Сергей Иванович Зверев

Бесовская банда

© Зверев С.И., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

1917 год

Ранним туманным утром Варнака разорвало вражеским снарядом. И все, нет теперь Варнака.

Ох, сколько же этих снарядов у германца! Русская пушка пару раз в день выстрелит. А тевтоны ровно по часам грохотать начинают и снарядов не жалеют. Земля трясется, комья летят. Перепахиваются позиции. Кажется, никто не выживет. Но православные выживать приспособились, так что с этих артобстрелов потери не так уж и велики. Но вот только страх канонада нагоняет лютый, и привыкнуть к ней не получается. И так день за днем.

Но иногда снаряд все же найдет русского человека. Вот как сейчас – Варнака.

Испытывал ли товарищ убитого Гордей Бекетов по этому поводу горе или хотя бы сожаление? Нисколько. Только лишь одно чувство неудобства, которое повлекла за собой эта кончина.

Эх, не успел Варнак совсем немного. Хотели они с Бекетовым в ближайшие дни заканчивать с опостылевшей войной. Каким образом? Сперва думали перебежать к германцу. Ну а что! Многие перебегали, поскольку германец обещал пленных сытно кормить, да еще неплохо платил за принесенное с собой оружие и снаряжение. Даже поговорка ходила по окопам: «За горох и чечевицу убегаю за границу». Но передумали. Боязно как-то с этими немцами связываться, все же непонятный они народ, не свой. Лучше уж в тыл. Теперь придется Бекетову идти одному. Сегодня же. Смерть Варнака – это божий знак, означающий, что пора бежать. Еще одной зимы в окопах не выдержать.

Бекетов погладил себя по пузу, где в матерчатый пояс были вшиты трофеи с мародерки. Мародерничал он вместе с Варнаком. Тот был родом с Урала, и все его предки и земляки веками занимались разбоем на большой дороге, за что их клеймили, вешали, пороли, выселяли. Но они все равно возвращались в свои места и продолжали разбойничать.

Первые годы войны за мародерство и расстрелять могли. Но порядок уже давно не тот. В окопах брожение. Никакие военно-полевые суды не помогают. Надоела всем война. Надоели офицеры. Надоел и сам царь батюшка. У всех была страшная усталость от окопов. И еще людьми овладевало предчувствие какой-то грандиозной грядущей перемены.

Некоторое время назад сам Бекетов испытывал дичайшую, корежащую душу злость – на войну, на командиров, на царя. Теперь осталась лишь пустота. Бездонная пустота, в которой копошилась алчная и жестокая тьма.

Солдаты бежали от войны, как только могли. Никто не хотел умирать. Дезертирства стали массовыми. А еще пошла мода на самострелы. Пальнешь себе в кисть левой руки, и пусть ее хирург оттяпает, но зато домой отправишься. Но вот только военные врачи научились почти безошибочно выявлять самострелы, так что часто кончались подобные забавы военно-полевыми судами. Как-то Бекетов по пустяковой ране попал к медикам. Так уставший доктор поведал, что нынче каждое пятое ранение у солдат – это самострел.

А как все красиво начиналось! Как в первые дни войны в порыве верноподданнического патриотизма толпы добровольцев рвались наказать зазнавшегося тевтона! И что теперь эти добровольцы думают о своих недавних высоких душевных порывах, если, конечно, живы?

Война, будь она проклята! Низкое, давящее серое небо. Холод. Грязь. Канонада. Передовая. И ставший домом окоп. Впереди – колючая проволока, заграждения. А за ними немцы. Наверное, не такие уставшие. Более сытые. Если у них столько снарядов, то консервов, по всей вероятности, никак не меньше.

От мыслей о консервах заурчало в животе. Бекетов вздохнул. Приподнялся так, чтобы ненароком не выглянуть из-за бруствера и не стать жертвой шальной пули. Сжал сильнее трехлинейную винтовку Мосина. Поморщился – в боку стрельнуло. Все же тридцать восемь лет вчера стукнуло. А это уже давно не тот возраст, чтобы без последствий для здоровья мерзнуть по окопам.

«Все. Решено. Ухожу!» – подумал он и, пригнувшись, отправился тем самым путем, который они давно продумали с Варнаком.

Он выбрался за линию окопов, где никто не обратил на него внимания. И двинул по лощинке да по низу оврага прямиком к ближайшей деревне. Потом выйдет на тракт и доберется до железной дороги. А там – поминай как звали. В тыловом хаосе можно затеряться без труда. А дальше – вагоны, перестук колес. И тихое село на юге России. Родной дом. Родная опостылевшая жена. Там он надежно затаится. И никакие жандармы его не найдут. Тем более дорогих цацек – карманные часы и даже золотишко, на мародерке он поднакопил.

Бекетов скользил по снегу. Утопал в сугробах. Но все-таки вышел на протоптанную тропинку, идущую в овраге вдоль замерзшего от мороза ручья. Оставалось пройти километра три. И не будет ни взрывов, ни стрельбы.

Тут и столкнулся он чуть ли не нос к носу с командиром роты капитаном Лазаревым. Некогда статный и высокомерный блестящий офицер ныне был потрепан, почти не следил за собой, его щеки поросли темной неаккуратной щетиной. А во взгляде застыла какая-то обреченность.

Капитан отсутствующе посмотрел на своего солдата – невысокого, сухощавого, жилистого, с некрасивым рябым лицом и глубокими морщинами на лбу. И будто не узнавал его. Потом больше для порядку взревел:

– Бежать задумал, отродье?

– В деревню, ваше благородие! – хмуро ответил Бекетов. – В животе у нас черти в пляс пустились. Обменяю что-нибудь на еду.

– Обменяю, – передразнил Лазарев. – За оставление позиции и промотание имущества знаешь, что бывает!

– Так голодно же, выше благородие!

– Тьфу, темнота, – махнул рукой капитан. Повернулся и зашагал в сторону передовой.

То ли разрешил, то ли нет. Но это уже и неважно. Да, не тот капитан Лазарев стал. Раньше сразу бы в зубы дал. Но растерял былой задор. Выпили окопы его былую душевную силу.

Бекетов задумчиво посмотрел вслед своему командиру. Тут налетел порыв ветра, пробился мороз через латаную-перелатаную, потертую и совсем не греющую солдатскую шинель. Тяжело в такой шинели в окопах. И до дома еще добираться. А у капитана шинель вон какая – новая, теплая. Да и часики его… Да и вообще…

Сняв винтовку с плеча, Бекетов прицелился. Да и выстрелил командиру метко в затылок.

Капитан повалился в снег, как сноп. Даже вскрикнуть не успел. А убийца неторопливо направился к нему.

И едва сам не упал от неожиданности, когда услышал окрик сзади:

– Замер! Винтовку опустил! И не балуй!

Сразу стало еще холоднее. Онемевшими руками Бекетов, понявший сразу, что сейчас лучше не дергаться, а то схлопочешь пулю от обладателя столь уверенного голоса, кинул свою добрую потертую трехлинейку на снег. И осторожно обернулся.

Сзади стоял, поигрывая револьвером, прапорщик Кугель. И откуда только появился, как черт снежный? И что им всем именно сегодня надо на этой тропинке?! Вот же судьбинушка клятая. Как будто Бог обиделся сегодня на солдата.

Прапорщик пристально рассматривал солдата, целясь ему из револьвера в лоб. Потом глумливо улыбнулся и опустил оружие.

Звали этого высокого, плечистого и стройного молодого человека с насмешливым взглядом Львом Кугелем. И был он фигурой совершенно непонятной и сильно странной. Такая воистину темная лошадка, от которой не знаешь, что ждать и когда она взбрыкнет. С одной стороны, в его голубых глазах читалось стойкое презрение ко всей окружающей действительности. Он будто отодвигал ее от себя. С другой – с его приходом в роту стали появляться листовки, призывавшие к революции. Бекетов был уверен, что именно прапорщик их подсовывал. Да и разговоры вел подрывные: мол, задуматься пора, как дальше жить простому крестьянину, ибо скоро батюшке-царю конец. Все долдонил, что есть люди, которые выступают за крестьянскую вольницу и достаток – это левые эсеры, самая боевая революционная партия. Скорее всего, он сам и был эсером, которого, не разобравшись, со студенческой скамьи военные бюрократы призвали в армию. Сейчас всех образованных призывали и после кратких курсов производили в прапорщики, поскольку младшие офицеры на войне долго не живут и постоянно требуется их пополнение.

Прапорщик Кугель подошел к распростертому на земле капитану. Посмотрел внимательно на уже отдергавшееся тело. Пнул сапогом и сказал:

– Жалкая прислуга эксплуататоров и царских сатрапов. Так со всеми будет.

Потом вперился глазами в Бекетова. Тот подумал, что сейчас прапорщик выстрелит в него. Но Кугель лишь пафосно изрек:

– Новые времена настают! Крестьянин на Руси свою судьбу в свои же руки возьмет! И перебьет кровопийц!

Бекетов боялся лишний раз вздохнуть. Все ждал выстрела из нагана. Но прапорщик как-то рассеянно посмотрел на него и махнул револьвером:

– А ты иди, солдатик. Зови Русь к топору. Пусть сильнее грянет буря. – Какой-то лихорадочный блеск появился его в глазах.

Потом Кугель подобрал винтовку. И неторопливо пошел прочь, в сторону передовой.

Бекетов простоял как вкопанный некоторое время. А потом кинулся к капитану, стягивать с него офицерскую гимнастерку и шинель. Шарить по карманам. Дорога предстояла дальняя. И в ней пригодится все…

Глава 2

1932 год

Каким образом Исай Апухтин успел пригнуться – он и сам не понял. Будто что-то дернуло его и голос с небес велел: «пригнись». И он, не думая, отпрянул назад. Согнулся. И прямо по волосам над его макушкой прошелестело лезвие увесистого и, наверное, острого топора. Таким вполне можно смахнуть голову.

Не удержавшись на ногах, Апухтин сделал еще шаг назад и упал на пол, больно приложившись спиной о стену. Под рукой что-то треснуло, хрястнуло. И он почувствовал, как рассекается кожа на ладони, наткнувшейся на какую-то железяку, брошенную на лестничной площадке. Боли почему-то не было совсем, но понятно, что рана глубокая и сейчас кровь хлынет потоком. Хотя не об этом надо думать! Выжить бы!

Другой рукой он рефлекторно заслонился солидным кожаным портфелем с золотистыми застежками, который везде таскал с собой. Подарок дяди Яши, единственная дорогая вещь. И возникло совсем уж странное сожаление – не о себе, а о том, что если сейчас рубанут по нему лезвием топора, то разрубят такую хорошую вещицу.

Какой идиот сказал, что главное оружие следователя – это авторучка? Какой толк от этой несчастной авторучки?! Сейчас бы двустволку с жаканом на медведя! Потому что тот, кто едва не снес следователю голову, походил именно на разъяренного косолапого, которого ничем, кроме жакана, не остановить.

Вот она, смерть, рядом. Только не с косой, а с топором. И конец всем планам и надеждам. Обидно до ужаса! Ведь всего-то Апухтин хотел принять участие в обыске и задержании преступника, которого он так тщательно и настырно искал.

Чего у Апухтина не отнимешь – это природной цепкости и ненависти к любому поражению. Вот и вцепился он, как бойцовый бульдог, в то зависшее дело с нападением на кассу лесхоза. Бандиты с особой дерзостью похитили крупную денежную сумму, предназначенную на зарплату и расчеты, а также расстреляли из обрезов троих человек.

Отработали оперативники уголовного розыска по этому делу тщательно. Проверяли десятки людей на причастность. И хоть бы что – дело так и оставалось глухим. Ровно до той поры, пока за него не взялся молодой прокурорский следователь Апухтин. Он с воодушевлением принялся перепроверять, казалось, уже навсегда отпавшие версии. В итоге подработал одну из совсем незаметных фигур – женщину из правления лесхоза. Была она блеклая, снулая и вообще никакая. Как такую заподозрить в злом умысле? Но едва Апухтин заговорил с ней, будто в груди что-то укололо, и возникла уверенность: «Она!»

Он настоял, чтобы оперативники уголовного розыска занялись ею предметно, с применением всех специфических методов агентурно-оперативной работы. Сумел зажечь в них уже прилично потухший по отношению к этому делу энтузиазм. В общем, подняли ее подноготную. Установили скрытое наблюдение. А потом хитрыми путями донесли до нее, что она теперь главная подозреваемая и скоро ее могут прийти арестовывать. Эта дура тут же и кинулась к своему подельнику – жаловаться на жизнь и требовать немедленно ее спасти. Кстати, тот оказался ее двоюродным братом и заслуженным рецидивистом. О наличии такого родственника она скромно умалчивала.

Во время встречи в частном доме на окраине Свердловска их и взяли. При обыске глубоко в подполе нашли часть похищенных денег, которые преступники так и не успели потратить. Долго упираться они не стали. Сначала раскололась женщина, а потом и ее двоюродный брат. И по их показаниям возникла зловещая фигура главаря этой шайки. Тот носил кличку Ксендз, происходил откуда-то из Польши и еще при царе людей грабил и убивал. О том, где он скрывается, арестанты не знали.

Поиск главаря банды затянулся на полтора месяца. Наконец, угрозыск выяснил, что Ксендз три месяца жил у них прямо под носом. Снимал комнатенку в центре Свердловска, в старом трехэтажном здании – бывшем доходном доме купцов Востротиных. Как раз рядом с городским управлением рабоче-крестьянской милиции.

Начальник угрозыска Кречетов, получив информацию, тут же собрал группу захвата и объявил следователю, что едет брать душегуба. И Апухтин со всем своим молодым задором напросился в компанию – мол, чтобы сразу все оформить на месте, произвести обыск, первоначальный допрос.

Вошли они в богатый подъезд дома Востротиных. Поднялись на третий этаж. На стук в дверь никто не ответил. Сережа Лисин, ныне опер, а в прошлом человек с богатой биографией, поковырялся отмычкой несколько секунд в замке. И толкнул дверь, приглашая войти. После чего они с Кречетовым двинули внутрь, велев следователю:

– Жди, пока не позовут!

А потом в квартире послышался дикий грохот. Матюги. Вопли. И из дверей на лестничную площадку вывалился звероподобный громила с топором.

И вот Апухтин съежился на полу, прикрываясь портфелем и ожидая, что его сейчас забьют, как барана.

Но мысль у бандита была одна – вырваться и убежать. А для этого снести все преграды на своем пути. Больше не обращая внимания на лежащего на полу следователя, он ринулся вниз по лестнице. Ноги его заплелись. Он упал, прилично приложившись о ступени. Как-то тяжело поднялся. И двинул дальше.

Тут сосулькой в сознание Апухтина воткнулась мысль, от которой он весь замерз. А ведь сотрудников розыска, скорее всего, этот зверюга просто порубил на куски. Они даже выстрелить не успели.

И тут из дверей показался покачивающийся Кречетов. Левый рукав его драпового пальто был пропитан кровью, но начальник угрозыска не обращал на рану внимания. Он перегнулся через перила. Поднял руку с наганом. И выстрелил три раза.

После первого выстрела шустрый Ксендз споткнулся, уцепившись за перила, но тут же ринулся дальше. После второго упал на колено и пополз. Третьим выстрелом его угомонили окончательно.

– Вот же… – Кречетов болезненно поморщился.

– Черт, убили. И допросить некого, – разочарованно произнес Апухтин.

Кречетов посмотрел на него изумленно…

Слава богу, Ксендз никого до смерти не зарубил. У Кречетова был глубокий порез на руке. Лисина бандит рубанул по бедру, но кость не переломил. Ему перетянули ногу жгутом и спасли от опасной потери крови. Так что будет жить, ходить. И служить, несмотря ни на что.

Апухтин заявился домой уже поздней ночью с перевязанной ладонью. Аглая, молодая и вечно насмешливая, но страшно любимая жена, оглядела его критически и потребовала:

– Ну, боец правосудия, рассказывай.

Он пожал плечами:

– Да ничего особенного. Споткнулся на лестнице. Порезался.

– В подробностях, – строго потребовала Аглая, отлично видевшая, когда муж юлит.

Сколько он сам колол преступников. Но так, как жена его умеет раскалывать – в два слова и в один взмах ресницами, – тут можно только позавидовать.

Выслушав сбивчивый рассказ мужа и приперев его наводящими вопросами, Аглая только вздохнула:

– У всех евреи как евреи, то есть богатые адвокаты. И только у меня следователь.

– Сама-то, – скривился Апухтин.

Жена работала в Управлении юстиции Уральской области и вскоре должна была стать областным судьей. Кроме того, она была всегда по макушку погружена в партийные дела и общественную жизнь, жгла глаголом сердца, звала на трудовые подвиги людей, сама шла в первых рядах и вечно находилась в центре внимания. То есть являлась полной противоположностью тихому и скромному в быту мужу, не любящему суету вокруг собственной персоны, но методично и неумолимо делающему свое дело. Вот и сошлись, как положено по диалектическому материализму, две противоположности, образовав в борьбе единство.

– Ну, так я же русская. – С улыбкой она взлохматила ему голову. – Мне расчет вреден. Мне полет нужен…

Начальство оценило заслуги Апухтина по достоинству. Уже через несколько дней, 14 января 1932 года, ему в торжественной обстановке в актовом зале областной прокуратуры вручили памятные часы за изобличение опасной банды. 16 января он отпраздновал свой двадцать четвертый день рождения в очень узком кругу – только он и жена. А 17 января его пригласили на доверительную беседу в Уральский обком.

Принял его второй секретарь обкома Личутин – невысокий, лысый, как колено, и очень энергичный толстяк. Он отвечал за партийное руководство судебными и правоохранительными органами. Апухтин не раз видел его на всяких собраниях в областной прокуратуре, но лично знаком не был. Слишком высокого полета эта птица, чтобы ручкаться с ней простому следователю. Но сейчас секретарь обкома сам протянул руку. И рукопожатие у него было по-пролетарски крепким.

– Молодец! Настоящий зубр правосудия, – улыбнулся секретарь, приглашая гостя присаживаться. – Наслышан я о тебе давно, товарищ Апухтин. Знатно ты поголовье душегубов в нашей области проредил. Так и должен бороться за правое дело настоящий коммунист.

– Спасибо. Готов служить партии на самых трудных участках, – дежурно отрапортовал Апухтин.

– И это правильно, – обрадовался его словам секретарь обкома и лукаво поглядел на следователя. – Особенно насчет участков. В корень глядишь.

Теперь стало совершенно ясно, что хозяин просторного кабинета с чредой портретов классиков марксизма-ленинизма на стенах куда-то клонит и к чему-то подводит.

– Бандитизм – это родимые пятна старого общества, тяжелое наследие гражданской войны, – напутственно произнес секретарь обкома. – Но мы справимся. С такими коммунистами, как ты, молодыми, надежными, мобильными, – да нам любое дело по плечу.

– И на какой меня участок? – со вздохом спросил Апухтин, оценивший слово «мобильность» и уверенный, что сейчас его зашлют куда-нибудь к чукчам создавать и крепить социалистическую законность. Иначе к чему бы такие изощренные заходы издалека?

– Ну что за паника? – с пониманием посмотрел на него секретарь обкома. – Не бойся. Хорошие места. Теплые. Товарищи с Ростова-на-Дону просят помочь. Очень их лихой народец в последнее время донимает. А мастеров не хватает. Ты же у нас мастер по убийствам.

– По раскрытию убийств, – поправил Апухтин, немножко расслабляясь.

Зазвенела в его душе давно уснувшая врожденная практическая жилка. Ростов-на-Дону. Это тепло, солнце, фрукты. Это вам не Урал с его переменчивыми погодами и лютыми морозами. Да еще Аглая – она же из Воронежской области. Рядом совсем.

– Это ты правильно поправил, – улыбнулся секретарь обкома. – Получишь сегодня же на работе направление. На должность оперуполномоченного Управления рабоче-крестьянской милиции Северо-Кавказского края.

– Я же прокурорский работник! – протестующее воскликнул Апухтин.

– Сегодня прокурорский. Завтра – в милиции. Послезавтра в ОГПУ. Но ты прежде всего коммунист, Исай Лазаревич. А партия приказала…. Или есть возражения?

– Какие там возражения, – махнул рукой Апухтин.

Он спустился по гранитным ступеням Уралобкома в каких-то раздраенных чувствах. Да, южный климат и фрукты – это, конечно, хорошо. Да и Свердловск его ничем не держит – это не его родной город, хотя и прижился тут за три года. Но сколько же проблем свалится. Переезд на новое место. Новые сослуживцы. Жилье. И, главное, что делать с работой Аглаи? Вряд ли она сейчас снимется с места, хоть и в родные края. У нее своя работа, тоже важная и ответственная. И у нее тоже множество обязательств.

Да ладно, плевать! И правда, тут главное, что это партийное поручение. А коммунисты от них не отказываются. Иначе в партии делать нечего…

Глава 3

1917 год

До дома Бекетову так и не удалось добраться. Заграбастали его жандармы на железной дороге еще в прифронтовой полосе. С фронта теперь солдаты бежали целыми подразделениями, часто с оружием. Они бесчинствовали, сколачивались в воровские и разбойничьи шайки, так что спасу обывателям от них не было. И теперь специальные усиленные отряды жандармерии тщательно проверяли все поезда и с готовностью стреляли при малейшем неповиновении.

Бекетова и еще двоих дезертиров с мешками, полными награбленного барахла, сняли с набитого народом, как бочка сельдями, вагона. Кинули в камеру в старинном заброшенном монастыре с толстыми мшистыми стенами, отлично сгодившемся под военную тюрьму.

В начале войны, когда Бекетов только начинал службу, на дезертиров смотрели сквозь пальцы. Их отлавливали и чаще возвращали в их же части. Иногда отправляли в арестантские роты. И только если особо неугомонные бежали с фронта в третий раз, то могли отправить на каторгу, а то и казнить. Но со временем дезертирство приняло такие масштабы, что грозило растворить всю армию, как кипяток растворяет сахар. И в начале 1916 года был принят новый закон. Теперь за побег в военное время грозило до двадцати лет каторжных работ или смертная казнь. И если сначала военное правосудие еще цацкалось, то с каждым днем становилось все злее.

Так что светил Бекетову расстрел. Особенно если принять во внимание, что его записали в компанию к команде мародеров и разбойников, с которыми его задержали в поезде. Те архаровцы с мешками кого-то из обывателей убили, добро награбили. И только согласно кивали в ответ на вопрос, был ли Бекетов вместе с ними. Зачем им это надо? Скорее всего, полагали – чем больше народу в их шайке, тем выше шанс отвертеться от смертной казни. Всех же не перестреляешь. А самого Бекетова никто не слушал. Хотя если дознаватели копать вглубь начнут, тут тоже ничего хорошего ждать не приходится. Выплывет история с убийством капитана Лазарева. И вот тут без каких-либо лишних вопросов поставят к стенке.

Десятки задержанных в поездах солдат плотно набились в просторной камере с низким сводчатым потолком и мощными железными решетками на узких окнах. Здесь некогда была трапезная монастыря.

Ежедневно кто-то пытался выдрать или подпилить решетки, но те были сделаны на совесть и не поддавались. Да и окна вели во двор монастыря, отлично просматриваемый и простреливаемый караулом. Коридор, в который выходила камера, тоже перекрывался дверьми и решетками. Так что бежать было бесполезно.

Трапезная отапливалась лишь дыханием постояльцев. Холод там стоял страшный, поэтому шинели у арестованных не забирали. И Бекетов, зябко съежившись на нарах, не раз хвалил себя за то, что так предусмотрительно забрал шинель у капитана Лазарева. Ну как забрал – снял с тела. Но это сейчас неважно. А важно было то, что шинель эта грела.

Потекли дни за днями в заключении. От холода и неопределенности солдаты почти не общались друг с другом. Больше были погружены в мрачные думы о своей судьбе.

Бекетову было страшно жалко себя. Никого на свете больше не жалко, а себя до дрожи. Вот, кажется, скажи ему сейчас голос свыше: «Весь мир погибнет, а ты один останешься жить. Согласен?» Так он на коленях ползал и от счастья такого лоб в поклонах разбил бы. Но вот только не скажет ему никто такого. А прозвучит приговор военно-полевого суда, который тут же приведут в исполнение. «Пли!» – и все.

В общем, мысленно Бекетов с жизнью распрощался. И только по привычке истово молился Богу, целуя крестик на груди, чтобы отвел Всевышний беду от раба своего.

А Бог взял да услышал!

Тем утром скудный завтрак не принесли. Народ начал роптать и кричать, бить в дверь камеры. Но это не произвело никакого видимого эффекта.

Неожиданно тяжелая, обитая металлом деревянная дверь с лязгом открылась. На пороге возник крупный отъевшийся охранник со счастливым лицом. Он ликующе возвестил:

– Братцы! Царь отрекся! Правительство временное! Войне конец! Выходите! Вольным воля!

Ответом ему было оторопелое молчание.

– Теперь мы хозяева в Державе! – опять завопил охранник.

И тут вся толпа взорвалась криками. Да и рванула из переполненной камеры в морозный мартовский день 1917 года.

Когда людская масса схлынула, то на полу остался выпустивший ее на волю охранник. Ему кто-то по старой памяти хорошенько саданул кулаком в живот, и он теперь, переводя дыхание, думал, не погорячился ли, выпуская этот сброд на свободу. Как оказалось, у безудержной свободы бывают не только баловни, но и жертвы…

Глава 4

1932 год

На дверях здания с колоннами стоял строгий часовой в тулупе и валенках – морозы в конце января стояли трескучие.

Апухтин вежливо обратился к нему:

– Мне к товарищу Державину.

– Назначено? – хмуро осведомился часовой.

Апухтин показал предписание о направлении в распоряжение ОГПУ.

Часовой критически осмотрел визитера с ног до головы. Был тот невзрачный, блеклый, худенький, невысокий. И очень молодой. Одет затрапезно – в потертое пальтишко, на голове шапка-ушанка, в руках потертый фибровый чемоданчик и неожиданно солидный кожаный портфель с золотыми застежками. В целом особого доверия эта личность не вызывала. Но предписание есть предписание – пришлось вызывать дежурного.

Дежурный, ознакомившись с документами прибывшего, кивнул:

– Меня о вас предупреждали.

После чего собственноручно выписал пропуск и провел гостя в здание. Они прошли по коридорам, заполненным разношерстным народом в военной и милицейской форме, партикулярном платье, мечущимся с документами под мышкой и чайниками в руках. Здесь царила так хорошо знакомая Апухтину суета советского учреждения.

