Александр Борозняк

Жестокая память

Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века

Посвящается моему отцу Ивану Федоровичу Борозняку, погибшему в боях под Киевом в августе сорок первого

ВВЕДЕНИЕ

НЕПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ

Память — способность помнить, не забывать прошлого, свойство души хранить, помнить сознанье о былом. Память, относительно прошлого, то же, что заключенье, догадка и воображенье относительно будущего.

Владимир Даль[1]

Прошло около шести десятилетий с тех пор, как в немецкий политический и научный лексикон прочно вошла формула Bewältigung der Vergangenheit — словосочетание, не имеющее аналогов в иностранных языках. Русский — достаточно приблизительный — перевод гласит: преодоление прошлого. Термин как будто и привычный, но саднящий сознание и совесть граждан Федеративной Республики Германия.

И хотя в этом словосочетании стыдливо отсутствует указание на то, о каком именно прошлом идет речь, каждому немцу ясно: речь идет не об абстрактном далеком «прошлом», но о кровоточащем времени национал-социалистического господства: раны не заживают, а прошлое «не зарастает травой». Речь идет не о пассивном отражении «прошлого», но о факторах, активно воздействующих на настоящее, о степени укорененности этих факторов в социальной психологии, менталитете, политической культуре современных немцев.

Особенность проблематики Третьего рейха — проблематики, связанной с самыми трагическими страницами современной истории, состоит в том, что она не может оставить «сдержанным» или «отстраненным» ни ученого, ни читателя его работ. Ученые неизбежно находятся не над историей национал-социализма, но — внутри этой истории. Здесь, говоря словами Бориса Пастернака, «дышат почва и судьба»[2].

Формула «преодоление прошлого» была порождена нравственными чувствами стыда, вины и ответственности за преступления гитлеризма — в одном ряду с понятиями-символами «тоталитарная диктатура», «агрессия», «Холокост», «Освенцим». Постулат о преодолении прошлого стал для нескольких поколении немцев знаком длительного, многопланового, внутренне противоречивого процесса общенационального извлечения уроков из истории Третьего рейха, призывом к моральному очищению, к восприятию и осмыслению правды о фашизме и войне, к выработке иммунитета по отношению к тоталитарной инфекции, любым формам расизма, экспансионизма, агрессивного милитаризма.

Преодоление прошлого — категория, имеющая прямое отношение к настоящему и будущему немецкого народа. Об этом писал сразу после войны философ Карл Ясперс: «Надежда только на то, что ужас будет осознан… Нельзя допустить, чтобы ужасы прошлого были преданы забвению… Надо все время напоминать о прошлом. Оно было, оказалось возможным, и эта возможность остается. Лишь знание способно предотвратить ее»[3].

Нужен ли России германский опыт извлечения уроков из нацистского прошлого? Безусловно да. Потому что гитлеровцы развязали мировую войну, которая разрубила нашу историю на «до» и «после». Наши потери в этой войне неисчислимы, как и неисчислим наш вклад в дело Великой Победы цивилизации над варварством. Германский опыт необходим России, мучительно преодолевающей наследие сталинского тоталитаризма.

В отечественной публицистике давно уже стала общим местом констатация того, что опыт тоталитаризма «преодолен нами в гораздо меньшей степени, чем нашими бывшими противниками»[4]. При этом нередко утверждается, что «Германия после краха национал-социализма грамотно и четко очистилась от своего античеловеческого наследия» и даже, что «послевоенным немцам удалось ухватиться за перо жар-птицы»[5]. При этом не учитывается сложность, неоднозначность преодоления прошлого в послевоенной Германии как процесса, связанного и с переходом к демократии в ФРГ, и с серьезными противоречиями данного перехода.

Термин «преодоление прошлого» ведет свое происхождение с середины 50-х гг. предыдущего века, когда в ФРГ требование расчета с нацистской диктатурой не только не являлось очевидным, но, напротив, противоречило основным тенденциям общественного сознания. Немцы отворачивались от позорных страниц своей истории.

В процессе преодоления прошлого, в процессе, в известном смысле вновь переживаемом каждым вступающим в сознательную жизнь поколением немцев, можно вычленить основные аспекты: политический — утверждение в обществе устойчивых антитоталитарных, демократических институтов; юридический — расследование нацистских злодеяний и наказание преступников; этический — укоренение начал национальной вины и национальной ответственности; педагогический — демократическое, антифашистское воспитание в школах и в системе политического образования; творческий — сохранение жестокой памяти о гитлеризме средствами художественной литературы и публицистики, кино и телевидения.

В течение последних полутора десятков лет термин «преодоление прошлого» употребляется в Германии все реже. На смену ему пришла формула Erinnerungskultur — культура памяти. Но означает ли это, что задача расчета с нацистским прошлым отошла на второй план? Нет, но она наполнилась новым содержанием. Это особенно важно в связи с процессом смены активных поколений в жизни общества. Обращение молодых людей Германии к страницам прошлого нередко связано с тревогами и сомнениями. 18-летняя школьница, имя которой осталось неизвестным, попыталась выразить их в стихотворной форме:

Почему это касается меня?

Почему я должна скорбеть?

Почему я должна плакать?

Кто они — жертвы войны?

Я их не знаю.

Впереди вся жизнь.

Почему я должна оглядываться назад?

Мертвые предостерегают.

Кого?

Меня?

Но меня тогда не было на свете.

Почему это касается меня?[6]

Видимо, прав историк Гельмут Кёниг: «В ФРГ немало написано и сказано о преодолении прошлого. Никто не сомневается в значимости этой проблемы. Но тем удивительней, что, несмотря на отдельные публикации, до сих пор нет обобщающего труда об истории преодоления прошлого в Федеративной Республике»[7]. Современному публицисту Франку Ширрмахеру принадлежат знаменательные слова: «Следовало бы написать историю тех, кто на протяжении нескольких десятилетий в этой успешной Федеративной Республике мучился ночными кошмарами, и тех, кто спал спокойным сном»[8].

Автор предлагаемой на суд читателя книги стремился в меру своих сил восполнить этот пробел и воссоздать объективную картину того, как в германской исторической науке и в германском общественном сознании медленно и трудно утверждался адекватный образ нацистского тоталитарного режима, как через дискуссии и противоречия опровергались и отвергались в ФРГ постулаты историков и публицистов, поставивших перед собой неблагодарную и неосуществимую задачу оправдания гитлеризма или отдельных его проявлений.

Содержание научных исследований о Третьем рейхе, отношение к ним общества — это достаточно четкая проекция ведущих тенденций нескольких десятилетий германской истории. Речь идет об истории работы германской мысли над германской историей, о том, что Лев Толстой именовал «особенной, независимой, сложной и сильной работой чувства и мысли»[9].

Предметом моего анализа является вклад германской исторической науки в дело преодоления прошлого, но я сознательно выхожу за привычные рамки последовательного разбора научных моделей Третьего рейха и публицистических интерпретаций нацистского режима. Вместе с читателем мы вступаем в сферу эволюции установок массового исторического сознания. Постижение прошлого, понимание его смыслов, уроков и последствий — это предельно трудная задача, которая требует не только основательных исследовательских усилий, но и немалого гражданского мужества — «мужества вопрошания», в необходимости которого был убежден Михаил Гефтер[10].

Мною предпринята попытка зафиксировать меняющиеся формы, в которых общество ФРГ воспроизводит и оценивает образ гитлеровского тоталитарного режима. Задача при этом состоит в том, чтобы постичь систему прямой и обратной связи между научными трактовками феномена национал-социализма и стереотипами массового сознания, осмыслить, как тяжко шел в Германии процесс, который Василий Гроссман назвал «высвобождением свободы в человеке, то есть очеловечиванием людей, победой жизни над нежизнью»[11].

В центре внимания автора находится историческая память немцев второй половины прошлого и начала нынешнего века. Это важнейший компонент коллективного сознания, это идеальная реальность, которая, очевидно, является столь же подлинной и значимой как реальность событийная. Главным предметом становятся не сами факты прошлого, но тот образ, который запечатлелся у переживших его участников и современников, транслировался непосредственным потомкам, реставрировался или реконструировался в последующих поколениях, подвергался «проверке» и «фильтрации» с помощью методов исторической критики. Предлагаемая читателю монография является основательно дополненным и существенно расширенным изданием книги «Искупление»[12], опубликованной полтора десятилетия назад и получившей ряд позитивных откликов в российской и зарубежной научной периодике.

Структура книги, построенной по хронологическому принципу, определяется задачей выявления поворотных моментов в развитии германской историографии нацистской диктатуры, механизма смены парадигм в интерпретации феномена Третьего рейха: от повсеместного стремления установить причины «германской катастрофы» (первые послевоенные годы) через утверждение — в соответствии с логикой холодной войны — формул отказа от прямых оценок нацистского режима и длительному и трудному переходу к осмыслению зла, причиненного гитлеровцами собственному народу и народам Европы. Особое внимание уделено трансформации памяти о нацистском режиме в условиях объединенной Германии и смены современных поколений немцев.

Десятилетиями находясь в конфронтации, ФРГ и ГДР идеологически отвергали друг друга, противостояли на военно-политическом поприще, воспринимали себя как «контрообразы» друг друга. В двух германских послевоенных социумах сложились принципиально различные типы исторической науки. И все же — вопреки взаимным упрекам и разоблачениям, вопреки очевидному влиянию холодной войны на публикации, выходившие на обоих берегах Эльбы, — можно рассматривать историографию Германской Демократической Республики (прежде всего применительно к изучению нацистской диктатуры) как интегральную часть немецкой исторической мысли второй половины XX в. Общее состояло в первую очередь в том, что история нацистского режима стала генеральной темой двух германских историографий, неотъемлемым компонентом исторического сознания и исторической культуры ГДР и ФРГ. Политическая идентичность двух германских государств базировалась на отмежевании от нацистской диктатуры. Третий рейх стал негативной точкой отсчета и для Федеративной Республики Германии, и для Германской Демократической Республики, которые — каждая по-своему — рассматривали себя как политическую альтернативу нацистской диктатуре: ФРГ как парламентская демократия, а ГДР как антифашистское государство рабочих и крестьян. При этом и Западная Германии, и Восточная Германия без тени сомнения претендовали на то, что их ответы на вызов коричневого рейха являлись единственно возможными и правильными.

«Противостояние Востока и Запада, — отмечал Бернд Фауленбах, — деформировало изучение проблематики нацистского периода, наложив отпечаток на его интерпретацию. В ГДР оценка Третьего рейха была почти исключительно функцией политики, но и в ФРГ политический климат повлиял на трактовку нацистской диктатуры»[13].

Автор опирался на безусловные достижения отечественной науки, внимательно и неравнодушно изучавшей ситуацию в историографии ФРГ. В течение нескольких десятилетий для российских ученых реконструкция реальной картины эволюции исторической мысли Федеративной Республики была предельно затруднена. В атмосфере холодной войны научное общение оказывалось попросту невозможным. Прямые контакты между историками наших стран практически отсутствовали, а если спорадически и возникали, то взаимные оценки не становились более объективными, напротив — предельно жесткими и предельно упрощенными с обеих сторон. Работы советских авторов были, как правило, запрограммированы на «разоблачение буржуазных фальсификаторов истории». В эпицентре критики порой оказывались маргинальные авторы праворадикального толка, имена которых не заслуживали упоминания, поскольку их влияние в ФРГ было ничтожным. И напротив: принципиально важные труды исследователей либерального направления нередко у нас замалчивались, потому что богатство их содержания противоречило постулату о «кризисе буржуазной историографии».

Ныне заложены основы равноправного и результативного диалога российских и немецких историков, диалога без предвзятости, передержек и оскорбительных ярлыков. Преодолена традиция недоверия, сломана тенденция к добровольной и недобровольной автаркии, сняты взаимные претензии на научную монополию. Нередко мы не согласны с установками коллег из ФРГ, но обе стороны двигаются навстречу друг другу. Не без труда формируются традиции современного российско-германского сотрудничества, и проблематика сохранения и утверждения исторической памяти занимает в этом процессе немалое место. «Только примирение может стать гарантией мира, — предупреждал Лев Копелев. — Но примирения нельзя добиться на пути отказа от памяти. Если дети и внуки прежних противников будут свободны от горьких воспоминаний, возникнет опасность разрушительных последствий неожиданного всплеска давних предрассудков и исчезнувших образов врага»[14].

Первоначальный опыт совместного обсуждения научных проблем (а порой достаточно острых дебатов) с немецкими коллегами накоплен в последние годы Центром германских исторических исследований Института всеобщей истории Российской Академии наук. Объединению интеллектуальных усилий способствует деятельность Совместной комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений. Результативные двусторонние конференции по проблемам истории германского фашизма и Второй мировой войны с участием ведущих российских и немецких ученых состоялись в последние годы в Москве, Санкт-Петербурге, Берлине, Бохуме, Волгограде, Вологде, Воронеже, Гамбурге, Дрездене, Йене, Екатеринбурге, Кемерове, Констанце, Красногорске, Липецке, Мюнхене, Саратове, Светлогорске, Томске, Челябинске, Ярославле…

Может быть, здесь уместнее, точнее не греческое слово «диалог», а замечательное русское слово, которое так любил Лев Толстой, — «сопряжение». Вспомним: после Бородинского сражения, после ночи, проведенной в прифронтовом Можайске, внутренний голос говорит Пьеру Безухову: «Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли — вот что нужно!.. Да, сопрягать надо, сопрягать надо…»[15].

Я бесконечно многим обязан всем, кто, споря и соглашаясь, щедро делясь богатством своего опыта и своих знаний, помог в написании этой книги. Назову прежде всего славные имена моих старших учителей Льва Копелева (1912–1997) и Михаила Гефтера (1918–1995). Их светлый ум, их интеллектуальное мужество проложили новые пути в исследовании прошлого Германии и нашей страны. Не могу обойти вниманием память о безвременно ушедших талантливых российских исследователей истории Германии, моих близких друзьях Николае Черкасове (1931–1993), Валентине Буханове (1948–1995) и Юрии Галактионове (1949–2005), эрудицию которых и вклад в разработку новых подходов к изучению феномена нацистской диктатуры нельзя забыть.

В течение длительной работы над книгой (да и много-много раньше) я постоянно ощущал дружескую руку помощи профессора Якова Драбкина — старейшины российских ученых-германистов, человека благородной души, автора классических трудов по истории Германии XX в., истории российско-германских отношений, истории международного рабочего движения.

Осуществить замысел предлагаемой на суд читателя монографии оказалось бы невозможным без интенсивных и плодотворных контактов с германскими коллегами, без посещений Германии по приглашению ряда немецких университетов, издательств и научных обществ.

Выражаю искреннюю признательность авторитетным российским и немецким исследователям Геннадию Бордюгову, Нине Вашкау, Андрею Зубову, Виктору Ищенко, Лидии Корневой, Марии Лаптевой, Валерию Михайленко, Борису Хавкину, Аркадию Цфасману, Бернду Бонвечу, Гансу-Ульриху Велеру, Вольфраму Ветте, Гансу Коппи, Гансу Моммзену, Гансу-Генриху Нольте, Иоганнесу Тухелю, Норберту Фраю, Юргену Царуски, Петеру Штайнбаху, Герду Юбершеру.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПАМЯТЬ ИЛИ ЗАБВЕНИЕ?

Германия может извлечь из немыслимой милости тотального поражения силу, направленную на тотальное преображение[16].

Альфред Андерш

Год 1945, 30 апреля, пять часов пополудни, концлагерь Дахау. Распахнуты лагерные ворота, замолчали пулеметы на вышках, не дымится больше труба крематория, отключен ток высокого напряжения. «Мы свободны!» — кричат на разных европейских языках живые скелеты в полосатых робах… На следующий день, еще до того, как были убраны бесчисленные тела узников, погибших от голода и от эсэсовских пуль, командующий 42-й американской дивизией приказал всем жителям близлежащего баварского городка (по имени которого и было названо место мучений и смерти) построиться в колонны и двигаться по направлению к лагерю, уже бывшему лагерю. Немцы, преодолев несколько рядов колючей проволоки, прошли мимо лагерных бараков, мимо пыточных камер, мимо крематория. Но они не хотели видеть этот ад, они отворачивались и закрывали глаза руками, они уверяли американских офицеров: «Мы ничего не знали о лагере смерти, ничего о нем не слышали».

Граждане Германии отказывались от своей истории. Победа СССР, стран антигитлеровской коалиции побуждала немцев к коренному повороту в жизни общества, к очищению от скверны нацизма, к осмыслению его корней и последствий, к новому обретению человеческих ценностей, затоптанных гитлеровским режимом. Но подавляющее большинство немцев восприняло окончание войны не как освобождение, но как поражение, как национальную катастрофу.

Марта Гельхорн, известная американская журналистка, действовавшая в составе союзного экспедиционного корпуса, передавала впечатления о первых беседах с немцами Рейнской области: «Нацистов здесь нет. Нацисты были в городе в 20 километрах отсюда, там их полно. Это движение надоело нам донельзя. Ах, как мы страдали! Бомбежки. Неделями мы жили в подвале». «Такие песни, — вспоминала Гельхорн, — можно было услышать повсюду. Все говорили одно и то же. Возникал вопрос: каким же образом власть, которую никто не поддерживал, вела эту войну пять с половиной лет?»[17].

Что ожидало Германию? Существовал ли выход из тупика, о котором, мучаясь и надеясь, писал в 1945 г. Томас Манн: «Германия, с лихорадочно пылающими щеками, пьяная от сокрушительных своих побед, уже готовилась завладеть миром в силу того единственного договора, которому хотела остаться верной, ибо подписала его собственной кровью. Сегодня, теснимая демонами, один глаз прикрывши рукою, другим уставясь в бездну отчаяния, она свергается все ниже и ниже. Скоро ли она коснется дна пропасти? Скоро ли из мрака последней безнадежности забрезжит луч надежды и — вопреки вере! — свершится чудо?»[18].

И о том же вопрошал — себя и своих соотечественников — гейдельбергский социолог Альфред Вебер, младший брат прославленного немецкого ученого: «Обретет ли — в нужде и в горе, в оккупированной чужеземцами стране — немецкий народ духовное величие, необходимое для того, чтобы рассчитаться с самим собой? Выдержит ли он это тяжкое испытание, одно из самых тяжких, какие выпадали на долю великих народов? Одолеет ли свою собственную тень?»[19]. Путь в будущее лежал через понимание трагедии недавнего прошлого, через преодоление прошлого.

«Это не должно повториться!» — такое общее название можно было бы дать книгам первых послевоенных лет о нацистских концлагерях, публикациям, авторами которых были спасенные от неминуемой смерти узники. Особое место в этой скорбной библиотеке занимает книга Ойгена Когона «Государство СС»[20]. Это — не только трагический рассказ о страданиях и гибели заключенных, но прежде всего научный анализ системы гнета, рабского труда и умерщвления миллионов людей. Когон (1903–1987), участник католического Сопротивления, был арестован нацистами в марте 1938 г. и с сентября 1939 г. до апреля 1945 г. был узником Бухенвальда. В 1946 г. он основал один из лучших демократических журналов послевоенной Германии — «Frankfurter Hefte», был профессором Дармштадтской высшей технической школы. В основу книги Когона легли не только его личные впечатления. В течение нескольких летних и осенних месяцев 1945 г. он изучал архивные материалы Бухенвальда и других концлагерей, предоставленные ему сотрудниками военной администрации США. Рукопись была завершена в декабре 1945 г.

Автор — «как человек, как христианин, как политик» — формулировал свою цель следующим образом: предельно объективно («только голая правда, ничего, кроме правды») рассказать о зле, которое «может принимать такие формы, что перо отказывается писать об этом». Он стремился предостеречь Германию, предостеречь мир от повторения подобных ужасов, познать зло, «чтобы оно оказалось излечимым»[21].

Когон, хорошо понимавший, что большинство немцев не хочет ничего слушать и слышать о лагерях смерти, стремился все же побудить соотечественников осознать свою вину, задать себе мучительные вопросы: «Как мы дошли до точки падения? Как это стало возможным? Что мы можем сделать, чтобы сохранить свое существование?». Для него Бухенвальд и другие концлагеря были моделью того противоестественного «нового порядка», который нацисты планировали создать в Германии и Европе. Он был убежден в том, что можно, «веря в силу правды, устранить незнание». Он обращался к знанию и к совести: немцы обязаны узнать «свои благородные и свои отталкивающие черты. Не следует страшиться судей, потому что мы сами осудим себя»[22]. Современный исследователь так формулирует цель, которой добивался Когон: «фундаментальный разрыв преемственности с прошлым»[23]. Но его книга представлялась «показателем политического и социального одиночества»[24] и была надолго забыта в ФРГ. О ней вспомнили только в 1970-х…

* * *

Международный процесс по делу главных немецких военных преступников (ноябрь 1945 — октябрь 1946 г.) стал одним из главных событий XX в. Впервые в истории перед судом предстали злоумышленники, завладевшие государством, сделавшие государство орудием своих преступлений и развязавшие кровопролитную войну. Надежды демократов и антифашистов были неразрывно связаны с деятельностью Международного трибунала.

Репортажи 1945–1946 гг. из Дворца правосудия в Нюрнберге потрясли мировую общественность. «Наша собственная история, — вспоминал впоследствии философ Юрген Хабермас (в 1946 г. ему исполнилось 17 лет), — внезапно озарилась таким светом, в котором изменились все ее существенные аспекты. Я вдруг увидел, что мы жили в рамках преступной политической системы»[25].

Вопрос о вовлеченности германского народа в злодеяния режима, о его вине и ответственности мучил вернувшегося из эмиграции немецкого романиста Альфреда Дёблина. В выпущенной в 1946 г. (под псевдонимом) брошюре он писал: «Мы достигли главного этапа германской истории. После того, о чем мы узнали, как ответить на вопрос: виноват ли народ? Можно ли простить слабости, леность, приспособленчество? Виновны мы или нет? Должны ли мы сделать выводы из прошлого? Извлечем ли мы для себя выводы, которые следуют из преподанных нам ужасных, необходимых и целительных уроков, превращающих нас в настоящих немцев, в настоящих европейцев?»[26].

Известный немецкий историк Вальтер Марков, активный участник Сопротивления, отсидевший 10-летний срок в нацистской тюрьме, писал в июне 1946 г.: «В Нюрнберге судят не только нарушителей правовых норм, но и организации, представлявшие большинство политически активной части населения. На скамье подсудимых не национал-социалисты, но — национал-социализм. Мы должны понять, что сделан шаг вперед: от осуждения отдельных злодеев — к осуждению причины зла… Но военные преступления могут быть осуждены только представителями их собственного народа — энергично и безжалостно»[27].

Однако для массы обывателей — их стали именовать «попутчиками» режима (Mitläufer) — процесс принес не только страх, но и облегчение. Большинство немцев восприняло окончание войны как поражение, как личную и социальную катастрофу. Для них наказание главных военных преступников было равнозначно тому, что проблемы прошлого уже разрешены. «Нюрнбергские виселицы, — заметил позднее публицист Карл-Хайнц Янссен, — сняли вину с попутчиков»[28].

Политический обозреватель Эрик Регер так характеризовал доминировавшие в обществе настроения: «С каждым документом обвинения, когда вся шеренга нацистов от Геринга до Кейтеля все чернеет и чернеет, среднестатистический немец становится подобен ясной романтической луне над Гейдельбергским замком… “Вот во что они нас превратили! Если бы мы только знали!” — заливается хор партайгеноссен, которые еще недавно с удовольствием глядели на то, как унижаются и уничтожаются народы всего мира»[29].

Современный читатель получил уникальную возможность понять, насколько широк и парадоксален был спектр суждений германских современников о целях, характере и ходе процесса. В 2006 г. в ФРГ была издана большая подборка личных писем, направленных немецкими гражданами главному обвинителю от США Роберту Джексону. Журналист Генри Бернхард обнаружил эти документы в фонде Джексона в Библиотеке конгресса в Вашингтоне и опубликовал их со своими комментариями[30].

Корреспонденты Джексона представляли практически все поколения, социальные слои и политические течения послевоенной Германии: от крупных чиновников до рабочих, от бывших активистов нацистской партии до освобожденных из концлагерей противников режима.

Бывший узник Бухенвальда призывал Джексона и трибунал «покончить с коричневой чумой». Антифашист, чудом выживший в Освенциме, выражал готовность выступить на процессе в качестве свидетеля убийства 125 тысяч евреев в Риге. Резолюция собрания социал-демократов и коммунистов деревни Ихтерхаузен (Тюрингия) требовала от суда «обращаться с военными преступниками как с массовыми убийцами и вынести им смертные приговоры». Священник из города Швебиш-Гмюнд (Баден-Вюртемберг) призывал Джексона: «Никакой пощады убийцам, они не могут находиться среди людей, которым они принесли столько горя, нужды, крови и слез». Служащий из Нюрнберга надеялся, что процесс «впервые за тысячу лет может стать началом новой высокой морали». Мать погибшего на войне солдата упрекала обвинителя: «Мне представляется, что вы чересчур мягко обращаетесь с этими бандитами»[31].

Порой ненависть к нацистским преступникам принимала у авторов писем своеобразные формы. Стремление «завершить этот затянутый процесс» сопровождалось сентенциями такого рода: «Нечего возиться с этими разбойниками, с воплощением позора человечества»; «Не нужно никаких юристов или параграфов. Нацистов надо судить по их собственным законам». Или: «Прошу отказать преступникам в юридической защите»; «Для этой банды воров и убийц было бы чересчур большой честью пользоваться услугами адвокатов»[32]. И даже: «У меня только одно желание: стать палачом, но только не при гильотине или виселице. Нет, только с топором в руках!»[33].

Но рядовые немцы и слышать не хотели о национальной вине и национальной ответственности. Только в одном из сотни опубликованных писем Джексону содержалось согласие с тезисом об ответственности немецкого народа за совершенные преступления[34].

«О совиновности немецкого народа не может быть и речи», — уверял Джексона некий чиновник, причислявший себя к «находившимся под давлением номинальным членам партии». Он утверждал (запасшись соответствующими документами), что постоянно помогал пленным. Так это или не так — кто знает? Но характерна концовка письма: «Мы обещаем быть послушными и верноподданными». Другой корреспондент: «С нацистами у меня нет ничего общего. Я был только кассиром и собирал ежемесячные партийные взносы». Или: «Я вступил в партию исключительно из идеалистических побуждений»[35].

Знали ли рядовые немцы о преступлениях нацистов? Типичны утверждения такого рода: «Мы ничего не ведали, и большинство немцев не понимает, как все это могло случиться и насколько ужасными могли быть эти “фюреры”»; «Мы не знали о насилии по отношению к евреям и о том, что творилось в лагерях»[36].

Многие корреспонденты убеждали Джексона в том, что пора прекратить «оскорблять немцев и клеветать на них», требуя «христианского сочувствия к невинным жертвам бомбардировок». Нередко тональность писем «вечно вчерашних» становилась явно агрессивной: «В страданиях и бедах нашего народа виновны прежде всего союзники»; «США, объединившись с Англией, совершили самые ужасные преступления в мировой истории». Главными злодеями провозглашались русские и «демократически-капиталистическая еврейская банда, которая несет ответственность за несчастья всего мира»[37]. Нацистская идеология отнюдь не прекратила своего существования.

Стремление обелить пособников режима нередко перерастало в прямую апологию режима: «Решение еврейской проблемы являлось внутренним делом Германии»; «При Гитлере истреблялись только неисправимые элементы»; «Мероприятия нацистов все же были успешными». И даже: «На скамье подсудимых — самые способные люди, которые в 1933–1943 гг. добились невозможного». Но только в одном из обращений к Джексону выдвигалось требование оправдать конкретного подсудимого, именно Гесса. Аргументация: он был «неплохим человеком», «его руки чисты»[38].

В нескольких письмах содержался неожиданный и бесцеремонный вывод: именно тем, кого судит трибунал, следует поручить разработать и осуществить план восстановления Европы. Столь же наглым было требование: «Возвратите нам империю в ее прежнем виде! Отдайте нам отобранные у нас колонии или предоставьте взамен равноценные территории! Позвольте нам вернуть себе место под солнцем!»[39].

Подобные установки стали возможными только в обстановке начавшейся холодной войны. Чем дальше от весны 1946 г., от мартовской речи Уинстона Черчилля в Фултоне, тем чаще в письмах возникали прямые требования прекратить «односторонний» или «инсценированный» процесс над «так называемыми военными преступниками». Настал час шантажа со стороны приверженцев рейха. В обращениях к американскому обвинителю все чаще и чаще возникали прямые угрозы: «Германия еще проснется»; «Мы не дремлем! Мы наблюдаем за всем, что происходит»; «Национал-социализм невозможно ни искоренить, ни уничтожить»[40].

И вот уже легли на бумагу (сентябрь 1946 г., до вынесения приговора осталось две недели!) слова о возможности союза Соединенных Штатов с бывшим противником: «Закройте свои уши от пения сирен, взывающих к мести!»; «У Америки еще есть время для того, чтобы привлечь немцев на свою сторону. Те, кого американцы и англичане обвиняют в Нюрнберге, смогут еще пригодиться: ведь войны между Востоком и Западом рано или поздно все равно не удастся избежать»[41].

Наверное, самой массированной и самой циничной была атака на принципы Нюрнберга, предпринятая для реабилитации военной верхушки рейха. У истоков этой кампании находился меморандум группы немецких генералов, направленный Международному военному трибуналу 19 ноября 1945 г., т. е. за день до начала процесса. Документ был обнаружен в государственном архиве Нюрнберга Манфредом Мессершмидтом. Авторы меморандума — нацистские военачальники, активно участвовавшие в планировании и осуществлении захватнической войны против Советского Союза: бывший главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал фон Браухич, бывший командующий 11-й армией, затем группой армий «Дон» генерал-фельдмаршал фон Манштейн, бывший начальник генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер, бывший заместитель начальника штаба оперативного отдела верховного командования вермахта генерал Варлимонт.

В указанном документе, отмечает Мессершмидт, была заложена схема «безоговорочной фальсификации» истории войны. Стремясь снять с себя ответственность за план «Барбаросса», высшие военачальники вермахта утверждали, что они якобы были «обескуражены» приказом Гитлера начать войну против СССР и будто бы «ни в коем случае не одобряли» этого решения.

Сравнивая утверждения генералов с составленными и подписанными ими в начале 1941 г. оперативными документами по плану «Барбаросса», Мессершмидт доказал абсолютную несостоятельность положений меморандума. Автор аргументировано отвергает версию о том, что генералы верили в нападение России на рейх, чтобы «упредить германское наступление»[42]. Телфорд Тейлор, один из американских обвинителей на Нюрнбергском процессе, тогда же пришел к обоснованному выводу: в документе, подписанном нацистскими генералами, содержатся «зародыши будущих мифов и легенд», которые будут направлены на реабилитацию вермахта[43].

И все же, подчеркивает Норберт Фрай, Нюрнбергский процесс «дал, по меньшей мере, сигнал, глобальный сигнал к тому, что мировое сообщество в будущем больше не станет обращаться с бесправием такого масштаба в традициях Вестфальского мира, а именно “прощено и забыто”, что начинаются поиски нового начала»[44].

* * *

Имя Карла Ясперса (1883–1969), одного из духовных лидеров Германии, крупнейшего философа XX в., широко известно на его родине и далеко за ее пределами. В 1901 г. Ясперс поступил на юридический факультет Гейдельбергского университета, но после трех семестров перешел на медицинский факультет, который и закончил, став в 1909 г. доктором медицины и сотрудником психиатрической клиники, а в 1913 г. — доктором психологии. Но в 1922 г. он, решительно сменив вектор научной деятельности, занимает место ординарного профессора философии своей aima mater.

В трудах, получивших широкое распространение в период Веймарской республики, Ясперс настаивал на том, что философия не может быть чисто научным знанием, что она не может отвлечься от реального человека, от его «фактической действительности во времени», от болевых точек эпохи. Человек и история стали для него изначальным измерением человеческого бытия. Ясперс многократно писал о решающем влиянии на его творчество идей Макса Вебера, своими учителями он называл также Бенедикта Спинозу, Сёрена Кьеркегора, Фридриха Ницше, Федора Достоевского. Учениками Ясперса были известные впоследствии представители немецкой и международной интеллектуальной элиты — Ханна Арендт, Голо Манн, Дольф Штернбергер.

Ясперс многим был обязан Максу Веберу, и не только научной ориентацией, методологическими подходами к анализу научных проблем, но и неизбывным интересом к политике. Он следовал за Вебером при анализе взаимодействия этики и политики, выступая, как и Вебер в 1918 г., против политики, которая «спутывается с дьявольскими силами»[45].

Идеи ученого никак не соответствовали постулатам национал-социализма, он решительно разошелся со своим другом Мартином Хайдеггером, поддержавшим (хотя бы и временно) режим и ставшим ректором Фрайбургского университета. В годы гитлеризма Ясперс пережил и насильственное отлучение от преподавания, и чувство смертельной тревоги за судьбу жены и за свою судьбу: он был женат на еврейке и каждый день ждал ее депортации. Фашисты заставляли ученого развестись с женой, но натолкнулись на твердый отказ. Запись в дневнике Ясперса от 2 мая 1942 г. гласит: «И если я не смогу с оружием в руках спасти жизнь Гертруды, я должен буду умереть»[46]. Имелись достоверные сведения, что отправка на смерть еще остававшихся в Гейдельберге евреев назначена на 14 апреля 1945 г., но 30 марта в город вошли американские войска.

Фамилия Ясперса значилась в «белом списке» противников нацизма, ему вернули права ординарного профессора и ввели в состав руководящих органов вновь открытого университета. Ясперс вместе с Альфредом Вебером стал издателем журнала «Die Wandlung» («Преображение»).

Все, что было выстрадано, но оставалось невысказанным, о чем он думал долгими ночами, ожидая смерти, — все это нашло яркое и предельно убедительное выражение в его лекционном курсе «Проблема вины», прочитанном зимой 1945/46 учебного года в нетопленой auditorium maximum Гейдельбергского университета и тогда же изданном отдельной книгой[47]. Дольф Штернбергер вспоминал: «Это был другой Ясперс, покончивший с вынужденной скрытностью, с вакуумом, в котором он пребывал». Теперь философ, по его собственным словам, «стремился действовать», «идти на улицу», обращаться к немцам, находящимся «вне системы власти», «принадлежать к сообществу независимых мыслителей, которые ответственны лишь за то, чтобы говорить правду»[48].

«Я как немец среди немцев, — говорил он, — хочу способствовать ясности и единодушию, а как человек среди людей участвовать в наших поисках истины». Главным для будущего Германии Ясперс считал процесс национального самоосмысления и национальной самокритики. На первый план в рассуждениях ученого выходила проблема вины — вины и ответственности каждого. «Требование переплавиться, возродиться, отбросить все пагубное, — говорил он, — это задача для народа в виде задачи для каждого в отдельности»[49].

Великий знаток человеческих душ прекрасно понимал, что его призывы непопулярны, но все же настаивал на своем, на необходимости интенсивных поисков истины и справедливости: «Горизонт сузился. Люди не хотят слышать о вине, о прошлом, их не заботит мировая история. Они хотят просто перестать страдать, хотят выкарабкаться из нищеты, хотят жить, а не размышлять. Настроение скорее такое, словно после столь страшных страданий следовало бы ждать вознаграждения, на худой конец утешения, но уж никак не взваливать на себя еще и вину»[50].

В пограничной ситуации, в которой находилось социальное сознание немецкого народа, Ясперс пытался убедить сограждан в «правомерности и правдивости» Нюрнбергского процесса: «Национальный позор состоит не в суде, а в том, что к нему привело, в самом факте этого режима и его действий. Сознание национального позора для немца неизбежно. Оно направлено не в ту сторону, если обращено к этому процессу, а не к его истоку»[51].

Наряду с политической и уголовной ответственностью за содеянное зло Ясперс придавал особое значение моральной ответственности каждого немца: «Нельзя просто сослаться на то, что “приказ есть приказ”. Поскольку преступления остаются преступлениями и тогда, когда они совершены по приказу (хотя в зависимости от степени опасности, принуждения и террора возможны смягчающие обстоятельства), каждое действие подлежит и моральной оценке. Инстанцией являются собственная совесть, а также общение с другом и близким, любящим человеком, которому не безразлична моя душа»[52].

Сила Ясперса — в обращении к индивидуальной ответственности, к индивидуальному миру человека. Философ призывал современников к диалогу, к национальному согласию, к преодолению барьеров предвзятости и недоверия, к воспитанию умения «мысленно становиться на точку зрения другого», «пробиться друг к другу, говорить друг с другом, попытаться убедить друг друга». Только так, подчеркивал он, «мы создадим необходимую основу для того, чтобы говорить с другими народами»[53]. Не звучат ли актуально для нас выстраданные сентенции немецкого политического моралиста?

Анализ путей преодоления наследия Третьего рейха Ясперс продолжил в книге «Истоки истории и ее цель», выпущенной в 1949 г. Опыт истории Германии нацистского периода, по мнению философа, подтверждает то, что цивилизация является лишь «тонкой оболочкой над кратером вулкана», и может случиться так, что «оболочка будет сброшена», а человечество незаметно для себя вступит в «царство черной злобы, не знающей гуманности»… «Человек — в условиях террористических политических режимов — может превратиться в нечто такое, о чем мы и не подозреваем… Террор овладевает всеми настолько, что те, кто не желает быть причастным ему, становятся терроризированными террористами, убивают, чтобы не быть убитыми самим». Практика концлагерей показала: «человека можно уничтожить и тогда, когда физически он еще продолжает жить»[54].

И хотя Ясперс стремился к тому, чтобы «как можно осмотрительнее высказать самые радикальные идеи»[55], в умах его слушателей преобладало все же «нежелание знать», «стремление забыть», что и было ведущей тенденцией в германском сознании первых послевоенных лет. Биограф Ясперса приходит к выводу, что выступления философа остались «монологами», что его надежды на «взлет мысли», на создание «нового государства» оказались невостребованными[56].

Осенью 1946 г. Ясперс сообщал Ханне Арендт: «Мне трудно читать лекции, когда я вижу перед собой враждебные лица. Только после 1937 года я ощущал такое настроение в аудитории, как сегодня». Ясперс был уверен, что в отношении к нему студентов преобладали «пренебрежение и недоверие»[57]. Поэтому Ясперс вынужден был перебраться в Швейцарию (в Гейдельберге он прожил 42 года), приняв приглашение Базельского университета.

В январе 1946 г. студенты Эрлангенского университета с возмущением, топаньем и выкриками встретили выступление антифашиста, широко известного деятеля евангелической церкви пастора Мартина Нимёллера. Полное неприятие аудитории вызвали его слова: «В Германии немало причитают по поводу нашей нищеты и нашего голода, но я не слышал, чтобы кто-нибудь говорил — в церкви или в других аудиториях — об ужасных страданиях, которые мы, немцы, причинили другим народам, о том, что происходило в Польше, об уничтожении населения в России, о 5,6 миллиона убитых евреев»[58].

* * *

«Германская катастрофа» — под таким названием через год после окончания войны вышло известное сочинение классика немецкой исторической науки, исследователя либеральной ориентации Фридриха Майнеке (1862–1954)[59]. Внимательное изучение этой работы опровергает сложившееся в советской историографии мнение о «Германской катастрофе» едва ли не как об апологии империализма. (Существует, замечу, немалая разница между сегодняшним непредвзятым восприятием «Германской катастрофы» и чтением глазами историка, вольно или невольно вовлеченного в идеологическое противостояние холодной войны.)

«Нестор» германской историографии (в год выхода книги ему исполнилось 84 года), отстраненный гитлеровцами от преподавательской и редакторской деятельности, выступил как бескомпромиссный противник и обвинитель нацистского режима. Третий рейх явился, по оценке автора, «величайшим несчастьем для Германии», несшим в себе «угрозу вырождения немцев». В книге можно отыскать немало фрагментов, сводящих трактовку фашизма к проявлению «сатанинского принципа всемирной истории» или «демонической подпочвы человеческой и исторической жизни».

Но пассажи подобного рода соседствуют с предельно трезвыми, реалистическими оценками социальной сущности гитлеровской диктатуры. Крупные промышленники и финансисты были, с его точки зрения, «той исторической силой, которая в наибольшей степени содействовала становлению Третьего рейха» и стала воплощением «зловонного пруссачества и милитаризма»[60]. Майнеке однозначно указывал на вину прусско-германской милитаристской касты — «низменной и уродливой», «господ из тяжелой промышленности и восточногерманского юнкерства». Он писал об ответственности «экстремистских политиков крупной буржуазии» за «все то, что подготовило катастрофу и особенно возникновение национал-социализма»[61].

Международная политика нацистов была, по утверждению Майнеке, воплощением «беспощадного национального эгоизма, неразборчивости в выборе политических средств, равнодушия по отношению к требованиям, необходимым в условиях сосуществования с другими европейскими государствами». Ученый безоговорочно осудил войну против Советского Союза как преступление и не допускал никаких уступок тем, кто, приспособившись к начинавшейся холодной войне, именовал агрессию на Востоке «позитивной чертой режима». Антибольшевистская пропаганда была, с его точки зрения, лишь «прикрытием завоевательных устремлений»[62].

Россия, был уверен ученый, внесла «наибольший вклад в победу во Второй мировой войне». Будучи открытым противником сталинской политической системы, он восхищался несгибаемым мужеством русского народа. Воплощением бесстрашия стали для Майнеке слова насильно пригнанного в Германию военнопленного: «Мы готовы погибнуть за нашу Родину», которые находились во «внутреннем соответствии с национальным сознанием»[63]. Основой внешней политики новой Германии должна стать «добровольная федерация народов Центральной и Западной Европы», необходимая для того, чтобы «перебросить мосты через пропасти между народами»[64].

Какими должны быть, по Фридриху Майнеке, пути созидания новой Германии? Прежде всего необходим «радикальный разрыв с милитаристским прошлым». Прусский милитаризм «может и должен исчезнуть». Ликвидации подлежит «нацистская мания величия вместе с ее антикультурой». Новое германское государство должно базироваться на воплощении принципов социальной справедливости. Немалое значение имел и вывод ученого о том, что «необходима основательная ревизия традиционных исторических концепций», дабы «ясно отделить друг от друга ценности и антиценности нашей истории»[65].

Майнеке предвидел, что последующие попытки проникнуть в существо гитлеровского режима неизбежно будут несовершенными. Свою книгу он рассматривал как проявление «тенденции к более полному пониманию» национал-социализма, как работу, несущую на себе «дыхание атмосферы, в которой рождалась судьба Германии». «В германской истории, — утверждал он, — немало трудных загадок». «Вопросом о глубинных причинах самой ужасной катастрофы в истории Германии будут заниматься и в следующих столетиях»[66].

В труде Майнеке был поставлен принципиально важный вопрос, который и ныне будоражит умы историков: был ли нацистский режим органичным продолжением германского прошлого или же случайным выбросом в истории страны? Именно поэтому его книга получила впоследствии высокую оценку со стороны столь авторитетного ученого, как Фриц Фишер, который писал, что «Германская катастрофа» стала «толчком к критическому мышлению», «воплощением короткого периода немецкой готовности опомниться и раскаяться, который, разумеется, продолжался совсем недолго»[67]. В 1950-е гг. выводы Майнеке были преданы забвению, верх в исторической науке ФРГ взяли совсем иные установки.

В отличие от Майнеке, представитель консервативного крыла немецкой исторической мысли Герхард Риттер (1888–1967) видел в фашистской диктатуре только воплощение «дьявольской воли» Гитлера и «слепого случая», но ни в коем случае не «итог развития прусско-германского государственного разума». Риттер пользовался в послевоенной Германии значительным авторитетом. В последние годы войны он был близок к группе оппозиции, возглавлявшейся Карлом Гёрделером, и находился в заключении в концлагере.

Он решительно выступал против того, чтобы «вся германская история была бы сведена к безудержным завоеваниям и стала воплощением furor teutonicus». Нацистский режим, по его убеждению, «не является естественным продолжением Пруссии», но представляет «бессмысленный разрыв после впечатляющего взлета». Гитлер, который воплощал отдаленный патологический результат воздействия на Германию Великой французской революции, выступал в роли «демона» и «Чингизхана». Целью Риттера было формирование позитивного образа национальной истории: ни в коем случае не следует предаваться «тяжким и бесполезным попыткам самообвинений»[68].

* * *

Международный военный трибунал (вопреки доводам обвинения и особому мнению советского судьи Ионы Никитченко) не принял решения об объявлении преступными организациями генерального штаба и верховного командования вермахта. Правда, в приговоре содержался тезис о том, что «путем индивидуальных судов» над генералами вермахта «можно будет достигнуть лучшего результата, чем путем вынесения трибуналом решения, требуемого обвинением». И далее: «Эти люди должны быть преданы суду с тем, чтобы те из них, которые повинны в совершении этих преступлений, не избегли кары»[69].

Но этого на территории ФРГ как раз и не произошло. Судебное преследование военных преступников было фактически прекращено. Оправдывался прогноз вернувшегося из эмиграции немецкого журналиста Карла Андерса: «Нюрнбергский процесс завершен, и доказательства преступлений перекочевали в архивные папки, чтобы пребывать в забвении»[70].

В 1946–1948 гг. американские юристы провели на сепаратной основе 12 процессов над немецкими военными преступниками.

В условиях холодной войны продолжение деятельности Международного военного трибунала, тем более с участием представителей СССР, представлялось нежелательным. Но в тюрьме, расположенной рядом со зданием суда, находилось немало преступников, ожидавших своей очереди. На скамье подсудимых (в том же зале Дворца юстиции) все же оказались генералы (процессы под номерами 2, 7, 12), промышленники (процессы 5, 6, 10), дипломаты (процесс 11), юристы (процесс 3), врачи (процесс 1), палачи СС и айнзацгрупп (процессы 4, 8, 9). С одной стороны, это, несомненно, было уступкой общественному мнению, прежде всего западных государств. Но, с другой стороны, сама организация работы американского суда и характер его приговоров серьезно отличались от того, как действовал Международный военный трибунал в 1945–1946 гг. Избавились не только от советских представителей, но и от американцев, активно выступавших за разоблачение и наказание приспешников Гитлера. Иногда создавалось впечатление, что немецкие адвокаты играли на процессах роль не меньшую, чем американские судьи и прокуроры. На процессах против 32 собственников и сотрудников концернов Флика, Круппа и «ИГ Фарбениндустри» интересы подсудимых защищали 92 немецких адвоката. Все же из 177 обвиняемых (суммарно по 12 процессам) 24 были приговорены к смертной казни (из них 12 позднее помилованы оккупационными властями США), 120 к пожизненному заключению или длительным срокам тюрьмы, 35 были оправданы.

Адвокат Серватиус, защищавший в 1945–1946 гг. Заукеля (а в 1961 г. — Эйхмана), настолько хорошо понял новый «дух времени», что в сентябре 1949 г. безапелляционно заявил: «Нюрнберг — это возврат к варварству»[71]. В аналогичном духе высказывался влиятельный епископ евангелической церкви Дибелиус: «Для нас неприемлемо то, что русский выступает в качестве обвинителя. Нюрнберг не является воплощением всемирной совести»[72].

Денацификация, провозглашенная союзниками и призванная изолировать активных национал-социалистов и их пособников, была попыткой одним ударом покончить с чумой XX в. В советской оккупационной зоне военных преступников достаточно быстро арестовали и предали суду, и в 1948 г. меры по денацификации были поспешно объявлены завершенными. В западных зонах процедуры антифашистской чистки нередко превращались в фарс. В печати второй половины 1940-х гг. задачу денацификации нередко сравнивали с мифической чисткой авгиевых конюшен, но, с сожалением констатировал позднее немецкий публицист Ральф Джордано, «послевоенная Германия не располагала ни Гераклом, ни мощным потоком воды»[73].

Многие из тех, кто был уволен со службы или осужден, разными путями уходили от возмездия и вновь оказывались на поверхности.

Это касалось прежде всего промышленников, судейских чиновников, медиков, университетских профессоров. В одном из первых официальных выступлений канцлер Аденауэр именовал антифашистскую чистку источником «множества бед и несчастий»[74].

Обновление идейно-политических установок исторической науки, пересмотр ее косных традиций являлись необходимым компонентом демократического переустройства Германии. Такого обновления, однако, не произошло. Следствием краха Третьего рейха была идейно-политическая дезориентация, коснувшаяся представителей всех поколений. Об этом говорил, выступая перед студентами Тюбингенского университета, профессор Рудольф Штадельман: «Мы сбились с дороги в темном лесу… Мы ввязались в неведомую авантюру, потому что мы не могли себе представить, как все это будет развиваться»[75].

Летом 1947 г. еженедельник «Die Zeit» констатировал, что тогдашнюю социально-психологическую ситуацию определяло «вытеснение прошлого из коллективной памяти», осуществлявшееся под девизом: «Мне не к чему знать обо всем этом, у меня совсем иные заботы»[76]. Публицист Герд Телленбах констатировал: «Тот, кто называет немцев соучастниками массовых преступлений, должен рассчитывать на то, что его никто не услышит»[77]. Альфред Вебер с тревогой писал: «Воспримет ли основная часть молодежи (если мы отвлечемся от нескольких славных имен борцов и жертв) существовавший террористический режим как позор, разрушавший ее собственное достоинство? Этого я не знаю»[78].

Начинавшаяся холодная война превратила в непримиримых противников бывших союзников по антигитлеровской коалиции, а представителей прежней немецкой элиты — в потенциальных единомышленников и помощников правительств и оккупационных властей западных держав, обозначивших своею стратегической задачей противодействие Советскому Союзу. Желанного «расчета с прошлым» в Германии не произошло. «Немцы, — утверждал будущий нобелевский лауреат Генрих Бёлль, — все еще как бы и не проиграли войну, — то, что сейчас называют “поражением”, “крахом”, так и не дошло до их сознания и не было распознано как исторический шанс»[79].

* * *

Советская военная администрация в Германии и Социалистическая единая партия Германии были твердо убеждены в том, что ликвидация господства крупных капиталистов и юнкеров может служить единственной гарантией мирного, антифашистского развития страны и Европы. Именно поэтому в 1945–1947 гг. в советской оккупационной зоне была проведена радикальная аграрная реформа, предприятия, принадлежавшие нацистским преступникам, перешли в общественную собственность, предпринимались серьезные шаги в антифашистском обновлении духовной и культурной жизни.

Жестко и целеустремленно проводилась денацификация, острие которой направлялось против функционеров гитлеровской партии и представителей прежних правящих кругов. Продолжалось судебное преследование фашистских преступников, на Востоке Германии только в 1945–1946 гг. было осуждено более 18 тысяч активных нацистов и 520 тысяч удалено из административного аппарата[80]. Больше 100 тысяч бывших нацистов было интернировано советскими властями и сосредоточено в спецлагерях НКВД, в том числе и созданных на уже имевшейся «базе» нацистских тюрем и концлагерей[81].

В Восточной Германии сформировалась новая правящая элита, и ее представители с гордостью говорили, что у власти в ГДР находятся антифашисты. Это соответствовало действительности и признавалось реалистически мыслящими западногерманскими историками и публицистами. По словам Петера Бендера, «в Бонне, среди канцлеров и министров только единицы принадлежали к участникам Сопротивления, жертвам нацизма или эмигрантам, но они составляли большинство в руководящих кругах Восточного Берлина»[82].

Начиная с 1946 г. в Восточной Германии самое широкое распространение получила книга Александра Абуша (1902–1982) «Ложный путь одной нации»[83]. Ее автор, коммунист, в веймарские годы один из редакторов газеты «Die Rote Fahne», написал свою работу в эмиграции в Мексике. «Для того чтобы знать, куда должна идти Германия, — был убежден автор, — надо выяснить, откуда возникла Германия Гитлера… На каких поворотных пунктах германская история вступала на путь того рокового развития, которое привело к установлению на немецкой земле нацистского варварства или по меньшей мере облегчило его приход?»[84].

Публикацию Абуша объединяет с трудами Майнеке и Когона попытка обнажить идеологические корни национал-социализма, безоговорочное осуждение прусских юнкерско-милитаристских традиций, стремление внести вклад в воспитание немецкого народа в духе гуманизма и национальной ответственности.

Выходя за рамки стандартных марксистских определений, не ограничиваясь фразами о «взбесившемся германском империализме», Абуш следующим образом характеризовал цели Гитлера и его партии: «Навсегда истребить… не только любое прогрессивное движение, но и самый дух общественного прогресса»[85]. И поскольку, утверждал Абуш, немцы несут прямую «ответственность за свою собственную историю и за ее развитие по ложному пути», «человечество не может избавить немецкий народ от терзаний всеми мыслимыми угрызениями собственной совести. И первое, что должен сделать немецкий народ, — это осознать всю правду: правду о вчерашнем дне и правду о нынешнем дне»[86]. Автор полагал принципиально неверным считать, что граждане Германии были «ничего не подозревавшими, застигнутыми врасплох жертвами». Заключение такого рода «исторически неверно и может сослужить лишь плохую службу самому немецкому народу, если он действительно хочет научиться мыслить и действовать как зрелый народ, сознающий свою демократическую ответственность»[87]. Чувства вины и ответственности, подчеркивал Абуш, непременно должны распространяться на противников нацизма, которые не сумели объединить свои силы и «не поднялись до своей высокой национальной миссии», что привело к тому, что германский народ «оказался не способен ни предотвратить гитлеровскую войну, ни добиться ее быстрого окончания»[88].

Гарантией против возрождения национал-социализма могут стать «только дела самих немцев», только способность нации «быть безжалостной к самой себе, пересмотреть свою историю, чтобы изгнать из своего настоящего все то мрачное, что, словно кошмар, душило любой свободный порыв былых поколений… Стремление свершить коренным образом новое — такова самая мощная движущая сила перевоспитания немецкого народа, его внутреннего преобразования»[89].

В работах историков ФРГ труд Абуша, если и упоминался, то походя объявлялся орудием пропаганды. Серьезный анализ книги осуществлен только в 2002 г. ученым нового поколения Эдгаром Вольфрумом, который считает, что произведение Абуша фактически явилось марксистским аналогом работы Фридриха Майнеке[90].

Летом 1945 г. на территории советской оккупационной зоны, как и во всех других частях Германии, были образованы Комитеты жертв фашизма, в состав которых вошли бывшие узники концлагерей и участники подполья: коммунисты, социал-демократы, деятели военной и церковной оппозиции, представители еврейских общин. Берлинский Комитет жертв фашизма в начале августа 1945 г. выступил с инициативой проведения общегородского митинга в годовщину гибели Эрнста Тельмана, Рудольфа Брейтшейда и участников заговора 20 июля. Магистрат Большого Берлина объявил воскресенье 9 сентября 1945 г. Днем жертв фашизма. Примеру Берлина последовали другие города Западной и Восточной Германии. Традиция антифашистских митингов была продолжена осенью 1946 и 1947 г.[91]

22-23 февраля 1947 г. на зональной конференции, в Берлине было основано Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме (ОЛПН). Первым председателем был избран Оттомар Гешке, вторым председателем — протестантский священник Генрих Грюбер. В правление вошли представитель еврейской общины Берлина Юлиус Майер, участник движения 20 июля Курт Шаттер, коммунист Франц Далем, евангелический священник Харальд Пёльхау[92].

Проблеме вины и ответственности немецкой нации уделялось в Восточной Германии немало внимания. В воззвании ЦК КПГ от 11 июня 1945 г. было сказано: «Гитлер навлек неисчислимые бедствия на наш народ и сделал его соучастником своих преступлений, за которые немецкий народ ответствен перед всем цивилизованным человечеством… Жгучий стыд должен испытывать каждый немец за то, что немецкий народ несет значительную долю ответственности за войну и ее последствия… Немецкий народ стал орудием Гитлера и его империалистических хозяев»[93].

В книгах и статьях восточногерманских авторов, опубликованных непосредственно после окончания войны, активно обсуждалась больная проблема, на несколько десятилетий исчезнувшая затем из поля зрения политиков и ученых ГДР: «Евреи были жертвами фашизма»[94]. Необходимо указать в связи этим на получившие массовое распространение работы известных исследователей-марксистов, активных участников антифашистского Сопротивления Стефана Геймана и Зигберта Кана[95].

«Преступления, совершенные против евреев, — говорил в конце 1945 г. поэт и публицист Иоганнес Бехер, — были преступлениями против всех нас, против немцев. Преследование и систематическая ликвидация еврейских сограждан — это бремя стыда, которое мы будем нести и тогда, когда пепел нацистских преступников будет развеян по ветру»[96]. Коммунист, узник нацистских концлагерей Оттомар Гешке обращался к согражданам: «Твое молчание, немецкий народ, было подлостью. Ведь ты не оставался в неведении, но ты закрывал глаза и затыкал уши — именно потому, что ты знал о преступлениях. Ты молчал и навлек на себя страшную вину»[97]. В феврале 1948 г. член секретариата правления Социалистической единой партии Германии Пауль Меркер заявлял: «К еврейскому населению обращены симпатии и действенная помощь всех прогрессивных сил»[98].

И хотя в октябре 1949 г. в решении пленума Центрального правления СЕПГ от 4 октября повторялся тезис о вине немецкого народа за преступления гитлеровского фашизма, акценты оказались смещенными: текст резолюции был дополнен далеко не бесспорным положением о том, что вина немцев уже «нашла свое историческое искупление»[99]. Характерна лексика одного из выступлений Вильгельма Пика в конце 1949 г., после провозглашения ГДР. Говоря о позиции германского народа в период 1933–1945 гг., Пик применял исключительно пассивную форму глаголов: население было «обмануто», «совращено», «вовлечено в катастрофу», его «использовали в преступных целях», им «манипулировали»[100]. Уже в это время, с горечью писал писатель-антифашист Фридрих Вольф, признание вины немецкого народа «рассматривалось едва ли не как предательство»[101].

В ходе «антикосмополитической» (антисемитской) кампании 1949–1953 гг., а также в порядке «извлечения уроков из “дела Сланского”»[102] по решению ЦК СЕПГ были распущено Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме, и выдвинуты обвинения против еврейских активистов союза[103], а также блокированы исследования (порой и упоминания) о расовой основе преступлений режима. Меркера исключили из партии и приговорили к тюремному заключению[104]. Тайно готовился (но так и не состоялся) судебный процесс против Александра Абуша[105].

* * *

Историко-политическая мысль Германии второй половины 1940-х гг. делала первые шаги в познании феномена германского фашизма, но в 1945–1949 гг. немецкими учеными и публицистами были поставлены «проклятые вопросы».

Была ли нацистская диктатура продуктом германской истории или же воплощением абсолютного разрыва связей с традициями прошлого, неким «особым путем» развития?

Можно ли было предотвратить установление нацистских порядков в Германии?

Кто несет ответственность за утверждение режима, за его преступления?

Почему стала возможной массовая поддержка преступного государства?

Вопросы, обращенные к науке. Вопросы, обращенные к нации.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЗУБЫ ДРАКОНА

Кажется, судьбой Федеративной Республики уже стало тихое, постепенное, медленное, неотвратимое возвращение людей вчерашнего дня[106].

Ойген Когон

Если в Бонне или в Гамбурге спросить немцев старшего поколения о том, как вошли в их память 1950-е гг., то они наверняка вспомнят о купленном в рассрочку «фольксвагене», о первом телевизоре, первом путешествии в Италию… Но у западногерманского «экономического чуда» (которое вызывает нынче немало восторгов наших публицистов) была и оборотная сторона…

Процессы против нацистских военных преступников прекратились, так, по существу, и не начавшись. Тысячи нераскаявшихся нацистов оказались на свободе и великолепно приспособились к «социальному рыночному хозяйству». Никто не хотел слышать о войне и фашизме, о неистребленных корнях прошлого. Школьники и студенты не решались спрашивать у преподавателей, что же в действительности происходило в Германии в 1933–1945 гг. Все чаще на всех уровнях раздавались раздраженные восклицания: «Ну, сколько же можно! Пора уже забыть обо всем этом! Покончить с очернением немецких солдат!». В ФРГ стали влиятельной силой 2 тысячи «традиционных союзов» бывших военнослужащих вермахта и войск СС. Объединение «вернувшихся из плена» (Heimkehrer) насчитывало более 100 тысяч человек[107].

К перечню элит, якобы не связанных с гитлеризмом, достаточно быстро были добавлены высшие государственные чиновники, предприниматели, журналисты, юристы, дипломаты… В книге бывшего деятеля Государственной партии Густава Штольпера (опубликованной в 1947 г. на английском, а через два года на немецком языке) идея о чужеродности Гитлера немецкому началу была выражена почти афористично: «Австриец по имени Гитлер организовал и осуществил программу… Мир германской индустрии и финансов не имел ничего общего с политикой Гитлера, так же как и рабочие, сельские хозяева или другие группы населения. Все они были беспомощными инструментами в его руках»[108]. Выступая в бундестаге 11 января 1950 г., министр юстиции ФРГ Томас Делер (Свободная демократическая партия) призывал к «забвению этого зловещего времени», к «вечному забвению всего того, что происходило с самого начала беспорядков»[109].

Ханна Арендт, посетившая Германию после 17 лет изгнания, была поражена масштабами «всеобщего бесчувствия», которое она именовала «бросающимся в глаза симптомом глубоко укоренившегося, упрямого, грубого отказа от оценки происходивших в прошлом событий»[110]. К 1953 г. относится горькое пророчество романиста Артура Кестлера: «Полная правда не может быть внедрена с сознание нации и наверняка не будет внедрена никогда. Просто потому, что она слишком страшна, когда открыто глянешь в ее лицо»[111]. В 1956 г. правительство Аденауэра добилось того, что из программы Каннского кинофестиваля был исключен фильм французского режиссера Алена Рене «Ночь и туман», повествовавший о трагедии Освенцима[112]. «Наверное, никогда еще не были так велики масштабы равнодушия по отношению к гигантскому итогу страданий, причитаниям страждущих»[113], — писал в 1957 г. Генрих Бёлль.

С начала 1950-х гг. в политической и научной литературе ФРГ широкое распространение получил термин «реставрация прежних отношений собственности и власти»[114]. Одним из его авторов считается католический журналист Вальтер Диркс, опубликовавший в основанном им (совместно с Ойгеном Когоном) журнале «Frankfurter Hefte» статью «Реставрационный характер эпохи». «Возрождение старого мира столь очевидно, что надо признать его как факт»[115], — писал Диркс. В наши дни не раз предпринимались попытки представить установку о реставрации как «деструктивную» или «вненаучную», как попытку «дискредитации» западногерманской демократии, как «полемический термин», исходящий со стороны коммунистов[116]. Однако при всей очевидной неточности и эмоциональной заостренности термина (разумеется, полного возврата к прежним порядкам не произошло) отказ от указанной формулировки, подчеркивает Кристоф Клессман, оставляет вне поля внимания важное политическое измерение истории ФРГ[117].

Процесс реставрации решающим образом повлиял на деформацию западногерманского исторического сознания. На страницах газет времен «экономического чуда» не часто, но все-таки можно было встретить признания такого рода: в ФРГ функционирует «быстродействующая техника забвения», здесь «забывают слишком часто и слишком быстро»[118]. Современный публицист Петер Бендер свидетельствует: «О прошлом время от времени говорили, но не извлекали из него выводов. Но и такие разговоры постепенно стихали — они мешали спокойствию и восстановлению экономики»[119]. Говоря словами Ансельма Дёринг-Мантейфеля, «вопросы, обращенные к истории, находились под знаком табу»[120]. «То, что оставалось от Третьего рейха, — с горькой иронией замечает Норберт Фрай, — превратилось в инкарнацию абстрактного зла, в национал-социализм без национал-социалистов»[121]. С точки зрения Фрая, в послевоенном западногерманском обществе происходило сохранение «тяги к самореабилитации», к «подведению черты под прошлым», преобладал «менталитет, в основе которого лежала идея “подведения черты под прошлым”»[122].

Выдающийся писатель Вольфганг Кёппен (1906–1996) в романах «Голуби в траве», «Теплица» и «Смерть в Риме», увидевших свет в первой половине 1950-х гг., представил горько-выразительную панораму этого процесса: «Все осталось по-прежнему, в заведенных испокон веков формах жизни, о которых каждый знал, что они лживы… Взаимное страхование от катастроф действовало безотказно, теперь такие, как он, снова при должности, все стало на свое место… Теперь можно вооружаться, надеть каску, пользующуюся почтением у граждан, каску, показывающую, кто стоит у власти, каску, придающую безликому государству лицо… Репутация демократии подмочена. Демократия никого не вдохновляла. А репутация диктатуры? Народ молчал… Народ считал, чему быть, того не миновать, все равно ничего не поделаешь… Жребий на этот раз снова был брошен»[123].

Как же консервативная западногерманская пресса ответила на неопровержимые суждения Кёппена? Его книги были названы образцом «сомнительно-фантастической картины действительности», критики писали, что они «действуют читателю на нервы и вызывают только раздражение», «уже с первой страницы хочется швырнуть их о стену»[124].

Едва ли можно согласиться с тезисом философа Германа Люббе, предпринявшего в начале 1980-х гг. попытку оценить (или оправдать?) отношение к нацистскому прошлому, которое господствовало в общественном сознании и в исторической науке первого послевоенного десятилетия. По утверждению Люббе, отказ от противоборства с нацистским прошлым, его «согласованное замалчивание» имели «национально-терапевтическое значение» и привели к «политической консолидации», «реконструкции государственности»[125].

Либеральные тенденции в исторической науке явно отходили на задний план. Антифашистский импульс в историографии Западной Германии был надолго исчерпан, тон стали задавать идеологи, однозначно осуждавшие режим, но стремившиеся уйти от ответа на «проклятые вопросы». Публикации о нацистских концлагерях были постепенно вытеснены с книжного рынка, их место заняли мемуары военных преступников или «попутчиков» режима.

* * *

Только-только закончилась война, а американские оккупационные власти собрали в нескольких лагерях германских генералов, захваченных в последние месяцы и недели войны войсками Великобритании и США. Среди них находились три бывших начальника генштаба (Гальдер, Цейтцлер, Гудериан), их сослуживцы в генеральских чинах (Варлимонт, Блюментритт, Хойзингер), командующие группами армий (Хейнрици, Рендулич). Сложилась парадоксальная ситуация: одни немецкие генералы находились на скамье подсудимых в Нюрнберге, а другие по прямому приказу военных властей США (в группу входило до 150 человек) уже с лета 1945 г. интенсивно работали над составлением документальных отчетов о ходе военных кампаний вермахта, преимущественно о боевых действиях на Восточном фронте.

Бывший генерал-фельдмаршал Кюхлер в марте 1947 г. указывал — как старший по званию — на недопустимость «какой-либо критики германского командования» и поставил перед подчиненными задачу «соорудить памятник германским войскам»[126]. Как признавал бывший генерал фон Швеппенбург, участники группы даже получили возможность «изымать из обращения те или иные разоблачительные документы, которые могли быть использованы на Нюрнбергском процессе»[127].

Материалы, подготовленные под американским контролем и уже имевшие на себе печать холодной войны, легли в основу многочисленных мемуаров бывших военачальников Гитлера, в избытке заполнивших позднее книжный рынок ФРГ. «Первой ласточкой» стала выпущенная в 1949 г. брошюра бывшего генерал-полковника Гальдера «Гитлер как полководец»[128]. Начала формироваться легенда о «чистом вермахте», которая как нельзя лучше отвечала обстановке международной конфронтации.

Широкое распространение тенденциозных генеральских публикаций стало фактором деформации массового исторического сознания. Именно из «резервуара лицензированных мемуаров», по оценке Ханнеса Геера и Клауса Наумана, черпались аргументы, получившие «широкое одобрение в контексте восстановления военной мощи ФРГ»[129]. Война против СССР, уверен Ульрих Герберт, «была переосмыслена в войну против большевистской угрозы», и, таким образом, создан «элемент преемственности между горячей войной против СССР и холодной войной западных демократий против советской империи»[130]. Якорем спасения представлялась идея единоличной ответственности Гитлера за германскую катастрофу и непричастности к его преступлениям немецкой правящей элиты. Этот тезис на два-три десятилетия вперед определил главную направленность западногерманской историографии Третьего рейха.

Наибольший успех выпал на долю книги «Утраченные победы» бывшего генерал-фельдмаршала фон Манштейна[131], приговоренного в 1949 г. британским трибуналом к 18 годам тюрьмы за военные преступления, совершенные на оккупированных территориях СССР. Но уже в мае 1953 г. Манштейн был выпущен на свободу, его приветствовали как «героя Крыма и Сталинграда».

Для Манштейна, несшего прямую ответственность за гибель немецких солдат под Сталинградом, главным в его мемуарах являлись самооправдание и объяснение трагедии на Волге «интересами государства». Книга хорошо расходилась, ее направленность удачно совпала с политической линией правящих кругов ФРГ; отзывы в печати были сугубо позитивными.

Формировался идеологический климат, вполне подходящий для создания западногерманской армии, во главе которой стали бывшие генералы вермахта, и для вступления ФРГ в НАТО. В записке, подготовленной в августе 1950 г. по поручению канцлера Аденауэра бывшим генерал-лейтенантом Шпейделем, прямо выдвигались требования «помиловать военных преступников, прекратить диффамацию немецких солдат»[132]. Аденауэр, выступая в бундестаге 5 апреля 1951 г., утверждал: «Среди военнослужащих число тех, кто действительно виновен, столь невелико, столь незначительно, что это не наносит какого-либо ущерба чести бывшего вермахта»[133].

Центральным пунктом в деле оправдания (и прославления!) вермахта служила трактовка битвы под Сталинградом. Многочисленные апологетические изложения истории дивизий вермахта, воевавших под Сталинградом[134], воспоминания Манштейна стали, по словам Михаэля Кумпфмюллера, выражением «идеологического противостояния холодной войны и перевооружения ФРГ» и «отчетливого отказа от категорий вины и покаяния»[135]. Гётц Али считает, что после 1945 г. правда о войне «была заморожена». «Политической формой, которая была найдена для этого замораживания, стала холодная война»[136].

Непременным компонентом западногерманского массового (и для ветеранов, и для молодежи) чтения 1950-х гг. стали серийные выпуски «солдатских историй» карманного формата, большая часть которых повествовала о «войне на Востоке», в том числе и о битве под Сталинградом. Бойко раскупались еженедельные выпуски серии «Der Landser» (объем 64 с.), «Der Landser — Großband» (объем 96 с.), «Der Landser — SOS» (объем 88 с.). Общий месячный тираж выпусков составлял 230 тысяч экземпляров, а число названий превысило 5 тысяч.

Катастрофа 6-й армии трактовалась следующим образом: «Германии не надо стыдиться своих сынов, воевавших в Сталинграде… Героическая борьба в Сталинграде навсегда войдет в историю». Солдаты и офицеры вермахта представали благородными и страдающими героями и жертвами, СС и СД — злодеями, творившими грязные дела без ведома армии, а русские — жалкими, но коварными варварами[137]. Налицо прямое продолжение нацистского мифа о Сталинграде.

Большими тиражами издавались десятки романов о «войне на Востоке», герои которых сражались за «абендланд». Ни о какой вине за развязывание массовой бойни не было и речи. Типичным примером хорошо продававшейся литературы такого рода был вышедший в 1956 г. роман Хайнца Конзалика «Врач из Сталинграда», на страницах которого немцы, вторгнувшиеся на советскую землю, представали жертвами Красной Армии. Конзалик приписывал русским «плоский сибирский ум» и «первобытный страх рабов»[138].

В 1954 г. западногерманский издательский концерн «Bertelsmann» выпустил на книжный рынок новинку, немедленно ставшую бестселлером, — «Последние письма из Сталинграда»[139]. В подборку вошло 39 фрагментов писем, многократно и обильно цитировавшихся историками и публицистами, у которых не возникало сомнений в подлинности текстов. На основе «последних писем» были сняты кино- и телефильмы, написаны музыкальные сочинения. Однако речь идет о документах фиктивного характера. Письма весьма пространны, по нескольку страниц. Но у солдат не было ни бумаги, ни карандашей, ни времени для сочинения длинных посланий. Нелепо выглядят церемонные обращения к адресатам. В письмах не раз было сказано, что через какое-то время из окружения вырвется последний самолет. Но откуда можно было в той кошмарной обстановке всеобщей паники и неразберихи знать, какой самолет окажется последним? Солдаты прекрасно знали, что каждое письмо внимательно прочитывается цензором, поэтому были невозможны то и дело встречающиеся высказывания типа «Гитлер нас предал», «Германия погибла», как и сообщение о том, что «200 тысяч солдат сидят в дерьме» (о численности войск в котле стало известно позднее).

В чем причина того, что вопрос об аутентичности «последних писем» не ставился в ФРГ в течение десятилетий? В том, очевидно, что форма и содержание псевдоисточника соответствовали стереотипам общественного сознания в годы холодной войны. Катастрофа вермахта на Волге позволяла гражданам ФРГ ощущать себя неким «сообществом жертв», а ужасающая правда о подлинных целях войны против СССР, о преступлениях вермахта вызывала аллергию. Налицо было невысказанное желание уйти от вопроса об ответственности за войну и за сталинградскую катастрофу, провести линию размежевания между вермахтом и Гитлером.

Но существовали ли очаги противодействия этой доминирующей тенденции? В 1956 г., когда бывшие нацистские генералы уже обживали кабинеты в зданиях командования бундесвера, в журнале «Frankfurter Hefte» была опубликована статья «Какой закон повелел немецким солдатам умирать на берегах Волги?»[140]. Автором текста был Иоахим Видер (1912–1992) — специалист по истории французской и итальянской культуры, призванный в вермахт и служивший в должности лейтенанта в штабе 8-го корпуса 6-й армии. Он прошел сквозь ад сталинградского окружения, оказался в лагере № 97 для немецких офицеров в Елабуге, участвовал в основании Союза немецких офицеров (сентябрь 1943 г.), в 1950 г. вернулся из плена, был руководителем Баварской государственной библиотеки. В статье Видера содержался обстоятельный критический разбор воспоминаний Манштейна.

Книга, с полным основанием заявлял Видер, есть «попытка оправдать смертный приговор, вынесенный сотням тысяч людей и беспощадно приведенный в исполнение во имя “высшей стратегии”»[141]. «В какой мере, — вопрошал Видер, — смерть 200 тысяч человек, смерть по приказу верховного командования, можно оправдать моральными законами?»[142]. Вывод автора гласит: вермахт превратился в «инструмент нацистского стремления сохранить власть»[143]. Видер призывал сынов и внуков солдат Сталинграда извлечь уроки из национальной катастрофы. Мифу о «беспримерном героизме» вермахта он противопоставил правду о «доблестной советской 62-й армии, которая осенью 1942 г. в огненном аду Сталинграда долгие месяца упорно обороняла два небольших плацдарма на волжском берегу, храбро сражаясь и выстояв под яростным напором превосходящих немецких сил»[144]. Ни один из профессиональных историков ФРГ не решался тогда, в середине 1950-х гт., на такое непривычное признание…

* * *

Эрих Мария Ремарк (1898–1970) — всемирно признанный писатель, книги которого расходятся громадными тиражами. Его читают и почитают миллионы людей. Роман «Время жить и время умирать», опубликованный в 1954 г., занимает особое место в его творческом наследии и в германской литературе XX в. Это — единственное произведение Ремарка, действие которого происходит в России. Среди сотен названий немецкой военной прозы только во «Времени жить и времени умирать» осью сюжета являются преступления вермахта на оккупированных территориях СССР.

Эрих Мария Ремарк решился на мужественный поступок: раскрыть беспощадную правду об этих злодеяниях, бросив вызов утверждавшемуся в ФРГ «режиму реставрации». «Автор надеется, — писал Ремарк, — и в дальнейшем выводить общество из равновесия»[145]. Писатель искренне надеялся на то, что обнародование в Германии правды о преступлениях Третьего рейха, «распространение информации о нацистских злодеяниях» вызовет у немцев «волну глубокого стыда, ярости и ненависти, понимания своей вины», «волну пробуждения из состояния кошмара»[146].

Особое место в послевоенной Германии Ремарк отводил антифашистскому просвещению: «Немецкий народ в своем подавляющем большинстве должен понять, что он несет ответственность за массовые убийства, за оккупацию чужих земель, за смерть шести миллионов представителей иудейского вероисповедания»[147]. Через год после окончания войны Ремарк констатировал: «По Германии прошелся паровой каток фашизма, и писателю неизвестно, существует ли сегодня то, что он знал раньше… Прежней Германии уже нет, события последних тринадцати лет внушают ужас и ненависть» И далее: «Я больше не намерен жить в Германии». И все же он был уверен в том, что «возрождение немецкого народа может произойти только изнутри, только если этого будет добиваться сам немецкий народ»[148].

Запись из дневника Ремарка, датированная сентябрем 1954 г.: «Нацисты снова повсюду на первом плане… Вина отвергнута и не признана, поэтому нет никаких улучшений и перемен… И уже упрекают тех, кто не хочет забывать 33–45 годы… Нельзя, дескать, вечно копаться в старье… Все это невыносимо»[149].

Действие романа «Время жить и время умирать» происходит весной 1943 г. Солдат Эрнст Гребер, отслуживший во Франции и в Африке, после ранения оказывается на центральном участке Восточного фронта — на другой войне, где «смерть пахла иначе». Уже произошло «что-то необъяснимое под Москвой и Сталинградом… На горизонте начался грохот, он заглушал все речи фюрера, и уже не прекращался, и гнал перед собой немецкие дивизии в обратный путь… Каждый уже знал, что победы превратились в бегство… Отступление вело прямиком в Германию». Именно в России происходили решающие события войны, события, которые требовали осмысления и действия: «То Неведомое, что неслышно и неспешно приближалось, было слишком огромно, слишком неуловимо и грозно»[150].

Нет никаких сомнений в том, что самые страшные преступления совершались профессиональными палачами СС и СД, полевыми жандармами, военнослужащими в составе айнзацгрупп. Но вермахт был послушным инструментом режима. В романе Ремарка расстреливают русских обычные солдаты обычной воинской части… И сослуживцы Гребера пытаются оправдать себя при помощи ложных аргументов, ставших затем в ФРГ стандартными на долгие десятилетия: «Мы не сжигаем и не расстреливаем все, что попадется на пути». Или: «Не мы с тобой эту войну затеяли, не мы за нее в ответе. Мы только выполняем свой долг. А приказ есть приказ»[151].

В феврале 1954 г. авторский текст романа лег на стол издателя Каспара Вича. 24 марта он направляет Ремарку письмо, содержавшее требование правки рукописи. Послание, несмотря на внешнюю сдержанность, фактически носило ультимативный характер: «Я хотел бы сказать Вам совершенно откровенно: в издательстве существуют мнения о том, что некоторые части романа являются неприемлемыми… Мы единодушно полагаем, что из текста должны быть изъяты неправдоподобные для описываемого периода войны характеристики событий и действий отдельных лиц». Но дело было, разумеется, не в неточности отдельных деталей. Вич, исходя из логики холодной войны, потребовал изменить начало и конец романа, т. е. сцены преступлений вермахта против мирных советских жителей, увидев в этих главах «ошибочные заключения», прямо связанные с «недооценкой русской опасности». В заключение издатель призвал автора «sine ira et studio прислушаться к аргументам и предложенным изменениям»[152].

Цель грубых вторжений в авторский текст состояла в том, обоснованно указывает Генрих Плакке, чтобы «смягчить впечатление о злодеяниях вермахта и зверствах айнзацгрупп на территории СССР — в полном соответствии с официальными заявлениями о “чистом вермахте”, сделанными в рамках холодной войны в ходе ремилитаризации Федеративной Республики»[153]. Газета «Die Welt» констатировала: «В немецкой литературе вновь вводится цензура, дабы сделать прошлое менее отвратительным и ослабить реакцию народа на то, что несет в своем чреве будущее»[154].

Вмешательство в живой организм романа не спасло его от поношения. Перед нами характерные отзывы западногерманской печати: «Внутренние немецкие часы Ремарка остановились в 1933 году»[155]. «Все это неправда»; «Он при всем этом не присутствовал!»[156]; «Все события могут освещаться с различных точек зрения. Ремарк выбрал для себя перспективу омерзительного трупного червя, который ползает среди гниющих останков и питается ими»[157]. Писателя обвиняли в том, что он впал в «состояние антигерманского аффекта» и поддерживает тезис о «коллективной вине немцев»[158].

Наиболее откровенно политическую подоплеку ожесточенных нападок на писателя раскрыл журнал «Der Frontsoldat erzählt», издававшийся ветеранами вермахта: «Никто не ждал от Ремарка героического эпоса, которого он и не хотел, и не мог сочинить по причине своего отсутствия в Германии. Но от него требовалась объективность, поскольку он располагал многими источниками. Не противоречит ли действительности то, что все мы предстаем сволочами? Ведь в течение пяти лет мы сражались против всего мира, а сегодня нас — на равноправной основе — принимают в Западный союз»[159].

Парадоксальным было то, что роман немца-эмигранта, не бывшего свидетелем или участником описываемых в повествовании событий, воспроизводил документально точный образ преступной войны, которую вел вермахт против Советского Союза. Политический климат начальных лет «эры Аденауэра» делал эту тему не просто нежелательной, но едва ли не запретной. До правдивых научных публикаций о германской оккупационной политике на советских территориях было еще чрезвычайно далеко, в ходу были заманчивые мифы о немцах как жертвах роковых обстоятельств и о «чистой войне» вермахта на Востоке.

* * *

По мнению Вольфганга Бенца, в историческом сознании ФРГ 1950-х гг. доминировали «подавленные чувства стыда и вины, а также последствия национал-социалистической пропаганды, которая культивировала превосходство германцев над славянами, дабы оправдать преступления, которым не было равных»[160]. «Наши дети, — сокрушался в 1955 г. Генрих Бёлль, — ничего не знают о том, что происходило десять лет назад. Они учат названия городов, ставших символами безвкусной героики: Лейте, Ватерлоо, Аустерлиц, но ничего не слышали об Освенциме. Нашим детям рассказывают на редкость сомнительные легенды, например, про императора Барбароссу, сидящего в пещерах Кифгейзера с вороном на плече; однако историческая реальность таких мест, как Треблинка и Майданек, им совершенно неизвестна… Наши дети этого не знают, а мы, зная, стараемся не думать и не говорить об этом… Мы молимся о павших и пропащих без вести, о жертвах войны, но наша омертвевшая совесть не в состоянии произнести ясную и недвусмысленную молитву об убитых евреях…

Неосведомленность детей доказывает, что совесть их родителей — наша совесть — мертва»[161].

В атмосфере холодной войны историческая наука ФРГ, по позднейшей оценке основателя Билефельдской научной школы Ганса-Ульриха Велера (1931–2014), «оставалась доменом консерватизма»[162]. Значительная часть университетских преподавателей истории, работавших при Гитлере, прошла процедуры денацификации и возвратилась на свои кафедры. Из 143 ученых-историков, эмигрировавших в 1933–1938 гг. из Германии (преимущественно в Соединенные Штаты), только 21 вернулся на родину[163]. В университетах ФРГ, признавал геттингенский профессор Вернер Конце, «все было по-старому, как будто не произошло ничего существенного»[164].

А в средней школе? «После того, как улеглись страсти первых послевоенных лет, — отмечал Ульрих Герберт, — в гимназии вместе с прошедшими сквозь денацификацию учителями вернулась нечистая совесть. Вплоть до конца 60-х темы о национал-социализме либо не проходились вовсе (“дошли до Бисмарка, а там и выпускной экзамен”), либо трактовались так, что не обнаруживалось никаких эмоций ни у учителей, ни у учеников»[165].

Результаты научных исследований по проблематике фашистской диктатуры оказывались достаточно скудными и односторонними. Определяющим стал контрпродуктивный подход, существо которого сформулировал в 1955 г. небезызвестный собеседник фюрера Герман Раушнинг: «Национал-социализм — это радикальный разрыв с историческим развитием германского народа»[166]. Изучение нацистского прошлого стало, по характеристике, данной в 1952 г. одним из западногерманских исторических журналов, «чрезвычайно опасным занятием»: «историк, выходя за рамки научной дискуссии, втягивается в ожесточенную политическую борьбу»[167].

Исследования по проблематике Третьего рейха ограничивались по преимуществу внешнеполитическими и военно-политическими аспектами, выдержанными, как правило, в духе холодной войны. «Оставались в стороне, — указывал Ганс Моммзен, — как социальные факторы, так и ответственность правящей элиты»[168].

В 1955 г. на немецкий язык был переведен фундаментальный труд американского ученого немецкого происхождения Джорджа (Георга) Хальгартена «Гитлер, рейхсвер и промышленники»[169]. Автор книги, закончивший в 1925 г. Мюнхенский университет, после прихода к власти фашистов эмигрировал во Францию, в 1937 г. переселился в США, преподавал в американских университетах. На основе солидных архивных разысканий Хальгартен пришел к выводу, что германская крупная буржуазия и генералы, решающим образом содействуя приходу нацистов к власти, «выпустили демона на свободу». Но в ФРГ исследование Хальгартена, нарушившего табу, было встречено откровенно враждебно. В одной из рецензий говорилось, что он во всем «подозревает темную заговорщическую деятельность военщины и корыстные интересы тяжелой индустрии»[170].

Аналогичная история произошла и с немецким изданием монографии английского исследователя Джона Уилер-Беннета «Немезида власти», объективно раскрывавшей политическую роль германского генералитета в 1918–1945 гг.[171] Выход книги оказался несвоевременным: Федеративная Республика готовилась к вступлению в НАТО, и Герхард Риттер обвинил ученого в том, что «его нападки против германской армии» носят «не только критический, но — враждебный характер». «Каким образом, — вопрошал Риттер, — западное сообщество, сплоченное едиными политическими воззрениями, сможет совместно защищать свободу Европы, если в исторической работе разжигаются новые противоречия?». Именно в связи с критикой упомянутой книги Риттер провозгласил кредо консервативной историографии: «Время перевоспитания прошло навсегда»[172].

Выступая в бундестаге в июне 1955 г. в качестве авторитетного и приближенного к властям историка, Риттер заявил, что «сомнения немцев в своем прошлом и своем будущем» являются «угрозой для безопасности Европы» и помехой тому, чтобы немцы стали «политическим народным сообществом» и «современным демократическим народом в понимании западного мира». Историк не удержался от отрицания документов, разработанных «росчерками перьев дипломатов Тегерана и Потсдама», целью которых, как он выразился, было «уничтожение тысячелетней германской истории»[173].

Тревожное ощущение деформации исторической науки и исторического сознания не могло не волновать серьезных ученых. Прямым протестом против предложенной Риттером апологии отказа от национальной самокритики стала речь геттингенского профессора Германа Хеймпеля на съезде Союза германских историков в Ульме в январе 1956 г. Ученый, в противоположность Риттеру, заявил о «болезни нашего времени» — о «нависшей над современностью жестокой опасностью забвения» гитлеризма. Он призывал выработать «взгляд на историю, не обремененный тягой к оправданию». Вслед за Ясперсом Хеймпель исходил из требования насущной необходимости признания национальной ответственности немцев: «Виновные — а виновные это мы — неохотно вспоминают о прошлом. Существует барьер между нами и прошлым — стена вины». Генеральный вывод Хеймпеля гласил: «История — это преодоление прошлого. Непреодоленное прошлое превращает людей в рабов»[174]. «В наше время слишком мало, — сокрушался Хеймпель, — вспоминают о прошлом… Только память об ужасах прошлого может спасти нас от страхов будущего». Историк предвидел: «Нам еще предстоит бороться за наше прошлое»[175]. Подозревал ли он, насколько справедливым будет это предупреждение?

Словосочетание Bewältigung der Vergangenheit — преодоление прошлого — стало знаком правдивой интерпретации истории Третьего рейха, индикатором политического и морального осуждения национал-социализма. Анализ прессы 1950-х гг. показывает, что гораздо чаще в газетах и журналах говорилось о «непреодоленном прошлом» (unbewältigte Vergangenheit), чем о «преодолении прошлого». Эта установка сразу же была встречена в штыки политиками и публицистами консервативного лагеря. Журнал «Die Politische Meinung» убеждал читателей, что формула «преодоление прошлого» несовместима с «честным, испытанным путем изучения истории sine ira et studio»[176].

Нельзя, однако, пройти мимо того, что общеупотребительный в ФРГ термин «преодоление прошлого» несет печать намеренной неясности и непоследовательности. Ганс-Ульрих Велер полагает, что термин «преодоление прошлого» «выбран не слишком удачно» и связан с ошибочным суждением, будто «в обозримое время можно покончить с опытом национал-социалистического варварства и подвести после этого окончательную черту под прошлым»[177].

В 1950-е гг. в ФРГ в широкий научный оборот вошла теоретическая конструкция тоталитаризма. Почти одновременно были переведены с английского книги Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма», Карла Фридриха и Збигнева Бжезинского «Тоталитарная диктатура и автократия»[178]. Сегодня, когда со словосочетаниями «тоталитарный режим» и «тоталитарная система» мы встречаемся едва ли не на каждой газетной полосе, для нас приобретает особую значимость опыт западногерманских историков, использующих — применительно к тематике Третьего рейха — этот теоретический инструментарий более пяти десятилетий. Явилась ли для них модель тоталитаризма всеобъемлющей научной парадигмой или же идеологизированной схемой, вызванной к жизни холодной войной? Насколько результативной оказалась эта модель?

Теоретическая конструкция тоталитаризма сыграла поначалу относительно позитивную роль в исследовании проблематики Третьего рейха. На вооружение были взяты научно обоснованные выводы Ханны Арендт о способах мобилизации масс, превращении массовых движений, временном союзе между толпой и правящей элитой, роли идеологии в системе тоталитарного правления. Это в известной степени относится и к обоснованным Фридрихом и Бжезинским общим признакам тоталитарных диктатур. В ФРГ были начаты серьезные исследования механизма национал-социалистической диктатуры, анализировались проблемы подавления нацистами оппозиции, создания и функционирования аппарата насилия и всеобъемлющего контроля над личностью, идеологической унификации, формирования военно-централизованной экономики.

В 1955 г. был опубликован фундаментальный труд Карла Дитриха Брахера «Распад Веймарской республики»[179], автор которого, основываясь на тщательном анализе источников, творчески использовал достижения международной политологической и социологической мысли. Он подчеркивал преемственность политики германской правящей элиты до и после 1933 г., признавал ответственность крупнейших немецких монополий за поддержку и осуществление нацистского государственного переворота. Брахер решительно отвергал широко распространенные в 1950-х гг. версии о «роковых причинах» установления гитлеровского режима, он отмечал, что день 30 января 1933 г. был «последним этапом того маршрута, который определялся доминировавшими властными группировками». Анализируя процесс формирования политической структуры нацистской Германии, ученый указывал на недвусмысленно агрессивный характер внешней политики Третьего рейха.

В исторической периодике ФРГ книга Брахера была встречена настороженно, если не враждебно. В ведущем научном периодическом издании «Historische Zeitschrift» в 1955 и в 1957 гг. были опубликованы неакадемически резкие отзывы о монографии, при этом редакция журнала отняла у автора естественное право ответить на критику. Результаты исследований Брахера (впоследствии продолженных им в сотрудничестве с Вольфгангом Зауэром и Герхардом Шульцем[180]) не вписывались в мир упрощенных представлений, преобладавших в пространстве западногерманского исторического цеха.

Однако в ходе дискуссий стало очевидным, что конструкция тоталитаризма, представляющая рефлексию двух войн — Второй мировой и холодной и сыгравшая позитивную роль в развитии исторической и политологической мысли западного мира, не может претендовать на всеобъемлющее объяснение тоталитарного феномена (даже если мы оставим в стороне сомнительные модификации доктрины тоталитаризма времен холодной войны).

Модель тоталитаризма носит в значительной степени описательный характер, ее можно охарактеризовать как переходную ступень от эмпирической стадии научного познания к его теоретической стадии. Объектом ее рассмотрения являются, как правило, сходные политические объекты в принципиально различающихся социумах. Конструкция тоталитаризма не нацелена на определение специфики диктатур, утвердившихся в различных странах мира, равно как и на анализ различий между тоталитарными и авторитарными политическими формациями.

Концепция тоталитаризма «позволила консерваторам в ФРГ питать себя иллюзией, будто немцы, поддерживая агрессию Гитлера против России, уже тогда были участниками западного альянса»: «ФРГ частично освободила себя от противостояния национал-социализму»[181]. Как признавал позднее Рудольф Морзей, «противостояние нацистскому тоталитаризму в значительной мере оставалось на втором плане» и «никак не форсировалось» из-за «антикоммунистической иммунизации»[182].

К числу несомненных достижений западногерманской историографии 1950-х гг. относится конституирование истории современности как самостоятельной научной дисциплины. В Мюнхене был основан Институт современной истории, специально предназначенный для сбора, хранения и изучения документов Третьего рейха[183]. Гельмут Краусник, один из основателей института (его директор в 1959–1972 гг.), вспоминал спустя два десятилетия: «Главная задача состояла в том, чтобы выяснить, что же происходило тогда на самом деле. Необходимо было исследовать факты, которые замалчивались или сознательно искажались… создать основу, которая могла бы служить современникам для их самостоятельных выводов… Национал-социалистическая эра не могла трактоваться как кратковременное помешательство, как абсурд, вычлененный из общего потока германской истории»[184].

Риттер, занявший пост председателя восстановленного в 1949 г. Союза германских историков, резко выступил против учреждения Института современной истории. Хотя Риттер был согласен с тем, что необходимо «пересмотреть некоторые традиционные представления об истории», но он утверждал, что создание института противоречит «всем традициям прошлого». Институт, по его мнению, при отсутствии «опытных специалистов» (разумеется, консервативного толка) будет, «вызывая одно разочарование за другим, изображать все черной краской» и станет «центром политических разоблачений»[185]. Риттер открыто высказывал опасения, что в работе института значительную роль будут играть бывшие узники нацизма (автор статьи деликатно назвал их «специалистами по концлагерям»), не располагающие «необходимыми научными данными»[186]. Если же институт и будет учрежден, то его деятельность должна быть подчинена «не политическим, но исключительно научным интересам»[187].

Но исполняющий обязанности руководителя мюнхенского научного центра Герхард Кролль отстаивал иную позицию. «Ведущие представители германской науки, — писал он в 1950 г., — поддерживают историческую концепцию Герхарда Риттера и требуют подчинить изучение национал-социализма его взглядам. Эту концепцию необходимо подвергнуть критическому рассмотрению»[188]. Старейший немецкий историк Вальтер Гётц поддержал установку Кролля: нацистский период необходимо «основательно изучать, чтобы нация знала, как ею правили в течение 12 лет нацистского господства». Необходимо понимать «вину нации в течение этого тяжелейшего падения германской истории»[189].

Институт современной истории, с самого начала располагавший штатом квалифицированных сотрудников, богатым архивом, великолепной библиотекой, по праву приобрел славу (приведем формулировку Вольфганга Бенца) «Мекки для специалистов в области новейшей истории»[190]. В советской литературе был создан в общем-то не соответствующий реальности образ Института современной истории как учреждения, «далекого от непримиримости к преступному фашистскому прошлому» и даже предпринимающего «попытки реабилитировать германский милитаризм»[191]. Конечно, дыхание холодной войны в определенной степени коснулось деятельности научного центра, но нетрудно доказать, что вышеприведенные оценки не отличаются корректностью. В 1953 г. вышел первый номер ежеквартального периодического издания института, на страницах которого профессор Ганс Ротфельс (давший научное обоснование понятию «современная история») обнародовал документы о нацистских преступлениях — массовых отравлениях газом узников концлагерей. Принципиальное значение приобрели документальные публикации о связях командования рейхсвера с нацистской партией (1954), о генеральном плане «Ост» (1958).

Профессор Герман Грамль уже более двух десятков лет на пенсии. В Институте современной истории он трудился чуть ли не с момента его основания, будучи еще студентом Мюнхенского университета и участвуя в формировании архива, в отборе и обработке нацистских документов, переданных американскими военными властями. Я спрашиваю Грамля: «Что Вы считаете главным в деятельности института?» Он на минуту задумывается и отвечает: «Дух этого дома, который жив и сегодня. Дух высокой морали, дух стремления к истине, дух коллективного обсуждения научных проблем».

В 1958 г. в ФРГ было учреждено Центральное ведомство по расследованию нацистских преступлений, расположенное в Людвигсбурге. Сотрудники правоохранительных органов (а позднее и ученые-историки) наконец-то, писала «Süddeutsche Zeitung», получили возможность «исследовать хранящиеся у союзников материалы о нацистских преступлениях» — «еще до того, как с чистой совестью будет подведена черта под прошлым, к чему стремятся столь многие люди»[192]. Но отыскать в тогдашней ФРГ хотя бы небольшое число квалифицированных юристов с ненацистским прошлым оказалось трудным делом. Первый руководитель ведомства Эрвин Шюле (проделавший, впрочем, значительную позитивную работу) был при Гитлере членом СА и нацистской партии[193]. В распоряжении ведомства находится ныне более 100 тысяч томов документов, в картотеке собрано 1,4 млн карточек о нацистских преступлениях, налажено сотрудничество с аналогичными зарубежными учреждениями[194]. Фонды людвигсбургского ведомства широко используются историками ФРГ и других стран.

В том же 1958 г. во Фрайбурге (земля Баден-Вюртемберг) начало действовать Ведомство военно-исторических исследований. Разработки научного центра поначалу были основаны на материалах многочисленных «отчетов» нацистских военачальников, переданных в Федеральный военный архив американскими властями. Тенденции фрайбургских публикаций и генеральских мемуаров вплоть до второй половины 1960-х гг. нередко совпадали, но постепенно ситуация в Ведомстве военно-исторических исследований стала меняться.

* * *

В конце 1950-х гг. произошли определенные сдвиги в массовом историческом сознании. Большим тиражом был издан «Дневник Анны Франк», на сценах ФРГ шли инсценировки дневника погибшей от рук нацистских палачей еврейской девочки, судьба которой сказала многим немцам больше, чем гибель миллионов жителей Европы. За 5 лет было продано 750 тысяч экземпляров дневника, 2 млн зрителей посмотрели театральную постановку, а 4 млн человек — фильм об Анне Франк[195]. В марте 1957 г., во время пасхальных каникул, состоялась поездка 2 тысячи гамбургских школьников на территорию бывшего концлагеря Берген-Бельзен, названная «крестовым походом детей против собственного прошлого»[196]. Газета «Der Tagesspiegel» сообщала о том, как «длинные ряды юных паломников идут вдоль громадного поля, на котором в неизвестном месте погребена Анна Франк»[197]. Значительную долю трезвости проявил один из авторов журнала «Frankfurter Hefte», который констатировал: «Публика охотно чувствует себя растроганной, но она ничего не хочет знать о системе газовых камер»[198]. Казалось, и не только журналистам либеральной прессы, что «время забвения закончилось»[199]. Генрих Бёлль в 1958 г. выражал надежду, что в общественном мнении ФРГ уже заговорил «голос той инстанции, само упоминание о которой стало в наши дни предосудительным, — голос совести»[200].

Но подобные заключения оказались явно преждевременными. В 1958 г. была опубликована статья публициста Вернера Хальбвега, по мнению которого в ФРГ «не произошло извлечения уроков из времени национал-социализма — подлинного, действенного, охватывающего широкие круги населения».

В рождественскую ночь 24 декабря 1959 г. в Кельне были осквернены фашиствующими хулиганами только что отстроенная синагога и памятник жертвам национал-социализма[201]. С конца января 1959 г. до середины февраля 1960 г. полиция зарегистрировала 833 подобных случая, при этом больше половины задержанных были людьми моложе 20 лет. В исследовании Института социальных исследований (Франкфурт-на-Майне) говорилось о «вторичной волне антисемитизма»[202].

Общественность — западногерманская и зарубежная — была встревожена. Раздавались призывы к удалению бывших нацистов из правительства (речь шла прежде всего о Глобке и Оберлендере). В ряде городов состоялись демонстрации с требованиями «заняться наконец-то политическим прошлым влиятельных лиц в Бонне». В пользу чистки государственного аппарата от нацистов решительно высказались еженедельники «Der Spiegel» и «Die Zeit».

Незамедлительно раздались голоса, утверждавшие, что антисемитские выходки явились «частью запланированной акции коммунистов», которая должна «дискредитировать ФРГ в глазах всего мира». С легкой руки Аденауэра была пущена в ход версия о «кучке хулиганов», которые заслуживают лишь того, чтобы их «как следует высечь»[203]. Против столь примитивной трактовки преступления выступил депутат бундестага от ХДС Франц Бём, который предложил не искать преступников «где-то за опушкой», но здесь, «в лесу, где мы сами находимся»[204].

В ходе дебатов в бундестаге министр внутренних дел Герхард Шрёдер (ХДС) призывал к отказу от крайностей, к «выработке уравновешенного взгляда на прошлое». Министру ответил вице-президент бундестага социал-демократ Карло Шмид, резко выступивший против интеграции в западногерманское общество бывших нацистов, «мышление, действия и речи которых означают посев зубов дракона»[205].

Британская «The Guardian» резонно замечала: «Хулиганы, на которых теперь обращено столько внимания, не столь опасны, как нераскаявшиеся наци, все еще находящиеся на высоких постах»[206]. «Антисемитские выходки, — писала «France Observateur», — могут быть объяснены только в том случае, если мы не упустим из виду роль бывших нацистов в общественной жизни ФРГ. Неофашистские активисты чувствуют себя столь вольготно потому, что в органах правосудия, в армии, в университетах по-прежнему сидят люди, уже избравшие однажды антисемитизм своей идеей»[207].

В январе и феврале 1960 г. были созваны чрезвычайные заседания бундестага. В мае того же года Оберлендер, один из федеральных министров с «коричневым прошлым», вынужден был оставить свою должность (Глобке оставался на посту ближайшего советника Аденауэра вплоть до ухода последнего в отставку в октябре 1963 г.). Полиция арестовала несколько неофашистов, оказавшихся недавними выпускниками школ и профтехучилищ. В печати появились статьи, настоятельно требовавшие пересмотра в антифашистском духе школьных учебников и системы преподавания истории в целом. «Досадно, — писала одна из газет ФРГ, — что мы занялись этой проблемой через много лет после катастрофы»[208].

В начале февраля 1960 г. была созвана внеочередная сессия постоянной конференции министров культуры и образования западногерманских земель и приняты решения о незамедлительном пересмотре содержания учебников по новейшей истории Германии, а также о переподготовке учителей. Одна из учительских организаций признавала, что немалое число школьных преподавателей «замалчивают или искажают правду, являясь не воспитателями, а развратителями молодежи». Выдвигалось требование привлечь их к ответственности[209].

Наступил принципиально новый этап в деятельности государственной системы политического воспитания ФРГ. Профессор Ганс-Герман Хартвих, автор обзора истории этой системы, писал, что антисемитские эксцессы стали «сигналом к развитию различных форм действенного, ангажированного государственного политического воспитания, в особенности в школе»[210].

Уже в начале 1950-х гг. на федеральном и земельном уровнях действовали соответствующие центры, в ряде земель в учебные планы общеобразовательных школ и гимназий была включена новая дисциплина «политическое образование». Однако она оставалась, по заключению исследователей, «чужеродным телом», большинство учителей ее игнорировало. «Дискуссии об извлечении уроков из прошлого, — отмечает Бернгард Зутор, — были достаточно вялыми, да и то только там, где учителя могли возбудить интерес у школьников»[211]. В документе Федерального центра политического воспитания, принятом через две недели после антисемитской выходки в Кельне, указывалось, что причины эксцессов «следует искать в явной недостаточности масштабов преодоления национал-социализма»[212]. В соответствии с директивами Федерального центра и конференции министров культуры дисциплина «политическое образование» (предмет именовался в различных землях по-разному) отныне вводилась во всех землях и во всех типах школ, началась подготовка соответствующих учебных пособий, разработка начал методики политического воспитания; но плоды этой деятельности сказались далеко не сразу.

«Западногерманская общественность, — оценивал ситуацию конца 1950-х гг. Петер Штайнбах, — разделилась на группу спрашивающих и группу уклоняющихся от прямых ответов. Последние составляли большинство»[213]. Норберт Фрай пришел к выводу, что в Западной Германии наблюдалось противостояние «двух сторон фронта, которые неутомимо отстаивали свои взгляды». «На одной стороне — критически настроенные журналисты и интеллектуалы, которые считали себя авангардом и требовали демократизации западногерманского общества. На другой — консервативное федеральное правительство, политику которого по отношению к прошлому поддерживало большинство населения»[214].

