Герцберг-Френкель Лео

Польские евреи. Рассказы, очерки, картины

ОТШЕЛЬНИК

Комната полна гостей. Медный канделябр, по средине потолка, тщательно вычищен. Столы покрыты чистыми белыми скатертями, вся комната носит на себе какой-то особенный праздничный отпечаток. Гости одеты в самых лучших праздничных платьях: мужчины в черных шелковых длиннополых кафтанах, женщины в атласных шубенках и в жемчужных ожерельях.

Сегодня суббота.

Все гости привели с собою и детей, которые наполняют комнату шумом и визгом. Старшие также громко разговаривают между собою, перебивая друг друга, шутят, смеются и хохочут, — словом, веселятся от души. Сегодня суббота — и мы упиваемся субботним покоем, точно опиумом; мы забываем заботы, которые еще вчера окружали нас и которые завтра снова наплывут, как непрошенные гости. Мы на короткое время выныриваем из холодных волн на зеленый берег, мы сбрасываем с себя размокшее от пота платье, забываем на минуту железную действительность — и переходим в кратковременное царствие веселого сна, с его розовыми мечтами, солнечным сиянием, с его радужными красками и благоухающим запахом, Оттого-то мы и приветствуем субботу, как милую невесту, блеском свечей и веселыми гимнами!

Вдруг, в комнате все умолкает, все теснится вокруг большего круглого стола, на который, как на жертвенник, каждый кладет свою лепту. Вещи, вещицы, шелковые платки, толстые молитвенники с зеленым и желтым обрезом, амстердамские библии в пергаментных переплетах, даже маленькие серебряные часики и табакерка из тульского серебра — подарки доброго дяди и старой бабушки — кладутся у ног пятилетнего мальчика, которого учитель, меламед, поставил на стол.

— Ну, Менделе, говорит учитель, рассматривая преподнесённые его питомцу подарки, начни-ка друту (речь).

— Берейшис боро элогим — начинает мальчик звонким голоском; публика сдерживает дыхание, слышны только громкие слова дитяти. Мендель окончил уже элементарный курс еврейской грамоты и сегодня начинает новый курс — изучение Библии. Начало этого учения празднуется во всех набожных еврейских семействах особенно торжественным образом. Родители радуются, видя какие успехи делает их сынок; ребенок и учитель радуются подаркам и похвалам, а родственники и знакомые, взамен своих подарков, наслаждаются сладкой грушей, сладким медом, кислым пивом, вкусными пирожками и конфетами разного рода.

Как елей течет груша с уст Менделя. Счастливые родители готовы плакать от радости и блаженства, глядя на ребенка, стоящего на столе в своем зеленом балахончике, с ермолочкой, выложенной золотыми галунами, на голове, с ясным взглядом и звонким голоском. Бедные родители! Они в эту минуту мечтают о светлом будущем: Мендель будет расти годами и познаниями, он сделается раввином, знаменитым Рабби, из-за которого люди спорят, перед мудростью которого все падает ниц, к которому народ стремится как к Мезерическому Реббе, который лечит хромых и слепым возвращает зрение — силою молитвы!.. Когда Мендель окончил свою друту безграничный восторг овладел всеми, на Менделя сыплются поцелуи от свежих и поблекших уст...

С этой минуты мальчик живет исключительно для изучения Библии. Всякое другое занятие, всякое другое употребление своих сил, всякое развлечение, игры и шутки юности, все, что радует сердце и укрепляет тело — все изгнано из его мертвой жизни. Единственная пища, которой питается дух его — Библия; целые годы жует и пережевывает он текст за текстом без конца. Потом, когда мальчик подрастает, его вводят в лабиринт Талмуда; нить Ариадны держит в руках своих строгий и неумолимый учитель, который все дальше и дальше водит его по катакомбам давно прошедшего, в которых его предки набальзамировали свою мудрость, свои предрассудки и свое суеверие для будущих столетий. Он гонит его через области, которые должны были бы остаться закрытыми для молодого ума, он посвящает его в тайны, принадлежащие более зрелому возрасту, и насилует молодой и нежный ум казуистическими тонкостями, на вершинах которых голова его кружится.

По той же самой дороге, по которой идут дети всех фанатических или лицемерных отцов, карабкается и Мендель, не зная ни отдыха, ни покоя. За ним стоит его наставник с фолиантом в одной руке, с розгой в другой; отец гонит, родственники гонят, и мальчика, наконец, прогоняют сквозь строй толстобрюхих книг, которые только спокойный, ясный дух, проницательный ум может сделать предметом серьезного изучения в часы досуга. Понятно, что эта неразумная воспитательная и образовательная система убивает будущность мальчика, который проводит лучшие свои годы в изучении предметов, непригодных для практической жизни, не имеющих для неё никакой цены, и вступая в тот возраст, когда нужда гонит к работе, он ничего не знает, ничего не умеет, ни за что не может взяться. Посещение хедера — это тяжелый, трудный путь, на котором нет ни отдыха, ни развлечения; это долгий путь пешком, на котором вянет юность, блекнет цвет, гаснет огонь, и тело становится вялым, тощим и слабосильным, — это путь, на котором в семнадцать лет человек уже перестает быть молодым и уже сгибается под тяжестью этого ничтожного числа лет безрадостного и скучного детства; это — голая песчаная пустыня, без листьев и цветов, без зелени и свежести, — это небо без солнечного света!

Семнадцать лет! Скорей, юноша — жизнь коротка, родители стареют, невесты растут во всех углах и концах, скорей, ищи себе жену, ибо нехорошо человеку жить одному на земле. Семнадцать лет — и еще ничего для будущего, для семейной жизни, — как будто время не имеет крыльев, как будто свет не имеет невест!

Родители хлопочут, шадхан[1] тоже работает, тетки и дяди не дают покоя, — ради Бога, уже пушок растет на подбородке у Менделя! Счастливый путь, — юноша, это жизненный путь, юноша, — ты несчастный человек!

Пугливый взор опущен в землю, кровь подступает к бледным щекам — Мендель стоит перед своей невестой, дрожит, стыдится, без воли, без понимания того, что он делает, что другие делают с ним! Оба они смотрят в землю, — к чему видеть друг друга? Родители желали, и небо решило, — кто посмеет противиться решению неба? Тонкое покрывало опускают на лице невесты, жених набожно повторяет за раввином обычную формулу, дрожащими руками надевает кольцо на протянутый палец и жадно пьет поднесенное вино, — целый день он ничего в рот не брал, — разбивает ногой чашу, и стоит одной ногой в хедере, а другой — в супружестве! Давно пора! Семнадцать лет! Помилуйте, да отцу его было всего пятнадцать, когда он стоял под хупе[2], матери его было всего шестнадцать, когда она носила его под грудью! Да, нынешнее поколение портится!

Годы бегут и тащат нас с собою. Родители Менделя удалились в царство теней, царство страха и ожиданий, куда удаляется утомленная надежда, куда набожность уносит свои драгоценности, где вера ищет вознаграждения за все земные лишения. Мендель остался один, без помощи, без опоры, предоставленный своей собственной слабости. Он еще никогда не знал заботы, он никогда не думал ни о настоящем, ни о будущем, он предоставлял родителям заботиться и работать за него. Теперь, после их смерти, сын стоял без плана, не зная за что взяться и что предпринять. Добрый отец, правда, заботился о своем добром дитяти; он оставил ему в наследство старую серебряную посуду, старые и новые рубли, шелковые и меховые платья, домашнюю медную и всякого другого рода посуду. Старые вещи были скоро проданы наследником торговцу, и деньги заперты в сундуке. К несчастью, он не знал никакого средства, как оживить эти мертвые куски меди и серебра, и как заставить их расти; ежедневно черпал он из податливого сундука; он черпал беззаботно до того, когда в одно прекрасное зимнее утро он нашел сундук пустым, не было в нем ни одной из тех чудодейных бляшек, которые обладают такою магнетическою силою. В сундуке ни копейки, в доме ни куска хлеба, в печи нет дров, снег бьет в окна, ветер свистит в трубе, — Мендель, его жена, дети дрожат от холода и голода, — но он, — он не говорит ни слова, пусть плачет жена, пусть кричат дети; он жмет плечами и набожно говорит: «так, значит, Богу угодно; что Он делает, сделано хорошо!» И затем он уходит.

Куда?

В школу, где живут нищета и набожность, лишение и вера; где благодетельные люди отыскивают бедных, когда хотят совершать свои благодеяния втайне; в школу, куда богобоязненное счастье приносит свое благодарение, а несчастье свое тихое горе, и где в молитве проводят свою жизнь те, для которых ничего больше не осталось в жизни и которым нечего уже терять в ней!

Молитва кончилась; все расходятся домой; пустеет молитвенный дом, где еще за минуту перед тем раздавались сотни голосов молящихся, возносивших свои утренния молитвы небу. Лампадки, зажигаемые за упокой усопших, горят тусклым огнем и издали кажутся желтыми пятнами при свете солнца. Скамьи и столы сдвинуты в беспорядке; посетители, видно, так же поспешно ушли, как поспешно пришли на молитву, — время всем дорого и все знают его скоротечность. Только Мендель еще сидит в школе, — единственный человек, для которого время, казалось, не имело в себе ничего дорогого, ни скоротечного, один из всей толпы, так поспешно и быстро удалившейся, остался он, погрузив глаза и ум в толстую книгу. Проходящее время, удалившиеся из школы люди, жена и дети, жизненные заботы, — все и все забыты. Что ему, отшельнику, до всего света, в котором все кипит, шипит и ленится, как в котле колдуньи? Какое дело ему до людей, вечно трудящихся у машины жизни, орошая ее своим потом и кровью? Его сердце посвящено Богу, его дух — учениям, собранным в этой книге. Когда этот человек, теперь уже пожелтевший, как пергаментные листы, лежащие перед ним, поседевший от времени и недостатка воздуха и движения, лишился своих родителей и оставшегося после них наследства, когда он лишился последнего куска хлеба, не зная к кому обратиться за помощью, — тогда перед ним открылись двери школы, в которой он проводит день за днем в молитве и учении, в посту и страданиях, от восхода до заката солнца. Вечно открытый Божий дом принял его со всем его горем, и набожные посетители этого дома уделяют несколько крох этому человеку, который молится и читает псалмы за упокой душ умерших, который для счастливых имеет наготове улыбку, а для несчастных — слово утешения.

При всех печальных и радостных случаях, призывается отшельник. К нему обращаются и набожный и просвещенный, потому что в часы несчастья все люди с равным страхом обращаются к помощи веры. Когда в каком-нибудь доме появляется болезнь, когда врач отчаивается, а друзья плачут, тогда нанимают этого человека читать псалмы и молить небо, чтобы оно отвратило грозящее несчастье. Когда удар разразится, и рука смерти поразит милую голову, отшельник всю ночь сидит при усопшем и молит небо об упокое для улетевшей души! Он молится у колыбели новорожденного дитяти, которое едва раскрывает глаза, равно как и у постели умирающего, глаза которого навеки закрывайся. С тем же душевным спокойствием, с которым он стоит у колыбели, стоит он и у свежераскопанной могилы; с тем же равнодушием, с каким он идет на пир новобрачных, он отправляется и на похороны усопшего. Он уже видел столько несчастья, он уже слышал столько плача, он был свидетелем стольких слез и стольких страданий, что сердце его превратилось в глыбу земли, в которой несчастный хорони и свое горе, а радость сеет свои цветы; его грудь — точно комната, которая украшается для праздника и обвешивается черными покрывалами в день траура! Повсюду он приносит молитву, — хочется же всякому жить!

И бывают иногда времена, когда дела этого человека также процветают.

Когда эпидемия царствует в городе и быстро пожирает жертву за жертвой, тогда прощай школа и фолианты! Работа, работа по горло! Умирающие не медлят, гробокопатели быстро работают лопатами, а отшельник всегда готов. Во всех домах слышны плач и молитвы, и повсюду необходимым гостем является отшельник. Окончив работу в одном доме, он спешит в другой. Куда вошли болезнь, доктор и плач, туда входит и отшельник, их вечный спутник, и деньги сыплются как слезы. Он мог бы даже разбогатеть, если бы его семейство не было так многочисленно. При том же у Реб-Менделя дочка на поре — дочери быстро растут в глазах родителя — девятнадцатилетняя девица, для которой отец должен копить копейку к копейке, грош к грошу, чтобы достать мужа для своего дитятки. Кто теперь женится без денег, даже если невеста дочь Реб-Менделя? Сколько раз набожный отец поднимал руки к небу, сколько бессонных ночей провела бедная мать, размышляя об участи своей подраставшей дочери, которая еще до сих пор не нашла себе мужа! «Не заботься, Бог поможет», утешал ее иногда твердый в своей вере муж;

И Бог помог!

В одно прекрасное утро отшельник пришел к себе домой, — что с ним случалось довольно редко.

— Хана, кричит он, хотя он и стоял подле своей жены, — Хана!

— Что тебе, Мендель!

— Да радуйся же, жена, Мирль замуж выходит!

— Ты пьян, что ли? Или ты выиграл терну в лотерее?

— Нет, но она все-таки выйдет замуж.

— Так говори же яснее! Ведь ты, можешь убить человека!

— Ты знаешь Реб-Иицхака, представителя нашего общества?

— Ну?

— Реб-Иицхак приходит сегодня в синагогу; он сильно плакал во время молитвы, у него жена недавно умерла, а дитя лежит при смерти. После молитвы он взошел на Алмемор[3] и сказал: Холера усиливается; наши дома обведены черною чертою, грешники исповедовались, женщины и дети носят талисманы, писанные рукою Мезерического раввина; гробовщик умер[4], — а холера все еще не уменьшается! Раввин советует обвенчать бедного молодого человека с бедною молодою девушкою и чтобы венчание совершилось на кладбище, потому что свадьба на могилах усмиряет гнев Бога и ослабляет силу холеры. Я, прибавил Реб-Иицхак, дам платье, я соберу деньги для молодых, если они согласятся обвенчаться на кладбище и... что же ты думаешь, Хана?

— Что же мне думать, Мендель? Ты думаешь о нашей Мирле?

— Да; знаешь ли ты Иешива-бухера[5] Цалеля?

— Он беден как монастырская крыса, но набожен и честен.

— Реб-Иицхак уж позаботится о детях, и вся община поможет нам, она даст платья и деньги, — это уж не наше дело.

— Конечно, Мирль уж не молода, — делай как знаешь.

Имея согласие жены, и не спрашивая мнения своей дочери, которая в подобном деле не имеет никакого голоса, Мендель бежит к Реб-Иицхаку; скромного Цалеля с торжеством приводят в дом Реб-Иицхака, сговоры совершаются скоро и быстро, — дело спешное, медлить нельзя!

Солнце как огненный шар горит на летнем небе. Жнецы работают на золотистой ниве — без песни и без веселья; даже коса, кажется, сама избегает камней, чтобы звонким ударом не прервать тишины, и беззвучно бросает снопы. И птица на дереве давно уже не пела, и эхо давно уже разучилось повторять веселые песни. Дорога, пролегающая через поля, обыкновенно оживленная, теперь точно вымерла, не видно на ней ни пешехода, ни ездока, ни кибиток, ни лошадей. Только узкая тропинка, ведущая из города на кладбище, несколько оживлена. Мрачные толпы молча проходят с своими черными ношами, — новый гость для матери земли, которая уже много жертв приняла в свое лоно! Не слышно бренчанья денежной кружки, никто не взывает о подаянии, кто может дать, тот теперь охотно дает сам, да и сколько уже просящих замолкло! Смерть идет без шума, без свиты, без взываний. Страх разгоняет толпу и отменяет все обряды.

Вдруг, странный, дикий шум прерывает молчание. Жнецы в испуге оставляют работу, молчаливые гробоносильщики оглядываются, — громадная толпа с страшным шумом подвигается вперед, всякий, чье сердце полно фанатизмом и суеверием, кто хочет затушить в себе страх, кто в жилище смерти хочет видеть признак, жизни, следует за толпою. Музыка гремит, как будто собирается разбудить уснувших на веки. Это свадебная церемония, которая должна совершиться на кладбище, чтоб положить конец опустошительной эпидемии. Невеста великолепно разодета, и жених разряжен, — несчастные, они улыбаются, они думают, что совершают богоугодное дело.

Пестрая толпа входит в черные ворота, открытые как пасть кровожадного чудовища; музыканты невольно опускают смычки на пороге смерти, где кусты и деревья коренятся в костях их предков. Самые шумные гуляки утихают в виду множества свежих холмов, открытых могил, множества трупов и заплаканных лиц, в последний раз сопровождающих сюда дорогих сердцу покойников. Разряженный жених не улыбается больше, разодетая невеста бледна, — действительность ужаснее изображения её!

Ху па поставлена и священный обряд начинается. Кто дерзнет ликовать теперь при соединении двух сердец в виду смерти и страха. Шумная толпа молчит, как могилы вокруг неё; присутствующие теснее скучиваются из боязни и предчувствия; несчастные, — они не знают, что чем теснее масса, чем гуще толпа, тем больше опасность. Дорого бы заплатили многие за то, чтобы лучше не идти за толпою!

Церемония кончилась; мать целует свою дочь, а отец обнимает своего зятя.

Но — Боже! — он шатается — его лице синеет — глаза видимо вваливаются — судороги схватывают все тело — бедный отшельник! Ты стольких провожал на это место, молился здесь за их души при открытых могилах, — свою собственную дочь ты бесстрашно привел сюда и не побоялся провести такой радостный день между могилами — твой час настал — и ты умираешь, как жил, на священном месте, на общественной земле, окруженный человеческой помощью, которая не может помочь, которая не в состоянии освободить тебя — там от несчастья, здесь — от смерти. Прощай же, и, может быть, через много-много лет, твой правнук в такую же страшную годину приведет сюда своего сына для такой же церемонии — ибо суеверие не вымирает!

ИЗ ПРОШЛОГО

Позднею ночью пред низеньким деревянным домиком одного маленького местечка на Волыни останавливается небольшой отряд солдат и несколько чиновников. Старший из них постукивает палкой в дверь, выходящую на улицу непосредственно из жилой комнаты. Он стучится очень осторожно, чтоб не разбудить заранее обитателей соседних домов, которых ждет такое же ночное посещение, и терпеливо ждет, пока в домике не замечается огонь и полунагой еврей появляется на пороге. Крик ужаса заглушается на устах еврея плоскою рукою солдата. Дверь опять запирается и ночные посетители находятся в плохо-освещенной комнате.

Эти ночные гости никто иные как сыщики рекрутов; под покровом ночи подкрадываются они к спящим жителям, застигают их врасплох и уводят тех, которые подлежат рекрутской повинности.

На своей маленькой кроватке спит двенадцатилетний мальчик. Два человека приближается к нему; мальчик пробудился и остолбенел от испуга; его стаскивают с постели, осматривают; мальчик одноглазый — он спасен!

С досадой оттолкнув мальчика так, что он упал на землю, сыщики приближаются к постели хозяйки. Страшный крик оглашает воздух; мать, олицетворенное горе, обнимает мальчика, который, с счастливою детскою улыбкой на устах, все еще спит у её груди; она умоляет, — не людей, которые простирают свои суровые руки к спящему ребенку, — а Бога; от Него ждет она защиту и помощи. Но Бог не услышал её: сыщики удаляются и мать лишилась своего дитяти!

Таких-то маленьких детей брали, бывало, в России у еврейского населения, чтобы воспитать из них сильных воинов. Их то хотели приучить к лишениям и тягостям военной службы, — и отчуждать от родителей, от еврейской нации, от еврейской религии. В отдаленных чуждых краях, среди чуждых племен, под железною строгостью, под беспрерывными тяжкими работами, одни изнемогали от тоски по родине, другие от различных других мучений, между тем как остававшиеся в живых ничего не могли спасти из своих воспоминаний и забывали место, где стояла колыбель их, забывали отца, мать, молитву все на свете поглощается волнами времени!

Точно в ожидании злокачественной болезни, страшной чумы, находилось население пред наступлением рекрутского набора, который лишал так много семейств их любимых детей в таком возрасте, когда последние еще так нуждаются в уходе матери, в защите отца, и лишали их почти навсегда. Пока дети вырастут, пока они прослужат определенное число лет, пока возвратятся с Кавказских гор, с снежных полей Камчатки, с границ Китая, смерть скосит на родине всех близких и любимых; несчастные родители отойдут к вечному сну, не приголубив, не увидев еще раз своих детей!

Ночь прошла, оставив за собою много несчастных семейств, рыдающих матерей и плачущих детей. Многие семейства лишились своих ближайших членов. Слезы текли повсюду. Точно покойников в последний путь сопровождали родители и родственники маленьких детей, когда их утром, как стадо, отправили в губернский город: ужасные рыданья, крики печали и отчаяния, изнеможение под тяжестью несчастия, а на возвратном пути — растрепанные волосы, разорванные платья, израненные руки. Вопли, какие только могут вырваться из тяжело-раненного сердца матери, крики, какие только глубокое горе может вырвать из груди отца, наполняли воздух!

В комнату, где ночью из объятий матери вырвано было любимое дитя, тихо входит маленький, коренастый и крепкого сложения человек, с хитрыми неприятными глазами и рыжей бородой, одетый по-деревенски, в коротком белом овчинном тулупе, опоясанном красным кушаком.

В мрачной комнате блеснул луч надежды.

— Ах, Иона! Вы уж верно знаете о несчастье, которое нас постигло? — говорит жена.

— Да, конечно.

— Что делать, любезный Иона?

— Надо переправить мальчика через границу. Это ясно.

— А разве это еще возможно?

Старик пожал плечами.

— Разве Иона когда-либо потерпел неудачу, когда он что нибуд предпринял, или он соврал, когда что-нибудь обещал?

— Сколько же это будет стоить? Вы знаете, мы люди бедные. Будьте снисходительны!

— Я, конечно, лучший человек в мире. Пятьдесят рублей. Пятьдесят рублей серебром, Ривке-леб (Ривке-жизнь). Довольны вы?

— Боже милостивый! Как можете вы требовать от нас пятидесяти рублей?

— От других я беру шестьдесят, восемьдесят и сто рублей. Вы думаете. Ривке, что при этих делах наживешь богатства? Попробуйте, украдите мальчика из рук конвоя и проводите его через кордон, среди русских казаков, и вы увидите какой это горький кусок хлеба. Если вы дадите мне одной полушкой меньше пятидесяти рублей, то это будет все равно, как бы вы мне ничего не дали.

— Чего же ты молчишь, Хуне? Разве Хаим-леб тебе пасынок? — обратилась Ривке к своему мужу и в тоже время толчком в бок пробудила его от глубокой летаргии, в которую впал было пораженный печалью отец. Глаза его не имели слез, уста его не произнесли ни одной жалобы, сердце его было глухо и мрачно как гроб. Это было любимое дитя, которое у него отняли; горе мужчины скрывается в глубине души, вместо того, чтоб вырваться наружу.

— Ривке-жизнь, — сказал он, — дай столько, сколько имеешь, и если ты ничего не имеешь, то мы пойдем нищенствовать для спасения нашего дитяти.

— Дай, дай! Тебе легко сказать; ты целый день сидишь за талмудом, ничего не делаешь и ничего не зарабатываешь. Смотрите, реб Иона, что я за несчастная женщина: муж ничего не в состоянии заработать; я должна возиться с детьми, сидеть в лавке, быть кормилицей; верьте мне, всякая копейка приходится мне горьким потом. Я вам дам тридцать рублей.

— Если вы мне даже дадите пятьдесят рублей без щепотки табаку, то называйте меня подлецом, если я сделаю хоть один шаг для вашего мальчика. Я рискую своей жизнью, и потому хочу по крайней мере что-нибудь заработать!

— Я вас прошу, реб-Иона!

Реб-Иона быстро повернулся к двери и взялся было уже за ручку, но несчастная женщина бросается за ним.

— Пусть будет по воле Бога, — сказала она, пятьдесят, так пятьдесят!

— Деньги пожалуйте! — сказал контрабандист, показывая свою ладонь.

— Теперь же? сию минуту?

— Таких денег в долг не верят.

Ривке взялась обеими руками за голову, развязала жемчужную повязку, которую в то время носили на голове еврейские женщины в России, и теперь еще носят в Галиции, со слезами на глазах передала ее контрабандисту и протолкнула его к двери.

— Теперь ступайте. Господь да охранит мое дитя! — сказала она. — Мой стернбиндель (жемчужная повязка на лбу) стоит вдвое против того, что я должна вам уплатить. Когда дитя мое будет в безопасности я с божьею помощью выкуплю его.

Грустно бродит маленький мальчик по одной из оживленных улиц Житомира. С детским любопытством останавливает он свой взор на каждой вывеске, на каждом красивом доме, на каждом встречном в мундире, пред которым он проходит с открытою головою; с изумленным взглядом смотрит он на все, что попадается ему в этом оживленном чужом городе, и на детском лице его выражается удивление. Но когда в голове несчастного ребенка на минуту возбуждается сознание своего положения, когда он вспоминает отдаленную родину, родителей, братьев и сестер, товарищей хедера, когда в уме его воскресает все то, что недавно умерло для него такою быстрою смертью — тогда глаза его наполняются слезами, головка его, как нежное растение в сильную бурю, упадает на грудь, и не нужно сильного толчка со стороны следующего за ним солдата, чтобы он подвигался далее. Это дитя — рекрут.

В ту страшную ночь вырванный из объятий матери и брошенный в враждебную жизнь, прежде чем он достаточно окреп для перенесения её бурь, этот несчастный мальчик стоит теперь одинок среди чуждых ему людей, у которых нет для него ни слова утешения, ни ласковой улыбки.

За ним следует — образ его будущности, инвалид — ветхий, разваливающийся человек, над которым прошли уже бури жизни и который с трудом еще борется с нею!

У угла улицы, где кипело особенное оживление толпы, к солдату подошел бородатый, полумаскированный человек; в руках его было несколько цветных платков. «Купи у меня красивый платок», — обратился он к солдату, — «дешево отдам».

— У меня денег нет, ответил инвалид и хотел продолжать свой путь. Но разносчик удерживает его.

— У тебя денег нет? Это ничего не значит, ведь я тебя знаю.

— Ты меня знаешь?

— Да ведь мы земляки! Ведь ты из…?

— Из Иединица.

— Ну да, и я тоже оттуда.

— Но я уж пятнадцать лет не был на родине.

— Столько же времени и меня там не было. Ты хороший человек, возьми этот платок, когда увидимся дома, ты мне заплатишь.

Всовывая платок в глубокий карман своей шинели, солдат стал оглядываться за порученным его надзору мальчиком. Мальчик исчез. Инвалид остолбенел от ужаса.

— Господи, Боже! — вскрикнул он; — где мой рекрут?!

— Разве у тебя был рекрут?

— Да, маленький такой, еврейчик; Господи, куда же он делся?

— Маленький мальчик, с черными волосами, в серой шапке?

— Да, да!

— В темно-синем сюртучке, с узелком в руках?

— Да, да!

— Он, кажется, вошел в тот шинок; там найдешь его, шалуна.

И бородатый человек повернул за угол, где ожидал его товарищ.

— В безопасности? — спросил он последнего.

— Совершенно. В то время, как ты болтал с солдатом, я увел мальчика на квартиру к остальным. Мы можем сегодня же ночью двинуться в путь.

Ночь была темная; на небе ни одной звездочки; на дороге — ни одного путника; ветер стонал под тяжестью облаков, которые он переносил на своих крыльях.

В пограничном русском местечке Н... все было уже объято глубоким сном, только ворота одной гостиницы были еще открыты. Там горела еще свеча и усталый хозяин полудремал за прилавком пустой комнаты. Очевидно было, что здесь кого-то еще ждут.

Наконец прибыли ожидаемые гости; хозяин вышел в переднюю и осветил телегу, на которой сидели двое мужчин.

— Шолом-алейхем!

— Никого нету? — спросил один из приехавших, соскакивая с телеги.

— Ни души!

— Так помогите детям выйти.

— Сколько их?

— Четверо.

На телеге лежало сено, пустые бочки и разные другие вещи, и между ними четыре мальчика в самом жалком состоянии, дрожавшие от страха и холода. Когда ворота затворились за телегой, мальчики выползли из своего помещения, в котором они лежали точно упакованные, и боязливо теснились друг к другу, держа в руках узелки — все достояние, которое они взяли с собою из родительского дома.

— В комнату! — скомандовал один из вожатых, и мальчики поспешили в гостиницу, где им дали хлеба и водки. Ни один из несчастных мальчиков не осмелился сказать ни одного слова этим мрачным людям; точно немые жались они в уголке. Час прошел ужасно медленно. Дети начали дремать. Они привыкли в эту пору наслаждаться уже спокойным сном в объятиях отца или матери. Вдруг суровый голос контрабандиста разбудил их.

— Живо ребята! — сказал он, — вперед!

Они поднялись и, протирая глаза, направились к выходу.

Телега и лошади остались в гостинице; дорогу приходилось теперь продолжать пешком.

Гостиница затворилась за путешественниками, которые молча отправились... Ночь была, темная и бурная.

Вскоре они спустились к лесу. В этом лесу стоят пограничные столбы России и Австрии и разъезжают пикеты казаков, поджидающие контрабандистов.

Решительная минута приближалась.

Осень высушила листья деревьев; сильный ветер срывал теперь эти желтые листья, которые с шумом падали на землю; иссохшие ветви также хрустели под ударами ветра. Господь послал его для того, чтобы не слышно было шагов ночных путников по хрустевшим листьям. С затаенным дыханием, с вытянутою головою, всецело превращенные в слух и зрение, оба вожатые опытным шагом пробирались между деревьями. Дети следовали за ними. По временам вожатые, испуганные каким-нибудь шумом, или обнаженным деревом, останавливались — точно пригвожденные. Потом снова осторожно подвигались вперед. Дорога казалась нескончаемою; минуты тянулись часами.

Тяжел, горек хлеб, пожинаемый при свисте пуль, и проклятье Божье «ты будешь в поте лица твоего добывать хлеб свой» — благодать в сравнении с этим ремеслом.

Обетованная земля не могла уже быть далеко; до кордона оставалось, по всей вероятности, несколько сот шагов.

Решительная минута наступила.

Вдруг недалеко послышался лай собаки. Маленький караван остановился, точно окаменелый. Как овцы, теснящиеся около своего пастуха при приближении волка, прижались дети к своим испуганным вожатым.

Вблизи послышались голоса. — Контрабандисты, точно по условленному знаку, разом подняли каждый по круглому камню и бросили их с такою ловкостью, что камни полетели далеко через верхушки деревьев того места, где находились казаки. Шум этого падения з ввел в заблуждение пограничных стражей и отвлек их внимание в противоположную сторону. Затем, с быстротою мысли, контрабандисты схватили на руки двух младших мальчиков и побежали во всю прыть поперек леса; другие два мальчика следовали за ними, пыхтя и задыхаясь. Кордон остался позади беглецов! Но они все еще не смели остановиться; ведь казаки легко могли преследовать их и за границей и захватить даже на Австрийской земле... А там кто освободил бы их и принял бы их сторону? Поэтому они продолжали бежать, сколько хватало силы, и наконец, когда восток уже начал озаряться лучами солнца, упали на голую землю, совершенно изнеможенные и облитые потом.

Они были спасены!

Через час они входили в один Австрийский город, приютивший уже много таких молодых беглецов; которые приходили туда искать убежища в таком же бедственном положении. Здесь, около первого же дома, кончалась работа контрабандистов и принятая ими на себя обязанность, здесь имели они уже право предоставить малюток их собственной судьбе.

— Ступайте налево в эту улицу, сказали они несчастным детям; там вы увидите молитвенный дом, желтый с большими сводчатыми окнами, войдите туда, и там найдете евреев, которые о вас позаботятся.

Контрабандисты исчезли. Дети остались одни. Боязливо вступила маленькая группа в божий дом; усталые, полусонные, изнеможенные страхом, голодом и холодом, бедные малютки едва держались на ногах. Несколько молельщиков, еще остававшихся в синагоге, тотчас же окружили несчастных.

Сострадание присуще всякому еврею.

— Из России? — спросили они.

Дети утвердительно кивнули головой.

— Имеете вы здесь родственников?

Дети сделали отрицательное движение.

— Куда вы хотите идти?

Мальчики пожали плечами.

— Кто вас привез сюда?

— Два контрабандиста, реб-Иона и реб-Лейб.

— Где они?

— Не знаем.

Откуда в самом деле могли это знать малютки? Люди, занимающиеся этим опасным ремеслом, имеют сильные руки, они храбры до дерзости, ноги уносят их на далекие пространства, глаза их проникают темноту, но у них нет сердца. Дети, которых они освобождают и переправляют через границу — для них ничто иное как вещи, предметы торговли, они доставляют их на место назначенья и затем более не заботятся о них. Кончив работу, они в туже ночь снова крадутся на место своей деятельности, чтобы новою хитростью освободить новых рекрутов, подвергнуть себя новым опасностям и снова пробраться через кордон, окруженный казаками, точно живой стеною. А если солдатская пуля наконец и залетит к ним и врежется в их каменную грудь, — что ж такое? — ведь умирают только раз, а пробел тотчас же пополнится: другой смельчак пойдет по следам убитого и точно также станет переправлять свой живой товар темною ночью, лесом, мимо стерегущих казаков, до порога молитвенного дома.

Но эти дети!

Сироты при жизни родителей, вырванные с корнем из родной земли и пересаженные на чужую почву, одинокие, среди всевозможных бедствий, лишенные всяких средств, всякой опоры и защиты, — эти несчастные ввергаются в страдальческую бурную жизнь, и носятся без руля и компаса легкою добычею волн, в которых они большею частью и погибают.

Правда, милосердие и благочестие протягивали руку несчастным малюткам, на долю их перепадала милостыня, то в виде куска хлеба, то старого платья, богобоязненные люди обучали мальчиков библии и молитвам. Но или благотворительность, по обыкновению, утомляла благотворителей, или, оставленные без надзора, дети оказывались недостойными её; и таким образом, в обоих случаях, дети становились жертвою нищеты! Различные трущобы, дома разврата и преступления, исправительные заведения и тюрьмы населялись этими несчастными существами, которые, почти от колыбели, тащили за собой такую тяжелую цепь! Редкий из них выдерживал эту трудную борьбу с лишениями и опасностями и выходил из неё энергическим и хорошим человеком, — большинство погибало!

Прошло много лет.

Зима сняла с земли зеленый покров и одела ее в белый саван. Природа опустела, в лесу не было видно ни одной птицы, в поле ни одного животного, на улице ни одного человека, буря, поднимавшая целые лавины снега и гнувшая дубы, точно смела со света всякую жизнь и прогнала людей в их норы. Это было одно из тех ночей, которых ожидают контрабандист и преступник, чтобы иметь возможность действовать безопаснее.

Из города вышел молодой человек с тяжелой сумкой на согнутой спине и с дубиной в руке. Резкий ветер и хлопья снега бьют ему в лице. Быстро шагает он обледеневшим полем к лесу и шепчет что-то про себя.

Он молится. Это первое ночное путешествие его, первая опасность, которой он подвергается сознательно и рассчитывая на свою собственную силу и ловкость. Правда, уже до этого он хорошо исследовал местность, тщательно изучил извилины тайной, почти никем не проходимой дорожки, но еще никогда не взваливал он к себе на спину запрещенных товаров, еще никогда не доверился ночной темноте и не становился лицом к лицу с казаками, которые в темных лесах поджидают контрабандистов, точно охотник добычу!

Чем более молодой человек приближался к лесу, тем осторожнее становились его шаги, тем внимательнее всматривался он вперед и тем задушевнее молился.

Он вошел в лес. Белые березы и зеленые сосны сменялись одни другими; вой ветра часто нарушал тишину ночи; сильно замерзший снег хрустел под ногами путника, который по временам останавливался, прислушивался, оглядывался кругом и вытирал пот, выступавший у него на лбу в следствие тяжелой ноши и душевного волнения. Часто усталые ноги его спотыкались о корни деревьев, о куски льда; часто падал он в занесенную снегом яму, откуда с трудом выкарабкивался, кряхтя под своей ношею, и тотчас шел дальше к своей цели, обставленной столькими опасностями. Долгая ходьба сильно утомила его, шаги становились все медленнее и медленнее, члены все больше и больше деревенели, уныние все сильнее и сильнее овладевало им...

— Когда же это кончится?

В одной из просек леса, контрабандист на минуту остановился.

— Оно должно быть близко отсюда, — прошептал он, — помоги мне, Господи!

Все тело его дрожало от страха и холода, слух и зрение были напряжены до крайности, и в этом положении он пошел дальше, все дальше и дальше, как вечный жид в народном предании!

Кто из тех, кого счастье балует с самого детства, кого судьба возит в великолепных каретах, кто, во время бури, сидит у пылающего камина в семейном кругу, кто наслаждения жизни пьет полной чашей, — кто из этих людей, знающих только скоротечность времени, чувство обладания богатствами, наслаждения и желания, думает о судьбе человека, которого преследует несчастье, который никогда не сидел за полным столом, не спал в мягкой постели, ни разу не вздохнул свободно, точно лесной зверь, в ночь и непогоду, выходит на добычу для поддержания своей жалкой жизни?

По этой дороге наш путник шел теперь не впервые; он был еще тогда мальчиком, — когда по ней же вел его старый контрабандист.

С того времени прошло много лет; теперь он стал совсем чужой для своей семьи, которая отправила его из России за границу, когда его взяли было в военную службу; никакого известия, никакой денежной помощи не получал он из своей родины, потому что бедные родители боялись открыть след беглеца, которого, в силу существовавшей между обоими государствами конвенции, могли вытребовать на родину. Оставленный и осиротелый, добыча нищеты, окруженный нуждою и лишениями, без средств, без познаний, несчастный юноша взялся за опасное ремесло. И оно то теперь, в ночь и непогоду, темным путем преступления, вело его на родину.

Он шел все дальше и дальше, все глубже и глубже проникал в темный лес. Снег замел все тропинки, уничтожил все знаки, по которым молодой контрабандист мог бы узнать — не сбился ли он с дороги, перешел ли кордон, или только приближался к нему?

Вдруг молния озарила темноту ночи, в лесу раздался выстрел, и пуля просвистела мимо ушей контрабандиста, превратившегося в окаменелую статую. Не успел он еще прийти в себя, как был схвачен двумя казаками, которые связали его, потащили в шалаш и бросили на кучу сгнившей соломы и иссохших листьев, предварительно отобрав у него тюк товаров, который он нес на спине.

Казаки зажгли маленький фонарь, и в то время, как один из них раскрывал тюк, чтобы узнать, что в нем помещалось, другой подошел к пленнику, опорожнил его карманы, снял с него галстук, жилет и отнял бывшие при нем небольшие деньги. Продолжая поиски и раскрыв рубашку на груди своего пленника, он увидел жестяной футлярчик, висевший на шнурке на шее несчастного.

— Что это такое? — спросил пограничный страж.

— Это дала мне мать, когда я простился с нею, сказал контрабандист. — В этом футлярчике лежит пергамент, написанный священною рукою; он охраняет от несчастия и гибели.

— Вон что! — сказал казак, глядя с любопытством на талисман. — Твоя мать?

— Да, когда я был еще ребенком.

— Откуда ты?

— Я? Из… из Брода.

— Неправда.

— Правда, божусь, что правда.

— Врешь. Тамошние жители не занимаются контрабандой; этому ремеслу обыкновенно посвящают себя крестьяне или русские дезертиры. Ты здешний, я готов биться об заклад.

— Уверяю вас, что нет.

— Ты скажи мне правду; тебе нечего бояться. Иври онэйхи[6].