В небольшой приемной за узким столом, на котором стояли два массивных черных эбонитовых телефона, гордо возвышалась сухощавая некрасивая секретарша лет тридцати, на ее голове была повязана в комсомольском стиле косынка. Таблички на дверях приемной указывали на обитателей кабинетов. Справа обустроился начальник краевого Управления ОГПУ, а слева – его заместитель.

– Раздевайтесь и проходите, вас ждут, – сухо произнесла секретарша.

Апухтин повесил на круглую напольную вешалку свое знавшее лучшие времена пальто с воротником из кролика, закинул шапку-ушанку. Стянул галоши и поставил их на специальную подставку. Пристроил рядом чемоданчик с дорожными пожитками. Пригладил перед зеркалом в углу приемной волосы, поправил галстук. Потом остановился перед дверью заместителя начальника ОГПУ, поежившись.

От знакомства с новым руководителем много зависело в его дальнейшей работе и жизни. А по практике он знал, что начальником вполне мог оказаться грубиян, самодур или верхогляд. Поэтому переступал порог кабинета опасливо.

Из-за стола поднялся мужчина среднего возраста и среднего роста, с непомерно широкими плечами. Вышел, протянул громадную, квадратную руку, в которой утонула узкая ладонь гостя.

– Товарищ Апухтин. Присаживайтесь! Ждали вас. Ждали и надеялись, – улыбнулся он и нажал на кнопку звонка на столе.

В комнате тут же возникла секретарша. И хозяин кабинета попросил:

– Лизонька, голубушка, а не устроишь ли ты нам горяченького чайку? Товарищ Апухтин с мороза. А нам молодые кадры беречь надо.

Апухтин примостился за длинным столом для совещаний. Хозяин кабинета уселся не на свое место, а напротив, тем самым создавая доверительную атмосферу.

Отвечая на дежурные вопросы – как добрался, как настроение и дела в Свердловске, Апухтин внимательно оглядывался и изучал детали. Заместитель начальника управления всем своим видом и манерой обращения вызывал доверие. Судя по всему, человек огромной физической силы, он двигался осторожно, будто боясь кого-то ненароком раздавить. Улыбка вполне доброжелательная. Лицо немножко наивное, но взгляд острый и умный. Кабинет – обычный, с кожаным диваном, на котором хозяин наверняка не одну ночь провел, когда не мог добраться домой – работа такая. Но больше всего привлекали внимание книжные шкафы вдоль стены. Там были обязательные труды классиков и практиков – Маркса – Энгельса, Ленина, Сталина. Но еще много посторонней литературы. Это и труды философов, и книги великих дореволюционных писателей – Льва Толстого, Гоголя – и современных вроде Шолохова и тоже Толстого, но Алексея. Похоже, книги здесь были не для антуража, а их действительно читали. Может, повезло, и хозяин кабинета относился к людям не только лихого дела, но и умного слова? Апухтин насмотрелся на когорту грубых и несдержанных начальников правоохранительных ведомств, относящихся к людям только дела, они все норовят рубить шашкой, обо всем широком имеют узкое мнение и не терпят противоречий. С такими работать трудно. А с людьми слова всегда можно сработаться интеллигентному человеку… Ладно, поглядим.

Секретарша принесла поднос. На нем были два стакана с крепким чаем, в серебряных подстаканниках, и тарелка с печеньем.

Отхлебывая горячий ароматный напиток, собеседники перешли наконец к делу. С недавнего времени милиция и уголовный розыск фактически перешли под управление органов ОГПУ. Теперь чекисты отвечали и за правопорядок, а Державин был куратором, у которого в руках все нити в борьбе с уголовной преступностью в Северо-Кавказском крае.

– Места у нас тут всегда зажиточные были и неспокойные, – прихлебывая чай, объяснял Державин. – Со всей Руси сюда лихой люд тянуло. Пересечение многих путей. Транспортные узлы и развязки. Кавказ рядом со всеми его феодальными пережитками. Растущая как на дрожжах промышленность и торговля. Всегда здесь было чем поживиться. А еще тут сложились стойкие воровские традиции, поразившие часть деклассированного населения. Ты, товарищ Апухтин, представить себе не можешь, какой бандитизм тут творился еще лет десять назад. Дошло до того, что специальное постановление правительства было по ситуации в нашей губернии. Ростов-папа.

– И Одесса-мама, – кивнул Апухтин.

– Точно! Значит, владеешь обстановкой! Так эти традиции ведь остаются. Немало еще народа, который застыл в темном прошлом, не желая в будущее.

– Это мы исправим, – усмехнулся Апухтин.

– Конечно. Кого-то пригласим в это будущее. Кого-то затолкаем. А кого-то и оставить придется на обочине, – прищурился недобро Державин, и в его глазах мелькнула та самая хваленая чекистская опасная искорка.

– Это да. – В целом Апухтин с таким подходом был согласен.

– В общем, шальной народец у нас. Убивают и грабят почем зря. Вон, полгода назад бандитскую шайку взяли. Паршивцы сами себя «черными масками» гордо именовали. Нападали на квартиры, дома. И особенно магазины единой потребительской кооперации им приглянулись. Так там только активных «солдат» двадцать три было!

– Да, это размах! – с уважением проговорил Апухтин.

– Ничего, всех взяли как миленьких. Товарищи у нас в органах подобрались боевые. Что на пулю бандитскую, что врукопашную всегда готовы. Но подхода какого-то системного к делу нет. Ухватки хитрой. Поэтому и попросил я помощи. Вот тебя, товарищ Апухтин, и прислали. Как человека молодого, но уже заслуженного и отмеченного.

Апухтин невольно поморщился. Он терпеть не мог, когда на него возлагали большие надежды. Потому что к ним прилагалась и большая ответственность.

Державин с пониманием посмотрел на него:

– Да не бойся ты. Вместе сдюжим. Где-то ты свежим взглядом что разглядишь. Где-то мы тебе своим опытом поможем. Но эту кровавую баню мы прикроем. – Он хлопнул огромной ладонью по столу так, что стаканы подскочили…

Глава 5

1917 год

Добирался Бекетов до дома долго. Точнее, даже не добирался – не слишком его туда и тянуло, а просто слонялся по русским просторам, дыша грозовым воздухом свободы.

В апреле он прибыл в Петроград, поразивший своими масштабами, красотой и многолюдьем. Там очень удачно пристроился в солдатских казармах, испытывавших на себе все радости самоуправления армейских комитетов.

Столица Российской империи бурлила. В ней сошлись гигантские природные народные силы, от близости к которым Бекетов расправлял плечи и сам будто бы становился значительным.

Петроград был наводнен самым разношерстным и часто сомнительным народом. Туда стекались авантюристы, горлопаны всех мастей. А еще сбежавшие с фронта солдаты. Вернувшиеся из Сибири уголовники, выпущенные Временным правительством и прозванные «птенцами Керенского» по имени министра юстиции, инициировавшего беспрецедентную амнистию как политическим узникам, так и уголовным элементам. И все они неслись в каком-то безумном бесконечном круговороте.

Власти как таковой в столице не было. Улицы были предоставлены толпе, и некому было ввести ее хоть в какие-то берега. Из семи тысяч городовых в феврале 1917 года убили половину, их трупами были завалены все каналы. Их попытались заменить народной милицией из бывших гимназистов, рабочих и студентов. Получалось у них с выполнением служебных обязанностей совсем плохо. Так что наводить порядок никто не спешил. Гуляй, рванина, обыватель, прячься.

Временное правительство никто не воспринимал всерьез. Зато повсеместно создавались советы рабочих и солдатских депутатов. Готовился их Всероссийский съезд, и было ощущение, что он-то и будет решать судьбу страны.

Бесконечной чередой в Петрограде следовали митинги, конференции, собрания. Что ни день, то возвращался из ссылки или из-за границы очередной знаменитый революционер, в связи с чем опять массовые сборища и демонстрации.

Словно плотный колпак сплоченной целеустремленности висел над огромными толпами. Бекетов в них будто попадал в единую волну и вместе со всеми что-то горланил, требовал, кому-то грозил. Циничный дезертир, не так давно застреливший своего командира, поддавшись общему настроению, ощущал, как по его щекам текут радостные слезы, а из глотки вырываются крики воодушевления и поддержки чему-то там очень важному и просто жизненно необходимому.

«Нет войне!», «Землю крестьянам!», «Фабрики рабочим!», «Вся власть Советам!» Здорово же! И он кричал и радовался. Будто морок какой на него находил. А потом очухивался и сам себя не понимал… До следующего митинга.

Потом дела пошли более горячие. Массовые митинги постепенно переходили в стрельбу. Начиналась серьезная борьба за власть. Текущее положение безвластия не могло продолжаться долго. И, нутром почуяв, что скоро здесь будет много крови, Бекетов рванул из Петрограда, оставив честь положить головы в борьбе за чью-то власть другим.

Потом с солдатскими шайками, где все именовали друг друга «братишкам» и клялись в верности до гроба, он шарил по деревням и селам в средней полосе России. Ветром они шелестели по русским просторам, сметая все, что плохо лежит. Какая-то лихая волна новых времен несла их вперед.

Бекетов вовремя расстался с «братишками», почуяв, что недолго им осталось гулять. И постепенно стал смещаться в своих странствиях на юга. Поближе к своим родным краям – к Воронежской губернии. Там в Гремяченской волости раскинулось его родное село Восьмидесятное – с множеством крестьянских дворов, красивой каменной Архангельской церковью, земской школой и тремя винными лавками.

Вошел он в свой изрядно покосившийся за последние годы дом через десять дней после Октябрьской революции. И через две недели после того, как от чахотки умерла его жена. И если первое обстоятельство его взволновало, то смерть жены оставила совершенно равнодушным.

В селе у Бекетова издавна была репутация непутёвого бездельника. И, чтобы не остаться бобылем, что у крестьян считается свидетельством полной никчемности, пришлось жениться на незавидной невесте. Пелагея была худа, слаба, домашняя работа ее утомляла. Детей она дать мужу не смогла. Так и жили почти полтора десятка лет – с трудом терпели друг друга. И теперь беглого солдата переход в ранг вдовца нисколько не смутил.

Гораздо больше не понравилось ему, что вещей в доставшемся ему от родителей доме стало куда меньше. Похоже, после смерти жены «добрые люди» принялись тащить отсюда все, что не приколочено к полу гвоздями. И это вызвало у него холодную ярость. Никогда он раньше не отдавал своего. Нечего и начинать.

Его неожиданное появление вызвало в селе фурор. Вернулся он в офицерской шинели и с Георгиевским крестом на груди. Соседи уважительно перешептывались – цену таким наградам в казачьих краях знали хорошо. Получается, жил Гордейка Бекетов бесполезной скотиной всю свою сознательную жизнь, а на войне вон как себя показал, героем стал. Бывает такое. Редко, но бывает… Эх, если бы знали селяне, что этот орден Святого Георгия он украл в Петрограде у подвыпившего кавалериста.

На могилу к жене он так и не удосужился сходить. Зачем? Что он ей скажет у могилы такого, что не сказал при жизни? Ни к чему это. Да и лень. И не до того.

Погода была гадкая. Зарядили унылые осенние дожди. Казалось, природа горько плачет и не может остановить поток своих слез. И какая-то слякотная апатия была на душе у Бекетова. И тревожило его понимание того, что необходимо определяться, как жить дальше. Нужно именно сейчас дать направление движения на годы вперед. Возраст у него солидный, так и до старости недалеко. А ни желаний, ни мыслей по поводу собственного будущего у него не имелось.

Через пару дней проснулся он утром от шума во дворе. Кто-то с кряканьем и матюгами перекапывал его огород.

Осторожно выглянув в окно, Бекетов увидел, что это Порфирий – младший брат его жены, бесполезный, непутевый, вечно пьяный. Но, в отличие от жены, в нем кипела буйная и бестолковая жизненная сила.

– Порфирий, ты чего творишь? – накинув шинель и выскочив из дома, завопил Бекетов.

Долговязый, с длинными, как у гориллы, руками, Порфирий мутным пьяным взглядом окинул своего родственника:

– Ух ты. Вернулся, заячий потрох! Не убил тебя германец!

– Тебе чего в моем огороде надобно? – осведомился Бекетов.

– Не твое это дело! – Порфирий опять начал копать.

– Это мой дом, пень ты королобый!

– Пелагеи это дом. Она, баляба сопливая, тут деньжищи закопала! Мои!

– Чего? – изумился Бекетов.

Из последующих матюгов и объяснений своего шурина он понял, что в его пропитые мозги втемяшилось, будто сестре муж деньги с фронта слал, а она их в золотые червонцы переводила да закапывала. Как он до такой чепухи додумался – одному богу известно. Зато Бекетову сразу стало ясно, куда подевалась часть вещей из дома.

– Ты мое имущество украл! – заорал Бекетов. – Будет на тебя управа!

– Это на тебя управа будет. Ишь, вырядился, павлина ощипанная! – Покачиваясь и неожиданно потеряв интерес и к разговору, и к земляным работам, Порфирий двинулся прочь.

Пришел он на следующий день с требованием что-то ему отдать, припоминал какие-то несуществующие долги. Потом приходил еще. Грозился. Требовал деньги. Приданое сестры. Обещал прибить Бекетова за то, что тот Пелагеюшку, кровинушку родную, со света сжил. И теперь родственник по гроб жизни наливать ему горькую должен.

Сельский люд только смеялся, глядя на эти вечные балаганные представления. Да еще подначивали дурака – мол, копай, Порфирий, глубже, ищи золото с «керенками».

Однажды Порфирий заявился в гости, когда уже стемнело. Ногой распахнул дверь так, что едва не сорвал с петель. И застыл в проходе, покачиваясь. Взгляд его был осоловелый и какой-то бешеный.

– Отдай все, что у моей семьи забрал! – заревел он, опершись о стену в сенях и озверело глядя на хозяина дома.

– Иди, проспись, ерохвост блудливый! – бросил раздраженно Бекетов.

Порфирий крякнул и набросился на него. Прижал к стене, принялся душить своими длинными сильными пальцами.

Вырваться из его хватки не было никакой возможности. И сознание Бекетова начало уплывать. А рука невольно нашарила топор, прислоненный к стене.

Извернувшись, Бекетов нанес удар по ноге шурина. Что-то хрустнуло под лезвием. Порфирий отшатнулся. Прислонился к стене. И как-то жалобно крякнул. Глаза наполнились болью.

– Ты… ты чего? – прохрипел он, присаживаясь на колено и поскуливая.

– Да вот так! – Бекетов размахнулся. Крякнул. И ударил обухом шурина по голове.

Тот, как ни странно, не рухнул как покошенный, не потерял сознания. Только присел поглубже, будто вдавившись в доски пола.

Тогда Бекетов размахнулся шире. Следующий удар вышиб из шурина дух… А потом еще один удар. И еще. В груди Бекетова кипела злость, и она жаждала, чтобы ее выместили в полной мере.

Прислонившись к стене и уронив топор, Бекетов прикрыл глаза. Перевел дыхание. Потом с гадливостью посмотрел на нечто кровавое и бесформенное, что еще недавно было Порфирием. И ощутил удовлетворение и прилив ликования. Изувеченная человеческая плоть его не пугала. Много чего насмотрелся на войне. У этого хоть руки-ноги на месте. А вот избавить землю от негодяя Порфирия – это было здорово и как-то сладко.

Потом он присел на пол, в стороне от растекавшейся лужи крови. И сильно призадумался над тем, что делать дальше. Так и просидел с четверть часа.

Потом, кряхтя, поднялся. И поволок убитого шурина по полу. Тело было тяжелое, все время за что-то цеплялось. А физической силой Бекетов никогда не мог похвастаться.

Но все же дело он свое сделал. Бросил убитого в погреб. Дошел до своей кровати. И рухнул на нее.

Как ни странно, он сразу заснул. Провалился в какой-то темный, без сновидений, сон. И проснулся поздним утром. Разом вспомнил все, что вчера произошло. А также вспомнил и о своем плане.

Он натаскал воды из колодца и попробовал замыть кровь. Но натекло ее много, затиралась она плохо. Поэтому он просто забросал ее всяким тряпьем. Потом собрал вещи в тюки. И как ни в чем не бывало отправился к соседу, проживавшему через улицу. У того была телега с лошадью, и он подрабатывал извозом.

Сосед был дома. Они быстро договорились о цене и подогнали телегу к дому. Перетащили в нее наиболее ценные вещи. И отправились в ближайший городишко.

Там у Бекетова еще со старых времен был знакомый скупщик-еврей. Он и взял все добро скопом, конечно, надув изрядно. Но куда еврею без этого.

Поздним вечером, вернувшись в свой дом, Бекетов посидел задумчиво за столом, освещенным слабым светом коптилки-масленки. Когда, наконец, отвлекся от тягостных раздумий-воспоминаний, за окнами уже была непроглядная ночь.

Он поднялся из-за стола. Собрал в котомку личные вещи. Надел офицерскую шинель. Да и запалил дом.

Уходил он в ночь, а за его спиной пылал пожар. И никаких тяжелых чувств по этому поводу Бекетов не испытал, хотя в доме прожило не одно поколение его семьи. Порвал он эту связь легко, как истлевшую от времени гнилую ткань.

Теперь назад ему пути не было. Пристроился он временно в деревне Свиридово в соседней волости. Там в покосившемся бревенчатом доме жил бобылем его дальний и вечно пьяный непутевый родственник Борис, согласившийся принять гостя на постой за харчи и самогон.

Покинув родное село, Бекетов будто сбросил пудовую гирю. Ему стало легко и свободно. И он для себя все решил.

В своем сожженном доме он видел некий символ. Горел ведь не только его дом. Горела вся страна. И в таких условиях ковыряться в земле или работать на спичечной фабрике просто грех. Нужно прибиться к тем, кто решает и распределяет. Кто делит и отнимает. У кого есть ружье.

Нет, только не на войну. Ружье ведь пригодится и на мирных пажитях, чтоб пасти «овец», почему-то считающих себя людьми. Главное, чтобы это ружье тебе выдали по праву.

А для этого надо подаваться в Воронеж, благо, дотуда всего-то чуть больше пятидесяти верст. Бекетов уже давно понял, что настоящая жизнь проходит в больших городах…

Глава 6

1932 год

– Вот, подкрепление к нам прибыло, – сказал заместитель начальника ОГПУ Державин, пригласивший для ритуала знакомства в свой кабинет непосредственных руководителей нового сотрудника. – Прошу любить и жаловать. Исай Лазаревич Апухтин. Большой искусник по убийствам.

– По раскрытию, – не сдержался Апухтин, которого все, кому не лень, именовали специалистом именно по убийствам. – Извините.

Он поднялся из-за стола, давая рассмотреть себя во всей красе.

– Ну да. По убийствам у нас другие специалисты, – как-то многозначительно произнес Державин, бросив выразительный взгляд на одного из своих подчиненных.

Апухтин кратко изложил свою не слишком обширную и далеко не героическую биографию, которая собравшихся сильно не впечатлила. Ответил на несколько дежурных вопросов.

Слова Державина о том, что Апухтин в Управлении РКМ хотя и числится простым оперуполномоченным оперативного отдела, но все же на особом положении и напрямую подчиняется ему, конечно, непосредственных начальников должны были сильно задеть. Но эти два человека отнеслись к сему обстоятельству на удивление спокойно. Вообще, Апухтин видел, что здесь царит достаточно деловая обстановка и строгая дисциплина. Это когда на руководящие указания отвечают: «надо, значит, надо», а не «может, не надо» или «на черта это надо».

На этом совещании к Апухтину присматривались. Присматривался и он.

Вон что-то отмечает в блокноте карандашом начальник Управления рабоче-крестьянской милиции Якунин. Он, похоже, из старых кадровых офицеров – возраст под пятьдесят, подтянутый, суховато-вежливый, невозмутимый, с горделивой военной осанкой. Наверняка службист и педант, что для его должности нормально.

А начальника угрозыска Василия Васильева, насупившегося и скрестившего руки на груди, вообще можно было бы принять за видавшего виды матерого уголовника. На лбу глубокая морщина, железная фикса во рту, насмешливый прищуренный взгляд, манера цедить слова, хищные движения, кривая ухмылка, ну и лексикон, щедро пересыпанный жаргоном и специфическими разыскными словечками. Но Апухтина это не удивляло. Он к таким персонажам давно уже привык.

В уголовный розыск часто набирали людей ушлых, прожженных. А иногда бывших уголовных, деятельно раскаявшихся и выражающих стремление побороть гидру преступности. Таким пути назад уже не было – на той стороне перебежчика быстро на ножи поставят. Так что рвали они своих бывших собратьев яростно и бескомпромиссно.

Ну что ж. У матерых разыскников своя философия и своя правда. Они существовали в вечном состоянии борьбы не на жизнь, а на смерть. Если прокурорских с их бумагами и кодексами можно приравнять к таким вальяжным породистым псам правосудия, то сотрудники угрозыска больше походили на стайных волков, в любой момент готовых вцепиться в глотку врагу в кровавой сваре, прямо идущих на цель и готовых пожертвовать для общего дела всем. Они и пугали, но и восхищали Апухтина. Вот и начальник краевого угрозыска был из такой породы.

По окончании совещания Апухтина сдали с рук на руки Васильеву. И прямо в коридоре тот сразу расставил все точки и запятые.

– Запомни, Прокурор. Ревности и обид на залетных умников и на то, что нам, местным, якобы не доверяют, у меня нет. Главное у нас – это дело. Чтобы наша земля невинной кровью не заливалась. Сделаешь дело – будем тебя на руках носить. Не сделаешь – ну что ж, у прокуроров такое случается.

– Так же, как и у оперативников, – огрызнулся Апухтин.

Васильев не обиделся, а лишь добродушно усмехнулся и хлопнул его по плечу:

– Это точно. В калошу мы тоже садиться умеем… А теперь пошли, аналитик…

Начальник угрозыска провел нового подчиненного в крошечную комнату в подвале. Там стоял огромный железный и очень корявый на вид сейф. Просторный стол был завален бумагами. В углу на подставке возвышался бюст Ленина, неизвестно зачем залетевший сюда. Запах был пыльно-бумажный, так что Апухтин расчихался.

– Вот твоя каморка, – обвел рукой начальник угрозыска помещение, и правда походившее на каморку папы Карло. – Вот твои материалы. Разберешься. Потом решишь, что к производству принять. Эх, мне бы так…

Он вытащил из кармана кожаной куртки и бросил со стуком на стол ключи от сейфа и от кабинета, а также печать.

– Работай. Текущие вопросы, направление запросов и ориентировок – все через меня или моего заместителя. По обустройству и снабжению – это к тыловику, он мужик отзывчивый.

Потом он внимательно посмотрел на Апухтина и неожиданно произнес:

– С Кречетовым на днях по телефону разговаривал. Старый мой друг, развела только нас судьба.

– И что Кречетов? – напряженно спросил Апухтин. Оказывается, Васильев знаком с начальником Свердловского угрозыска.

– Сказал, что ты как кабан лесной носом землю роешь. И никогда не отступаешь. В общем, наш человек. Думаю, сработаемся.

– Носом землю, – усмехнулся Апухтин. – Это завсегда. Знать бы только, где желуди искать.

– Найдем, – заверил Васильев.

Когда дверь за ним закрылась, Апухтин уселся на стул, накинув на плечи пальто – в кабинете было довольно прохладно. Просидел минут десять, погрузившись в свои не слишком веселые, придавленные, как пресс-папье, грузом ответственности мысли.

А потом отодвинул усилием воли прочь все сомнения. Вытащил из своего шикарного портфеля темно-синие нарукавники – это такие матерчатые чехлы, которые надеваешь поверх рукавов, чтобы локти не вытирались. Он всегда их таскал с собой, иначе костюма надолго не хватит. Нацепил их. И раскрыл первую папку…

Глава 7

1917–1918 годы

До Воронежа Бекетов добрался в декабре 1917 года. Там наблюдалось уже знакомое ему революционное бурление. События происходили судьбоносные. В соответствии с решением ВЦИК устанавливался рабочий контроль над банками, торговлей, промышленностью и железными дорогами. Создавались рабочие отряды для его осуществления, а также для организации нормальной жизни и общего хозяйствования. И, главное, для обеспечения населения продовольствием, которого стало катастрофически не хватать.

Бекетов тут же попытался ринуться со всей своей нерастраченной дурной энергией и пронырливостью в этот кипящий котел. Он отчаянно толкался локтями в Советах, хватал за рукав комиссаров, долдоня, что он в окопах за большевиков пропагандировал, в царских тюрьмах за это сидел, а потом в самом Петрограде революцию делал.

Был у него с детства полезный для него талант – говорить и врать крайне убедительно и искренне. Умел он заболтать собеседника и вызвать доверие. В итоге его едва не записали красным командиром. Как раз в это время атаман Каледин объявил, что не признает советскую власть, а весь Дон отныне под Войсковым правительством, а это на деле означало его жесткую личную диктатуру. Вот и постановил исполком Воронежского совета создать специальный отряд Красной гвардии для борьбы с самозванцем. И теперь на это дело набирали добровольцев, готовых геройски сложить голову за рабочее дело.

Голову Бекетов ни за кого класть не собирался. И от такой чести ему удалось отбояриться, хотя и с большим трудом. Сослался на военные раны, почтенный возраст, на то, что окопов больше не выдержит и на брань идти не способен – здоровье не позволит. А потом хитростью, ужимками и болтовней все же пристроился на местечко, которое сулило хорошие перспективы.

Вопрос обеспечения страны продовольствием остро встал еще в самый разгар Первой мировой войны. Крестьяне в предчувствии наступающей военной разрухи прятали зерно, и первые продовольственные отряды по его изъятию появились еще при царе Николае. После революции зерно стали прятать больше, а вырастили его намного меньше с учетом того, сколько крестьян ушло на войну. Многие земельные наделы просто некому было обрабатывать.

В стране разгоралась междоусобица, переходящая в Гражданскую войну. Городу и армии как воздух нужны были продукты. Ведь если их нет, тогда будут хаос и голодные бунты в городах. Вытряси же у селян зерно – вспыхнут крестьянские бунты, запылают деревни и села. Но с крестьянами справиться легче. Судьба страны сейчас решалась в городах и на полях сражений. Потому новой властью были приняты суровые, но необходимые решения: о продразверстке, когда у крестьян забирали семьдесят процентов урожая, и о продотрядах, которые и должны были эти проценты отыскать и вывезти.