* * *

После 1945 г. в бараках бывшего концлагеря Дахау под Мюнхеном располагался лагерь для переселенцев. Городские власти спешно разработали план застройки территории. Новому городскому жилому району даже было дано название — «Дахау-Ост». При этом в официальных документах речь шла уже не о «бывшем концлагере, а о «бывшем лагере для переселенцев». Чиновники разных уровней делали все от них зависящее, чтобы торжествовало забвение. Но в начале сентября 1949 г. на площадке, предназначенной для застройки, были обнаружены массовые захоронения, посыпались протесты в адрес премьер-министра Баварии и городской администрации Дахау, в том числе и от бывших французских заключенных[215]. Выразили возмущение депутаты Национального собрания Франции[216]. Баварские власти объявили письма протеста результатом происков коммунистов, однако работы было решено приостановить. На могилах были установлены временные памятники, но для их содержания у муниципальных властей Дахау денег не оказалось. По этой же причине был прекращен конкурс на проект масштабного монумента.

Бывшие узники Дахау, представленные в Объединении лиц, преследовавшихся при нацизме, настойчиво требовали превращения территории лагеря в мемориальный комплекс и сооружения там достойных памятников. Но это никак не устраивало руководителей монопольно правившей в Баварии партии — Христианско-социального союза. Скромная выставка, открытая в 1950 г. в бывшем крематории, постоянно находилась под угрозой ликвидации. В ней видели знак «очернения города Дахау и его окрестностей», а в установке (на добровольные пожертвования) у входа в крематорий скульптуры Неизвестного узника — «коммунистическую затею»[217]. 1953 г. ознаменовался распоряжением о закрытии выставки в здании крематория и запретом на распространение подготовленной баварскими антифашистами брошюры об истории лагеря[218]. Были снесены указатели на пути к бывшему лагерю. В мае 1955 г. городские власти приняли решение о сносе здания крематория. Поскольку выставка продолжала функционировать полулегально, депутаты баварского ландтага от ХСС выдвинули ультиматум: незамедлительно ликвидировать экспозицию. Один из местных деятелей Христианско-социального союза даже заявил, что узники Дахау недостойны почитания, поскольку они «противозаконно выступали против тогдашнего правительства».

Когда в апреле 1955 г., через десять лет после освобождения лагеря, в Дахау из различных стран прибыли бывшие узники, их потрясло, как мало сделано для увековечения памяти жертв. Группа бывших заключенных добилась приема у премьер-министра Баварии Вильгельма Хёгнера. Тогда же был воссоздан Интернациональный комитет Дахау, существовавший нелегально в лагерные времена. В работе комитета приняли участие представители Франции, Бельгии, Люксембурга, Австрии, ФРГ и ГДР. Комитет выступил с инициативой создания мемориального центра, но до открытия общедоступного музея с научно разработанной экспозицией было еще далеко.

* * *

Антифашизм, отнюдь не сводившийся к директивам сверху, явился идеологической основой и реальной движущей силой преобразований в Германской Демократической Республике. Бернд Фауленбах — ученый, весьма далекий от восхваления ГДР, пришел к принципиально важному выводу: «Было бы явным упрощением сводить антифашизм к функции сталинизма. С антифашизмом в значительной степени были связаны надежды на создание гуманного, справедливого общества»[219]. Криста Вольф вспоминала: «Для меня ГДР была частью Германии, которая самым радикальным образом покончила с нацистским прошлым»[220].

Изучение проблематики нацистского периода в ГДР много лет было серьезно затруднено из-за отсутствия на Востоке Германии квалифицированных научных кадров. В 1953 г. в Берлине стал издаваться журнал «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft». Первые обстоятельные публикации, основанные на архивных источниках, появились во второй половине 1950-х гг. Уже начальные шаги историографии ГДР были неразрывно связаны с исследованием роли правящих элит Веймарской республики в установлении гитлеровской диктатуры. В одном из первых номеров упомянутого журнала Фриц Клейн опубликовал принципиально важные архивные документы, неопровержимо свидетельствовавшие о сговоре с Гинденбургом ведущих немецких промышленников, результатом которого был приход нацистов к власти[221].

Но поиск научной истины изначально ограничивался рамками жесткой идеологической установки. В декабре 1933 г. на пленарном заседании Исполкома Коммунистического Интернационала была принята резолюция, в тексте которой содержалась известная формулировка: «Фашизм есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала»[222].

Определение фашизма, более полустолетия считавшееся историками-марксистами непререкаемым и обязательным, описывало, отражало, а частично и объясняло некоторые важные черты нацистской диктатуры. Сходные характеристики нацистского режима принадлежали не только коммунистам. Достаточно напомнить относящееся к 1939 г. высказывание эмигрировавшего из Германии известного социолога Макса Хоркхаймера: «Тому, кто не хочет говорить о капитализме, придется помолчать и о фашизме»[223]. Ведущий теоретик австрийской социал-демократии Отто Бауэр несколькими годами раньше писал о режиме Гитлера как о «неограниченной диктатуре крупных капиталистов и крупных помещиков»[224].

Стандартная для марксистской литературы формулировка не была и не могла быть исчерпывающей. Она была разработана и опубликована до того, как нацистская диктатура прошла решающую фазу унификации, до того, как режим показал свои наиболее существенные черты. Не были определены критерии, согласно которым проводилась граница между «наиболее» и «наименее» реакционными элементами финансового капитала.

«Классическая концепция фашизма» оказалась достаточно уязвимой для критики представителей всех течений немарксистской историографии. За рамками предельно жесткой, экономически детерминированной схемы оставались чрезвычайно важные смысловые пласты: формирование и функционирование массовой социальной базы германского фашизма, нацистская идеология, политический механизм гитлеровской диктатуры и роль в нем Гитлера, преследование и уничтожение евреев Европы, повседневная жизнь немцев в 1933–1945 гг.

Гипотеза, трактовавшая фашизм исключительно как концентрированное выражение интересов одной социальной группы — промышленников и финансистов, претендовала на монопольное выражение научной и политической истины. Задача исторической науки, замкнувшейся на упрощенной марксистской методологии, сводилась к доказательству (если не к комментированию) того, что было уже заранее определено высшими партийными инстанциями.

«Фашизм, — писал в 1993 г. один из лучших в ГДР специалистов по новейшей истории Германии Вольфганг Руге, — был сведен к единственному общему знаменателю — к империализму, который был и причиной его появления на свет, и подстрекателем всех его преступлений… Наша ошибка состояла не в том, что мы концентрировали свои усилия на взаимосвязях, которые, с нашей точки зрения, имели решающее значение. Ошибка заключалась в том, что все иные подходы разоблачались как антинаучные, а лежащие на поверхности факты игнорировались, именовались фальшивками, в лучшем случае — ошибочными интерпретациями неоспоримых источников»[225].

Манфред Вайсбеккер, выдающийся исследователь истории германских политических партий, отмечал, что искусственная, статичная конструкция, претендующая на уровень непререкаемой истины, «не может служить достаточной основой для комплексного изучения корней и форм проявления фашизма», поскольку она «дает объяснение только самым общим чертам фашистского режима, оставляя в тени его конкретные проявления, его развитие, его структуры, действия индивидуумов в этих процессах»[226].

Односторонность, заданность политико-идеологических установок нанесли непоправимый ущерб и исторической науке, и массовому историческому сознанию ГДР. В популярных публикациях, в школьных учебниках нацистская диктатура неизменно характеризовалась как «власть пособников и агентов монополий», а Гитлер привычно именовался «послушным инструментом в руках германских концернов».

Немецко-американский историк Конрад Ярауш заметил, что господствовавшая в ГДР концепция фашизма являлась «волшебной формулой в политической борьбе» и фактором «морального значения», поскольку она «освобождала большинство населения от ответственности за поддержку нацистов»[227].

Через несколько месяцев после окончания войны Вальтер Марков писал: «Надо способствовать тому, чтобы во всех немецких университетах утвердилась свободная конкуренция научных теорий». И далее: «Не имеет никакого смысла противопоставлять-друг другу буржуазные представления об истории, ведущие свое начало от идей либерализма, и обоснованный Марксом исторический материализм. У обоих есть шанс. Пусть они докажут, кто сможет лучше проделать сложную работу»[228]. Однако этот призыв оказался несбыточной мечтой. В 1951 г. Маркова исключили из партии (но оставили на работе в Лейпцигском университете)[229].

В документах III съезда Социалистической единой партии Германии, проходившего в июле 1950 г., марксизм-ленинизм объявлялся единственной основой исторической науки ГДР. Подобная формулировка была повторена в решении пленума ЦК СЕПГ (октябрь 1951 г.) и в специальной резолюции политбюро ЦК «Совершенствование изучения и преподавания исторической науки ГДР» (июль 1955 г.). В этом документе содержалось утверждение: «В противоположность Германской Демократической Республике, где развивается новая, тесно связанная с народом, миролюбивая и патриотическая историческая наука, в последний период, связанный с возрождением германского империализма, в западногерманской историографии господствуют антинациональные, враждебные народу и миру воззрения и силы»[230]. Ни о каком плюрализме в подходах к изучению истории Германии в целом и истории Третьего рейха в частности не могло быть и речи.

В доверительном разговоре с историками (декабрь 1958 г.) Вальтер Ульбрихт нарисовал донельзя упрощенную картину: «Аденауэр вызвал к себе всех историков и объяснил им, что они должны доказать необходимость европейской интеграции и ведущей роли Западной Германии в НАТО. И они выпускают публикации — такие, какие им сказано. Начиная с Риттера и заканчивая последним сельским учителем… Вся западногерманская историография служит осуществлению этой задачи. Существует единое политико-идеологическое руководство историческими исследованиями»[231]. Верил ли Ульбрихт тому, что он утверждал?

Политические лидеры ГДР стремились отвлечь общественное мнение и историческую науку от проблемы ответственности самого народа за свое прошлое. В резолюцию III съезда СЕПГ был включен явно преждевременный тезис о том, что в ГДР «ликвидированы корни фашизма»[232]. Через десять лет Ульбрихт заявил, что усилиями «прочного единения трудящихся», достигнутого на Востоке Германии, «с фашизмом радикально покончено»[233], а еще десятилетие спустя Ульбрихт обогатил партийно-пропагандистский арсенал самонадеянной формулой: Германская Демократическая Республика принадлежит к числу «триумфаторов истории»[234]. Этот штамп вплоть до осени 1989 г. механически воспроизводился в речах Эриха Хонеккера и других руководителей СЕПГ.

Дальновидные деятели культуры предупреждали об опасности такого подхода. Бертольт Брехт пришел к следующему заключению: «Мы чересчур быстро, стремясь двигаться в будущее, повернулись спиной к прошлому. Но будущее будет зависеть от расчета с прошлым»[235]. Кто-то сказал при Арнольде Цвейге стандартную фразу о том, что с преодолением прошлого в ГДР «все в полном порядке». Цвейг в сердцах воскликнул: ««На самом деле оно не преодолено. Оно выблевано»[236].

* * *

В 1937 г. на горе Эттерсберг, в 8 км от Веймара, был сооружен концентрационный лагерь Бухенвальд. Цинизм нацистов выразился в том, что концлагерь создали на месте рощи, дубы и буки которой не раз привлекали сюда Иоганна Вольфганга Гёте[237]. 14 августа был повешен первый заключенный Бухенвальда — рабочий из Альтоны, 23-летний Герман Кемпек. В феврале 1938 г. в так называемом бункере лагерной администрацией созданы камера пыток и помещение для расстрелов. С лета 1940 начал работу крематорий. В сентябре 1941 г. вблизи лагеря расстреляны первые советские военнопленные. По приблизительным подсчетам, эсэсовцами здесь было уничтожено около 8 тысяч бойцов и командиров Красной армии. Начиная с января 1942 г. проводились медицинские опыты над узниками. Недалеко от Бухенвальда строился подземный рабочий лагерь Дора, в котором изготовлялись ракеты фау-2. Из 238 380 заключенных, прошедших через Бухенвальд со дня его основания, 56 549 умерли или были убиты.

11 апреля 1945 г., когда к территории лагеря приблизились американские войска, в Бухенвальде произошло вооруженное выступление заключенных, которые передали в радиоэфир сигнал SOS. Когда американские танки подошли к лагерю, он находился в руках политических узников, прежде всего коммунистов во главе с Интернациональным лагерным комитетом[238].

19 апреля там, где ранее находился лагерный аппельплац, был открыт временный, сооруженный из дерева, памятник жертвам Бухенвальда. Состоялось торжественное шествие 20 тысяч бывших Заключенных, к памятнику были возложены многочисленные венки из еловых ветвей. Тогда же была принята широко известная впоследствии клятва выживших мучеников Бухенвальда: «Наш лозунг — окончательный разгром нацизма. Наш идеал — строительство нового общества, общества мира и свободы»[239].

Освобожденные узники настойчиво призывали сохранить память о лагере смерти. Одно из таких требований относится к июлю 1945 г.: «Концлагерь должен быть сохранен в неприкосновенности — как вечное предупреждение всем нациям. Таково желание бывших заключенных»[240]. Однако в августе 1945 г. по приказу советской военной администрации начал действовать «спецлагерь НКВД № 2». В тех же бараках и за той же колючей проволокой находились теперь пособники нацистов, немцы, не прошедшие процедуру денацификации или подозреваемые в преступлениях против Красной армии. Такой была обычная практика оккупационных властей: в американской зоне действовал аналогичный лагерь на территории Дахау. Спецлагерь на горе Эттерсберг просуществовал до апреля 1950 г. Через него прошли около 28 тысяч немецких граждан, около 7 тысяч из них умерли. Их могилы смешались с могилами заключенных нацистского лагеря. Митинги, организованные в честь освобождения Бухенвальда, проходили, как правило, в Веймаре. Там же усилиями Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме было сооружено несколько временных памятников.

В декабре 1949 г. земельная организация ОДНИ Тюрингии обратилась к премьер-министру ГДР Отто Гротеволю с просьбой выделить средства для строительства памятника и музейного центра на горе Эттерсберг, который «должен приобрести международное значение». 4 апреля 1950 г. правительство республики приняло соответствующее решение — с учетом предстоящей ликвидации советского спецлагеря. В сентябре 1951 г. в рамках ОЛНП образовалась «комиссия по планированию мемориалов»[241]. 2 ноября Гротеволю были переданы сформулированные комиссией предложения о создании мемориальных центров в Бухенвальде, Равенсбрюке, Заксенхаузене[242].

Едва начатая работа была остановлена в связи с тотальным сносом бараков, сторожевых вышек и заравниванием могильных рвов, а в большей степени в связи с арестами или снятием с партийных и государственных постов бывших активистов антифашистского подполья Бухенвальда. Были осуждены к разным срокам тюремного заключения участники бухенвальдского подполья коммунисты Эрнст Буссе и Гарри Кун. Под следствием долгое время находились бывший председатель Интернационального лагерного комитета Вальтер Бартель, его соратник Роберт Зиверт. Партийное руководство явно опасалось их смелости и самостоятельности. Имя Бартеля исчезло из музейной экспозиции[243]. В стойкости и мужестве профессора Бартеля я смог убедиться, будучи его аспирантом в Берлинском университете имени Гумбольдта[244].

В феврале — марте 1953 г. по решению ЦК СЕПГ было распущено Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме, а его функции переданы Комитету участников Сопротивления, не имевшему ни внятных полномочий, ни индивидуального членства. Возможности реализации инициатив ветеранов-антифашистов были резко ограничены.

23 июля 1953 г. ЦК СЕПГ принял решение о создании постоянной музейной экспозиции на территории бывшего концлагеря по примеру уже действующих мемориальных центров в Освенциме (Польша) и Терезиенштадте (Чехословакия). Экспозицию следовало посвятить не истории Бухенвальда, но исключительно «антифашистскому движению Сопротивления и борьбе Эрнста Тельмана», деятельности КПГ как «руководящей силы Сопротивления»[245]. 18 августа 1954 г. на горе Эттерсберг, в уцелевшем крематории, в бывшем пищеблоке и в зданиях, примыкавших к лагерным воротам, была торжественно открыта экспозиция, посвященная почти исключительно деятельности Тельмана и истории КПГ в 1918–1945 гг. Бухенвальд, согласно официальной версии, должен был стать символом памяти о мученичестве коммунистов и о застреленном во дворе крематория 18 августа 1944 г. вожде КПГ[246].

Руководство ГДР заботила не столько память о концлагере, сколько использование этой памяти для пропагандистского самоутверждения и противостояния тому, что именовалось «фашизацией Западной Германии»[247]. Число посетителей музейного центра в Бухенвальде неуклонно росло: в 1955 г. их число составило 174 585, в 1957 г. — 179 845, из них 4700 граждан ФРГ и 27 450 иностранцев[248].

14 декабря 1951 г. правительство ГДР объявило конкурс на проект сооружения мемориального комплекса на горе Эттерсберг[249] и председателем жюри назначило премьер-министра Отто Гротеволя. Предложения бывших узников Бухенвальда о привлечении к участию в конкурсе иностранных деятелей искусства были отвергнуты[250]. В ходе обсуждения представленных проектов не раз высказывались мнения, далеко выходившие за рамки эстетических требований и предписанных сверху стандартно-избирательных представлений о том, что необходимо помнить, а что позабыть. Участник антигитлеровского подполья католический священник Карл Фишер резко возражал против уничтожения подлинных свидетельств нацистского варварства. «Было бы куда лучше, — писал он, — сохранить эти памятники варварства, чтобы не исчезла разделительная черта между нами и прежними сторонниками нацизма»[251]. Известный функционер СЕПГ Вильгельм Гирнус, бывший узник Заксенхаузена, внесший значительный вклад в культурное развитие ГДР, явно вопреки официальной линии партии протестовал против того, чтобы памятник был посвящен исключительно памяти героев-антифашистов: «Типично германская ситуация состояла в том, что немецкий народ не боролся против фашизма»[252]. На сохранении бараков, которые еще не были снесены, настаивали приезжавшие в ГДР из стран Западной Европы бывшие узники лагеря[253]. Но воля партийного руководства оставалась неизменной: «Всё разрушить, поставить под охрану, посадить деревья»[254].

28 марта 1952 г. были объявлены победители первого этапа конкурса: коллектив, в который вошли скульптор Фриц Кремер, поэт и драматург Бертольт Брехт и архитектор Рейнгольд Лингнер, а также группа молодых зодчих (именовавшая себя «бригадой имени Макаренко»)[255]. Был объявлен сбор добровольных пожертвований на сооружение мемориала. В течение 6 лет на горе Эттерсберг шли масштабные строительные работы. Первоначальный проект мемориального комплекса несколько раз менялся — преимущественно по идеологическим соображениям. Состав скульптурной группы, в которую первоначально входили 5 фигур, был увеличен до 11. И хотя в композицию были включены изображения «циника» и «сомневающегося», остальные изваяния должны были отражать предписанную сверху победу немецкого Сопротивления над нацистской диктатурой: «несущий знамя», «присягающий», «узник с винтовкой в руках»… Впоследствии выдающийся мастер горько сожалел, что его работа несла в себе черты политической ангажированности[256]. И все же Бухенвальдский мемориал и особенно сам памятник в определенной степени следовали традициям немецкого экспрессионизма и не во всем соответствовали тогдашним советским канонам. Авторам проекта и строителям мемориального комплекса, несомненно, удалось добиться единства архитектурного и скульптурного решений[257].

Никогда не забуду, как (по приглашению на время «прощенного» властью Вальтера Бартеля) пройдя сквозь лагерные ворота с издевательской надписью Jedem das Seine («Каждому свое»), я шел вдоль семи пилонов с барельефами из истории Бухенвальда, на каждом из которых поэтические семистрочия Иоганнеса Бехера. (Первоначально автором надписей должен был стать Бертольт Брехт, но этому помешали его болезнь и смерть.) Далее мой путь лежал мимо трех огромных воронок — братских захоронений, через «улицу наций», мимо восемнадцати стел с названиями стран, чьи граждане погребены в этих могилах. И далее — вверх по лестнице к бронзовой скульптурной группе Фрица Кремера, резко выделяющейся на фоне башни с колоколом, о котором сложена песня Вано Мурадели на слова Александра Соболева:

Люди мира, на минуту встаньте!

Слушайте, слушайте:

Гудит со всех сторон —

Это раздается в Бухенвальде

Колокольный звон,

Колокольный звон…

Отто Гротеволь, выступая на открытии мемориала, сказал: «День 14 сентября должен стать не только днем памяти о времени преступной нацистской диктатуры, не только днем памяти о наших павших героях, но он должен стать днем предостережения. Наш долг — не прекращать борьбу против бесчеловечности, пока не будут навсегда устранены любые формы фашизма во всем мире»[258]. И та же законная гордость прозвучала в словах Александра Абуша: «Только в таком государстве, как наше, могут быть сооружены памятники, посвященные чести и славе павших героев и миллионов жертв гитлеризма»[259].

Музейный комплекс в Бухенвальде, явившийся воплощением антифашистского гуманного импульса, который отнюдь не сводился к девальвированной традиции, директивам сверху, стал первым на территории послевоенной Германии памятником жертвам и героям ушедшей эпохи. Ганс Моммзен сказал о том, о чем на берегах Рейна не принято было говорить: «В ФРГ вообще бы не сумели открыть соответствующие экспозиции, если бы, к счастью, этого не сделала ГДР. Именно после этого западные немцы начали обустраивать Берген-Бельзен и Дахау»[260].

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«СЛОМЛЕНО ГЛУХОЕ И ДОЛГОЕ МОЛЧАНИЕ»

И только порой под сердцем

Кольнет тоскливо и гневно —

Уходит наш поезд в Освенцим,

Наш поезд уходит в Освенцим

Сегодня и ежедневно![261]

Александр Галич

Начало 1960-х гг. было для Федеративной Республики вполне благополучным. И все-таки время от времени прорывалась тревога. Надежно ли все это? Мыслящих людей беспокоила нараставшая активность неонацистов — людей, выступавших против самой идеи преодоления коричневого прошлого, принявших, как писал Генрих Бёлль, «причастие буйвола». С 1964 г. неонаци располагали организационным центром — Национал-демократической партией (НДП), которая проиграла выборы в бундестаг, но прорвалась в ландтаги нескольких федеральных земель.

Кто отдавал свои голоса НДП? «Эти граждане Федеративной Республики, — писал еженедельник «Der Spiegel», — составляют меньшинство, националистическую накипь, какая встречается и в других странах. Однако аргумент, что-де у каждого народа имеются отсталые люди, застывшие на первобытной стадии развития, не исключает для Германии возможности, что такое меньшинство может стать критической массой, которая вызовет цепную реакцию… НДП — не проблема. Немцы, которые за нее голосуют, — вот проблема»[262].

Шла «холодная амнистия» нацистских преступников. В 1966 г. канцлером ФРГ стал христианский демократ, бывший член нацистской партии Курт Георг Кизингер. Правительство обнародовало проекты авторитарных антиконституционных законов о чрезвычайном положении. Ущемлялась свобода печати. Правительство упрямо заявляло о непризнании послевоенной границы с Польшей по Одеру и Западной Нейсе, неоднократно требовало передать ФРГ американское ядерное оружие, не желало устанавливать нормальных отношений с ГДР. Возникла реальная опасность забвения уроков коричневого прошлого.

О трагедии Холокоста немцам напомнил в 1961–1962 гг. процесс нацистского преступника Эйхмана, возглавлявшего специальный отдел гестапо, который занимался «окончательным решением» еврейского вопроса. Израильский суд приговорил Эйхмана к смертной казни. Но внимание общества было привлечено не только к Эйхману, но и к его сообщникам, оставшимся на свободе. Газета «Frankfurter Rundschau» предупреждала: «Эйхманов было много»[263]. Консервативный «Rheinischer Merkur» не мог не признать: «Тысячи преступников за письменным столом, о которых Эйхман знает куда больше, чем мы, смогли уйти от ответственности. Поэтому процесс Эйхмана — это не конец, это начало очищения»[264]. Еженедельник «Die Zeit» призывал: «Все мы — хотим мы этого или нет — должны извлекать уроки из дела Эйхмана. И, конечно, мы не хотим этого. Конечно, мы стремимся к тому, чтобы постыдное прошлое было бы, наконец, похоронено»[265].

Об этом прошлом напомнил открывшийся после долгих проволочек суд над охранниками лагеря смерти Освенцим. Процесс начался 20 декабря 1963 г. в старинном здании городской ратуши Франкфурта-на-Майне. На скамье подсудимых находилось 22 преступника (все, кроме одного, офицеры или унтер-офицеры СС). Подготовка к суду продолжалась около 5 лет. Процесс шел ровно 20 месяцев. До 20 августа 1965 г. было проведено 182 судебных заседания, допрошено 359 свидетелей — граждан 19 государств[266]. Это был самый крупный из проводившихся в ФРГ процессов нацистских преступников, неразрывно связанных с именем Фрица Бауэра (1903–1968) — убежденного борца против гитлеризма, выдающегося юриста, узника нацистских концлагерей в 1933–1936 гг., политического эмигранта, а с 1956 г. — генерального прокурора земли Гессен[267].

В 1952 г. он защищал от обвинений в предательстве и измене бывших военнослужащих вермахта, причастных к заговору 20 июля. По его инициативе в 1959 г. было начато дело нацистского врача-преступника Хайде, повинного в умерщвлении тысяч психически больных немецких граждан. В 1961 г. Бауэр пытался — безуспешно! — возбудить уголовное дело против нацистского преступника Глобке, ставшего ближайшим сотрудником Аденауэра. Вопреки всем трудностям Бауэр добился решения верховного суда ФРГ о начале расследования преступлений находившихся на свободе палачей Освенцима, что открыло дорогу Франкфуртскому процессу 1963–1965 гг.

Социал-демократ, антифашист, еврей, политический эмигрант, друг Вилли Брандта, он был белой вороной в среде западногерманских судей и прокуроров, большей частью начинавших свою карьеру в Третьем рейхе и неразрывно связанных с нацистской идеологией и практикой. В 1944 г. Бауэр надеялся на то, что будущие процессы нацистских преступников «должны открыть немецкому народу глаза на то, что произошло, и внушить ему нормы поведения». Уже тогда, в эмиграции, Фриц Бауэр настаивал на том, чтобы немцы были при этом «не только внимательными слушателями или прилежными учениками» союзников-победителей, но — людьми, «отбросившими меч войны и взявшими в руки меч правосудия»[268]. И позднее он неустанно предупреждал: «Убийцы среди нас!»

В октябре 1960 г. Бауэр выступил с лекцией перед представителями западногерманской молодежи. Генеральный прокурор открыто и честно признал, что в ФРГ проблемы нацистских преступлений «обсуждаются редко или недостаточно», что в стране существует крайне опасная боязнь «неудобных вопросов», а в исторической науке преобладают «дешевые и малоубедительные интерпретации» национал-социализма. Бауэр предостерегал от существующей в Западной Германии крайне опасной возможности «возвращения прошлого» и обвинял в этом, в частности, юристов, которые немало сделали для замалчивания злодеяний гитлеровцев. Он призывал молодое поколение «постигнуть весь ужас прошлого», «стремиться к познанию правды», выступать против любых проявлений «обмана или самообмана», но предупреждал, что выполнение этой задачи потребует «гражданского мужества перед лицом власть имущих, что нередко труднее, чем храбрость в боях с противником». Лекция была прочитана с большим успехом, ее текст был несколько раз издан отдельной брошюрой, но по требованию «вечно вчерашних» было запрещено распространять выступление Бауэра в учебных заведениях нескольких федеральных земель. Однако генеральный прокурор продолжал выполнять ту благородную задачу, которая являлась целью всей его жизни: «Преодоление нашего прошлого означает суд над нами самими, суд над опасными тенденциями в нашей истории, суд над всем, что было в ней антигуманного. Это одновременно — обращение к подлинно человеческим ценностям в прошлом и настоящем»[269]. Продолжая эту мысль, Бауэр позднее писал о том, что «преодоление прошлого есть горькое лекарство», что западным немцам необходима «новая педагогика человечности»[270]. «Я уверен, — говорил он в одном из последних публичных выступлений, — ничто не ушло в прошлое, все это еще остается настоящим и может стать будущим»[271].

Через несколько дней после смерти Бауэра еженедельник «Die Zeit» назвал его «Дон Кихотом в прокурорской мантии», «бесстрашным борцом за прогресс и просвещение, одиноким среди мрачных коридоров западногерманской юстиции»[272]. Его имя было надолго забыто. Но в 1992 г. во Франкфурте-на-Майне был основан Институт имени Фрица Бауэра, и его тогдашний молодой директор — историк и публицист Ханно Лёви рассказывал мне об этом необычном человеке, о том, что делается ныне для осуществления его заветов…

Бауэр, ведавший подготовкой документальных материалов, обвиняющих палачей Освенцима, заявил на международной пресс-конференции в августе 1963 г., накануне первого заседания суда: «Этот процесс должен стать для нас предостережением и уроком. Он должен показать всему миру, что новая Германия, германская демократия способны защитить достоинство каждого человека»[273]. Значение франкфуртского суда, подчеркивал западногерманский юрист Герберт Егер, состояло «не только в осуществлении правосудия, но и в просвещении широких кругов населения»[274]. По мнению Норберта Фрая, процесс явился «первым результатом перемен в сфере преодоления политического прошлого» [275]. По словам журналиста Бернда Наумана, через два десятилетия после окончания войны многие немцы неожиданно узнали, что Освенцим «не находится где-то там, в далекой Польше», но его жертвы и его палачи представляют неотъемлемую часть западногерманской действительности. Репортаж заканчивался вопросом: «Почему эти вполне респектабельные граждане участвовали в варварских акциях, а после войны вновь превратились в самых обычных бюргеров?»[276].

Немецкий писатель Петер Вайс, автор антифашистской трилогии «Эстетика Сопротивления», писал о воскрешенном процессом освенцимском аде: «Это место, для которого я был предназначен и которого я избежал. Я был связан с ним лишь тем, что мое имя значилось в списке тех, кто должен был быть переселен туда навсегда… Живой, который сюда пришел, пришел из другого мира, он не знает ничего, кроме цифр, письменных отчетов, свидетельских показаний, они часть его жизни, его бремя, но постичь он способен лишь то, что сам испытал. Только если его самого оторвут от письменного стола и закуют в кандалы, станут топтать и хлестать кнутом, он узнает, каково это. Только если он был вместе с теми, кого сгоняли, избивали, грузили на возы, он знает, каково это»[277].

После процесса слово «Освенцим» стало, как отмечал Ганс Моммзен, «шифром нацистской политики, взятой в целом»[278]. «Но было бы утопией ожидать, — писал влиятельный журналист Эрих Куби, — что западногерманская публика не попытается вытеснить из памяти этот процесс, по примеру того, как она уже сумела позабыть обо всем, что ей неприятно». «Не закрывай глаза, — продолжал Куби, обращаясь к рядовому гражданину ФРГ, — это происходит с тобой, в твоем присутствии, хотя ты и не сыпал порошок “циклон-Б” сквозь отверстия в потолках газовых камер, но ты допустил это, ты считал нормальным, что часть твоих сограждан была изъята из общества и уничтожена»[279].

На скамье подсудимых находились исполнители, а главные палачи («убийцы за письменным столом») оказались вне поля действия юстиции ФРГ. Суд наотрез отказался заслушать эксперта из ГДР — выдающегося историка и экономиста Юргена Кучинского, поскольку в его заключение речь шла о ведущей роли концерна «ИГ Фарбен» в организации концлагеря Освенцим, в извлечении баснословных прибылей, основанных на рабском труде и гибели сотен тысяч заключенных. Архивные документы, представленные Кучинским, были названы «коммунистической подделкой». Понадобились незаурядные усилия Фрица Бауэра, чтобы суд согласился пригласить в качестве свидетелей бывших узников Освенцима — граждан Советского Союза и Польши. Западногерманская фемида была весьма снисходительной к подсудимым. Обескураженные журналисты подсчитали: за одно убийство полагалось десять минут тюрьмы[280].

Все же суд на какое-то время всколыхнул общественность, напомнил об ужасах фашистского режима. Однако к шоковому воздействию процесса в ФРГ достаточно быстро привыкли. Неутешительной была статистика опросов об отношении к суду. Оказалось (к середине 1964 г.), что 40 % опрошенных не хотели слышать о процессе, 39 % полагали, что надо скорее забыть о нацистских преступлениях[281]. Вряд ли случайным было и то, что двадцатую годовщину разгрома фашизма бундестаг отметил очередной амнистией гитлеровских преступников, замаскированной под закон об исчислении срока давности уголовных деяний. Позднее закон 1965 г. был осужден Генеральной Ассамблеей ООН.

Суд над палачами Освенцима послужил стимулом к расширению Источниковой базы исследований по истории гитлеровского режима. Были введены в оборот материалы, переданные Бауэру Центральным ведомством по расследованию нацистских преступлений. Во Франкфурте были заслушаны многочисленные эксперты, в том числе крупные ученые, представлявшие Институт современной истории: Ганс-Адольф Якобсен, Гельмут Краусник, Мартин Брошат, Ганс Буххайм. Суду были представлены основанные на архивных материалах экспертные заключения о системе нацистских концлагерей, о геноциде по отношению к еврейскому населению Германии и оккупированных стран Европы, об организационной структуре и преступных действиях СС, о плановом уничтожении миллионов советских военнопленных и роли вермахта в этих злодеяниях. Материалы экспертизы были сведены в двухтомное издание «Анатомия государства СС»[282], ставшее классикой историографии ФРГ и серьезно повлиявшее на ее эволюцию. Но, замечает Ульрих Герберт, в ФРГ не было тогда «публики, которая могла бы переработать информацию, содержащуюся в этих книгах и извлечь из нее не только моральные, но и политические выводы»[283].

* * *

В историческом сознании и исторической науке ФРГ доминировал достаточно комфортный для общества, переживавшего период «экономического чуда», тезис о нацистском режиме как воплощении разрыва связей с национальным прошлым. Монополия консервативной историографии представлялась незыблемой. В 1954 г. Герман Хеймпель с тревогой отмечал: в историографии ФРГ «не произошло никаких радикальных перемен, хотя разрыв с политической и историографической традицией после 1945 г. был куда глубже, чем после 1918 г.»[284].

Привычно воспроизводилась версия о «вынужденном сползании» вильгельмовской империи в Первую мировую войну. Вопреки широко известным документам была продолжена пропаганда тезиса о невиновности Германии в развязывании войны 1914 г. Проблема ответственности немецкой правящей элиты имперского, веймарского и нацистского периодов находилась вне сферы научного обсуждения, что вполне соответствовало духу холодной войны. Но осенью 1961 г. по апологетическим, казавшимся незыблемыми установкам был нанесен внезапный удар. В респектабельном дюссельдорфском издательстве «Droste» вышла обширная монография профессора Гамбургского университета Фрица Фишера «Рывок к мировому господству»[285].

Почему публикация сугубо научного труда о причинах Первой мировой войны оказалась (по оценке еженедельника «Die Zeit») подобной «удару грома»?[286] Почему монография, посвященная «неактуальному сюжету», неожиданно вызвала полемику, которая — впервые в послевоенной Германии — выплеснулась за пределы сугубо замкнутого профессорского сообщества, заставив высказаться не только ученых и публицистов, но и политиков различного толка, и стала «миной, заложенной под осознание уверенности немцев в собственном благополучии»?[287] Почему книга, трактующая события полувековой давности, оказала столь значительное влияние прежде всего на исследование проблематики Третьего рейха? Ведь, как писал позднее сам Фишер, проблема взаимосвязи целей агрессивной политики вильгельмовской империи и нацистского режима была «только обозначена в одной фразе предисловия и в одном пассаже в конце книги»[288].

Фишер, весьма далекий от левых воззрений, посвятивший свои прежние работы истории протестантизма, обратился к проблематике новой и новейшей истории Германии, к «проклятым вопросам» национальной вины и национальной ответственности.

С точки зрения достижений мировой науки, тезис Фишера о вине вильгельмовского рейха за развязывание Первой мировой войны не был принципиально новым. Труд гамбургского профессора не содержал выводов, которые не высказывались бы ранее, например, в работах немецко-американского историка Джорджа Хальгартена, французского ученого Пьера Ренувена или выдающегося советского исследователя Аркадия Ерусалимского. Новыми были многообразные источники из немецких и зарубежных архивов, введенные Фрицем Фишером в научный оборот (в том числе из фондов концернов и банков). Новой стала готовность общественного мнения ФРГ (по крайней мере, определенной его части) воспринять установки Фишера как имевшие самое непосредственное отношение к недавнему прошлому и настоящему немецкой нации.

Безупречно обоснованные архивными материалами выводы ученого о виновности кайзеровской Германии в развязывании мировой войны 1914 г. возбудили продолжающийся и ныне спор о континуитете, т. е. о преемственности господства немецких хозяйственных и политических элит, об их ответственности за установление гитлеровской диктатуры, за Вторую мировую войну. Трудно переоценить этическое значение трудов Фишера в условиях, когда западные немцы вновь ощущали себя невинными жертвами, когда им становилось чуждым ощущение национальной ответственности и национальной вины. В университетских и академических кругах, в массовой прессе Западной Германии развернулась длительная дискуссия о его книге, получившая название «контроверза Фишера».

Вот тогда-то, весной 1962 г., я впервые услышал имя Фрица Фишера. Это было в столице ГДР, в университете имени Гумбольдта, на заседании кафедры, которой, заведовал мой тогдашний научный руководитель профессор Вальтер Бартель. Среди историков-марксистов — а других в ГДР и не было — ощущалось определенное смятение: ведь до сих пор западногерманская наука привычно и достаточно удобно представлялась едва ли не сплошным черно-серым полем «реакционной буржуазной историографии». Была избрана «компромиссная» позиция: с одной стороны, утверждалась правота Фишера в его полемике с консервативными учеными, но, с другой стороны, его привычно упрекали в том, что он не использует «результатов исследований сторонников марксистско-ленинского учения» и даже в ряде случаев «оправдывает политику правящих классов»[289].

Фишер подвергся в ФРГ самой настоящей травле, которая, как показывают разыскания одного из его учеников, началась еще до выхода в свет «Рывка к мировому господству»[290]. Стандартными были выдвинутые со стороны маститых профессоров политические обвинения в «национальном предательстве» (Перси Эрнст Шрамм), в подготовке «национальной катастрофы» (Теодор Шидер)[291]. Герхард Риттер, тогдашний авторитет номер один в исторической науке ФРГ, раньше других понял опасность книги гамбургского профессора. Риттер назвал монографию Фишера «очерняющей немецкое прошлое», предельно «опасной для молодого поколения» и представляющей прямой вызов «всей германской историографии»[292]. Впоследствии Риттер признал, что для него в ходе дискуссии «решающий момент был упущен, а общий эффект оказался негативным»[293]. В условиях кульминационной фазы холодной войны (дискуссия о книге Фишера совпала по времени с кризисом вокруг берлинской стены и Карибским кризисом) едва ли не основным пунктом обвинений против Фишера было утверждение, что его выводы совпадают с выводами историков ГДР[294].

Дело не ограничилось интенсивной критикой Фишера со стороны коллег по историческому цеху. В гонениях активно участвовал председатель бундестага ФРГ Ойген Герстенмайер[295]. Министр обороны Франц Йозеф Штраус в свою очередь прямо потребовал «использовать все средства и возможности» в кампании против Фишера и его последователей, будто бы стремившихся к «разрушению западного сообщества, искажению образа Германии»[296]. В разгар дискуссии Фишер получил письмо, отправленное из посольства ФРГ в Вашингтоне. Это было приглашение выступить в ведущих американских университетах с лекциями о причинах Первой мировой войны. И сроки, и тематика были поддержаны МИД ФРГ, а поездку заранее профинансировал Институт имени Гёте — государственное учреждение ФРГ, призванное распространять немецкую культуру за рубежом. Узнав о приглашении, Герхард Риттер совместно с двумя другими профессорами обратился в МИД с требованием отказать Фишеру в поездке, заранее запланированной и объявленной. Гамбургский профессор обвинялся в «антипатриотизме», а чтение лекций в американских университетах объявлялось опасным, способном нанести «урон престижу Германии». Тяга к превращению науки в инструмент политики холодной войны была повсеместной. Донос возымел действие, по команде из Бонна посольство и Институт имени Гёте отозвали приглашение. Ситуация приняла скандальный характер и даже обсуждалась в бундестаге. Однако поездка Фишера в США состоялась (средства нашлись у благотворительных организаций), лекции были прочитаны со значительным успехом…

Поначалу Фишер оказался в изоляции, в том числе и в родных стенах Гамбургского университета. Из авторитетных ученых на его стороне выступили только политолог Карл Дитрих Брахер и социолог Ральф Дарендорф, а также ученики Фишера — Иммануэль Гейсс (1931–2012) и Дирк Штегман. Для Фишера началась новая, непривычная и чрезвычайно сложная жизнь — жизнь человека и ученого, идущего против течения.

Известный публицист Карл-Хайнц Янссен утверждал, что Фишер «никогда не продумывал до конца, какие политические выводы следуют из его научных посылок»[297]. Факты опровергают подобный вывод. В обстановке, когда поддержка общественности была минимальной, Фишер упорно стоял на своем: германское руководство в 1914 г. «стремилось к большой войне, готовило войну, добилось развязывания войны»[298]. В интервью, данном газете «Die Welt», Фишер прямо связывал события 1914–1918 гг. с событиями 1939–1945 гг.: «Страдания и опыт Второй мировой войны обострили наше историческое зрение». Он задавал неудобные вопросы, обращенные к самой широкой публике: «Готовы ли мы, учитывая временную дистанцию и необходимость продуманного баланса суждений, извлечь уроки из прошлого Германии?»[299] В 1930-е гг. именно неспособность к извлечению уроков из истории и привела, по убеждению Фишера, к новой мировой войне[300].

Рецензент журнала «Blätter für deutsche und internationale Politik» предвидел, что книга Фишера, «написанная sine ira et studio», станет, учитывая трагический опыт 1933–1945 гг., «особым предупреждением для многих немцев»[301]. Прогноз полностью оправдался. Под прямым воздействием «контроверзы Фишера» в историографии ФРГ стал активно обсуждаться вопрос о месте нацистской диктатуры в общей линии преемственности германской истории.

На съезде западногерманских историков, проходившем в октябре 1964 г., тезисы Фишера оказались в центре внимания. Интерес общественности был настолько велик, что заседания научного форума впервые демонстрировались по телевидению, а на трибуну для гостей были допущены студенты, единодушно поддерживавшие опального профессора. Один из бывших учеников Фишера вспоминал много лет спустя: «Никто из этой массы студентов, слушавших его лекции в Гамбурге или в других местах, и не думал о Первой мировой войне или июльском кризисе 1914 г. Все понимали, что у кого-то хватило мужества выступить против истеблишмента и поднять проблему континуитета так, как ее разумели студенты. Мы были сторонниками Фишера, потому что он доводил до бешенства этих старых господ, которые продолжали вести семинары о “демонии власти”, о германском духе, об историческом величии Бисмарка и т. п. На самом деле существо спора относилось к другой войне. Нас волновал вопрос, который не всякий решался задать. Это был вопрос об Освенциме, о том, как все это произошло»[302].

Дискутировались не только суждения Фишера о причинах Первой мировой войны, но прежде всего его концепция континуитета агрессивного курса германских правящих кругов — от Вильгельма II до Гитлера. Гость съезда, известный немецко-американский ученый, профессор Колумбийского университета Фриц Штерн с едким сарказмом отозвался о попытках Риттера и его единомышленников трактовать нацистскую диктатуру как «производственную аварию» в ходе вполне благополучной германской истории. Развивая тезисы Фишера, Штерн говорил: «Если признать модель германской истории как “серию несчастных случаев на производстве”, то невольно приходишь к выводу, что с самим этим производством происходило нечто неладное»[303]. Поддержку Фишеру оказали авторитетные профессора Сорбонны Жак Дроз и Пьер Ренувен.

Фриц Фишер — совершенно неожиданно для себя — стал самым известным представителем немецкой исторической науки. Он был избран почетным доктором Оксфордского и ряда других иностранных университетов. Монография «Рывок к мировому господству» в течение считанных лет переиздавалась в ФРГ пять раз, ее переводы вышли в Англии и США, в Италии, Франции, Японии. Фишера теперь именовали (с полным на то основанием) «учителем молодого поколения историков»[304].

И вот что удивительно: чем старше становился ученый, тем более радикальными делались его воззрения. Единство моральных и научных критериев приобрело для Фишера значимость категорического императива: «Чем больше осознает историк свою зависимость от проблем своего времени, своей нации, своего происхождения, социального положения и образования, своих индивидуальных данных, тем больше он должен стремиться к высшей объективности. Это означает второстепенную позицию собственного “я” по отношению к объекту, который он стремится понять и анализировать, сопоставлять с другими объектами, конструировать научные взаимосвязи»[305].

Эти слова Фишер полностью относил к самому себе, прошедшему, в согласии с протестантским вероучением, через драматический процесс преодоления собственного прошлого и собственных ложных поступков. В ноябре 1933 г. он был (правда, в составе студенческого союза Эрлангенского университета) зачислен в ряды штурмовых отрядов, а в 1939 г. принят в нацистскую партию. Тогда же он получил стипендию официозного «имперского института истории новой Германии». Фишер, в отличие от большинства коллег по академическому цеху, не скрывал своего прошлого[306].

В книге «Рывок к мировому господству», как было сказано, содержались лишь беглые замечания о гитлеровском режиме. В последующих публикациях, прежде всего в книгах «Сговор элит» (1979) и «Гитлер не был случайной аварией» (1992), ученый уверенно развивал свою аргументацию: существовал «континуитет экспансионизма вильгельмовского и пангерманского образца»[307]; Гитлер «не явился из преисподней», он «не смог бы прийти к власти и развязать войну, если бы он не получил поддержки»[308].

«Третий рейх и Вторая мировая война, — утверждал Фишер, — были бы невозможны без сговора между “фюрером”, выходцем из мелкой буржуазии, способным руководить массами, и традиционными аграрными и индустриальными элитами, доминировавшими также в кругах вермахта и дипломатии». Для большинства историков нацистской Германии «задача анализа этих взаимосвязей оказалась неразрешимой»[309].

Фишер указывал на настоятельную необходимость «высвободить Гитлера из его изоляции» и «включить его в общий ход развития германского общества». Никому не дано, резюмировал ученый, «исключить из истории Третий рейх и все то, к чему он привел». Благодаря Фишеру в ФРГ была поколеблена монополия консервативной историографии. Он прекрасно понимал, что дискуссия, связанная с его трудами, изменила «традиционную для Германии трактовку прошлого»[310]. Его концепция континуитета германских элит открыла дорогу для критических исследовательских школ и направлений. За долгие годы работы в Гамбургском университете историк воспитал много талантливых последователей. Понятие «школа Фишера» стало знаком самого высокого уровня исторической мысли — германской и международной.

Воздействие идей Фишера вышло далеко за пределы «школы». Имя Фишера и его публикации стали, по словам одного из его учеников, «центром притяжения для многих критически мыслящих молодых историков»[311]. Примером может служить сотрудничество мастера с Вольфрамом Ветте — историком иного, послевоенного поколения. Заслугу своего молодого коллеги Фишер видел в том, что тот глубоко исследует «внутренние предпосылки военной политики и двух мировых войн, которые вела Германия в XX веке», обращая особое внимание на пагубную роль националистической идеологии, искажающую «историческую действительность, в особенности после проигранных войн». Для Фрица Фишера будущее историографии ФРГ воплощает «критическая историческая школа», выступившая «с отрытым забралом» в 1980-е гг.[312]

Сочинения Фишера дали импульс многоплановому процессу восприятия и осмысления правды о фашизме и войне. Как отмечала «Frankfurter Rundschau», «его образ мыслей, факты, лежащие в основе его выводов, в немалой степени стали достоянием той части народа, которая интересуется историей»[313].

Хотя Фишер всячески отрицал это, его труды оказали свое воздействие на настрой студентов-бунтарей 1968 г., стали одной из предпосылок «новой восточной политики». Без его прямого и косвенного воздействия невозможно представить проходившие в ФРГ дискуссии о «преодолении прошлого». «Чрезвычайно важно, — заметил он, — что время от времени возникают такие дебаты: подвергаются проверке мнимо достоверные утверждения, пробивают себе дорогу новые, соответствующие истине аргументы»[314].

Его труды признаны классическими. Аркадий Ерусалимский отмечал, что установки гамбургского исследователя, воплощавшие дух «исторического реализма», «понимание необходимости пересмотра традиционных и апологетических концепций», стали «проявлением научной смелости и интеллектуального новаторства»[315]. По мнению Ганса-Ульриха Велера, книги Фрица Фишера обрели «взрывчатую силу» и «активно содействовали катарсису, очищению общественного сознания в стране, где совершались нацистские преступления»[316]. Справедливо утверждение Джорджа Хальгартена: «В течение следующих ста лет большая часть ныне живущих историков будет забыта. Но имя Фрица Фишера не будет предано забвению»[317].

Мог ли я, приехав в декабре 1995 г. в Гамбург, отказаться от встречи с классиком современной науки? Знакомые историки отговаривали меня: Фишеру 87 лет, он давно уже на пенсии, беспокоить его не следует… Но пересилило желание увидеть и услышать человека, который, по моему глубокому убеждению, являлся самым светлым умом современной немецкой исторической науки.

В Гамбурге, на главной городской площади Ратхаузмаркт не так давно был поставлен памятник опальному Генриху Гейне — один из очень немногих в Германии. Памятник Гейне, всем сердцем любившему родной и чужой ему Гамбург, памятник мятежному поэту, который обладал великим талантом и мужеством идти против течения. Не таков ли и профессор Фишер? Отсюда, от памятника поэту, я начинаю путь в Бланкенезе — живописный пригород Гамбурга на берегу Эльбы.

Совпадет ли сложившийся у меня образ живого классика с образом реального человека? Фишер совершенно не похож на старика, у него внимательные светлые глаза, четкая речь и поразительно ясная память. Вот что больше всего меня поразило во время беседы, в ходе которой речь шла о вещах предельно серьезных: о горьких раздумьях ученого, вызванных трагическим опытом Германии и Европы в XX в.: насколько велик контраст между добродушием, мягкостью манер Фишера и его твердостью там, где речь идет об исторической правде. Для него, человека совестливого и мужественного, до сих пор осталось загадкой, почему его научные (и политические) противники, в том числе и коллеги по университету, прибегали в начале 1960-х гг. к недостойным приемам. Фрау Фишер вторгается в нашу беседу: «А знаете ли Вы о том, что нам тогда постоянно угрожали, что мы вынуждены были в течение двух лет жить без домашнего телефона, что детям пришлось сменить школу?».

Фишер рассказал о том, как он, готовя к изданию свою знаменитую монографию, обнаружил в одном из немецких архивов правительственный документ 1914 г. — так называемую сентябрьскую программу рейхсканцлера Теобальда фон Бетман-Гольвега, программу широкой германской экспансии на запад и на восток Европы. На внутренних сторонах обложки архивного дела, как это водится во всем мире, был прикреплен «лист использования», в котором значились имена нескольких немецких историков консервативного направления. Значит, они были знакомы с документами, разоблачавшими безудержную экспансию вильгельмовского рейха, но сознательно — что отвечало их политической позиции — отказались от их публикации и комментирования. Так в нашу беседу органично вошла тема взаимосвязи науки и морали.

Убеленный сединами исследователь почти по-детски (в шутку или всерьез?) недоумевал: почему теперь его цитируют, не ссылаясь на автора? Почему тезисы, против которых столь энергично выступало большинство представителей «исторического цеха» ФРГ, воспроизводятся теперь на страницах школьных учебников?

В марте 1998 г. ученому исполнилось 90 лет. В связи с юбилеем в Гамбургском университете, ординарным профессором которого в течение четверти века являлся Фишер, было проведено торжественное заседание. В ФРГ не было ни одной крупной газеты, которая обошла бы вниманием 90-летие ученого. «Die Zeit» назвала его человеком, который «неустрашимо ломает запреты»[318]. О «мятежном духе» Фишера писала «Stuttgarter Zeitung»[319], а газета «Hamburger Abendblatt» дала юбилейной статье название «Поборник истины»[320].

В праздничные дни я вновь побывал в доме знаменитого ученого, и во время нашей (достаточно краткой на сей раз) беседы профессор задал мне вопрос, на который я не смог найти убедительного ответа. Несколько полок в рабочем кабинете Фишера уставлено книгами автора на немецком языке и изданиями его книг на основных языках мира. Держа в руках перевод своего основного труда, выпущенный в Токио, Фишер спросил меня: «Почему же мои работы не издаются в России?».

Что я мог ответить? Сказать, что отсутствие русских переводов является печальным следствием длительной изоляции отечественной историографии от мировой науки? Конечно, такой ответ не убедил бы ученого…

Он выразил свое глубокое убеждение в том, что взаимные связи государств и наций определяются не только факторами властнополитического или экономического характера, но и мнениями, которые народы имеют друг о друге. В одной из подаренных мне книг он подчеркнул слова, характеризующие высокую оценку российской культуры: «Уже более ста лет, — писал Фишер, — с 70-х и 80-х годов прошлого века вплоть до сегодняшнего дня, вопреки сменам правительств, несмотря на войны и революции, именно великая русская литература создавала глубокую эмоциональную и духовную связь немецкой интеллигенции с миром России»[321].

Пришло время уезжать. Перед моими глазами еще и сейчас фигура Фишера, стоящего в проеме выходящей в сад двери и машущего мне рукой. Это было прощание. В ноябре 1999 г. я прочитал в немецких газетах: «Умер профессор Фриц Фишер»…

Что же я узнал и понял, дважды посетив немецкого ученого? Уроки Фишера — это отвага в отстаивании правды, это неразделимость науки и морали. Западногерманское общество нашло в себе силы (с запозданием, но все же нашло!) услышать и понять духовных лидеров, выступления которых оказали непосредственное влияние и на историческую науку, и на общественное сознание граждан ФРГ. Два десятилетия спустя после краха нацистской диктатуры там произошел качественный сдвиг в ходе научного познания Третьего рейха. Одним из факторов этого сдвига, бесспорно, была «контроверза Фишера».

«Подобно тому, — писал в 1852 г. Генрих Гейне, — как раз выпущенная стрела, расставшись с тетивой, выходит из-под власти стрелка, так и слово, слетевшее с уст, не принадлежит сказавшему его, особенно если оно распространено по свету печатью»[322].

* * *

И в западногерманской историографии, и в общественном сознании преобладали консервативные тенденции. Попытки раскрыть подлинный характер внутренней и внешней политики нацистской диктатуры именовались нередко «коммунистическими происками» или «пособничеством московской пропаганде». Командование бундесвера потребовало в 1965 г. от военнослужащих почтения к «солдатским добродетелям» вермахта, якобы олицетворявших верность «праву, народу и государству»[323]. «Антикоммунизм периода холодной войны никак не способствовал памяти о германских преступлениях на Восточном фронте», — отмечал американский историк Джеффри Херф[324].

Гражданам ФРГ старались не напоминать, что на их земле не так давно располагались тысячи тюрем, концлагерей, лагерей для военнопленных. И если в 1945–1946 гг. на скромных обелисках типичными были надписи «Жертвам фашизма» или «Памяти погибших узников концлагеря», то на памятниках, сооруженных в 1950-е гг., уже обозначилось иное понимание прошлого. Теперь характерными надписями стали: «Павшим от насилия», «Жертвам бесчеловечности». Историк Детлеф Гарбе считал, что в Западной Германии происходило «организованное забвение», а деятель протестантской церкви Курт Шарф в связи с этим писал о «симптоме опасного заболевания нации»[325].

Бывшие узники Дахау и представители Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме (ОЛПН) настойчиво требовали превращения территории лагеря в мемориальный комплекс и сооружения там достойных памятников. Но баварские власти неизменно были против таких проектов: в правлении ОЛПН были представлены коммунисты, и это никак не устраивало руководство Христианско-социального союза. В результате травли покончил самоубийством бывший узник лагеря священник Леонхард Рот — активный сторонник создания мемориала. Может быть, именно эта смерть ускорила открытие временной музейной экспозиции и освящение нескольких храмов на территории лагеря?

В 1959 г. начал действовать кураториум, состоявший из представителей самых разных политических сил — от деятелей католической церкви до коммунистов. В 1960 г. в здании бывшего крематория начала работу временная музейная экспозиция. В 1965 г. ценой героических усилий бывших узников концлагеря и международной общественности в Дахау был открыт первый (и тогда единственный) в ФРГ антифашистский мемориал. В 1965 г. Дахау посетили 385 тысяч, в 1975 г. — 452 тысяч, в 1982 г. — 872 тысяч человек. Однако вплоть до 1975 г. большую часть посетителей мемориала составляли не немцы, а граждане иностранных государств. Рост числа посетителей происходил прежде всего за счет организованных экскурсий немецких школьников. «Двухчасовая экскурсия в Дахау дает больше, чем многочасовые уроки», — писал учитель истории из Нюрнберга.

Митинги и конференции, которые проводились на территории лагеря, не находили поддержки местных властей и влиятельных средств массовой информации. Любая попытка восстановления памяти о нацистском терроре, отмечает сотрудник одного из антифашистских музеев Томйс Лутц, «становилась частью современных социальных конфликтов», «предостережением для общества», испытанием для его косных политических воззрений[326].

Так обстояло с сохранением памяти о Дахау — лагере, широко известном в Германии и за ее пределами. Но были и другие лагеря, которые были забыты в буквальном смысле этого слова. В административных границах Гамбурга с 1938 г. существовал концлагерь Нойенгамме, за колючей проволокой которого томились представители 26 европейских наций. Число жертв Нойенгамме и его филиалов (их было более 80), по разным оценкам, колеблется между 55 и 106 тысячью человек. Сюда привозили для исполнения смертных приговоров заключенных других концлагерей. Здесь осенью 1942 г. было отравлено газом 448 советских военнопленных, а множество заключенных убито посредством смертельных инъекций.

В 1951 г. бывшие французские узники концлагеря предложили увековечить память погибших, но сенат Гамбурга решительно отклонил эту инициативу. И все же в 1965 г. был открыт — после долгих усилий организаций участников Сопротивления и в основном на средства иностранных спонсоров — скромный обелиск с невнятной надписью. К тому же мемориал располагался на территории действующей тюрьмы. Только в октябре 1981 г. начала действовать небольшая музейная экспозиция, причем на торжественный акт ее открытия власти Гамбурга не пожелали пригласить представителей союзов антифашистов[327]. Один из западногерманских еженедельников назвал мучительную историю мемориала Нойенгамме «самым очевидным примером забвения и вытеснения памяти о прошлом»[328].

В штыки был встречен в ФРГ вышедший в 1961 г. немецкий перевод правдивой книги американского журналиста Уильяма Ширера «Взлет и падение Третьего рейха». В массовой прессе поднялась волна обвинений автора в том, что он «возбуждает ненависть к Германии», «дискредитирует ее руководящие круги», подстрекает мировое общественное мнение «против Германии и немцев»[329]. Журналист Ахим фон Боррис отмечал: такая реакция стала возможной только на фоне того, что в ФРГ «поднялись волны открыто или замаскировано апологетической исторической литературы». Поэтому он полагал, что книга Ширера, являвшаяся «противовесом» подобного года изданиям, сможет «исцеляющим образом воздействовать на общественное мнение»[330].

И, напротив, одобрительной была реакция консервативной печати на книгу Дэвида Хоггена (американец, представляющий ультраправые круги) «Вынужденная война», от тиражирования которой отказались фирмы США, поскольку ее автор пытался снять с Германии ответственность за Вторую мировую войну. В 1962–1964 гг. книга Хоггена переиздавалась 6 раз, ей даже была присуждена высокая литературная премия. Герман Грамль сокрушался по этому поводу: «Можно впасть в уныние оттого, что за пределами редакций неонацистских печатных органов находятся люди, которые приписывают памфлету Хоггена научный характер»[331].

В 1962 г., когда вектор общественного сознания ФРГ понемногу начал меняться, вышла в свет книга Иоахима Видера «Сталинград и ответственность солдата»[332]. Этот труд и сегодня воспринимается как волнующее свидетельство личной трагедии автора, как сгусток извлеченных из катастрофы вермахта горьких уроков, как религиозно окрашенный протест (Видер был сыном протестантского пастора) против насилия, как выражение выстраданной надежды на лучшее будущее Германии и мира. «Чудовищные картины гибели, не дававшие мне покоя ни днем, ни ночью, — вспоминал Видер, — проходили перед моим мысленным взором, образуя бесконечную кровавую мясорубку. Картины далекого прошлого и переживания, которые внезапно ожили в моей памяти, предстали передо мной как логически связанные между собою звенья одной и той же роковой цепи»[333].

Бывший офицер 6-й армии не пытался выгораживать себя, отрицать свою ответственность и вину: «Наш поход на Волгу предстал передо мной как ни с чем не сравнимое насилие над человеком и символ вырождения человеческой личности. Самого себя я увидел как бы заправленным в гигантский и бесчеловечный механизм, который функционирует с ужасающей точностью вплоть до саморазвала и уничтожения… Трагическая эпопея обнажила дьявольскую сущность антинравственной государственной и военной системы гитлеризма. За этой системой, поддавшись ее воздействию, вплоть до самого ужасного конца в самоубийственном ослеплении следовало большинство немцев… Я чувствовал себя участником разыгрывавшегося вокруг шабаша ведьм, в котором был повинен и я. Сознание этой вины свинцовым грузом висело на мне, отягощая мне сердце и совесть»[334].

Опережая на десятилетия вектор развития общественного мнения ФРГ, он отдавал должное «борьбе советского народа, защищавшего и освобождавшего свою подвергнувшуюся иноземному нашествию Родину». В ходе войны СССР стал «решающим фактором мировой политики». Видер считал, что долгом последующих поколений немцев является честное извлечение уроков из трагедии под Сталинградом: «Там, над Волгой, еще стелется невидимый гигантский крест. И отбрасываемая им тень нависла над всем немецким народом, проникновенно и предостерегающе взывая к нашим сердцам». «Речь идет об утверждении более совершенного устройства межчеловеческих отношений; о ликвидации прежних отношений вражды между народами. Именно поэтому память о Сталинграде должна стать составной частью нашей истории… Мы должны найти в себе силу и мужество тщательно исследовать мрачную и неприглядную главу истории, взглянуть в глаза всей правде и принять ее такой, как она есть»[335].

Но идеологическая ситуация в послевоенной Западной Германии развивалась в противоположном направлении. «Можно ли действительно сказать, — вопрошал Видер, — что дискуссия вокруг сталинградских событий и порожденных ими проблем дала плодотворные результаты?». Атмосфера холодной войны и ремилитаризации ФРГ влекла за собой «сытое равнодушие и пренебрежение к моральным и духовным ценностям». Видер подверг уничтожающей критике современную ему западногерманскую историографию сражения на Волге: «На первом плане всегда стоят лишь чисто военные события и результаты, а также явно продиктованное соображениями личного престижа стремление оправдаться, смыть с себя позор военного поражения и переложить всю вину на одного только могильщика Германии, который вовремя улизнул от земного суда»[336].

В статье, опубликованной в начале 1963 г. в швейцарском (не в западногерманском!) военном журнале Ганс-Адольф Якобсен, бывший офицер вермахта, побывавший, как и Видер, в советском плену, утверждал, что в книге «Сталинград и ответственность солдата» содержится «блестящий анализ» истории и историографии сражения на Волге. Широко распространенный в ФРГ вывод о единоличной вине Гитлера за катастрофу являлся, по мнению Якобсена, «чересчур дешевым и чересчур упрощенным». Полностью сохраняют свое значение суждения автора о проблеме ответственности представителей нацистской военной и политической элиты за агонию 6-й армии: «Чем выше их чины, чем шире понимание общей ситуации, тем значительнее мера их ответственности».! Сталинградскую трагедию нельзя понять, убежден автор, вне ее взаимосвязи с войной против СССР, вне ее характера и способов ведения. Во время этой войны (он именует ее «раковой опухолью режима») «речь шла с самого начала не о высоких, благородных задачах, о коих лгали нацистские властители, но о необузданных, преступных целях»?)«Нельзя останавливаться на полпути, — указывал Якобсен, — надо набраться мужества для того, чтобы задавать нелегкие вопросы и получать нелегкие ответы»[337]. Голоса Видера и Якобсена не были услышаны в тогдашней Западной Германии — ни историками, ни общественным мнением.

Вальтер Гёрлиц, представлявший доминировавшее в 1950-е и 1960-е гт. консервативное направление исторической науки, на 90 страницах газеты «Die Welt» назвал книгу Видера «приговором судьи», направленным против «военнослужащих, находящихся на ответственных постах»[338]. По существу, он действовал точно так же, как тогдашний генеральный инспектор (командующий) бундесвера (и бывший генерал вермахта) Фридрих Фёрч. В конце 1962 г. режиссером Клаусом Хубалеком была снята телеверсия известного романа Теодора Пливье «Сталинград», написанного по горячим следам событий и проникнутого правдой о войне. Премьера была назначена на вечер 31 января 1963 г., когда исполнялась двадцатая годовщина капитуляции Паулюса. Командование бундесвера объявило — точно в указанный в телепрограмме день и час! — боевую тревогу для всех военнослужащих. Фёрч, не ограничившись прямым запретом просмотра передачи, издал специальный приказ, в котором обрушивался на «пропагандистские тезисы коммунистической психологической войны», на «клику леваков, окопавшуюся на телевидении», выдвигая в качестве примера для подражания бессмысленное сопротивление окруженных под Сталинградом войск[339]. В тогдашней духовной ситуации этот скандальный эпизод остался практически незамеченным.

О встрече с Иоахимом Видером, состоявшейся в 1970 г., когда тот, занимая пост вице-президента Международной ассоциации библиотечных работников, прибыл в Москву на очередную сессию ассоциации, рассказала преподаватель немецкого языка и переводчица, участница войны Татьяна Ступникова. Ее вывод однозначен: «Меня, эта книга поразила своей правдивостью, редко встречающейся в литературе о Второй мировой войне». И далее: ««Мы очень скоро обнаружили единство наших взглядов не только на проблему сотрудничества в области комплектования фондов научных библиотек, но и в оценке Сталинградской битвы… Нам очень помогла книга Видера, открывшая мне сокровенные мысли и чувства моего коллеги, бывшего офицера вермахта, к которому после ужаса и страданий пришло прозрение и вслед за ним покаяние»[340].

* * *

В обстановке, когда определились контуры угроз для западногерманской демократии, вызвали значительный резонанс появившиеся практически одновременно (в 1966–1967 гг.) публицистические выступления ученых, обладавших мировым авторитетом в сфере гуманитарного знания, — философов Карла Ясперса и Теодора Адорно, психоаналитика Александра Мичерлиха. Люди, представлявшие цвет интеллигенции ФРГ, не страшились идти против течения, точно и глубоко осмысливали тревожную ситуацию в своей стране, указывали на антигуманную сущность фашистской диктатуры и на опасность ее забвения.

Карл Ясперс (в 1966 г. ему исполнилось 83 года) ощущал себя, как он писал в январе 1966 г. Ханне Арендт, «в высшей степени подавленным». Но в нем все более и более крепла уверенность выступить с «последней политической публикацией», в которой он «до конца», «как никогда определенно и как никогда резко выскажется о Федеративной Республике»[341]. Ученый стремился не только обнажить корни зла, но и обратиться не к политикам, а к народу.

В мае 1966 г. «Der Spiegel» опубликовал фрагменты подготовленной книги, а через месяц произведение Ясперса было выпущено массовым тиражом. Книга, ставшая бестселлером, получила название «Куда движется Федеративная Республика?» За первые пять недель было продано 30 тысяч, в течение неполного года — 90 тысяч экземпляров. В немецкой и зарубежной прессе появилось множество противоречивых откликов. Год спустя ученый опубликовал «Ответ на критику моей книги»[342].

Убежденный сторонник западной цивилизации, Ясперс обличал (не менее, пожалуй, резко, чем левые политики) ее пороки, среди них, по его мнению, основной: ее порождением стал Третий рейх — воплощение «утраты человечности», криминальный режим, с которым человечество «не имеет права сосуществовать на земле»[343].

«Такого Ясперса мы еще не слышали», — констатировал, разделяя выводы автора, философ Юрген Хабермас. Однако преобладали характеристики противоположного свойства. Историк Клаус Хильдебранд назвал книгу «гиперкритической». Газеты консервативной ориентации утверждали, что граждане ФРГ имеют дело с «суждениями политического эксцентрика, проживающего к тому же за границей». Автора обвиняли в «агрессивности», «поверхностности» и «некомпетентности», его зачастую называли «неудобным господином Ясперсом». Всемирно известный мыслитель, заключает его биограф, предельно быстро проделал путь «от persona gratissima к persona ingrata»[344].

Громадную опасность для граждан ФРГ, для которых на первом плане стоит их материальное благополучие, представляет, по убеждению Ясперса, «вакуум политического сознания», который «до сих пор заполняется лишь ложью и самообманом»[345], забвением прошлого, страхом перед полной правдой о времени гитлеровской диктатуры. «Как показывает опыт последних двадцати лет, — был уверен ученый, — немцы не стали другими, несмотря на все ожидания и надежды, которые мы питали в 1945 году»[346]. В Западной Германии не была выполнена «нравственно-политическая задача основать новое государство», вина за это «лежит частично на демократическом обществе, члены которого предают сами себя, так как не понимают смысла республиканской свободы, не готовы на жертвы и не имеют смелости пойти на все ради свободы»[347].

«Народ, — писал Ясперс, — созревает для демократии в процессе собственной политической активности. Поэтому предпосылкой демократии является понимание народом необходимости его широкого участия в политической жизни и его действительное участие в ней». Немецкий философ был сторонником того, «чтобы свобода и политическая воля решительно вошли в сознание людей»[348].

Ясперс убедительно опровергал доводы своих оппонентов, обвинявших его в антипатриотизме: «Нам говорят: нельзя ущемлять гордость нации, нельзя подавлять народ постоянными напоминаниями о печальных фактах. Нет, нужна только полная правда — никакого самообмана и двусмысленности»[349]. «Воля к прекращению преемственности от преступного государства» должна, по твердому убеждению Ясперса, базироваться на «коренном изменении в образе мышления», на новом историческом сознании: «Мы должны в изучении своей, немецкой истории руководствоваться новыми принципами. Изменяются не сами факты, а их оценка… Решающей становится ясность нового познания истории»[350]. Карл Ясперс был и оставался оптимистом: «Человек, если он хочет познать начала своего бытия и жить, не имеет права отчаиваться… Не исключено, что человек в конце концов одержит победу над антиразумом в себе самом». Надежда на это не исчезнет, считал Ясперс, «пока есть люди, способные мыслить, понимать и ставить цели, пока молодежь отваживается думать независимо и пока она способна на благородные порывы»[351].

Главная заслуга Ясперса, по определению редактора журнала «Der Spiegel» Рудольфа Аугштайна, состояла в следующем: он решился «сказать людям о том, что политическое действие может стать одновременно и моральным действием». Он причислял себя к представителям «другой Германии», разделяющим его кредо: «Политика не может стать осмысленной, если профессиональные политики рассматривают ее как сферу своего монопольного влияния»[352].

Точная оценка значимости книги «Куда движется ФРГ?» была дана Михаилом Гефтером, который именует ее автора «бескорыстным Ясперсом», сравнивая его с Андреем Сахаровым. Труд немецкого философа — это «искра пробуждения и воспоминания», это «призыв защитить правовое общество от опасностей, гнездящихся внутри него самого». Гефтер был уверен в существовании «Мира Ясперса и Сахарова, архитектоника которого в огромной степени зависит от того, удастся ли людям и их сообществам вписать в нее исконные и вовсе свежие проблемы межчеловеческих притяжений и не отменяемых до конца отталкиваний»[353].

И Ясперё, и Сахаров, находясь впереди исторического времени, выступая за преодоление незыблемых, казалось бы, стереотипов политического поведения, обладали мужеством идти против течения, не страшась преследований властей. Оба далеко вышли в своей деятельности за узкие профессиональные рамки. Оба не боялись говорить согражданам неприятные вещи, оба умерли не понятыми современниками. Даже сборники их публицистических выступлений названы почти одинаково: у Ясперса — «Надежда и тревога», у Сахарова — «Тревога и надежда»[354]. Именно с категориями неизбывной тревоги и сохраняющейся надежды связана деятельность великих гуманистов прошедшего века.

Тревогой за будущее пронизаны широко известные в ФРГ эссе «Что означает “извлечение уроков из прошлого”» и «Воспитание после Освенцима». Эти составляющие единый комплекс и многократно издававшиеся тексты первоначально возникли как радиовыступления Теодора Адорно — философа, социолога, культуролога, музыковеда, одного из создателей — наряду с Максом Хоркхаймером и Гербертом Маркузе — Франкфуртского института социальных исследований. В 1934 г. Адорно был вынужден эмигрировать, работал во время войны в США, оказав немалое влияние на американскую социологическую и политологическую науку. В 1949 г. он вернулся на родину, был профессором Франкфуртского университета, директором воссозданного Института социальных исследований[355].

Ученый ясно видел опасность того, что в ФРГ существует «тенденция бессознательной, а также не такой уж бессознательной защиты от чувства вины». Он именовал это «тенденцией, скрывающейся за гладким фасадом повседневности»: «под прошлым хотят подвести черту и по возможности стереть его из памяти»[356]. Вопреки стереотипам, сложившимся в ходе «экономического чуда», он предостерегал от «пустого и холодного забвения», от «суетливых попыток при помощи встречных обвинений освободить себя от мук совести»[357]. Адорно ясно видел роковую опасность того, что в обстановке холодной войны «задним числом оправдывается нападение Гитлера на Советский Союз». Предупреждая об опасности существования «объективных общественных предпосылок, из которых фашизм произрос», он страстно и убедительно выступал за то, чтобы «преодолеть сами причины событий прошлого»[358].

В эссе «Воспитание после Освенцима» рассматривались узлы сплетения социальных и психологических обстоятельств, которые формируют «авторитарную личность» и превращают человека в слепого приверженца диктатуры, в преступника. Никто из живущих, утверждал исследователь, не может отмахнуться от реалий фашизма как «от некоего поверхностного феномена, некоего отклонения от хода истории, каковое можно вообще не принимать во внимание перед лицом великих прогрессивных тенденций, просвещения и якобы все возрастающего гуманизма». Откат к варварству национал-социализма, возможность повторения такого отката являются «выражением чрезвычайно мощной общественной тенденции», у «бесчеловечности большое будущее»[359].

В ФРГ гитлеровская диктатура обычно ассоциируется со злодеяниями, совершенными против еврейского населения. Адорно высказал свое суждение: «Беда в том, что многие люди склонны воспринимать Освенцим только как символ антисемитизма, а не как преступление против всего человечества, против каждого человека, будь то француз, цыган, поляк, русский, немец, индеец»[360].

Иммануил Кант сформулировал общеобязательный принцип, которым должны руководствоваться люди независимо от их происхождения и положения. «Существует только один категорический императив: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»[361]. Вслед за Кантом Теодор Адорно указывает на мировую потребность нравственного порядка, нравственного суда, на настоятельную необходимость борьбы против первопричин зла, недопущения его повторения. Теодор Адорно следующим образом излагает современный категорический императив: «предотвратить возвращение Освенцима», создать «духовный, культурный и общественный климат, способный не допустить повторения, то есть климат, в котором мотивы, приведшие к ужасу Освенцима, хотя бы в какой-то степени будут осознаны»[362]. В центре суждений Адорно постоянно находится проблема противоречий в формировании чувств национальной вины и национального стыда: «Механизмы самозащиты включаются только тогда, когда налицо осознание преступления… Самозащита есть знак осознаваемого стыда, здесь открывается перспектива надежды»[363].

Александр Мичерлих (1908–1982) — имя малознакомое у нас, но широко известное в Германии. Он занимал ведущие позиции в мировой психоаналитике и психотерапии, был профессором Гейдельбергского университета, основателем и директором Института Зигмунда Фрейда во Франкфурте-на-Майне[364]. Антифашист, неоднократно подвергавшийся аресту, вынужденный эмигрировать, Мичерлих в 1949 г. опубликовал документальный сборник «Бесчеловечная наука»[365] — исследование о преступных медицинских экспериментах, о массовом умерщвлении неизлечимых больных — детей и взрослых в гитлеровской Германии. Отклика со стороны общественности не последовало. Напротив, карьера Мичерлиха как врача оказалась под угрозой. Говорили даже, что врачебная палата земли Вюртемберга скупила тираж книги и пустила его под нож. «Мой муж, — говорила мне фрау Маргарете Мичерлих (1917–2012), — всегда был для вечно вчерашних как кость в горле».

В 1967 г. супругами Мичерлих была выпущена книга «Неспособность скорбеть. Основы коллективного поведения»[366]. Что побудило Ученого и его супругу обратиться к публицистическому жанру? Они поставили перед собой задачу: дать социально-психологическую характеристику западногерманского социума. Диагноз оказался беспощадным и малоутешительным: ФРГ поражена «параличом совести», там вовсю действуют «механизмы отторжения памяти о нацистском прошлом», преобладают такие невралгические проявления, как «отстранение от собственного прошлого», уход от «проблематики страха, вины и стыда»[367].

К чему может привести дальнейшее «интенсивное отрицание фактов из истории канувшего в прошлое Третьего рейха»? Чем грозит западным немцам «отсутствие адекватной реакции скорби, связанной с гибелью миллионов людей»? Все это неизбежно выльется в разновидность массового невроза, приведет к «чудовищной аккумуляции антигуманности», коллективному нарциссизму, «отказу общества от конфронтации с самим собой»[368].

Александр Мичерлих искал и находил пути изменения коллективного поведения, обосновывал социально-психологические факторы возможного и необходимого поворота общественного сознания ФРГ от фазы забвения нацистской диктатуры к «острой критической переоценке табуизированного прошлого». Немцам необходимо, призывал он, «открыть в себе способности к сочувствию людям». Наука должна «бороться за историческую истину, а не искать наиболее эффективные пути отказа от этой истины». Книга «Неспособность скорбеть» явилась выражением надежды на то, что молодое поколение граждан ФРГ будет стремиться к «новому просвещению во всех сферах», «высокому самоопределению», «преодолению самих себя». «Но число тех, кто стремится к активному извлечению уроков из нашего прошлого, невелико, они изолированы и не могут влиять на ход событий»[369].

Мичерлих предвидел, что процесс расчета с прошлым будет чрезвычайно сложным и длительным: «Надежда на то, что послевоенный период завершился, в чем нас уверяют ведущие германские политики, должна быть объявлена заблуждением. Мы не можем принимать единоличные решения о том, когда можно будет прекратить извлекать уроки из прошлого, которое означало утрату жизни и счастья миллионов людей»[370].

Неопровержимые аргументы Александра Мичерлиха не раз наталкивались на озлобленную реакцию публицистов определенного толка. Газета «Frankfurter Allgemeine Zeitung» в 1992 г., через девять лет после смерти Мичерлиха, обвинила его в «злобной диффамации», а вместо «способности скорбеть» газета рекомендовала германскому обществу развивать в себе «готовность к пониманию» ситуации Третьего рейха[371].

В ярких публицистических текстах Ясперса, Адорно, супругов Мичерлих были выражены и разочарование, вызванное тем, что подлинного очищения от скверны не получилось, и надежда на то, что западногерманское общество сумеет справиться с этой задачей. Публикации 1966–1967 гг. явились прямым вызовом исторической науке, представители которой нередко уходили от больных вопросов, не решались на прямой разговор с молодым поколением. Ясперсу во второй половине 1960-х гг. удалось то, что не увенчалось успехом во второй половине 1940-х гг.: он достучался до умов молодежи. Общество ФРГ нашло в себе силы и мужество услышать и понять своих духовных лидеров. Качественный сдвиг в ходе научного познания истории нацистского режима произошел в ФРГ два десятилетия спустя после краха диктатуры, что было связано и с накоплением эмпирического материала о нацистском периоде, и прежде всего со сменой вектора массового исторического сознания. Можно согласиться с профессором Клаусом Хильдебрандом, полагающим, что изучение истории национал-социализма «по-настоящему началось только в 60-е годы»[372].

Немалую роль в постижении горькой правды о национал-социализме сыграли пробуждавшие у западных немцев (нередко вопреки их желанию) чувства вины и ответственности произведения талантливых писателей Генриха Бёлля, Рольфа Хоххута, Вольфганга Кёппена, Альфреда Андерша, Зигфрида Ленца, Гюнтера Грасса, Петера Вайса.

* * *

В 1960-е гг. в западногерманской историографии резко возрос уровень теоретического осмысления феномена Третьего рейха. Силами Института современной истории были предприняты обстоятельные документальные публикации по проблематике. национал-социализма. Серьезные обобщающие труды были выпущены Карлом Дитрихом Брахером и Мартином Брошатом[373]. Эрнсту Нольте принадлежала первая в ФРГ научная монография, посвященная сравнительной — истории фашистских движений и диктатур в странах Европы[374]. Вышли в свет публикации, в которых анализировались политическая структура гитлеровского режима, роль НСДАП и органов террора и контроля над обществом, экономическая политика диктатуры, внешняя политика рейха накануне и во время Второй мировой войны[375].

И все же, констатирует Норберт Фрай, направленность научных трактовок нацистской диктатуры была в известной степени ограниченной и касалась прежде всего происхождения и функционирования политических механизмов. Исследований по проблематике агрессии против стран Европы и системы концлагерей насчитывалось тогда единицы. Фрай находит объяснение этому в нежелании, современников (открытом или подспудном) обращаться к «опасным» темам[376].

К середине 1960-х гг. многим западногерманским ученым стало ясно, что в рамках доктрины оказалось невозможным дать научную интерпретацию причин и факторов эволюции режима, конкурентной борьбы между различными группировками нацистской элиты, соотношения модернизаторских и архаистических моментов в экономической политике национал-социализма. Ученые выражали тревогу, что «в рамках, имеющего вневременной характер понятия “тоталитаризм”» происходит «эрозия опыта нацистской диктатуры», «антифашизм становится жертвой политической атмосферы холодной войны»[377].

Имя Эрнста Нольте, ученого, тяготеющего к теоретическому анализу, философскому осмыслению проблем истории, в восприятии современного читателя накрепко связано с его неприемлемой для большинства ученых ФРГ позицией во время «спора историков» 1986–1987 гг. (о чем речь пойдет ниже). Но сегодня как-то забылось, что его научный авторитет во многом обязан полемике с доктриной тоталитаризма. Тогда, в 1963 г., Нольте считал, что концепция тоталитаризма явилась своего рода «приложением к холодной войне». «Решить проблему, — писал он, — можно лишь в том случае, если понятия “фашизм” и “большевизм” будут изучены по существу, а не будут заранее подгоняться под формальное понятие тоталитаризма»[378]. Полтора десятилетия спустя Нольте счел за лучшее отмежеваться от своей позиции, именуя прежние публикации «вкладом в углубление и обогащение понятия тоталитаризма, а не попыткой его преодоления»[379].

Позиция «раннего» Нольте была поддержана Вольфгангом Шидером, который отмечал, что благодаря Нольте «фашизм как самостоятельное понятие получил права гражданства в немарксистской науке». Что касается теории тоталитаризма, то она, по мнению Шидера, «поставлена под вопрос в исторической и политической науке западного мира»[380]. Приведу также мнение Вольфганга Зауэра: «Ученые начали осваивать горы документального материала и приобрели более точное представление об исторической реальности Третьего рейха. Эта реальность оказалась совершенно иной, чем монолитный образ тоталитаризма»[381].

«Быстрое распространение понятия “тоталитаризм”, — отмечал позднее Мартин Брошат, — отвечало существенным психологическим потребностям постнацистского периода, вело к вытеснению из памяти собственного прошлого». «С понятием тоталитаризма, — продолжил историк, — связаны чрезмерная обобщенность, окостенение, статичность образа политического режима, противоречащие его реальной истории, его неоднозначности, его изменениям, подлинной роли отдельных социальных групп»[382].

Теория тоталитаризма, достаточно резко сформулировал свою мысль Ганс Моммзен, — это «идеологический рефлекс холодной войны», «миф, находящийся за пределами действительно научного объяснения исторических процессов, ведущих к утверждению фашистских режимов, к их дальнейшему развитию»[383].

* * *

В исторической науке ФРГ шел поиск альтернативных теоретических моделей национал-социалистической диктатуры. Возник значительный интерес к марксистским интерпретациям, зрело осознание неразрывной связи нацистской диктатуры с интересами правящих классов Германии. К этому вели и логика научных изысканий, и (гораздо реже) признание реальных заслуг марксистской историографии на ее традиционном поле — поле анализа социально-экономической базы германского фашизма. «Политические интересы национал-социалистического руководства в деле милитаризации и экономической подготовки войны, — отмечал Дитер Петцина, — совпадали с интересами наиболее сильной и влиятельной части германских промышленников, заинтересованных в создании новой, более эффективной индустрии во влиянии на государственную экономическую политику»[384].

В начале 1970 г. западногерманскую прессу обошла фотография, сделанная на антифашистском митинге в церкви Св. Павла во Франкфурте-на-Майне. Зал переполнен, студенты сидят на полу, а на ступеньках у подножья трибуны примостился пожилой человек в очках. Он внимательно прислушивается к словам невидимого нам оратора, он готов немедленно вступить в дискуссию… Его имя — Вольфганг Абендрот (1906–1985), ученый и человек, чья судьба могла бы послужить сюжетом для увлекательного романа или телесериала.

Под влиянием Ноябрьской революции студент-юрист активно сотрудничает с компартией, но в отчаянии от догматизма ее лидеров выходит из КПГ и становится активным членом «коммунистической оппозиции», возглавленной Генрихом Брандлером. С первых дней нацистской диктатуры — участие в антифашистском подполье, в 1937 г. — арест, затем тюрьма, во время войны — штрафной батальон, переход на сторону греческих повстанцев. Вот почему — одни с гордостью, другие с угрозой — называли его «профессор-партизан».

Полный надежд, Абендрот возвращается в восточную часть Германии, получает кафедру права в Йенском университете, но в 1948 г. порывает с Социалистической единой партией Германии, руководство которой не смогло, по его мнению, извлечь уроки из истории. Абендрот перебирается на Запад, примыкает к левому крылу социал-демократии, в 1951 г. становится профессором университета в Марбурге, возглавив новую кафедру научной политики. Наступают нелегкие годы. По его собственным словам, «участие в борьбе против фашизма было самым тяжким обвинением, на которое можно было рассчитывать в это время в университете и в кругах интеллигенции»[385]. Расходятся его дороги с руководителями СДПГ, в 1961 г. его исключают из партии. Не жаловали ученого и в Восточной Германии.

В 1937 г. в приговоре нацистского суда по делу Абендрота было сказано: «Он очень опасен — именно как интеллигент». Через всю жизнь Абендрот мужественно пронес знамя недогматизированного марксизма. Своими учителями он называл Розу Люксембург и Отто Бауэра. С именем Абендрота неразрывно связаны разработка и распространение марксистских трактовок истории национал-социалистического режима. Его искренне любили студенты и едва терпело университетское и министерское начальство. За время работы в Марбурге он создал школу исследователей в области политологии, социологии, истории.

Абендрот мечтал о том времени, когда в ФРГ «привыкнут гордиться теми, кто беззаветно боролся против фашизма, и ненавидеть тех, кто служил фашизму или же помогал ему осуществлять свое господство», когда «критическое поколение ученых исправит исторические воззрения, доставшиеся от отцов». Весной 1966 г. Абендрот выступил с небольшим курсом лекций по проблематике национал-социализма перед студентами Свободного университета в Западном Берлине. Подчеркнув, что гитлеровский режим означал «продолжение функций капитализма», но в форме «преступного варварства», марбургский профессор обратил внимание слушателей на историческую ответственность образованных классов Германии, в особенности преподавателей немецкой высшей школы. Им была присуща «идентификация со всеми устремлениями агрессивного империализма», «ненависть к вождям революционного крыла рабочего движения и снисходительное презрение к лидерам реформистского течения»[386].

Подчеркну: влияние Абендрота простирается далеко за пределы того чрезвычайно узкого круга западногерманских ученых-обществоведов, которые именовали или именуют себя марксистами. Один из самых талантливых исследователей проблематики нацистского режима, безвременно умерший Детлеф Пойкерт (1950–1990) отмечал, что «научная и политическая деятельность Вольфганга Абендрота была продолжением антифашистских, демократических традиций». Благодаря ему, полагал Пойкерт, «заветы социалистического рабочего движения были пронесены сквозь темные 50-е годы и стали достоянием поколения левой молодежи»[387]. По мнению Ганса Моммзена, труды Абендрота «нашли широкий отклик у студенческой молодежи», а под влиянием его идей в ФРГ развернулись «дискуссии о переломных эпохах в истории Германии»[388].

В 1960-е гг. в ФРГ, отмечает Гюнтер Плум, «были вновь открыты возможности анализа фашизма при помощи марксистского теоретического инструментария»[389]. Достаточно неожиданным и плодотворным явилось обращение ученых ФРГ к «прежним социалистическим и коммунистическим интерпретациям фашизма, переживавшим некое подобие ренессанса»[390]. Ганс-Ульрих Велер, которому принадлежит это суждение, имел в виду прежде всего интерес к установкам Августа Тальгеймера, неортодоксального марксиста, лидера оппозиции в КПГ и Коминтерне. Тальгеймер пытался применить принадлежавшую Марксу концепцию бонапартизма к анализу нацистского движения и нацистской диктатуры. При всех издержках установки Тальгеймера (вряд ли возможен перенос на современные процессы оценок, относящихся к середине позапрошлого века), его мысль о том, что в условиях диктатуры происходит «обособление исполнительной власти», «порабощение исполнительной властью всех общественных классов»[391], побуждала к дифференцированному анализу системы политических и экономических институтов Германии 1933–1945 гг.

Формула Тальгеймера о «союзе самостоятельных партнеров» — крупной буржуазии и фашистского государства — стала основой нескольких научных дискуссий, проходивших в исторической периодике и в публицистике 1960-х гг., в том числе дискуссий о так называемом примате политики.

Центром марксистски ориентированных исследований проблем германского фашизма стал в этот период Марбургский университет. Из чисйа последователей Абендрота известны имена Рейнгарда Кюнля (1936–2014) и Рейнгарда Опица (1934–1986)[392]. Заслуживает признания их активная общественная позиция, противостоявшая любым попыткам ограничения демократических свобод и реабилитации Третьего рейха. Историкам Марбургской школы принадлежит несомненная заслуга популяризации социально-экономической интерпретации нацистской диктатуры. Выдержал несколько изданий и получил широкое распространение в ФРГ вышедший под редакцией Кюнля сборник документов «Германский фашизм»[393].

Однако научный уровень многочисленных публикаций историков Марбургской школы оказался ниже уровня работ ее основателя. Явным схематизмом проникнута, например, трактовка Кюнлем социальной функции фашизма: «сохранять капиталистические отношения собственности и связанные с этим привилегии правящих классов в условиях, когда система переживает кризис и существует угроза выступления масс против нее». Что же касается неофашизма, то Кюнль именовал его «само собой разумеющимся, закономерным продуктом развития общественного и политического развития ФРГ»[394]. При таком подходе смазываются различия между фашистскими диктатурами, с одной стороны, и иными существовавшими или существующими режимами, с другой. Можно согласиться с Генрихом Августом Винклером, считающим, что модель, предлагаемая Кюнлем, «может произвести сильное впечатление из-за своей простоты», но именно эта «простота» аргументации оборачивается «скороспелым анализом», «абстрактной схемой» и поэтому вызывает наибольшие сомнения[395].

Черты односторонности и схематизма, присущие работам ученых Марбургской школы и в значительной степени некоторым публикациям леворадикального журнала «Аргумент», побудили Ганса-Ульриха Велера весьма резко охарактеризовать их как «тибетские молитвенные свитки ортодоксальных марксистско-ленинских дефиниций»: «Из любой главы каждой из книг Брахера, Брошата и Нольте, из каждой статьи Ганса Моммзена или Вольфганга Шидера можно узнать о национал-социализме куда больше, чем из материалов ведущейся их контрагентами уже много лет “критической дискуссии” о фашизме»[396].

* * *

Во второй половине 1960-х гг. в Федеративной Республике на арену научной и политической деятельности вышло новое поколение, не имевшее непосредственного опыта нацизма, но непримиримое ко лжи о прошлом. «Во времена Аденауэра, — отмечал «Der Spiegel», — родилась новая генерация, склонная анализировать и спрашивать. Ведь период 1933–1945 гг. выглядел, с их точки зрения, как огромная черная дыра»[397]. Велер справедливо указывал позднее, что совесть молодежи, ее «новая мораль не могла примириться с уклончивыми ответами, с продолжающимся вытеснением памяти о прошлом»[398]. Брахер, отнюдь не симпатизировавший этим юношам и девушкам, назвал их «поколением жесткой критики и ревизии, бунта и реидеологизации»[399].

«В благоустроенных квартирах западных немцев, — писал после посещения ФРГ советский публицист и переводчик Лев Гинзбург, — вдруг зазвучало эхо далеких выстрелов, там, в Керченской яме, в Бабьем Яру, в балках смерти, в глубине тюремных дворов, в камерах пыток. Молодежь, словно очнувшись, вопросительно взглянула на старших: кем вы были?.. кто вы?.. Непережеванное, загнанное вглубь прошлое набухало, превращалось в гнойник…»[400].

Видимо, немецко-английский исследователь Ральф Дарендорф был едва ли не первым, кто указал на значимость для исторического сознания ФРГ фактора смены поколений. В 1965 г. он констатировал: «Сломлено глухое и долгое молчание, и преодоление прошлого становится серьезным… Новое поколение может ставить вопросы, не опасаясь, что ответы чувствительно затронут самих себя… Только 20-летняя дистанция помещает прошлое в новое измерение»[401]. Hopберт Фрай писал о «поколении, рожденном духом критики национал-социализма»[402].

У студентов западногерманских университетов неожиданно, казалось бы, проснулся значительный интерес к коричневому прошлому. По требованию академической молодежи во многих высших учебных заведениях были прочитаны курсы лекций по истории национал-социализма. Лучшая часть родившихся уже после войны юношей и девушек Западной Германии и Западного Берлина стремилась разобраться в истории своих отцов, овладеть знаниями, необходимыми в ходе противостояния нацизму и неонацизму. Им пришлось извлекать уроки не только из истории Третьего рейха, но и из истории забвения Третьего рейха. Непривычная самостоятельность студентов, их четко выраженное стремление к истине вызвали тревогу, а кое-где и панику среди профессуры старого призыва.

Недовольство молодежи, первоначально направленное преимущественно против закоснелых методов преподавания, против антидемократического характера системы высшего образования, негодование, стихийно выплеснувшееся на улицы, — все это обернулось тогда поиском новых путей политического развития, новых трактовок прошлого. Это было, по словам одного из историков, «запоздавшее непослушание»[403].

Участники движения рассказывают, что публикации (преимущественно левого толка) о нацистском режиме бойко раскупались на книжных развалах у входа в студенческую столовую Свободного университета в западноберлинском районе Далем.

Идеология студенческих антинацистских акций была достаточно путаной. Нередки были явно упрощенные оценки происхождения и характера фашистской диктатуры, а ФРГ понималась (чего не избежала и советская публицистика той поры) чуть ли не как прямое продолжение гитлеровского рейха. Отсутствие точных знаний о нацистской диктатуре вело к пропагандистскому применению терминов «фашистский» или «фашизоидный», служивших нередко целям разоблачения политических противников. Вспоминается лозунг, который на митингах скандировали студенты западноберлинского Свободного университета: «Капитализм ведет к фашизму — долой капитализм!». В листовке Социалистического студенческого союза (ноябрь 1967 г.), ратовавшего за «антиавторитарное сознание» и «новый классовый анализ», содержалась весьма характерная формулировка: «Постфашистская система ФРГ превратилась в профашистскую»[404]. Искренних сторонников демократии нередко отталкивало от молодежного бунта сочетание марксистской фразеологии и призывов к террору. Настораживало огульно-высокомерное нежелание диалога с представителями старших поколений: «Невозможно говорить с людьми, которые создавали Освенцим». Или: «Мы готовим восстание против поколения нацистов». Широко известный лозунг: «Не верь никому из тех, кто старше тридцати»[405].

Бернхард Шлинк, широко известный ныне правовед и автор популярных романов, писал о настрое своей генерации: «Осмысление! Осмысление прошлого! Мы, студенты, участники семинара, считали себя авангардом тех, кто взялся за осмысление прошлого. Мы настежь распахивали окна навстречу свежему ветру, чтобы он наконец смел пыль с истории, со всех ужасов прошлого, преданных забвению нашим обществом, вычеркнутых им из памяти… Осуждение необходимо, это не подлежало для нас сомнению. Также не подлежало сомнению, что речь идет не просто об осуждении того или иного охранника концлагеря, конкретного исполнителя. Суд шел над целым поколением, которое востребовало этих охранников и палачей или, по крайней мере, не предотвратило их преступлений и уж во всяком случае не отвергло их хотя бы после 1945 года; мы судили это поколение и приговаривали его к тому, чтобы оно хотя бы устыдилось своего прошлого… Пожалуй, то рвение, с которым мы исследовали ужасы прошлого, чтобы предъявить их другим, было действительно отталкивающим. Чем ужасней оказывались события, о которых мы читали или слышали, тем больше уверялись мы в правоте нашей просветительской и обвинительной миссии»[406].

Студенты клеймили преступления гитлеровского режима, убедительно разоблачали геноцид по отношению к евреям, но никак не выражали своего отношения к нацистской агрессии против СССР. «Участие отцов в войне, их деяния в Советском Союзе не были тогда темой для дискуссий»[407]. Догматы холодной войны оказывали влияние и на тех, кто искренне стремился к их преодолению.

Воздействие идей Карла Маркса на студенческое движение не было ни глубоким, ни длительным. Падение влияния марксистской методологии определялось как ее недостаточной продуктивностью (учитывая вульгаризованные формы ее пропаганды), так и реализацией правительственных «запретов на профессии» — удалением левых из сферы преподавания, особенно в средней школе.

Прошло уже более четырех десятилетий, а в литературе ФРГ до сих пор как не было, так и нет «спокойных» оценок студенческого движения, его воздействия на историческое сознание. С точки зрения Германа Люббе, выступления молодежи, их идейные поиски были всего лишь «проявлением экспрессии, характерной для периодов смены поколений». Главное, о чем сожалел философ, — об утраченной готовности поколения к «согласию с политической системой ФРГ»[408]. Бруно Хек, исполнявший должность генерального секретаря ХДС, заявлял, что студенческий бунт «разрушил больше ценностей, чем Третий рейх». Отсюда следовало парадоксальное заключение: «Преодолеть 1968 год важнее, чем продолжить преодоление Гитлера»[409].

Радикализм студенческой молодежи, ее левацкая фразеология, несомненно, отпугнули немалое число интеллектуалов старшего поколения. Если в 1965 г. Эрнст Нольте сетовал на «незащищенность противников фашизма» в высшей школе[410], то уже в 1973 г. он именовал «марксистский фермент» почвой, «на которой произрастает фашизм»[411].

Мартин Брошат утверждал, что движение 1968 г. «не оставило значительных следов в процессе изучения национал-социализма»[412]. Но с Брошатом трудно согласиться, поскольку вне поля его внимания остались радикальные сдвиги в социальном сознании, прямо или косвенно связанные с выступлениями демократического студенчества. Ясное понимание преступного характера нацистского государства, неприятие любых поползновений к его реабилитации — все это вобрало в себя (пусть в огрубленной и упрощенной форме) реальные достижения западногерманской исторической мысли предшествующего периода. Тревоги и надежды старшего поколения отозвались в умах и сердцах молодежи.

Лутц Нитхаммер считает, что «взрыв 68-го» явился «подлинным прорывом в общественном мнении», который «открыл дорогу для дискуссий, для расширения сферы исторической памяти»[413]. «Новой фазой в общественной и политической жизни ФРГ» именует студенческое движение Ганс-Ульрих Велер. Стало ясно, отмечает он, что уже невозможно «добровольно вернуться в годы правления Аденауэра и Эрхарда с их затхлой мелкобуржуазной атмосферой, с их нечестным отношением к прошлому»[414].

Для Хайнца Буде и Мартина Коли — исследователей студенческого движения в Западном Берлине, существенны не «заблуждения и поражения» молодежи 1967–1968 гг.: «Значительно важнее то, что теоретические выводы и практические акции студентов привели к тому, что открылись новые темы научных исследований, новые поля дискуссий». И еще: то, что было тогда абсолютно новым, «стало сегодня привычным, повседневным кодом сегодняшней культуры»[415]. Немецко-американский историк Джордж Иггерс пришел к следующему выводу: «Прорыв к демократической, плюралистической историографии произошел в ФРГ только в 60-е гт.»[416].

«Мне кажется, — предполагала в письме (26 июня 1968 г.) Карлу Ясперсу Ханна Арендт, — что дети будущего столетия будут изучать 1968-й так же, как мы изучали 1848-й». Рихард фон Вайцзеккер, который был бесконечно далек от идеологии «студенческого бунта», считает: «Молодежный мятеж конца 60-х гг. привел, вопреки всем травмам, к углублению демократических общественных инициатив»[417].

* * *

Хотя наука ГДР находилась под идеологическим прессом, хотя исправно действовала система предусмотренных партийными цензорами умолчаний, хотя освещение проблемы преступлений империализма сопровождалось сведением к минимуму проблемы ответственности и вины немецкого народа, ученые Германской Демократической Республики все же добились неоспоримых успехов на путях исследования истории Третьего рейха.

Основными темами историографии ГДР 1960-х гг. стали связь нацистского режима с монополиями, агрессивная внешняя политика диктатуры, преступления гитлеризма в годы Второй мировой войны. В вышедшей в 1963 г. книге признанного авторитета в области экономической истории Юргена Кучинского была предпринята попытка дифференцированного подхода к группировкам германского монополистического капитала, каждая из которых, по мнению ученого, имела специфические интересы в сфере «большой политики». Одна из группировок представляла интересы угольной и металлургической промышленности и, по мнению Кучинского, была «наиболее агрессивной», поддерживая с самого начала нацистскую партию и нацистское движение. Другая группировка выражала интересы новых отраслей экономики — химии и электротехники и включилась в процесс поддержки Гитлера и извлечения военных прибылей несколько позже[418]. Установка Кучинского, позволявшая в некоторой мере отойти от предписанных свыше догм, получила развитие в работах Вольфганга Руге, Курта Госвайлера, Эберхарда Чихона, Лотты Цумпе, Вольфганга Блейера и других исследователей[419]. Особое значение имеет фундаментальный труд Дитриха Айххольца «История германской военной экономики»[420], который начал издаваться в 1969 г.

В Восточной Германии сложилась исследовательская традиция освещения тех сторон германской истории 1933–1945 гг., которым историческая наука ФРГ уделяла явно недостаточное внимание. Изучение экономических аспектов истории Третьего рейха оказало несомненнсиГвоздействие на западногерманскую историческую науку. Под влиянием марксистской историографии в научной литературе ФРГ началось обсуждение проблем взаимодействия фашистского режима с крупным капиталом. Осенью 1970 г. газета «Frankfurter Rundschau» поместила развернутый отзыв на монографию Айхгольца. Рецензент, опираясь на опыт ученых ГДР, советовал их западногерманским коллегам «выбраться из сюжетов военной и дипломатической истории и перейти к анализу проблем отношений государства и экономики при нацистском режиме»[421].

Значительное место в научной и политической жизни современной ФРГ занимают непрекращающиеся дискуссии о преступлениях вермахта на оккупированных территориях СССР, об участии немецких концернов-в эксплуатации и прямом уничтожении советских военнопленных и остарбайтеров. Но ученые ГДР приступили к разработке этой проблематики (прежде замалчивавшейся в ФРГ) еще несколько десятилетий назад.

«Исторической науке ГДР, — отмечал в 1976 г. Вольфганг Випперман, — принадлежит заслуга того, что она значительно интенсивней, чем западногерманские историки, давно уже занимается проблемой отношений национал-социализма и экономики, которая, безусловно, принадлежит к основным аспектам интерпретации Третьего рейха»[422]. Юрген Даниэль, сопоставляя развитие исторической науки двух германских государств, пришел к выводу, что в ГДР и в ФРГ существовали «односторонние подходы и пробелы», которые «вели к поляризациям, к утверждению крайних позиций, действовавших — и на той, и нй другой стороне — наподобие кривых зеркал»[423].