— Иври? О, так сжальтесь надо мною!

— Ищи жалости у более счастливых людей. Разве надо мною сжалились, когда меня оторвали от семьи и отдали в солдаты, когда я рыдал на улицах и рвал на себе волосы и платье?

— Вы?

— А ты думаешь, что я по своей доброй воле сделался тем, чем я теперь? Ты думаешь, что кто-нибудь может добровольно проводить жизнь в дикой чаще лесов, точно охотничья собака, подстерегая следы контрабандистов, преследуя их и стреляя в них, как в диких зверей?

— Если вы еврей, если у вас есть сердце, если вы верите в Бога, то дайте мне убежать, возьмите все, что у меня есть, потому что я погиб, если вы меня представите к начальству. Лучше убейте меня сейчас.

— Не могу; да я не один. Видишь ты вот того человека? это хищный волк. Притом, что особенно дурное ожидает тебя? Денег, чтоб заплатить штраф, у тебя нет, стало быть, только посидишь в тюрьме месяца два, три или четыре, потом тебе обреют полголовы и отправят опять в Австрию. Беднее ты от этого не станешь, а волосы отрастут.

— Да, если б я был австрийцем и был уверен, что меня отправят туда, откуда я пришел...

— Но, значит, ты не австриец? Разве я не говорил этого?

— Ради Бога, не делайте меня несчастным.

— Успокойся; и так, ты из России?

— Поклянитесь мне, что...

— Не будь же глуп. — Какая мне польза губить тебя? Скажи мне правду, я сохраню твою тайну, как свою собственную.

— Я из России.

— Из какого города?

Контрабандист не решался отвечать; он бросил недоверчивый взгляд на стоявшего пред ним на коленях казака. Мог ли он ему довериться? На загорелом, одичалом, грозном лице этого человека нельзя было прочесть ничего, а между тем юноша не мог уже взять свое слово назад.

— Из Д., шепотом произнес он.

— Из Д.! — воскликнул казак, приподнявшись с колен. — Так я должен знать тебя. Как тебя зовут?

— Я был еще ребенком, когда меня переправили за границу, вы меня не знаете.

— Ты был рекрутом?

Молодой человек дрожал при мысли, что он выдал свою тайну, и что солдат теперь может погубить его, если захочет заслужить благорасположение начальства. Но старому казаку нечего было спрашивать ответа; он прочел на лице пленника, что угадал его тайну.

— Как тебя зовут? — продолжал он спрашивать, — доверься мне, скажи, как тебя зовут, как зовут твоих родителей?

Старик вполовину поднялся с своего места; рука его все еще держала талисман, висевший на шее пленного контрабандиста, и он с видимым нетерпением ждал ответа своего пленника. Последний понял, что полная откровенность может приобрести ему расположение его стража, а недоверие, напротив того, должно рассердить его, и потому решился на честное признание.

— Меня зовут Нафтали, — сказал он. Казак задрожал всем телом.

— Где твои родители?

— Да разве я знаю, есть ли у меня еще родители?

— Как их звали?

— Отца звали Хуне, а мать Ривке.

Солдат как-то странно вскрикнул.

Изумленными глазами взглянул на него другой казак, лежавший в углу шалаша, между различными товарами рассматривавший то щетку, то ножницы, то колоду карт, прятавший в свой карман то нож, то табакерку, восхищавшийся бутылкой лаванды, предполагая в ней какую-нибудь славную водку и внутренне радовавшийся глупости своего товарища, который предоставил ему полную свободу распоряжаться вещами контрабандиста.

— Что случилось, старче? — спросил он.

— Негодяй укусил мне руку, Иван, — отвечал ему товарищ, дрожащим голосом.

— Ха! ха! ха! — засмеялся казак, не переставая рыться в товарах. — Заткни ему глотку соломой и затяни веревкой горло.

Старик обеими дрожащими руками взял голову изумленного пленника и, горячо прижимая ее к своему сердцу, шепнул ему на ухо:

— Не кричи, не выдавай себя, — я твой отец!

Контрабандисту стоило большего труда затаить в себе крик удивления и радости.

— Вы отец мой!

— Тс! меня зовут Иехиель[7], а мою жену Ривке; мальчика, которого мы пятнадцать лет тому назад отправили за границу, звали Нагадали и талисман, который ты носишь на шее, дала тебе твоя мать, после того как у неё умерли двое детей. Ты мой сын, мое дитя!

По лицу контрабандиста текли тихие, горячие слезы старика, прижимавшего его к груди своей.

— Матушка жива еще? — спросил молодой человек.

— Жива, слава Богу.

— Слава Богу! А ты, тате-леб (дорогой папенька), сделался казаком!

— Когда тебя увезли и переправили за границу, явилось подозрение, что мы, твои родители, способствовали твоему побегу. Меня схватили, заковали в кандалы, допрашивали и отправили в Киев; там решили отдать меня в солдаты на всю жизнь, одели в солдатское платье и увезли.

— Господи Боже мой! В солдаты на всю жизнь!

— По счастью этот срок уже приходит к концу, — с горькою улыбкой сказал старик. — Как видишь, дитя мое, я уж очень стар. Страдание плохое средство продлить жизнь. Куда не таскали меня? То странствовал я по снежным сугробам, сопровождая преступников в Сибирь, то отправлялся к берегам отдаленных морей; то приходилось мне карабкаться по хребтам высоких гор, и наконец меня, точно цепную собаку, привязали здесь, чтобы не впускать воров в Россию.

— А ты не мог убежать?

— Солдатом то? В этом платье? В эти годы и после присяги!

— Развяжи мне руку, отец, чтоб я мог обнять тебя?

— Ах, сын мой, я бы очень рад сделать это, но не смею; этим я бы выдал и тебя и себя. Вон видишь того человека? Он хитер и зол... Но дай хоть посмотреть на тебя, дитя мое. Ты возмужал посреди нужды, несчастия и лишений. Верно, ты много выстрадал на чужбине, одинокий, беспомощный? Мы ничего не могли для тебя сделать, бедное дитя мое; меня увезли, а мать, которая охотно бы разделила с тобою все, что имела, боялась навести на твой след, если бы стала разыскивать тебя и посылать тебе кое-что.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Где же мог я ее видеть? Разве эта несчастная женщина, которая должна была снискивать пропитание для себя и для остальных детей, могла последовать за мною, или я мог навещать ее? Дети, конечно, уже выросли, если Бог только сохранил их.

— Сколько должна была перенести несчастная мать из-за нас, сколько ты, отец, должен был выстрадать из-за меня!

— Страдал ли я? Взгляни на мои седые волосы, на впалые щеки. Мое тело покрыто рубцами и сердце мое разбито скорбью о тех, которые так близки мне — и все-таки вечно далеки от меня.

— А как ты попал на старости в пограничную службу?

— Во время стоянки в Радзивиллове, я однажды гулял в этом самом лесу и наткнулся на тюк товаров, почти такой же, какой мы отняли у тебя сегодня. Вероятно, какой-нибудь контрабандист, преследуемый казаками, бросил его, чтобы легче убежать, а казаки не нашли. Будучи совершенно один, я мог скрыть свою находку и присвоить ее себе как вещь никому не принадлежавшую. Но я отнес найденные товары пограничному инспектору, Секретарь его был того мнения, что меня следует наказать, потому что я не представил и самого контрабандиста. Но инспектор, тронутый моей честностью, выхлопотал мне увольнение из действительной службы, к которой я и без того уже не годился, и зачисление в пограничную стражу, где человек может служить до тех пор, пока у него хватает силы прицеливаться из ружья в контрабандиста.

— Бедный, бедный отец!.. А что же теперь сделают со мною?

— Тебя продержат несколько месяцев за железной решеткой, а потом выдадут австрийскому правительству.

— И я уже никогда не увижу тебя?

— Если ты будешь продолжать это опасное ремесло, то я увижу тебя разве только в несчастий, когда тебя захватят на границе, или может быть попадут в тебя пулею. Я уже стар, близок конец моей многотрудной, многострадальческой жизни; силы мои слабеют с каждым днем и меня вероятно скоро уволят в отставку; тогда я возвращусь к твоей матери, принесу ей, если она живет еще, поклон от её любимого сына и буду проводить свои последние дни в молитве, в каком-нибудь углу нашего домика. Мне приходится просить у Бога прощенья в стольких грехах! Странствуя в местах, где нет евреев, я давно уже не видел синагоги, не мог соблюдать пасхи, не мог добывать себе каширной пищи; я не знал, когда праздник, когда пост, чтобы хоть мысленно соблюдать их; дни покаяния проходили и я не постился. Я потерял свои «Тефилин»[8] и долго не мог приобрести себе новых, я почти забыл и молитву и евреев!

Старик заплакал.

— Если, продолжал он, той, к которой я возвращусь, уже нет в живых, я пойду тайком по хорошо знакомым мне дорогам, на которых я теперь стою стражем, проберусь по ним в страну, где ты нашел убежище, чтобы там умереть на твоих руках. И если нужно, я буду проводить последние дни мои, как ты — свои молодые годы, среди постоянных опасностей, буду в ночь и бурю прокрадываться по этим лесам, и старый, негодный казак сделается молодым, бодрым контрабандистом!

— О нет, я не допущу до этого! — воскликнул сын. — Я буду заботиться о тебе, я разделю с тобою последний кусок хлеба, если ты придешь ко мне. Я не допущу, чтобы ты еще на старости лет, после такой грустной, тяжелой жизни, зарабатывал свой кусок хлеба с опасностью для жизни. В нашем городе есть много благочестивых евреев, много благотворительных людей, которые станут заботиться о тебе, если я не буду в состоянии сделать это, если я, как сегодня, буду схвачен казаками или заболею. Молитвенные дома ведь постоянно открыты, и бедный человек всегда найдет в них благотворителей, которые, помня слова: Цдоко тацил мимовес[9], подадут ему руку помощи.

Между тем начало рассветать. Восток заалел.

Другой казак кончил свои наблюдения над захваченными товарами, снова старательно уложил их, оставив себе кое-что для продажи в первом кабаке, завязал ранец и собрался в поход.

— Эй, вы! — закричал он евреям, подымайтесь! Светает. — Ну, ты, парень, возьми свой ранец и простись со свежим воздухом. Как же это ты не захватил с собою для нас хоть бутылочку водки? Вишь, какая проклятая погода? Что, мы даром, что ли, должны стеречь тебя в такую холодную ночь?

И казак так толкнул ногою контрабандиста, что тот, приподнявшись было немного с своего места, снова упал на землю.

— Подвяжи-ка ему ранец! — скомандовал казак старику, — ты ведь очистил его карманы, так можешь оказать ему и услугу.

— Я ему развяжу руки, — сказал старик, — не то он упадет под своею ношей.

— Вот что! Какие новости! Да на нас все вытаращат глаза, как увидят это. — Ничего, пускай падает, мы поднимем его по-своему, а коли устанет, так мы сумеем заставить его идти!

И они отправились. Отец сопровождал своего родного сына, передал его, связанного, начальству, и отошел от своего дитяти без поклона и поцелуя, но с плачущим сердцем, отошел, быть может, навсегда!

Прошло несколько месяцев. Нафтали, с связанными руками, с выбритой головой, стоял между четырьмя солдатами у пограничного шлагбаума и затем был передан австрийскому полицейскому чиновнику, сопровождаемому военным патрулем. Здесь ему развязали руки, и он снова вздохнул свободно. Тюрьма была далеко, пробный огонь был выдержан!

— Что рискнул я сделать раз, — думал он, медленно приближаясь к городу, — то рискну и в другой раз. Должен же я иметь кусок хлеба. Красть иль нищенствовать я не могу, ремесла никакого не знаю, денег у меня нет; остается только контрабанда. Но мимо того шалаша, в котором стоит бедный отец мой, прислушиваясь к шагам ночных путников, я буду пробираться осторожно, потому что еще такое свидание обошлось бы мне слишком дорого!

ПАСХА

Странный шум и гам, толкотня и давка поражают слух и зрение. Дома пустеют и все находящееся в них выбрасывается на улицу. Неутомимые руки выносят домашнюю утварь и под открытым небом чистят и моют все, до чего круглый год не касались ни метла, ни вода. Пыль подымается столбом, вода льется ручьями по грязным улицам, в которых весеннее солнце только что очистило снег и начало покрывать твердой корой тонкую, бездонную грязь. Портные, сапожники, столяры и медники открыли свои мастерские пред самыми дверьми своих жилищ, и ревностно работают в общей толкотне. Дети, выгнанные из комнаты, с плачем и криком валяются на соломе, выброшенной их матерью из очищаемых кроватей. На шестах и веревках развешаны перины и шерстяные одеяла, платья и белье; все это колышется ветром и точно радуется свету и воздуху после долгого заточения. Деятельная работа идет и внутри домов; и там моют, чистят, белят все, с потолков и стен, до окон и полов.

Ждут дорогого гостя. Он является каждый год и каждый год ему одинаково рады. В каждом доме, в каждой хижине делаются ежегодно торжественные приготовления к его встрече, точно к приезду царя. Целый народ ждет его с волнением невесты, встречает с распростертыми объятиями любви и угощает всем, что есть у него лучшего. Богатый подносит свое серебро и золото, хрусталь и шелк. Бедный усиленно работает для него день и ночь; неспособный к работе выпрашивает себе подаянием сладкое вино и вкусные яства для принятия дорогого гостя, а кто совестится просить милостыню и не имеет денег для покупки приглашается к богатому. Забота и печаль не должны давить никого, и никто не должен страдать от голода в великий, светлый праздник.

Завтра Пасха.

С каким нетерпением, с какими надеждами, с какою радостью ждут ее! Несчастные, проводившие шесть месяцев в нищете и бедности, в грязных, нетопленных, сырых квартирах, на гнилой соломе, покрытые лохмотьями, оживают с появлением молодой весны, и первые солнечные лучи проливают спасительный свет в холодные, темные кельи несчастных затворников. Больные, долго не покидавшие своих душных квартир, выходят на свежий воздух, под голубое небо, вдыхают в себя юную здоровую жизнь и благодарят Бога. Все радостно и свободно дышит после долгих зимних страданий; с пробужденной жизнью пробуждаются и светлые надежды и весело встречает еврей праздник пасхи, как провозвестника свободы и благоухающего лета.

Солнце заходит и из гроба похороненного дня выходит ночь в звездной одежде, с полумесяцем на светлом челе. На усталую землю нисходят тишина и покой. Шум, толкотня, человеческие страсти умолкают; бойцы оставляют арену, работники возвращаются домой с топором и заступом, с аршином и весами, с своими заботами и надеждами. Окна домов ярко освещаются, разряженные люди быстро мелькают по уснувшим улицам и громкий дневной шум замирает в тихом шепоте, вечера.

Настал первый пасхальный вечер; святое его веяние проникло в дома и хижины; свечи ярко зажглись там, где обыкновенно горит тусклый ночник; место рубища заступили шелковые одежды, и трудную, кровавую работу сменил покой и мир. На морщинистых, озабоченных и изнуренных лицах, как цветы на могилах, явилось выражение радостного довольства. Печаль и забота изгнаны на неделю из тех семейств, где в остальное время года они неизбежны. Подавленный горем, несчастьем, Еврей дышет привольно, точно вся атмосфера составлена из чистого кислорода, точно жизнь сделалась веселой прогулкой, а свет — театром, на котором разыгрываются только веселые пьесы, точно на горизонте не носится ни одной грозной тучи, нет ни грома, ни молнии!

Благодаря неутомимой работе многих недель, в домах появились хлеб и вино, весело горит огонь в печи, на кухне идет стряпня. Белье и платье чисты и новы; медный канделябр блестит точно золотой; на покрытом белой скатертью столе горят пять свечей, ярко освещая чистую комнату, в которой все носит печать молодости и опрятности. Вода и известь сделали свое дело, стены выбелены, пол вымыт; на лежанке расставлены чистая оловянная посуда и жестяные кружки; наполненные вином бокалы дожидаются молитвенного благословения на столе, уставленном всевозможными яствами. Под шелковой салфеткой лежат мацы (опресноки), рядом с жареными яйцами, медом, плодами, сладкими и горькими овощами, и переплетенными и непереплетенными молитвенниками, в которых, с комментариями, а иногда и с картинками, рассказывается история пасхи, история исхода евреев из Египта.

В доме, куда мы теперь входим, еще господствует глубокая, торжественная тишина. Женщины и дети в праздничных костюмах сидят молча вдоль стен. Из противоположного дома долетают сюда громкие мужские голоса, читающие с особенными традиционными модуляциями историю исхода и избавления. Но вот входит хозяин дома, в сопровождении двух сыновей. Он сегодня дольше всех молился в синагоге; он вообще оставляет ее последний. На закате жизни человек посвящает больше времени молитве, он долее отдыхает в храме Божием от житейских работ и ниже преклоняется пред управляющим всем миром Божьим промыслом. При появлении старца все присутствующие поднимаются с своих мест и со всех сторон раздается «Gut lom-Tow!» (доброго праздника!).

Пред богато накрытым столом по средине комнаты стоит диван, устланный подушками и коврами; — это трон седого царя семейства, медленно и с тихою молитвою обходящего теперь вокруг стола.

Еврей во всех случаях всегда прежде всего обращает сердце и взор свой к Богу, он никогда не забывает молиться Ему, благодарить и славить Его!..

Губы патриарха перестали шептать молитву, он подходит к своему трону и надевает лежащий тут же белый саван. Саван — в вечер светлого праздника, среди веселых и праздничных лиц, яркого освещения, блестящей посуды и вкусных вин! Не напоминает ли это прекрасного обряда древних обитателей классического Египта, появлявшихся на всех своих торжествах и праздниках с мумиями своих предков для того, чтобы в самые радостные минуты, во время полного наслаждения жизнью, не забывать и о смерти? Сколько житейской мудрости, сколько благочестивого и назидательного в этом простом обряде! Когда достигшее сознания дитя робко спрашивает мать о значении этого платья, спрашивает, для чего белый саван покрывает черный праздничный талар? — А для того, отвечает мать, чтобы человек никогда не забывал, что он должен умереть.

Надев белоснежный саван, старец садится на приготовленное для него место, в почетном углу и переднем конце стола. Одна из дочерей, роза Сиона, тип восточной красоты, цветущая молодостью, с волосами и глазами, черными как безлунная южная ночь, с выражением благочестия и девственной невинности на прекрасном лице, подносит таз и кружку своему старому отцу и трижды обливает водою концы его пальцев. Так омывало свои руки еврейское духовенство пред всяким священнодействием, в то время когда еще существовал Иерусалимский храм. Но разве теперь не каждый еврей священник?

Он освящает брачный союз и хоронит, он связывает и расторгает и может совершать всякое священнодействие, не приняв священства.

Все семейство сидит за столом, молитвенники открыты, бокалы наполнены, над вином произнесено благословение и отец семейства, указывая рукой и глазами на лежащие три мацы, говорит: «Такой хлеб ели праотцы наши в Египте; кто голоден — пусть разделит его с нами, кто терпит нужду — пусть примет участие в нашей трапезе!».

И как бы на это радушное приглашение, с которым обыкновенно евреи садятся за стол в первые два вечера праздника пасхи, в отворившуюся дверь входит человек с поздравлением «Gut lom-Tow!». Он приближается к столу и занимает стоящий тут порожний стул, приготовленный для неожиданного гостя. Мужчины протягивают чужому человеку руки с обычным приветствием: «шолом алейхем!» (мир вам), женщины подают ему гагаду и бокал. Никто не спрашивает гостя, зачем он здесь и кто он, и прерванный на минуту священный обряд «седер» снова продолжается, нисколько не стесняемый присутствием незнакомца. — Однако же этот незнакомец не нищий, на нем нет лохмотьев, его лице не искажено голодом, на нем не видно следов несчастья. Он, напротив того, одет в богатое праздничное платье из черного шелка, его приемы полны благородства и достоинства, и орлиный, гордый взгляд его вызывает невольное к нему уважение, хотя он еще молод.

Кто этот человек? Седой хозяин дома, разглядывающий его лице, не знает или не узнает его; семь лет прошло с тех пор, как он в последний раз видел его, а эти годы произвели сильную перемену в чертах этого лица, теперь серьезного и задумчивого. Семь лет тому назад, гость, сидящий за столом Реб-Мешулима, был еще юноша, неукротимый как необузданная свобода, бурный, каким только может быть человек, которому едва минуло двадцать беззаботных лет, которого еще не терзала печаль и в сердце которого еще не гнездилась забота. беспечный и страстный, полный властелин и вместе раб своих прихотей, он перескочил тогда тот узкий рубеж, за которым даржатся обыкновенно молодые сыновья набожных евреев, оставил клауз[10] и фолианты и, предавшись своим наклонностям, увлекавшим его к свободе и наслаждению, сделался ужасом всех благочестивых отцов, боязливо запиравших дверь этому молодому, полному кипучей жизни, человеку. Все считали его погибшим и избегали встречи с ним.

Один только дом был открыт для него: дом Реб-Мешулима: добрый старик, друг покойного отца Рафаила, принимал его из уважения к покойному. С любовью старался он направить молодого сироту на путь добра и благочестия, ревностно стремился возбудить в нем любовь к талмудической науке, — но все было напрасно. Его» старания и усилия разбивались об упорство Рафаила. Терпение старика наконец истощилось. Ничтожная причина часто имеет весьма важные последствия, и случайная ссора была поводом к изгнанию Рафаила из дома его друга. Это случилось за несколько времени пред пасхой и произвело сильное влияние на своевольного юношу. В доме друга его отца росла девушка в цвете молодости, чудно прекрасная и грациозная, с теми черными глазами, которые, сверкая из-под длинных ресниц, поражают сердце каждого; в груди Рафаила они тоже зажгли сильное, ничем неугасимое пламя. Изгнание из дома Реб-Мешулима как гром поразило несчастного; им овладело страшное отчаяние. Напрасно обещался он исправиться, напрасно он умолял, плакал; старик остался неумолим и твердо решился не принимать его.

«Ступай», сказал он ему, «свет велик, а силы твои молодые. Бог везде, где его ищут. Пред тобой открыты многие пути. Работай, учись, собирай, будь благочестив и учен, тогда примирятся с тобой те, которые с гневом должны были отвернуться от тебя. Может быть, ты некогда, достигши более зрелого возраста, вернешься в наш круг, покрытый славою, и рука Сары еще будет свободна... Кто знает? Семь лет служил праотец наш Иаков своему тестю. Сара молода, она может ждать в отцовском доме».

С разбитым сердцем, с безнадежною Любовью. Рафаил оставил свой родной город, твердо решившись сделаться степенным и дельным человеком. С ним произошла сильная перемена. Критическое его положение превратило легковерного юношу в зрелого, степенного мужа. Он уехал и целью его путешествия была далекая «Иешива». Еврейская академия радушно его приняла и, отрезанный от света и шумной жизни, он с необыкновенным жаром и прилежанием стал изучать Талмуд и Библию, и оказал в них такие успехи, что скоро превзошел даже своих учителей. В еврейском мире такое явление нередко: весьма многие молодые люди, жаждущие знаний, часто из одного желания приобрести себе громкое имя ученого, но часто также побуждаемые тихой, страстной любовью, отказываются на многие годы от света и людей, подавляют в себе свои желания и страсти и почти безвыходно остаются в добровольной своей темнице. Да им и незачем являться в общество, они в нем не нуждаются. Благочестивые люди заботятся о материальном существовании благочестивых учеников; мудрые учители обучают их Торе и Талмуду; они живут в клаузе, окруженные фолиантами, в которых роятся они и отыскивают клад античной мудрости.

И из тихой кельи проникает в свет и распространяется ученая их слава, из священной кельи посылают они в свет свои ученые диссертации; из кельи часто выходят они, покрытые славою, и становятся в главе целой общины, занимают раввинскую кафедру и приобретают громадное влияние на общину, семейство и отдельных личностей. В несколько лет Рафаил сделал необыкновенные успехи в талмудической науке и приобрел такую славу, какой редко достигают люди его возраста: имя его сделалось известным во всех Иешивах; ученая его слава проникла во все общины и когда наконец он вступил в свет и сам стал значительным учителем, круг его слушателей и поклонников расширился, для него открылись все дома, все наперерыв добивались его расположения: таким высоким уважением, таким сильным влиянием пользуется в Польше и Галиции — этих центрах набожного еврейства — глубокое талмудическое знание. Везде, в деревне и городе, в хижине и палатах, талмудический ученый встречает радушный прием. В жизни, синагоге и даже на поле вечного покоя благочестивое талмудическое знание и античная мудрость пользуются тем уважением, которое нередко служит единственною наградою за многие лишения, единственною розою между столькими шипами.

Достигши такой высокой степени в науке, о которой ему прежде и во сне не грезилось, Рафаил стал думать о возвращении на родину; теперь, казалось ему, настало время, когда он мог потребовать себе награды за трудную работу многих лет, за бессонные ночи; воспоминания и любовь воскресли в нем с новою силою; молодость вступила опять в свои права. Прелестная дочь Реб-Мешулима, ради которой он так долго служил науке, все еще ждет его в отцовском доме, сердца их по прежнему связаны между собою, и потому прощай тихая келья. прощайте тяжелые фолианты — товарищи на пути к цели; прощай прекрасное время созерцательной жизни вне борьбы и страданий деятельного света, прощайте и вы, возлюбленные кружки мыслителей и диспутантов! Рафаил оставляет вас с новыми целями, новыми чувствами, новыми надеждами.

Вечер пасхи наступил уже, когда Рафаил, после столь долгого изгнанья, вступил в свой родной город. Он торопливо оделся в праздничное платье и поспешил в синагогу. Никто из тех, которые протягивали ему руку для «шолом-алейхем» не узнал в чужестранце прежнего кутилу, — не узнали его и те, которые обращались к нему с приглашением на «седер», по благочестивому еврейскому обычаю. Он благодарил за дружеские приглашения, но отклонил их и тихо молился. Он чувствовал в себе более чем когда-либо потребность молиться, благодарить Вога за оказанные ему милости и испросить Его покровительства на будущее время. Окончив молитву, Рафаил оставил священное место и, волнуемый целым миром ощущений, медленно и серьезно направился к обетованной стране его желаний, к дому, в котором он оставил свое прошедшее и хотел найти будущее. Что он чувствовал в это время знает только пилигрим, когда после долгого странствования по песчаной степи, изнуренный зноем и жаждой, он видит наконец перед собою верхушки пальм и башни священного города.

Улицы тихи, темны и безмолвны. Но вот из одного угла блеснули три окна, в которых забыли закрыть ставни. Сердце Рафаила сильно забилось. Он стоит пред дорогим домом, глядит в ярко освещенную комнату, видит дружественную группу седого старца в кругу детей и внуков, — видит его цветущую, прекрасную дочь.

В глазах Рафаила блеснула слеза радости!..

«Человек не для радости

в свет сотворен,

Часто глаз его плачет,

хоть и радостен он».

Овладев собою и подавив волнение, Рафаил вошел в дом и, повинуясь немому приглашению хозяина, сел за гостеприимный стол. Наклонясь над «гагадой»[11] он по-видимому набожно слушает известные четыре вопроса, предлагаемые самым младшим членом семейства, восьмилетним мальчиком, сидящим рядом с патриархом, как зелень возле снега, как надежда возле покорности судьбе, как восходящая жизнь возле угасающей! В ответ на эти вопросы мужчины рассказывают историю чудесного исхода из Египта; первую половину пред ужином, а вторую после ужина. Обряд этот повторяется ежегодно, с одними и теми же формальностями, на один и тот же тон, — и сколько бы не прошло еще столетий, сколько бы не сменилось поколений, — обряд этот останется неизменным, как квадратные еврейские буквы, которыми написана эта история, как убеждение, лежащее в сердце еврейского народа!

Когда мальчик окончил свои вопросы, мужчины стали рассказывать историю исхода: «Мы были рабами египетских Фараонов, но Господь избавил, нас» и т. д. — Голос чужестранца присоединился к общему хору. Услышав его, все, точно охваченные волшебной силой, вдруг умолкли и устремили свои взоры на незнакомого гостя, голос которого проник в сердца слушателей и разбудил в них уснувшие воспоминания. Время, оставившее свои следы на некогда цветущем лице_ Рафаила, нисколько не лишило его голоса свежести и металлической звучности, и если глаза любви и не узнали в зрелом муже прежнего юношу, то его отгадало сердце, в дверь которого постучался звук милого голоса.

Сара не могла удержаться от тихого, радостного крика; её глаза заблистали, лице вспыхнуло, — и взоры всех вопросительно обратились к прекрасной девушке, стыдливо и робко смотревшей на гостя, к которому рвалось её сердце и знакомые черты которого только теперь обрисовались яснее.

— Рафаил! — воскликнули все дружным хором и «гагады» на минуту выскользнули из их рук; но только на одну минуту. Прерванный религиозный обряд продолжался снова, как будто в этом семействе не совершилось никакого важного события, и только когда первая половина «гагады» была окончена общая радость выразилась в восклицаниях и объятиях. Слава Рафаила проникла и в его родной город, и он был теперь дорогой гость в доме Реб-Мешулима, где ждала его верная Сара. И она также упорно отказывала всем заманчивыми и докучливым женихам, и сохранила себя для человека, с которым мысленно обручилась. Как ни преследовал ее своими предложениями молодой, богатый сын представителя общины, как ни хвалили его друзья, родственники и шадхоним (свахи) эту партию, она оставалась непреклонною, хотя годы уходили, а Рафаила все не было!

Веселые, рассказы воодушевили общество и ужин длился до глубокой ночи. Рафаил сверх того восхищал своих слушателей объяснением разных цитат из торы и талмуда, остроумной экзегетикой и комментариями. Сара радостно улыбалась, видя глубокое уважение, с которым её отец и братья слушали мудрые слова молодого ученого, возлюбленного её сердца.

«Вот что значит учиться», — говорил один другому.

После ужина началось чтение второй части гагады. Громко и весело раздавались мужские голоса. Только Сара сидела в глубокой задумчивости; она смотрела в открытый перед ней молитвенник, но ничего не видела и когда все подняли свои бокалы, чтобы выпить четыре кратно благословенное вино, она забыла сделать это, и только мать заставила ее очнуться. Она посмотрела на присутствующих, встретила лукавые взгляды братьев, исполненный любви и нежности взор её возлюбленного, — лице её покрылось краской, она в смущении схватила свой бокал, чтоб поднести его к губам, но рука задрожала, она уронила бокал на пол и он разлетелся в дребезги. Сара в испуге вскрикнула. Но отец улыбнулся, глаза его заблистали радостью, он поднялся с своего места и указывая на лежавшие у ног Сары осколки стекла, торжественно проговорил: «ze hoos! — это знак союза!»[12]

«Mazel tow!» (доброго счастья!), — вскрикнули все, наэлектризованные идеей отца. — «Mazel tow!»

Случай ускорил обручение.

Весть о возвращении Рафаила и обручении его проникла во все слои населения маленького еврейского городка и как громом поразила влюбленного сына представителя общины, виды и надежды которого на получение руки прекрасной Сары теперь окончательно разрушились. Отчаяние овладело им. Непреодолимая тоска давила его грудь, тысячи черных мыслей приходили ему в голову; он обдумывал разные планы мщения и наконец остановился на одном из них. Чем более он его обдумывал, тем более он ему нравился, и торжествующая улыбка пробегала по бледному его лицу. Дурной человек находит для себя счастье в уничтожении счастья других.

В сопровождении двух друзей, он отправился в дом Сары. Девушка была одна.

«Сара!» — сказал он — «я пришел проститься с тобою; Бог весть, увижу ли я тебя. Да сохранит тебя Господь! Прости Сара!»

Глубоко тронутая, Сара протянула ему руку на прощание. Этого только и ждал несчастный. Он быстро схватил руку и, надев золотое венчальное кольцо на указательный палец её, громким и твердым голосом проговорил: «Harei at mekudesches li betabaat su kados Mosche we Israel[13].

Свидетели и Capa громко вскрикнули, а молодой человек выбежал из дома и тотчас же оставил город, — убегая от людей, Бога и самого себя.

Неожиданный удар разрушил счастье обрученных и всего семейства. Сара была теперь невестою двоих, — несчастным созданием, предметом соболезнования друзей и насмешки врагов, жертвою, выгнанною из рая как-раз в то время, когда она только что входила в него. её сердце обливалось кровью; её мечты о счастье были разрушены. А тот, кто, полный надежды, возвратился на родину, чтобы осуществить свои заветные желания, кто одолел столько трудных препятствий и был уже так близок к своей цели — страдал не меньше Сары! Ученые раввины были приглашаемы к расторжению насильного брака; но все они отказались, так как союз был совершен по правилам еврейской религии в присутствии двух свидетелей; соглашаясь с тем, что образ венчанья не был на столько свят, чтобы Сара оставалась законной женой беглеца, раввины все-таки не разрешали Саре вступить в другой брак без получения развода от виновника этого несчастия. Но человек, так гнусно разрушивший счастье девушки, исчез бесследно.

Так прошли целые месяцы в страшно томительном ожидании. Отправляли послов в надежде получить какую-нибудь весть о пропавшем, делали воззвания, — все было напрасно.

Но вот наконец настал элул, месяц каяния, в который дети Иеговы изнуряют постом свое тело и очищают молитвою свои души, — в которые они прощают друг другу свои прегрешения, пред наступлением великого дня «Йом-Кипур», — дня, в который Господь судит людей, взвешивает дела их и назначает «кому счастье, кому горе, кому жизнь, кому смерть», — день когда евреи, встревоженные звуком шофера (трубы), спешат на могилы своих мертвецов и просят у них заступничества пред Богом. В эти священные дни говения сердце еврея открывается для мира; в нем умолкает ненависть и страсти. Вот наступает и великий день прощения грехов, грозный, как страшный суд, когда все, что носит талес и тфилин, падают ниц во храме Божием. Вечером накануне этого дня к одному из небольших домов города, боязливо подошел молодой человек. Он остановился на пороге, чтобы перевести дух, и потом вошел в комнату.

В этом доме живет Рафаил. Молодой человек — сын представителя еврейской общины. Полный раскаяния, он возвратился наконец в родной свой город, чтобы очистить свою совесть от тяготевшего на ней греха, который он влачил на себе столько месяцев. С растерзанным сердцем, с поникшей головой стоял он теперь перед тем, у кого похитил все счастье. Долго он не мог проговорить ни слова.

— Господь прощает кающегося грешника, простите также и вы меня и испросите для меня и её прощения. Вот и «гет» (разводный акт). Сара свободна, она будет вашей женой, но в счастии вашем не забывайте несчастного, которого терзает совесть и отчаяние. Если вы когда-нибудь надеетесь на милость Господню, если вы ожидаете счастья в будущем, — то помирите несчастного с его совестью, простите меня!

— Я прощаю, — сказал Рафаил — я прощаю вам все зло, которое вы мне причинили. Вас простит также и Сара, которую ваш поступок поверг на одр болезни.

— Она больна?

— Да, была больна, но Господь ее сохранил и её доброе сердце не будет чувствовать к вам ненависти. Она вас простит, потому что вы раскаялись и пришли поправить зло. Прощайте! Да утешит вас Господь!

МЕШУМЕД

Вечерние тени опускаются на землю медленно и мрачно, точно тени смерти. На небе начинают появляться звезды, на земле зажигаются свечи. Ярче чем в другие вечера освещены окна и празднично иллюминованы низенькие комнаты еврейского квартала.

Пятница вечером.

Место ежедневной жизненной борьбы заступает мирное, веселое спокойствие; неделю тяжелого труда и тяжких забот сменяет час мира и отдыха. Охота приостановлена на двадцать четыре часа, и усталые охотники освежаются скудною добычею. Как радуется сердце бедняка при виде членов своей семьи, одетых в праздничные платья, как счастлив он при виде ярко освещенной комнаты, ценящегося вина и любимых кушаний на белой как снег скатерти! Как оживляет его все это, после того как он шесть дней сряду боролся с скаредною судьбою из-за этого единого отрадного часа в милом кругу своих близких!

Мужчины и женщины спешат в синагогу, одетые в праздничные платья; за ними следуют дети, которых уже заранее приучают к благочестивому посещению божьего дома. В это время на улице появляется телега, которая медленно подвигается вперед, точно в ней лежит опасный больной. Но телега пустая. Сидевший в ней вылез, из уважения к торжественному часу, в который воспрещена всякая работа и всякая деятельность, не относящаяся к богослужению, или к субботнему празднику. Медленно следует он за телегой и держится за нее руками; по-видимому, слабость не позволяет ему ступить на ногу без этой опоры. И он действительно болен. Вся его фигура до такой степени согнута; походка до того слабая и шатающаяся, щеки так впалы и глаза так безжизненны, что его не трудно принять за смерть в человеческом образе, идущую за своею колесницей. В том возрасте, когда жизнь обыкновенно достигает полного своего развития, этот человек уже жертва быстрого разложения, и глухой кашель, потрясающий все его тело, точно смерть звучит в его груди, приюте разрушительной болезни.

Телега остановилась наконец пред одним из больших домов, ворота которого были уже заперты. На пороге появилась молодая женщина. Больной — от слабости или внутреннего волнения — покачнулся и чуть не упал.

— Я опоздал, — сказал он молодой женщине, отворившей ему дверь, и голос его при этом звучал так болезненно, что проникал в самую глубину сердца, — могу ли я остановиться в этой гостинице?

— Конечно можете, отвечала молодая женщина. У нас комнат много; потрудитесь подождать немного в нашей комнате, пока для вас приготовят на верху другую. Войдите. Отец мой и брат скоро вернутся из синагоги.

Молодая женщина поспешно поднялась на лестницу, а приезжий вошел в отворенную квартиру хозяина. Там никого не было; комната была празднично убрана и освещена, стол накрыт; путешественник опустился на стул, его слабый, утомленный взор медленно переходил с одного предмета на другой, голова упала на грудь и глаза наполнились слезами. Тяжелое, мрачное воспоминание переживает он в эту минуту, и вместе с тем видит пред собою безотрадную, мрачную будущность.

Молодая женщина возвратилась.

— Я убрала вашу комнату, сказала она: — если вы устали, то можете пойти на верх и отдохнуть там; но если хотите, можете оставаться здесь и отужинать с нами вместе.

— Я ничего не могу есть и должен отдохнуть, сказал он. Поездка сильно утомила меня, потому что я еду издалека. Скажите пожалуйста, нет ли у вас кого-нибудь, кто помог бы мне взойти по лестнице? Вы видите, как это далекое путешествие изнурило меня.

— Я сама помогу вам, если вы не можете ждать, пока брат придет; правда, он придет еще не скоро, потому что отец мой всегда остается последним в синагоге, а брат должен ожидать, чтоб повести слепого отца домой.

— Слепого! Ваш отец слеп!

— Уже давно; с тех пор как моя мать умерла.

— Боже мой! Отец слеп, мать умерла!

— Что с вами? Вы родственник их или знакомый?

— Нет, я только знакомый. Когда-то, проездом чрез этот город, я останавливался здесь. Это было давно, я был тогда еще очень молод; вы были еще ребенок, а брат ваш — грудной младенец. — Ведь его зовут Самуилом, не правда ли, кажется Самуилом? А вас Перл?

— Да, так вы до сих пор это помните! Мать моя не была еще стара, но она хворала, долго, долго хворала. Болезнь и горе рано свели ее в гроб.

Приезжий сидел неподвижно, — точно над ним произносили смертный приговор.

— Сведите меня, пожалуйста, на верх, сказал он после некоторого молчания, в продолжении которого он чуть не задыхался от сильного стеснения в груди. Я не могу ждать, пока придут ваш брат и отец.