В продотряд Бекетов не шибко стремился. Знал, на что способны селяне, в случае если начнут потрошить их закрома. Там и голову сложить недолго. Но тут в продовольственной сфере образовалась синекура – заградительные отряды. Они действовали на железнодорожных станциях и в поездах. Их бойцы проверяли багаж, обыскивали пассажиров и забирали у них еду сверх положенной нормы провоза.

Туда и устремился Бекетов всем своим существом. Пробился в бурлящий народом продовольственный областной подотдел. Наплел его сотрудникам с три короба о своей исключительной преданности революции и делу борьбы с голодом. Товарищи оказались отзывчивые, похлопали его по плечу, пообещали помочь и пригласили заглянуть на следующий день к самому комиссару подотдела.

Затянутый в кожаную куртку комиссар, даром что сам сидел на продовольствии, был худ, изможден, со впалыми щеками и страшно уставший. Он цепко и с сомнением посмотрел на кандидата в бойцы заградотряда. И будто кувалдой долбанул:

– Говорят, кого-то убил ты в своем селе.

Бекетов покрылся холодным потом. Откуда они узнали? Значит, проверяли его, поэтому тогда и велели зайти на следующий день. Не поленились найти его земляков и расспросить подробно. То есть дело у них серьезно поставлено. И что теперь будет? Может, арестуют да и шлепнут со всей легкостью и простотой революционного правосудия?

– Было дело, – кивнул Бекетов мгновенно севшим голосом, и тут на него нашло вдохновение. – Кулацкий прихвостень это был. Набросился на меня за то, что я за советскую власть агитировал. Он народ смущал, чтобы тот большевикам не подчинялся и хлеб прятал! Отребье! Пережиток старых времен!

– Ну да, ну да, – произнес комиссар с сомнением в голосе.

Во взгляде его появились одновременно и понимание, и какая-то брезгливость. Похоже, он не поверил ни единому слову кандидата в заградотрядовцы. Но, задумавшись и побарабанив пальцами по столешнице, махнул рукой. Пододвинул к себе чернильницу и перо. Черканул на листочке несколько слов и протянул Бекетову бумагу:

– Вот тебе направление. И пулей к товарищу Артему. Пускай он оценит, какой ты борец за революцию. И запомни, революция – она каждому шанс дает возвыситься или упасть. Но и карает нещадно. Понял?

– Понял, ва… – Бекетов прикусил язык вовремя, едва не выдав «ваше благородие», но тут же поправился: – Товарищ комиссар.

Уже через час он был в трехэтажном массивном здании бывшей гимназии и протягивал бумагу статному, плечистому и весьма суровому на вид товарищу Артему, затянутому в уже ставшую чем-то вроде комиссарской формы кожаную куртку. Такие куртки раздавали ответственным советским работникам с военных складов – то была с запасом пошитая форма для царских военных авиаторов.

Ознакомившись с направлением, товарищ Артем болтать о революции и почетном долге не стал. Только пояснил, что работа опасная, но важная. Определил Бекетова в звено численностью в десять человек. Так началась для того служба в заградотряде.

На военизированное подразделение внешне это сборище походило мало. Одеты бойцы были кто во что горазд. И в военные шинели, бушлаты. И в зипуны. Кто в сапогах, кто в обмотках, кто в треухах, кто в меховой шапке-пирожок, которую содрали на улице с головы буржуя. Но у всех была красная повязка на рукаве. А в кармане отпечатанный на машинке и заверенный подписями-печатями мандат, где были расписаны многочисленные права, данные революцией подателю бумаги. И, что по нынешним временам куда важнее, у кого на плече винтовка, а у кого револьвер в кармане. А это довод поважнее мандата.

У отряда был грузовик «Бенц». Но в основном передвигались по железной дороге. Та, несмотря на все невзгоды в стране и начинающуюся разруху, работала с нарастающим напряжением.

Действовали бойцы отряда на вокзалах и многочисленных станциях, раскинувшихся на сотни километров по железной дороге, а также сопровождали поезда. И трясли всех нещадно на продовольствие.

Работенка оказалась не такая уж простая и безопасная. На железных дорогах творился сущий бедлам, переходящий местами в настоящий ад. Огромные массы народа находились в неустанном движении. Люди ехали на войну или бежали от войны и голода. Пыхтящие из последних сил измученные паровозы со скрипучими деревянными вагонами не справлялись с наплывом пассажиров, так что многие люди ехали на крышах, срывались, гибли, на их место тут же лезли другие. Бежать, успеть, не останавливаться – это будто стало девизом обывателя новых времен.

С самого дна общества поднялась и закружилась вся человеческая накипь. Сновали по вокзалам и станциям спекулянты, воры и разбойники. Откуда-то появилось огромное количество вечно пьяных и нарывающихся на скандал хулиганов, многие из которых были в солдатских шинелях. Все чаще вспыхивали по поводу и без повода скандалы, переходящие в грабеж и поножовщину. С насилием и бандитизмом не справлялись ни новая милиция, ни рабочие отряды.

Бекетова пока бог миловал от серьезных ситуаций. Но не всем так фартило. Вскоре двоих его сослуживцев застрелили в поезде какие-то архаровцы. Еще одного убили ударом ножа в спину, когда он возвращался в казарму в Воронеже.

По поводу этих потерь провели на плацу, с трибуной и оркестром, помпезный митинг. Звучали громкие речи: «Погибли боевые товарищи за счастье трудового народа и освобождение от векового рабства. Всегда будем помнить!» Оркестр вдарил «Интернационал». Только Бекетов знал, что те, кто погиб, всего этого великолепия не видели и не слышали. Им было все равно. И сам он после этого скорбного зрелища пребывал в растерянности, прикидывая, а туда ли он полез и не попал ли из огня да в полымя?

Но жизнь продолжалась. На место павших пришли новые бойцы. В одном из них Бекетов с удивлением признал бывшего прапорщика из своей роты. Это был Лев Кугель. И выглядел он каким-то потрепанным, исхудавшим и страшно злым.

Сослуживца по стрелковой роте Кугель тоже узнал сразу. На плацу подошел к нему развязной походкой. Осмотревшись мельком, нет ли кого поблизости с развесистыми ушами, взял бывшего подчиненного за локоть. И ехидно произнес:

– А, убийца. Ну, здравствуй.

Бекетов отступил от него на шаг, пытаясь сообразить, что же этому черту надо и что теперь делать.

– Да не колготись ты! И не жги пламенным взором, – широко улыбнулся прапорщик, но его глаза были злыми. – За дело ты того золотопогонника свалил. Так сказать, внес свою лепту в классовую борьбу.

– Но…

– Между нами останется, – заговорщически подмигнул Кугель. – Если вести себя разумно будешь. Будешь ведь?

– Ну, так когда оно по-другому было? Мы с понятиями.

Так получилось, что с Кугелем они и работать стали на пару. И дела жирные обтяпывать вместе.

Как потом Бекетов уяснил, у бывшего прапорщика что-то не заладилось с новой властью. Он с гимназических времен ушел в революционную деятельность и, как вся пылкая, но глупая молодежь, связался с левыми эсерами и даже участвовал в одной из боевок. А левые эсеры ныне не в чести, проиграли свое влияние и на Советы, и на крестьянство. Да еще Кугель недавно рассорился со своими соратниками, так что получил от них пулю в спину и еле выжил. Вот и находился теперь он в самом низу, и доверия к нему не было ни с какой стороны. Готов он был перекинуться к новым властям, лизать сапоги большевикам, но те по старым делам его не слишком приветствовали и хотя не наказали, но объяснили, чтобы на многое не рассчитывал. В итоге прибился он к заградительному отряду, что воспринимал крайне болезненно, но вместе с тем и практично. Он тоже прекрасно понимал, что значит при надвигающемся голоде быть поближе к провизии.

– Сияющие высоты нам при большевиках не светят, – сказал он как-то Бекетову, когда они брели по станции Поворино, приглядываясь к кипящей непотребным варевом толпе и выис-кивая в ней объекты для раскулачивания. – Так что будем сами брать свое. Ты согласен с такой простой и ясной постановкой вопроса, товарищ Гордей?

Это прозвучало заманчиво, но и с определенной угрозой. Однако Бекетов был только рад такому разговору. Он и сам был не прочь его завести, но не знал, как ловчее подступиться.

– Согласные мы, – с готовностью закивал он. – Сам о себе не позаботишься, так никто и не вспомнит…

Между тем чрезвычайное положение на железных дорогах привело к чрезвычайным мерам. В соответствии с Декретом «Социалистическое отечество в опасности!», принятым Совнаркомом 21 февраля 1918 года, на железной дороге предусматривался расстрел на месте неприятельских агентов, спекулянтов, громил, хулиганов, контрреволюционных агитаторов. Так что прав у бойцов заградотряда резко прибавилось. И теперь они могли нагонять жуткий страх. Ведь попасть под революционное правосудие с такими мерами наказания не хотелось никому.

Вместе с новыми правами, полномочиями открылся и завораживающий глаз простор для махинаций. Даже стараться и крутиться особо не приходилось. Просто Кугель с Бекетовым теперь приходовали далеко не все отобранное у пассажиров продовольствие. Это было не трудно – как за ними уследишь. Особенно если к делу с умом подойти. Излишки продавали через знакомых скупщиков на разных станциях.

Была эта парочка у начальства на хорошем счету. Трудилась ударно. Пользу общему делу приносила. Воодушевленный Бекетов даже подал ходатайство о вступлении в ВКП(б), что было благосклонно принято комиссаром отряда товарищем Артемом.

– Если и дальше не сбавишь напор, то летом рассмотрим вопрос, – обнадежил он.

Бекетов уже четко понимал, что партия большевиков – это хорошо. Это та самая перспектива, которой он жаждал, та самая ниша, где намеревался устроиться максимально комфортно.

В общем, жизнь шла со сложностями, в нарастающем хаосе, но в целом, индивидуально для солдата и вместе с ним прапорщика Первой мировой, относительно нормально. Потом, весной 1918 года, подвернулись им под горячую руку те самые «дворянчики».

Заградотрядовцы их сразу вычислили в разношерстной плотной толпе, набившейся в поезд на станции Лиски. Одеты те были простонародно – один, которому было на вид лет сорок, в железнодорожном бушлате, другой, юноша лет двадцати, в черном и сильно изношенном тулупе. Смотрели не вокруг, а в пол, лишь изредка опасливо и остро зыркая глазами по сторонам. В разговоры ни с кем не вступали. Но скрыть от опытного глаза свою барскую суть и стать не смогли. Слишком они были гладкие. Носы так презрительно морщили от засилья простонародья вокруг и терзающих изнеженный нюх ароматов. Еще в них было какое-то глубоко скрытое, но все еще живое, болезненное собственное достоинство. Его Бекетов как носом чуял – оно у всех золотопогонников присутствовало и страшно его злило как нечто донельзя противоестественное.

– «Дворянчики», – прошептал Бекетов, осторожно указывая на подозрительные личности. – А не к Каледину ли они тикают?

– Вполне допускаю такое, – оглядев их, согласился Кугель, нехорошо прищуриваясь.

– Ну, так проверить вражин следует.

– Проверим.

И проверили. Протолкались к ним сквозь плотную толпу. Представились чин-чинарем, как учили – боец рабочего отряда должен быть вежлив, но непреклонен. Господа начали юлить – что едут к родственникам, устраиваться на работу. Что на самом деле они по мелкой торговле и ремеслу, а не какие-то дворяне и прочие эксплуататоры. Но их не слушали.

– ЧК с тобой разберется, по какой ты торговле. – Кугель ткнул старшему «дворянчику» револьвером в бок.

– Слезай с вагона, барин. Поездке твоей край, – добавил Бекетов.

Уже светало, когда они высадились на пустой остановке, где даже не было платформы, но зачем-то раз за разом на полминуты останавливался поезд. Здесь почти никто и никогда не сходил. Вокруг простирались степь, перелески да болота. Справа темнела убогая деревенька, темные окна не светились. Спит еще народ.

Бекетов сноровисто проверил содержимое мешков, раскладывая его аккуратно на земле. Там были продукты, какая-то бытовая мелочь вроде опасной бритвы. Ничего особенно ценного и интересного.

Зато когда Кугель начал обшаривать самих «дворянчиков», тут и последовали неожиданные и приятные сюрпризы. У старшего вокруг его объемного живота был обернут матерчатый пояс. Внутри его вшиты драгоценные побрякушки и золотые часы.

– Понятно. Запасец на черный день, чтоб к атаманам не пустыми прибыть. Чтобы в шампанском купаться, – хмыкнул Кугель, который не расслаблялся ни на секунду и держал пленных на мушке, готовый в любой момент нажать на спусковой крючок. – Ох, господа офицеры. Это не драгоценные камешки. Это кровь трудового народа, которую вы пили.

Он взвесил протянутый ему товарищем пояс, не слушая оправдательного лепетания путников о фамильных драгоценностях, о том, что они нужны, дабы не помереть с голоду. Пропустил мимо ушей он и просьбы отпустить. Переглянулся с Бекетовым. Тот пожал плечами, а потом кивнул. Сослуживцы поняли друг друга без слов.

– Вперед! – Кугель толкнул старшего в спину.

– Куда вы нас ведете? – начал было возмущаться тот.

– К знающим товарищам из чрезвычайной комиссии, – пояснил Кугель. – Там через лесок как раз пост будет. Уверяю, господа, вам там обрадуются, как потерянным и вновь обретенным родственникам.

Бекетов завистливо вздохнул. Все ж таки умеет прапорщик выражаться красиво и витиевато. Это дворянская кровь и воспитание с гимназиями влияют. Такое простому человеку не постичь, хоть в лепешку разбейся.

Дорога была размякшая. Сапоги вязли в грязи. Видно было плохо – солнце еще не вышло из-за горизонта. Но вся процессия упорно двигалась вперед.

– Может, договоримся как разумные люди? – хрипло просипел старший «дворянчик». – Забирайте наши вещи. И разойдемся. Только отпустите.

– Это ты меня, бойца революции, купить норовишь? – возмутился Кугель. – Контра ты недобитая!

По дороге младший «дворянчик» напрягся, будто приготовился к рывку и побегу. Отлично уловивший этот порыв Бекетов саданул его с размаху прикладом в спину, едва не сбив с ног:

– Не шуткуй, барин!

Потом Бекетов немножко приотстал. Взгляд его упал на предмет, лежащий у обочины, который подвернулся как нельзя кстати. Это был увесистый, на пару килограммов, камень.

Он вытащил из-за пазухи маленький холщовый мешок, который всегда таскал с собой для разных надобностей – может, чего отсыпать придется по ходу работы. Положил в него камень. Конец мешка скрутил жгутом, так чтобы тот был по длине достаточным для размаха. Получилось весьма эффективное оружие, такой молот на веревочке. Главное, хорошо размахнуться и ударить точно, как учили.

Места эти Бекетов знал неплохо и указывал, куда идти. По тропинке они вышли к небольшому болотцу.

– Здесь их сделаем, – прошептал Бекетов своему напарнику, продолжавшему держать пленных под прицелом револьвера, и командным голосом прикрикнул: – Вперед идти! Не оборачиваться!

Потом нагнал сзади старшего «дворянчика» и шарахнул своим самодельным ударным оружием по голове. Тот рухнул как подкошенный.

Молодой обернулся и застыл как соляной столб, изумленно глядя на расправу. Тут и ему прилетел камень в лоб. «Дворянчик» упал на колено. И Бекетов его добил сверху. Перевел дыхание.

Удачно получилось. И стрелять не пришлось, рискуя переполошить округу. Но если бы за спиной не было Кугеля с револьвером, бывший солдат на такое бы не решился. Пойди что не так, и эти двое разорвали бы его на клочки.

А потом Бекетов методично, для надежности, начал охаживать камнем обоих, так что только треск стоял. При этом ощущал уже давно испытанное чувство – какая-то волна ликования. Когда трещали чужие черепа и уходила чужая жизнь, он будто стакан водки опрокидывал. Вот и сейчас такое доброе и приятное опьянение нашло. И хотелось переживать это сказочное состояние вновь и вновь.

Заградотрядовцы оттащили тела в сторону от проселочной дороги и бросили в трясину. Может, те и всплывут когда-то в будущем. Возможно, их обнаружат даже скоро. Но это уже не важно. Мало ли тел убиенных людей плавает и лежит по Руси.

– Интересная вещь, – кивнул Кугель на завернутый в холстину камень.

– «Микстурой» называется, – пояснил Бекетов.

– А ведь и правда, – засмеялся эсер. – Головную боль снимает. Намертво…

Глава 8

1932 год

Апухтину выделили жилье в трехэтажном шумном и многолюдном общежитии совработников. В этом многоквартирном доме когда-то жили вполне состоятельные люди. Потом пришли революция, национализация, уплотнение. И вот залы с гостиными разделили на клетушки, куда набился разный советский чиновничий люд.

До краевого управления милиции на Красноармейской улице было рукой подать – минут пятнадцать неспешной прогулки по снегу, мимо старинных купеческих домиков, пионерского сквера и массивной ростовской соборной мечети с невысоким минаретом.

Обустроился Апухтин на третьем этаже общежития. Притом в полном одиночестве. Изначально он рассчитывал в лучшем случае на койку в комнате с соседями. Но, оказывается, не положено. Все же оперативный сотрудник краевой милиции, да еще секретоноситель.

Комната была крошечная, а потолок такой высокий, что казалось, будто ты живешь в колодце. В центре затейливой лепнины красовалась розетка в виде ромашки. Но вместо люстры из нее тянулся провод с патроном, в который была ввинчена слабосильная желтая лампочка, дарившая не свет, а полутьму.

Несмотря на достоинства одиночного проживания, все же в комнате было как-то скупо и неуютно. Из мебели – узкая кровать, скрипучий расшатанный письменный стол и такой же стул. И каждый предмет был помечен черной, как смоль, печатью: «Хозобеспечение ОГПУ».

А еще здесь было холодно, как сперва в служебном кабинете. Комнатная кафельная печь «голландка» едва давала тепло, приходилось постоянно подбрасывать выданные комендантом дрова. Или лежать, закутавшись в два серых солдатских одеяла и еще прикрывшись сверху пальто.

Но хуже было ощущение одиночества вдали от жены, по которой он страшно скучал. Но все это так, сопутствующие эмоции. Быт – он и есть быт, а главное – работа. Перешагнув порог управления, он с головой погружался в нее, забывая обо всем.

В уголовном розыске царил вечный круговорот дел и делишек. То, в рамках оказания практической помощи городскому розыску, оперативники притащат карманника с Нового базара и балагурят с ним, зацепившись языками. То разводят квартирного вора, которого только что загребли с притона на Богатяновской и теперь пытаются заболтать, усыпить бдительность и вытащить из него эпизоды краж. То с толком и смыслом мутузят насильника и разбойника, выбивая из него сведения о месте, где он зарыл награбленное. Такая вечная и нескончаемая круговерть.

Заезжую штучку разыскники приняли доброжелательно, но больше снисходительно, чем всерьез. Успокаивали даже, что все равно никто от него многого не ждет и чтобы сильно не переживал по поводу своих неудач. А что он ничего нового не найдет – в этом были уверены все. Ведь сотрудники розыска как пять пальцев знали всю территорию и блатной мир, не в пример какому-то умнику с Урала. Да и вообще всякие аналитические умствования – это баловство. Главное в розыске – бежать и хватать.

На Апухтина вскоре перестали особо обращать внимание. Он становился некой привычной достопримечательностью. Таким архивариусом или, скорее, алхимиком, ищущим в своем подвале-лаборатории философский камень.

Но он привык к такому отношению. Его никогда не воспринимали сразу всерьез. Худенький, не слишком языкастый и энергичный, скромный, он не лез никогда на глаза, не доказывал свою нужность. Он просто тихо и незаметно работал. А потом выяснялось, что он выполнил все, что обещал, и даже больше. И тогда с уважением говорили: «А парень не промах. С ним работать можно».

Вот и сейчас он просто работал. Кабинет стал его настоящим жилищем. Там он проводил основную часть суток. Обжился. Освоился. Хозяйственники, которым он пожаловался на холод, направили рабочих. Те что-то поколдовали с отоплением, и температура стала вполне сносная. Так что Апухтин мог не отвлекаться на то, чтобы выбивать от холода чечетку зубами.

Материалов для изучения была такая кипа, которую, казалось, проработать нет никакой возможности. Но работа его никогда не страшила. Особенно с бумагами и информацией. Он это дело любил, знал и, в отличие от своих коллег, понимал, что часто на кончике пера можно выявить то, что не выведаешь никаким топтанием территории и засадами.

Он листал пухлые папки, чихая от бумажной пыли. Впитывал в себя наполненную грозовым напряжением суть сухих официальных документов. За ними стояли трагедии, кровь и разбойничья вольница, которой никак не удавалось дать укорот.

Масштабы кровопускания в Северо-Кавказском регионе были внушительны. Здесь царил настоящий бандитский разгул. Люди с энтузиазмом резали друг друга, стреляли, рубили топорами. Дня не проходило, чтобы не находили в городах, станицах, лесополосах, степи и около полотна железной дороги новые криминальные трупы. На фоне такой бандитской вольницы все его былые свердловские проблемы казались Апухтину мизерными, а уральский народ на редкость правопослушным и мягким по характеру.

Если бытовые преступления раскрывались легко, то корыстные, связанные с разбоями и сведением счетов в преступном мире, давались куда хуже. Кое-какие подобные дела уголовному розыску и прокуратуре удавалось поднять по горячим следам. Но с процентом раскрываемости все обстояло совсем кисло. Большинство убийц гуляли на свободе, выискивая новые жертвы.

Конечно, все эти преступления поднять не под силу не то что одному Апухтину, но и всей советской милиции и прокуратуре. Поэтому нельзя разбрасываться. Он видел своей задачей вычленить главное, то, что делает в регионе погоду. А нечто главное и жутковатое было. Он сразу почувствовал это всей шкурой.

Дни щелкали за днями. Вот уже близился к концу морозный февраль. Огромная советская страна жила большими свершениями и победами. Сошел с конвейера только что сданного под ключ Нижегородского автомобильного завода первый советский полуторатонный грузовик. В Москве прошла семнадцатая конференция ВКП(б). Там было отмечено, что в колхозы объединены уже шестьдесят процентов крестьянских хозяйств. Подведены итоги взрывного промышленного развития, позволяющего выполнить первую пятилетку в четыре года. Намечены планы уже на следующую, еще более грандиозную пятилетку. Шла наступательная работа по всем фронтам. И Апухтину становилось досадно, что он сам в такие судьбоносные времена утонул в бумагах. А вдруг ничего у него не получится? От такой мысли он еще упрямее брался за работу. Делал выписки. Чертил схемы. И ощущал, что постепенно, шаг за шагом, продвигается вперед…

Подошло обеденное время. Апухтин, закрыв кабинет, отправился пополнять прилично потраченные сидением за столом жизненные силы.

В столовой управления на первом этаже царила толчея. Но очередь шла быстро, так что вскоре он протягивал работнице поварешек и кастрюль желтый талончик. Ему быстро поставили на поднос тарелки с жиденьким супом и макаронами по-флотски, компот, выделили кусочек черного хлеба. Да еще напутствовали:

– Проходите! Не задерживайте! Следующий!

Кормили тут терпимо, но скудно. Страна пока что не могла решить продовольственную проблему, и призрак голода продолжал витать над ней. Притом в последние пару лет с продовольствием стало прилично хуже.

– Э, Прокурор, давай сюда! – махнул ему рукой похожий на профессионального циркового борца лысый Саша Щербаков, тридцатидвухлетний начальник отделения по особо тяжким.

За столом, где сидели трое «особо тяжких», как раз оставался свободный стул. Апухтин с благодарностью воспользовался предложением, потому что больше мест не было видно.

За первые дни пребывания в Ростове Апухтин сумел перезнакомиться с большинством оперативных сотрудников уголовного розыска. Заглядывал к ним в кабинеты, где постепенно становился своим. Вместе пили чай и трещали за жизнь и политику. Встречались в столовой.

В угрозыске царила бесшабашная веселая атмосфера. Юморные, щедрые на розыгрыши и шутки оперативники Апухтину всегда нравились. В местном управлении эта публика собралась в национальном и социальном плане крайне разношерстная. Тут тебе и русские, и евреи, и армяне. Бывшие воры и старый специалист – полицейский еще царских времен. Рабочий со станкостроя и недоучившийся гимназист. Но всех их объединяло ощущение единого братства людей, занятых тяжелым, опасным и крайне нужным трудом, посвятивших себя тому, чтобы, не жалея себя, спасать других. Они рисковали жизнью. Теряли своих боевых товарищей. Жизнь обтесала их, сделав твердыми, как алмаз, и верными друг другу и стране.

– Как, Прокурор, тебе наш Ростов-папа? – спросил Щербаков, отставляя тарелку и горестно вздыхая, что еда так быстро кончается.

С легкой руки Васильева к Апухтину так и прилипла кличка Прокурор. Но он не обижался. До прокурора он не дослужился, но все же в прокуратуре поработал.

– Да я почти не видел его, – ответил Апухтин. – Работа допоздна. Койка. Опять работа.

– Ты особо по городу не мотайся по ночам, – обеспокоился Щербаков. – Тут вор на воре и грабитель на грабителе. Вон, бывший наш начальник Художников – уж на что прошаренный был, а как в первый день в Ростов приехал, так у него «лопатник» и часики с прицепом около вокзала и тиснули.

– Нашли? – заинтересовался Апухтин.

– Да какой там! – махнул рукой Щербаков. – Было ваше – стало наше. Но многие пожалели… Так что если кто наезжать будет – ты сразу к нам. Мы поправим тварей неразумных. Может быть, даже жестоко.

– Обязательно, – хмыкнул Апухтин.

– Надо тебе экскурсию по памятным бандитским местам нашего города устроить. Лучше, чем иностранному туристу, покажем все.

– Тогда это за тобой, – сказал Апухтин.

– Ну а за кем же, – улыбнулся широко Щербаков.

Эти разговоры с разыскниками для Апухтина не были пустым времяпровождением. Он не только перезнакомился и сблизился с оперативниками. Из этих разговоров он узнал о криминогенной обстановке в крае и о его преступном мире не меньше, чем из материалов дел.

После обеда он снова углубился в свои пыльные папки…

С каждым днем настроение его постепенно повышалось. Он начинал нащупывать суть. В голове его уже складывалась некая картинка. Но для ее завершения не хватало еще слишком многого.