Но позитивнее процессы в историографии ГДР развивались в немалой степени вопреки идеологическому давлению. В 1962 г. (через 16 лет после выпуска!) на очередном пленуме ЦК СЕПГ была подвергнута форменному разносу книга Александра Абуша. Ее автору (не замедлившему выступить с покаянным заявлением) было предписано говорить впредь не о «ложном пути одной нации», но о «ложном пути одного класса». Речь шла, конечно же, о прежней правящей элите и только о ней.

Абуша обвинили в пропаганде так называемом Miseretheorie, т. е. в «чрезмерном» обличении реакционных прусских порядков, что оказалось неуместным в процессе утверждения позитивных начал как основы «рабоче-крестьянского германского государства». (Термин «deutsche Misere», т. е. «германское убожество», был общеупотребительным в лексиконе демократических и социалистических политиков XIX в. Фридрих Энгельс в июле 1893 г., адресуясь Францу Мерингу, именовал Пруссию «частицей общегерманского убожества». И там же: «При изучении немецкой истории, которая представляет собой одно сплошное убожество, я всегда убеждался, что лишь сравнение с соответствующими периодами истории Франции дает правильный масштаб, ибо там происходило как раз противоположное тому, что у нас»[424].)

В закрытой директиве отдела науки ЦК СЕПГ содержалось безапелляционное заявление о том, что «термин “ничтожество”, содержащийся в трудах Маркса и Энгельса», не может «характеризовать особенности германской национальной истории». Предлагалось неукоснительно «покончить с любыми проявлениями теории “ничтожества”»[425]. Заодно с Абушем вновь впал в немилость и Вальтер Бартель.

Конструировалась картина прошлого, существенно отличавшаяся от исторической действительности. Термин «фашизм» был девальвирован, официальная пропаганда заученно именовала «фашистским путчем» события 17 июня 1953 г., а стена, возведенная в Берлине в августе 1961 г., получила кодовое название «антифашистский защитный вал». Конструкции наподобие «непреодоленное прошлое», «фашистская опасность» ассоциировались исключительно с западногерманским обществом и государством.

В популярной исторической литературе, выступлениях лидеров СЕПГ германское прошлое представало предельно простым — были отделены друг от друга две непересекающиеся, изолированные линии преемственности: негативная, империалистическая линия, которая напрямую ведет от кайзеровской империи через Третий рейх к ФРГ, и позитивная, антифашистская линия — от революционного рабочего движения через КПГ к ГДР.

Опасности одномерной трактовки истории Третьего рейха, когда за скобки выносились проблемы национальной ответственности, не остались незамеченными учеными ФРГ. Эрнст Нольте был, несомненно, прав, выступая в 1963 г. против «грубо-упрощенной теории фашизма как политической агентуры»[426]. «Проблема вины, — писал профессор Ульрих Герберт, — решалась в ГДР четко и просто. Одновременно исключалась возможность неудобной дискуссии… Тот, кто разделял эту концепцию, заранее обеспечивал за собой место на лучшей, морально-привилегированной стороне исторической улицы». Создавалось впечатление, «будто бы история национал-социализма была всего лишь предысторией ФРГ»[427]. Столь же определенно высказывались и представители публицистики ФРГ. Ральф Джордайо констатировал: «Государство и население ГДР были своим руководством официально причислены к победителям Второй мировой войны… Ответственность за Третий рейх была объявлена исключительно прерогативой ФРГ»[428]. «А не был ли Гитлер западным немцем?», — саркастически вопрошал Петер Бендер[429].

И все же некоторые ученые ГДР не только сохраняли высокий профессиональный уровень, они пытались выйти из отведенной Им роли комментаторов партийных решений. Накопленный фактический материал требовал осмысления и анализа, не позволял оставаться в рамках прежних схем, диктовал необходимость выхода за их пределы. Однако все попытки организации дискуссий, открытых обсуждений спорных вопросов истории Третьего рейха немедленно пресекались сверху. Но время от времени историки выступали с инициативами модификации «классической марксистской концепции фашизма», по уточнению железной схемы, по ее приближению к историческому материалу, по расширению — хотя бы частичному — исследовательского пространства.

В 1964 г. Олаф Грёлер предлагал «решительно дистанцироваться от примитивных вульгарно-материалистических установок». Он выражал сомнение в том, «подходит ли к сегодняшним условиям формулировка Димитрова о фашизме как диктатуре реакционных, агрессивных и т. д. элементов монополистического капитала»[430]. Ответа на письмо Грёлера не последовало. Десятилетие спустя Курт Госвайлер (в статье, напечатанной — случайно ли? — не на немецком, а на русском языке) констатировал, что «марксистское исследование фашизма существенно отстает от буржуазного». Он называл такую ситуацию «непростительной», резонно полагая, что марксистская концепция фашизма «должна быть динамичной». Коминтерновское определение фашизма, по мнению Госвайлера, «не может быть истолковано как универсальная формула, пригодная повсюду и для всех этапов капиталистического развития, что зачастую имело и продолжает иметь место»[431].

«Среди историков ГДР, — убежден Джордж Иггерс, — было немало таких, кто, вопреки предписанным правилам, работал солидно и честно»[432]. К их числу, несомненно, относился сотрудник Института истории Академии наук ГДР Гюнтер Паулюс. В декабре 1965 г. в издательстве «Deutscher Militärverlag» вышла его 200-страничная книга «Двенадцать лет тысячелетнего рейха»[433].

Жанр работы был определен в плане издательства как популярное издание, предназначенное «для офицеров и солдат Национальной народной армии, для пропагандистов и для людей, интересующихся историей». Рукопись получила положительные (хотя и небезоговорочные) отзывы ведущих сотрудников Института марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ и Музея германской истории[434]. Подготовка и выпуск книги были включены в утвержденный ЦК СЕПГ план Института истории Академии наук ГДР. Тираж книги, написанной непривычно живым языком, быстро исчез с прилавков магазинов.

В предисловии к книге Паулюс предупреждал, что его задачей отнюдь не является «полное, охватывающее все факты и проблемы изложение истории Германии 1933–1945 гг.». Автор стремился «ответить на некоторые вопросы, которые были выдвинуты германской историей». Он писал, что «для знатоков проблемы в изложении не содержится ничего нового», но одновременно заявлял о своем стремлении «дать более глубокое теоретическое обоснование известным и менее известным фактам, излагая их в нетрадиционной манере»[435].

Паулюс исходил из марксистского определения фашизма, подчеркивая ведущую роль монополистического капитала в установлении и функционировании нацистской диктатуры. Наличествовали и ритуальные тезисы о «превосходстве социалистического общественного строя», об историках ФРГ как «адвокатах германского милитаризма» и т. д. Однако налицо была попытка преодоления догматических начал официальной историографии ГДР. Паулюс напоминал читателю, о чем в ГДР не принято было громко говорить: о массовой поддержке немцяму нацистской диктатуры. Гитлер, с точки зрения ученого, обладал «определенной самостоятельностью» и только «в известной мере (!) выражал волю монополистов», будучи «сильным, но не всесильным» властителем»[436]. Ученый фактически_ признавал (осторожно ссылаясь на мнение Владислава Гомулки) существование дополнительного секретного протокола к советско-германскому пакту 23 августа 1939 г.[437]

Ученый пытался подойти к проблеме воздействия войны и диктатуры на массовое сознание, на восприятие немцами итогов войны: «Свобода не явилась к нам в образе богини с дружеским взглядом и с пальмовой ветвью в руке. Свобода пришла к нам в обличии миллионов иностранных солдат в пропитанных потом грязных гимнастерках. Свобода катилась на танках через наши улицы, стучала прикладами в наши двери, ее голосами были свист пуль, взрывы бомб и гром пушек. Для многих из нас встреча со свободой была болезненной, но целебной»[438].

За год до выхода книги в связи с публикацией доклада Паулюса о причинах Второй мировой войны в ведомственном бюллетене Института истории произошло расследование на партийном (вплоть до отдела науки ЦК СЕПГ) и административном уровнях. В укор ученому ставилось то, что он был инициатором встречи историков ГДР и ФРГ, проходившей осенью 1964 г. Паулюс и его немногочисленные сторонники в институте именовались «фракцией, выступавшей за диалог с идеологическими и политическими противниками». Паулюс был снят с поста руководителя сектора периода 1917–1945 гг. Института истории[439], но запланированный выпуск его книги состоялся.

Буквально через несколько дней, в декабре 1965 г., был созван пленум ЦК СЕПГ, начавший новую атаку против «притупления политико-идеологической бдительности», «ослабления классовых позиций и коммунистической партийности»[440]. В начале 1966 г. дирекция Центрального института истории докладывала на «самый верх», что среди подведомственных ученых все еще распространены «опасения прослыть догматиками». Речь шла в том числе о неординардном отношении к «группе Моммзена и других»[441]. Один из руководителей института в октябре 1964 г. сообщал партийному руководству: «У меня еще не было времени изучить книгу Моммзена. Поэтому я не могу дать точной оценки ее идеологическим установкам. Но я наверняка не ошибусь, что его социологизм отличается от милитаристских и империалистических концепций, но не имеет ничего общего с марксизмом. Речь идет о рафинированном методе идеологической маскировки, которую практикуют ученики Ганса Ротфельса и Вернера Конце»[442].

В Советском Союзе хрущевская «оттепель» явственно сменялась неосталинистскими заморозками. Начинавшаяся в Москве ползучая ресталинизация нашла ревностных поклонников и подражателей в Восточном Берлине. В этой обстановке публикация Гюнтера Паулюса была воспринята как вызов официальной партийной линии. Сработал перестраховочный механизм. Для партийной номенклатуры атака на ученого, поиск его «отклонений от партийной линии» стали средством самозащиты, оправданием активизации ее «борьбы против буржуазной идеологии».

26 января 1966 г. отдел науки ЦК СЕПГ направил секретарю ЦК Курту Хагеру докладную записку о «немарксистской и оппортунистической позиции» автора. В записке была дана «научная и политическая оценка работы тов. Паулюса». Автору книги вменялись в вину «взгляды, направленные против линии партии»[443]. Предлагалось незамедлительно изъять книгу с полок библиотек, а остатки тиража — из продажи. По всем правилам субординации в феврале 1966 г. партбюро Института истории предусмотрительно заявило, что под прикрытием «борьбы против догматизма» происходит явный «отход от классовых позиций и принципов коммунистической партийности». Что касалось книги Паулюса, то ее автору были приписаны «идеологические установки, направленные против указаний партии»[444].

На собраниях партийной организации Института истории (в феврале и марте 1966 г.) коллеги единодушно осудили взгляды Паулюса, и только Вольфганг Руге выступил в его защиту. Паулюс вынужден был «признать ошибки», но сохранил чувство личного и научного достоинства, опровергнув обвинение в «ревизионизме» и заявив: «Я не могу выбросить за борт мои твердые, выношенные убеждения»[445].

В заказной рецензии на книгу Паулюса (рецензии на изъятую из обращения книгу!) ее автор обвинялся в том, его «неверные утверждения», «концептуальные политико-идеологические ошибки», «неясности в теоретических вопросах» и «нарушения принципа партийности» означают «сближение с установками буржуазных историков»[446]. «Дело» Паулюса завершилось тем, что историка изгнали из академического института и вынесли ему строгий партийный выговор, на несколько лет ему было запрещено печататься. Исследователь был навсегда отлучен от исследовательской деятельности в сфере истории нацистской диктатуры.

Можно сказать, что Гюнтер Паулюс «легко отделался», особенно если сравнивать исход его «дела» с тем, чем завершилось в Москве «дело» Александра Некрича, автора вышедшей практически одновременно книги «1941. 22 июня»… Но пострадал не только историк Паулюс. Непоправимый урон был нанесен исторической науке ГДР, представителям которой было отказано в естественном праве вести дискуссии и высказывать собственное мнение о нацистской диктатуре. За практику единомыслия пришлось заплатить достаточно дорого.

В Германской Демократической Республике не ко двору пришлись усилия Гельмута Эшвеге, направленные на восстановление правды о геноциде против еврейского населения Европы. Эшвеге, который был убежденным социал-демократом в годы Веймара, стал коммунистом в Палестине, куда ему удалось эмигрировать в 1936 г. После крушения нацистской диктатуры он вернулся на родину, в советскую оккупационную зону, где стал активно действовать в рядах Социалистической единой партии Германии.

Свое видение политического курса СЕПГ он изложил тогда следующим образом: «Немецкий народ уверен, что в будущем к нему вернется доверие евреев. Он надеется доказать это своими делами. Немцы признают свою вину за то, что в своем большинстве они активно или пассивно участвовали в преступлениях нацистской системы против евреев. Немцы надеются, что они смогут хотя бы частично искупить свою вину, и немногие уцелевшие евреи и еврейские общины смогут получить значительное возмещение нанесенного им ущерба»[447].

Однако вскоре он пал жертвой кампании против «сионистов» и «космополитов», был исключен из партии. В течение многих лет, преодолевая многочисленные трудности (его не допускали к работе в архивах), он на свой страх и риск собирал документы о нацистской политике уничтожения евреев, об участии евреев в антинацистском Сопротивлении. В 1960 г. рукопись книги была готова, но она долго лежала в издательствах, подвергаясь принудительному «редактированию», и вышла в свет только в 1966 г.[448] Вторую часть труда Эшвеге удалось опубликовать в 1973 г. без указания на его авторство[449]. Автобиография Гельмута Эшвеге, вышедшая в 1991 г., незадолго до его смерти, была с горькой иронией названа им «Чужой среди своих»…[450]

Линия партийного руководства по отношению к историкам ГДР определялась достаточно четко. Скрыто выражалась боязнь воздействия творческого начала, исходившего от части советской историографии. На закрытом совещании в отделе науки ЦК СЕПГ в октябре 1966 г. было сказано: «Среди сотрудников академии все еще ощущается воздействие XX партийного съезда КПСС… В широких кругах ученых наличествует скепсис относительно правильности нашей политики. Роль классовой борьбы недооценивается»[451]. Высказывалось недоверие к установкам советских исследователей-германистов. В предназначенной для руководящей инстанции информации о заседании комиссии историков СССР и ГДР, проходившем в Москве в ноябре 1966 г., было сказано: «Между историками двух стран существует полное единодушие по всем основным вопросам». Но из этой идиллической картины явно выпадали высказывания Якова Драбкина, который полагал, что дискуссии с западногерманскими историками ведутся в ГДР «не всегда дифференцированно». Необходимо, по мнению советского ученого, «не только подчеркивать взаимосвязь между западногерманской историографией и империалистической политикой, но и объективно анализировать концепции отдельных историков ФРГ и приводимые ими источники»[452]. В июле 1967 г. в Москве состоялась беседа одного из руководящих историков ГДР с директором Института истории АН СССР академиком Владимиром Хвостовым. В ходе беседы советский ученый сделал, с точки зрения его собеседника, несколько «неосторожных» замечаний по поводу подлинности секретных дополнительных протоколов к советско-германским договорам от 23 августа и 28 сентября 1939 г. О чем и было немедленно доложено руководству СЕПГ[453].

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПРАВДА О ХОЛОКОСТЕ, ПРАВДА О ВОЙНЕ

Мы живем в настоящем, которое содержит в себе и все прошлое[454].

Генрих Бёлль

Осенью 1973 г. бестселлером на книжном рынке ФРГ стала биография Гитлера, выпущенная известным публицистом (позднее — издателем газеты «Frankfurter Allgemeine Zeitung») Иоахимом Фестом[455]. Книга раскупалась чрезвычайно быстро, несмотря на внушительный объем (около 1200 с.) и достаточно высокую цену. К началу 1974 г. в ФРГ было продано 0,5 млн экземпляров книги, а поставленный позднее на ее основе фильм («Гитлер — история карьеры») посмотрело за короткое время около 2 млн зрителей. Произошел всплеск «гитлеровской волны», обрушившейся на средства массовой информации ФРГ (и других стран Запада) в 1970-е гг. и воспринятой современниками как кризис исторического сознания и кризис исторической науки.

Причины интереса к фигуре фюрера в массовой культуре ФРГ 1970-х гг. были неоднозначными. Советский переводчик и публицист Лев Гинзбург, которому, по его словам, были ведомы не только вершины немецкого духа, но и «бездны, мрачные закоулки и тупики немецкой истории», делился размышлениями, возникшими в связи с просмотром в одном из городов ФРГ фильма по книге Феста: «Публика расходилась после сеанса молча, одни были озадачены, другие подавлены… Интерес к фашистскому прошлому в Западной Германии действительно резко возрос, но вызван он совершенно различными причинами… По размаху “гитлеровская волна” могла соперничать разве что с сексуальной… Однако дело было не только в коммерции… Страна переживала какую-то болезнь. Все были всем недовольны. Все маялись»[456]. В условиях экономической и политической нестабильности сплелись в тугой узел тоска по «сильной руке», обманутые ожидания социальных реформ после прихода к власти правительства социал-демократов и свободных демократов, осознание упадка молодежного движения.

Читателя книги Феста подкупает не только уровень проникновения в психологическую мотивацию поведения Гитлера, но в не меньшей степени — глубина освещения эпохи: «Жизнь Гитлера не стоило бы ни описывать, ни интерпретировать, если бы в ней не проявились надличностные тенденции и взаимоотношения, если бы его биография не была на всем своем протяжении одновременно и сколком биографии эпохи… Гитлер был не только фигурой, объединившей столь многие тенденции времени; в еще большей степени он и сам придавал событиям их направление, масштабы и радикальность»[457].

Произведение Феста вызвало серьезную и обоснованную критику ряда ведущих историков ФРГ. Голо Манн заметил, что в методе автора заключены немалые опасности: «Чем дольше мы занимаемся этим героем, его происхождением, мотивами его поведения, его психологией, тем больше мы склоняемся к тому, чтобы понять его, и — только один шаг к прощению, а затем и к восхищению»[458]. Герман Грамль справедливо упрекал Феста за то, что он не показал, «насколько высока была степень участия определенных экономических кругов и таких консервативных групп, как армия и церковь, в провале Веймарской республики и тем самым, по меньшей мере косвенно, в подъеме национал-социализма»[459].

Фест был прав, полемически выступая против упрощенных представлений о Гитлере как «агенте империалистических сил». Фест называл «идеологически предвзятыми» господствующие в марксистской литературе толкования, которые «представляют Гитлера “выкормышем” некоей “нацистской клики” промышленников, банкиров и крупных землевладельцев»[460]. Мартин Брошат рассматривал успех бестселлера о Гитлере как реакцию на «неомарксистские социально-теоретические интерпретации национал-социализма, в которых о Гитлере говорилось мало или только как об “агенте” анонимных правящих кругов»[461]. Но одновременно Фест, желая того или нет, показал нежизненность любой из одномерных «универсальных Концепций», предлагаемых для толкования нацистской диктатуры, в том числе конструкции тоталитаризма. Как бы ни относиться к книге Феста, было бы нелепо (а это практиковалось у нас совсем недавно) обвинять ее автора в симпатиях к неонацизму. Не так давно книга, извлеченная из недр российских спецхранов, переведена на русский язык, и читатель может непредвзято судить о ее достоинствах и недостатках.

«Гитлеровская волна» отхлынула, а воздействие труда Феста ощущается до сих пор. Это не научный трактат, но он в значительной степени повлиял (очевидно, неоднозначно) на западногерманскую историографию нацистской диктатуры, прежде всего на дебаты о месте фюрера в политической системе Третьего рейха. После выхода книги Феста получили широкое распространение версии о модернизаторской функции нацистского режима. Фест писал о том, что именно Гитлер придал радикальность «процессу острых перемен», в которых нуждалась Германия. Впрочем, автор именует тезис о модернизаторской функции национал-социализма лишь «одним из многих аспектов толкования»[462].

* * *

В 1970-е гг. в ФРГ развернулись дискуссии, в ходе которых выдвигались и оспаривались тезисы о степени применимости к истории нацистской диктатуры таких дихотомических категорий, как «монократия» и «поликратия», «модернизм» и «антимодернизм». Для ведущих исследователей «подлинной проблемой» была «не индивидуальная психопатология Гитлера, а состояние общества, которое его возвысило и позволило ему господствовать до апреля 1945 г.»[463]

Обсуждение проблемы «монократия или поликратия?» возникло в ходе детального рассмотрения конфликтов и противоречий в системе органов власти нацистского рейха. На съезде историков ФРГ, состоявшемся в 1976 г. и обсуждавшем проблему «Личность и структура в истории», были представлены разные точки зрения на роль Гитлера в системе нацистского общества и государства. Клаус Хильдебранд — сторонник концепции «монократии» — утверждал, что фюрер, воплотивший «тип эпохи», определял главное содержание политики режима. Такая позиция, по мнению оппонентов Хильдебранда, несла в себе опасность повторения тезисов фашистской пропаганды и затушевывала деструктивные антагонизмы политической системы Третьего рейха[464]. В ходе дискуссии о характере нацистских властных структур Гансом Моммзеном была выдвинута принципиально важная идея о непрерывной «кумулятивной радикализации режима», приобретавшей в ходе «борьбы с противниками» собственную динамику[465].

Значительное влияние на результаты научных споров 1970-х гг. оказала ставшая тогда достоянием историографии ФРГ книга «Бегемот: структура и практика национал-социализма», принадлежавшая перу эмигрировавшего в США выдающегося немецкого политолога, юриста, экономиста Франца Ноймана (1900–1954). Современники не сумели (или не захотели) понять значимость труда Ноймана, опубликованного на английском языке в США в 1942 г. На немецком языке «Бегемот»[466] вышел только после того, как на монографию Ноймана вновь обратили пристальное внимание авторитетные американские исследователи[467].

Название книги восходит как к библейской мифологии, где названы имена морских чудовищ — Левиафана и Бегемота, так и к трудам Томаса Гоббса, в представлении которого Бегемот олицетворяет «не-государство», основанное на хаосе, произволе и насилии. Базируясь на марксистской методологии, пытаясь творчески развивать ее, Нойман исходил из того, что в Германии Гитлера господствовал «тоталитарный монополистический капитализм», «частнокапиталистическая экономика, регламентируемая тоталитарным государством»[468].

Нойман выдвинул положение о неоднородности германского правящего класса, о конкурентной борьбе различных его группировок. Опираясь на доступные ему материалы, он выделил четыре «автономные блока власти»: промышленность, нацистская партия, государственная бюрократия, вермахт, «конкурирующие между собой и заключающие компромиссы, формой которых может быть решение фюрера»[469]. Автор констатировал: «цемент», который скреплял «блоки власти», — это «прибыль, власть и прежде всего страх перед угнетенными массами»[470].

Процессы аризации и германизации (Нойман указывал на создание и функционирование концерна Геринга, на предприятия, действовавшие в рамках концлагерей Гиммлера) вели, по оценке ученого, к тому, что «политическая власть партии полностью укореняется в сфере производства», «практики насилия в нарастающем темпе становятся предпринимателями, а предприниматели — практиками насилия»[471].

В книге «Бегемот» содержалась научная трактовка проблемы массовой базы режима: «тоталитарной диктатуре удалось превратить часть своих жертв в своих сторонников, а всю страну — в скованный военной дисциплиной вооруженный лагерь», удалось «включить массы в войну — в идеологическом и организационном отношениях». Противопоставляя свое видение настоящего и будущего страны достаточно распространенным в эмигрантской среде иллюзиям о возможности «германской революции», Нойман предупреждал о «глубокой индоктринации масс, сочетаемой с почти абсолютной системой террора», о стабильном перевесе в обществе «добровольных и недобровольных сторонников режима», о «невозможности организоваться тем, у кого иные мысли и чувства»[472].

Сходные аргументы выдвигал Мартин Брошат (1926–1992) занявший в начале 1970-х гг. пост директора Института современной истории. Он считал, что «неверные представления о Третьем рейхе как тоталитарной диктатуре, целенаправленно контролирующей все отрасли общественной жизни», являются косвенным отражением «мистификаторской нацистской техники пропаганды и осуществления власти» [473].

Каким был Брошат? Я беседовал с Германом Грамлем, долгие годы работавшим с ним. «Это был бесконечно талантливый человек. Он был изобретательным, постоянно будоражащим директором. Он, собственно говоря, и создал наш институт. Во время научных дискуссий он чувствовал себя как рыба в воде. Он не только охотно выслушивал возражения, он всегда просил высказывать другие мнения».

Во время дискуссий о политической структуре национал-социализма взошла научная звезда Ганса Моммзена, прямого потомка великого немецкого историка, лауреата Нобелевской премии по литературе Теодора Моммзена. Ганс Моммзен брался за решение самых серьезных вопросов истории нацистского периода, нередко вызывающих непримиримые споры. Научные дискуссии стали его стихией. Не ограничиваясь лекциями в университетских аудиториях, он нередко выступал перед учителями, профсоюзными функционерами. Ученый левых убеждений, следуя демократической традиции своего великого предка, он неутомимо борется против националистических тенденций в историографии ФРГ. Я хорошо помню, какой отклик вызывали его сообщения на научных конференциях, которые проходили в Москве, Екатеринбурге, других городах России и Германии.

С точки зрения Моммзена, было необходимо «дать анализ процесса принятия решений в рамках системы нацистского господства, рассмотреть специфические структурные элементы этой системы, которые не определяются только лишь характером и стилем руководства Гитлера»[474]. Ученый указал на ошибочность представлений о режиме (представлений, вытекавших из концепции тоталитаризма) как «рационально организованной совершенной системе террористической диктатуры». Он писал об «анархии в рамках системы», отмечая «нараставшую некомпетентность решений на всех уровнях»[475].

Моммзен считал, что для политической структуры нацистской Германии были характерны «внутренняя аморфность системы национал-социалистической диктатуры», «постоянное соперничество за благосклонность фюрера среди сатрапов режима». Он полагал, что погружение рейха в пучину иррациональных преступлений («окончательное решение еврейского вопроса», физическое уничтожение советских военнопленных) являлось проявлением неизбежной «тенденции кумулятивной радикализации». В нацистской Германии, по мнению Моммзена, действовали «механизмы, которые вели режим к саморазрушению», и лишь «напряжение войны частично приостановило внутренний распад режима»[476].

* * *

Существенные сдвиги происходили в изучении проблематики Второй мировой войны — на том фланге западногерманской историографии, где были традиционно сильны позиции консервативных кругов. В 1969 г. вышла в свет монография сотрудника фрайбургского научного центра профессора Манфреда Мессершмидта «Вермахт в нацистском государстве».

Примечательна биография автора книги, впитавшего в себя с детских лет независимый дух рабочих Рура. В 1943 г. шестнадцатилетним мальчишкой он был призван в вермахт, сначала в зенитную артиллерию, а затем в инженерные войска. Манфреду, по его собственным словам, было совершенно ясно, что война проиграна, и в апреле 1945 г. он, как и тысячи немецких солдат, решается на дезертирство, но попадает в плен к американцам. После возвращения из плена Мессершмидт получает историческое и правовое образование, приобретает навыки практикующего юриста. С конца 1960-х гг. он посвящает себя исследованиям в области германской военной истории.

Ученый, привлекая множество неопубликованных документов, убедительно раскрыл механизм подчинения германских вооруженных сил гитлеровскому политическому руководству, активного участия генералитета в осуществлении преступной внутренней политики, планировании агрессивных акций Второй мировой войны. Мессершмидт, смело выступая против сложившихся в историографии ФРГ установок, неопровержимо доказал, что «образ мышления и военной верхушки был неотделим от образа мышления и деятельности нацистского государства»[477]. Для исследователя «история вермахта и история гитлеровского режима совпадают друг с другом»[478].

Открывавший новые научные и политические горизонты труд Манфреда Мессершмидта положил начало фрайбургской научной школе. Выводы ученого вызвали взрыв ярости на консервативном фланге западногерманской исторической науки. Исследователя обвинили в клевете на «безупречный» вермахт и даже в попытке «развязывания гражданской войны» в ФРГ. Что же касается разоблачений, то оппоненты Мессершмидта объясняли казни партизан «военной необходимостью», выдвигая сомнительный тезис о том, что «временное сотрудничество с айнзацкомандами не является доказательством участия вермахта в преступлениях»[479]. Руководство солдатских союзов, в свою очередь, потребовало немедленно уволить ученого из учреждения, подведомственного федеральному Министерству обороны. Набор обвинений в адрес Мессершидта был стандартным: нанесены «оскорбления немецким вооруженным силам», ведется «злобная атака на немецких солдат», германская история «фальсифицируется на средства налогоплательщиков». Генерал Карст, ведавший воспитательной работой в бундесвере, заявлял, что «атака на вермахт», которую осуществляют фрайбургские военные историки, означает «вторую волну демилитаризации»[480].

После того, как американские власти в середине 1960-х гг. передали правительству ФРГ трофейные архивные фонды, в рамках Ведомства военно-исторических исследований (научного института, подчиняющегося Министерству обороны и работавшего тогда во Фрайбурге) развернулась работа по подготовке многотомного труда по истории Второй мировой войны. План фундаментального издания «Германский рейх и Вторая мировая война», по которому первоначально предполагалось выпустить 10 томов, был основан на том, что необходимо описание не только военных действий, но и «истории общества в период войны», «объективных связей военных, экономических, политических, идеологических и других общественных факторов»[481]. Подчеркивалось стремление к комплексному исследованию истории войны, к привлечению инструментария политологии, социологии, социальной психологии и других научных дисциплин. Принципиально новым было и то, что в подготовке многотомного издания с самого начала участвовали исследователи, принадлежавшие к разным историческим течениям, которые могли свободно высказывать и отстаивать собственную точку зрения. Одним из ведущих авторов научного труда являлся профессор Мессершмидт.

Авторы этого труда опирались на обширную и разнообразную источниковую базу. Широко были использованы материалы Федерального военного архива, Федерального архива, Политического архива МИД, архива Института современной истории, документы, хранящиеся в архивах США. Великобритании, Австрии, Бельгии и других государств.

После выхода в свет в 1979 г. первого тома, посвященного причинам и предпосылкам Второй мировой войны, можно было с уверенностью говорить о сложившейся во Фрайбурге «критической школе». Мировая научная общественность по достоинству оценила это не совсем привычное для ФРГ явление. Американский историк Омер Бартов назвал многотомник «замечательным научным достижением». «Сотрудники официального института, тесно связанного с военными кругами и Министерством обороны, — отмечал исследователь, — сумели сохранить высокую степень академической свободы, настоять на своем праве критики общепризнанных по сию пору и весьма удобных “истин”»[482]. В штат фрайбургского научного центра вошли талантливые ученые демократической ориентации. Среди них необходимо назвать — наряду с представлявшим старшее поколение Манфредом Мессершмидтом — исследователей новой генерации — Вольфрама Ветте, Герда Юбершера, Рольфа-Дитера Мюллера.

В западногерманской исторической науке начал формироваться объективный подход к оценке нападения нацистского рейха на СССР. Очевидно, немалую роль играла смена поколений, в том числе и поколений ученых. Если прежде информация о «войне на Востоке» могла быть почерпнута из трудов представителей «военной генерации», то в дальнейшем на первый план выдвинулись книги авторов, представлявших новое миропонимание. Начался демонтаж устоявшейся мифологии холодной войны, росло понимание того, что «мышление в категориях образа врага» ведет, по оценке Михаэля Шнайдера, «к искаженному восприятию собственной истории»[483]. По мере того, как отступала холодная война, заметил ганноверский профессор Ганс-Генрих Нольте, менялись «вопросы, которые мы обращаем к истории похода на Россию»[484].

Историческая правда пробивала бреши в стене лжи и умолчания. Это коснулось и такой запретной прежде темы, как преступления, направленные против советских военнопленных. Первым в ФРГ напомнил об этом Генрих Бёлль в вышедшем в 1971 г. романе «Групповой портрет с дамой». Писатель сделал своим героем «недочеловека» — «советского военнопленного, стоящего по нацистской идеологии на предпоследней ступени в их табели о рангах человеческого достоинства»[485].

Одним из шагов в преодолении «образа врага» стал вызвавший широкий общественный резонанс телевизионный диалог Генриха Бёлля и Льва Копелева, начатый в 1979 г. в Москве и продолженный в 1981 г. в Германии. Журналист Клаус Беднарц, который вел передачу, опубликовал ее запись в виде книги «Почему мы стреляли друг в друга?». С небывалой открытостью и прямотой о войне рассказали люди, воевавшие по разные стороны фронта. Западногерманские телезрители и читатели смогли познакомиться с суждениями крупнейших представителей российской и немецкой культуры о том, кто несет ответственность за войну, каковы были ее последствия для наших стран и для Европы. «Мы, — говорил Бёлль, — должны отыскать то, что нас объединяет. А объединяет нас неисчислимое число жертв». Копелев выразил твердое убеждение в том, что для сближения обоих народов прежде всего необходимо рассказать правду о войне. «Во что бы то ни стало нельзя допустить возрождения психологии, присущей войне. Мы должны исходить из объединяющего нас — из осознания общих жертв и общих страданий»[486].

В 1978 г. вышло в свет фундаментальное исследование Кристиана Штрайта, посвященное бесчеловечному обращению вермахта с советскими военнопленными. Книга названа «Они нам не товарищи»[487]. В заголовке воспроизведена директива Гитлера, определившая курс отношения к нашим пленным. Современники не решались верить страшным фактам, о которых писал Штрайт. Газеты правого направления выступили с резкой критикой книги[488]. Ведущий исторический журнал ФРГ назвал его монографию «односторонней книгой»[489]. Историки готовы были признать преступления на советской терри-тории, но отнести их исключительно на счет СС и СД. Типична позиция Иоахима Хоффмана, который не мог не сказать об этих злодеяниях, но «уточнял»: они «были совершены немецкими войсками»[490]. В современных изданиях работу Штрайта именуют — с полным на то основанием — «классическим исследованием»[491]. Аргументы Штрайта, основанные на его многолетних архивных разысканиях, оказалось невозможным опровергнуть.

Что побудило Кристиана Штрайта — сына участника Второй мировой войны, выпускника Гейдельбергского университета, а затем учителя в одной из гимназий этого старинного города — избрать столь необычную для тогдашней (да, пожалуй, и для теперешней) ФРГ проблематику исследования? Я задал ученому этот вопрос. Он ответил: «Тяга к восстановлению исторической правды».

Перед нами тщательно выверенные данные, приводимые Штрайтом и другими немецкими историками. Из 5,7 млн советских военнопленных, оказавшихся в немецкой неволе, погибло до конца войны 3,3 млн человек, то есть 57,9 %. В 1941 г. немцами было пленено 3,4 млн красноармейцев и командиров. К январю 1942 г. 2 млн из них пали жертвами расстрелов, эпидемий, голода и холода. На территории Польши осенью 1941 г. находились 361 710 советских пленных, к середине апреля 1942 г. из них расстались с жизнью 307 816, т. е. 85,1 %[492]. Когда мы говорим (начали говорить!) о цене победы, не забыть бы об этих ужасающих цифрах…

«Пленные, — отмечал Рольф-Дитер Мюллер, — оказались на положении ненужного балласта, бесполезного “человеческого материала”, обреченного на лишения и голодную смерть в пути следования и в примитивных лагерях. Сотни тысяч пленных были ликвидированы по политическим и расистским соображениям, бесконечное множество — забиты до смерти или расстреляны на дорогах только потому, что, обессилев, они не могли двигаться дальше или проявляли хотя бы тень строптивости»[493].

В вышедшей в 1981 г. книге Гельмута Краусника с леденящими душу подробностями рассказано о преступлениях на советской земле айнзацгрупп СД — спецподразделений, следовавших по главным маршрутам движения немецких войск на восток и осуществлявших акции по «сортировке» и «особому обращению», т. е. массовому уничтожению гражданского населения.

В задачу айнзацгрупп входила ликвидация — в тылу войск — политических комиссаров, евреев, цыган и так называемых азиатов.

На территориях Прибалтики, Белоруссии, Украины, Молдавии, западных и южных областей Российской Федерации палачами айнзацгрупп было уничтожено (в том числе в автомобилях-душегубках) около 700 тысяч человек.

Краусник уделил особое внимание подготовке айнзацгрупп к нападению на СССР («генеральная репетиция» массовых казней была проведена в Польше). Айнзацгруппы, как убедительно показывает автор, пользовались абсолютной поддержкой командования вермахта и действовали на основе соглашения с немецкими генералами, подписанного за месяц до нападения на Советский Союз. Историк указал на «устрашающую интеграцию немецких вооруженных сил в преступную политику Гитлера». Генералы, офицеры и солдаты немецкой армии не только знали о злодеяниях айнзацгрупп, они оказывали всемерную поддержку палачам, находившихся в «атмосфере симпатии» военнослужащих[494].

* * *

Понять процесс научного познания нацистского режима невозможно без учета резких перепадов в общественном сознании ФРГ. Едва-едва утихло эхо «гитлеровской волны», как в конце января 1979 г. по телеканалу ARD прошла трансляция американского художественного сериала «Холокост» («Всесожжение»), рассказавшего потрясенным немцам — на материале истории еврейской семьи Вайс — о трагедии «окончательного решения еврейского вопроса» в нацистской Германии и оккупированных странах Европы. Показательно, что первоначально руководители телекомпании не решались показать фильм на общефедеральном экране. Выдвигался аргумент: население не желает ничего знать о преследованиях евреев[495].

Но телевизионные приемники были включены более чем у 20 млн зрителей, узнавших страшную правду и задумывшихся (те, кто мог задуматься) не только о судьбе евреев, но и о молчании или бездействии миллионов равнодушных сограждан, которые стали соучастниками преступлений. В течение четырех вечеров после телесеансов ведущие историки и журналисты, в том числе Мартин Брошат, отвечали на звонки зрителей (зарегистрировано 32 тысячи звонков), шли длительные дискуссии в прямом эфире (общее время дискуссий составило шесть часов). В адрес телекомпании было направлено несколько тысяч писем[496].

Кипение страстей, связанное с «Холокостом» (противниками телепередачи передачи был повреждены ретрансляторы под Кобленцом и Мюнстером), объяснялось не художественными качествами сериала, который был сделан по голливудским правилам, но тематикой фильма, затронувшего внезапно проснувшуюся коллективную совесть западных немцев. Публицист Петер Мертесхаймер объяснял этот феномен следующими факторами: «особая ситуация в нашей стране, специфика нашей истории, нашего сознания и подсознания». Ойген Когон подчеркивал: сериалу присуща «внутренняя правда» и он может способствовать тому, «чтобы человечность стала при всех обстоятельствах масштабом нашего мышления и действия»[497].

Издательница газеты «Die Zeit» графиня Марион Дёнхофф назвала телефильм «уроком истории для всех немцев»[498]. Тележурналист Иво Френцель так характеризовал ситуацию: «Весь народ неожиданно и болезненно вспомнил о своей истории». «Трансляция сериала “Холокост” завершена, — продолжал он. — Но дискуссии о Холокосте только начинаются»[499]. Генрих Бёлль надеялся на то, что для будущего историка германского общественного сознания время делится на периоды «до “Холокоста” и после “Холокоста”»[500]. «Süddeutsche Zeitung» выражала надежду на то, что «во многих школах только теперь преподавание истории начнется по-настоящему»[501].

Характерны суждения историка и педагога Вольфа Шмидта о сериале: «Фильм обозначает не конец, а начало нового этапа вспашки высохших полей исторического сознания ФРГ… Отвращение, вызванное уничтожением евреев, еще не является гарантией основательного дистанцирования от нацистского прошлого». Шмидт пришел к следующему заключению: «Мы должны попытаться применить рецепт успеха фильма, использовать его инструментарий. Так же, как постановщики фильма, мы должны работать методами персонификации, отбросив представления об абстрактных миллионах жертв… У всех преступников, у всех жертв были конкретные имена и конкретные адреса. Фашизм становится не просто давно прошедшей мрачной эпохой. Школьники спрашивают себя: “А как бы я поступил, оказавшись л подобной ситуации?”»[502].

Однако журнал «Der Spiegel» подверг фильм конструктивной критике, значение которой стало понятно много позднее: «Телефильм ограничивается делением немцев на преследователей и преследуемых, на палачей и жертв. Игнорируется серая зона.“средних немцев”, которые, приспособившись или находясь в состоянии паралича, оставались равнодушными»[503].

Едва ли не впервые граждане ФРГ начали понимать, что, говоря словами Ганса Моммзена, «груз национал-социалистического прошлого не сброшен, а исторические последствия “тысячелетнего рейха” не преодолены»[504]. Телесериал стал прямым вызовом западногерманской исторической науке, он, по мнению одного из ученых, «сделал для развязывания дискуссий о Третьем рейхе больше, чем многие научные разработки, не достигавшие широкой публики»[505]. Оперативно подготовленный Федеральным центром политического воспитания информационный выпуск «Национал-социализм» разошелся в течение считанных месяцев невиданным для ФРГ тиражом 250 тысяч экземпляров.

«Der Spiegel» назвал трансляцию телефильма «черным днем для историков»[506]. И впоследствии журналисты нередко упрекали западногерманских историков в том, что они до 1979 г. не создали исследований о преступной расовой политике нацистов. Такие нарекания, очевидно, не во всем справедливы. Соответствующие труды были написаны и опубликованы. Но, как справедливо отметил историк и педагог Карл-Эрнст Йейсман, «недостатка в информации не было, не хватало лишь готовности ее воспринять», массовое сознание «не было еще потрясено»[507].

Тематика Холокоста, по образному выражению Норберта Фрая, до конца 1970-х гг. была оттеснена в «гетто еврейской памяти, стала делом выживших узников и эмигрантов»[508], издававших свои труды преимущественно за пределами ФРГ[509]. Фундаментальные исследования по истории «окончательного решения еврейского вопроса» не были своевременно переведены на немецкий язык. Шок, вызванный телефильмом, побудил западногерманских ученых обратиться к проблематике геноцида еврейского народа, к созданию обстоятельных работ о Холокосте. Основные направления этих исследований были сформулированы Гансом Моммзеном: «изучать геноцид по отношению к евреям в рамках комплексной истории Третьего рейха»; понять, «какие механизмы управляли антисемитской индокринацией населения Третьего рейха, почему антисемитские акции не встретили никакого отпора»[510].

Среди работ исследователей ФРГ по указанной проблематике выделяются книги профессора Вольфганга Бенца и изданные под его редакцией коллективные труды[511]. В 1982–2011 гг. Бенц руководил Центром по исследованию антисемитизма при Техническом университете в Западном Берлине. Принципиально важная монография по проблематике гитлеровского расизма была издана Германом Грамлем[512]. К 50-летию «хрустальной ночи» (общеимперского еврейского погрома в ноябре 1938 г.) вышел содержательный коллективный труд[513]. Плодотворную работу по изучению нацистской политики Холокоста проводит Институт Фрица Бауэра во Франкфурте-на-Майне.

В течение достаточно долгого времени, отмечал Детлеф Пойкерт, в коллективном сознании ФРГ доминировала «селекция жертв режима», что означало «вытеснение из памяти миллионов убитых русских, поляков, цыган, инвалидов, душевно больных, т. н. асоциальных узников концлагерей». «Этническому расизму», утверждал ученый, предшествовал «социальный расизм», т. е. уничтожение «врагов общества» из среды собственного народа[514].

* * *

В книжных магазинах ФРГ среди пестрых обложек самых разнообразных изданий резко выделяются переплеты в строгой черно-белой гамме. Эти серьезные — даже по внешнему виду — книги составляют библиотеку «Время национал-социализма», имеющую также неофициальное название «Черная серия». Их публикация — это логическое продолжение демократических, антифашистских традиций широко известной издательской фирмы «Fischer».

В 1976 г. на должность редактора отдела германской истории издательства был приглашен доктор Вальтер Пеле — молодой исследователь, только что защитивший диссертацию. Пеле начал подготовку к печати нескольких книг карманного формата, разоблачавших преступления Третьего рейха и постепенно выстроившихся в серию. Первой книгой, отредактированной Пеле и выпущенной в 1977 г., был перевод «Нюрнбергского дневника» американского военного психолога Густава Гилберта, сотрудника Международного трибунала над главными немецкими преступниками[515]. Поначалу преобладали перепечатки антифашистской литературы прежних лет, но затем резко возрос удельный вес изданий, выполненных по прямому заказу редактора.

«Что послужило для Вас побудительной причиной?» — спросил я Вальтера Пеле, с которым мы встретились на Лейпцигской книжной ярмарке весной 1996 г. «Меня очень тревожила общая ситуация в стране, я хотел дать ответы молодым людям, которые задавали иные вопросы, чем их предшественники».

Ряд однотипно оформленных публикаций о времени нацистской диктатуры приобрел характер широко известной тематической библиотеки, в которой, по словам ее издателя, «книги говорят друг с другом». Определилось жанровое многообразие серийных выпусков: это и научные исследования, и материалы дискуссий, и мемуары, и обращенные прежде всего к молодежи книги популярного и биографического характера. Пеле писал о задачах и принципах серии: «помочь тому, чтобы возникали споры и были заполнены пробелы в наших знаниях», способствовать развитию «самостоятельного мышления», «противостоять легендам, которые формируются там, где не достает света»[516].

«Черная серия» стала популярной, когда через четыре недели после показа телесериала «Холокост» был оперативно выпущен сборник взволнованных откликов известных ученых и публицистов. Пеле нашел емкое и выразительное название для этой книги — «Нация потрясена».

Самое широкое распространение получили в ФРГ книга Эрнста Клее «Эвтаназия в национал-социалистическом государстве» и составленное им же собрание документов по этой проблематике. Эвтаназия — практика насильственного ускорения смерти неизлечимо больных и так называемых неполноценных. Жертвами этих злодеяний еще до начала войны стали в Германии сотни тысяч детей и взрослых в больницах, тюрьмах и концлагерях, что явилось, как неопровержимо показал Клее, лишь генеральной репетицией безжалостного истребления гражданских лиц и военнопленных в странах Восточной Европы и Советском Союзе. Автор проследил также послевоенные судьбы нацистских врачей и юристов, виновных в осуществлении эвтаназии. Большинство из них остались безнаказанными и продолжили свою врачебную или юридическую практику в ФРГ[517].

Значительный общественный резонанс вызвали издания о преступных врачебных экспериментах нацистов. В 1978 г. был переиздан составленный Александром Мичерлихом документальный сборник «Бесчеловечная медицина». Под редакцией Ойгена Когона в 1983 г. был опубликован свод документов о массовых убийствах узников концлагерей посредством ядовитого газа[518]. Эти выпуски «Черной серии» приобрели особое значение, потому что праворадикальная печать ФРГ регулярно выступает с утверждениями, будто и сами лагеря, и газовые камеры являются только инсценировками для дискредитации «невинных немцев».

В 1979 г. было издано 4 книги «Черной серии», в 1982 — 6, в 1988 — 9, в 1993 — 12. Осенью 1994 г. германской прессой был отмечен выход сотого выпуска библиотеки. «Без “Черной серии”, — писал тогда еженедельник «Die Zeit», — оказались бы вне сферы нашего внимания многие важные аспекты национал-социалистической диктатуры». По оценке газеты, серия стала «неотъемлемым компонентом историкополитической культуры ФРГ», «могучим заслоном против забвения, против вытеснения прошлого из исторической памяти»[519]. Число выпусков серии перевалило за две с половиной сотни. «Публикуя правдивые книги о фашизме, — говорит Вальтер Пеле, — трудно рассчитывать на всеобщее одобрение». На страницах консервативных изданий не раз раздавались призывы «подвести черту» под издательским проектом. Но Пеле оставался непреклонным. Он руководил «Черной серией» 35 лет — вплоть до 2011 г.

Западногерманские исследователи, заявляя об исчерпанности методов традиционного историзма, обратились к инструментарию экономической и социологической науки, указывая, что необходим «открытый диспут о глубинных социально-политических корнях национал-социализма»[520]. Поворот к детальному изучению экономических аспектов нацистского режима, проблематике «режим и крупный капитал» вызывал понятную тревогу историков консервативного крыла. Эрнст Нольте сетовал в 1978 г. на то, что уверенность в связях фашизма с капитализмом «распространяется среди академической молодежи как лесной пожар»[521]. К числу основательных работ по экономической истории рейха следует отнести книги Дитера Петцины[522]. В 1974 г. было выпущено новое издание классического социологического труда Джорджа Хальгартена по проблематике германского империализма. Анализ Хальгартена продолжил на материалах нацистского периода молодой исследователь Иоахим Радкау[523].

Именно в это время в исторической науке ФРГ становятся популярными установки «новой социальной истории». Вокруг профессоров Билефельдского университета Ганса-Ульриха Велера и Юргена Кокки объединились, по словам их сотрудника Лутца Нитхаммера, «толковые специалисты, принадлежавшие к социально-либеральному лагерю» и «завершившие свое образование после 1968 г.»[524]. Приверженцы критической школы ратовали — на базе творческого развития научных установок Карла Маркса и Макса Вебера — за комплексный подход к истории, за интерпретацию прошлого как совокупности развивавшихся процессов и структур, за учет органической взаимосвязи экономических факторов, форм политического господства и социокультурных феноменов.

Наиболее значимым оказался прорыв в исследовании «микрокосмоса» общественных отношений в нацистской Германии. Началось (преимущественно на локальном уровне) исследование проблематики «истории повседневности» — массового поведения и массового сознания, ментальности немцев в условиях Третьего рейха. Детлеф Пойкерт и Юрген Ройлекке считали, что достигнутое на этом пути преодоление «блокады памяти» явилось «попыткой применить возможности историков в рамках гражданского общества»[525].

Существенно обогатились источниковая база, инструментарий, технология исследований. Наибольший отклик в ФРГ получили «Баварский проект» («Бавария во время национал-социализма»), осуществленный под руководством Мартина Брошата[526], и «Рурский проект» («История повседневной жизни и социальной структуры в Рурской области»), выполненный группой Лутца Нитхаммера[527].

Историческая наука вступила в прямое соприкосновение с «обыкновенным фашизмом», с жизнью простых людей, которые не столько творят историю, сколько страдают от истории. «Речь шла не о новой исторической дисциплине, — заметил Петер Штайнбах, — но о новой перспективе исторического видения. Эти перемены нельзя описать в терминах типа “другая история” или “история снизу”. История повседневности, социальная и региональная история способствуют смене перспективы»[528].

Согласно оценке Мартина Брошата, был проложен путь к «увлекательной terra incognita», к «миру народной жизни, который прежде казался неисторическим»[529]. По мнению Генриха Августа Винклера, усилиями нового поколения ученых было начато изучение «скрытого для нас измерения исторической реальности», поскольку «только из альтернативных источников мы можем узнать, каким был образ мысли немецкого народа в 1933–1945 гг.», каким было его политическое поведение в широком диапазоне: от полного одобрения режима до оппозиции[530]. Детлеф Пойкерт отмечал: исследование проблематики «обыкновенного фашизма» раскрывает «потрясающую картину “нормальной жизни”, оборачивающейся террором»[531]. Режим не только подавлял разум и волю масс, но не без успеха соблазнял эти массы. Публикации ученых социально-критической школы позволили понять, как действовали механизмы, превращающие нормального человека в «попутчика», в соучастника преступлений и — нередко — в палача[532].

Как указывал Томас Линденбергер, качественные сдвиги в историографии ФРГ происходили, как правило, «на периферии исторического цеха или за его пределами»[533]. Общепризнанным инструментом научного познания Третьего рейха стала oral history — устная история: запись и критический сопоставительный анализ рассказов очевидцев и свидетелей событий, разворачивавшихся в нацистском рейхе. Была разработана методика сбора устных воспоминаний, определены как преимущества данной междисциплинарной практики, так ее и пределы.

Изучение проблематики повседневной жизни в Германии 1933–1945 гг. первоначально развернулось в рамках локальных объединений, получивших название «исторические мастерские». (Об их активистах говорили как о «босоногих историках».) Стал популярен (и одновременно вызывал недоверие) заимствованный у шведского ученого Свена Лундквиста призыв «копай, там, где стоишь!», который ориентировал на преимущественное исследование «низовой» локальной истории.

Как отмечали участники движения «мастерских» Ханнес Геер и Фолькер Ульрих, «над ландшафтом исторической науки, пронесся свежий ветер», началось изучение истории «с точки зрения тех, кто ее пережил и выстрадал». Деятельность исторических мастерских, отмечали Геер и Ульрих, приобрела «особую взрывчатую силу». Речь шла о «запретных темах локальной истории времен Третьего рейха… Прошлое, которое казалось мертвым, живо: под его кожей пульсируют прежние раны. Шла ли речь о забытом концлагере, или о роли местной элиты в период коричневой диктатуры, или о страданиях женщины, тайно полюбившей польского иностранного рабочего, — последствиями всюду были волнения и столкновения… Новое историческое движение не только дало ход механизмам, находящимся внутри научного цеха и вне его, оно изменило самих участников этого движения»[534]. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» вынуждена была признать, что существует «удивительный феномен», противостоящий «уравновешенной исторической науке»[535].

Но к началу 1980-х гг. пик активности «исторических мастерских» был уже пройден. Скепсис возник потому, что они были, как правило, связаны с левыми и леворадикальными течениями и организациями и рассматривали свою деятельность в качестве прямой альтернативы университетам. Ганс-Ульрих Велер с мало скрываемой неприязнью говорил, что приверженцы «мастерских» ведут атаку на традиционную науку «с напором русского танка Т-34»[536]. Свои опасения высказывал и Юрген Кокка[537].

* * *

Происходили трудные сдвиги в историческом сознании ФРГ. Потерял былую убедительность тезис Франца Йозефа Штрауса: «Народ, добившийся таких экономических достижений, имеет право на то, чтобы ничего не слышать об Освенциме»[538]. Вопреки противодействию консервативных сил, вопреки инерции забвения были открыты мемориалы на месте бывших фашистских лагерей смерти в Нойенгамме (близ Гамбурга), в Флоссенбурге (близ Регенсбурга), в Вевельсбурге (близ Падерборна). Детлеф Гарбе, руководитель мемориала на месте бывшего концлагеря Нойенгамме под Гамбургом, подчеркивал, что указанные музейные центры возникали «наперекор немецкой идентичности», поскольку они напоминали гражданам ФРГ «о вине их отцов и матерей, о постыдном отторжении прошлого в послевоенные годы»[539].

Известный историк, участник польского Сопротивления, узник Освенцима Йозеф Вульф[540] пытался добиться создания экспозиции на вилле Ваннзее (в Западном Берлине), где 20 января 1942 г. под председательством Гейдриха было решено приступить к преступному «окончательному решению еврейского вопроса». Вульф не получил поддержки государственных инстанций и в 1974 г. в отчаянии покончил жизнь самоубийством[541]. Подготовка к созданию мемориала на вилле Ваннзее началась в 1986 г., когда удалось получить финансовую поддержку западноберлинского сената, и только в январе 1992 г. музей распахнул двери для посетителей. Более 10 лет потребовалось для того, чтобы убедить общественность и властные структуры в необходимости учредить выставку на месте штаб-квартиры гестапо на бывшей Принц-Альбрехтштрассе в Западном Берлине. Экспозиция, названная «Топография террора», начала работу в 1987 г.

С точки зрения участников создания новых музеев Андреаса Рупперта и Вольфа Бребека, основой работы антифашистских мемориалов является триада «информация — память — предостережение», это означает «помнить о мертвых, анализировать общественные условия, которые привели к их гибели, осудить палачей». «Прошлое не завершилось, оно воздействует на настоящее и на будущее. Ужас, охватывающий нас перед преступлениями прошлого, делает нас более чувствительными к событиям настоящего»[542].

Активным борцом за открытие антифашистских мемориальных центров, за расширение их работы с молодежью выступила акция «Знак искупления», которая была основана в 1958 г. по инициативе главы евангелического синода Лотара Крейсига, который во времена нацизма от имени Исповедальной церкви решительно протестовал против организованного убийства инвалидов. В учредительном документе миротворческой организации было сказано: «Мы, немцы, развязали Вторую мировую войну и принесли неизмеримые беды всему человечеству… Но ныне мы стремимся к тому, чтобы противостоять ожесточению и ненависти, мы хотим отпущения грехов. Мы обращаемся к народам, которые мы заставили страдать, с просьбой построить на их земле нечто доброе: поселок, храм или больницу как символ искупления». Следуя доктрине примирения народов, бескорыстно работали сотни групп молодых немецких добровольцев во Франции, Чехословакии, Польше, Израиле, Норвегии, Нидерландах, Югославии… Теолог Гельмут Гольвитцер, один из выдающихся идеологов и организаторов акции, писал, что слово «искупление» означает «нечто большее, чем возмещение материального ущерба или восстановление». Это слово равнозначно тезису: «Мы должны учиться у истории, извлекать из нее уроки, признавать свои ошибки, изменять образ мыслей, покидать ложные пути, искать новые дороги»[543].

Поэт и публицист Фолькер фон Тёрне, отдавший свои силы делу примирения народов, писал о непреодоленных последствиях нацистского режима, которые «продолжают существовать в экономических и социальных структурах общества, в содержании школьных учебников, в статьях прессы и передачах телевидения». Задача акции «Знак искупления», по словам Тёрне, состоит в том, чтобы «учась на уроках прошлого и настоящего, преодолеть бессилие, покорность судьбе», «наотрез отказаться от предрассудков, косности, несправедливостей» в историческом сознании немцев, пойти по пути «действенной солидарности с жертвами нацистских порядков»[544].

«Мы не можем отменить прошлое, — отмечал один из руководителей акции «Знак искупления» Вольф Юнг, — мы не можем избавиться от него. Попытка вытеснить его из нашего сознания, не признавать его не приведет к тому, что его воздействие на нас уменьшится. Память о прошлом, постижение прошлого может помочь нам понять опасность бесчеловечности и несправедливости в их сегодняшних обличьях. Освенцим является для всех нас тестом человечности, требует от каждого из нас защиты человечности»[545].

Школьник из Гёттингена, один из участников групповой поездки в музей Освенцима, писал о встрече с бывшим узником нацистских застенков: «Он стал для меня живым воплощением Сопротивления, — не только сопротивления против фашизма, но и сопротивления против забвения»[546].

Как отмечал Норберт Фрай, в 1970-е гг. в Федеративной Республике Германия вопреки всем препятствиям шло «формирование специфической политической культуры, в рамках которой главный акцент был сделан на активном историко-моральном противостоянии нацистскому прошлому»[547]. Но не все ученые были тогда столь прозорливыми, как Вольф Юнг, который предвидел, что западногерманское общество неминуемо столкнется «с активным противодействием» правде о национал-социализме, «с вызывающими тревогу табу и с пробелами в исторических знаниях»[548].

* * *

Историками и архивистами ГДР были предприняты подготовка и издание серии документальных публикаций, посвященных роли германских монополий в подготовке войны, в грабеже оккупированных территорий[549]. Источниковая база исследований была значительно расширена, в научный оборот был введен значительный массив оригинальных документов. Главная заслуга в осуществлении этого проекта принадлежала Дитриху Айххольцу, Вольфгангу Шуману, Вольфгангу Руге, Людвигу Нестлеру, Герхарту Хассу, Виллибальду Гуче. Плодотворная работа над документальными сборниками стала серьезной научной школой, ее участники ощутили вкус к самостоятельности суждений, в ходе закрытых обсуждений наметилась определенная тенденция к отходу от устаревших версий нацистской диктатуры. Итогом этого этапа в изучении проблематики нацистской диктатуры стал вышедший в 1980 г. под редакцией Айххольца и Госвайлера коллективный труд «Исследование фашизма. Позиции, проблемы, полемика»[550].

Особого внимания заслуживает изданный Вольфгангом Шуманом и Герхартом Хассом завершенный в 1986 г. 6-томный труд «Германия во Второй мировой войне»[551], публикация которого явилась в известной степени вызовом исторической науке ФРГ. Андреас Хильгрубер, не испытывавший никаких симпатий к марксистским разработкам истории войны, констатировал в 1976 г., что историография ФРГ «не может противопоставить такому вызову ничего хотя бы приблизительно сопоставимого». Западногерманской историографии Второй мировой войны, признавал Хильгрубер, присуще «непростительное пренебрежение» как раз к тем аспектам истории войны, которые разрабатывались учеными ГДР: «анализ внутренней ситуации в Германии на различных стадиях войны, условия жизни населения, пропаганда, судебная система, террор, экономика, военная промышленность»[552].

Серьезные западногерманские ученые не без удивления указывали на «поразительный параллелизм» эволюции двух историографий и даже невозможность их «мирного сосуществования»[553]. Джордж Иггерс обращал внимание немецких коллег на то, что усилиями ученых ГДР развиваются «новые научные подходы, заслуживающие международного признания»[554].

Исследования экономических аспектов истории Третьего рейха оказали несомненное воздействие на западногерманскую историческую науку. Под влиянием марксистской историографии в научной литературе ФРГ началось обсуждение проблем взаимодействия фашистского режима с крупным капиталом. Осенью 1970 г. газета «Frankfurter Rundschau» поместила развернутый отзыв на монографию Айххольца. Рецензент, опираясь на опыт ученых ГДР, советовал западногерманским ученым «выбраться из сюжетов военной и дипломатической истории и перейти к анализу проблем отношений государства и экономики при нацистском режиме»[555].

Немалые успехи ученых ГДР в исследовании ряда проблем истории гитлеризма не могут служить оправданием того, что талант и знания историков растрачивались для совершенствования устаревших дефиниций, извинением того, что в их сознании сочетались искренность и конформизм. За это пришлось платить — навязанным «инстанциями» отказом от дискуссий по ключевым проблемам периода нацистской диктатуры, дефицитом творческой атмосферы, отсутствием свободного обмена мнений.

Из-за опасения неконтролируемого исхода возможных дебатов международное сотрудничество историков ГДР в деле изучения проблематики национал-социализма было ограничено. Казалось бы, что тема фашизма должна стать центральным пунктом сотрудничества ученых СССР и ГДР. Увы… В течение 32 лет работала двусторонняя комиссия историков, в рамках которой состоялось более 50 совместных конференций и коллоквиумов. Но только дважды (в июне 1971 г. в Москве и в сентябре 1978 г. в Киеве) в повестке дня комиссии стояли проблемы истории нацистского режима. Я участвовал в этих заседаниях и могу свидетельствовать: дискуссий на них не было, дело свелось к монологическому изложению позиций ученых двух стран. Не вышло ни одной совместной работы историков ГДР и СССР по тематике германского фашизма, в ГДР не опубликовали ни одного перевода книг советских авторов, занимающихся данной проблемой, даже ссылки на эти труды были редким явлением.

Что же касается взаимоотношений с западногерманской исторической наукой, то вплоть до второй половины 1970-х гг. она рассматривалась почти исключительно в ракурсе «разоблачения буржуазных фальсификаторов истории», и ее достижения в деле исследования истории национал-социализма замалчивались. Во время «спора историков» число откликов в прессе ГДР можно было перечислить на пальцах одной руки.

Здесь упорно предпочитали не замечать непреходящей ценности трудов Карла Дитриха Брахера, Мартина Брошата, Ганса-Адольфа Якобсена, Ганса Моммзена. В выдержавшем несколько изданий справочнике о западногерманской историографии эти и другие близкие к ним по направлению ученые были отнесены к категории «псевдолибералов», располагающих «самыми тесными связями с организациями монополистического капитала» и прибегающих к «грубым и примитивным способам фальсификации»[556]. В закрытых партийных документах Якобсену, Моммзену и другим ученым, занимавшим «относительно гибкую позицию», приписывалось осуществление злонамеренных «тактических вариантов империалистической западногерманской историографии». Мифической «группе Якобсена — Моммзена» (употреблялись даже формулировки «такие типы, как Моммзен»!) инкриминировались намерения «ослабить социалистический фронт по линии Будапешт — Прага — Берлин»[557].

Партийные кураторы исторической науки ГДР явно опасались возникновения опасных ассоциаций с политическим режимом Третьего рейха, равно как и позитивной оценки достижений историографии ФРГ, особенно тех ее представителей, которые не испытывали симпатий к марксистскому методу. В историографии ГДР тон задавали историки, для которых, по едкому замечанию Курта Петцольда, было характерно «старательно наигранное стремление отмежеваться от исторической науки ФРГ»[558]. Фрицу Фишеру и его единомышленникам ставилось в вину то, что «они не оценивают империализм как высшую и последнюю стадию капитализма» и не придают своим публикациям «более или менее ясных контуров», а также, что в работах Фишера, вклад которых в историографию «весьма ограничен», отражены всего лишь «несовершенные представления об империализме»[559].

Среди ученых Германской Демократической Республики постепенно вызревало понимание необходимости перехода от идеологической конфронтации к интеграции альтернативных мировоззренческих подходов. Контакты историков двух германских государств открывали перспективу выхода на новую качественную ступень познания: от конфронтации (а для науки ГДР и изоляционизма) к диалогу.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«СПОР ИСТОРИКОВ»: ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ

В зал заседаний боннского правительства, в редакции газет, к письменным столам историков явился Каменный гость.

Его имя — Прошлое, которое не уходит[560].

Генрих Август Винклер

Дебаты о нацистском режиме, о его существе и характере, об уроках, извлекаемых современниками из двенадцати лет существования «тысячелетнего рейха» были в ФРГ перманентным, почти привычным явлением. Но дискуссия, происходившая в 1986–1987 гг. и получившая название «спор историков», занимает в истории исторической мысли и исторического сознания ФРГ особое место. Ее материалы могут составить большой раздел солидной научной библиотеки: в ФРГ и за рубежом опубликованы сотни статей и десятки книг, документирующих дебаты второй половины 1980-х гг. Едва ли не впервые научный дискурс, проходивший в Федеративной Республике, получил широкий отклик за рубежом[561].

«Спор историков» вышел далеко за пределы ученого мира и выплеснулся на страницы массовых ежедневных и еженедельных изданий, стал темой выступлений политиков разных направлений, предметом жарких обсуждений на радио и телевидении. Никогда прежде полемика о коричневом прошлом не достигала такой остроты, никогда не возникало столь сильного резонанса в обществе. Но у «спора историков» был свой пролог…

К началу 1980-х гг. (по мере накопления, публикации документальных данных о периоде гитлеризма и разработки методологического инструментария) в исторической науке и обществе ФРГ сложилось, при всех расхождениях в частных оценках, определенное согласие по поводу того, что преступления фашизма вытекали из сущности самого режима, а развязанная Гитлером война носила неприкрыто агрессивный характер. Но одновременно и в обществе, и среди историков существовала иная тенденция, связанная с непрекращавшимися попытками модифицировать сложившийся антинацистский консенсус.

В 1982 г. на выборах в бундестаг потерпела поражение СДПГ, к власти вернулись христианские демократы, заявившие о «смене вех», «неоконсервативном повороте» в политическом развитии Федеративной Республики. Резко обострилось глобальное ядерное противостояние. Идея особой роли ФРГ в НАТО и Западной Европе прямо связывалась с пересмотром отношения к нацистскому прошлому.

Лидер Христианско-социального союза Франц Йозеф Штраус утверждал: «Вечное преодоление прошлого, длительное покаяние — все это парализует народ, который “больше ничего не хочет слышать об Освенциме”». Он требовал «выйти, наконец-то, из тени Третьего рейха»[562]. Ганс Фильбингер, премьер-министр земли Баден-Вюртемберг (разоблаченный вскоре как военный преступник[563]) заявил: «С этим преодолением прошлого мы чересчур долго занимались саморазрушением нации». Фракция ХДС/ХСС в бундестаге призывала общественность сосредоточить внимание на «германской истории вне рамок национал-социализма»[564]. В итоговом документе конференции «Родина и нация — идентичность немцев», проведенной Фондом Конрада Аденауэра в сентябре 1982 г., утверждалось, что «после периода процветания наступает не только экономический кризис, но и кризис идентичности, утрата духовно-политической ориентации»[565].

Типичной была тирада, прозвучавшая в пятидесятую годовщину нацистского государственного переворота со страниц консервативного журнала «Die Politische Meinung»: необходимо покончить с «самооговорами», «преодолеть преодоление Гитлера, приведшее к студенческому мятежу 1968 г. и к фундаментальной переоценке ценностей»[566]. Михаэль Штюрмер (историк, выступавший также в роли политического советника канцлера Коля) именовал ФРГ «страной без истории». Будущее, с его точки зрения, «будет принадлежать тому, кто восполнит воспоминания, сформирует понятия и истолкует прошлое». Трактовка прошлого носила, по Штюрмеру, явно односторонний характер. Антифашизм был причислен им к сонму «призраков прошлого»[567]. Лидеры партий праворадикальной ориентации требовали от немцев «покинуть вавилонский плен манипулируемой историографии»[568]. Значительно мягче (но тем отчетливее проявлялась тенденция) звучало высказывание Германа Люббе: «Наша способность войти в будущее зависит от познания прошлого, с которым выражено согласие»[569].

Вновь и вновь раздавались призывы покончить с «неуважением ж доблестным солдатам рейха», «обезвредить» самый зловещий период германской истории, сформировать картину прошлого, не отягощенную эксцессами национал-социализма, избавить соотечественников от чувств стыда и ответственности. Получили распространение версии о том, что нацистские лагеря уничтожения были «плодом союзнической пропаганды». Один из журналов праворадикального направления высказался однозначно: «Путь немцев к самопознанию лежит через разрушение концлагерных мемориалов»[570]. В прессе определенного сорта Гитлер выступал в амплуа строителя автобанов и ликвидатора безработицы.

Такими были, цитируя Ганса Моммзена, «новые представления об истории, которые отвергали предостережения, связанные с нацистской эпохой»[571]. Особая опасность здесь заключалась в том, что в силу демографических причин с конца 1970-х гг. большинство немецкого населения судило о Третьем рейхе не по собственному опыту, а на основе интерпретаций, предложенных школой, искусством и средствами массовой информации.

Находкой для консервативных сил стали некоторые двусмысленные, внутренне противоречивые установки, выдвинутые либеральными исследователями истории нацистской диктатуры. Речь идет прежде всего о терминах «историзация» и «нормализация» национал-социализма, содержавшихся в публикациях Мартина Брошата. Для Брошата, как показывает анализ его текстов 1983–1985 гг., приоритетными были «нормализация метода, а не нормализация оценки», «отказ от застывших упрощений и обобщений», что должно было вести к «преодолению табу», к «лучшему пониманию нацистского периода». Однако эти тезисы соседствовали у мюнхенского ученого с рискованной формулой: в известной степени «ограничить приоритет фактора морали при освещении времени национал-социализма»[572].

Историки и публицисты правого толка оперативно дополнили формулу Брошата требованиями «релятивизации», «деморализирования» и «депедагогизации» германской истории 1933–1945 гг. «Концепция “историзации” фашистского прошлого, — предупреждал Вольфганг Шидер, — обладает ликом Януса. Все зависит от того, как понимать эту категорию»[573]. Об этом же писал Петер Штайнбах: «Требование историзации нацистского периода стало синонимом его релятивизации», «программой исторического ревизионизма»[574]. Да и сам Брошат впоследствии признавал, что термин «историзация» является «многозначным и двусмысленным»[575].

Зеркалом противоречивых тенденций в общественном мнении ФРГ стали результаты исследования, проведенного институтом INF AS в январе 1985 г.: 54 % опрошенных заявили, что они не хотят больше ничего слышать, видеть и читать о Третьем рейхе и Второй мировой войне, и только 34 % респондентов придерживались противоположного мнения. Но более 60 % участников опроса, принадлежащих к возрастной группе от 18 до 25 лет, полагали, что средства массовой информации сообщают о нацистском периоде слишком мало[576]. «До середины 80-х годов, — отмечал один из исследователей, — ФРГ была республикой тех, кто был старше этого государства. Но теперь она стала республикой двух поколений»[577].

* * *

Приближалась сороковая годовщина окончания Второй мировой войны. В печати Федеративной Республики, на радио и на телевидении развернулась острая дискуссия о смысле военного поражения нацистской Германии. Как нужно отмечать день безоговорочной капитуляции (для немцев и западноевропейцев, в отличие от нас, это 8, а не 9 мая): как «день траура» или как «день освобождения»? «Неудобная памятная дата» — так именовал этот день еженедельник «Die Zeit». Далее следовал прогноз, который полностью оправдался: «8 мая послужит нам уроком, какого прежде не было. Нам очень нелегко достойно отметить этот легендарный день, когда закончилась Вторая мировая война, когда Германия была одновременно побеждена и освобождена»[578]. Социал-демократический еженедельник «Vorwärts» сетовал по поводу «неспособности немцев найти общий язык с собственной историей»[579]. «Вы всегда сможете различать немцев по тому, как они называют 8 мая: днем поражения или днем освобождения»[580], — писал в марте 1985 г. Генрих Бёлль.

По мнению председателя фракции ХДС/ХСС в бундестаге Альфреда Дреггера, день 8 мая 1945 г. стал датой «одной из величайших, если не величайшей, катастроф германской и европейской истории»[581]. «Frankfurter Allgemeine Zeitung», именуя негативную реакцию общественности на заявление Дреггера «чрезмерной и истерической», вопрошала: «Какое внутреннее оправдание существует для того, чтобы праздновать именно эту годовщину?»[582]. Газета «Bayernkurier» назвала возможные мероприятия, напоминающие о капитуляции вермахта, «кощунственными, унизительными» и провоцирующими «национальное самоунижение»[583].

Знаком идейно-политической ориентации консервативных сил стало — вопреки многочисленным публичным протестам — совместное посещение канцлером Колем и президентом Рейганом кладбища солдат и офицеров войск СС в Битбурге (Рейнланд-Пфальц) 5 мая 1985 г. Рейган (при полном одобрении Коля) назвал нацистов «такими же жертвами, как и жертвы концлагерей»[584]. Ответственным государственным деятелям США и ФРГ полагалось бы знать, что на руках похороненных в Битбурге нацистских злодеев — неотмытая кровь борцов против фашизма, в том числе американцев, погибших во время боев в Арденнах и в концлагерях.

«Призрак Битбурга, — был уверен Генрих Август Винклер, — должен помешать нам извлечь уроки из нашей истории, уверить нас в том, что в прошлом мы были совсем иными, чем на самом деле. Он завлекает нас на тропу, которая уже однажды привела нас к катастрофе»[585]. Образная характеристика опасной возможности поворота в историческом сознании ФРГ была дана Тео Зоммером: «Мы знаем, откуда дует ветер, — это ветер, кружащих каркающих воронов над Кифгейзером»[586]. (Кифгейзер — горная гряда, в недрах которой, согласно преданию, погребен император Фридрих I Барбаросса [ок. 1125–1190], чье имя стало символом прусско-германской агрессии. Он спит в пещере, его борода приросла к полу, но придет время, разверзнутся каменные своды, и император выйдет, возродив былое могущество германской империи…)

В этой обстановке неожиданно (и ожидаемо!) прозвучала речь федерального президента, представителя партии христианских демократов Рихарда фон Вайцзеккера в бундестаге 8 мая 1985 г. За кандидатуру Вайцзеккера, который в 1984 г. стал президентом ФРГ, голосовали не только члены ХДС, но и либералы, и многие социал-демократы, поскольку он был для них личностью, объединяющей граждан ФРГ, символом добропорядочности и моральной чистоты. Свое кредо он выразил следующим образом: «Прогресса можно добиться лишь с помощью консерваторов. Нужно не подавлять их, а привлекать на сторону прогрессивных идей… Настоящие консерваторы должны быть открыты прогрессу. Тот, кто отвергает прогресс, становится реакционером»[587].

В парламентской речи — вслед за Карлом Ясперсом — он исходил прежде всего из нравственной оценки Третьего рейха, мысля в категориях противостояния злу и насилию, защиты прав и достоинства человека. Ни один германский политик послевоенного времени не поднимался до той высоты чувств и высокой честности перед историей, которых достиг в своей речи Вайцзеккер. Он точно и беспощадно сопоставил тогдашнее и нынешнее восприятие окончания Второй мировой войны. День окончания войны вовсе не был и не мог быть в Германии днем торжества: «Понять сразу, что к чему, было не так просто. Смятение и неясность царили во всей стране. Капитуляция была безоговорочной. В руках победителей находилась вся наша судьба. Прошлое было ужасно, и таким же оно было для многих из них. Потребуют ли они от нас стократной расплаты за то, что мы им* причинили?.. И все же день ото дня все яснее становилось то, с чем мы все сейчас согласны. 8 мая было днем освобождения. Этот день избавил всех нас от человеконенавистнического режима нацистской тирании… У нас есть все основания считать 8 мая 1945 года концом ложного пути германской истории, концом, который таил в себе зерно надежды на лучшее будущее… 8 мая — исторический водораздел, рубеж не только немецкой, но и европейской истории»[588].

Мысли Вайцзеккера — философа и проповедника — берут за живое. «Нельзя задним числом изменить прошлое, нельзя его отменить, — говорил президент. — Но всякий, кто закрывает глаза на прошлое, становится слепым и к настоящему. Кто не желает помнить о бесчеловечности, тот становится восприимчив к новому заражению… Будем стараться, насколько это в наших силах, смотреть правде в глаза… Вспомнить — значит восстановить в памяти случившееся с честностью и прямотой, какие необходимы, чтобы оно сделалось частью сознания»[589].

«Все мы, — продолжал Вайцзеккер, — виновны мы или нет, старые и молодые, обязаны принять это прошлое. Его последствия касаются всех нас, и мы отвечаем за него». Именно поэтому важно понять, «почему жизненно необходимо не дать угаснуть памяти», «смотреть в лицо правде истории трезво и без односторонности»[590].

Только при этом условии память о германской истории «станет руководством для нашего поведения в настоящем и будущем». Чем честнее мы отнесемся к памяти о трагических страницах германской истории, говорил президент, «тем с большей свободой мы примем на себя ответственность за ее последствия»[591].

Вайцзеккер четко указал на вину немцев за агрессию против СССР и народов Европы: «За оружие насилия схватился Гитлер. Почин Второй мировой войны останется связанным с именем немцев… Мы вспоминаем сегодня со скорбью обо всех погубленных войной и о жертвах насилия. Мы особенно помним о шести миллионах евреев, убитых в немецких концентрационных лагерях. Мы вспоминаем обо всех народах, пострадавших в войне, прежде всего — о неисчислимо многих гражданах СССР и поляках». И далее: «Мы хотим дружбы с народами Советского Союза»[592].

Это был ответ на обозначенные Михаилом Горбачевым еще неясные политические инициативы, которые, надеялся Вайцзеккер, открывали возможность перемен в европейской политике. Из суждений федерального президента следовал вывод — безупречный в логическом и в нравственном измерениях: «Будем чтить свободу. Будем работать для мира… Будем стараться, насколько это в наших силах, смотреть правде в глаза»[593].

Слова Вайцзекера стали откровением. Казалось бы, консервативно настроенный политик, аристократ, сын нацистского дипломата, бывший правящий бургомистр «фронтового города» Западного Берлина мог размышлять только в унисон с большинством представителей правящей элиты. А ведь они видели в дне 8 мая лишь день катастрофы и никак не хотели признать вину немцев перед человечеством. Выступление Вайцзеккера в немалой степени было знаком преодоления им своего прошлого.

Предельно четко выразил свои ощущения от речи Вайцзеккера известный публицист Петер Бендер: «Его слова нашли бы значительно меньший отклик, если бы они были сказаны президентом, принадлежащим к Социал-демократической партии. Сила воздействия, политическое значение предостережений Вайцзеккера заключались в том, что они исходили от президента “правой” ориентации. Привычная ложь о том, что немцы всегда были жертвой несчастливых обстоятельств, была поколеблена не эмигрантом, но офицером-фронтовиком, не атеистом, но бывшим руководящим деятелем евангелической церкви, не левым, но активным политиком ХДС»[594]. Согласно оценке Бендера, Вайцзеккер «преклонил колена от имени тех, кому необходимо было преклонить колена, но они не сделали этого»[595].

Президент сумел высказать «неудобную правду», — отметил Герман Глазер. Главными приоритетами в заявлениях президента он считал «безраздельное уважение ко всем жертвам национал-социализма и критическую оценку деятельности попутчиков режима»[596]. Харальд Щмид констатировал, что речь Вайцзеккера не только «соединила в себе интегративные и критические компоненты», но и трактовалась многими современниками как «линия разграничения» с политикой федерального канцлера, знаком которой стал Битбург[597]. Выступление президента оставило за бортом «как дешевую поляризацию, так и рискованную гармонизацию» по отношению к прошлому[598].

Речь Вайцзеккера вобрала в себя — в непривычной публицистически-философской форме — многолетний опыт историографии ФРГ. Выступление было религиозно окрашенной (с позиций христианского и иудейского вероучений) программой антифашистского консенсуса, предложенной западногерманскому обществу. Для этого понадобилось немалое гражданское мужество.

Именно так и было воспринято выступление федерального президента. Под непосредственным впечатлением от речи газета «Hessische Allgemeine» утверждала: «В словах Вайцзеккера немцы должны узнать самих себя, если они еще способны понимать себя и свою историю»[599]. «Süddeutsche Zeitung» писала о том, что речь президента, явившая немцам «мужество постижения правды», произвела на них «очищающее воздействие, равнозначное катарсису». «Было сказано все необходимое и еще кое-что: то, что обладает освобождающим действием и силой прочувствованного гуманизма»[600].

«Неожиданный подарок, преподнесенный во времена затхлой политики», «урок истории, который должен избавить нас от приступов забвения» — такие слова о речи президента нашла «Badische Zeitung»[601]. Мысль о моральном и воспитательном потенциале выступления президента ФРГ продолжил Генрих Бёлль: «Эта речь должна стать введением в школьных учебниках истории, чтобы настроить молодых людей на изучение проблематики Третьего рейха». И далее: «Немцы должны знать о своих обязанностях по отношению к жертвам войны»[602]. «Самое удивительное, — отмечала основательница Партии зеленых Петра Келли, — состоит в том, что эта речь была произнесена только через сорок лет после окончания войны и была воспринята как сенсация. Это объясняется не столько тем, что сказал федеральный президент, сколько тем, о чем до сих пор не сказали другие политики»[603]. Вайцзеккер получил более 60 тысяч личных писем, содержавших отклики на его выступление, и лишь в каждом сотом выражалось несогласие с его установками[604].

Высокая государственная должность Вайцзеккера не предохранила его от резких атак правых политиков, которые начались еще до 8 мая. Газета общества немецких переселенцев из Силезии (ставшей в 1945 г. территорией Польши) обвиняла Вайцзеккера в «преодолении прошлого за счет германского народа»[605]. Депутат бундестага от ХСС Лоренц Нигель (демонстративно — вместе с тридцатью другими депутатами фракции — покинувший парламентский зал при появлении на трибуне президента) назвал речь Вайцзеккера «новой несправедливостью», продолжением «психических травм немецкого народа»[606]. «Rheinischer Merkur» упрекал Вайцзеккера в «неподобающем президенту» отказе от концепции тоталитаризма, обвинял его в «аполитичности»[607]. Дреггер, комментируя речь президента, не удержался от нападок на Германскую Демократическую Республику: «Наши земляки в ГДР будут праздновать 8 мая как день освобождения. От нас, живущих в условиях свободы, этого никогда не дождаться»[608]. Так или иначе, но политик правого толка вынужден был признать реальность идеологической конкуренции с ГДР, где более трех десятилетий день 8 мая отмечался как государственное торжество.

В связи с неоднозначной оценкой современниками выступления Вайцзеккера остается и сегодня открытым вопрос, который задал Кристоф Клессман: была ли речь, произнесенная в бундестаге 8 мая 1985 г., «мимолетным успехом или индикатором эволюции исторического и политического сознания»?[609]

Вайцзеккер оказался единственным среди сменявших друг друга официальных первых лиц Федеративной Республики, кого можно назвать президентом-мыслителем. «С высокой трибуны, — отмечает Гельмут Кёниг, — было заявлено, что, с точки зрения главы государственной власти ФРГ, критическое напоминание о нацистском прошлом и о варварстве нацистского режима не только не подрывает коллективной идентичности Федеративной Республики, но должно быть включено в ее нормативный фундамент»[610]. Белорусская писательница Светлана Алексиевич — лауреат премий имени Курта Тухольского, имени Эриха Марии Ремарка, премии мира немецких книгоиздателей и книготорговцев так оценивает воздействие речи Вайцзеккера: «Выступил президент и вослед за ним — интеллектуалы», «начали возрождаться не только слова, но и представления, и этика», «общество пришло в движение, и работа идет по сей день»[611].

* * *

Разноречивые характеристики парламентского выступления президента стали предвестником большой научной и политической дискуссии 1986–1987 гг. Дебаты вспыхнули, казалось бы, внезапно, застав врасплох научное сообщество. Об этом свидетельствует непосредственная реакция ведущих историков Западной Германии. Председатель Союза историков ФРГ Кристиан Майер, выступая на открытии очередного съезда союза, сетовал на то, что произошел «неожиданный разлом льдины, на которой мы жили»[612].

В эпицентре спора, инициаторами которого стали профессор Свободного университета в Западном Берлине Эрнст Нольте и профессор Кельнского университета Андреас Хильгрубер, оказались неудобные, больные вопросы.

— Было ли установление и функционирование национал-социалистического режима результатом акций германской политической, экономической и военной элиты или же ответом на воздействие внешних раздражителей?

— Какой меркой мерить преступления Третьего рейха, считать ли их беспрецедентными, ни с чем не сравнимыми, самыми тяжкими преступлениями всемирной истории или же они вторичны, сопоставимы со злодеяниями иных стран и эпох?

— Каким был характер Второй мировой войны, кого следует считать виновным в ее возникновении и в поражении нацистской Германии?

Статья Нольте, опубликованная влиятельной консервативной газетой «Frankfurter Allgemeine Zeitung», начинается с констатации, общей, кажется, для всех участников дискуссии: «Прошлое не уходит… Напротив, оно кажется все более живым и полным сил… как ужасное видение, как прошлое, которое прямо-таки обосновалось в современности, нависая над ним карающим мечом». Но за этой бесспорной формулой следовали призывы к «исправлению черно-белых образов, созданных современниками, втянутыми в схватку», а также сомнительные утверждения о «вторичности» нацистских преступлений, которые были только повторением криминальных акций прежних лет.

Главную ответственность за преступления режима Нольте перекладывал на Россию и на большевиков. Тезисы западноберлинского профессора были изложены предельно откровенно, хотя и в форме обращенных к читателю вопросов: «Может быть, национал-социалисты, Гитлер прибегли к “азиатским злодеяниям” лишь потому, что считали себя и себе подобных потенциальными или реальными жертвами таких же “азиатских злодеяний”, осуществляемых другими?.. Разве большевистские “убийства из классовых соображений” не были логическим и фактическим прологом “убийств из расовых соображений”?»[613].

Избранный Нольте способ интерпретации нацизма был воспринят современниками как попытка оправдать, «обезвредить», «декриминализировать» самый зловещий период германской истории. Речь шла о том, чтобы снять с гитлеризма историческую вину, освободить немцев, прежде всего новое поколение (обладающее, по словам канцлера Коля, «привилегией позднего рождения»), от комплекса ответственности. По утверждению Нольте, Гитлер был всего лишь копией Сталина, а Освенцим только «технически усовершенствованной» копией ГУЛАГа. И дело не в том, что национал-социализм именовался непосредственной реакцией на большевистскую революцию в России (сколь привычна и сколь привлекательна мысль, что во всем виноваты русские!). Третий рейх — Нольте был не оригинален! — трактовался как некое чужеродное вкрапление в структуру германской истории, но никак не продолжение реакционных тенденций немецкого прошлого.

Нольте — и в этом, кажется, единственное сходство статей 1986 г. с его ранними произведениями — рассматривает фашистский режим в глобальном контексте. Но если в начале 1960-х гг. он связывал нацистское движение и гитлеровскую диктатуру с интересами определенных кругов внутри Германии, то теперь центр тяжести в его публикациях сместился. Главным стал поиск корней гитлеровской диктатуры не внутри, а вне Германии — в событиях, происходивших в России после 1917 г. В тени остаются реальное противостояние гитлеризма и западной либеральной системы, равно как и противоречия, порожденные итогами Первой мировой войны.

Нольте и его единомышленники вновь обратились к явно упрощенному варианту (версия о «первичности» большевизма) теории тоталитаризма, что было знаком ее явного ренессанса, ее возвращения в арсенал западногерманской исторической науки. Нольте призывал: «Теория тоталитаризма должна быть восстановлена в своих правах», потому что национал-социализм и большевизм суть явления, «дополняющие друг друга»[614]. Его поддержал Клаус Хильдебранд, поскольку, по его мнению, тезисы Нольте позволяют высвободить историю нацистского периода из плена «мнимой исключительности» и вписать ее в процесс «общетоталитарного развития»[615].

Карл Дитрих Брахер, который не принадлежал к числу резких оппонентов Нольте, писал по поводу попыток спекулятивного применения концепции тоталитаризма: «Кровавые преступления одной диктатуры нельзя исторически оправдать путем сравнения со злодеяниями другой диктатуры. Кроме того, сравнение диктатур вовсе не означает их отождествления»[616].

Одновременно предпринималась попытка пересмотреть причины Второй мировой войны и геноцида по отношению к еврейскому населению Европы. Нольте и его сторонники объявляли эти преступления «ответом» на мифическое «объявление войны» Гитлеру со стороны международных еврейских организаций. Тезис о нацистской диктатуре как орудии «превентивного убийства» был органично дополнен установкой об «оборонительной» войне Гитлера против СССР. Абсурдная версия о «справедливом походе на Восток» была явно неприемлема для общественного сознания, поэтому «стилизация» характера войны коснулась ее заключительной фазы, когда боевые действия велись уже на территории Германии.

В апреле 1986 г. в газете «Die Welt» была опубликована серия статей Хильгрубера, вышедшая вскоре в виде брошюры «Двойной закат. Крах германского рейха и конец европейского еврейства». В трактовке кельнского историка (в свое время немало сделавшего для выявления преступного характера германской агрессии против СССР) гитлеровский режим образца 1944–1945 гг. приобретал фальшивую маску «защитника Запада» от «азиатских орд». По утверждению автора, гитлеровская армия, «самоотверженно сражаясь на Востоке», «спасала население рейха» и всей Европы от «большевистского потопа». Поражение диктатуры оказывалось равнозначным «поражению Европы»[617]. Вновь появилась на свет (в статьях журналиста Гюнтера Гилессена и сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Иоахима Хоффмана[618]) многократно опровергнутая легенда о «превентивном» характере нападения фашистской Германии на Советский Союз.

Ганс Моммзен видел серьезную потенциальную опасность в том, что «оказалась зыбкой демаркационная линия» между респектабельной наукой и маргинальной неонацистской прессой[619]. Версии, которые «до недавнего времени считались экстремистскими и находились под знаком табу в качестве близких к идеям национал-социализма», — писал Арно Клённе, — неожиданно стали «приемлемыми для приличного общества»[620].

В связи с этим уместно сказать и об оценке Фрицем Фишером попыток Эрнста Нольте навязать общественному мнению тезис о «вторичной природе» гитлеризма. Фишер напомнил о неразрывной связи указанной версии с прежними — многократно отвергнутыми — тезисами консервативных историков. Фишер подчеркивал опасность ложных установок, при помощи которых «национал-социализм и Гитлер удаляются из германской истории и именуются реакцией на большевизм, на преступления сталинизма»[621].

Почему в роли зачинателей дискуссии выступили авторитетные ученые, почему они пошли, по существу, на повторение определенных установок маргинальной публицистики? Очевидно, объяснение (если отвлечься от явных личных пристрастий и неумеренных амбиций Нольте и Хильгрубера) следует искать в изменении общественно-политического климата ФРГ.

Несомненно, существовала прямая связь между публикациями указанных авторов и событиями, происходившими в Советском Союзе на начальной фазе перестройки. Почему разоблачения сталинизма — необходимые и благотворные — стали питательной средой для «обезвреживания» национал-социализма? Не по причине ли непростительной запоздалости и явной непоследовательности кампании по «преодолению культа Сталина»?

В течение месяца после пробной атаки Хильгрубера и Нольте в западногерманской прессе отсутствовали какие-либо отклики на нее. Наверняка, это было следствием слабостей ведущих течений исторической мысли ФРГ: консервативные историки предлагали свое решение проблем, которые явно недостаточно разрабатывались исследователями либерального направления. Честь немецкой интеллигенции была спасена Юргеном Хабермасом, опубликовавшим в еженедельнике «Die Zeit» статью «Апологетические тенденции в германской историографии новейшего времени». Хабермас дал предельно точную и яркую характеристику концепции Нольте, которая «позволяет лишить нацистские преступления их исключительности, представив их всего лишь как ответ на угрозу уничтожения (сохраняющуюся и по сей день) со стороны большевиков. Освенцим утрачивает теперь свое значение зловещего символа преступлений германского фашизма и превращается всего лишь в техническое новшество, внедрение которого объясняется “азиатской” угрозой со стороны врага, все еще находящегося у наших ворот»[622]. Хабермас писал, что «сорок лет спустя продолжается — в иной форме — спор, начатый Карлом Ясперсом»: «В центре дискуссии находится вопрос о том, какие исторические уроки извлечет общественное сознание из периода нацистской диктатуры». Философ предупреждал об опасности утраты памяти о Третьем рейхе — «памяти, отягощенной виной». Память о режиме Хабермас именовал «фильтром, через который проходит культурная субстанция, востребованная волей и сознанием»[623]. Брошат сравнил выступление Хабермаса со «свежим порывом ветра, который очистил атмосферу»[624].

Вопреки ожиданиям правых политиков и публицистов дискуссия привела к формированию широкого фронта ученых, которые, придерживаясь различных политических взглядов, объединились на общей платформе постижения исторической правды о Третьем рейхе и его злодеяниях.

Хабермаса поддержали авторитетные исследователи Ганс Моммзен, Мартин Брошат, Юрген Кокка, Бернд Бонвеч, Ганс Август Винклер, Ганс-Ульрих Велер, Курт Зонтхаймер, Вольфганг Моммзен, Вольфрам Ветте, Герд Юбершер… В их аргументированных публикациях был предельно четко определен характер утверждений Нольте и его единомышленников. Речь шла, по оценке Зонтхаймера, о попытке сконструировать для немцев «подправленно-приукрашенную совесть»[625]. Это означало бы, констатировал Вольфганг Моммзен, «возвращение к гармоничной модели германской истории, к исключению таких событий и комплексов событий, которых мы, как нация, должны стыдиться»[626].

Общественности ФРГ предлагали, подчеркивал Ганс Моммзен, «отбросить в небытие память о катастрофе национал-социалистической эпохи и под предлогом “нормализации” заставить забыть опыт Холокоста и операции “Барбаросса”»[627]. Брошат отмечал: сторонники ревизии истории периода 1933–1939 гг. хотят, «чтобы у немцев исчезла краска стыда, чтобы немцы отказались от самокритичного восприятия собственной истории, которое является одним из лучших элементов политической культуры»[628].

Активная фаза «спора историков» продолжалась до весны 1987 г., а затем наступило время для осмысления итогов дискуссии, которая уже сама стала, по определению Бернда Фауленбаха, «объектом рефлексии»[629]. Можно согласиться с претензиями Клауса Фриче: «За пределами дискуссии остались глубинные структуры, находящиеся под поверхностью политических явлений»[630].

Но прав ли английский ученый Ян Кёршоу, утверждавший, что дебаты «не дали никаких новых материалов, которые вели бы к более глубокому пониманию Третьего рейха»?[631] Прав, если подходить к «спору» как к классическому научному дискурсу, для которого характерны выдвижение гипотез, поиск путей для их подтверждения или опровержения, корректировка позиций спорящих сторон. Но дело в том, что «спор историков» был преимущественно политикоидеологическим явлением. Главным качеством диспута было, как заметил Юрген Кокка, «переплетение факторов науки, морали и политики»[632].

И все же научное значение «спора историков» велико: дискуссия определила вектор развития германской историографии национал-социализма, стала неотъемлемым элементом политической культуры Федеративной Республики. Однако время не подтвердило чрезмерно оптимистических оценок результатов «спора» со стороны некоторых его участников, например, со стороны Ханса-Ульриха Велера, который считал, что дебаты привели к безоговорочной «победе критического разума»[633].

* * *

У «спора историков» был некий заключительный аккорд — выход в свет осенью 1987 г. монографии Эрнста Нольте «Европейская гражданская война». Если год назад он так или иначе признавал вину нацистского режима (хотя и именовал ее «вторичной»), то теперь эта проблематика переносилась в плоскость «континентальной гражданской войны», ответственность за которую раскладывалась (и далеко не поровну) на всех ее участников.

И если большевистская революция именовалась «вызовом», а нацистская диктатура «ответом», то Третий рейх (который-де «не может быть полностью сведен к несправедливости» и даже сохранял некоторые «либеральные черты») провозглашался «соответствовавшим духу времени, исторически оправданным и, в конечном счете, необходимым». Демонстративно дистанцируясь от результатов более чем полувекового исследования фашистских движений и диктатур (в том числе и от собственных работ начала 1960-х гг.), Нольте делал вид, будто не существовало глубокого кризиса Веймарской республики и направленного на поддержку Гитлера курса германской политической, экономической и военной элиты. Что касается войны против СССР, то Нольте считал неуместным по отношению к ней термин «агрессивная» и называл ее «оправданной», «неизбежной» и даже «освободительной», поскольку он полагал ее частью «мирового движения против большевизма»[634].

И хотя не сбылись ожидания Нольте, что его очередная книга станет «настоящим началом нового спора историков», а его оппоненты будут «посыпать голову пеплом»[635], широкое общественное обсуждение книги (а она, безусловно, заслуживала этого) как раз и не состоялось. Правда, «Die Zeit» опубликовала отмеченную литературным блеском критическую статью Винклера, в которой замысел Нольте характеризовался следующим образом: «освободить немецкую нацию от обвинений», «пересадить немецкую буржуазию с подобающего ей места — со скамьи подсудимых всемирной истории». Особого внимания заслуживало замечание Винклера о том, что «установки Нольте парадоксальным образом совпадают с упрощенными трактовками марксистского толка, которые объясняют фашизм исключительно в категориях противопоставления фашизма и социализма»[636].

Почему же не возникло дискуссии вокруг книги Нольте? Видимо, был прав Фолькер Бергхан, полагавший, что в ходе «спора историков», «в бесчисленных статьях, появившихся в ежедневной и еженедельной прессе, были опробованы практически все возможные аргументы»[637]. Может быть, сыграли свою роль и определенная самоуспокоенность историков демократического и либерального направления, их уверенность в прочности «победы критического разума»?

Предостережением от благодушия в стане сторонников «преодоления прошлого» стало одно из самых известных публицистических произведений конца 1980-х гт. — книга «Второе преступление, или Тяжкое бремя осознавать себя немцем». Ее автором был выдающийся писатель, известный миллионам тележурналист, участник антифашистского движения Ральф Джордано.

Будущему писателю исполнилось десять лет, когда к власти пришел Гитлер. Мать Ральфа была еврейкой, и семья Джордано, представлявшая лучшую часть интеллигенции Гамбурга, оказалась жертвой варварских расистских законов. Последние месяцы войны Джордано и его близкие провели в подполье. В начале 1980-х гг. бестселлером стал документальный роман писателя, посвященный истории его семьи.

Но вернемся к его публицистической книге. Развивая идеи Карла Ясперса и Рихарда фон Вайцзеккера о вине и ответственности германского народа, Джордано именовал «первым преступлением» немцев массовую поддержку гитлеровского режима. «Вторым преступлением» он назвал «вытеснение из народной памяти нацистских злодеяний», что «во многом определяет политическую культуру ФРГ». Крылатыми стали горькие слова Джордано о «мире с нацистами» как «долговременной традиции», «глубоко вросшей в социальное тело второй германской демократии» и угрожающей «утратой гуманной ориентации»[638].

Книга «Второе преступление» часто переиздается в ФРГ, она серьезно повлияла (и продолжает влиять) на общественное мнение, на массовое историческое сознание. Но не меньшее влияние имеет сама личность Ральфа Джордано. Человек с лицом и осанкой средневекового патриция, прирожденный мастер полемики, оратор, обладающий взрывным темпераментом, даром красноречия, талантом убеждать и переубеждать слушателей, — таким я увидел и узнал писателя летом 1998 г. во Фрайбурге, куда он прибыл для чтения фрагментов из своих произведений. Джордано однажды написал о себе: «Всю свою сознательную жизнь я сражался с национал-социализмом и его наследием. Сначала как человек, преследовавшийся по политическим и расовым причинам, затем (я надеюсь, что достоин этого звания) как просветитель»[639].

Предельно резкие формулировки Джордано во «Втором преступлении» вовсе не были эмоциональными передержками. Автор книги сигнализировал о вполне реальной опасности, он яснее других понимал существо возможных негативных перемен в социально-политической ситуации ФРГ. Как и следовало ожидать, реакция на выход книги Джордано была неоднозначной. Но большинство полученных автором писем (количество посланий далеко перевалило за тысячу, и в 1990 г. вышла в свет их подборка) свидетельствовало о поддержке его позиции.

Многие из откликов принадлежали молодым читателям, которые смогли, по выражению Джордано, сломать «стену молчания, воздвигнутую их отцами и дедами»: «Ваша книга — это импульс к осмыслению и переосмыслению прошлого»; «Речь идет не столько об участии моих родителей в злодеяниях Третьего рейха, сколько о том, чтобы сохранить в себе правду о нашей истории»; «Я счастлива, что в этой стране есть люди, которые думают так же, как я»[640].

Впечатляют письма представителей старшего поколения, проделавших, по их признанию, путь значительной идейной эволюции: «Книга придала мне мужество… Я должен воспитать моих детей в духе открытости и честности. Они должны знать обо всем. От этого я не отступлюсь» (автор письма назвал себя сыном убежденного нациста); «Я только могу обещать, что воспитаю моих детей так, чтобы они обладали способностью скорбеть, если это неизбежно, и могли бы сказать “нет”, когда это необходимо»; «Нужно честно извлекать исторические уроки из времени Третьего рейха, узнавать о нем все больше, внимательно и более критично следить за современными социально-культурными событиями, поднимать свой голос всюду, где искажается история»; «Фраза “я ничего не знала” не снимает с меня вину: я должна была знать о том, что происходило… Мои дети знают о моем чувстве вины, и я надеюсь, что они, уже взрослые, стали более внимательными и более критичными, чем я и мое поколение»; «Я понял, что я тоже был заложником “мира с палачами”: я слишком долго молчал во время дискуссий, не высказывал своего мнения»[641]. На страницах писем, адресованных Ральфу Джордано, шел незримый диалог нескольких поколений немцев, каждое из которых ощущало неразрываемую связь с периодом нацистской диктатуры.

Казалось бы, письма, которые я цитировал, могут послужить основанием для оптимистических выводов о состоянии массового исторического сознания ФРГ. Но глубинное содержание книги Джордано и писем его корреспондентов определялось четким пониманием сохранявшейся угрозы демократическому, антинацистскому консенсусу, нескрываемой тревогой за будущее Федеративной Республики. Тревогой и надеждой были проникнуты слова Карла-Хайнца Янссена, писавшего (используя известный каждому немцу образ «человека без тени» из повести Адельберта фон Шамиссо) в ноябре 1986 г.: «Немцы пытаются спастись бегством от самой страшной эпохи своей истории. Они хотели бы стать народом Шлемилей — жить без собственной тени. Но это им не удастся. Они должны, и это не зависит от возраста, нести на себе груз Освенцима, помнить всегда об этом и учиться понимать, почему это могло произойти»[642].

* * *

«Порой мне казалось, — сокрушался в начале 1980-х гг. Лев Копелев, — что люди в ФРГ действительно ничего не знают о том, как истекали кровью Варшава и Киев, как должен был погибнуть от голода и стерт с лица земли Ленинград, кому обязан мир решающим поворотом в войне, достигнутом в руинах Сталинграда»[643].

…Резервный батальон 76-й пехотной дивизии вермахта прибыл в боевые порядки своего воинского соединения 18 ноября 1942 г., накануне того дня, когда началось контрнаступление советских войск под Сталинградом. В составе одной из маршевых рот, состоявшей в значительной степени из бывших штрафников и «неблагонадежных», был и немолодой юрист доктор Байер, познавший, что означает карательная политика гитлеровцев. Рота медленно двигалась по мосту через Дон. Ни солдаты, ни офицеры не догадывались, что шагают прямиком в пекло, в кольцо окружения, которое вот-вот замкнется.

До контрнаступления Юго-Западного, Сталинградского и Донского фронтов оставались считанные часы. Байер и его командир взвода, не сговариваясь друг с другом, произнесли: Caesar Rubiconern transgressas dixit: aléa est iacta. И Рубикон был перейден, и жребий был брошен…

Профессор Вильгельм Раймунд Байер (1902–1990) широко известен в научных кругах Европы как талантливый исследователь истории философской мысли, написавший фундаментальные труды по проблемам диалектики Гегеля, как поборник нового прочтения трудов великого немецкого ученого, как бессменный президент международного Гегелевского общества и организатор международных Гегелевских конгрессов. Байер изучал право в университетах Эрлангена и Ростока, а в 1924 г. защитил диссертацию. Далее последовала служба в юридических фирмах, а в 1942 г. призыв в вермахт и отправка на фронт.