В верхней комнате еще тише чем внизу и темнее. Тени от высокой стены ложатся на выходящие во двор окна. Две тусклые, нагоревшие свечи тщетно борются с ночной темнотой. Приезжий, оставшись один, сел на кровать, спрятал голову в подушку, и страшная печаль овладела им; все тело его беспрестанно вздрагивало и последние силы разрушались.

— Отец ослеп, мать умерла!

Как ночные видения восстают пред ним воспоминания прошлого; давно минувшие дни снова проходят в его воображении. Он смотрит на эту комнату, этот двор пред его окнами, над которым теперь сияют блестящие звезды, эти тихие спутники ночи, эти немые свидетели радостей и печалей человека, эти вечные доказательства неизменного порядка и вечных законов. Как часто гулял он тут в то время, когда был еще резвым, шаловливым мальчиком, в то время, когда тот, кто теперь ослеп и та, что лежит уже в могиле, называли его своим сыном! С каким упорством переходил он тогда, не смотря на все наставления, за те пределы, в которые заключена жизнь еврейского юноши: как мало обращал он внимания на просьбы и угрозы родителей, как ничтожны были в его глазах молитвенный дом и хедер (школа) в сравнении с лесами и полем. Как резко не походил он на своих товарищей и ровесников, не знавших в жизни ничего, кроме учения и молитвы, которым они посвящали всю свою молодость, в то время как он, не обращая внимания на огорчение родителей и наставников, не давал никому на улице проходу и десять раз убегал из хедера, прежде чем соглашался — и то против воли — пожертвовать одним часом для изучения Талмуда! В субботу и праздники, когда все благонравные дети следовали за своими родителями в синагогу, Сендер с целой толпой других буйных мальчиков, бегал на лугу за девочками и лазил по деревьям и заборам. Дошло до того, что ни один хедер не хотел иметь его в числе своих учеников, ни один отец не позволял своему сыну сближаться с ним, и он сделался угрожающим примером для прочих детей. «Берегитесь — говорили им — сделаться такими как он». Даже его собственные родители стали удалять от него других своих детей, и убедись, что всякие попытки привести его снова на путь истины оказывались тщетными, совершенно отказались от него и предоставили его самому себе.

Однажды — это было во время праздника Пасхи — в еврейском квартале, где Сендера уже не называли иначе как «гой», «мешумед»[14], распространился слух, что он, вместе с христианскими мальчиками, с которыми он в последнее время сходился все ближе и ближе, отправился в загородный трактир, и там пил с ними пиво. В Пасху пиво![15] Все еврейское население города пришло в волнение. Шум негодования проник даже до раввина, который обыкновенно стоял выше всяких сплетен. Раввин, подстрекаемый своею женою, утверждавшею, что Мессия не может явиться до тех пор, пока в Израиле будут такие грешники, призвал к себе отца Сендера и упрекал пристыженного, несчастного человека за тяжелые проступки его сына. Возвратясь домой, он не сказал ни слова, только лице его горело и губы дрожали; на вопросы жены он тоже ничего не ответил — и она, ничего не говоря, села в угол и горько заплакала, — Сендера выгнали из родительского дому. И он ушел, не сказав ни одного слова в свое оправдание, не сделав ни одной попытки к примирению, не бросив ни одного прощального взгляда. Он ушел, как круглый сирота, без гроша в кармане, но с злобою и горечью в сердце. Дойдя до возвышенности, откуда он мог обозреть весь город, который он сейчас оставил и в который он впервые увидел свет, мальчик с гневом сжал кулаки и поклялся никогда не возвратиться к тем, которые изгнали его, такого молодого и неопытного, и бросили на произвол житейских невзгод.

Одиноким странником шел Сендер по пути жизни; ни одна звезда не руководила им, ни один человек не подавал ему руки помощи, ни одна душа не сочувствовала ему. Житейские бури перебрасывали его с места на место, толкали его то, взад, то вперед, и наконец он очутился в самой глубине могущественного царства, простирающегося на две части света и населенного сотнею различных племен и народов. Велико было теперь расстояние между мальчиком и его родимым городом; время и расстояние покрыли сердце его твердой корой, под которой погасла всякая любовь и бушевала только злоба. По временам в памяти его мелькали минувшие дни, родные картины, — и тогда кровь его кипела, он скрипел зубами, сжимал кулаки и клялся мстить. Чем суровее становилась его судьба, чем тяжелее были удары её, тем более разрывались узы, связывавшие его когда-то с своими, тем глубже охватывала его вражда, и тем быстрее черствели его чувства.

Бесприютно бродил он из одного места в другое, задыхаясь под бременем своей тяжелой, свинцовой жизни, которая страшно давила его и уничтожала и без того уже слабые силы его. Еще в детстве зародилась в нем та страшная болезнь, которой еще до сих пор никому не удалось победить. Чем дальше на север гнала его судьба, чем труднее становился его путь, тем быстрее охватывал его этот недуг и тем страшнее усиливалась в нем ненависть к тем, которых он считал виновниками своих страданий. Он хотел отомстить им и отомстил.

В глубине России евреям нельзя селиться. Прежняя система управления, которая, слава Богу, все более и более теряет свою силу, загородила евреям путь во внутренние губернии государства как бы запретною стеною, в которую только новое время успело пробить некоторые бреши; а суеверие народа и боязнь конкуренции сделало и временное пребывание евреев в этих местах чрезвычайно трудным. Чтобы избегнуть различных неприятностей внутри России, еврей должен скрывать свое происхождение. Если трудно надеть на себя такую маску человеку, которому его особенности привычки, племенной тип, религиозное убеждение и обрядовые формы изменяют на каждом шагу, — то для молодого человека, в котором никогда не обнаруживались внешние особенности еврейского характера и который, вследствие своего многолетнего обращения среди других племен, утратил все, что могло напоминать о его происхождении, это было довольно легко. Религиозные постановления уже и прежде не имели для Сендера особенной важности, и несоблюдение их именно и было причиною того, что он был изгнан из благочестивого круга своих родных. Теперь же, как человек, проведший многие годы своей жизни среди чужих людей с чуждыми нравами, он без всякого усилия отрекся от этих обрядов; в прошедшем для него не было ничего священного; он бы хотел совершенно забыть его, разорвать всякую связь с ним, уничтожить, если можно, всякое воспоминание о нем — воспоминание, наносившее тяжкие раны его сердцу. И потому, когда он, после долгих странствований, заметил, что одна северная красавица, дочь богатого крестьянина, остановила на нем свое внимание и склонна была отдать руку и состояние бедному страннику, то он тихомолком отправился в отдаленную церковь, и войдя туда Сендером, вышел Александром. Но в ту самую минуту, когда был совершен священный акт крещения, когда внутренность тихой церкви наполнилась фимиамом и озарилась свечами, когда священник в торжественном облачении принял его в лоно новой религии и позади его разрушилось то здание, в котором предки его жили целые тысячелетия, — зачерствелое сердце его потряс какой-то электрический удар, точно разрушивший твердую кору и вызвавший на поверхность его чувства. Смертельный страх овладел им, когда он увидел, что идея становится делом, когда он сознательно почувствовал все значение своего поступка, и никогда еще еврейство не было так близко его сердцу, как именно в ту минуту, когда он на веки с ним расстался. Можно долго стоять у крайнего предела своей религии, можно почти забыть о ней, можно играть обрядами своей веры и не обращать внимания на постановления её, — но еще один шаг в чужую область, — и тоска по родине, необходимое влечение к оставленной стране предков, что-то в роде небесного патриотизма наполняют душу и неудержимо влекут ее обратно в оставленный мир, с которым она связана тысячью невидимых уз!

Нет на земном шаре места, куда торговля не посылала бы своих агентов. Таким образом родители Александра чрез некоторое время узнали об отступничестве своего старшего сына; это страшно поразило их и целую неделю сидели они на полу в глубоком трауре, в разорванных платьях, с необутыми ногами, и плакали о сыне, точно получили известие о его смерти. Отступник в еврейской семье причиняет ей кроме горя, еще и страшный позор, который забывается разве только в отдаленном потомстве. Очень многие избегают родственной связи с семейством, один из членов которого отказался от религии своих предков. Поэтому самые близкие родственники отказываются от того, кто своим отступничеством навлек на них проклятие и позор; отец отрекается от сына, жена оставляет мужа, братья и сестры расстаются на веки, если кто-нибудь из них изменил наследованной религии своих отцов.

Это-то именно до. крайности раздражило Александра. Он знал, что с той самой минуты, как в родительском доме получится грустное известие об его отступничестве, — он будет там считаться умершим, о нем будут говорить с отвращением, его имя будет позором для его семейства. И чем более он думал об этом, и думал невольно, несмотря на то, что старался подавить в себе эту мысль, чем более он раскаивался в своем неисправимом поступке, тем более возрастала его ненависть к тем, кто были некогда его близкими и теперь сделались непримиримыми противниками.

Супружество не принесло Александру никаких радостей; оно не дало ему и детей. Различие происхождения, чувств и наклонностей, его суровость и раздражительность, и совершенно противоположная этому веселость его жены порождали между ними частые столкновения и отравляли их жизнь. Совершенно одинокий, он не имел никого, пред кем бы он мог раскрывать свое сердце, кто бы утешал и защищал его. К этому присоединилось еще усиление его неизлечимой болезни. Поэтому он очень обрадовался, когда врач решительно объявил ему, что он немедленно должен оставить северный край и ехать на юг. С детскою радостью сел Александр в экипаж, чтоб скорее вырваться из своего холодного заточения и пойти на встречу новой жизни, новым отношениям. И жена его тоже была очень довольна его удалением и охотно пожертвовала частью своего состояния, чтобы иметь возможность беспрепятственно наслаждаться остальною частью; обоих этих людей не связывали между собой ни любовь, ни дети, ни гармония мысли и чувства, и они расстались друг с другом, также как и сошлись, без симпатии и любви, с такою же холодностью, какою дышал их северный климат.

Но пребывание Александра на юге не произвело того благотворного действия, которого ожидал врач. Напротив того, предшествовавшие отъезду неприятные сцены, далекая дорога, сознание одиночества и неизлечимого недуга — так разрушительно подействовали на его здоровье, что он тотчас же по прибытии на место назначения должен был слечь в постель. Только по истечении нескольких недель, иссушенный как скелет и опираясь на палку, мог он выйти подышать свежим воздухом. Дома, в своей комнате, где одиночество не позволяло ему освободиться от мысли о смерти, он не мог сидеть ни минуты, и потому бежал оттуда в толпу, оживленная деятельность которой давала его мыслям другое направление. Он жил большею частью вне дома, и его очень часто можно было видеть на улицах, по которым он еле-еле тащился своею утомленною и шатающеюся походкой, с физиономией человека, очнувшегося от летаргии.

Однажды вечером — это было уже в конце лета — Александр по обыкновению одиноко странствовал по улицам и переулкам города, начинавшего уже покрываться темнотой ночи. В этом городе, как и во всех других, где евреям дозволено жительство, они точно члены одной семьи, или преследуемые и теснящиеся друг к другу для взаимной защиты люди, поселились на тесном пространстве, застроенном плотно прилагающими один к другому домами, в центре которых, как некогда в Сирийской пустыне, находилось самое драгоценное их состояние, единственное сокровище, которое они спасли от крушения их величия и политической самостоятельности — Божий дом. Все дома опустели и жители их собирались в это великое здание тихо, торжественно, точно это было последнее шествие и точно этот храм, куда они устремлялись, был форум, где шел суд о жизни и смерти, чтобы пасть ниц, пред вечным Судией, Который ежегодно в этот день творит суд над деяниями людей, милует или осуждает их, дарует им жизнь или предназначает смерть. — Женщины в белой одежде, мужчины в белых саванах на черных кафтанах, с фолиантами под мышкой и неся в руках желтые восковые свечи, посвященные памяти умерших родственников и друзей, входили то по одиночке, то целыми группами в колоссальные двери синагоги, все ярче выступавшей из возрастающей темноты ночи. При каждой встрече с ближним эти люди просят друг у друга прощенья во взаимной вражде, клевете, лицемерии, и расстаются друг с другом со слезами на глазах, как будто каждому из них предстоит смертный час, как будто ангел смерти с мечем и факелом ждет их на пороге того здания, в которое они хотят войти не иначе, как примирившись со всеми людьми.

Это наступает Йом-Кипур.

Кровь застывает в жилах Александра. После многих лет он снова видит евреев в их братском единении, в их интимных отношениях, в их глубоко религиозном настроении. Все это веселит его как звуки родины, услышанные на чужбине, и невольно, боязливо, как бы в забытьи, следует он за толпою к синагоге и останавливается в дверях её, точно прикованный непреодолимой силой.

Потолок, стены, колонны, столбы, — все сверкает тысячью свечей и ламп, так что высокие своды здания кажутся охваченными огнем, ряды молящихся мужчин, обратясь лицом к востоку, стоят в своих белых широких саванах, напоминающих им смерть; а сквозь полузакрытую решетку видно помещение, отведенное для женщин — и оттуда несутся звуки болезненной скорби. Печаль, уныние и раскаяние покрыли смертельною бледностью все лица и выжимают слезы из всех глаз. Среди громких молитв глухо и уныло раздаются звуки ударов, наносимых сжатыми кулаками кающихся в их сердца. Шумно, точно волнующееся море, оглашаются стены синагоги молитвами, — но вдруг раздается удар на «Алмеморе», и в одно мгновение голоса умолкают. Только несколько полу-подавляемых криков нарушают тишину, и вот сильный голос кантора поднимается среди всеобщего безмолвия, как гром среди ночной тиши, к престолу Иеговы, и молит об отпущении грехов всей общине и всему Израильскому народу. Оканчивается его молитва — и снова тысячи воплей раздаются в синагоге, снова сыплются тяжелые удары на сердца скорбящих грешников, над которыми совершается в эту минуту суд там, за усеянным звездами покровом неба, и судьба которых вписывается «в книгу жизни или в черную книгу смерти».

Холод пробегает по всему телу Александра, голова его кружится. Эта горячо молящаяся толпа белых, точно из гроба вышедших, фигур, облитых багровым светом бесчисленного множества свечей, — воспоминание о прошедших днях, о совершенных грехах, о бедных родителях, которых он убил и опозорил, — чувство неодолимой слабости и неописанного страха, — все это до такой степени потрясло его, что он, прислонясь к двери, зарыдал и невольно, как дитя, не понимающее смысла собственных слов, начал повторять слова кантора, уже давно сделавшиеся, для него чуждыми, — й бичевать свою больную чахоточную грудь, — и горячо молиться тому Богу, Которому он изменил и перед Которым он теперь склонялся как блудный сын перед любящим отцом.

Мало по малу утомленные богомольцы разошлись из синагоги, и только немногие остались в ней, чтобы провести всю ночь в молитве. Измученный бессонницей и волнениями, Александр упал на каменную ступень паперти и провел ночь в томительных сновидениях. Воспоминания детства воскресли и проходили мимо него как-толпа восставших трупов. Строгий отец, добрая мать, любящие братья и сестры, детские игры, бесплодные старания учителей, родимая синагога, веселые дни праздников, унылые дни покаяния, длинный ряд проступков против Бога и родителей, изгнание из родительского дома, странствование по чужбине, отступничество от веры предков — все это попеременно терзало грудь несчастного, и он внезапно просыпался, точно ужаленный скорпионами, холодный пот струился по его лицу, он задыхался, падал на колени, и молился, горько молился!

День занялся — и обширное здание снова наполнилось молящимися, снова понеслись к небу тысячи голосов. Свечи почти догорели, указывая этим на бег времени и жизни, напоминая о часе, в который должна решиться судьба людей... Александр стоит в толпе и молится, как будто он член этой общины; силы его истощаются, легкие совершают последнюю работу, ноги подкашиваются; он молится в совершенном забытьи, молится целый день, до тех пор пока громкий трубный звук не возвещает, что день покаяния минул.

Болезнь Александра принимала все более и более упорный характер, искусство врачей не могло совладать с неумолимым недугом, силы больного истощались с каждым днем; ночи он проводил без сна, дни — без надежды. Ко всему этому присоединилось приближение весны, — времени года, столь обильного покойниками.

Для Александра мысль о его близкой смерти заключала в себе все ужасы могилы с её мрачными признаками, её неведомым нечто, которое гораздо страшнее жизни, полной борьбы и лишений. Да и мог ли без особенного ужаса смотреть на эту будущую жизнь человек, не знавший никогда ни религии, ни философии, не имевший ни одного твердого убеждения, отрекшийся от Бога своих предков, и только после многих лет греха и забвенья, накануне смерти, обратившийся к Нему, — человек, прошедшее которого не имело ни одного светлого мгновения, ни одной добродетельной черты, которого настоящее — представлялось мрачным и печальным, а будущее — рисовало только глухую, страшную могилу! Для такого человека смерть есть не прекращение жизни, а только замена её другою, неведомою, немой жизнью, которую не может обнять даже фантазия, — жизнью с карающим судом Божьим, со всеми муками и страданиями, какие только может изобресть расстроенное и разгоряченное воображение!

«На родину! На родину!» — воскликнул он однажды ночью, когда страшная тоска овладела им и, прогоняя сон, обливала несчастного холодным потом.

«На родину! На родину!»

Несчастный, где твоя родина? Там ли где твои бедные родители оплакивают заживо похороненного сына, или там, где твоя веселая жена радуется тому, что ты оставил ее? Старые узы порвались, а новые — непрочная паутина. Те, на груди которых ты хочешь успокоиться в предсмертные минуты, может быть, перешли уже, проклиная тебя за свои страдания и свой позор, в то мрачное царство, куда ведут тысячи дорог, но откуда нет ни одного выхода. Что же хочешь ты найти на покинутой родине?

И все-таки неодолимая сила влечет его туда. Ведь там уже никто не знает его. Своенравным, необузданным юношей оставил он, место, в которое возвращается теперь измученным, умирающим человеком. Время, борьба с людьми и неизлечимая болезнь покрыли глубокими морщинами его лице, сделали его совершенно лысым, сгорбили всю его фигуру, — кто же узнает в гнилом пне зеленую, гибкую ветку? За чужого примут его те, с которыми он хочет свидеться и которые теперь ближе его сердцу, чем когда-либо; он будет жить у них, они помолятся на его могиле, бросая последнюю горсть земли на гроб его, никто и не подумает произнести в надгробной молитве настоящее имя его. И так — на родину!

В сопровождении сына вошел старик в ярко освещенную комнату. С него сняли длинный шелковый талар и затем повели его к переднему концу стола, на котором горело много свечей и где вино и хлеб ожидали старческого благословения.

— Gut Schabbes, отец, — сказала дочь — у нас в доме гость, очень больной, почти умирающий человек; он поместился наверху и не хочет ни есть, ни позвать доктора.

— Так надо почаще навещать его — сказал старик. — Сходи к нему, Самуил, скажи ему «шолом-алейхем», и спроси, не нужно ли ему чего-нибудь, а также позволит ли он мне, когда я кончу «кидуш», подняться к нему, чтобы отдать ему мой «шолом-алейхем» и навестить больного, «mewaker chole sein». Это две великие заповеди, сын мой: протягивать чужестранцу руку и помогать больному.

Самуил пошел и скоро вернулся.

— Ты приняла умирающего, сказал он сестре. — Рука, которую он протянул мне, была так холодна, влажна и так дрожала в моей, что мне стало страшно; и долго оставлял он свою руку в моей, как будто хотел согреть ее. Губы его дрожат и каждое слово, которое он произносит, стоит ему большего труда. Он не хочет звать доктора и просит дать ему не больше одной ложки бульона, и то только для того, чтобы в субботу не оставаться без всякой пищи. Тебя, батюшка, просит он к себе завтра, а сегодня он слишком слаб и ему нужен покой, потому что он приехал издалека и силы его совсем истощились. Завтра он хочет поручить тебе что-то на случай, если ему не придется уже выйти живым из нашего дома, потому что, как он говорит, старик тоже что священник.

На следующее утро, по выходе из синагоги, старика повели в комнату больного гостя: старик, сын его и дочь вошли в одно время. Приезжий лежал на постели, еще более слабый, чем накануне. Смерть сидела у его изголовья, лице было покрыто смертельною бледностью, глаза совершенно впали и смотрели неподвижно. Он не хотел видеть врача, не хотел решительно ничего есть. В комнате лежал умирающий.

— Шолом-алейхем, сказал ему старик, слепота которого отстранила от него печальное зрелище. Большего усилия стоило больному схватить протянутую ему руку; он поднес ее к своим губам; они были горячи и сухи.

— Вы больны, сказал растроганный старик — и не хотите позвать доктора? Может быть, небо сделает его вашим спасителем… Сколько вам лет?

— Тридцать четыре года.

— Так молоды и уже такая нелюбовь к жизни! Нет, молодой человек, Бог поможет вам; человек не должен терять надежды до тех пор, пока в нем остается хоть одна капля крови. Вы женаты? имеете детей?

— У меня нет ни детей... ни жены. Я один, совершенно один. Смерть мою не будет оплакивать никто. На моей могиле не будут молиться, ни один ребенок не скажет «Кадиш» по моей душе, ни один человек не пойдет за моим гробом.

И больной зарыдал. Старик и сын его были глубоко взволнованы, молодая женщина плакала.

— О, не богохульствуйте так — сказала она. — Кто сомневается в милосердии и всемогуществе Бога, тот, оскорбляет Его.

— О, как бы я хотел, чтобы мне было позволено надеяться на милосердие божье! Тогда могила не устрашала бы меня так сильно! Земная жизнь запирает за мной двери, страшная вечность открывается предо мною, — о, какой могильный ужас охватывает меня! Молиться! Молиться!

Страшное томление овладело больным; он метался на постели. Огонь жизни угасал. Старик движением руки подозвал к себе сына.

— Я слышу, что он очень болен, — сказал он, — но не могу этого видеть. Как по-твоему?

— Он умирает.

— Так позови сюда людей, чтобы мы прочли над умирающей душой отходные молитвы.

Самуил пошел. Старик присел на постель больного.

— Как твое имя, сын мой? — спросил он.

— Сендер.

— Сендер! Но... на всякой случай... как твоя фамилия?

— Сендер Сакс, — прошептал больной так тихо, что только старик мог расслышать эти слова.

— Всемогущий Боже! — вскричал старик, точно пораженный ударом, и заслонил рукою слепые глаза, точно боялся, что они увидят то, чего он не хотел видеть.

Между тем комната наполнилась людьми, которых позвал Самуил для произнесения отходных молитв.

У кровати плакала молодая женщина, не подозревая, что она стоит у смертного одра своего погибшего брата. Присутствующие образовали около кровати полукруг. Глаза больного, все более и более тускневшие, были устремлены на них. Грудь его еще хрипела, жизнь совершала еще в сердце последние биения.

— Он жив еще, — тихо сказала Перл присутствующим, — отойдите в сторону, чтобы он не заметил, что скоро будет все кончено.

Все отошли к дверям; у кровати остались только старик с сыном и дочерью.

— Кто здесь стоит? — спросил слепой.

— Я и Перл, — отвечал сын.

— Отойдите отсюда.

Дети отошли. Старик наклонился к умирающему, который едва дышал. Выражение кротости мгновенно промелькнуло на сурово-печальном лице старика.

— Ты еще еврей? — спросил он.

— Снова... кадиш... свечи... прощение... примирение... Имя мое пусть останется тайной.

Через час несчастная жизнь была окончена, в изголовье постели горели свечи, десятиголосый хор пел отходные молитвы и труп положили на пол, ногами к дверям. Затем на него накинули белый саван и в комнате воцарилось молчание. Тело, падающее в море вечности, образует круги волн, подобно камням, кидаемым в воду, — круги эти становятся все меньше и меньше, и скоро поверхность делается совершенно гладкой, как будто в пучину не упало ровно ничего. Правда, многие приходили в комнату и расспрашивали о покойнике. Но старый Реб-Исхак отвечал «только, что умершего звали Сендером и что деньги, бывшие при нем, были назначены им на свечи, поминовение, надгробный памятник и на раздачу бедным».

Из всех следовавших за гробом, только этот слепой старик знал, кого хоронят; даже брат и сестра не подозревали, что в этом гробе лежал давно погибший для них брат. Но несмотря на это, все, следуя набожному обычаю, проводили усопшего, в последнее жилище.

Глухо раздавались удары земли об крышку гроба, и когда могила закрылась над своею добычей, присутствующие стали спрашивать друг у друга: кто будет говорить «кадиш»?

— Он был моим гостем, — сказал старик дрожащим голосом, поразившим слушателей, — он умер в моем доме, не оставив после себя детей; поэтому мне следует оказать ему эту дружескую услугу.

И таким образом, этот несчастный человек, после бурной и бесприютной жизни, которую он провел без любви, без утешения религии, был зарыт вместе с своею тайною в родную землю, неузнанный никем. Как усталая птица, измученная долгою бурей, прилетел он наконец на родину, и там, где прежде была его колыбель, теперь воздвиглась его могила. Его мать отошла прежде него по пути вечности, но отец, брат и сестра, набожные соплеменники стояли у его смертного одра и проводили молитвами отлетавшую душу. Рожденный евреем, он и умер евреем, в лоне своей общины, которая проводила его до последнего жилища!

Старик сделался с тех пор совершенно молчаливым и мрачным. Часто, по его просьбе, водят его на кладбище, и там он тихо молится над одинокой могилой незнакомца.

Эта могила стоит совершенно в стороне от остальных, потому что никто не знал покойника, а никто не кладет своих ближних подле трупа неизвестного ему человека. Но время уничтожит это расстояние, засеяв новыми могилами голую землю, отделяющую Сендера от других покойников, потому что время постоянно прокладывает новые борозды, постоянно кладет новые семена в ненасытную землю, которая, как бог Сатурн, пожирает собственных детей, никогда не возвращая их!

АВТОДИДАКТ

Деревня лежит неправильным кругом около деревянной церкви, окруженной со всех сторон могилами, на которых поставлены неуклюжей работы деревянные кресты. Против церкви выстроен деревенский кабак — большое строение с соломенною крышей, покрытое глиною. В нем живет еврейский «рендар», которому помещик поручил продавать поселянам его водку. За это еврей-арендатор получает комиссионные проценты, известное количество дров и другие «статьи», но за занимаемое им помещение платит помещику известную арендную сумму. На другом конце деревни, недалека от господской усадьбы, стоит винокуренный завод, на котором приготовляется этот напиток — источник многих бедствий для крестьян и огромных доходов для привилегированного сословия. Несколько крестьянских групп стоят, сидят на корточках и лежат на площади; полунагие дети, предоставленные самим себе, валяются по грязной траве между ворчащими собаками и хрюкающими свиньями, и босоногие мальчики и девочки пляшут без всякой музыки, поднимая страшную пыль.

В самом кабаке весело и шумно, и сердце хозяина радуется. День воскресный. В большой комнате без полов, с темным потолком, с огромною зеленою печью, длинным дубовым столом и скамьями, сидят друг подле друга крестьяне в высоких меховых шапках несмотря на то, что жара страшная и что они пьют без устали. Пред каждым из них жестяная кружка; чуть только она осушается, призывается хозяин, который снова наполняет ее.

В соседней комнате, дверь которой плотно притворена, чтобы крики веселых гостей, не проникали в это место благочестивых занятий, — за тщательно вычищенным дубовым столом сидят шесть мальчиков 8 различного возраста. Пред ними лежат огромные, переплетенные в пергаменте, фолианты, и молодой человек объясняет им что-то с особенным усердием. Живя в значительном расстоянии от города, не имея средств посылать своих детей куда-нибудь для воспитания, но в то же время сознавая обязанность дать своим детям возможность ознакомиться с Торой и Талмудом, бедный арен датор вместе с своим сосудом и товарищем по занятиям, пригласил для детей учителя, поручив ему повести их по тому пути, которым шествуют все благочестивые дети Израиля. Один семестр учитель занимается с детьми у одного арендатора, а на другой он переселяется с своими учениками к другому. Каждый из отцов имел трех сыновей, достаточно взрослых для учения. Молодой человек, способный от природы, но не получивший никакого научного образования, потерпевший много неудач в жизни, лишенный родителей, разведенный с женою, которую навязали ему почти в детстве, не посоветовавшись с его склонностями, — человек, все притязания и требования которого ограничиваются куском хлеба и соломенною постелью, совершенно довольный тем, что за восемь часов ежедневных занятий с шестью не особенно способными мальчиками, он в конце семестра кладет в карман двадцать рублей серебром, — вот кто был учителем в доме нашего польского арендатора.

Классная комната имеет еще и другие назначения. Она служит также молельней в случае, если утром или вечером соберется десять человек Моисеева закона. Маленький, завешанный полинялой шелковой материей, кивот висит на восточной стене, на которой находятся также несколько стенных подсвечников. Вместе с тем эта комната, посвященная благочестивым целям, служит квартирою для учителя и детей соседнего арендатора. Вечером она становится спальней. Здесь в темном уголке помещается кровать красного цвета, покрытая соломой и кое какой постелью. Под кроватью стоит запертый на замок сундук, хранящий незатейливые пожитки бедного учителя, которые он тщательно скрывает от чужих глаз, за что часто над ним подсмеиваются. И он имеет полное основание так таинственно и боязливо осматриваться каждый раз, как вытаскивает из-под кровати сундук и открывает его. В сундуке находилось несколько опасных книг, которые, если бы кто-нибудь увидел их, могли бы совершенно уничтожить в нравственном отношении нашего учителя; это были книги философского содержания, писанные на немецком языке, которых у Реб-Гершеля никто и не подозревал, и обнаружение которых неминуемо погубило бы его. Поздно ночью, когда все объято глубоким сном, когда кругом царствует гробовое молчание и молодой человек не имеет основания опасаться чьего-либо внезапного появления, Реб-Гершель осторожно отворяет свой зеленый деревянный сундук, вынимает оттуда какую-нибудь книгу, таинственно возвращается на свою кровать, точно лиса, крадущаяся с добычей в свою нору. Сбереженные свечные огарки исчезают один за другим, и этот странный человек, скорчившись на своей кровати, все читает и читает и ему нет дела, что часы улетают за часами и ночь приходит к концу; при малейшем, долетающем до его уха шуме, он вздрагивает, прячет книгу и закрывает рукой огарок, точно преступник, пойманный на месте преступления.

И многие бессонные ночи провел этот человек, многие часы пожертвовал он своему таинственному чтению, но за то приобрел довольно богатый запас знаний, которые в беспорядке мешались в голове его. Без подготовления, без руководителя, без системы и без свободного выбора книг, которые он с трудом добывал в городе, молодой человек приобретал кое какие сведения то в истории, то в философии, даже отчасти в математике; и все это он делал с такою таинственностью, с такою боязливостью, как будто строит разрушительные планы и замышляет государственные преступления. Если б кто-нибудь подошел к нему, и указывая на открытую книгу, спросил: «знаешь ли ты, что это такое?» — Реб-Гершель отступил бы в ужасе, как пред доказательством своего преступления, потому что народ требует от настоящего талмудиста, чтобы он не знал ничего кроме талмуда, чтобы ему одному посвящены были все его мысли, все его время и все его способности, и чтобы он ни на одну минуту не оставил этих катакомб, где его ученые предки собрали всю свою мудрость которую потомки одели, точно мумию, в тысячи комментариев.

Против кабака и классной комнаты находятся еще две комнаты, в которых живет семейство арендатора, и останавливаются на ночлег проезжающие. Здесь видны некоторые предметы роскоши, по которым можно заключить, что это семейство находилось когда то в лучших обстоятельствах. У стены висит на железном крючке маленький шкапик с стеклянными дверцами, сквозь которые можно видеть фарфоровые чашки с серебренными чайными ложками, несколько шлифованных графинов и стаканов, подносы из полированной жести и желтой, тщательно вычищенной меди и маленькие серебряные подсвечники. На этажерке стоят несколько еврейских, преимущественно талмудических книг в позолоченных переплетах. Зеркало с полинявшими рамами и несколько гравюр из библейской истории, ярко раскрашенных, дополняют украшение комнатных стен, — а кровати, столы, шкафы из желтого ясеневого дерева составляют мебель, за чистотой которой, как видно, наблюдают прилежные женские руки.

Эти прилежные женские руки принадлежат Фрейделе, дочери хозяина, которая сидит в настоящую минуту у окна и занимается каким то грубым шитьем. По воскресеньям, когда в кабак собирается почти все мужское население деревни, и там начинается попойка и веселье, родители Фрейделе освобождают ее от занятий по хозяйству, и она удаляется в свою комнату, где, не опасаясь нахальства и навязчивости гостей, принимается за какую-нибудь домашнюю работу. Но вот она внезапно вскочила в ужасе, потому что почувствовала на своей шее петлю и услышала за окном смех. Она подняла глаза и увидела молодого помещика, деспотического властелина деревни; он тихонько подкрался к окну и обвил хлыстом шею молодой девушки. Этот невежественный и нахальный дворянчик уже давно преследовал красавицу своими обещаниями и угрозами, часто к ней подкрадывался, часто внезапно являлся пред нею, когда родители были в отсутствии, и всевозможными, кроткими и насильственными, средствами старался победит её сопротивления. Но все было безуспешно. У Реб-Гершеля нередко кипела кровь, когда он случайно бывал свидетелем сцены, в которой происходила унизительная борьба между добродетелью и грубостью; кулаки его сжимались в широких рукавах его черной одежды; но одного грозного взгляда деспота деревни, однако звука его шпор было достаточно для того, чтобы бедный, робкий, непривыкший к шумной жизни, молодой человек удалялся, как побитая собака, в свою комнату, где он с особенною раздражительностью принимался по прежнему за фолианты с своими учениками.

Фрейделе часто приходилось выдерживать трудную борьбу. Бедный арендатор, связанный контрактом, находясь в полной зависимости от помещика, обязанный вносить ему деньги в известные сроки, часто не был в состоянии исполнять обязательства, и так как помещик выгонял его, когда он сам отправлялся просить отсрочку, то старик вынужден был посылать во «двор»[16] свою дочь как заступницу, Фрейделе никогда не отказывалась от этого порученья, хотя наперед знала какие унижения предстояли ей, и родители её никогда не знали, каких жертв это заступничество стоило их несчастной любезной дочери. В барском доме молодой барин встречал красивую Фрейделе с особенною любезностью, угощал ее своими противными ласками и приставал к ней с предложениями, которые заставляли кровь несчастной девушки приливать к её красивому лицу. Как просительница пред всесильным барином, как заступница за своих несчастных родителей, она на все напасти бесчувственного негодяя могла отвечать только кроткими отказами. Сопротивление молодой девушки, её красота и её зависимое положение еще более подстрекали молодого помещика, и он делался все смелее и предприимчивее. Какую пользу приносили слезы несчастной девушке? Теплые молитвы её на минуту укрепляли её душу, но не были в состоянии избавить ее от новых страданий.

Наступила ночь; в крытых соломой избах все объято глубоким сном, нигде не видно огонька, который свидетельствовал бы о еще не заснувшей жизни, только жилые комнаты арендатора еще освещены несмотря на то, что в комнате, где собирались пирующие, все стихло и никто уже не сидит за наполненной кружкой.

Хозяин сосчитал все медные деньги, которые остались от сегодняшней выручки в ящике буфетного стола, и перенес их в спальню, затем набожно совершил вечернюю молитву, поцеловал «мезузу»[17], прибитую к косяку двери, надел белый ночной колпак, набил трубку, и, закурив ее, лег в постель. Жена его пошла во двор и в хлев посмотреть за птицами и другими домашними животными. Но вот и она быстро входит в комнату, торопливо гасит маленький деревянный фонарь и, подойдя к постели мужа, говорит: Дохенен, он на дворе, — молодой «пуриц»[18] на дворе».

Хозяин приподнимается с постели.

— Быть не может! — говорит он.

— Ей Богу, он на дворе, он ходит вокруг дома, и часто заглядывает в окна. Я сама его видела и работник тоже. Его собака заворчала, когда мы стояли у задних ворот, и он погнал ее домой.

Реб-Иохенен быстро вскакивает с постели и кладет трубку на стол.

— Где Фрейделе? — спрашивает он.

— Она пошла спать.

— Пусть она спит здесь.

Девушку извещают о грозящей ей опасности, страх охватывает ее, и она вздрагивает всем телом. Боязливая озабоченность родителей, страх, внушаемый ей всесильным молодым человеком, одиночество, в котором она чувствует себя среди спящих крестьян, сознание, что вокруг дома ходит человек, для которого нет ничего невозможного, в уме которого созрели гнусные планы, все это сильно подействовало на молодую девушку и наполнило глаза её слезами.

— Мы должны отправить нашу Фрейделе в город, — сказал жене старик, который всю ночь провел без сна, сидя на кровати и покуривая трубку. Жена тоже не могла заснуть и все время сидела у изголовья своей дочери, тяжело вздыхая. — Мы должны послать ее к твоему брату, продолжал он, а с нами пусть будет что будет. Сами мы не можем переселиться отсюда, пока помещик сам не велит нам эго сделать, но дочь нашу мы должны вырвать из когтей этого волка. Этот человек на все способен, мы против него слабы и бессильны! — Здесь все, и земля, и люди принадлежат ему. Да, мы должны отослать от нас дитя наше, как бы это больно нам ни было. Ты отвезешь ее в город к твоему брату, и будешь просить его, чтобы он принял ее радушно и обходился с нею ласково. Видит Бог, такая девушка — клад; она будет работать в его доме, как она работала у нас, и верно принесет ему счастье.

Жена молчит. Она опустила голову и тихо плачет, устремив свои взоры на бедное дитя. Она ясно видит необходимость разлуки с дочерью, если хочет сохранить её добродетель, и уже рано утром она начинает укладывать пожитки своей дочери в сундук, куда с каждою новою вещью падает горячая, материнская слеза. Фрейделе сидит в уголку, бледная и взволнованная, старик отец почти совсем изгрыз мундштук своей трубки, маленькие дети изумленно и робко смотрят, решительно не понимая, что это такое здесь происходит, между тем как Реб-Гершель, совершенно растерявшись, стоит с опущенною головою, изображая собою грустную статую в этой печальной сцене.

Тихо, грустно и медленно, подобно траурной колеснице, двинулась из деревни крестьянская телега, в которой сидели жена и дочь арендатора. Все семейство и слуги стояли у порога дома, все, бледные и грустные, провожали взорами любимое дитя, оставлявшее родительский дом, который теперь точно превратился в пустыню. Даже у сидевших в кабаке крестьян замерли на языке веселые песни при виде всеобщей тоски и горести; один лишь молодой барин, как подстреленный зверь, шумит и неистовствует, и клянется отомстить родителям за это похищение.

В маленькой комнатке сидит дочь арендатора, занятая домашнею работою. Молодая девушка бледна, тоска по домашнем огаге покрыла её щеки бледностью, она горюет о своих несчастных родителях, о своих братьях и сестрах, о зелени деревенских лугов, — как вдруг, увидев знакомое лице чрез полуоткрытую дверь, она радостно вскакивает с своего места.

Реб-Гершель, наш знакомый деревенский учитель, смущенный, предстал пред Фрейделе.

— Что Реб-Гершель делает в городе?

Нашему ученому становится неловко.

— Я не мог долее оставаться в деревне, — ответил он и все лице его облилось яркой краской, — в деревне так грустно, так скучно; да и притом — поспешно прибавил он — что за цель, что из меня будет, если я весь век свой буду проводить в обучении маленьких детей? Я целые годы проводил в деревне, между тем как свет все подвигается вперед. Каким-то чудом проникла в мою голову мысль самому сделаться чем-нибудь, и вот я оставил свою должность и простился с своим приятным местопребыванием.