Он уже в первые дни понял, что нужно копать дальше по времени. Что преступлениями последних двух-трех лет проблема с «глухими» убийствами не ограничивается. Здесь присутствует нечто более глубокое и страшное. И запрашивал все более старые материалы. Приносил запросы Василию Васильевичу Васильеву, которого коллеги за глазами называли трижды Василием. Тот их подписывал без особых вопросов, только с иронией интересуясь:

– Не глубоко ли копаешь? Так и до каменного века добуришься, старатель.

– Да есть кое-какие странности, Василь Васильевич, – разводил руками Апухтин. – Прояснить хотелось бы.

– Ну, проясняй. Вкалывай. Бумагу кропать – это не ногами топтать. Бумага обхождения и вдумчивости требует, – язвительно говорил руководитель краевого розыска.

Ну да, оперативники ежедневно выезжали на мероприятия. Участвовали в задержаниях. Получали ранения. Задерживали убийц и насильников. Вертелись в бурном человеческом водовороте, пытаясь удержаться на плаву самим и удержать других людей. А Исай Апухтин копался в бумагах, как канцелярская крыса. Но он точно знал – что ответ именно в этих самых сводках, протоколах и материалах старых уголовных дел.

Однажды утром он посмотрел на календарь. А ведь прошел ровно месяц с его приезда в Ростов.

– Ну что же. Отметим эту дату промежуточным итогом, – бодро вслух воскликнул он.

Наконец у него сложилась более-менее ясная картинка. И ее пора обсудить с руководством.

И он принялся за самую приятную работу – подведение в целом успешных итогов. Написал на листке «Доклад».

Железное перо авторучки ленинградской фабрики «Союз» легко порхало по бумаге, складывая чернильные штришки и петельки в буквы, а буквы в слова. Эту авторучку вместе с портфелем подарил дядя Яша, когда Апухтина назначили на первую его должность – следователем прокуратуры Уральской области. И сказал что-то при этом банальное, вроде «самопишущее перо – это главное оружие следователя, и оно должно быть надежное и всегда наготове. А портфель – главное его снаряжение».

Закончив писать документ, Апухтин положил его в кожаную папку. Поднялся, поправил редкие волосы. И отправился в приемную руководства Управления ОГПУ.

За этот месяц они встречались пару раз. Державин угощал своего подчиненного чайком. Заводил отвлеченные разговоры, вспоминал о своем боевом прошлом. Особенно о польском походе, оставившем шрамы на плече и на душе. При упоминании о Тухачевском глаза его становились злыми, а щека дергалась. В общем, беседовали обо всем и ни о чем. Но Апухтин видел в глазах Державина вопрос: «Ну когда же ты принесешь в клювике результат?»

Вместе с тем Державин понимал, что Прокурор и так работает на износ, сутками не поднимает головы от своих бумаг. Требовать с него больше было бы просто свинством. А заместитель начальника Управления ОГПУ был человеком с пониманием и свинства в отношении подчиненных не позволял никогда.

Секретарша, вежливо и сухо поздоровавшись, пропустила молодого человека к начальнику сразу.

– Хочу сделать доклад, товарищ заместитель начальника управления, – на пороге четко отрапортовал Апухтин.

– Хоть не о международном положении? – усмехнулся Державин, приглашая подчиненного присаживаться.

– О выявленной серии умышленных убийств корыстной направленности.

– Интересный коверкот. – Заместитель начальника ОГПУ посмотрел на часы: – Давай в шестнадцать двадцать. Будут Васильев и Якунин…

Глава 9

1918–1922 годы

Те двое «дворянчиков» так и канули в болотах. Сгинули, развеялись, как пылинки, под злым ветром Революции и Гражданской войны.

Никаких разбирательств и расследований не было. И все же на душе у Бекетова лежала холодная лягушка. Хотя вероятность того, что обнаружат трупы, начнется полноценное расследование, в результате которого выйдут на бойцов заградотряда, была минимальная, но она все же существовала. И ее наличие лишало его спокойного сна. А вдруг их все же возьмут за жабры? И тогда рухнет все – планы, доступ к благам, которые по нынешним временам были немалые. И возможность пограбить всласть, ничего не боясь.

Но прошел месяц. Потом другой. Можно было считать, что убийство сошло с рук. И пора было присматривать следующие жертвы. Останавливаться на достигнутом Бекетов и его напарник не собирались.

И тут для них все рухнуло в одночасье. Доблестных бойцов продовольственного заградительного отряда самым позорным образом уличили в спекуляции реквизированным мясом.

Комиссар отряда товарищ Артем, непримиримый и пламенный большевик, бывший рабочий паровозного завода, который принимал участие еще в революции 1905 года и вкусил царской каторги, объявил перед строем:

– Накипь! Она трудовому народу не нужна. Сдать оружие и мандаты!

Удар был сильный. В самый разгар голода и разрухи слететь с такого насиженного места – это как ножом по телу полоснули.

После ритуала изгнания из рая Кугель произнес под нос что-то грозное:

– И за это ответят товарищи.

В его сумрачном сознании вечно зрели какие-то планы мести, как правило, беспочвенные и труднореализуемые. А Бекетов только пожал плечами и горестно вздохнул. Он прекрасно осознавал, что они легко отделались. По нынешним временам и за гораздо меньшие грешки ставили к стенке.

Выйдя за территорию отряда, подельники, даже не пожав друг другу на прощание руки, направились в разные стороны. Кугель – бодрой нервической походкой. А Бекетов – тяжело шаркая и загребая разбитыми ботинками с обмотками дорожную пыль. Расходились они, как им тогда казалось, навсегда.

И началась у Бекетова какая-то чумная жизнь. Золотишко и резко обесценивающиеся купюры, которые он нагреб на службе в заградотряде, быстро кончились. Не шибко дорого это самое золото и камешки шли, когда вокруг голод. В такую пору иногда кусок хлеба идет за золотое кольцо с рубином, и это считается выгодным обменом. Потому что кольцо в рот не положишь. А хлеб – это жизнь.

Воевать Бекетов не хотел и отбоярился от ставшего обязательным призыва в Красную армию. Сперва вернулся в родные края, к своему непутевому родичу Борьке в деревню Свиридово. Нанимался за еду батрачить на кулаков. Но работать он не любил и, по причине слабосилия, не слишком-то и умел, так что заканчивалось все одинаково – хозяйчики гнали его в три шеи, чаще даже не заплатив. Чтобы не сгинуть с голода, он ушел в странствия по горящей стране.

И подхватили его суровые ураганы Гражданской войны, с неугасимой силой ревущие над Россией, сметающие города и судьбы. В стремлении найти то счастливое место, где можно затаиться, выжить и не голодать, он был не одинок. Все дороги России были забиты такими людьми, ищущими безопасности и хоть немного сытости. И не находившими их. Вся страна умывалась кровью. И везде люди становились зверьми.

Шататься неприкаянно по городам и весям Бекетову было не впервой. Рано оставшись без родителей, он получил в наследство хороший земельный надел. Крестьянский труд он ненавидел, поэтому землю просто сдавал в аренду. Вырученных денег ему хватало, чтобы не умереть с голоду, да еще поигрывать в карты. Азартные игры были его страстью. Он научился играть, а также обманывать, приобрел все навыки шулера. Разъезжая по югу России, перекидываясь на катранах и в кабаках в картишки, знакомился с разным темным народцем. С каждым годом все глубже погружался в такой образ жизни. Пока его легкое существование не прервал призыв на Мировую войну.

Вот и сейчас, как встарь, он шагал по русским просторам, но теперь это был как будто поход по минному полю. Он теснился в пассажирских железнодорожных вагонах, переполненных самым разношерстным народом, одетым в массе своей в такие чудовищные обноски и рванину, которые еще недавно трудно было себе представить. Старые зипуны и рваные пальто с дырявыми пиджаками шли за роскошь. В стране остановилась текстильная промышленность, люди донашивали всякий хлам, шили кафтаны из штор, рубашки из простыней. Эта нищета разбавлялась суровыми комиссарскими кожанками и военными френчами, перетянутыми ремнями.

Вырываясь из этого убогого и страшного маскарада, похожего на адские фрески в церкви, Бекетов забивался в промороженные товарняки, где порой едва не замерзал насмерть под ставший уже привычной музыкой стук колес. Брел пешком или ехал на телегах, если подвозили. Устраивался на ночлег, где получится – часто в чистом поле или в заброшенных хозяйственных постройках. И пытался скрыться от войны. По коже его проходил озноб из-за далекой канонады, накатывали воспоминания о Первой мировой.

Жить на что-то надо было. Он пытался подворовывать, но быстро понял – времена нынче суровые, если попадется с поличным, то о суде можно будет только мечтать. Кончат на месте. Пробовал вернуться к карточной игре и шулерству. Так чуть не убили. Колотили жестоко, сломали кисть руки. Хорошо еще, что выжил.

Потом он прибился к уголовным. Получил от них прозвище Писарь – проговорился, что прослужил полгода ротным писарем. Но от них быстро ушел. Никогда варнаков он не жаловал. Ухари они, конечно, развеселые, живут разухабисто. Но вот только жизнь у них хотя и легкая, но короткая. Кончается или пулей, или, если повезет, тюрьмой. Да и живут они будто одной деревней – на одном конце свистнут, а на другом уже все слышат. Ничего там не утаишь, потому и попадаются обычно они всем скопом, а потом продают друг друга, вымаливая жизнь и свободу. Кроме того, у них иерархия, где строго расписано, кто в их колоде туз, а кто шестерка. А командиров Бекетов с войны не любил. И самое сладкое его армейское воспоминание, от которого по телу пробегала приятная истома, – как он уложил метким выстрелом своего командира роты.

А между тем русские просторы разрывались титанической силой исторических событий. В стране шла ожесточенная борьба за власть. Политические, а больше даже мировоззренческие, противники не хотели уступать друг другу даже самую малость. Потому что такой был исторический период – если ты не получаешь сразу все, тогда не получаешь вообще ничего.

Чередой шли то интервенция, то гражданская война, то красный и белый террор, то польский поход. То голод, тиф, «испанка». И миллионы новых православных крестов на кладбищах. Господь будто обрушился со всеми страшными карами на огромную территорию бывшей империи, изнуряя и уничтожая на ней человеческий род.

Но время не только взрыхляет ил на дне, но и в итоге все же осаждает его. Пока Бекетов бежал от страха, голода и смерти, отгремела Гражданская война. Жизнь в целом начинала налаживаться и входить в какую-то новую колею. Чуть-чуть начал отступать голод. Продразверстку сменили продналоги, когда забирали у крестьянина не семьдесят процентов зерна, а лишь тридцать.

Новая власть всерьез намеревалась не только переустроить все в лучшую сторону, но и после воцарившегося ада быстренько навалиться всем миром, да и создать на земле рай. Восстанавливались, казалось, уже навсегда, уничтоженные промышленность и сельское хозяйство. На селе массово проводилась ликвидация безграмотности. Был принят план электрификации страны, и стали возводиться электростанции, цель была грандиозная – электрическая «лампочка Ильича» в каждый городской дом, в самую глухую деревню. Такие замахи казались совершенно сказочными и оторванными от реальности, но они неумолимо воплощались в действительность.

А в конце 1921-го было принято решение о Новой экономической политике – НЭПе. И на Русь вернулись пока еще испуганные и осторожные, но быстро набирающие былую силу и наглость хозяйчики, лавочники и эксплуататоры.

Бекетов же все шелестел по просторам страны. Научился как-то добывать пропитание. Иногда возвращался в родные места, к Борису. И снова уходил. И снова толкался по городкам, станциям, вокзалам, наполненным так и не растратившим страсть к вечному движению народом.

Как в тумане это время прошло. Пролетело со свистом, будто в горячечном бреду. Жизнь будто подводила его к главному шагу, за которым останется идти только по уже протоптанной тропинке.

И однажды он этот роковой, или судьбоносный – это как посмотреть, шаг совершил.

Это была теплая весна 1922 года. Он трясся в переполненном вагоне, куда пробрался безбилетником, как и большинство пассажиров. Съежился, обхватив плечи руками, слушая привычный стук колес и зло разглядывая попутчиков, половина из которых куда-то бежала, а вторая половина – откуда-то возвращалась. Как обычно – бородатые крестьяне, одетые в сто одежек, ищущие заработка крестьянки с корзинами и мешками, стайка цыган, компания сосредоточенных молчаливых путейских рабочих, несколько красноармейцев с командиром и шантрапа, режущаяся в карты. Обычный вагонный набор.

Бекетов не ел два дня. Его мутило, в животе урчало. От голода и полнейшей безысходности хотелось выть на луну, как волку. И он как-то совсем одичало, зверем, смотрел на тетку-мешочницу с холщовыми сумами, полными всякой снеди и тряпичного барахла. Она сидела напротив него и важно жрала кровяную колбасу с ломтем хлеба. Притом с видом недостижимого превосходства человека, которому есть чего жрать, перед теми, кому жрать нечего совсем.

Бекетов со злостью думал о том, что совершенно непозволительно распустили это гнилое спекулянтское племя в последнее время. То ли дело, когда продовольственные заградотряды работали. Взял бы он тогда эту свинью за жирный загривок. И вскоре ее бы уже ЧК допрашивала. А там и расстрел маячил. И она бы визжала, как и положено такой тупой животине.

Бекетов сжал кулаки и едва не застонал. От нахлынувших воспоминаний, от голода, обиды на несправедливость мира, от вида этой высокомерной толстой мешочницы в нем закипала дикая злоба. Она просто требовала, чтобы ее выплеснули, в противном случае грозя разбить параличом.

Потом злоба схлынула, уступая место холодной решимости. На бывшего заградотрядовца снизошло какое-то четкое осознание сложившихся реалий. Ему с болью подумалось о том, сколько же испытал он страданий в своей жизни. Весь этот мир не что иное, как сплошное его страдание. И он на все готов пойти, лишь бы избавиться от мук. Чтобы вместо него страдали другие. И если для сытой и достойной жизни ему потребуется причинить страдания другим людям, то он готов к этому давно и категорично.

В этот момент он принял свое самое главное в жизни решение.

И как-то само собой сошел за мешочницей на тихой малолюдной станции. Увязался осторожно за ней, соблюдая дистанцию, чтобы не привлечь ненароком внимания. По дороге подобрал валяющийся у обочины увесистый камень. И убыстрил шаг.

В последнюю секунду беззаботная, довольная жизнью и потому не смотрящая по сторонам женщина обернулась. Увидела человека с камнем. Хотела заорать. Но тут Бекетов ее ударил что было силы. Потом еще и еще…

Когда все было кончено, Бекетов обшарил и мешки, и саму убиенную. Денег, как их теперь называли – совзнаки, у жертвы было совсем немножко. Зато продуктов хватало – хороших, качественных, деревенских.

Сидя на земле рядом с трупом, Бекетов, урча, рвал зубами колбасу и хлеб.

Потом сложил и спрятал в холщовую суму цветастый платок жертвы. Рассовал по карманам какие-то безделушки и золотую цепочку. Во времена голода и разрухи в деревне стали появляться дорогие вещи, которые деревенские выменивали у городских, готовых отдать за краюху хлеба все. В избушках зазвучали патефоны. Лапти лежали на бюро красного дерева. А в загашнике у крестьян появилось то, что они раньше никогда не надеялись даже подержать в руках, – золотые изделия. Скорее всего, в те времена мешочница и выменяла эту цепочку.

Упругим шагом, легко, будто у него выросли крылья, Бекетов шагал к станции. Он понял, чем будет заниматься дальше. И еще решил, что с бродячей жизнью пора заканчивать.

Через неделю он уже присматривал угол в знакомом ему селе Нижнее Займище в семи верстах от Армавира. Хозяйка дома – пышнотелая молодая вдова – смотрела на него, потрепанного и потертого жизнью, с подозрением.

– Будет чем платить-то, оборванец? – недовольно спросила она.

– Теперь будет, – заверил он, выкладывая на стол мятые совзнаки.

Отныне он имел место жительства. И имел дело, которое должно было прокормить его.

А еще через неделю он убил возвращающегося с ярмарки крестьянина. Оходил по голове «микстурой» – тем самым инструментом из холста и камня.

Стягивая с жертвы добротный пиджак и ситцевую рубаху, Бекетов подумал, что убивать – это не просто выгодно. Это еще и приятно. Как и раньше, в процессе лишения жизни другого человека у него возникало восторженное ощущение, будто он хватанул добрый глоток спирта. И еще – он не просто убивал. Он мстил миру за свои страдания. За свою непутевую жизнь. И вообще просто мстил. За все!

И убийства пошли одно за другим…

Глава 10

1932 год

Апухтин во время доклада чувствовал себя как студент на экзамене и все время поправлял сползающий набок галстук.

В управлении личный состав одевался как бог на душу положит. Кто-то щеголял в военной и милицейской форме – в основном те, кому по должности положено быть перетянутым ремнями, стройным и с командным голосом. Другие предпочитали модные полувоенные френчи – вроде и не военная форма, но, с другой стороны, говорит о причастности к военной службе, что почетно. Оперативные уполномоченные уголовного розыска предпочитали легкую, практичную, неброскую и недорогую одежду – чтобы не выделяться в толпе, легко было преследовать нарушителя и драться. Апухтин же по своей старой прокурорской привычке ходил в истертом, но всегда аккуратно выглаженном костюме, белой рубашке и при галстуке. Привык всегда выглядеть официальным лицом. Прокурор и есть прокурор – это же не только его прозвище, но и в какой-то мере содержание его натуры.

– По краю идет серия корыстных убийств, – в самом начале доклада объявил Апухтин, стоящий перед картой Северо-Кавказского края под перекрестными взглядами троих своих руководителей. – Уже почти десять лет. Начало серии можно отнести к 1923 году. Убийство около станции Кавказская выехавшего на сезонный найм крестьянина Калмыкова. К сегодняшнему дню жертвы исчисляются десятками, если не больше.

– И этому есть достаточные подтверждения? – деловито осведомился начальник Управления РКМ Якунин.

– Считаю, подтверждений более чем достаточно. Все укладывается в единую логическую схему…

– Логическую, – кивнул начальник угрозыска Васильев с пониманием, через которое проскальзывал едкий сарказм.

– Выводы строятся на почерке преступлений и методах сокрытия следов. А также на географии. Любой душегуб повторяется из раза в раз. Если ему что-то однажды удалось, то будет так же действовать до упора, на чем они и горят. Кроме того, серийный душегуб, раз изведав человеческой крови, становится как тигр-людоед – хочет пить ее снова и снова. И даже корысть отходит на второй план. Главное – терпкий и сладкий вкус убийства, – неожиданно скатился на жестокую лирику Апухтин.

– Да это все понятно, – отмахнулся начальник угрозыска. – Ты доводы свои логические выкладывай. Послушаем… Если и не проникнемся, то хоть повеселимся.

Тут Апухтин приступил к основной части своего выступления. По нему выходило, что вдоль железных дорог, по направлениям Ростов-на-Дону, Воронеж, Краснодар, Армавир, а дальше Северная Осетия, уже десять лет бесчинствует бандитская шайка безжалостных убийц. Жертвами становятся, как правило, крестьяне, сезонные рабочие. Убивают без разбора всех – мужчин, женщин, старых и малых.

Дальше шли ссылки на конкретные нераскрытые преступления. На особенности почерка, которые позволяли связать их воедино. Все это было действительно выстроено максимально убедительно. Уж что Апухтин умел виртуозно, так это обращать внимание на мельчайшие детали и выстраивать логические цепочки. Безукоризненные. Убедительные. Из палитры с хаотической мешаниной фактов, домыслов и умозаключений он в итоге создавал живописное полотно, радующее глаз своей завершенностью.

– Ну что, товарищи, – обвел глазами коллег заместитель начальника Управления ОГПУ. – Какие будут мнения?

– А Прокурор ведь прав, – мрачно кивнул Васильев. – Проглядели мы, как рядом такая лихоманка завелась.

– Завелась, – кивнул Державин. – Будем лечить.

Подумав немножко, заместитель начальника ОГПУ огласил свое решение:

– Значит, сделаем так. Дела по нераскрытым убийствам из предполагаемой серии объединяем в одно производство с квалификацией бандитизм. Не сразу, без ажиотажа, по мере необходимости, но неуклонно. Проведение предварительного расследования поручаем Апухтину. Он же руководитель оперативной группы.

– Есть, – отчеканил Апухтин.

– Непосредственное руководство осуществляет Васильев. Контроль – Якунин. Для оперативного сопровождения заводим агентурное дело… – Державин щелкнул пальцами. – Как назовем?

– «Бесы», – предложил Якунин.

– Как у Достоевского. Годно, – кивнул Державин. – Васильев и Апухтин. Готовите подробный план мероприятий. Доложите завтра в одиннадцать.

– Я наших планов люблю громадье, – продекламировал Васильев.

– Работайте, товарищи, – хлопнул ладонью по столу Державин. – Хоть мы и не попы. Но этих бесов, думаю, изгоним…

Глава 11

1923–1925 годы

Переполненные деревянные пассажирские вагоны, которые теперь назывались «жесткими некупированными». Черные мощные тяжелые паровозы, устало испускающие пар и свист. Многолюдные станции с очередями за кипятком. Горы угля. Запасные пути. Пакгаузы и ремонтные мастерские. Бекетов одно время страшно тяготился всем этим антуражем. А теперь сросся с ним и уже не мыслил себя без всего этого. Деревня его сдавливала, как обручами. Дышать в ней было тяжело. А «железка» стала местом его вольности и лихого промысла. И именно там он теперь зацеплял своих жертв.

После первого убийства с кровавыми делами у Бекетова все пошло складно и ладно. Первый труп… второй… пятый…

С каждым разом это дело давалось ему все легче. Главное, видеть в человеке просто животину, которую надлежит забить, дабы добыть хлеб свой насущный.

Дороги и станции Северо-Кавказской железной дороги, а также их окрестности он знал как свои пять пальцев. А еще был в курсе, кто ездит по «железке», чем дышит этот народ, куда стремится. Поэтому начал убивать, не надеясь на вечный русский авось, а с каждым разом все более расчетливо и продуманно. Постепенно совершенствуя разбойное мастерство.

Сперва он просто высматривал на станциях одиноких людей. Выслеживал их осторожно, как диких зверей. А когда они оказывались в укромном месте, то настигал и бил «микстурой» по голове.

Но охота и преследование – дело непредсказуемое, рисковое, требует больших усилий, осторожности и специфических навыков. Один раз проколешься – и поминай как звали. Поэтому постепенно он пришел к выводу, что жертва на смерть должна идти сама и именно туда, куда ей укажут. Как это сделать? Да очень просто. Надо познакомиться с присмотренным на заклание. И заболтать его. И тут ему смешно было бы не воспользоваться врожденным умением в один момент устанавливать контакт с простым народом и внушать ему доверие.

Обычно он выбирал в толпе крестьян, которые приехали в чужие места в поисках работы и плохо ориентировались в новом незнакомом месте. Подсаживался к ним на лавочке. Спрашивал, чем может помочь растерявшемуся в сутолоке человеку. А там – слово за слово, и вот уже разговор вовсю идет за жизнь и о перспективах.

В ходе разговора он намекал, что знает все ходы и выходы. Что с ним не пропадешь. Переночевать негде? Да, это не старые времена, теперь гостиниц почти не осталось, постоялых дворов тоже. Да и те, что есть, крестьянину не по деньгам. Ну, так обычное дело – снять угол. Не знаете где? Так есть тут хорошая семья, которая за сущие копейки примет на постой хоть на ночь, хоть на год. Работа нужна? Рабочие руки сейчас ох как требуются. Главное, чтобы с оплатой не продешевить. Знает он одну честную артель, где как раз сейчас набор идет.

И люди на сладкие его речи велись. И шли за ним, как привязанные.

Бекетов обладал отличной зрительной памятью и прекрасно ориентировался на местности. Поэтому места выбирал надежные, укромные, где трупы не сразу находили. И работал там «микстурой».

В силу хлипкого телосложения он подбирал таких жертв, с которыми мог справиться один на один. Чаще всего это были женщины.

С мужчинами ему как-то тяжело было воевать. Вон, выбрал однажды мелкого, хилого и невзрачного. Ударил «микстурой», но та вскользь прошла. А в ответ этот «хилый» так кулаком зарядил в ребра, что те потом месяц болели и дышать было тяжело. Хорошо еще, что мужичок от «микстуры» все-таки поплыл. И удалось его приголубить вторым ударом, а потом и забить насмерть. И за что такие мучения? Денег при нем почти что и не оказалось. Только вышиванку добротную и взял с него да котомку с едой. Так что тяжело справляться с мужиками. А баба – она и есть баба – существо выносливое, но слабосильное.

Начав разбойную жизнь, Бекетов приобрел в Воронеже в нэпманской лавке толстую амбарную книгу в кожаной обложке, чернильницу, перо.

Чем он мог всегда похвастаться, так это грамотностью. Его отец был человеком никчемным. Много пил. Мало работал. И тянуло его все из дома – на заработки или просто в загулы. Однажды он уехал на Кубань, где успешно утонул в реке, решив спьяну искупаться в холодной воде. А еще голова отца была полна всяких идей – чаще глупых, завиральных, но порой вполне обоснованных. Одна из них – он маниакально хотел, чтобы единственный сын был грамотен. И загнал его в церковно-приходскую школу в селе Восьмидесятном, хотя большинство односельчан, наоборот, детей туда не пускали – чтобы землю пахать, грамота только вредна. Там Бекетову-младшему прочно вбили в голову Закон Божий, а также правописание.

Он любил писать. Слова, положенные на бумагу, получали какое-то торжественное звучание, будто приближаясь к Богу. Ведь вначале было слово. Да и помогало ему это искусство. На фронте полгода писарем провел, пока не вышибли за всякие его хитрости. Благодаря этому, может, и жив остался, поскольку бои тогда шли жаркие и многих окопников немец накрошил.

В новой амбарной книге своим аккуратным каллиграфическим почерком он вывел: «Номер один. Станция Тихорецкая».

Отныне в этой книге Бекетов коротенько отмечал: где, когда и кого убил, что взял. Зачем он это делал – и сам не мог понять. Но, положенные на листы, его подвиги будто добавляли ему гордости за себя. Ощущал, что не просто махал «микстурой» направо и налево, а творил некое значимое событие.

И все последующие годы после каждого дела обязательно находил время и вносил новую строчку в амбарную книгу.

Убивал и записывал. Записывал и убивал.