В 1987 г. во франкфуртском издательстве «Athenäum» вышла его небольшая книга «Сталинград. Внизу, где жизнь была конкретна»[644] — неожиданный для читателей текст, который автор вынашивал больше четырех десятилетий.

Жанр публикации Байера едва ли поддается определению. Сгусток личных впечатлений солдата, оказавшегося в эпицентре мировой истории и пережившего трагедию окруженной армии? Эссе о научном творчестве Гегеля и проблемах современной философии — как же иначе назвать трактат, где соседствуют имена Сократа, Эразма, Декарта, Канта, Гегеля, Маркса, Хайдеггера и Хабермаса? Суждения публициста о проблемах войны и мира в конце 80-х гг. XX в.? Профессиональный анализ источников по истории сражения на Волге? Беспощадный критический обзор вышедшей в ФРГ литературы о Сталинградской битве? Очерк массовой психологии в пороговой ситуации между жизнью и смертью? Этюд о методологической значимости инструментариев истории повседневности? Разъять сложную амальгаму содержания книги на некие пласты вряд ли возможно.

Давая своему труду подзаголовок «Внизу, где жизнь была конкретна», Байер воспроизвел, чуть видоизменив, формулу Гегеля из «Философии права». Содержание книги находится на рубеже двух сознаний: сознания солдата — одного из многих, обреченных на гибель своим режимом и своими командирами, и сознания умудренного годами философа, ощутившего на склоне лет потребность в осмыслении роли, которую сыграла Сталинградская битва в его личной судьбе и в судьбе его поколения.

Байер, обладавший «чутким слухом, внимательным взглядом и хорошей памятью», свидетельствует: «Тема Сталинграда никогда не оставляла меня — и вчера, и сегодня. Она определила и перевернула мою жизнь»[645]. Со страниц его исповедальных воспоминаний предстает картина мучительных передвижений 76-й дивизии, теснимой войсками Красной армии: Большенабатовский, Вертячий, Котлубань, Большая Россошка, Гумрак, Питомник, хлебозавод, тракторный завод…

В воспоминаниях Байера мы читаем о мыслях и поступках людей, которые находились в пограничной ситуации между жизнью и смертью, порождавшей страх физического небытия, апатию, глухое недовольство системой, смутное предвидение неизбежного краха нацистского режима. В его памяти — каждодневная гибель однополчан, голод, болезни, вши, ощущение нараставшей безнадежности положения войск, брошенных командованием. В «котле» действовала полевая жандармерия, не переставали работать военные трибуналы, вынесшие, по официальным данным, 364 смертных приговора. Байер считает эту цифру сильно заниженной[646]. В книгах, изданных в ФРГ, не говорится о массовом завшивлении солдат, а между тем убежден Байер: тот, кто не упоминает о вшах, «не имеет права писать о Сталинграде»[647].

10 января 1943 г. Байер был тяжело ранен и на следующий день эвакуирован с аэродрома Питомник — с последнего аэродрома, способного принять самолеты люфтваффе. Следы двух предыдущих самолетов с ранеными так и не были обнаружены… Дальше — лазареты в Люблине и Варшаве, отпуск на родину, военные действия во Франции.

Байер — впервые в ФРГ! — рассматривает германскую историографию битвы на Волге с позиции «участника боев в Сталинграде, всю жизнь несущего на себе груз выстраданного прошлого, в котором он участвовал и которое он пережил». Он в полной мере ощущает, что на нем «в равной мере лежит ответственность как за историю, так и за образ истории»[648]. Ученый именует бóльшую часть западногерманских работ о Сталинграде «оправдывающей литературой», «комбинацией недостоверных сведений, иллюзий и фактов». Авторы публикаций подобного рода лишь «прикрываются именем исторической науки», нередко прямо повторяя «ложь, сфабрикованную министерством пропаганды», воспроизводя тезисы «приказной публицистики Третьего рейха»[649]. Что же касается «сконструированных мемуаров» гитлеровских военачальников, то в них совершенно игнорируются, подчеркивал Байер, действия и мысли «тех, кто были внизу», тех, кто стал «жертвами стратегических планов»[650].

В книге Байера анализируется монография о Сталинградской битве, выпущенная в 1974 г. сотрудником Ведомства военно-исторических исследований Манфредом Керигом[651]. На фоне других изданий книга Керига представляется достаточно объективной, но автор базировался преимущественно на тщательно-педантичном использовании так называемых журналов военных действий (Kriegstagebücher), составленных высшими офицерами 6-й армии и хранящихся в фондах Военно-исторического архива ФРГ.

Реакция Байера на односторонние методы использования указанных источников являлась крайне резкой. «Все это были, — подчеркивал он, — доклады, которые одни “начальники” передавали по радио в Германию для сведения других “начальников”, — и ничего больше… То, что действительно происходило “внизу, где жизнь была конкретна”, не находило никакого отражения в приказах командования»[652]. Для Байера, пережившего битву на Волге как главное событие своей жизни, односторонность подхода Керига была абсолютно неприемлема. «А где же человек?», — вопрошал философ. В стороне оставались рядовые солдаты, «жертвы планов и конструкций, то самое фронтовое быдло»[653].

Освещение катастрофы вермахта с точки зрения простых солдат должно стать, по глубокому убеждению ученого, непременным условием «гуманистической трактовки исторических событий»[654]. Выводы Байера гласят: «Подлинный смысл событий в Сталинграде можно постигнуть только на основе того, что происходило “внизу”»; «История, заново формирующая человека и изменяющая его мировоззрение, может быть воспроизведена в нашем столетии, как это предвидел Гегель, только через знание (Wissen), основанное не на сухом повествовании, но на чувственном восприятии (Empfinden)»[655]. Эти установки были не исследовательской конструкцией, но выстраданным опытом.

К числу несомненных заслуг Вильгельма Раймунда Байера принадлежит то, что он, продолжая традицию Лоренцо Валлы, раскрыл реальный характер широко распространенного корпуса (в ФРГ и за ее пределами) фальсифицированных текстов о Сталинграде. Байер был первым, кто усомнился в подлинности «последних писем» и осуществил их квалифицированный источниковедческий и археографический анализ. Ученого насторожили «театральность» писем, их «хвастливый, заносчивый» тон, темы, которые «никак не затрагивали простых солдат»[656].

Авторами текстов, свидетельствовал Байер, могли быть люди, которые «находились в совсем ином мире»[657]. Его заключение было категоричным: «последние письма» представляют собой «топорно сработанную» мистификацию — едва ли не по рецептам пресловутого Конрада Куяу — известного в ФРГ поставщика фальшивок (в том числе подложных «дневников Гитлера», публикация которых вызвала скандал)[658].

Советская историография, отмечал Байер, «по праву рассматривает 19 ноября как переломный день, как памятный день Сталинградской битвы». Байер писал, что из всех авторов о Сталинграде, наиболее близок ему Василий Гроссман, который «был свидетелем сражения с самого близкого расстояния». Наверное, Байер является единственным немецким автором, который ссылается на сборник сталинградских репортажей Гроссмана, немецкий перевод которых был опубликован в 1946 г. в Москве.

Что притягивало Байера во фронтовых очерках Гроссмана? Не только «поэтический язык», но умение — вслед за Львом Толстым — дать убедительный коллективный портрет простого русского солдата — скромного, стойкого и самоотверженного. Героем писателя становится «простой мужик, пехотинец». Это характерно, в первую очередь, для напечатанного в «Красной звезде» и в «Правде» очерка «Направление главного удара» о людях 308-й сибирской дивизии полковника Леонида Гуртьева (противостоявшей в районе Тракторного завода 76-й дивизии вермахта).

В книге Байера содержится высокая оценка романа Гроссмана «Жизнь и судьба». Во фронтовых репортажах Гроссмана обстановка в стане врага дана как бы сквозь прорезь прицела — с преобладающими чувствами ненависти и справедливой мести. В творчестве «позднего» Гроссмана к неповторимой четкости зрения добавилось глубинное постижение всемирно-исторического смысла Сталинграда, в том числе для будущего Германии и немцев: «Но имелись особые изменения, начавшиеся в головах и душах немецких людей, окованных, зачарованных бесчеловечностью национального государства; они касались не только почвы, но и подпочвы человеческой жизни, и именно поэтому люди не понимали и не замечали их. Этот процесс ощутить было так же трудно, как трудно ощутить работу времени. В мучениях голода, в ночных страхах, в ощущении надвигающейся беды медленно и постепенно началось высвобождение свободы в человеке, то есть очеловечивание людей, победа жизни над нежизнью… Кто из гибнущих и обреченных мог понять, что это были первые часы очеловечивания жизни многих десятков миллионов немцев после десятилетия тотальной бесчеловечности!»[659].

Результат анализа долговременных изменений травматической памяти немецких солдат совпадает у Байера с вышеприведенными выводами Гроссмана. «Мы не часто спрашивали в Сталинграде о смысле событий, — свидетельствует ученый, — мы не часто думали об этом. Все это пришло позднее». Но он убежден: пребывание в котле «сформировало нас и наше мировоззрение», «определило нашу жизнь, перевернуло ее». И далее: тот, кто был там, «стал другим человеком». Сталинград явился «поворотом в судьбе тех, кто прежде не хотел ни слышать, ни видеть, ни думать». В людях пробуждалось человеческое начало: «И у тех, кто послушно участвовал в преступных акциях, потому что они должны были участвовать, возникала мысль: а не является ли ошибкой этот общественный порядок, если им порождено все происходящее?»[660]. «Победа жизни над нежизныо»… «Для простых солдат, для “фронтового быдла”, для тех, кто молчал, маршируя во тьме, Сталинград означает неотступное требование мира» — таково глубокое убеждение философа. Существовал только один путь — «путь безусловного отказа от войны, от агрессии, от захвата чужих земель… Это была наша цель, даже тогда, когда мысль о ней скрывалась от самих себя. Но мысль возникала вновь и вновь»[661].

Германская литература о Сталинграде может составить немалую по размерам библиотеку. Но труд Байера, для которого характерен неповторимый ракурс видения и постижения всемирно-исторического события, занимает в этой библиотеке особое, отдельное место. Вольфрам Ветте позднее констатировал: в 1980-е гг. подспудно зрело понимание того, что «история простых солдат Второй мировой войны до сих пор остается terra incognita. Солдат существует, как правило, анонимно — в списке потерь или в информации о численном составе войск»[662]. Книга Байера появилась именно тогда, когда в историографии ФРГ начался энергичный поиск новых научных подходов к освещению хода и уроков Второй мировой войны. По выражению Герда Юбершера, «была распахнута дверь для осознанного рассмотрения опыта и переживаний простых солдат», и «повседневная жизнь маленького человека на войне стала предметом исследований и публикаций»[663].

Серьезным дополнением к трудам профессиональных историков стал отчет берлинского публициста Пауля Коля, прошедшего с записной книжкой и магнитофоном по следам бывшего «оперативного пространства» группы германских армий Центр (Белоруссия, Смоленская, Тверская, Московская области). В его книге «Война германского вермахта и полиции в 1941–1944 гг.» собраны свидетельства очевидцев и жертв злодеяний оккупационного режима: «Если молчат преступники, пусть заговорят жертвы»[664].

Коль, соединивший хватку репортера с даром исследователя, рассказывал мне, как и почему он решил поведать о злодеяниях немецкой армии на советской территории. «Мой отец, — вспоминал Коль, — служил в вермахте, не был нацистом, но и не выступал против нацистов. Он и его братья упорно молчали о том, что они делали на Восточном фронте. Или повторяли: “Мы только выполняли приказы”. Когда я готовил радиопередачу о преступлениях вермахта, то беседовал с тридцатью бывшими солдатами, и только трое признали, что участвовали в преступлениях и сожалели о содеянном. Десятки немецких издательств отказались печатать мою книгу о злодеяниях группы армий Центр. Мы пережили огненные смерчи во время бомбежек Гамбурга и Бремена или, по крайней мере, слышали о них. Но кто хоть одним словом упомянет русские разбомбленные города и уничтоженные деревни? Мы знаем постыдно мало о том, что там происходило. На пути нашим чувствам и восприятию мы возвели некое подобие железного занавеса».

Существенный вклад в новое прочтение событий, развернувшихся после 22 июня 1941 г., внесли ученые, представлявшие Ведомство военно-исторических исследований. В 1983 г. вышел в свет четвертый том коллективного труда, посвященный подготовке и начальному этапу германской агрессии против Советского Союза. И хотя в томе содержались определенные уступки консервативным идеологам (один из авторов тома признавал, что «при оценке плана “Барбаросса” выявились противоположные точки зрения»), общий вывод был однозначным: война против СССР явилась «тщательно спланированной войной на уничтожение», противоречащей «общепринятым нормам и обычаям ведения военных действий». Эта война, говорилось в томе, стала для Гитлера «более необходимой, чем война на Западе, и обрела значение, которое оттеснило на задний план всякие моральные сомнения». «О превентивном ударе Красной армии, — особо подчеркивали авторы, — речь не шла. Данные оценки обстановки противника и намерений Сталина неоднократно подтверждали как Гитлеру, так и планирующим военным инстанциям, что наступления Красной армии пока опасаться не следует»[665].

На основании тщательного анализа разнообразных источников военные историки утверждали: несмотря на первоначальные успехи вермахта, уже к концу лета 1941 г. стало ясно, что цели, определенные планом «Барбаросса», не достигнуты, а боевая мощь советских вооруженных сил не сломлена. Вопреки допущенным советской политической и военной элитой грубым ошибкам, ценой упорного сопротивления народа и гигантских жертв СССР смог «обеспечить крах оперативно-стратегических и экономических планов германского командования, полностью разрушил иллюзии Гитлера, связанные с тем, что он сможет еще раз вести войну на одном фронте… Это, несмотря на дальнейшие частичные успехи войск и подъем военного производства, по существу, и решило судьбу Германии»[666]. В томе содержалась решительная критика пущенных в ход генералами вермахта версий о том, что только Гитлер, будучи дилетантом в военного деле, единолично повинен в поражениях рейха.

Вольфрам Ветте, один из авторов многотомника, убедительно показал, что тезис о «превентивной войне вермахта» был неотъемлемой составной частью «пропагандистского музыкального сопровождения» германской агрессии против СССР. Ветте опубликовал архивные документы, из которых явствовало: 21 февраля 1941 г., когда подготовка к нападению шла уже полным ходом, командование вермахта издало директиву о том, что «прикрытие операции “Барбаросса” является важнейшей задачей военной пропаганды». В обращении Гитлера, прочитанном по радио в ночь с 21 на 22 июня, было сказано, что причиной нападения будто бы является «военная угроза со стороны Советского Союза»[667].

В ходе «спора историков» вновь была выдвинута версия о «превентивном» характере нападения фашистской Германии на СССР. По уверению сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Иоахима Хоффмана, летом 1941 г. Гитлер «имел последнюю возможность упредить другого агрессора», а публицист Гюнтер Гилессен утверждал: гипотеза о «нападении Сталина на Гитлера» будто бы становится «все более убедительной»[668].

Критика установок Хоффмана и Гилессена была аргументированной и повсеместной. Однако весной 1989 г. в ФРГ, а затем и в других странах Запада была опубликована под псевдонимом «Виктор Суворов» рассчитанная на массового читателя, запрограмированная на сенсацию и эпатаж книга «Ледокол». Произведение Суворова обладало внешними (только внешними!) признаками труда, основанного на документах, на ее страницах не без литературного мастерства имитируется процесс переосмысления прошлого.

Тезисы автора предельно просты: Вторая мировая война стала результатом дьявольского замысла Сталина, который — «главный ее виновник и главный зачинщик» — сначала «создал Гитлера», а затем «первым начал мобилизацию, сосредоточение и оперативное развертывание», «первым потянулся к пистолету». Что же касается Гитлера, то он «имел неосторожность поверить Сталину», «к войне против Советского Союза не готовился», а германская армия «к серьезной войне была катастрофически не готова»[669]. Любое из этих утверждений идет вразрез с общепринятыми выводами мировой исторической науки, и доказать это предельно просто: достаточно раскрыть общедоступные издания — «Военный дневник» генерал-полковника Гальдера или материалы Нюрнбергского процесса.

Ожидаемой сенсации в ФРГ не произошло. Ученые обратили внимание на почти дословное совпадение аргументов Суворова с тезисами австрийского консервативного идеолога Эрнста Топича, который утверждал, что Вторая мировая война являлась «агрессией Советского Союза против Запада», а «Германия и Япония были всего лишь военными инструментами Кремля»[670]. Бернд Бонвеч писал, что претендующее на документальность сочинение Суворова на деле относится к «вполне определенному жанру литературы, стремящейся снять с Германии ответственность за агрессивную войну». В политике Сталина накануне 22 июня многое, отмечал Бонвеч, «заслуживает критики и резких нападок», но мнимый план нападения СССР на Германию «не принадлежит к списку его прегрешений»[671]. Бернд Вегнер полагал, что проблема «превентивной войны» давно уже «решена в научном отношении» и имеет ныне смысл «политикоидеологического спора»[672]. Герд Юбершер убежден: данную версию, «не имеющую значения для историографии», могут поддержать только «аутсайдеры от науки, “вечно вчерашние”, историки-любители и авторы из правоэкстремистского лагеря», недвусмысленно стремящиеся «избавиться от ответственности за агрессию»[673].

Ганс-Адольф Якобсен указал, что немецкие историки не могут привести ни одного документа в пользу версии о подготовке Сталиным превентивного удара: «Из многочисленных архивных материалов и из личных бесед с генералом Гальдером я вынес убеждение, что Гитлер вовсе не исходил из того, что “русские окажут немцам любезность”, напав на нас первыми. Гитлер с самого начала планировал агрессию… Можно с уверенностью сказать, что серьезные научные исследования по истории Второй мировой войны дают однозначный ответ на вопрос, как следует оценить эту дату — 22 июня 1941 года. Для подавляющего большинства ученых в Германии и за рубежом ясно, что война против Советского Союза отнюдь не была превентивной»[674].

С точки зрения сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Юргена Фёрстера, невозможно «оправдать преступления Гитлера преступлениями Сталина». Для интерпретации похода Гитлера на Восток как «превентивной войны» отсутствуют необходимые предпосылки: «невозможно документально доказать, что причиной операции “Барбаросса” было ощущение военной угрозы с советской стороны». Стремясь обнажить корни мифа о превентивной войне, Фёрстер опубликовал обнаруженный им архивный документ — директиву Верховного командования вермахта от 21 июня, предназначенную отделу военной пропаганды, которому предписывалось исходить из того, что «русские наступают, изготовившись к прыжку», и поэтому-де немецкое нападение является «абсолютной военной необходимостью». Именно из этого источника, по мнению ученого, и «ведут свое происхождение все установки о превентивной войне Германии против Советского Союза»[675].

Но почему же в современной России малодостоверные и малооригинальные версии Суворова пользовались успехом? Почему «Ледокол», обвиняющий Сталина и фактически оправдывающий Гитлера, разошелся многомиллионным тиражом? Причины, видимо, состоят в том, что в обстановке глубокого кризиса российского исторического сознания мифы и схемы сталинского и постсталинского времени сравнительно легко замещаются антимифами и антисхемами. Это знак беды, беды сегодняшней, подготовленной в далеком и недалеком прошлом. Может быть, чем круче поворот от официозных версий, тем больше доверия вызывает он?

* * *

В 1980-е гг. наметился прорыв в западногерманском массовом сознании: общественность начала открывать для себя и приводить в порядок заброшенные «русские кладбища» — места успокоения советских пленных и остарбайтеров.

…Земля Северный Рейн-Вестфалия, федеральный автобан 68, на полпути между Билефельдом и Падерборном справа по ходу движения не очень заметный указатель «Военное захоронение». Здесь, в малонаселенной местности среди лесной пустоши, рядом с полигоном вермахта, с июля 1941 г. и до 2 апреля 1945 г. находился лагерь советских военнопленных шталаг-326. Близ небольшого селения Штукенброк действовал один из его филиалов, теперь же здесь находится «русское кладбище». Таких скорбных мест в Германии сотни, но слово «Штукенброк» стало не просто известным, а знаменитым, притом в необычном сочетании: «Цветы для Штукенброка». Именно такое название носит общественное движение памяти и примирения.

Готовясь к поездке в Штукенброк, я прочитал, кажется, почти все, что оказалось возможным, об этом лагере военнопленных. На десятках фотографий были воспроизведены памятники и места захоронений. Но ни я, ни сопровождавший меня немецкий друг не могли представить себе масштабов гигантского кладбища, на котором покоятся 65 тысяч наших соотечественников. Где я видел такие поля погребений? Может быть, только в Пискаревском некрополе жертв ленинградской блокады?..

Шталаг-326 был одним из самых страшных лагерей для пленных солдат и офицеров Красной армии. Осенью 1941 г. на соседнюю железнодорожную станцию день за днем прибывали эшелоны с пленными красноармейцами, Из вагонов выбрасывали тела умерших в пути, а живых пешком гнали около 10 км. Больных и раненых пристреливали. Колонну сопровождали конные повозки для погрузки трупов. На территории лагеря, окруженной пулеметными вышками, пленных регистрировали, отбирали для немедленного уничтожения евреев и политруков. Кого-то из пленных оставляли в лагере, других направляли для каторжной работы на шахтах и военных предприятиях близлежащей Рурской области. Через лагерь прошло, согласно эсэсовской статистике, почти 2 млн пленных.

Часть узников Штукенброка ютилась в переполненных бараках, а подавляющее большинство — под открытым небом или в вырытых голыми руками землянках. Вплоть до лета 1942 г. водопровод действовал только в поселке охранников лагеря. Голод, дизентерия, туберкулез и тиф буквально косили людей, ежедневно умирали 30–40 заключенных[676].

Военнопленные, измученные голодом и болезнями, совершили настоящий подвиг во имя будущего — они навек сохранили память о погибших соотечественниках. В течение 23 дней, с 7 апреля по 2 мая 1945 г., кладбище было приведено в идеальный порядок, обнесено прочной каменной оградой, обсажено березами, кленами и соснами. А главное: по проекту, разработанному квалифицированными инженерами, техниками и художниками из числа заключенных, был сооружен 10-метровый гранитный обелиск, увенчанный пятиконечной звездой и надписями на русском, английском и немецком языках: «Здесь покоятся русские солдаты, замученные в фашистском плену. Вечная память товарищам! 1941–1945». Одновременно был открыт еще один, более скромный монумент, посвященный памяти сорока двух командиров Красной армии, расстрелянных осенью 1941 г. 28 июля 1945 г. последний транспорт советских узников шталага-326 отбыл на Родину[677].

О «русском кладбище» знали только местные жители, знали и не хотели вспоминать. Ни у кого не нашлось возражений, когда в разгар холодной войны был снесен памятник пленным командирам РККА (характерно: в полном соответствии с духом холодной войны на его месте был установлен знак, напоминавший об «изгнании немцев с Востока» в 1944–1945 гг.). Но через два десятилетия после окончания войны в городах Восточной Вестфалии сформировалась группа стремившихся к познанию прошлого совестливых людей, которые представляли разные поколения и разные политические партии. Во главе этого кружка встал Генрих Дистельмайер, бывший солдат вермахта, после возвращения из американского плена ставший протестантским пастором.

Дистельмайер вспоминал: «У нас не было мандатов церковной администрации, не говоря уже о поручениях местных властей. Мы пришли сюда по собственной инициативе — небольшая группа, на которую поначалу никто не обращал внимания. Когда мы начинали расспрашивать местных жителей, нам обычно говорили: “К чему ворошить то, о чем никто уже не помнит? Оставьте мертвых в покое…” Но мы не были согласны с такой позицией, мы хотели узнать о прошлом и не дать прорасти траве забвенья… Мы хотели рассказать о том, что скрывалось за молчанием поросшей лесом пустоши»[678].

В группе Дистельмайера активно сотрудничали социал-демократы и коммунисты, католики и протестанты, либералы и профсоюзные активисты; рядом с участниками войны — представители молодого поколения. На территории «русского кладбища» были проведены реставрационные работы, установлены и зафиксированы (по-русски и по-немецки) на надгробьях имена 666 пленных, погибших в Штукенброке. Побывав здесь в 1981 г., Карл-Хайнц Янсен писал в своем репортаже: «В пересохшей пустоши поднялись обелиски с надписями на кириллице. Дмитрий, Василий, Константин, Владимир, Михаил, Максим, Павел, Петр, Игорь, Иван — имена, как будто пришедшие из романов Достоевского и Толстого. И иногда просто: Неизвестный…»[679].

Поначалу благородная акция Дистельмайера и его единомышленников не находила никакой поддержки. В первых поездках в Штукенброк, сопровождавшихся поминальной молитвой и возложением венков, участвовало всего 15–20 человек. Правительство земли Северный Рейн-Вестфалия, возглавляемое тогда ХДС, пыталось обвинить группу сторонников Дистельмайера в «антиконституционной деятельности». Но постепенно ситуация изменилась. О Штукенброке заговорила локальная и федеральная пресса.

Сформировалось общественное движение. Были установлены контакты с советскими узниками шталага-326, выпущен обстоятельный сборник их воспоминаний[680]. На территории, прилегающей к кладбищу, в первое воскресенье сентября стали проводиться массовые митинги, приуроченные к Международному антивоенному дню. В 1970 г., сразу после подписания договора об отношениях между нашими странами, в митинге впервые участвовали представители посольства СССР в Федеративной Республике и Советского комитета ветеранов войны.

В 1980 г. главной фигурой мероприятий, проведенных движением «Цветы для Штукенброка» был популярный в ФРГ политический деятель, бывший бургомистр Западного Берлина и евангелический пастор Генрих Альберц. Глубокий отклик у участников митинга нашли его слова, воспроизведенные в многочисленных изданиях: «Для нас, граждан Федеративной Республики Германии, характерна странная забывчивость. Иногда может показаться, что в 1941 г. не Германия напала на Советский Союз, а, напротив, мы стали жертвами агрессии… Эта устрашающая забывчивость, эти попытки уйти от прошлого и исказить факты представляются мне сегодня чрезвычайно опасными»[681].

В обращении участников митинга, проходившего недавно на территории «русского кладбища», было сказано: «Те, кто живы, пусть не перестают думать о сохранении мира между людьми, мира между народами… Цветы Штукенброка не завянут! Они останутся символом памяти и мира»[682].

* * *

Активную роль в преодолении образа врага, в формировании новых отношений немцев с народами нашей страны сыграли протестантские церковные организации ФРГ. В феврале 1989 г. был опубликован и получил широкое распространение Гейдельбергский меморандум «Мир с Советским Союзом — неосуществленная задача», подписанный известными общественными деятелями ФРГ. Среди них депутат бундестага от СДПГ Эрхард Эпплер, историк Вольфрам Ветте, психоаналитик Софинетта Беккер, педагог Дитрих Гольдшмидт, один из основателей Акции «Знак искупления» Франц фон Хаммерштейн, политолог, бывший офицер бундесвера, Клаус фон Шуберт, теолог Вольфганг Хубер.

«Существует категория исторической вины, от которой не могут уйти и потомки». Пришло время, говорилось в документе, «пересмотреть отношение немцев к Советскому Союзу», «взять на себя вину» за зло, причиненное его народам. Авторы манифеста исходили из того, что значительная часть граждан Федеративной Республики «все еще не знает или не хочет осознавать тот факт, что германское правительство отдало приказ об агрессии, стремясь к разграблению Советского Союза, к порабощению его народов». Эти преступления «совершались не только соединениями СС, но и частями вермахта и военной полиции». «Признание вины, надежда на примирение», подчеркивалось в документе, необходимы не только в целях «мужественной трактовки прошлого», но и в целях «сотрудничества в совместном решении задач будущего»[683].

В конце 1980-х гг. в СССР и ФРГ начало действовать общественное движение, ставящее перед собой задачу укрепления взаимопонимания народов наших государств. У истоков движения находились директор евангелической академии в Мюльхаймена-Руре Дитер Бах и профессор Боннского университета Ганс-Адольф Якобсен.

В начале 1980-х гг., когда отношения между нашими странами находились на точке замерзания, я стал слушателем лекции, прочитанной Якобсеном в московском Доме дружбы. Привлекательными были и содержание лекции (абсолютно лишенной ритуальных признаков конфронтации), и сам лектор — высокий пожилой человек с военной выправкой, открытый для общения, не скрывавший своих взглядов, не стремившийся приспособиться к аудитории. Позднее я ближе познакомился с Якобсеном и оценил его как выдающегося ученого и общественного деятеля, убежденного сторонника германо-российского сближения.

Совсем молодым человеком, выпускником ускоренной офицерской школы, весной 1945 г. он попал на войну Его часть капитулировала в начале мая в Чехословакии; после этого — 5 лет плена в Советском Союзе. Эти годы Якобсен называет «мои университеты». Война и плен привели его к глубокому убеждению: надо сделать все, чтобы не повторилась кровавая схватка между русскими и немцами, необходимо неустанно трудиться ради взаимопонимания народов. Якобсен вспоминал: «В конце 1949 г., когда я, тогда молодой немецкий офицер, возвращался на родину со своими товарищами после пятилетнего пребывания в русском плену, полковник Красной армии на вокзале украинского города Мелитополя произнес слова, которые я помню до сих пор: “Приезжайте снова в нашу страну. Но уже без оружия. И давайте станем друзьями”. В ответ от имени возвращающихся из плена немцев я поблагодарил его за добрые слова и пообещал выполнить это пожелание. Мы простились с Россией с добрыми чувствами. С 60-х годов это пожелание стало сбываться. После многих заблуждений мы пришли к осознанию того, что правильный путь — это сближение и дружба»[684].

В конце 1988 г. профессор Якобсен в очередной раз посетил Москву, побывал в редакции «Литературной газеты», которая и прежде охотно публиковала его материалы. Историк познакомил журналистов с изданными Евангелической академией тезисами о сближении народов ФРГ и СССР и от имени Дитера Баха передал приглашение посетить Мюльхайм. Приглашение было с благодарностью принято.

В мае 1989 г. в стенах академии собрались известные ученые, теологи, писатели, публицисты. Обсуждался принципиально важный политический документ — проект тезисов «Взаимопонимание и примирение с народами Советского Союза». Немецкие и советские участники заседания были едины в том что «людей в обоих государствах разделяют стены предубеждений и пропасти незнания», что прогресс в отношениях наших стран может быть достигнут только на основе «исторической картины, свободной от затаенных обид, гнева, табу и всякого рода легенд». По настоянию представителей ФРГ в документ был внесены положения об исторической вине немцев: «Действующим до сих пор негативным фактором во взаимоотношениях обеих сторон является нападение национал-социалистической Германии на Советский Союз в июне 1941 г. и последовавшая за ним более чем трехлетняя оккупация значительной части многонационального государства»; «Многие из нас забыли, стараются не вспоминать или даже не знают Того факта, что из более чем 5,5 млн советских солдат, попавших в плен с лета и осени 1941 г., по меньшей мере 2,6 млн погибли в плену до конца войны… Об этом трагическом конце советских военнопленных свидетельствуют многочисленные кладбища: известные и неизвестные, ухоженные и неухоженные»; «Многие из нас забыли, стараются не вспоминать или даже не знают о том, что начиная с весны и лета 1942 г. из оккупированных областей СССР были насильственно вывезены 2,8 млн гражданских лиц на принудительные работы в Германию, где они, в соответствии с теорией национал-социалистов о “недочеловеках”, должны были носить на груди нашивку “остарбайтер” и подвергались физической эксплуатации и моральным унижениям»[685].

В ходе встречи была выдвинута идея продолжения контактов, принявшая форму международного общественного клуба «Мюльхаймская инициатива». Следующая встреча состоялась в Москве в ноябре 1989 г. Был принят устав движения, избраны его руководящие органы. Среди активных участников движения находились известные российские историки Вячеслав Дашичев, Даниил Проэктор, Борис Орлов, журналисты Олег Прудков, Валентин Запевалов, Леонид Почивалов[686]. На страницах «Литературной газеты», ставшей рупором «Мюльхаймской инициативы», были опубликованы документы московского форума, содержательные статьи лидеров международного клуба. Якобсен подчеркнул, что память исстрадавшихся народов о войне является «гарантией реальных надежд войти в новый этап мирного сосуществования». По твердому убеждению Почивалова и Прудкова, обе стороны «достигли понимания, которое еще совсем недавно было бы невозможно»[687].

Под патронажем «Мюльхаймской инициативы» прошли десятки двусторонних встреч, была подготовлена книга «Россия и Германия в годы войны и мира», выход которой на немецком и русском языках был приурочен к 50-летию окончания Второй мировой войны. Совместный труд историков Российской Федерации и Федеративной Республики Германия с полным основанием назван «Книгой примирения». Читатель получил возможность сопоставить точки зрения ученых двух стран на самые трагические события XX в.[688] В приложении к коллективному изданию опубликован один из важнейших программных документов движения, в котором сказано: «Взаимопонимание и примирение могут быть достигнуты только на основе памяти о прошлом, в которой ничего не приукрашено и не забыто… Мы ищем новые пути сосуществования, создавая мирное будущее». В этом состоит высший смысл акций «Мюльхаймской инициативы». Через три года, в 1998,г., увидел свет еще один совместный коллективный труд ученых ФРГ и Российской Федерации — сборник «Россия и Германия в Европе», вышедший под редакцией Бориса Орлова и Хайнца Тиммермана[689].

* * *

С начала 1980-х гг, начала меняться ситуация вокруг бывшего концлагеря Дахау. Прежде митинги и конференции, которые проводились на территории лагеря, не находили поддержки местных властей и средств массовой информации. «Süddeutsche Zeitung» справедливо обвиняла муниципальные власти в том, что они делали все, дабы «вычеркнуть из памяти ужасы концлагеря»[690]. Корреспондент газеты «Die Welt» следующим образом излагал содержание своих разговоров с местными жителями: «Надо бы все это уничтожить и позабыть, пусть никто и не узнает, где прежде находился концлагерь»[691]. Свидетельствую: в красочных буклетах о достопримечательностях «тысячелетнего Дахау» и по сей день упоминаются все исторические памятники города — все, кроме бывшего концлагеря.

Блокада памяти о позорном прошлом оборачивалась попытками (вполне достойными для изучения средствами социолингвистики) отказа от чересчур неудобного топонима. В конце 1970-х гг. в Мюнхене было возведено здание центрального офиса Института имени Гете — авторитетного учреждения, призванного распространять немецкую культуру и немецкий язык за рубежами Германии. Для строительства был выделен участок на одной из престижных улиц баварской столицы. Но вот незадача: эта улица (протянувшаяся на 8 км и соединяющая районы Карлсфельд и Моосбах с центром Мюнхена) носит имя Дахауэрштрассе. Дирекция института хорошо понимала, что такие почтовые реквизиты отнюдь не будут способствовать авторитету ФРГ за границей. И выход был найден. На планах города появилась новая улочка, перпендикулярная Дахауэрштрассе. Реноме Института Гёте было спасено, его адрес, которого можно было не стыдиться, теперь звучал так: Хелене-Вебер-Аллее, дом 1.

И все же происходил перелом в деятельности Мемориального центра. По инициативе местных учителей-антифашистов было создано независимое общество «За изучение истории Дахау в новейшее время». Преподаватели истории начали проводить экскурсии и уроки на территории бывшего лагеря. СГначала 1980-х гг. близ территории Мемориального центра каждое лето разбивался палаточный лагерь, в который съезжались школьники из ФРГ и из-за рубежа. В программу деятельности лагеря входило изучение истории нацистской диктатуры, работа в архиве и библиотеке, встречи с бывшими узниками Дахау[692].

Значительная роль в этом, без сомнения, принадлежит убежденной антифашистке Барбаре Дистель, которая работает в Мемориальном центре с первых его лет, а в 1975–2008 гг. являлась его директором, подлинной хранительницей огня. Хрупкая женщина, обладающая сильным характером и большим запасом терпения, сумела превратить мемориал в образцовый центр демократического, антитоталитарного воспитания молодежи, в образец для других (открывшихся уже позже Дахау) антифашистских музеев Федеративной Республики. Фрау Дистель немало сделала для научной разработки истории концлагеря Дахау, она является автором десятков ценных исследовательских работ.

Непременно следует сказать об инициативе Барбары Дистель и Вольфганга Бенца. В 1985 г. вышел первый выпуск ежегодника «Dachauer Hefte»: исследования и документы по истории нацистских концлагерей». Издатели указывали в предисловии к первому выпуску: «Новое издание кое-кому может показаться анахронизмом, а кое-кому — чересчур тягостным напоминанием о необходимости помнить и скорбеть». Задача ежегодника, получившего широкое признание немецкой и международной общественности, состоит, по мнению издателей, в том, чтобы «сохранить память о мертвых и передать ее молодежи как эстафету старших поколений, численность и силы которых уменьшаются». Издатели считали, что необходимо «создать орган, который был бы доступен всем, кто вносит серьезный вклад в воспитание историей, кто стремится помешать повторению нацистского террора»[693]. «Süddeutsche Zeitung» полагала далеко не случайным, что ежегодник начал выходить спустя четыре десятилетия после краха гитлеризма, что «как раз соответствует временной задержке, с которой общественное мнение ФРГ начало извлекать уроки из нацистских преступлений в концлагерях»[694].

В 1992 г. ежегодник был удостоен авторитетной премии имени студентов-антифашистов Софи и Ганса Шолль. В решении жюри говорилось: «Ежегодник, сохраняя документы недавнего прошлого, делает все, чтобы помешать его вытеснению из памяти». Издание ежегодника было названо «призывом к мужеству, обращенным ко всем, кто готов вмешаться в дела общества как раз там и тогда, где и когда это неудобно или не принято»[695]. Бенц и Дистель пожертвовали всю сумму премии в созданный ими фонд помощи бывшим узникам Дахау из России, Украины и Белоруссии.

Во время моего пребывания в Дахау я видел, как много молодых немцев — школьников, студентов, солдат бундесвера — посещают с экскурсиями или поодиночке Мемориальный центр. Как сказала мне фрау Дистель, ежегодное число только организованных посетителей превышает ныне 700 тысяч человек.

Сделано многое. Однако, полагает Барбара Дистель, следует думать о будущем, о его новых ориентирах и его новых опасностях: «Сегодня нам не дано знать, какую миссию будет выполнять мемориал в то время, когда уже не будет на свете последних свидетелей и участников трагедии»[696].

* * *

С 1973 г. в ФРГ по инициативе федерального президента Густава Хайнемана (1899–1976) проводятся ежегодные конкурсы индивидуальных и коллективных работ школьников по германской истории. Социал-демократ, человек прогрессивных убеждений, Хайнеман предложил положить в основу конкурсов идею демократических традиций в Германии. Уже первая тема для конкурсных сочинений была достаточно рискованной для тогдашней ФРГ: революция 1848 г. Вторая тема — Ноябрьская революция — вызвала еще больше сомнений и пересудов. Выбор Хайнемана являлся одновременно своеобразным вызовом официозной исторической концепции ГДР. В пропагандистских материалах СЕПГ утверждалось, что ГДР (и только ГДР!) является наследницей прогрессивных движений германской истории.

Для проведения конкурса необходима была финансовая и организационная поддержка: министры и парламентарии западногерманских земель (в их преимущественном ведении находятся вопросы культуры и образования) не торопились ее оказывать, но Хайнеман нашел верного союзника в лице своего старого друга — гамбургского промышленника, изобретателя, владельца машиностроительного концерна Курта Кёрбера (1909–1992).

Кёрбер основал благотворительный фонд, ежегодно выделявший на проведение конкурса около 500 тысяч марок. «Я считаю, — говорил он, — что извлечение уроков из прошлого непременно принесет значительную прибыль в будущем. Нужно очистить от пыли зеркало прошлого и не мешать тому, чтобы молодое поколение, могло мыслить самостоятельно», «рационально, бескомпромиссно и результативно извлекать уроки из исторического опыта»[697]. Усилиями Кёрбера и его помощников были оперативно сформированы кураторий конкурса, научный совет и жюри. К работе были привлечены не только известные историки и педагоги, но и представители «мятежного поколения 68-го».

В сентябре 1980 г. была объявлена очередная тема конкурса школьных сочинений: «Повседневная жизнь во время нацистской диктатуры: от краха Веймарской республики до Второй мировой войны». Через два года задание было продолжено: «Повседневная жизнь во время нацистской диктатуры: годы войны». Обращение к этой нелегкой проблематике напрямую связано и с изменениями морального климата общества, и с результатами научных исследований табуизированной прежде тематики Третьего рейха, и с поисками альтернативы изживавшим себя подходам в школьном преподавании.

Харальд Фокке и Уве Раймер, издатели сборника документов о повседневной жизни Третьего рейха, с горечью признавали, что в учебниках «история национал-социализма излагается столь же рутинным образом, как любая другая тема. У школьников возникает впечатление, что нет никакой разницы между кодексом Хаммурапи и законом о предоставлении правительству Гитлера чрезвычайных полномочий». В этих условиях авторы призывали учителей «повлиять на чувства школьников, показать ситуации, в которых они сами могли бы оказаться», познакомить их с «источниками, в которых слово предоставляется маленькому человеку»[698].

Научный совет Фонда Кёрбера провел тщательную подготовку к конкурсу о повседневной жизни немцев в нацистский период. Обращаясь к учителям — потенциальным руководителям проектов, члены научного совета предупреждали их об опасности «упрощений, связанных с сведением нацистской диктатуры к личности Гитлера или представлениями о режиме как монолитной, свободной от противоречий системе». Главное состояло в том, чтобы побудить школьников «за признаками повседневной “нормальной жизни” разглядеть сущность системы», «перебросить мостки между историей и современной жизнью школьников». Организаторы конкурса ориентировали его юных участников не на пересказ событий на общегерманском уровне, но на рассмотрение «образа действий жителей родного города, людей, которые были сторонниками, противниками, попутчиками режима». Вопросы, обращенные к школьникам, были сформулированы следующим образом: «Как выражал себя в сфере повседневности преступный характер режима?»; «Какие правовые нормы были грубо нарушены и почему же столь многие люди активно поддерживали режим или приспосабливались к нему?». И, наконец: «Каким должно быть ваше мировоззрение, какими должны быть ваши действия, направленные на мирное сосуществование людей и народов?»[699].

Едва правление Фонда Кёрбера успело объявить условия конкурса, как «Frankfurter Allgemeine Zeitung» поспешила обвинить его устроителей в попытке «тенденциозного обучения» школьников и подрыва «цельного представления об истории». Поводом было то, что в списке рекомендованной литературы содержались труды историков левой ориентации, которые именовались «материалами агитпропа», «инструментами советской пропаганды»[700]. С протестами против попыток дискредитации конкурса выступили школьные учителя и известные исследователи Лутц Нитхаммер, Кристоф Клессман, Рейнгард Рюруп, Юрген Ройлекке.

Социал-демократический еженедельник «Vorwärts» выразил уверенность, что консервативным силам не удастся «помешать развитию демократического исторического сознания молодежи, необходимому извлечению уроков из прошлого»[701]. Еженедельник немецкой евангелической церкви выражал надежду: «Будем радоваться тому, что существует этот конкурс, дадим ему идти своим естественным путем. Его результаты опровергнут аргументы недобросовестной критики»[702].

Активными поборниками конкурса стали учителя нового поколения, прошедшие через горнило студенческих выступлений 1968 г. Первоначально некоторые педагоги, а также известные историки, входившие в кураторий и научный совет Фонда Кёрбера, сомневались в успехе проекта. Они предполагали, что учащиеся не сумеют справиться с «деликатной» и «рискованной» тематикой.

Через два с половиной десятилетия учитель Харальд Фрайлинг (Кельстербах) вспоминал о начале своей деятельности: «Я родился в 1951 г. и принадлежу к тому поколению учителей, которое находилось под решающим влиянием политики разрядки, осуществлявшейся канцлером Брандтом, и студенческого движения 1968 г. Я уверен в том, что это в значительной степени типично для очень многих учителей (некоторых я знаю лично), которые были ярыми сторонниками конкурса и его целей. Инициатор конкурса федеральный президент Хайнеман относился к тому же политическому течению, что и Вилли Брандт. Было широко известно, что он протестовал против политики канцлера Аденауэра и подал в отставку с поста федерального министра. Начало конкурса относится к тому времени, когда холодная война уже прошла свой зенит. Тогда уже не было дебатов на тему, что для учителя “разрешено” или “оправдано с политической точки зрения”»[703].

Юрген Ройлекке с полным основанием констатировал: «Кёрбер предоставил ученым свободное пространство в определении содержательных рамок конкурса… И хотя историки не были ни подлинными, ни крестными родителями конкурса, они сразу после крестин помогли стать на ноги новорожденному… Вне сомнения, конкурс представлялся экзотической орхидеей в тогдашней германской исторической культуре. Он уходит корнями в почву дискуссий о тенденциях развития исторической науки, об основах и методах преподавания истории… Члены научного жюри не были просто пассажирами, которые вскочили на подножку последнего вагона удалявшегося поезда. Они стали его машинистами»[704].

Какой была мотивация школьников, избравших тему «Повседневная жизнь в период национал-социализма»? Моника Мёллер приняла решение об участии в конкурсе после организованной в школе «антифашистской недели», во время которой проводились экскурсии и кинопросмотры. Но для Моники это мероприятие показалось «чересчур официальным», и она захотела «узнать, что же происходило на самом деле»[705]. Гюнтер Реме из Марбурга так объяснял свой выбор: «В школе мы рассматривали теории фашизма, о национал-социализме говорили только в общем плане. Упоминалось о шести миллионах убитых евреев, и на этом все заканчивалось. Нужно было увидеть лица, скрытые за этими цифрами»[706].

Берт Хоппе, школьник из шахтерского городка Гевельсберг (Рурская область), удостоенный первой премии за свое сочинение, рассказывал, как, проходя через кладбище, он натолкнулся на заброшенные могилы с русскими именами: «Был жаркий летний день 1988 г., когда я, скорее случайно, впервые оказался на лесном кладбище в Гевельсберге… Я увидел два ряда надгробий, увитых плющом. Я полагал, что это могилы немецких солдат, умерших в здешнем госпитале. Но на каменной плите было написано: “Здесь погребены 27 русских военнопленных”. Я был в полном недоумении, ведь я никогда не слышал о русских пленных в Гевельсберге, не говоря уже о том, что они здесь погибли. Но мое потрясение не проходило: на соседнем участке я обнаружил еще 80 могил русских пленных… Начиная с этого дня все мои усилия были направлены на то, чтобы узнать, как и почему здесь оказались русские пленные»[707].

Многих учащихся, решивших участвовать в конкурсе, обуревали сомнения. В письме, адресованном организаторам конкурса двумя 15-летними школьницами, говорилось: «Время для этой темы уже прошло. Война закончилась 35 лет назад, прошлое покрылось густой травой, многие люди уже мертвы… Да и возможна ли конкуренция и стремление занять лучшее места при освещении столь серьезной темы, которая не может оставить нас равнодушными?»[708].

Беседуя о «том времени» с родителями или соседями, работая в городских архивах и городских библиотеках, встречаясь с бывшими узниками концлагерей, школьники ясно ощутили, сколь неполными и фальшивыми были их знания о нацистском режиме. Получалось так, писал о своих прежних представлениях один из участников конкурса, что «в 1933 г. некие коричневые люди появились из космоса, приземлились в Германии и непонятным образом исчезли в 1945 г.»[709].

Школьники работали в местных архивах, изучали локальную прессу, опрашивали очевидцев и участников событий. Но «собрать отдельные камушки и сложить из них мозаичную картину событий»[710](как выразился Карстен Ортман из Бохума) оказалось достаточно трудно. Дело было не только в катастрофической нехватке письменных источников («только могилы как следы событий») или в их заведомой тенденциозности, но прежде всего в том, что свидетели не хотели вспоминать о годах войны.

Передо мной фрагменты двух конкурсных сочинений: «Я спрашивал своих родителей и не встретил понимания. Они не хотели со мной говорить… Они испытывали чувство неловкости, они как-то стыдились вмешательства в их жизнь. Они виноваты в том, что не помешали преступлениям нацистов»; «Мы узнали о том, как граждане ФРГ извлекают (или не извлекают) уроки из прошлого. Это не пыль веков, это живое прошлое, в пределах которого мы еще живем и будем жить»[711].

«Их вариант преодоления прошлого, — сокрушались школьники, — состоит в том, что они вычеркивают эти события из своей жизни» [712] (Хельга Хеккер из Бибераха). Один из участников конкурса писал о мучительных вопросах, которые встали перед ним и которые требовали ясных ответов: «Почему сожжены столь многие документы? Почему боятся вспоминать очевидцы? Против кого была направлена ненависть остарбайтеров, если хозяева непременно утверждают, что их людям жилось не так плохо? Кто лежит в братской могиле, о которой никто уже не знает?»[713].

В рамках тура «Повседневная жизнь при национал-социализме в период Второй мировой войны» около четверти представленных сочинений были посвящены трагической участи советских военнопленных и насильственно угнанных для рабского труда в Германии советских граждан. И это в условиях, когда в «большой исторической науке» замалчивалась позорная страница германского прошлого и даже предпринимались попытки выдать бесчеловечную систему рабского труда чуть ли не за прообраз интегрированной Европы.

В августе 1944 г. в промышленности на территории рейха было занято более 8 млн иностранных рабов. Из оккупированных территорий Советского Союза в Германию было депортировано 2,8 млн гражданских лиц (большей частью молодых женщин), создано более 20 тысяч лагерей для остарбайтеров, только в Берлине — около 300. Формировались лагеря, где содержались русские, белорусские и украинские дети в возрасте от 4 до 15 лет. Официально установленный рацион — полтора литра брюквенной баланды и 300 г хлеба в день. Гибель людей была повсеместной. Для лечения остарбайтеров запрещалось применять какие-либо медикаменты.

«Незнание этих фактов, — отмечали организаторы конкурса, — присуще как школьникам, так и их учителям, равно как и педагогам, излагающим в университетах современную историю. Речь шла о миллионах иностранцев, которых немцы лишали свободы, угнетали и избивали, а в сотнях тысяч случаев убивали. Вплоть до конкурса школьных сочинений об этом знала только небольшая горстка специалистов»[714].

Гимназисты из Виллинген-Швеннингена (Баден-Вюртемберг) были уверены: «Прежде всего мы стремились сохранить память о пленных и остарбайтерах, которые, как и другие группы жертв, постепенно оказались забытыми»[715]. Сестры Анне-Катрин и Надин Сарлетт из гимназии в Гладбеке (Северный Рейн-Вестфалия) были уверены: «Темы, которые долгое время наглухо замалчивались и не были известны общественности, — именно такие темы нужно разрабатывать, вырывать из забвения». И далее — о своем ощущении горькой несправедливости: «Мы хорошо знаем, как нацисты обращались с иностранными рабочими. Тем более постыдно, что их мучители получают пенсии куда выше, чем жертвы»[716].

В текстах конкурсных работ 1982–1983 гг. предельно четко отразилось охватившее школьников смешанное чувство негодования и изумления. «Моя идиллическая родная деревня вдруг стала для меня чужой и страшной»[717], — сокрушался Кристиан Минкус, выпускник школы поселка Йарцт, расположенного в окрестностях Дахау. «До сих пор, — писали ученицы гимназии города Крефельд (Рурская область), — мы не слышали ни единого слова о людях, которые в течение пяти лет в значительной степени определяли лицо нашего города… Забыта судьба более чем десяти миллионов иностранцев, которые во время войны по преимуществу насильно были привезены в Германию»[718]. Еще одно типичное высказывание: «Мы были крайне удивлены, узнав, что наш городок Твист со всех сторон был окружен лагерями военнопленных. Мы стали исследователями почти что забытых событий Второй мировой войны» [719] (совместная работа учеников 9-го класса). Информационный листок поселка Фрицлар в Гессене цитировал премированную конкурсную работу, выполненную учениками 12-го класса: «Это происходило не только в Освенциме, в Берген-Бельзене или в других отдаленных лагерях, но у нас, в наших селах, в соседнем шталаге… Еще живы свидетели, еще живы жертвы»[720].

Определяющим в десятках работ стало чувство милосердия, обращенное к жертвам нацистского режима: «Одетые в рубища, с ногами, обмотанными тряпками, они были вынуждены исполнять тяжкую работу. Некоторые были лишены сил, они падали и умирали… Тот, кто видел, как люди (“недочеловеки” — так называли их нацисты) мертвыми вываливались из вагонов на железнодорожной станции, кто наблюдал, как пленные тащили на тележках трупы своих товарищей, тот, кто издалека следил за тем, как охранники заставляли вконец истощенных людей выполнять норму, — тот не может рассказывать об этом без содрогания»[721].

Анна Мирсва и Биргит Кюль, гимназисты из Марля в Рурской области, писали, основываясь на свидетельствах очевидцев: «Тогдашние жители Рёмерштрассе каждое утро перед началом утренней смены на шахте могли слышать стук деревянных башмаков по замощенной булыжником улице. Русские шли по десять человек в ряд, занимая все пространство улицы». Немцы старшего поколения хорошо запомнили русские слова «раз-два-три», «давай-давай», «миска», «махорка», «хлеб»… В работе приводится выдержка из письма бывшего советского пленного: «Было очень тяжело: голод, болезни, ужасные условия труда, побои. Дважды в неделю — во вторник и в четверг — мы провожали из нашего лагеря колонны больных, уже не способных к труду людей. Они направлялись в лагеря уничтожения. За два года состав нашего лагеря, насчитывавшего около двух тысяч человек, сменился трижды»[722].

Десятиклассники из Бергкамена опубликовали фотографию неизвестного остарбайтера, получившую впоследствии широкое распространение. «Этот снимок, — писали они, — был передан нам фрау С., которая сохранила его и разрешила нам сделать увеличенную копию. Фотография была сделана тайком в кухне крестьянского дома. Перед нами юноша, которому, пожалуй, около 18 лет, он очень серьезен. Его можно пожалеть. На его одежде видна нашивка “OST”. Каждый депортированный из Советского Союза должен был носить этот знак отличия. Он показывает нам свой номер. Фрау С. говорила, что он нередко работал в ее хозяйстве, был очень скромным, симпатичным и интеллигентным молодым человеком. Мы ничего не знаем о его дальнейшей судьбе. Удалось ли ему вернуться на родину или его могила находится на кладбище в Бергкамене?»[723].

Почему юношам и девушкам, родившимся через два десятилетия после окончания войны и выросшим в обстановке сытости и стабильности, запала в душу эта больная тема? Вот к каким взрослым выводам пришел Дирк Румберг во время работы над проектом: «Исследование национал-социализма — это нечто принципиально иное, чем Исследование Тридцатилетней войны. Я должен постоянно придерживаться определенной политической позиции. Политику и историю просто-напросто невозможно отделить друг от друга… Главный вопрос для меня состоит в следующем: что нужно делать, дабы помешать возрождению нацистской системы?»[724]. И совсем не по-детски рассуждала десятиклассница из Хамма Габриэле Райциг: «Существует прямая взаимосвязь между историческим и политическим сознанием. Современное общество не может, по нашему мнению, пренебречь опытом прошлого. Напротив, этот опыт необходимо использовать, сделать достоянием сегодняшнего дня»[725].

«Когда работы начали поступать в жюри, — вспоминал гамбургский педагог профессор Бодо фон Боррис, — их количество и их качество превзошли все наши ожидания… Поражала способность детей проявить симпатию к жертвам нацизма, понять ситуацию, в которой оказались попутчики режима»[726]. Член куратория профессор Клаус фон Бисмарк, бывший офицер вермахта, после войны — руководитель телерадиокомпании WDR, президент Института имени Гёте, вспоминал: «Школьники меняли сложившиеся, в том числе и мои, мнения. Авторы работ были более самостоятельными и более оптимистичными, чем мне представлялось. У них были собственные идеи! Они совсем не думали о том, чтобы тащиться вслед за учителем»[727]. Член жюри конкурса профессор Вольфганг Якобмайер отмечал: «Если мы рассмотрим все это в комплексе: увлеченность школьников проблематикой остарбайтеров, качество представленных сочинений, с одной стороны, и отсутствие интереса к этой теме у историков-профессионалов, с другой, то поймем, что мы имеем дело с историографическим событием, значение которого далеко выходит за пределы конкурса»[728].

Норберт Фрай, говоря о президентском историческом конкурсе, воздал должное «юношескому любопытству — наивному и свободному от предрассудков», позволившему «пробудить коллективную память и высветить “белые пятна”, оставленные “взрослой” исторической наукой»[729]. Оценивая работы школьников, Мартин Брошат указывал на их «исторически значимый отказ от традиционной Heimatgeschichte» (локальной истории), которая была лишена критического подхода, а зачастую носила апологетический характер[730]. «Тот, кто стремится к исследованию конкретной истории, должен читать работы школьников»[731], — в этой оценке Вольфганга Якобмайера нет ни малейшего преувеличения.

Сочинения, представленные на конкурс и находившиеся, казалось бы, в зоне любительского историописания, далекой от магистрального направления исторических изыскании, стали существенным дополнением к корпусу профессиональных исследований, в известной мере — вызовом, обращенным к научному сообществу.

По мнению Рейнгарда Рюрупа, школьные исторические конкурсы стали «частью культурного и научного ландшафта ФРГ», их с полным основанием можно причислить к «традиции демократических движений в Германии». Он подчеркнул, что существует неразрывная взаимосвязь между характерной для конкурсов методикой изучения истории повседневности и «извлечением уроков из забытой, вытесненной из памяти истории»[732].

Только в середине 1980-х гг. профессиональные историки ФРГ обратились к судьбам граждан европейских стран, насильственно угнанных в нацистскую Германию. Этому комплексу нацистских преступлений против человечности посвящены новаторские монографии Вольфганга Якобмайера и Ульриха Герберта[733]. Их исследования тесно связаны с конкурсом школьных исторических работ: первый является членом научного совета конкурса, второму принадлежит заслуга издания сборника, включившего лучшие работы конкурсного тура 1981–1982 гг.

Система нацистского рабского труда — эта, по определению Герберта, «непрерывная цепь нарушений прав человека, жестокостей и подлостей» — была осуждена Нюрнбергским международным трибуналом. «Но эта тема, — подчеркивал автор, — никогда не была в ФРГ предметом открытых дискуссий». В работах по истории диктатуры она «не рассматривалась вовсе или же находилась на далекой периферии исследований». Герберт указывает на то, что за преступное использование рабского труда несут ответственность (что само собой разумеется) не только представители коричневой элиты, но и простые немцы. «Убийство миллионов евреев тщательно скрывалось, преступления против жителей оккупированных регионов происходили далеко, “где-то там, на Востоке”. Но иностранных рабочих нельзя было полностью изолировать, они находились среди немцев, в жилых кварталах, на рабочих местах». Верх в отношении к «остарбайтерам», констатирует ученый, взяли «расовая ненависть к русским и страх перед большевизмом», «дискриминация русских и поляков считалась столь же обычной, как ежедневные картины колонн полуголодных людей, двигавшихся ежедневно на работу по городским улицам»[734]. По оценке еженедельника «Die Zeit», положения монографии Герберта «невозможно ни опровергнуть, ни поставить под вопрос»[735].

Участникам конкурсных туров 1980–1983 гг. сегодня уже далеко за сорок. Только некоторые из них стали профессиональными историками, но все они получили урок гражданского воспитания и, как пишет одна из лауреатов Катя Фауссер (Мюнстер), «сохранили в своей жизни заряд конкурса, сберегли незаурядный интерес к социальным проблемам, к способам их решения»[736].

Работы немецких школьников (как опубликованные, так и неопубликованные, но бережно хранящиеся в архиве Фонда Кёрбера) содержат ценные документы по различным аспектам истории Третьего рейха. Этот корпус источников еще ждет своих исследователей. Школьниками были собраны столь многочисленные документальные источники, что на их основе Фондом Кёрбера и Немецкой евангелической церковью была организована передвижная выставка о судьбах советских военнопленных и остарбайтеров, вызвавшая значительный отклик в различных районах ФРГ[737]. На открытии выставки в Бонне в апреле 1985 г. присутствовали сотрудники двух десятков дипломатических миссий.

«Перед нашими глазами в непосредственной близости проходит сама история, — говорил на торжественной презентации выставки президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер. — Юноши и девушки исследовали страдания людей, муки которых происходили в тех самых местах, где сегодня живут участники конкурса. Именно это помогло понять проблематику иностранных рабочих и военнопленных — куда лучше, чем любые теоретические рассуждения. Исходя из принципов человечности, выставка раскрывает темные страницы нашей истории и помогает нам, представителям старшего поколения, извлекать уроки из нашего прошлого»[738].

«Цель выставки, — отмечал Вольф Шмидт, — состояла в том, чтобы внести вклад в доверие между нашими народами, в разрушение недоверия и неприязни… Когда речь идет о расизме и принудительном труде, мы привычно вспоминаем жертвы со стороны евреев, носивших желтую звезду, а в последнее время и со стороны цыган, отмеченных черным треугольником. Но на смерть были обречены поляки, носившие знак “Р” и советские граждане с нашивкой “OST”»[739]. Дитер Галински так подводил итоги работы выставки: «Тема страданий и смерти военнопленных и насильственно угнанных рабочих постепенно обрела свое место в общественном сознании Федеративной Республики… Экспозиция вносит свой вклад в дело мирного сотрудничества народов Востока и Запада»[740].

Участие в конкурсе определило жизненный путь Анны Розмус — школьницы (позднее студентки) из баварского города Пассау. Круглая отличница, дочь усердных прихожан католической церкви, 20-летняя выпускница монастырской гимназии по совету учителя истории начала изучать следы, оставленные нацистским режимом в городе с традиционно клерикальным, консервативным образом жизни.

Пассау — в те времена маленький город, где все знали друг друга (он насчитывал в 1933 г. 25 тысяч жителей, преимущественно католического вероисповедания). Для большинства горожан явно предпочтительной была следующая трактовка периода диктатуры: «Три или четыре нациста, десять глупцов, все остальные — противники национал-социализма»[741].

Епископ, бывший обербургомистр, судьи, вышедшие на пенсию профессора университета — все они были добрыми знакомыми ее родителей — вопреки ожиданиям наотрез отказались отвечать на вопросы гимназистки о происходившем «тогда» в Пассау. Анне сходу запретили работать в городском архиве, а его начальник возмущался тем, что изучение нацистского периода «может быть доверено недоучившимся гимназистам».

Потребовались немалые усилия, неоднократные обращения к федеральным властям, чтобы добиться хотя бы частичного разрешения. Стандартные ответы на письма с просьбой об интервью: «Я не располагаю соответствующими сведениями»; «У меня нет ни сил, ни желания отвечать на поставленные вопросы»; «Прошу Вас ни в коем случае не упоминать моего имени». Одна из подруг Анны, к отцу которой она направила письмо, недвусмысленно посоветовала ей отказаться от бесед с представителями городской элиты: «Это будет отвечать как твоим, так и их интересам»[742].

«Вокруг меня, — вспоминала впоследствии Розмус, — была выстроена стена, которая становилась все выше. Одни были слишком старыми, чтобы помнить, другие слишком молодыми, чтобы видеть события прошлого»[743]. Холодная война наложила неизгладимый отпечаток на восприятие западными немцами сущности гитлеризма. «Каким бы скверным ни был нацистский режим, русские еще хуже»[744], — таким было типичное суждение многих рядовых жителей Пассау.

Раскрытие нежеланной правды о нацистском периоде вело к травле Анны со стороны обывателей. В ее адрес звучали недвусмысленные угрозы. Под окнами ее квартиры устраивали кошачьи концерты, беспрерывно звонили по телефону, грозились похитить новорожденную дочку… Порой Анной овладевало отчаяние: «Невозможно работать в этом городе, где люди не способны учиться… Лишить жизни — это невозможно, а вот заставить замолчать — это вполне возможно»[745].

И все же сочинение было подготовлено. На основе бесед с участниками событий и архивных данных была реконструирована картина прямой поддержки нацистского режима правящей верхушкой Пассау (в том числе иерархами и рядовыми священниками католической церкви), их участия в дискриминации и отправке на смерть евреев, в подавлении оппозиции любого толка. После захвата Австрии и Чехословакии ремесленники и торговцы Пассау получили новые заказы и новые рынки сбыта. Перед участницей президентского конкурса встала отторгавшаяся в тогдашней ФРГ проблема массовой поддержки нацистского режима, проблема так называемых попутчиков как «жертв системы и как ее инструментов»[746].

По результатам конкурса Анна Розмус получила федеральную награду, а через два года она, уже студентка университета, выпустила солидную монографию «Сопротивление и террор — пример Пассау». В 1984 г. книга была удостоена литературной премии имени Софи и Ганса Шолль. Выход книги стал поводом к новому этапу травли Анны жителями ее родного города. Клерикальная баварская публика открыто мстила «разгребательнице грязи»: «Русское дерьмо!», «Катись в ГДР!», «Мы свернем тебе голову!». Брат нацистского преступника, ставший редактором ежедневной газеты, возбудил против Розмус судебный процесс по обвинению в клевете и в нарушении закона о защите персональных данных.

Журналист Армин Айххольц, выступавший на официальной церемонии вручения премии, назвал труд Розмус «книгой о противодействии памяти, о вытеснении памяти»[747]. Она стала общегерманской знаменитостью, приобрела навыки профессионального исследователя, выпустила несколько книг, не раз была жертвой судебных разбирательств. По мотивам ее биографии известный немецкий режиссер Михаэль Верховен в 1989 г. поставил фильм «Дрянная девчонка», героиня которой Соня Розенбергер ведет неравную борьбу за реконструкцию подлинной истории своего городка в нацистские времена. В начале фильма режиссер обращается к зрителям: «Речь не идет об истории определенного города в Германии. Мы хотим рассказать правду обо всех городах нашей страны»[748]. Кинокартина имела шумный успех (но, конечно же, не в Пассау!), была номинирована на премию «Оскар». И только в родном городе Анну по-прежнему называли «ведьмой из Пассау»…

* * *

Последнее десятилетие существования ГДР характеризуется попытками ряда историков добиться прорыва в изучении германской истории нацистского периода, выйти за рамки сложившейся историографической традиции. Это в полной мере относится к творчеству Вольфганга Руге, который в книге «Конец Веймарской республики» (в русском переводе: «Как Гитлер пришел к власти»)[749] не только обобщил многочисленные новые документы, связанные с государственным переворотом 30 января 1933 г., но впервые в историографии ГДР обратился к подробному анализу политической биографии Гитлера. Впервые был создан не утративший своего значения и сегодня целостный очерк истории нацистской партии, принадлежащий Курту Петцольду и Манфреду Вайсбеккеру[750]. К этим трудам примыкает монография Иоахима Петцольда «Демагогия гитлеровского фашизма»[751].

Международное признание получили основанные на новых архивных документах работы, посвященные экономическому и политическому курсу германского фашизма в годы Второй мировой войны, прежде всего оккупационной политике на советских территориях[752]. Отнюдь не случайно Ральф Джордано, выпустивший в конце 1980-хтг. книгу «Если бы Гитлер выиграл войну», указывал на непреходящую ценность исследований ученых ГДР по данной тематике[753].

Достижением европейского масштаба стала документальная серия «Европа под властью свастики» (редакция Вольфганга Шумана и Людвига Нестлера)[754]. В последний год существования ГДР был выпущен сборник «Путь к войне», на страницах которого во многом по-новому была освещена проблематика внутренней и внешней политики рейха. Среди авторов коллективного труда — Дитрих Айххольц, Курт Петцольд, Манфред Вайсбеккер, Олаф Грёлер, Герхарт Хасс[755]. Курт Петцольд одним из первых обратился к непозволительно долго замалчиваемой в ГДР теме преследования и физического уничтожения евреев в годы Второй мировой войны[756].

В мае 1975 г. Мартин Брошат выступил с докладом на международной научной конференции в Веймаре, посвященной 30-й годовщине окончания Второй мировой войны. Но в ГДР были недовольны тем, что Брошат протестовал против трактовки нацистской диктатуры только как «продукта капитализма». Он называл «проблематичным» тезис о «тождественности германского фашизма и монополистически-капиталистического империализма». Осторожно, применяя привычную для ГДР терминологию, Брошат советовал ученым-марксистам проследить, как функционировала «система государственно-монополистического господства», «в чьих руках находились рычаги экономической и политической власти, в чьих интересах осуществлялась эта власть и была развязана Вторая мировая война», как развивался «комплекс опосредованных связей между империализмом гитлеровско-гиммлеровского образца и классическим империализмом, о котором писал Ленин». Позиция Брошата не вызвала восторгов и в ФРГ: он явно несвоевременно убеждал западногерманских коллег в «необходимости интенсивного научного диалога», призывал их «учиться толерантности»[757].

Прошло несколько лет, прежде чем в обоих германских государствах не только начала осознаваться необходимость сотрудничества исследователей истории нацистского периода, но и были предприняты некоторые шаги в этом направлении. Замысел и начало осуществления совместного исследовательского проекта были обязаны творческой инициативе и незаурядной энергии Мартина Брошата.

Стремление к партнерскому сотрудничеству с учеными ГДР было исключением, никак не правилом, для западногерманских историков. Итальянский исследователь Густаво Корни констатирует, что представители ФРГ «не только игнорировали возможность диалога, но положили в основу отношений с восточными коллегами позицию превосходства, а подчас и неприемлемой заносчивости»[758].

Осенью 1986 г. Брошат, приложив немалое дипломатическое искусство, достиг договоренности с руководителем архивной службы ГДР Людвигом Нестлером о подготовке параллельных текстов, касающихся предвоенного курса различных фракций нацистской элиты: генералитета, дипломатов, монополистов, бонз НСДАП, церковников, юристов, аграриев, медиков, университетских профессоров.

Проблематика проекта была определена следующим образом: ответственность германских правящих кругов за подготовку Второй мировой войны. Этот выбор свидетельствовал о внимании западногерманской стороны к научным достижениям и методологии исследований, осуществлявшихся их коллегами из ГДР. В политическом и исследовательском пространстве существовал консенсус относительно того, что «война была развязана Германией». И поэтому, был уверен Брошат, «вопреки различным историко-теоретическим установкам», удастся добиться «критического диалога» и прогресса в «изучении основ национал-социалистического режима»[759].

В марте 1987 г. состоялось подписание совместного протокола и формирование коллектива из первоклассных профессионалов. Замысел был по-настоящему новаторским. Перед читателем будущей книги должно было возникнуть некое подобие стереоскопической картины истории нацистского режима. Начиная работу над совместным трудом, Брошат выразил надежду на то, что он будет служить делу «частичного согласия или, по крайней мере, созданию точек соприкосновения», «непредвзятому исследованию некоторых табуизированных тематических комплексов», «преодолению продолжавшегося десятилетия раскола науки и идеологических окопных сражений». Условием осуществления проекта, полагал его инициатор, должен быть взаимный отказ как от «нетерпимо-догматического антикоммунизма», так и от «разоблачения ФРГ как питательной среды неофашизма». Это совсем не означало, что разногласия историков двух стран должны были замалчиваться или затушевываться. Напротив, в совместном протоколе подчеркивалось, что обе стороны «решились на эксперимент сотрудничества, в ходе которого, поскольку это возможно, следует добиваться консенсуса, не сглаживая различий, но, напротив, добиваясь их плюралистического сосуществования». В ходе подготовки совместного труда и дискуссий о представленных манускриптах происходило, по словам Брошата, плодотворное «обращение к недогматическим концепциям», возникали «плодотворные исследовательские импульсы»[760].

Брошат выражал надежду на то, что в восточногерманской историографии Третьего рейха под знаком «эрозии догматических форм марксистских воззрений» происходило безоговорочное понимание проблем, до сих пор находившихся под знаком табу». Аналогичные процессы обновления наблюдались, по мнению Брошата, в сфере западногерманских исследований современной истории, что заключало в себе возможность «диалога после периода болезненного антагонизма»[761].

Людвиг Нестлер, руководивший восточногерманской частью коллектива, в свою очередь, так сформулировал общую задачу: «преодолевать барьеры, которые основаны на примитивном мышлении, на образах врага», добиваться создания «свободной, деловой атмосферы сотрудничества», формировать «новые подходы к дифференцированной трактовке механизма нацистской диктатуры»[762].

В соответствии с согласованным обеими сторонами планом для освещения каждой из проблем было привлечено по два ученых из ФРГ и ГДР соответственно. Читатель мог получить уникальную возможность сопоставить точки зрения двух историографий и вступить с ними в диалог. В состав западногерманских авторов входили Мартин Брошат, Клаус Швабе, Лудольф Хербст, Клаус-Юрген Мюллер. В число восточногерманских — Людвиг Нестлер, Вольфганг Руге, Вольфганг Шуман, Манфред Вайсбеккер, Пауль Хайбер. Была достигнута договоренность, что общий труд будет издан не от имени каких-либо организаций, а от имени ученых из ФРГ (Брошат и Швабе) и из ГДР (Нестлер и Руге).

Вольфганг Руге, которого я посетил в Потсдаме, увлеченно вспоминал, как осуществлялся совместный научный проект, как изживались взаимные предрассудки, с каким энтузиазмом развернулась коллективная работа над предисловием к сборнику. Ученые ГДР и ФРГ, отмечалось в совместном предисловии к изданию, осознают ответственность за то, чтобы рассказать правду о причинах Второй мировой войны. «Долгие годы историки двух германских государств исследовали эту проблематику, находясь в изоляции друг от друга, будучи втянуты в политико-идеологические разногласия между Востоком и Западом… Достигнут консенсус по вопросу о том, что германские правящие круги несут ответственность за развязывание Второй мировой войны». Важнейшее значение имел согласованный тезис о том, что «оба германских государства несут особые обязательства по укреплению мира, хотя их обоснование является различным»[763].

Во время совещаний, которые проходили с марта 1987 г. по октябрь 1988 г. в различных городах Западной и Восточной Германии, дискуссии принимали достаточно острый характер. Но график совместной работы неуклонно осуществлялся, и в конце 1988 г. были подготовлены к печати тексты, заключен договор с издательствами «Siedler» и «Akademie-Verlag» о параллельном выпуске сводного тома для ФРГ и для ГДР. Проект, по словам Клауса Швабе, «приобрел собственную динамику»[764]. Шла активная подготовка и издательская обработка текстов. На вторую половину августа 1989 г. планировались пресс-конференции и презентации томов, которые должны были синхронно проходить на Востоке и на Западе Германии.

Разногласия сторон при этом сохранялись и становились полем для дискуссий, в частности, по вопросу о «факторе Гитлера». Прямым отражением таких споров явилась установка Брошата: «Гитлера можно назвать медиумом и катализатором той энергии и тех процессов, которые возникали и происходили вне этого человека. Но без осуществленных им взаимосвязи и трансформации указанных моментов они не сыграли бы столь могущественной роли… Я считаю необходимым рассматривать данный личностный фактор как своего рода структуру. Исключение Гитлера из исторического анализа или низведение его до роли “главного агента” монополистического капитализма означает принижение “фактора Гитлера”, учет которого безусловно необходим для понимания силы воздействия национал-социализма»[765].

Но едва начавшееся сотрудничество ученых двух германских государств вызвало нескрываемо злобную реакцию шеф-идеолога СЕПГ Курта Хагера. Люди, группировавшиеся вокруг него, явно опасались утратить контроль над исторической наукой. Они страшились того, что исследователи придут к самостоятельным выводам и оценкам, что на ГДР распространится начинавшийся в СССР процесс раскрепощения исторической мысли. В ноябре 1988 г. в ГДР было запрещено распространение советского журнала «Спутник». Повод: не отвечавшие взглядам руководителей СЕПГ публикации по проблематике предыстории Второй мировой войны. Весной 1989 г. Хагер говорил в кругу приближенных: «Вопросы, обращенные к истории, становятся все горячее»[766].

12 января 1989 г. Нестлер, Руге и Хайдер были вызваны в отдел науки ЦК СЕПГ, где им в ультимативной форме было предложено заявить западногерманской стороне о том, что совместная работа «не может быть продолжена по политическим причинам». В письме Нестлера, адресованном Брошату и явно написанном под диктовку партийных чиновников, говорилось о мнимой причине разрыва: «Содержание отдельных рукописей западногерманской стороны противоречат условиям соглашения». Брошат реагировал немедленно: «Я не могу согласиться ни с одним пунктом Вашего письма… На деле речь идет о запрете, осуществленном высокой политической инстанцией»[767].

В открытом письме Брошата (который был уже смертельно болен) историкам ГДР от 5 апреля 1989 г. говорилось: «Я уверен, что вынужденный отказ от сотрудничества в равной мере задевает и вас, и нас». Он выражал сожаление в том, что восточногерманские историки «проявили малодушие и отделались благоразумным молчанием». Брошат пожелал им на будущее «быть более мужественными и не уклоняться от защиты своих убеждений». Последние слова письма были такими: «Мы расстаемся с чувством, в котором не только тревожное и гневное разочарование, но и надежда. Еще не вечер!»[768]. Быстрее, чем этого ждал Брошат, произошло крушение партийного контроля над исторической наукой ГДР. Прекратила существование и Германская Демократическая Республика…

Глубокие противоречия общественно-политической системы ГДР, ее падение неразрывно связаны с эрозией антифашистского сознания в Германской Демократической Республике. К сожалению, на Востоке Германии был исчерпан первоначальный импульс извлечения уроков из прошлого, неразрывно связанный с заветами борцов Сопротивления, с благотворным воздействием романов Анны Зегерс и Ганса Фаллады, драм Бертольта Брехта и Фридриха Вольфа. Потускнели антифашистские идеалы, вдохновлявшие некогда создателей и посетителей мемориальных центров в Бухенвальде, Заксенхаузене, Равенсбрюке.

Петер Бендер не без горечи констатировал: «ГДР начинала с большим размахом, с привлечением многих сил. И ее образ выглядел куда лучше, чем образ западногерманского государства. Но антифашизм ГДР со временем поблек, приобретя черты догматизации, героизации и ритуализации»[769].

Уже в течение многих лет в немецкой политической и научной прессе идут дискуссии о роли и характере антифашизма в ГДР, который обычно именуется «приказным», «принудительным», «административным», «пропагандистским». Эпитеты такого рода во многом справедливы, особенно применительно к последней фазе развития страны.

Буквально накануне падения Берлинской стены на страницах ведущего идеологического журнала СЕПГ был опубликован рапорт, из которого явствовало, что в течение 1988 г. было проведено 36 тысяч «антифашистских мероприятий», в которых участвовало более 1,6 млн юношей и девушек[770]. Какой характер носили эти «мероприятия»? Перед нами свидетельства школьников Тюрингии о посещениях мемориала в Бухенвальде: «Это было связано с вступлением в Союз свободной немецкой молодежи. Нас вызывали по одному, мы называли свое имя, нам вручали билеты ССНМ. Для 90 процентов ребят из моего класса это было обязаловкой. Мы быстрым шагом промаршировали через территорию лагеря, смотря по сторонам»; «Дело заключалось не столько в Бухенвальде, сколько во вступлении в ССНМ. Нам выдали там голубые форменные рубашки, которыми мы очень гордились. Мы чувствовали себя повзрослевшими»[771].

Власти, а вместе с ними и ученые предпочитали не замечать регресса в общественном сознании, роста неонацистских настроений среди молодежи ГДР. На последнем конгрессе историков ГДР (февраль 1989 г.) тревогу по этому поводу выразил не представитель академического цеха, а журналист Франк Шуман: «Юноши и девушки посещают антифашистские мемориалы, они регулярно участвуют в антифашистских митингах, но как их готовят к этому? Не выродились ли такие экскурсии в ритуальные обязательные мероприятия, которые только потому и проводятся, что они предписаны учебным планом или календарем знаменательных дат?» Шуман привел выдержки из полученного им письма: «Почему наши деды и отцы стали сторонниками бесчеловечности? Они жили и живут здесь как граждане социалистического государства, но почему они так мало рассказывают о прошлом, которое они несут в себе? Они молчат о чем-то важном, они вытесняют это из сознания. Но почему мы не задаем вопросов? Почему мы удовлетворены тем, что нас кормят бесстрастными, упрощенными фразами, которые являются лишь формой умолчания? Пожалуй, это замалчивание правды, этот непреодоленный груз, прорастает в нас самих?»[772].

Характерны относящиеся к 1990 г. признания ученых Германской Демократической Республики. Рольф Рихтер назвал историю антифашизма в ГДР «историей неиспользованных или утраченных возможностей»[773]. Ганс Коппи, исследователь немецкого Сопротивления, сын казненных нацистами участников «Красной капеллы», сокрушался: в ГДР «не произошло всеохватывающей гуманизации общества, не были использованы шансы превращения антифашизма в фундамент политической культуры»[774].

Но все же характеристики антифашизма в ГДР как «принудительного» или «административного» скорее всего отражают состояние ментальности, еще не отошедшей от идеологических схваток холодной войны. Разумеется, общественное сознание ГДР было внутренне противоречивым. Бернд Фауленбах считает, что «для многих восточногерманских граждан, особенно для молодежи, антифашизм был серьезной попыткой соединить опыт прошлого и политические устремления»[775]. Юрген Кокка видит в антифашизме ГДР не только его ритуальные черты, но и попытку «решительного отхода от трагического отрезка германской истории». Именно это ядро общественного сознания следовало бы, по мнению Кокки, «активизировать, пестовать, очищать от наслоений»[776].

Оглядывясь назад, Манфред Вайсбеккер писал о внутренних противоречиях антифашизма, который, «с одной стороны, мог быть использован в качестве официального прикрытия, а с другой стороны, был укоренен среди широких кругов населения»[777]. «Если в будущей Германии, — продолжал историк, — не будет антифашизма, то она станет страной, открытой для правоэкстремистских, расистских, националистических и неонацистских сил»[778]. Фриц Клейн твердо убежден в том, что антифашизм в ГДР «не исчерпывался политическими директивами руководства СЕПГ», в его структуру входили «неподдельные, благородные импульсы, определявшие жизнь и действия многих граждан», в том числе «тех людей, которые критически противостояли политической системе»[779].

Ныне, когда в объединенной Германии третируются труды ученых восточной части страны (не говоря уже о самих ученых) уместно привести слова профессора Мюнхенского университета Винфрида Шульце, решительно выступившего против «тотального замалчивания историографии ГДР», которая — «при всей критике в ее адрес» — была «вызовом, обращенным к исторической науке Федеративной Республики Германии»[780].

За пределами официальной исторической науки оставалась важнейшая проблема — проблема ответственности рядовых немцев за преступления рейха. Франц Фюман, один из талантливых представителей литературы ГДР, бывший солдат вермахта, вопреки общим настроениям писал в 1985 г.: «Без меня и мне подобных Освенцим был бы невозможен. Я был частью нацистского целого, частью, которая функционировала так, как и должна была функционировать»[781]. Убежденным критиком поспешных и небезопасных утверждений о ненужности «преодоления прошлого» на территории «германского государства рабочих и крестьян» являлась Криста Вольф — выдающаяся писательница ГДР. «Мы знаем, — признавала она в 1986 г., — чересчур мало о времени, о котором написано чудовищно много. Я имею в виду время фашизма в Германии. До сих пор нет ответа Hà вопрос: как это стало возможным, как это было на самом деле?»[782]. Выступая в октябре 1989 г., Криста Вольф прямо связывала надвигавшееся крушение ГДР с тупиками исторического сознания: «Люди, именующие себя “триумфаторами истории”, не сумели извлечь уроки из собственного прошлого, из прошлого попутчиков — заблуждавшихся, веривших в национал-социализм»[783].

Среди совестливых представителей интеллигенции ГДР были и активные участники диссидентского движения Мартин Гутцайт и Маркус Меккель, считавшие, что «нацистское наследство сохранилось в мышлении граждан ГДР», что там все же «не произошло необходимого полного признания собственной исторической вины»[784].

Полемизируя с господствующими в современных изданиях тенденциозными итоговыми оценками развития исторической науки в ГДР, Курт Петцольд замечает: «Еще не написана сравнительная история того, как в двух германских государствах в течение сорока лет шел процесс извлечения исторических уроков из периода фашизма и войны. Тот, кто сегодня приступает к конкретной разработке этой проблемы, немедленно вступает в противоречие со стереотипами, согласно которым население ГДР отдалось во власть предписанного сверху (не без помощи историков) антифашизма»[785].

Сорокалетнее существование Германской Демократической Республики связано не только с авторитарными — по советскому образцу — методами правления, но и с попытками (пусть далеко не во всем удачными) разрыва с прошлым и извлечения уроков из прошлого, с верой в антифашистские идеалы. Наверное, нескоро будет дана всесторонняя оценка исследований нацистской диктатуры историками Германской Демократической Республики. Станет ли опыт ГДР в сфере научного постижения феномена Третьего рейха и извлечения из него уроков — опыт обретений, утрат и несостоявшихся возможностей — значимой страницей или же малозаметной сноской в большой книге мировой и германской исторической мысли?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЕРМАНИЯ, QUO VADIS?

Все это было. Было и прошло.

Так почему ж быльем не порастает?

Так почему ж гудит и не смолкает?..[786]

Борис Слуцкий

В последнем десятилетии XX в. политический ландшафт современной Германии и современной Европы неузнаваемо изменился. Произошли события, прежде казавшиеся абсолютно невозможными. Осенью 1989 г. рухнула Берлинская стена, а через год на карте континента исчезли привычные контуры Германской Демократической Республики. Возникло единое германское государство.

Объединение Германии поставило историческую науку и историческое сознание страны перед необходимостью постижения смыслов этого события национального, континентального и мирового значения. На смену первоначальной эйфории постепенно пришел трезвый анализ ситуации в «новой Федеративной Республике». После проявлений всеобщего восторга зазвучали голоса, исполненные ответственности и озабоченности.

Юрген Кокка, один из самых проницательных аналитиков современной германской истории, с грустью отмечал, что «реальное развитие лишь в незначительной степени отвечает оптимистическим ожиданиям и высоким надеждам активных деятелей 1989 г.». «Объединенная Германия, — продолжал ученый, — не является простым продолжением прежней Федеративной Республики. Возникли новые зоны напряженности, поле внутриполитических и внешнеполитических действий расширилось, но решение задач ориентации ныне существенно затруднено»[787]. Гельмут Кёниг выразил свою точку зрения: «Необходима была новая ориентация политического сознания ФРГ… Исчезала казавшаяся столь прочной опора на свидетельства современников. Померкли непосредственные впечатления о нацистской диктатуре. Не стало ГДР как главного антипода»[788].

«В 1989–1990 гг., — констатировал Аксель Шильдт, — многие люди надеялись или же, напротив, опасались того, что единство Германии приведет к перемещению публичных дискуссий о нацистском прошлом в замкнутое пространство исследовательских центров. Но произошло нечто противоположное»[789]. К аналогичному выводу пришел Бернд Фауленбах: «Тематика нацистского периода не была оттеснена на второй план, напротив, она осталась важнейшим сюжетом публичных дискуссий»[790].

В 1990-е гг. в ФРГ возрос спрос на обобщающие труды по проблематике Третьего рейха, содержание которых позволяет выявить современный уровень и определенные тенденции развития современной германской исторической науки. Речь идет о получивших значительный общественный резонанс и полностью сохраняющих научно-политическую значимость монографиях Йоста Дюльфера[791], Бернда Юргена Вендта[792], Лудольфа Хербста[793], Карла-Йозефа Хуммеля[794], которые увидели свет в 1992–1998 гг., в принципиально новой исторической и историографической ситуации.

Рассматриваемые издания опубликованы признанными авторитетами в исследовании нацистского режима. Вендт, Дюльфер и Хербст — профессора ведущих немецких университетов, Хуммель руководил действующей в Бонне Комиссией по современной истории германского католицизма. Ученые принадлежат к послевоенным поколениям немецкой интеллигенции. Вендт в год капитуляции Германии заканчивал начальную школу. Хербст и Дюльфер в конце войны были двухлетними детьми, а Хуммель родился спустя год после конституирования ФРГ.

Историки представляли направления, основные научные (да и политические) установки которых далеко не всегда совпадали. Их учителями были исследователи, стоявшие у истоков разработки проблематики нацистского режима. Дюльфер начинал под руководством Андреаса Хильгрубера, Вендт — один из ярких представителей школы Фрица Фишера. Хербст в течение многих лет сотрудничал с Мартином Брошатом. Монографии не одинаковы по объему и явно предназначены для различных категорий читателей. Если работа Вендта выполнена в традиционной манере «история событий», то другие исследователи предпочли изложение в стиле «история структур».

Все четверо избрали подчеркнуто взвешенную тональность своих произведений, они, как правило, не вступают в прямую полемику с оппонентами, но содержание книг неразрывно связано с ходом и итогами длительных дебатов о германском фашизме, которые ведутся в ФРГ в течение нескольких десятилетий.

С точки зрения Вендта, в ходе непрекращающихся споров о нацистской диктатуре «меняется перспектива, смещаются акценты, по-иному ставятся вопросы». Историк убежден: «Хотим мы этого или нет, но наша история настигает нас вновь и вновь». И поэтому «основательное и самокритичное извлечение уроков из прошлого» является «не признаком слабости или самобичевания», но «отражением особой ответственности за то, что прошлое никогда не повторится». «Вписывается ли, — вопрошает Вендт, — двенадцатилетний период, в течение которого по вине Германии были уничтожены миллионы людей и весь континент был вовлечен в пучину гибели, в линию преемственного развития германской истории или же он означает радикальный разрыв с этой линией?». В его книге содержится предельно четкий ответ на этот вопрос: нацистская диктатура «ведет свое происхождение из недр истории Германии и является ее неразрывной частью»[795]. Дюльфер следующим образом формулирует свою позицию: «Путь к диктатуре вел из глубин германской истории, но налицо было новое качество преступлений, не вытекавшее из прошлого. Это был разрыв с тем, что именуется западной цивилизацией»[796].

Существование режима и его преступления, подчеркивает Хуммель, «были бы невозможны без согласия и поддержки широких слоев населения». «Тысячи немцев так или иначе участвовали в массовых убийствах… Происхождение, образование и профессии большей части преступников и их пособников ничем не отличали их от других граждан Германии». Гитлеровцам «почти беспрепятственно удалось» привлечь на свою сторону значительную часть трудящихся, в том числе и рабочих, «включив их в нацистское сообщество»[797].

Не менее определенно высказывается и Дюльфер, который с горечью пишет о превращении немецкого народа в «полицейский контингент». При этом круг преступников, по его убеждению, «далеко выходил за рамки СС, включая военнослужащих вермахта, представителей бюрократии и партии вплоть до самых низших чинов, участвовавших в акциях». Хербст указывает на то, что «повседневная практика преступлений» вела к «постепенному формированию сговора между нацистской верхушкой и широкими слоями населения»[798].

Вендт констатирует, что с тезисом о «модернизаторской функции», о неких «позитивных сторонах» нацистского режима модернизации неразрывно связано стремление «нормализовать» национал-социализм, «релятивизировать» его преступления. Действительно, отмечает ученый, на режим работали «наиболее современные технические средства, но они служили реализации самых реакционных антимодернизаторских целей». Налицо были «патология процесса модернизации, разрушение гуманистических ценностей и норм». «Индустриальная цивилизация с ее ужасающими деструктивными силами — вплоть до “циклона Б” — дала нацистам возможность осуществления утопии расово-биологического обновления Германии, обернувшейся — в европейском измерении — убийствами миллионов людей»[799].

Книги Дюльфера, Вендта, Хербста, Хуммеля достойно продолжили эстафету теоретического осмысления феномена национал-социализма, распространения исторической правды о Третьем рейхе. Эти обобщающие труды отразили не прекращающийся в исторической науке ФРГ процесс активного поиска теоретических моделей и путей конкретных исследований национал-социалистической диктатуры. Работы указанных историков противостоят утверждениям, будто бы история национал-социализма уже хорошо исследована и следует-де перенести центр тяжести на тематику «второй германской диктатуры», сузив, ограничив изучение периода 1933–1945 гг.

* * *

В конце 1992 — начале 1993 г., когда отмечалось 50-летие битвы на Волге, Сталинград, по оценке Альфа Людтке, стал «центральной темой печатных и электронных средств массовой информации»[800]. Значительный резонанс вызвали коллективные труды, авторы которых, несмотря на различие отдельных подходов, были едины в оценке войны против Советского Союза как криминальной, противоправной акции, убеждены в том, что поражение 6-й армии стало предвестником закономерного краха нацистской системы. Речь идет о следующих изданиях: «Сталинград. Мифы и реалии одного сражения» (под редакцией Вольфрама Ветте и Герда Юбершера)[801] и «Сталинград. Событие. Воздействие. Символ» (под редакцией Юргена Фёрстера)[802]. Указанные книги и поныне полностью сохранили свою научную и политическую значимость. Первая из них вышла в 2012 г. пятым, дополненным изданием.

В основу сборников легла полидисциплинарная методология реконструкции прошлого, синтез усилий военных историков, психологов, педагогов, медиков, литературоведов. Определенное участие в деятельности авторских коллективов, в розыске и публикации новых документальных свидетельств Сталинградской битвы приняли российские ученые, архивисты, музейные работники. Это был первый, достаточно скромный опыт совместной российско-германской научной деятельности на крайне чувствительном поле истории сражения на Волге.

В статье Манфреда Керига содержится анализ данных личного фонда Паулюса в Федеральном военном архиве и записей радиопереговоров между Манштейном и Паулюсом. Историк указывает: при попытке прорыва из кольца «рассчитывать можно было только на чудо». Он аргументировано опроверг попытки Манштейна снять с себя ответственность за катастрофу[803]. Юбершер опубликовал тексты радиообменов между верховным командованием вермахта и штабом Паулюса. Опираясь на эти документы, ученый пришел к выводу, что командующий армией, требуя «сражаться до последнего патрона» и гарантируя — вслед за Гитлером — спасение окруженных войск, был повинен в «обмане собственных солдат». Нацистские военачальники начали снимать с себя ответственность за поражение еще до завершения Сталинградской операции. В воспроизведенном Юбершером приказе Манштейна от 25 января 1943 г. содержится строгий запрет подчиненным «обсуждать причины краха 6-й армии»: дискуссии об этом «могут принести вред» и поэтому «не должны иметь места». Военнослужащим группы армий «Дон» категорически предписывалась «обязанность молчать» о причинах и обстоятельствах гибели своих товарищей[804].

Ветте раскрывает механизм формирования и функционирования нацистского «мифа о Сталинграде». Во второй половине сентября 1942 г. пресса по прямой команде Геббельса провозгласила Сталинград символическим воплощением перспектив войны и самого существования Третьего рейха. 8 ноября 1942 г., выступая в Мюнхене, Гитлер торжественно заявил, будто бы Сталинград — за исключением «нескольких небольших островков» — взят немецкими войсками. Эта поспешная декларация, от которой уже трудно было отказаться, во многом предопределила содержание и тональность материалов прессы и радио в последующие недели и месяцы. В сводках верховного командования вермахта говорилось «не о том, как происходили события, а о том, как они должны были выглядеть». Только через пять дней после окружения немецких войск в сводке верховного командования вермахта появилось сообщение о «прорыве оборонительного фронта на Дону». Слово «Сталинград» до середины января 1943 г. исчезло со страниц газет, термин «окружение» было запрещено употреблять. По радио и в прессе распространялась версия об «оборонительных боях в районе Волги и Дона», о «фанатическом сопротивлении» немецких частей, «невыносимости» русской зимы, «впечатляющем численном перевесе» Красной Армии, «последних резервах Сталина». 16 января в военной сводке говорилось об «оборонительных боях против сил противника, нападающих со всех сторон». Был признан, таким образом, сам факт окружения армии Паулюса, а немцам отводилась роль защищающейся от нападения стороны. «Эти словесные выверты, — указывает Ветте, — должны были предать забвению тот факт, что вермахт вторгся на несколько тысяч километров на территорию Советского Союза и, уничтожая все на своем пути, дошел до Сталинграда»[805].

30 января 1943 г., выступая в день десятой годовщины прихода нацистов к власти, Геринг говорил уже о «мертвых героях Сталинграда», жертвах Нибелунгов и битве при Фермопилах. Высокопарные тирады в устах Геринга, еще несколько недель назад обещавшего окруженной армии «спасение по воздуху», произвели самое тягостное впечатление на слушавших его по радио солдат. 3 февраля, проводя по поручению Геббельса очередной инструктаж редакторов газет, Дитрих (статс-секретарь в Министерстве пропаганды, обергруппенфюрер СС) потребовал от подчиненных трансформировать национальную катастрофу в «самую героическую песнь германской истории». В речи Геббельса 18 января память о павших солдатах послужила лишь поводом для патетических призывов к «тотальной войне»[806].

Тема Сталинграда, констатирует Ветте, была уже «пропагандистски отработана». Появляется новый мотив фашистской пропаганды (столь существенный для последующих лет): после Сталинграда Германия «защищает Европу и европейскую культуру». Нацистская пресса и радио утверждали, что все военнослужащие 6-й армии погибли, сражаясь «до последнего патрона». Скрывались данные о пленении Паулюса и других генералов. Как сообщает Ветте, был издан строжайший приказ не доставлять семьям в немецком тылу письма из советского плена, изредка прорывавшиеся через Международный Красный Крест. По недосмотру цензуры письмо военнопленного генерал-полковника Хайтца было вручено его родным, но им категорически запретили упоминать об этом, а об окруженных в сталинградском котле сказали: «Они должны быть мертвыми. Таково указание сверху»[807].

Значительный интерес вызывает статья Хайнца Бобераха, основанная на секретных донесениях СД о настроениях в немецком тылу. В конце августа 1942 г., докладывала агентура, бои за Сталинград находились в фокусе внимания большинства немцев, рассматривавших ожидаемое скорое падение города в качестве «решающего поворота» в войне. Но общая оптимистическая картина была заметно подпорчена тем обстоятельством, что определенная часть населения трактовала «поворот» как «прекращение похода на Восток», а некоторые полагали, что силы русских «все еще не ослаблены». Согласно данным, поступившим в начале ноября, «название города» уже действовало «подобно кошмару». Из обзора от 26 ноября явствовало, что нацистской пропаганде не удалось скрыть факт окружения 6-й армии. Если настроение немцев оценивалось в начале января 1943 г. как «удовлетворительное», то чрезвычайно быстро наступила очередь иных формулировок: «скептически-выжидательное состояние», «весь народ в высшей степени взбудоражен», «глубокое потрясение», «четко выраженное уныние», «пораженческие настроения», «усталость от войны, нарастающая от недели к неделе». Отмечалось нараставшее недоверие к официальным источникам информации, обвиняемым в «губительном обмане». Немцы, с тревогой докладывали осведомители, вновь ежевечерне слушают иностранное радио, прежде всего московскую станцию, которая передает на немецком языке списки солдат и офицеров, взятых в плен под Сталинградом[808].

Уцелевшие офицеры и солдаты 6-й армии стали ядром антифашистских групп в советском плену. Генерал-майор Отто Корфес говорил позднее: «Движение “Свободная Германия” возникло из кошмаров Сталинграда»[809]. В современной немецкой историографии на смену предвзятому отношению к «Свободной Германии» приходит объективный подход к тем людям, для которых, считает Александр Фишер, «Сталинград стал символом предостережения». Немцы начали понимать, что «все происходившее на берегах Волги предвещало политическую и моральную катастрофу нацистского режима»[810].

В 90-е гг. прошлого века немецкие исследователи новой генерации настойчиво задавали новые (или вспоминали, казалось бы, прочно забытые старые) вопросы, и прежде всего: кто несет ответственность за гибель немецких войск в замкнутом мертвом пространстве сталинградского котла? Германская историография Сталинградской битвы, отмечает Альф Людтке, отходит от односторонней ориентации на анализ действий «собственной стороны», от трактовки 6-й армии «исключительно в качестве жертвы», с которой «снималась вина за участие в преступлениях». Немецкие ученые сделали первые шаги к постижению «действий и страданий советских солдат и гражданского населения»[811]. Признать свою вину нелегко. Поэтому, указывает Иринг Фечер, многие немцы стремились и стремятся «оправдать себя тем, что они воевали против тоталитарного Советского Союза». Ученый напоминает: «Тот, кто выдвигает подобные аргументы, забывает, что без борьбы Красной Армии не был бы сокрушен вермахт… Русские солдаты сражались во имя защиты своей родины от разбойничьего нападения, а не во имя сохранения тоталитарного режима»[812].

* * *

В 1990-е гг. немецкому читателю стали доступны принципиально новые источники по истории Сталинградского сражения. Речь идет о комплексе уникальных эпистолярных документов — подлинных письмах полевой почты 6-й армии. Их авторы почти все погибли, а письма, не дошедшие до адресатов, были захвачены красноармейцами в качестве трофейных документов. Перед исследователем предстает «субъективная реальность» сталинградского окружения — предсмертные мысли и чувства людей, попавших в колеса гитлеровской военной машины и выступавших в двойной роли — преступника и жертвы.

В 1943 г. в фонды Сталинградского государственного музея обороны (ныне Государственный музей-панорама «Сталинградская битва») поступили большие коллекции немецких документов, захваченных при ликвидации окруженной группировки противника, в том числе несколько мешков с письмами полевой почты. До 1953 г. они хранились (в неразобранном виде) в запасниках музея, но затем Do следовало категорическое распоряжение областного управления МГБ: «уничтожить вражеские документы». Мешки с письмами были сожжены в котельной, но рядовым сотрудницам музея, хорошо понимавшим ценность этих «единиц хранения», удалось спасти от уничтожения часть писем. Постепенно была начата работа по переводу писем на русский язык и их первичной обработке.

Первая научная публикация эпистолярных документов была осуществлена в июне 1991 г. в сборнике материалов, подготовленном учеными Волгограда, Берлина, Мангейма и приуроченном к открытию в Берлине (район Кройцберг) экспозиции «Сталинград — письма из котла»[813]. В новой политической обстановке, когда в Германии шел активный процесс эрозии «образа врага», интерес общественности к выставке был столь велик, что ее запланированный срок в Кройцберге продлили, а в марте — июне 1993 г. экспозицию развернули сначала в Майнце, а затем в берлинском районе Шпандау. Выставка стала событием, о котором подробно сообщали общегерманские и локальные средства массовой информации, чему в немалой степени способствовало то, что некоторые посетители обнаружили среди экспонируемых документов послания пропавших без вести родственников, прочли их предсмертные письма. Йенс Эберт, который был одним из организаторов экспозиции, воспроизвел и прокомментировал (на страницах указанного сборника, а годом позднее в книге «Сталинград — немецкая легенда»[814]) 25 текстов из коллекции Волгоградского музея.

Роземари Пападопулос-Киллиус сопоставила содержание 192 писем, относящихся к последним неделям окружения. В письмах, датированных первой половиной января 1943 г., главным становится мотив предчувствия смерти: «Мы никогда уже не покинем Россию»; «Каждый из нас здесь и погибнет»… «Читая потрясающие человеческие документы из преисподней Сталинграда, — указывает исследовательница, — мы не можем упускать из виду причинно-следственной связи. Речь идет о разочарованиях людей, которые несли другим смерть»[815]. В письмах нет признаков прямой оппозиции режиму, они, по оценке Урсулы Хейенкамп, «не свидетельствуют ни о чувстве вины, ни о начальной фазе самообвинения»[816]. И все же «битва под Сталинградом, — считает Герд Юбершер, — стала символом не только сокрушительного поражения Германии на Восточном фронте, но и слепого послушания Гитлеру»[817].

Одновременно с открытием выставки в Кройцберге в дни, когда отмечалась полувековая годовщина нападения гитлеровской Германии на СССР, российско-германская общественная организация «Мюльхаймская инициатива» провела презентацию книги «Вырваться из этого безумия. Немецкие письма с Восточного фронта»[818]. Документы были извлечены из закрытых прежде наглухо фондов Особого архива (Москва), совместно изучены и опубликованы российским архивистом Анатолием Прокопенко (при участии литераторов Анатолия Головчанского и Валентина Осипова) и немецкими историками Утой Даниэль и Юргеном Ройлекке.