— Извините, я вас не понимаю, — вы говорите теперь точно на вас какой-то новый дух повеял, — заметила девушка.

— Да, дух человека, которого силы еще не совсем иссякли!

— Что же вы намерены делать?

— Хочу учиться.

— Как! при вашем возрасте, вы начнете учиться сызнова?

— Я уже успел приобрести некоторые познания, не многие, конечно, но все-таки что-нибудь да знаю, и мне не нужно будет начать с азбуки.

— Вы думаете вероятно о познаниях ваших в еврейской науке, а я говорю не о том, а о русском языке, например, который вам необходим для практических ученых занятий.

— И я тоже думал о познаниях в русском языке, — сказал молодой человек, улыбаясь. — В бессонные ночи я много кое чего прочел, пишу конечно плохо, да и в грамматике не совсем тверд, но в семилетний срок я надеюсь сделаться доктором. С Божьей помощью и прилежанием я надеюсь достигнуть этого.

Фрейделе изумленно подняла на него свои глаза; ей кажется, что она все это видит во сне.

— Но вы, — сказала она, — ведь никогда ничем другим не занимались как библией и талмудом; вы никогда другой книги в руки не брали, по крайней мере я этого никогда не видала.

— Я бы не мог оставаться в вашем доме, если бы меня видели занимающимся какими-нибудь другими предметами, не относящимися к кругу моей деятельности; но я пользовался сном моих ближних, чтобы беспрепятственно заниматься этими предметами, а потом — потом я не мог долее оставаться там, — и ушел.

— А почему вы не могли там долее ставиться? — наивно спросила девушка.

— Потому, что вместе с вами исчезла оттуда всякая жизнь, потому что без вас там ужасно грустно...

— А теперь вы должны отправиться в N.., чтобы начать там свои новые занятия?

— Конечно.

— Вы должны будете теперь носить немецкое платье, брить бороду?..

— Разумеется.

— Что же скажут люди?

— Они, конечно, будут проклинать меня, как отступника, я это знаю. Но, скажите, что же мне делать? Собирая грош за грошом, я успел сберечь себе рублей двести; что же мне с ними делать? О торговле я понятия не имею; мои родители были люди бедные и скудно питались хлебопекством; купить себе маленькое крестьянское хозяйство я не имею права, точно так же как не мог бы устраивать себе мельницы или пивоварни, если б я даже владел нужным для этого капиталом. Что же мне предпринять? — Посоветуйте. — Я молод, у меня хватит сил и энергии, чтобы сделаться чем-нибудь, тем более что я имею пред глазами определенную цель, которой хочу достигнуть.

— Это так, конечно, но я бы не хотела слышать, как вас будут бранить отступником. Люди здесь еще не освободились от старых предрассудков; вы знаете их воззрения, они еще не привыкли к школам; к тому же переход от «меламеда» к студенту — слишком быстрый. Я бы советовала вам лучше приискать себе какое-нибудь место; это будет не трудно, так как вы уже многому успели научиться.

— К этому я решительно неспособен, потому что не обладаю никакими практическими познаниями. Мне ничего более не остается, как сделаться медиком. Я не скрываю от себя трудностей, с которыми сопряжено достижение этой цели. Я знаю, что должен буду ограничиваться самым необходимым, чтобы прожить эти семь лет на сбереженную мною скудную сумму при помощи каких-нибудь уроков; все это я очень хорошо знаю, но все-таки я достигну своей цели и сделаюсь медиком, если... если — мне только позволено будет эти семь лет служить за вас, как наш праотец Иаков семь лет служил из-за Рахили.

Молодая девушка, выросшая в сельской глуши, только теперь поняла, что собственно выгнало этого человека из деревни. Простая девушка, воспитанная природой, не знакомая с вопросами и жеманством, предписываемыми романами, и искренно преданная молодому человеку, она, не краснея согласилась на предложение домашнего учителя.

— Но, — сказала она после продолжительного молчания, — но как вам пришло в голову при ваших летах начать заниматься предметами, изучение которых требует так много времени?

— Разумеется, для меня было бы лучше, если б меня с детства посвятили изучению какой-нибудь практической науки; но в это время у нас, в особенности в нашем классе, редко кто думал о том, чтобы дать детям подобное воспитание. Своих школ мы не имели, а посылать детей в чужие училища, где невозможно обучать детей ни еврейскому языку, ни священному писанию, этого еврей, дорожащий религиозным воспитанием своих детей, не решится сделать; потому мы и должны поступать в хедер, который оставляем слишком поздно для того, чтобы начинать изучение какой-либо науки. Тем не менее такие случаи, когда люди уже не первой молодости садились на школьную скамью и начинали с азбуки, вовсе не так редки; и я знал одного еврейского ученого доктора Б., который, женившись очень рано и будучи уже отцом двоих детей, оставил семейство на попечение родителей жены своей, а сам отправился в Л., и посвятил себя медицине.

— Но вы ведь знаете, — начала опять Фрейделе, — что отец мой, как бы он ни был беден, никогда не согласится ни на то, чтоб я еще семь лет сидела в девушках, ни на то, чтобы я вышла замуж за человека, который, подобно вам, таким смелым прыжком вырвался из того круга, в котором он жил, и подвергся такому поразительному превращению.

— Я это вижу, — сказал учитель, — но я решительно не знаю, что же мне остается делать? Скажите вы мне, что могу я начать с моими немногими теоретическими познаниями и теми ничтожными сбережениями, которые доставила мне моя учительская деятельность?

В эту минуту к окну подъехала длинная крестьянская телега; Фрейделе взглянула в окно и с криком изумления бросилась к двери; испуганный Реб-Гершель последовал за нею, — и что же он видит? Из телеги вылезает все семейство арендатора; на всех лицах были написаны горе и печаль. Прогнанный из своего дома и своего двора, арендатор, как нищий, приехал со всем своим семейством искать убежища в доме брата.

С удалением Фрейделе из родительского дома, исчезла последняя опора. Посетители стали реже являться в кабаке, слуги были недовольны, помещик сделался еще более настойчивым и жестоким в своих требованиях; кроме того, он стал отпускать работавшим на его полях крестьянам водку прямо из завода. Все это губительно действовало на положение бедного арендатора; доходы его все уменьшались, а долг помещику все увеличивался, и уплатить его он не был в состоянии. На бедного арендатора обрушились теперь всякие оскорбления и обиды, которые сделали невыносимым и без того печальное пребывание его в деревне. Скотину его сгоняли с лугов; часто даже нарочно загоняли ее в чужие поля, чтобы задержать ее и не выдавать без выкупа. Забор его огорода ночью неоднократно разрушали и свиньи разрывали гряды; словом, одна обида следовала за другою; когда же арендатор вздумал жаловаться во «дворе», то вместо удовлетворения, ему отвечали бранью и насмешкой...

Все эти мелкие преследования арендатор переносил с обычною еврейскою покорностью судьбе; к тому же для него и не было другого выхода, потому что отказаться от аренды, или потерять ее — значило лишиться последнего куска хлеба. Другого занятия у него никакого не было, и поэтому он терпеливо переносил свою горькую участь. Когда же наконец всесильный помещик неотступно стал требовать арендной платы, которую арендатор не был в состоянии внести своевременно, то он и выгнал его со всем семейством на улицу, запер корчму и конфисковал все находившееся в ней имущество арендатора.

Хотя некоторые крестьяне и сочувствовали несчастному арендатору в его горе, но они не были в состоянии помочь ему, и все что они могли сделать — это предоставить в его распоряжение одну из лучших своих телег, на которой он с своим семейством мог бы доехать до ближайшего города, где он надеялся найти некоторую помощь.

Таким образом все семейство арендатора — учитель и дети соседнего арендатора уже прежде оставили его корчму — в глубоком горе и страшной нищете, без средств к удовлетворению самых необходимых потребностей, прибыло в этот дом, где дочь его нашла убежище у своего дяди, тоже не особенно богатого. С горькими слезами на глазах выслушали все присутствующие рассказ Реб-Иохенена о его несчастье. Только один Реб-Гершель не плакал.

Первую ночь несчастное семейство провело на соломе в маленькой, тесной комнатке, отведенной ему хозяином дома. На следующее утро Реб-Гершель посетил странников. — В руках у него был пакет.

— Вот мои сбережения, сказал он арендатору, подавая ему пакет, тут без малого 200 рублей. — Вам этого будет достаточно, чтобы расплатиться с помещиком и выкупить задержанное имущество. Возьмите эти деньги, вам они более нужны, чем мне, а я подожду пока вы в состоянии будете возвратить мне их.

Таким образом этот благородный человека отдал свои последние, с трудом заработанные деньги, и вместе с тем должен был отказаться от надежды на улучшение своей судьбы, и даже от предмета своей тихой и скромной любви, для блага которого он, не задумываясь, пожертвовал всем, что ему при самой скромной жизни в продолжении многих лет удалось собрать копейками и грошами.

Радость и изумление арендатора были безграничны; с слезами на-глазах благодарил и благословлял он молодого человека, обещаясь ему аккуратно возвратить деньги при первой возможности. Все семейство ликовало при виде неожиданной помощи, а Фрейделе трепетала от радости и волнения, когда благодарила благодетеля своих родителей.

Но явилось новое затруднение. Употребить на выкуп движимого имущества, задержанного помещиком, все имеющиеся наличные деньги, значило лишиться возможности нанять другую корчму; возвратиться же обратно к прежнему помещику нельзя было из-за Фрейделе. За этими сомнениями и соображениями прошло несколько дней, в продолжении которых совершилось благоприятное для семейства арендатора событие.

Помещик, который, к несчастью арендаторского семейства, обратил свое внимание на Фрейделе, не знал меры и границы в своих прихотях, удовлетворял всем своим страстям, жил не по средствам, и скоро впал в долги, которые мало-помалу подтачивали его и без того не особенно значительное состояние, так что наконец, вследствие своей легкомысленной и расточительной жизни, имение его перешло в руки его должников. Сотни людей ликовали, когда этот деревенский Нерон сошел со сцены. Реб-Иохенен был одним из первых, явившихся к новому помещику с жалобой на несправедливые притеснения его предшественника и с просьбой об удовлетворении и восстановлении их в прежнем состоянии...

Ворота корчмы снова растворились и счастливый арендатор со всем своим семейством снова поселились в оставленном ими доме. Снова стали раздаваться громкие песни в украшенной зеленой изразцовой печкой комнате. На дворе опять загоготала разная птица, а в конюшне снова раздались ржанье лошадей и мычанье коров.

И Реб-Гершель, верный друг в несчастий, также снова поселился в корчме.

Когда в корчме все пошло прежним обычным порядком, арендатор возвратил учителю своих детей взятые у него деньги.

— Благодарю вас, Реб-Гершель, — сказал он, — я теперь уже больше не нуждаюсь в этих деньгах. При настоящих обстоятельствах я мало-помалу могу уплатить мои долги. Но скажите, любезный Реб-Гершель, что вы намерены сделать с вашими деньгами?

— Определенной цели, по правде сказать, у меня нет, — сказал грустно учитель. Пойду куда-нибудь... Хочу я еще сам чему-нибудь поучиться. — Обучение детей меня далеко не поведет. Поищу занятия, при котором я бы мог надеяться, что буду в состоянии пропитать себя, не оставаясь одиноким, как теперь...

— Ах, оставьте пожалуйста ваши проекты. Останьтесь здесь, и здесь живут люди, и здесь можно что-нибудь предпринять. У вас есть маленький капиталец, и вы молоды. Вы бы вот взяли в аренду несколько десятин земли; может, Господь Бог благословит ваши посевы!

— Нет, благодарю вас, — возразил учитель. — Я сегодня найму поле, вспашу его, буду ходить за ним, а завтра меня прогонят? Нет, для того чтобы сделаться поселянином, нужно, чтобы я имел свой собственный кусок земли, как бы мал он ни был. Я должен иметь уверенность, что кусок земли, который я обрабатываю потом своего лица — моя собственность.

— Да, но ведь вам, как еврею, приобретать земли в собственность нельзя, хотя бы вы и имели нужные к тому деньги. Что ж делать? — Арендуйте кусок земли лет на шесть, на десять. Наш новый помещик человек добрый, настоящий польский дворянин, и человек с душою. Прошлым летом он в своем имении Свеница употребил еврейских мальчиков для полевых работ, и хорошо вознаградил их за прилежание и смышленость. Он намеревался основать еврейскую колонию. Его очень интересует мысль — убедить евреев заниматься земледелием. Вы видите, как он обходится со мной, как он старается изгладить несправедливость своего предшественника и как он всячески меня поддерживает. Чрез год вы увидите, деревня будет совсем не та. Право, Реб-Гершель, я вам советую, обратитесь к нему.

И Реб-Гершель действительно отправился во «двор». Ласковость старого помещика придала молодому человеку смелость. Он рассказал ему, что хочет заняться земледелием, но что у него мало денег, что хочет арендовать землю на продолжительное время, чтобы быть в состоянии обзавестись своим очагом и т. д. Помещик терпеливо выслушал его и сказал:

— За заводом, недалеко от леса, находится значительный кусок луговой земли. Прежде там стоял крестьянский двор. Еще теперь там видны сгнившие балки и мхом обросшие камни. Извольте, я вам отдам эту землю в аренду на двенадцать лет и снабжу скотом и необходимыми земледельческими орудиями. Первые два года вы мне ничего платить не будете, чтобы вы были в состоянии хорошо обрабатывать землю и сделать на ней необходимые постройки. Поставьте среди поля маленькую избу, посадите вокруг неё несколько деревьев, выройте себе колодезь, и чрез два, три года вы будете иметь хороший кусок хлеба.

Так и случилось.

Прошло несколько лет и вокруг маленькой красивой избы стояли большие зеленые липы и виднелось море золотистых колосьев. В обросшем и загорелом человеке, одетом в высоких сапогах и короткой куртке, размахивающего косою или молотилкой едва можно было узнать прежнего тщедушного, робкого ученого, но в сильной и здоровой женщине, с очаровательными чертами лица и блестящими глазами, не трудно было узнать — красивую Фрейделе.

БЕДНОЕ СЕМЕЙСТВО

ИЗ НИЗШИХ СЛОЕВ

В тесной, грязной улице, гетто бедности, стоит низенький, деревянный, от ветхости полуразвалившийся домик. Маленькие окна, отчасти заклеенные бумагой, находятся почти у самой земли. низенькая дверь ведет в грязные сени, без полов; судя по печке, устроенной у самого входа, — эти сени заступают также место кухни, которою обыватели этой пещеры пользуются однако весьма редко для разведения огня. В этом домике только одна жилая комната — мрачная, низкая, сырая, и не смотря на то, в ней столько обитателей, что они, точно мертвецы в могилах, громоздятся друг возле друга, так что не остается даже места для колыбели, и больное дитя хозяина спит в корзинке, прикрепленной к балке потолка. Это настоящая обитель нищеты, которая представляется здесь во всей своей наготе, отвратительной для непривычного глаза.

Здесь живут три семейства, совершенно чуждые одно другому, которых случай свел в этом месте.

Первое семейство состоит из мужа и жены, — новобрачной пары, — приютившейся здесь тотчас после венчания. Тяжелая рабская жизнь в услужении угнетала их обоих; обоим Бог сказал, что «не хорошо человеку жить в мире одиноко», и потому, сложив свои скудные сбережения, они заключили между собою брачный союз, запечатленный бедностью. Она купила себе неизбежное жемчужное ожерелье, которое каждая еврейка считает долгом иметь, когда выходит замуж; он купил себе талес, субботнюю шапку и субботнюю пару платья, и когда прошли первые медовые дни (богатые люди имеют медовые месяцы, люди среднего класса — медовые недели, а бедняки — медовые дни, — иногда даже только часы), нужда скоро дала себя почувствовать, открывая в будущем весьма неутешительные виды. Первое обзаведение поглотило почти весь их скудный капиталец, который они приготовили для общего странствования по жизненному пути. Светлые мечты о самостоятельном промысле, надежды на помощь прежних господ, обещания гостей, бывших на их свадьбе — все это рассеялось, как дым. С каждым днем средства их истощались все более и более, и наконец супруги решились разделить между собою остаток своего имущества. Он сделался коробейником, а она стала торговать старым платьем. — Неутомимо, безустанно работают они ровно шесть дней в неделю, чтобы приготовить что-нибудь на седьмой и отпраздновать его весело и торжественно по-своему. В пятницу вечером, когда всякая работа приостанавливается, когда заботы насильно изгоняются на двадцать четыре часа, когда стол накрывается чистой, белой скатертью и мрачная комната освещается множеством свечей, — тогда и в этой обители несчастья раздаются песни радости и веселый смех, точно заботы никогда и небывало, точно будущее этих людей совершенно обеспечено!

Неподалеку от этой пары занимает угол мать с сыном. С первого взгляда на эту высокую, стройную фигуру, на это нежное, бледное, задумчивое лице, с темными и влажными глазами, можно угадать, несмотря на внешнюю бедную обстановку, что эта женщина родилась совсем при других условиях и брошена сюда несчастной случайностью. Если есть аристократы между бедными, то эта женщина должна быть княгиней, а ребенок её принцем чистой крови. Но бедняки не признают привилегий и знатности, и эта женщина подвергается злым насмешкам за неуместную гордость, за сдержанность в обхождении с другими, за постоянную молчаливость, а мальчика преследуют за то, что он ходит в училище, а не в хедер, носит свои книги с сознанием собственного достоинства, точно сын знатных людей, держит себя чисто и не водится с другими оборванными мальчиками.

Дочь богатых родителей, она рано была оставлена сиротою. Чужие люди взяли под свое попечение девушку и все её имущество. Скоро из её имущества почти ничего не осталось, а девушка досталась человеку, который не умел ценить ее, обходился с нею грубо и жестоко и наконец оставил ее. Бедной женщине осталось одно утешение — ребенок, которого жестокий отец охотно оставил на её руках. Друзья и знакомые отступились от неё, все двери закрылись пред несчастною, которая нигде не находила, да нигде и не искала помощи. С мужеством она снизошла из прежнего своего благосостояния в бездну нищеты; ни одной жалобы, ни одной слезинки. Одна знакомая женщина, которую она прежде облагодетельствовала, доставляет ей теперь работу. Она живет только своей иглой и живет только для своего сына. Природа богато одарила ребенка, как будто желая этим вознаградить ее за несправедливость судьбы. На этом ребенке сосредоточены вся любовь, все заботы, вся почти безумная нежность матери. До поздней ночи сидит она у его кровати, и утром с улыбкой и поцелуем на устах ждет его пробуждения. Лучший кусок, приобретенный, быть может, ценою бессонной ночи, она отдает ему; она сама провожает его в училище, и сама приходит за ним. С болезненною заботливостью следит она за каждым шагом ребенка. — Вспомнит ли он когда-нибудь её любовь, заботы матери своей, её бессонные ночи, её горестные дни и печальные годы, и будет ли он также заботиться о её старости, как она теперь о его юности? Несчастье родителей, что дети легко забывают свое детство. Скоро вырастет этот ребенок, вырвется из объятий матери, бросится в водоворот жизни, оставляя дома безутешную одинокую мать, с трепетом ждущую весточки от любимого сына, а письма его становятся все короче, все холоднее и все реже, — потому что время и пространство ослабляют всякое чувство; — только не чувство матери!

Светлый, подметенный уголок, чистая кровать, вычищенный белый стол ярко выступают в этой грязной комнате, как зеленый луг между грязными лужами. Все, что принадлежит этой женщине, не смотря на крайнюю бедность, — чисто, бело, все носит на себе отпечаток заботливой хозяйки. Эта бедная женщина, воспитанная в богатом доме, совершенно чужда этой среде; ее здесь не любят, как не любят в высших сферах выдающегося выскочку. Бедняки тоже не охотно видят между собою людей, которые, находясь с ними на одной ступени, превосходят их чем-нибудь.

Третье семейство, разделяющее эту тесную обитель, составляют муж-отшельник с женою и двумя детьми. Им-то, собственно, и принадлежит этот домик; он достался им в наследство от родителей, и никакая крайность не заставила бы их продать этот дом. Из пиэтического уважения к памяти предков, еврей дорожит наследственным имуществом больше, чем благоприобретенным, и при самых трудных обстоятельствах он не легко решается отчуждать наследство. В особенности это замечается между бедными, которые тем более привязаны к имуществу, перешедшему к ним по наследству, что они имеют мало надежд приобрести собственными средствами такое же имущество. Одни берегут свой дом как резервный фонд на случай бракосочетания дочери, другие на случай болезни и старости; третьи, которых Бог не благословил потомством, желают оставить его какому-нибудь религиозному братству, чтобы набожные люди после их смерти молились за их души, говорили «кадиш» и читали «мишнаис».

Это семейство занимает мало места. Муж с давних пор спит в школе, чтобы быть всегда под рукой, если ночью позовут его к покойнику или к больному, ищущему в молитве последнее спасение. Жена спит с своим старшим ребенком в одной постели; младший спит в корзинке, прикрепленной к потолку. Ребенок болен, желт и распух. Недостаток пищи, сырость, спертый и тяжелый воздух рано разрушили здоровье маленького создания. Мать сидит возле корзинки, колышет ее. По её желтому, иссохшему и морщинистому лицу, по её костлявым рукам и бледным губам, шепчущим молитву, ее можно скорее принять за бабушку, чем за мать этого ребенка. Ей тридцать тяжелых, трудных лет. Для бедных время не имеет тех легких крылышек, которыми оно на лету убаюкивает богатых и знатных; для них оно идет пЬшком, тяжело ступая и разрушая все на своем ходу; год, который для богатых имеет только одну весну, для бедных превращается в десятилетие, полное мучений, забот, трудов и лишений, и в то время, как счастливцы мира сего жалуются на скоротечность времени, бедняк рад, когда он оглядывается назад, чтобы видеть сколько он уже прошел, сколько он уже перенес испытаний, лишений и забот.

В комнате нет никого, кроме матери с ребенком. Люди, живущие здесь, как птицы, должны ежедневно оставлять свое гнездо, чтобы приискать себе пропитание. Мать молится, — а может быть проклинает свою несчастную судьбу? Кто может подслушать тихий плачь её сердца? — С раннего утра сидит она не евши и, что еще хуже, не имея возможности накормить свое больное дитя. Ребенок кажется тоже привык к голоду; он спокойно лежит в корзинке и ждет пока ему дадут что-нибудь.

В комнату вошла женщина с кружкой молока.

— Вот это я принесла для твоего больного ребенка, — сказала вошедшая.

— Да вознаградит вас Бог, ребецин[19], — говорит мать вставая. — У ребенка в горле пересохло, дома ни капли молока, и ни копейки денег, а я и выйти не могу, чтобы заработать что-нибудь.

— Да ты бы старшего сына посадила у люльки, а сама пошла бы поискать чего-нибудь.

— Как можно, ему нужно идти в хедер!

Хедер! Даже дети нищих должны посещать эту школу, которая для галицийских, польских и русских евреев сделалась святыней. Как ни беден еврей, он считает священною обязанностью обучать своих детей древнему еврейскому языку, неизменно перешедшему в продолжении целых тысячелетий из рода в род, из поколения в поколение, и сделавшемуся столь же священным, как и сама Библия. Если же у ребенка нет ни отца, ни матери, то добрые люди заступают их место и принимают на себя заботы об его обучении.

— Пока ребенок здоров был, — продолжала хозяйка, — я еще кое как перебивалась; продашь сколько-нибудь картофелю, яиц, яблок, ну, что-нибудь и останется. А теперь, как вожусь с больным ребенком, денег ни гроша, а выйти нельзя.

— А муж твой ничего не зарабатывает?

— Почти ничего. Вот уж сколько времени прошло, как он ничего не заработал; ни свадьбы, ни похорон богатых давно не было, а больше где же отшельнику заработать?

— Я и в больницу сходила, просила, чтобы приняли твоего ребенка, так детей там не принимают.

— Вот-те и больница! Детей не принимают, а взрослые сами не пойдут. Ну, хоть я заболею, разве я могу идти в больницу? Разве могу оставить детей одних дома? Я и больная, да посмотрю. А вот взяли бы у меня ребенка, так и мне бы легче было, да и ребенку лучше. А то ведь хоть умереть так без помощи. Что я могу дать ему? Ничего.

— Любезная Гитель, один Бог может обо всех заботиться, а не люди. — А жильцы твои ничем тебе помочь не могут?

— Мои жильцы сами ничего не имеют, возразила бедная женщина. Здесь не миллионеры живут. А вот тут живет одна женщина, с ребенком, так от той, если бы она и давала мне, — я бы не взяла. Горда, точно графиня какая-нибудь, а ведь тоже голь, даже в субботу есть нечего. Ах, ребецин, уж не за её ли грехи-то ребенок мой и хворает? Представьте себе, ведь собственные волосы носит!

— Как?

— Ей Богу, собственные волосы! И поверите ли, она и субботы не празднует и сына своего посылает не в хедер, а в школу.

— А зачем ты пускаешь к себе таких жильцов?

— Да уж в будущем году я ее ни за какие деньги здесь не оставлю. Сколько раз я у мальчика картинки разорвала. Еврейский мальчик и картинки рисует! Этому-то их в школах учат!

— А остальные жильцы твои?

— Да сами бьются из-за куска хлеба, как рыба об лед.

Шум на улице прервал этот разговор. Тихий переулок вдруг оживился, — в нем появился отряд солдат, предводительствуемый квартирмейстером и провожаемый целой толпой оборванных мальчишек.

— Постой! — вскричали обе женщины с ужасом, увидев приближавшийся отряд. Раввиниха поспешила уйти.

В самом деле это был военный постой, которым обыкновенно обременяют жилища бедняков, освобождая от него просторные дома богачей.

Два солдата вошли в комнату, шумно бряцая шпорами и оружием. Испуганное дитя громко заплакало; бедная женщина, которая вовсе не ждала таких гостей, сидела как окаменелая.

— Здорово, хозяйка, — сказал один из вошедших солдат, снимая с себя амуницию и бросая ее на кровать. — Чем нас накормишь?

Не успела хозяйка ответить на этот вопрос, как в комнату вошел её муж. Если под словом муж мы разумеем обыкновенно олицетворение силы и мужества, то этот бледный, худой, истощенный человек, с поникшей головой, с мутными глазами, с выражением вечной боязни и трусливости — никак не может назваться мужчиной. Лишения и заботы всякого рода, недостаток движения и чистого воздуха преждевременно разрушили здоровье этого человека и лишили его мускулов всякой эластичности. Платье его бедной истерто, как он сам. Увидев солдат, он боязливо снял меховую шапку, не решаясь, однако, подойти к ним.

— Гитель, жена, что это, к нам поставили двух солдат?

— А ты разве слеп? Не видишь, что ли? Еще спрашивает.

— Да не сердись, Гитель, душа моя, я ведь их сюда не приглашал.

— Еще бы тебе приглашать их!.. А ты заработал что-нибудь?

— Да, были поминки какие-то, я получил двадцать копеек.

— Так давай их сюда, надо что-нибудь сварить для ребенка.

— А для господ солдат?

— Что же я им дам, когда у меня у самой ничего нет. Ребенок болен, и я сама сегодня еще ничего в рот не брала. Ты садись у люльки и давай сюда деньги.

— Да их уже нет у меня.

Бедная женщина остолбенела.

— Я купил мезузу, продолжает муж, наша мезуза испортилась, стала посул.

И с этими словами он вынимает из кармана маленький пергаментный сверток и принимается приколачивать его к косяку двери. Испорченная «мезуза» в доме хуже бедности; через порог, который не охраняется правильной «мезузой», свободно проходят злые духи, всякие несчастья, и пр.

— Чем же нас накормите? — повторяет угрюмо солдат, которого злая судьба забросила в этот приют нищеты.

— Да у нас у самих то ничего нет, — отвечает злобно хозяйка; — если бы было что-нибудь, то скорее сами бы съели.

— Гитель, жена моя, — кричит муж, испугавшийся необыкновенной смелости своей супруги, — с солдатами шутить нельзя!

— Ты врешь, — говорит солдат, — я знаю жидов, все они такие, денег у них куры не клюют, а прикидываются нищими. В сундуке у них всякого добра найдешь: и золота, и серебра, и жемчугу, а одеваются в лохмотья и огня дома никогда не разводят, скаредники этакие!

— Не отвечай ему, душа моя, заклинаю тебя, — кричит трусливый отшельник, приставая к своей жене. — Он еще, упаси Господи, может поколотить тебя.

— Сундук мой не заперт, — отвечает хозяйка к ужасу мужа; — можете взять сколько угодно. Оставьте только на булку для моих детей и на свечку!

— Это они все поют, — говорит солдат, набивая свою трубку, — а все они богачи. Дай спичку, жид!

— Господин солдат, — бормочет боязливо отшельник, — не сердитесь, пожалуйста — у нас спичек нет, никогда и не бывает.

— Как же ты делаешь, когда хочешь закурить трубку?

— Я? Я не курю, — вот спросите у Гитель, моей жены.

— Ну, а если вам свечку зажечь нужно?

— Мы зажигаем у соседа, у портного Иоселя.

— И дрова тоже носите вы к Иоселю, когда надо огонь в печке развести?

— Нет, господин солдат, тогда жена приносит горячие угли в горшке.

— Так пусть она и теперь принесет углей! Черт побери! Что тут много калякать с вами, да бредни слушать, вскричал проголодавшийся и потерявший терпение солдат. Чтоб сейчас был обед! Слышишь, жид?

— Гитель, Гитель, — поспешно заговорил испуганный отшельник, — ради Бога, принеси огня, да дай им что-нибудь... хоть талес мой заложи.

— Твой талес? Да за него никто копейки не даст, — возразила жена.

В это время другой солдат, молчавший до сих пор, подходит к хозяину, который испуганно пятится назад, и говорит ему ласковым голосом:

— Не нужно закладывать, я вам дам денег.

— Вы дадите?

— Немного, но на обед будет для нас всех, пожалуй, хватит еще на рюмку водки. Вот вам, дружок, — я ведь тоже еврей.

— Еврей? Шолом-алейхем! — воскликнул радостно отшельник. — Бог да благословит вас. Жена моя вам всего накупит, а я тут у ребенка посижу.

Получив так неожиданно полтинник, жена ушла за покупкой, а муж сел у люльки.

— Добрый человек, — сказал спустя некоторое время отшельник дружеским тоном, зная, что он имеет дело с единоверцем, — будьте так добры, посидите тут у люльки, пока жена придет, а я между тем сбегаю в школу.

Гомерический смех солдата несколько смутил бедняка.

— Ишь-ты, нашел няньку какую! А ты-то что сделаешь?

— Я должен прочесть еще главу Мишнаис, так хочу сбегать в школу.

— Да ты останься лучше. Вот пообедаем, да выпьем вместе. Ведь вы пьете?

— Отчего не выпить?

— И тогда заботы забываются, и пляшешь, и поешь, как пьяный попович? Так, что ли?

— Это наше утешение. И почему же не повеселиться иногда, пока Бог грехам терпит?

— Даже при этой бедности?

— Что бедность! Тот не беден, кто надеется на Бога. Сегодня я пощусь, за то завтра сыт буду. Еще никто из нас с голоду не умер. Знаете ли вы песню про отшельника?

— Песню про отшельника? Нет, не слыхал. А спойте-ка.

— Что-то теперь не весело на душе, любезный друг.

— На водку дам, — если споешь.

— Нет, вот если вы тут посидите у люльки, так я, пожалуй, спою.

— Идет, — поняньчусь с твоим ребенком, — затягивай!

Отшельник стал выводить песню тонкой фистулой, между тем как солдаты, пуская целые облака дыма из своих трубок, с улыбкой посматривали на бедняка, который, не смотря на всю свою бедность и на все свое безотрадное положение, в силу свойственной этим людям уверенности в помощи Божией, вовсе казалось не чувствовал себя бедным и несчастным, как можно было бы предполагать с первого взгляда на него.

ПЕСНЯ ОТШЕЛЬНИКА

Ich lach doch alle Contoren aus

Mit ihre paskidne Tratten;

Mein Contor is doch die Klaus,

Mischnais — mein Masematen.

Ich sitz den ganzen Tag in Klaus

Und komm nicht heraus .vor die Thür;

Trifft sich epis in а Haus,

Kommt man gleich zu mir.

Trifft sich irgend а Simche

Oder chalile ein Zar,

Dazu bin ich ein Mimche

Und benehm’ mich nicht wie ein Narr[20]

и т. д. и т. д.

— Браво! — воскликнул солдат-еврей, когда отшельник кончил. — Хороша песня, хоть голос у певца-то подгулял. Вот вам на водку — всполосните горло!

Приняв деньги и поблагодарив великодушного солдата, отшельник поспешно убежал в свою школу, а солдат, верный данному слову, присел к люльке с самой серьезной миной, как будто в этом состояло его настоящее призвание.

Спустя месяц после описанной сцены, наш отшельник с сияющим лицом, весь запыхавшись, бежал домой. Еще не успел он дойти до дому, как стал неистовым голосом кричать:

— Гитель, жена! — а вошедши, он долго не мог говорить от радостного волнения. Лишь после неоднократно повторенных вопросов испуганной жены, он едва мог воскликнуть:

— Мы разбогатели, Гитель, разбогатели!

— Что ты, что ты! Скорее ты с ума сошел. Что с тобой?

— Я выиграл в лотерее, — слышишь, Гитель, в лотерее!

— Праведный Боже! В лотерее? Где же деньги?

— Постой, сейчас расскажу, душа моя, и ты узнаешь какой у тебя муж. Еврейский солдат, бывший у нас на постое, дал мне на водку за то, что я спел ему песню; но я водки не пил, а кутил себе лотерейный билет. Ты знаешь, Гитель, это моя страсть. Ну, и что же ты думаешь, Гитель? Мой № 40 и 88 как раз выходит с выигрышем, и сегодня утром я получил четыре сотенных.

— Четыреста гульденов! — вскрикнула жена.

— Еще слишком, душа моя, слишком четыреста гульденов. Но, что же, ты думаешь, сделал я с этими деньгами? Я сейчас подумал: если понесу деньги домой, так ведь у моей Гитель ум за разум зайдет, пойдет она покупать то ребенку сапоги, то халатик, сделает шаббес. — и не оглянешься как улетят сотенные. А человеку нужно о будущем подумать. Ну, угадай же, Гитель, что сделал я с нашими деньгами?

— Да разве я могу знать? Ты разменял их на золото?

— Вот и не угадала!

— Дом купил?

— У нас разве нет дома?

— На проценты, может, отдал?

— Ничего этого не бывало! Не угадаешь, Гитель! Я, видишь, побежал в Хевра-Кадиша[21], велел записать меня и тебя членами, чтобы после смерти нашей говорили по нас Кадиш и читали Мишну, затем купил я две могилы, два надгробные камня и два савана, для меня и для тебя, чтобы не пришлось, сохрани Бог, собирать милостыню, когда надо будет хоронить нас.

— Ты был, есть и будешь сумасшедший, — вскричала жена. — Как? Бог, посылает нам такую помощь, у нас столько денег, и ты хочешь, чтобы нас здесь похоронили, чтобы могилы наши были между гоями? Сумасшедший ты! Да я выцарапаю глаза у Хевра-Кадиша, если нам не отдадут обратно наших денег. А мы поедем в Иерусалим, чтобы умереть в стране, где похоронены предки наши!

— Дорогая Гитель! воскликнул отшельник с удивлением, у тебя министерская голова. Мне эта мысль, признаться, в голову не пришла. — Но скажи, душа моя, чем же мы будем жить в святой земле? Ведь одно путешествие чего стоит!

— Чем ты здесь живешь! Здесь у тебя поместья есть, что ли? Или промысел какой, фабрики? Тот же Бог живет и там. Здесь я торгую картофелем и луком, там я буду торговать винными ягодами и финиками. — Твой Псалтырь, твоя Мишна и Кадиш стоят там столько же, сколько и здесь. Не будет у нас иногда чего есть — мы и будем голодать, как и здесь. Бояться нам нечего. Возьмем с собою нашу бедность и наших детей — и странствуем!

— Да, Гитель, но с домом что мы сделаем?

— Вот, видишь ли, дом то мы можем отдать братству. Пока живы будем, оно будет высылать нам доходы с него, а когда мы умрем, дом за ним останется, и оно за это поминки по нас справлять будет.

Корабли, отправляющиеся на Восток, к колыбели человеческого рода, часто везут таких переселенцев. Это не те здоровые лица, которые отправляются в новые части света для отыскания себе свободного куска земли, чтобы обработать его своим трудом и прилежанием. Нет, это люди большею частью старые и дряблые, давно готовые проститься с жизнью, и предпринимающие это путешествие единственно в интересе души, чтобы умереть на земле, где некогда процветало и похоронено величие Еврейского народа, где каждая развалина, каждый холм, каждая, пещера связаны с священными воспоминаниями, где кедры Ливана навевают священные сказания, переходившие из рода в род, где некогда Евреи имели свой храм, своих жрецов, своих царей и полководцев, и все отрасли их могущественного племени жили в братском единстве!

БАШЕНЬКА

На дворе стоит август. В деревне все точно вымерло. Все, кто только может работать, мужчины, женщины, едва вышедшие из детства юноши, все погнаны вооруженною рукою управляющего на поле и в лес, жать и колоть дрова. В нищете и голоде люди проводят здесь жизнь среди окружающего их изобилия, отдают последние силы за кусочек хлеба, за горсть гороха. Бедные до последней степени, они составляют богатство своего помещика. Их имущество и кровь, их дни и ночи, труд и доход с него, умственные и физические силы — все это собственность чужого человека, за которым закрепил их закон. Он может отдавать их в наем и продавать, дарить и проигрывать в карты, как неодушевленный и лишенный всякой воли предмет. Семейные узы для них не существуют; они живут жизнью пресмыкающегося червяка, но терпят все молчаливо. С самого раннего детства приученные к лишениям, самоотречению, безмолвному страданию, воспитанные в слепом повиновении, запуганные бесчеловечною строгостью, эти несчастные крепостные томятся до конца своей жизни, не видя ни одной радостной, светлой минуты!

В настоящую минуту все они в поле и в лесу; в деревне, которая кажется вымершею, осталось только несколько дряхлых стариков и еще неспособных к работе детей. низенькие глиняные избушки, с обветшалыми соломенными крышами и маленькими оконцами, пусты; из труб не подымается дым, в стойлах не ржет и не мычит ни одно животное, нигде не слышно детского хохота, старики сидят точно немые; какой-то томительный страх по-видимому останавливает всякие звуки, подавляет всякое выражение радости и веселости.

Страшною угрозою смотрит на деревню с соседнего холма господский дом; там живет всемогущий повелитель, произвол которого не имеет пределов.

Вот с этого холма спускается высокий мужчина в охотничьих сапогах, коротком охотничьем сюртуке и с длинным хлыстом; впереди его резво бегут две борзые собаки. Крестьяне, попадающиеся ему на встречу, кланяются до земли. Гордый помещик не удостаивает их даже взглядом и медленно проходит безмолвную деревню. На конце её стоит большой дом. Цветы, растущие пред ним, певчия птицы в клетках, висящих на белых стенах, чистота, опрятность и некоторого рода изящество — все это представляет резкий контраст с унылым видом всего села.

Этот дом — трактир. Тут живет Яков Ашкеназ, старик, имеющий кое-какие деньжонки и прелестную дочь.

Пред домом работник роет водосточную канаву. Увидев помещика, он оставляет заступ, снимает шапку и низко кланяется.

— Дома хозяин? — спрашивает помещик.