Начав разбойничать, Бекетов забыл, что такое голод. Жизнь у него стала сразу налаживаться. Будто высшая сила предыдущими испытаниями подводила его именно к этой стезе.

Некоторое время он снимал угол у Зинаиды – той самой вдовы в селе Нижнее Займище под Армавиром. Место его устраивало. Армавир – город немаленький, шумный, много приезжих и разного мутного народа. И стоит на пересечении дорог, что для делишек разбойных очень даже подходит.

Однажды между Бекетовым и вдовой произошло то, что часто происходит между одинокими мужчинами и женщинами. После чего Зинаида спросила:

– А как мы дальше будем? Во грехе?

– Во грехе. – Бекетов задумчиво посмотрел на женщину: – Нет ныне на нашей земле греха! Все можно!

И в тот же день съехал от нее. Сажать кого-то на свою далеко не богатырскую шею он не намеревался.

После этого он вновь обосновался под Воронежем в деревне Свиридово у своего родственника-пьяницы Бориса. Но теперь пришел к нему не нахлебником, а кормильцем. Оттуда быстро приспособился выезжать на кровавый промысел. Возвращался с вещами, а порой и с деньгами.

Борис как-то с пьяных глаз осведомился:

– Варначишь небось?

– Варначу, – легко согласился Бекетов. – За счет этого и живем мы с тобой, Бориска.

– Ну, за счет чего-то жить надо, – рассудительно произнес пьяница.

– Помощника мне не хватает, – закинул удочку Бекетов. – Само дело оно не мудреное. Но только рук вечно недостаточно.

– А давай, – лихо махнул рукой Борис.

Был он всегда парнем физически сильным и силу свою еще не всю пропил. С ним за спиной Бекетов ощутил себя куда увереннее. Теперь выбор жертв расширялся.

Вскоре они убили удачно подвернувшегося на полустанке крестьянина со скарбом. А через месяц еще двоих, прибывших искать счастья в Воронежскую губернию.

После этих подвигов Борис однажды нашел-таки время и окончательно протрезвел. Угрюмый и молчаливый, он не брал в рот спиртного целых три дня. А дальше запил еще сильнее.

Не отличавшийся богобоязненностью, он вдруг стал бить поклоны перед иконой в красном углу избы. И в голос каяться за душегубство. Бекетов пытался призвать его к разуму. Но тот лишь матерно ругался и называл родственника то бесовым отродьем, то нечистой силой.

– Ты, веревочный черт, меня людей заставил убивать! – однажды, поднявшись с колен перед иконой, завопил Борис и схватил родственника за грудки.

– Ну, так на наше же благо, Бориска. Для хозяйства. Да ты и сам просился, – убеждал Бекетов, проклиная себя, что втянул его в эти дела. Все же пьянице нет доверия. А вдруг сболтнет кому что-нибудь с нетрезвых глаз? И тогда – все, конец всем делам, здравствуй, советское правосудие.

И тут еще подумалось – а может, лучше и Бориса того, угостить спящего «микстурой» по голове. И все дела. Но тут же остановил себя. Нет, слишком много тогда проблем будет. Это не семнадцатый год. Уже и власти работают, и милиция есть. Убивать надо аккуратно, продуманно и подальше от дома.

– Просился? Потому что дурак. А теперь поумнел и понял, куда ты меня завел, – всхлипнул Борис. – Те же мужики убитые теперь мне во сне приходят. Стоят. Смотрят так с укором. И говорят: «Аспид ты ядовитый. Гореть тебе в аду!»

– Бориска, хуже ада, который мы пережили в нашей жизни, уже ничего не будет, – произнес Бекетов с искренней надеждой.

– Экий ты языкастый, – процедил Борис.

Длительные запои Борису во благо не пошли. Он стал хвататься за печень, постанывая от боли. А однажды просто лег, как всегда, опрокинув в себя стакан самогона. А утром не проснулся. И это было очень плохо. Жизнь в его доме Бекетова вполне устраивала. Хотя он и понимал, что рано или поздно придется отсюда съезжать. Но не рассчитывал, что настолько рано.

Бекетов после безвременной кончины пьяницы еще надеялся хотя бы на пару месяцев остаться в Свиридово. Хотя и не сильно на это рассчитывал, поскольку знал, что на наследство сбегутся куда более близкие родственники.

Так и получилось. Делить дом и имущество заявились три угрюмых и широких в кости племянника Бориса, а заодно его скандальная старшая родная сестра. Раньше они своего безалаберного родственника знать не знали, а тут прилетели, обливаясь фальшивыми крокодильими слезами жалости и вполне естественной слюной жадности.

Племянники, видимо, тоже в дядю пошли, за версту от них разило застарелым перегаром, и вместе с тем от них исходила крестьянская угрюмая злость и жадность. Они сразу объявили Бекетову, чтобы тот уматывал налегке, а вещички тут оставил, потому как они любимому дяде принадлежали. Иначе нетрудно Гордею и ребра переломать, не глядя на то, что он их дальний родственник.

Руки у Бекетова чесались кого-нибудь из них убить. А лучше отправить на тот свет всем скопом, вместе с матушкой. Но только никак он не мог придумать, как это обтяпать безопасно. Поэтому плюнул на них. Собрал котомку, благо, вещей пока своих было у него немного, и двинулся искать другое место. Поюжнее, откуда удобнее заниматься своим разбойничьим делом.

Помотался с месяц по городкам и станицам. Да и отправился к вдове, с которой расстался так поспешно. С порога сказал:

– Будем жить как муж с женой.

Так началась его новая семейная жизнь.

Он считал, что ему повезло с Зинаидой. Была она бессловесная. На все готовая. Трудолюбивая. К хозяйству приспособленная. И никогда не задавала лишних вопросов. Делала, что говорили, и помалкивала в тряпочку. Отстирывала от крови и отглаживала массивным утюгом на углях чужую одежду, которую приносил из своих вылазок Бекетов. Да еще и продавать ее помогала. Не женщина, а клад.

Обычно неопрятный и зачуханный, Бекетов теперь требовал от сожительницы, чтобы в доме всегда царил идеальный порядок. Чтобы все лежало на своих местах. И чтобы в любой момент его ждал горячий чугунок с сытной едой. Ему все это предоставляли безоговорочно. И он был вполне удовлетворен таким своим положением.

В начале 1925 года у них народился первый сын. Воспринял это Бекетов совершенно равнодушно. Ну, сын и сын. Будет кого к хозяйству со временем приспособить. Пока, правда, от него одни расходы и беспокойство.

Но Зинаида расцвела и нянькалась с младенцем, как с куклой. И была счастлива. Бекетов только морщился, считая, что бабы вообще дуры, им надоедливый детский писк и плач куда как слаще соловьиной трели.

Еще через год появился второй сын. Семья становилась многодетной, хоть и не венчанной в церкви и не записанной в регистрационных бумагах.

Все это время Бекетов оттачивал способы совершения преступлений. Выходил на дела. И счет жертв уже пошел на десятки.

В раздрае и неразберихе, которые никак не отпускали страну, он рассчитывал не попасться никогда. Для этого всего лишь нужно быть максимально осторожным. Хитрым, как лис. И расчетливым, как одесский еврей.

И все же он попался…

Глава 12

1932 год

Апухтин, согнувшись за столом, аккуратно выводил послание дяде Яше. Они обменивались подробными письмами ровно раз в неделю – такая у них установилась добрая традиция.

Родителям он писал реже. Любил их, но они все же казались ему немного чужими, застрявшими в своем узком мирке. А с дядей Яшей их гнала по жизни одна океанская волна. Они ощущали родство не только по паспорту, но и в душах. И то, что он сейчас расследовал уголовные дела, а не шил сапоги по вековой семейной традиции в местечке под Гомелем, – это заслуга дяди Яши.

Еще в царские времена дядя Яша с головой ушел в пролетарскую революцию. Местечковый приземленный мир был для его пылкой натуры слишком тесен. Как, впрочем, и для многих его земляков и единоверцев. Некоторые уходили в большой мир ворами, аферистами и авантюристами, приезжали домой фартовые, богато одетые, сорящие напоказ деньгами. Другие подавались в бунтари и возвращались чахоточными больными, но все равно фанатично убежденными в своей исторической правоте. А то и не возвращались вовсе, сгинув на царской каторге или закончив свой недолгий, но яркий жизненный путь на виселице по приговору полевого суда.

– Что же ты делаешь, Яша? – причитал Лазарь Апухтин, когда брат ненадолго заглядывал в их черту оседлости. – Зачем ты это делаешь? Почему ты это делаешь?

– Я борюсь за справедливость, – отвечал спокойно дядя Яша.

– Чем сильнее евреи бьются за справедливость, тем больнее их бьют те, для кого они делают эту самую справедливость!

Дядя Яша пропускал мимо ушей эту сконцентрированную в словах сапожника тысячелетнюю еврейскую мудрость. Его вела вперед страсть к изменению мира. Он примкнул сначала к партии еврейских коммунистов Бунд, но вскоре разругался с ними из-за их узости и национализма. А потом подался в большевики.

Получая письма от своего непутевого брата, отец на семейных собраниях с выражением зачитывал их, а потом горестно заламывал руки:

– Говорил я ему всегда – сиди тихо. Но тихо у него не получается. Яше нужна помпа и гром фанфар! Ох, доведет это его до цугундера!

Между тем дядя Яша, попав в бурное течение революции, с готовностью плыл по нему вперед к светлому будущему. За это будущее он воевал и комиссарил на Гражданской. Потом занимал должности в реввоенсоветах, в Наркомфине. И наконец, к удовольствию всей семьи, вышел в люди, обустроившись в Москве на большой должности. Теперь у Апухтиных был свой человек в столицах. И это уже не легкомысленный бунтарь, а важный начальник, добившийся в жизни многого, с самим Лениным здоровавшийся.

Из своих многочисленных племянников и племянниц дядя Яша привечал Исая. И правильно привечал. Ведь мальчишке тоже был тесен местечковый мир. Его звали широкие просторы. И он очень серьезно воспринимал слова про «справедливость» для трудящегося народа. И сам трудился без устали. Учился только на пятерки. Вступил в комсомол, где без хвастовства и рисовки, но настойчиво и упорно тянул самые трудные поручения.

Когда Исай закончил школу, тут же приехал дядя Яша и забрал его в Москву, выдержав девятый вал причитаний, обвинений и хороший скандал. Родители не хотели выпускать сына в большую жизнь. Пусть даже в саму Москву.

Апухтин легко поступил в Московский университет на юридический факультет, хотя конкурс был бешеный. Притом абитуриенты были все как на подбор – из рабочих, активистов-комсомольцев. А тут сын сапожника-индивидуала из-под Гомеля. Подкачало слегка происхождение.

Ничего, сдюжил. Сдал все экзамены только на пять. Проучился два курса на отлично. А потом в райкоме комсомола ему сказали, что пока этого за глаза хватит. И что стране фатально не хватает юристов – судей, юрисконсультов и особенно следователей. Вот тебе, товарищ Апухтин, комсомольская путевка. Иди, учись и служи.

Так он попал на краткосрочные курсы следователей. После которых получил направление в Свердловск. И в двадцать лет стал следователем.

Совсем мальчишка, да еще худенький, выглядящий непозволительно молодо, он отлично понимал, что вызывает к себе ироническое отношение со стороны старших товарищей. И еще осознавал, что убедить всех в том, что он не мальчишка, можно только делами.

Работая как вол, он быстро освоил азы профессии и как-то заматерел. Постепенно становился мастером своего дела. Вступил в коммунистическую партию. И нашел дорогого и любимого человека – Аглаю. Которой, кстати, тоже надо написать письмо.

Апухтин уже заклеивал конверт, когда в дверь его подвального кабинета постучали. И на пороге возник Васильев.

В поведении начальника уголовного розыска в последнее время прослеживались некоторые перемены. Сперва он заходил в этот кабинет бесцеремонно, без стука, просто толкая перед собой дверь так, что она все время грозила сорваться с петель. Но теперь пиетета в нем стало куда больше. Он, как настоящий профессионал, по достоинству оценил аналитические качества Апухтина. И сейчас прислушивался к нему, а часто и просто советовался по другим делам. Всерьез же зауважал, когда молодой оперативник, с полчаса поизучав материалы по убийству складского сторожа в станице Новотитаровской, выдал:

– По характеру ранений действовал человек маленького роста. Сначала ноги подрубил. А потом уже и закончил.

– Карлик, что ли? – удивился Васильев.

– Ну не карлик, – произнес Апухтин. – Но очень низкорослый. И работал левой рукой.

Через день, прошерстив станицу, оперативники нашли такого – перекати-поле, пьяницу и мелкого вора. И очень быстро изобличили его в убийстве. После этого Васильев пригласил Апухтина к себе в кабинет. Там они, как положено по традиции, опрокинули по стаканчику водки за хорошее раскрытие.

– Голова у тебя работает, Прокурор, – сказал начальник уголовного розыска. – А ноги и руки – это наше. И плечо подставим.

– Спасибо вам, – кивнул Апухтин.

– Вот что, давай-ка без церемоний, – поднял руку Васильев. – В розыске выкать не принято.

Апухтину стало как-то неудобно, врожденная интеллигентность и чувство иерархии восставали против такого панибратства с человеком старше по возрасту и выше по должностному положению, но он понимал, что таким образом ему демонстрируют – теперь он свой. И он кивнул:

– Хорошо, Василий Васильевич.

По указанию Державина они разработали очень подробный план агентурно-оперативных мероприятий и следственных действий по неустановленной бандшайке и вчера представили на суд руководства. Заместитель начальника ОГПУ ознакомился с ним и дал несколько вполне дельных советов, которые сразу показали в нем человека опытного и бывалого. Теперь оставалось дело за малым – выполнить план да поймать эту шайку. То, что действовал не один человек, было видно по характеру и размаху совершенных преступлений.

Легко сказать – поймать. Сделать куда труднее. Иначе «бесов» изловили бы давным-давно. Судя по всему, душегубы они ушлые. И, значит, нужно понять их модель поведения. Проникнуться ей. Думать надо. Думать и еще раз думать.

Вот по поводу «подумать» и пришел сейчас Васильев.

– Итак, какие предварительные прикидки у нас по криминальному поведению «бесов»? – спросил он, освобождая от папок стул и усаживаясь на него.

– Думаю, они изначально рыскают в толчее вокзалов, станций, – сказал Апухтин. – Именно там присматривают приезжих крестьян.

– Как полагаешь, почему именно крестьян?

– Ну, это очевидно. Крестьянину легче задурить голову. Тот же рабочий – его городская беспокойная жизнь уже подвела к тому, чтобы быть готовым к любому подвоху. Он так просто не ведется на сладкие речи. С крестьянином же все легче. Испокон веков на Руси ему с земли семью прокормить трудно было, вот и ездил на заработки. Но городская и дорожная жизнь так для него и осталась загадкой. Растерявшийся от шумной вокзальной суматохи, он по наивности своей, сойдя с поезда, сразу и ведется на того, кто к нему подкатывает ласково и обещает помочь в его невзгоде. Ведь он привык, что на деревне всем миром вопросы решаются и православный православному всегда поможет. А тут случайный знакомец обещает на телеге до места довезти. Или с ночлегом подсобить.

– Или с работой, – кивнул Васильев.

– Или с работой. Главное, денег не просит. И знать не знает крестьянин, что перед ним вовсе не человек, а зверюга. И не улыбается тот ему, а просто оскаливается да присматривает жадным взором, что вскоре с трупа возьмет.

– Непонятен экономический аспект деятельности, – с сомнением произнес Васильев. – Много ли с такого путника возьмешь?

– А это как повезет. Некоторые крестьяне вообще обустраиваться на новом месте едут. И деньги при них водятся, чтобы на то самое первое обустройство хватило. Кроме того, «бесы» не брезгуют ничем. Даже нательное белье забирают.

– Да уж. Это не зверье. Это куда хуже.

– Вообще, крестьяне обладают не только наивностью, но и крайней подозрительностью, – продолжил свои умозаключения Апухтин. – И чтобы их так охмурять, нужно знать их психологию. Скорее всего, «бесы» сами из крестьян. А по тому, что убивают за мелочовку, видно, что намаялись с голодухи.

– Крестьяне убивают крестьян, – задумчиво произнес Васильев. – Поэтому мы и буксуем. Больше с городской швалью работаем.

– Но среди жертв попадаются и странные исключения. – Апухтин вынул из кипы папок на столе одну, открыл ее и продемонстрировал Васильеву фотографии с места происшествия. – Тихорецкий район. В 1929 году там обнаружили два мужских трупа. С типичными для нашей серии телесными повреждениями. Что необычно. Один убитый – крестьянин с Тверской губернии, выехал на заработки. А вот второй – птица более высокого полета.

Апухтин ткнул пальцем в фотографию обезображенного трупа с разбитой головой.

– Смотри, Василий Васильевич. Руки у него человека, не привыкшего к физическому труду. Да и по комплекции, ухоженности, похоже, горожанин. Притом далеко не из рабочих.

– И что? – недоуменно спросил Васильев. – Ну, пригласили по случаю «бесы» в компанию какого-то интеллигента, да еще и при деньгах. Предложили довезти до места. Да всех разом и положили.

– Может быть, – кивнул Апухтин. – Только личность этого «интеллигента» так и не удалось установить. Его дактилоскопическую карту в Москву посылали, в регистрационно-дактилоскопическое бюро НКВД. Но он у них по картотекам не числится.

– Да и леший с ним, – отмахнулся Васильев. – У нас еще десятки трупов, из них сколько неустановленных. Чего нам на этот отвлекаться?

– Так-то оно так, – согласился Апухтин, которого в этом факте что-то пока еще неясное тянуло за душу. – И все же надо попытаться установить его личность. Дактокарта в деле осталась. Разошлю ее в научно-технические отделы по всей стране. Пусть проверяют по местным дактилоскопическим учетам.

– А, – махнул рукой Васильев. – Ерундой маешься. Как по моему мнению, никакой тут особой зацепки. Зато мороки много. Столько времени и ресурсов на эти рассылки потратим. А ни времени, ни ресурсов, ни рабочих рук лишних у нас нет.

– То, что выбивается из схемы, может быть проколом убийц. И, чем черт не шутит, даст нам долгожданную зацепку, – упрямо произнес Апухтин.

Когда он что-то считал необходимым, сбить его с пути было не под силу никому.

– Делай, как считаешь нужным, – махнул рукой Васильев…

Глава 13

1925 год

В той вылазке Бекетов как-то очень удачно и быстро прибрал очередную женщину. Она, высокая, статная, в дорогой кацавейке – распашной короткой кофте, подбитой мехом – приехала на заработки из Московской губернии. И была, как все крестьяне, дезориентирована движением народа, множеством дорог, которые ведут неизвестно куда. Тут и подошел к ней добрый человек, по виду – сам из крестьян, но уже знающий большую жизнь.

Он привычно уболтал ее. Заманил вечером в подходящее место. Женщина оказалась отзывчивой и предлагала даже одарить его за помощь своими ласками. Но Бекетова не волновало ее тело. Заботило только то, сколько денег и добра он возьмет с этого самого тела.

Уведя ее подальше от чужих глаз, он сноровисто махнул «микстурой», обрывая жизнь и, как обычно, испытывая при этом пьянящее волнующее чувство. Навар оказался вполне приличным – женщина взяла с собой деньги на первоначальное обустройство, жилье и еду.

Он запихал всю ее одежду в объемную холщовую сумку – у него ничего не пропадало. И подался прочь.

Хотел тут же уехать по «железке». Но там на путях была авария. Поезда задерживались. Народ накапливался. Все были взвинченные перерывом в движении. И Бекетов тоже сильно нервничал. У него для волнения была куда более весомая причина, чем перспектива опоздать куда-то по делам и делишкам. Уходить с мест совершения преступлений нужно быстро. Пока тело ненароком не обнаружили и все не переполошились. Потому что потом милиция развивает бурную деятельность, начинает раскидывать свои сети, усиливать патрулирование, проверять подозрительных, а порой и вообще всех подряд. Так и попасться ненароком можно. От одной такой мысли его пробирал холодный пот.

Он занял место на свободной лавочке за дощатым служебным павильоном на платформе, мрачно озираясь вокруг. Вот сколько лет прошло после революции. Но как тогда огромная народная масса сдвинулась с места, так и мечется до сих пор, не в силах найти себе пристанище. Это мельтешение, кажется, будет вечным. Хотя, конечно, уже не такое, как в Гражданскую.

Вот и сейчас на платформе плотно толкались крестьянский люд и иноверцы, красноармейцы и вокзальные воришки. Правда, народ с каждым годом становился по внешнему виду куда приличнее. Теперь гораздо меньше оборванцев, истощенных голодом и странствиями. И уже такие обноски, как раньше, на людях не часто встретишь. Редкой птицей становились беспризорники, которые раньше кишмя кишели, как клопы на грязном постоялом дворе.

Вон важно прогуливается по платформе в сопровождении угодливой своры вальяжный пузатый и усатый субъект в шерстяном богатом костюме, жилетке, из карманчика которой свисает золотая цепочка часов. Поправляет тросточкой свою шляпу-котелок, презрительно оглядываясь вокруг. Этот из расплодившихся нэпманов. Ждет с нетерпением и раздражением опаздывающий скорый. Ему подавай купе, поскольку общий вагон уже ниже его достоинства. Ему от народа сиволапого надо бы подальше. Такой сытый новый хозяин жизни. Их уже и извозчики именуют по-старорежимному: «господа» и «ваше благородие».

Слышится возмущенный вопль курсирующей вдоль платформы торговки пирожками:

– А деньги, шаромыжник?!

– Господь подаст! – радостно отвечает развязный парень в брюках клеш, тельняшке и кепчонке-финке, засовывая в рот пирожок, который только что нагло стащил с короба торговки. Пара приятелей поддерживают его дружным наглым смехом.

Эти из новых персонажей – комичные, но и вместе с тем опасные. К середине двадцатых все города и вокзалы заполонила лузгающая семечки и будто одетая в единую униформу шпана. Такие барагозы всегда были готовы учудить непотребство, напасть, поколотить, полоснуть ножом, отжать у обывателя денежку на пропой или просто так, для радости души. Управы на них не было, да никто особо и не искал. Они новым властям социально близкие, а многие и вообще числились как пролетарии незнамо в каком колене.

Все это настолько привычно, настолько обыденно, что не стоит и обращать внимание. Поэтому Бекетов прикрыл глаза и погрузился в свои тревожные мысли, отключившись от окружающей суеты. И сам не заметил, как задремал чутким сном.

Проснулся оттого, что его ткнули в бок так, что он едва не подпрыгнул.

– Все «микстурой» пользуешься? – прозвучал вкрадчивый голос. – Сразу понял, что та женщина на просеке – твоя работа.

Бекетов окаменел на миг. Потом дернулся, попытавшись подняться с лавки. Но кто-то сильной рукой, как клещами, сжал его плечо и усадил обратно.

– Сиди тихо, дурак, – угрожающе прошипел взявший его в оборот человек. – Сдавать тебя не буду. Разговор есть.

В растерянном и растревоженном сознании Бекетова, наконец, все сложилось в единую картинку.

– А, ваше благородие, – негромко и зло произнес он.

– Перебили благородиев. Только товарищи остались, – хмыкнул бывший прапорщик, а потом боец заградительного железнодорожного отряда Кугель.

Некогда лощеный и аккуратный, эсер был теперь потрепан, задрипан, в залатанной бедной одежде. За те почти семь лет, что бывшие соратники не виделись, он сильно сдал и постарел. Щеки его впали и прочертились морщинами, черты лица заострились, как у лисы. И в глазах горел безумный и голодный огонек. Бекетов знал такое состояние. Сам еще недавно таким был.

– Неважно выглядишь… товарищ, – криво улыбнулся Бекетов.

– А все потому, что некоторым товарищам я совсем быть товарищем перестал, – усмехнулся эсер. – Есть претензии ко мне у советской власти. Приходится скрываться.

– И много этих самых, как они… претензий?

– Достаточно. Уже после того, как с тобой разошлись, и остались у меня тогда только злость да револьвер, покуролесил я, брат, на Дальнем Востоке. Душу отвел. А ты, значит, женщин «микстурой» пролечиваешь.

Бекетов ничего не ответил. Только съежился. Единственно, его успокоили слова Кугеля, что он сам на птичьих правах. Значит, не кликнет того милиционера в белом кителе, который время от времени обходит платформу.

– Да чего стесняешься, солдат, – ободряюще произнес Кугель. – В крови страна утонула. А скоро утонет весь мир. Смешно переходить через реку и не замочиться.

– В реке крови? – поцокал языком Бекетов. – Экие ты страшные вещи говоришь, ваше благородие.

– Для тебя страшные? – засмеялся Кугель. – В общем, так рассудим. Как вижу, у тебя жизнь наладилась. И понимаю, какими трудами. Совестить тебя не буду. Потому как дела ты творишь поганые. Но творить их нам отныне вместе.

– Что? – не поверил своим ушам разбойник.

– Работать я с тобой буду. Плечом к плечу.

– Это как – работать?

– Душегубствовать, – улыбнулся эсер.

– Это что же за работа такая? – иронически спросил Бекетов.

– Работа. Притом социально ответственная, как любят говорить большевики. – Кугель презрительно выпятил губу. – Работа по очищению мира от пережитков прошлого… От тупого стада…

Бекетов задумался. Потом кивнул. Ну а куда деваться? Припер его Кугель к стене. Если только заморочить ему голову да угостить при случае «микстурой». Но вряд ли он даст такую возможность, зная, с кем имеет дело. И свой любимый наган эсер наверняка прячет за пазухой. И вообще, не тягаться бывшему писарю с бравым прапорщиком.

Прикинув здраво сложившееся положение, Бекетов даже приободрился. Все ж в разбойном деле крепкое плечо сообщника рядом очень даже полезно. Вон сколько достойных целей пришлось упустить, потому что он с крепкими мужиками боялся связываться. А в компании с Кугелем все пойдет иначе. Тот хоть и выглядит голодным и потрепанным, но здоровья, силы и решительности у него на троих хватит. Полезный подельник. Ох какой полезный. И проверенный в деле. Как они в бытность свою в заградительном отряде тех «дворянчиков» порешили и сколько с них взяли – аж тепло на сердце от этого воспоминания.

Так что Бекетов радушно улыбнулся и воскликнул:

– А давай, господин товарищ прапорщик! Как встарь!