Около трети объема книги (67 писем из 200) составляет не доставленная адресатам корреспонденция из сталинградского окружения. «По моему мнению, — писал в предисловии к сборнику Вилли Брандт, — эти документы, именно в силу их индивидуального характера, представляют для ныне живущих запоздалую возможность извлечь уроки из опыта военного поколения, уроки того, как можно “привыкнуть” к войне, уроки того, во что превращает людей война. Хотелось бы, чтобы опубликованные здесь письма стали бы посильным вкладом в то, чтобы изгнать войну из человеческого мышления»[819]. Немецкие публикаторы отмечают, что содержание писем с Восточного фронта, этих «камешков мозаичной картины войны», резко «отличается от прежних трактовок историков», «выпадает из общепринятых стандартов»[820].

Современные германские исследователи сражения на Волге справедливо полагают, что в их работах «нет окончательных ответов» на поставленные вопросы, что задача написания «критико-аналитической истории» великого события войны все еще впереди.

Существует ли, — спрашивают Герд Юбершер и Вольфрам Ветте, — база для совместного с российскими авторами изучения Сталинградской битвы, если «для каждого из бойцов Красной армии она была частью справедливой, оборонительной войны, а для немцев — вопреки пропагандистскому туману — эпизодом захватнической, преступной истребительной войны» и если «за прошедшие 50 лет ничего не изменилось»?[821] Такая основа существует, это — восприятие войны как трагедии обоих народов, это — стремление восстановить правду о войне, какой бы горькой она ни была.

После 1990 г. был упущен шанс интеграции обновленной историографии ГДР в общегерманскую историческую науку. Не оправдались надежды американского ученого Джорджа Иггерса на то, что «многие историки ГДР будут включены в деятельность научных институтов новой Федеративной Республики»[822]. Верх взяли нетерпимость и опасение конкуренции.

«Дискуссии с марксистскими теориями, которых придерживались ученые ГДР, — заметил Юрген Кокка, — всегда были важной частью, продуктивным стимулом к формированию собственной системы понятий и теоретических заключений. Только в Германии сосуществовали марксистско-ленинская и так называемая буржуазная историческая наука, что придавало особую окраску обеим германским историографиям. Конечно, влияние западногерманской исторической науки на историческую науку ГДР было более значительным, чем обратное воздействие, но и для историографии ФРГ результатом этого напряженного взаимодействия была, наряду с импульсами развития, ее самобытность. Этого больше нет»[823].

После объединения восточногерманские историки оказались сначала в роли подозреваемых и проверяемых различными строгими комиссиями, а затем и в роли лишенных возможности работать в университетах и академических учреждениях. Восточногерманская историческая наука, используя выражение Курта Финкера, «расплющена и искоренена»[824]. В точности отражая базовую модель ФРГ-изации потерпевшей крушение ГДР, писал Вольфганг Бенц, западногерманские власти, встав в «фальшивую позу победителя», превратили ученых Германской Демократической Республики в людей второго сорта — «неравноправных» и «побежденных»[825]. В лингвистическом обиходе даже появился термин siegeswestdeutsch («победно-западнонемецкий») — обозначение языка, которым разговаривает победитель с побежденными[826].

Новые администраторы, очевидно, ощущали себя «культуртрегерами», выполняющими свою миссию в условиях «научной пустыни». Но со стороны, — отмечала «Berliner Zeitung», — они выглядели как «прусские колониальные офицеры»[827]. Вольфганг Моммзен (1930–2004) считал, что повсеместное изгнание из научных институтов восточногерманских историков будет равнозначно «интеллектуальной колонизации», «продолжению прежней опеки над наукой, но с другим политическим знаком»[828].

Бездумно разгромлены научные школы, обладавшие заслуженным международным авторитетом. Речь идет о школах, достигших результатов, которых, по словам Карла Хайнца Рота, «историография ГДР никак не должна стыдиться»[829]. После ликвидации Академии наук ГДР был закрыт Институт истории. Из университетов и научных институтов были изгнаны как раз те ученые, которые активно выступали за обновление всей системы исторического образования и исторических исследований.

В расцвете сил вынужден был покинуть кафедру Берлинского университета имени Гумбольдта крупный специалист по истории Третьего рейха Курт Петцольд, которого отправили в отставку с абсурдной формулировкой «профессиональная непригодность». В извещении ректората в полном противоречии с фактами утверждалось, что качество научных работ Петцольда определялось «доктринерскими и пропагандистскими моментами». В черном списке оказался и основатель Йенской научной школы по истории политических партий профессор Манфред Вайсбеккер. Жертвами чисток стали десятки исследователей.

Увольнение профессоров-историков, как правило, достаточно откровенно обосновывалось следующим образом: их работы «базируются на марксистской концепции научных исследований»[830]. За основу взят, сокрушается Рот, западногерманский стандарт, в рамках которого «нет места для социалистических и марксистских течений», а «левые позиции рассматриваются как оглупленные и безвредные маргинальные явления»[831]. К аналогичному выводу пришел Курт Петцольд: если в «новой ФРГ» говорят о «методологической открытости исторической науки», то, очевидно, имеют в виду «открытость при условии исключения приверженцев исторического материализма»[832].

В 1970-е и в начале 1980-х гг. немалое число западных исследователей полагало, что теория тоталитаризма устарела. Выражались мнения о том, что «классическая теория тоталитаризма, базирующаяся на сопоставлении национал-социализма и сталинизма, утратила свое значение»[833]. Но этого, увы, этого не случилось. В «новой ФРГ», кажется, произошло «тихое торжество» концепции тоталитаризма. Ее нарочито упрощенная, откровенно непродуктивная версия сводится к прямому уподоблению политических режимов Третьего рейха и ГДР. Сторонники нового издания теории тоталитаризма не без основания пишут о ее «ренессансе». Фридрих Шорлеммер, теолог и публицист, один из основателей оппозиционного движения в бывшей ГДР, выражает тревогу по поводу распространения «антикоммунистически мотивированного антитоталитаризма», который в корне пресекает «любую дифференциацию» прежних режимов[834].

Общеупотребительной стала формула «вторая германская диктатура», а к «двенадцати годам Третьего рейха» механически прибавляются «сорок лет диктатуры СЕПГ». С точки зрения консервативной публицистики, «подлинно тоталитарным государством» была ГДР, а не нацистская диктатура. В недрах последней вдруг начали даже «открывать» элементы «гражданского общества» (!) или называть ее «нормальной тиранией». Характерны откровения издателя Вольфа Зидлёра: «Третий рейх был, разумеется, всего лишь авторитарным режимом. Жизнь бюргеров после 1933 г. в общем и целом не изменилась… Но “реальный социализм” был по-настоящему тоталитарным режимом»[835]. Впрочем, предтечей такой установки был Аденауэр, который говорил в 1950 г.: «Нашим людям еще предстоит узнать, что давление, которое испытывали немцы со стороны гестапо, концлагерей и судебных приговоров, было мягким по сравнению с тем, что происходит в восточной зоне»[836].

Не так уж часто слышны голоса протеста против нового варианта вытеснения коричневого прошлого из социальной памяти, — В Берлине, Мюнхене, Бонне мне довелось стать участником нескольких дискуссий, в ходе которых шло обсуждение проблематики «двух германских диктатур». Диспуты шли под вполне корректным общим девизом verglichen, aber nicht gleichsetzen — «сравнивать, но не уподоблять», на деле же неизменно брала верх совсем иная тенденция.

Ганс Моммзен, никогда в прошлом не страшившийся идти против течения, остался верным самому себе. Он выступил против попыток «интерпретировать режим СЕПГ в ГДР как продолжение Третьего CV рейха». Такие трактовки, подчеркивает историк, «нередко базируются на сравнении поверхностных явлений», при этом «эвристическое сопоставление двух враждебных политических систем, чревато опасностью упустить из виду их принципиальные различия»[837]. Уподобление ГДР и гитлеровской Германии, отмечает Вольфганг Випперман, «абстрагируется от нацистской агрессивной войны и массовых убийств по расовым мотивам. Но позволительно ли абстрагироваться от Освенцима?»[838].

Опасения немецких ученых во многом разделяются российскими специалистами. В 1996 г. в Москве был опубликован квалифицированный перевод книги Ханны Арендт «Истоки тоталитаризма». Автор послесловия к русскому изданию Юрий Давыдов определяет научную и политическую значимость классического труда: «Первое и, быть может, самое главное, чему учит нас книга Арендт, — это предельно серьезному и аккуратному обращению с ее заглавным понятием. Не шутить с ним! Не кокетничать и не заигрывать! Ибо обозначает оно слишком серьезные вещи, стоившие жизни миллионам и миллионам людей… Или мы хотим работать с теоретически выверенным понятием тоталитаризма, предполагающим столь же строгие и четкие хронологические рамки его исторической релевантности. Или же занимаемся чистым идеологизаторством, — скажем, с целью набить себе политическую цену»[839].

Теория тоталитаризма рассматривает — в противоречии с постулатами исторического метода — соответствующие режимы в статике, а не в динамике, не содержит удовлетворительного описания изменений внутри общества, оказавшегося под властью тоталитаризма. Прогностические функции концепции тоталитаризма оказались достаточно ограниченными. С самого начала ее сторонники исходили из того, что с террористическими режимами можно покончить только в результате удара извне. Никто из зарубежных ученых, опиравшихся на эту теорию, не сумел предугадать крушения СССР и ГДР.

Существует опасность того, предупреждает немецких историков Юрген Хабермас, что «в слепящем свете второго прошлого поблекнет память о первом прошлом», а «груз короткого сталинистского и сравнительно длительного авторитарно-сталинистского периодов перевесит тяжесть нацистского времени»[840]. Герберт Обенаус резонно замечает: «Замещение памяти о национал-социализме памятью о ГДР может привести к тому, что одна часть немцев будет освобождена от обременительного прошлого», а жители Восточной Германии «будут тащить на себе двойной груз национал-социализма и режима СЕПГ»[841].

Трудно поверить, но порой словосочетание «преодоление прошлого» охотно употребляется теми, кто раньше и слышать не хотел об этом понятии. Но какое «преодоление» и какого «прошлого»? Консервативные публицисты торжествуют: «Столько лет выносили приговоры Федеративной Республике, которая-де была не готова или не хотела начать все сначала и честно рассчитаться с прошлым, но теперь наш взгляд обращен на Восток»[842]. Комментируя подобные высказывания, Кристоф Клессман приходит к вполне определенному заключению: «Поспешная радикальность в обращении с наследием государства СЕПГ компенсирует угрызения совести, связанные с пробелами в извлечении уроков из нацистской диктатуры»[843].

«Современная» трактовка тоталитаризма стала, по меткому определению Вольфганга Виппермана (применившего широко известный каждому немцу образ из трагедии Шиллера «Вильгельм Телль»), «гесслеровской шляпой, перед которой должны склонять голову все истинные демократы»[844]. Но Випперман все же надеется на то, что общественное сознание «прекратит сбрасывать красных, зеленых и коричневых в один и тот же тоталитаристский котел»[845].

* * *

В последнем десятилетии XX в. в ФРГ выросло влияние течений в исторической науке и в исторической публицистике, которые можно объединить в рамках понятия «новые правые». Представители этой части интеллектуальной элиты ничуть не похожи на вызывающих всеобщее подозрение неонацистов. На университетских исторических и политологических кафедрах, в издательствах, редакциях газет и журналов, на телевидении, в компьютерной сети и на видеорынке относительно прочные позиции ныне занимают бесцеремонно-напористые, респектабельные, хорошо образованные, лишенные комплексов профессионалы молодого и среднего возраста. «Быть правым, — отмечал еженедельник «Die Zeit», — ныне считается шикарным, правые вдруг объявлены последним прибежищем духа»[846]. Их цель — формирование общества «без продолжающегося преодоления прошлого»[847].

Представители «новых правых» от историографии, группирующиеся вокруг Райнера Цительмана, объявили себя сторонниками «сколь желаемой, столь и неизбежной историзации национал-социализма». «Историзация» трактуется при этом как отказ от «черно-белых стереотипов», «морализирования», «примата педагогических намерений над научно-историческими усилиями». Объединение Германии именуется шансом, полученным немцами для того, чтобы «покончить с левоинтеллектуальным рефлексом ненависти, направленной на самих себя»[848].

Для Цительмана совершенно неприемлемы перемены в общественном сознании ФРГ, которые ассоциируются с «поколением 68-го». Выдвигая тезис о «двойной травме» германской истории, он утверждал, что студенческое движение сопоставимо по своим негативным последствиям с захватом власти нацистами[849]. Цительман не упустил возможности возвести хулу на произнесенную в 1985 г. речь Рихарда фон Вайцзеккера, наполненную «обвинениями по адресу немецкого народа и его истории», «левыми стереотипами» и «ничего не значащей словесной пеной»[850].

Эрнст Нольте, кумир Цительмана и его сторонников, провозглашает: «Национал-социалистическое прошлое должно стать преимущественно предметом научного рассмотрения, а не объектом постоянной полемики». Что касается укоренившейся после «контроверзы Фишера» идеи континуитета реакционных тенденций в германской истории, то Нольте прямо заявляет: «После объединения Германии эта мировоззренческая и историческая концепция утратила свое значение, она опасна для новой государственности»[851]. Попытки фактического оправдания нацистского режима приобрели у Нольте наступательные черты. Холокост он трактует как «понятную» (хотя и «чрезмерную») «превентивную реакцию» на намерения советской стороны. Нацистская диктатура, утверждает Нольте, обладала «правом на историческое существование, она не могла быть только «воплощением абсолютного зла», в ней существовало «рациональное зерно», ее можно «понять и в известном смысле оправдать». Гитлеровский режим, полагает Нольте, являлся всего лишь выражением «контридеологии», которая «была вынуждена реагировать на установки противника»[852].

«Новые правые» достаточно громко говорят о «позитивных сторонах» нацистского режима, которые, по их мнению, «слишком поздно стали объектом исследования»[853]. Реанимирована установка о «модернизаторской функции» нацистского режима, даже об осуществленной гитлеровцами «модернизаторской революции». Под пером Цительмана «модернизация» предстает не как побочный результат существования Третьего рейха, но как доминирующий признак диктатуры[854]. Что же касается террора, то, по его словам, «преследовалось, унижалось и в конечном счете уничтожалось только меньшинство (!) изолированных по расовым причинам политических оппонентов и других маргиналов»[855]. Такие характеристики вполне отвечают тому, чтобы, возвестив «ренессанс концепций, долгое время находившихся под знаком табу», при трактовке истории гитлеровского рейха отказаться от «соображений политико-морального плана», отбросить прочь «педагогические намерения»[856].

Значительную опасность представляет некая размытость границы между воззрениями «новых правых» и постулатами консервативного течения. Ряд профессоров ведущих германских университетов, известных своими традиционно-охранительными воззрениями, по существу, выступил в поддержку «новых правых». Ганс-Петер Шварц предложил «предать водам Леты призраки недавнего прошлого». Процесс извлечения уроков из периода нацистской диктатуры пренебрежительно именуется при этом «невротической болтовней», «упражнениями больного сознания». «После долгих блужданий, — убежден Шварц, — страна возвращается к себе самой»[857]. Арнульф Баринг прямо призывал забыть о событиях «этих двенадцати лет»[858]. Яснее других, однако, высказался Михаэль Штюрмер, выразивший свое возмущение в виде вопроса: «Сколь долго будет еще дозволено Каменному гостю из прошлого налагать запреты на гражданские добродетели и любовь к отечеству?»[859]

Во время событий в Косово «Die Zeit» была одной из весьма немногих авторитетных немецких газет, выразивших беспокойство в связи с «отсутствием в обществе сомнений» по поводу ввода на территорию Сербии подразделений бундесвера. Еженедельник выражал опасения, не попадет ли Федеративная Республика в «устрашающую ситуацию, когда исчезает память об истории»[860]. Но встревожены не только редакторы и читатели либерального издания. Нельзя не согласиться с опасениями отнюдь им не сочувствующего Иоахима Феста: на наших глазах происходит отказ от «последнего табу» старой ФРГ — от «морального вердикта по отношению к времени Гитлера»[861]. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» с нескрываемым удовлетворением провозглашала: «Освенцим не является больше основным звеном политического сознания»[862]. Но на страницах той же газеты можно было прочесть и более реалистические оценки: «Пожалуй, начало 90-х годов когда-нибудь будут именовать инкубационным периодом антиантифашизма»[863].

Процессы в германском историческом сознании 1990-х гг. позволяют прийти к выводу, что «спор историков» был, если применить термин выдающегося российского физиолога Петра Анохина, «опережающим отражением»[864] неоднозначных процессов, которые происходили и происходят в политико-идеологической сфере ФРГ. «Спор историков» завершился в 1987 г. в пользу Хабермаса и его сторонников, но, как с десятилетней дистанции полагает Вольфганг Фриц Хауг, «неожиданный поворот реальной истории свел эту победу к нулю»[865]. Аналогичного мнения придерживается и Юрген Кокка: «Я считаю, что после завершения “спора историков” атмосфера изменилась. Если бы эта дискуссия велась сегодня, то ее результаты были бы иными»[866].

Существует ли альтернатива установкам «новых правых», сохранился ли антинацистский потенциал исторической науки и исторического сознания ФРГ? Смогут ли реалистически мыслящие интеллектуалы ФРГ противостоять напору приверженцев «новых правых»? Будем надеяться на лучшее…

* * *

В августе 1996 г. в Германии был опубликован перевод монографии американского политолога, доцента Гарвардского университета Дэниэла Голдхагена «Добровольные подручные Гитлера»[867]. Книга обвиняет «самых обычных немцев» в преступном преследовании и массовом уничтожении евреев в годы фашистского режима и Второй мировой войны. В центре внимания автора не нацистские фанатики типа Гейдриха или Эйхмана, а сотни тысяч, миллионы законопослушных, ничем не примечательных немцев, которые стали охранниками в лагерях, полицейскими, солдатами вермахта… Что заставило их усердствовать в выполнении преступных приказов? Каким был механизм воздействия диктатуры на простых людей, которые либо участвовали в злодеяниях, либо молча потакали палачам? Опираясь на фонды нескольких германских архивов, на документы судебных процессов военных преступников, ученый приводит неизвестные прежде данные о злодеяниях немецких полицейских батальонов на оккупированных территориях Европы, о многочисленных «рабочих лагерях» (т. е. лагерях уничтожения) для евреев, о «маршах смерти» узников концлагерей в последние недели и дни войны…

В книге Голдхагена все немцы предстают послушными исполнителями воли фюрера, представителями преступной нации, главным качеством которой явился генетически присущий немцам антисемитизм. Автор именует антисемитизм и физическое истребление евреев «немецким национальным проектом», он сводит к Холокосту весь комплекс нацистских преступлений. Немецкое общество, взятое в целом, было, по убеждению американского ученого, насквозь антисемитским и до, и после 1933 г., что привело к трагедии геноцида, к «окончательному решению еврейского вопроса».

Книга вызвала в ФРГ настоящий интеллектуальный шок. Дебаты, получившие название «контроверза Голдхагена», начались в прессе ФРГ за полгода до выпуска немецкого издания монографии. В рекордно короткий срок фолиант объемом в 730 страниц был переведен и прочно занял первые места в списках бестселлеров. В сентябре 1996 г. в переполненных залах Гамбурга, Берлина, Франкфурта-на-Майне, Мюнхена состоялись открытые обсуждения книги Голдхагена с участием автора и известных немецких историков.

Монография американского политолога и ее широкое обсуждение оказались на перекрестке общественных воззрений, в центре напряженных поисков новой национальной идентичности, стали фактом германской историографии и германского исторического сознания. Немцы вновь оказались лицом к лицу с абсолютно нежелательным и как будто давно решенным вопросом — вопросом о «коллективной вине» и «коллективной ответственности» за чудовищные деяния гитлеровцев.

Консервативные идеологи, будучи не в силах опровергнуть новые факты об истреблении еврейского населения, провозгласили, что от труда Голдхагена исходит опасность широкого распространения в ФРГ настроений «скепсиса и страха», «самообвинений и самоуничижения». Выражались опасения, что недозированное, «безудержное приращение знаний о нацистском прошлом» приведет к нежелательному результату и помешает образу «нормализованного прошлого»: «Информация о Холокосте станет единственным источником, из которого будут черпаться знания о нас и о нашем столетии»[868]. «Казалось, Германия избавилась от судьбы Сизифа, — сокрушалась «Die Welt», — но Голдхаген стремится к тому, чтобы вновь обречь немцев на проклятие»[869].

С резкой критикой в адрес Голдхагена выступили сторонники принципиально иных воззрений — авторитетные немецкие историки, внесшие немалый вклад в изучение проблематики нацистской диктатуры: Ганс Моммзен, Юрген Кокка, Эберхард Йеккель, Норберт Фрай. Они упрекали американского политолога в присущем его публикации определенном налете сенсационности, неполном использовании источников, упрощениях и скороспелости некоторых выводов, недостаточном уважении к трудам предшественников. Замечания, безусловно, были справедливыми. Но маститые исследователи, как мне представляется, не всегда учитывали то обстоятельство, что основная линия монографии, несмотря на ее очевидные слабости и несовершенства, совпадала с определенными ориентирами современного общественного сознания значительной части граждан ФРГ. Вольфганг Бенц видит в этом тревожный симптом: наметился, по его наблюдениям, «разрыв между состоянием науки и общества»[870].

Создается впечатление, что некоторые немецкие публицисты восприняли существо «контроверзы Голдхагена» более точно, чем часть историков-профессионалов. Сотрудник еженедельника «Die Zeit» Фолькер Ульрих был прав, когда он предположил (в самом начале дискуссии): «Мы сможем судить об уровне исторического сознания Федеративной Республики по тому, как будет воспринята у нас эта книга — пугающая и сбивающая с толку». «Эта провоцирующая штудия, — отмечал Ульрих, — может изменить наш взгляд на нацистский период»[871]. По мнению Роберта Лейхта, в ходе всех прежних дискуссий о нацистской диктатуре речь шла не столько о конкретных результатах научных исследований, но «преимущественно о перспективе, с которой рассматривались исторические события». Объединение Германии, полагает журналист, «сняло германский вопрос, но не сняло вопросы, обращенные к немцам». С Лейхтом можно согласиться: спорная книга Голдхагена имеет отношение прежде всего к общественной морали: суждения автора «могут быть односторонними, порой даже несправедливыми, но — вопреки этому — бить в точку, сбивать с толку, затрагивать за живое»[872].

Обращаясь к публикациям представителей исторического научного цеха, можно отметить, что самая взвешенная оценка книги гарвардского политолога принадлежит Гансу-Ульриху Велеру. Новизна обсуждаемой монографии состоит в том, убежден Велер, что она затрагивает темы, которых не касались историки, а именно мотивацию и менталитет тех «нормальных немцев», которые обслуживали гитлеровскую индустрию смерти. Труд Голдхагена «разламывает панцирь анонимности, повествует о криминальных деяниях индивидов», дает «наглядное представление о сотнях тысяч первичных преступлений». Книга американского ученого — это «скальпель, который вновь обнажает очаг боли», и поэтому ее восприятие «подспудно приобрело политическое измерение»[873].

Неприятие выводов книги определенными кругами общественности ФРГ, утверждает Велер, происходит не из-за ее научных недостатков, но является результатом «скрытого действия механизмов отторжения, которые должны — наконец-то! — отдалить нас от ужасов прошлого». Участники дискуссии, как правило, закрывали глаза на то, что геноцид по отношению к еврейскому населению был только составной частью чудовищного комплекса преступлений, человеконенавистнической системы Третьего рейха. Велер, к сожалению, был едва ли не единственным участником дискуссии, кто опираясь на неопровержимые факты, напомнил о том, что «добровольные подручные» Гитлера «убивали не только евреев, но и миллионы объявленных “недочеловеками” славян». «Если бы генеральный план “Ост”, — отметил Велер, — осуществился на территории вплоть до Урала», то нацистские идеологи «хладнокровно калькулировали бы “потерю” больше чем 30 миллионов славян»[874].

Юрген Хабермас отметил, что «контроверза Голдхагена» является индикатором противостояния двух тенденций: с одной стороны, курса на «критический пересмотр устоявшихся воззрений» («что и вызывает озабоченность иных консерваторов»), а с другой стороны — «существующей в объединенной Германии новой разновидности национального духа, для которой “процесс обучения”, пройденный в прежние годы, представляется чрезмерным»[875]. Нельзя, подчеркивает Хабермас, отдавать в руки «новых правых» первостепенную для германского общества проблему «этнической самоидентификации». Основой альтернативы установкам «новых правых», основой современной фазы «преодоления прошлого» может стать только продуктивная антитоталитарная концепция немецкого национального самосознания.

Михаэль Шнайдер считал, что в ходе обсуждения книги американского политолога четко проявилось стремление значительной части общественности ФРГ сохранить историко-политический консенсус, который основан на извлечении уроков из нацистского прошлого, на обязанности осуществлять толерантную и мирную внутреннюю и внешнюю политику». Дебаты о книге Голдхагена, резюмирует ученый, стали «эквивалентом несостоявшейся дискуссии о политическом самоопределении воссоединенной Германии», они «помогают понять, насколько заблуждаются все те, кто, воодушевляясь состоявшимся объединением Германии, полагают, что страна может выйти из тени прошлого»[876].

* * *

В январе 1995 г., в дни, когда отмечалась пятидесятая годовщина освобождения Освенцима войсками Красной армии, берлинское издательство аег «Aufbau» объявило о выпуске дневников 1933–1945 гг., принадлежавших ученому-филологу Виктору Клемпереру (1881–1960)[877]. Двухтомник большого формата (около 1600 страниц) разошелся мгновенно, стал общественной и литературной сенсацией. Общий тираж издания составил весьма внушительную для Германии цифру: больше 100 тысяч экземпляров. Опубликована сокращенная версия дневника, прошли чтения по радио и в театрах, снят многосерийный документальный телефильм. Посмертно Клемпереру присуждена премия имени Софи и Ганса Шолль.

Ежедневные записи велись профессором Клемперером, отстраненным от преподавания в Высшей технической школе Дрездена, униженного и лишенного имущества за свое еврейское происхождение. Это репортаж из преддверия ада Холокоста, рассказ о том, как вокруг автора и его близких сужалось кольцо смерти.

Автор дневников не был депортирован и отравлен газом. Он спасся благодаря усилиям его «арийской» жены Евы Клемперер, она же сумела сохранить дневниковые и научные тексты мужа. Если бы рукописи попали в руки гестапо, то супругов ждала неминуемая смерть: «Еще месяц-другой и нас или кого-либо подобного нам окончательно уничтожат… Мы продолжаем сидеть здесь в нужде и бесчестье; мы некоторым образом погребены заживо, закопаны в землю уже по шею и со дня на день ожидаем последнего взмаха лопат»[878] — записи такого рода встречаются едва ли не каждый месяц.

Перед нами кошмарная повседневность Третьего рейха. Требовалась немалая смелость, чтобы замечать и фиксировать детали происходящей трагедии. Это прекрасно осознавал Клемперер: «Я должен все записывать сейчас, должен, как бы это не было опасно. В этом мое профессиональное мужество… Делать эти записи — мой долг, моя жизненная задача, моя профессия… Я хочу свидетельствовать, хочу оставить точные свидетельские показания!.. Я хочу до последнего момента продолжать наблюдать, записывать, анализировать»[879]. 31 декабря 1942 г. ученый записывал: «Все, с кем мы встречали прошлый Новый год, стерты с лица земли, умерли, убиты, покончили самоубийством, увезены на погибель… Нас подвергали все новым унижениям, преследованиям, истязаниям, оскорблениям, клеймили позором; убийство всегда было рядом, и на нас тоже попадали брызги крови убитых; каждый день мы ощущали нависшую над нами смертельную угрозу»[880].

Дневники Виктора Клемперера стали памятником высокому человеческому мужеству, достоинству подлинного интеллигента. «Невыразимый гнет и отвращение, исходящие от продолжающегося режима», приводили автора к неожиданному, казалось бы, выводу: «Я гораздо больше ощущаю стыд, чем страх, — стыд за Германию»[881].

Автору стыдно за немцев, которые «в большинстве своем предпочитают фюрера и рабство и желают смерти науке, свободной мысли, духовности и евреям» «В немецком народе так много летаргии, так много безнравственности и прежде всего так много глупости»[882]. Главной идеей дневника становится идея национальной ответственности немцев перед будущим: «Я не верю больше в здоровую психологию народа. Все, что я считал не свойственным немцам: жестокость, несправедливость, лицемерие, массовый психоз — до полного одурения, — все это сегодня здесь процветает… Народ безмерно порабощен и одурманен лживыми измышлениями идеалистически-националистического толка — если когда-нибудь и придет конец, он будет стоить Германии много крови»[883]. Клемперер задает главный вопрос — вопрос, обращенный к нам: «Каков же он на самом деле — истинный vox populi?»[884].

Без записей Клемперера, без его свидетельств и предупреждений трудно представить изучение истории нацистского режима. Но в значении дневников есть еще одна немаловажная грань: они послужили черновиками для подготовки классического исследования Клемперера об официальном языке нацистской Германии — важнейшем средстве манипулирования общественным сознанием. Книга «LTI. Язык Третьего рейха» («Lingua Tertii Imperii») была опубликована в Восточной Германии в 1947 г., неоднократно переиздавалась в ГДР и ФРГ. После выхода в свет дневников Клемперера его труд, ставший еще при жизни автора вкладом в филологическую науку и антифашистскую публицистику, приобрел второе дыхание и недавно был выпущен (наконец-то!) на русском языке[885].

Очевидна органическая взаимосвязь между дневниками и «книгой о языке Третьего рейха». «Моим балансиром, — писал Клемперер, — все эти годы был дневник, без которого я сто раз мог бы рухнуть вниз. В минуты, когда меня охватывали чувства безнадежности и омерзения, в бесконечной скуке механической работы на фабрике, у постели больных и умирающих, на кладбище, в собственной беде, в моменты унижения, во время сердечных приступов — мне всегда помогал приказ самому себе: наблюдай, изучай, запоминай, что происходит, завтра все представится тебе в другом свете; зафиксируй, как ты это видишь, как на тебя это действует. И очень скоро этот призыв стать выше ситуации отлился в четкую тайную формулу: LTI, LTI»[886].

Дискуссии 1990-х гг. о нацистском прошлом — это, по существу, споры о перспективах Берлинской республики, споры о том, сохранятся ли в основе будущей германской внутренней и внешней политики принципы демократического, социального и правового государства.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Я ХОЧУ ЗНАТЬ ВСЮ ПРАВДУ»

Земля прозрачнее стекла,

И видно в ней, кого убили

И кто убил: на мертвой пыли

Горит печать добра и зла[887].

Арсений Тарковский

В 1995–1999 гг. на улицах и на площадях трех десятков немецких городов можно было наблюдать одну и ту же картину — очередь у входа в здание, где размещена документальная выставка, название которой обозначено на заметном издалека щите с непривычными для ФРГ словами: «Война на уничтожение. Преступления вермахта в 1941–1944 гг.».

«Война на уничтожение»… Формула едва ли не шокирующая: о бедах, причиненных немцами народам Советского Союза, о целях и методах гитлеровской агрессии против нашей страны в сегодняшней Германии пишут и говорят не очень охотно и, как правило, применяя иную лексику. В ходу, например, словосочетание «война на Востоке» — никого вроде бы не задевающее, но несущее столь же определенный идеологический заряд, как и конструкция «война двух диктатур».

Передвижная документальная экспозиция о преступлениях вермахта была подготовлена Гамбургским институтом социальных исследований. Идея экспозиции неразрывно связана с деятельностью директора института Яна Филиппа Реемтсмы, получившего миллионное наследство, — ученого, человека независимых суждений. Институт был основан в 1984 г. как частный научный центр. Он располагает первоклассной библиотекой, архивом, издательством, выпускает собственный журнал, серии книг и брошюр. Программа института, если ее сформулировать коротко, состоит в исследовании феномена современной цивилизации методами синтеза современных наук: социологии, политологии, истории, культурологии.

Душой выставки, ее непосредственным организатором был Ханнес Геер, сторонник левых убеждений, активный участник студенческих выступлений 1968 г. Он, в отличие от иных тогдашних молодежных лидеров, сохранил мятежный дух и независимость суждений. «Я стремлюсь, — говорил мне Геер, — не к тому, чтобы выносить приговор, но к тому, чтобы изучить, как и почему происходили трагические события. Нужно помешать их повторению».

Для реализации проекта был сформирован международный коллектив ученых — 29 авторов из 6 стран (ФРГ, Великобритания, США, Израиль, Австрия, Латвия; увы, для участия в проекте не были привлечены российские историки). Исследователи опирались на принципиально новую источниковую базу: документы были извлечены из фондов государственного военного архива ФРГ во Фрайбурге, часть анализируемых и опубликованных учеными материалов обнаружена Ханнесом Геером и его коллегами в архивах Москвы, Подольска, Минска, Риги и других городов бывшего СССР. Без новых отношений между Германией и Россией, без перехода наших архивохранилищ (хотя бы частично) к режиму открытости был бы, очевидно, невозможен нынешний высокий уровень исследований немецких ученых об агрессии Третьего рейха против СССР. Итогом реализации проекта стали не только экспозиция, но и выпущенный в 1995 г. под редакцией Ханнеса Геера и Клауса Наумана сборник «Война на уничтожение»[888] объемом около 700 страниц.

Выставка — это только верхушка айсберга, только часть фундаментального исследовательского проекта «Вермахт и нацистские преступления». Задачи научного проекта были определены следующим образом:

— дать последовательно научную трактовку комплекса «вермахт — нацистская система — война на уничтожение», раскрыть активную роль командования немецких вооруженных сил в утверждении на оккупированных территориях Европы, прежде всего Советского Союза, «системы разбоя, террора и опустошения»;

— показать, что преступления, совершенные солдатами, офицерами и генералами вермахта, отражали «общий процесс социальной варваризации» в национал-социалистической Германии;

— выяснить причины вытеснения преступлений вермахта из социальной памяти ФРГ, реконструировать «психограмму коллективной интерпретации прошлого», изучить факторы, приведшие к стабильности «мифа о неполитическом вермахте», к формированию в западногерманской историографии «шкалы стереотипов — от утверждений о бессилии вермахта и превращении его в жертву режима до трактовки его действий как “оборонительной битвы” на Востоке»[889].

Почему осью дискуссии о нацистском режиме оказалась именно проблема «вермахт и военные преступления»? Может быть, такой поворот дискуссии в ФРГ не очень понятен нашим соотечественникам: ведь для жертв развязанной немцами войны на уничтожение не имело значения, являлись ли их палачами военнослужащие вермахта, СС, айнзацгрупп, полиции или других формирований. Все они были на одно лицо — немцы, фашисты, напавшие на страну, убивавшие ее жителей, уничтожавшие города и села.

Германское общество явно не было готово к восприятию тех, говоря словами Льва Толстого, «злых истин, которые, бессознательно таясь в душе каждого, не должны быть высказываемы»[890]. В социальном сознании Федеративной Республики доминировало представление о том, что вермахт вел против Советского Союза «чистую войну», которая не вступала в противоречие с международными правовыми нормами. Что же касалось очевидных преступлений на оккупированных территориях СССР, то они привычно относились на счет нацистских карательных формирований. Вина за агрессию и ее провал перекладывалась на фюрера, криминальные акции объявлялись привилегией «грязных СС», а вермахт именовался высокопрофессиональной армией с незапятнанной репутацией. Одна из западногерманских газет констатировала: «Вермахт и нацистское государство, война и Холокост, железный крест и свастика — эти понятия тщательно отделяются друг от друга в подсознании нации»[891]. Опровергая аргументы апологетической историографии, Вольфрам Ветте указывает: все «преступные приказы», связанные с нападением на СССР, были разработаны «не какими-то нацистами, находившимися вне рядов вермахта, но офицерами в органах высшего военного командования»[892].

Для историков, для общественного мнения обращение к криминальной роли вермахта играет особую роль. Парадоксальный аспект ожесточенных дебатов вокруг выставки состоит в следующем: базовые факты, которые легли в основу экспозиции, были известны и опубликованы в трудах немецких историков, но нежелательные реалии просто не воспринимались общественным мнением. Очевидно, дело было не в уровне исторических изысканий, а в уровне исторического сознания германского общества. Можно полностью присоединиться к тезису Ральфа Джордано: «Прорыв к публичной дискуссии и снятие многих табу потребовали времени, равного жизни двух поколений»[893].

«Военно-историческая наука, — отметил Норберт Фрай, — уже в 60-е годы нанесла удар по легенде о “чистом вермахте”, возникшей в качестве ответа на Нюрнбергский процесс. Но результаты научных изысканий долгое время не воздействовали на социальное сознание, и только теперь, спустя полвека после окончания войны, пришел час для реализации проекта Института социальных исследований». Выставка, по убеждению Фрая, «повернула германское общество лицом к теме, которую историческая наука слишком долго разрабатывала с большой оглядкой». Историк обратил внимание на «диалектику вытеснения из социальной памяти преступлений нацистского режима и формирования реальных представлений о злодеяниях национал-социализма»[894].

Прежние разоблачения, касавшиеся преступной роли промышленников, финансистов, дипломатов, юристов и других представителей немецкой элиты в 1933–1945 гг., относились к ограниченному числу лиц и профессиональных групп. Должно было пройти пол века, чтобы германское общество начало воспринимать обвинения, относящиеся к военнослужащим вермахта. Через ряды нацистских вооруженных сил прошли 18–19 млн немцев, и вопрос о соучастии военнослужащих в преступлениях затрагивал практически каждую немецкую семью. Речь шла не о каких-то абстрактных преступлениях, а о преступлениях отцов и дедов большинства граждан ФРГ. Организаторы выставки «Война на уничтожение» шли на риск, понимая, что их проект «вскрывает старые раны и старые могилы». Они хорошо знали, что «при обсуждении темы “вермахт и преступления” немедленно вспыхнет пламя спора»[895]. Они предполагали, что результаты их работы станут предметом жестких дискуссий и в историческом цехе, и в обществе, поскольку правда о преступных деяниях вермахта в оккупированных районах СССР прямо связана с категориями национальной ответственности и национальной вины.

Сотрудниками института были найдены новые, нетрадиционные ракурсы в освещении характера нацистского оккупационного режима на советской территории. Геер и его коллеги использовали кинематографический прием, выхватывая из кровавой истории «нового порядка» отдельные «кадры»: варварские деяния 6-й германской армии на ее пути от западной границы Украины до Сталинграда; охота за людьми с целью их угона в Германию; так называемые антипартизанские акции в Белоруссии.

Общее число посетителей выставки составило около 860 тысяч человек. Но в поле ее воздействия оказалось втянуто значительно больше граждан ФРГ: необходимо учесть многочисленные лекции, телепередачи, встречи с политическими деятелями и учеными, дебаты в бундестаге и региональных парламентах, в местных собраниях депутатов; издано более двух десятков книг, посвященных дискуссиям вокруг экспозиции[896].

* * *

…В центре выставочного зала — крупный макет Железного креста — военного ордена, ставшего традиционным символом прусской, а затем и германской армии. На четырех оконечностях креста фотографии и документы. Заметные уже от входа надписи: «Преступления как повседневность», «Преступные приказы верховного командования», «Преступные приказы армейских и дивизионных командиров», «Язык насилия». И фотографии, сотни неотретушированных любительских снимков, сделанных немецкими солдатами или офицерами «на память». «Сюжеты одни и те же: телеги с останками советских пленных, рвы с телами расстрелянных, горящие русские деревни, массовые казни на городских площадях, эшафоты, окруженные солдатами — и напуганными, и ухмыляющимися, палачи и их добровольные помощники, самодовольно позирующие на фоне трупов… В каком бы городе ни была размещена выставка, непременно развертывались дискуссии, которые принимали, как правило, форму полемики представителей разных поколений. В июне 1998 г. в Касселе (земля Гессен) мне довелось быть свидетелем жарких дебатов у выставочных стендов. Залы, предоставленные для ежедневных докладов и круглых столов о преступлениях вермахта, были постоянно полны, неподдельным был интерес слушателей. Безусловно, прав был ветеран Второй мировой войны, депутат бундестага граф Генрих фон Айнзидель, сравнивавший воздействие выставки на общество с «целительным шоком»[897].

Через две недели после открытия гамбургской выставки в еженедельнике «Die Zeit» была опубликована статья Карла-Хайнца Янссена. Автор назвал экспозицию «значительной и вызывающей ужас». Ее создатели, отмечал Янссен, «перешагивают черту, которую не решились перейти некоторые военные историки». «С каждой стены, — продолжал публицист, — из каждого угла на нас смотрит слово “убийство”… Они, наши отцы и деды, знали или могли знать о том, что происходит. Пришло время вспомнить… Так разрушается легенда о “чистом вермахте”, не связанном с нацистскими преступлениями, отважно и верно защищавшем отечество. Нет уже оснований для оправдания миллионов солдат, которые якобы ни о чем не знали, ничего не видели, ни о чем не слыхали. Открывается ужасающая правда, которая… никак не могла прорваться к германской общественности сквозь стену согласованного замалчивания»[898]. Авторы проекта, писала газета «Die Tageszeitung», показали войну Третьего рейха против СССР такой, «какой она была на самом деле — войной, целью которой было уничтожение и порабощение целых народов»[899]. Организаторы экспозиции были абсолютно правы в том, что солдаты и офицеры германской армии «не отличались по своему менталитету от войск Гиммлера», они «не испытывали никаких сомнений перед лицом геноцида любого рода», они видели население оккупированных районов только «сквозь прорезь прицела направленного в висок карабина». Преступные приказы командования «превратились в привычные приказы ротного командира», расстрелы женщин и детей «приобрели для солдат силу привычного рефлекса»[900].

Как явствует из опубликованных Геером показаний взятых в плен солдат вермахта, командиры ротного и полкового уровня действовали соответствующим образом: «Капитан Финзельберг выступил за два дня до вторжения с докладом о Красной армии. Он коротко рассказал о знаках различия и прочем, а потом заявил, что мы не можем брать пленных, они были бы ненужными едоками. Они относятся к расе, истребление которой будет означать прогресс». Еще одно свидетельство: «Накануне нашего выступления командир роты подполковник Принц собрал нас в амбаре. Он огласил секретный приказ: красноармейцев брать пленными только в исключительных случаях»[901]. «Зачистка территории» перед уничтожением еврейского населения проводилась подразделениями германской армии, чьи действия нередко опережали «плановый» геноцид Гиммлера и Эйхмана.

Овраг Бабий Яр в северной части Киева, где 29 и 30 сентября 1941 г. было убито более 33 тысяч евреев украинской столицы — безоружных мужчин, женщин, стариков и детей, стал всемирно известным символом фашистского варварства. Расстрелы в Бабьем Яру производились, что подтверждено материалами ряда судебных процессов, зондеркомандой 4а. Но преступление, отмечают современные немецкие исследователи, стало результатом «регулярного сотрудничества между командованием СС и 6-й армией». Решение об «экзекуции» было принято 27 сентября на совещании высших чинов СС с представителями командования 39-го армейского корпуса 6-й армии. В донесениях зондеркоманды в Берлин указывалось на «образцовую организацию» расстрелов, обеспеченную войсками вермахта.

В летопись преступлений 6-й армии вписан еще один эпизод, произошедший незадолго до взятия Киева. В августе 1941 г. частями 295-й пехотной дивизии вермахта был захвачен украинский город Белая Церковь. После расправы зондеркоманды СС со взрослыми евреями 90 детей в возрасте от нескольких месяцев до 7 лет были загнаны в барак, где находились несколько суток без пищи и воды. О состоянии детей доложили начальству два военных пастора. Подполковник Гроскурт пытался протестовать, дойдя до эсэсовского начальства и до штаба 6-й армии. Нарушив субординацию, он доложил об угрозе гибели детей командующему армией фон Райхенау. Ответ на «ненужное вмешательство» был стандартным: «дети должны быть ликвидированы», «начатая акция должна быть целенаправленно завершена». 21 августа детей расстреляли[902].

Кристиан Штрайт и другие участники гамбургского проекта установили, что существовала нерасторжимая взаимосвязь между «окончательным решением еврейского вопроса» и уничтожением советских пленных. В директивах ОКВ указывалось, что пленные «в высшей степени опасны и коварны» и поэтому «полностью потеряли право на обращение с ними как с достойными солдатами, по отношению к ним необходимо действовать беспощадно». Применение оружия против военнопленных считалось, «как правило, законным». Штрайт приходит к принципиально важному заключению: «Концлагеря смерти Освенцим-Биркенау и Майданек первоначально были построены для размещения тех советских военнопленных, которых эсэсовская империя Гиммлера должна была сохранить как рабов для гигантских промышленных комплексов. СС планировали осуществить их строительство совместно с такими концернами, как “ИГ Фарбен”. С постройкой эсэсовских лагерей для военнопленных была создана часть инфраструктуры, необходимая для осуществления геноцида. Методы уничтожения людей, применявшиеся при геноциде евреев, также были впервые опробованы при “особом обращении” с советскими пленными»[903].

Приведу также мнение Вольфрама Ветте: «Этот другой Холокост, жертвами которого были славяне России, имел более значительные количественные масштабы, чем геноцид евреев… Число тех советских граждан-славян, гибель которых — вне поля боя — была или намеренно организована, или с одобрением воспринята немцами, вероятно, значительно выше, чем число систематически уничтоженных евреев». «Я полагаю, — продолжает историк, — что извлечение уроков нам еще предстоит. Мы признали свою вину за Холокост, но не хотим сделать этого по отношению к другому Холокосту»[904].

Сильный отклик у посетителей выставки вызвал подготовленный Берндом Боллем и Гансом Зафрианом безупречно документированный раздел о кровавом пути 6-й армии от Стрыя до Волги, где верстовыми столбами были виселицы, а за спиной солдат оставались тысячи и тысячи трупов гражданских лиц. Эта часть исследовательского проекта приобрела особое значение потому, что 6-я армия, оказавшаяся в «котле» под Сталинградом, и сегодня воспринимается общественным сознанием немцев как символ страданий в окружении и плену. Со стереотипами такого рода явно контрастирует вывод ученых: 6-я армия «маршировала на Восток, не только выполняя приказы, но осуществляя преступную политику нацистского режима, активно участвуя в массовых убийствах»[905].

10 июля 1941 г. командующий армией фон Райхенау подписал приказ об «обращении с противником»: «Солдаты в штатском, которых легко узнать по короткой стрижке, должны быть расстреляны». Та же участь был уготована «гражданским лицам, манеры и поведение которых представляются враждебными». Приказ по армии от 16 июля прямо предписывал «жечь дома русских или евреев». 10 октября командующий потребовал от подчиненных «драконовских мер» для «полного освобождения немцев от еврейско-азиатской опасности». Террор, направленный сначала против комиссаров, евреев, военнопленных, выродился в серию бессмысленных всеобщих убийств. Болль и Зафриан приходят к следующему выводу: «Ни этническая принадлежность, ни политические убеждения, ни обусловленная страхом пассивность, ни сотрудничество с оккупантами — ничто не могло предохранить население от превращения в объект репрессий. Оно — во всей своей массе — стало заложником вермахта»[906].

Какой была мера ответственности рядовых немцев за содеянное в России непомерное зло? Сотрудники Института социальных исследований с горечью вынуждены констатировать: большинство населения Германии, отравленное чувством расового превосходства, ощущением политического мессианства, презрением к «малоценной жизни недочеловеков» на Востоке, поддерживало преступную политику. «Внутренняя динамика истребительной войны», по убеждению Геера, привела немецкую армию к «эрозии культуры совести», к ликвидации «последних остатков моральных сдерживающих факторов и индивидуального стыда». Гитлер уже в первые недели агрессии выиграл «борьбу за души военных», превратил вермахт, который воевал не только против советского народа, но и «против собственного страха и собственной совести», в «инструмент общества, ориентированного на насилие»[907].

Неопровержимые факты о зверствах армейских частей на оккупированной советской территории вызвали, как и следовало ожидать, резкое неприятие у многочисленных сторонников версии о «незапятнанном вермахте». Бывшие солдаты и офицеры, воевавшие на Восточном фронте, посылали в редакции газет сотни писем протеста, утверждая, что в экспозиции преобладают «односторонние, упрощенные оценки», что устроители выставки стремятся «оклеветать вермахт и его командование». В прессе солдатских союзов уже в самом начале работы выставки нередкими были тирады такого характера: «Участвовал ли вермахт в преступлениях против мирного населения? Когда мы слышим, что на выставке вновь поднимается этот вопрос, то кулаки сами собой сжимаются в наших карманах». По подсчетам журналистов, примерно треть посетителей заявляла: «Все это неправда». «Süddeutsche Zeitung» писала в связи с этим о «страхе перед тем, что находится в недрах нашей памяти»[908].

Но историческое сознание старшего поколения ФРГ нельзя однозначно охарактеризовать на основе подобных высказываний. В среде ветеранов Войны шел медленный и чрезвычайно трудный процесс отказа от позиций забвения и самооправдания. Перед нами признание открывавшего экспозицию в Гамбурге профессора Клауса фон Бисмарка, бывшего полковника вермахта, воевавшего на советско-германском фронте, многолетнего президента Института имени Гёте: «Мы жили на островке самообмана. Мы верили в то, что можно оставаться порядочными солдатами на войне, которая ведется во имя преступных целей»[909].

Примечательны слова Ганса-Адольфа Якобсена, в прошлом офицера вермахта и военнопленного: «Мы должны признать (и я в том числе), что, в конечном счете, мы были соучастниками преступлений… Мы несем историческую ответственность за то, что мы вели войну в интересах Гитлера, а не в интересах Германии или отечества, как мы тогда полагали. Хотели мы этого или нет, но мы помогали эсэсовским зондеркомандам… И наша ответственность приобретает со временем все более трагический характер»[910]. «Правда — это обвинение, которое надо выдержать, — писал политолог, участник боевых действий на Восточном фронте Иринг Фечер. — Преступления, о которых говорит нам выставка, это свидетельства нашего бесчестия. Позорным было бы вытеснять их из нашей памяти. О самоочищении не может быть и речи, если мы не научимся выметать грязь из нашего дома»[911].

Интерес широкой публики к выставке «Война на уничтожение» оказался, как мне говорили в Гамбурге ее организаторы, значительно выше первоначальных ожиданий. Популярный еженедельник «Wochenpost» констатировал: «Парадный групповой портрет благородных немецких солдат, имеющий прямое отношение к традиционной легенде бундесвера, должен быть изъят из золотой рамы»[912]. Граждане ФРГ начали, по словам Реемтсмы, осознавать пагубность «молчаливого сговора о сохранении молчания»[913].

Отражая современный потенциал исторической мысли, суммируя достигнутое ею в течение десятилетий, гамбургский проект оказался способным оказывать воздействие на эволюцию установок массового исторического сознания. Об этом можно судить по реакции Министерства обороны ФРГ и командования бундесвера, которые не без основания опасались влияния выставки на немецких военнослужащих: ведь отретушированный образ вермахта десятилетиями относился к числу «боевых традиций» вооруженных сил ФРГ. Высшие военные инстанции не рекомендовали генералам и офицерам принимать участие в дискуссиях по материалам экспозиции.

В апреле 1995 г. по заданию Министерства обороны одним из его ответственных чиновников была проведена закрытая экспертиза материалов выставки. Специалист пришел к заключению, что экспозиция Института социальных исследований определяет «парадигму современных публичных дебатов» о проблеме «вермахт и военные преступления», а источники, на которых базируется научный проект, «не дают оснований для каких-либо сомнений»: «Вермахт по мере продолжения войны все больше втягивался в злодеяния Гитлера и его режима» —. — По мнению представителя министерства, эти неопровержимые факты имеют «основополагающее значение для понимания характера традиций бундесвера». Вывод: бундесвер «не должен в дальнейшем ориентироваться на пример вермахта». Не обошлось, однако, без оговорок, без указаний на необходимость «дальнейшей критической оценки источников» или предостережений от «опасности упрощенного, радикального подхода».

В духе этих рекомендаций были выдержаны инструктивные материалы в официальном периодическом издании Министерства обороны ФРГ (июнь 1995 г.) и речь тогдашнего министра Фолькера Рюэ на командном совещании бундесвера в ноябре 1995 г. Министр объявил о переименовании казарм, названных именами Дитля и Кюблера — нацистских генералов, уличенных в преступлениях против человечности. При этом Рюэ предпочел умолчать, что требование снять с казарм таблички с именами военных преступников было выдвинуто демократической общественностью полтора десятилетия назад. Министр «забыл» и о том, что несколько лет назад, в 1992 г., тогдашний генеральный инспектор бундесвера (занимавший позднее один из ключевых постов в штаб-квартире НАТО) назвал вермахт «образцовой армией», которая «добилась во время войны почти невозможного» и заслуживает поэтому «уважения со стороны бундесвера»[914]. Рюэ запретил сотрудникам подчиненного ему Ведомства военноисторических исследований участвовать в дискуссиях, связанных с гамбургским проектом.

Отставные военные были значительно откровенней. Один из бывших генералов бундесвера провозглашал: «Никому не позволено ставить печать преступников на поколении наших дедов»[915]. Попыткой оправдания преступлений вермахта стала книга бывшего сотрудника Ведомства военно-исторических исследований Иоахима Хоффмана, уже само название которой — «Сталинская война на уничтожение» — должно было служить прямым противовесом широкому воздействию выставки. Хоффман, приписывающий себе «самую высокую степень проницательности»[916], хорошо знал, что война против СССР тщательно планировалась Гитлером и его генералами. Опровергнуть это невозможно, и Хоффман прибегнул к пропагандистскому трюку, недостойному серьезного ученого, он утверждает: в 1941 г. командование вермахта якобы вело «превентивную войну», всего лишь на несколько дней упредив Сталина. Этот фальшивый довод показался настолько убедительным одному из отставных генералов, что тот решил настоятельно рекомендовать книгу военнослужащим бундесвера: «У Хоффмана вы прочтете о том, что происходило на самом деле»[917].

* * *

Важнейшим этапом в истории выставки о преступлениях вермахта стало ее пребывание в Мюнхене с 15 февраля по 6 апреля 1997 г. Но почему именно в Мюнхене? Потому, что показ выставки в баварской столице стал кульминаций, переломным моментом в общественной дискуссии о преступлениях вермахта. До Мюнхена выставка в течение 23 месяцев демонстрировалась в 16 городах, ее посетили 130 тысяч человек, в том числе в Гамбурге — 7 тысяч, Штутгарте — 10 тысяч. В течение 6 недель в выставочных залах мюнхенской Новой ратуши побывало около 90 тысяч человек. В ежедневной и еженедельной прессе ФРГ об экспозиции было опубликовано 985 статей. Для сравнения: о пребывании выставки в Гамбурге и Эрфурте число печатных откликов составило 98 и 39 соответственно[918]. До Мюнхена, отмечал Михаэль Йейсман, выставка вызывала протесты, но «она не стала темой национального масштаба»[919].

Мною изучены официальные документы городского собрания депутатов Мюнхена; обширная коллекция откликов прессы, записи в книгах отзывов посетителей выставки. Мюнхенский период экспозиции «Преступления вермахта» стал основой документального фильма «Неизвестный солдат», выпущенного на экран в 2006 г. Михаэлем Верховеном[920]. Автор фильма демонстрирует некоторые шокирующие публику фрагменты документальной выставки, фокусируя внимание зрителей на высказываниях ветеранов вермахта и обычных немецких граждан. Режиссер предоставляет слово выдающимся немецким ученым и публицистам Гансу Моммзену, Вольфгангу Випперману, Ральфу Джордано, Яну Филиппу Реемтсме, Ханнесу Гееру, Ульрике Юрайт. В документальный фильм также были включены драматические эпизоды демонстраций протеста против выставки. Выбирая название для фильма, Верховен использовал игру слов. Для большинства народов мира словосочетание «неизвестный солдат» вызывает ассоциации с патриотическим подвигом, но в случае с немцами такое название указывает на те неизвестные преступления, которые были совершены солдатами вермахта. Не меньшее значение имеет подзаголовок фильма: «Чем ты занимался во время войны?». Это вопрос, обращенный к участникам военных действий от имени молодого и среднего поколений и являющийся призывом к осознанию общенациональной ответственности.

И декабря 1996 г. было созвано пленарное заседание городского собрания депутатов, на котором решался вопрос о приглашении выставки в Мюнхен[921]. Прения начались с того, что представители ультраправых («республиканцы» и «союз свободных граждан») решительно выступили против экспозиции. Выставка была названа «антиисторической», основанной на «советском пропагандистском материале», огульно обвиняющей всех военнослужащих в военных преступлениях и представляющей прямую опасность для расквартированных в Баварии частей бундесвера. Надо-де говорить не о преступлениях нацистской армии, а о «величии и трагедии вермахта», организаторов же выставки привлечь к суду. Представитель Христианско-социального союза Ганс Подиук фактически полностью присоединился к аргументации ультраправых: «Цель выставки состоит в том, чтобы представить каждого солдата как уголовника и убийцу». Немалое место в речи Подиука заняли личные нападки на Реемтсму и Геера.

По убеждению социал-демократа Дитмара Кеезе, немецкие солдаты «на фронтах Второй мировой войны не защищали родину и семью, но поддерживали преступления нацистских властителей». Поэтому необходимо постоянно настаивать на этой мысли, чтобы «как можно больше простых людей, не только историков, извлекли бы уроки из непреложных исторических истин». Сабина Шампай (Партия зеленых) напомнила депутатам, что «на основании приказов вермахта на Востоке было уничтожено 1,5 миллиона евреев, 5 миллионов мирных жителей и 3 миллиона советских военнопленных». Противники выставки стремятся «навести глянец на вермахт», ведут «пропаганду милитаризма» и наносят прямой ущерб имиджу города Мюнхена. Гейдрун Каспар, представлявшая в городском парламенте партию свободных демократов, сожалела о том, «в сколь небольшой степени немцы извлекли уроки из прошлого». Поэтому экспозиция призвана «расширить представления об истории». Каспар выразила уверенность, что мюнхенские школьники будут активно посещать выставку.

Не найдя поддержки в городском парламенте, фракция ХСС совместно с ультраправыми ближе к полночи покинула зал ратуши. Впрочем, среди депутатов от ХСС нашелся все же политик, несогласный с позицией партийного руководства, — Франц Форхгеймер. Он так обосновал свою позицию: «Это была война на уничтожение, прежде всего на территории Советского Союза. Было бы неверно не видеть и не слышать то, что является правдой»[922].

Решение городского собрания депутатов, которое было принято голосами фракций СДПГ, СвДП и Партии зеленых, гласило: «Выставка “Преступления вермахта”, которая была представлена во многих городах, вносит ясность в самую мрачную главу военной истории. Общественность Мюнхена должна получить возможность получить соответствующую информацию и составить о ней собственное мнение». Таким образом, экспозиция получила официальный статус. Местом ее проведения была утверждена Новая ратуша, а местом торжественного открытия выставки — auditorium maximum Мюнхенского университета имени Людвига и Максимилиана.

«Süddeutsche Zeitung» возлагала на выставку большие надежды: «Речь идет о вине и отторжении вины, о героическом мифе, возникшем по ходу массовых убийств. Следует показать, что немцы, к какому бы политическому лагерю они ни принадлежат, добились хотя бы минимального консенсуса по вопросу о том, что произошло и какие уроки следует извлечь из этого прошлого»[923].

Но борьба вокруг экспозиции только начиналась. Петер Гаувайлер, руководитель городской организации Христианско-социального союза, потребовал прекратить «диффамацию мужественных солдат вермахта». Выставка именовалась при этом «неприемлемой», «клеветнической», «направленной против немецкого народа». Гаувайлер разослал жителям Мюнхена и окрестностей около 300 тысяч (!) стандартных писем, предлагавших бойкотировать выставку (что означало, напротив, ее бесплатную рекламу). Он подал в суд на Геера и его сотрудников, и дело было прекращено только летом 1997 г. Социал-демократическая фракция городского собрания указала в связи с этим на «неуместную праворадикальную тональность» христианско-социального политика, который «перешел границы политического и морального приличия»[924].

Газета «Bayernkurier», выражавшая позицию ХСС, назвала выставку «тенденциозной левой затеей» и «демагогической инсценировкой», обвинив ее инициаторов в попытках «оскорбить честь миллионов немцев» и начать «поход с целью уничтожения немецкого народа». Нюрнбергский процесс против главных военных преступников был при этом назван «карательной акцией против Германии»[925]. В свою очередь, «Frankfurter Allgemeine Zeitung» писала о том, что авторы экспозиции при помощи «многочисленных преувеличений и искажений» ставят своей целью доказательство тезиса о «монопольной вине» солдат, «всего лишь выполнявших свой долг»[926]. Баварское министерство культуры «не рекомендовало» учителям истории использовать на уроках материалы экспозиции[927]. Военнослужащим бундесвера было запрещено появляться на выставке в форме[928]. Был опубликован призыв нескольких «традиционных союзов» бывших военнослужащих вермахта (в том числе объединения бывших горных стрелков) «восстать против выставки», «бойкотировать выставку», которая «стремится оклеветать мужественных солдат». Ее документы были стандартно названы «односторонними, недифференцированными, стремящимися нанести удар по достоинству нации»[929].

Продолжалась полемика и в прессе. Популярная мюнхенская «Abendzeitung» писала: «Без германского вермахта не было бы Освенцима, Лидице и Орадура. Пока держался фронт, эсэсовские палачи могли зверствовать в тылу. Без германского вермахта не было бы 58 миллионов убитых. Военнослужащие вермахта грабили, убивали на этой грязной войне. Таковы исторические факты. Но в стране палачей и их пособников, в стране, где во времена фашизма многие молчали, трудно говорить о страшной правде — даже 50 лет спустя»[930].

24 февраля состоялось официальное открытие выставки. Университетский зал был переполнен. Обербугомистр Мюнхена социал-демократ Кристиан Уде нашел нужные слова: «Когда 22 июня 1941 г. началась агрессия против Советского Союза, это не было “превентивным ударом” против “еврейского большевизма”. Не было и речи о том, чтобы там, за тысячи километров от границ Германии, осуществлялась защита родины или свободы немецких женщин и детей. Вермахт вел захватническую войну по “завоеванию жизненного пространства”, войну на уничтожение “красных недочеловеков”. Так приказывал Гитлер, не встретивший никакой критики или сопротивления со стороны верховного командования вермахта»[931].

Речь Яна Филиппа Реемтсмы была выступлением ученого — приверженца исторической справедливости: «Война германского вермахта “на Востоке” не была войной одной армии против другой армии. Это была война против народа, одну часть которого — евреев — следовало уничтожить, а другую поработить. Преступления не были здесь каким-то исключением, именно они являлись лицом этой войны». И далее: самое главное и самое обидное для большинства немцев: «Преступления вермахта были по определению потенциальными преступлениями каждого солдата, преступлениями мужей, отцов, братьев и дедов». Реемтсма перебросил смысловой мост между прошлым и настоящим: «Война — это состояние общества. Выставка показывает германское общество таким, каким он было 50 лет назад. Реакция на выставку отражает состояние нашего общества»[932].

Какой же была эта реакция? Начиная с 25 февраля на Мариенплац с утра до вечера выстраивались очереди. Поступали заявки на экскурсии для школьных классов. Приходили солдаты и офицеры бундесвера и в форме, и в гражданской одежде. Люди ждали часами. Не так уж неправ был журналист одной из региональных газет, утверждавший, что значительная часть успеха выставки была достигнута «благодаря высказываниям Гаувайлера, благодаря акциям мюнхенской организации ХСС»[933].

«Совершенно незнакомые друг с другом представители различных поколений, — отмечала «Süddeutsche Zeitung», — вступают в общий разговор. Такого здесь еще не было»[934]. Живую зарисовку происходившего перед входом в ратушу оставила американская журналистка: «Каждый раз, когда приподымается крышка над котлом германской истории, страсти бьют ключом. Но иногда вода выходит за края котла. В толпе спорящих перед ратушей разъяренные люди 65 лет и старше — они были участниками войны. Я подошла к группе этих людей и попросила каждого в отдельности сказать, почему они выступают против выставки. Один из них посмотрел на меня, помолчал, и вдруг его прорвало. Это не была полемика с выставкой, но истории об их отцах и братьях, о тяготах войны, о них самих. Истории, которые они давно уже хотели выплеснуть из себя»[935].

В субботу, 1 марта, баварская столица стала полем политического противостояния. В этот день была проведена общегерманская демонстрация неонацистов, протестовавших против выставки. Со всех концов ФРГ на полусотне автобусов с черными знаменами и плакатами прибыли скинхеды и им подобные. Их было более 5 тысяч человек, в 16 часов они собрались на Якобплац и начали двигаться по направлению к Новой ратуше. Однако на Мариенплац, защищая выставку, собралось около 8 тысяч ее сторонников, принадлежавших к различным политическим лагерям — от либералов до коммунистов. Прямое противостояние стало неизбежным. «Казалось, — писала «Süddeutsche Zeitung», — еще пять минут, и гражданская война с ее уличными сражениями была бы неизбежной»[936]. Но полицейские (их было 2 тысяч), действуя умело и грамотно, остановили неонацистов на Хохбрюккенштрассе в полусотне метров от Мариенплац. 136 человек были задержаны, скинхеды оттеснены, обысканы, рассажены в автобусы и отправлены по домам[937].

Свидетели и участники событий этого бурного дня расценили их как безусловную победу в деле извлечения уроков из коричневого прошлого. Одна из сотрудниц городского управления культуры констатировала: «Мюнхен стал другим»[938]. Но не только на площадях — в залах выставки, в умах и сердцах тысяч простых людей происходили невидимые изменения, долговременные результаты которых сказываются и сегодня.

Объективным показателем сдвигов в общественном мнении служат записи в книгах отзывов, сделанные сразу после посещения экспозиции. Записи короткие — в одну строку — и пространные, подписанные и анонимные, рядом рука школьника и рука старика. Неостывшие страсти, продолжение споров, кипевших в зале. Моментальные снимки общественно-исторического сознания в его многообразии, в его противоречиях, в его движении. Книги отзывов стали, если говорить словами Бориса Пастернака, «кубическим куском горячей, дымящейся совести»[939]. Здесь были представлены все поколения, социальные слои и политические течения послевоенной Германии: от крупных чиновников до рабочих, от бывших активистов нацистской партии до освобожденных из концлагерей противников режима[940].

Больше половины записей принадлежало ветеранам вермахта. Условно назовем их представителями «первого поколения» (годы рождения 1914–1926). Преобладали, естественно (и они сразу бросаются в глаза), тексты, проникнутые резким неприятием увиденного в выставочном зале: «Все это ложь, ничего такого не было»; «Через полвека после окончания войны организован крестовый поход против германского вермахта. Позор!»; «Выставку надо запретить!»; «Я никогда еще не видел такой неуравновешенной, грязной, леворадикальной выставки»; «Вы обвиняете весь народ, обвиняете всех немцев в преступлениях»; «Надо организовать выставку о том, какие страдания приносили немецкому гражданскому населению бомбардировки англичан и американцев»; «Я стыжусь того, в каком виде предстают на выставке солдаты бывшего вермахта. Прошлое надо оставить в покое».

Но рядом другая запись: «Мне стыдно потому, что есть люди с таким образом мыслей. Они просто страшатся диалога с прошлым. Если мы забудем обо всем, если мы оставим прошлое в покое, оно может повториться». Нередко участники войны выступали — поверх барьеров! — в поддержку правды, о которой говорила выставка: «Все здесь правильно» (подписано: «год рождения 1918»); «Я был солдатом на той страшной войне и могу только сказать спасибо за выставку. Надеюсь, молодые люди поймут, к каким преступлениям ведут расовая ненависть и вытекавшие из нее идеология и война»; «Я был там — и в наступлении, и в обороне: Одесса, Кавказ. Выставка очень хороша»; «Все показано правильно»; «Бывают в жизни такие минуты, когда остаешься один на один с прошлым. Нет слов!»; «Представь себе: тебе 17 лет, тебя отправили на фронт, и ты должен стрелять в противника. Но если ты откажешься, тебя ждет смерть. Я спрашиваю тебя, что бы ты делал на моем месте?»; «Подумайте над тем, что здесь написано»; «Пожалуйста, издайте часть этих записей как исторический источник». И записи, за которыми стоят бессонные ночи и муки совести: «Я воевал в 1939–1941 гг. 17 октября 1941 г. я отказался расстрелять пленного советского комиссара. Я не преступник!»; «Нет, мой муж не был убийцей!».

Зрители фильма «Неизвестный солдат» спрашивали Михаэля Верховена, встречал ли он в процессе работы хотя бы упоминания о тех, кто не выполнил приказ об убийстве мирных жителей, Верховен ответил, что слышал о таких, но среди ветеранов войны их не встречал. Один — лишь один — сказал режиссеру, что ему стыдно за свое прошлое, за участие в убийствах евреев. Это есть на экране. Он рассказал, как был поражен, увидев совершенно бесчеловечное обращение немцев с советскими военнопленными.

Через сотни записей в книге отзывов проступают четкие контуры драмы мужчин и женщин «второго поколения» (годы рождения 1941–1948): они не застали времена нацизма или были детьми в год окончания войны. Однако проблема вины и ответственности, соединенная с проблемой отношения отцов и детей, отдавалась тревогой и болью: «Я боюсь узнать на фотографии своего отца»; «Я все время боялась найти на снимках лицо моего отца»; «Для меня всегда было проблемой то, что мой отец был на войне. Стал добровольцем в 17 лет, служил в СС, потом 5 лет русского плена. Для меня он всегда был любимым отцом. Но что творилось там? Он говорил мне, что не участвовал в расстрелах евреев. Но что было в Харькове? С ним уже не поговоришь, он умер, когда ему было 60. Он был сломленным человеком: жертвой или преступником?». Оставалось только сожалеть об отсутствии диалога между генерациями: «Надо было задавать больше вопросов нашим отцам»; «Тот, кто молчит, виновен. Деды и отцы, говорите, хотя бы теперь, пока еще не поздно, пока все это не забылось»; «Все это нельзя описать словами»; «Я не смог досмотреть до конца, я должен был уйти. Достаточно…»; «На каком же зыбком льду мы находимся!».

Слова дочери бывшего узника концлагеря: «Выставка должна стать предупреждением для будущего. Никогда, никогда больше!». Многократно повторенная решимость извлечь уроки из трагедии Третьего рейха: «Ужасно. Теперь я знаю, почему многие люди против выставки. Я надеюсь, что все это никогда не повторится»; «Я думаю, что и пять десятилетий спустя не извлечены уроки из периода национал-социализма и что эта тема остается конфликтной сегодня». Представители «третьего» и «четвертого» поколений, «дети экономического чуда», родившиеся в Федеративной Республике и не знавшие войны и лишений… Способны ли они воспринять мучения других людей — русских, евреев, немцев? О такой способности свидетельствуют многие и многие записи: «Я хочу знать всю правду. Для меня важны причины событий. Спасибо за выставку»; «Спасибо! Эта выставка дала мне больше, чем 5 лет обучения в школе»; «Мне 19 лет. Как член ХСС, я дистанцируюсь от высказываний г-на Гаувайлера»; «Я родился в 1956-м, но мне стыдно»; «Все представляется ужасным, но хорошо, что это показано. Потому, что многие люди пробуждаются»; «Выставку должен видеть каждый. Каждый!»; «Все, кто оправдывает эти преступления, завтра может совершить их снова. В будущем я буду еще решительнее выступать против таких оправданий»; «Не думаю, что мы лучше наших предшественников. Но мы можем меняться к лучшему. Учитесь у прошлого»; «Наши ноги в крови прошлого, но в наших руках будущее».

Многих мучили сомнения: «А что мы бы делали? Не участвовали бы? Сказали бы “хватит!”? Я надеюсь на это!»; «Как офицер бундесвера, я снова спрашиваю себя: исполнял бы я такие приказы?»; «Как поступили бы мы на месте солдат вермахта? Отказались бы мы выполнять приказы?»; «Но как придти в себя? Как оправдаться? У меня нет слов».

Сознание молодых немцев осталось противоречивым: «Я считаю, прошлое надо оставить в покое и смотреть в будущее. Ведь мы живем теперь, а не в 1941-м. Почему мы должны стыдиться того, что произошло за десятилетия до того, как мы родились?». На той же странице: «Спасибо за выставку. Она очень важна для нас, для молодежи. Извлекать уроки из прошлого и тогда, когда мы не виновны». Слова, написанные школьным, неустоявшимся почерком: «Выставка не дала мне ничего». И ниже: «Тот, кого выставка ничему не научила, просто дурак».

Многие посетители прямо обращались к сотрудникам института социальных исследований: «Прекрасно, что хоть и поздно, но вы обрели мужество, необходимое для организации выставки. Лучше поздно, чем никогда»; «Спасибо всем, кто помог все это организовать»; «Как хорошо, что вы решились на эту экспозицию. Должны ли мы благодарить вас?»; «Выставка распахнула двери. Наконец-то об этом говорят среди всех слоев населения»; «Я надеюсь, что выставка перевернет нутро многим людям, и в их глазах выступят слезы ужаса и стыда»; «Из этой правды нужно извлекать уроки — для того, чтобы не оказаться там, где мы уже были»; «Выставка должна стать предостережением для будущих поколений». Под впечатлением увиденного и прочувствованного немало людей делилось своими суждениями об извлеченных ими уроках на будущее: «Мы должны гордиться: наконец-то, мы смогли приступить к тому, чтобы по-настоящему начать извлекать уроки из прошлого»; «Об этом нельзя забывать никогда»; «Тот, кто называет выставку односторонней, тот хром на одну ногу. На правую». Через каждые несколько страниц книги отзывов — вопросы, обращенные к себе и своим согражданам: «Нельзя уйти от постыдного прошлого. Нередко правда бывает жестокой, ужасной и несправедливой. И поэтому ее нужно игнорировать и отказаться от полемики?»; «Что мы должны делать для того, чтобы прошлое не повторилось? Как воспитывать молодежь?». Вопросы, ставшие прямым продолжением споров, вопросы, остававшиеся без ответа…

Аналогичные мысли и чувства были выражены в письмах, адресованных организаторам выставки. Перед нами послание одной из жительниц Баварии: «Когда я посетила выставку в Мюнхене, на одной из фотографий я узнала своего отца. После того, как дома я просмотрела другие военные снимки отца, я еще раз пришла на выставку, взяв с собой лупу. Теперь я убеждена, что это он, на фотографии у виселицы в Велиже, близ Смоленска… Вы, конечно же, можете представить, каково было дочери, которая сделала такое открытие. Это очень тяжело. Поэтому я хочу попытаться точно узнать, точно ли изображен на снимке мой отец… Я была бы Вам очень благодарна, если Вы сообщите мне точную информацию об этом снимке»[941].

Та же больная память в письмах ветеранов германской армии: «Как бывший солдат, который был насильственно призван в вермахт, я мог бы рекомендовать каждому гражданину осмотреть эту выставку. Я могу поручиться, что действительность была еще ужаснее, чем это показано на выставке»; «Солдаты вермахта в той же мере, что я, виновны в совершенных злодеяниях». Тяжкие мысли дочери бывшего солдата: «Я все еще во власти ужасных снимков, и я просто не могу представить, как люди способны совершать такие преступления… Теперь я понимаю, почему моего отца до конца его дней мучили кошмары». Письма представителей молодого поколения: «Один мой дед был в Сталинграде, другой был голландцем по национальности, и немецкие солдаты отобрали у него его имущество. Я, таким образом, одновременно и внук преступника, и внук жертвы. Фотографии на выставке правдивы. Виселицы, выстрелы в висок, расстрелы…»; «Как бы действовал я, как бы действовали Вы? Этого никто не знает… Большое спасибо за действительно удавшуюся выставку. Теперь можно ближе познакомиться с событиями Второй мировой войны. Здесь играют роль факты, а не эмоции»; «Некоторые думают, что еще не пришло время обо всем говорить открыто. Но наш современный опыт требует быть бдительными. Злые духи — это не только прошлое»[942].

Перед нами пространство боли, поиска и сомнений. Человеческие документы, подобные? по словам Хериберта Прантля, «увеличительному стеклу, при помощи которого можно разглядеть, в каком состоянии находится германское общество»[943]. Как предвидел Клаус Науман, один из инициаторов создания выставки, она стала «психограммой коллективной интерпретации прошлого», помогла понять факторы, которые привели к стабильности «мифа о неполитическом вермахте», формированию в западногерманском обществе устойчивой «шкалы стереотипов» — «от утверждений о бессилии вермахта, и превращении его в жертву режима, до трактовки его действий как “оборонительной битвы” на Востоке»[944].

Дискуссии, проходившие в баварской столице, стали событием общеТёрманской значимости. 13 марта и 24 апреля 1997 г. в бундестаге ФРГ по инициативе фракции ХДС/ХСС состоялись дебаты, посвященные экспозиции «Война на уничтожение». Известный лидер ХДС Альфред Дреггер призывал открыть фронт против организаторов выставки, которые, по его утверждениям, «говорят неправду», «занимаются подстрекательством и клеветой». Однако Дреггер встретил отпор со стороны депутатов других фракций. Граф Отто Ламбсдорф (Свободная демократическая партия) признал, хотя и не без оговорок: «Выставка необходима, и хорошо, что она существует». Социал-демократ Отто Шили отметил, что дебаты о выставке представляют лишь «часть процесса извлечения уроков из истории, процесса, который будет продолжаться и в течение следующих десятилетий». Говоря о критиках экспозиции, депутат указал на их «нежелание или неспособность воспринять историческую правду о злодеяниях нацистской диктатуры». Фраймут Дуве, коллега Шили по фракции СДПГ, констатировал: «Эта война не отпускает никого из нас: и тех, кто воевал или был тогда ребенком, и тех, кто родился. уже после войны».

Совершенно необычным для практики парламентских дебатов было то, что представители всех фракций — от христианских демократов до членов Партии демократического социализма — говорили о своих судьбах, своих семейных историях, личном восприятии экспозиции. Стало ясно, что документы и выводы выставки касаются каждого немца, каких бы политических взглядов он ни придерживался. Депутат Вальтер Кольбов (СДПГ) указал: «Выставка — это не обвинительный приговор, это основание для того, чтобы мы сами извлекали уроки из собственной истории». Настрой прений оказался таким, что приглашенный на заседание бундестага министр обороны Фолькер Рюэ (ХДС) счел за должное недвусмысленно заявить: «Вермахт был армией диктатуры, инструментом Гитлера для проведения преступной, агрессивной войны». Да и Дреггер в конце обсуждения заметно смягчил тон и вынужден был выразить готовность идти на компромиссы[945].

Предварительные итоги воздействия выставки на общественное сознание можно подвести, используя оценку Ральфа Джордано: «Выставка абсолютно серьезна. Ее материалы полностью соответствуют историческим фактам. Такая выставка была бы просто невозможна в 50-е и в 60-е годы»[946]. «Никогда прежде в ФРГ масштабы просвещения, связанного со временем национал-социализма, не были столь впечатляющими», — отмечал Норберт Фрай[947].

«Frankfurter Allgemeine Zeitung», систематически выступавшая против главной идеи экспозиции, все же вынуждена была назвать ее «самой успешной исторической выставкой в ФРГ», ставшей «фактом общественного сознания». Дискуссии вокруг выставки, по мнению сотрудника газеты, привели к тому, что «в 90-годы изменился облик V Второй мировой войны»[948]. Полностью подтвердилось суждение Уты Фреверт: «Ландшафт памяти о войне теперь глубоко перепахан»[949].

В октябре 1999 г. журналы «Vierteljahrshefte für Zeigeschichte» (орган Института современной истории) и «Geschichte in Wissenschaft und Unterricht» (орган Союза германских историков) одновременно напечатали сообщения Богдана Музяла (Польша) и Кристиана Унгвари (Венгрия). В обеих публикациях с достаточной степенью убедительности отвергалась атрибуция нескольких представленных на выставке фотодокументов. Утверждения Музяла и Унгвари коснулись незначительного числа экспонированных фотографий (20 из 1433, т. е. 1,39 % видеоряда). Немецкая пресса разных направлений и прежде — справедливо или несправедливо — указывала на определенные неточности в деталях экспозиции «Война на уничтожение». Ошибки время от времени исправлялись: проблематичные снимки изымались, менялись подписи под документами.

Но на сей раз все обстояло иначе. Началась хорошо скоординированная (и наверняка хорошо оплаченная) атака против основной концепции выставки. Не успела высохнуть типографская краска на страницах малотиражных, предназначенных для специалистов журналов, как консервативные газеты и еженедельники выступили (под аршинными заголовками на первых полосах!) с сенсационными утверждениями о сознательных фальсификациях прошлого, будто бы предпринятых сотрудниками Института социальных исследований, о преднамеренном очернении рядовых солдат вермахта. Группа депутатов бундестага от Христианско-социального союза обратилась к министру иностранных дел ФРГ с требованием не допустить запланированного показа выставки в США, дабы «всеми средствами» воспрепятствовать распространению за границей тенденциозного «образа Германии»[950].

По мнению Омера Бартова, атака против выставки стала выражением активности «новой разновидности немецкого национализма, представленного не только в рядах консерваторов, но и среди либералов и людей, принадлежащих к левому политическому спектру». В ФРГ, полагал ученый, «вновь начинает действовать машина самооправдания», а сторонники (хотя бы частичной) реабилитации вермахта стремятся «придать новый глянец аргументам, взятым напрокат из арсенала 50-х годов»[951].

«Frankfurter Allgemeine Zeitung» обвинила Реемтсму и Геера в том, что они, «выступая под знаменами партийного пристрастия», «испытывая тягу к черно-белым трактовкам», «отказались от доводов разума», допустили «инструментализацию памяти о жертвах режима»[952]. «Der Tagesspiegel» ополчился против «профессиональных просветителей», которые-де «взбаламутили Германию». Газета нахваливала на все лады выходцев из Восточной Европы Музяла и Унгвари, которые, по мнению берлинской газеты, «лишены предубеждений и стремятся релятивировать вину немцев»[953].

В свою очередь, «Die Welt» не преминула известить читателей о том, будто сотрудники Института социальных исследований движимы не «тягой к истине», а всего лишь «самоуверенностью и стремлением к упрощениям»[954]. Но всех, похоже, превзошел мюнхенский еженедельник «Focus». В свойственной изданию вульгарной манере его издатели предрекали неминумое «банкротство» и «крушение» выставке, организованной «гамбургскими дилетантами» и «лишенной теперь какого-либо научного фундамента»[955]. Рольф Шлирер, лидер правоэкстремистской партии республиканцев, выражал удовлетворение по поводу того, что экспозиция наконец-то «разоблачена как сознательная диффамация всего военного поколения»[956].

Подобные суждения были поддержаны некоторыми представителями германского научного сообщества. Директор Института современной истории Хорст Мёллер именовал «дилетантскими», «демагогическими» и «агитационными» установки об активном участии вермахта в преступлениях режима. Он заявил, что о преступлениях вермахта на Восточном фронте не может быть и речи, можно говорить только об «отдельных эксцессах», причем «остается неизвестным, насколько они типичны для вермахта в целом»[957]. Норберт Фрай отметил, что утверждения Мёллера представляют «решительный шаг назад от достигнутого уровня исторических исследований»[958].

В дискурс включился известный историк, руководитель берлинского мемориального центра «Германское Сопротивление» Петер Штайнбах. Он выразил убеждение в том, что упреки Музяла и Унгвари «не касаются основной цели организаторов выставки — доказать участие вермахта в военных преступлениях». Штайнбах советовал организаторам выставки серьезно отнестись к критике, внести исправления в экспозицию, что вовсе не будет означать «огульного оправдания вермахта»[959]. Аналогичную позицию занял Кристиан Штрайт, который констатировал, что «основная концепция выставки ни в коем случае не может быть поставлена под сомнение»[960].

4 ноября 1999 г. на созванной в Гамбурге пресс-конференции Ян Филипп Реемтсма объявил о временном прекращении работы выставки. Ее руководители предпочли закрыть экспозицию, нежели выслушивать упреки в фальсификации исторических источников. «Критика выставки, — констатировал директор Института социальных исследований, — не затрагивает ее концепции, однако (если оставить экспозицию без изменений) возникнет опасность того, что под сомнением окажутся ее основные установки. Необходимо восстановить поколебленное доверие»[961]. Реемтсма выражал надежду, что в течение трех месяцев будет подготовлена новая экспозиция, которая по-прежнему «станет предметом новых дискуссий»[962]. «Спокойной обстановки вокруг новой выставки не предвидится», — прогнозировал Вольфрам Ветте[963].

Чем же было вызвано решение о моратории в работе выставки? Почему, говоря словами Реемтсмы, было поколеблено доверие к ее организаторам? Конечно, свою неблаговидную роль сыграла хорошо скоординированная кампания нападок и клеветы, имевшая четко выраженный политический характер.

Ганс-Генрих Нольте убежден, что в рамках гамбургской экспозиции явно недостаточно использовались материалы из советских архивов. По его мнению, в ФРГ все еще, как и во времена холодной войны, существует стойкое нежелание признать результаты изысканий ученых Советского Союза и Германской Демократической Республики. И дело здесь не столько в недостаточном распространении знания русского языка в академических кругах, сколько в факторах, «имеющих явную политическую природу». Историк пришел к принципиально важному заключению: «Работы о войне Германии против России, в которых не используются советские материалы, находятся в сфере полузнания». Нольте привел выдержки из обнаруженных им в архивах бывшего СССР документов о кровавых оргиях, совершенных солдатами и офицерами вермахта в Белоруссии и на Украине. «Не каждый солдат был участником преступлений против человечности, но слишком многие (эсэсовцы, солдаты вермахта, полицейские) с наслаждением ухватились за возможность совершать безнаказанные преступления в России. И источники из Восточной Европы доказывают это с предельной точностью, в них приведены географические названия и имена, что и делает их неприемлемыми». По мнению ученого, укоренившееся в германской военно-исторической науке «полузнание о действиях вермахта в Восточной Европе» оказалось удобным для общества и принесло немалому числу граждан ФРГ неоспоримые «социальные преимущества»[964].

Гамбургская экспозиция фактически явилась разновидностью масс-медиа. Она базировалась на солидном научном основании, но ей изначально присущи как предельная заостренность выводов, так и несомненная фрагментарность, сознательный отказ от универсального подхода к истории вермахта. Речь идет о конфликте различных форм, способов презентации, в которых знание о прошлом складывается и запечатлевается в общественном сознании.

Во многом справедливой представляется оценка видного деятеля Социал-демократической партии Германии Ганса-Йохена Фогеля: «Проект оказался в ситуации кризиса. И не из-за действий его противников, а из-за собственных ошибок и собственной неосмотрительности»[965]. Содержание выставочных стендов не обновлялось на протяжении пяти лет (учитывая и время подготовки выставки), не принимались во внимание результаты современных научных исследований в ФРГ и за ее пределами. Организаторы выставки, увлеченные ее несомненными успехами, зачастую рассматривали любую критику в свой адрес, в том числе и конструктивную, как исходящую из праворадикального лагеря.

* * *

Не у дел оказался в новой ситуации Ханнес Геер. Для частичной и краткосрочной (как первоначально предполагалось) корректировки экспозиции была создана независимая комиссия. В ее состав вошли авторитетные историки Омер Бартов, Фридрих Каленберг, Манфред Мессершмидт, Райнгард Рюруп, Ганс-Ульрих Тамер, Кристиан Штрайт. На подготовку итогового доклада комиссии потребовался год. Документ разочаровал противников выставки, поскольку он исходил из того, что «подтверждаются основные тезисы выставки о совершенных на территории СССР преступлениях и об участии вермахта как активном, так и пассивном в этих преступлениях». Эксперты решительно отвергли «утверждения о том, что вермахт якобы постоянно держал дистанцию по отношению к Гитлеру и нацистскому режиму и достойно выполнял свой воинский долг». Тем самым, утверждали авторы доклада, «выставка прикоснулась к больному нерву общественного восприятия истории» и внесла «существенный вклад в развитие историко-политической культуры в Федеративной Республике?». «Дебаты вокруг выставки, — резюмировали специалисты, — указывают на то, что выставка была необходима», а отдельные неточности не меняют вывода о «серьезности работы, проделанной организаторами выставки с историческими источниками»[966].

Авторы доклада резонно указывали на то, что воздействие прежней выставки «базировалось на шокирующем эффекте документальных фотоснимков», но документы иного рода были представлены «слишком скупо и зачастую в необоснованно сокращенном виде». Рекомендации экспертов носили принципиальный и конструктивный характер: «Аргументы выставки должны основываться не столько на приемах, характерных для прокуратуры, сколько на теории и методологии исторической науки. Выставка должна знакомить с историческим материалом, но выводы должны быть, насколько это возможно, предоставлены посетителям выставки»[967].

По поручению Института социальных исследований в течение двух лет (но не трех месяцев) над новой версией экспозиции работала группа авторитетных ученых. Координатором проекта стала Ульрика Юрайт, имевшая значительный опыт выставочной деятельности в антифашистских мемориальных центрах. Поиски новых решений были нелегкими. С протестом против новой экспозиции выступил Ханнес Геер: «Из доклада комиссии вовсе не вытекает необходимость полного обновления выставки с привлечением новых авторов и новых материалов, новых тем и нового оформления, равно как и расширение экспозиционного пространства»[968]. Как отмечал хорошо информированный корреспондент газеты «Die Tageszeitung», «многие из участников пятилетних окопных сражений за распространение правды, правды о преступлениях вермахта опасались, что их детище утратит прежнюю остроту и сведется к реализации требования взвешенности»[969].

Команда Ульрики Юрайт стояла перед выбором: либо, исправляя неточности и ошибки, вносить коррективы в уже сложившуюся экспозицию, либо разрабатывать принципиально новую концепцию выставки. После серьезных дискуссий было решено идти по второму, значительно более трудному пути. Подводя итоги работы сотрудников проекта, Ян Филипп Реемстма и Ульрика Юрайт отмечали: «Новая экспозиция опирается не на суггестивное воздействие фотографий, но на просвещающую силу текстов»; «Нынешняя выставка не могла бы существовать без ее предшественницы. Наш проект был бы невозможен без учета предшествовавших дебатов»; «Больше нет некомментированных фотоснимков. Фотографии и документы уравновешивают друг друга»; «Экспозиция стала дедуктивной и более аналитической». Отсюда следовал обоснованный прогноз: «Тем, кто попытается защищать вермахт, новая выставка принесет больше огорчений, нежели прежняя»[970].

Эти установки были полностью одобрены научным советом, действовавшим под началом профессора Ганса Моммзена. В состав совета вошли также известные ученые Ульрих Герберт, Альф Людтке, Юрген Фёрстер, Герд Юбершер. Выставка именовалась теперь «Преступления вермахта. Ракурсы истребительной войны 1941–1944 гг.». Учитывая результаты архивных разысканий и современных исследований, руководители проекта уделили главное внимание многочисленным документам военной и политической элиты Третьего рейха, направленным на осуществление преступной оккупационной политики на территории Советского Союза. Центр тяжести был перенесен от рассмотрения отдельных преступлений к анализу действий вермахта как организации, как неотъемлемой составляющей нацистского режима. Специальные разделы экспозиции убедительно повествуют о геноциде по отношению к еврейскому населению, о злодеяниях против военнопленных, об угоне в рабство миллионов советских людей, о преступной продовольственной политике, приведшей к смерти миллионов граждан Украины, Белоруссии, Российской Федерации[971].

Торжественное открытие обновленной документальной выставки состоялось 28 ноября 2001 р. в германской столице, в зале театра Бёртольта Брехта «Берлинский ансамбль», что свидетельствовало об органической взаимосвязи нового проекта с антимилитаристскими традициями. Вступительную речь произнес Ганс Моммзен, который отметил, что экспозиция лишена агитационного характера, основана на достижениях современной науки, на введении в оборот новых источников. Неопровержимые факты о злодеяниях вермахта на оккупированных территориях СССР приобретают, подчеркнул Моммзен, особую значимость в современной международной обстановке.

Новый, аналитический подход к формированию экспозиции был с одобрением воспринят значительной частью прессы. Приведу наиболее характерные отзывы: «Обновилось все, но только не основной тезис выставки»[972]; «Новая выставка не имеет ничего общего с прежней. Но с одним-единственным исключением. Основной тезис остался прежним: германские офицеры и солдаты принимали участие в планировании и осуществлении на практике беспримерно преступной расовой истребительной войны»[973].

В обращении к посетителям выставки было сказано? «Война против Советского Союза отличалась от всех современных войн в Европе, в том числе и от тех, которые вермахт вел на других территориях. Это была война, направленная не только против вражеской армии, но и против гражданского населения. Этот преступный образ действий не являлся результатом эскалации военных действий, он был важнейшим компонентом планирования войны»[974].

Значительный интерес посетителей вызвали многочисленные документы, которые «Der Spiegel» назвал «сведением счетов с генералами Гитлера»[975]. На стендах были размещены многократно увеличенные копии директив верховного командования вермахта, касающиеся характера оккупационного режима в районах СССР. Большая часть преступных приказов была подписана до 22 июня 1941 г. Михаэль Йейсман подчеркивал: «Выставка не является обвинением, сведенным до уровня плаката. Документы, касающиеся военных действий на Востоке и их планирования, говорят сами за себя». Вермахт был «структурно втянут в преступную войну, и хотя не каждый солдат являлся преступником, но каждый представлял собой часть механизма войны криминальной по своему замыслу и характеру. И каждый солдат в любое время мог превратиться в преступника»[976].

Центральной темой экспозиции и дискуссий вокруг нее стала тема личной ответственности солдат и офицеров за совершенные злодеяния. Уходя от крайних позиций («все солдаты — преступники» или «наши солдаты только выполняли свой долг»), авторы проекта убедительно противопоставили преступлениям кровавых палачей попытки немногих, безвестных прежде, военнослужащих вермахта, сохранивших человечность и оказывавших — вопреки строжайшим запретам и с риском для жизни — помощь жертвам нацистской оккупации: евреям, советским военнопленным. Офицер Эрвин Ледер, служивший врачом в лагере военнопленных в белорусском городе Слуцке, спас жизни сотен военнослужащих Красной армии, в том числе пленного офицера-еврея Рафаила Габовича[977]. Призванный из запаса фельдфебель Антон Шмид, использовав положение начальника склада военного имущества, опираясь на поддержку участников польского Сопротивления, освободил из еврейского гетто в Вильнюсе около трех сотен мужчин и женщин. Шмид был арестован, отказался направить прошение о помиловании и был расстрелян по приговору военного трибунала[978].

Для новой выставки были характерны не столько демонстрация множества фотоснимков, сколько возможности, которые получают посетители для изучения документов. «В выставочных залах царит тишина, — писала «Süddeutsche Zeitung». — Гораздо тише, чем прежде»[979]. Если выставка в ее прежнем варианте была, по словам депутата бундестага, ветерана Второй мировой войны Герхарда Цверенца, в известном смысле, провокацией, открытым вызовом общественному мнению, то новая экспозиция стала «школой для широких слоев населения»[980].

Новая версия выставки, ее обретения и утраты, отразившие реальные противоречия общественного сознания ФРГ, вызвали в прессе не только одобрение. Раздавались голоса несогласия с ее концепцией, носившей в себе определенные признаки политического и научного компромисса. «Некоторые из присутствующих историков, — по словам «Süddeutsche Zeitung», — сожалели о том, что выставка утратила остроту»[981]. В печати раздавались упреки в том, что в выставочных залах явно недостает «сильнейшего выразительного средства» — документальных фотографий[982]. Высказывались сожаления по поводу исчезновения раздела о пути 6-й армии к Сталинграду. Наиболее последовательным критиком экспозиции выступил Ханнес Геер, многие упреки которого, безусловно, были справедливы. Но все же трудно согласиться с его радикальными выводами об «обезвреженной выставке», «безоговорочной капитуляции» ее организаторов и даже об «исчезновении преступников»[983].

Выставка в ее второй версии действовала с ноября 2001 по март 2004 г. и была показана в 11 немецких городах. Обновленную экспозицию посетили более 400 тысяч человек. В конце января 2004 г. материалы выставки вернулись в Гамбург — к месту, где начинался ее путь. День 29 марта стал последним в ее истории. Руководители проекта приняли решение о том, что экспозиция выполнила свою задачу. Ян Филипп Реетсма сказал, выступая в этот день: «Неопровержим вывод о том, что без первой выставки тема преступлений вермахта не могла бы оказаться в центре общественного внимания и что без второй выставки это внимание не удалось бы удержать на прежнем уровне… Результатом стало то, что решительно изменился сам подход к теме преступлений вермахта и стал невозможным возврат к прежним стереотипам»[984]. Отмечая различия в восприятии первой и второй версий выставки, Ганс-Ульрих Тамер задал резонный вопрос: «Объясняются ли эти перемены только изменением способа презентации при полном сохранении ее концепции или же феноменальным воздействием первой выставки на ситуацию в сфере культуры памяти?»[985]. Очевидно, что решающее значение приобрело именно второе обстоятельство.

Вдумчивые наблюдатели констатировали пороговое значение эволюции восприятия первого и второго вариантов выставки. По мнению Михаэля Йейсмана, выставка стала «хронометром, отмеряющим время в двух часовых поясах»: сначала «в такт уходящего времени старой Федеративной Республики», а затем в ту пору, когда «начали намечаться контуры нового самосознания»[986].

«Дискуссия о выставке и ее тематике, — уверен Клаус Науман, — обозначила четкую историко-политическую грань в процессе перехода от “старой” к “новой” Федеративной Республике»[987].

Дебаты о «войне на Востоке», оказавшись на перекрестке противотоков общественного мнения, в эпицентре напряженных поисков новой национальной идентичности, уже стали фактом германской историографии и германского исторического сознания. «Устроителям выставки удалось то, — констатировал Ульрих Герберт, — чего не сумели добиться мы, профессиональные историки, а именно: развернуть широкие дебаты о германской войне на Востоке»[988]. Организаторы выставки смогли, отметил Норберт Фрай, «сдвинуть с места процесс рефлексии, касающейся легенды о чистом вермахте», что «вплоть до настоящего времени не удавалось сделать научным исследованиям». Для этого потребовались «известные формы драматизации, если хотите, и некоторого огрубления материала». Как и прежде, подчеркнул ученый, «импульсы для широких публичных дискуссий, как правило, исходили не от исторической науки»[989].

Выставка явилась неотъемлемой частью современной духовной жизни Федеративной Республики Германия. Предлагаемый образ «войны на Востоке», оказавшись в эпицентре напряженных поисков новой национальной идентичности, стал фактом германской историографии и германского исторического сознания.

Под прямым воздействием дебатов о выставке в течение последнего десятилетия в ФРГ заметно интенсифицировались научные исследования по проблематике преступлений вермахта на оккупированных территориях СССР. Выставка стала, по оценке Яна Филиппа Реемтсмы, «индикатором того, чем должна и может стать история современности в конце XX и в начале XXI века»[990].

* * *

Научный сотрудник Института современной истории в Мюнхене профессор Кристиан Хартман принадлежал к числу убежденных оппонентов выставки, не разделяя, впрочем, крайних оценок некоторых своих коллег. Признавая принципиальную важность поднятой в прессе «волны дискуссий и конференций, трактатов и писем читателей, репортажей и воспоминаний», он считал, что экспозиция отличается излишней плакатной публицистичностью. Историк, безусловно, разделял ту точку зрения, что вермахт действовал «под знаком античеловеческой идеологии и последовательного отказа от правовых норм», но он задавал непростой вопрос: если говорить о вермахте как о преступной организации, то «в какой степени этот вывод относится к миллионам военнослужащих вермахта» или же он применим лишь «к узкому кругу генералов и штабных офицеров»? Хартман выступал против «легкомысленных и чересчур обобщенных» суждений и требовал «дифференцированного подхода» к злодеяниям немецкой армии на оккупированных территориях СССР[991].

Плодом нелегких размышлений автора и его тщательных архивных изысканий явился изданный в 2009 г. фундаментальный труд «Вермахт на войне на Востоке. Фронт и тыл в 1941–1942 гг.»[992]. Стремясь преодолеть «дефицит широких эмпирических исследований» о роли вермахта в военных преступлениях[993], Хартман проследил путь пяти германских дивизий в составе группы армий «Центр»: от Белостока, Бреста, Львова и Киева вплоть до центрального участка советско-германского фронта, до линии Орел — Курск. Это были соединения, существенно различавшиеся по технической оснащенности, выучке личного состава, поставленным боевым задачам, наличию резервных частей и т. д. В их числе — элитная 4-я танковая дивизия, две пехотных дивизии — 45-я (привилегированная) и 296-я (недостаточно вооруженная), а также 221-я охранная дивизия, сформированная преимущественно из бывших полицейских, и равное по численности дивизии 580-е тыловое соединение, которому были подчинены комендатуры прифронтовой полосы. Общая численность этих пяти формирований — около 60 тысяч солдат и офицеров.

Для Хартмана нет сомнения в том, что германские вооруженные силы «стали сообщниками нацистского режима», что «без них были бы невозможны войны Гитлера — самые кровавые в мировой истории»[994]. Ученый подчеркивает: целью нацистов являлись «эксплуатация, порабощение и уничтожение советского общества, создание стратегически-экономического мирового господства “великогерманского рейха”, уничтожение “идеологических врагов” — еврейства и большевизма»[995]. Но как быть со столь важной для историка проблемой дифференцированного подхода к участию солдат и офицеров вермахта в военных преступлениях? Предельно добросовестное, скрупулезное изучение Хартманом тысяч документов — приказов, боевых донесений, писем военнослужащих — показало, что личный состав всех пяти соединений действовал в непрерывном и самом тесном взаимодействии с СС, СД, полицейскими батальонами, полевой жандармерией, гестапо и айнзацгруппами. Неопровержимо доказано участие солдат и офицеров в карательных «антипартизанских акциях», в организации голода сельских и городских жителей, в истреблении еврейского населения, в охоте за людьми с целью их угона в Германию… Чего стоят, например, выдержки из приказов по 4-й танковой дивизии: «Страх перед немцами должен пробирать население до костей»; «Германский солдат должен сражаться. Для работы есть достаточное количество русских»; «Никакой жалости по отношению к гражданскому населению, к каждому подозреваемому! Будь жестоким, стреляй в него, прежде чем он убьет твоих товарищей!»[996]. Главный вывод автора книги: «Пять соединений, действия которых находятся в центре исследования, ответственны за совершенные преступления», между ними нет «никаких заметных различий». И здесь не могут помочь никакие ссылки на «необходимость исполнения приказов». «Никто не нуждается уже в том, — резюмирует Хартман, — чтобы разоблачать миф о “чистом” вермахте, вина которого столь очевидна и впечатляюща, что любые дискуссии на эту тему бессмысленны»[997].

* * *

«Приказ о комиссарах» (официальное название: «Директивы об особом обращении с политкомиссарами») был издан верховным командованием вермахта за две недели до начала войны, 6 июня 1941 г. В приказе было недвусмысленно сказано, что советские политработники «не должны рассматриваться в качестве военнопленных», что их следует «незамедлительно, с максимальной строгостью» подвергнуть «особому обращению по приказу офицера». Особо подчеркивалось, что по отношению к комиссарам «невозможно применять соображения международно-правового характера». Нацистский документ был лицензией на безнаказанные убийства и одновременно инструкцией по их осуществлению. Разработка приказа была послушно-криминальным ответом высших военачальников вермахта на установки Гитлера, изложенные в выступлениях перед генералами 30 марта и 6 мая 1941 г. Гитлер требовал от своих подчиненных: уже в начале войны против СССР «преодолеть любые предрассудки», «уничтожить комиссаров и коммунистическую интеллигенцию».

Директива о расстрелах политкомиссаров без суда и следствия был представлена стороной обвинения Международному военному трибуналу в Нюрнберге в качестве неотъемлемой части комплекса «преступных приказов», изданных в связи с подготовкой и реализацией плана «Барбаросса». Однако и на «главном процессе» и на проведенном американцами «процессе верховного командования вермахта» (октябрь 1948 — апрель 1949 г.) обвиняемые и их адвокаты упорно и небезуспешно отрицали то, что на фронте происходили расправы над советскими политработниками.

Это было едва ли не важнейшим элементом стратегии защиты немецких генералов, представших перед судом союзников. Утверждалось, что приказ не передавался по команде и не исполнялся, а расстрелы комиссаров производились СС и СД. Эта версия была закреплена в неоднократно издававшихся в ФРГ мемуарах Гудериана и Манштейна, в многочисленных исторических очерках о дивизиях вермахта. Было бы преждевременным считать, что в современной ФРГ факты расстрелов политкомиссаров являются общепризнанными. Один из историков вермахта утверждал, что немецкие офицеры и генералы «остались верны рыцарским солдатским традициям» и «не только скрывали приказ, но и открыто саботировали его», что же касается войск, то они «в большинстве случаев игнорировали его»[998]. Ложная версия о невиновности солдат, офицеров и генералов за расстрелы советских политработников не исчезла из структуры современного германского общественного сознания. Это и побудило Феликса Рёмера (год рождения 1978), преподавателя университета в Майнце, осуществить в течение нескольких лет фундаментальные изыскания в фондах Государственного военного архива ФРГ — вопреки «стремлению к возникновению светлых пятен в темной истории Третьего рейха и его вермахта»[999]. Масштабы исследовательской работы Рёмера впечатляют. Были внимательно изучены фонды трех групп войск вермахта на Восточном фронте («Север», «Центр» и «Юг»), 9 общевойсковых армий, 4 танковых групп, 44 армейских корпусов, 139 дивизий. Список изученных архивных дел составляет в рецензируемой книге 15 страниц убористого шрифта. В монографии около 2700 сносок, в каждой из которых несколько отсылок на архивные дела.