— Никак нет.

— Где он?

— На мельнице.

— А Башенька?

— Дома.

Помещик входит в дом и открывает дверь в комнату, где сидит за работой молодая, цветущая девушка; при виде нежданного гостя она встает с видимым испугом. Он бросает шляпу и хлыст на диван, сам садится тут же и, протянув ноги на стоящий подле дивана стул, начинает разговаривать с девушкой, щеки которой горят. а руки дрожат. Она стоит как преступник пред судьей, склонив голову и потупив глаза.

— Я писал к тебе, Башенька — говорит помещик. — Получила ты мое письмо?

— Получила-с.

— Отчего же ты не пришла в мой дом?

— Что я стала бы делать там?

— Хозяйничать, пока я не женюсь во второй раз.

— Я не способна вести хозяйство в большом доме, и притом мой отец — один.

— Да и я тоже один. Я отдам хозяйство в твое полное распоряжение; переходи ко мне, разыгрывай барыню, коли это тебе лучше нравится, — но так или иначе, ты должна остаться у меня. Я хочу этого во что бы то ни стало. Тебе будет хорошо; я выпишу для тебя наряды из Москвы, дам тебе экипаж и заставлю моих людей служить тебе. Переходи же, Башенька; поверь, тебе будет хорошо жить у меня.

— Не сердитесь на меня, пожалуйста, но то, что вы мне предлагаете — грех, на который я никогда не решусь. Я бедная, простая еврейка, а вы — знатный господин, которому мы обязаны повиноваться...

— Вот это-то вы, кажется, и забываете. Моя доброта избаловала вас. Вы забываете, что все, окружающее вас — моя собственность, что я могу каждую минуту выгнать вас из этого дома и деревни, что вы не имеете права унести с собою отсюда ни одной крохи хлеба.

— Разве отец мой не платит вам?

— Да хоть бы он платил вдесятеро больше! Евреям не дозволено жить в этих местах, и твой отец здесь ничто иное, как мой приказчик, мой слуга, мой крепостной, у которого я могу отнять каждый скопленный им грош и которого я волен во всякое время выгнать из моего именья.

— Мой отец знает это. Он тоже самое сказал вчера, когда я ему показала ваше письмо.

— Мое письмо?

— Да.

— Что же сказал твой отец?

Девушка молчала.

— О, я не сомневаюсь, что он еще поддерживает твое глупое упорство. Правда?

Девушка не отвечала; она боялась повредить отцу. Помещик встал, положил руку на белое плечо Башеньки и самым кротким голосом, на какой он только был способен, сказал:

— Послушай! Когда ты была еще ребенком и обещала сделаться прелестнейшей девушкой, я обратил на тебя внимание. Из любви к тебе я отдал эту корчму твоему отцу за ничтожную плату; я сделал много для того, чтобы обеспечить его жизнь. Он — неоплатный должник мой. Ты сама это знаешь. Слушай же: в уплату за мои благодеяния я требую у твоего отца тебя; долг свой он обязан отдать мне или тобою, или — всем своим состоянием. Ты понимаешь, что станется с ним и с тобою, когда я опять сброшу вас в ту пропасть, из которой я же вытащил вас.

Башенька низко наклонила голову под этим ударом. Она хорошо понимала значение этих угроз, она знала человека, которому имела несчастье понравиться.

— Ну, что-же? — спросил помещик.

— Уничтожайте нас! — прошептала бедная девушка, не пытаясь даже молить о пощаде, на которую она не могла надеяться, зная характер этого человека.

Бешенство ясно выразилось на лице помещика, он выпрямился, ноздри его раздулись, губы задрожали; в эту минуту он был похож на хищного зверя, собирающегося устремиться на свою добычу.

— И уничтожу! — прошипел он — Берегись!

Бедная девушка дрожала всем телом, кровь застывала в её жилах, она слишком хорошо знала, что ожидало ее; согласиться — значило погрузиться в грязь и позор, отказаться — значило обречь себя на вечную нищету; в первом случае — поругания, во втором — голодная смерть. А отец её! А этот несчастный старик, достойный горького сожаления в обоих случаях!.. Бежать? Но куда? Где, в этих местностях, откроется бедным евреям радушная дверь, кто примет нищих беглецов?

— Берегись! — повторил помещик. — Вам, должно быть, кажется, что я уже не господин ваш, потому что вы так давно не чувствовали моей силы! Вы забываете, что я могу, если не убить, то до смерти загнать вас, — я могу все отнять у вас и выгнать из дому как паршивых собак, я могу искрошить мозг в костях ваших и выточить по капли вашу кровь, и вы должны все это сносить безропотно. Или, может быть, вы думаете жаловаться на меня начальству? В таком случае я сожалею вам. Разве вы забыли, что евреи не имеют права селиться в этих местах? Разве вас не спросят сейчас же: как вы смели ступить на эту землю вопреки закону? Как вы осмелились поселиться здесь?

Девушка с отчаянием взглянула в окно; в эту самую минуту в дом входил Яков Ашкеназ, не подозревая, какая буря только что разразилась над ним.

— Отец! — сказала девушка.

Одной минуты было достаточно помещику для того, чтобы прийти в себя. Он спокойно отворил дверь в соседнюю комнату и сказал Башеньке:

— Войди сюда, я не хочу, чтобы твой отец застал меня с тобою; ступай.

Девушка повиновалась. В это время старик вошел в комнату. Испуг овладел им при виде коршуна в гнезде голубки, но он скрыл свое волнение и низко поклонился.

— Я пришел к тебе по делу, Яков, — сказал помещик, — садись, — ничего, садись — и выслушай меня спокойно.

Яков, дрожа от страха, сел в угол дивана.

Помещик начал:

— Послушай, старик. Я из тех людей, которые идут прямо к цели и не любят обиняков. Какого ты мнения о твоей дочери?

— Она добрая и честная девушка, — украшение моего дома...

— И при этом хороша, — очень хороша, правда?

— Хороша как ангел, и чиста как он.

— Как ты полагаешь, осчастливит она человека, которому будет принадлежать?

— Без всякого сомнения.

— Стало быть, мы с тобою совершенно одинакового мнения. Нигде еще не встречал я девушки прелестнее твоей дочери, и полагаю, что в этих печальных степях, в моем пустом доме, такое молодое, цветущее создание, полное огня и свежести, во всяком случае может служить лучшим препровождением времени, чем охота, игра и попойка. Как ты об этом думаешь?

— Господин помещик, я бедный старый человек...

— Да, это правда; у тебя чувства уже совсем притупились; притом же вы, евреи, такие щекотливые; для вас только и важно, что Бог, Тора и законная жена... Послушай, я пришел сделать с тобой сделку. Ты человек старый. Когда несчастье выгнало тебя с родины и ты постучался в мою дверь, у тебя не было ничего, кроме больной жены и цветущего ребенка. Жену ты похоронил на моей земле. Ты поселился около её могилы, начал хозяйничать в моем поместье, жать на моих полях, жить в моем доме; ты богател от моих крестьян, дочь твоя росла среди моего богатства, под лучами моих милостей!..

— Господин...

— Не прерывай меня. Ты много должен мне. Ты должен мне не только то, что заработал, но даже то, что потерял. Я могу каждую минуту выгнать тебя отсюда в такой же бедности, в какой ты пришел сюда. Если хочешь сделаться со мною, если хочешь обеспечить свою будущность, назвать этот дом, с его садами и полями, твоим, — то пошли свою дочь в мой дом...

— В ваш дом? В качестве чего?

— В качестве... ну, во всяком случае, не жены. Она будет вести хозяйство и распоряжаться прислугой, она будет ходить в шелку и ездить в моих экипажах, она заживет очень хорошо. Когда я женюсь, она вернется к тебе. А ты станешь делать, что захочешь, и жить, где тебе вздумается. В тот самый день, как Башенька вступит в мой дом, ты сделаешься полным собственником и независимым человеком.

— Да накажет меня Господь, — отвечал старик, подымая глаза к небу, — если я вздумаю торговать счастьем моей дочери! Нет, хотя бы вы отдали мне всю вашу деревню и всех ваших крепостных, — я не решусь на это.

— Но подумай о твоей будущности, несчастный! Неужели ты думаешь, что в случае твоего отказа ты останешься тем же, чем ты теперь? О, нет, — на старости лет ты узнаешь, что значит нищета! Долго пришлось тебе взбираться из прежней бедности на теперешнее довольство, но одним прыжком ты очутишься опять внизу. Не раз будешь ты проклинать свое глупое упорство. С посохом в руке, с голодом в желудке, с отчаянием в душе станешь ты скитаться по свету вместе с твоею дочерью! Первый луч зари будет пробуждать вас обоих к новым страданиям, и последний свет вечерней зари никогда не принесет вам покоя. Ты лишишься всего, что в течение стольких лет успел скопить тяжелым трудом, а твоя нежная дочка, для которой ты и сеял, и жал, станет протягивать тощую руку для милостыни, если не захочет кормить и тебя и себя своею молодостью... Слышишь, старик?

А этот старик сидит точно преступник под пыткой, между тем как помещик бешено ругается над ним; все нервы несчастного страшно напряжены; все ткани его жизни сжигаются медленным огнем. Впереди не видно ни малейшей надежды... Где найти средство смирить гнев, похотливость и мстительность всесильного господина?

— Даю вам время только до завтра, — сказал помещик, вставая, — или Башенька придет ко мне, или я исполню свое слово. Делайте, как знаете!

— Ясновельможный господин — отвечал Яков, и слезы покатились по его лицу — если ваша воля непоколебима, если вы не хотите сжалиться над стариком, стоящим на краю могилы и над ребенком, единственное преступление которого составляет его добродетель, — то делайте с нами, что вам угодно. Я близок к смерти; небо скоро избавит меня от страданий и нищеты, — а дочери моей оно пошлет силу и смирение в несчастье, безропотную покорность воле Божией!

— И так, нет?

— Нет, господин помещик, нет и нет!

В эту минуту дверь соседней комнаты отворилась и Башенька тихо вошла. По-видимому, она молилась, и это укрепило ее: красные от слез глаза её сухи, и вся она гораздо спокойнее, чем можно было ожидать, судя по удару, поразившему ее. С глубокой любовью обняла она старого отца.

— Да благословит тебя Бог, батюшка, — сказала она, — да ниспошлет Он тебе силу и терпение в несчастье, которое ожидает нас. Наше временное довольство разрушено, но вечное спасение наше упрочено.

Весь дом задрожал, когда помещик захлопнул за собою дверь. В бешенстве вышел он из этого дома, в котором до сих пор обитали мирное счастье и довольство и куда теперь проникли скорбь и слезы. Пение птичек в клетках, благоухание цветов на окнах, яркий свет солнца на небе — все это кажется горькою насмешкою над страданием несчастного старика и его дочери, которые оплакивают внезапно разрушившееся счастье, оплакивают свою судьбу, отданную ими на произвол человека, для которого нет ничего святого, кроме его воли, и который ничему не повинуется, кроме своих страстей.

Единственный дом в обширной деревне, в котором люди сытно ели и мягко спали, в комнатах которого можно было увидеть веселое лице и услышать веселый голос, — сделался теперь, подобно всем остальным избушкам, приютом безотрадного горя.

Когда в деревне все стихло и стемнело, и усталые крестьяне вползли в свои хижины, чтобы найти во сне покой и забвение, Яков Ашкеназ, оставив дочь в темном углу её комнаты, отправился к церкви.

К ней примыкал небольшой кирпичный домик, сквозь закрытые ставни которого пробивался в это время на улицу свет. Тут жил священник. Яков вошел в комнату. Священник сидел за ужином в кругу своего семейства, как патриарх среди своего племени, Восьмидесятилетняя жизнь убелила его голову и бороду. Почтенное лице, честный и открытый характер, неистощимая доброта, неутомимое терпение и строгая нравственность заставляли всех, прибегавших к нему за советом, смотреть на него как на отца.

Когда отворилась дверь, священник заслонил рукою глаза, чтобы лучше рассмотреть вошедшего.

— Яков Ашкеназ, кажется? — спросил он свою жену.

Но у неё зрение было еще слабее, чем у мужа, и прежде, чем она хотела обратиться с таким же вопросом к одному из своих внуков, гость стал уже подле самого священника.

— Точно, Яков, — сказал старик. — Вы у нас редкий гость. Какими это судьбами? Дайте-ка ему место, дети. Дмитрий налей чаю... С ромом или без рому, Яков? Да садитесь же! Что это вы такой печальный? Уж не случилось ли, упаси Господи, какое-нибудь несчастье?

— Да, батюшка, страшное несчастье постигло меня.

— Несчастье? Ваша дочь здорова, дела идут хорошо, — что же может так печалить вас?

— Случалось ли вам, батюшка, видеть, как поле, закрытое густыми и золотыми колосьями, в одну минуту побивается градом, который налетает совсем внезапно, неожиданно?

— Да, небо не посылает парламентеров, не вступает в предварительные переговоры, когда собирается разгромить кого.

— Верно я тяжко согрешил против него! Скажите, за кого вы меня считаете?

— Я не понимаю вас.

— Скажите мне, кто я таков?

— Да кто? — сказал священник, улыбнувшись — Яков Ашкеназ, счастливый отец, хороший и богатый корчмарь, добрый человек, которого я люблю и уважаю.

— Ах, всем этим был я до сих пор. — Но завтра, когда вы будете лежать еще в постели, я буду ничто иное как нищий, бесприютный бродяга, обязанный просить милостыни; все мое состояние будет заключаться в мучительных днях и бессонных ночах, в скорби и воспоминаниях прошедшего, разбитого счастья?

— Яков, вы пугаете меня... Что с вами?

Священник кивнул своей семье, она тотчас же вышла из комнаты и оставила Якова и священника наедине.

— Что же случилось, Яков?

— В один час произошла самая печальная перемена! О, моя дочь, моя бедная дочь! Я сам стар и не привык нежиться, у меня еще здоровые руки и здоровые нервы, и если мне придется прожить еще несколько лет в лишениях и горе — это еще небольшое несчастье... Но моя дочь! Скажите, батюшка, можете вы себе представить мою Башеньку просящею милостыни у чужих дверей или прислуживающею чужим людям, после того довольства, в котором я ее воспитал?

— Но вы бредите! — с испугом сказал священник.

— К несчастью, нет.

— Так объясните мне все, успокойте меня.

— Нравится вам моя дочь, батюшка?

— Конечно, нравится.

— Ну, она нравится тоже нашему помещику.

— Что же дальше?

— Вы не догадываетесь? вы старый и благочестивый человек, а наш помещик — сорокалетний безбожник. Что же, вы все еще не понимаете? Башенька имеет несчастье быть красивою; помещик хочет пользоваться ею, пока ему не вздумается жениться. Он обещает отпустить ее как скоро в дом войдет новая помещица, и за это предлагает мне деньги и дом. Надеюсь, что хоть теперь вы поняли.

— К сожалению, слишком хорошо понял. Ну, а что же она?

— И вы можете спрашивать?

— Башенька отказывается? Стало быть, нищету и тяжелый труд она предпочитает званию наложницы важного господина?

— А вы сомневались в этом?

— Нет, но я радуюсь, когда встречаю еще на свете хороших людей, где бы они не встречались мне.

Последовало не долгое молчание.

— О чем вы задумались, батюшка? — спросил Яков, всматриваясь в бледное лице старого священника.

— О твоей Башеньке и об Иосифе.

— Об этом вы вспомнили теперь?

— Какая чудесная парочка вышла бы из них, если бы вы не воспрепятствовали их браку с таким упорством.

— Бог не захотел этого! — со вздохом сказал Яков.

— Не ропщите на Бога. В то время вами овладел злой дух высокомерия. И из-за чего? Из-за того, что Иосиф был солдат, не особенно набожен и не особенно богат, — хотя он человек славный и много видевший на своем веку.

— Вы правы. В то время я был в каком-то ослеплении и забыл, кто такой я сам и чем могу сделаться. Но все это уже прошло. К чему откапывать давно забытые вещи.

— Стало быть и Башенька забыла?

— Этого я не знаю. Башенька — благочестивая дочь и исполняет волю своего отца. С тех пор, как я отказал Иосифу, я не слышал от неё ни одной жалобы, ни одного желания, ни одной просьбы; но что у неё на сердце — это мне не известно.

— Смотрите-же, как чудно правит всем рука божья. Вы отвергли искательство отставного солдата, вашего собственного племянника, который, едва освободясь от службы, пришел к вам и попросил руки своей двоюродной сестры; вы сделали это вместо того, чтобы дать вашей дочери защитника, а вашей старости надежную опору. В глубокой печали он отправился отсюда в Москву, чтобы приняться за работу и забыть. Теперь мы его вызовем оттуда; он ловкий, энергический и честный человек; он приидет и поможет вам.

— О, нет, он не сделает этого.

— Вы, значит, не знаете, что такое любовь. Поверьте тому, что говорит вам старый священник: чем страшнее будет несчастье, которое обрушится на возлюбленную этого человека, тем счастливее сочтет он себя, если успеет освободить ее. Он благословит небо за то, что оно избрало его её спасителем, и нет сомнения, что на сколько быстро могут бежать лошади, на столько же скоро Иосиф будет здесь.

— Дай Бог! Когда угроза помещика поразила меня как громовой удар, я прежде всего подумал о вас, отце всей нашей деревни, человеке, который всегда протягивает руку помощи всякому, приходящему к нему — будь это христианин или еврей, богатый или бедный. Да сохранит вас Бог, батюшка, и да утешит Он вас так, как вы меня утешили.

С этими словами Яков вышел; на душе у него было легче чем прежде, и в таком настроении вернулся он к своей глубоко-опечаленной дочери.

Было уже очень поздно и во всей деревне не светилось ни одного огонька.

Башенька лежала в лихорадочном жару, когда отец её вошел в комнату. Сальная свеча нагорела, в комнате было мрачно и уныло, два-три кушанья стояли на столе, холодные и нетронутые. В кухне, из которой обыкновенно доносились в комнаты веселые крики и болтовня работников и слуг, теперь было тихо. По всему дому прошло предчувствие большего несчастия, не смотря на то? что ни Яков, ни его дочь никому не сказали о своем горе.

— Дитя мое, — сказал Яков, подходя к постели, — я принес тебе от нашего друга-священника утешение и надежду. Только неделю, по словам его, придется пострадать нам, — а там явится помощь.

— Какая же это надежда, отец? — спросила Башенька, приподымаясь на постели.

— Дочь моя — сказал старик, заплакав и судорожно прижимая девушку к груди — обещай мне, что если, в это тяжелое время испытаний и гонений, нас может быть разлучат, — если тиран наш будет пытаться завлечь тебя в сети соблазна, насильно завладеть тобою, — обещай мне, что ты устоишь против всех искушений и угроз!

— О, клянусь вам всем святым, что я останусь тверда до последней минуты моей жизни!

— Хорошо, теперь я спокоен, дитя мое!

— Теперь, скажи мне, батюшка, какие надежды и какая помощь ожидает нас?

— Иосиф...

— Боже мой! Иосиф!

— Ты испугалась... А я думал, что ты любишь его...

— Люблю также, как ненавижу помещика.

— В самом деле? Отчего же ты ничего не говорила мне об этом?

— Отчего? Оттого, что я видела, как сурово ты обходился с Иосифом, как избегал ты встречи с ним, как отказывал ему в выполнении давно данного обещания... Неужели после этого я стала бы выпрашивать у тебя этого человека как милостыню! Неужели я решилась бы огорчить тебя на старости лет? В душе я сильно страдала, но ни одной жалобой, ни одним взглядом не обнаружила того, что старалась скрыть из любви к тебе.

Старик уныло опустил голову.

— Бог наказал меня! — сказал он после некоторого молчания — Бог наказал меня. Когда еще вы оба были детьми, когда ты и Иосиф играли пред нашим домом и росли вместе, как два голубя, — тогда твоя покойная мать говорила мне: «Славная когда-нибудь будет парочка!» Скоро после того несчастье постигло наше семейство: мы потеряли состояние, родители Иосифа обнищали; сам Иосиф, бывший в то время почти ребенком, был взят в военную службу; мы должны были бежать, чтобы не попасть в руки злых кредиторов. Я отправился на. север, в местность, где до тех пор не жил ни один еврей; я думал, Бог вездесущ, и мы можем молиться. Ему где бы то ни было. Твоя больная мать последовала за мною. Тебе в то время было восемь лет. Лишенный всего, усталый и голодный, я добрался к дому, стоящему вот на этом холме. Теперь в нем поселился хищный зверь, тогда в нем жил добрый человек. Прежде чем я успел рассказать ему всю историю моей жизни, а твоя мать — осушить свои слезы, он уступил мне на самых снисходительных условиях эту корчму, которая в то время была простая деревенская лачужка, прилегающий к ней сад и поле. Жене моей уже не привелось увидеть» как место старой лачужки заступил новый дом, и как амбары наши наполнились произведениями земли, обработанной нашими собственными руками; она умерла, призывая на нас Божье благословенье. И Бог услышал её молитву. Наше благосостояние росло с каждым днем, имущество наше постоянно увеличивалось. Но в поместье приехал новый владелец и казалось, что он наследовал от прежнего помещика расположение к нам. Жестокий со всеми остальными, с нами поступал он очень ласково. Ах, я не подозревал тогда, что он любит отца из-за дочери; волк нарядился в овечью шкуру. В это время нежданно, негаданно пришел к нам Иосиф. Кто узнал бы в нем прежнего еврейского мальчика в длинном кафтане, с розовыми щечками и добрыми набожными глазами. После пятнадцатилетнего отсутствия вернулся он к нам с загорелым лицом, грубым голосом, увешанный медалями, решительно не похожий на еврея; он пришел и напомнил мне об обещании, про которое я давно уже забыл. Ты мне ничего не говорила. У меня были совсем другие планы и я хотел найти тебе не такого мужа. Теперь только я вижу, что поступил против воли Божьей. Я преклоняюсь пред Ним и не ропщу. Защитить нас Иосиф не может, но он может сделаться нашей опорой, взять на себя часть моего труда и часть твоего горя и забот, он может, если захочет, стать посохом, па который мы обопремся в нашем теперешнем несчастий.

На другой день, чуть только занялась заря, перед трактиром появилось несколько человек, и сильный стук в двери прервал короткий, тяжелый сон хозяев. Яков встал с постели; первые лучи света проникли в комнату, и старик показался самому себе осужденным преступником, которого палач собирается вести на эшафот; глубокий вздох вырвался из его растерзанной груди; он собрался разбудить дочь, но в эту минуту она очутилась пред ним, бледная, но спокойная.

— Идут! — сказал старик. — Печальное утро.

— Я знаю, помещик сдержит слово.

Яков отошел к окну, чтобы незаметно вытереть выступавшие слезы, а Башенька велела старой служанке отворить двери.

— Погоди! — крикнул старик и, подойдя к сундуку, открыл его, вынул несколько денег и спрятал их в карман. — Будет хоть на путевые издержки! Если я принужден оставить все, что послал мне Господь, — полные амбары, стада, сад и поле, которое я обработал собственными руками, мельницу, которую я сам построил, все плоды долгой изнурительной работы, — то хочу по крайней мере спасти немного скопленных денег: они на некоторое время не допустят нас до нищеты.

После этого дверь отворили и в дом ворвалась целая толпа слуг, а за ними, с выражением дьявольской злобы, следовал сам помещик.

Отец и дочь отступили на несколько шагов при виде этого человека, их гонителя, судьи и палача. Но он подошел к старику и, положив руку на его плечо, сказал:

— Решительный час пробил. Я не дам вам ни одной минуты отсрочки. Дело идет о жизни и смерти, или, что еще хуже, о благосостоянии и нищете. Проститесь с этим уютным домом, с этими амбарами, со всем, что окружает вас; одно мое движение — и эта дверь на веки закроется за вами. Вы очутитесь нищими в чужой земле, без крова и приюта, не зная, где приклонить голову. Твоя дочь, старик, слитком добра и набожна для того, чтобы бросить своего отца на произвол судьбы, принести в жертву старика, который, после долгих лишений и трудов, создал себе покой и довольство и теперь должен расстаться со всем этим и снова начать добывать хлеб свой в поте лица. Твоя Башенька жила бы в моем доме как королева, у неё было бы все, что радует девичье сердце и льстит тщеславию. И если бы после того она вернулась в отцовский дом с богатыми подарками, как любовница помещика Голосова, как наследница всего состояния, которое отец её назвал бы тогда своим, — то, конечно, нашелся бы еврей, который с удовольствием женился бы на ней. И печалиться этим тебе решительно нечего.

Башенька, пораженная прямо в сердце, бросилась к своему отцу.

— Идем, идем, батюшка! — вскричала она. — Пусть будет, что будет, — лучше жить подаянием, чем роскошествовать в его доме.

Но в ту минуту, как она, увлекая за собою отца, хотела отворить дверь, помещик, не помня себя от бешенства, грубо схватил ее за руку.

— Стойте! — крикнул он, и голос его и все тело дрожали от волнения, — стойте! Вы не выйдете отсюда, пока вас не обыщут! Может быть, вы что-нибудь украли... Здесь все мое — каждый гвоздь на стене, каждый грош и каждая тряпка в сундуке. Вы пришли сюда нищими — нищими и уйдете.

Он подал знак; грубые руки схватили отца и дочь, обыскали их и отняли то, что желали они спасти от всего своего имущества. На несчастных осталось только платье...

Тяжело и грозно затворились за ними ворота. Старик и девушка очутились на улице, лишенные приюта и помощи, без гроша в кармане, без надежды в сердце. Куда обратиться им? Они вопросительно смотрят друг на друга. Вчера еще они были так счастливы, имели все, что красит человеку жизнь и лишает его заботы о грядущем дне, — сегодня они бесприютны и страшатся за каждый грядущий час...

Пустая телега проезжает по дороге; девушка зовет кучера. Она знает его.

— Не свезешь ли ты нас в Болослав? — спрашивает она и, обратясь к отцу, прибавляет: — через два часа мы будем в городе, между другими людьми.

— Извольте — отвечал кучер и спрыгнул с телеги, чтобы помочь девушке взлезть в нее.

Старик остановил ее.

— Башенька, — сказал он — сегодня суббота.

Девушка отступила на несколько шагов, телега проехала дальше, и несчастные остались одни.

Что делать?

Образ старого священника восстал как утешение в душе Якова. Там у церкви стоит мирное жилище достойного служителя её, — единственное место, где они могут найти приют, и куда не последует за ними злоба их гонителя.

И действительно, никто из нуждающихся в помощи никогда не стучался напрасно в эту дверь; каждый находил в этом доме совет, слово утешения, кусок хлеба.

Робко пробираются они к этому дому, на который возложили они теперь всю свою надежду, — и во имя прекрасной заповеди любви к ближнему, которая так часто на устах людей и так редко в их сердцах, священник принимает несчастных; его открытое радушие, задушевное участие ложится целительным бальзамом на их израненные сердца, Здесь они пробыли несколько дней; отсюда старались они смягчить железное сердце бесчеловечного помещика, отсюда посылали печальные взгляды на свой опустелый дом, здесь молили Бога, чтобы Он, пославший им такое тяжкое испытание, сжалился над ними.

И Бог умилосердился.

Спустя несколько дней, среди общей тишины, раздался в деревне звон колокольчика и пара быстрых лошадей, запряженных в почтовую кибитку, остановилась пред трактиром.

Напрасно стучится приезжий в ворота, дверь, окна, напрасно зовет по именам прежних обитателей дома, — никто не отвечает ему. Приезжему становится страшно, холодный пот выступает на его лице, он едва держится на ногах от мысли, что тут случилось или преступление, или несчастье.

Крестьянка проходит мимо. Незнакомец подходит к ней так быстро и в таком волнении, что она вскрикивает от испуга.

— Где здешние хозяева?

— Там, — отвечает крестьянка, указывая на дом священника, и поспешно уходит.

Приезжий старается прийти в себя и быстро направляется к церкви.

Какое свидание! Судьбы Божии неисповедимы! Человек, оставивший семейство старого еврея с оскорбленным сердцем и разрушенными надеждами, является теперь ангелом-спасителем этого самого семейства, светлою звездою во тьме их печали; к нему обращены теперь, их надежды, в нем видят они свое избавление.

Радостные приветствия, слезы, рукопожатия, обещания, проклятия тирану, угрозы... Старый священник стоит тут же и наслаждается этою семейной сценой; она — его дело, дело мира и примирения.

Бешенство овладело Иосифом, когда он узнал о случившемся, глаза его засверкали, губы задрожали, кулаки сжались; он не мог сидеть на месте и в сильном волнении ходил по комнате.

— Я пойду туда! — вскричал он наконец, — Куда?

— В господский дом.

Башенька быстро поднялась с места и, положив руку на плечо Иосифа, бешенство которого испугало ее, сказала:

— Нет, ты не пойдешь туда теперь; я умоляю тебя не делать этого.

— Она права, — заметил священник, — когда человек хочет подействовать на другого, то прежде должен овладеть собой.

— Хорошо, я подожду — сказал Иосиф — хотя пол горит у меня под ногами, а сердце так и хочет выскочить из груди. Неужели же в России нет закона? Неужели эти знатные господа могут распоряжаться людьми, как стадом скотов? Я был солдатом, я привык к дисциплине; я научился уважать высших по чину и званию, но знаю, что и для этих высших существует закон, что произволу их поставлены границы. А тут в деревне тиран изрезывает нас в куски, высасывает нашу кровь — и мы молчим! Если б царь знал, сколько человеческих существований попирается этими дворянами на обширном пространстве его государства, он положил бы конец рабству и дал бы свободу несчастным, окропляющим чужую землю своим потом и своею кровью!

— До Бога высоко, до царя далеко! — сказал священник. — О, если бы можно было говорить и если бы этот голос доходил до золотого дворца нашего доброго царя! Но придет время, когда нас станут слушать, когда угнетенные вздохнут свободно, а притеснители умолкнут, когда несчастные крепостные назовут своею землю, которую они теперь обрабатывают, как бессмысленные скоты, голодая, перенося побои, когда в широком русском царстве спадет ярмо с двадцати пяти мильонов людей, поставленных на степень животных. Произвол помещиков сгнил, — он рухнет, и этим закончится время позорного рабства. Резкие преграды, отделяющие теперь одно сословие от другого, уступят духу времени, и все общество сольется в одну великую семью. Я не доживу до этого, но возрадуюсь в могиле, и дух мой будет посещать эти хижины, в которых обретет он более счастливое поколение!

На другой день, после томительно проведенной ночи, долгой, как боязливое ожидание, Иосиф встал с постели, надел лучшее платье и отправился в господский дом, сопровождаемый благословениями достойного священника и пожеланиями двух несчастных, наиболее заинтересованных результатом его свидания с помещиком.

Несколько праздных лакеев из крепостных расхаживали перед большим, неуклюжим домом и забавлялись тем, что травили собаками крестьян, проходивших на тяжелую работу мимо господского дома. Собаки налетали на несчастных и как будто знали, что могут безнаказанно рвать их платье и кусать их тело. Чем громче кричали эти бедные люди, тем нахальнее хохотала вся эта сволочь, облеченная в пестрые ливреи.

Появление Иосифа, которого воинственная наружность произвела впечатление на лакеев, положило конец этой дикой забаве.

— Дома г. Голосов? — спросил Иосиф. — Можно его видеть?

— Потрудитесь подняться наверх, налево по коридору, — там вам скажут.

Иосиф медленно пошел по лестнице. Наверху он остановился, чтобы привести в порядок мысли и припомнить все, что он хотел сказать тирану для смягчения его сердца. Он слишком хорошо знал, что от этого свидания зависела судьба дорогих ему людей; он знал также, с каким человеком приходилось ему иметь дело.

У двери передней стоял слуга. Чтобы подействовать на него сразу, Иосиф принял самое гордое выражение лица, и спросил:

— Дома барин?

Слуга утвердительно кивнул головой и пропустил гостя.

Иосиф вошел.

Первая комната была пуста. Во второй, спиной к дверям, сидел за ломберным столом помещик; он упражнялся в перетасовке карт, передергивании, шулерской сдаче и тому подобных фокусах. Испуганный стуком, он быстро вскочил со стула и окинул взглядом пришедшего. В одну минуту они узнали друг друга и оба вскрикнули от страха; один прислонился к столу, другой сделал несколько шагов к двери... С минуту длилось томительное молчание.

Еврей первый пришел в себя. Быстро сообразил он все и составил план своих действий; противник его еще не оправился от смущения, когда он стоял уже вооруженный и совершенно готовый к битве.

— Господин полковник, — начал он.

Эти слова как кинжал поразили помещика; он вытянулся во весь рост, как будто готовился защищаться; бледность, покрывшая его лице, изобличала происходившую в нем борьбу.

— Вы ошиблись, — сказал он наконец, — кто вы такой и что вам угодно?

Иосиф был уже совершенно спокоен и полон сознания своего превосходства.

— Я отставной унтер-офицер седьмого волынского пехотного полка и пришел поздороваться с моим полковником, — отвечал он.

— Кто же здесь полковник? — крикнул помещик.

— Роман Васильевич Конопков.

— Ну, так ступай ко всем чертям, у которых ты можешь найти твоего Романа Конопкова. Здесь живет помещик Голосов, владелец деревни Милятино.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Иосиф совершенно спокойно, — я тем более убежден, что вы мой бывший полковой командир, что вы, по вашей обычной рассеянности, забыли, кто вы такой и принимаете себя совсем за другого. Этой рассеянностью вы ведь всегда изволили отличаться; я хорошо помню, что она заставляла вас часто подменивать карты в игре с господами офицерами.

Помещик побледнел как смерть и посмотрел на стоявшего перед ним человека, как будто хотел убить его. Но тот, нисколько не смущаясь и сохраняя прежнее спокойствие, продолжал:

— Точно также, только по рассеянности, нередко забывали вы платить жалованье вашим солдатам и получали деньги на многих таких солдат, которые или давно умерли, или вышли в отставку, или дезертировали. Только по рассеянности застрелили вы на дуэли графа Горецкого, публично оскорбившего вас за рассеянную игру вашу в банк; когда же вы убежали, чтоб избавиться от наказания за это убийство, то только по рассеянности унесли с собою полковую кассу и теперь, на далеком севере, разыгрываете роль помещика Голосова.

Помещик с бешенством слушал эти слова. Как тигр стоял он, прислонившись к столу и, глядя на него, казалось, что он собирается устремиться на свою добычу. Глаза его налились кровью и как будто отыскивали оружие для уничтожения человека, который осмелился войти в пещеру льва и дразнить его.

На стене, недалеко от печки, висело несколько охотничьих ружей; глаза помещика остановились на них; он задрожал всем телом, и бешеным прыжком очутился у этой стены.

Смерть грозила Иосифу.

Он понял это.

— Господин полковник, — сказал он, не теряя присутствия духа и не делая ни одного шага назад, — там, внизу, ожидают моего возвращения мой будущий тесть и моя невеста; священник тоже интересуется мною; если вы меня убьете, то, конечно, никто не узнает, что помещик Голосов и полковник Коненков одно и тоже лице, — но ведь согласитесь, что и участи убийцы нельзя позавидовать.

Полковник остановился как вкопанный.

— Кто твоя невеста? — спросил он.

— Моя двоюродная сестра Башенька! её отец мой дядя и её жизнь — моя жизнь.

— Вот как! Башенька! Так вот в чем дело! Стало быть, с тобой можно устроить сделку, мой любезнейший.

Полковник видимо успокоился.

— Ты, значит — продолжал он — приехал сюда для них?

— Конечно, г. полковник.

— Тсс ни слова о полковнике и о всем прочем! Ты рассказал эту историю твоим родственникам?

— Как мог я рассказать то, чего сам не знал. Я шел сюда, чтобы переговорить с помещиком Голосовым и нашел Романа Васильевича...

— Тсс... говорят тебе! Теперь я понимаю. Сколько ты требуешь за свое молчание?

— Я требую возвращения имущества моего будущего тестя.

— У твоего тестя нет никакого имущества.

— А я все-таки требую его. Я желаю, чтобы он получил в полную, неограниченную и наследственную собственность то имущество, которым он пользовался до сих пор как арендою, которое он почти создал своим трудом, на которое он потратил столько времени, денег...

— Дешевле не возьмешь?

— Дешевле не возьму.

— А если я вам дам денег и скажу, чтобы вы убирались подальше и навсегда позабыли обо мне?

— Тогда мы пойдем в соседний город и расскажем, что Роман Васильевич Конопков перебрался с Кавказа на север и преобразился в помещика Голосова.

Полковник разразился проклятием. Но оно не произвело ни малейшего впечатления на Иосифа; он стоял пред ним, спокойно скрестя руки, как человек сознающий свою силу и презирающий противника. И в самом деле, случай сделал Иосифа господином своего господина и отдал участь этого последнего в его руки. Не желая злоупотреблять таким неожиданным превосходством, он хотел им воспользоваться. Но для помещика была невыносима мысль — постоянно видеть перед собою своего врага и победителя.

— Значит мне предстоит вечно видеть вас вблизи себя?

— Когда мы вам надоедим, г. полковник, вы можете поехать путешествовать, — но мы отсюда не двинемся. Видите ли, г. полковник…

— Черт тебя побери: я не хочу слышать это слово.

— Я отучусь от него. Мой тесть давно уже привык к этому месту. Он так славно устроился здесь, отделал дом, развел сад, пустил в ход мельницу, и на многие другие хозяйственные обзаведения потратил он время и деньги. расстаться со всем этим без глубокой горести он не в состоянии. Деньгами всего этого не заменишь. Неужели вы думаете, г. полковник...

— Опять!

— Прошу прощения. Неужели вы думаете, что еврей любит только деньги и что для него земля ровно ничего не значит? Что всякому еврею можно сказать: «ступай из этого дома, который ты сам построил, из сада, который ты сам обработал, оставь возделанные тобою поля, разведенные тобою стада, вот тебе за все это деньги». Нет, ваше высокоблагородие. И еврей любит землю, на которой он родился или куда перенесла его судьба, — и старик, уступивший грубой силе, не возьмет добровольно никаких денег за свой дом и сад.

— Да рассуди-же, черт возьми, как следует. Скажи сам: кому принадлежит этот дом, эти поля, этот сад: твоему тестю или помещику Голосову?

— Во всяком случае, не помещику Голосову, — отвечал Иосиф с насмешливой улыбкой, — Мой тесть принял лачужку и выстроил из неё дом; за это ему обещали пожизненное пользование домом за небольшую арендную плату. Почти на голой степи он развел сад, огороды, стада, — и вы скажете, что все это принадлежит не ему? Впрочем, здесь дело идет не о вопросе права, а о том, как уладить это дело. Вы дадите подписку, что уступаете моему тестю в полную собственность все, что было у него на аренде, и возвратите ему все, отнятое у него, а я за это обязываюсь никогда не выдавать вашей тайну.

Помещик большими шагами ходил по комнате, — он придумывал другую развязку.

— А деньгами вы не удовлетворитесь? — спросил он. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы убрались подальше.

Иосиф отрицательно покачал головой.

— Ну, так черт с вами! — крикнул помещик и топнул ногой так сильно, что стекла в окнах зазвенели. — Пусть будет по-вашему!

— Все это надо сделать на бумаге, законным порядком. Тут слова не достаточны.

— Хорошо; завтра утром мы поедем в город.

— Я попрошу поехать сегодня.

— Ну, черт с тобой! Сегодня!..

Никто, кроме Башеньки, не узнал, в чем заключалась причина этого блистательного великодушие помещика. Для всех остальных это осталось загадкой.

Старый священник много радовался этому возвратившемуся счастью.