Кугель кивнул и откинулся на спинку скамейки. Его взгляд задумчиво устремился куда-то мимо открывавшегося с платформы городка с башенками пожарной каланчи и колоколенки. Смотрел он не вовне, а в себя, где клубились лишь тьма да неизвестность. Как-то странно у него в этот момент стало на душе. Он будто ощутил биение высшей силы, которая сталкивала раз за разом его с этим крестьянином. Ему всегда казалось, что их тянет друг к другу, как два разнополюсных намагниченных куска металла. Что они намертво связаны цепочкой, в которой причудливо переплетены звенья жизни и смерти.

Запыхтел, окутался паром и засвистел подкатывающий к платформе массивный паровоз с красной звездой на носу, тянущий восемь деревянных угловатых вагонов.

– Наш? – спросил Кугель.

– Мой, – поправил Бекетов.

– Наш. Приютишь же старого соратника по борьбе с саботажниками и спекулянтами. – В этой глумливой фразе Кугеля читалась не просьба, а утверждение.

– На время. Пока на ноги не встанешь, – поспешно уточнил Бекетов, которому вовсе не улыбалось сажать на свою шею такого постояльца.

– Вот и сговорились, Гордей.

Кугель мигом выкинул из головы все посторонние мысли и тревоги. Они по большому счету были просто ни о чем. Главное, что Бекетов вез его к себе в логово, где была чистая одежда, сытная еда и ночлег. В жизни начали вырисовываться хоть какие-то перспективы…

Глава 14

1932 год

– Двадцатого февраля Лев Троцкий лишен советского гражданства за антисоветскую деятельность. Пленум Исполкома Коминтерна указал, что принадлежность к троцкизму несовместима с принадлежностью к международному коммунистическому движению, – произнес Апухтин, разглядывая с трибуны собравшийся в актовом зале личный состав ОГПУ и Управления милиции.

Времени у него хронически не хватало. Иногда приходилось ночевать на работе. Но общественных и партийных обязанностей с него никто не снимал. Парторг управления исправно обеспечивал его нагрузкой. А он исправно ее тянул.

Правда, поручения были не слишком для него обременительными. Раз в неделю от него требовалось выступать на политдне перед личным составом с информацией о внутреннем и международном положении. Он всегда старался быть в курсе важных дел страны, начиная день с газет и внимательно читая обзорные бюллетени для служебного пользования, которые приходили из Москвы и где была предоставлена более объективная картина происходящего вокруг. И его выступления были на редкость информативны, логичны и доступны. Природные наклонности он к этому имел. Да и годы обучения у лучшей профессуры, собравшейся в МГУ, даром не проходят. Слушали его всегда с интересом. И события в стране происходили судьбоносные.

– А недавно сам Троцкий в своей статье в британской «Дейли Экспресс» писал, что оппозиция в СССР имеет достаточный генеральный штаб испытанных революционеров, для того чтобы начать вооруженное восстание!

По залу прошел легкий ропот.

– А что вы удивляетесь, товарищи? Таков закономерный шаг того, кто ступил на стезю предательства. Конечно, как и все предатели, он преувеличивает свою значимость. Но все равно – этим заявлением он обозначил реальную опасность. СССР для мировой буржуазии – как красная тряпка для быка. Наше столкновение впереди. Но почему бы не попробовать буржуям сначала попытаться решить «советский вопрос» через изменников? Оно и дешевле, и больнее для нас… И они будут пробовать нас на прочность. Будут искать предателей и вредителей. А те будут предавать и вредить, чтобы обрушить величественное здание страны социализма. А еще рядом с нами целое болото мелких потакателей предателям – мздоимцы, перерожденцы, чванливые руководители, забывшие, для чего и кем они поставлены, и тешащие только свое тщеславие. Это враги. А кто мы? Мы, органы, – это те, кто должен не дать этим короедам подтачивать наш фундамент. Как никто, именно мы обязаны проявлять бдительность, единство и сплоченность.

Выступая, Апухтин ловил на себе почти что ласковые взоры парторга, с которым согласовал доклад по тезису Сталина об обострении классовой борьбы в процессе построения социализма и получил полное одобрение. Парторг был горд, что откопал такого ценного и говорливого кадра, отлично понимающего политику партии. Державин за столом президиума тоже одобрительно кивал. В зале слушали внимательно и время от времени поддерживали репликами: «Правильно задвинул!», «Молодец!».

Закончив речь, Апухтин вытер рукавом выступивший пот. Эти выступления забирали у него много сил. Он же не балабонил для красного словца, а говорил о действительно наболевшем.

Он вполне искренне и обдуманно полагал, что СССР никто никогда не оставит в покое. Если уж царскую Россию всю историю хотели раздавить, хотя Романовы числились родственниками всем европейским царькам и строй был похожий, то что говорить о Советском Союзе. О стране, которая одним своим существованием является приговором всему сословному эксплуататорскому мироустройству. Так что быть войне. С кем? А это уже неважно. Найдутся желающие побряцать оружием. Польша, Германия, Англия. Или все вместе. И главное сейчас – успеть подготовиться.

И страна пытается успеть. В ней происходят великие, но и тревожные события. Государство сдирает с себя НЭП, как присосавшегося паразита, высасывающего все соки и не дающего идти вперед. Счищает хозяйчиков, чиновников-перевертышей, которые забыли цель и погрузились в мещанский мирок вещей и чувственных удовольствий, кулаков, мелкую алчную шушеру, наросшую как ракушки на киль каравеллы и тормозящие ее. И заодно и преступность. Дело «Бесы» – оно ведь тоже про наследие Гражданской войны и НЭПа. Именно тогда завелись и взяли волю подобные свирепые хищники. И именно их никак нельзя пустить в будущее.

Вместе с тем много тревожило Апухтина. За большими задачами след в след идут серьезные риски и отчаянное противодействие. Его хваленая интуиция в последнее время прямо вопила – опасность. Он еще в Свердловске насмотрелся на перегибы в коллективизации, на чиновничью упертость и желание отчитаться вне учета реальных проблем. И боялся, что закончиться это может плохо – голодом на деревне, которая и так не жировала. И за счет которой будет проходить индустриализация.

И еще – скоро встанет вопрос о кардинальном очищении самой власти. Слишком много там стало заигравшихся и зажравшихся. Слишком много тех, кто тормозит индустриализацию. А без индустриализации – смерть. Нет индустриализации – тогда фатальное отставание от остального мира по качеству жизни. И главное, не будет армии, способной отстоять завоевания трудящихся.

После политучебы он отправился в свой крошечный кабинет. Теперь тот весь был чуть ли не до потолка завален пухлыми папками с уголовными делами и оперативными материалами. В сейф они не помещались уже давно. А скоро и всего кабинета для них не хватит. В этом хаосе разобраться не смог бы никто, кроме Апухтина, для которого здесь все было разложено в одном ему понятном и, по его мнению, идеальном порядке.

Этих дел становилось все больше. Постоянно приходили новые материалы – о неопознанных трупах, по старым делам, вписывающиеся в расследуемую серию. И вот еще одна папка занимала предназначенное ей место.

Чаще нераскрытые дела по убийствам не слишком радовали тщательностью проведенного расследования, качеством документов и объемом. Обычно там были протокол осмотра места происшествия, заключение судмедэксперта, допросы нескольких свидетелей, поручения оперативным органам о проведении разыскных мероприятий с целью установления преступника. Хорошо, если удавалось установить личность убитых. Но часто не было и этого. Следствие быстро заходило в тупик. А преступный мир не спал и трудился без выходных. Подоспевали новые тяжкие преступления, а старые дела укладывались на полку, переходя в разряд бесперспективных. И вот теперь эту перспективу нужно было искать Апухтину.

Главным его оружием стали телетайп, указания и запросы. И нескончаемым потоком шли ответы с сопредельных регионов, куда он тоже забрасывал ориентировки. Особенно его интересовали без вести пропавшие. Картина ширилась и приобретала все более зловещие оттенки. Люди десятками уезжали в Северо-Кавказский край, и следы их там обрывались. Но также расширялась и география самих убийств. Почерк «бесов» читался в «глухих» делах по убийствам в нескольких регионах.

Получив очередную весточку, Апухтин наносил на карту России, занявшую половину стены, значки и отметки. И уже можно было сделать предварительные выводы. Свой кровавый след бандшайка оставила вдоль железнодорожного маршрута, протянувшегося от Москвы через Тулу в направлении Ростова-на-Дону. Далее он шел к Армавиру и завершался на отрезке станций «Невинномысская – Беслан» Северо-Осетинской автономной области.

Но одними бумагами работа Апухтина не ограничивалась. «Бесы» продолжали убивать. Трупы находили по всему краю. И тогда Апухтин выезжал на них в составе следственно-оперативной группы. А потом приобщал материалы к делу о бандшайке. За два месяца работы в Ростове у него таких выездов было уже три. И все в последние две недели. Наступала весна. Выглянуло солнце. Таял снег. И из-под него полезли «подснежники» – так сыскари называют спрятанные в снегу трупы.

Три выезда – пять жертв. Одна женщина и четверо мужчин. И опять крестьяне. Личность троих удалось установить. Все они из Ленинградской области. Какой черт понес их сюда из родного колхоза? Почему повелись на уговоры убийц?

Дело «Бесы» было переведено в разряд первоочередных. Постановлением прокурора сформирована достаточно приличная следствен-но-оперативная группа, включавшая больше десятка сотрудников из аппарата краевого Управления и подразделений на местах. Но когда возникала срочная необходимость, то под рукой по закону подлости никого не оказывалось. Почему? Да очень просто. Людей в уголовном розыске вечно не хватало, работали и день, и ночь, без выходных-проходных. Штаты давно не соответствовали уровню преступности и стоящим задачам. Поэтому с оперативников, входящих в группу, никто не снимал их текущие дела, и на них исправно сыпались заявления потерпевших, пополняя криминальную статистику. Вечно им нужно было кого-то искать, кого-то задерживать. Кого-то «колоть».

Вместе с тем в плановом порядке на места старых и новых преступлений все же командировались опытные оперативные сотрудники из краевого угрозыска. Они проводили инструктаж работников милиции, помогали в разработке и реализации планов оперативно-разыскных мероприятий. Ориентировали патрульных, участковых. Вырабатывали типовые задания агентурному аппарату уголовного розыска и ОГПУ. И все без толку.

Особенно странным выглядело отсутствие информации со стороны многочисленной агентуры. Криминальный мир достаточно обособлен. И по нему всегда идут волны от больших дел и серьезных преступлений. Кто-то где-то что-то брякнет, перед корешами похвастается. Кто-то вещички с разбоя принесет на сбыт, чтобы получить звонкую монету да и пропить ее, потому что душа горит и моря просит. И вот уже агент уши навострил. А потом и оперативник от него информацию получил и реализовал. Но тут ничего не было. Полное молчание.

Как такое может быть? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить, кто же он такой, осведомитель. Это прежде всего тот, кто освещает именно криминальную среду. То есть конкретные шайки, сборища воров и грабителей, места сосредоточения преступного элемента – катраны, где ворье отводит душу карточными играми, «малины» и прочие притоны. А также скупщиков краденого. Получается, «бесы» стоят в стороне от классического уголовного мира. Отчего так? Или они хорошо осведомлены, что нужно держаться подальше от него, если не хочешь попасться. Или просто не имеют на него выходов.

Но как тогда краденое сбывают? Тут проблем нет. Серьезных вещей с их разбоев не бывает. А мелкие сбыть легко. НЭП скончался, но множество людей так и продолжают заниматься частным гешефтом – перешивают одежду и потом продают, а она еще в цене, несмотря на все предпринимаемые государством усилия заполнить рынок доступными товарами.

В кабинет постучали. На пороге возникла Нина – молоденькая, стройная и очень симпатичная секретарша управления, в белой блузке и темно-синей длинной юбке. Она энергично вошла со своим вечным:

– Почта, Исай Лазаревич!

– Спасибо, Ниночка, – как обычно, широко улыбнулся Апухтин.

И секретарша, тоже как обычно, зарделась. А потом спросила:

– Вы опять без обеда?

Апухтин посмотрел на лежащие на столе карманные часы и едва не выругался. Опять пропустил обед в столовой. Хотя такое у него случалось нередко.

Помимо столовских талонов ему еженедельно выделялись спецпайки, с которых особо не разжиреешь. Да и не умел он готовить всякие крупы. Сперва хотел отсылать их жене, но она прислала посылку обратно с припиской, что сама всегда прокормится, а ему надо ударно питаться. Теперь он отдавал продукты секретаршам и машинисткам, у которых маленькие дети. А сам исхудал так, что однажды Васильев, критически оглядев его, сказал:

– Что-то ты заработался. Погибнешь не от бандитской пули, а от недоедания.

– Да ничего. Мы из сапожников. Жилистые, – засмеялся не слишком весело Апухтин.

– Сильный, но очень легкий, – кивнул Васильев и вышел из кабинета.

Вернулся через десять минут и вручил кулек домашних пирожков. При этом объявил, что возражения не принимаются, это приказ. Не хватало еще, чтобы его подчиненный свалился в голодном обмороке.

После этого начальник угрозыска время от времени подкармливал его. Апухтину было страшно неудобно. Он отказывался, как мог. Но потом все же соглашался. Голод не тетка. А пирожки были невероятно вкусными.

А сейчас его решила подкормить Нина.

– У меня пачка хороших печений осталась, – начала она. – В шоколадной глазури!

– Ни в коем случае, Ниночка. У меня строгий распорядок питания. И печеньям там места нет.

Ниночка вздохнула и ушла. А Апухтин принялся за принесенную ей почту.

Сегодня пришло несколько плотных конвертов. Каждый раз, распечатывая послания из разных концов страны, он надеялся увидеть в них что-то, что даст ему долгожданную зацепку. Но большинство материалов приходили или дежурные, или ненужные.

Первый толстый конверт был с железной дороги. С самого начала расследования была выдвинута версия, что убийцы имеют какое-то отношение к железнодорожному транспорту. Очень уж хорошо ориентировались они на всех станциях, путях и в поездах. Вот и запросил Апухтин списки тех, кто имел отношение к передвижениям по «чугунке». Рабочие, которые сидят в ремонтных депо, его не интересовали. Вопросы были по тем, кто постоянно передвигается на поездах, часто меняет места и имеет осведомленность по таким деталям железнодорожной суеты, которые помогают совершать преступления и скрываться. А это машинисты, бригады поездов, даже милиционеры линейных отделов и чекисты, множество другого путейского персонала. А так как серия идет уже больше десяти лет, то и запросил первоначально он сведения за все это время.

Вот теперь и заваливали его длиннющими списками. В каждом таком конверте были десятки и сотни фамилий. Понятное дело, отработать их, проверить каждого, даже если весь НКВД, ОГПУ, да еще прокурорских и судейских добавить со всей России, все равно народу не хватит.

Он уже давно понял, что сильно погорячился с этими запросами. Но для порядка каждый раз листал полученные бумаги – вдруг что-то попадется. И даже порой на показавшихся ему интересными лиц забрасывал специальные проверки.

Дисциплинированные чиновники присылали иногда сведения с запасом – аж с семнадцатого года – и впихивали фамилии каких-то непонятных людей. Вот и сейчас из Воронежа пришли очередные списки. В сопроводительной бумаге значилось: «Личный состав продовольственного заградительного отряда, действовавшего на территории Воронежской и прилегающих губерний с 1917 по 1920 годы».

И зачем ему это надо, спрашивается? Но все равно по привычке не упускать ничего пробежал глазами список заградотрядовцев. При этом отмечая комичные фамилии, как правило, украинские. Немоякобыла и Брехуненко. М-да, смешно. И бестолково все это.

Он вложил полученный документ в пухлый том, который забросил в дальний угол, где была уже гора похожих документов, которые, скорее всего, никогда не понадобятся.

Неожиданно в кабинет вошел без стука Васильев. И резко кинул:

– Давай, Прокурор. Собирайся. Выезжаем.

– Что случилось? – У Апухтина похолодело в груди. Похоже, опять дали знать о себе «бесы».

– Случилось то, что должно было рано или поздно случиться, – мрачно проговорил Васильев. – У нас пошли потери…

Глава 15

1925–1926 годы

– Поживет у нас пока. Мой старый товарищ по брани с германцем, – с порога отрекомендовал Бекетов Кугеля своей сожительнице.

– Пускай живет, – вроде бы безропотно согласилась она, но тут же добавила, кинув на гостя острый взгляд: – А надолго?

– Пока не надоем, – ухмыльнулся Кугель.

Судя по кислому выражению на лице хозяйки, ей хотелось бы брякнуть: «Да уже опостылел. Но куда же ты на ночь глядя?»

За последующие дни Кугель немножко отъелся и вернул себе былой фасон. И они с Бекетовым хищничать принялись вместе.

С приходом прапорщика дело стало спориться куда лучше. И хотя теперь доходы приходилось делить на двоих, но зато они росли как на дрожжах. И росло количество жертв.

Бывший эсер предложил несколько дельных усовершенствований их бандитского промысла, чтобы предприятие приобрело какую-то коммерческую осмысленность и не стояло бы по доходности рядом с подаяниями на паперти у церкви.

Бекетов обычно одевался в простую, но добротную крестьянскую одежду, а Кугелю справили вполне приличное городское облачение – пиджачок, галифе с сапогами и кепку. В таком виде они разъезжали по железной дороге. Тщательно выбирали и изучали местность. Притом редко где останавливались больше чем на день.

Времена были все еще нелегкие. Царила безработица. Люди массово ради куска хлеба насущного снимались с родных мест и метались по России в поисках работы. Из-за скученности и перегруженности на железных дорогах и отсутствия гостиниц пассажиры чаще всего оставались ночевать прямо на вокзалах и станциях. Там разбойники и выбирали тех, чью жизнь оборвут.

Обычно Бекетов, с каждым разом все легче устанавливавший контакты, заводил разговор с приезжими. Ненароком, осторожно выяснял цель приезда. В основном обрабатывали селян, хотя попадались и ремесленники. В зависимости от профессии и планов готовящейся на заклание жертвы он делал разные предложения. Брался похлопотать о ночлеге, а то и о трудоустройстве.

Он изображал из себя то наивного простака, то прибившегося к начальству лизоблюда, а то и мелкого руководителя. Нередко для пущей убедительности вовсе представлялся неграмотным лаптем и приносил записки якобы от своего начальника с приглашением на работу. При этом говорил от имени какой-нибудь артели или конторы, а то и нэпмановского предприятия.

Иногда в представлении принимал участие Кугель. Одетый более-менее прилично, он выступал в роли работодателя. Когда он подкатывал к крестьянам в одиночку, это обычно не срабатывало – не вызывал у них доверия, как любая другая городская штучка. Но на пару с Бекетовым они умудрялись убедить несчастных людей в том, что предоставляют им шанс хорошо устроиться в жизни. И те шли за ними на крепком аркане слов и обещаний.

Если багаж жертвы был большим, душегубы помогали сдать его в камеру хранения. Чтобы потом, когда все будет закончено, получить его по квитанциям. Затем отправлялись к месту обещанной работы или ночлега, при этом старались сделать это ближе к вечеру.

В пути начинало темнеть, и убийцы под благовидным предлогом предлагали заночевать в поле или лесу, а затем продолжить путь, когда рассветет. Потом стали присматривать под ночлег легкие постройки, используемые для полевых работ. А зимой заброшенные строения – куреня, сараи.

Дождавшись, когда жертва уснет, Бекетов наносил ей несколько сильных ударов по голове. Сам Кугель предпочитал руки не марать, только наблюдал со стороны, как работает его соучастник. Он был на подстраховке, готовый воспользоваться револьвером, с которым не расставался никогда. Хотя пару раз ему все же пришлось принять активное участие, когда бедняг не удалось отключить с первого удара. Правда, обошлось без стрельбы. Просто наваливались вдвоем и добивали.

– Не любишь ты марать руки, благородие, – осуждающе говорил Бекетов, закончив кровавое дело.

– Это твоя крестьянская работа – скотину забивать, – усмехался Кугель. – Тем более очень уж у тебя ловко «микстурой» орудовать получается. Хорошая вещь. Сам придумал?

– Какой там, – отмахнулся Бекетов. – Друг мой лепший по окопам научил. Варнаком прозвали. Хороший был человек. Разорвало германским снарядом.

Действительно, секрет «микстуры» раскрыл ему Варнак, да и пользоваться научил – как бить, как заходить за спину. За такую науку Бекетов был своему фронтовому товарищу благодарен и даже свечку за него поставил в храме Божьем. «Микстура» и правда работала выше всяких похвал.

Разбойники предпринимали все более затейливые способы затруднить работу тем, кому по должности положено раскрывать такие преступления. Прежде всего стремились максимально усложнить как поиск тел, так и их опознание. Трупы маскировали, иногда закапывали. Клали на землю лицом вниз с расчетом ускорить процесс разложения и повреждения мягких тканей насекомыми. А пару раз, когда лихое дело совершили у станций, тела просто сожгли.

Постепенно убийцы превращали разбой во все более продуманное и театральное действо. Они становились виртуозами. Они постигали его науку. И собирались постигать дальше.

Элемент театральности и раньше в этом деле имелся. Но сейчас вообще вылазки походили на бесконечную пьесу с реквизитами, ролями, репликами. Кугель не раз обращал на это внимание, а Бекетов только пожимал плечами. Его практичный ум никак не охватывал необходимости каких-то пьес. Вот в кабаке кто сыграет или цирк уродов заезжий появится в станице – это да, смешно. А все эти барские переживания да «Вишневые сады», о которых он слышал вскользь, – тьфу на них.

Так что, в отличие от Кугеля, крестьянин в артисты не метил. Просто наслаждался тем, как ему удавалось дурить людей и притворяться. А притворяться он умел и любил с детства.

После удачной вылазки награбленные вещи везли в дом Бекетова, где у банды была штаб-квартира. Он делал очередную запись в быстро заполнявшейся амбарной книге: «Место. Жертва. Добыча». Дело учет любит.

Сожительница отстирывала от крови мужские порты и рубахи, исподнее и пиджаки. А когда Бекетов начинал откровенничать, как он кулацкое племя изводит, только кивала, делано всплескивала руками. Но глаза ее были туповато-равнодушными.

Потом вещи продавали. И Бекетов испытывал истинное наслаждение, старательно пересчитывая полученные купюры, аккуратно разглаживая их на столе и любуясь ими.

Вообще, новые купюры ему нравились. Они, наконец, стали походить на деньги. Это были не те странные и разнообразные цветные бумажки, которые ходили по стране после революции. Тогда принимали к оплате все – царские «романовки», «керенки» Временного правительства, «думские деньги», советские дензнаки. И с каждым днем они так стремительно рушились в цене, что недаром звучала в нэпмановских ресторанах песня:

Захожу в кабак, в кармане ни гроша.

Разменяйте пару миллионов!

И действительно, то, что стоило до войны рубль, в двадцатом году тянуло уже на миллион. В 1921 году появились купюры номиналом в десять миллионов рублей. От нулей в глазах рябило. Потом нули стали убирать – сначала уменьшили в десять тысяч раз, потом еще в сто. И теперь рубль он и есть рубль, а червонец и есть червонец. И не падает в цене в десять раз за неделю. Его можно не только тратить, но и копить, чему Бекетов предавался с наслаждением.

Кугель прожил в Нижнем Займище недолго. Как только появились первые деньги, тут же съехал и снял угол в Армавире. Потом переехал в другое убежище. Он предпочитал не сидеть долго не только на одном месте, но и в одном населенном пункте.

– Нечего к себе внимание привлекать, – говорил он после того, как пропадал и снова возникал у Бекетова.

По сложившейся традиции, после того как награбленное продано и деньги получены, они отмечали успех добрым застольем.

За стаканом и обильной трапезой Бекетов упорно пытался выведать у подельника, почему, при всей его лихости, образованности, революционном прошлом и знании жизни, тот колесит по станциям и тупо изводит крестьян.

– Ты, благородие, мог бы в городе нэпманов бомбить, – после стаканчика-другого самогона вздыхал мечтательно Бекетов. – С револьвером твоим да опытом.

Кугель отвечал на это невнятно:

– Там и без меня таких хватает.

Как постепенно стало понятно, сунулся он пару раз в лихие городские дела. И едва ноги унес. В городе ведь свои бандиты, и чужих они на свое поле пускают с неохотой. А еще на каждом углу милиция с ОГПУ. И вообще – бомбить кассы и квартиры дело хитрое и нелегкое, а большими криминальными способностями, умениями тщательно обдумывать налеты, приискивать объекты бывший прапорщик-эсер не обладал. Отправился как-то сдуру брать фабричную кассу, так его там чуть не пристрелили – едва ноги унес.

– Да и долго в городе эта бандитско-нэпмановская вольница не продлится, – пояснил Кугель, крепко сжимая граненый стакан, как гранату. – Я большевиков знаю. Они люди упертые – с ними рогами бодаться бесполезно, все равно пережмут рано или поздно. А вот умишка им бы подзанять. Они часто не видят, что у них под носом творится. Так что время сейчас затаиться. Спрятаться. А из тайного укрытия бить насмерть. И опять прятаться. Тогда проживем долго, да и нос в табачке будет.

Кроме того, похоже, на почве своих политических и карьерных пристрастий еще в Гражданскую натворил он немало. До сих пор его активно искали, и он числился во всесоюзном в розыске. А в городах чекисты искать умеют. На степном же просторе куда легче затеряться.

А еще Бекетов подозревал, что Кугелю их кровавое дело просто болезненно нравится, как кокаинщику белый порошок. И он уже не мыслит другой жизни.

Между тем разбои продолжались. Нарабатывая навыки, подельники устраивали все более сложные вариации, не останавливаясь на том, чтобы просто убить и забрать вещи. Они вытягивали предварительно людей на разговоры, узнавая про них все. И постепенно научились переходить ко второму акту пьесы.

Первое такое двухходовое дельце они выстроили в марте 1927 года. Тогда на вокзале «завербовали» специалиста по выделке кож, прибывшего на Северный Кавказ в поисках работы. Как обычно, наобещали златые горы и реки, полные вина. Повели будущую жертву к «месту работы». По дороге с кожевенником разделались. Из кармана извлекли багажную квитанцию – сами ему этот багаж и помогали сдавать. Вернулись на станцию и получили по ней вещи. Но на этом не остановились.

Болтливый кожевенник поведал им и о своих планах, и о семье до третьего колена, и где он должен встретиться с женой, которую расписал в таких красках, что не узнать ее было невозможно. Убийцы отправились за ней на станцию Тихорецкая.