Каковы же результаты столь широкого обращения к архивным источникам? Даже с учетом того, что множество документов вермахта было утрачено в ходе военных действий или сознательно уничтожено, рапорты о расстрелах советских политработников сохранились в архивных фондах 116 дивизий сухопутных сил вермахта[1000]. Подробный перечень подтвержденных по данным архива указаний о получении и исполнении воинскими частями Восточного фронта «приказа о комиссарах» занимает в книге Рёмера 58 страниц мелкого шрифта. Из документов «подавляющего большинства немецких фронтовых дивизий»[1001] явствует, что «директивы об особом обращении с политкомиссарами» были не только доведены командованием до личного состава вермахта вплоть до уровня батальонов и рот, но и дополнены «уточняющими» приказами. Среди десятков формулировок командиров высшего и среднего звена, приведенных автором книги, есть и такие: обрушить на русских furor teutonicus, «самостоятельно расправляться с гражданскими лицами и комиссарами, не прибегая к их пленению»; «политкомиссаров в плен не брать»; «не допускать проявлений человечности»; «ежедневно докладывать о расстрелах политкомиссаров»; незамедлительно сообщать «число расстрелянных — отдельно по гражданским лицам и по армейским политкомиссарам»[1002]. Настойчиво формировался образ политруков как «красных угнетателей», «только под дулами пистолетов» которых сражались бойцы Красной армии. В инструкции, изданной ОКБ, говорилось: «Каждый, кто взглянул в лицо любого красного комиссара, узнает, что такое большевизм. Мы бы оскорбили животных, если бы отыскали их черты в этих еврейских рожах». В сферу сознания и подсознания личного состава вермахта были прочно внедрены «антиславянские и антикоммунистические убеждения». И если у генералов, поголовно участвовавших в Первой мировой войне, они были связаны с памятью о Ноябрьской революции и Версальском мире, то у последующего поколения солдат и офицеров эти убеждения были внедрены нацистской пропагандой[1003].

Уже в первый день войны, 22 июня, командование 3-го танкового корпуса сообщало: «Обращение с пленным комиссаром произошло в соответствии с приказом». На следующий день в рапорте командования 3-й армии было сказано: «Взят в плен политкомиссар, с которым обошлись так, как это необходимо». Командующий 4-й танковой группой докладывал высшему начальству: «До 8 июля было покончено с 97 политкомиссарами» Каждодневные донесения офицеров высшего и среднего рангов становились рутинными: «Казнены 60 русских и 1 комиссар»; «взято 747 пленных, из них в соответствии с приказом 318 расстреляно»; «захвачено 610 пленных, уничтожено 5 танков, 6 политруков»[1004].

Все было именно так, как в неизбывно трагических строках Бориса Слуцкого, отвоевавшего войну в должности армейского политработника:

…А в плену, до единого, фрицы

Убивали политруков…

Феликс Рёмер приходит к выводу, что в ходе агрессии против Советского Союза происходило «расширение сферы политики уничтожения», шла «непрекращающаяся ни на один день варваризация войны». Осуществлялась легализация «ремесла убийств», необратимо совершалась «моральная деградация» немецких офицеров и солдат, что позволяло им «совершать преступления, не ощущая себя преступниками»[1005]. В рапортах офицеров вермахта многократно говорилось о постоянном наличии добровольцев-солдат, вызывавшихся расстреливать плененных политруков. Цитируя документы такого рода, Рёмер убедительно доказывает, что в войсках наличествовало «сильное стремление к соучастию в реализации политики уничтожения» И это было проявлением «не только слепого повиновения, но, в значительной степени, — внутреннего убеждения» Католический капеллан 113-й кавалерийской дивизии, оправдывая расправы с пленными, убеждал солдат: «Этого хочет бог». Еще один, самый распространенный, вариант оправдания: «Если об этом говорит фюрер, об обсуждении не может быть и речи»[1006].

В архивных фондах, исследованных автором, содержится указание на один-единственный случай Противодействия преступному приказу. В июле 1941 г. вахмистр разведроты 102-й пехотной дивизии (его фамилия не указана) отпустил пленных, в том числе и политрука. Военный трибунал приговорил унтер-офицера к трем годам заключения[1007]. На основе тщательного изучения документов вермахта Рёмер считает абсолютно доказанными 3800 случаев казней политруков. Но он убежден, что, ввиду пробелов в источниках, это число занижено. По его мнению, число жертв «фактически значительно выше четырехзначной цифры и составляет пятизначное число»[1008]. Это только малая часть 2 млн солдат и офицеров Красной армии, погибших в немецком плену до начала 1942 г. (из 3,4 млн захваченных).

Уже летом 1941 г. многим немецким военнослужащим стало очевидным, что план «молниеносной войны» обречен на провал. Характерны приведенные Рёмером признания офицеров вермахта: «Большевики сражаются с беспримерным фанатизмом»; «Враг стойко обороняется, сражаясь иногда до последнего патрона»; «Каждому солдату ясно, что не оправдались прежние представления о несовременной, плохо организованной российской армии»; «Русские воюют не за страх, а за идею» под воздействием «любви к родине и их воззрений»[1009]. Автор убежден, что после битвы под Москвой и очевидного краха плана «Барбаросса» «политика уничтожения ударила по ее инициаторам» и привела к росту потерь германских войск. Командование вермахта исходя из «военно-утилитарных соображений» сочло нужным молчаливо отказаться от казней советских политработников на передовой линии фронта. Было решено не расстреливать их на месте пленения, а отправлять в тыл, где их ждала неизбежная смерть в лагерях, подчиненных вермахту[1010].

Рёмер является младшим в когорте талантливых немецких историков нового поколения, исследующих проблемы агрессивной войны на Восточном фронте и не боящихся смотреть правде в глаза. Его монография является, по моему мнению, одним из самых значительных военно-исторических исследований, изданных в ФРГ в течение последних полутора десятилетий и знаменующих новое качество духовного очищения, новую фазу дискурса о злодеяниях вермахта. Содержание публикации значительно шире ее названия. Книга получила несколько позитивных отзывов в консервативной[1011] и в либеральной[1012] прессе, но не вызвала адекватного отклика среди профессиональных историков и широкой немецкой публики. Научная общественность ФРГ пока не поняла (не захотела или не решилась понять?) значимости труда Феликса Рёмера.

Среди книг о германской агрессии против СССР видное место занимает исследование сотрудника Института современной истории в Мюнхене Йоганнеса Хюртера, в котором представлен «коллективный портрет» 25 командующих войсками вермахта, действовавших на Восточном фронте[1013]. Среди них широко известные имена: генерал-фельдмаршалы фон Бок, Буш, фон Клейст, фон Кюхлер, фон Клюге, фон Лееб, фон Манштейн, фон Райхенау, фон Рундштедт; генерал-полковники фон Фалькенхорст, Гудериан, Гот. Автор неопровержимо доказывает, что эту «гомогенную группу генералов» объединяли принадлежность к военной касте (преимущественно к прусско-дворянской), участие в Первой мировой войне и вынесенная оттуда ненависть к России, боязнь повторения Ноябрьской революции, неприятие Веймарской республики, страх перед большевизмом, безоговорочно услужливое согласие с фюрером в вопросах о целях и методах агрессии против Советского Союза. И на этапе подготовки преступного замысла, и на этапе его реализации между Гитлером и высшим командным составом вермахта существовало полное «единство относительно целей войны и образов врага». Установки нацистов «были поняты, приняты всерьез и развиты дальше»[1014]. Начальник оперативного отдела верховного командования вермахта Йодль, прямо повторяя слова Гитлера, именовал войну «противоборством двух мировоззрений», которое приведет к ликвидации «еврейско-большевистской интеллигенции». Кюхлер считал агрессию против СССР «продолжением вековой борьбы между германцами и славянами». О том же в марте 1942 г. говорилось в приказе Браухича: «борьба расы против расы» должна вестись «со всей необходимой жестокостью». Клюге приказывал «немедленно ликвидировать как партизан вооруженных гражданских лиц, даже если у них будет обнаружена всего лишь опасная бритва за голенищем»[1015].

По прямой инициативе генералитета, констатирует Хюртер, было заранее достигнуто «быстрое и бесконфликтное единство с СС», что означало «неприкрытый разрыв с правовыми соглашениями о способах ведения военных действий» и решительный выход «за пределы любых этических и моральных границ». По существу, происходило превращение оккупированных территорий в «гигантский концентрационный лагерь». Заключение Хюртера предельно точно и беспощадно: «Громадный комплекс преступлений германского военного командования на территории Советского Союза» фактически нашел свое оправдание в Западной Германии, поскольку генералы вермахта не только избежали наказания, но в своих мемуарах сконструировали такую трактовку событий, которая превратилась в символы и мифы коллективной памяти послевоенного общества[1016].

С тезисами Хюртера согласен Рольф-Дитер Мюллер. В книге «Враг находится на Востоке» он именует войну против СССР «преступной расово-идеологической войной на уничтожение», «самой крупной и самой кровавой войной в мировой истории», которая «затмевает ужасы Чингисхана» и «занимает выдающееся место в коллективной памяти, побуждая ученых задавать истории все новые вопросы». В центре внимания автора находится поиск ответов на некоторые из них. Он указывает, что выставка «Преступления вермахта» дала «существенные импульсы» для такого поиска[1017]. Опираясь на «новые, малоизвестные или забытые документы», Мюллер опровергает «сомнительные трактовки ключевых источников» и «подвергает критике сложившиеся интерпретации германской агрессивной политики»[1018]. Ученый обращает особое внимание на то, что избежавшие наказания нацистские военачальники при поддержке США сыграли решающую роль в формировании бундесвера и разведывательных органов ФРГ. Он подробно рассказывает о послевоенной карьере представителей нацистской армейской элиты, отличившихся в свое время в войне против Советского Союза, — генерале Хойзингере, ставшем генеральным инспектором бундесвера, и его бывшем адъютанте — генерале Гелене, который при нацистах являлся начальником отдела генштаба «Иностранные армии Востока», а после войны — основателем спецслужб ФРГ[1019].

* * *

Казалось бы, культивировавшейся в течение десятилетий легенде о «чистом вермахте» пришел конец. Однако идеологическая инерция холодной войны продолжает действовать. Апологетические очерки о боевых действиях дивизий Третьего рейха (в том числе и дивизиях войск СС) продолжают оставаться одной из распространенных разновидностей массового чтения современной Германии. В любом книжном магазине можно купить репринты нацистского журнала «Der Landser». В интернете размещены сотни объявлений о покупке и продаже подобного вида изданий. Это в немалой степени относится к получившим чрезвычайную известность горнострелковым частям вермахта, в особенности к 1-й горнострелковой дивизии, носившей официальное название «Эдельвейс» и широко известной у нас в связи с военными событиями на Северном Кавказе летом и осенью 1942 г. Изрядно сфальсифицированная история дивизии стала воплощением мифа о «чистом вермахте». Значительная часть германской общественности рассуждает примерно так: да, уже доказано, что соединения вермахта совершали преступления против гражданского населения СССР и других стран, но только не эти бравые парни из «Эдельвейса», мужественно и умело исполнявшие приказы командования.

Причин для популярности элитарной горнострелковой дивизии было более чем достаточно. Она участвовала в боях практически на всех участках театра военных действий в Восточной и Юго-Восточной Европе. Горные стрелки были хорошо обучены всем видам боевых действий в горах, их экипировка и снаряжение соответствовали лучшим образцам своего времени. В 1956 г. по приказу тогдашнего министра обороны ФРГ Франца Йозефа Штрауса в рамках бундесвера была создана и до 1995 г. существовала 1-я горнострелковая дивизия (с тем же названием и с той же эмблемой) как отдельная воинская часть[1020]. Едва ли не весь первоначальный командный состав дивизии вел свое происхождение из рядов «Эдельвейса». Некоторые из офицеров и генералов горных стрелков были осуждены как военные преступники трибуналами союзников, но не немецкими судами! Бывший командир дивизии генерал Ланц не без успеха выдавал себя за участника Сопротивления.

Каждую весну, в начале мая, в Баварских Альпах при прямой и косвенной поддержке Министерства обороны ФРГ проходят традиционные встречи горных стрелков. Существует общество ветеранов дивизии, действует выставка «военных реликвий», выпускается специальный журнал. Именем казненного за военные преступления по приговору югославского суда нацистского генерала горнострелковых войск кавалера рыцарского креста Кюблера была названа казарма бундесвера.

Правду о преступлениях солдат и офицеров горнострелковой дивизии решился воссоздать Герман Франк Майер[1021]. Отошедший от дел бизнесмен, не являясь по образованию историком, он работал над монографией около двух десятков лет. Но непрофессионал оказался во многих отношениях выше представителей исследовательского сообщества. Источниковая база исследования безупречна. Автор использовал фонды 26 архивов в 8 странах, побывал в 200 населенных пунктах только в Греции и Албании, взял более 80 интервью в Германии и нескольких странах Южной и Юго-Восточной Европы.

Значительная часть монографии посвящена действиям дивизии «Эдельвейс» на территории Греции, оккупированной немецкими и итальянскими войсками. Тому существуют весьма важные личные причины. Отец Майера, офицер вермахта, был казнен греческими партизанами в 1943 г. Началу исследования положил поиск его могилы и желание узнать его военную судьбу. Автором книги двигало прежде всего стремление установить горькую истину. По справедливому мнению одного из изданий, Майер предложил читателю «нечто большее, нежели описание боевого пути одной из дивизий фашистского германского вермахта»[1022].

Командование 17-й германской армии, в которую входила 1-я горнострелковая дивизия, активно участвовало в подготовке к нападению на СССР. 12 мая 1941 г. командир «Эдельвейса» генерал Ланц, который, по оценке Майера, находился «в полном согласии с преступным режимом»[1023], присутствовал на совещании у начальника генштаба Гальдера, когда под предлогом ведения «превентивной войны» был дан зеленый свет агрессии против СССР. В обращении Ланца, предварявшем вторжение на территорию СССР, было сказано: «1-я дивизия горных стрелков выманивает дьявола из преисподней. Он находится перед нами, и мы его уничтожим. Да здравствует “Эдельвейс”! Хайль Гитлер»[1024]. За неделю до начала агрессии командиру дивизии был вручен приказ, требующий без суда и следствия расстреливать попавших в плен политработников Красной армии. Материалы американского судебного процесса 1947 г. над Ланцем и другими генералами показали, что преступный приказ был полностью одобрен высшими офицерами дивизии и претворялся в жизнь со всей возможной жестокостью. Майер приводит выдержку их боевого журнала дивизии: «После жестокого боя мы не взяли ни одного пленного»[1025].

В прежних публикациях по истории дивизии немало сказано о разрекламированном нацистскими пропагандистами молниеносном «рывке к Львову». На основании архивных документов Майер доказывает, что эта версия была сплошным блефом: западноукраинский город был оставлен Красной армией без боя. 30 июня и 1 июля 1941 г. солдаты дивизии, выполняя криминальную директиву о «ликвидации еврейско-большевистских бандитов», совместно с батальоном украинских националистов «Нахтигаль» расстреляли еврейское население Львова[1026]. Кровавый путь дивизии шел через Житомир, Винницу, города Донбасса. В конце декабря 1941 г. дивизия, понесшая значительные потери, была остановлена в районе Таганрога и вынуждена перейти к обороне. В феврале — мае 1942 г. горные стрелки были заняты грабежом продовольствия.

Летом и осенью 1942 г. дивизии «Эдельвейс» в соответствии с приказом Гитлера была отведена ведущая роль в наступлении на Северный Кавказ. Хорошо оснащенные батальоны «Эдельвейса» овладели несколькими перевалами Главного Кавказского хребта, но авантюристический замысел операции провалился, надежды на захват нефти, на продвижение в Индию не оправдались. Эта были, как впоследствии признавал Ланц, военные действия в условиях «быть или не быть»[1027].

Немецкими публицистами исписаны сотни страниц о водружении нацистского флага над Эльбрусом, этот факт был широко растиражирован нацистской кинохроникой. Но выйти на Туапсе и Сухуми немцам не удалось, марш на побережье Черного моря был остановлен героическим сопротивлением Красной армии. Вышло так, как об этом позднее написал Владимир Высоцкий: горных стрелков «надо сбросить с перевала»[1028], и они были сброшены с перевалов Клухор и Семанчо. Сброшены в кубанские степи и заводи, где им пришлось отражать атаки регулярных советских войск и партизан. 1-я горнострелковая дивизия, понеся значительные потери, была разгромлена.

Новый командир дивизии генерал Штеттнер (Ланц ушел на повышение) приказал расстреливать попавших в плен советских партизан «после основательного допроса» и проводить массовые операции по «эвакуации» гражданского населения, т. е. по угону в Германию мирных жителей. По оценке автора книги, «в течение 20-месячных боев в Советском Союзе дивизия потеряла три четверти своего состава», после Сталинграда стало ясно, что «цели на Востоке не были достигнуты»[1029].

После боев на Кубани весной 1943 г. боевое применение «Эдельвейса», по существу, закончилось. Дивизия стала выполнять преимущественно карательные функции, наряду с частями СС и полевой жандармерии. В мае 1943 г. дивизию перебросили в район Черногории, где резко активизировались действия бойцов югославского Сопротивления. «Антипартизанские акции» сводились к убийствам и грабежу мирного населения. Дивизия была разбита на несколько боевых групп, задачей которых было, согласно приказу Штеттнера, «жестко и без каких-либо церемоний лишать возможности существования», «уничтожать, разоружать и захватывать в плен», «расстреливать или вешать на месте», «сжигать села или отдельные дома». Командование одного из полков дивизии докладывало 16 мая 1943 г. о расправах с «подозрительными», о «300 убитых коммунистах». 15 июня: «498 пленных, из них расстреляно 411», конфисковано «126 голов крупного рогатого скота, 4766 овец, баранов и коз».

Всего во время «антипартизанской операции» дивизии «Эдельвейс» было убито около 12 тысяч граждан Югославии. Как признавали впоследствии офицеры дивизии, «убитые мирные жители были причислены к партизанам»[1030].

В конце июня 1943 г. дивизия «Эдельвейс» была передислоцирована в район Ионического моря, и горные стрелки, констатирует Майер, «перенесли в Грецию опыт, приобретенный во время бесчисленных операций в России и Черногории», для них — «отупевших и одичавших» — «убийство стало рутинным делом». Майер приводит признание одного из унтер-офицеров: «Мы превратились в шайку разбойников»[1031]. 25 июля 1943 г. в фашистской Италии произошел государственный переворот. По приказу короля был арестован Муссолини, 3 сентября подписана капитуляция Италии. Германские войска захватили Рим и Северную Италию. Вчерашние союзники мгновенно превратились в злейших врагов рейха. Итальянцам на всех театрах военных действий был предъявлен ультиматум: сложить оружие и сдаться в плен. В случае отказа (таков был приказ Гитлера) — расстрел всех офицеров без суда и следствия, отправка рядовых и унтер-офицеров на принудительные работы в Германию[1032]. За осуществление карательной операции офицеры вермахта получили личные благодарности Гитлера и высокие военные награды.

На судебном процессе, проведенном американцами в 1948 г., командир дивизии генерал Ланц был приговорен к 12 годам тюрьмы, но его освободили в 1951 г. по приказу верховного комиссара США в Германии Макклоя. В 1969 и 2002 г. в прессе ФРГ были опубликованы материалы, неопровержимо обличающие в зверских убийствах солдатами и офицерами 1-й горнострелковой дивизии бывших союзников. Разбирательства в германских, австрийских и итальянских судах тянулось достаточно долго, но в 2007 г. они были окончательно прекращены.

Отставные генералы горнострелковых войск встретили дегероизацию «Эдельвейса» с нескрываемой враждебностью. Автору книги приписывали «огульные», «злые и абсурдные обвинения». Содержание книги, с точки зрения ее противников, — «просто постыдно, неверно исторически, недопустимо юридически и неприемлемо морально»[1033]. Была предпринята попытка найти единомышленников в подчиненном командованию бундесвера Ведомстве военно-исторических исследований. Один из сотрудников ведомства, не пожелавший назвать своего имени, утверждал, что для истории дивизии «Эдельвейс» вовсе не характерны «отдельные эксцессы» и «жестокие акции», а уничтожение мирных жителей на Балканах будто было. «частью беспредельной гражданской войны». В связи с заявлениями такого рода газета «Die Welt» предупреждала об опасности «сомнительного возрождения легенды о “чистом вермахте”» и возможного «пересмотра германской оккупационной политики» в условиях, когда «бундесвер был создан офицерами, которые все практически без исключения служили в гитлеровском вермахте»[1034].

В материалах демократической прессы подчеркивалось, что Майер «заставил рухнуть легенду, которую создавали горные стрелки, тоскующие по войне». Поэтому отныне альпийский цветок эдельвейс не может служить «символом солдатских доблестей», весь он «покрыт коричневыми пятнами и кровью»[1035]. Как указывал известный деятель антимилитаристского движения Якоб Кнаб, у монографии Майера есть один-единственный недостаток: «ее выход опоздал на 20 лет»[1036].

* * *

Каждому, кто побывал на Пискаревском кладбище, каждому, кто видел эти бесконечные поля братских могил со скорбными датами: 1941, 1942, 1943, 1944, навсегда запали в душу высеченные в камне слова Ольги Берггольц:

Здесь лежат ленинградцы.

Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.

Рядом с ними солдаты-красноармейцы.

Всею жизнью своею

Они защищали тебя, Ленинград.

Для России блокада Ленинграда была и остается символом неисчислимых потерь, принесенных во имя военной и нравственной победы над фашизмом. Длившаяся 900 дней (8 сентября 1941 г. — 27 января 1944 г.) блокада явилась для гитлеровцев прямой реализацией «стратегии уничтожения». Количество жертв блокады — 900 тысяч мирных жителей — сопоставимо с числом убитых немцами и умерших от голода и болезней советских военнопленных, с числом уничтоженных нацистами евреев Европы. Но для Федеративной Республики Германия, для ее исторической памяти путь к постижению смысла блокады города на Неве оказался трудным, долгим и противоречивым.

В 1960-е и 1970-е гг. в ГДР были опубликованы архивные документы, неопровержимо доказывавшие преступный характер блокады Ленинграда со стороны нацистского военного и политического руководства[1037]. Но в условиях холодной войны всё (или почти всё), что было издано в ГДР, заранее вызывало в Западной Германии реакцию недоверия и отторжения.

В школьных учебниках ФРГ осада Ленинграда или не упоминалась вовсе, или именовалась военным успехом вермахта. Один из современных исследователей с полным на то основанием утверждает: «память о блокаде практически не менялась с 50-х вплоть до 80-х годов», исторические события рассматривались «глазами преступников», «Ленинград остался абстрактным местом в событиях войны»[1038].

Было ли случайным столь явное несоответствие значимости битвы за Ленинград, с одной стороны, и масштабов (как и характера) ее освещения историографией ФРГ, с другой? Осуществленное германской армией целенаправленное убийство сотен тысяч мирных жителей Ленинграда не укладывалось в традиционную мифологическую схему о немецких солдатах как жертвах военных действий, об их невиновности в связи с «необходимостью исполнять приказы командования». Отводя любые обвинения в бесчеловечном характере блокады, ведущий сотрудник указанного ведомства Иоахим Хоффман писал: «Какими бы печальными ни были эти события, моральные претензии в адрес немецких войск не имеют под собой никаких оснований. Осада и обстрел обороняемого города и его укреплений по-прежнему принадлежали к обычным и неоспоримым методам ведения войны»[1039]. Автор цинично ставил осаду Ленинграда в один ряд с действиями советских войск по взятию Кенигсберга и Берлина весной 1945 г.

Первым опытом монографического исследования блокады Ленинграда является работа молодого сотрудника йенского университета Йорга Ганценмюллера[1040]. Автор считает необходимым «расширить научную перспективу и анализировать блокаду Ленинграда в связи с общими целями германского нападения на Советский Союз»[1041]. В книге широко и непредвзято используются как документы московских и петербургских архивов (в том числе недавно рассекреченных фондов), так и материалы новейших исследований российских ученых. Достижения российской науки органически входят в структуру германской историографии. Было ли это возможно еще десяток лет назад?

В высшей степени важными являются заключения Ганценмюллера: «Блокада Ленинграда не было осадой, вызванной тактикой, вытекавшей из военно-стратегических соображений. Это была составная часть курса на геноцид, вызванная комбинацией краткосрочных военно-экономических факторов с долгосрочными идеологическими факторами». Геноцид против ленинградцев полностью вытекал из того, что «поход против России с самого начала был захватнической, истребительной войной». «Впервые в мировой истории, — считает Ганценмюллер, — осада укрепленного города осуществлялась не для его захвата», а для физической ликвидации его жителей. Германская политика голода и разрушения, направленная против ленинградцев, «вытекала не только из конкретной ситуации осени 1941 г.», но прежде всего из «внутренней логики войны, направленной на грабеж и уничтожение»[1042].

В книге Ганценмюллера проявилось не только стремление немецкого историка сказать беспощадную правду об агрессивной войне и геноциде, но не в меньшей мере желание выразить восхищение стойкостью и мужеством защитников города. Газета «Die Zeit» с полным на то основанием писала, рецензируя указанную монографию: «Лондон, Ковентри, Антверпен, Гамбург, Дрезден, Варшава — многие города Европы испытали муки войны и были превращены в развалины. Но Ленинград выдержал катастрофу, несопоставимую с другими городами по длительности страданий и по числу павших. Своей книгой Ганценмюллер воздвиг впечатляющий памятник невской столице и ее трагедии»[1043].

«Гранитный город славы и беды»[1044]. В поэтической строке, написанной в начале XX в., Анна Ахматова предсказала трагикогероическую судьбу невской столицы. Via dolorosa блокады — это опыт, который невозможно забыть или избыть ныне живущим и будущим российским поколениям. Станет ли этот опыт одним из компонентов германской исторической памяти?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В НАЧАЛЕ НОВОГО СТОЛЕТИЯ

Прошлое можно преодолеть только так, как действовал Сизиф. Он затаскивал камень на гору, камень скатывался вниз, и Сизиф вновь начинал свой путь[1045].

Стефан Хермлин

В наши дни проблематика Третьего рейха остается главной в структуре исторической науки и исторического сознания ФРГ. «Вопреки некоторым опасениям (или надеждам), — уверен Норберт Фрай, — интерес немцев к истории Германии 1933–1945 гг. отнюдь не ослабевает. Он видоизменяется, но в этом нет никакого вреда»[1046]. Налицо новое качество научных исследований, налицо не упрощение, но усложнение их содержания.

В последние годы внимание научной общественности и средств массовой информации ФРГ было привлечено к книге Гётца Али «Народное государство Гитлера. Грабеж, расовая война и национальный социализм»[1047]. На основе интенсивных разысканий в архивах автор дал новую трактовку важнейшего феномена Третьего рейха — массовой поддержки Гитлера и его режима. С полным основанием Фолькер Ульрих утверждал: «Эта книга относится к тем редким трудам, которые по-новому привлекают наше внимание к самому мрачному периоду германской истории»[1048]. Ганс Моммзен причислил работу Али к произведениям, при чтении которых «учащенно бьется сердце» и которые «открывают новые поля исследования»[1049].

В сознании большинства граждан Германии в течение нескольких десятилетий жила идея единоличной ответственности Гитлера за германскую катастрофу. Этот удобный тезис, в котором не было места категории национальной вины, надолго определил направленность господствовавших трактовок Третьего рейха. Но нельзя не признать, огромные массы немецкого населения в течение 12 лет были охвачены безумием, что рядовые немцы стали соучастниками преступлений режима. Сотни тысяч, миллионы законопослушных, ничем не примечательных немцев стали охранниками в лагерях, полицейскими, солдатами вермахта.

Вопреки болезненно-неприязненному отношению большинства современных немцев к этой проблеме, Али вопрошает: «Как немцы могли допустить беспримерные массовые убийства?»; «На чем базировалась поощряемая государством ненависть против “неполноценных” немцев, против поляков, “большевиков” и евреев?»[1050].

В ФРГ ответственность за нацистские злодеяния возлагалась на Гитлера и на отдельных преступников, а в ГДР — на капиталистические монополии. Али дает свой ответ на вопрос о причинах многолетних успехов фюрера, о причинах поддержки его огромным числом граждан Германии, о высокой степени интеграции немецкого общества в предвоенный и военный период. Автор трактует нацистский режим как «диктатуру услужливости» по отношению к подавляющему большинству немцев. Гитлер и его приспешники «каждый день покупали их открытую поддержку или по меньшей мере равнодушие»[1051]. Программа «национального социализма» была не только пропагандистским лозунгом, во многом ее реализовывали на практике.

Али убежден, что «криминальная энергия» нацистского рейха имела воплощением «симбиоз народного государства и преступлений»[1052]. Нацистская идеология, подчеркивая различия вне нации, смягчала классовые различия внутри германского государства, обеспечивая миллионам немцев «спокойное существование и спокойную совесть»[1053]. На основании многочисленных неопровержимых архивных документов автор утверждает: «Гитлеру удавалось вновь и вновь расширять базу согласия далеко за границы сторонников партии или ее избирателей»[1054].

Страх перед повторением ситуации 1918 г., перед военным поражением, голодом, революцией, последующей инфляцией вынуждал диктатуру обеспечивать немцам «безбедное существование, не связанное с личной ответственностью за преступления, но возможное при условии извлечения выгод из массовых преступлений». «Именно эта констелляция, — делает вывод Али, — определила как отсутствие значительного внутреннего сопротивления режиму, так и отсутствие у немцев позднейшего чувства вины»[1055].

Имущество депортированных и обреченных на смерть евреев аккуратно распродавалось по дешевке или распределялось под контролем местных партийных бонз. «Холокост, — заключает Али, — остается непонятым, если он не анализируется как самое последовательное массовое убийство с целью грабежа в современной истории»[1056].

«Генеральный план “Ост”», разработка которого началась задолго до 22 июня 1941 г., предусматривал «вытеснение» из европейской части СССР «в сторону Сибири» до 50 млн славян, место которых должны были занять немецкие колонисты. Вывоз продовольствия с оккупированных территорий СССР означал голодную смерть для десятков миллионов местных жителей. В декабре 1942 г. была издана директива о создании в Южной России «голодной зоны глубиной от 800 до тысячи километров». Гаулейтер Украины Кох указывал в августе 1942 г.: «Снабжение населения Украины не имеет никакого значения». Вывод Али гласит: «Гитлер поддерживал среднестатистического арийца за счет подрыва жизненных основ граждан других стран… В высшей степени бесчеловечный оккупационный режим на территории Советского Союза, нацеленный на голод, нищету и смерть, был подчинен задачам будущего повышения жизненного стандарта немцев»[1057].

Особое внимание Али уделяет беспощадной эксплуатации насильно угнанных в Германию рабочих. Заработанные остарбайтерами деньги якобы переводились на счета филиалов немецких банков и могли быть получены только после победы Германии в войне. Это были, по подсчетам автора, 13 млрд рейхсмарок или млрд евро[1058].

Перефразируя слова Макса Хоркхаймера «молчащий о капитализме не должен рассуждать о фашизме», Али завершает книгу собственной максимой: «Тот, кто не желает говорить о выгодах миллионов простых немцев, пусть молчит о национал-социализме и Холокосте»[1059].

Выводы Гётца Али вскоре нашли убедительное подтверждение: в 2009–2011 гг. были опубликованы (сначала фрагменты, а затем и полный текст) дневники скромного судейского чиновника Фридриха Келльнера (1885–1970)[1060]. Он работал в Майнце на должности инспектора административного суда. За несколько дней до захвата власти нацистами Келльнер был переведен на новое место службы в заштатный провинциальный городок Лаубах (земля Гессен), где ничего не знали о его прежнем членстве в социал-демократической партии. Он ничем не выделялся из чиновничьей среды низшего и среднего ранга, исправно выполняя возложенные на него функции. Нацистские преследования обошли его стороной. Но с осени 1938 г. по май 1945 г. он день за днем аккуратным старомодным почерком вел записи в дневнике, пряча их (сохранилось 10 заполненных конторских книг большого формата) в надежном месте. Рукописи хранились в семье Келльнера, после его смерти несколько раз предлагались издателям, но не вызвали с их стороны никакого интереса. И только когда исследование проблематики Третьего рейха вышло в ФРГ на новый уровень, вопрос о публикации был решен.

У Келльнера не было других источников информации, кроме наблюдения за повседневной жизнью городка и внимательного изучения нацистской (по преимуществу местной) прессы. В дневнике нет упоминаний о передачах иностранного радио. Но Келльнер подробно фиксирует происходивший на глазах равнодушных соседей разгром городской синагоги, депортацию евреев Лаубаха на верную смерть в концлагеря, отправку в газовые камеры душевнобольных и инвалидов, преступления вермахта на территориях Польши и Советского Союза… «Записи Келльнера, — указывала газета «Süddeutsche Zeitung», — доказывают то, что столь часто опровергается: у каждого, кто жил в Германии в 1939–1945 гг., была возможность узнать о том, что происходит, как в действительности развиваются военные действия. И никто не мог “ничего не знать” о преступлениях нацистской системы, включая уничтожение евреев»[1061].

Уже поэтому ценность дневников Келльнера можно было бы оценить достаточно высоко. Но незаметный чиновник юридического ведомства выступил в роли серьезного аналитика и гневного обвинителя нацистского рейха. Предметом его мучений было то, что большинство немцев безгласно поддерживало режим. Он нередко задумывался о том, какой будет Германия после неминуемого краха преступного режима. Он рассчитывал на то, что его дневник окажется полезным в будущем.

На первой странице дневника (26 сентября 1938 г., канун Мюнхенского сговора) написано: «Смысл моих записей состоит в том, чтобы зафиксировать нынешние настроения вокруг меня для того, чтобы в будущем не возник соблазн изобразить это время как “героическое”», и через год с небольшим (30 июня 1939 г.): «Моя цель — передать потомкам подлинную картину действительности». Что касается «картины духовного состояния немецкого народа», то она представала абсолютно безрадостной: «Вот судьба моей бедной, достойной сожаления родины: лучшие люди живут как отшельники, у власти находятся подлые, грубые палачи»; «Я вынужден констатировать, что примитивность мышления немецкого народа достигла той точки, которую трудно превзойти… В мозгах — сплошной туман и сплошная тьма». После нападения нацистов на Советский Союз Келльнер нашел в глубине души столь редкие для тогдашних немцев горькие и справедливые слова: «Эти преступления никогда не смогут быть стертыми из памяти»; «Их невозможно вычеркнуть из истории человечества. Наше правительство убийц навек осквернило имя Германии». Каким должен быть грядущий суд над преступниками и их пособниками? Выводы Келльнера радикальны: «Не существует наказания, которого достойны эти нацистские бестии… 99 процентов немецкого населения прямо или косвенно виновны в сегодняшнем состоянии дел». Заслуживает особого внимания его предостережение: «В особенности надо следить за тем, чтобы эти бандиты не уподобились хамелеонам и мгновенно не поменяли цвет своей кожи». Какой будет послевоенная Германия (запись от 10 апреля 1945 г.): Келльнер высказывает обоснованные сомнения: «Сможет ли немецкий народ по собственной инициативе создать новое государство — свободное от сумасшедших идей? В этом отношении я не очень-то оптимистичен… Мозги людей полны отравы. Немецкий народ в массе своей душевно болен, а душевные болезни очень трудно излечиваются». Автор дневника ощущал внутреннюю сопричастность с активными борцами Сопротивления. 8 мая 1945 г. (это завершающий текст дневника): «Немцы, сохранившие разум и зрение, в течение 12 лет активно и пассивно выступавшие против режима, могут гордиться, чувствуя, что их борьба была не напрасна»[1062].

В октябре 2010 — феврале 2011 г. в Германском историческом музее в Берлине работала выставка «Гитлер и немцы. Народная общность и преступления», которую в известной степени можно считать продолжением дискуссий о книге Гётца Али. На страницах обстоятельного тома, выпущенного к открытию экспозиции, опубликованы статьи ведущих историков ФРГ, которые с различных сторон рассматривают больную и необычайно важную проблему массового воздействия нацистской диктатуры. По мнению Михаэля Вильдта, в Германии 1933–1945 гг. существовал «социальный политический строй, основанный на расовом неравенстве и обеспечивавший немцам материальные и нематериальные выгоды и участие в системе власти». Это был режим, основанный на «бессилии жертв и всевластии палачей», режим, «условием существования которого было преследование и изгнание противников»[1063]. Томас Зандкюлер считает, что Третий рейх обещал и в известной степени обеспечивал своим гражданам в обмен на «готовность к согласию, основанную на самых разных причинах», «социальную мобильность и расширение степени участия в общественной жизни». Продолжая тезис о «готовности к согласию», историк возвращается к проблеме национальной вины и национальной ответственности немцев: «Преступления на Востоке в большинстве случаев совершались самыми обычными людьми. Те немцы, которые непосредственно не участвовали в злодеяниях, хорошо знали о том, в какую политику они вовлечены и какие следствия это будет иметь в будущем»[1064].

Клаус Хилленбранд, политолог, ведущий сотрудник известной берлинской газеты «Die Tageszeitung», интенсивно работая в 14 архивах ФРГ, Австрии и Чехии, обнаружил и впервые опубликовал заявления немцев, направленные в различные инстанции Третьего рейха с просьбами о возможном зачислении на должности исполнителей смертных приговоров. 482 прошения сохранились в изученных автором архивах: к 1933 г. относилось 72 заявления, к 1939 — 69, к 1943 — 26, к 1945 — 1[1065]. На деле, резонно предполагает Хилленбранд, таких заявлений было значительно больше.

Какой же была мотивация «инициативников», стремившихся обслуживать конвейер смерти? Один из них, не забыв упомянуть о своем членстве в НСДАП, в 1937 г. писал, что «с учетом современных законов» ему «доставит удовольствие» быть палачом. Другой заявлял, что «добровольно участвовал в исполнении смертных приговоров в оккупированной Польше». Третий напоминал о своем опыте, приобретенном в Первой мировой войне, — «неоднократном исполнении приказов о казнях». Четвертый посчитал особенно важным то, что он в 1918–1921 гг. находился в рядах «черного рейхсвера», а ранее «воевал против французов, англичан и негров не только с помощью огнестрельного оружия, но и посредством саперной лопатки». Некий мясник, обращаясь в 1940 г. непосредственно к Гитлеру, обязывался «беспощадно уничтожать тех субъектов, которые предают любимого фюрера и отечество», ссылались и на опыт службы в охране лагеря уничтожения для евреев, и на желание «найти применение в восточных районах». Были и такие, кто пытался на должности палача поправить материальное положение, пошатнувшееся во время экономического кризиса. Но виновниками разорения лавочников неизменно объявлялись «марксисты»[1066].

Автор уделяет пристальное внимание социальному происхождению и профессиям палачей-добровольцев. Это были немцы самых различных возрастов (от 15 до 62 лет), представители низших и средних слоев населения — как раз тех общественных групп, которые активно поддерживали нацистский режим. Хилленбранд указывает на почти полную идентичность социальных структур кандидатов в палачи и личного состава низовых организаций СС. В перечне профессий добровольцев выделяются те, кто привык иметь дело со смертью: мясники, работники боен, могильщики, санитары. Один из них полагал: «Я созрел для профессии палача, потому что в течение долгого времени зарабатывал на жизнь забоем лошадей»[1067].

Может быть, кандидаты в палачи были просто умалишенными? Нет, отвечает Клаус Хилленбранд: «Они были нормальными или сумасшедшими в той же мере, в какой нормальной или сумасшедшей была нацистская диктатура… Убийства стали частью нормальной общественной жизни. Письма добровольцев рассказывают не только об их авторах, но и характере общества, в котором могли возникнуть такие письма»[1068]. Тот же отказ от заповеди «не убий», та же паранойя безнаказанных преступлений, то же стремление извлечь из убийств материальную выгоду, что и у десятков и сотен тысяч «нормальных» немцев, ставших солдатами вермахта, полицейскими, жандармами, гестаповцами, надсмотрщиками в тюрьмах и концлагерях, членами СС, доносчиками… Правда, эти «нормальные» немцы не писали никаких прошений в адрес властей, что позволило им (тем, кто остался в живых) после войны вновь и вновь повторять: «Мы всего лишь исполняли приказ». Такова, если использовать формулировку Ханны Арендт, «банальность зла».

Своеобразным показателем общественного понимания образа «обыкновенного фашизма» стал неожиданный всплеск интереса к изданному в 1947 г. (уже после смерти автора) роману выдающегося немецкого писателя Ганса Фаллады «Каждый умирает в одиночку» — книги о героической попытке индивидуального сопротивления фашизму простых людей и о гибели в застенках гестапо. В обоих германских государствах книга многократно издавалась и дважды экранизировалась, но ее подлинный смысл зачастую ускользал от читателей и кинозрителей. В 2009–2011 гг. ситуация изменилась. Неожиданным стало и то, что успех романа пришел из-за рубежа, из Великобритании и США, где в 2009–2010 гг. были опубликованы новые переводы. Не случайно в отзывах международной и немецкой печати на выход в свет новых изданий романа говорилось не только о художественных достоинствах книги, но прежде всего об исторически достоверных свидетельствах повседневной жизни нацистского периода. Причину этого феномена автор статьи во влиятельной немецкой газете видит в «изменении восприятия гитлеровского периода»[1069]. В книге Фаллады представлена точная модель нацистского «народного сообщества».

Газета «Mitteldeutsche Zeitung» признавала: «Этот новый старый роман, автор которого скончался через несколько недель после его завершения, обладает качествами литературного и исторического документа»[1070]. Примечательно мнение журналиста Клаудиуса Зайдля: «Причина того, что господство нацистов длилось 12 лет, состояла не только в том, что преступная клика находилась во главе государства и его институтов. Это господство смогло удержаться потому, что слишком многие немцы были коррумпированы, аморальны и жестоки, извлекая прибыль из злодеяний режима»[1071]. Публицист Себастиан Хаммелеле писал в марте 2011 г.: «Не поддающееся времени величие книги состоит в том, что она показывает повседневную жизнь нацистского общества в ее грязном убожестве, в ее банальности зла… Роман вышел в свет за несколько десятилетий до исследования Али “Народное государство Гитлера”, в котором национал-социализм предстает в виде громадной машины разбоя и обогащения»[1072].

Рюдигер Диц, сотрудник еженедельника «Der Spiegel», заметил: «Эта книга возникла из небытия и попала в самую точку. Мир 2011 г. читает роман для того, чтобы понять, как это могло случиться… Чтобы рассказать о пугающей повседневности нацистского времени, Фаллада, свидетель происходивших событий, избрал средства сострадания к маленькому человеку и безыскусного реализма»[1073]. Комментатор Германского радио Маттиас Куссман отмечал важность того, что в романе речь идет о «малом сопротивлении» простых людей, которое раньше не хотели замечать. Книга Фаллады позволяет читателю оказаться «по ту сторону прежних клише»[1074].

* * *

10 мая 2005 г. в Берлине состоялось торжественное открытие памятного комплекса, посвященного 6 млн евреев Европы, уничтоженным нацистскими палачами. Это 2711 лишенных каких-либо надписей бетонных плит различной высоты. Они размещены на участке южнее Бранденбургских ворот, в сотне метров от невидных теперь руин имперской канцелярии. Эта территория близ Берлинской стены несколько десятилетий была мертвой зоной. «Berliner Zeitung» писала о «единственной в своем роде попытке соорудить в центре столицы памятник, посвященный самому страшному преступлению, которое было совершено собственной нацией»[1075]. Не прекращаются споры об архитектурной и этической ценности необычного, даже загадочного мемориала, о его глубинных смыслах, о том стал ли он (и станет ли?) притягательным «местом памяти», равно как и органической частью городской среды. Возникла целая литература, посвященная «драматургии конфликта вокруг памятника жертвам Холокоста»[1076].

Инициатива создания в Берлине памятника жертвам Холокоста принадлежала не представителям власти, а являлась гражданской инициативой, которая была выдвинута «снизу». В 1988 г. с такой идеей выступила известная журналистка Леа Рош, удостоенная медали имени Карла фон Осецкого и премии имени Софи и Ганса Шолль. «Сооружение этого памятника, — была убеждена Рош, — это долг всех немцев на Востоке и на Западе»[1077]. Ее почин был немедленно поддержан историком Эберхардом Йеккелем[1078].

Речь шла о строительстве мемориала, не имевшего аналогов в европейской культуре памяти. Русскому слову «памятник» соответствуют в немецком языке два значения: Denkmal — символ почитания, прославления и Mahnmal — символ предупреждения, предостережения. С самого начала имелся в виду мемориал во втором значении слова, символизирующий не национальную честь, а национальную вину и призывающий к ее искуплению. По словам еженедельника «Die Zeit», «Denkmal говорит нам: Авель был убит, вспоминайте о нем. Но Mahnmal говорит нам: Каин убил своего брата Авеля, об этом преступлении забыть невозможно»[1079].

Л. Рош встала во главе инициативного комитета — общественной организации, деятельность которой понималась как продолжение едва отшумевшего тогда «спора историков», как протест против «нормализации нацистского прошлого». В публицистике призыв Леи Рош прямо связывался с акциями альтернативных «исторических мастерских», призывавших к смене оптики исторической науки, к трактовкам нацистского прошлого с точки зрения жертв диктатуры. Мемориал должен был стать воплощенным в камень свидетельством «негативной идентичности» (термин, предложенный Теодором Адорно и Юргеном Хабермасом). Почин поддержали Вилли Брандт, Гюнтер Грасс, Вальтер Йенс, многие представители интеллигенции леволиберального спектра[1080]. Началась кампания в прессе, шел сбор средств. Все это происходило на фоне общественного подъема, связанного с падением Берлинской стены и объединением Германии. Дебаты вокруг проектов берлинского мемориала оказались в фокусе противоречий общественного сознания ФРГ. Пользующийся европейским признанием писатель Мартин Вальзер назвал (едва ли не под аплодисменты слушателей) проект памятника «кошмаром, доведенным до масштабов футбольного поля», ненужной «монументализацией позора»[1081]. Как и следовало ожидать, официальные власти ФРГ отнеслись к неудобной для них гражданской инициативе более чем прохладно. Активным противником проекта стал правящий бургомистр Берлина Эберхард Дипген. Один из лидеров региональной организации ХДС Клаус Ландовски заявил: «Берлин не нуждается в таком памятнике»[1082]. Другой высокопоставленный деятель этой партии предостерегал от превращения Берлина в «город бесчестья»[1083]. Раздавались шумные призывы соорудить взамен планируемого мемориала монументы жертвам «диктатуры ГДР» и насильственного переселения немцев из стран Восточной Европы после 1945 г. Но Леа Рош была уверена в победе: «Я полагаю, что мнение народа важнее, чем мнение тех, кто выступает против памятника»[1084].

У замысла памятника нашлись оппоненты и в кругах демократической общественности. Руководители музеев, созданных на местах бывших концлагерей, опасались, что значение их мемориалов будет теперь принижено[1085]. Представители союза преследовавшихся нацистами цыган (в Германии их именуют народами синти и рома), заместитель председателя Центрального совета евреев Германии Соломон Корн выступали (впрочем, безуспешно) против глубоко укорененной в обществе «разделенной памяти» и «иерархии жертв»[1086]. Предлагалось соорудить памятник не только евреям, но всем гражданам Европы, погибшим от рук нацистских преступников. «Все жертвы равны, — писал Ганс Дингель. — Идет ли речь о евреях и цыганах, уничтоженных в Освенциме, или о замученных до смерти гомосексуалистах, или о иеговистах, которые не смогли вынести мук лагеря, или о расстрелянных политкомиссарах Красной армии. Все они равны перед лицом смерти, все они достойны равных почестей»[1087].

В апреле 1994 г. правительством ФРГ и сенатом Берлина был объявлен конкурс на лучший проект мемориала жертвам Холокоста. Споры о памятнике далеко не случайно совпали по времени с ожесточенными дискуссиями вокруг выставки «Преступления вермахта» и книги Дэниэла Голдхагена «Добровольные подручные Гитлера». Тема памятника широко дебатировалась в 1998 г. во время избирательной кампании в бундестаг. В обсуждении проекта активное участие приняли историки Эбехард Йеккель, Рейнхарт Козеллек, Рейнхард Рюруп, Вольфганг Бенц, Ульрих Герберт, Петер Штайнбах, Норберт Фрай.

Предлагались различные места для строительства, в том числе площадь перед фасадом рейхстага, пустырь у бывшего здания гестапо у Принц-Альбертштрассе. Обсуждалась идея мемориала в виде замощенного крупным булыжником километрового отрезка одного из автобанов в центре Германии, где скорость движения не превышала бы 30 км в час; или сооружение на выделенные средства взамен берлинского «большого памятника» 1400 монументов в городах и селах по всей ФРГ[1088].

После продолжительных, не раз заходивших в тупик обсуждений был отобран и рекомендован к реализации проект нью-йоркского архитектора Питера Айзенмана. Решение оказалось далеко не бесспорным. Стартовый проект трижды подвергался доработке, но в июне 1999 г. был утвержден новым составом бундестага. «За» проголосовали 312 из 534 депутатов: социал-демократы, представители Партии зеленых, Партии демократического социализма и несколько депутатов от ХДС/ХСС. В целом эта фракция (находившаяся тогда в оппозиции), в том числе Гельмут Коль и Ангела Меркель, высказалась против[1089].

Для финансирования строительства и контроля над работами решением бундестага были созданы специальный фонд и кураторий, в состав руководящих органов которых вошли представители всех парламентских фракций, правительства ФРГ, берлинского сената. Из числа членов первоначального инициативного общественного комитета в совет фонда были включены только Леа Рош и Эберхард Йеккель, влияние которых оказалось весьма ограниченным. Один из внимательных наблюдателей констатировал: «Памятник погибшим евреям Европы, который был поначалу символом исторической саморефлексии народа, породившего преступления, ныне стал выражением декретируемого сверху примирения между палачами и их жертвами»[1090].

27 января 2000 г., в годовщину освобождения концлагеря Освенцим, при участии президента ФРГ Иоганнеса Рау и канцлера Герхарда Шрёдера произошла закладка будущего мемориала. Правящий бургомистр Берлина Дипген и экс-канцлер Коль предпочли игнорировать церемонию. Конфликты вокруг сооружения памятника отнюдь не прекратились. В целях экономии проект был урезан за счет уменьшения площади подземного центра исторической информации, что привело к многочисленным упрекам политического и идеологического характера. Споры разгорелись и вокруг требования непременно сохранить светский характер сооружения, отказаться от иудаистской религиозной символики в помещениях информационного центра[1091].

В апреле 2003 г. начались масштабные строительные работы на участке южнее Бранденбургских ворот. Из сверхпрочного светлого бетона были отлиты первые стелы памятника. Угроза реализации столь высокого замысла пришла с самой неожиданной стороны. Архитектор и его помощники опасались «творчества» уличных вандалов, наносящих при помощи распылителей краски на любую подходящую или неподходящую поверхность. Было решено покрыть стелы специальным отталкивающим раствором. Соответствующий (безупречный по качеству и не очень дорогой) состав был предложен химическим концерном «Дегусса». Но сенсацией стало журналистское расследование, которое установило, что собственники фирмы стремятся «дважды нажиться на Холокосте»[1092]. Именно «Дегусса» изготовляла во время войны «циклон-Б» для газовых камер Освенцима. Постыдный скандал удалось как-то замять. Характерно горькое признание, сделанное на заседании куратория: в современной Германии невозможно найти крупную фирму, гешефты которой (напрямую или через предшественниц) не были бы связаны с нацистским режимом[1093]. Редкий эпизод из недавней истории ФРГ смог бы столь выразительно сказать о том, что страна все еще не освободилась от «причастия буйвола».

Монумент, ставший уже привычным для Берлина, «не будучи устрашающим, напоминает об ужасных преступлениях»[1094]. Наверное, это один из признаков совершающегося перехода от форм преодоления нацистского прошлого, присущих прежней ФРГ, к формам решения этой задачи в условиях объединенной Германии и неотвратимой смены поколений. Стало реальностью высказанное в 1998 г. Герхардом Шрёдером пожелание о таком памятнике, к которому «охотно придут люди, чтобы вспоминать, чтобы дискутировать друг с другом», о памятнике, который «обращен не только в прошлое, но и в будущее»[1095].

Может быть, именно отсутствие надписей на бетонных квадратах мемориала позволяет проецировать на их зеркально гладкие грани чувства скорби по всем людям, уничтоженным дьявольской машиной национал-социализма? Может быть… Но нельзя не присоединиться к суждению газеты «Berliner Zeitung»: «Синти и рома добиваются сооружения монумента их жертвам, которые не могут быть признаны второстепенными. Погибшие в ходе эвтаназии должны довольствоваться установкой скромной металлической плиты. Но люди, насильственно угнанные в Германию, и военнопленные, которых преследовали и убивали как “славянских недочеловеков”, не удостоены и такого скромного знака памяти»[1096].

* * *

Трудно забыть тот летний день, когда у себя под ногами на окраинной улице Гамбурга я вдруг увидел несколько ярко отсвечивавших на солнце металлических табличек с такими необычными надписями: «Здесь жил Натан Данкроне 1939 года рождения. Убит И июня 1942 года в Освенциме»; «Здесь жил Ганс Дессау 1930 года рождения. Убит 6 декабря 1941 года в Риге»; «Здесь жил Оскар Хеллер 1933 года рождения. Убит 18 ноября 1941 года в Минске».

— Что означают эти вмурованные в тротуар знаки? — спросил я у немецкого друга-историка.

— Это Stolpersteine. В буквальном переводе на русский: «камни, о которых спотыкаются». На этой улице прежде находился сиротский приют для детей-евреев, депортированных на верную смерть в гетто Восточной Европы.

А через сотню метров, на противоположной стороне улицы я увидел еще одну табличку: «Здесь жил Георг Шульц 1892 года рождения. Убит при попытке к бегству 24 апреля 1937 года». Рядом лежал цветок, положенный, видимо, вчера или позавчера.

Почему такое название? Ведь никто не спотыкается об эти «камни», да это и не камни вовсе, это — небольшие латунные пластинки с самым простым текстом: «Здесь жил…» — далее имя и фамилия. Дата рождения. Дата и место депортации, и если есть, то дата смерти. Все. Более ничего. Но, как написал один берлинский школьник в своем сочинении, «на этих камнях спотыкаются не ноги, а головы, души и сердца».

А началось все с 1990 г., когда исполнилось полвека массовой депортации цыган. Художник-авангардист из Кёльна Гунтер Демниг несмываемой краской прочертил на мостовых города маршруты, которыми вели обреченных на смерть цыган к железнодорожному вокзалу, а оттуда в концлагеря. Через два года в брусчатку на кёльнской площади Ратхаузплац Демниг вмонтировал латунные пластинки с именами убитых в концлагерях цыган, с датами их рождения и смерти, что потребовало значительной работы в архивах города. И хотя по распоряжению городских властей памятные знаки пришлось убрать, эта акция, как и последующая акция в берлинском районе Кройцберг, послужила началом «Инициативы Штольперштайне».

Цель проекта — восстановить имена, адреса и даты жизни всех депортированных и замученных в концлагерях цыган и евреев. Причем запечатлеть их на века у входов домов, где жили, смеялись, любили эти люди. Необходимо вернуть им их украденные имена, которые заменили порядковым номером в концлагере или безличной надписью на братской могиле. Иногда не удается установить адрес погибшего, но известно место его работы и учебы. И перед школами, университетами, почтовыми отделениями, госпиталями можно видеть латунные пластинки размером 10 на 10 сантиметров: «Здесь учился…», «Здесь работал…», «Здесь преподавал…». Иногда можно увидеть сразу три или четыре таких таблички: в один из лагерей смерти была депортирована целая семья.

Художнику важно, чтобы прохожие остановились, задумались, встретились лицом к лицу не с абстрактной трагедией, а с конкретной судьбой — в отличие от берлинского памятника жертвам Холокоста. Каждую из табличек Гунтер Демниг своими руками изготовил, укрепил на бетонном столбике и намертво вбил в тротуар. Тысячи и тысячи немцев узнают Демнига на улице — художника в рабочей спецовке, в широкополой шляпе на голове. Он склонился к тротуару. В его руках молоток, рядом лом, мастерок, зубило, ведро со строительным раствором. Сначала речь шла о погибших евреях и цыганах. Но все новые пластинки напоминают о жертвах бесчеловечной кампании «эвтаназии», о священнослужителях, коммунистах и социал-демократах.

Гунтер Демниг принадлежит к первому послевоенному поколению (родился в 1947 г.), учился в Берлине и Касселе, с 1985 г. его ателье находится в Кёльне. Он так рассказывает о себе: «Я — из поколения шестидесятников. В 1968 г. стал студентом в Берлине. В это время шла война во Вьетнаме. Этим временем датируется мой первый политический артефакт. Стилизованный американский флаг, нарисованный на внутренней стороне витрины. Вместо звезд — черепа. Тогда меня в первый раз на полдня посадили за решетку. Так я начал заниматься искусством в общественном пространстве.

Музейное искусство — я ничего не имею против, оно должно быть. Только искусство может и по-другому воздействовать на человека. Напрямую»[1097]. Демниг так излагает свое кредо: «Каждый раз, когда я наношу на табличку букву за буквой, я испытываю большое потрясение. Я всегда думаю, что речь идет о человеке, о единственном в своем роде человеке. Это были мужчины, женщины, соседи, школьные товарищи, подруги, коллеги… И я их себе ясно представляю. Я на той самой улице, перед тем самым домом. Меня охватывает печаль, когда я устанавливаю камни памяти, но это хорошо, потому что преодолевается забвение»[1098]. Он уверен: «О человеке забывают только тогда, когда забывают его имя»[1099].

Сторонник концептуального искусства, Демниг убежден, что творчество может и должно существовать как будоражащее современников реальное воплощение идеи социальной справедливости. Его труд подобен труду средневекового цехового мастера, который создавал свои шедевры собственными руками, от начала до конца. С одной существенной разницей: произведения Демнига обращены к самой широкой публике, им в бетоне и металле воплощены боль, скорбь и память о судьбах уничтоженных нацистами граждан Германии. Демниг говорит: «Ни в коем случае я не хочу открывать что-то вроде фабрики по конвейерному производству камней. Освенцим — это был конвейер, запланированное массовое уничтожение людей. Поэтому каждый камень я делаю своими руками и убежден, что только так можно восстановить память о каждом отдельном человеке»[1100]. Он решительно выступает против любого присутствия в проекте рыночного начала, против каких бы то ни было признаков подчинения масс-культуре. Его акция существует благодаря небольшим частным пожертвованиям, он принципиально отказывается от помощи государства.

В Интернете нетрудно найти интерактивную карту Федеративной Республики, по данным которой на конец 2012 г. в 750 городах и сельских общинах Германии Демнигом установлено более 37 тысяч камней памяти. Изготовленные им памятные таблички можно встретить и на улицах Праги, Будапешта, Вены, Амстердама… Это, по его словам, — самый большой «децентрализованный мемориал в мире». Газета «Berliner Zeitung» писала несколько лет назад: «Возникает образ крупного идеалистического проекта, проникнутого доброй волей, и образ художника, который действует в соответствии со своей природой. Труд Сизифа, если подумать о числе жертв. Задача, для исполнения которой нужна целая жизнь»[1101].

Новые заявки поступают каждый день. Частная инициатива постепенно превратилась в гражданское движение. По всей Германии люди обращаются к мастеру с просьбой разместить штольперштайне на их улице; сформировалось неформальное сообщество «Инициатива Штольперштайне». Его участники безвозмездно осуществляют нелегкие разыскания в германских и иностранных архивах, ведут переговоры с муниципалитетами, собирают деньги, ухаживают за камнями памяти, нередко охраняют их от посягательств неонацистов. По словам одной из немецких газет, «художественная акция трансформировалась в урок истории»[1102].

Проект Демнига сблизил людей, принадлежащих к разным поколениям, имеющих различные политические убеждения. Штутгартские участники проекта заявляют: «Нет ничего хуже коллективного молчания. Но, к счастью, есть люди, есть инициативы, задача которых состоит в том, чтобы рассказать о преступлениях фашизма там, где совершались эти преступления»[1103].

«Их звали, — напоминала газета “Stuttgarter Nachrichten”, — Адлер, Гольдшмидт, Леви, Розенбаум, Зотхаймер или Штраус. До 1933 г. они были уважаемыми гражданами Штутгарта. Они погибли в Риге, в Освенциме, в Терезиенштадте или в Берген-Бельзене. Такой была судьба 2500 наших бывших сограждан. “Инициатива Штольперштайне” стремится вырвать их имена из забвения»[1104].

Нередко приверженцами мастера становятся школьники. Демниг так рассказывает об этом: «Я много раз выступал в школах, рассказывая об идее камней памяти, и устанавливал камни вместе со школьниками… Группа учащихся из школы имени Вернера Гейзенберга в Леверкузене участвует в проекте и занимается поисками в архивах. Ученики гимназии имени Александра фон Гумбольдта в Кёльне шефствуют над 33 камнями памяти»[1105].

Цитирую газету «Stuttgarter Zeitung»: «Юноши и девушки десятого класса гимназии имени Эдуарда Мёрике, молча, смотрят вниз. Перед ними Гунтер Демниг. Он стоит на коленях и делает свое дело: вмуровывает два камня в тротуар у дома на Тюбингерштрассе, 111. На табличках имена супругов Макса и Яны Фишер. Макс родился в 1888 г., его жена годом позднее. “Расстреляны в Кракове в 1942 г.” — написано на латунной табличке. В архиве не удалось найти более подробных сведений. Демниг не произносит никаких речей. Его камни сами говорят за себя. Ирма Глауб, представляющая “Инициативу Штольперштайне”, усердно работала в архивах Штутгарта и Людвигсбурга. Сын Фишеров эмигрировал в США, и после войны о нем нет никаких сведений. Бывший священник Зигфрид Басслер давно уже исследует историю Штутгарта. Он говорит, обращаясь к школьникам: “Здесь, на юге Штутгарта, Демниг установил больше 50 камней памяти”»[1106].

У здания университета имени Гумбольдта в Берлине — сразу двадцать латунных табличек в память о студентах, так и не получивших дипломы экономистов, политологов или лингвистов из-за еврейского происхождения или оппозиционной деятельности[1107]. В октябре 2009 г. были установлены 35 памятных знаков перед зданием Института гигиены на Маркманштрассе в Гамбурге. Прежде здесь располагалась психиатрическая клиника, где было убито более 50 больных детей[1108].

Об «Инициативе Штольперштайне» издано несколько десятков книг. Это — антифашистские путеводители по улицам немецких городов, истории людей, чья жизнь и смерть не должны быть забыты[1109]. Гунтер Демниг стал героем документальной ленты (режиссер Дёрте Франке), получившей несколько престижных международных премий[1110]. Фильм, отмечала газета «Neues Deutschland», «убедительно показывает, что искусство возникает не в ателье, а среди публики», убеждает в том, «сколь велико воздействие искусства, находящегося вне стен музеев»[1111]. Однако отношение к фильму в ФРГ зачастую было неоднозначным, о чем писала берлинская газета «Die Tageszeitung»: «Это неудобный фильм. Он возбуждает недовольство, которого некоторые люди не хотели бы»[1112].

Но дело не только в недовольстве «некоторых людей». Есть и Такие, кто неоднократно пытался и пытается повредить или уничтожить камни памяти. В ночь на 30 апреля 2013 г. в берлинском районе Фриденау злоумышленники осквернили около 40 памятных знаков, залив их черной краской. Преступники не были обнаружены. Гунтер Демниг сказал в ответ на эту угрозу: «Вместо каждого поврежденного камня мы установим один или два новых»[1113].

…Завершить рассказ о камнях памяти мне хотелось бы стихами Марины Цветаевой, которая за несколько десятилетий предвидела свою смерть — без могилы и надгробного камня. И теперь она пророчески обращается к нам и от своего имени, и от имени жертв нацистского террора:

Идешь, на меня похожий,

Глаза устремляя вниз.

Я их опускала — тоже!

Прохожий, остановись!..

И кровь приливала к коже,

И кудри мои вились…

Я тоже была, прохожий!

Прохожий, остановись![1114]

* * *

22 июня навечно останется для нас всенародным Днем памяти и скорби. В ФРГ эта дата не отмечалась никогда — для немцев она слишком неудобна. Ни разу германский бундестаг не обращался к тематике нацистской агрессии против Советского Союза. Но в 2011 г., когда исполнилось 70 лет с момента начала Великой Отечественной войны, все пять партийных фракций, представленных в германском федеральном парламенте, пришли к единодушному соглашению о проведении 30 июня в рамках очередного пленарного заседания специальных слушаний, посвященных этой трагической дате. Беспрецедентным было не только решение бундестага, но и совпадение взглядов депутатов на трагедию 1941 г., на значение ее уроков для современных отношений Германии и России.

В речи социал-демократа Гериота Эрлера дата 22 июня была названа «самой мрачной страницей германской истории». В послевоенной Западной Германии, по словам депутата, все, что было связано с «планом Барбаросса», «отторгалось или было оболгано». Понадобилось значительное время, усилия честных историков и длительные публичные дискуссии для того, чтобы опровергнуть ложные установки о «чистом вермахте» или «превентивной войне Гитлера против России». Лишь в последнее время произошло, уверен Эрлер, «настоящее чудо» — утверждение «реально существующих динамичных, позитивных германо-российских отношений».

Выражая позицию молодого поколения немецких политиков, христианский демократ, историк по образованию Филипп Мисфельдер призвал депутатов постоянно помнить о том, что «ни одно европейское государство не заплатило во время войны столь высокой цены, как Россия». Депутат убежден: добрососедские отношения с нашей страной необходимы и благотворны для немцев. Но его суждения трезвы и реалистичны: «Что касается предрассудков по отношению к России, то нам предстоит еще много работы».

Парламент ФРГ с 1999 г. работает в здании бывшего германского рейхстага, взятого штурмом войсками Красной армии. В мае 1945 г. стены громадного здания были покрыты тысячами надписей, сделанными советскими солдатами и офицерами, праздновавшими Победу. Большая часть надписей была утрачена, но часть их (во внутренних помещениях рейхстага) сохранилась и была в ходе реконструкции здания тщательно отреставрирована. Один из участников слушаний, депутат от Христианско-демократического союза Петер Байер, напомнил своим коллегам об одной из таких надписей: «Посеешь ветер — пожнешь бурю»[1115]. Несколько лет назад проведение бундестагом ФРГ политической акции, посвященной дню 22 июня, было бы трудно представить.

К 70-й годовщине начала нацистской агрессии против СССР был приурочен выпуск популярной книги Кристиана Хартмана «Операция Барбаросса. Германская война на Востоке»[1116]. Возможно, именно небольшой объем работы, ее обращение к массовому читателю делают книгу значительным событием в исторической науке ФРГ, своеобразным итогом исследований войны 1941–1945 гг. немецкими учеными в течение последних 10–15 лет. Для автора не подлежит сомнению, что с самого начала «это была расово-идеологическая война на уничтожение», что «инициатива в развязывании войны целиком и полностью принадлежала Германии»[1117]. Хартман вновь и вновь обращается к преступной роли германской армии: «Без административной и логистической поддержки вермахта массовые убийства были бы невозможны»; «немцы вели против Советского Союза войну, главным в которой были произвол» и «грабеж в таких масштабах, каких еще не знал мир»[1118].

Сдержанное, кажущееся порой отстраненным, повествование Хартмана дважды взрывается эмоциями. В обоих случаях речь идет о классических произведениях советского искусства, отражающих «океан человеческих трагедий»: о Седьмой (Ленинградской) симфонии Дмитрия Шостаковича и фильме Элема Климова «Иди и смотри». Хартман, в отличие от многих историков ФРГ, отдает дань мужеству и жертвенности советского народа. В 1941 г. и в последующие годы, указывает историк, СССР прошел «жестокую школу войны», создал новую, победоносную армию. Именно Советский Союз внес «очень значительный, если не самый значительный вклад» в победу над нацизмом, собственной кровью добился «крушения плана мирового блицкрига»[1119].

Что же двигало армией и народом СССР в их борьбе? Хартман так отвечает на этот вопрос: «сознание борьбы за справедливое дело», ощущение «единства судьбы», «новое качество общественной сплоченности». «Слова “Великая Отечественная война” стали волшебным лозунгом», овладевшим массами, и «поэтому крушение германской стратегии было неизбежным»[1120]. Такое признание из уст немецкого ученого дорогого стоит. Обращаясь к будущей судьбе исторической памяти о войне, автор заключает: «Такой войны еще не было. Ни в одной войне не было пролито столько крови, ни одна война не оставила таких глубоких следов в памяти современников». Можно только присоединиться к справедливому выводу историка: эту войну «нельзя ни забывать, ни игнорировать», «память о ней переживет свидетелей этих событий»[1121].

Трудно переоценить научную и политическую значимость публикации в 2011 г. корпуса архивных документов о германской оккупационной политике в западных регионах СССР. Речь идет об осуществленном под руководством Клауса Мальмана издании внушительного по объему (более 900 страниц) сборника почти ежедневных донесений командования айнзацгрупп за период с 23 июня до конца 1941 т.[1122] Сугубо секретная, цинично откровенная информация была предназначена для шефа Главного управления имперской безопасности Гейдриха и предельно узкого круга лиц. Теперь мы можем получить гораздо более точное представление о направленности и объемах преступной деятельности айнзацгрупп. В сообщении от 8 ноября 1941 г. говорилось: «Что касается казней, то по приказу командования до сих пор ликвидировано примерно 80 тысяч человек. Среди них было 8 тысяч человек, которые обвинялись в антигерманских или большевистских действиях. Остальные были уничтожены в ходе акций возмездия… Самые крупные из этих акций были осуществлены непосредственно после взятия Киева против евреев вместе со всеми их родственниками».

К массовому читателю ФРГ обращено иллюстрированное приложение к еженедельнику «Die Zeit», также приуроченное к годовщине нацистской агрессии и вышедшее (в журнальном формате) под названием «Война Гитлера на Востоке»[1123]. В выпуске помещены материалы авторитетных историков Вольфрама Ветте, Кристиана Хартмана, Феликса Рёмера, Йорга Ганценмюллера, Дитера Поля, Ханнеса Геера. Примечательная особенность выпуска — публикация обширных воспоминаний советских ветеранов войны.

Ветте, статья которого открывает приложение, убежден, что советско-германская война была «основным событием Второй мировой войны». «В ходе войны стерлась какая-либо разделительная линия между вермахтом и СС». Как и его единомышленники, Ветте обращается к образу «восточного похода», сложившемуся в послевоенном западногерманском общественном мнении: «За безоговорочной капитуляцией не последовало самокритичных дискуссий о войне. В течение долгого времени доминировало сознание, оправдывавшее преступное нарушение права. Распространялись легенды, явно приукрашивающие действительность… Во всем обвинялись Гитлер, его партия, осужденные в Нюрнберге главные военные преступники, СС и гестапо. Вермахт, напротив, оставался незапятнанным, и все, кто его критиковал, объявлялись людьми, выносящими сор из избы. Гитлер именовался исторической случайностью». Но сегодня, подчеркивает Ветте, после дискуссий, вышедших за пределы профессионально-исторического сообщества, «вермахт рассматривается — в полном соответствии с действительностью — как гигантская машина, предназначенная для уничтожения». Кардинальная переоценка «похода на Восток» имеет «принципиальное значение для взаимопонимания с государствами и обществами, образовавшимися на месте прежнего Советского Союза», для того чтобы «немцы и русские взаимно воспринимали себя как партнеры и добрые соседи»[1124].

Продолжая начатый Ветте анализ эволюции исторического сознания ФРГ, Геер отмечает: «Всегда трудно вспоминать о собственных преступлениях. В случае с Холокостом это удалось, хотя бы наполовину. То, что война на уничтожение не укоренилась прочно в структуре памяти, связано с тем, что вермахт был проекцией всего германского общества, что участниками войны были мужчины каждой семьи. Стратегия бывших солдат и их домочадцев заключалась в том, чтобы вытеснить из сознания совершенные злодеяния. Свою роль сыграло и то, что образ врага, сформировавшийся в годы нацизма, оказался востребованным в антикоммунистическом климате холодной войны»[1125].

В 2011 г. германская общественность достойно встретила годовщину трагического дня 22 июня. «Закрепилась ли память о войне против СССР в коллективной памяти немцев? — звучит вопрос на страницах еженедельника «Die Zeit». — Этого нельзя утверждать на основе каких-либо эмпирических исследований. Но одно можно сказать с полной уверенностью: сегодня уже нельзя отрицать вину Германии за гибель 27 миллионов советских граждан. Все мы знаем о том, что тогда произошло, и можно надеяться, что это не будет забыто»[1126].

И все же Петер Ян вынужден сделать горькое признание: «Вне поля нашего интереса остается исторический опыт 1941–1945 гг., равно как и чувствительность русских к обсуждению этой темы… В течение более чем шести десятилетий история страданий немцев закрывала подлинное измерение войны — миллионы преступлений германских агрессоров. Без осмысления масштабов этих злодеяний, без упоминания фактов и количества жертв мы не сможем понять, чем же был в действительности национал-социализм. Мы также не сможем понять характер памяти и опыта наших русских соседей на континенте Европы»[1127].

* * *

В 1989 г. парламентской фракцией Партии зеленых в бундестаге была выдвинута инициатива о выплатах компенсаций остарбайтерам из Советского Союза. После неоправданно долгих проволочек, после мучительных дискуссий и колебаний в 1993 г. было принято совместное постановление правительства и объединения предпринимателей ФРГ. В 1999 г. в Германии был создан Федеральный фонд «Память, ответственность и будущее». Через год от имени государственных органов ФРГ начались выплаты компенсаций бывшим узникам концлагерей и гетто, остарбайтерам. Очевиден противоречивый характер германской компенсационной политики. Остается открытым вопрос, привела ли она к снятию конфликтов. Но бывших советских военнопленных не оказалось в списках получавших весьма небольшие выплаты (многие посчитали их унизительными). В решении одной из высших немецких судебных инстанций было сказано: «Пребывание в плену не дает права на материальную помощь». Круг равнодушия замкнулся. Что здесь сыграло основную роль: инерция холодной войны, алчность известных германских фирм, казуистика немецких юристов, безразличие российских дипломатов, которые вели переговоры с властями ФРГ?.. Прошедшие через ад советские военнопленные оказались жертвами и заложниками двух тоталитарных диктатур и двух демократических режимов.

Историческую несправедливость попыталась исправить немецкая общественная организация, в имени которой сопряжены знаки латиницы и кириллицы: «Kontakte-Контакты». В 1990 г., когда интерес к нашей стране был в Германии всеобщим, в Берлине было основано общество «Германо-советские контакты». Инициаторами этого шага стали интеллектуалы, выступающие за активное партнерство России и Германии. Среди них художник Эберхард Радзувайт, педагог и общественная деятельница Хильде Шрамм, историки Клаус Майер и Петер Ян, евангелический пастор Манфред Рихтер. Деятельность общества стала органической частью движения германской общественности за альтернативную, негосударственную помощь забытым жертвам нацистской диктатуры. В уставе общества записано, что оно «способствует укреплению толерантности в отношениях между народами, воспитанию в духе демократии и взаимопонимания»[1128].

Эберхард Радзувайт так разъясняет свое кредо: «Просвещение, толерантность и солидарность… Это слоганы европейского гуманизма. Они являются и движущей силой наших проектов. Сам мой год рождения, 1941-й, требовал от меня исторического просвещения. Немцы и россияне смогут находиться в честном партнерстве друг с другом, только если они будут откровенно говорить о начале, ходе, причинах и последствиях Второй мировой войны, не замалчивать их. Мы срочно нуждались в недогматичном историческом просвещении»[1129]. По словам Радзувайта, подлинным началом деятельности общества стало 22 июня 1991 г., когда в главном концертном зале Берлина с большим успехом прошел мемориальный концерт ста молодых музыкантов из Санкт-Петербурга, исполнивших Седьмую симфонию Дмитрия Шостаковича.

В 2002 г. Эберхард Радзувайт и его соратница режиссер балета Мария Шубарт были награждены медалью имени Карла фон Осецкого, учрежденной Международной лигой прав человека. Радзувайт сказал на церемонии награждения: «Карл фон Осецкий жив, пока живы пацифизм, разум и просвещение как проявления европейского гуманизма… Я принимаю медаль имени Осецкого с надеждой на дальнейшее развитие импульсов диалога между Востоком и Западом в духе гуманизма. Я принимаю эту награду от имени всех, кто действует во имя этого идеала и придает гуманизму реальное содержание — сотрудничество и партнерство»[1130].

27 января 2004 г., в день 59-й годовщины освобождения Красной армией концлагеря Освенцим, общество «Kontakte-Контакты» призвало к сбору средств для забытых жертв национал-социализма, которые не подпадали под законодательство фонде «Память, ответственность и будущее». Было опубликовано обращение с призывом передать в фонд помощи бывшим советским пленным дневную зарплату: «Нечего рассчитывать на изменение закона и на увеличение средств фонда. Мы не видим никакой другой возможности, кроме развертывания гражданской инициативы — сбора средств как дополнения заслуживающей уважения деятельности фонда. Мы концентрируемся на странах бывшего СССР, где особенно велики беды жертв нацистского режима. Мы обращаемся к политикам, к предпринимателям и профсоюзам, к ученым и работникам искусства, к пенсионерам, безработным и служащим, к рабочим и чиновникам… Время идет, люди стареют»[1131].

В числе первых воззвание поддержали экс-президенты ФРГ Йоганнес Рау (СДПГ) и Рихард фон Вайцзеккер (ХДС), депутат бундестага от Партии демократического социализма Лотар Биски, депутат бундестага от СДПГ Гернот Эрлер, Лотар де Мезьер — бывший премьер-министр на последнем этапе существования ГДР, профессор Рейнхард Рюруп — директор фонда «Топография террора», Ютта Лимбах — бывшая председательница конституционного суда ФРГ, Ганс-Йохен Фогель (СДПГ) — руководитель объединения «Против забвения — за демократию»…

Инициатором обращения, которое газета «Süddeutsche Zeitung» назвала призывом о «нескольких евро, которые трогают до слез»[1132], была Хильде Шрамм, представлявшая в городском собрании депутатов Берлина Партию зеленых и являвшаяся вице-президентом столичного парламента. Она передала в помощь выжившим советским пленным полученную ей премию имени Мозеса Мендельсона. Для немцев фрау Шрамм — прежде всего дочь нацистского военного преступника Альберта Шпеера, искупающая грехи поколения приверженцев нацистского режима.

Выступая в марте 2005 г. по Баварскому радио, Хильде Шрамм сказала: «Эти деньги были собраны теми немецкими гражданами, которне сами не очень-то богаты». Ведущим программы был задан вопрос: «Сколько времени Вам понадобилось, чтобы Вы открыли для себя тему принудительных рабочих и военнопленных в ее социальном и благотворительном измерении?». В ответ журналист услышал: «Я могу сказать, что с тех пор, как я выросла и работала, я всегда находилась в противостоянии с нацистским прошлым… Это пронизывает всю мою жизнь… Груз преступлений прежнего поколения так тяжел, что это не поддается сознанию… Необходимо очень критично относиться к нашему нацистскому прошлому, очень критично». И — это прозвучало как обещание: «Мы будем работать дальше, я буду действовать с полной отдачей моих сил и моей энергии»[1133]. Через два месяца, в день 60-й годовщины капитуляции нацистского рейха, Хильде Шрамм заявила: «Мы — часть этого общества, и большинство из нас чересчур поздно стыдливо обратилось к тому, чтобы привлечь внимание к бывшим советским пленным. Так будем вместе делать то немногое, что мы можем»[1134].

Для профессора Клауса Майера, долгие годы являвшегося председателем «Контактов», благородная деятельность общества стала продолжением собственной биографии: «21 апреля 1945 г., во время ожесточенных боев за Берлин, я попал в советский плен. Эта дата и сопутствующие ей обстоятельства имели для моей последующей жизни огромное значение. Сегодня, по прошествии полувека, я оглядываюсь назад, теперь как историк. Предметом этого взгляда в прошлое являюсь я сам. Ко дню моего пленения я только что отметил свой семнадцатый день рождения… Плен явился для меня и моих молодых товарищей сильным шоком, ведь к подобной ситуации мы были совершенно не подготовлены. А уж о России и русских мы вообще ничего не знали… Неотъемлемая часть моих воспоминаний — это отношения с советскими людьми. Медсестра, в лютую стужу каждое утро стоявшая у ворот лагеря и освобождавшая от работы тех, у кого не было теплой одежды. Или врач-еврей в больнице, спасший жизнь не одному немцу, хотя они и пришли как враги. И, наконец, пожилая женщина, которая во время обеденного перерыва, на вокзале в Вольске, застенчиво протягивала нам соленые огурцы из своего ведра. Для нас это был настоящий пир. Позже, перед тем, как отойти, она подошла и перекрестилась перед каждым из нас. Русь-матушка, встреченная мною в эпоху позднего сталинизма, в 1946 г., на Волге. Когда сегодня, через пятьдесят лет после моего пленения, я пытаюсь подвести итоги, то обнаруживаю, что пребывание в плену повернуло всю мою жизнь совершенно в другое русло и определило мой профессиональный путь.

Пережитое в молодости в России не отпускало меня и после возвращения в Германию. У меня был выбор — вытеснить из памяти мою украденную юность и никогда более не думать о Советском Союзе или же проанализировать все пережитое и таким образом привнести некое биографическое равновесие. Я выбрал второй, неизмеримо более тяжелый путь, Как сказано вначале, на этот трудный путь я и оглядываюсь сегодня… Я завязал продолжительные контакты с русскими коллегами, прежде всего в Санкт-Петербурге. Со временем эти контакты переросли в прочную дружбу».

Призывы к солидарности были опубликованы и другими бывшими немецкими солдатами, находившимися в плену в Советском Союзе. Это была акция гражданского мужества, проникнутая гуманизмом, добром и милосердием.

Рудольф Ф.: «Я хочу выразить Вам мое глубокое уважение и радость за то, что Вы делаете для бывших советских военнопленных. Я сам вырос недалеко от лагеря военнопленных (шталаг-7а) возле города Моосбург на реке Изар. Я видел, как плохо обращались с советскими военнопленными по сравнению с пленными других держав-союзников. А в 17 лет я был солдатом полка при верховном командовании вермахта в Берлине, был ранен в последних боях за Берлин. Недалеко от Вайсензее я наткнулся на двух советских солдат: подняв свои автоматы, они закричали «Стой, камрад, стой!» С юношеской легкомысленностью я рванул в лес, петляя как заяц. Но они не выстрелили. Это было истинное чудо! Я бы многое отдал за то, чтобы с ними познакомиться».

Дитер А.: «Мой отец воевал на фронте в России в обеих мировых войнах. Я вырос между двумя войнами с его рассказами об огромной, прекрасной стране и достойных любви и уважения людях. В дни “конца света” 1945 г. в нашей деревне ночевала большая колонна советских военнопленных, которых гнали куда-то пешком. На огороженном лугу их набилось столько, что они не могли даже сесть. Из любопытства мы, дети, подкрались к ограде и услышали умоляющие голоса, тихо повторявшие на ломаном немецком: “Хлеба, пожалуйста, хлеба!”. Никогда до этого и после того я не видел таких изголодавшихся людей. Моя мать взяла весь имевшийся в доме хлеб, разрезала на куски и показала, как мы можем подкрасться еще ближе. Мы подкрались и тихонько перебросили весь хлеб через забор. На той стороне не раздалось ни звука… Мое пожертвование значительно превосходит сумму, которую я первоначально хотел пожертвовать. Я хотел сделать себе рождественский подарок. Но я рад, что этими деньгами Вы сможете кому-то по-настоящему помочь».

Вальтер Л.: «Я с большим интересом прочитал статью “Несколько евро, которые трогают до слез” о Вашей благословенной деятельности. Бывшие советские военнопленные относятся к людям, больше всех пострадавшим от фашизма. То, что благодаря Вашей работе появилась возможность хотя бы немного помочь им, наполняет меня радостью. Когда в начале января 1945 г. меня и мою мать эвакуировали из родного города, нашу повозку, на которой ехали мы с нашими немногими пожитками, сопровождал советский военнопленный. От долгой езды по лютому холоду я замерз и горько плакал. И тут военнопленный, в своих открытых деревянных башмаках и жалких лохмотьях, схватил мои закоченевшие руки, растер их и, утешающее, заговорил со мной на своем непонятном для меня языке. Этот случай я не забуду никогда. Мой отец до октября 1946 г. был в советском плену и работал до полного морального и физического истощения на шахте в Запорожье. Но на судьбу он никогда не жаловался, напротив, его глубоко возмущало то, что немцы причинили людям на Украине и в Беларуси. Полный благодарности, рассказывал он мне об одной русской женщине-докторе, которой он был обязан своим освобождением из плена и, таким образом, своей жизнью. Я хочу поддержать Вашу работу скромным пожертвованием, возможно, оно поможет кому-нибудь из несчастных бывших военнопленных».

Ильзетрауд Липхардт — дочь коменданта лагеря для советских военнопленных, находившегося на территории Польши, разыскала двух бывших узников этого лагеря и ежемесячно помогает им из своих личных средств. В распоряжение руководства общества «Kontakte-Контакты» были переданы адреса тех бывших пленных, кому было отказано в заслуженной компенсации за рабский труд. Для них-то и собирались в ФРГ добровольные пожертвования. Более чем 5 тысячам бывших советских пленных — гражданам России, Украины, Белоруссии, Армении — были направлены переводы по 300 евро. Суммы по германским меркам очень небольшие, но пришедшиеся как нельзя кстати пожилым и больным людям, живущим в тяжких условиях. В 2003 г. было собрано 32 640 евро, в 2004 г. — 148 610, в январе — октябре 2008 г. 217 110, всего же (по октябрь 2008 г.) — 1 711 705 евро[1135].

Руководители общества обратились к последним свидетелям преступлений нацизма с просьбой рассказать о себе, мучениях плена и нынешней своей жизни. В письме, подписанном Шрамм и Разувайтом, говорилось: «Лично мы не знаем друг друга, и нам известно только об одном событии Вашей долгой жизни. Оно произошло более 60 лет тому назад, но оставило тяжкий след, о котором нельзя забыть ни на Вашей родине, ни в Германии. Больше трех миллионов советских военнослужащих, плененных германским вермахтом, были убиты или умерли от голода за колючей проволокой. Только жертву евреев (шесть миллионов убитых) можно сопоставить с Вашей жертвой… В обозримом времени вы получите через банк 300 евро от имени общества “Kontakte-Контакты”. Эти деньги собраны гражданами нашей страны для бывших советских военнопленных. Некоторые бывшие немецкие солдаты участвовали в сборе пожертвований, потому что они хотели внести свой вклад в дело примирения. Небольшая сумма, которую мы можем прислать Вам из Германии, есть выражение стыда за причиненные несправедливости и знак нашего уважения перед Вами. Мир утверждается там, где люди хотят понимать друг друга вопреки государственным границам. Поэтому как можно больше немцев, прежде всего представителей молодежи, должны познакомиться с воспоминаниями бывших советских пленных, с их суждениями о современности. Каждое письмо из России — важный документ. Мы были бы очень рады, если бы Вы в своем письме рассказали нам о Вашем пребывании в плену, о Вашем возвращении на Родину и о Вашей сегодняшней ситуации»[1136].

За относительно короткий срок было получено больше 5 тысяч писем бывших советских пленных — незаменимых свидетельств об особых пластах военного и послевоенного времен. В 2007 г. с предисловием Хильде Шрамм и Эберхарда Радзувайта в Берлине был опубликован сборник «Я этого никогда не забуду», в который вошли 60 посланий (в немецких переводах) — малая толика присланных; больше половины из России, остальные из Украины и Белоруссии. Письма, пришедшие из различных регионов бывшего СССР, очень разнятся по стилю и объему — от неполного тетрадного листка до многостраничных воспоминаний обделенных судьбой ветеранов. География: от Бреста до Сахалина, от Краснодара до Норильска. Письма, не вошедшие в сборник (в оригинале, на русском и украинском языках, с сохранением стилистики эпистолярных источников), размещены на сайте общества[1137]. Каждую пятницу Радзувайт публикует здесь (нередко со своими комментариями) вновь поступающие письма бывших советских пленных[1138].

В письмах нет шаблонных оборотов, которые нередко можно услышать на встречах нашей молодежи с «утвержденными» ветеранами. Возраст авторов писем — далеко за 80, а кому и за 90. Все чаще можно прочитать: «наш дедушка (или прадедушка) скончался», или «ослеп», или «не может писать, потому что руки дрожат». В большинстве случаев старики выговариваются впервые — в письмах. Такое нечасто можно прочитать или услышать.

Разумеется, бывшие пленные, обращаясь к Эберхарду Радзувайту и Хильде Шрамм, выражают искреннюю благодарность за материальную поддержку со стороны незнакомых граждан враждебного в прошлом государства. Александр Антонов: «Здравствуйте, вся Германия! Я поздоровался со всей Германией, потому что эти люди помогли. Собрали помощь нам, пленным русским. Когда я деньги получал, спросил у кассира, много ли нас в районе. Она мне ответила, что я один в районе. Остальные ушли в иной мир». Мыкола Кузьменко: «Когда я получил Ваше письмо, у меня появились на глазах слезы. Я сразу подумал: неужели в далекой Германии через 60 лет нашлись люди, которые хотят хоть чем-нибудь помочь. Мне даже не верится. Это возможно только с Господнего благословения». Иван Клюй: «Ваше письмо принесло отраду в мое сердце». Яков Бурлаков: «Благодарю Вас за внимание и заботу о нас, бывших». Николай Елкин: «Благодарю Вас от имени тех, кто еще жив, и от имени тех, кто уже не может слышать Ваших извинений. Я никому не рассказываю о моих переживаниях и унижениях. Я храню их в моем сердце». Внучка от имени умершего Михаила Колобаева: «Он был очень рад тому, что его больше не считают изменником родины, как это было в те годы». Родные умершего Бориса Сазонова: «Мы, русские, умеем помнить хорошее». Михаил Абрамович: «Спасибо за то, что в Германии есть люди, которым не безразличны судьбы бывших военнопленных. Жалко только, что не извлечено никаких уроков из трагедии, которую пережили наши народы»…

Но главное — ощущение простого человеческого внимания к себе, которого они были лишены всю свою жизнь — от молодости до старости. И то, о чем они не могли промолчать: незаживающие раны обиды на собственную страну: «Мне стыдно за наши власти. Мы выиграли эту проклятую войну, напряженно трудились после войны, а теперь вынуждены просить помощи у тех, кого мы победили» (Дмитрий Дмитренко). «Годы мои улетели вместе с журавлями. После себя оставили лишь пятна страданий» (Иван Жулинский)…

В каждом письме содержатся свидетельства дикой пытки голодом, которой подвергали немцы советских пленных. Вот что неизгладимо врезалось в память Максима Тебенко: «Лагерь представлял собой окруженное колючей проволокой пространство под открытым небом. Мы голодали. Иногда привозили немного зерна и с грузовика сваливали на землю. Голодные пленные дрались друг с другом, немало людей погибло. Немцы-охранники цинично потешались над этим трагическим действом».

Нельзя оставаться равнодушным, когда читаешь в письмах о бесчеловечном обращении захватчиков с пленными. Иван Ткаченко, побывавший в пресловутом лагере Штукенброк, вспоминает: «Это был ад, это был страшный суд». Иван Бабушкин: «Это был настоящий ад: голод, избиения, поиски евреев и комиссаров, их исчезновение». Владимир Никифоров, привезенный в Нойбранденбург осенью 1941 г.: «Вдоль всего пути от вокзала до лагеря по обеим сторонам стояли охранники с собаками. Нас расставили в ряды по трое, и мы двинулись. Как только мы подошли к солдатам, они стали нас приветствовать по-своему: прикладами и кулаками, натравливанием собак. Многие в этот день были забиты до смерти». Из письма Владимира Маргевского: «Немцы, взрослые и дети, бросали в нас камнями и считали нас животными. На нас приходили смотреть как в зоопарк». Михаил Леонтьев: «Немцы не считали нас за людей, бросили нас за колючую проволоку и оставили умирать под открытым небом. До сего дня мне непонятно, до каких пределов один человек может унижать другого».

Тем удивительней читать слова Дмитрия Дмитриенко: «Я мог бы рассказать о многих ужасных вещах, но в моем сердце нет ни капли ненависти, потому что простые немцы в этом не виновны». В океане варварства Третьего рейха все же существовали островки добра и милосердия. К обществу «Kontakte-Контакты» обращается Николай Бондарев, один из тех, кому помогает Ильзетрауд Липпхардт: «Меня до глубины души взволновали слова этой немецкой женщины о ее сочувствии, раскаянии и прощении перед советскими военнопленными за преступления нацистов во время войны. Я иногда перечитываю ее письма, и прочитанное меня утешает и успокаивает». Василий Лесняк: «Сейчас, когда я пишу это письмо, я вспоминаю о случае, когда мне, грязному военнопленному, уставшему от работы, немецкий мальчик дал кусок хлеба». Эммануил Сосин, узник лагеря близ селения Хайгер (Гессен), называет в письме имена помогавших ему немецких граждан: Альберт, Карл, Пауль, Гуго, мастер Линдберг, повар Эвальд… По просьбе Павла Бондаренко сотрудникам общества удалось отыскать немецкого врача лазарета, который спас пленному жизнь и запомнил своего пациента — «Пауля с Украины». Георгий Олеференко пишет в Берлин: «Конвойный офицер дал буханку хлеба. Он заметил, что я похож на его младшего брата, который также воевал на восточном фронте. Фамилия этого офицера — Опель. Я хотел бы поблагодарить Опеля или его родственников за гуманность, за все то хорошее, что он для меня сделал… К немецкому народу у меня никакой ненависти нет». Поразительна история спасения Хоны Айзенштейна: «Мне представляется невероятным, что в центральной Германии, затем в Рурской области и в лагере были люди, которые знали, что рядом с ними находится еврей, и хранили об этом молчание. И это были немцы!». Давид Додин: «В канцелярию вошел рыжий немец и сказал, что Давид оказался евреем. Встает унтер-офицер врач Ланге и кричит на него: “Смирно! Если где-нибудь повторишь, я тебя отправлю подальше”. И выгнал его. Знали, что я еврей, оберфельдфебель (фамилию не помню), оберефрейтор Мюллер, ефрейтор Ландман и солдат Кауч».

Деятельность общества «Kontakte-Контакты» не сводится к проекту по оказанию материальной помощи и организации переписки с бывшими военнопленными. Среди проектов общества — поездки в Германию ветеранов войны из стран СНГ, помощь узникам гетто, встречи деятелей искусств, школьников, помощь жертвам Чернобыля и детям, больным лейкемией… В мае 2006 г. в ФРГ были приглашены 11 бывших пленных из Армении, Украины, Беларуси и России. Вот что рассказал об этой поездке Анатолий Деревенец: «Честно говоря, я не знал, как встретят таких, как я, в Германии, в стране, с которой моя Родина четыре года отчаянно сражалась и которая причинила людям много зла и страданий. К счастью, опасения мои не оправдались. За время пребывания в Берлине со стороны бывших наших врагов мы видели дружеское участие и сочувствие и еще твердую уверенность, что ужасы прошлого никогда больше не повторятся. Это была уже другая Германия… Огромное впечатление произвело на нас то, как тысячи берлинцев в дождливый вечер стояли на улице, поминая со свечами жертвы прошедшей войны и нацистского правления»[1139].

* * *

…Воскресенье 24 октября 2010 г., полдень. Объявлена посадка на рейс Москва — Мюнхен. У открытой двери самолета полка с немецкими газетами. Взял несколько самых известных и уже на месте где-то в конце самолета открываю одну за другой. Сразу заметил: заголовки крупными буквами на первых полосах: «Коричневые дипломаты»; «Преступники во внешнеполитическом ведомстве»; «Наконец-то, заговорили документы»; «Как МИД обходится с нацистским прошлым?»; «Услужливые дипломаты Гитлера»; «Дипломаты Холокоста». Сведения об участии руководителей и сотрудников германского Министерства иностранных дел в преступлениях гитлеровского режима стали общенациональной сенсацией. Казалось бы, тема сугубо историческая, бесконечно далекая от повседневных забот нынешней Германии. Поводом для сенсационных заголовков послужил выход в свет почти 900-страничного тома «Министерство и прошлое»[1140], подготовленного международной независимой комиссией историков по распоряжению Йошки Фишера, министра иностранных дел ФРГ в 1998–2005 гг.

Книга эта, применяя формулу Федора Достоевского, была следствием «вихря сошедшихся обстоятельств»[1141]. В 2003 г. в ведомственном информационном бюллетене МИД появился дежурный некролог с глубокими соболезнованиями близким, с перечнем государственных заслуг скончавшегося дипломата Нюсляйна. Но речь шла о почестях, отданных человеку, который во время воины являлся прокурором оккупированной гитлеровцами Чехословакии — «протектората Богемия и Моравия» и был причастен к многочисленным злодеяниям нацистов.

В 1945 г. Нюсляйн сдался американцам, затем был выдан Чехословакии, где его приговорили к 20 годам тюрьмы. Через 10 лет он вернулся в Западную Германию как «неамнистированный военный преступник». Это не помешало ему, используя старые связи, устроиться на работу в МИД и отправиться на дипломатическую службу во франкистскую Испанию. Пенсионерка Марга Хензелер, одна из бывших подчиненных Нюсляйна, прочтя некролог, направила министру иностранных дел Фишеру гневное письмо, в котором перечислила реальные «заслуги» покойного. Письмо до адресата не дошло, застряв в одной из канцелярий МИДа. Хензелер не успокоилась и направила новое письмо, на сей раз на имя канцлера ФРГ Герхарда Шрёдера, который передал его Фишеру. Тот приказал поднять архивы: все, о чем писала Хензелер, оказалось правдой.

Фишер распорядился не публиковать впредь извещений о кончине сотрудников МИДа, бывших во времена рейха членами НСДАП. Согласно директиве Фишера сообщать о смерти еще одного бывшего дипломата-нациста Крапфа в министерском бюллетене не стали. Но произошло то, что было названо «восстанием мумий». Больше сотни соратников и единомышленников Крапфа поставили свои подписи под некрологом (в формате платного объявления объемом в четверть страницы мелкого шрифта), опубликованном одной из респектабельных газет. Попутно «бывшие» обвинили Фишера в высокомерии, некомпетентности и бесчестии. Одновременно несколько действующих германских послов, посланников и консулов прямо выразили неудовольствие своим министром. «Der Spiegel» констатировал, что Фишер «коснулся чувствительного нерва дипломатического ведомства». Стало ясно, что «мумии» боятся «более внимательной проверки старых персональных актов»[1142]. Газета «Berliner Zeitung» отмечала, что в МИДе ФРГ сохранился «прежний корпоративный дух, который благополучно пережил все системы, диктатуры и революции»[1143].

Ответ Фишера оказался неожиданным: он распорядился создать независимую международную комиссию историков для расследования деятельности МИДа в нацистский период и в первые послевоенные годы. В состав комиссии, собравшейся впервые 9 сентября 2005 г., вошли ведущие исследователи проблематики Третьего рейха и послевоенного периода: германские профессора Эккарт Конце и Норберт Фрай, израильский историк Моше Циммерман, американский ученый Питер Хейс.

В октябре 2010 г. в Берлине состоялась презентация отчета комиссии — книги «Министерство и прошлое». Йошка Фишер назвал этот труд «некрологом, который заслужили эти господа» — нацистские дипломаты, продолжившие службу в Министерстве иностранных дел ФРГ[1144]. Несколько недель коллективное исследование держалось в списках бестселлеров (что не совсем обычно для серьезных изданий значительного объема). Взрыв общественного интереса перерос в возбужденную полемику.

Были ли ранее доступны германской общественности сведения об участии дипломатов Третьего рейха в преступлениях режима? Разумеется, да. Но в ходу был миф о непричастности дипломатов к преступлениям рейха, более того, МИД именовался «пунктом кристаллизации движения Сопротивления». Этот стереотип стойко держался в общественном сознании ФРГ вплоть до последнего времени.

В июле 1965 г. на международной пресс-конференции в столице ГДР была представлена «Коричневая книга», имевшая подзаголовок «Нацистские и военные преступники в Федеративной Республике». Среди 1800 активных нацистов на службе ФРГ были названы 245 бывших дипломатов Третьего рейха[1145]. Разумеется, в Бонне «Коричневая книга» была объявлена «инструментом коммунистической пропаганды», и опубликованные данные скорее помогли внедрению нацистов в западногерманские политические структуры, нежели способствовали их увольнению с государственной службы и юридическому преследованию. Упомянутые в “Коричневой книге” преступники рассматривались как жертвы «агитационной кампании Восточной зоны». Отношение к «Коричневой книге» в современной ФРГ существенно изменилось. В 2002 г. она была переиздана. Гётц Али отмечает: «“Коричневая книга” была документом определенной фазы внутригерманской холодной войны. Она рассматривалась как нечто неприемлемое в политическом отношении. Но эмпирические данные оказались верными, и уровень ошибок не превышал одного процента»[1146].

В наши дни число сторонников прежней трактовки германского дипломатического ведомства как «пункта кристаллизации движения Сопротивления» стремительно сократилось. Зато широкое распространение получила неопределенная и уклончивая формулировка о том, что МИД нельзя именовать «ни очагом Сопротивления, ни проводником политики СС» и что истина находится «где-то посередине»[1147].

В чем состоит главная особенность и главное условие успеха книги «Министерство и прошлое»? В широком использовании фондов 33 архивов ФРГ, США. Франции, Израиля, представлены германские архивохранилища: Федеральный архив, Федеральный военный архив, архив Института современной истории (Мюнхен), архивы бундестага, политических партий и федеральных земель. Но основное значение, естественно, приобрели фонды Политического архива МИД ФРГ. Примечания к тому (почти исключительно ссылки на архивные фонды) занимают 85 страниц убористого шрифта.

Опираясь на архивные документы, историки отмечают, что после нацистского государственного переворота «дипломаты, приспосабливаясь к режиму, не выражали явного протеста против практики репрессий и насилия». Авторы книги «Министерство и прошлое» подчеркивают: «Цели большинства влиятельных дипломатов совпадали с правительственным внешнеполитическим курсом… Гитлер в решающей степени воздействовал на курс, методы и темпы внешней политики, оставляя чиновникам внешнеполитического ведомства ежедневную рутинную работу»[1148]. В книге неоднократно используется термин Selbstgleichschaltung («добровольная унификация»), означающий «ощущение себя частью существующего строя».

Чиновники германского внешнеполитического ведомства поддержали приход Гитлера к власти. Министр Нейрат и статс-секретарь МИДа Вайцзеккер (позднее посол в Швейцарии) были демонстративно приняты в ряды нацистской партии и СС. В ходе преследования немецких антифашистов-эмигрантов МИД фактически исполнял роль филиала гестапо. В октябре 1934 г. было предложено осуществить аналогичную унизительную процедуру относительйо находившегося в Швейцарии классика мировой литературы Томаса Манна. В книге впервые опубликована подробная переписка по этому поводу германского посла в Швейцарии Вайцзеккера с берлинскими учреждениями. В декабре 1936 г. Томас Манн был лишен имперского гражданства, его имущество и банковские счета были конфискованы.

В книге «Министерство и прошлое» обстоятельно раскрыта активная роль нацистских дипломатов в подготовке и осуществлении «аншлюса» Австрии, Мюнхенского соглашения и захвата Чехословакии. Сотрудники внешнеполитического ведомства «с энтузиазмом включились в преследование евреев», «занимались делами, которые не имели ничего общего с дипломатией»; они несут ответственность за геноцид еврейского населения на оккупированных территориях и в странах-сателлитах.