— Теперь свадьба! — сказал он Иосифу — Сейчас же свадьба! Роман не может быть без развязки. Не нужно никаких церемоний, никаких приготовлений; венчайтесь запросто, как в деревне.

Но где в русской деревне найти раввина, миньян[22] и других исполнителей брачного обряда. Начали думать и раздумывать. Старик по этому случаю задумался о своем одиночестве вообще и, верный еврейскому характеру, вспомнил о смерти.

— Вот, дети, — сказал старый корчмарь с глубокою ласкою, — как подумаешь, что рано или поздно надо умереть, что это может случиться совершенно неожиданно, что в этой местности нет ни одного еврея, который мог бы пойти за твоим гробом, помолиться о твоей душе, как подумаешь, что никто не празднует с нами наши праздники, не молится с нами в минуту горя и нужды, — так и спросишь себя на старости лет — не следовало ли бы прежде всего подумать о том, что неизбежно, о том, чтобы тебя не похоронили потом как какую-нибудь собаку.

У старика выступили на глазах слезы. Иосиф и Башенька были взволнованы.

После некоторого молчания, Иосиф, что-то обдумывавший, весело сказал:

— Не думайте об этом, дядюшка, и послушайте, что я вам скажу. Только не смейтесь…

— Ну, говори.

— Мы здесь заведем еврейскую колонию.

— Он с ума сошел! — со смехом сказал старик.

— Право, так, дядюшка. Мы выпишем сюда человек десять молодых, трудолюбивых евреев, они будут у нас работниками в поле, на мельнице и т д., и таким образом у нас составится маленькая еврейская община, еврейская колония.

— А что скажет правительство, не позволяющее евреям селиться в северной России?

— Э, Боже мой! Да кто здесь правительство? Правительство здесь — чиновники. Стоит только платить им по столько-то в год с человека, и поверьте, никакого дела им не будет до того, что несколько евреев ходят здесь в деревне за плугом и обрабатывают землю!

— А помещик?

— О, об этом и говорить нечего. Помещика я беру на себя. Человек может сделать все, что захочет, если только хочет серьезно, — а вы знаете, что помещик мне ни в чем не отказывает.

Через три месяца после этого, позади большего дома стояло два деревянных, чистеньких домика; тут жили новые колонисты — все молодые, здоровые люди. Некоторые из них приехали с женами; мужья работали в поле, жены — в саду или занимались пряжею.

Иосиф и Башенька обвенчались. Старик-корчмарь помолодел от радости; после многих лет, он снова видел себя окруженным своими единоверцами, среди которых он был как бы отцом и главой семейства.

Вскоре заговорили об освобождении крестьян. Помещик от злобы и досады не вытерпел и уехал за границу. Крестьяне вздохнули свободнее. Вся деревня приняла совсем новый вид, все казалось светлее и веселее, все — и лица людей, и листья деревьев, и пенье птиц...

С тех пор прошло лет семь. Помещик проедает свои доходы на чужой стороне; достойный священник лежит в могиле — он не дожил до освобождения крестьян. Башенька и Иосиф так и пышут счастьем и здоровьем; у них четверо красивых, здоровых детей. Отец их уже начинает ослабевать от старости, мало по малу перестает работать и большую часть дня проводит в своей молельне. Колония значительно расширилась. Около тридцати еврейских семейств, переселившихся из западной части России, сделались земледельцами; они обрабатывают поля, занимаются овцеводством, ткут полотно... А когда лето пройдет, когда на будущий год все заготовлено и начинаются морозы, — тогда эти неутомимые люди, собираясь в теплых комнатах, занимаются кузнечною, сапожною и столярной работой; и обучают детей — этих будущих представителей молодой, только что расцветающей колонии!

ОБОЛЬЩЕНИЕ.

Дело происходит в Варшаве, весною 1861 года.

Полдень.

По улицам молча снуют многочисленные толпы народа. Лучи апрельского солнца падают на мрачные массы,, Яркий свет солнца, как фальшивый тон, нарушает мрачную гармонию города; на улицах повсюду встречаешь мужчин и женщин в черных креповых платьях, с черными цепями — символ рабства, черными крестами — символ страдания, и черными поясами с миниатюрными портретами героев, страдавших, боровшихся и павших за отечество, Ни один звук радости, ни одна улыбка, ни один яркий цвет не нарушают однообразия общей печали. Все места гулянья закрыты, костелы отперты и полны молящихся. Кое где по улицам проходят мрачные похоронные процессии, их провожают не набожные ксендзы, вслед за ними поют не «Ave Maria» — с песнею свободы провожают здесь мертвецов на вечный покой. Иногда проходит, тяжело и однообразно шагая, военный обход, провожаемый ядовитыми взглядами. Все со страхом уступают ему дорогу, произнося про себя проклятия. Ксендзы в длиннополых кафтанах, патеры в рясах часто снуют между толпами, проворнее и хлопотливее обыкновенного; эти представители мира держат в священных руках своих — нити восстания. От времени до времени кто-нибудь из толпы раздает всем встречным писанные или печатные листки и мгновенно исчезает бесследно. Получившие такой листок быстро, не читая его и не оглядываясь, прячут его в карман. Это дневной приказ тайных клубов. Такие листки летят утром в окна, когда их открывают для проветривания комнат, их находят молящиеся на каменных плитах костела, когда они преклоняют свои колена для молитвы, покупатели получают их вместо свертков в кондитерских и мелочных лавках. Таинственно их происхождение, никто не знает, кто их приносит и откуда они появляются, но все с удивительною покорностью повинуются их велениям, — ибо всякий знает, что польская эмиграция в Париже господствует в Варшаве.

В одном из многолюднейших мест города стоит громадный, обширный дом с тремя фасадами, выходящими на три улицы и с столькими же входами. Во втором этаже живет молодая женщина, дочь одного эмигранта, который сам убежал во Францию, а ее оставил здесь в качестве стража и агента, хорошо зная, что никто не сумеет так обворожить людей, раздражить воображение и кровь, увлечь молодых людей для своего дела, как знатная, молодая и красивая девушка, которая мечтает о возрождении своей несчастной польщизны и достаточно умна для того, чтобы суметь скрывать свои действия. И в самом деле, панна Гедвига сумела собрать вокруг себя избранный круг фанатиков, преданных делу восстания; все они собирались для совещаний в её салоне, избегая притом частых встреч и личных свиданий и передавая друг другу свои воззрения, мнения и известия, получая и раздавая приказания чрез Гедвигу, для того, чтобы не возбудить внимания полиции, её дом был центром движения, которое появилось из-заграницы и скоро охватило Варшаву и всю Польшу. Сюда приносились прокламации, здесь раздавались лозунги, боевые приказы и отсюда уже они разносились нижними чинами восстания по всему городу; здесь странствующие рыцари революции, подосланные из Франции агенты складывали свои поручения и раздавали пакеты и доверительные письма; сюда стекались из тысячи источников денежные сборы, которые вся страна, добровольно или вынужденно, доставляла в кассу восстания, и здесь же в тайных и верных местах находились все важнейшие бумаги. Все это совершалось так осторожно, так искусна была вся организация, все нити так тонки, что стоявшая по всем углам полиция не подозревала даже, что здесь, в этом оживленном, многолюдном доме, в этой красивой молодой головке, которая часто улыбаясь выглядывает из окна второго этажа на уличное движение, — скрывается тайна, следы которой отыскивают тысячи полицейских служителей и на открытие которой не пожалели бы никаких пожертвований.

Вот сидит она, эта прелестная, молодая женщина; взоры её направлены на дверь, в руке у неё скомканная французская газета; в нетерпении она топает ногою о ковер, и светлый лоб её морщится. Ясно, что она ждет кого-то.

Кто же может осмелиться заставить ждать женщину в цвете лет и страсти? Кто это должен придти и не приходит, когда его ожидают с таким нетерпением?

Наконец, он является. Проворно, быстро, как будто преследуемый кем-то, входит он и, перешагнув порог, без приветствия, говорит отрывисто:

— Трубу, Гедвига.

Гедвига быстро уходит в боковую комнату, прижимает скрытую под картиной, висящей на стене, пружину, и в ту же минуту в зале, где стоит вошедший мужчина, крышка над камином отскакивает в сторону, а открывается труба, в которую он засовывает пакет, принесенный им с собою. Затем крышка опять закрывается, и Гедвига входит в залу, медленнее и спокойнее, чем прежде.

— Рассказывай, говорит она, положив руку на его плечо.

— Мы вчера вынесли гроб, многочисленная и торжественная толпа сопровождала его. Духовенство молилось, народ пел, полиция и войско следили за нами. Гроб опустили, и все возвратились в город. Я один остался, скрывшись за памятником, и ждал; в руках у меня был револьвер.

— Один?

— Один. Сторож кладбища стоял у ворот. Наконец стемнело. Мрачные облака закрывали луну и звезды. Тишина и мрак были глубоки, как смерть. Я ждал долго. Наконец они тихо, как тени, приползли по могилам, и я услышал возле себя условный знак. Я ответил также тихо и передо мною очутились три человека. Мы обменялись несколькими словами, и четыре пары рук быстро взялись на заступ, отрыли свежо-закопанный гроб, вскрыли и опорожнили его. Каждый из посланных взял пачку прокламаций и податных списков и, передав мне собранные деньги и рапорты, они ушли.

— Что они рассказывали о провинции?

— Для рассказов не было времени. Кто хочет действовать, тот не должен болтать. В провинции тлеется, сказали они коротко, — скоро загорится. Есть у нас и люди и деньги.

— Здесь сегодня был барон Маринский и граф Кроновский, — сказала Гедвига после небольшой паузы; — они спрашивали, возвратились ли вы? Они рассказывали о новых успехах нашего дела. Леса все более и более оживляются; молодежь с радостью спешит на призыв и собирается в темноте лесной. Каждая пещера, каждое полое дерево — оружейный склад; в каждом поместье — почтовая станция для рассылки писем и людей; каждая провинция, каждый округ, каждый уезд, каждый город имеет своих комендантов, своих политических и полицейских начальников, свои городские кассы для приходов и расходов, и своих поставщиков. На случай смерти, удаления от должности, взятия под стражу или измены, назначены резервные должностные лица, которые сейчас же должны занять вакантные места, а за этим резервом стоят наготове другие определенные лица. Таким образом растягивается широкая сеть по всей стране, а мы здесь, прибавила Гедвига улыбаясь, держим её концы.

— Ты сияешь от счастья, милая Гедвига, — сказал молодой человек, вглядываясь в её пламенные глаза. — Но скажи откровенно, милая, неужели на твоем горизонте нет ни одного облачка? Неужели, по-твоему, никакая буря не собирается разрушить все наше здание и схоронить нас под своими обломками?

— Никогда! Такие опасения были бы слабостью и сокрушили бы нашу деятельную силу. Мы должны быть уверены в своем деле, если мы хотим выиграть его, а выиграть мы должны, если не желаем погибнуть в несчастье. За нами, милый Карл, корабли сожжены, для нас нет возврата, мы должны идти вперед, вперед, до того, пока русские не будут прогнаны из этой страны и пока в Польше не будут господствовать поляки.

— Я, право, радуюсь и вместе с тем удивляюсь твоей железной энергии, которую редко найдешь и в мужчине. Я, хотя и делаю все, что могу, все, что может сделать человек, но не разделяю твоей уверенности. Я никогда не отступлю ни на волос от начатого дела, потому что я обрек себя ему и потому что к нему меня привязывает любовь к тебе; но, при всей этой готовности пожертвовать собою, я не уверен в успехе, потому что мы притянули к нашему замыслу стихии, которые не могут содействовать нашему доброму делу... Всего досаднее мне, что я сам втянул в это дело моего старика-отца, хотя он этого и не подозревает.

— Как же так?

— Да ведь мы в его доме, в его молельне, устроили тайную типографию!

Гедвига рассмеялась.

— В самом деле, в доме русофила, светоча консервативного иудейства, испорченный, попавший на дурную дорогу сын, влюбленный в христианскую девушку, устраивает революционную типографию!

— И эта мысль, Гедвига, не дает мне покоя. Если бы речь шла обо мне одном, я бы всеми помыслами души моей, каждой каплей крови моей, принадлежал бы нашему делу, так же, как теперь я всеми чувствами сердца моего принадлежу тебе. Но страх быть причиною того, что моего седого отца, который честно, и безупречно прожил свой век, заключат в крепость — этот страх, признаюсь, сильнее моего патриотизма.

— Но не будьте же ребенком, Карл, — воскликнула молодая девушка. — Что это за странные предположения! И разве когда-нибудь придет в голову полицейским отыскивать в этих мрачных, кривых улицах, где стоит дом отца твоего, в молельне, где твой отец молится с еврейским обществом ежедневно, — одну из наших революционных машин, которыми мы хотим взорвать на воздух весь московитизм!

— Полиция имеет тысячу глаз; а мы — столько же изменников, — возразил Карл; — это и беспокоит меня. Моею личностью я могу распоряжаться, но не следовало бы мне обманным образом втягивать в это дело отца.

— В общем деле нельзя останавливаться на отдельной личности; путь к победам лежит через груды трупов. Что значим мы, что значит наше имущество, наши ближние, что значит жизнь даже тысячи людей, — когда дело идет о возрождении нашей родины, об освобождении Польши? Мы, личности, падаем как камни в воду: плеск, несколько кружков на поверхности воды, и затем исчезает всякий след. Нет ничего столь дорогого, столь великого и священного, пред чем бы можно было остановиться в виду возрождения отечества.

— Как ни дорого мне дело родины, — отец мне ближе. Не будь ты целью, — никогда бы я не решился подвести под ногами отца моего мину, которая ежеминутно может лопнуть. Но любовь моя сильнее меня, и когда разум старается пересилить мое сердце, то достаточно одного твоего взгляда, чтобы превратить в пламя то, что готово было сделаться льдиною.

И молодой человек заключил в свои объятия эту прелестную девушку, в самом деле смотревшую на него таким взором, который мог бы воспламенить и не такую горячую голову.

— Видишь ли, — продолжал он, — если бы ты сказала мне: вот ад, прыгни в его отверстие, вот тиран, окруженный целым лесом 15 штыков, убей его, — я бы повиновался за один такой взор, за одну твою улыбку! Если бы твое могущество над отдельными личностями распространилось на целые нации, моя Гедвига, ты бы легко могла сделаться владычицею мира! Вот почему так велико мое желание, мое страстное нетерпение назвать энергичную, царственную женщину — моей женой, моей навсегда!

— Подожди до освобождения Польши, милый Карл. До того времени — неутомимая деятельность. Теперь ты ступай к патеру Франциску, и прикажи ему именем национального правительства, чтобы он в воскресение произнес такую же проповедь, как за две недели до этого; только погорячей, побольше грохоту, грома и молнии!

— Да я патера Франциска не знаю.

— Но он тебя знает и знает, что ты член правительства. Прощай, Карл. Завтра только в крайних случаях можно меня видеть; я жду тебя послезавтра.

— Такой промежуток времени нетерпеливого и тоскливого ожидания — целая вечность... Скажи военному министру, что наша казна снова полна, и что он может продолжать свои закупки; послезавтра мы поговорим, следует ли послать часть нашей запасной суммы в Брюссель. Но прежде всего — оружие. Прощай, моя милая, до свидания.

«Глупец!» — воскликнула Гедвига, когда дверь закрылась за Карлом. Она гордо подняла свою голову, скрестила на груди руки и насмешливая, презрительная улыбка искривила её прелестные губки, — «Глупец! Ты меня считаешь на столько слабою, чтобы поддаться тебе, и в то время, когда я вожу тебя на помочах, ты осмеливаешься мечтать о господстве над твоею госпожой! Глупец ты, если думаешь, что дочь польского магната подарит свое сердце жиду, который в лучшем случае может дать за него только одну свою жизнь. Так дешево мы не отдаемся, и над нашим сердцем господствует разум. Погодите, господин Гольдгейм, погодите до конца драмы, и вместе с занавесом упадут также и чешуи с отуманенных глаз ваших, и вы будете рады, если вам за все ваши будто бы великие заслуги позволят открыть лавку в таком месте, где теперь евреям запрещено жить».

В кривой, темной улице еврейского квартала, где живет «ветвь древа, разбитого, сломанного, но не засохшего» в сени предрассудков, как памятник людской вражды и несправедливости, окружающих его, — стоит почерневший от времени дом с низким входом и маленькими окнами. Вверху, под крышей, ласточки построили свои гнезда, а внизу мирные торговцы сидят в своих лавках; ни тех, ни других не тревожит шум столичной жизни, который редко проникает в еврейское гетто. Домики лепятся друг возле друга, точно готовые вступить в бой за каждый клочок земли, на которой будто нет больше места для людей. И в самом деле, в Варшаве нет больше места для евреев, им отведен этот тесный квартал, который никогда не должен расшириться, хотя бы жители его задохнулись от недостатка воздуха, света и места. Отсюда и лабиринтообразный строй домов, отсюда и земляной цвет лица у бедных жителей этого квартала, отсюда и вечная грязь на улицах, в которые редко проникает полный луч солнца.

По внешнему виду домика, у которого мы остановились, нельзя предполагать роскошно, отчасти в восточном вкусе меблированных комнат. Здесь живет хозяин дома, старый Реб Гирш Гольдгейм. По узкой и темной лестнице этого дома быстро поднимался, шагая через две ступеньки, молодой человек, и в темноте толкнул шедшую впереди его девушку.

— Как ты неосторожен, Карл!

— Я тебя ударил, Эрмина?

— Да ты чуть не сшиб меня с ног!

— Извини, дружок. Что слышно внизу?

— Ты только посмотри на меня, какой страшный вид! Право меня можно принять за наборщика. И понизив голос, она прибавила:

— Я собственноручно отпечатала множество экземпляров; теперь наборщик возвратился, и я спешу умыться.

И с этими словами она ушла к себе, между тем, как Карл отправился к отцу.

У круглого, покрытого книгами, стола сидел седой старик. Вокруг него лежали в пестром беспорядке книги древней и новой мудрости: фолианты в пергаментных переплетах, заключающие в себе религию, историю, философию и юриспруденцию народа, — сочинения новейших исследователей в области положительной науки и истории и эфемерные брошюры, творения последних дней, которые появляются и исчезают как майские жуки, пошумев дня два о вопросе минуты.

Как теперь в своем кабинете, так прежде в области промышленности и торговли, усердно трудился и работал Реб Гирш Гольдгейм и, как муравей, таскал он зерно к зерну, чтобы обеспечить себе спокойную старость. Достигнув преклонных лет, он оставил поприще, на котором так долго и с таким успехом занимался, и предался своим любимым научным занятиям, стал вести тихую и мирную жизнь, пользуясь уважением и любовью своих единоверцев, которые считают его своим светочем.

В комнату вошел Карл. Он был одет в чамарке, в высоких сапогах и широких панталонах, и опоясан кушаком, на широкой пряжке которого виднелся вырезанный бронзовый бюст Костюшко; на голове у него была четырехугольная шапка, окаймленная мехом, а в руке он держал толстую, украшенную маленьким топориком палку.

Лице его сияло счастьем.

— Здравствуйте, — папа, сказал он, бросая палку и конфедератку в угол. — Простите мое долгое отсутствие. Вы здесь сидите как на мирном острове, не смущаясь бурей, поднимающей страшные волны на океане жизни. А между тем там течение чрезвычайно сильное, сильное до того, что едва ли устоять против него русским штыкам.

Старик закрыл фолиант и стал рассматривать сына испытующим взглядом.

— Вот как! — произнес он медленно.

— Конечно. Дух свободы ходит по Варшаве, повсюду оставляя следы своих шагов, как вечный жид. Все слои и классы общества соединились в один народ, все религии соединились в один культ — свободы и независимости. Нет больше ни христиан, ни евреев, в Польше есть только поляки, полные пламенной преданности великому, делу отечества, самостоятельность которого должна быть завоевана, и престол восстановлен во что бы то ни стало; воодушевленная нация готова на всякие пожертвования. Видите ли, папенька — и с этими словами молодой человек вынул из пакета большую железную цепь, — вот знак уважения, который католическая Польша поднесла польским евреям, — знак, которым она запечатлела наш братский союз. Эти цепи носят все польские патриоты как знак рабства родины, а этот портрет её героя есть эмблема надежды и возрождения.

— И ты хочешь это носить на своей груди?

— Посмотрите на оборотную сторону, папа, узнаете ли вы этот портрет?

— Наш раввин!

— Сознайтесь, — воскликнул Карл пламенно, — сознайтесь, что это лучший и благороднейший памятник нашего патриотического содействия освобождению Польши, что никакое отличие не может сравниться с этим, и что варшавская еврейская молодежь поступает совершенно справедливо, посвящая себя этому великому делу.

— Вещь в самом деле замечательная, — сказал старик, качая головою, — только мне она не нравится.

— В таком случае, — сказал Карл с неудовольствием, — вам это дело представляется в более мрачном виде, чем кому-либо; старики в Варшаве помолодели и воодушевились этим великим делом, в котором вся Европа и даже монархи принимают деятельное участие. Мы, евреи, должны тем пламеннее присоединиться к движению, что оно должно окончиться благодетельною переменою нашего положения, потому что, одновременно с поляками, и мы приобретем свободу, вместе с их рабством, окончится и исключительность нашего положения, и в ту самую минуту, когда Польша вступит в число самостоятельных европейских государств, вступим и мы во все человеческие права, которых за нами теперь не хотят признать.

Старик горько улыбнулся.

— Шуми, дитя мое, шуми... Тридцать лет тому назад, дух свободы пролетел по этой стране, которая разбила оковы и сбросила с себя чужое господство. Я стоял, как безучастный зритель, у колыбели и у могилы революции. Я видел, как были пущены в ход пламя и знамя, меч и крест, я слышал гимны и веселый звук колоколов. Затем — я видел, как все это здание рушилось, похоронив под своими обломками собственных своих строителей; я слышал плач, шум цепей, крики ужаса и гнева.

— Но с того времени прошло уже тридцать лет?..

— Конечно, это много в жизни человека, но мало в жизни народа. Люди скоро могут измениться, а народы требуют для этого очень долгого времени. Предубеждение, существовавшее против нас в 1830 году, еще живо в 1861 году, в духе народа и его предводителей, — патриотизм у них еще тесно связывается с католицизмом[23].

— Как бы то ни было, вы один из немногих, а может быть и единственный человек, который так думает и не хочет участвовать в движении, которое, как землетрясение, охватило всю Польшу. Все варшавские евреи с радостью присоединяются к народу, готовому стряхнуть с себя чужое иго. Как только Польша возродится из своих обломков, мы получим свое место у общего стола и не будем больше, как нищие, стоять и ждать крох. Тридцать лет тому назад было еще темно, и как солнце сначала освещает выси, прежде чем луч его проникнет в долину, так и просвещение осветило сначала главы польской нации, на которые обращены взоры масс, и которым она, как своим предводителям, подражает во всем. За этих я ручаюсь, они великодушны и благородны.

Горькая улыбка снова появилась на лице старика.

— Яйцо хочет курицу учить, — сказал он. — Ты молод, кровь твоя вдвое быстрее течет в жилах, чем моя. Чувство заступает у тебя место разума. На моей голове лежит семидесятилетний снег, мозг мой содержит в себе богатую коллекцию опытов. Слушай, Карл. Сангвиники, как ты, ожидают от революции всяких благ; я, вместе с Мирабо, говорю: «революция как Сатурн пожирает своих собственных детей». Движение, которого я был свидетелем тому назад тридцать лет, было гораздо сильнее настоящего. Польша выставила на поле сражения лучших сыновей своих, все дворянство готово было пожертвовать своею жизнью. Однако же за минутною победою последовала гибель её героев, и, кто не погиб на поле сражения, тот должен был или отправиться в те страны, где оцепенелая жизнь борется с мачехой природой, или бежать, как нищий, из родного края. Краткая победа была куплена дорогою ценою крови, счастья и имущества многих тысяч людей. Это я видел; и потому, что я это видел, и потому, что я внимательно следил за всем этим движением от его зарождения до его печального исхода — поэтому я предугадываю чем должны кончиться затеи...

Минутное молчание прервало этот разговор. Молодой человек, казалось, обдумывал что-то.

— Холодными рассуждениями, милый папа, революция еще никогда не вызывалась к жизни. Великие перевороты совершаются моментально, как и сильные землетрясения. Для того, чтобы сломать силу, гнетущую нас, необходима известная степень опьянения, самозабвения и ослепления, чтобы не видеть тех страшных опасностей, которые нам предстоят. Патриотизм ничто иное, как чувство, как идея, и когда мы начнем разбирать и взвешивать, то дойдем до того, что и свобода есть ничто иное, как идея, и, что за идею не стоит проливать кровь. Но, к счастью, молодость не так много умствует и — вдохновляется идеями. В нашей будущей армии, в самом деле, вы встретите только молодых людей, они хотят освободить отечество и удобрить его почву своею кровью для будущих поколений.

— Жертвуя стольким, — продолжал старик, — поляки имеют в виду великую цель, отечество, язык, законы, собственную независимость и свободу. Но что, спрашиваю я тебя, предстоит нам, евреям, которых все ненавидят, если мы поставим на карту в этой отчаянной игре свою кровь и свое имущество?

— Несравненно лучшее положение, чем то, которым мы пользуемся теперь, когда для нас большая часть государства закрыта... Польша примет нас как братьев и отведет нам место у семейного стола.

В эту минуту отворилась дверь и в комнату вошла Эрмина, бледная и испуганная, сопровождаемая незнакомцем в блестящем военном мундире.

— Господин полковник, — проговорила Эрмина, едва владея голосом, — имеет к вам поручение от его сиятельства.

Карл побледнел как смерть.

— Его сиятельство, — сказал полковник, в котором легко можно было узнать вежливого курляндца, — просит господина Гольдгейма, сию же минуту явиться к нему.

Старик с удивлением посмотрел на незнакомца. И он не мог подавить в себе беспокойства, которое еще увеличилось, при взгляде на побледневших детей.

— Не можете ли вы, господин полковник, — сказал он, обратившись к последнему, — сообщить мне причину этого приглашения?

— К сожалению, я сам этого не знаю. Мне просто приказано призвать вас, и — советую вам отправиться как можно скорее.

Проводив полковника, старый Гольдгейм поспешил приготовиться к аудиенции.

Оставшись наедине с Карлом, Эрмина с плачем бросилась на шею брата, и несколько минут не могла произнести ни одного слова. Наконец, пришедши в себя, она воскликнула с упреком и отчаянием.

— Карл, Карл, ты призвал на наш дом безграничное несчастье. Ты твоим участием в этом восстании погубишь свое семейство, нашего старого отца, который теперь призывается к ответственности за твое сумасбродство, и, прежде чем он будет там, наш дом будет окружен, типография открыта, и мы все погибли.

Карл стоял, как ошеломленный.

Наконец, он пришел в себя. Какая-то светлая мысль внезапно осенила его. Он поцеловал свою сестру и, глядя ей прямо в заплаканные глаза, сказал с улыбкой.

— Давно ли в России государственных преступников арестуют посредством приглашений, передаваемых адъютантами? Или ты думаешь, что отца так просто пригласили бы к допросу, если бы стало известно, что я член революционного правительства?

Слова эти не преминули произвести благоприятное действие на взволнованную девушку, Она тяжело вздохнула, как будто пробудясь от тяжелого сна, и тихой улыбкой поблагодарила брата за его утешительные слова.

— Нельзя отыскать более надежное место, чем этот дом, продолжал Карл. Никому не придет в голову отыскивать здесь нашу оловянную армию, которая с таким успехом совершает свой походы против могущества России; никто не станет подозревать, что в этом священном уголке скрывается источник тех летучих листков и плакатов, которые мы рассылаем во все концы Польши... В первую минуту, — продолжал Карл после минутного молчания, — когда я увидел офицера, пригласившего отца к князю, — я и сам смутился; страх быстрее всяких рассуждений. Теперь же для меня ясно, что нам нечего бояться. Весьма может быть, что здесь дело идет о каком-нибудь поручении, или выведывании, или даже о награде отцу за его верноподданность. Вот увидишь, Эрмина.

— Все же хотела бы я, чтобы отец поскорее воротился.

— Не беспокойся, он скоро придет... Однако же я должен известить обо всем Гедвигу.

— Да ты лучше не ходи туда, упрашивала Эрмина, право, не ходи, я боюсь остаться одна, всякий шум на улице мне покажется опасностью. Страх расстроил мне нервы.

— Но, дитя, — сказал Карл, — мне непременно нужно идти к ней.

— Она, и все она, — воскликнула Эрмина с досадою и нетерпением. — Весь свет для тебя сосредоточивается в Гедвиге! Сестра, отец, даже Бог, у тебя второстепенные вещи в сравнении с нею; ею полно все твое существо и из-за любви к ней ты готов пожертвовать всеми нами! Куда это поведет, Карл?

— Сперва к победе, а потом к алтарю!

— К победе — пожалуй; я ради тебя готова надеяться на этот исход. Но к алтарю — Боже упаси! Неужели у тебя хватит духу бросить отца, сестру, всех тех, которые так близки тебе, для того чтобы вступить в чужую семью и чужую религию, которые вечно останутся для тебя чуждыми?

— Этого я и не сделаю. Я останусь евреем, а Гедвига христианкою, только узы любви соединят нас.

Когда старик Гольдгейм вошел в приемную наместника, там уже сидели многие лица: депутации от различных патриотических обществ, дамы в траурных платьях, полицейские чиновники, офицеры, адъютанты.

Бедный старик страшно смутился, когда на него обратились любопытные взоры всех присутствующих. Опустив глаза в землю и скомкав в руках свою шляпу, он прокрался в угол, где скоро его увидел призвавший его сюда офицер.

— Я сейчас доложу о вас, — сказал он, проходя мимо его в кабинет.

И к удивлению всех присутствующих, которые уже давно тут ждали в молчании, офицер скоро вышел и пригласил старика в кабинет, закрыв за ним дверь.

Шёпот пробежал по всей зале.

— Старый плут! Жид — шпион!

Мысль эта одновременно пришла в голову почти всем присутствовавшим, и некоторые даже позволили себе высказать ее, довольно громко, — до того странным показалось им предпочтение, оказанное старому еврею.

Между тем Гольдгейм, не привычный к такому tete-a-tete, стоял согнувшись и дрожа всем телом пред величественною фигурою старого генерала, в руки которого царь передал власть над всей страной. Наместник был в простом военном мундире. Испытующий и проницательный взгляд его привел старика, не знавшего причины этого свидания, в совершенное смущение.

— Ваше имя Гольдгейм? — спросил наместник.

Гольдгейм поклонился низко, чуть не до земли.

— Мне рекомендовали вас как честного человека и верноподданного.

Силы возвратились к Гольдгейму. Наместник продолжал:

— Мне сказали, что вы пользуетесь большим влиянием на ваших единоверцев. Правда ли это?

— Ваше сиятельство, я никогда не имел случая удостовериться в этом.

Наместник с минуту помолчал, как будто желая сообразить слова Гольдгейма.

— Я желаю, чтобы вы употребили свое влияние для отклонения евреев от дурного пути, на который увлекают их поляки. Я вам поручаю великое дело, продолжал наместник многозначительно, потому что оно может предохранить ваших единоверцев от многих несчастий.

— Ваше сиятельство могут быть убеждены.

— Без фраз. Вы человек старый, и должны иметь настолько духу, чтобы отвечать мне прямо: да, или нет. Я люблю лучше иметь дело с открытым врагом, чем с ненадежным другом. Отвечайте мне прямо: хотите ли вы побуждать ваших единоверцев оставить дело, которому они предаются к своей собственной гибели, и верно служить правительству, — или нет? Что вы это можете, это я знаю столько же, сколько знаю, что варшавские евреи с необузданным рвением и легкомысленной неблагодарностью отворачиваются от русского правительства, которое осыпало их благодеяниями, чтобы пристать к врагам нашим, от которых они могут ожидать только ненависти и презрения.

— Ваше сиятельство изволили приказать мне говорить откровенно, — начал Гольдгейм несколько приободренным голосом, — позвольте же мне оправдать сочувствие евреев польскому делу желанием перемены своего прежнего положения, хотя я лично и не разделяю их мнения. Евреи в России, — говорят они, — считаются париями общества, они удалены не только от всякого участия в общественной жизни, но не имеют даже права жить в большей части государства...

— А здесь, в Польше, они не имеют права жить в большей части городов. Возьмите первую попавшуюся улицу — можете ли вы жить в ней? Позволит ли вам общество открывать там магазин или купить дом?

— Ваше сиятельство изволите говорить совершенно справедливо. Но евреи думают, с чем я, конечно, не согласен, что, при перемене настоящего порядка вещей, изменится и их положение, и что поляки, при своем великодушии, которым они гордятся, вознаградят их за участие в этом деле улучшением их социального положения.

— Если ваши единоверцы так рассчитывают, то они плохие счетчики, — сказал наместник с улыбкой, опускаясь на диван и усаживаясь как человек, намеревающийся вступить в длинный разговор. Или Бог вас поразил слепотой, чтобы погубить вас. Вы старик, и, вероятно, помните еще обстоятельства 1831 года. Вы, по всей вероятности, еще не забыли, как обошлись тогда с вами эти люди, для которых вы теперь жертвуете своим счастьем, не забыли тех преследований, которым вы подвергались в местах, где на короткое время свергнута была власть русского правительства, той быстроты, с которою вас, по одному подозрению разъяренного народа, вешали на фонарях, и наконец порешили, по восстановлении царства, изгнать всех евреев из пределов Польши.

— Ничуть не разделяя мнения большей части моих единоверцев, — продолжал Гольдгейм, с осторожностью подбирая слова и выражения, — я, согласно приказанию вашего сиятельства говорит откровенно, осмелюсь доложить, что те евреи, которые сочувствуют полякам, действуют так в надежде, что они не как простые рабочие тащат камни для чужого дома. Жертвуя всем своим счастьем, кровью и достоянием, они увлекаются обещанием, данным одним польским князем: «que ceux qui perissent de la meine mort doivent vivre de la meme vie»[24].

— Если евреи на этом основывают свои надежды, то мне приходится сожалеть их. Но допустим, — прибавил наместник с легкою насмешкой, — что обещания поляков искренни; допустим, что они действительно готовы предоставить вам право жить повсеместно и, вместо пинков, вам дадут братский поцелуй, — надеетесь ли вы, что наступит когда-нибудь день этого платежа, что поляки когда-нибудь восторжествуют над своим могущественным победителем, и в стране, над которой парит русский орел, восстановят свое знамя?

Наместник встал. Луч гнева сверкнул в его глазах.

— Железною рукою я примусь за них; я сломаю их силы и разрушу все их замыслы, я уничтожу всякого, кто когда-нибудь брался за оружие, пел песни, читал молитвы или питал мысль о независимости. Там, где природа слилась в глыбу льда, там я отведу место этим пламенным мечтателям.

— Позвольте, ваше сиятельство, заметить, — произнес старик, испуганный гневом наместника, — что я имел честь говорить не о своих убеждениях. Так думают только молодые, неопытные люди. Нет сомнения, что их иллюзии рассеются.

— Знаю, но это будет только при первом выстреле, который раздастся в Варшаве, а тогда уже позднее раскаяние не поможет, тогда судья уже будет говорить и палач работать. Чтобы избежать этого кровопролития, чтобы оставить в тюрьмах место для более опасных заговорщиков, — я и призвал вас. Теперь вы знаете, как вы должны действовать. Вы умны, опытны и влиятельны, — действуйте как понимаете.

И с этими словами, наместник отпустил старика, который, не поворачиваясь к нему спиной, вышел из кабинета, через приемную, где его опять встретили многочисленные ядовитые взгляды присутствовавших, которые были уверены в том, что еврей подал какой-нибудь важный донос.

В прихожей наместника, полицейский чиновник, украшенный множеством орденов, ждал выхода Гольдгейма. Увидев его, он быстро подошел к нему и, схватив его за руку, увлек с собою в темный угол залы.

— Вы не узнаете меня? — спросил он оторопевшего старика.

— Нет сударь, — отвечал Гольдгейм, всматриваясь пристально в лицо говорившего.

— Мне сейчас сказали, что вы у наместника. Ведь ваша фамилия Гольдгейм, вы прежде жили в Вильне, имеете сына и дочь, и теперь живете в Н...ской улице? Так ли?

— Да.

— Так следуйте за мной.

Вышедши на улицу, офицер продолжал:

— Вы знали когда-то казначея, который, вследствие легкомысленной жизни, растратил большую сумму и, накануне ревизии кассы, пришел к вам в отчаянии просить вас о помощи, которую вы ему великодушно и доставили?

— Да, это был господин Курилов.

— Этот Курилов стоит теперь перед вами. Я считаю себя счастливым, что могу теперь отплатить вам за благодеяние, которое вы мне тогда оказали. Я сделал открытие, которое предает в мои руки судьбу всей вашей семьи. Пятнадцать лет тому назад, вы спасли мне жизнь и честь, — теперь я отплачу вам тою же монетой.

— Я вас решительно не понимаю, — сказал оторопевший и удивленный Гольдгейм.

— Не притворяйтесь, мой друг, вы видите, что я вам зла не желаю. Я бы мог передать это открытие по принадлежности, и верно получил бы награду или повышение, а вы бы погибли. Из того, что я не поступил так, вы можете ясно видеть, что я вам добра желаю.

— Клянусь Богом — я ни слова не понимаю из всего того, что вы мне говорите.

— Так вы не знаете, что в молельне вашего дома стоит тайный типографский станок, за которым работают ваш сын и ваша дочь, в сообществе с одним бывшим наборщиком?

Гольдгейму показалось, что земля раскрывается под его ногами.

— В моем доме? — вскричал он. — Мой сын? Моя дочь?

— Тише, ради Бога! Идите скорее домой. Огонь может все уничтожить. Только поскорее. Через час к вам явится полиция.

И с этими словами офицер удалился, а Гольдгейм бросился, с величайшей поспешностью в свою карету...

Из дома отца Карл поспешил к Гедвиге, чтобы известить ее обо всем случившемся и укрепиться её любовью и мужеством. Но он нашел двери запертыми.

Обманутый в своих ожиданиях и недовольный собой, Карл направился обратно домой. Голова его горела, пульс сильно стучал. Какие-то темные предчувствия терзали его душу. На полдороге он снова вернулся к дверям своей возлюбленной, — напрасно! И еще с большей досадой отправился он обратно домой.

А между тем Гедвига хорошо слышала, как стучался Карл, она видела его, но не хотела впустить. Она тихо и быстро продолжает теперь разрушительную работу. Ей прилежно помогает седой шестидесятилетний старик. Его загорелое лице изрезано глубокими морщинами. Широкий рубец идет через весь лоб. Глаза его искрятся холодным и острым огнем. Неприятно встретиться с таким взглядом: он пронизывает всю душу насквозь. Короткие, стоячие волосы, густые брови, громадные подкрашенные усы на толстой верхней губе придают немного миловидности всей неприятной фигуре старика.

Оба эти лица сильно заняты. Из потаенных мест вынимают они кипы бумаг, денег, карт, планов и оружия, и упаковывают их в ящики, дорожные чемоданы, и затем уничтожают все следы беспорядка. По временам Гедвига подходит к окну, тщательно смотрит по всем направлениям и, удостоверившись в, отсутствии всякой опасности, снова приступает к прерванным занятиям: открывает трубы, введенные в полые стены, вынимает различные вещи из скрытых сундуков и шкафов, и затем приводит все в прежнее положение.

Во время одной из своих рекогносцировок, Гедвига вдруг отскочила от окна.