Она сняла там промежуточный угол, где ждала, пока муж не скажет ей двигаться дальше. И каждый день в назначенное время приходила на вокзал, где с нарастающей тревогой высматривала своего благоверного, а потом заглядывала на почту в ожидании письма от него. Тот, обустроившись, тут же должен был вернуться, забрать ее или кинуть послание с инструкциями. При ней была пятилетняя дочь. Та капризничала, и мать никак не могла ее утихомирить.

Тут и подкатил к ней галантный Кугель. Вручил ребенку леденцового петушка на палочке, чем разом успокоил девочку и завоевал ее доверие. Заверил женщину, что муж устроился на хорошую работу. И предложил проводить ее до места. Она вернулась за своим скарбом, а потом пошла за «провожатыми». Прямиком к своей погибели.

Это был первый раз, когда бандиты лишили жизни ребенка. До того взрослых с детьми обходили стороной. Не то чтобы из жалости. Просто как-то оно непривычно и совсем не по-людски. А тут представился случай, который обидно упускать. Вот и пришлось пигалицу прибрать.

Когда Бекетов закончил работать «микстурой», то только пожал недоуменно плечами. Сейчас он пытался понять свою прошлую нерешительность. Детей убивать нельзя. А почему? Еще как можно. Это куда легче, чем взрослых. Они мелкие. Много ли им надо. Это все равно что кошку прибить.

Он кинул мельком взор на Кугеля. И не увидел в нем даже малейшего смущения. Тому вроде даже и понравилось, когда трещат детские косточки, – вон как глаза загорелись да щеки покраснели. Не, все же много личного благородие вкладывает в дело. Это для Бекетова работа. А для Кугеля – радость жизни… Впрочем, и для Бекетова радость. Пьянящее чувство, когда он отнимал жизнь, уже было не такое острое, не как в самом начале, но все же накатывало исправно.

По возвращении домой Бекетов вместе с другим барахлом передал жене детскую курточку в крови.

Зинаида даже вопроса не задала откуда. Она вообще никогда не спрашивала ничего. Только, отстирав курточку, попыталась прикинуть, а не оставить ли ее. Вон, ребенок растет не по дням, а по часам. Может, вещица и ему пригодится…

Глава 16

1932 год

Перед вокзальчиком «Кирсаново», как всегда, было многолюдно. Сновали приезжающие и отбывающие. Стояли в ряд пролетки извозчиков и телеги. Даже затесался в стороне автомобиль, ожидавший, видать, какого-то местного начальника. Толпились очереди у остановок общественного транспорта, которого, в отличие от людей, было очень мало. Слышалось гулкое многоголосье, через которое прорывались призывные крики:

– Пирожки!

– Газеты!

– Кому переночевать?

Начальник местного угрозыска Демидов и оперативник Осипенко только что по агентурной информации зацепили здесь Мотю Бакинского, знатного майданщика, работающего по поездам и облегчавшего граждан на их багаж. Это была удача. Теперь оставалось уложить его в адрес – он явно направится на какую-то «малину». А вечерочком устроить там обыск и задержание. Наверняка будет масса вещичек с поездов да и, если повезет, с других краж.

– Не упустить бы в этой чертовой толчее. – С этими словами Демидов нырнул глубже в толпу, как пловец в бассейн.

Осипенко старался не выпускать начальника из виду. И тут его дернули за рукав:

– Здоровьица, начальничек!

Голос был нахальный. И явно принадлежал Севе Апельсину. Тот получил кличку, когда два года назад стащил ящик с экзотическими фруктами в нэпманском магазине. Но этим его достоинства не исчерпывались. Он был штатным осведомителем, состоящим на связи у Осипенко. И постоянно притаскивал интересную информацию.

Вот и сейчас он был чем-то взбудоражен. А это значило – зацепил что-то интересное и сейчас весь во власти охотничьего азарта.

– Что у тебя? Говори быстрее. – Осипенко присмотрелся и разглядел в толпе Демидова. Потом высмотрел солидного господина в шляпе, пальто и с увесистым саквояжем в руке, стоящего около газетного киоска. Это и был Мотя, черт чемоданный.

– Гадом буду, но нашел я их, – пригнувшись к оперативнику, прошептал осведомитель.

– Кого? – Не обращая особого внимания на Севу, Осипенко пытался не упустить майданщика из виду.

– Ну тех мокроделов. Что крестьянина изводят у железных дорог.

– «Бесы», значит, – кивнул Осипенко.

– Прям на глаза полезли мне. У меня ж глаз острый. Вижу, как эти деловары трутся около крестьян. Тут и жахнуло меня – они.

– И чего? – Оперативник с интересом посмотрел на своего подсобника. – Где они сейчас?

– На платформе.

– Надо брать их, – задумчиво произнес оперативник.

С одной стороны, скорее всего, это пустышка и осведомитель просто выдает желаемое за действительное. С другой же – а чем черт не шутит!

– Да толку, – махнул рукой Сева. – Проверишь у них ксивы. И отпустишь. А бумажки могут быть выправлены на других людей. Не-е, лучше их отследить.

Оперативник все не мог решиться. Но тут появился Демидов и прикрикнул:

– Чего ты телишься? Вон Мотя к трамваю пошел! Упустим!

Осипенко хлопнул осведомителя по плечу:

– Давай, проводи их. Подработай. Только на рожон не лезь. Им человека убить, что на таракана наступить.

– Ученого учить – только портить!

– Ну и хорошо. В бой! По итогам отчитаешься! Место для связи помнишь, надеюсь!

– Хе, – только и усмехнулся Сева.

Прогрохотал трамвай – достопримечательность не слишком большого города, меньше ста тысяч населения. Рельсы проложили еще в царские времена, когда здесь был промышленный бум.

Оперативники ринулись к вагону. И Осипенко так и не увидел тех, кого засек Апельсин. И даже не успел расспросить о приметах. Двое и двое, мужчины. И все.

А Сева отправился подрабатывать фигурантов. Он страшно любил все эти разыскные словечки. И была у него заветная мечта – самому стать оперативником уголовного розыска. А что, из блатных туда брали, форму, галифе, кепку давали и револьвер. Вот это жизнь! Не все же время с форточниками да щипачами водиться. Ну, если не оперативником, то хотя бы секретным сотрудником. Это уже не осведомитель. Тут ранг повыше. Они на зарплате. А еще лучше – сразу в ОГПУ!

Энергии и пронырливости у Севы было на троих. Задора тоже. А еще азарт охотника. И инициативность.

Блатных он не слишком любил, ничего хорошего они ему в жизни не сделали, только все зубы повыбивали на своих толковищах, теперь вон сверкает фиксами. Так что угрызений совести по тем, кого вложил за свою жизнь, Апельсин не ощущал ни малейшего. Тех, кто был ему симпатичен, он никогда не вкладывал. Воруют и пусть воруют. Он и сам ворует.

Сева вернулся на вокзал. Те двое все еще были там. Один – мелкий бородатый мужичонка в крестьянской одежде. Другой – долговязый, длиннорукий, с низким лбом и характерным лиловым алкогольным оттенком лица. «Доходяга» и «Забулдыга» прозвал их про себя Сева, а всю компанию определил как «артель». Так и напишет в агентурном сообщении.

И все же – это «бесы» или не «бесы»? Всем своим существом Сева ощущал – они. И не просто так глазами зыркают, а высматривают дичь.

Между тем эта парочка все же уболтала на что-то крестьянина. Тот закивал. Подхватил лежащую на земле котомку. И отправился как-то понуро следом за «артелью».

На площади стояла телега, запряженная ухоженной, но уже в возрасте лошадью, прядущей ушами и выражающей всем своим существом лень.

Когда седоки расселись в телеге, лошадь лениво и неторопливо двинула вперед. Это хорошо. Не нужно извозчика нанимать, чтобы поспеть за ними. Достаточно быстрого хода. Да еще срезать проулки и закоулки.

Так что преследование вышло несложное. Походило больше на моцион в парке. Сева даже тихо стал напевать под нос:

На станции обыкновенной

Сошел военный бродяга-франт.

По званию он был поручик,

А дамских ручек был генерал.

Неожиданно за несколько кварталов от вокзала, на оживленной улице, крестьянин спрыгнул с телеги. «Артельщики» принялись его уговаривать. Но тот только махнул рукой, вскинул на плечо котомку. И быстрым шагом отправился прочь.

«Артельщики» простояли с минуту, о чем-то переговариваясь. «Доходяга» все махал руками. «Забулдыга» жестикулировал еще более активно и размашисто. Услышать бы еще, о чем говорят. Но никакие уши не сладят с таким расстоянием.

Потом телега снова тронулась в путь.

Слежка – эту работу Сева любил. Поскольку он был из особо доверенных, оперативники часто привлекали его в качестве разведчика наружного наблюдения. Быстрый, незаметный, отлично знающий город, тут он был вне всякой конкуренции.

Сева все так же без труда поспевал за телегой. Многолюдные места кончились. «Артельщики» въехали на окраину, в Погорелье.

Там целый район в прошлом году выгорел, да так и не отстроился. Телега скрипела мимо зловещих остовов некогда справных домов. Потом свернула к ручью, у которого стояли брошенные рабочие казармы. Там одно время нашла свое пристанище целая орда беспризорников, терроризировавших Кирсаново. Потом их накрыли чекисты. А сейчас время от времени здесь хоронится темный народец.

Сева продрался через кустарник, проскользнул между штабелями давно сгнивших досок. И увидел, как телега остановилась у краснокирпичной двухэтажной казармы с давно выбитыми окнами и рухнувшей крышей. «Забулдыга» спрыгнул и последовал внутрь.

Ну, вот и отлично. Еще немного побыть здесь. Убедиться, что они никуда не двинут дальше. А потом и к оперативникам можно с такой информацией. Интересно, его наградят? Должны. За раскрытие всегда перепадала какая-никакая денежка. Но там все больше про воришек информация была. А здесь – прогремевшие на Северный Кавказ убийцы, которых ищет весь краевой розыск. Ищет весь розыск, а нашел он, Сева!

Апельсин аж прижмурился от счастливых грез. И тут услышал сзади шелест.

Резко обернулся, готовый отразить атаку или, что более предпочтительно, дать деру.

И тут на его голову обрушился удар. Страшный, так что искры брызнули.

От следующего удара свет померк.

Охота на этот раз у Севы не задалась. И он поменялся местами с дичью…

Глава 17

1927 год

Кугель невзначай назвал разбои «работой», да так это и прижилось. Теперь подельники иначе свои вылазки не именовали. Да вообще у них постепенно выработался своеобразный язык. Имея страсть к уменьшительным суффиксам, своих жертв Бекетов именовал ласково: мужчин – «барашками», женщин – «овечками». А акт убийства – «забоем». И сразу все становилось просто и ясно, и нет места всяким посторонним переживаниям. Забой скота – он ведь для выгоды человека. Особенно когда ты четко разобрался с тем, кто скотина, а кто человек.

Кугеля в их «работе» сильно нервировало явное несоответствие количества усилий, масштабов льющейся крови и не слишком значимого прибытка. Да, так не разбогатеешь. И он все время прикидывал различные возможности, как сделать бандитское предприятие более прибыльным.

Тут у них наблюдался некий тупик. Начать грабить более денежных людей или какие-нибудь трудовые сберегательные кассы – сильно рискованно и неотработанно. Попадешься моментом. А с крестьян и сезонных рабочих что взять? Много добра они с собой не везут.

Кугель, любивший порой выражаться туманно, как-то по возвращении с вылазки за рюмкой выдал перед Бекетовым речугу:

– Каждое наше дельце, друг мой крестьянин, вовсе не обязательно должно быть однократным выбросом ярости и алчности, когда трещат черепа и падает в руки чужое имущество. Его можно растянуть и получить куда как больше. Убил «овечку», схватил вещи, убежал – это как-то трусливо и банально. Пора начать разыгрывать драматическую пьесу жизни со многими действующими лицами и, возможно, не в одном акте.

– Ты про чего, ваше благородие? – непонимающе уставился на него Бекетов.

– Про то, что головой надо думать, как больше взять. Если у «барашка» с собой денег и вещей не так много, то это не значит, что оных у него вообще мало. Они просто лежат в укромном месте – дома в тайнике или у родни. И нужно их просто забрать.

– Так как их приберешь-то?

– Ну, – прапорщик прищелкнул пальцами. – Да хотя бы письмецо написать.

– Письмецо? – недоверчиво переспросил Бекетов.

Вообще, рациональное зерно тут имелось. Крестьянин ныне, благодаря большевикам с их ликбезами, поголовно грамотен. Пишут друг другу письма, притом с удовольствием, а почта ныне работает исправно. Считаные дни – и вот уже за сотни верст лежит листочек с твоими откровениями. Но что им писать?

Сначала Бекетов всерьез эту идею не воспринял. Но потом подвернулся удачный случай опробовать ее.

10 февраля 1927 года Бекетов и Кугель на станции «Кавказская» «завербовали» на работу в артель приехавших на заработки из Донбасса двоих человек. И двинули на ночь глядя с ними на новое «место работы».

Один из крестьян был молчалив, угрюм и думал о чем-то своем, не забывая подозрительно оглядываться. Другой, наоборот, не замолкал. Он был страшно говорлив и хвастлив. Все расписывал, какое у него крепкое хозяйство, какая дородная жена и сколько добра накопил, а сколько еще накопит.

– Чего же тогда наниматься едешь? – удивился Бекетов.

– Копеечка к копеечке, – важно и обстоятельно, как для тупого, пояснил крестьянин.

И принялся дальше балабонить. На все вопросы отвечал свободно и с готовностью. Вскоре бандитам стали известны и его адрес, и имя, отчество жены.

– Она у меня грамотная, спасибо ликбезу, – не унимался трепач. – Даже книжку прочитала. Так что договорились мы с ней – как обустроюсь, так сразу напишу.

– И ты грамотный? – с уважением спросил Бекетов.

– Да какой там, – махнул рукой крестьянин, который больше хвастался женой, а не собой. – Я обычно кого-нибудь прошу письмо написать. Если обустроюсь хорошо, так у нас уговор – она ко мне приедет. Сердце мое тревожится, что она без меня там в одиночестве будет.

– Боишься уведут? – с пониманием усмехнулся Бекетов.

– Ну, так на такую бабу, да глаз не положить! – обрадованно откликнулся крестьянин. – Точно уведут!

Заведя спутников в степь, Бекетов начал причитать, что у него плохое зрение, ночью почти ничего не видит и сбился с пути. Поэтому придется заночевать в поле.

Развели костер. Угостились водкой, которую Бекетов специально тащил с собой в котомке, рядом с «микстурой».

Когда ложились спать, Бекетов заботливо укрыл спутников соломой, которая оставалась на поле. А когда они заснули, то аккуратненько положил им на головы комочки ваты. Они хорошо были видны в темноте, подсвечивая цель. Затем пустил в ход свое испытанное оружие.

С награбленным они отправились домой к Бекетову. Там и предложил Кугель:

– Как сладко голосил тот лапотник о своих сундуках с добром. А что, если нам его толстую женушку вызвать?

– Как? – удивился Бекетов.

– Письмом. Мол, пишу по просьбе вашего мужа.

Бекетов задумался. Потом буркнул:

– Сам напишу.

И написал. Обладая отличной памятью, он пытался повторять выражения и стиль общения убитого.

«Мой поклон, супруга моя, тебе и детям. Спешу рассказать тебе, что дела мои обстоят так хорошо, что раньше и подумать о таком не мог. Богато. И голод здесь люди давно забыли!» В общем, кисельные берега и пряничные острова.

Судя по тому, что вскоре на почтамт «до востребования» пришел ответ, затея удалась. Точнее, еще не удалась, но имела все шансы на успех.

Так началась переписка. В ее завершение женщине было направлено настоятельное предложение: «Продавай наше имущество и бери все деньги с собой, только спрячь аккуратно и разному темному народцу не показывай. Детей пока оставь там. И обоснуемся мы здесь, заживем счастливо и в довольствии, родная моя Антонина Прасковьевна!»

И она клюнула!

Правда, было понятно, что возникнут некоторые трудности. Женщина была не такая простая и страшно подозрительная. С парой мужчин просто так в степь не отправится. Значит, ее подозрительность нужно усыпить. Как?

Тут и додумался Бекетов привлечь свою сожительницу. Объяснил, что много от нее не требуется. Только поддержать разговор да заманить в глухое место. Создать такой звуковой фон. Все же мужчина с женщиной меньше подозрений вызывает, чем просто мужчина.

Зинаида согласилась сразу. Даже обрадовалась. Ей представилась возможность попутешествовать и своими глазами посмотреть на разные диковинки. Ну и заработать – в дом все полезно тянуть. И еще ей стало жгуче интересно, что же привезет с собой вдова.

На станции «Кавказская» они встретили гостью с помпой. Для этого случая Бекетов взял в аренду лошадь с телегой.

Зинаида с неожиданной сноровкой тут же нашла общий язык с «овечкой» и вызвала полное ее доверие. И теперь, трясясь на телеге, они вполне искренне обсуждали свои бабские тяготы и достижения. Ну, прям подружки.

А потом женщину убили. И Зинаида тщательно осматривала снятые с нее вещи, которые были вполне приличными по качеству. Если сбыть их на рынке в Армавире, можно выручить нормальную цену. Только отстирать от крови, но это дело несложное – не раз уже отстирывали, и как новенькие выходят.

Навар с дельца получился хороший. Гораз– до больше, чем на прошлых делах. Женщина и правда по указу мужа продала имущество, взяла все, что было припрятано на черный день. При ней даже несколько царских золотых червонцев имелось. И теперь все это принадлежало шайке.

За стопочкой водочки, отмечая благополучный исход, Бекетов вдруг объявил:

– Расширяем коммерцию. Нам бы еще людей.

– Готов делиться? – усмехнулся Кугель.

– А куда денешься, – развел руками Бекетов.

– Людей еще найти надо, – резонно заметил Кугель.

Но искать никого не пришлось. Шкурник возник как-то сам собой…

Глава 18

1932 год

Васильев, Апухтин, начальник «особо тяжких» Щербаков и двое его оперативников загрузились в грузовик марки «Форд» с глухим деревянным кузовом, принадлежащий угрозыску. Это чудо еще дореволюционной автомобильной техники, закупленное специально для русской армии, давно и безуспешно просилось на пенсию, но новый транспорт взамен предоставлять никто не спешил. Хорошо, что этот есть.

Ехать до Кирсаново предстояло семьдесят километров. Мотор грузовика ревел и время от времени начинал кашлять. Трясло в кузове немилосердно, так что зубы пассажиров стучали. Да и прохладно пока еще было, земля не прогрелась, и ветер морозный. В общем, экстремальный был заезд.

По дороге ежащегося от холода и потому не слишком хорошо соображающего Апухтина все же ввели в курс дела. На окраине Кирсанова – промышленного городка с населением в семьдесят тысяч найдено тело осведомителя местного уголовного розыска. Со слов курирующего оперативника выходило, что негласный сотрудник загорелся идеей найти «бесов» и время от времени ошивался на станции, присматриваясь к толкущемуся там народу. Столкнувшись со своим куратором, уведомил его, что засек неких подозрительных личностей. И пообещал проводить их, узнать, что за народ. Уверял, что это те самые душегубы.

И вот его нашли убитым. Прибили средь бела дня. Раздробили голову несколькими ударами так, что едва удалось опознать.

Наконец, показалось Кирсаново. А потом и здание городской милиции – двухэтажный бревенчатый дом, где когда-то была нэпмановская текстильная лавка. Уголовный розыск в нем занимал три просторные комнаты.

В местном угрозыске настроение царило мрачно-угрюмое. Оперуполномоченный Осипенко, изложивший всю историю в подробностях, никак не мог успокоиться:

– Сева Апельсин. Нормальный ведь парень был! Хоть из блатных, но твердо вставший на путь исправления. А тут… Что мне стоило с ним пойти! Мы бы сейчас уже «бесов» допрашивали. И парень был бы жив!

– Или было бы два трупа, – рассудительно добавил Васильев, сидевший за столом и внимательно читавший протокол осмотра места происшествия.

– Да я…

– Что я? – поднял на Осипенко глаза начальник краевого уголовного розыска. – «Бесы» недаром десять лет работают. Они по искусству следы заметать и хорониться университет открыть могут… В общем, искать надо. А не стонать, как раненые.

Понукание было лишним. Местные оперативники и так из кожи вон лезли. Теперь к ним присоединился Щербаков с его сотрудниками.

Дело даже не в том, что нужно было найти убийцу человека, сотрудничавшего с органами. Которому, кстати, эти самые органы гарантировали безопасность. Тут вопрос был в другом. Если правда это сделали «бесы», то появлялась реальная возможность протянуть к ним ниточку и – натянуть ее.

Ближе к вечеру Васильев, Апухтин и начальник местного розыска Демидов обсуждали детали преступления и результаты мероприятий по раскрытию. Апухтин тщательно изучил все имеющиеся материалы. Ему нужно было убедиться, что это дело рук именно «бесов», а не другой заезжей банды, которых на Северном Кавказе пруд пруди. Характер телесных повреждений в целом соответствовал почерку «бесов». Удары по голове, мощные, тяжелым предметом. Вот только предмет сам – такое ощущение, что долбили молотком. А большинство прошлых убийств – там орудие убийства больше походило на увесистый камень. Хотя в нескольких случаях встречались и аналогичные повреждения. Так что, скорее всего, тут все же отметились «бесы».

– Получается, они срисовали наблюдение, – сказал Васильев. – И для надежности, заманив осведомителя в глухие места, тут же его и пристукнули.

– Получается так, – согласился Апухтин.

Проторчала опергруппа краевого розыска в Кирсаново трое суток. За это время хорошо прошерстили весь город. Накрыли еще ненакрытые «малины», растрясли весь криминальный элемент. Опросили больше сотни человек по маршруту возможного движения преступников и жертвы. Подняли на ноги агентуру. Притащили в отдел всех подозрительных, которых Васильев с Апухтиным допрашивали с пристрастием. И не продвинулись ни на шаг.

– Пора закругляться, – подвел итог Васильев. – Толку тут с нас не будет.

Вечером перед отъездом Апухтин с Васильевым пили чай в опустевшем кабинете кирсановского уголовного розыска.

– Убили парня, даже не поморщились, – покачал головой Апухтин. – Без малейших сомнений. Как только заподозрили, что он из угрозыска, так сразу по голове молотком.

– Да, парни резкие, – кивнул Васильев.

– И как это расценивать? – нахмурился Апухтин. – Как вызов всем нам? Мол, будем вас убивать, как хотим.

– Вызов, – усмехнулся Васильев. – Ну не смеши меня, у нас и так жизнь смешная. Разве это вызов, Прокурор? Наших осведомителей всегда на перья ставили. Вон, помню, в одно бандитское местечко под Ростовым двоих агентов мы заслали. И что-то в их легенде треснуло. Спалились парни. И на въезде в город их обоих на фонарном столбе вздернули.

– Жуть какая средневековая, – передернул плечами Апухтин.

– Это еще что, – продолжил начальник краевого розыска. – В Нахичеване ростовском в двадцать третьем большой сходняк прошел, где урки порешили всю милицию мочить.

– О как!

– Послереволюционное время, что ты хочешь. Война с уголовным элементом шла не на жизнь, а на смерть. Недаром наверху решение приняли – сотрудников уголовного розыска приравнять к военным и награждать орденами Боевого Красного Знамени. Было за что.

– Пришлось много пострелять? – спросил Апухтин.

– Достаточно. – Васильев задумался. – Я ведь еще с Художниковым в розыске начинал.

– Не раз уже о нем слышал, – сказал Апухтин.

– О, это мощная фигура. Гигант сыска. Таких уже нет. Он хребет нашему бандитизму сломал. Раньше Ростов ворами славился. Они со всей Российской Империи съезжались – и из Одессы, и из Сибири, и из Польши. Только зазеваешься, а уже твоих рыжих котлов с прицепом не видать. А как Гражданская война с разрухой пришли, так к нам повадилось всякое разномастное зверье, вкусившее крови, – голодное, готовое за краюху хлеба человека жизни лишить. С НЭПом к ним бывшие красноармейцы присоединились. Те, кто считал за личное оскорбление возвращение буржуев – мол, зря, что ли, кровь против эксплуататоров лили? На двадцать второй год мы в Ростове сорок бандшаек, занимавшихся налетами и убийствами, насчитали. Всякие там банды Туренко, «степных дьяволов», Паши Фараончика. Не счесть!

– Из красноармейцев, – покачал головой Апухтин. – Досадно это.

– Ну а что. Самый наш известный бандит Ванька Медик – он как раз из демобилизовавшихся красноармейцев. В начале двадцатых сколотил отпетую шайку. Свиреп был до неприличия. Армянскую семью с детьми малыми в полном составе извел. Мог прибить прохожего за три рубля или своего же подельника. А по дерзости равных ему не сыскать. Грабил поезда, распотрошил трамвай с зарплатой для рабочих. Даже здание Донского областного суда ограбил. Фирменный почерк других зверюг, Васи Котелка и его подручного Духа, – глаза жертвам выкалывали, только потом убивали. Или не убивали – под настроение. Стрельба шла не переставая. Милиция сама боялась на улицу выходить. Тогдашний начальник розыска поработал недельки три, да и сбежал втихаря, за свою шкуру испугался. Вот после этого начальником угрозыска Художникова и назначили. Он до того в особом отделе армии служил, зарекомендовал там себя. Потрясающей воли и силы убеждения человек был.

– И как, справился?

– А как же! Три года у нас прослужил. Сам, кстати, бывший вор.

– Поворот удивительный, – покачал головой Апухтин.

– Еще какой! И оперся в борьбе с бандитами на блатную публику. Мол, сколько можно честным ворам терпеть таких нелюдей, которые детей убивают. Тогда время такое было, революционное, полное невероятных коллизий. Помню, демонстрация с митингом в Ростове прошла из воров, которые раскаялись и приняли советскую власть. В общем, объявили общенародный поход на кровавый бандитизм. И так лихо у нас все пошло, что на той сходке в Нахичеване бандиты голосованием список утвердили – кого из милиционеров и угрозыска мочить будут в первую очередь, а кого во вторую. Художников на первом месте был.

– И что? – Апухтина заинтриговала картина царившего побоища. – Похоже, руки у них коротки оказались.