В ходе подготовки «плана Барбаросса» в аппарате МИДа был создан специальный «русский комитет». 21 мая 1941 г. в ведомство Розенберга (имперское Министерство по делам оккупированных восточных территорий) был направлен представитель МИДа Бройтигам.

В его меморандуме от 17 июня 1941 г. было недвусмысленно сказано: «В соответствии с приказами фюрера необходимо осуществить все меры по незамедлительному и эффективному использованию в интересах Германии оккупированных областей… Поход против Советского Союза является мероприятием крупнейшей исторической значимости. Он должен навсегда покончить с опасностью, которую представляет для Германии сильное, экономически развитое и организованное государство».

В августе 1940 г. шеф главного управления имперской безопасности (РСХА) Гейдрих предлагал чиновникам МИДа «подготовить депортацию всех евреев из оккупированных районов и проверку того, экспроприировано ли их имущество». Через месяц Гейдрих подписал директиву о том, что «все вопросы», касающиеся депортации и уничтожения евреев в странах, оккупированных рейхом, СС следует «решать при непрерывном сотрудничестве с внешнеполитическим ведомством». МИД практически действовал как «рабочий штаб для осуществления предварительных мероприятий для окончательного решения еврейского вопроса».

Новые, принципиально важные, документы анализируются в разделе книги «Еще раз против Востока». Начиналась холодная война, и для Управления стратегических служб США особый интерес представлял опыт бывших германских дипломатов, работавших в разное время в СССР. В июле 1945 г. в Висбадене (американская зона оккупации) с этой целью была создана «специальная миссия по опросу германского персонала». Интернированные дипломаты содержались в привилегированных условиях и дали американцам такие показания, которые те желали получить. «Наблюдения экспертов о русском фронте и России носят исключительно ценный характер», — утверждали американские кураторы нацистских дипломатов. Как отмечают авторы труда «Министерство и прошлое», участники «опросов» небезуспешно стремились «защитить от обвинений МИД и вермахт», «разжечь конфликт между американцами и русскими» с тем, чтобы «приписать московскому руководству агрессивные намерения». В качестве «эксперта по России» выступал военный преступник Бройтигам. Особым спросом у американских спецслужб пользовалась трактовка «экспертами» нападения Германии на СССР как «необходимого шага стратегической самозащиты». Все это, подчеркивают издатели монографии, «хорошо вписывалось в концепцию американцев». В отчете о деятельности висбаденской группы (начало 1946 г.) сотрудники американских спецслужб утверждали, что США необходимо обороняться от «агрессивных поползновений русских», а «западная часть Германии должна быть восстановлена в качестве оплота против коммунизма»[1149].

В первые послевоенные годы из 129 ведущих чиновников прежнего МИДа успешно прошли денацификацию 114. Лишь 15 (да и то большинство на время) не были допущены в состав воссозданного в 1951 г. западногерманского дипломатического ведомства. Авторы коллективного труда пришли к следующему принципиальному выводу: «Денацификация МИДа стала результатом гигантских усилий по снятию обвинений», что привело к «ползучей реставрации внешнеполитического ведомства»[1150].

Среди откликов немецкой прессы, посвященных отчету международной комиссии, выделяется точностью оценок статья еженедельника «Die Zeit», в которой сказано: «Результат этой работы в сопоставлении с тем, что мы знаем о национал-социализме и его воздействии на послевоенную Германию, не является сенсацией. Но, без сомнения, это одно из самых важных исследований последних лет в сфере современной истории… После юстиции, вермахта и различных хозяйственных структур пришла очередь конфронтации с таким относительно закрытым учреждением, как МИД, с его приукрашиванием своего прошлого». О дипломатах Третьего рейха в статье говорится: «Они рассчитывали играть в игры с дьяволом и проиграли, потому что оказались актерами дьявола»[1151].

Полностью оправдался прогноз газеты «Die Zeit»: консервативные ученые, которые «до сих пор занимали привилегированную позицию в разработке истории МИДа», несомненно, будут по-своему реагировать на брошенный вызов[1152]. На страницах «Frankfurter Allgemeine Zeitung» Райнер Блазиус выступил против «обвинений и подозрений» по отношению к бывшим немецким дипломатам. По его мнению, книга написана под прямым воздействием «восточногерманских пропагандистских акций» 1960-х гг.[1153] С точки зрения Кристиана Хакке, в коллективном труде «нет ничего нового», а данные о поддержке дипломатами нацистских преступлений являются «односторонними»: они вынуждены были «участвовать, чтобы предотвратить худшее». С точки зрения Хакке, и сегодня представляется опасной «дискредитация внешнеполитической элиты старой ФРГ»[1154].

Издатели книги «Министерство и прошлое» ответили критикам проекта в статье за четырьмя подписями, опубликованной в газете «Süddeutsche Zeitung». Проект «растревожил больной нерв общества», поскольку речь идет об «усилиях и механизмах, при помощи которых немцы, по крайней мере их элиты, пытались освободиться от ответственности за преступную политику национал-социализма». Что касается критиков проекта, то они «повторяют основные элементы легенды, которая была сконструирована после 1945 г,» и «противоречила фактам и достижениям исторической науки»[1155].

12 января 2011 г. мне довелось стать участником диспута между профессорами Норбертом Фраем и Кристианом Хакке. Просторный зал Католической академии Мюнхена был переполнен. Если Фрай обращался к публике спокойно (едва ли не бесстрастно), опираясь на многочисленные документы, то речь Хакке была эмоциональной и наполненной упреками в адрес авторов проекта. При этом Фрай и его соавторы предстали в качестве воплощения ненавистного консерваторам «духа 1968 г.» с его «антиэлитарными приоритетами». Аргументация Хакке фактически свелась к повторению установок «мумий» образца 2005 г. Один из его главных тезисов: необходимость «понимания вынужденных обстоятельств», в которых находились дипломаты рейха — «комбинации сотрудничества, приспособления и противостояния». Симпатии зала по ходу дискуссии распределились практически поровну. Справа от меня сидела пожилая пара, безоговорочно принявшая сторону Хакке, а слева — университетский профессор и его ассистент, занявшие противоположную позицию.

Немалый интерес аудитории вызвало выступление выдающегося философа Юргена Хабермаса. Главным, по мнению ученого, была и остается необходимость преодоления «национально-апологетических стереотипов», продолжающих существовать в германском общественном сознании[1156]. Католическая газета «Die Tagespost» писала о диспуте как о «наглядном уроке исторической политики», относящейся «к современности больше, чем к прошлому, которое не уходит»[1157].

Многие участники споров о книге «Министерство и прошлое» сравнивали эту дискуссию с дебатами 1995–2004 гг. о преступлениях нацистского вермахта в оккупированных районах СССР. Между этими двумя дискуссиями, действительно, немало общего. Но следует сказать и о существенном несходстве этих дискуссий. Дебаты о преступлениях вермахта были связаны с почином критического крыла исторической науки и публицистики, не встретившим поддержки официальных властей. Научный проект Конце, Фрая и их соавторов является в известной степени инициированной сверху изрядно запоздавшей попыткой самоочищения дипломатического ведомства ФРГ. Видимо, часть современной германской политической элиты понимает, что в условиях завершения холодной войны и новой роли Берлинской республики в объединенной Европе продолжение прежней линии является контрпродуктивным.

В ходе дискуссии о деятельности немецких дипломатов нацистского и постнацистского периода четко проявилась важнейшая черта современной немецкой историографии. «Произошел, — указывает Норберт Фрай, — перенос общественного интереса — от событий “самих по себе” к истории трактовки этих событий и их восприятия.

Тем самым история Третьего рейха вышла за пределы преодоления прошлого по направлению к остававшейся в течение десятилетий незамечаемой постистории национал-социализма»[1158]; это не «подведение итогов под прошлым», но «драматическая эволюция содержания и форм представлений о прошлом»[1159].

* * *

С началом нового века в ФРГ развернулась не утихающая до сих пор дискуссия о союзнических бомбардировках немецких городов. Поводом для дебатов стал выход в конце 2002 г. книги «Пожар», принадлежащей перу берлинского журналиста Йорга Фридриха[1160], который внес в прошлом немалый вклад в реконструкцию истории нацистских преступлений. Тематика публикации, выдержавшей в течение нескольких месяцев несколько изданий, не вызывает сомнений. Во время бомбовых ударов английской и американской авиации по Германии погибло около 500 тысяч мирных граждан (в это число не входит несколько десятков тысяч так называемых принудительных рабочих), были превращены в руины Дрезден, Гамбург, Нюрнберг, Любек и десятки других немецких городов. Об этом было широко известно до публикации Фридриха, существуют десятки изданий по этой тематике.

Что же превратило книгу Фридриха в бестселлер? Автор, мастерски используя метод коллажа, с большой выразительностью воспроизводит ужасы бомбовых налетов на немецкие города. Но его книга явилась на деле (независимо от намерений автора) попыткой отвести массовое сознание от постулатов национальной ответственности и национальной вины за развязывание Второй мировой войны, за преступные методы ее ведения. Рецензенты отмечали, что Фридрих сознательно уподобляет союзнические бомбардировки Холокосту и войне на уничтожение. Бомбоубежища Фридрих именует «крематориями» и «газовыми камерами», а соединения британских ВВС — «айнзацгруппами»[1161]. Бомбежки и Освенцим в равной степени становятся коллективным символом уничтожения. По мнению Ганса-Ульриха Велера, «семантические оговорки» такого рода нельзя считать случайными[1162].

На страницах консервативной прессы ФРГ публикация Фридриха высокопарно именовалась «эпосом» или «сагой»[1163], «колоссальной картиной, исполненной ужасов»[1164]. При этом, вопреки общеизвестным фактам, самое широкое распространение получила версия о том, что прежде существовала «нормированная память», позволявшая говорить только о преступлениях немцев, а на тему несчастий немецкого гражданского населения было наложено негласное табу. По мнению газеты «Die Welt», память о бедах рядовых немцев отторгалась, потому что этому «способствовали чувства стыда и вины»[1165]. Теперь же к гражданам ФРГ, полагают журналисты правого толка, должна вернуться «память о собственных жертвах», необходимо «сказать о том, о чем долгое время умалчивали»[1166] и «освободить немцев от груза убийства евреев»[1167].

В общегерманской дискуссии участвовали историки леволиберального спектра. Ганс Моммзен призвал немцев помнить прежде всего «о Холокосте, о людских потерях восточноевропейских народов и о политике “выжженной земли”, осуществлявшейся в России». В шумихе, развернутой вокруг сюжета о бомбардировках, он справедливо увидел «попытку снять с немцев вину и вновь объявить их жертвами»[1168]. Ганс-Ульрих Велер настаивал на недопустимости использования Фридрихом термина «война на уничтожение», который давно стал синонимом «войны на уничтожение евреев и славян». Велер считал неприемлемым «неприкрытое отождествление бомбардировок с ужасами Холокоста» и осуждал «модный культ жертв»[1169]. Вывод ученого: «Немецкая общественность шаг за шагом теряет ценное завоевание последних десятилетий — само собой разумеющееся критическое отношение к собственной новейшей истории, которое как раз и придает нам способность двигаться в будущее»[1170]. Заслуживает внимания предупреждение Лотара Кеттенаккера: «Дебаты о роли немцев как жертв бомбардировок меняют наше историческое самосознание. Этот процесс только начался»[1171]. Вольфганг Зофски убежден в том, что «Любек и Гамбург ни в какой мере не уменьшают вину немцев за Освенцим». По его мнению, нынешнее общество ФРГ «не отрицает роль немцев как палачей, но не вспоминает о ней», что создает угрозу формирования неполной, «уполовиненной» памяти[1172].

Ральф Джордано, который находился в Гамбурге во время ковровых британских бомбардировок, уверен: «Только проблема изначальной ответственности, только причинно-следственные взаимосвязи и хронологическая последовательность — только все это может послужить основой для дискуссии о жертвах и преступниках». Он задает резонный вопрос: «Но разве все эти сцены не были повтором? Повтором того, что происходило на всем разрушенном немцами континенте, в особенности в Восточной Европе, в бесчисленных уничтоженных польских, белорусских, украинских и русских селах и городах — от Балтики до Кавказа… Если Гамбург, Кёльн, Дрезден, Берлин, Пфорцгейм или Вюрцбюрг были разрушены воздушными бомбардировками, то громадное число городов было уничтожено германской артиллерией и танками»[1173]. Об этом же Самуэль Зальцборн: «Хотят говорить о “немецких жертвах”, фактически не упоминая о национал-социализме». Утверждается «коллективная невиновность», «теряется исторический контекст, из памяти выветривается германская политика уничтожения народов»[1174].

Однако эти голоса далеко не всегда бывают услышаны. Предложенная Фридрихом и его единомышленниками модель «нового самосознания» воспринята значительной частью нынешнего германского общества. В 2006 г. сотрудники Лейпцигского университета провели обстоятельное сравнительное исследование высказываний германских печатных СМИ об отношении к разрушению Дрездена в контексте вины Германии за развязывание Второй мировой войны. Были обработаны 133 материала 15 локальных, региональных и общенациональных изданий за конец октября 2005 г. При этом только в 0,8 % рассмотренных текстов было недвусмысленно сказано о необходимости для немцев «рассматривать себя не только в роли жертв, но и обозначить понимание своего участия в вине» за союзнические бомбардировки[1175].

Публикация Фридриха и дискуссия вокруг нее явились индикаторами важных глубинных процессов эволюции общественного сознания ФРГ. В ходе дебатов о последствиях бомбардировки Дрездена Арнульф Баринг заявил, что современные немцы «не могут сладить с собственными актуальными проблемами», потому что они «утратили исторические пропорции» и «позитивное отношение к прошлому». Поэтому доминантная память о преступлениях режима «не может быть основой идентичности» и лишь «заводит в тупик»[1176].

Ни один из участников дискуссии (как соглашавшихся, так и не соглашавшихся с Фридрихом и его единомышленниками) не счел возможным вспомнить о ненемецких жертвах союзных бомбардировок — о тысячах и тысячах остарбайтеров и советских пленных, погибших во время воздушных тревог. Их не пускали в бомбоубежища, запирали в лагерных бараках, обрекали на мучительную смерть в пожарищах среди руин германских городов… Может быть, такая «забывчивость» современных немцев также свидетельствует о нынешнем уровне исторического сознания ФРГ?

Формируется новая мифология, реализуется попытка отвести массовое сознание от постулатов национальной ответственности и национальной вины за развязывание гитлеровским режимом Второй мировой войны, за преступные методы ее ведения. По убеждению Эрика Францена, тезис о немцах как жертвах войны «выставлен напоказ в качестве индикатора нового самосознания»[1177]. Алейда Ассман пишет в связи с этим о «новом национальном мифе», в рамках которого «размываются границы между жертвами и преступниками», фиксируется «готовность немцев уйти от своей исторической ответственности» и создать для себя «комфортную моральную позицию»[1178]. В немецкий литературный обиход вошел новый термин: «самовиктимизация» (от лат. victim) — провозглашение себя жертвой.

Под лозунгом «Немцы виновны в Первой мировой войне, но не больше, чем другие»[1179] происходит форменная атака на тезис Фрица Фишера о преимущественной роли кайзеровской Германии в развязывании войны. «Die Welt» опубликовала статью, подписанную несколькими немецкими и британскими историками, в которой содержится недвусмысленное утверждение: «Тезис Фишера о целенаправленном стремлении Германии к мировому господству оказался преувеличенным и односторонним… Царившая долгое время трактовка внешней политики германского рейха как воплощение грубости, неуместной силы, агрессивного экспансионизма и постоянных осечек давно уже поставлена под сомнение. Историки в поисках причин войны смотрят уже не только в сторону Берлина, но и в сторону Парижа и Вены, Санкт-Петербурга и Лондона. Вопрос вины был для Германии долгое время центральным. Но германский рейх не был виновен в развязывании Первой мировой войны»[1180].

Вслед за пересмотром итогов «контроверзы Фишера» получают распространение тезисы о «ненужности спора историков». Напомнил о себе Эрнст Нольте, выступив с утверждением, будто бы в развязывании Второй мировой войны виновны (не меньше, чем Германия) Польша и Великобритания[1181]. В историографии ФРГ сохраняется (а порой и настойчиво подчеркивается) тезис о том, что советско-германская война была столкновением двух тоталитарных диктатур. Йорг Баберовски, чья книга «Выжженная земля»[1182] исходит из данного постулата, был удостоен высокой литературной премии на Лейпцигской книжной ярмарке 2012 г. Ведущие германские печатные издания, принадлежащие как к правому, так и к леволиберальному направлениям, выступили при этом с похвальными отзывами[1183]. К сожалению, аргументированные критические оценки «Выжженной земли», принадлежащие авторитетным историкам, не вызвали значительного общественного интереса[1184].

«Der Spiegel», обычно безошибочно реагирующий на колебания вектора общественного мнения, утверждал: «Пришло время, когда просто не годится дискутировать только о нацистском терроре, оставляя в стороне собственные беды»[1185]. Не менее определенно (правда в форме вопроса) высказался «Stern»: «Или уже прошло время немцев-преступников и наступает время немцев-жертв?»[1186]. «Süddeutsche Zeitung» рассматривала тезис «немцы как жертвы» в качестве «альтернативного текста или контртекста в противовес памяти о Холокосте». Газета задавала резонный вопрос: «Не прошла ли Федеративная Республика ту фазу извлечения уроков из собственного прошлого, которая начиная с 80-х годов находится под знаком вины?»[1187]. Явная тревога слышится в словах Свена Оливера Мюллера: «Неужели немцы вновь впадут в состояние гармоничной амнезии “народа-жертвы”, которое противоречит достижениям исторической науки и критической политической культуры?»[1188].

* * *

И все же, все же… Надежду внушает то, как немецкая пресса и немецкая общественность встретили 70-летие катастрофы вермахта под Сталинградом, города, имя которого, по словам газеты «Frankfurter Rundschau», «выжжено огнем в памяти немцев и русских как место судьбоносного, жертвенного перелома»[1189].

В октябре 2012 г. известное издательство «Фишер» выпустило в переводе на немецкий язык книгу «Сталинградские протоколы»[1190], подготовленную Йохеном Хелльбеком — немецким историком, работающим в США. В книге воспроизводятся стенографические записи 130 бесед с 215 участниками и свидетелями Сталинградского сражения, сделанные членами Комиссии по изучению истории Отечественной войны, которая была создана в декабре 1941 г. и возглавлялась членом-корреспондентом АН СССР (впоследствии академиком) Исааком Минцем. Интервью, в которых воплотилась неостывшая правда войны, проводились непосредственно в ходе боевых действий в Сталинграде или сразу после их завершения. Собеседниками историков были генералы, командиры и политработники всех рангов, сержанты и рядовые красноармейцы, матросы Волжской военной флотилии, медсестры, бойцы добровольческих истребительных батальонов, партийные работники и рядовые жители Сталинграда… Мы слышим живые голоса, с беспощадной откровенностью рассказывающие о трагедии отступления и о радости победы, о мужестве и жертвах защитников города и мирных жителей города на Волге, о повседневности великой битвы. Перед нами не имеющий себе равных комплекс документов oral history, являющийся неограниченным полем для серьезных научных исследований.

Однако в течение почти семи десятилетий коллекция драгоценных для нашей и мировой истории свидетельств, которая была передана на хранение в Научный архив Института истории АН СССР (ныне Институт российской истории РАН), оставалась незамеченной и неизученной научным сообществом нашей страны. Неотретушированная правда о Сталинграде не соответствовала формату предписанной свыше монументально героической легенды.

Издание этого труда в ФРГ было бы явно невозможным еще десяток лет назад. Там тщательно культивируется миф о городе на Волге как символе немецких жертв. При этом, разумеется, не остается места для памяти о подвиге Красной армии, трагических судьбах мирного населения Сталинграда. Ныне по этому мифу нанесен удар. Заслуживает пристального внимания оценка газеты «Süddeutsche Zeitung»: «Как никакая другая книга последних лет, книга Хелльбека вынуждает читателя взглянуть на незажившие раны других. Эти раны невозможно игнорировать»[1191]. Высокую оценку «Сталинградских протоколов» дали столь разные по своим воззрениям ученые, как Ганс Моммзен и Кристиан Хартман. Моммзен подчеркивает, что подготовленный Хелльбеком труд «противостоит тезису о “жертвенном пути” германских соединений, распространяемому, как правило, в германской историографии» и «устраняет предрассудки о том, что советские войска сохраняли высокую боеспособность только на базе насильственных действий и массовых расстрелов»[1192]. Хартман констатирует: «Эти незаменимые документы открывают новые горизонты для рассмотрения одного из центральных событий Второй мировой войны». Немецкой исторической науке, убежден он, необходимо познание «советской перспективы, которая не занимает в Германии того места, которого она заслуживает»[1193]. Можно надеяться на скорейшее российское издание важнейшего корпуса документов, отражающих человеческие измерения эпохального события Великой Отечественной войны.

С 14 декабря 2012 г. до 30 апреля 2013 г. в Военно-историческом музее бундесвера (Дрезден) была развернута масштабная выставка, посвященная 70-летию Сталинградской битвы. Организаторы выставки опирались на предшествующие научные достижения. Но в ходе подготовки дрезденской экспозиции был сделан значительный шаг вперед. Научный куратор выставки Йенс Венер следующим образом характеризует концепцию выставки: «Речь идет в меньшей степени о том, что думали или что планировали генералы, но о том, что происходило во время битвы с немецкими солдатами, красноармейцами и с мирным советским населением»[1194]. В изучении повседневности войны (в частности, в том, что касается немецких войск в Сталинграде) немецкими учеными был накоплен определенный опыт. Но в Дрездене впервые показаны и прокомментированы обширные материалы о повседневной жизни советских солдат и офицеров, равно как и мирных жителей Сталинграда. Выставка явилась результатом тесного профессионального сотрудничества Военно-исторического музея бундесвера с музеями и архивами Российской Федерации, прежде всего с Волгоградским музеем-заповедником «Сталинградская битва». Из 600 экспонатов выставки примерно половина представлена российскими музеями и архивохранилищами.

Руководители Военно-исторического музея бундесвера справедливо указывают на то, что выставка «Сталинград» означает «смену перспективы», «проливает новый свет на старую тематику»[1195]. Выставка, по оценке газеты «Leipziger Volkszeitung», представляет собой «взгляд на трагедию, в которой виновна Германия и в ходе которой погибли десятки тысяч немцев»[1196]. В развернутом комментарии радиостанции «Немецкая волна» о выставке, которая названа «ясной, неприкрашенной и честной», «единственной в своем роде», говорилось: «В течение нескольких десятилетий в памяти о Сталинграде доминировали селективное восприятие, отказ от видения страданий других и собственных преступлений». И далее: экспозиция «противостоит устоявшимся мифам о Сталинграде», являясь «беспримерной школой обучения в духе мира, безопасности и прав человека — особенно для тех, кто родился после войны»[1197]. Выставка в Военно-историческом музее, констатирует газета «Kölner Stadt-Anzeiger», является примером «объективного разговора о Сталинграде, который стал возможным только сегодня»[1198].

Представляют несомненный интерес записи книги отзывов посетителей выставки: «Экспозиция интересна и содержит в себе множество открытий»; «Несмотря на мои знания и на мой опыт, выставка очень меня затронула. Я узнал много новых фактов. Особенно важно стремление к объективному изложению исторических событий»; «Впечатления о выставке лучше и поучительней, чем знания, полученные на уроках истории»; «Многогранная выставка, которая приближает нас к судьбам людей»; «Впечатляющая экспозиция, которая дает аутентичное преставление об ужасах прошлого»; «Выставка о Сталинграде открывает новые горизонты»[1199].

Дрезденская экспозиция стала заметным явлением в общественной жизни ФРГ. Очевидно, она будет иметь долговременные последствия для немецкой историографии и немецкого исторического сознания. Свидетельство тому — разделенные десятью годами характерные высказывания о Сталинграде немецких авторитетных газет общенационального уровня. «Die Welt» (2003): «Этот город, не оставляет равнодушным ни одного немца. Никто из нас не может вычеркнуть его из собственной истории»[1200]; «Frankfurter Rundschau» (2013): «В памяти немцев и русских имя Сталинграда выжжено огнем как место судьбоносного, жертвенного перелома»[1201].

В 1953 г. известный в ГДР писатель Франц Фюман, бывший солдат вермахта, несколько лет находившийся в плену в СССР, завершил свою небольшую книгу «Поездка в Сталинград» идущими от сердца словами: «Вечная слава тебе, великий город, вечная слава тебе, советский народ, за свободу нашего народа!»[1202]. Понадобилось почти полвека, чтобы литературовед Бернд Раушенбах написал: «Невозможно избавиться от стыда, что в ФРГ никто не посмел произнести эти слова»[1203].

27 января 2014 г. в бундестаге ФРГ прошел «Час памяти» жертв национал-социализма, приуроченный к годовщине освобождения узников концлагеря Освенцим советскими войсками. В этом году в «Час памяти» вспоминали блокадный Ленинград. Почетным гостем парламента стал известный русский писатель Даниил Гранин, который провел все 872 дня в осажденном городе. Журналист «Московского комсомольца» Сергей Гапонов так описывает реакцию аудитории на выступление писателя: «Я был удивлен тому, как просто Даниил Гранин вышел перед огромной аудиторией немецкого бундестага и какими обыденными словами он передал в зал весь ужас блокады Ленинграда. Многие немцы — а в зале пленарных заседаний сидели, кроме депутатов парламента, несколько сот приглашенных — слушали Гранина, буквально закрыв лица или обхватив головы руками. Мне не показалось, я специально присматривался. Это правда. Им стало в очередной раз страшно и стыдно за то, что это было у них в истории: Гитлер, свастика, лагеря смерти и блокадный Ленинград»[1204].

* * *

Произошло определенное сближение позиций российской и германской историографий в исследовании Второй мировой войны и центрального ее события — германской агрессии против Советского Союза. Налицо существенное расширение пространства исторической правды о войне, новое прочтение ее трагического опыта. В 1997 г. по решению руководителей двух стран была образована Совместная комиссия по изучению новейшей истории российско-германских отношений. Сопредседателями комиссии являются авторитетные ученые — директор Института всеобщей истории РАН академик Александр Чубарьян и профессор Хорст Мёллер, в течение длительного времени возглавлявший Институт современной истории в Мюнхене.

Совместная комиссия координирует исследования и осуществляет совместные проекты, в том числе публикации комплексов документов из российских и германских архивов. Несколько проведенных комиссией коллоквиумов и дискуссий были посвящены проблематике Второй мировой войны и нацистской агрессии против СССР. Соответствующие материалы опубликованы на русском и немецком языках[1205]. Усилиями российских и немецких историков осуществляется выпуск уникального трехтомного пособия, предназначенного учителям и старшим школьникам наших стран. Вышел в свет том, посвященный судьбам России и Германии в XX в.[1206] В 2005 г. начал работу Германский исторический институт в Москве, который сразу стал притягательным центром для российских историков-германистов. Руководители института чрезвычайно много сделали для сотрудничества ученых наших стран: это и директор-основатель Бернд Бонвеч, и нынешний директор Николаус Катцер.

Впереди большая и сложная работа по подготовке трудов по истории России и Германии, истории нацистского рейха и Второй мировой войны[1207].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ОТ «ПРЕОДОЛЕНИЯ ПРОШЛОГО»

К «КУЛЬТУРЕ ПАМЯТИ»

В городке, из которого смерть расползалась

по школьной карте,

мостовая блестит, как чешуя на карпе,

на столетнем каштане оплывают тугие свечи,

и чугунный лев скучает по пылкой речи…

Вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,

но никто не сходит больше у стадиона[1208].

Иосиф Бродский

В поэтическом фрагменте Бродского безошибочно угадывается Нюрнберг, на юго-западной окраине которого по приказу Гитлера в 1935 г. начал строиться (и не был завершен) нелепо грандиозный комплекс площадей и сооружений, где проходили — именуемые «имперскими партсъездами» — сборища нацистов. Трибуны гигантского плаца вмещали 70 тысяч зрителей, а на поле одновременно могло находиться и двигаться около 300 тысяч участников парада. Полуразрушенный недостроенный монстр и — совсем рядом — старый Нюрнберг, город Альбрехта Дюрера и мейстерзингеров…

Муза русского поэта коснулась своим крылом больной, невыразимо сложной и первостепенно важной для немцев проблемы — преодоления прошлого. За безмятежной ухоженностью преуспевающего немецкого города, за отдраенными до кухонного блеска булыжниками, за роскошью цветущих каштанов художник угадывает глубинный конфликт двух начал германской национальной истории. Конфликт двух систем исторического времени: эпохи кровавой диктатуры, начинавшейся с речей перед экзальтированными толпами на стадионах, и эпохи нынешней (все еще послевоенной), в рамках которой оказываются противоестественно совместимыми забвение и память, тоска по фальшивому величию национал-социализма и неприятие позора Третьего рейха.

Читатель, должно быть, помнит эпизод, открывавший первую главу этой книги: крематорий в Дахау, начало мая 1945 г., немцы закрывают глаза на кровавое прошлое, отворачиваются от него. А в феврале и марте 1997 г. в Мюнхене, на развернутой там выставке о преступлениях вермахта, немцы пристально вглядывались в прошлое… Два состояния общественного сознания, отделенные пятью с небольшим десятками лет. И место действия почти идентично: от старой мюнхенской ратуши, где размещалась экспозиция, до бывшего концлагеря Дахау за какие-нибудь три четверти часа можно добраться городским транспортом…

Структура исторической памяти остается в ФРГ по-прежнему двойственной, и это нашло яркое выражение в словах писателя Вальтера Йенса (1923–2013): «В нашей стране проспекты в больших городах носят имя Гинденбурга, и только в каком-нибудь предместье мы отыщем переулок Курта Тухольского. В нашей стране нехотя сочли возможным назвать один университет в честь эмигранта Генриха Гейне, еврея умершего в изгнании, а другой — в честь замученного в концлагере Карла фон Осецкого»[1209]. Историческое сознание ФРГ не раз оказывалось на заминированной тропе, ведущей к так называемой нормализации фашистского периода. Никто в Федеративной Республике, как правило, не указывал историкам, о чем им следует говорить, а о чем молчать, отсутствовали предписанные государством модели прошлого, не было и, очевидно, не будет идеологического управления наукой. Но в германском обществе существовала (и существует) постоянная тяга к «подведению черты под прошлым», что порой достаточно легко переходит в его оправдание. В последние годы на книжном рынке появилось несколько изданий, вновь убеждающих читателей в «благотворности забвения нежелательного прошлого»[1210].

Больная и недосказанная тема истории Германии 1933–1945 гг. обладает эффектом обратной перспективы. Герман Люббе с некоторым удивлением признавал три десятилетия назад: «Тени прошлого удлинялись по мере того, как события Третьего рейха уходили за горизонт времени»[1211]. Томас Манн еще в 1933 г. пророчески писал: «Смысл и цель национал-социалистической государственной системы состоит единственно в одном: путем беспощадного насилия, надругательства, истребления всякого поползновения, воспринимаемого как помеха, держать в форме немецкий народ для “грядущей войны”»[1212]. Но сколько десятилетий понадобилось немцам, чтобы постичь эту истину?

Не сразу и не простыми путями достигли немецкие ученые разных поколений современного уровня понимания истории гитлеровской диктатуры. Придерживаясь зачастую несхожих политических убеждений, возвращаясь к уже решенным как будто вопросам, к пересмотру тезисов, казавшихся аксиомами, исследователи пришли к выводам, в которых явственно слышится голос вины и совести, к выводам, которые базируются не на абстрактных декларациях, а на тщательном изучении источников, на результатах многолетних дискуссий.

И хотя извлечение уроков из нацистского прошлого, как утверждает Юрген Хабермас, «на Востоке Германии произошло поверхностно, а на Западе страны с громадным отставанием»[1213], мы все же можем назвать это свершение значимой победой независимой гуманитарной мысли.

* * *

В Федеративной Республике в течение полувека сложилась модель многомерного исторического объяснения нацистского прошлого, модель, основанная, отмечал Ганс-Ульрих Велер, как на моральном неприятии гитлеризма, так и на «известном согласовании конкурирующих интерпретаций», на «убедительном синтезе результатов исследований». Необходим, по мнению Велера, «исторический синтез», иначе вакуум будет заполнен «популярно-научным суррогатом»[1214]. Опыт показал, что исследование проблематики тоталитарного Третьего рейха может происходить только в условиях дискурса, только в атмосфере взаимоотталкивания и взаимообогащения научных школ, в условиях разномыслия и свободного обмена мнениями, рождения научных гипотез, их подтверждения и опровержения.

Решающий прогресс в деле преодоления нацистского прошлого в ФРГ был достигнут, как мне представляется, в пограничной зоне между историческим знанием и массовым историческим сознанием. Разворачивались дебаты, далеко выходившие за стены академического и университетского цехов, будоражившие общество, прямо влиявшие на направленность и характер исторических исследований, на их новую оптику. В ходе споров неизменно ставились (каждый раз уже на ином уровне) «проклятые вопросы» — о национальной вине и национальной ответственности.

Дискуссии, указывал Вольфганг Айхведе, «причиняют боль и должны причинять боль, ведь они напоминают о страданиях, раскрывают раны», ведь «история страны, принесшей столько горя другим народам, а также и собственному народу, не может восприниматься равнодушно». Каков же итог споров об исторических уроках фашистского режима в Германии? Айхведе так отвечает на этот вопрос: «Через 50 лет после Первой мировой войны книга Фрица Фишера “Рывок к мировому господству” изменила наше историческое сознание. Через 50 лет после окончания Второй мировой войны развертывается открытая дискуссия, в ходе которой становится ясно, что организаторами и участниками массовых убийств были многие рядовые немцы. Понадобилось полвека, понадобилась смена двух поколений для того, чтобы освободиться от мифов и отыскать новые измерения для постижения нашей собственной истории»[1215].

«Спор историков» в ФРГ не завершен, он идет — в иной форме — сегодня и (я уверен в этом) будет идти завтра и послезавтра, его ведут и будут вести ученые XXI в. Процесс поиска моральной и политической идентичности никак нельзя полагать завершенным. Продолжительность и острота полемики о феномене германского фашизма объясняются как плюрализмом в воззрениях немецких ученых, так и прежде всего сложностью и противоречивостью самого феномена. Предельная напряженность дискуссии связана не только и не столько с внутринаучными факторами, но и с состоянием германского социума.

Процесс «извлечения уроков из прошлого» отнюдь не соответствовал (и не соответствует ныне) законам линейного развития. Очевиден его пульсирующий характер. Ритмы извлечения уроков из нацистского прошлого совпали с ритмами формирования гражданского общества в ФРГ, вхождения в жизнь новых поколений (age cohorts), смены соотношения политических сил в стране, расширения пространства научного познания Третьего рейха. Преодоление нацистского прошлого — это процесс, а не результат, и его нельзя трактовать одномерно: ни в категории «постоянные провалы», ни в категории «неизбежные успехи». Эта эпоха уже стала объектом научной рефлексии. Обнаруживается четкая связь прогресса исторической науки с моральным климатом общества, с его этическими ориентирами. Мораль и научный анализ оказываются неотчуждаемыми друг от друга. Глубоко прав Александр Солженицын, утверждавший, что новый облик послевоенной Германии, «возврат дыхания и сознания, переход от молчания к свободной речи» были определены «нравственным импульсом», «облаком раскаяния», которое наполнило ее атмосферу после Второй мировой войны[1216].

Это — целая эпоха в эволюции германского общественного сознания, эпоха, которая включила в себя жизнь четырех поколений. Эта эпоха, став уже объектом научной рефлексии, очевидно, завершается или уже завершилась. Вольфраму Ветте принадлежит обоснование трех этапов восприятия рейха обществом ФРГ. Сначала (до середины 1960-х гг.) — «фаза замалчивания». Затем (до середины 1990-х гг.) — «фаза извлечения уроков». И наступившая после объединения Германии «фаза активной культуры памяти»[1217].

Основатель научной дисциплины «современная история» Ганс Ротфельс в 1953 г. так формулировал ее содержание: «эпоха свидетелей и участников событий»[1218]. Но с уходом из жизни немцев, для которых нацистская диктатура являлась фактом собственной биографии, субстанция живой памяти непосредственных участников и очевидцев событий 1933–1945 гг. исчезает и замещается достаточно приблизительными коллективными представлениями. Франк Ширрмахер с полным основанием указывает на необходимость «высказаться до конца», потому что «вскоре не останется в живых никого, кто был там и тогда»[1219].

В основе современной памяти культуры лежат не события прошлого, а память о них, образы, которые запечатлелись в сознании современников и транслировались потомкам. Живая память существует на протяжении жизни трех поколений. Ныне наступила, говоря словами Анны Ахматовой, «третья эпоха воспоминаний», когда

Меняются названья городов,

И нет уже свидетелей событий,

И не с кем плакать,

Не с кем вспоминать.

И медленно от нас уходят тени,

Которых мы уже не призываем,

Возврат которых был бы страшен нам[1220].

По мнению Михаэля Йейсмана, сложилась «переходная ситуация, которая определяет не только образ нашей политической и социальной жизни, но и наши представления о времени и истории… Пришло время понять, что прошлое стало историей и поэтому прежние дискуссии приобрели иной характер»[1221]. На наших глазах, констатирует Петер Райхель, формируется «вторая история национал-социализма», «длящаяся до сегодняшнего дня, наполненная конфликтами история преодоления стыда и отторжения стыда, социальной памяти и социального забвения, историографических толкований и нового прочтения… Когда 8 мая 1945 г. замолчали орудия, когда в Реймсе и в Карлсхорсте была подписана безоговорочная капитуляция и Третий рейх был ликвидирован, история гитлеровской диктатуры не закончилась. Уже началась вторая история национал-социализма… Современная историография имеет дело не только с нацистским периодом, но — во все большей мере — с его второй историей, частью которой она и является»[1222]. «Вторая история национал-социализма, — продолжает ученый, — уже во много раз дольше, чем первая», и ее разработка «по-прежнему остается конфликтной»[1223].

Дистанция между поколениями позволяет превратить историческую память в инструмент манипуляции общественным сознанием, появляется возможность стихийной или направляемой ритуализации и мифологизации прошлого. Вполне обоснованными оказались опасения, высказанные Мартином Брошатом в конце 1980-х гг.: «Может случиться, что вскоре в коллективном сознании быстро произойдет эрозия нацистской эпохи»[1224].

Тревожно звучит вывод Рейнхарта Козеллека (1923–2006): «Совершенствуются критерии исследований, но они теряют цвет, они менее насыщены фактами, хотя и могут выигрывать в познавательности и объективности. Моральные оценки, скрытые защитные функции, обвинения и признания вины — все эти техники преодоления прошлого лишаются политико-экзистенциональных установок и становятся рутинным компонентом процессов анализа и выдвижения научных гипотез»[1225]. «После объединения, — подчеркивает Карл-Хайнц Янссен, — велик соблазн отправить в архив наше недавнее прошлое, о котором уже столько сказано и которое уже столько раз вытеснялось из памяти»[1226]. «Frankfurter Allgemeine Zeitung» сформулировала эту тенденцию предельно ясно: «Чрезмерное внимание к нацистской проблематике обращено не только к прошлому, но является воплощением левой критики существующего общественно-политического строя»[1227].

Происходит, по мнению Клауса Наумана, «постепенная замена социальных и политических ориентиров»[1228]. Норберт Фрай сформулировал главное противоречие современного германского исторического сознания: «Будет ли после ухода из жизни свидетелей современная история отличаться от “нормальной” истории, поскольку она лишится как специфических источников, так и инстанции, имеющей право вето? Или же ситуация будет противоположной: мы сможем постигнуть “аномальную” сущность национал-социализма вопреки нарастающей временной дистанции?»[1229]. Фолькхард Книгге уверен, что происходит «размывание непосредственных воспоминаний о периоде национал-социализма», что «делает все более значимой проблему будущего памяти».

Существует зримая опасность отторжения элементов тоталитарного опыта прошлого. Между тем именно «негативная память» должна оставаться важнейшим «ресурсом демократической культуры», залогом «сохранения самокритичных представлений о насилии со стороны прежнего государства, о его преступлениях и связанной с этим ответственностью»[1230]. Речь идет о вероятных путях и вероятных тупиках сложного и внутренне противоречивого процесса трансформации исторической культуры ФРГ.

Особая ответственность ложится ныне на плечи вступающего в жизнь поколения современных немцев, которые задают нелицеприятные вопросы: «Как бы ты поступил в подобных условиях?»; «Отвечают ли взрослые дети за дела своих дедов и прадедов?». Это, по словам Ширрмахера, «вопросы, обращенные к будущему, вопросы, ответить на которые зачастую невозможно»[1231]. Молодой историк Мориц Пфайфер, учившийся во Фрайбурге у Вольфрама Ветте и выпустивший недавно книгу об участии своего деда во Второй мировой войне, приходит к непростому заключению, что потомки должны обладать «особой ответственностью: учиться у прошлого — здесь и сейчас»[1232].

Исследователям, стремящимся к истине о Третьем рейхе, нередко приходилось и приходится идти наперерез общественному мнению, ратуя за то, чтобы в его структуре превалировала культура исторической памяти, а не культура исторической амнезии. Именно о таких ученых — «достаточно смелых и независимых, чтобы пробить стену», Иоганн Вольфганг Гёте говорил: им присуще «уменье рассматривать исторические события свободно, всегда с какой-то новой стороны и притом идя прямо к цели… Это все равно, что вы бы ходили в сад окольными, путаными дорогами, но вот нашлись люди, достаточно смелые и независимые, чтобы пробить стену и сделать калитку как раз в том месте, где прямо попадаешь на широкую аллею сада»[1233].

В течение нескольких десятилетий вниманию немецкой общественности было предложено несколько претендовавших на универсальность теоретических конструкций нацистской диктатуры: марксистская формула, доктрина тоталитаризма, концепция модернизации. Каждая из названных моделей, не будучи аналитически безнадежной, отражала определенные существенные стороны феномена национал-социализма, но не феномен во всей совокупности его проявлений. Ганс-Ульрих Велер справедливо полагает, что названные конструкции страдают «концептуальной закостенелостью», «превратились в форму догматической интерпретации», не способны «охватить решающие проблемы исторического процесса, не говоря уже о том, чтобы предложить их адекватное решение»[1234].

Исчерпывающее описание объекта познания «нацистская тоталитарная диктатура» остается насущной задачей мировой науки. Фридрих Майнеке, автор «Германской катастрофы», зачастую подвергался критике (отнюдь не только со стороны марксистов) за то, что он связывал нацистскую диктатуру с «величайшей тайной», с «трудно разрешимой загадкой». Но практика более чем 60-летнего научного исследования Третьего рейха убедительно подтверждает, что мы и сегодня достаточно далеки от глубинного постижения природы фашистского режима в Германии. Итог дискуссий заключается, уверены современные исследователи Петер Райхель, Харальд Шмид и Петер Штайнбах, в расстановке «не восклицательных, но вопросительных знаков»[1235].

Поучителен ли германский опыт для России? Да, потому что переход наших стран от тоталитарных режимов к демократическому устройству — это незаконченные, разорванные в историческом времени и в историческом пространстве акты единой планетарной драмы.

Применим ли германский опыт в России? Существует слишком много оснований для того, чтобы ответ не оказался утвердительным. Длительность нацистского режима измеряется 12 годами, советский вариант тоталитаризма просуществовал по меньшей мере в два раза дольше. Крушение Третьего рейха произошло под ударами извне, советский режим пал под воздействием неразрешимых внутренних противоречий. В СССР — при наличии «своего» Освенцима — не было «своего» Нюрнберга. Немцы учились извлекать уроки из своей истории в обстановке формирования и совершенствования гражданского общества, в условиях деятельности государства, обладающего социальной ответственностью.

Российскому социуму присуща общность пережитого, но не общность опыта — уроков, из этого опыта извлеченных. Маршруты движения России к гражданскому обществу заблокированы, а нерешенные социальные проблемы побуждают вытеснять из коллективной памяти ужасы и злодеяния сталинизма. Достигнутая ценой неисчислимых жертв победа над Третьим рейхом не стала гарантией генетически приобретенного иммунитета к фашистской инфекции. Уроки Германии пока не запрошены в нашей стране. Еще не произошла встреча немецкого и российского духовных опытов, связанных с войной и тоталитаризмом. По-прежнему актуально звучат слова Ханны Арендт: «Истина состоит в том, что цена тоталитарного правления была столь высока, что ни Германия, ни Россия еще не оплатили ее в полной мере»[1236].

Самоанализ общества, уяснение факторов и причин, породивших тоталитарные режимы, является важнейшим условием развития и Германии, и нашей страны. Российским историкам предстоит — в ходе дискуссий с зарубежными коллегами — решить достаточно трудную задачу освоения уроков расчета с коричневым прошлым, критического переосмысления и творческого развития результатов исследований, осуществленных в ФРГ, пройдя между Сциллой подражательного приятия и Харибдой зряшного отрицания выводов и установок ученых ФРГ.

Удержится ли Германия на пути извлечения уроков из своего тоталитарного прошлого, не возникнет ли в Берлинской республике усталость от чувства национальной вины?

Будет ли в России востребован опыт Германии, сумеем ли мы отыскать дорогу к национальному согласию, к стабильной и человечной демократии, дорогу к самим себе?

Какими будут, какими могут стать отношения между Россией и Германией, столь взаимосвязанные и столь сложные в прошлом? В прошлом, доказавшем, кажется, и пагубность взаимного кровопролития, и гибельность тупиков мессианско-универсалистского подхода к народам континента и земного шара.

Сможем ли мы построить мосты равноправного сотрудничества, удастся ли нам предотвратить роковую точку невозврата в отношениях между нашими странами?

Непременно сохранить жестокую память о прошлом — в этом смысл слов Владимира Высоцкого об опасностях, подстерегающих нас во времена крутых социальных изломов:

…Не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!..[1237]

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Абендрот Вольфганг — 100, 101, 102

Айзенман Питер — 295

Айхведе Вольфганг — 337

Айххольц Армин — 194

Айххольц Дитрих — 107, 141, 142, 195

Алексиевич Светлана Александровна — 158

Альберц Генрих — 177

Андерс Карл — 27

Андерш Альфред — 15, 97

Анохин Петр Кузьмич — 227, 236

Ассман Алейда — 323

Ахматова Анна Андреевна — 280, 285, 339, 344

Абуш Александр — 30, 31, 33, 36, 65, 108

Аденауэр Конрад — 29, 38, 41, 46, 54, 55, 60, 74, 103, 106, 151, 185, 223

Арендт Ханна — 22, 24, 38, 49, 92, 106, 223, 235, 292, 342, 344

Али Гётц — 41, 286, 288, 290, 316

Адорно Теодор — 91, 94, 95, 97, 118, 294

Баберовски Йорг — 324

Байер Вильгельм Раймунд — 166—171

Байер Петер — 302

Баринг Арнульф — 226, 323

Бартель Вальтер — 62, 64, 72, 79, 108

Бартов Омер — 129, 259, 261

Бауэр Отто — 58, 100

Бауэр Фриц — 74–77, 114, 134

Бах Дитер — 178, 179

Беднарц Клаус — 130

Беккер Софинетта — 178

Бёлль Генрих — 29, 35, 38, 46, 53, 65, 68, 70, 73, 97, 123, 130, 133, 144, 145, 153, 157, 203

Бём Франц — 54,

Бендер Петер — 30, 39, 109, 156, 199

Бенц Вольфганг — 46, 52, 134, 182, 183, 221, 229, 295

Берггольц Ольга Федоровна — 278

Бергхан Фолькер — 164

Бернхард Генри — 18

Бетман-Гольвег Теобальд фон — 85

Бехер Иоганнес — 32, 64

Бжезинский Збигнев — 49, 50

Биски Лотар — 307

Бисмарк Клаус фон — 190, 246

Блазиус Райнер — 319

Блейер Вольфганг — 107

Боберах Хайнц — 217

Болль Бернд — 244, 245

Бонвеч Бернд — 13, 162, 174, 329

Бордюгов Геннадий Аркадьевич — 13

Брандлер Генрих 100

Брандт Вилли — 74, 185, 220, 292

Брахер Карл Дитрих — 50, 81, 98, 102, 103, 143, 160

Бребек Вольф — 140

Брейтшейд Рудольф — 31

Брехт Бертольт — 61, 64, 199, 263

Бродский Иосиф Александрович —335, 343

Брошат Мартин — 77, 98, 99, 102, 105, 124, 126, 127, 132, 137, 138, 143, 152, 162, 190, 195–199, 213, 340

Буде Хайнц — 106

Буханов Валентин Александрович —13

Буххайм Ганс — 77

Вайс Петер — 76, 97, 132

Вайсбеккер Манфред — 59, 195, 197, 201, 222

Вайцзеккер Рихард фон — 154–158, 164, 192, 225, 307, 317

Вальзер Мартин — 294

Вашкау Нина Эмильевна — 13, 234

Вебер Альфред — 16, 22, 29

Вебер Макс — 22, 34, 137

Велер Ганс-Ульрих — 13, 47, 49, 84, 101, 102, 103, 106, 137, 139, 162, 163, 229, 230, 321, 322, 337, 341

Вендт Бернд Юрген — 213, 214, 215

Венер Йенс — 326

Верховен Михаэль — 194, 248, 254

Ветте Вольфрам — 13, 83, 129, 162, 171, 173, 178, 215–217, 220, 240, 244, 260, 281, 304, 305, 338, 341

Видер Иоахим — 43, 89–91, 117

Бильдт Михаэль — 290

Винклер Генрих Август — 102, 138, 150, 154, 162, 164

Випперман Вольфганг — 107, 223, 224, 248

Вольф Криста — 57, 201, 202

Вольф Фридрих — 33, 199

Вульф Йозеф — 139, 140, 148

Высоцкий Владимир Семенович —276, 285, 343, 344

Галактионов Юрий Владимирович — 13

Галински Дитер — 192

Галич Александр Аркадьевич — 73, 114

Гальдер Франц — 21, 40, 173, 174, 275

Ганценмюллер Йорг — 279, 280, 304

Гапонов Сергей Петрович — 328

Гарбе Детлеф — 87, 139

Гегель Георг Вильгельм Фридрих —167, 169

Геер Ханнес — 40, 138, 139, 238, 239, 241, 243, 245, 248, 249, 250, 259, 261, 262, 265, 305

Гейман Стефан — 32

Гейне Генрих — 84, 86, 116, 336

Гейсс Иммануэль — 81

Гельхорн Марта — 15, 16

Герберт Ульрих — 41, 47, 78, 109, 191, 263, 266, 295

Гёрлиц Вальтер — 90

Герстенмайер Ойген — 80

Гёте Иоганн Вольфганг — 61, 71, 341, 344

Гётц Вальтер — 52

Гефтер Михаил Яковлевич — 10, 13, 14, 93, 117

Гешке Оттомар — 32

Гилберт Густав — 135

Гилессен Гюнтер — 160, 173

Гинзбург Лев Владимирович — 103, 119, 123, 144

Гирнус Вильгельм — 63

Глазер Герман — 156

Гоббс Томас — 126

Голдхаген Дэниэл — 227–230, 295

Головчанский Анатолий Владимирович — 220

Гольвитцер Гельмут — 140

Гольдшмидт Дитрих — 300

Госвайлер Курт — 107, 109, 110, 121, 142

Грамль Герман — 52, 89, 124, 127, 134

Гранин Даниил Александрович —328

Грасс Гюнтер — 97, 294

Грёлер Олаф — 109, 195

Гроссман Василий Семенович — 10, 14, 170, 206

Гротеволь Отто — 62, 63, 65

Гудериан Хайнц — 40, 269, 272

Гутцайт Мартин — 202

Гуче Виллибальд — 141

Давыдов Юрий Николаевич — 223, 235

Далем Франц — 32, 104

Даль Владимир Иванович — 7, 14

Даниэль Ута — 220

Даниэль Юрген — 107

Дарендорф Ральф — 81, 103

Дашичев Вячеслав Иванович — 180

Дёблин Альфред — 17

Делер Томас — 38

Демниг Гунтер — 297-301

Денхофф Марион — 133

Дёринг-Мантейфель Ансельм — 39

Джексон Роберт — 18-20

Джордано Ральф — 28, 109, 164–166, 195, 240, 248, 258, 322

Дингель Ганс — 295

Диркс Вальтер — 38

Дистель Барбара — 182, 183

Дистельмайер Генрих — 176, 177

Диц Рюдигер — 292

Достоевский Федор Михайлович —22, 177, 314, 332

Драбкин Яков Самойлович — 13, 113

Дреггер Альфред — 153, 157, 257

Дроз Жак — 82

Дуве Фраймут — 257

Дюльфер Йост — 213-215

Егер Герберт — 76

Ерусалимский Аркадий Самсонович — 79, 84, 116

Зайдль Клаудиус — 292

Зальцборн Самуэль — 323

Зандкюлер Томас — 290

Запевалов Валентин Васильевич —180

Зауэр Вольфганг — 50, 99

Зафриан Ганс — 244, 245

Зегерс Анна — 199

Зидлер Вольф — 223

Зоммер Тео — 154

Зонтхаймер Курт — 162

Зофски Вольфганг — 322

Зубов Андрей Борисович — 13

Зутор Бернгард — 55

Иггерс Джордж — 106, 110, 142, 221

Ищенко Виктор Владимирович — 13

Йейсман Карл-Эрнст — 134

Йейсман Михаэль — 48, 264, 265, 339

Йеккель Эберхард — 229, 293, 295

Йенс Вальтер — 294, 336

Каленберг Фридрих — 261

Кан Зигберт — 32

Кант Иммануил — 95, 118, 167

Катцер Николаус — 329

Келли Петра — 157,

Келльнер Фридрих — 288-290

Кёниг Гельмут — 9, 158, 212

Кёппен Вольфганг — 39, 66, 97

Кёрбер Курт- 183–185, 195

Кериг Манфред — 168, 169, 215, 233

Кёршоу Ян — 163

Кестлер Артур — 38

Кеттенаккер Лотар — 322

Кизингер Курт Георг — 73

Клее Эрнст — 136

Клейн Фриц — 58, 201

Клемперер Виктор — 231, 232, 237

Клённе Арно — 161

Клессман Кристоф — 38, 157, 185, 224

Климов Элем Германович — 303

Кнаб Якоб — 278

Когон Ойген — 16, 17, 30, 37, 38, 133, 136

Козеллек Рейнхарт — 295, 340

Кокка Юрген — 137, 139, 162, 163, 201, 212, 221, 227, 229

Коли Мартин — 106

Коль Гельмут — 151, 153, 159, 295, 296

Коль Пауль — 171

Кольбов Вальтер — 257

Конзалик Хайнц — 42

Конце Вернер — 47, 111

Конце Эккарт — 315, 320

Копелев Лев Зиновьевич — 12, 13, 130, 166

Коппи Ганс — 13, 200

Корн Соломон — 294

Корнева Лидия Николаевна — 13

Корни Густаво — 196

Краусник Гельмут — 51, 77, 131, 132

Крейсиг Лотар — 140

Кремер Фриц — 64

Кролль Герхард — 51, 52

Куби Эрих — 76

Кумпфмюллер Михаэль — 41

Куссман Маттиас — 293

Кучинский Юрген — 77, 106, 107

Куяу Конрад — 169

Кюнль Рейнгард — 102

Ламбсдорф Отто — 257

Лаптева Мария Петровна — 13

Лёви Ханно — 76

Лейхт Роберт — 229

Ленц Зигфрид — 97

Лимбах Ютта — 307

Линденбергер Томас — 138

Лундквист Свен — 138

Лутц Томас — 88

Люббе Герман — 39, 66, 105, 151, 336

Людтке Альф — 147, 215, 218, 263

Люксембург Роза — 57, 100

Майер Герман Франк — 274, 275, 277, 278, 306, 308

Майер Клаус — 306

Майер Кристиан — 158

Майнеке Фридрих — 25–27, 30, 31, 341

Мальман Клаус — 303

Манн Голо — 22, 124

Манн Томас — 16, 33, 317, 336

Манштейн Эрих фон — 21, 41, 43, 215, 216, 269, 272

Марков Вальтер — 18, 59

Маркс Карл — 101, 105, 108, 121, 137, 167

Маркузе Герберт — 94

Мезьер Лотар де — 307

Меккель Маркус — 202

Мёллер Хорст — 259, 328

Меринг Франц — 108

Меркель Ангела — 295

Меркер Пауль — 32, 33

Мертесхаймер Петер — 133

Мессершмидт Манфред — 21, 128, 129, 261

Минц Исаак Израилевич — 325

Мисфельдер Филипп — 302

Михайленко Валерий Иванович — 13

Мичерлих Александр — 91, 95, 96, 97, 118, 136

Мичерлих Маргарете — 96, 97

Моммзен Вольфганг — 162, 221

Моммзен Ганс — 13, 47, 65, 76, 99, 101, 102, 125, 127, 133, 134, 143, 152, 161, 162, 223, 229, 248, 263, 286, 322, 326

Моммзен Теодор — 127

Морзей Рудольф — 51

Музял Богдан — 258-260

Мюллер Клаус-Юрген — 197

Мюллер Рольф-Дитер — 129, 131, 273,

Мюллер Свен Оливер — 313, 325

Науман Клаус — 40, 239, 257, 266, 340

Некрич Александр Моисеевич — 112

Нестлер Людвиг — 141, 195-199

Никитченко Иона Тимофеевич — 27

Нимёллер Мартин — 25

Нитхаммер Лутц — 106, 137, 185

Ницше Фридрих — 22

Нойман Франц — 125, 126

Нольте Ганс-Генрих — 13, 130, 260

Нольте Эрнст — 98, 102, 105, 109, 137, 158–164, 225, 226, 324

Обенаус Герберт — 224

Опиц Рейнгард — 102

Орлов Борис Сергеевич — 180, 181, 334

Осецкий Карл фон — 293, 306, 307, 336

Осипов Валентин Осипович — 220

Пападопулос-Киллиус Роземари —219

Пастернак Борис Леонидович — 7, 14, 253, 282

Паулюс Гюнтер — 91, 110, 111, 112, 117, 215-217

Пеле Вальтер — 135, 136

Петцина Дитер — 99, 137

Петцольд Иоахим — 195

Петцольд Курт — 144, 195, 202, 222

Пик Вильгельм — 32, 33

Плакке Генрих — 45

Пливье Теодор — 91

Плум Гюнтер — 101

Пойкерт Детлеф — 101, 134, 137, 138

Поль Дитер — 304

Почивалов Леонид Викторович — 180

Прантль Хериберт — 256

Прокопенко Анатолий Стефанович — 220

Проэктор Даниил Михайлович —180, 207

Прудков Олег Николаевич — 180

Пфайфер Мориц — 341

Радзувайт Эберхард — 306, 307, 311, 332

Радкау Иоахим — 137

Раймер Уве — 184

Райхель Петер — 243, 339, 341

Рау Иоганнес — 296, 307

Раушенбах Бернд —328

Раушнинг Герман — 47

Регер Эрик — 18

Реемтсма Ян Филипп — 238, 246, 248, 249, 251, 259, 260, 262, 266

Ремарк Эрих Мария — 43–46, 67, 158

Рёмер Феликс — 269–272, 304

Рене Ален — 38

Ренувен Пьер — 79, 82

Риттер Герхард — 27, 48, 51, 52, 60, 80, 82

Рихтер Рольф — 200

Розмус Анна- 192-194

Ройлекке Юрген — 137, 185, 220

Рот Карл Хайнц — 222

Рот Леонхард — 87

Ротфельс Ганс — 52, 111, 338

Рош Леа — 293-295

Руге Вольфганг — 59, 107, 112, 141, 194, 197, 198, 209

Рупперт Андреас — 140

Рюруп Рейнгард — 185, 191, 261, 295, 307

Рюэ Фолькер — 247, 257

Сахаров Андрей Дмитриевич — 93, 94, 118

Слуцкий Борис Абрамович — 212, 233, 270

Солженицын Александр Исаевич — 338, 343

Ступникова Татьяна Сергеевна — 91, 117

Суворов Виктор (Резун Владимир Богданович) — 173–175, 206

Тальгеймер Август — 101

Тамер Ганс-Ульрих — 261, 265

Тарковский Арсений Александрович — 238, 280

Тейлор Телфорд — 21

Телленбах Герд — 29

Тельман Эрнст — 31, 63

Тёрне Фолькер фон — 140, 141

Тиммерман Хайнц — 181

Толстой Лев Николаевич — 10, 13, 14, 170, 177, 240, 280

Тухель Иоганнес — 13

Тухольский Курт — 336

Уде Кристиан — 251

Уилер-Беннет Джон — 48

Ульбрихт Вальтер — 60

Ульрих Фолькер — 138, 139, 229, 286

Унгвари Кристиан — 258-260

Фаллада Ганс — 199, 292, 293

Фауленбах Бернд — 11, 57, 162, 201, 213

Фёрстер Юрген — 174, 215, 263

Фёрч Фридрих — 91

Фест Иоахим — 123–125, 144

Фечер Иринг — 218, 246

Фильбингер Ганс — 151

Финкер Курт — 221

Фишер Александр — 218

Фишер Йошка — 314-316

Фишер Фриц — 26, 78–86, 115, 144, 161, 213, 324, 337

Фогель Ганс-Йохен — 261, 307

Фокке Харальд — 184

Форхгеймер Франц — 249

Фрай Норберт — 13, 21, 39, 56, 76, 98, 103, 134, 141, 190, 229, 240, 258, 259, 266, 286, 295, 315, 320, 329, 340

Фрайлинг Харальд — 185, 207

Франк Анна — 53

Францен Эрик — 323

Фреверт Ута — 258

Френцель Иво — 133

Фридрих Йорг — 321-323

Фридрих Карл — 49

Фюман Франц — 201, 327

Хабермас Юрген — 17, 92, 161, 162, 167, 224, 227, 230, 294, 320, 337

Хавкин Борис Львович — 13

Хагер Курт — 112, 198

Хайбер Пауль — 197

Хайдеггер Мартин — 22, 167

Хайнеман Густав — 183, 185

Хакке Кристиан — 319, 320

Хальбвег Вернер — 54

Хальгартен Джордж (Георг) — 47, 48, 79, 84, 137

Хаммелеле Себастиан — 292

Хаммерштейн Франц фон — 178

Хартвих Ганс-Герман — 55

Хартман Кристиан — 266, 267, 268, 302–304, 326

Хауг Вольфганг Фриц — 227

Хвостов Владимир Михайлович — 114

Хёгнер Вильгельм — 57

Хеймпель Герман — 48, 49, 68, 78

Хейс Питер — 315

Хек Бруно — 105

Хелльбек Йохен — 325, 326

Хензелер Марга — 315

Хербст Лудольф — 197, 213-215

Хермли н Стефан — 286

Херф Джеффри — 87

Хилленбранд Клаус — 290, 291

Хильгрубер Андреас — 142, 158, 160, 161, 213

Хильдебранд Клаус — 92, 97, 125, 160

Хогген Дэвид — 88, 89

Хонеккер Эрих — 60

Хоппе Берт — 186

Хоркхаймер Макс — 58, 94, 288

Хоффман Иоахим — 131, 160, 173, 247, 248, 279

Хоххут Рольф — 97

Хубалек Клаус — 91

Хубер Вольфганг — 178

Хуммель Карл-Йозеф — 213—215

Хюртер Йоганнес — 272, 273

Царуски Юрген — 13

Цветаева Марина Ивановна — 301, 331

Циммерман Моше — 315

Цительман Райнер — 225, 226

Цумпе Лотта — 107

Цфасман Аркадий Беньяминович —13

Черкасов Николай Сергеевич — 13, 202

Чихон Эберхард — 107,

Чубарьян Александр Оганович —328

Шамиссо Адельберт фон — 166

Шарф Курт — 87

Швабе Клаус — 197, 198

Шварц Ганс-Петер — 226

Шидер Вольфганг — 98, 99, 102, 152

Шидер Теодор — 80

Шили Отто — 257

Шиллер Фридрих — 224

Шильдт Аксель — 212

Ширер Уильям — 88

Ширрмахер Франк — 9, 341

Шлинк Бернхард — 104, 120

Шмид Карло — 54

Шмидт Вольф — 133, 192

Шмид Харальд — 156, 341

Шнайдер Михаэль — 130, 230

Шорлеммер Фридрих — 222

Шостакович Дмитрий Дмитриевич — 303, 306

Шрамм Перси Эрнст — 80,

Шрамм Хильде — 306, 307, 308, 310, 311

Шрёдер Герхард — 54, 296, 315

Штадельман Рудольф — 29

Штайнбах Петер — 13, 56, 138, 152, 260, 295, 341

Штегман Дирк — 81

Штерн Фриц — 82

Штернбергер Дольф — 22, 23

Штольпер Густав — 37

Штрайт Кристиан — 130, 131, 145, 146, 244, 260, 261, 281

Штюрмер Михаэль — 151, 226

Шубарт Мария — 306

Шуберт Клаус фон — 178

Шульц Герхард — 50

Шульце Винфрид — 201

Шуман Вольфганг — 141, 142, 195, 197, 209

Шуман Франк — 200

Шюле Эрвин — 53

Эберт Йенс — 219

Энгельс Фридрих — 108, 121

Эпплер Эрхард — 178

Эрлер Гернот — 302, 307

Эшвеге Гельмут — 112, 113

Юбершер Герд — 13, 129, 162, 171, 174, 215, 216, 220, 263

Юнг Вольф — 141

Юрайт Ульрика — 248, 262

Якобмайер Вольфганг — 190, 191

Якобсен Ганс-Адольф — 77, 90, 143, 174, 178, 179, 180, 207, 246

Ян Петер — 305, 306

Янссен Карл-Хайнц — 18, 81, 166, 177, 242, 340

Ярауш Конрад — 59

Ясперс Карл — 8, 14, 21, 22, 23, 24, 34, 35, 48, 91–94, 97, 106, 117, 154, 162, 164

Издательские данные

Примечания

1

Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. Т. 3. СПб., 1882. С. 14.

2

Пастернак Б. Собрание сочинений. В 5 т. Т. 1. М., 1989. С. 412.

3

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 162–163.

4

Независимая газета. 20.01.2005.

5

Независимая газета. 29.11.2013.

6

Körber-Archiv. GW. 2003–1270. S. 56.

7

König H. Die Zukunft der Vergangenheit. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Bundesrepublik. Frankfurt a. M., 2003. S. 173.

8

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15.03.2013.

9

Толстой Л. H. Собрание сочинений. В 22 т. T. 7. M., 1981. С. 298.

10

Гефтер М. Эхо Холокоста и русский еврейский вопрос. М., 1995. С. 94.

11

Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1989. С. 550.

12

Борозняк А. И. Искупление. Нужен ли России германский опыт преодоления тоталитарного прошлого? М., 1999.

13

Faulenbach В. Die deutsche Geschichtswissenschaft nach der Diktatur Hitlers // Die Mauern der Geschichte. Historiographie in Europa zwischen Diktatur und Demokratie. Leipzig, 1996. S. 52.

14

Kopelew L. Darf man vergessen? // Weischer H. Russenlager. Russische Kriegsgefangene in Heessen (Hamm) 1942–1945. Essen, 1992. S. 13.

15

Толстой Л. Н. Собрание сочинений. В 22 т. Т. 6. М. 1980. С. 304.

16

Andersch A. Deutsche Kommentare: Die zwei Gesichterdes Charles Bidault // Der Ruf. Eine deutsche Nachkriegszeitschrift. München, 1962. S. 61.

17

Süddeutsche Zeitung. 27.11.2002.

18

Манн T. Доктор Фаустус. M., 1975. С. 579.

19

Weber A. Abschied von der bisherigen Geschichte. Hamburg, 1946. S. 8.

20

Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München, 1995.

21

Ibid. S. 6–7.

22

Ibid. S. 407, 412, 420.

23

Perels J. Eugen Kogon — Zeuge des Leidens und Anwalt gesellschaftlicher Humanität // Engagierte Demokraten. Vergangenheitspolitik in kritischer Absicht. Münster, 1999. S. 34.

24

50 Klassiker der Zeitgeschichte. Göttingen, 2007. S. 28.

25

Fideler H. Der Nürnberger Lehrprozeß. Baden-Baden, 1946. S. 30.

26

Hörster D. Habermas zur Einführung. Hannover, 1980. S. 1.

27

Markov W. Kognak und Königsmörder. Historisch-literarische Miniatüren. Berlin, 1979. S. 77–78.

28

Licht in den Schatten der Vergangenheit. Zur Enttabuisierung der Nürnberger Kriegsverbrecherprozesse. Frankfurt a. M., 1987. S. 38.

29

Der Tagesspiegel. 18.12.1945.

30

Ich habe nur noch den Wunsch, Scharfrichter oder Henker zu werden. Briefe an Justice Jackson zum Nürnberger Prozess. Halle, 2006.

31

Ibid. S: 73, 100, 179, 43.

32

Ibid. S. 90, 71, 165, 188, 212, 59, 179.

33

Ibid. S. 106.

34

Ibid. S. 92.

35

Ibid. S. 111, 163, 157, 136.

36

Ibid. S. 103, 187.

37

Ibid. S. 223, 256.

38

Ibid. S. 91, 242.

39

Ibid. S. 91, 107, 258, 242, 84, 195, 210.

40

Ibid. S.65, 115.

41

Ibid. S. 253, 259.

42

Messerschmidt M. Vorwärtsverteidigung. Die «Denkschrift der Generäle» für den Nürnberger Gerichtshof // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Hamburg, 1995. S. 531–550.

43

Taylor T. Die Nürnberger Prozesse. Hintergründe, Analysen und Erkenntnisse aus heutiger Sicht. München, 1995. S. 613

44

Прошлое: российский и немецкий подходы. Материалы российско-немецкого коллоквиума. М., 2008. С. 122.

45

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 703.

46

Цит. по: Kadereit R. Karl Jaspers und die Bundesrepublik Deutschland. Politische Gedanken eines Philosopen. Paderborn, 1999. S. 19.

47

Jaspers K. Die Schuldfrage. Von der politischen Haftung Deutschlands. Heidelberg, 1946. Сокращенный русский перевод: Ясперс К. Вопрос виновности // Знамя. 1994. № 1. См. также: Фрумкина Р.М. Без виновности виноватые: Карл Ясперс об исторической виновности немецкого народа // Человек. 2007. № 1; Ruffius R. Karl Jaspers und die Schuldfrage. Eine Betrachtung. Mannheim, 2006.

48

Цит. по: Kadereit R. Op. cit. S. 14, 199, 200, 206.

49

Ясперс К. Вопрос виновности. С. 158.

50

Там же. С. 148.

51

Там же. С. 153.

52

Там же. С. 148.

53

Там же. С. 146–147.

54

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 56, 60, 160–161, 218.

55

Там же. С. 147.

56

Saner Н. Jaspers. Reinbek, 1970. S. 51, 53, 55.

57

Arendt Н., Jaspers К. Briefwechsel 1926–1969. München, 1985. S. 98.

58

Цит. по: Glaser H. 1945. Ein Lesebuch. Frankfurt a. M., 1995. S. 176–177. См. также: Niemöller М. Reden 1945–1954. Darmstadt, 1958.

59

Meinecke F. Die deutsche Katastrophe. Betrachtungen und Erinnerungen. Wiesbaden, 1946.

60

Ibid. S. 26, 141.

61

Ibid. S. 39, 36, 49.

62

Ibid. S. 119.

63

Ibid. S. 128, 116.

64

Ibid. S. 161, 167.

65

Ibid. S. 155–156.

66

Ibid. S. 5, 9.

67

Fischer F. Hitler war kein Betriebsunfall. Aufsätze. München, 1991. S. 9-11. См. также: Friedrich Meinecke heute. Bericht über ein Gedenk-Colloquium zu seinem 25. Todestag am 5. und 6. April 1979. Berlin, 1981; Friedrich Meinecke in seiner Zeit: Studien zu Leben und Werk. Wiesbaden, 2006.

68

Ritter G. Geschichte als Bildungsmacht. Stuttgart, 1946. S. 25, 24, 29, 51. См. также: Schwabe K. Gerhard Ritter — Werk und Person // Gerhard Ritter. Ein Historiker in seinen Briefen. Boppard, 1984; Cornelißen Ch. Gerhard Ritter. Geschichtswissenschaft und Politik im 20. Jahrhundert. Düsseldorf, 2001.

69

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Сборник материалов. В 7 т. Т. 7. М., 1961. С. 421, 434.

70

Anders К. Im Nürnberger Irrgarten. Nürnberg, 1948. S. 6.

71

Frei N. Vergangenheitspolitik. Die Anfänge der Bundesrepublik und die NS-Vergangenheit. München, 1996. S. 163.

72

Frei N. Der Nürnberger Prozeß und die Deutschen // Kriegsverbrechen im 20. Jahrhundert. Darmstadt, 2001. S. 484.

73

Giordano R. Die zweite Schuld oder Von der Last Deutscher zu sein. Hamburg, 1987. S. 87.

74

Цит. по: Frei N. Hitlers Eliten nach 1945 — eine Bilanz // Karrieren im Zwielicht. Hitlers Eliten nach 1945. Frankfurt а. M., 2001. S. 310.

75

Цит. по: Faulenbach В. NS-Interpretationen und Zeitklima // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1987. H. 22. S. 20.

76

Die Zeit. 12.06.1947.

77

Tellenbach G. Die deutsche Not als Schuld und Schicksal. Stuttgart, 1947. S.49.

78

Weber A. Op. cit. S. 220.

79

Бёлль Г. Каждый день умирает частица свободы. М., 1989. С. 137.

80

Neues Deutschland. 21.04.1948.

81

SBZ-Handbuch. Staatliche Verwaltungen, Parteien, gesellschaftliche Organisationen und ihre Führungskräfte in der sowjetischen Besatzungszone Deutschlands 1945–1949. München, 1990. S. 30.

82

Bender P. Episode oder Epoche? Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996. S. 35.

83

Abusch A. Der Irrweg einer Nation. Ein Beitrag zum Verständnis deutscher Geschichte. Berlin, 1946. Русский перевод: Абуш А. Ложный путь одной нации. К пониманию германской истории. М., 1962.

84

Абуш А. Указ. соч. С. 16.

85

Там же. С. 253.

86

Там же. С. 261, 260.

87

Там же. С. 264.

88

Там же. С. 268.

89

Там же. С. 279, 280.

90

Wolfrum Е. Geschichte als Waffe. Vom Kaiserreich bis zur Wiedervereinigung. Göttingen, 2002. S. 66–68.

91

Der zweite Sonntag im September. Gedanken und Erinnern an die Opfer des Faschismus. Zur Geschichte des OdF-Tages. Berlin, 2006. S. 14–20.

92

60 Jahre Vereinigung der Verfolgten des Naziregimes. Lesebuch zur Geschichte und Gegenwart der VVN. Berlin, 2007. S. 28.

93

Коммунистическая партия Германии. 1945–1965. Краткий исторический очерк, документы, хроника событий. М., 1968. С. 136–138.

94

Deutsche Volkszeitung. 24.08.1945.

95

Heymann S. Marxismus und Rassenfrage. Berlin, 1948: Kahn S. Antisemitismus und Rassenhetze. Berlin, 1948.

96

Becher J. Deutsches Bekenntnis. Berlin, 1945. S. 51–52.

97

Geschke O. Schuld des Schweigens // Freies Deutschland (Mexiko). 1945. H.24.S. 2.

98

Neues Deutschland. 24.02.1948.

99

Образование Германской Демократической Республики. Документы и материалы. М., 1950. С. 122.

100

Pieck W. Reden und Aufsätze. Auswahl aus den Jahren 1908–1950. Berlin, 1950. S. 562–576.

101

Цит. по: Müller H. Antifaschismus und Stalinismus. Zum Beispiel Friedrich Wolf // Beiträge zur Geschichte der Arbeiterbewegung. 1991. H. 2. S. 169.

102

Dokumente der Sozialistischen Einheitspartei Deutschlands. Bd. 4. Berlin, 1954. S. 199–204.

103

Reuter E., Hansel D. Das kurze Leben der VVN 1947 bis 1953. Berlin, 1997. S. 479–485; 60 Jahre Vereinigung der Verfolgten des Naziregimes. S. 29–30. См. также: Barck S. Antifa-Geschichte(n). Eine literarische Spurensuche in der DDR der 1950er und 1960er Jahre. Köln, 2003.

104

Kiessling W. Partner im «Narrenparadies». Freundenkreis um Noel Field und Paul Merker. Berlin, 1994; Herf J. East German Communists and the Jevish Question. The Case of Paul Merker // Journal of Contemporary History. 1994. No. 4.

105

Groeler O. Erblasten: Der Umgang mit dem Holocaust in der DDR // Holocaust. Die Grenzen des Verstehens. Reinbek, 1992. S. 112.

106

Kogon Е. Beinahe mit dem Rucken an der Wand // Frankfurter Hefte. 1954. H.9. S. 641.

107

Kühne T. Zwischen Vernichtungskrieg und Freizeitgesellschaft. Die Veteranenkultur der Bundesrepublik // Nachkrieg in Deutschland. Hamburg, 2001. S. 93–94.

108

Stolper G. Die deutsche Wirklichkeit. Hamburg, 1949. S. 213, 255.

109

Цит. по: Weinke A. Die Verfolgung von NS-Tätern im geteilten Deutschland. Vergangenheitsbewältigung 1949–1969, oder: Eine deutsch-deutsche Beziehungsgeschichte im Kalten Krieg. Paderborn, 2002. S. 59.

110

Arendt H. Zur Zeit. Politische Essays. Berlin, 1986. S. 44.

111

Цит. по: Jäckel E. Umgang mit der Vergangenheit. Beiträge zur Geschichte. Stuttgart, 1986. S. 95.

112

Euchner W. Unterdrückte Vergangenheitsbewältigung. Motive der Filmpolitik in der Ära Adenauer // Gegen Barbarei. Essays. Robert M.W. Kempner zu Ehren. Frankfurt a. M., 1989.

113

Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. T. 2. М., 1990. С. 677.

114

Подробнее см.: Fröhlich С. Restauration. Zur (Un-)Tauglichkeit einer Erklärungsansatzes westdeutscher Demokratiegeschichte im Kontext der Auseinandersetzung mit der NS-Vergangenheit // Erfolgsgeschichte Bundesrepublik? Die Nachkriegsgesellschaft im langen Schatten des Nationalsozialismus. Göttingen, 2008.

115

Dirks W. Der restaurative Charakter der Epoche // Frankfurter Hefte. 1950. H.9. S. 942.

116

Morsey R. Die Bundesrepublik Deutschland. Entstehung und Entwicklung bis 1969. München, 2000. S. 70; Nolte P. Die Bundesrepublik in der deutschen Geschichte des 20. Jahrhunderts // Geschichte und Gesellschaft. 2002. H. 2. S. 176; Schwarz H.-P. Die Ära Adenauer. Gründerjahre der Republik 1949–1957. Stuttgart, 1981. S. 445; Conze W. Staats- und Nationalpolitik. Kontinuitätsbruch und Neubeginn // Sozialpolitik der Bundesrepublik Deutschland. Beiträge zur Kontinuitätsproblem. Stuttgart, 1983. S. 462.

117

Kleßmann Ch. Ein stolzes Schiff und krächzende Möven. Die Geschichte der Bundesrepublik und ihre Kritiker // Geschichte und Gesellschaft. 1985. H.4. S. 480.

118

Die Neue Zeitung. 30.08.1952; Vorwärts. 30.12.1955.

119

Bender P. Episode oder Epoche? Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996. S. 37.

120

Doering-Manteuffel A. Bundesrepublik Deutschland in der Ära Adenauer. Außenpolitik und innere Entwicklung 1949–1963. Darmstadt, 1983. S. 210.

121

Frei N. Das Problem der NS-Vergangenheit in der Ära Adenauer // Freundliche Feinde? Die Alliierten und die Demokratiegrundung in Deutschland. München, 1996. S. 193.

122

Frei N. Vergangenheitspolitik. Die Anfänge der Bundesrepublik und die NS-Vergangenheit. München, 1996. S. 401, 135, 53.

123

Kёппен В. Голуби в траве. Теплица. Смерть в Риме. М., 1972. С. 209, 227, 325, 224. 318.

124

Die Neue Zeitung. 15.11.1953; Stuttgarter Nachrichten. 7.11.1953.

125

Lübbe H. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart // Deutschlands Weg in die Diktatur. Internationale Konferenz zur nationalsozialistischen Machtübernahme. Berlin, 1983. S. 336–338. Критическую оценку позиции Люббе см.: Die Zeit. 18.03.1983; Die Tat. 22.04.1983.

126

Wegner B. Beschriebene Siege. Franz Halder, die «Historical Division» und die Rekonstruktion des Zweiten Weltkrieges im Geiste des deutschen Generalstabes // Politischer Wandel, organisierte Gewalt und nationale Sicherheit. München, 1995. S. 294.

127

Ueberschär G. Generaloberst Franz Halder. Generalstabschef, Gegner und Gefangener Hitlers. Göttingen, 1991. S. 95.

128

Halder F. Hitler als Feldherr. Der ehemalige Chef des Generalstabes berichtet die Wahrheit. München, 1949.

129

Heer H., Naumann K. Einleitung // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Hamburg, 1995. S. 33.

130

Herbert U., Groeler O. Zweierlei Bewältigung. Vier Beiträge über den Umgang mit der NS-Vergangenheit. Hamburg, 1992. S. 13.

131

Manstein E. von. Verlorene Siege. Bonn, 1955.

132

Baring A. Außenpolitik in Adenauers Kanzlerdemokratie. Bd. 1. München, 1971. S. 152.

133

Цит. no: Naumann K. Wehrmacht und NS-Verbrechen // Mittelweg 36.1992. H. 5. S. 132.

134

Lemelden J. 9. Division. Bad Nauheim, 1950; Grams R. Die 14. Panzer-Division 1940–1945. Bad Nauheim, 1957; Werthen W. Geschichte der 16. Panzer-Division 1939–1945. Bad Nauheim, 1958; Dieckhoff G. 3. Infanterie-Division. Göttingen, 1960.

135

Kumpfmüller M. Die Schlacht von Stalingrad. Metamorphosen eines deutschen Mythos. München, 1995. S. 212, 208.

136

Die Zeit. 14.03.2013.

137

Цит. no: Conrady P. «Wir lagen vor Stalingrad». Oder: Nichts gelernt aus der Geschichte? Die Landshefte der 50er und 60er Jahre // Faschismus in Texten und Medien: Gestern — Heute — Morgen? Oberhausen, 2004. S. 131. См. также: Geiger К. Kriegsromanhefte in der BRD. Inhalte und Funktionen. Tübingen, 1974; Schomsteiner M. Die leuchtenden Augen der Frontsoldaten. Nationalsozialismus und Krieg in Illustriertenromanen der fünfziger Jahre. Berlin, 1995.

138

Konsalik H. G. Der Arzt von Stalingrad. München, 1981. S. 53, 59.

139

Letzte Briefe aus Stalingrad. Gütersloh, 1957.

140

Wieder J. Welches Gesetz befahl den deutschen Soldaten, an der Wolga zu sterben? // Frankfurter Hefte. 1956. H. 5.

141

Ibid. S. 311–312.

142

Ibid. S. 314.

143

Ibid. S. 326, 327.

144

Ibid. S. 324.

145

Remarque E. M. Ein militanter Pazifist. Texte und Interviews 1929–1966. Köln, 1994. S. 95.

146

Ibid. S. 68, 70.

147

Ibid. S. 88.

148

Ibid. S. 86–87, 90.

149

Цит. по: Westphalen T. Zur politischen Diskussion um Erich Maria Remarque in der Bundesrepublik Deutschland. Sieben Bausteine für eine vorläufige Zwischenbilanz // Erich Maria Remarque. Leben, Werk und weltweite Wirkung. Osnabrück, 1998. S. 369.

150

Ремарк Э. М. Время жить и время умирать. М., 1992. С. 19–20, 22.

151

Там же. С. 5, 25.

152

Schneider Th., Howind A. Die Zensur von Erich Maria Remarques Roman über den Zweiten Weltkrieg «Zeit zu leben und Zeit zu sterben» in der BRD // Militärische und zivile Mentalität. Ein literaturkritischer Report. Berlin, 1991.S. 308–311; Schneider Th. «Und Befehl ist Befehl. Oder nicht?». Erich Maria Remarque: «Zeit zu leben und Zeit zu sterben» (1954) //Von Böll bis Buchheim: Deutsche Kriegsprosa nach 1945. Amsterdam, 1997. S. 238–239.

153

Placke H. Die politische Diskussion in den fünfziger Jahren um die Remarque-Filme // Das Auge ist ein starker Verführer. Erich Maria Remarque und der Film. Osnabrück, 1998. S. 253.

154

Die Welt. 11.10.1954.

155

Günther H. Allgemeiner Buchbericht // Welt und Wort. 1957. H. 2. S. 54.

156

Цит. по: Stemburg W. von. «Als wäre alles das letzte Mal». Erich Maria Remarque. Eine Biographie. Köln, 1998. S. 379–380.

157

Münchner Illustrierte. 14.08.1954.

158

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 29.04.1955.

159

Цит. по: Parr R. Ein frühes Kapitel Wehrmachtskritik // Faschismus in Texten und Medien. Oberhausen, 2004. S. 111.

160

Benz W. Verdrängen oder Erinnern? Der Krieg gegen die Sowjetunion im Bewußtsein der Deutschen // Erobern und Vernichten. Der Krieg gegen die Sowjetunion 1941–1945. Essays. Berlin, 1991. S. 227.

161

Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. T. 2. С. 659–660.

162

Wehler H.-U. Historische Sozialwissenschaft und Geschichtsschreibung. Studien zu Aufgaben und Traditionen deutscher Geschichtswissenschaft. Göttingen, 1980. S. 62.

163

Faulenbach B. Historische Tradition und politische Neuorientirung // Wissenschaft im geteilten Deutschland. Frankfurt a. M., 1992. S. 193.

164

Conze W. Die deutsche Geschichtswissenschaft seit 1945 // Historische Zeitschrift. 1977. Bd. 225. H. 1. S. 12.

165

Herbert U. Vor der eigenen Tür — Bemerkungen zur Erforschung der Alltagsgeschichte des Nationalsozialismus // Nazis und Nachbarn. Reinbek, 1982. S. 10.

166

Gibt es ein deutsches Geschichtsbild? Konferenz der Ranke-Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1955. S. 134.

167

Heffter H. Forschungsprobleme der Geschichte des Nationalsozialismus // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1952. H. 3. S. 199.

168

Mommsen H. Betrachtungen zur Entwicklung der neuzeitlichen Historiographie in der Bundesrepublik // Probleme der Geschichtswissenschaft. Düsseldorf, 1973. S. 132.

169

Hallgarten G. W. Hitler, Reichswehr und Industrie. Zur Geschichte der Jahre 1918–1933. Frankfurt a. M., 1955.

170

Braunbach M. Zeitgeschichte — Veröffentlichungen der Jahre 1954/55 // Historisches Jahrbuch 1957. München, 1957. S. 34.

171

Wheler-Bennet J. Die Nemesis der Macht. Die deutsche Armee in der Politik 1918–1945. Düsseldorf, 1954.

172

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.04.1955.

173

17. Juni. Reden zum Tag der Deutschen Einheit. Bonn, 1964. S. 43, 45.

174

Heimpel H. Kapitulation vor der Geschichte. Gedanken zur Zeit. Göttingen, 1956. S. 87, 49, 90. О научном творчестве Хеймпеля см.: In memoriam Hermann Heimpel. Göttingen, 1989; Boockmann H. Der Historiker Hermann Heimpel. Göttingen, 1990; Klaus P., Sommer К. Eine Frage der Perspektive? Hermann Heimpel und der Nationalsozialismus // Historisches Denken und gesellschaftlicher Wandel. Studien zur Geschichtswissenschaft zwischen Kaiserreich und deutscher Zweistaatlichkeit. Berlin, 2004.

175

Heimpel H. Der Mensch in seiner Gegenwart. Sieben historische Essais. Göttingen, 1954. S. 23, 45.

176

Olbach H. Die Geschichte einer Phrase // Die Politische Meinung. 1960. H. 1. S. 29.

177

Wehler H.-U. 30. Januar 1933 — Ein halbes Jahrhundert danach // Aus Politik und Zeigeschichte. 1983. H. 4/5. S. 44.

178

Arendt H. Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft. Frankfurt a. M., 1955; Friedrich C. Totalitäre Diktatur. Unter Mitarbeit mit Z. Brzezinski. Stuttgart, 1957.

179

Bracher K. D. Die Auflösung der Weimarer Republik. Stuttgart, 1955.

180

Bracher K. D., Sauer W., Schulz G. Die nationalsozialistische Machtergreifung. Köln, 1960.

181

Reichel P. Vergangenheitsbewältigung in Deutschland. Die Auseinandersetzung mit der NS-Diktatur von 1945 bis heute. München, 2001. S. 18.

182

Morsey R. Die Bundesrepublik Deutschland. Entstehung und Entwicklung bis 1969. München, 1987. S. 85.

183

Об истории создании института см.: Möller H., Wengst U. 60 Jahre Institut für Zeitgeschichte München — Berlin. Geschichte — Veröffentlichungen — Personalien. München, 2009.

184

Benz W. Op. cit. S. 24.

185

Ritter G. Gegenwärtige Lage und Zukunftsaufgaben deutscher Geschichtswissenschaft // Historische Zeitschrift. 1950. Bd. 170. H. 1. S. 19; idem. Deutsche Geschichtswissenschaft im 20. Jahrhundert // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1950. H. 3. S. 137.

186

Stuttgarter Zeitung. 08.08.1959.

187

Цит. по: Berg N. Der Holocaust und die westdeutschen Historiker. Erforschung und Erinnerung. Göttingen, 2003. S. 215.

188

Auerbach H. Die Gründung des Instituts für Zeitgeschichte // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1970. H. 4. S. 551

189

Цит. по: Berg N. Op. cit. S. 275.

190

Benz W. Op. cit. S. 18.

191

Салов В. И. Современная западногерманская буржуазная историография. М., 1968. С. 21, 23.

192

Süddeutsche Zeitung. 30/31.08.1958.

193

Rückeri A. NS-Verbrechen vor Gericht. Versuch einer Vergangenheitsbewältigung. Heidelberg, 1984. S. 172.

194

Dreßen W. Die Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung von NS-Verbrechen in Ludwigsburg // Dachauer Hefte 6. Erinnern oder Verweigern. München, 1990. S. 91.

195

Reichel P. «Über Auschwitz wächst kein Gras». Zur Auseinandersetzung mit dem Holocaust in der westdeutschen Gesellschaft // Tribüne. 1999. H. LS. 164.

196

Bonner Rundschau. 19.03.1957.

197

Der Tagesspiegel. 19.03.1957.

198

Schoenberher G. Vom Tagebuch zu Film. Das Schicksal der Anne Frank // Frankfurter Hefte. 1959. H. 8. S. 913.

199

Frankfurter Rundschau. 11.11.1959.

200

Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. T. 2. С. 692.

201

Schwibbert J. Die Kölner Synagogenschmiererei Weihnachts 1959 und die Reaktion in Politik und Öffentlichkeit // Geschichte in Köln. 1993. H. 33. S. 73–96; Kiani S. Zum politischen Umgang mit Antisemitismus in der Bundesrepublik. Die Schmiererwelle im Winter 1959/1960 // Erfolgsgeschichte Bundesrepublik? Die Nachkriegsgesellschaft im langen Schatten des Nationalsozialismus.Göttingen, 2008. S. 115–141.

202

Schönbach P. Reaktionen auf die antisemitische Welle im Winter 1959/1960. Frankfurt а. M., 1961. S. 80.

203

Kiani S. Op. cit. S. 124.

204

Hannoversche Allgemeine Zeitung. 05.01.1960.

205

Dubiel H. Niemand ist frei von der Geschichte. Die nationalsozialistische Herrschaft in den Debatten des Deutschen Bundestages. München, 1999. S. 83, 85.

206

The Guardian. 06.01.1960.

207

France observateur. 07.01.1960.

208

Frankfurter Neue Presse. 09.03.1959.

209

Bergmann W. Antisemitismus in öffentlichen Konflikten. Kollektives Lernen in der politischen Kultur der Bundesrepublik 1949–1989. Frankfurt a. M., 1997. S. 264.

210

Hartwich H.-H. Die wechselseitige Beeinflussung von Politik und staatlicher politischer Bildung // Vierzig Jahre politischer Bildung in der Demokratie. Bonn, 1990. S. 38.

211

Sutor B. Restauration oder Neubeginn? Politische Bildung 1945–1960 // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1999. H. 7/8. S. 6.

212

Bergmann W. Op. cit. S. 246.

213

Steinbach P. Nationalsozialistische Gewaltverbrechen. Die Diskussion in der deutschen Öffentlichkeit nach 1945. Berlin, 1981. S. 46.

214

Frei N. «Unbewältigte Vergangenheit» und kritische Öffentlichteit // Karrieren im Zwielicht. Hitlers Eliten nach 1945. Frankfurt a. M., 2001. S. 301.

215

Münchner Merkur. 12.09.1949; Süddeutsche Zeitung. 19.01.1950.

216

Süddeutsche Zeitung. 15.12.1949.

217

Münchner Merkur. 01.05.1950; Marcuse H. Das ehemalige Konzentrationslager Dachau // Dachauer Hefte 6. Erinnern oder Verweigern. München, 1990. S. 191–192.

218

Rhein-Neckar-Zeitung. 06.05.1953.

219

Faulenbach B. DDRals antifaschistischer Staat // Halbherziger Revisionismus: zum postkommunistischen Geschichtsbild. München, 1996. S. 49.

220

Berliner Zeitung. 10/11.01.2004.

221

Klein F. Zur Vorbereitung der faschistischen Diktatur durch die deutsche Großbourgeosie // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1953. H. 6.

222

XIII пленум ИККИ. Тезисы и постановления. М., 1934. С. 6.

223

Horkheimer М. Die Juden und Europa // Zeitschrift für Soziaiforschung (Paris). 1939. H. 1/2. S. 115.

224

Цит. по: Wippermann W. Faschismustheorien. Zum Stand der gegenwärtigen Diskussion. Darmstadt, 1995. S. 39.

225

Rüge W. Zur Geschichtsschreibung der DDR: Der Umgang mit dem Nationalsozialismus. Jena, 1993. S. 1, 5.

226

Weißbecker M. Vom unzureichenden Umgang mit den Schatten der Vergangenheit // Historische Orientierung und Geschichtskultur im Einigungsprozeß. Rehburg-Loccum, 1991. S. 120.

227

Jarausch K. Das Versagen des ostdeutschen Antifaschismus. Paradoxien der Wissenschaft als Politik // Berliner Debatte Initial. 1991. H. 2. S. 114.

228

Markov W. Kognak und Königsmörder. Historisch-literarische Miniatüren. Berlin, 1979. S. 20, 25.

229

Markov W. Zwiesprache mit dem Jahrhundert. Berlin, 1989. S. 197–199; Bramke W. Freiräume und Grenzen eines Historikers im DDR-System. Reflexionen sechs Jahre danach // Historiker in der DDR. Göttingen, 1997. S. 34.

230

Die Verbesserung der Forschung und Lehre in der Geschichtswissenschaft der Deutschen Demokratischen Republik // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1955. H. 8. S. 509.

231

Цит. по: Sabrow M. Die Geschichtswissenschaft der DDR und ihr «objektiver Gegner» // Die DDR-Geschichtswissenschaft als Forschungsproblem. München, 1998. S. 65.

232

Dokumente der Sozialistischen Einheitspartei Deutschlands. Bd. 3. Berlin, 1952. S. 97.

233

Neues Deutschland. 08.05.1960.

234

Neues Deutschland. 07.10.1969.

235

Brecht B. Schriften zur Literatur und Kunst. Bd. 2. Berlin, 1966. S. 355.

236

Цит. по: Keßler M. Die SED und die Juden — zwischen Repression und Toleranz. Politische Entwicklungen bis 1967. Berlin, 1995. S. 142.

237

Эккерман И. П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М., 1981. С. 341–345.

238

Подробнее см: Бухенвальд. Документы и сообщения. М., 1962.

239

Buchenwälder Nachrichten Nr. 1 (14. April 1945) — Nr. 28 (16. Mai 1945). Weimar-Buchenwald, 1983. S. 6, 31.

240

Knigge V. Zur Entstehungsgeschichte der nationalen Mahn- uns Gedenkstätte Buchewald//Von der Erneuerungzum Monument. Die Entstehungsgeschichte der nationalen Mahn- uns Gedenkstätte Sachsenhausen. Berlin, 1996. S. 102.

241

Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. Vom Konzentrationslager Buchenwald zur Nationalen Mahn- und Gedenkstätte der DDR. Leipzig, 1997. S. 35.

242

Ibid. S. 83–85.

243

Ibid. S. 48.

244

О жизни и творчестве Вальтера Бартеля см.: Zeitgeschichtsforschung in der DDR. Walter Bartel (1904–1992). Ein bedrohtes Leben. Beiträge zum 100. Geburtstag von Walter Bartel. Potsdam, 2005.

245

Overesch M. Buchenwald und die DDR oder Die Suche nach Selbstlegitimation. Göttingen, 1995. S. 294, 309.

246

Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. S. 44.

247

Neues Deutschland. 14.08.1954.

248

Overesch M. Op. cit. S. 314–315.

249

Knigge V. Zur Entstehungsgeschichte der nationalen Mahn- und Gedenkstätte Buchewald. S. 106.

250

Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. S. 53.

251

Ibid. S. 55.

252

Neues Deutschland. 02.07.1952.

253

Knigge V. Opfer, Tat, Aufstieg. S. 40–41.

254

Ibid. S. 36.

255

Ibid. S. 58–59.

256

Ibid. S. 94.

257

Детальное описание мемориального комплекса см.: Das Buchenwald-Denkmal. Dresden, 1960.

258

Neues Deutschland. 15.09.1958.

259

Цит. по: Overesch M. Op. cit. S. 317.

260

Цит. по: Reichel P. Politik mit der Erinnerung. Gedächtnisorte im Streit um die nationalsozialistische Vergangenheit. Frankfurt а. M., 1995. S. 169.

261

Галич А. Генеральная репетиция. М., 1991. С. 69.

262

Der Spiegel. 1966. H. 49. S. 52.

263

Süddeutsche Zeitung. 09.11.- 07.12.1960.

264

Rheinischer Merkur. 24.12.1960.

265

Die Zeit. 17.03.1961. См. также: Krause P. Der Eichmann-Prozeß in der deutschen Presse. Frankfurt a. M., 2002.

266

О ходе и результатах Франкфуртского процесса см.: «Gerichtstag halten über sich selbst…». Geschichte und Wirkung des ersten Frankfurter Auschwitz — Prozesses. Frankfurt a. M., 2001.

267

Подробное жизнеописание Ф. Бауэра см.: Wojak I. Fritz Bauer 1903–1968. Eine Biographie. München, 2009.

268

Bauer F. Die Kriegsverbrecher vor Gericht. Zürich, 1945. S. 211.

269

Bauer F. Die Wurzeln der faschistischen und nationalsozialistischen Handelns. Frankfurt a. M., 1965. S. 11, 35, 38, 66.

270

Bauer F. Die Humanität der Rechtsordnung. Ausgewählte Schriften. Frankfurt a. M., 1998. S. 85–86.

271

Bauer F. Rechtliche und politische Aspekte der NS-Verbrecherprozesse. Mainz, 1968. S. 24.

272

Die Zeit. 12.07.1968.

273

Werle G., Wandres T. Auschwitz vor Gericht. Völkermord und bundesdeutsche Justiz. München, 1995. S. 43.

274

Jäger H. Verbrechen unter totalitären Herrschaft. Studien zur nationalsozialistischen Gewaltkriminalität. Frankfurt a. M., 1982. S. 13.

275

Frei N. Der Frankfurter Auschwitz-Prozeß und die deutsche Zeitgeschichtsforschung // Auschwitz: Geschichte, Rezeption und Wirkung. Frankfurt a. M., 1996. S. 126.

276

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 19.08.1995.

277

Weiss P. Meine Ortschaft // Atlas, zusammengestellt von deutschen Autoren. Berlin, 1979. S. 28–32.

278

Mommsen H. Aufarbeitung und Verdrängung des Dritten Reiches im westdeutschen Geschichtsbewußtsein // Gewerkschaftliche Monatshefte. 1987. H.3. S. 130.

279

Vorwort // Auschwitz — ein Prozeß Geschichte, Fragen, Wirkungen. Köln, 1994. S. 5–7, 9.

280

Der Spiegel. 1961. H. 51. S. 38.

281

Christ und Welt. 27.03.1964.

282

Buchheim H., Broszat M., Jacobsen H.-A. Anatomie des SS-Staates. Bd. 1–2. Frankfurt a. M., 1965.

283

Herbert U., Groeler O. Zweierlei Bewältigung. Vier Beiträge über den Umgang mit der NS-Vergangenheit. Hamburg 1992. S. 16.

284

Heimpel H. Der Mensch in seiner Gegenwart. Sieben historische Essais. Göttingen, 1954. S. 106.

285

Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegspolitik des kaiserlichen Deutschland 1914–1918. Düsseldorf, 1961. О Фишере см.: Виноградов К. Б., Евдокимова Н. П. Фриц Фишер и его школа // Новая и новейшая история. 1979. № 3; Виноградов К. Б. Фриц Фишер и его труды // Новая и новейшая история. 1988. № 4.

286

Die Zeit. 02.03.1973.

287

Der Spiegel. 1961. H. 49. S. 67.

288

Fischer F. Zum Problem der Kontinuität in der deutschen Geschichte von Bismarck zu Hitler // Nationalsozialistische Diktatur. Eine Bilanz. Bonn, 1986. S. 770.

289

Klein F. Die westdeutsche Geschichtsschreibung über die Ziele des deutschen Imperialismus im ersten Weltkrieg // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1962. H. 8. S. 1830, 1832.

290

Schulte B. F. Die Verfälschung der Riezler Tagebücher. Aufsätze, Dokumente. Frankfurt a. M., 1985. S. 119–120.

291

Ibid. S. 124–125.

292

Цит. по: Süddeutsche Zeitung. 05.03.1998.

293

Цит. по: Asendorf M. Was weiter wirkt. Die «Ranke-Gesellschaft — Vereinigung für Geschichte im öffentlichen Leben» //1999. Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderts. 1989. H. 1. S. 60.

294

О «контроверзе Фишера» см.: Deutsche Kriegsziele 1914-18. Eine Diskussion. Frankfurt а. M., 1964; Hallgarten G. W. F. Das Schicksal des Imperialismus im 20. Jahrhundert. Frankfurt a. M., 1969; Sywottek A. Die Fischer-Kontroverse. Ein Beitrag zum Verhältnis zwischen Historiographie und Politik // Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts. S. 19–47.

295

Christ und Welt. 02.09.1964.

296

Dalberg T. Franz Josef Strauß. Porträt eines Politikers. Gütersloh, 1968. S.235.

297

Die Zeit. 21.03.1969.

298

Die Zeit. 03.09.1965.

299

Die Welt. 07.07.1962.

300

Fischer F. Der Erste Weltkrieg und das deutsche Geschichtsbild. Beiträge zur Bewältigung eines historischen Tabus. Düsseldorf, 1977. S. 20.

301

Blätter für deutsche und internationale Politik. 1962. H. 3. S. 474.

302

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 04.02.1999.

303

26. Versammlung deutscher Historiker in Berlin. Stuttgart, 1965. S. 69.

304

Die Zeit. 21.03.1969.

305

Fischer F. Aufgaben und Methoden der Geschichtswissenschaft // Geschichtsschreibung. Epochen. Methoden. Gestalten. Düsseldorf, 1968. S. 18.

306

Asendorf M. Griff nach Fritz Fischer // Blätter für deutsche und internationale Politik. 2004. H. 8. S. 933-946

307

Fischer F. Hitler war kein Betriebsunfall. Aufsätze. München, 1992. S. 179.

308

Fischer F. Zum Problem der Kontinuität in der deutschen Geschichte von Bismarck zu Hitler. S. 770.

309

Fischer F. Bündnis der Eliten. Zur Kontinuität der Machtstrukturen in Deutschland 1871–1945. Düsseldorf, 1979. S. 93, 95.

310

Fischer F. Hitler war kein Betriebsunfall. S. 18.180.

311

Geiss I. Studien über Geschichte und Geschichtswissenschaft. Frankfurt a. M., 1972. S. 191–192.

312

Fischer F. Vorwort // Wette W. Militarismus und Pazifismus. Auseinandersetzungen mit den deutschen Kriegen. Bremen, 1991. S. IX–X.