— «Гольдгейм», — проговорила она полушепотом.

— Идет сюда?

— Он сейчас войдет в дом.

Старик сжимает свой кулак. Глаза его горят; он очень похож на раздраженного зверя, готового напасть на своего врага. Проклятие вырывается из его уст, и затем все утихает, Ни один звук, ни одно движение не прерывают наступившей тишины. Слышно как кто-то два, три раза стукнул в двери, и затем слышны медленно удаляющиеся шаги... Работа снова начинается и кипит под руками.

Наконец она окончена.

Гедвига позвонила. Входит старый служитель.

— Пришли?

— Ждут уже полчаса.

— Можно ли на них положиться? — спрашивает старик.

— Вполне, сударь.

— Введи их сюда.

В залу входят двое людей, несущих гроб, в котором обыкновенно выносят мертвецов из госпиталей. Старый служитель заботливо укладывает в гроб разбросанные на полу пакеты. По окончании этой работы, старик вынимает из бумажника банковый билет и, передавая его служителю, говорит:

— Это отдашь им. Ты пойдешь за ними в небольшом отдалении и будешь следить за ними. По дороге в госпиталь они повернут налево и отнесут гроб в означенный костел. Прежде, чем ты придешь, я уже буду там и приму от тебя все.

Люди удалились. В зале восстановился прежний порядок.

— Гедвига, — сказал старик, — через час наши соберутся сюда. Я думаю, что до того времени всякая опасность будет устранена. Затем суд начнет свое дело. Вели подать чай и приготовить стол для игры, чтобы наше общество, в случае внезапного нападения, имело вид частного кружка.

Час спустя, в зале молодой девушки собрались все предводители восстания. Два игорные стола стояли посреди залы, на них лежали все принадлежности игры и курения; в углу кипел самовар, как будто этим людям, в это глубоко серьезное время, нечего было делать, как проводит время в игре.

Старик с рубцом на лбу, граф Кроновский, образует центр. Вокруг него, в полукруге, стоят все присутствующие. Гедвига стоит возле графа. В зале царствует торжественное молчание.

— Господа, — начинает граф Кроновский, — я нашел нужным пригласить вас сюда, чтобы сообщить вам событие большой важности, которое могло бы погубить вас всех; к счастью, теперь опасность миновала. Один из наших членов изменил нам.

Крик ужаса вырвался из груди присутствующих.

— Когда мы в тридцатом году восстали, у нас хватило на столько духу и честолюбия, что мы хотели быть одни своими освободителями; мы собственными руками хотели разорвать наши узы, и не просили мышей перегрызать их. Вы, молодое поколение, приняли в свой союз евреев, и этим самым дали место в нашем священном деле измене.

Девица Гедвига Болевская — я обвиняю ее пред вами — привлекла в нашу тайну и наш союз молодого человека, по имени Карл Гольдгейм, приобрела ему наше доверие и в награду за его любовь помогла ему достичь одного из важнейших постов.

— Вы клевещете, граф, — вскричала Гедвига, нисколько не краснея от обвинения Кроновского, которое обратило на нее все взгляды. — Я знаю только одну любовь, которой я открыла свое сердце — это любовь к отечеству; все другое у меня только средство для цели. Если я в самом деле возвысила Карла Гольдгейма, если я посвятила его в наши тайны, если я дала ему место священнослужителя в нашем священном деле, если я дружественно обходилась с ним и даже подчас прикидывалась влюбленной, — то это все делала я, имея в виду пользу нашего дела, которому я, забывая свой пол, предалась и служу как самые мужественные из вас. Благодаря этой моей хитрости, Карл Гольдгейм оказывал нам важные услуги: он доставлял нам деньги, оружие и платье, завёл типографский станок, распространял наши прокламации и облегчил нам наши сношения с Парижем и Дрезденом.

— Для того, чтобы тем лучше погубить нас и предать нас врагу, — прервал ее граф. — Я продолжаю, господа. Этот человек, которому, к несчастью, знакома вся наша организация, находится в близких сношениях с наместником. Мне донесли, что Гольдгейма сегодня видели во дворце; он долго говорил с наместником, а потом вышел в сопровождении полицейского офицера, с которым во дворе, пожав ему дружественно руку, простился и уехал домой.

— Гольдгейм? — спросил один из собрания.

— Гольдгейм, тот самый. Вот рапорт нашей собственной полиции. Узнав это, я поспешил принять меры для отвращения опасности. Я отправился в монастырь... и переговорил с приором. Монастырь теперь принадлежит нам. В нем есть много тайных проходов и хорошо скрытых тайников. Туда я велел перенести, через надежных людей, весь наш архив и кассу; теперь все в безопасности. Если явится сюда полиция, то она найдет уже пустое гнездо. Теперь мы должны принять меры против нашего бывшего сочлена, который во всяком случае может быть нам вреден. Прежде всего мы должны судить его. Смерть изменнику.

— Смерть изменнику! — повторили хором патриоты.

— Потому что мы строже наказать его не можем, — продолжал граф. — Если бы можно было придумать наказание во сто раз худшее смерти, я не преминул бы настоять на том,, чтобы подвергли такому наказанию этого изменника, который, за ничтожную награду, или из-за пустой ревности, предает разрушению работу, созданную кровавым лютом целой нации, дело, приготовленное в продолжении многих лет безустанного труда, плоды, выросшие под слезами, вздохами и плачем угнетенной нации, и за минуту до победы призывает на наши головы гибель.

В собрании чувствовалось сильное волнение. Невольная дрожь овладела Гедвигой. — Женщина прежде всего — женщина.

— Я думаю не следует произносить приговора, не выслушав его, — сказала она боязливо. — Преступник должен иметь защиту, и хотя я не думаю, чтобы он нашел защитника между нами, однако ж надобно позволить ему самому оправдаться.

— Оправдаться? Оправдать измену? — вскричал Кроновский. — Изменники вне защиты закона и кто первый вонзает в них кинжал, тот делает богоугодное дело; и все жиды — изменники, заслуживающие позорной смерти[25]. Это была проклятая выдумка — позволить им участвовать в нашем великом восстании. К чему они нам? Оружие они нам доставляют, когда мы им платим, деньги они нам дают, когда мы их мучим, поручения наши исполняют они, когда мы их гоним. Мы бы могли получить от их слабости то, что вы требуете теперь от их патриотизма. К чему их привлекать в администрацию и в армию? Если мы падем в борьбе, тогда они сделаются участниками нашего мученичества, нашего бессмертия. Если мы победим, тогда они захотят участвовать в нашей славе, нашей независимости и в наших правах, — а я ни в одном из этих случаев не желал бы иметь своими компаньонами жидов.

Гедвига молчит. Слушатели утвердительно кивают головою. Только барон Маринский, демократ чистой крови, несмотря на свое баронство, человек, всосавший в себя молоко новой цивилизации, восстает против воззрений своего сообщника. Крутой и неразборчивый в выражениях, он произнес, обращаясь к графу:

— Вы оскверняете наше столетие, граф, и если все поляки, участвующие в возрождении Польши, думают, как вы и разделяют ваши предрассудки, то Польша никогда не будет свободна. Наш народ до сих пор не имеет среднего сословия; сельское народонаселение враждебно нам и во всяком случае недоверчиво относится ко всем начинаниям дворян, в которых оно видит своих тиранов. Евреи, во множестве населяющие Польшу, могли бы образовать просвещенный, полезный и богатый средний класс, если бы мы соединились с ними, и могли бы служить связью между дворянином и крестьянином. Если бы мы приобрели дружбу евреев, наши силы на столько увеличились бы, на сколько они от устранения еврейского элемента уменьшились; мы удовлетворили настоятельным требованиям века. Время старых предрассудков и исключительного аристократизма прошло. Сословность уступает место — человечности. В области дипломатии и финансов, также как и на поле сражения, еврей может быть столько же полезен, как и потомок рыцаря, участвовавшего в крестовых походах, и было бы грешно отвергнуть содействие такой силы нашему национальному делу. Если совершена измена. то она без всякого сомнения заслуживает наказания, но наказать целое общество за преступление одного частного лица — тоже нельзя. И наша нация произвела изменников, однако же никто не станет отрицать её храбрости и готовности пожертвовать всем для блага отечества. Тысячи исполняют свой долг и погибают, одиночные личности бросают свое знамя и убегают, но мы не должны ведь распустить свою армию, потому только, что в ней нашлось несколько дезертиров.

— Пока я имею влияние, — прервал его граф, — я не допущу, чтобы евреи участвовали в созидании истории польского народа и управлении страной. В этом будьте уверены, господин барон.

— Во время моих путешествий по Польше, по Краковской области и по Галиции, я имел случай изучить этот народ, и уважаю его. Судить обо всем народе по фактору или по коробейнику, которого в нехорошем расположении духа сбрасываете с лестницы и который преспокойно опять возвращается, потому что нужда гонит его к вам, а голод детей и жены заставляет переносить равнодушно ваши пинки и ваши грубости — еще не значит знать этот народ. Взгляните на евреев в их домашней жизни, в их молитвенных домах, в их обществах — и вы найдете народ единый, хотя раздробленный, и сильный через это единство; вы найдете между ними чистоту нравов, безустанное трудолюбие, привязанность к прошедшему, и такую непоколебимую надежду, что Бог не оставит их в будущем, которой мы не можем не удивляться. Между тем как наш крестьянин проводит свои воскресные и праздничные дни в кабаке, где он пропивает труд всей недели — еврей проводит свои дни отдыха и поста в кругу своего семейства, в вычищенной комнате, у накрытого чистою белою скатертью стола, в учении, рассказах и молитвах, разделяя свой хлеб с женою и детьми и уделяя из тяжело доставшегося ему сбережения часть на общественные нужды своей общины и на обучение детей своих.

— Любезный барон, — сказал граф Кроновский с едва скрытой злобой, — мы собрались сюда не для того, чтобы рассуждать об эмансипации евреев, но чтобы судить изменника: угодно ли вам, господа, приступить к отобранию голосов?

Голоса собраны.

Барон Маринский, поддерживаемый Гедвигою, дает свой голос против предложенной смертной казни; но большинство на стороне графа Кроновского.

Карл Гольдгейм приговорен к смертной казни!

Возвратившись домой, старый Гольдгейм тотчас же тихо, никем не замеченный, прокрался в свою молельню. Быстрым взглядом окинул он комнату и скоро заметил под тщательно закрытым столом орудия, которыми дети его содействовали восстанию. Дрожащею от внутреннего волнения рукою и не отирая выступивших на глазах его слез, поджигает он священный стол; пламя разгорается и жадно охватывает все окружающие предметы.

Еще осторожнее прежнего прокрадывается старик через двор в свое жилище, где он — преступник на старости лет — тяжело опускается в кресло и некоторое время почти без ума погружается в мрачные думы. «Пожар! Пожар!» — кричат внизу; старик слышит этот крик и пораженный в самое сердце, быстро вскакивает: это публичное обнародование его преступления, крик ужаса о его черном деле.

Внизу собирается толпа; сотни рук работают, чтоб удержать разъяренную стихию; но она быстро уничтожает большой флигель и, вместе с ним, доказательства государственного преступления.

Еще не потух пожар, а полиция в лице Курилова, сопровождаемого отрядом нижних полицейских чинов и жандармов, является в дом Гольдгейма, чтобы отыскать тайный типографский станок, о существовании которого полиция была извещена. Медлить дольше Курилов не мог, если не желал подвергнуться важным подозрениям.

Тщательно шарит полиция по всем углам, все тайники открываются перед нею, половые доски вырываются, повсюду проникает она: в погреба, под крышу, во все отделения дома — напрасно! Только некоторые книги, брошюры и фотографические карточки, неодобренные цензурой, попадаются в руки полиции.

Карл с сестрой — безмолвные от изумления и испуга, вызванного происшествиями, так быстро совершившимися на их глазах, — не зная ни причины призыва отца в замок, ни причины внезапного пожара, и окончательно ошеломленные прибытием полиции — стоят посреди кучи домашней утвари, вынесенной служителями на двор при самом начале пожара. Эрмина в особенности совершенно падает под бременем всех этих происшествий. Нежное дитя, она не способна носить панцирь, в который ее одели и под тяжестью которого она не может устоять.

Старый Гольдгейм стоит у окна, по-видимому, занятый видом пожара; но, в сущности, он ожидает прибытия полицейского чиновника, который находится в другом этаже.

Наконец приходит Курилов. Он был один. Его люди уже ушли и ждут у ворот своего начальника.

— Одно слово, мой друг, — сказал старик, схватив обе руки Курилова и сжимая их с искреннею благодарностью, — Вы оказали мне сегодня услугу, которую во всю жизнь нельзя забыть и которую невозможно вознаградить. Мы стояли на краю погибели; вы нас спасли. Опасность минула, благодаря вашей помощи, но не устранен еще страх её повторения. В настоящее время, когда все в Польше раздражено и кипит, сын мой, который так предан делу Польши, добровольно не откажется от него. Люди его характера и лет скорее раздражаются, чем останавливаются опасностями. Я только тогда успокоюсь, когда Карл будет сидеть за железной решеткой. Если вы хотите освободить старика, стоящего на краю могилы, от гнетущей заботы, то — арестуйте моего сына.

Курилов отступает назад и удивленными глазами смотрит на отца, который желает, чтобы сын его был арестован.

— Я вас прошу об этом, — продолжал старик, — из искреннейшей любви к моему единственному сыну, из боязни за его счастье. Если он будет свободен, то будет идти по избранной им кривой дороге, которая неминуемо приведет его к гибели. Если он не погибнет на войне, то должен будет искупить свою вину в тюрьме, в Камчатке, может быть даже на плахе; в лучшем случае, он как преступник должен будет бежать из своей родины. Если я хочу спасти его от этой печальной участи, то должен насильно остановить его, чтобы помешать его дальнейшим действиям. В крепости Карл будет находиться вне всякой опасности, и кратким тяжелым лишением в настоящем, он освободится от долгого горького будущего.

— В конце концов, вы все-таки правы, — сказал Курилов, после недолгого размышления. — Этим путем можно избежать больших несчастий. Хорошо, я арестую вашего сына по поводу найденных у него книг и фотографических карточек инсургентов, и он останется в крепости пока вы не найдете нужным освободить его.

— Душевно вас благодарю!

— Итак, прощайте!

И с этими словами Курилов оставил старика, чтоб отыскать молодого Гольдгейма. Карл, бледный и молчаливый, стоял на дворе возле сестры своей.

— Вы потрудитесь следовать за мной, — обратился к нему Курилов.

Крик ужаса вырывается из груди Эрмины. Карл сжимает губы и с мрачным взглядом смотрит на человека, который хочет увести его в не очень веселое место.

— Куда, если позволено спросить?

— Сперва в часть.

— Могу ли я узнать причину моего ареста, сударь?

Курилов протянул руку и, указывая на груду еще тлеющихся углей, произнес:

— Я знаю, что там схоронено; не спрашивайте, не разыскивайте и следуйте за мной.

Эрмина судорожно обвивает обеими руками шею брата и, напрягая все свои силы, призывает отца на помощь, как будто он поможет её горю:

— Помогите, отец, помогите!

Старик, в сопровождении нескольких людей, появляется на дворе.

— Батюшка, Карла хотят арестовать, — кричит Эрмина, заливаясь слезами, — его уводят от нас!

— Успокойся, дитя мое, — отвечает старик; — невинность Карла скоро откроется, и ему возвратят свободу.

Но спокойствие отца остается без влияния на Эрмину; она знает тайну, которая отцу не известна, она знает, что если что-нибудь откроется, то уже во всяком случае не невинность Карла.

Эрмина, насильно удерживая рыдания, спешит к Гедвиге. они знают друг друга; Гедвига знает, какое деятельное участие молодая девушка принимала в работе брата и как она интересуется делом революции. У Гедвиги Эрмина надеется найти помощь для своего брата.

Лакей останавливает ее.

— Барыни дома нет, — говорит он.

Эрмина по лицу его узнает, что он врет.

— Барыня дома, — говорит она настойчиво, — она должна быть дома, потому что пригласила меня к себе. Передай ей эту карточку, я здесь подожду.

И написав на карточке слова tres pressant[26], она передает ее смешавшемуся лакею, который медленно удаляется, как человек не знающий как поступить в данном случае.

Собрание, созванное графом Кроновским для суда над Карлом, еще не разошлось, когда Гедвиге было доложено о посещении Эрмины.

— Сестра его здесь! — восклицает она, передавая карточку, которая переходит из рук в руки.

— Tres pressant — что это может значить?

— Может быть сестра честнее брата, и пришла уведомить об угрожающей опасности?

— Ее непременно нужно выслушать!

Даже граф Кроновский советует Гедвиге принять ее.

Прошло несколько минут, — собрание теряется в догадках о причине, приведшей сестру изменника в этот дом, в котором она прежде никогда еще не была. Что означают слова tres pressant, написанные дрожащей рукой?

Быстрый приход Гедвиги прерывает эти предположения. За нею следует Эрмина. Присутствующие с изумлением смотрят на это допущение в место, где предводители революции совещаются о государственных делах, сестры человека, который, совершил такое страшное преступление против революции.

— Карл Гольдгейм, — воскликнула Гедвига, — арестован. Он уничтожил станок, прежде чем полиция успела овладеть им, и агенты графа Кроновского медного гроша не стоят!

Взоры всех обратились на графа.

— Мои агенты, — возражает граф, — видели Гольдгейма в замке, и, кроме того, видели как он дружески разговаривал с полицейским чиновником. За верность этого известия я ручаюсь. Я думаю, что этого достаточно. Всякое противоречие — ложь.

— Был ваш брат в замке? — спрашивает барон Маринский Эрмину, как адвокат, который желает обратить внимание суда на обстоятельство, благоприятное для его клиента.

— Нет, сударь, — отвечает Эрмина, не имея никакого предчувствия о том, что здесь недавно еще происходило. — В замке был отец: наместник его потребовал к себе.

Присутствующие многозначительно переглянулись между собой. Изумление и недоверчивость выражаются на их лицах.

— А брат не был в замке? — повторяет свой вопрос Маринский.

— Нет, брат не был там, — повторяет Эрмина. — Отец уехал в замок, а Карл поспешил с этим известием сюда. Он здесь был два раза, но двери были заперты. Между тем отец вернулся; он был что-то сильно взволнован и рассеян. Почти одновременно у нас в доме вспыхнул пожар и едва он был потушен, как явилась полиция, перешарила все углы в доме, от погреба до крыши, и за тем увела с собою брата. С отцом я не имела времени говорить, и не знаю, зачем призывал его наместник.

— Судебное убийство! — воскликнул барон, бросая ненавистный взгляд на своего политического противника.

— Мы едва не совершили судебного убийства!

Эти так называемые судебные убийства часты во времена революционных движений. Во Франции, во время террора, людей предавали смерти по одному доносу, поданному на кого-либо из злобы или чувства мести, не давая осужденному возможности ни оправдываться, ни защищаться. За все назначалась смертная казнь: за отказ в отправлении повинности, как за государственную измену. Так как революционные трибуналы не имели средств назначать слабые наказания, то они назначали самые сильные. Они не имели возможности заключать людей в тюрьмы или изгонять их, поэтому они их убивали или вешали.

Бессилие привело к кровавому террору, и, таким образом, революция, которой сначала сочувствовали почти все, сделалась предметом ненависти и ужаса для всех тех, которые ничем не хотели оправдывать совершенных смертоубийств и для которых цель не оправдывает средств. Люди, восставшие против тирании, сами провинились в ней еще в большей степени и уничтожали всякого, кто не хотел подчиниться их власти.

— Идите, дитя мое, — сказал граф, который сильно желал положить конец этой сцене, — идите, и будьте уверены, что мы сделаем для вашего брата все, что должны сделать.

— А должны мы, — продолжал граф, когда двери закрылись за удалившеюся Эрминою, — оставить его там, где он теперь находится. Согласен, что мы, может быть, поступили слишком опрометчиво, осудив его на смертную казнь, хотя все это дело чрезвычайно неясно, и наконец, кто же во время войны обращает внимание на жизнь отдельной личности? Теперь мы должны постараться, при помощи находящихся в наших руках средств, скорее продолжить арест Карла Гельдгейма возможно долее, чем освободить его. Это была чрезвычайная ошибка — предать в руки еврея тайну, за которую русское правительство охотно дало бы миллион, посвятить в нашу тайну человека, который не имеет ни патриотизма, ни отечества, который рано или поздно потребовал бы вознаграждения за оказанные им услуги. — Оставим его в руках русской полиции, и будем довольны тем, что это случилось прежде, чем успели совершиться измена или обман, которые необходимо совершились бы рано или поздно.

— А если этот человек теперь нам изменит для того, чтобы получить свободу, которой мы не хотим доставить ему? — спросил Маринский.

— Если он до сих пор не изменил нам, то до завтра не изменит, а завтра наши тайные газеты протрубят апофеоз еврейского мученика, томящегося в заключении, и хотя этим скомпрометируют Карла Гольдгейма в глазах русского правительства, но за то он по своей глупости, если мы доставим ему несколько листков — почувствует в себе новые силы и устоит некоторое время против всяких искушений. Гедвига пошлет ему локон, другая дама венок, таким образом он останется нам верен, и притом не станет больше мешаться в наши дела. Этого требует осторожность. Оно, может быть, придется не по вкусу нашему республиканцу, господину барону, может быть это и не гуманно и не справедливо, но во всяком случае — благоразумно.

— Совершенно верно, — подтвердили другие.

— А Гедвига? — спросил барон, — что думает Гедвига?

— Я с своей стороны, — отвечала Гедвига, — была бы очень рада освободиться от глупой роли, которую я играю — прикидываться влюбленной, слышать различные пошлости, которые опротивели мне. Я думаю, что устранение Гольдгейма не будет теперь большой потерей для нашего дела. Я только противилась смертному приговору, но совершенно согласна с его исключением, и думаю — прибавила она со смехом, — что не следует принимать какие-либо незаконные меры для освобождения Карла Гольдгейма, чтобы не оказаться неблагодарным в отношении к русской полиции, которая оказала нам такую услугу, освободив нас от лишней обузы.

— Совершенно верно, — воскликнул Кроновский, с торжествующим видом смотря на Маринского, который, подпирая голову рукою, сидел с мрачным лицом: он отказался от борьбы. — Совершенно верно, повторяет Кроновский, — к чему повторять ошибку, которую мы уже раз сделали, и снова принять в нашу среду лицо, которое нам всем равно ненавистно, и от которого мы отделались таким приличным образом? К чему принимать своими сотрудниками в борьбе за освобождение самых худших евреев — евреев гордых, так называемых образованных? Прибегать к помощи такого вспомогательного войска — не значит ли это дать польской нации свидетельство о её собственной бедности? И можем ли мы принять на себя обязательства за вымышленные услуги, — обязательства, которых мы никогда не исполним; кто из нас допустит, чтобы еврей, когда мы сделаемся властелинами этой страны, принимал участие в управлении, пользовался всеми правами и стал на одинаковую с нами общественную ступень?

— Никто! — кричат все единогласно.

— Еврей создан для того, чтоб слушаться, — продолжал граф, — а не для власти. Пусть он себе торгует, своим тряпьем и справляет шабат сколько ему угодно, пусть он обманывает в своей лавке, сколько ему хочется, но нельзя допустить, чтобы он занимал место между людьми, создающими историю. И так решено: Гольдгейм остается там, где он находится, ни одно слово не должно быть произнесено, ни одна рука не должна подниматься в пользу его освобождения.

У дверей стояла Эрмина и прислушивалась к этому совещанию.

Когда она вышла из залы, то почувствовала, что силы ее оставляют; ноги её подкашивались, и в изнеможении она опустилась на стул, чтоб подождать выхода Гедвиги, и повторить ей свою просьбу о помощи брату. В это время сильный голос Кроновского проник до её слуха, и она жадно стала прислушиваться, узнав, что дело идет о её брате... Когда Кроновский окончил, она, едва заглушив крик, невольно вырвавшийся из груди её, бросилась вон из дома. Досада, гнев и отчаяние овладели ею. расстроенная и взволнованная, явилась она к брату, которого один вид её уже испугал.

Дрожащим голосом и с сверкающими глазами рассказала она ему, что она пережила и перестрадала, за это короткое время; она рассказала ему о черной неблагодарности, о глубоком презрении тех, делу которых он служил с опасностью для собственной жизни, о подлой неверности женщины, ради которой он намеревался жертвовать своим настоящим и будущим счастьем, о беспомощности, в которой эти люди оставили его, об ужасных разочарованиях во всех её собственных надеждах, — и с настойчивостью сангвинического характера требовала от него, чтобы он отомстил за себя и за свой народ, и изменил делу, которое теперь стало чуждо ему.

Карл, точно гром разразился над его головой, стоял в совершенном забытьи; глаза его были неподвижны, щеки побледнели, руки опустились — он представлял собой бездушную статую изнеможения и беспомощности. Все его надежды, все его чувства и помыслы, все планы, которые он составил себе, все замки, которые он строил, храм, который он воздвиг в своем сердце своему божеству, все мечты его о свободе, равенстве и братстве — все, все мгновенно разлетелось в прах...

И он в тюрьме!

За все, что он сделал, за все, что ему сделали — в тюрьме!

Эрмина в испуге молчит, видя страшные страдания, которые она причинила брату. Она обнимает его, усаживает на скамейку, отогревает его своими поцелуями и обливает его лице слезами.

— Бог нам поможет, Карл, милый Карл! Что делать? Люди обманули нас, будем надеяться на Бога. Но ты теперь свободен от всяких обязательств; ты можешь теперь купить свою свободу их тайной, поступи с ними, как они поступили с тобой, и отомсти своим врагам, чтобы выйти из этой темницы, в которую ты попал, как жертва твоей любви к отечеству.

— Нет, — говорит Карл, приходя в себя, — я никогда не сделаюсь изменником, хотя они и поступили со мною так подло. Я сделал все, что мог сделать честный человек, я хотел содействовать освобождению моей родины, — я надеялся участвовать в победе, также как участвовал в опасностях, я надеялся на человеческие права, на равенство... Я любил потому, что мне показали прекрасное сердце в прекрасной оболочке. Теперь я кругом обманут, меня лишили отечества, изгнали из рая, с светлой высоты моего счастья меня сбросили в мрак темницы, — что ж, я останусь здесь — но изменником я не сделаюсь! Не хочу замарать ни себя, ни моего народа этим пятном; не хочу, чтобы граф Кроновский оказался прав. Да и чем виноват бедный польский народ, когда его предводители погрешают против гуманности и цивилизации? Справедливо ли изменить делу целой нации только потому, что какой-нибудь граф Кроновский с товарищами оказываются подлецами? Не найдет ли вечная ненависть к евреям свое оправдание, не возмутится ли весь образованный мир, когда узнает, что еврей продал России ключ для открытия этого, с трудом и искусством организованного восстания, чтобы таким постыдным образом получить свободу?

Эрмина молчит; она понимает, что брат прав, что она уговаривает его совершить дурное дело. Но как освободить его из темницы?

Она уходит домой. Молодая цветущая девушка, она является теперь перед отцом, бледная и худая, с красными от слез глазами и расстроенным лицом.

— Ты больна, дитя мое? — спрашивает старик в испуге.

— Батюшка, — говорит она, заливаясь слезами и не умея больше сохранить пред ним тайну, — батюшка, нас поразило двойное несчастье. Карл арестован, а те, за вину которых он страдает, отвернулись от него!

— Успокойся, милое дитя мое, и говори яснее: кто отвернулся от Карла?

— Они, те, которым он посвятил жизнь свою. Карл был деятельный, преданный до самопожертвования, член революционного общества. С безустанным рвением, с деятельностью, не знавшею покоя, с готовностью жертвовать всем, даже жизнью, служил он делу, к которому он добровольно присоединился и которое ввергло его в гибель. Революционное правительство может многое сделать — я это знаю, влияние его чувствуется в самых высших правительственных инстанциях, я обратилась к нему с просьбою о помощи для Карла.

— И оно?..

— Отвернулось от него! В Карле отдают на произвол судьбы еврея.

— Я знал это прежде, и говорил, что так будет. Знает ли Карл об этом?

— Я была у него, и передала ему слово в слово все, что слышала. Он был уничтожен под тяжестью этой правды; он слушал мой рассказ, как слушают смертный приговор; он раскаивался в своем участии и сожалеет о польской нации, которая имеет таких предводителей. Но выдать их тайну за свою свободу, он не хочет.

— В этом он совершенно прав, — это прекрасно с его стороны. Он не хочет изменить делу из-за личностей. Во всяком случае, это событие должно произвести на него целительное действие и научить его, что обещания — пустые слова. Я предупреждал его; я ему говорил, что им нужна только наша способность оказывать услуги, что теперь они взывают к нашему патриотизму, возбуждают в нас надежды и честолюбие, дают нам векселя на будущее время, — но когда наступит день платежа — тогда они отвернутся от нас и будут смеяться над нами. Карл не обратил внимания на мои слова, он предался всею душой этим людям, которые теперь отказываются от него, и только теперь глаза его открылись. Хорошо, я подумаю о том, как бы его поскорее освободить; он будет беднее одной надеждой, но зато богаче одним опытом.

Спустя несколько дней, Карл был выпущен на свободу. Курилов не преминул, при этом случае, прочесть ему наставление.

Он вступил в дом отца своего старше десятью годами, чем оставил его. Его молодость успела в это время увянуть, его веселость и смелая самоуверенность уступили место серьезной обдуманности и благоразумию, взгляд его сделался спокойнее, походка тише. Великие события в одну ночь совершают те важные изменения, для совершения которых в обыкновенное время нужно много лет. Как отличны его настоящие мысли и чувства от тех, которые наполняли все его существо несколько дней тому назад, когда он считал себя членом могущественного революционного правительства, которое, казалось, хотело вытеснить Россию из её пределов! Теперь он человек — обманутый в своих лучших надеждах, — все светлые стороны его жизни помрачились.

Старик принял его с любовью и лаской, как будто он возвратился с кладбища, где похоронил дорогое сердцу лицо, и теперь нуждается в утешении и нежном обхождении. Ни одного слова упрека или увещания, ни одной нравственной сентенции.

— Милый Карл, — сказал старик после длинного разговора о незначительных предметах, — обстоятельства становятся все более сомнительны; я бы хотел на всякий случай, перевести несколько денег в Пруссию; не поедешь ли ты в Берлин?

Карл понял нежное намерение отца и с выражением благодарности, ответил:

— Я поеду, когда и куда тебе угодно будет.

— Видишь ли, милое дитя, — продолжал старик, ты еще мало видел людей. Есть лучшие страны, где людские отношения более человечны, чем у нас. Будь я помоложе, я бы стал путешествовать, чтобы собственными глазами увидеть пеструю жизнь различных народов и сыскать себе родину там, где мне понравилось бы. Нам, которым отказывают в клочке земли, должно быть все равно, где стоит колыбель детей наших и где когда-нибудь будет наша могила. Нам, которым отказано во всяком участии в государственной и общественной жизни, все равно — перед каким правительством приходится нам гнуть свою спину. Если мы найдем страну, которая примет нас в свои материнские объятия, народ, который протянет нам братскую руку, — то эта страна должна быть для нас второй Палестиной, и мы должны поселиться в этой святой земле, хотя бы в качестве поденщиков, в поте лица достающих свой насущный хлеб, вместо того, чтобы жить в роскоши там, где нас исключают из общественного союза, где все двери для нас заперты и над всеми должностями и почестями висит роковая вывеска с надписью: «кроме евреев».

Карл опускает голову. Он молчит.

— Вот в Австрии пробуждается новая политическая жизнь; автономия провинций осуществляется на самом деле — думаешь ли ты, что Галиция пошлет много евреев в числе своих депутатов в государственное собрание? Я уверен, что ни одного. Потому, что даже добрые намерения правительства должны уступить перед предрассудками, которые мы встречаем как в политической, так и в социальной жизни, как будто бы мы были членами подчиненной расы, как индийцы в глазах английских и испанских победителей, — и все это потому, что мы по своему хотим достигать небесного блаженства. Наши противники упрекают нас в том, что между нами нет храбрых полководцев, тогда как они не дают нам даже офицерских чинов, — что мы не занимаемся земледелием, тогда как нам отказано даже в праве поземельной собственности, — что мы исключительно занимаемся торговлею, тогда как это единственная открытая для нас сфера деятельности. Лучше уступить дорогу подобным обстоятельствам, так как мы не в состоянии изменить их, потому что для их основательного изменения нужны: новый дух, другие народные учителя, другие народные книги, просвещенные духовные представители и целая человеческая жизнь. Может быть в других странах лучше — осмотрись. Оставь за собою эту бурю, — нам она ничего не принесет. Если поляки победят, тогда мы останемся как лакеи у праздничного стола: они прислуживают господам, не получая благодарности; добросердечные дают им на водку — больше ничего. Что для нас свобода и право не завоюются, что соловей не нам возвестит день свободы, что нас не введут во владение величественными правами человечества, что, наконец, варшавские евреи, польские евреи таскают теперь камни для чужого здания, — за все это я ручаюсь тебе, и ты можешь поверить мне, твоему старому отцу, который не даром так долго жил, так много видел, надеялся, страдал, и довольно дорого заплатил за свой жизненный опыт.

Ближайший поезд железной дороги увез с собою Карла Гольдгейма из Варшавы и из дома родительского. Отца он уже больше не видел: старик недолго жил после описанных событий и тихо заснул на руках своей дочери, не успев призвать сына, чтобы дать ему свое последнее благословение. Теперь Карл Гольдгейм живет с своей прелестной сестрой недалеко от Кобленца, на Рейне, где он купил себе имение, в счастливом уединении, и ведет трудовую и идиллическую жизнь.

ИЕНТЕЛЕ

В пятницу вечером, после ужина, когда дети ушли спать, за столом сидели еще Реб Гирш Ландес, жена его, Иентеле, и дочь их Амалия, или Мали. Три пары серебряных подсвечников, с зажженными стеариновыми свечами, стоят на круглом столе, над которым висит еще большой канделябр из позолоченной бронзы, также с зажженными свечами в честь субботы. Реб Ландес расположился у стола с свойственной евреям в субботу комфортабельностью, и, отхлебывая по временам немного вина из стоящего пред ним бокала, слушает болтовню своей дражайшей половины, украшенной колоссальным жемчужным стирнбинделем[27] на голове и блестящими серьгами, усаженными драгоценными каменьями, в ушах.

Дочь сидит над книгой. Она и отец уже «европеизированы», т. е. он носит платье немецкого покроя, а она — маленькую круглую шляпку на богатых черных волосах, длинные платья со шлейфами, и поклоняется модным журналам. Жена еще строго держится «еврейства», т. е. она носит «стирнбиндель», унизанный жемчугом и брильянтами, и всячески старается прибавить к нему новые сокровища. В минуты слабости, при всяком радостном событии, муж должен что-нибудь «прибавить» к её головному убору. Было время, когда этот стирнбиндель был так мал, что Иентеле прибегала к хитрости и между настоящим жемчугом клала поддельные, для того чтобы он имел по крайней мере приличный вид. Всякий раз, когда Иентеле надевала свой головной убор, — а это случалось ежедневно, — можно было слышать сопровождаемые тяжелыми вздохами слова: «когда же наконец Господь поможет мне купить порядочный стирнбиндель».

И Он действительно помог ей.

Гирш Ландес в то время был еще простым арендатором. Он снимал у помещика завод, выкуривал много водки и рисковал на хлеб. Он был отважным спекулянтом, любил рискованные дела, превышавшие его состояние, и, ставя все на карту, постоянно говаривал «todt oder roth» (все или ничего, нищий или миллионер!). Когда вспыхнула война между Россией и Турцией и западными державами, и Австрия должна была выставить обсервационный корпус на русской границе в Галиции, — то хлеб и водка до того вздорожали, что наш арендатор наполнил свои ящики банковыми билетами. Счастье посетило его на долгое время и все что он предпринимал приносило богатые плоды. Вскоре он сделался значительным капиталистом, оставил деревню, переселился в город, где устроился великолепно, и стал так удачно оперировать своим капиталом, точно он весь век свой занимался денежными операциями. Вместе с его капиталом возрастал и головной убор Иентеле. Захочется ли Реб Гиршу, находившемуся в известной степени под башмаком у своей супруги, заменить свой старообразный кафтан новомодным сюртуком, пожелает ли он округлить свою бороду, придет ли ему в голову съездить в Карлсбад, потому что и другие богатые люди туда ездят, захочет ли он записаться в члены клуба, или загладить какой-либо другой грешок относительно жены, всегда в этих случаях в руки последней попадало несколько блестящих червонцев, которые тотчас же превращались в жемчуг и драгоценные камни. Люди удивлялись, как быстрому увеличению состояния Реб Гирша Ландеса, так и тому, что люди жившие в деревенском шинке, так скоро научились сидеть на обитой бархатом мебели, кушать из фарфора, ходить в шелку и отделать свои комнаты великолепными обоями, золотыми рамами, коврами, люстрами. Но госпожа Ландес все боялась, что об ней и об её богатстве будет мало разговору, и потому указывала на это при каждом удобном и неудобном случае. Это указывание на свое богатство сделалось впоследствии её привычкой, от которой она не могла отстать даже в разговоре с своим мужем, своими детьми.

— Почему ты не купишь себе нового талеса, у тебя, бедняжка, денег нет? — говорила она иронически своему мужу.

— Мали, душа моя, как можно тебе надеть такое пальто; это дочь какого-нибудь портного может носить, а не фрейлен Ландес! — говорила она своей дочери.

В городе госпожу Ландес называли «Иентеле ди негидестэ» (богачка), что отчасти означало высокомерная, и когда кто-нибудь хвастал, то насмешливо замечали: «ах, Иентеле ди негидестэ!» Одевался ли кто-нибудь особенно шикарно, носил ли кто много драгоценных камней, все говорили: «ну, точно Иентеле ди негидестэ!»

Добрая госпожа Ландес вовсе не знала о такой своей популярности.

В тот вечер, в который начинается наш рассказ, Иентеле по обыкновению говорила о своих соседях. Рядом с ними жило семейство, которым Иентеле особенно интересовалась. Это было гордое, аристократическое, всеми уважаемое, но лишившееся своего богатства, семейство Коган, которое Иентеле в насмешку называла Дон Рануда, с тех пор как Мали прочла ей комедию под этим заглавием. Иентеле ди негидестэ давно стремилась вступить в семейное родство с Реб Киве Коган, сына которого она избрала женихом для своей дочери, но до сих пор её старания оказались тщетными.

— Слушай Гирш-лебен (жизнь) — говорила она своему супругу — мне право стыдно будет, если при новых выборах тебя не сделают габаем[28] в синагоге. Ты такой же приличный еврей, как Реб Киве Коган и также богат и образован, как он, а я ничем не хуже Мириам Коган, и ношу такой же красивый стирнбиндель, как она, только мой жемчуг не заложен, как жемчуг Мириам Коган! Мне служанка их говорила, что только в четверг вечером она послала за мукой, и в пятницу утром за мясом на субботу, потому что в доме ни гроша не было. А приглашают на субботу десять человек[29], и гордятся тем, что занимают у других!

— Когда посмотришь на этих людей, — замечает Реб Гирш Ландес, опираясь на спинку кресла и нежно взглянув на свою красноречивую супругу, — то подумаешь Бог знает, что это за птицы такие. Он весь в шелку и атласе; она, эта «фаниберья», все так важно, чинно — а сынок...

Мали подняла голову.

— А сынок думает, что он какой-нибудь Аристотель, вечно шляпа на затылке, смотрит на звезды и думает, что может осчастливить человека своим поклоном.