313

Frankfurter Rundschau. 30.11.1967.

314

Die Zeit. 02.03.1998.

315

Ерусалимский A. C. Германский империализм: история и современность (исследования, публицистика). М., 1964. С. 621–622.

316

Wehler H. U. Geschichtswissenschaft heute // Stichworte zur «Geistigen Situation der Zeit». Bd. 2. Frankfurt а. M., 1979. S. 728.

317

Hallgarten G. F. W. Op. cit. S. 131.

318

Die Zeit. 02.03.1998.

319

Stuttgarter Zeitung. 05.03.1998.

320

Hamburger Abendblatt. 05.03.1998.

321

Fischer F. Hitler war kein Betriebsunfall. S. 224.

322

Гейне Г. Собрание сочинений. В 10 т. Т. 6. М., 1958. С. 15.

323

Knab J. Falsche Glorie. Das Traditionsverständnis der Bundeswehr. Berlin, 1995. S. 70.

324

Herf J. Zweierlei Erinnerung. Die NS-Vergangenheit im geteilten Deutschland. Berlin, 1998. S. 17.

325

Garbe D. Einleitung// Die vergessenen KZs? Gedenkstätten für die Opfer des NS-Terrors in der Bundesrepublik. Bornheim-Merten, 1983. S. 21, 25.

326

Distel B., Benz W. Das Konzentrationslager Dachau 1933–1945. Geschichteund Bedeutung. München, 1994; Marcuse H. Das ehemalige Konzentrationslager Dachau // Dachauer Hefte 6. Erinnern oder Verweigern. München, 1990. S. 182–205.

327

Bringmann E., Roder H. Neuengamme. Verdrängt — Vergessen — Bewältigt? Die «zweite» Geschichte des Konzentrationslagers Neuengamme 1945–1985. Hamburg, 1987; Garbe D. Neuengamme — Musterbeispiel für Vergessen und Verdrängen // Die vergessenen KZs? S. 37–68.

328

Deutsches Allgemeines Sonntagsblatt. 25.10.1981.

329

Christ und Welt. 19.01.1962; Stuttgarter Zeitung. 17.11.1961; Frankfurter Allgemeine Zeitung. 12.10.1961.

330

Borries A. von. William L. Shirer und seine Kritiker // Blätter für deutsche und internationale Politik. 1962. H. 10. S. 774. См. также: Rosenfeld G. The Reception of William L. Shirer’s «The Rise and Fall of the Third Reich» in the United States and West Germany, 1960-62 //Journal of Contemporary History. 1994. № 1.

331

Graml H. Zur Diskussion über die Schuld am 2. Weltkrieg // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1964. H. 27. S. 7.

332

Wieder J. Stalingrad und die Verantwortung des Soldaten. München, 1962. Русский перевод: Видер И. Катастрофа на Волге. Воспоминания офицера-разведчика 6-й армии Паулюса. М., 1965.

333

Видер И. Указ. соч. С. 142.

334

Там же. С. 147, 323, 142.

335

Там же. С. 332, 160, 323, 327.

336

Там же. С. 325–326, 329.

337

Jacobsen Н.-А. Zur Schlacht von Stalingrad — 20 Jahre danach // Allgemeine Schweizerische Militärzeitschrift. 1963. H. 2. S. 63–69.

338

Die Welt. 01.11.1962.

339

Der Spiegel. 1963. H. 7. S. 33–34.

340

Ступникова T. C. «…Ничего кроме правды…». Нюрнберг — Москва. Воспоминания. М., 1998. С. 169–172.

341

Arendt Н. Jaspers К. Briefwechsel 1926–1969. München, 1985. S. 654–655.

342

Jaspers К. Wohin treibt die Bundesrepublik? Tatsachen. Gefahren. Chancen. München, 1966; idem. Antwort zur Kritik meiner Schrift «Wohin treibt die Bundesrepublik?». München, 1967. Русский перевод: Ясперс К. Куда движется ФРГ? Факты. Опасности. Шансы. М., 1969.

343

Ясперс К. Указ. соч. С. 206, 218.

344

Цит. по: Kadereit R. Karl Jaspers und die Bundesrepublik Deutschland. Politische Gedanken eines Philosophen. Paderborn, 1999. S. 60, 164, 179.

345

Ясперс К. Указ. соч. С. 68, 190.

346

Там же. С. 190.

347

Там же. С. 51, 66, 98.

348

Там же. С. 195, 216.

349

Там же. С. 98.

350

Там же. С. 77, 87.

351

Там же. С. 131, 25.

352

Цит. по: Kadereit R. Op. cit. S. 203, 205.

353

Гефтер М. Эхо Холокоста и русский еврейский вопрос. М., 1995. С. 69–71. См. также: 40 лет политического завещания Карла Ясперса // Независимый психиатрический журнал. 2006. № 3.

354

Jaspers К. Hoffnung und Sorge. Schriften zur deutschen Politik 1945–1965. München, 1965; Сахаров АД. Тревога и надежда. М., 1990.

355

О жизни и научном творчестве Адорно см.: Claussen D. Theodor W. Adorno. Ein letztes Genie. Frankfurt a. M., 2003; Jäger L. Adorno. Eine politische Biographie. München, 2003; Müller-Doohm S. Adorno. Eine Biographie. Frankfurt а. M., 2003.

356

Adorno Th. Gesammelte Schriften. Bd. 10/2. Frankfurt а. M., 1977. S. 555, 567.

357

Ibid. S. 567, 557.

358

Ibid. S. 566, 560, 572.

359

Ibid. S. 675, 684.

360

Адорно T. Воспитание после Освенцима // Новое время. 1993. № 5. С. 58.

361

Кант И. Сочинения. В 6 т. Т. 4. Ч. 1. М., 1965. С. 260.

362

Adorno Th. Gesammelte Schriften. Bd. 10/2. S. 677.

363

Adorno Th. Gesammelte Schriften. Bd. 9/2. Frankfurt a. M., 1975. S. 150.

364

О биографии Мичерлиха см: Freimüller T. Alexander Mitscherlich. Gesellschaftsdiagnosen und Psychoanalyse nach Hitler. Göttingen, 2007; Dahli M. Leben als Konflikt. Zur Biographie Alexander Mitscherlichs. Göttingen, 2007.

365

Medizin ohne Menschichkeit. Dokumente der Nürnberger Ärtzeprozesse. Frankfurt a. M., 1978.

366

Mitscherlich A. u. M. Die Unfähigkeit zu trauern. Grundlagen kollektiven Verhaltens. München, 1977.

367

Ibid. S. 16, 31, 34.

368

Ibid. S. 9, 35, 71.

369

Ibid. S. 135, 71, 57.

370

Ibid. S.369.

371

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 06.06.1992.

372

Hildebrand K. Von Erhard zur Großen Koalition 1963–1969. (Geschichte der Bundesrepublik Deutschland. Bd. 4). Stuttgart, 1984. S. 422.

373

Bracher K. D. Die deutsche Diktatur. Köln, 1969; Broszat M. Der Staat Hitlers. Grundlegung und Entwicklung seiner inneren Verfassung. München, 1969.

374

Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. Die Action française. Der italienische Faschismus. Der Nationalsozialismus. München, 1963.

375

Diehl-Thiele P. Partei und Staat im Dritten Reich. München, 1969; Hüttenberger P. Die Gauleiter. Stuttgart, 1969; Mommsen H. Beamtentum im Dritten Reich. Stuttgart, 1966; Petzina D. Autarkiepolitik im Dritten Reich. Stuttgart, 1968; Jacobsen H.-A. Die nationalsozialistische Politik 1933 bis 1938. Frankfurt a. M., 1968; Bollmus R. Das Amt Rosenberg und seine Gegner. Stuttgart, 1970.

376

Frei N. Geschichtswissenschaft // Verbrechen erinnern. Die Auseinandersetzung mit Holocaust und Völkermord. München, 2002. S. 172–173.

377

Dudek P. Antifaschismus: Von einer politischen Kampfformel zum erziehungstheoretischen Grundbegriff? // Zeitschrift für Pädagogik. 1990. H. 3. S. 358.

378

Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 34.

379

Nolte E. Was ist bürgerlich? und andere Artikel, Abhandlungen, Auseinandersetzungen. Stuttgart, 1979. S. 123.

380

Schieder W. Faschismus und kein Ende // Neue Politische Literatur. 1970. H.2.S. 166.

381

Sauer W. National Socialism: Totalitarianism or Fascism // The American Historical Review. 1967. № 2. P. 406–407.

382

Totalitarismus und Faschismus. München, 1980. S. 33; Broszat M. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. 2. Auflage. München, 1988. S.213.

383

Mommsen H. Die Last der Vergangenheit // Stichworte zur «Geistigen Situation der Zeit». Bd. 1. Frankfurt a. M., 1979. S. 174; Totalitarismus und Faschismus. S. 19.

384

Petzina D. Op. cit. S. 196.

385

Abendroth W. Ein Leben in der Arbeiterbewegung. Gespräche. Frankfurt a. M. 1976. S. 216.

386

Abendroth W. Vorwort // Der deutsche antifaschistische Widerstand 1933–1945. Frankfurt a. M., 1975. S. 6–7; Die Tat. 24.06.1965.

387

Цит. по: Haug W. F. Vom hilflosen Antifaschismus zur Gnade der späten Geburt. Hamburg, 1993. S. 47–49, 64, 142.

388

Mommsen H. Geschichtswissenschaft und Arbeiterbewegung // Arbeiterbewegung und Wissenschaftsentwicklung. Wolfgang Abendroth zum 75. Geburtstag. Köln, 1981. S. 8.

389

Die Tat. 09.12.1977.

390

Totalitarismus und Faschismus. S. 8–9.

391

Wehler H.-U. Aus der Geschichte lernen? Essays. München, 1988. S. 52.

392

Kühnl R. Deutschland zwischen Demokratie und Faschismus. Zur Problematik der bürgerlichen Gesellschaft seit 1918. München, 1969. S. 148; idem. Formen bürgerlicher Herrschaft. Liberalismus, Faschismus. Reinbek, 1971; Опитц P. Фашизм и неофашизм. M., 1988.

393

Kühnl R. Der deutsche Faschismus in Quellen und Dokumenten. Köln, 1975.

394

Kühnl R. Deutschland zwischen Demokratie und Faschismus. S. 148, 111.

395

Winkler H. A. Revolution, Staat, Faschismus. Zur Revision des Historischen Materialismus. Göttingen, 1978. S. 89, 105, 117.

396

Wehler H.-U. Historische Sozialwissenschaft und Geschichtsschreibung. Studien zu Aufgaben und Traditionen deutscher Geschichtswissenschaft. Göttingen, 1980. S. 26.

397

Der Spiegel. 1988. H. 19. S. 140.

398

Wehler H.-U. Aus der Geschichte lernen? S. 49.

399

Bracher K. D. Doppelte Zeitgeschichte im Spannungsfeld politischer Generationen // Geschichte und politisches Bewußtsein. Köln, 1986. S. 67.

400

Гинзбург Л. Избранное. M., 1985. С. 273.

401

National-Zeitung (Basel). 08.01.1965.

402

Frei N. 1968. Jugendrevolte und globaler Protest. München, 2008. S. 79.

403

Marquard O. Abschied von Prinzipiellen. Stuttgart, 1981. S. 9.

404

Weiss H. Die Ideologieentwicklung in der deutschen Studentenbewegung. München, 1985. S. 43.

405

Briegleb K. Vergangenheit in der Gegenwart // Gegenwartsliteratur seit 1968. München, 1992. S. 89; Protest! Literatur um 1968. Marburg, 1998. S. 43, 49.

406

Шлинк Б. Чтец. СПб., 2010. С. 83, 84.

407

Haug W. F. Die Wiederkehr des Unerwarteten // Erinnern, Wiederholen, Durcharbeiten. Zur Psycho-Analyse deutscher Wunden. Berlin, 1992. S. 270.

408

Lübbe H. Politischer Moralismus. Der Triumph der Gesinnung über die Urteilskraft. Berlin, 1987. S. 60; idem. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart // Deutschlands Weg in die Diktatur. Internationale Konferenz zur nationalsozialistischen Machtübernahme. Berlin, 1983. S. 339.

409

Цит. по: Haug W. F. Op. cit. S. 341.

410

Nolte E. Zur Typologie des Verhaltens der Hochschullehrer im Dritten Reich //Aus Politik und Zeitgeschichte. 1965. H. 46. S. 19.

411

Nolte E. Kapitalismus — Marxismus — Faschismus // Merkur. 1973. H. 2. S. 123.

412

Broszat M. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. 2. Ausgabe. München, 1988. S. 173.

413

Niethammer N. Eriennerungsgebot und Erfahrungsgeschichte // Holocaust: Die Grenzen der Verstehens. Reinbek, 1992. S. 29.

414

Wehler H.-U. Aus der Geschichte lernen? Essays. S. 48.

415

Radikalisierte Aufklärung. Studentenbewegung und Soziologie in Berlin 1965 bis 1970. Weinheim, 1989. S. 17–18.

416

Iggers G. Geschichtswissenschaft und autoritärer Staat. Ein deutsch-deutscher Vergleich (1933–1990) // Berliner Debatte Initial. 1991. H. 2. S. 130.

417

Цит. по: Kraushaar W. 1968 — das Jahr, das alles verändert hat. München, 1998. S. 323.

418

Kuczynski J. Studien zur Geschichte der staatsmonopolistischen Kapitalismus in Deutschland 1918 bis 1945. Berlin, 1963.

419

Czichon E. Wer verhalf Hitler zur Macht? Zum Anteil der deutschen Industrie an der Zerstörung der Weimarer Republik. Köln, 1967; Bleyer W. Staat und Monopole im totalen Krieg. Der staatsmonopolistische Apparat und die totale Mobilisierung im 1. Halbjahr 1943. Berlin, 1970; Gossweiler K. Großbanken, Industriemonopole, Staat. Ökonomie und Politik in Deutschland 1914–1932. Berlin, 1972; idem. Kapital, Reichswehr und NSDAP. Berlin, 1982; Zumpe L. Wirtschaft und Staat in Deutschland 1933 bis 1945. Berlin, 1980.

420

Eichholtz D. Geschichte der deutschen Kriegswirtschaft 1939–1945. Bd. 1–3. Berlin, 1969–1996.

421

Frankfurter Rundschau. 13.08.1970.

422

Wippermann W. «Deutsche Katastrophe» oder «Diktatur des Finanzkapitals»? // Die deutsche Literatur im Dritten Reich. Stuttgart, 1976. S. 22–23.

423

Daniel J. Die geteilte Vergangenheit // Historische DDR-Forschung. Aufsätze und Studien. Berlin, 1993. S. 129–140.

424

Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. В 50 т. Т. 39. М., 1966. С. 85.

425

Цит. по: Sabrow М. «Beherrschte Normalwissenschaft». Überlegungen zum Charakter der DDR-Historiographie // Geschichte und Gesellschaft. 1998. H.3. S. 431.

426

Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. S. 43.

427

Herbert U., Groeler O. Op. cit. S. 23–24.

428

Giordano R. Die zweite Schuld oder Von der Last, Deutscher zu sein. Hamburg, 1987. S. 219.

429

Bender P. Episode oder Epoche?. Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996. S. 45.

430

Sabrow M. Der «ehrliche Meinungsstreit» und die Grenzen der Kritik // Die Mauern der Geschichte. Historiographie in Europa zwischen Diktatur und Demokratie. Leipzig, 1996. S. 93.

431

Госвайлер К. Кризис буржуазной историографии фашизма // Ежегодник германской истории 1974. М., 1975. С. 335–337.

432

Iggers G. Ор. cit. S. 131.

433

Paulus G. Die zwölf Jahre des Tausendjährigen Reiches. Streiflichter auf die Zeit der faschistischen Diktatur in Deutschland. Berlin, 1965.

434

Sabrow M. Geschichte als Herrschaftsdiskurs. Der Fall Günter Paulus // Berliner Debatte Initial. 1995. H. 4/5. S. 54–55.

435

Paulus G. Op. cit. S. 5–6.

436

Ibid. S. 69.

437

Ibid. S. 108.

438

Ibid. S. 185.

439

Sabrow M. Geschichte als Herrschaftsdikurs. S. 56, 66; idem. Das Diktat des Konsenses. Geschichtswissenschaft in der DDR 1949–1969. München, 2001. S. 320–321.

440

Kahlschlag. Das XL Plenum des ZK der SED. Studien und Dokumente. Berlin, 1991.

441

Sabrow M. Der «ehrliche Meinungsstreit» und die Grenzen der Kritik. S. 94.

442

Ibid. S. 111.

443

Sabrow M. Geschichte als Herrschaftsdikurs. S. 61.

444

Ibid. S. 58.

445

Ibid. S. 63–64.

446

Dreschler K. Rezension zu: Paulus G. Die zwölf Jahre des Tausendjährigen Reiches // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1966. H. 4. S. 644–647.

447

Цит. по: Herf J. Zweierlei Erinnerung. Die NS-Vergangenheit im geteilten Deutschland. Berlin, 1992. S. 106.

448

Kennzeichen J. Bilder, Dokumente, Berichte. Berlin, 1966.

449

Juden unterm Hakenkreuz. Verfolgung und Ausrottung der deutschen Juden 1933–1945. Berlin, 1973.

450

Eschwege H. Fremd unter meinesgleichen. Erinnerungen eines Dresdner Juden. Berlin, 1991. См. также: Maser P. Helmut Eschwege. Ein Historiker in der DDR // Horch und Guck. 2003. H. 44. Jander M. Helmut Eschwege // Durch den Horizont sehen. Berlin, 2005.

451

Mehls H. Reformwille und Parteiräson. Zur Frage widerständigen Verhaltens am Akademischen Institut für Geschichte // Historische Forschung und sozialistische Diktatur. Beiträge zur Geschichtswissenschaft der DDR. Leipzig, 1995. S. 236–237.

452

Цит. по: Sabrow M. Das Diktat des Konsenses. S. 335.

453

Цит. по: Sabrow M. Das Wahrheitsproblem in der DDR-Geschichtswissenschaft // Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte. Bd. 26. Gerlingen, 1996. S. 255–256.

454

Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. Т. 4. М., 1996. С. 698.

455

Fest J. Hitler. Eine Biographie. Frankfurt а. M., 1973. Русский перевод: Фест И. Гитлер. Биография. Т. 1–3. Пермь, 1993.

456

Гинзбург Л. Избранное. М., 1985. С. 273–274, 290.

457

Фест И. Указ. соч. T. 1. С. 35; Т. 3. С. 391.

458

Süddeutsche Zeitung. 13/14.10.1973.

459

Graml Н. Probleme einer Hitler-Biographie // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1974. H. 1. S. 87–88.

460

Фест И. Указ. соч. T. 1. С. 323.

461

Broszat М. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. 2. Ausgabe. München, 1988. S. 122.

462

Фест И. Указ. соч. T. 3. С. 399–400, 472.

463

Geschichte und Psychoanalyse. Köln, 1971. S. 25.

464

Mommsen H. Nationalsozialismus oder Hitlerismus // Persönlichkeit und Struktur in der Geschichte. Historische Bestandsaufnahme und didaktische Implikationen. Düsseldorf, 1977. S. 64–67.

465

Mommsen H. Nationalsozialismus als vorgetäuschte Modernisierung // Der historische Ort des Nationalsozialismus. Annäherungen. Frankfurt а. M., 1990. S. 34.

466

Neumann F. Behemoth. Struktur und Praxis des Nationalsozialismus. Köln, 1977.

467

Nelzen A., Franz L. Neumanns «Behemoth». Ein vergessener Klassiker der NS-Forschung // Zeithistorische Forschungen. 2004. H. 1.

468

Neumann F. Op. cit. S. 313.

469

Ibid. S. 422–542.

470

Ibid. S. 544.

471

Ibidem.

472

Ibid. S. 266, 661.

473

Broszat M. Op. cit. S. 177.

474

Mommsen H. Nationalsozialismus oder Hitlerismus. S. 64.

475

Sowjetsystem und demokratische Gesellschaft. Eine vergleichende Enzyklopädie. Bd. 4. Freiburg, 1971. Sp. 702.

476

Mommsen H. Der Nationalsozialismus und die deutsche Gesellschaft. Reinbek, 1991. S. 81, 83, 95.

477

Messerschmidt M. Die Wehrmacht im NS-Staat. Zeit der Indoktrination. Hamburg, 1969. S. 491.

478

Messerschmidt M. Die Wehrmacht im NS-Staat // Deutschland 1933–1945. Neue Studien zur nationalsozialistischen Herrschaft. Bonn, 1992. S. 403.

479

Elble R. Die Wehrmacht — stählender Garant des NS-Systems? // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1981. H. 34. S. 37–41.

480

Wette W. Wehrmachtstraditionen und Bundeswehr // Vorbild Wehrmacht? Wehrmachtsverbrechen, Rechtsextremismus und Bundeswehr. Köln, 1998. S. 138–139.

481

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 1. Ursachen und Voraussetzungen des Zweiten Weltkrieges. Stuttgart, 1979. S. 17.

482

Bartov O. Wem gehört die Geschichte? Wehrmacht und Geschichtswissenschaft // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Hamburg, 1995. S. 607–609.

483

Schneider M. Das «Unternehmen Barbarossa». Frankfurt a. M., 1989. S. 16.

484

Nolte H.-H. Vom Umgang mit Asymmetrien und Kampf um Zivilisierung. Lernschritte und Betroffenheit // Der Mensch gegen den Menschen. Überlegungen und Forschungen zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion 1941. Hannover, 1992. S. 244.

485

Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. T. 4. С. 732.

486

Böll H., Kopelew L. Warum haben wir aufeinander geschossen? Bornheim-Merten, 1981. S. 90–91.

487

Streit Ch. Keine Kameraden. Die Wehrmacht und die sowjetischen Kriegsgefangenen 1941–1945. Stuttgart, 1978. Русский перевод: Штрайт К. Они нам не товарищи. Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг. М., 2009.

488

Die Welt. 18.12.1979; Bayernkurier. 26.01.1980.

489

Zajas A.-M. de. Rezension zu: Streit Ch. Keine Kameraden // Historische Zeitschrift. 1981. Bd. 232. H. 1. S. 497–498.

490

Der Angriff auf die Sowjetunion (Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4). Frankfurt а. M., 1991. S. 919.

491

Förster J. Hitlers Wendung nach Osten. Die deutsche Kriegspolitik 1940–1941 // Zwei Wege nach Moskau. Vom Hitler-Stalin-Pakt bis zum «Unternehmen Barbarossa». München, 1991. S. 320.

492

Штрайт К. Указ. соч. С. 8.

493

Die Zeit. 01.07.1988.

494

Krausnick H. Hitlers Einsatztruppen. Die Truppe des Weltanschauungskrieges 1938–1942. Frankfurt a. M., 1998. S. 245, 204.

495

Reemtsma J. Ph. Wozu Gedenkstätten? // Aus Politik und Zeitgeschichte. 2010. H. 25/26. S. 7.

496

Holocaust. Briefe an den WDR. Wuppertal, 1982.

497

Im Kreuzfeuer: Der Fernsehfilm «Holocaust». Eine Nation ist betroffen. Frankfurt a. M., 1979. S. 15, 66, 69, 230.

498

Die Zeit. 02.02.1979.

499

Im Kreuzfeuer. Der Fernsehfilm «Holocaust». S. 19, 22.

500

Bergmann W. Antisemitismus in öffentlichen Konflikten. Kollektives Lernen in der politischen Kultur der Bundesrepublik 1949–1989. Frankfurt a. M., 1997. S. 360.

501

Süddeutsche Zeitung. 20.02.1979.

502

Schmidt W. Endlich genug vom Nationalsozialismus? Der Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte als Beitrag zu gegenwartsbezogener Aufklärung über die NS-Zeit // Nicht irgendwo, sondern hier bei uns! Materialien für Tutoren des Schülerwettbewerbs «Alltag im Nationalsozialismus — Die Kriegsjahre in Deutschland». Hamburg, 1982. S. 9; idem. «Das Geheimnis der Versöhnung heißt Erinnerung» // betrifft: erziehung. 1985. H. 12. S. 56.

503

Der Spiegel. 1979. H. 5. S. 22.

504

Mommsen H. Die Last der Vergangenheit // Stichworte zur «Geistigen Situation der Zeit». Bd. 1. Frankfurt a. M., 1979. S. 164.

505

Hey B. Zeitgeschichte und Vergangenheitsbewältigung // Zeitgeschichte und politisches Bewußtsein. Köln, 1986. S. 74.

506

Der Spiegel. 1979. H. 5. S. 22.

507

Jeismann K.-E. «Identität» statt «Emanzipation»? Zum Geschichtsbewußtsein in der Bundesrepublik // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1986. H. 20/21. S.3.

508

Frei N. Auschwitz und Holocaust // Holocaust. Die Grenzen der Verstehens. Reinbek, 1992. S. 102.

509

Hilberg R. The Destruction of the European Jews. Chicago, 1961. Немецкий перевод книги P. Хильберга вышел в 1982 г.

510

Mommsen Н. Erfahrung, Aufarbeitung und Erinnerung des Holocaust in Deutschland // Holocaust: Die Grenzen des Verstehens. S. 93, 97.

511

Bem W. Herrschaft und Gesellschaft im nationalsozialistischen Staat. Frankfurt а. M., 1990; Die Juden in Deutschland 1933–1945. Leben unter nationalsozialistischer Herrschaft. München, 1988; Dimension des Völkermords. Die Zahl der jüdischen Opfer des Nationalsozialismus. München, 1991.

512

Graml H. Reichskristallnacht. Antisemitismus und Judenverfolgung im Dritten Reich. München, 1988.

513

Der Judenpogrom 1938. Von der Reichskristallnacht zum Völkermord. Frankfurt а. M., 1990.

514

Peukert D. Alltag und Barbarei // Ist der Nationalsozialismus Geschichte? Zu Historisierung und Historikerstreit. Frankfurt a. M., 1987. S. 54, 56.

515

Gilbert G. Nürnberger Tagebuch. Gespräche mit den Angeklagten. Frankfurt a. M., 1977.

516

Pehle W. Verschweigen oder publizieren? // Juni — Magazin für Kultur und Politik. 1995. H. 22. S. 10, 14.

517

Klee E. Die Euthanasie im NS-Staat. Die «Vernichtung lebensunwerten Lebens». Frankfurt a. M., 1985.

518

Medizin ohne Menschlichkeit. Dokumente der Nürnberger Ärtzeprozesse. Frankfurt a. M., 1978; Nationalsozialistische Massentötungen durch Giftgas. Frankfurt a. M., 1983.

519

Die Zeit. 26.08.1994.

520

Mommsen H. Die Last der Vergangenheit. S. 165.

521

Totalitarismus und Faschismus. Eine wissenschaftliche und politische Kontroverse. Kolloquium im Institut für Zeitgeschichte. München, 1980. S. 31.

522

Petzina D. Die deutsche Wirtschaft in der Zwischenkriegszeit. Wiesbaden, 1977.

523

Hallgarten G., Radkau J. Deutsche Industrie und Politik von Bismarck bis heute. Frankfurt a. M., 1974.

524

Niethammer L. Nun muß zusammenwachsen, was sich auseinanderentwickelt hat // Historische Orientierung und Geschichtskultur im Einigungsprozeß Rehburg-Loccum, 1991. S. 36.

525

Peukert D., Reulecke J. Einleitung // Alltag im Nationalsozialismus. Vom Ende der Weimarer Republik bis zum Zweiten Weltkrieg. Wuppertal, 1981. S. 13, 81.

526

Bayern in der NS-Zeit. Bd. 1–6. Munchen, 1977–1983; Broszat M., Fröhlich E. Alltag und Widerstand — Bayern im Nationalsozialismus. München, 1987.

527

Lebensgeschichte und Sozialstruktur im Ruhrgebiet. Bd. 1–3. Bonn, 1983–1985.

528

Steinbach P. Kleine Stadt und große Geschichte // Lernort Dachau. Protokoll einer Fachtagung im Institut für Jugendarbeit des Bayerischen Jugendrings. München, 1988. S. 22.

529

Alltagsgeschichte der NS-Zeit. Neue Perspektive oder Trivialisierung? München, 1984. S. 11–12.

530

Ibid. S. 29–30.

531

Peukert D. Alltag und Barbarei. S. 61.

532

См.: Журавлев C.B. История повседневности — новая исследовательская программа для отечественной исторической науки // Людтке А. История повседневности в Германии. Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М., 2010.

533

Lindenberger Th. «Alltagsgeschichte» oder: Als um die zünftigen Grenzen der Geschichtswissenschaft noch gestritten wurde // Zeitgeschichte als Streitgeschichte. Große Kontroversen nach 1945. München, 2003. S. 81.

534

Geschichte entdecken. Erfahrungen und Projekte der neuen Geschichtsschreibung. Reinbek, 1985. S. 9, 29–30.

535

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 22.09.1987.

536

Wehler H. U. Königsweg zu neuen Ufern oder Irrgarten der Illusionen? // Geschichte «von innen» und Geschichte «von unten». Kontroversen um die Alltagsgeschichte. Hagen, 1985. S. 36.

537

Die Zeit. 14.10.1983.

538

Цит. по: Fremd im eigenen Land. Frankfurt а. M., 1979. S. 86.

539

Garbe D. Gedenkstätten: Orte der Erinnerung und die zunehmende Distanz zum Nationalsozialismus // Holocaust: Die Grenzen der Verstehens. S. 264.

540

Poliakov L., Wulf J. Das Dritte Reich und die Juden. Dokumente und Aufsätze. Berlin, 1955; idem. Das Dritte Reich und seine Diener. Dokumente. Berlin, 1956; idem. Das Dritte Reich und seine Denker. Dokumente. Berlin, 1959.

541

В 2013 г. опубликована научная биография Вульфа: Kempter К. Joseph Wulf. Ein Historikerschicksal in Deutschland. Göttingen, 2013.

542

Ruppert A., Brebeck W. Wewelsburg // Vergrängte Geschichte. Verfolgung und Vernichtung in Ostwestfalen 1933–1945. Bielefeld, 1986. S. 352.

543

Aktion Sühnezeichen/Friedensdienste. Bewerbungsunterlagen. Berlin, 1994. S. 5–7.

544

Ibid. S.18.

545

Erinnere Dich! Auschwitz — zwischen Schweigen und Sprechen. Berlin, 1994. S.8.

546

Lehrke G. Gedenkstätten fur Opfer des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1988. S. 220–221.

547

Frei N. NS-Vergangenheit unter Ulbricht und Adenauer // Die geteilte Vergangenheit. Zum Umgang mit Nationalsozialismus und Widerstand in beiden deutschen Staaten. Berlin, 1995. S. 127.

548

Nicht irgendwo, sondern hier bei uns! Materialien für Tutoren des Schülerwettbewerbs «Alltag im Nationalsozialismus — Die Kriegsjahre in Deutschland». S. 11.

549

Anatomie des Krieges. Neue Dokumente über die Rolle des deutschen Monopolkapitals bei der Vorbereitung und Durchführung des zweiten Weltkriegs. Berlin, 1969; Anatomie der Aggression. Neue Dokumente zu den Kriegszielen des faschistischen deutschen Imperialismus im zweiten Weltkrieg. Berlin, 1972; Weltherrschaft im Visier. Dokumente zu den Europa- und Weltherrschaftsplänen des deutschen Imperialismus von der Jahrhundertwende bis Mai 1945. Berlin, 1975; Konzept für die «Neuordnung» der Welt. Die Kriegsziele des faschistischen deutschen Imperialismus im zweiten Weltkrieg. Berlin, 1977.

550

Faschismus-Forschung. Positionen, Probleme, Polemik. Berlin, 1980. 551

551

Deutschland im Zweiten Weltkrieg. Bd. 1–6. Berlin, 1974–1986.

552

Hillgruber A. «Deutschland im zweiten Weltkrieg». Anmerkungen zu einem Standartwerk der DDR-Geschichtsschreibung // Historische Zeitschrift. 1976. Bd. 223. H. 2. S. 371–372.

553

Heydemann G. Geschichtswissenschaft im geteilten Deutschland. Entwicklungsgeschichte, Organisationsstruktur, Funktionen, Theorie- und Methodenprobleme in der Bundesrepublik und in der DDR. Frankfurt a. M., 1980. S. 206; Blänsdorf A. Die deutsche Geschichte aus der Sicht der DDR. Ein Vergleich mit der Entwicklung in der Bundesrepublik Deutschland und in Österreich seit 1945 // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1988. H.2.S.284.

554

Iggers G. Einige Aspekte neuer Arbeiten in der DDR über die neuere deutsche Geschichte // Geschichte und Gesellschaft. 1988. H. 2. S. 542.

555

Frankfurter Rundschau. 13.08.1970.

556

Unbewältigte Vergangenheit. Kritik der bürgerlichen Geschichtsschreibung in der BRD. Berlin, 1977. S. 108, 353.

557

Sabrow M. Der «ehrliche Meinungsstreit» und die Grenzen der Kritik // Die Mauern der Geschichte. Historiographie in Europa zwischen Diktatur und Demokratie. Leipzig, 1996. S. 94, 112.

558

Pätzold K. Martin Broszat und die Geschichtswissenschaft in der DDR // Mit dem Pathos der Nüchternheit. Martin Broszat, das Institut für Zeitgeschichte und die Erforschung des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M. 1991. S. 182.

559

Гутше В. К истолкованию империализма в новейшей историографии ФРГ, посвященной истории Германии 1898–1917 гг. // Ежегодник германской истории 1977. М., 1978. С. 322–323.

560

Frankfurter Rundschau. 14.11.1986.

561

Черкасов Н. С. ФРГ: «Спористориков» продолжается?//Новаяи новейшая история. 1990. № 1; Die Gegenwart der Vergangenheit. Der «Historikerstreit» und die deutsche Geschichtspolitik. Wiesbaden, 2008; Singuläres Auschwitz? Ernst Nolte, Jürgen Habermas und 25 Jahre «Historikerstreit». Banzkow, 2011.

562

Bayernkurier. 29.11.1986; Die Zeit. 07.10.1988.

563

Filbinger — eine deutsche Karriere. Springe, 2006.

564

Цит. по: Klönne A. Zurück zur Nation? Kontroversen zu deutschen Fragen. Köln, 1984. S. 40.

565

Die Welt. 14.09.1982.

566

Die Politische Meinung. 1983. H. 209. S. 17.

567

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25.04.1986.

568

Die Welt. 22.05.1989.

569

Lübbe H. Zwischen Trend und Tradition. Überfordert uns die Gegenwart? Zürich, 1981. S. 86.

570

Цит. по: Klönne A. Zurück zur Nation? Risiken der Suche nach deutscher Identität// Gewerkschaftliche Monatshefte. 1986. H. 1. S. 10.

571

Mommsen H. Suche nach der «verlorenen Geschichte» // Merkur. 1986. H. 9/10. S. 872.

572

Die Zeit. 21.11.1986.

573

Schieder W. Faschismus als Vergangenheit. Streit der Historiker in Italien und Deutschland // Der historische Ort des Nationalsozialismus. Annäherungen. Frankfurt а. M. 1990. S. 142.

574

Steinbach P. Der Historikerstreit // Täter — Opfer — Folgen. Der Holocaust in Geschichte und Gegenwart. Bonn, 1995. S. 106.

575

Broszat M., Friedländer S. Um die «Historisierung des Nationalsozialismus». Ein Briefwechsel // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1988. H. 2. S. 340.

576

Die Zeit. 15.02.1985.

577

Kielmannsegg P. Nach der Katastrophe. Eine Geschichte des geteilten Deutschland. Berlin, 2000. S. 358.

578

Die Zeit. 18.01.1985.

579

Vorwärts. 04.05.1985.

580

Бёлль Г. Собрание сочинений. В 5 т. T. 5. М., 1996. С. 662.

581

Frankfurter Rundschau. 24.12.1984.

582

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25.04.1985; 29.04.1985.

583

Bayernkurier. 02.02.1985.

584

Цит. по: Moller S. Die Entkonkretisierung der NS-Herrschaft in der Ära Kohl. Hannover, 1998. S. 23.

585

Frankfurter Rundschau. 14.11.1986.

586

Die Zeit. 28.12.1984.

587

Цит. по: Френкин А. Л. Хранитель консенсуса // Политические портреты. М., 1991. С. 81.

588

Weizsäcker R. von. Zum 40. Jahrestag der Beendigung des Krieges in Europa und der nationalsozialistischen Gewaltherrschaft. Ansprache am 8. Mai 1985 in der Gedenkstunde im Plenarsaal des Deutschen Bundestages. Bonn, 1985. S. 1, 2, 6.

589

Ibid. S. 6, 16, 2.

590

Ibid. S. 5, 16.

591

Ibid. S. 13, 1.

592

Ibid. S. 8, 10, 14.

593

Ibid. S. 2.

594

Bender P. Episode oder Epoche? Zur Geschichte des geteilten Deutschland. München, 1996. S. 50.

595

Bender P. Unsere Erbschaft. Was wardie DDR — was bleibt von ihr? Hamburg, 1992, S. 94.

596

Glaser H. Deutsche Kultur. Ein historischer Überblick von 1945 bis zur Gegenwart. München, 1997. S. 30.

597

Schmid H. Deutungsmacht und kalendarisches Gedächtnis, die nicht vergeht // Der Nationalsozialismus — die zweite Geschichte. Überwindung — Deutung — Erinnerung. München, 2009. S. 198.

598

Jeismann K.-E. «Identität» statt «Emanzipation». Zum Geschichtsbewußtsein in der Bundesrepublik // Aus Politik und Geschichte. 1986. H. 20/21. S. 15.

599

Hessische Allgemeine Zeitung. 09.05.1985.

600

Süddeutsche Zeitung. 09.05.1985.

601

Badische Zeitung. 09.05.1985.

602

Frankfurter Rundschau. 08.06.1985.

603

Eine Rede und ihre Wirkung. Betroffene nehmen Stellung. Berlin, 1986. S. 168.

604

Kirsch J.-H. «Wir haben aus der Geschichte gelernt». Der 8. Mai als politischer Gedenktag in Deutschland. Köln, 1999. S. 102.

605

Der Schlesier. 17.05.1985.

606

Eine Rede und ihre Wirkung. S. 168.

607

Rheinischer Merkur. 16.06.1986.

608

Цит. по: Arning M. Späte Abrechnung. Über Zwangsarbeiter, Schlußstriche und Berliner Verständigungen. Frankfurt а. M., 2001. S. 136.

609

Kleßmann Ch. Geschichtsbewußtsein nach 1945: Ein neuer Anfang? // Geschichtsbewußtsein der Deutschen. Materialien zur Spurensuche einer Nation. Köln, 1989. S. 112.

610

König H. Vom Beschweigen und Erinnern. Shoa und 2. Weltkrieg im politischen Bewußtsein der Bundesrepublik Deutschland // Osteuropa. 2005. H. 4–6. S.41.

611

Российская газета. 12.09.2013.

612

Rheinischer Merkur. 10.10.1986.

613

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 06.06.1986.

614

Frankfurter Rundschau. 19.10.1986; Die Welt. 21.09.1987.

615

Die Welt. 22.11.1986.

616

Bracher K. D. Zeitgeschichtliche Erfahrungen als aktuelles Problem // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1987. H. 11. S. 4.

617

Hillgruber A. Zweierlei Untergang. Die Zerschlagung des Deutschen Reiches und das Ende des europäischen Judentums. Berlin, 1986. S. 13, 30, 64–65.

618

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.08.1986; 16.10.1986.

619

Mommsen H. Suche nach der «verlorenen Geschichte». S. 867.

620

Klönne A. Historikerdebatte und «Kulturrevolution von rechts» // Blätter für deutsche und internationale Politik. 1987. H. 3. S. 288.

621

Licht in den Schatten der Vergangenheit. Zur Enttabuisierung der Nürnberger Kriegsverbrecherprozesse. Berlin, 1987. S. 171, 174.

622

Die Zeit. 11.07.1986.

623

Die Zeit. 07.11.1986.

624

Die Zeit. 03.10.1986.

625

Rheinischer Merkur. 21.11.1986.

626

Frankfurter Rundschau. 01.12.1986.

627

Mommsen H. Suche nach der «verlorenen Geschichte». S. 874.

628

Die Zeit. 03.10.1986.

629

Faulenbach B. Der Streit um die Gegenwartsbedeutung der NS-Vergangenheit // Archiv für Sozialgeschichte. Bd. 28. Bonn, 1988. S. 608.

630

Fritsche K. Faschismus als Vergangenheit und Gegenwart // Gegen Barbarei. Essays. Robert M.W. Kempner zu Ehren. Frankfurt a. M., 1989. S. 56–57.

631

Kershaw I. Der NS-Staat. Geschichtsinterpretationen und Kontroversen in Überblick. Reinbek, 1988. S. 323.

632

Frankfurter Rundschau. 23.09.1986.

633

Wehler H.-U. Entsorgung der deutschen Vergangenheit? Ein polemischer Essay zum «Historikerstreit». München, 1988. S. 198.

634

Nolte E. Der europäische Bürgerkrieg 1917–1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus. Berlin, 1987. S. 16, 370, 460, 495, 505, 534.

635

Die Welt. 23.09.1987.

636

Die Zeit. 04.12.1987.

637

Berghahn V. Geschichtswissenschaft und Große Politik // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1987. H. 11. S. 26.

638

Giordano R. Die zweite Schuld oder Von der Last, Deutscher zu sein. Hamburg, 1987. S. 11, 40, 161.

639

Giordano R. Wenn Hitler den Krieg gewonnen hätte. Die Pläne der Nazis nach dem Endsieg. München, 1991. S. 10.

640

«Wie kann diese Generation eigentlich noch atmen?». Briefe zu dem Buch «Die zweite Schuld oder Von der Last Deutscher zu sein». Hamburg, 1990. S. 22, 42, 121.

641

Ibid. S. 17, 24, 29, 30, 32.

642

Die Zeit. 21.11.1986.

643

Eine Rede und ihre Wirkung. S. 43.

644

Beyer W. R. Stalingrad. Unten, wo das Leben konkret war. Frankfurt a. M., 1987.

645

Ibid. S. 19, 59.

646

Ibid. S. 47.

647

Ibid. S. 29.

648

Ibid. S. 59.

649

Ibid. S. 46, 26, 12, 46, 59.

650

Ibid. S. 34, 59, 28.

651

Kehrig M. Stalingrad. Analyse und Dokumentation einer Schlacht. Stuttgart, 1974.

652

Beyer W. R. Op. cit. S. 26, 28.

653

Ibid. S. 25, 28.

654

Ibid. S. 9.

655

Ibid. S. 17, 12.

656

Ibid. S. 64–66.

657

Ibid. S. 64.

658

Picker G. Der Fall Kujau. Chronik eines Fälschungsskandals. Frankfurt a. M., 1992.

659

Гроссман В. Жизнь и судьба. М., 1989. С. 550, 551.

660

Beyer W. R. Op. cit. S. 23.

661

Ibid. S. 23, 40.

662

Wette W. Militärgeschichte von unten. Die Perspektive des «kleinen Mannes» // Der Krieg des kleinen Mannes. Eine Militärgeschichte von unten. München, 1992. S. 13.

663

Ueberschär G. Die Schlacht von Stalingrad in der deutschen Historiographie // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. Frankfurt a. M., 1992. S. 201.

664

Kohl P. Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944. Frankfurt a. M., 1995. S. 56.

665

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4. Stuttgart, 1983. S. XIII, XVII.

666

Ibid. S. XVIII.

667

Wette W. Die propagandistische Begleitmusik zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion am 22. Juni 1941 // «Unternehmen Barbarossa». Der deutsche Überfall auf die Sowjetunion 1941. Paderborn, 1984. S. 112, 118.

668

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.08.1986; 16.10.1986.

669

Суворов В. Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну? М., 1992. С. 5, 12, 36, 83, 257, 312, 340.

670

Topitsch Е. Stalins Krieg. Die sowjetische Langzeitstrategie gegen den Westen als rationale Machtpolitik. Wien, 1985. S. 140, 145.

671

Bonwetsch B. Was wollte Stalin am 22. Juni 1941? // Blätter für deutsche und internationale Politik. 1989. H. 6. S. 688, 695.

672

Wegner B. Einführung // Zwei Wege nach Moskau. Vom Hitler-Stalin-Pakt bis zum «Unternehmen Barbarossa». München, 1991. S. XIV.

673

Ueberschär G. «Rußland ist unser Indien». Das «Unternehmen Barbarossa» als Lebensraumkrieg // Der Mensch gegen den Menschen. Überlegungen und Forschungen zum deutschen Überfall auf die Sowjetunion 1941. Hannover, 1992. S. 66.

674

Красная звезда. 23.05.1991.

675

Bartov О. Von unten betrachtet: Überleben. Zusammenhalt und Brutalität an der Ostfront // Zwei Wege nach Moskau. S. 113–114; Förster J. Das nationalsozialistische Herrschaftssystem und der Krieg gegen die Sowjetunion // Erobern und vernichten. Der Krieg gegen die Sowjetunion 1941–1945. Essays. Berlin, 1994. S. 36–37.

676

Protokoll Stukenbrock. Minden, 1981. S. 7-15.

677

Diestelmeier H. Versöhnung über den Gräbern — Blumen für Stukenbrock // Die vergessenen KZs? Gedenkstätten für die Opfer des NS-Terrors in der Bundesrepublik. Bornheim-Merten, 1983. S. 147–149.

678

Diestelmeier H. Op. cit. S. 146.

679

Die Zeit. 13.11.1981.

680

Das Lager 326. Augenzeugenberichte, Fotos, Dokumente. Porta Westfalica, 1988.

681

Albertz H. Blumen fur Stukenbrock. Stuttgart, 1981. S. 10–11.

682

Blumen für Stukenbrock 1967–1997. Mahn- und Gedenkveranstaltung zum Antikriegstag 1997. Minden, 1997. S. 3.

683

Frieden mit der Sowjetunion — eine unerledigte Aufgabe. Gütersloh, 1989. S. 11–20.

684

Якобсен X.-A. О моем друге Данииле Проэкторе // Новая и новейшая история. 2008. № 3. С. 215.

685

Мюльхаймская инициатива. Российско-германское партнерство во времена больших перемен. Статьи и документы. М., 2010. С. 64–69.

686

Не упустить наших возможностей. Аспекты российско-германских отношений в XX столетии. М., 1992. С. 117–122; Литературная газета. 14.06.1989; 22.11.1989; 10.01.1990.

687

Литературная газета. 16.01.1990.

688

Россия и Германия в годы войны и мира (1941–1995). М., 1995; Deutschrussische Zeitenwende. Krieg und Frieden 1941–1995. Baden-Baden; 1995.

689

Россия и Германия в Европе. М., 1998.

690

Süddeutsche Zeitung. 11.12.1965.

691

Die Welt. 20.05.1967.

692

Kurfer S. Jugendbegegnungsstätte im Werden: Jugendbegegnungszeltlager in Dachau // Lernort Dachau. Protokoll einer Fachtagung im Institut für Jugendarbeit des Bayerischen Jugendrings. München, 1988. S. 87.

693

Editorial // Dachauer Hefte 1: Die Befreiung. München, 1993. S. 2.

694

Süddeutsche Zeitung. 18.03.1986.

695

Die Zeit. 20.11.1992.

696

Distel B. Entstehung und Funktion der KZ-Gedenkstätte Dachau // Lernort Dachau. S. 53.

697

Spuren suchen spezial. 1973–1998: 25 Jahre Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. Hamburg, 1998. S. 27, 34; Die Körber-Stiftung. Ein Porträt. Hamburg, 1994. S. 24.

698

Focke H., Reimer U. Alltag unterm Hakenkreuz. Bd. 1. Wie die Nazis das Leben der Deutschen veränderten. Ein aufklärendes Lesebuch. Reinbek, 1979. S. 9-10.

699

Alltag im Nationalsozialismus 1933bis 1939.Jahrbuchzum Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. Braunschweig, 1982. S. 7, 299–300, 303–304, 312.

700

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 16.10.1980.

701

Vorwärts. 4.12.1980.

702

Deutsches Allgemeines Sonntagsblatt. 2.11.1980.

703

Архив автора. Из письма X. Фрайлинга от 08.01.2006.

704

Spuren suchen. 1993. Hamburg, 1993. S. 61–62.

705

Nazis und Nachbarn. Schüler erforschen den Alltag im Nationalsozialismus. Reinbek, 1982. S. 286.

706

Ibid. S. 290.

707

Hoppe B. Verdrängte Geschichte. Fremdarbeiter in Gevelsberg 1940–1947. Gevelsberg, 1991. S. 6–7.

708

Alltag im Nationalsozialismus 1933 bis 1939. Jahrbuch zum Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. S. 11.

709

Erziehung nach Auschwitz. Pfaffenweiler, 1989. S. 103.

710

Körber-Archiv. SDG. 1983–0839. S. 2.

711

Lehrke G. Gedenkstätten für Opfer des Nationalsozialismus. Frankfurt a. M., 1988. S. 220–221, 262.

712

Körber-Archiv. SDG. 1983–0221. S. 18.

713

Körber-Archiv. SDG. 1983–0973. S. 18.

714

Ausländische Kriegsgefangene und Zwangsarbeiter in Deutschland // Die Kriegsjahrein Deutschland 1939 bis 1945. Ergebnisseund Anregungen aus dem Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten 1982/83. Hamburg, 1985. S. 71.

715

Körber-Archiv. SDG. 1993–0349. S. 6.

716

Körber-Archiv. SDG. 1997–0373. S. 2, 42.

717

Körber-Archiv. SDG. 1983–0086. S. 25.

718

Körber-Archiv. SDG. 1983–0428. S. 2.

719

Körber-Archiv. SDG. 8383–0425. S. 1.

720

Hessische Niedersächsische Allgemeine. 04.11.1984.

721

Körber-Archiv. SDG. 8383–0425. S. 17–18.

722

Körber-Archiv. SDG. 1983–0392. S. 12–13.

723

Körber-Archiv. SDG. 1983–0303. S. 24–25.

724

Wir haben haarsträubende Sachen erfahren // Nazis und Nachbarn. S. 285–287, 302–304.

725

Цит по: Hoffmann A. Schülerforschung zum «Arbeitseinsatz» sowjetischer Kriegsgefangener im Dritten Reich. Münster, 1998.

726

Borries B. von. Ein Übungsfeld für Selbstprobung und Geschichtserkundung // Geschichte, wie sie nicht im Schulbuch steht. Rehburg-Loccum, 1991. S. 63.

727

Spuren suchen spezial. S. 29.

728

Jacobmeyer W. Ausländische Kriegsgefangene und Fremdarbeiter // Geschichte, wie sie nicht im Schulbuch steht. S. 75.

729

Die Kriegsjahre in Deutschland 1939 bis 1945. Ergebnisse und Anregungen aus dem Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten 1982/83. S. 48, 63.

730

10 Jahre Schülerwettbewerb Deutsche Geschichte um den Preis des Bundespräsidenten. Entwicklungen. Erfahrungen. Bibliographie. Hamburg, 1983. S. 31.

731

Hilfe für Verfolgte in der NS-Zeit. Jugendliche forschen vor Ort. Hamburg, 2002. S. 156.

732

Spuren suchen. 1993. S. 57, 59.

733

Jacobmeyer W. Vom Zwangsarbeiter zum heimatlosen Ausländer. Die Displaced Persons in Deutschland. Göttingen, 1985; Herbert U. Fremdarbeiter. Politik und Praxis des «Ausländer-Einsatzes» in der Kriegswirtschaft des Dritten Reiches. Bonn, 1986.

734

Herbert U. Op. cit. S. 11, 356, 358.

735

Die Zeit. 16.05.1986.

736

Spuren suchen spezial. S. 34.

737

Das Geheimnis der Versöhnung heit Erinnerung. Zwangsarbeiter und Kriegsgefangene im «Dritten Reich». Eine Ausstellung der Körber-Stiftung. Hamburg, 1989.

738

General-Anzeiger. 17.06.1985.

739

Schmidt W. Das Geheimnis der Versöhnung heißt Erinnerung. Anmerkungen zu einer Ausstellung // Arbeitsrecht und Nationalsozialismus. Bergisch Gladbach, 1986. S. 58, 61.

740

Das Geheimnis der Versöhnung hei?t Erinnerung. Zwangsarbeiter und Kriegsgefangene im «Dritten Reich». Eine Ausstellung der Körber-Stiftung. Hamburg, 1986. S. 4, 7.

741

Rosmus A. Widerstand und Verfolgung — am Beispiel Passaus 1939 bis 1939. Passau, 1983. S. 155.

742

Ibid. S. 16–18.

743

Цит. по: Schütt H.-D. Anna Rosmus — die «Hexe» von Passau. Deutschland, Deutschland über alles wächst kein Gras. Berlin, 1994. S. 49.

744

Rosmus A. Op. cit. S. 160.

745

Цит. по: Schütt H.-D. Op. cit. S. 23, 57.

746

Ibid. S. 101.

747

Ibid. S. 60.

748

Ibid. S. 13.

749

Rüge W. Das Ende von Weimar. Monopolkapital und Hitler. Berlin, 1983. Русский перевод: Руге В. Как Гитлер пришел к власти. Германский фашизм и монополии. М., 1985.

750

Pätzold К., Weißbecker М. Hakenkreuz und Totenkopf. Die Partei des Verbrechens. Berlin, 1981.

751

Petzold J. Die Demagogie des Hitlerfaschismus. Die politische Funktion der Naziideologie auf dem Wege zur faschistischen Diktatur. Berlin, 1982.

752

Шуманн В. Кризис гитлеровского фашизма. Стратегические концепции германского империализма в конце Второй мировой войны // Ежегодник германской истории 1983. М., 1984; Groeler О., Schumann W. Vom Krieg zum Nachkrieg // Jahrbuch für Geschichte. Bd. 26. Berlin, 1982; Der «Generalplan Ost». Hauptlinien der nationalsozialistischen Planungsund Vernichtungspolitik. Berlin, 1988.

753

Giordano R. Wenn Hitler den Krieg gewonnen hätte. Die Pläne der Nazis nach dem Endsieg. Hamburg, 1989, S. 11.

754

Europa unter Hakenkreuz. Okkupationspolitik des deutschen Faschismus (1939–1945). Bd. 1–6. Berlin, 1988–1992.

755

Der Weg in den Krieg. Studien zur Geschichte der Vorkriegsjahre (1935/36 bis 1939). Berlin, 1989.

756

Verfolgung — Vertreibung — Vernichtung. Dokumente des faschistischen Antisemitismus 1933–1942. Leipzig, 1987; Pätzold K., Runge I. Pogromnacht 1938. Berlin, 1988; Pätzold K., Schwarz E. Tagesordnung Judenmord. Die Wannsee-Konferenz am 20. Januar 1942. Berlin, 1992.

757

Broszat M. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. 1. Ausgabe. München, 1987. S. 38–41; Süddeutsche Zeitung. 11.06.1975.

758

Corni G. Die Historiographie der DDR zwischen Dogmatismus und Erneuerung. Versuch einer Bilanz nach dem Zusammenbruch // Die Mauern der Geschichte. Historiographie in Europa zwischen Diktatur und Demokratie. Leipzig, 1996. S. 67.

759

Broszat M. Erfolg und Scheitern eines deutsch-deutschen Zeitgeschichts-Dialogs // Die deutschen Eliten und der Weg in den Zweiten Weltkrieg. München, 1989. S. 8.

760

Ibid. S. 7, 15, 10–11.

761

Ibid. S. 11–12.

762

Nestler L. Über den Verlust zumutbarer Standfestigkeit // Der Weg deutscher Eliten in den zweiten Weltkrieg. Berlin, 1990. S. 25–27.

763

Vorwort // Der Weg deutscher Eliten in den zweiten Weltkrieg. S. 31–32.

764

Schwabe K. Martin Broszat und ein gescheitertes deutsch-deutsches Experiment // Martin Broszat, der «Staat Hitlers» und die Historisierung des Nationalsozialismus. Göttingen, 2007. S. 91.

765

Broszat M. Der Zweite Weltkrieg. Ein Krieg der «alten» Eliten, der Nationalsozialisten oder der Krieg Hitlers? // Die deutschen Eliten und der Weg in den Zweiten Weltkrieg. S. 66.

766

Hübner P. Stand und Perspektiven der zeitgenössischen DDR-Forschung // Krise — Umbruch — Neubeginn. Eine kritische und selbstkritische Dokumentation der DDR-Geschichtswissenschaft 1989/90. Stuttgart, 1992. S. 439.

767

Broszat M. Erfolg und Scheitern eines deutsch-deutschen Zeitgeschichts-Dialogs, S. 21–22.

768

Ibid. S. 23.

769

Bender P. Deutschlands Wiederkehr. Eine ungeteilte Nachkriegsgeschichte 1945–1990. Stuttgart, 2007. S. 87.

770

Vietzke S. Antifaschismus prägt unseren Weg, unsere Macht // Einheit. 1989. H. 9/10. S. 940.

771

Fischer C., Anton H. Auswirkungen der Besuche von Gedenkstätten auf Schülerinnen und Schüler. Wiesbaden, 1992. S. 18–20.

772

Bewährte Strategie — erfolgreiche Praxis. Beiträge zur Geschichte der SED und DDR in der siebziger und achtziger Jahren. Berlin, 1989. S. 54, 57.

773

Richter R. Antifaschismus vor neuen Anforderungen // Beiträge zur Geschichte der Arbeiterbewegung, 1990. H. 6. S. 775.

774

Coppi H. Erinnerungen für morgen // Horizont-International. 1990. H. 8.

775

Faulenbach В. Die doppelte «Vergangenheitsbewältigung» // Die geteilte Vergangenheit. Zum Umgang mit Nationalsozialismus und Widerstand in beiden deutschen Staaten. Berlin, 1995. S. 120.

776

Vergangenheitsbewältigung 1945 und 1989. Ein unmöglicher Vergleich? Berlin, 1994. S. 188.

777

Weißbecker M. Gedanken zum Antifaschismus-Verlust in der Geschichte der DDR // Beiträge zur Geschichte der Arbeiterbeweguung. 1991. H. 2. S. 194.

778

Weißbecker M. Nachdenken eines Historikers über den Antifaschismus // Nachdenken über Antifaschismus. Schriften des Jenaer Forums für Bildung und Wissenschaft e. V. Berlin, 1995. S. 11.

779

Klein F. Ein Schlimmes gemeinsames Erbe kritisch und selbstkritisch auf beiden Seiten aufarbeiten // Die geteilte Vergangenheit. S. 139–140.

780

Paradigmen deutscher Geschichtswissenschaft. Ringvorlesung an der Humboldt-Universitätzu Berlin. Berlin, 1994. S. 243–245.

781

Fühmann F. Wandlung. Wahrheit. Würde. Aufsätze und Gespräche 1964–1981. Darmstadt, 1985. S. 20.

782

Wolf Ch. Die Dimensionen des Autors. Bd. 2. Berlin, 1986. S. 350.

783

Wochenpost. 29.10.1989.

784

Meckel M., Gutzeit M. Opposition in der DDR. Zehn Jahre kirchliche Friedensarbeit-kommentierte Quellentexte. Köln, 1994. S. 266.

785

Dokumente gegen Legenden. Chronik und Geschichte der Abwicklung der Mitarbeiterinnen des Instituts für Geschichtswissenschaft an der Humboldt-Universität zu Berlin. Berlin, 1996. S. 193–194.

786

Слуцкий Б. Собрание сочинений. В 3 т. Т. 1. М., 1991. С. 64.

787

Kocka J. Vereinigungskriese. Zur Geschichte der Gegenwart. Göttingen, 1995. S. 189–190.

788

König H. Die Zukunft der Vergangenheit. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Bundesrepublik. Frankfurt а. M., 2003. S. 41.

789

Schildt A. Abschied vom Westen? Zur Debatte um die Historisierung der «Bonner Republik» // Blätter für deutsche und unternationale Politik. 2000. H. 10. S. 1211.

790

Faulenbach B. Eine neue Konstellation? Der Umgang mitzwei Vergangenheiten in Deutschland nach 1989 // Aufarbeitung der Diktatur — Diktat der Aufarbeitung? Normierungsprozesse mit diktatorischer Vergangenheit. Göttingen, 2009. S. 39–40.

791

Dülffer J. Deutsche Geschichte 1933–1954. Stuttgart, 1992.

792

Wendt B. J. Deutschland 1933–1945. Das Dritte Reich. Hannover, 1995.

793

Herbst L. Das nationalsozialistische Deutschland 1933–1945. Frankfurt а. M., 1996.

794

Hummel K.-J. Deutsche Geschichte 1933–1945. Bonn, 1998.

795

Wendt B. J. Op. cit. S. Ill, 11, 690, 706.

796

Dülffer J. Op. cit. S. 235.

797

Hummel K.-J. Op. cit. S. 116, 162, 268.

798

Dülffer J. Op. cit. S. 179, 190; Herbst L. Op. cit. S. 453.

799

Wendt B. J. Op. cit. S. 692–693, 701.

800

Lüdtke A. Einleitung // Sozialwissenschaftliche Informationen. 1993. H. 1. S. 2.

801

Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. Frankfurt а. M., 1992.

802

Stalingrad. Ereignis. Wirkung. Symbol. München, 1992. Русский перевод: Сталинград. Событие. Воздействие. Символ. М., 1994.

803

Кериг М. 6-я армия в сталинградском котле // Сталинград. Событие. Воздействие. Символ. С. 86, 101, 105–106.

804

Ueberschär G. Stalingrad — eine Schlacht des Zweiten Weltkrieges // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 34–35.

805

Wette W. Das Massensterben als «Heldenepos». Stalingrad in der NS-Propaganda // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 48.

806

Овермане P. Другой лик войны: жизнь и гибель 6-й армии // Сталинград. Событие. Воздействие. Символ. С. 451–452.

807

Wette W. Das Massensterben als «Heldenepos». S. 57, 59.

808

Boberach H. Stimmungsumschwung in der deutschen Bevölkerung // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 61–66.

809

Ueberschär G. Op. cit. S. 40.

810

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 30.01.1993.

811

Lüdtke A. Op. cit. S. 2.

812

Fetscherl. Utopien, Illusionen, Hoffnungen. Stuttgart, 1990. S. 239–240.

813

Materialien zur Ausstellung «Stalingrad — Briefe aus dem Kessel». Berlin, 1991.

814

Stalingrad — eine deutsche Legende. Mit einem Vorwort von Lew Kopelew. Reinbek, 1992.

815

Papadopulos-Killius R. Die Verarbeitung von Todesaussagen // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 155–159.

816

Materialien zur Ausstellung «Stalingrad — Briefe aus dem Kessel». S. 11.

817

Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 42. См. современные публикации указанных эпистолярных источников на русском языке: «…хоть раз напишу тебе правду». Письма солдат вермахта из Сталинградского окружения / сост. и автор введения Н. Э. Вашкау. М., 2013. См. также: Вашкау Н. «Но вышло совсем не так, как мы думали». Письма немецких солдат из Сталинграда // Родина. 2013. № 1. С. 66–70.

818

Ich will raus aus diesem Wahnsinn. Deutsche Briefe von der Ostfront 1941–1945. Wuppertal, 1991.

819

Ibid. S. 8–9.

820

Ibid. S. 301–313.

821

Ueberschär G., Wette W. Vorwort der Herausgeber // Stalingrad. Mythos und Wirklichkeit einer Schlacht. S. 14

822

Iggers G. Geschichtswissenschaft und autoritärer Staat // Österreichische Zeitschrift für Geschichtswissenschaften, 1992. H. 1. S. 21.

823

Kocka J. Op. cit. S. 62.

824

Neues Deutschland. 12/13.01.1991.

825

Neues Deutschland. Innenansichten einer wiedervereinigten Nation. Frankfurt a. M., 1993. S. 30.

826

Gassert Ph. Die Bundesrepublik, Europa und der Westen. Zur Verwestlichung, Demokratisierung und einigen komparativistischen Defiziten der zeithistorischen Forschung // Geschichte ist immer Gegenwart. Vier Thesen zur Zeitgeschichte. Stuttgart, 2001. S. 67.

827

Berliner Zeitung. 15.01.1992.

828

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25.08.1993.

829

Roth K. H. HistoriographiederDDRund Problemeder Faschismusforschung// Faschismus und Rassismus. Kontroversen um Ideologie und Opfer. Berlin, 1992. S. 230.

830

Dokumente gegen Legenden. Chronik und Geschichte der Abwicklung der Mitarbeiterinnen des Instituts für Geschichtswissenschaften an der Humboldt-Universität zu Berlin. Berlin, 1996. S. 38, 141.

831

Roth K. H. Op. cit. S. 228.

832

Pätzold К. Die Geschichtsschreibung der Deutschen Demokratischen Republik in der Retroperspektive — eine Diskussion // Dokumente gegen Legenden. S. 196–197.

833

Dubiel H. Niemand ist frei von der Geschichte. Die nationalsozialistische Herrschaft in den Debatten des Deutschen Bundestages. München, 1999. S. 283.

834

Schorlemmer F. Absturz in die Freiheit. Was uns die Demokratie anverlangt. Berlin, 2000. S. 31.

835

Цит. по: Baring A. Deutschland, was nun? Ein Gespräch mit D. Rumberg und W. Siedler. Berlin, 1991. S. 55–56, 76.

836

Цит. по: Frei N. Kalter Krieg, Antikommunismus und die Vergangenheit // Karrieren im Zwielicht. Hitlers Eliten nach 1945. Frankfurt а. M., 2001. S. 239.

837

Mommsen H. Nationalsozialismus und Stalinismus. Diktaturen im Vergleich // Totalitarismus im 20. Jahrhundert. Eine Bilanz der internationalen Forschung. Bonn, 1996. S. 471, 479.

838

Wippermann W. Totalitarismustheorien. Die Entwicklung der Diskussion von den Anfängen bis heute. Darmstadt, 1997. S. 117.

839

Давыдов Ю. Н. Послесловие к русскому изданию // Арендт X. Истоки тоталитаризма. М., 1996. С. 624.

840

Die Zeit. 13.05.1994.

841

Obenaus H. NS-Geschichte nach dem Ende der DDR: eine abgeschlossene Vergangenheit? Hannover, 1992. S. 7.

842

Die Welt. 09.03.1991.

843

Kleßmann C. Zweierlei Vergangenheit // Deutsche Studien. 1992. H. 116. S. 394.

844

Wippermann W. «Revisionismus light». Die Modernisierung und «vergleichende Verharmlosung» des «Dritten Reiches»// Die Auschwitzleugner. «Revisionistische» Geschichtslüge und historische Wahrheit. Berlin, 1996. S. 246.

845

Wippermann W. Faschismustheorien in systematischer Perspektive // Arbeiterbewegung und Faschismus. Faschismusinterpretationen in der europäischen Arbeiterbewegung. Essen, 1990. S. 13.

846

Die Zeit. 13.08.1993.

847

Leggewie C. Generationsschichten und Erinnerungskulturen — Zur Historisierung der «alten» Bundesrepublik // Tel Aviver Jahrbuch für deutsche Geschichte. Bd. 28. Gerlingen, 1999. S. 229.

848

Backes U., Jesse E., Ziteimann R. Was heißt «Historisierung des Nationalsozialismus» // Die Schatten der Vergangenheit. Impulse zur Historisierung des Nationalsozialismus. Berlin, 1990. S. 11, 27, 30; Ziteimann R. Wiedervereinigung und deutscher Selbsthaß. Probleme mit dem eigenen Volke // Deutschland. Eine Nation — doppelte Geschichte. Materialien zum deutschen Selbstverständnis. Köln, 1993. S. 235.

849

Die Welt. 05.03.1994.

850

Ziteimann R. Wohin treibt unsere Republik? Frankfurt a. M., 1995. S. 85–86, 89.

851

Der Spiegel. 1994. H. 40. S. 99.

852

Nolte E. Streitpunkte. Heutige und künftige Kontroversen um Nationalsozialismus. Berlin, 1993. S. 79, 390, 393, 419.

853

Rheinischer Merkur. 18.10.1991.

854

Ziteimann R.Nationalsozialismus, Faschismus, Stalinismus. Historiographische Vergangenheitsbewältigung und Modernisierungstheorie // Diktatur und Emanzipation. Zur russischen und deutschen Entwicklung 1917–1991. Essen, 1993. S. 121.

855

Backes U., Jesse E., Ziteimann R. Op. cit. S. 41, 64.

856

Ziteimann R. Die totalitäre Seite der Moderne // Nationalsozialismus und Modernisierung. Darmstadt, 1994. S. 20.

857

Schwarz H.-P. Adenauer. Der Staatsmann 1952–1967. Stuttgart, 1991. S. 527; Die Welt, 29.06.1991; Rheinischer Merkur. 07.09.1990.

858

Eine Neue Deutsche Interessenlage? Köln, 1994. S. 15.

859

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 27.12.1993.

860

Die Zeit. 31.03.1999.

861

Der Spiegel. 1993. H. 47. S. 56.

862

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 27.11.1991.

863

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 28.08.1991.

864

Анохин П. К. Опережающее отражение действительности // Вопросы философии. 1962. № 7. С. 97–102.

865

Haug W. F. Die Wiederkehr des Unerwarteten // Erinnern, Wiederholen, Durcharbeiten. Zur Psycho-Analyse deutscher Wunden. Berlin, 1992. S. 277.

866

Vergangenheitsbewältigung 1945 und 1989. Ein unmöglicher Vergleich? Berlin, 1994. S. 202.

867

Goldhagen D. J. Hitlers willige Vollstrecker. Ganz gewöhnliche Deutsche und der Holocaust. Berlin, 1996.

868

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15.04.1996, 12.03.1997, 04.04.1997.

869

Die Welt. 16.04.1996.

870

Benz W. Vorwort // Geschichtswissenschaft und Öffentlichkeit. Der Streit um Daniel J. Goldhagen. Frankfurt a. M. 1998. S. 9.

871

Die Zeit. 12.04.1996; 14.06.1996.

872

Leicht R. Ein Urteil, kein Gutachten // Zeitdokument. 1996. H. 1. S. 47–48.

873

Die Zeit. 24.05.1996.

874

Ibidem.

875

Das Parlament. 21.03.1997.

876

Schneider M. Die «Goldhagen-Debatte»: ein Historikerstreit in der Mediengesellschaft. Bonn, 1997. S. 22, 25, 28.

877

Klemperer V. Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten. Tagebücher 1933–1945. Bd. 1–2. Berlin, 1997. Сокращенный русский перевод: Клемперер В. Свидетельствовать до конца. Из дневников 1933–1945. М., 1998.

878

Клемперер В. Указ. соч. С. 77.

879

Там же. С. 119, 137–138, 150, 203.

880

Там же. С. 172.

881

Там же. С. 14.

882

Там же. С. 37, 68.

883

Там же. С. 16, 39.

884

Там же. С. 131.

885

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М., 1998.

886

Там же. С. 19.

887

Тарковский А. Стихи разных лет. М., 1983. С. 105.

888

Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. Hamburg, 1995.

889

Naumann K. Wehrmacht und NS-Verbrechen // Mittelweg 36. 1992. H. 5. S. 130–136.

890

Толстой Л.H. Собрание сочинений. В 22 т. T. 2. М., 1979. С. 144.

891

Badische Zeitung. 11.03.1995.

892

Die Zeit. 03.03.1995.

893

Giordano R. Die Traditionslüge. Vom Kriegskult in der Bundeswehr. Köln, 2000. S. 24.

894

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 02.11.1999.

895

Badische Zeitung. 11.03.1997.

896

Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. Bonn, 1997; Besuchereiner Ausstellung. Die Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944» in Interview und Gespräch. Hamburg, 1998; Bilanz einer Ausstellung. Dokumentation der Kontroverse. München, 1998; Krieg ist ein Gesellschaftszustand. Reden zur Eröffnung der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944». Hamburg, 1998; Eine Ausstellung und ihre Folgen. Zur Rezeption der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944». Hamburg, 1999; Wehrmachtsverbrechen. Eine deutsche Kontroverse. Hamburg, 1999; Die Wehrmacht. Mythos und Realität. München, 1999; Der Vernichtungskrieg im Osten. Verbrechen der Wehrmacht in der Sowjetunion aus Sicht russischer Historiker. Kassel, 1999; Der Krieg in der Nachkriegszeit. Der Zweite Weltkrieg in Politik und Gesellschaft der Bundesrepublik. Opladen, 2000; Zeitgeschichte als Streitgeschichte. Große Kontroversen nach 1945. München, 2003; Verbrechen der Wehrmacht. Bilanz einer Debatte. München, 2005.

897

Süddeutsche Zeitung. 06.03.1997.

898

Die Zeit. 17.03.1995.

899

Die Tageszeitung. 03.03.1995.

900

Heer H., Naumann K. Einleitung // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. S. 29–30.

901

Heer H. Tote Zonen. Die deutsche Wehrmacht an der Ostfront. Hamburg, 1999. S. 257–258.

902

Boll B., Safrian H. Auf dem Weg nach Stalingrad // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. S. 272–275.

903

Штрайт К. Советские военнопленные в Германии // Россия и Германия в годы войны и мира. М., 1995. С. 300.

904

Ветте В. Образ врага: расистские элементы в немецкой пропаганде против Советского Союза // Там же. С. 233–234; Wette W. Sowjetische Erinnerungen an den deutschen Vernichtungskrieg // Kohl P. Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944. S. 329.

905

Boll B., Safrian H. Op. cit. S. 262–263.

906

Ibid. S. 268, 281–283, 289.

907

Heer H. Killing Fields. Die Wehrmacht und der Holocaust // Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1944. S. 75; idem. Die Logik des Vernichtungskrieges. Wehrmacht und Partisanenkampf// Ibid. S. 115.

908

Süddeutsche Zeitung. 22/23.02.1997.

909

Die Zeit. 03.03.1995.

910

Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. S. 27–28.

911

Frankfurter Rundschau. 25.08.1995.

912

Wochenpost. 04.04.1995.

913

Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. S. 77.

914

Die Woche. 14.07.1995.

915

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 18.09.1996.

916

Hoffmann J. Stalins Vernichtungskrieg 1941–1945. München, 1995. S. 15.

917

Information für die Truppe. 1996. H. 2. S. 67.

918

Grittmann E., Pater M. Wider die Erinnerung. Der mediale Diskurs um die Ausstellung «Vernichtungskrieg» // Der Krieg in der Nachkriegszeit. S. 343.

919

Jeismann M. Einführung in die neue Weltbrutalität. Zweimal «Verbrechen der Wehrmacht»; von der alten zur neuen Bundesrepublik // Zeitgeschichte als Streitgeschichte. S. 232.

920

Der unbekannte Soldat. Was hast du im Krieg gemacht? Ein Film von Michael Verhoeven.

921

Стенографический отчет о заседании городского собрания депутатов Мюнхена. Цит. по: Bilanz einer Ausstellung. S. 59-100.

922

Nürnberger Nachrichten. 19.02.1997.

923

Süddeutsche Zeitung. 27.01.1997.

924

Süddeutsche Zeitung. 19.02.1997.

925

Bayernkurier. 22.02.1997.

926

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 26.02.1997.

927

Süddeutsche Zeitung. 25.02.1997.

928

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 31.01.1997.

929

Münchner Merkur. 25.02.1997. См. также: Latzei K. Deutsche Soldaten — nationalsozialistischer Krieg? Kriegserlebnis — Kriegserfahrung 1939–1945. Paderborn, 1998.

930

Abendzeitung (München). 13.02.1997.

931

Krieg ist ein Gesellschaftszustand. S. 127.

932

Reemtsma J. Ph. Mord am Strand. Allianzen von Zivilisation und Barbarei. Berlin, 2000. S. 382, 383, 390.

933

Donaukurier. 26.02.1997.

934

Süddeutsche Zeitung. 27.03.1997.

935

The Wall Street Journal Europe. 07.03.1997.

936

Süddeutsche Zeitung. 03.03.1997.

937

Abendzeitung (München). 03.03.1997,

938

Greiner B. Bruch-Stücke. Sechs westdeutsche Beobachtungen nebst unfertigen Deutungen // Eine Ausstellung und ihre Folgen. S. 40–41.

939

Пастернак Б. Собрание сочинений. В 5 т. T. 4. M., 1991. С. 367.

940

Все записи в книгах отзывов цит. по: Bilanz einer Ausstellung. S. 207–249. Анализ эволюции исторического сознания трех послевоенных немецких поколений см.: Kohlstruck М. Zwischen Erinnerung und Geschichte. Der Nationalsozialismus und die jungen Deutsche. Berlin, 1997.

941

Heer H. Tote Zonen. S. 295.

942

Тексты писем цит. по: Bilanz einer Ausstellung. S. 251–267; См. также: Bopp P. «Wo sind die Augenzeugen, wo die Fotos?» // Ibid. S. 203–204.

943

Wehrmachtsverbrechen. Eine deutsche Kontroverse. S. 233.

944

Naumann K. Wehrmacht und NS-Verbrechen. S. 130–136.

945

Стенографический отчет о заседании бундестага ФРГ цит. по: Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. S. 170–219.

946

Bremer Nachrichten. 03.12.1996.

947

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 02.11.1999.

948

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 01.09.1999.

949

Assmann A., Frevert U. Geschichtsvergessenheit — Geschichtsversessenheit. Vom Umgang mit deutschen Vergangenheiten nach 1945. Stuttgart, 1999. S. 281.

950

Die Welt. 04.11.1999.

951

Die Welt. 03.12.1999.

952

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 20.10.1999; 22.10.1999.

953

Der Tagesspiegel. 22.10.1999.

954

Die Welt. 28.10.1999.

955

Focus. 1999. H. 45. S. 20–24.

956

Frankfurter Rundschau. 21.10.1999.

957

Focus. 1999. H. 43. S. 44–46.

958

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 02.11.1999.

959

Die Tageszeitung. 22.10.1999.

960

http://www.comline.de/d-hn/m.blumentritt/agr.346.htm

961

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 06.11.1999.

962

Die Welt. 06.11.1999.

963

Die Tageszeitung. 05.11.1999.

964

Nolte H.-H. Politik des Halbwissens: Geschichtswissenschaft und Russlandkrieg // Paralyse. 1998. H. 14. S. 27–32.

965

Die Welt. 08.11.1999.

966

Bericht der Kommission zur Überprüfung der Ausstellung «Vernichtungskrieg. Verbrechen der Wehrmacht 1941 bis 1945». Hamburg, 2000. S. 17, 77, 78, 87, 88.

967

Ibid. S. 15, 83, 88.

968

www.aurora-magazin.at/gesellschaft/wma_komm_frm.htm

969

Die Tageszeitung. 28.11.2001.

970

Süddeutsche Zeitung. 26.11.2001; Frankfurter Allgemeine Zeitung. 27.11.2001; Die Tageszeitung. 28.11.2001.

971

Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941–1944. Ausstellungskatalog. Hamburg, 2002. S. 9-14.

972

Frankfurter Rundschau. 29.11.2001.

973

Der Tagesspiegel. 28.11.2001.

974

Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941–1944. S. 9.

975

Der Spiegel. 2001. H. 48. S. 84.

976

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 29.11.2001.

977

Verbrechen der Wehrmacht. Dimensionen des Vernichtungskrieges 1941–1944. S. 606–610.

978

Ibid. S. 623–627.

979

Süddeutsche Zeitung. 16.11.2002.

980

Zwerenz G. An einer Mauer steht geschrieben… // Das Blättchen. 2002. H. 11. S.21.

981

Süddeutsche Zeitung. 28.11.2001.

982

Junge Welt. 19.12. 2001.

983

Heer H. Vom Verschwinden der Täter. Der Vernichtungskrieg fand statt, aber keiner war dabei. Berlin, 2004. S. 11, 37, 12.

984

Hamburger Institut für Sozialforschung. Pressemitteilung. 29.03.2004.

985

Thamer H.-U. Vom Tabubruch zur Historisierung? Die Auseinandersetzung um die «Wehrmachtsausstellung» // Zeitgeschichte als Streitgeschichte. S. 171.

986

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 31.01.2004.

987

Naumann K. «Wieso erst jetzt?» oder Die Macht der Nemesis. Der geschichtliche Ort der Ausstellung // Eine Ausstellung und ihre Folgen. S. 263.

988

Badische Zeitung. 02.02.1996.

989

Die Zeit. 22.01.2004.

990

Reemtsma J. Ph. Vorwort // Verbrechen der Wehrmacht. Bilanz einer Debatte. S. 19.

991

Hartmann Ch. Verbrecherischer Krieg — verbrecherische Wehrmacht? Überlegungen zur Struktur des deutschen Ostheeres 1941–1944 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2004. H. 1. S. 1-75.

992

Hartmann Ch. Wehrmacht im Ostkrieg. Front und militärisches Hinterland 1941/42. München, 2009.

993

Ibid. S. 13.

994

Ibid. S. 11.

995

Ibid. S. 469.

996

Ibid. S. 3.

997

Ibid. S. 790–791.

998

Uhlig H. Der verbrecherische Befehl. Eine Diskussion und ihre historischdokumentarischen Grundlagen // Die Vollmacht des Gewissens. Der militärische Widerstand gegen Hitler im Kriege. Bd. 2. Frankfurt a. M., 1965. S. 301, 321.

999

Römer F. Der Kommissarbefehl. Wehrmacht und NS-Verbrechen an der Ostfront 1941/42. Paderborn, 2008. S. 19.

1000

Ibid. S. 399.

1001

Ibid. S. 558.

1002

Ibid. S. 87, 114, 167, 189, 380, 93.

1003

Ibid. S. 289, 291, 309–310, 250, 199.

1004

Ibid. S. 361, 238, 247, 340.

1005

Ibid. S. 193, 505, 561, 226.

1006

Ibid. S. 554, 556, 511, 500.

1007

Ibid. S. 469.

1008

Ibid. S. 561, 403.

1009

Ibid. S. 209, 253, 293.

1010

Ibid. S. 550, 558, 538.

1011

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 08.02.2010.

1012

Die Zeit. 15.01.2009.

1013

HürterJ. Hitlers Heerführer. Die deutschen Oberbefehlshaber im Krieg gegen die Sowjetunion 1941/42. München, 2006.

1014

Ibid. S. 213, 220.

1015

Ibid. S. 211, 219, 231–232, 368.

1016

Ibid. S. 241, 249, 264, 359, 617.

1017

Müller R.-D. Der Feind steht im Osten. Hitlers geheime Pläne für einen Krieg gegen die Sowjetunion im Jahr 1939. Berlin, 2011. S. 7–8.

1018

Ibid. S. 7, 9, 11.

1019

Ibid. S. 191–192.

1020

Штраус Ф. Й. Воспоминания. M., 1991. С. 286.

1021

Meyer H. F. Blutiges Edelweiß. Die 1. Gebirgs-Division im Zweiten Weltkrieg. Berlin, 2008.

1022

Neues Deutschland. 18.09.2008.

1023

Meyer H. F. Op. cit. S. 25.

1024

Ibid. S. 53.

1025

Ibid. S. 54.

1026

Ibid. S. 62.

1027

Ibid. S. 95.

1028

Высоцкий В. Сочинения. В 2 т. T. 1. М., 1991. С. 143.

1029

Meyer H.F. Ор. cit. S. 108, 109, 116.

1030

Ibid. S. 118–119, 123, 127.

1031

Ibid. S. 147–148, 169, 175, 174.

1032

Ibid. S. 323.

1033

Die Gebirgstruppe. 2008. H. 3. S. 2; H.4. S. 11–12.

1034

Die Welt. 07.05.2008.

1035

Antifa. 2008. H. 3. S. 25.

1036

Junge Welt. 29.07.2008.

1037

Fall 12. Urteil gegen das Oberkommando der Wehrmacht, gefällt am 28. Oktober 1948 in Nürnberg vom Militärhof von der Vereinigten Staaten von Amerika. Berlin, 1960; Anatomie des Krieges. Neue Dokumente über die Rolle des deutschen Monopolkapitals bei der Vorbereitung und Durchführung des Zweiten Weltkrieges. Berlin, 1965; Okkupation, Raub, Vernichtung. Dokumente zur Besatzungspolitik der faschistischen Wehrmacht auf sowjetischem Territorium. Berlin, 1980.

1038

http://spb.kp.ru/daily/24229/430079

1039

Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 4. Stuttgart, 1983. S. 741.

1040

Ganzenmüller J. Das belagerte Leningrad 1941–1944. Die Stadt in den Strategien von Andreifern und Verteidigern. Paderborn, 2007.

1041

Ibid. S. 43.

1042

Ibid. S. 59, 61, 2, 43, 51.

1043

Die Zeit. 26.01.2006.

1044

Ахматова А. Сочинения: В 2 т. T. 1. М., 1990. С. 89.

1045

Junge Welt. 16.09.1988.

1046

Фрай Н. Государство фюрера. Национал-социалисты у власти: Германия. 1933–1945. М., 2009. С. 231.

1047

Aly G. Hitlers Volksstaat. Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. Frankfurt a. M., 2005.

1048

Die Zeit. 10.03.2005.

1049

Süddeutsche Zeitung. 10.03.2005.

1050

Aly G. Op. cit. S. 35.

1051

Ibid. S. 36.

1052

Ibid. S. 11.

1053

Ibid. S. 36.

1054

Ibid. S. 47.

1055

Ibid. S. 38.

1056

Ibid. S. 318.

1057

Ibid. S. 198, 37, 344.

1058

Ibid. S. 188.

1059

Ibid. S. 362.

1060

Roth M. Chronist der Verblendung. Friedrich Kellners Tagebücher 1938/1939 bis 1945. Bonn, 2009; Kellner F. «Vernebelt, verdunkelt sind alle Hirne». Tagebücher 1939–1945. Bd. 1–2. Göttingen, 2011.

1061

Süddeutsche Zeitung. 14.06.2011.

1062

Roth M. Op. cit. S. 13, 12, 6, 14, 24, 26, 28, 34.

1063

Wildt M. «Volksgemeinschaft» als Selbstermächtigung. Soziale Praxis und Gewalt // Hitler und die Deutschen. Volksgemeinschaft und Verbrechen. Dresden, 2010. S. 93.

1064

Sandkühler Th. Krieg, Kampf um «Lebensraum» und Vernichtung. Der nationalsozialistische Krieg // Ibid. S. 128.

1065

Hillenbrand К. Berufswunsch Henker. Warum Männer im Nationalsozialismus Scharfrichterwerden wollten. Frankfurt а. M., 2013. S. 15.

1066

Ibid. S. 183, 237, 251, 199, 187, 189, 238, 161, 168.

1067

Ibid. S. 44, 215.

1068

Ibid. S. 26, 38.

1069

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 06.08.2010.

1070

Mitteldeutsche Zeitung. 08.03.2011.

1071

Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung. 10.04.2011.

1072

http://www.spiegel.de/kultur/literatur/0,1518,750031,00.html

1073

Der Spiegel. 2011.H.16. S. 144–145.

1074

http://www.dradio.de/dlf/sendungen/buechermarkt/1448330/

1075

Berliner Zeitung. 11.05.2005.

1076

Leggewie C., Meyer E. «Ein Ort, an dem man gerne geht». Das Holocaust-Mahnmahl und die deutsche Geschichtspolitik nach 1989. München, 2005. S. 51. См. также: Stavginski H.-G. Das Holocaust-Denkmal. Der Streit um das «Denkmal für die ermordeten Juden Europas» in Berlin (1988–1999). Paderborn, 2002; Kirsch J.-H. Nationaler Mythos oder historische Trauer? Der Streit um ein zentrales «Holocaust-Mahnmal» für die Berliner Republik. Köln, 2003.

1077

Frankfurter Rundschau. 30.01.1989.

1078

Rosch L., Jäckel E. Der Tod ist ein Meister aus Deutschland. Deportation und Ermordung der Juden, Kollaboration und Verweigerung in Europa. Hamburg. 1990.

1079

Die Zeit. 21.01.1999.

1080

Leggewie C., Meyer E. Op. cit. S. 55.

1081

Ibid. S. 173.

1082

Der Tagesspiegel. 25.08.1998.

1083

Leggewie C., Meyer E. Op. cit. S. 28.

1084

Neues Deutschland. 14.01.1997.

1085

Die Tageszeitung. 30.01.1999.

1086

Korn S. Holocaust-Gedenken. Ein deutscher Dilemma // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1997. H. 3/4. S. 30.

1087

Die Tageszeitung. 29.04.1989.

1088

Leggewie C., Meyer E. Op. cit. S. 225.

1089

Ibid. S. 222–234.

1090

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 30.10.1999.

1091

http://www.holocaust-denkmal-berlin.de/index.php

1092

Leggewie C., Meyer E. Op. cit. S. 287.

1093

Ibid. S. 294–295.

1094

Ibid. S. 24.

1095

Die Tageszeitung. 10.05.2006.

1096

Berliner Zeitung. 11.05.2005.

1097

http://www.dw.de/kamen-pretknovenia/a-3769068

1098

Stolpersteine erzählen. Ein Wegbegleiter zu den Mahnmahlen für Nazi-Opfer auf den Bürgersteigen der Stadt Trier. Trier, 2008. S. 9.

1099

http://www.stolpersteine-elmshorn.de/artikel/demnig/demnig.htm

1100

http://www.dw.de/kamen-pretknovenia/a-3769068

1101

Berliner Zeitung. 06.11.2008.

1102

Stuttgarter Zeitung. 15.03.2008.

1103

http://www.stolpersteine-stuttgart.de/index.php?docid=47&mid=5

1104

Stuttgarter Nachrichten. 09.11.2007.

1105

http://www.stolpersteine-elmshorn.de/artikel/demnig/demnig.htm

1106

Stuttgarter Zeitung. 06.10.2009.

1107

http://www.hu-berlin.de/ueberblick/geschichte/stolpersteine

1108

https://sites.google.com/site/euthanasiestiftung/-euthanasie-stolpersteine/hamburg

1109

Stolpersteine für die von den Nazis ermordeten Nachbarn. Berlin, 2002; Serup-Bilfeldt K. Stolpersteine. Vergessene Namen, verwehte Spuren. Wegweiser zu jüdischem Schicksal in Köln. Köln, 2003; Stingele H. Stuttgarter Stolpersteine: Spuren vergessener Nachbarn. Ein Kunstprojekt füllt Gedächtnislücken. Filderstadt, 2007; Stolpersteine. Gunter Demnig und sein Projekt. Köln, 2007; Grams D., Thom M. Wir haben sie nie wieder gesehen. Erinnern an die Opfer des Nationalsozialismus. Schwalbach/Ts., 2009; Vergiss uns nicht… Stolpersteine in Worms. Eine Dokumentation. Worms, 2009; Vor meiner Haustür: «Stolpersteine» von Gunter Demnig: ein Begleitbuch. Gelsenkirchen, 2010; Zu Besuch bei verfolgten Nachbarn. Stolpersteine in Ludwigsburg; Geschichten von Menschen aus Ludwigsburg, die Opfer der Nazi-Verfolgung wurden. Ludwigsburg, 2010; Cordes G.-M. Stolpersteine und Angehörige. Herzogenrath, 2012; Stolpersteine. Erinnerung an Menschen aus Düsseldorf, Erkrath, Langenfeld, Mettmann, Monheim und Ratingen. Düsseldorf, 2012.

1110

Stolperstein. Dokumentarfilm von Dörte Franke. Presseheft. Bonn, 2008.

1111

Neues Deutschland. 10.10.2008.

1112

Die Tageszeitung. 09.09.2008.

1113

Neues Deutschland. 02.04.2013; Berliner Zeitung. 02.04.2013.

1114

Цветаева M. Сочинения. В 2 т. T. 1. M., 1988. C. 44.

1115

Deutscher Bundestag. 17. Wahlperiode. 117. Sitzung. 30. Juni 2011. S. 13465—13473.

1116

Hartmann Ch. Unternehmen Barbarossa. Der deutsche Krieg im Osten 1941–1945. München, 2011.

1117

Ibid. S. 8, 111.

1118

Ibid. S. 65, 69–70, 77, 111.

1119

Ibid. S. 7, 43, 63, 92.

1120

Ibid. S. 7, 9, 122.

1121

Ibid. S. 122.

1122

Die «Ereignismeldungen UdSSR» 1941. Dokumente der Einsatzgruppen in der Sowjetunion. Bd. 1. Darmstadt, 2011.

1123

ZEIT Geschichte. Epochen. Menschen, Ideen. 2011. H. 2: Hitlers Krieg im Osten.

1124

Wette W. Sie wollten den totalen Krieg // Ibid. S. 16–24.

1125

Heer H., Welzer H. Ein Erlebnis absoluter Macht // Ibid. S. 94.

1126

Die Zeit. 01.06.2011.

1127

Die Zeit. 14.06.2007.

1128

http:/kontakte-kontakty.de/russisch/index.htm

1129

Архив автора. Из письма Э. Радзувайта от 05.12.2008.

1130

http:/kontakte-kontakty.de/Deutsch/verein/2000-2004/dankerede_radczuweit.php

1131

http://www.buerger-engagenment-fuer-ns-zwangsarbeiter.de

1132

Süddeutsche Zeitung. 17.11.2003.

1133

http://www.br-online.de/alpha/forum/vor0503/2005.03.10.shtml

1134

http:/kontakte-kontakty.de/deutsch/verein/2005-2009/60_jahrestag_hilde_schramm.php

1135

Архив автора. Из письма Д. Стратиевского от 05.12.2008.

1136

«Ich werde es nie vergessen». Briefe sowjetischer Kriegsgefangener 2004–2006. Berlin, 2006. S. 43.

1137

www.kontakte-kontakty.de/russisch/pismasowwoenplen.htm

1138

www.kontakte-kontakty.de/deutsch/ns-opfer/freitagsbriefe

1139

http://www.kontakte-kontakty.de/russisch/litschniewstretschissowplen.htm

1140

Das Amt und die Vergangenheit. Deutsche Diplomaten im Dritten Reich und in der Bundesrepublik. München, 2010.

1141

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. В 12 т. Т. 8. М., 1982. С. 6.

1142

Der Spiegel. 2004. H. 40. S. 64.

1143

Berliner Zeitung. 29.09.2005.

1144

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 24.10.2010.

1145

Braunbuch. Kriegs- und Naziverbrecher in der Bundesrepublik. Staat, Wirtschaft, Verwaltung, Armee, Justiz, Wissenschaft. Berlin, 1965.

1146

Berliner Zeitung. 09.08.2002.

1147

125 Jahre Auswärtiges Amt. Festschrift. Bonn, 1995. S. 96.

1148

Das Amt und die Vergangenheit. S. 88–89.

1149

Ibid. S. 363–368.

1150

Ibid. S. 353, 492.

1151

Die Zeit. 28.10.2010.

1152

Ibidem.

1153

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 26.10.2010; 27.11.2010; 22.12.2010; 13.01.2011.

1154

Die Welt. 26.10.2010; www.dradio.de/dlf/sendungen/kulturheute/1305005

1155

Süddeutsche Zeitung. 10.12.2010.

1156

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 14.01.2011.

1157

Die Tagespost. 14.01.2010.

1158

Frei N. Geschichtswissenschaft //Verbrechen erinnern. DieAuseinandersetung mit Holocaust und Völkermord. München, 2002. S. 369.

1159

Frei N. 1945 und wir. Das Dritte Reich im Bewußtsein der Deutschen. München, 2005. S. 8.

1160

Friedrich J. Der Brand. Deutschland im Bombenkrieg. Berlin, 2002.

1161

Ibid. S. 378, 431, 138, 316, 336, 189.

1162

Süddeutsche Zeitung. 14.12.2002.

1163

Focus. 2002. H. 50. S. 78–82.

1164

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 10.12.2002.

1165

Die Welt. 09.12.2002.

1166

Die Welt. 08.12.2002.

1167

Die Welt. 09.12.2002.

1168

Frankfurter Rundschau. 23.12.2002.

1169

Süddeutsche Zeitung. 14.11.2002.

1170

Spiegel spezial. 2003. H. 1. S. 21–22.

1171

Kettenacker L. Vorwort des Herausgebers // Ein Volk von Opfern — Die neue Debatte um den Bombenkrieg 1940–1945. Berlin, 2003. S. 14.

1172

Süddeutsche Zeitung. 05.12.2002.

1173

Giordano R. «Ehe der zurückkehrende Bumerang den Werfer zerschmetterte…» // Praxis Geschichte. 2004. H. 4. S. 51–52.

1174

Freitag. 26.04.2002.

1175

Pannewitz A. Die wiederaufgebaute Dresdner Frauenkirche und die Erinnerung an NS und Zweiten Weltkrieg. Eine semantische Analyse // Deutschland Archiv. 2008. H. 2. S. 204–214; Assmann A. Der lange Schatten der Vergangenheit. Erinnerungskultur und Geschichtspolitik. München, 2006. S. 187, 193; Müller S. O. Deutsche Soldaten und ihre Feinde. Nationalismus an Front und Heimatfront im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt a. M., 2007. S. 246.

1176

Der Spiegel. 2005. H. 43. S. 148.

1177

Franzen K. E. In der neuen Mitte der Erinnerung. Anmerkungen zur Funktion eines Opferdiskurses // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 2003. H. 1. S. 52.

1178

Assmann A. Op. cit. S. 187, 193; idem. Das neue Unbehagen an der Erinnerungskultur. Eine Intervention. München, 2013. S. 148.

1179

Der Spiegel. 2012. H. 39. S. 50.

1180

Die Welt. 04.01.2014.

1181

Der Spiegel. 2014. H. 7. S. 116.

1182

Baberowski J. Verbrannte Erde. Stalins Herrschaft der Gewalt. München, 2012.

1183

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 10.03.2012; Die Zeit. 08.03.2012.

1184

Zarusky J. Schematische Übertragungen. Stalinismus und Nationalsozialismus bei Jörg Baberowski // Osteuropa. 2012. H. 4; EnnkerB. Ohne Ideologie, ohne Staat, ohne Alternative? Fragen an Jörg Baberowski // Ibid; Koenen G. Weil es Stalin gefiel? Zu Jörg Baberowskis Deutung des Stalinismus // Ibid.

1185

Der Spiegel. 2002. H. 13. S. 36–37.

1186

Stern. 2004. H. 37. S. 59.

1187

Süddeutsche Zeitung. 29.10.2003.

1188

Müller S. O. Op. cit. S. 246.

1189

Frankfurter Rundschau. 04.02.2013.

1190

Hellbeck J. Die Stalingrad-Protokolle: Sowjetische Augenzeugen berichten aus der Schlacht. Frankfurt a. M., 2012.

1191

Süddeutsche Zeitung. 11.12.2012.

1192

Die Welt. 11.12.12.

1193

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 08.02.2013.

1194

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 22.12.2012.

1195

Stalingrad. Eine Ausstellung des Militärhistorischen Museums der Bundeswehr. Dresden, 2012. S. 7.

1196

Leipziger Volkszeitung. 15.12.2012.

1197

http://www.dw.de/mythos-und-wahrheit-über-stalingrad/a-16565805

1198

Kölner Stadt-Anzeiger. 28.01.2003.

1199

Архив автора. Из письма М. Нагеля от 07.03.2013.

1200

Die Welt. 30/31.01.1993.

1201

Frankfurter Rundschau. 04.02.2013.

1202

Fühmann F. Die Fahrt nach Stalingrad. Berlin, 1953. S. 55.

1203

Rauschenbach B. «Hab ewig Dank, erhabte Stadt». Franz Fühmanns «Fahrt nach Stalingrad» // Mittelweg 36.1992. H. 5. S. 91.

1204

Московский комсомолец. 29.01.2014.

1205

Сообщения Совместной комиссии по изучению новейшей истории российско-германских отношений. Т. 1–5. Мюнхен, 2002–2013; Mitteilungen der Gemeinsamen Kommission für die Erforschung der jüngeren Geschichte der deutsch-russischen Beziehungen. Bd. 1–5. München, 2002–2013.

1206

Deutschland — Russland, Stationen gemeinsamer Geschichte — Orte der Erinnerung. Bd. 3. Das 20. Jahrhundert. München, 2014.

1207

См.: Орлов Б. С. Осмысление прошлого в совместных исследованиях ученых России и Германии. Аналитический обзор. М., 2014.

1208

Сочинения Иосифа Бродского. В 6 т. Т. 3. СПб., 1997. С. 133.

1209

Jens W. Die alten Zeiten niemals zu verwinden // Antifaschismus oder Niederlagen beweisen nichts, als daß wir wenige sind. Köln, 1983. S. 17.

1210

Vom Nutzen des Vergessens. Berlin, 1996; Weinrich H. Lethe. Kunst und Kritik des Vergessens. München, 1997; Meier Ch. Das Gebot zu Vergessen und die Unabweisbarkeit des Erinnerns. München, 2010.

1211

Lübbe H. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart // Deutschlands Weg in die Diktatur. Internationale Konferenz zur nationalsozialistischen Machtübernahme. Berlin, 1983. S. 337.

1212

Цит. по: Wulf J. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Frankfurt а. M., 1966. S. 24.

1213

Die Zeit. 13.05.1994.

1214

Wehler H.-U. Aus der Geschichte lernen? Essays. München, 1988. S. 54.

1215

Eichwede W. Verantwortung und Geschichte. Einleitende Überlegungen // Die Wehrmachtsausstellung. Dokumentation einer Kontroverse. Bonn, 1997. S.77.

1216

Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. Вермонт; Париж, 1989. С. 25, 53.

1217

Wette W. Vergangenheitsbewältigung war gestern. Erinnerungskultur vor neuen Herausforderungen // Forum Pazifismus. Zeitschrift für Theorie und Praxis der Gewaltfreiheit. 2011. H. 1. S. 24–34.

1218

Rothfels H. Zeitgeschichte als Aufgabe // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1953. H. 1. S. 2.

1219

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15.03.2013.

220

Ахматова А. Сочинения. В 2 т. T. 1. М., 1990. С. 258.

1221

Jeismann М. Auf Wiedersehen Gestern. Die deutsche Vergangenheit und die Politik von morgen. München, 2001. S. 15, 190.

1222

Reichel P. Vergangenheitsbewältigung in Deutschland. Die Auseinandersetzung mit der NS-Diktatur von 1945 bis heute. München, 2001. S. 10.

1223

Ibid. S. 199.

1224

Broszat M., Friedländer S. Um die «Historisierung des Nationalsozialismus». Ein Briefwechsel // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1988. H. 2. S. 372.

1225

Koselleck R. Nachwort // Beradt Ch. Das Dritte Reich des Traumas. Frankfurt a. M., 1994. S. 117.

1226

Die Zeit. 16.11.1990.

1227

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 13.01.2013.

1228

Naumann K. Einleitug // Nachkrieg in Deutschland. Hamburg, 2001. S. 19.

1229

Frei N. Geschichtwissenschaft //Verbrechen erinnern. Die Auseinandersetung mit Holocaust und Völkermord. München, 2002. S. 370.

1230

Knigge V. Zur Zukunft der Erinnerung // Aus Politik und Zeitgeschichte. 2010. H. 25/26. S. 11–12.

1231

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 15.03.2013.

1232

Pfeiffer M. Mein Großvater im Krieg. 1939–1945. Erinnerung und Fakten in Vergleich. Bremen, 2012. S. 174.

1233

Эккерман И. П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М., 1981. С. 289.

1234

Wehler H.-U. Der Nationalsozialismus. Bewegung, Führerherrschaft, Verbrechen. München, 2009. S. VIII.

1235

Reichel P., Schmid H., Steinbach P. Die «zweite Geschichte» der Hitler-Diktatur. Zur Einleitung // Der Nationalsozialismus — die zweite Geschichte. Überwindung — Deutung — Erinnerung. München, 2009. S. 21.

1236

Арендт X. Истоки тоталитаризма. M., 1996. С. 21.

1237

Высоцкий В. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., 1991. С. 154.

Content

Александр Борозняк
Жестокая память
Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века

ВВЕДЕНИЕ НЕПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПАМЯТЬ ИЛИ ЗАБВЕНИЕ?

ГЛАВА ВТОРАЯ ЗУБЫ ДРАКОНА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ «СЛОМЛЕНО ГЛУХОЕ И ДОЛГОЕ МОЛЧАНИЕ»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ПРАВДА О ХОЛОКОСТЕ, ПРАВДА О ВОЙНЕ

ГЛАВА ПЯТАЯ «СПОР ИСТОРИКОВ»: ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ГЕРМАНИЯ, QUO VADIS?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ «Я ХОЧУ ЗНАТЬ ВСЮ ПРАВДУ»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ В НАЧАЛЕ НОВОГО СТОЛЕТИЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ОТ «ПРЕОДОЛЕНИЯ ПРОШЛОГО» К «КУЛЬТУРЕ ПАМЯТИ»

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Издательские данные

Примечания