— Ах, папаша, что ты говоришь, право. Он кланяется всегда очень вежливо, он мне вот и книги дал, и раз занял у нас письменный прибор, когда у них красили в доме, и там все было уложено!

— Вероятно он не имел копейки, на что купить чернила, — вмешалась мать.

— Ну, скажи мне, Иентеле, к чему они нанимают такую большую квартиру, к чему кормят чужих людей, к чему она носит такой стирнбиндель, а он так высоко поднимает нос?

— Потому что нынче всякий живет выше своего состояния. Они думают, что теперь еще все те времена, когда его купали в серебряной ванне, а она носила золотом вышитые платья. Аппетит-то у них остался, а есть-то нечего!

— Однако, госпожа Коган кажется очень добрая особа, — вмешалась Мали. — Она недавно встретила меня утром на дворе, так подошла ко мне и сказала: «Здесь прохладно, дитя мое, а ты без пальто и легко можешь простудиться». — Ничего, я не простужусь, — отвечала я. — «Да, так говорят все дети, а потом кто страдает, если они захворают, — все матери?» — возразила она.

— Так она и сказала? — спросила Иентеле.

— Да, так.

Госпожа Ландес толкнула своего мужа локтем.

— Слышишь, Гирш, — сказала она тихо.

— Ты, по крайней мере, поблагодарила ее? — спросил отец, обращаясь к дочери.

— Нет, папаша.

— Она точно из деревни! — вскрикнула Иентеле. — Что теперь подумает госпожа Коган? Какое понятие она будет иметь о воспитании, какое мы даем нашим детям? К чему ты училась танцевать и говорить по-французски, если ты даже не знаешь, что нужно благодарить того, кто интересуется твоим здоровьем?

Мали покраснела и, сконфуженная, опустила глаза на книгу.

В эту минуту дверь отворилась и в комнату вошел человек, который широким голосом произнес: «гут шаббес!»

— А, гут шаббес, реб Мендель! — в свою очередь ответил хозяин на приветствие гостя. — Садитесь, выпьете стакан вина?

— Даже два, если хотите, — сострил гость. — Ну, а ты как поживаешь, Мали, все читать, да читать; этак ты совсем сделаешься ученой!

Гость удобно расположился на стуле, приблизил поданный ему стакан к свету, чтобы рассмотреть его цвет и чистоту, отхлебнул немного с видом знатока и, сказав «лехаим»[30], осушил его до дна, прежде чем хозяева успели ответить на его благословение.

— У Реб Гирша Ландеса, — сказал он с улыбкой, — всегда найдешь что-нибудь редкое.

— Да, бутылка стоит три австрийских гульдена, — сказала госпожа Ландес. — Мой муж любит стакан хорошего вина, и почему ему, я вас спрашиваю, отказывать себе в этом? Еще стаканчик?

— Если позволите, — ответил гость. — «Eins ist keins» говорит пословица, один все равно, что ничего.

— Ну, что вы скажете новенького? — спросил хозяин.

— Что я скажу новенького? — собственно ничего. Я просто подумал: сегодня суббота, делать нечего. Господин Ландес живет недалеко, и конечно также свободен. Так отчего не зайти к нему поболтать при стаканчике вина о том, о другом...

— А вы на этой недели были там?

— Как же, ведь это мой хлеб.

— Ну, что? — с нетерпением спросила Иентеле. — Мали, ступай в свою комнату, — обратилась она к дочери.

Но Мали не поднимается с места.

Этот человек имеет для неё громадное значение. Он все знает, он знаком со всеми, он везде как дома, в его руках лежит судьба многих людей, он ведет списки всем женщинам и мужчинам, красивым и некрасивым, старым и молодым, богатым и бедным. Он соединяет восток с западом; его сети простираются на все слои общества; он садится за стол богатых, спускается в подвалы бедных, и везде его принимают с радушием, подают ему руку, — одним словом, этот человек — шадхан.

С каким нетерпением многие родители желают его видеть, когда он долго не является, сколько девушек ждут не дождутся минуты, когда он, наконец, придет и обратит на них свое внимание, сколько молодых вдов ищут его расположения и помощи!

— Ну что? — повторила госпожа Ландес.

— Оставьте их, — ответил Реб Мендель. — Это люди гордые. Иихес (аристократизм) сидит у них в голове и во всех членах. Они думают, что никто с ними и сравниться не может; сами бедняки, а представляются точно принцы какие-нибудь. Денег они не дают, стола[31] тоже не дают, приданого нет, а им, что ни предложение, все мало. Предложи им десять тысяч, они потребуют пятнадцать; предложи им пятнадцать, они потребуют двадцать! Это просто с ума сойти надо. «Моих детей надо положить на одну чашку гирь, а на другую золото», — сказала мне на днях госпожа Коган. Где же, спрашиваю я вас, свет возьмет столько золота, чтоб взвесить всех её пять человек детей?

Хозяева рассмеялись.

— Но я, собственно, для вас имею хорошую партию, — продолжал шадхан. — Молодой человек — картина, говорит на всех языках, играет на флейте, имеет манеры, как урожденный принц, был уже два раза в Лейпциге, а пишет — точно печатное. Вот посмотрите его почерк. Ты, собственно, тоже можешь посмотреть, Мали; тебя порадует такой почерк. Взгляни только, как великолепно написал адрес: Милостивому государю, господину Менделю Пурину, в N. — А в Мали он просто влюблен, заключил шадхан.

— Откуда же он ее знает? — изумленно спросил господин Ландес.

— Он, собственно, её еще не знает, но я ему рассказал об её красоте, её богатстве и образовании. И у него тоже есть деньги, это не то, что там «vorne Füchs und hinten Nix»[32].

— Кто же он такой?

— Он собственно из Ясс. Отец его занимается там торговлей, и называется Михель Цибульник.

— Цибульник! — вскрикнула госпожа Ландес. — Моя дочь будет называться г-жа Цибульник? И это вы нам предлагаете? Девица Ландес выйдет за Цибульника?

— Имя еще ничего не значит, что ж дальше? — спокойно заметил Реб Гирш. — Кто же он такой из дому?

— Отец его был, собственно, арендатором, недалеко от Коломеи, сколотил себе капиталец, переселился в Молдавию и открыл гостиницу.

Иентеле не могла долее усидеть на месте. Она в волнении быстро шагает взад и вперед по комнате, бросая яростные взгляды на шадхана. Она страшно оскорблена: сын арендатора, человек, который называется Цибульник и содержит гостиницу! Разве она для того собирала деньги, брала в дом учителей, выписывала мебель из Вены, а обои из Бреславля, и покупала первые места в синагоге? Разве она для того дает своей дочери 10,000 гульденов, кроме приданого, полного содержания после свадьбы и проч., чтобы она называлась г-жа Цибульник!

— Нет, во что бы то ни стало, — восклицает она с раскрасневшимся от гнева и волнения лицом, — а я поставлю на своем! Именно потому, что эти дон Рануди не хотят со мною сродниться, я заставлю их сделать это! Если они не хотят десяти, то Реб Гирш даст двенадцать, пятнадцать, восемнадцать тысяч гульденов! Он, слава Богу, может. Я последний жемчуг из моего стирнбинделя отдам, а поставлю на своем. Мали будет называться г-жа Коган, мои внуки будут носить имя Коган, чтобы могли сказать: дед — реб Киве Коган, прадед — познаньский раввин, дядя — главный раввин в Праге. Это в моих глазах больше стоит, чем драгоценные камни. Если люди скажут: вот мать невестки реб Киве Когана, то это для меня дороже, чем если они скажут: посмотрите, какое великолепное ожерелье у г-жи Ландес! Понимаете ли вы меня?

— Ну, ну, успокойтесь, любезная г-жа Ландес, — сказал шадхан. — Чего пока нет, то может еще прийти. Я уж, поверьте, в своем деле не дремлю. Я был там во вторник, и г-жа Коган сказала мне «нет, это не для нас». Почему, — спросил я. «Так» — ответила она. Ну их к черту, — подумал я про себя, — и ушел. А теперь я в воскресенье опять пойду к ним.

— И скажите им, — прервала его Иентеле, — что одним иихесом шаббес не сделаешь, и что в наше время банковые билеты самые лучшие иихес-бриф (дворянские грамоты).

— Совершенно справедливо.

— За деньги все можно достать. А вы попробуйте, понесите-ка свое дворянство к булочнику или лавочнику, к портному или сапожнику, увидите, что вы за это получите!

— Совершенно справедливо.

— А что говорит молодой человек, этот философ? — Как его зовут, Мали?

— Мориц, ответила она и покраснела.

— А по-еврейски как?

— Мейер.

— Что говорит Мейер?

— Он разве знает, что живет? — переспросил реб-Мендель. — Ему все равно. Он сидит целый день над своими книгами. Позовут его к обеду, он идет, позовут его жениться, он пойдет жениться.

— Колпак, значит? — спросил г. Ландес.

— Однако человек хороший, и много знает. В Талмуде он как дома, и знает наизусть все, где и что. Отлично знает еврейский язык; а по латыни знает так, что хоть завтра может сделаться доктором; кроме того, он изучал еще математику — это такое счисление. — Одним словом, г-жа Иентеле, конечно, в самом деле не совсем не права. Такой зять — это украшение, но...

— Что же но?

— Собственно ничего. Пусть г. Ландес только раскошелится. А уж вы увидите, что может сделать Мендель Пуриц!

В тот же самый вечер, в соседнем доме, в ярко освещенной, в честь субботы, комнате, сидело семейство Коган. На первом месте у стола сидел хозяин дома, человек уже пожилых лет. Волосы его уже покрыты первыми сединами. Бледное и нежное лице его чрезвычайно привлекательно, глаза выражают ласковость и кротость. Рядом с ним сидит его жена. Она когда-то, должно быть, была очень красива, она еще и теперь хороша, не смотря на её сорок лет. Она носит стирнбиндель из крупного жемчуга. Брильянты и жемчужное ожерелье, которое она прежде обыкновенно носила на шее, она продала, когда дело шло о спасении чести своего дома. Оба они были богаты, когда вступили в брак, и в квартире до сих пор еще можно заметить следы их прежнего богатства; смерть их родителей снова наделила их золотом и драгоценностями. А когда к благородству происхождения и благородству души присоединяется еще и блеск золота, то даже в более высоких общественных кругах и среди более значительного населения человек становится как бы на пьедестале и все смотрят на него с уважением и почтительностью. Не было в городе ни одного почетного звания, которым бы не наделили реб Киве Когана; не было ни одного спора, где бы его не приглашали в судьи; не было человека, который бы желал положить свой капитал в более верные руки, чем у реб Киве Когана; когда говорили о добродетели, великодушии, о благородстве и благочестии, то всегда упоминали при этом реб Киве Когана. И он вполне оправдал все это, и когда в делах постигло его несчастье, то он поспешил продать все свои товары, все свои дома и большую часть драгоценностей, чтобы удовлетворить сполна своих кредиторов. Ему почти ничего не осталось, кроме чести, но эта честь его получила теперь еще больший блеск. Мир и любовь, царствующие в этом семействе, строгая честность всех его членов, интеллигенция, господствующая в этом доме, все это окружило их таким ореолом, что самые богатые фамилии добивались чести сродниться с Коганами, не щадя для этого никаких денежных жертв.

Двух дочерей реб Киве Коган уже выдал замуж, и от него не только никакого приданного не потребовали, но он сам еще получил от родителей женихов значительные подарки. Потому что считалось великой честью иметь невестку из фамилии Коган и говорить: «мой мехитен[33] реб Киве Коган», или «моя мехитенесте г-жа Мариам Коган». Таких детей, за которых родителям еще приплачивают, у реб Киве Коган теперь еще трое. Это единственный сын и наследник имени Коганов, Мейер, или как его Мали германизовала — Мориц, и двое полувзрослых девушек, светло-русые головки которых так весело смотрят на жизнь, точно она вся усеяна только неувядаемыми розами.

Мориц Коган из своих двадцати лет две трети провел за изучением Талмуда. Он перерыл все фолианты, и всюду, как пчела, собирал что-нибудь. Он в значительном кругу считается ученым талмудистом, к которому можно обращаться за объяснениями в спорных пунктах. Казалось, что он еще превзойдет отца своего. И он действительно превзошел его, потому что он, кроме того, изучал древние языки, знал по-немецки и по-французски, занимался физикой и математикой, — познания, которые он, впрочем, более скрывал, чем выставлял на вид. Застенчивый, почти робкий, он мало жил между людьми, а более среди книг, рукописей и инструментов; ходили даже слухи, что Мориц Коган пишет ученую книгу, но сам он упорно и краснея отрицал это.

Не смотря на субботний праздник, который обыкновенно проходит здесь в веселой беседе и рассказах, семейство Коган что-то не в духе; глаза матери кажутся заплаканными, муж её молчаливо смотрит на нагоревшие свечи, а сын чертит пальцами на скатерти какие-то фигуры, между тем как девушки грустно смотрят то на родителей, то на брата.

Что же особенного случилось сегодня? Какое несчастье постигло или угрожает семейству Коган?

Двое гостей, которые были приглашены к столу, удалились после окончания субботней трапезы, Оставшись одни, мать стала расспрашивать Морица, которого обыкновенно называла своим «принцем», о причине его задумчивости и молчаливости, которые стали так заметны в последнее время. После непродолжительной борьбы с самим собою, молодой человек решился наконец на геройский подвиг — открыть своим родителям то, что долго скрывал в глубине души своей, что давило его тяжелым камнем и о чем он долго не смел заикнуться, — словом, он открыл своим родителям, что хочет поступить в университет.

— Studiren[34]! — вскрикнули отец и мать, точно пораженные печальным известием.

— Да что это тебе такое в голову пришло, Мейерль? — спросила мать.

— Что же мне тут сидеть, сказал Мориц дрожащим голосом, как ноша на ваших плечах, без надежды когда-либо быть в состоянии заработать то, что необходимо для своего существования?

— Разве у тебя, упаси Бог, нет родителей, которые о тебе заботятся? — спросил отец и лоб его покрылся легкими морщинами.

— Так потому, что Бог сохранил мне моих родителей, я должен до глубокой старости их быть им в тягость? Двадцать лет вы меня кормили, одевали, обучали, давали мне все, что нужно для жизни и для своего развития, и теперь мне продолжать сидеть в своей комнате, жить на ваш счет и не знать, когда, наконец, это кончится?

— Не говори глупостей, — возразила мать. — Ты женишься на богатой девушке, примешься за какую-нибудь торговлю, сделаешься почтенным и уважаемым человеком, и будешь жить, как жил твой отец, твой дед и твой прадед, которые также не ходили в университеты, а тем не менее были уважаемы и почитаемы Богом и людьми.

— То были другие времена, — возразил Мориц. — Теперь и нравы иные, и потребности иные. Прежде довольствовались малым, а теперь человек и при всех своих усилиях едва может удовлетворить тому, чего требует от него общество. И что я буду сидеть хоть, например, за столом у тестя и продолжать это бездействие, от которого многие зятья тучнеют, между тем как требования жизни с каждым днем становятся обширнее, семейство делается многочисленнее, а силы и любовь к труду все уменьшаются от недостатка упражнений?

— Разве непременно нужно вести праздную жизнь? — спросил отец. — Можно годика два, три прожить у тестя, отдавая сперва свои деньги взаймы, а потом мало-помалу начнешь торговать и, наконец, сделаешься купцом.

— Видишь ли, любезный папаша, я часто думал, о том, что у нас в Польше как-то особенным образом делаются купцами. Обыкновенно, если кто-нибудь желает сделаться каменщиком, живописцем, бухгалтером или агрономом, то он сперва приготовляется к этому и собирает необходимые познания и сведения; сперва он учится, потом упражняется и после уже начинает самостоятельную деятельность. У нас же прямо, без всяких приготовлений, бросаются в торговлю с своим и чужим капиталом. Один погибает, другому удается. Разве это солидно? Что же мы после этого: купцы или азартные игроки?

— Ты хочешь быть умнее всего света, — сказал отец. — Разве ты не видишь людей, которые мучились над своими науками, а потом не имели хлеба?

— И таких, — прибавил Мориц, — которые ничему не учились и все-таки обладают богатствами. Это так, но все это одни случайности; а обыкновенно все-таки бывает не так. Я не имею особенной склонности к торговле, но в тоже время ни в каком случае не желаю сидеть сложа руки, и думаю, что из меня что-нибудь может выйти, если я поступлю в университет. Поэтому я хочу отправиться в Пешт, в Вену, или Падую, куда вам будет угодно.

— Никуда! — воскликнул отец. — Сын родителей, занимавших такое положение, как мы, никогда еще не был студентом. Слыханное ли дело — внук познанского окружного раввина будет студентом! Разве реб Мордхе, реб Захарие, реб Моше, реб Тевел Магидс были когда-либо студентами? А верховный раввин разве учился в университете? Кто из нашего семейства учился в другом месте, кроме хедера, иешибота или клауза? Нет, пока я живу, ты не отступишь от прямого пути и не пойдешь иначе, как по стопам твоих предков.

— Я не хочу «расстраивать субботы», — сказал Мориц, поднимаясь с своего места. — Мое решение неизменно. Оставим это на воскресенье.

Когда сын оставил комнату, родители грустно переглянулись.

— Что тут делать? — спросила Мариам своего мужа.

Тот пожал плечами.

— Разве я знаю, — сказал он. — Он упрям. Что ты начнешь делать с взрослым человеком? Мы давно должны были женить его. Когда имеешь жену и детей, тогда подобные мысли в голову не придут.

— Ну?

— Дети, ступайте спать, уже поздно.

Девочки удалились, и родители остались одни.

— Мейера трудно разгадать, — сказал г. Коган. — Я не знаю, пришла ли ему мысль ехать в университет потому, что он в самом деле непременно хочет учиться там наукам, или она вызвана неудовольствием, что партия с Мали Ландес не состоялась?

— Из-за этой партии? — воскликнула Мариам презрительно, — совсем нет! Мейер столько же думает об этом обстоятельстве, сколько я о прошлогоднем снеге. Он просто потому хочет ехать в университет, что все книги, которые он имеет, он уже знает наизусть. И ничего нет удивительного! Целый день, с восхода солнца и до глубокой ночи, он сидит в своей комнате, точно арестант какой, и все читает, да читает, так что я не знаю, как это в голову влезает?

— Во всяком случае, он в университет не поедет. Чем он там сделается? Доктором или адвокатом? А его иихес? Разве спрашивают доктора, происходит ли он от Маршуа[35] или от какого-нибудь поденщика? Отказаться от иихеса, это наконец, просто бросить капитал.

— И что скажет свет? Сын реб Киве Когана — студент! Одни скажут, что он курит сигары в субботу, другие — злых людей много! — что он пишет в субботу и бороду бреет. Сыну оно конечно еще ничего, ему это положим еще не много повредит, но это и дочерям нашим повредит. Уж тогда нельзя будет сделать такие партии, как прежде. Если на атласе делается пятно, то оно еще скорее заметно, чем на полотне.

— Единственное средство — женить его. Если он будет женат, то уж такие мысли не придут ему в голову.

— Женить его! Легко сказать! Но мы же не можем отдать задаром такое дитя первому встречному. Мы должны ждать, пока найдется знаток; на это нужно время. Ну, скажи мне, я тебя спрашиваю, можешь ли ты себе представить нашего Мейера зятем у какого-нибудь Реб Гирш Ландеса и Иентеле ди негидестэ? Разве они поймут его? Разве он в состоянии будет ужиться с ними? Ведь это люди грубые, а он у нас чистый шелк!

— Но зато он будет обеспечен.

— Это правда, но иихес все-таки иихес. Деньги можно заработать, выиграть, а можно и потерять или проиграть; но иихес это остается и чем он древнее, тем он больше стоит. Видишь ли, если б еще Гирш Ландес не жил в одном городе с нами, если б он жил от нас на расстоянии тридцати или двадцати хоть миль, это было бы дело другого рода, потому что против девицы Ландес я, собственно, и сама ничего не могу сказать. Но теперь, живя в одном и том же городе, где всякий знает и нас, и Ландеса — это уж совсем не идет. Мне кажется, что я бы умерла, если б мне показали на Иентеле и сказали бы: вот идет ваша мехитенестэ!

В следующее воскресенье реб Киве Коган пришел домой из синагоги в сопровождении Менделя Пурица, лице которого сияло самодовольною улыбкой победителя.

— А кого выбрали? — спросила Мариам.

— Ландеса! — ответил Коган.

— Ландеса? — вскрикнула она с изумлением. — Ужели не нашли никого более достойного, чем Гирш Ландес? Ужели наше общество до того упало, что выбирает бывшего арендатора в габаи и отдают ему первое место у восточной стены синагоги!

— Но за то, сколько он пожертвовал на синагогу! — сказал г. Коган, смеясь над негодованием своей супруги. — Синагога бедна и нуждается в богатых попечителях.

— Что же он такое подарил? Вероятно, какую-нибудь медную люстру о двенадцать свечей.

— Нет, не угадала. Гораздо больше.

— Ну, так пару серебренных подсвечников к Амуду[36]. Мы уж и это видали.

— Все не то.

— Да оставь меня, пожалуйста, в покое с твоим подарком! В конце концов выйдет, что Иентеле ди негидвстэ подарила порохес[37], вышитый золотом, с её именем, чтобы оно блистало в праздник пред кивотом, и чтобы всякий знал, что этот порохес подарила бывшая шинкарка.

— Не угадала, любезная Мариам! Ландес сделал истинно великий подарок, которым мы все были удивлены — он на свой счет сделает новую крышу для синагоги.

— Крышу для синагоги?

— Да. Старая крыша во многих местах сильно повреждена. Мы говорили, что нужно собрать для этой цели деньги от общества, а новый габай вызвался сам на свой собственный счет покрыть синагогу и еще железом.

— Железом! — воскликнула изумленная г-жа Коган. — Ведь это будет очень дорого стоить! И женское отделение тоже?

— Все.

Мариам опустила голову, склоняясь под тяжестью фактов.

— Ну? — сказал с лукавой улыбкой шадхан после того, как он достаточно насладился поражением г-жи Мариам. — Ну, г-жа Коган, что вы теперь скажете о реб Гирше Ландес? Я вам говорю, что из тысячи людей вы едва найдете еще одного такого благочестивого и благородного человека.

— Благородный! Арендатор и благородный! — вскрикнула Мариам. — Где вы видели, чтобы арендатор был благородный?

— Почему же нет? Кому Бог дает богатство, тому дает Он и ум и сердце. В наше время деньги — это и познание, и ум, и красота, и благородство.

— Как для кого! Я, например, не променяла бы ни одного из моих покойных предков на все деньги Гирша Ландеса со стирнбинделем и ожерельем Иентеле вместе.

Шадхан пожал плечами.

— Будем говорить откровенно, — сказал он после минутного молчания. — Вы знаете к чему я речь веду. Я еще сегодня говорил с вашим мужем, так он и сам сознает. Ведь вы должны решиться на одно из двух: или иихес без денег, или деньги без иихеса, потому что обоих этих качеств вместе очевидно достигнуть нельзя. Ваш сын, конечно, превосходный молодой человек, об этом и речи нет; но будет ли он в состоянии прокормить свою жену? Разве он кончил какой-нибудь курс?

— Кончил ли он курс, спрашиваете вы?

— Да. Нынче, сами знаете, желают все докторов или адвокатов. Всякая мать хочет, чтоб её дочка была докторшей. Да вы сами себя не обманывайте, любезная г-жа Коган. Фрейлейн Ландес девушка красивая, хорошо играет на фортепиано, отлично вышивает, говорит точно по книге; родители дают ей десять тысяч деньгами, кроме всего хозяйства и пр., а если мы хорошо попросим, то и двенадцать тысяч дадут. Разве это не хорошая партия? Разве каждый день найдешь такую партию?

Мариам горько заплакала.

— Да, уж горько и кисло мне, — сказала она, — если я для такого сына не могу достать ничего лучшего дочери Иентеле. Если б существовал еврейский монастырь, я бы послала туда своего Мейера, лишь бы только дети его не называли Гирша Ландеса своим дедом.

— Мариам, — начал теперь г. Коган, садясь ближе к своей жене и смотря ей в покрасневшие глаза с такою же любовью, с какою влюбленный юноша смотрит в томные и страстные глазки обожаемой им красавицы. — Мариам, сердиться ты не должна; ты знаешь — волноваться тебе вредно. Нам, конечно, нечего спешить; но не надо все-таки забывать, что партия с Ландес совсем не так дурна: Мейер остается здесь, под нашим присмотром; Ландес очень богат и считает для себя великой честью — иметь такого зятя. Дочь его недурно воспитана. Чего больше можно требовать от такой молодой девушки? Она скромна, учтива, благонравна, и умна «как день». — Слушайте, реб Мендель. Если Ландес отсчитает наличные двадцать тысяч гульденов, даст три года содержания, кроме подарков, и представит рекрутскую квитанцию за Мейера, на случай если до него дойдет очередь, то мы согласны. Мариам не станет прекословить.

— Боже упаси, — прервала его Мариам.

— Не божись! — удерживал ее муж. — Я так же умен, как и ты, и столько же ценю знатность происхождения, как и ты, но человек должен сообразовываться с обстоятельствами.

— Реб Мендель, придите завтра, — обратился он к шадхану. — Я поговорю с моим сыном. Надо же и его спросить, ведь он уже не ребенок.

— Да этого совсем не нужно.

— Как не нужно? А если он не захочет?

— Что вы это, как ему не хотеть!

— Ну, это еще вопрос. Словом, решено: завтра.

Чрез несколько дней после этого в городе распространилась весть о предстоящей партии между Коганами и Ландесом и произвела немалое впечатление.

Фане-бериесы (аристократы) были сильно возмущены этим имеющим совершиться mesalliance[38] и унижением такого древнего и незапятнанного «иихеса» денежной партией, за которой скрывается арендаторское происхождение. Многие даже не хотели поздравить реб Киве Когана.

— У кого Бог отнимает деньги, у того Он отнимает и ум! — говорили они.

Морица не то, чтобы спросили, а скорее известили о предстоящей его помолвке. Он был создан для книги, а не для жизни. Хотя элегантная, красивая фигура Мали ему отчасти и нравилась, но он не был особенно восторжен, когда родители сообщили ему, что они нашли для него подругу жизни, и что этой подругой будет соседняя барышня.

— Доволен ли ты? — спросила его мать.

— Если вы довольны, то и я доволен, — отвечал он.

По несколько ленивому выражению лица молодого человека можно было заключить, что он не будет особенно надоедать своей жене слишком частыми нежностями.

— А что ты дашь невесте в подарок к помолвке, — спросил г. Коган свою жену, когда все уже окончательно было решено и уже назначен был вечер торжественного обручения. — Что-нибудь нужно же дать.

— Я ей подарю свою булавку с рубином.

— Что ты! Это слишком мало!

— Совершенно достаточно! Дочери Иентеле, право, и в колыбели не пели, что она когда-нибудь будет невесткой Коганов. Самый лучший подарок — это наш Мейерль!

В квартире Ландеса происходила в это время такая суматоха, точно хотели перевернуть все вверх дном. Обойщики и лакировщики, портные, швеи, кондитеры и повара — все работали для предстоящего торжества, все лавки были перерыты; выбраны были самые тяжелые материи, лучшие кружева, великолепнейшие цветы.

— Пусть видят, что мы не деревенские жители, — сказала Иентеле своему мужу, касса которого подверглась сильной контрибуции, — что мы такие же благородные, как аристократическая Мариам. Пусть скажут, что Тноим[39] были царские. Все комнаты будут маринованы.

— Иллюминованы, — поправила Мали.

— Да молчи! — Рыба у нас будет двоякая, обыкновенная и иллюминованная.

— Маринованная, матушка.

— Да что ты меня все путаешь? Она все лучше других знает! Я в один день больше слышала, как говорят по-немецки, чем ты во всю свою жизнь! Итак, у нас будут два сорта рыбы, сардинки, жаркие, всевозможные вина, миндаль и изюм, чай, пять разных тортов...

— Слишком много кажется! — сказал муж.

— Слишком много? Да у нас тут ведь весь город будет! Ты думаешь, я знаю, куда мы их всех поместим? Разве я не говорила сто раз, что наша квартира слишком мала? Если наш сосед Зисель Гутсберг занимает пять комнат, то мы должны занимать десять, пятнадцать! Разве мы можем тут долее оставаться? Семейство увеличивается, и к чему же стеснять себя? Нам, слава Богу, этого не нужно. К чему же деньги?

— Что же, выбросить что ли их?

— Да разве я тебе сказала: брось свои деньги? Разве я дарю их кому?

— Мамаша, душенька, — сказала Мали, сильно краснея, — какой подарок дадут ему?

— Уж ты увидишь! Что-нибудь хорошее.

— Поди ко мне, Мальхен, я тебе покажу, — сказал г. Ландес. — Подарок уже куплен и, надеюсь, он тебе понравится.

С этими словами отец вынул из ящика футляр, в котором находились большие золотые часы и тяжеловесная золотая цепочка, с синей эмалью и множеством брелоков.

— Ну, Мали?

— Очень красиво!

— Это мой выбор! — с торжеством заметила Иентеле. — Тут приносили по крайней мере сто часов, но все это были мелкие вещицы, с тоненькими цепочками. Нет, сказала я, нужно выбрать что-нибудь видное, чтобы по подарку можно было узнать, что он дан богатыми людьми и стоит много денег.

Наконец окончены были приготовления, которые составляли долгое время исключительный предмет разговоров для всего города. Квартира Ландесов блестела сотнями огней; невеста была в великолепном платье из тяжелого шелка, и Иентеле величаво расхаживала в своих блестящих украшениях, раздавая прислуге последние приказания. Все столы были накрыты различными яствами, винами и фруктами. Г. Ландес набил свою лучшую турецкую трубку с великолепным позолоченным янтарным мундштуком, которым он любовался с таким же удовольствием, как жена его своими бесчисленными брильянтовыми кольцами, которые она то и дело выставляла на показ. Дети все приодеты. Некоторые из более приближенных друзей уже начали собираться и, после торжественного «Мазел тов»[40], по обязанности рассыпались в комплиментах невесте и сделанным приготовлениям. В это время, с сияющею улыбкой на лице, является реб Мендель Пуриц, одетый в длиннополом праздничном кафтане, пирамидальной шляпе и повязанный широким поясом на круглом животе, который кажется так и создан для подобных пиршеств. Человек этот получает здесь порядочную сумму, которая должна быть выплачена ему после помолвки чистыми деньгами, ибо он один соткал эту нить, которая должна связать на всю жизнь Морица и Амалию.

— Они сейчас придут! — сказал он при входе. Я поспешил вперед, чтобы возвестить о прибытии дорогого жениха и его светлейшей семьи. А пока, г-жа Ландес, позвольте мне рюмочку ликеру и кусочек торта. Я, собственно, не охотник до этих вещей; я бы мог их иметь пудами; но теперь я просто умираю с голоду. С утра ни капли во рту не имел. Нет ли у вас сигары, г. Ландес? Дайте хоть хорошую, если у вас нет под рукою простой. А скажите, любезная г-жа Ландес, есть тут у вас под рукой горшки?

— Горшки? — переспросила Иентеле.

— Да, чтобы разбить при тноим — ведь вы знаете обычай?[41]

— Как? Горшки? У меня будут разбивать горшки, глиняные кухонные горшки? Что вы, реб Мендель Пуриц, думаете, что тут два портные или два сапожника пишут тноим? Посмотрите-ка сюда! Вон, видите ли, там на комоде чайный сервиз, который муж мой привез из Лейпцига? Вот что будет разбито, чтобы по крайней мере после рассказывали, что у Ландеса на тноим разбили такой сервиз, который между приятелями стоит пятьдесят талеров!

— Мешуге, мешуге![42] — бормотал шадхан, набивая рот всевозможными лакомствами.

— Уведи этого грубияна в другую комнату, — сказала Иентеле на ухо своему мужу, указывая на Менделя, — а то ничего не останется для гостей.

К счастью, в эту минуту появились и самые главные гости.

Впереди идет жених, на лице которого нетрудно заметить, что он бы лучше на веки остался холостым, чем пройти чрез этот ад блестящих церемоний в царство Гименея. Почти рядом с ним идут его отец и мать, полные чувства собственного достоинства и величия. За ними следует целый ряд дядюшек, тетушек, разных родственников, клевретов и приживалок, детей и слуг, все попарно. После торжественных приветствий гости сели у стола, женщины отдельно, мужчины отдельно, по благочестивому обычаю предков. У евреев, как известно, сохранилось много восточного.

Шутки, остроты, громкий смех и веселое хихиканье оживляют ряды приглашенных, тарелки звучат, вино пенится в бокалах и играет на всех лицах. — Женщины у своего стола весело болтают и шушукаются, и Иентеле особенно ухаживает за Мариам, которая сидит на первом месте возле невесты. — В это время к женскому столу пробирается маленький, подслеповатый человечек, который носит в одной руке исписанный лист бумаги, а в другой обмакнутое в чернила гусиное перо.

— Тноим! — вскрикнули женщины. Очищают место, убирают стоящие возле невесты тарелки и стаканы, кладут пред ней лист и суют ей перо в руки.

— Подпиши свои «Тноим» «лемазель» (на счастье), — сказала мать. — По-еврейски подпиши, душенька, по-еврейски!

Дрожащею рукою, бедная девушка, покраснев до ушей, подписывает свое имя и возвращает бумагу. Её будущая свекровь берет бумагу из её рук, и, бросив взгляд на подпись, вскрикивает, точно ужаленная змеей.

— Что случилось? — кричат со всех сторон.

Взоры всех в недоумении обращаются на госпожу Коган, которая между тем уже вскочила с своего места, оттолкнула в сторону загородившие ей дорогу стулья и, бросая презрительный взгляд на Иентеле, которая, чуть дыша, ожидает разъяснения катастрофы, она указывает ей на подпись невесты и восклицает:

— Мали называется ваша дочь? Мали? А не просто, по-еврейски, Малке-Мариам? Мариам, как я? Вы хотите навязать мне невестку, которая имеет такое же имя, как я?[43] Слыханное ли это дело, чтобы честное еврейское дитя, которое называется Малке-Мариам, называли не иначе как Мали, чтобы этим обмануть свекровь, которая также называется Мариам?

Суматоха делается всеобщая; мужчины спешат в ряды женщин, настает страшный шум и настоящее вавилонское смятение.

Многие гости спешат убраться домой; дети, в испуге, кричат; невеста, покрыв лицо руками, тихо проливает горькие слезы; жених спешит к дверям и ждет своих родителей; тноим, разорванные рукой Мариам, летят по комнате; Иентеле вне себя от стыда и гнева; её муж, друзья и прислуга грустно смотрят на такую перемену декорации. И когда наконец сам реб Киве Коган, во главе своего семейства и благочестивых друзей и приверженцев, в негодовании на такое искажение прекрасных еврейских имен, оставляют опустевшую залу, и разрыв таким образом становится окончательным, — тогда бедный реб Мендель Пуриц, лишившийся вследствие этого богатого шадхонес[44], разражается проклятием против Иентеле, её дома, её чванства, её германофильства...

— Убирайтесь к черту, — крикнула Иентеле вслед несчастному шадхану, который едва нашел дверь. — Моя дочь не нуждается в гнилом иихесе — она выйдет за доктора или за адвоката, и во всю жизнь будет называться Мали, хоть бы это миллион стоило!

Примечания

1

Сват, заступающий место русской свахи.

2

Балдахин. У евреев, как известно, венчание совершается под балдахином.

3

Кафедра.

4

Знак, что холера должна скоро прекратиться.

5

Молодой человек, обыкновенно живущий в общественной школе (Иешива) и посвятивший себя исключительно изучению Талмуда.

6

Я еврей.

7

Тоже что Хуне.

8

Тефилин — филактерии: известные главы из Св. Писания, написанные на пергаменте и заделанные в пергаментные кубики, которые во время молитвы евреи надевают на голову и на левую руку, для буквального исполнения слов Св. Писания относительно божьих заповедей: «И да будут слова сии, которые я заповедаю тебе сегодня, в сердце твоем; и внушай их детям твоим, и говори об них, сидя в доме твоем и идучи дорогою, и лежа, и стоя; навяжи их в знак на руку твою и вместо повязки над глазами твоими; и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих». (Второзаконие, гл. VI). Прим. перев.

9

Благотворительность спасает от смерти.

10

Клауз, келья, — еврейская школа, в которой молодые люди занимаются изучением Талмуда; тут же бывает обыкновенно и молитвенный дом.

11

Рассказ об исходе евреев из Египта.

12

У евреев при обручении обыкновенно разбивают посуду. Прим. перев.

13

Формула обручения у Евреев: «Этим кольцом ты посвящаешься мне по закону Моисея и Израиля».

14

Гой, собственно, значит инородец, совершенно соответствует греческому слову варвар. Мешумед — крещеный еврей.

15

По постановлениям раввинов, пиво воспрещено пить во время праздника Пасхи.

16

Барская усадьба.

17

У благочестивых евреев к косяку всякой двери прибит пергаментный свиток, на котором написаны известные главы из Св. Писания, и набожные евреи целуют эти свитки всякой раз при входе и выходе, и ночью пред отходом ко сну.

18

Пан, барин.

19

Жена раввина.

20

Смеюсь я над всеми конторами и их паскудными тратами; школа — вот моя контора, мишнаис — вот мое дело. Я целый день сижу в школе и никуда не выхожу; а случится что в каком-нибудь доме, тотчас приходят ко мне. Случится где-нибудь веселье, или, сохрани Бог, горе, — так на то я мастер и обращаюсь не как дурак. И т. д.

21

Священное братство, заведующее кладбищем и всем, что относится до похорон, и вообще до покойников.

22

Десять человек евреев.

23

«Нет такой Польши, которая не была бы католической». Письма об израэлитах Польши Яна Чинского.

24

«что те, кто умирает одинаковой смертью, должны жить одинаковой жизнью».

25

«Жители Кракова, истреблявшие евреев, следовали божественному вдохновению». Ян Чинский.

26

Очень срочно

27

Головной убор.

28

Синагогальный староста, весьма почетное звание у евреев.

29

Каждый сколько-нибудь состоятельный еврей приглашает к себе бедных на субботу.

30

На жизнь, т. е. на здоровье.

31

Так как польские евреи вступают в брак очень рано, то родители жениха и невесты, кроме приданного обыкновенно дают еще молодым по несколько лет содержания.

32

спереди лисица, а сзади ничего.

33

Мехитен — сват; мехитенесте — сватья.

34

Студент!

35

Знаменитый комментатор Талмуда.

36

Алтарь, место у кивота, где стоит кантор.

37

Завеса пред кивотом.

38

Мезальянсом.

39

Тноим — помолвка, собственно условия, на основании которых имеет состояться брак.

40

Поздравление: счастливая доля.

41

У евреев при помолвке обыкновенно разбивают какую-нибудь посуду — для того чтобы человек в самые веселые минуты помнил о недолговечности всего земного.

42

Сумасшествие.

43

У евреев существует поверье, что если свекровь и невестка или тесть и зять имеют одно и тоже имя, то это приносит несчастье.

44

Вознаграждение за сватовство.

Content

Герцберг-Френкель Лео Польские евреи. Рассказы, очерки, картины

ОТШЕЛЬНИК

ИЗ ПРОШЛОГО

ПАСХА

МЕШУМЕД

АВТОДИДАКТ

БЕДНОЕ СЕМЕЙСТВО

БАШЕНЬКА

ОБОЛЬЩЕНИЕ.

ИЕНТЕЛЕ

Примечания