– Били мы их по этим рукам больно. Хотя заместителя Художникова достала вражья пуля. Но ответка себя ждать не заставила – бандитов тоже тогда штабелями стали укладывать. Боевой розыск у нас подобрался. Какие у нас учителя были! Невойта – тоже армейский особист и тоже из бывших воров. Он самых опасных бандитов лично перестрелял. Мышанский – вообще несгибаемый человек. Ему всего двадцать лет было, когда стал начальником ЧК в станице Морозовской. А как там вспыхнул мятеж, и местный ревком решил в полном составе переметнуться к подходящим к станице белым, так уложил их всех из револьвера, сжег все важные документы и бежал. Он, кстати, и самую отпетую часть банды Медика уничтожил. На пассажирском пароходе «Феликс Дзержинский» четверо налетчиков хотели кассу взять, которая там перевозилась. А перед этим в корабельном ресторане гудели, всех посетителей разогнав. Мышанский зашел туда и всех их с парабеллума методично загасил – те даже пискнуть не успели.

– Лихо, – с уважением произнес Апухтин.

– Да, времена были. Тогда мы у бандитов охоту форсить и прыть свою обезьянью в городах показывать прочно отбили. А вон как выходит – затаилось это каиново племя, расползлось по всему краю. И даже со своими блатными теперь не водятся. Но повадок своих кровавых не утратили. Сложно их ловить таких, прячущихся да опасливых.

– Военные методы в сыске в прошлое уходят, – отметил Апухтин. – С каждым годом все больше наука и анализ будут работать.

– Устареваем, хочешь сказать? – хмыкнул Васильев.

– Да нет. Доброго нагана да кавалеристского наскока тоже никто не отменял. Каждому преступлению – свой ключик… Или лом…

Глава 19

1927 год

Бекетов выбрал самую большую свечу. Поставил ее напротив храмовой иконы святого мученика Гордия и принялся истово креститься. Этого ему показалось мало. Тогда он встал на колени. Ударился лбом о пол. И только после этого немножко отпустило.

Он вышел из церкви относительно умиротворенный и увидел Кугеля, прохаживающегося, скрестив руки на груди, перед церковной оградой и явно скучающего.

В станицу Лепехинская они приехали к местному скупщику краденого. На последнем деле у скользкого мужичка, представившегося овцеводом, взяли золотые часы и позолоченный массивный портсигар с вензелем и короной. Это никак не могли быть его личные вещи. Судя по всему, он их сам где-то украл или какого нэпмана в укромном уголке зажал, а то и к праотцам отправил. Но это неважно. Важно, что теперь вещи были у них. И скупщик сразу же купил все оптом. Выйдя из его дома, Бекетов увидел голубую праздничную и, главное, действующую церковь с золотым куполом. И что-то его как подтолкнуло, он просто не мог пройти мимо.

– Ну, все поклоны отбил? – с насмешкой спросил Кугель.

– Тебе бы тоже не мешало, ваше благородь, – огрызнулся Бекетов. – Аль ты нехристь?

– Да поболее твоего верую. Ибо знаю – Бог есть. И на мне столько всего, что он меня никогда не простит.

– Бог разбойника всегда простит, – буркнул Бекетов.

– Мечтай! – нервно хохотнул Кугель. – Нет, не простит. А тогда чего к нему ходить, просить, унижаться? Вот придет мой смертный час – тогда и поговорим.

– И все же свечу поставить надобно.

– Зачем? – не понял Кугель, поправив воротник пальто.

– Уважить надо. Потому что кто он. И кто мы…

– Ну да, мы православные. Рабы Божьи.

– Правду говоришь.

– Только я не раб! – с вызовом произнес Кугель.

– А кто ж ты тогда будешь?

– Я дух мятежный.

– Чаво? – уставился на подельника Бекетов.

– Тебе, темная душа, не понять.

Бекетов с подозрением посмотрел на Кугеля. И сплюнул на землю.

У него самого отношения с Богом были сложные и какие-то неустойчивые. А порой просто конъюнктурные. То на него накатывал душащий ужас, и он бил поклоны, умоляя о прощении грешной души, ставил свечи в церкви. То ругал Господа за все свои неурядицы. Иногда проклинал. Презирал. А порой вообще не признавал, решив для себя, что коммунисты правы и никакого Бога на самом деле нет, а значит, некому и приглядывать за грешниками. Да и такого понятия, как грех, нет. Но все же чаще он признавал его существование. И еще полагал, что Бог его любит. А тех, кого душегуб убивал, – не любит. Иначе почему Гордей Бекетов жив, а они мертвы?

Бекетов еще раз перекрестился на купол. И они отправились к станции, чтобы успеть на ближайший поезд. Но дальше их ждали неожиданные приключения с далеко идущими последствиями.

Отошли они от церкви недалеко. И около торговой площади застали расправу. Человек пять жестоко, ногами, кольями, колошматили пытающегося подняться и изрыгающего матерные проклятья бородатого мужика. От ударов кольев по его залитому кровью зипуну звуки были такие, будто во дворе выбивали ковер. По азарту, с которым происходило сие непотребное действо, было видно, что человека не просто бьют, а хотят убить.

– О как разошлись! – одобрительно воскликнул Кугель.

Бекетов присмотрелся:

– Да я ж его знаю! Это Клим. Скорняк с Армавира!

– Будет на Руси одним скорняком меньше. Ничего. Их и так хватает. – Кугель дернул сообщника за рукав: – Пошли. Нечего тут тереться и внимание привлекать.

– Подожди. Мужик он здоровый. И не шибко умный. Глядишь, и приспособим к делу. Отобьем?

– Ха, – усмехнулся Кугель, критически посмотрел на напарника. Потом, задумчиво наблюдая, как несчастного скорняка толпа, матерясь и в чем-то обвиняя, упорно охаживает сапогами, махнул рукой: – Эх, говорили мне в гимназии – не вылезай и не мельтеши. И все зря.

Он деловитой походкой направился к толпе. Вытащил какую-то квитанцию и веским командным голосом, который приобрел в свою армейскую бытность, заорал:

– Разойтись, граждане! Не нарушать порядок! Милиция!

Никто не отреагировал. Только один станичник крикнул:

– О, дружки пожаловали!

Тогда Кугель вытащил револьвер. И шмальнул вверх.

– Стоять всем! Милиция! Вы задержаны!

Волшебное слово «задержаны» возымело действие. Все ринулись наутек.

Жертву уличного насилия подняли. Отряхнули с него пыль и снег.

Выглядел скорняк страшно. Невысокий, но какой-то квадратный, с мощными большими ладонями, широким лицом, он был весь залит кровью. Казалось, живого места на нем не осталось. Но на самом деле особо серьезных повреждений его могучему телу не причинили.

– Пошли, мы тебя проводим, – предложил Кугель.

Скорняк опасливо посмотрел на него. Еще более опасливо огляделся вокруг. Из-за частокола на них пялились жадные злые глаза. И поспешно затараторил:

– Пошли, барин. Благодарствую.

По дороге, все время поскальзываясь на льду, которым был покрыт путь, он спросил:

– Вы че, и правда милиция?

– Обидеть своих спасителей норовишь? – хмыкнул Кугель. – Нет, мы с другой стороны.

– Глаза протри, Климушка! – добавил Бекетов. – Мы же с тобой у Егорыча неделю как ручкались.

Узнавание мелькнуло в глазах скорняка. Он успокоился и заметно повеселел. Теперь смотрел на сопровождающих с благодарностью и уважением. Уважение вызывали, правда, не столько они сами, сколько револьвер и готовность пустить его в ход. Эти люди могут убить – а это одно из немногих, что вызывало у него почтение.

– За что били? – оглядывая одетого в рванину и явно переживающего не лучшие времена скорняка, поинтересовался Кугель, когда они на платформе ждали поезд.

– Да все Оська. Родственник жены моей. Втемяшил в котелок свой, что я ее забил, а труп закопал. И все отомстить обещает. Вот и набросился со своими оглоедами, аки пес цепной.

– А ты забил? – острым взглядом пронзил его Бекетов.

Ожидал, что скорняк возмутится. Но тот, угрюмо посмотрев на него, выдал:

– Да баба – это как скотина. Если брыкаться начала и в стойло не идет – пора и на забой.

И съежился, будто ожидая удара.

И Бекетов понял – вот тот момент, ради которого и спасли этого племенного быка. И что предчувствие его не обмануло. Поэтому бросился как в воду с обрыва:

– А давай-ка, мил человек, к нам в шайку.

– Ну, ты скажешь. Какую шайку, – укоризненно произнес Кугель. – Рабочий коллектив. Изымаем излишки у тех, кому они уже не понадобятся.

– Чего? – тупо уставился на него скорняк.

– Разбойничаем мы! – раздраженно воскликнул Бекетов.

– А, понятно, – протянул скорняк. – Ну что ж. Дело доброе, если с умом.

– Тогда ты теперь наш, – удовлетворенно проговорил Бекетов. – И живешь, как я тебе скажу. Взамен сытно ешь-пьешь.

– Договор! – Скорняк преданными глазами посмотрел на Бекетова. Ну прям псинка, только лапку не подает и язык не высовывает.

В тот же вечер они оказались в нэпмановской таверне «Большое подворье» в Армавире, где всегда нальют стопочку трудящемуся человеку или деклассированному элементу – лишь бы платили. Там отпраздновали договор бутылочкой «Рыковки» – чистой, как слеза, народной водочки. Ее стали продавать недавно. Государство возвращало себе монополию на производство спиртного, и первой ласточкой была «Рыковка», прозванная так народом в честь Председателя Совнаркома СССР. Ее трудовой и не совсем трудовой люд признал сразу и полюбил всем сердцем.

Бекетов, глядя на раскрасневшегося от водки скорняка, радовался такому отличному приобретению. Знал он такую породу людей. Силы и злобы много, а голова пустая. Если в эту голову влезть и заполнить ее собой, то приобретешь послушную куклу, которая будет делать все, что ты прикажешь.

Так бандшайка пополнилась еще на одного человека…

Глава 20

1932 год

Вот и вошла полностью в свои права южная весна – теплая, прочная, солнечная, без скачков и кульбитов. Не то что на Урале, где и солнце редкое, и погода может три раза на день смениться.

В воскресенье состоялась обещанная экскурсия по Ростову-на-Дону. Чтобы Апухтин мог, наконец, спокойно пройтись по Большой Садовой с великолепными зданиями Госбанка, бывшей Городской думы, особняком ростовской актрисы Черновой. Насладиться видами с набережной Дона, поглазеть на золотые купола храмов, исторические Парамоновские склады.

Апухтин был, конечно, рад, поскольку сам питал слабость к романтическим городским и природным красотам. Вот только экскурсоводы ему попались специфические. Когда тебя водит по окрестностям искусствовед, он тебе указывает на архитектурные излишества и прочее благолепие. То есть на праздничный фасад города. А когда тебя сподобился сопровождать начальник отделения особо тяжких преступлений краевого угрозыска, то и показывать тебе он будет не фасад, а самую темную изнанку.

Вот и долдонил Щербаков:

– Вон тот огромный, отовсюду виден, храм Рождества Пресвятой Богородицы. Старый, лет двести ему. Только на моей памяти его три раза грабили. И все грабители плохо кончили… А вон там пристрелили Духа, наипервейшого бандитского садиста в Ростове, который полсотни человек лично извел.

Апухтин только кивал. Город действительно представал в совершенно ином свете, и обычные с виду улицы наполнялись другим содержанием. Скромные постройки Богатяновского спуска, оказывается, испокон веков служили главным местом сосредоточения криминального элемента. Там было все: «ямы» – места скупки краденого, многочисленные притоны, где хоронились карманники и даже шниферы – взломщики сейфов, майданы – так здесь называли подпольные игорные дома. И проститутки тут, и даже публичные дома. И все это не только не вычищено окончательно, но местами и процветает. Почему процветает? Так сил у угрозыска не хватает – это раз. С другой стороны, когда вся блатота в одном месте собрана – это удобнее. Далеко ходить за ними не надо. Да и контролировать легче.

– Вон – Новый рынок, – указывал Щербаков. – Около него карманники всегда селились, самая благородная воровская масть… А вот там хаза была, где банду Медика взяли. Подмешали им в самогон снотворного и повязали не то что без единого выстрела, даже без матюгов с их стороны.

Так и шли по городу. Там «малина» цвела, которую прихлопнули. А тут «малина», которую скоро прихлопнем.

– Папиросы «Эпоха» курить неплохо! – орали шныряющие везде мальчишки, торгующие папиросами поштучно и имеющие с того навар. Такие же верткие пацаны пытались впарить ириски поштучно и всякую мелочь. Наглядное напоминание о временах беспризорности и неприкаянности, которые по всей России уже прочно уходили в прошлое.

И ни в коем случае здесь нельзя было зевать. Ростов был городом красивым – это Апухтин давно рассмотрел. Но чем-то схожий с цыганским табором – такой же безалаберный, торговый, жульнический и ярко-цветастый.

Закончилось тем, что «экскурсионная группа» из трех оперативников нашла столик в дощатой, полной народа пивной, расположенной в заросшем деревьями, с прудами и лебедями, парке Октябрьской революции. Там еще недавно был пустырь, разделявший сам Ростов-на-Дону и его пригород – армянскую бандитскую Нахичевань. Опрокинули по кружечке неплохого пивка – специально от заведения для уважаемых начальников. Судя по всему, оперов здесь знали и побаивались.

В общем, Апухтин время провел неплохо. Перевел немножко дыхание, которого уже начинало не хватать. А с раннего утра снова погрузился в свои бумаги, в которых плавал уверенно, как дельфин в море.

Он не переставал бомбить ориентировками и указаниями за подписью руководства краевого ОГПУ и милиции все подчиненные территориальные отделы. Призывал к бдительности. Требовал проведения скрытых и легальных оперативных мероприятий.

Отлично представляя, сколько таких бумаг приходит на территорию, он понимал и то, что они очень быстро забываются. Появляются новые, тоже страшно актуальные, по ним нужно принимать меры и отписываться. Потому не видел ничего зазорного в том, чтобы время от времени повторяться, порой слово в слово, чтобы голову не ломать лишний раз. Да, это не оригинально, зато эффективно. И может рано или поздно сработать.

И эта политика неожиданно дала результат. Через три дня после очередной строгой указивки дело сдвинулось. И сдвинулось именно на территории.

В районный отдел милиции поздним вечером заявился растрепанный мужичонка. Был он в залатанной одежде, окладисто бородатый, непонятного возраста. По виду – типичный ходок из деревни. И был он страшно испуган.

– Что тебе, гражданин? – осведомился скучающий и сонный дежурный.

– Хочу оповестить о страшном, – зловеще изрек «ходок».

– Чего? – удивленно уставился на него дежурный, не привыкший к такому высокому стилю общения.

– Лихой народ крестьянину прохода не дает! – Был «ходок» сильно взвинчен. – Куда власть смотрит, а?!

– Чего, ограбили тебя? – спросил, зевнув, дежурный, возвращая себе привычно-сонное состояние. – Или убили?

– Какой убили! – возмутился «ходок». – Кто бы тогда с тобой, бестолковым, говорил!

– Вот и я о том, – произнес дежурный, пропустив мимо ушей заявление о бестолковости находящегося при исполнении должностного лица. – Что стряслось?

– Да ничего. Бог спас, – перекрестился «ходок». – Но ведь могло! Ах, как они меня заманивали на станции. Какие горы златые сулили!

– Вот что, гражданин, – дежурный привык ко всяким чудакам и научился их отшивать, – когда ограбят, тогда приходи. А сейчас нечего занятых людей от работы отвлекать.

– А, – махнул рукой мужичонка с досадой. – У вас всех поубивают под носом, а вы и не почешетесь.

Он направился к выходу, шепча едва слышно нечто явно нелицеприятное и нецензурное по поводу окопавшихся тут захребетников, жрущих народный хлеб.

Тут его окликнул оперативник, наблюдавший разговор, примостившись в углу дежурки:

– Подождите, гражданин. Пойдемте, переговорим.

Разыскник только утром читал ориентировку по неизвестным преступникам, которые находят жертв на станциях, заманивают и убивают. А чем черт не шутит – может, это они так напугали «ходока»? За спрос денег не берут.

Устроившись в тесном кабинете на краешке стула и смяв в широких ладонях свою шапку, «ходок» возбужденно выдал случившуюся с ним историю. Рассказал, как подался на заработки по своей плотницкой специальности из Самарской губернии. Как на станции Тихорецкая познакомился с двумя мужчинами. Те якобы нанимали работников для строительных работ в совхозе. Документы показали с печатями – все чин чином. Как их он может описать? Так один – небольшого роста, какой-то болезненный и чахоточный, с черной, с проседью, клочковатой бородой. Другой – тоже невысокого роста, но бугай, поперек себя шире! Такому только коров в колхозе крыть! А бородища тоже черная и лопатой.

На ночь глядя пошли они все через степь к «месту работы». А уже стемнело, так что до совхоза никак не успеть. Уговорили провожающие «ходока» в поле переночевать. Там как раз и сельскохозяйственное строение попалось бесхозное.

– Только мы там обустроились и храпака пора было задать, как я и сбежал, – гордо произнес «ходок».

– А чего сразу бежать? – полюбопытствовал оперативник.

– Да вот в груди как что-то провернуло, будто жернов. Рожи уж очень бандитские. И переглядываются они так… Я такой жадный взгляд знаю. Когда у тебя что-то забрать хотят, так смотрят.

– И как тебе удалось скрыться?

– Осторожно. Незаметно. Прямо через степь. Потом вернулся на станцию. Помыкался там. Сперва хотел от греха подальше домой ехать. Но не по-православному это. Не по-божески. Эти морды, глядишь, кого убьют.

Оперативник кивал. Ну что, «работодатели» по поведению вполне могли быть теми самыми «бесами». А могли и не быть. Вполне возможно, действительно из совхоза и набирали рабочую силу. Это сплошь и рядом. И как проверить?

– А место ночлега найти сможешь? – спросил оперативник.

– Смогу, – с готовностью кивнул «ходок». – Там овраг приметный. У меня память, как хороший погреб. Все можно положить, а потом в сохранности вынуть.

Оперативник критически хмыкнул. По его практике, когда так гордо говорят о своей великолепной памяти – обязательно все перепутают и забудут.

Свидетеля на ночь оставили в отделе. А утром оперативник с участковым взяли его и отправились на поиски.

«Ходок» двигался достаточно уверенно. И, наконец, указал приметное место в степи с хозяйственной постройкой:

– Вот здесь!

Строение было глиняное, ветхое. Обычно, когда посевная-уборочная, в таких ночуют крестьяне, чтобы до дома ночью не идти.

Сотрудники осмотрели место внимательно. Там были следы и какой-то мусор, свидетельствующий о недавнем пребывании здесь нескольких человек.

И тут оперативник обратил внимание на рыхлую землю. Нагнулся, вытащил финку, которую по старой дворовой привычке всегда затыкал за голенище. Ткнул в землю. И задумчиво произнес:

– И чего же здесь копали? Проверим.

Пока нашли поблизости колхозников с лопатами, пока организовали работу – полдня и прошло.

Но все усилия были вознаграждены. Едва начали копать, лопаты уперлись во что-то твердое.

Вскоре на свет божий извлекли два трупа. Недавние, еще не подгнившие.

«Ходок» смотрел на них круглыми от ужаса глазами. Представлял себя на их месте, и ему становилось дурно.

– Просчитали все, гады, – сказал опер, присаживаясь над трупом с размозженной головой. – Место в сторонке. Не просматривается и не прослушивается. Хорошо для убийства. Один раз у них прошло. Второй раз решили попробовать.

«Ходок» начал истово креститься, бормотал молитву. Потом забубнил:

– Спас меня Господь. Спас!..

Информация улетела в краевой угрозыск. Апухтин, которому сообщили о воскресной находке в понедельник, тут же вместе с Щербаковым и экспертами выехал на место. Провел там необходимые следственные действия. Также были осуществлены оперативные мероприятия на местности и станции. Как всегда, они не привели ни к чему.

Потом несостоявшегося потерпевшего доставили в Ростов и поселили в Доме колхозника. В управлении с его слов судебный художник попытался составить оперативный портрет. Но выходило как-то страхолюдно. У страха глаза велики. Но все же это было лучше, чем ничего.

После этого Апухтин принялся за свидетеля со всем тщанием. Он вытягивал не только детали, но и его оценку ситуации. «Ходок» оказался достаточно наблюдателен. И он заверял:

– Тот, который широкий и здоровый, – он как бы на подхвате. А за главного у них хилый.

– Почему вы так решили? – спросил Апухтин.

– Э, товарищ милиционер. Это завсегда видно – кто кулацкая морда, а кто у него в батраках.

Наконец, Апухтин решил, что вытянул из свидетеля все, что только можно. Но Щербаков с этим не согласился и занялся «ходоком» лично. В прокуренном кабинете он свалил на стол перед ним пухлые фотоальбомы, где нашли свой приют фотографии уголовников, скомпонованные по их «масти» – виду преступной деятельности.

Апухтин на эти альбомы не рассчитывал. Он считал, что «бесы» с криминальным сообществом напрямую не связаны. Поэтому и в альбомы попасть не могли. Но Щербаков упорно гнул свою линию.

И вот на второй день просмотров прилично утомившийся от вида уголовных рож в фас и профиль «ходок» вдруг ткнул обрадованно в фотографию и завопил:

– Он это! Он, вражья морда! Тот, что мелкий… А здоровяка не видел. Здоровяка в ваших картинках нет.

– Уверен? – спросил Щербаков.

– Еще как…

– Ну, вот и попалась змеюка, – удовлетворенно потер руки Щербаков, ощущая прилив сил и прикидывая, как сейчас обрадует руководство.

Глухое многолетнее дело, на которое потрачено столько сил, вот так неожиданно сдвинулось с места…

Глава 21

1927–1928 годы

Клим Чушко по профессии был скорняком. Но как-то издавна прилипло к нему прозвище Шкурник и не отлипало. Все его так называли.

Был он личностью неприятной, тупой, жестокой. В общем, то самое, что нужно для шайки. И на первых же делах проявил себя способным на любое зверство.

Супружескую пару они зацепили на станции Гречишкино. Заманили в степь ночью. По проверенному сценарию жертв уложили спать. И они не должны были проснуться.

Бекетову даже не пришлось работать «микстурой». Дабы показать, на что он способен, Шкурник принялся бить с остервенением бедолаг тяжелым скорняжным молотком для отбивки шкур, который таскал с собой в котомке или в ворохе своих одежд. Долбил и долбил, пока его окриком не остановил Бекетов:

– Да кончай, наконец, ирод ты!

Главарь шайки сокрушенно покачал головой, глядя, как залиты кровью вещи и одежда.

– Молоток тебе на что? – спросил он язвительно нового помощника. – Чтобы шкуры отбивать. А для человека есть «микстура». Чтобы, значит, человека не стало, а вещи остались бы. Целыми и к продаже готовыми. А теперь нам что с этими тряпками и лужей крови делать?

Шкурник виновато понурился. Но от своего молотка не отказался. Только когда нужно было и позволяли, бил сильно, но аккуратно, не острой, а тупой стороной. Чтобы дух выбить, а крови бы поменьше. И ведь правда, тащить окровавленную одежду, да потом отстирывать – это же сколько забот!

С приходом Шкурника «работа» пошла куда бодрее. Он будто придал шайке новый импульс. Все выходило по задуманному, сбоев не было. Разбойничий труд стал монотонным и поступательным, как на автомобильном конвейере в Америке.

Разбойники выезжали на станции. Приискивали. Обдуряли. Убивали. Вещи сбывали. И так же по новому кругу.

Ширился арсенал введения в заблуждение жертв. Обычно к словам крестьяне подозрительны, а бумаги воспринимают как нечто сакральное. Бумаге землепашец всегда поверит. Вот и стал Бекетов где только можно добывать квитанции, договоры. Даже печать на досуге вырезал «Колхоз имени Розы Люксембург». К тонкой работе он имел некую склонность, потому печать получилась как настоящая. Одно удовольствие было ставить ее на документы, которые писал поднаторевший в этом деле Кугель.

Фокусы с «письмами издалека» тоже использовали время от времени. Но чаще уже не приглашали жен забитых «барашков» на переезд со всеми накоплениями. А просто писали: «Поиздержался с деньгами… Нужны деньги на обустройство… Присмотрел домишко совсем задешево. Продай все, что можно, и передай деньги!» В России как раз снова заработали почтовые денежные переводы, и бандшайка детально проработала, как их получать.

Еще один вопрос возник. Многие крестьяне ехали с объемным скарбом – там были личные вещи или товар на продажу. И как все это тащить? Вставал вопрос со средством передвижения. Тут прикупил Бекетов лошадь с добротной телегой, которую можно было принять и за пассажирский экипаж.

Теперь шайка приезжала на вокзалы и станции под видом извозчиков. И сам Бекетов, и Шкурник довольно ловко и убедительно научились изображать представителей этой разбитной профессии. Приглашали на телегу людей, загружали их поклажу. А потом и поклажа, и люди пропадали. Чьи-то тела находили потом в степи. Чьи-то нет. Шайка работала ударно.

Иногда Бекетов чувствовал, что они перегибают палку. И от милиции в форме, и от личностей с цепкими глазами на перронах уже не протолкнуться. Но это был не повод прекратить «работу». Тогда они просто ехали в дальние края. Даже до столичных окрестностей добирались. И побродили по гигантскому городу Москве с бесчисленными куполами церквей и кремлевскими башнями. Бекетова придавливал этот масштаб, по сравнению с которым Ростов – это как деревенька в лесу. Только Ленинград, который он изучил в свое время тщательно, может соперничать со столицей. Но Москва все же виделась ему как-то шире и значительнее.

Но на красоты столицы они долго не любовались. Их ждала «работа» вдоль тамошних железных дорог. Новые убийства. Под Москвой. Под Тверью. Под Тулой. В тех краях добыча побогаче попадалась, но все чужое и опасное. Поэтому Бекетов с облегчением возвращался в родные края, где каждый куст знаком.

В общем, сработались бывшие солдат и прапорщик, а также скорняк вполне себе крепко. Сперва возникали у них какие-то трения при дележке добытого. Бекетов по-мужицки рачительно все норовил себе заграбастать побольше. А Кугель пару раз обещал его за это пристрелить. Но тут уступили оба. Бекетов перестал откровенно наглеть, завышая свою долю. А Кугель, в целом достаточно равнодушный к материальным благам, в отличие от большинства разбойников, и вообще больше живший какими-то своими сумрачными идеями, стал закрывать глаза на некоторые чудачества подельника.

И все вроде обстояло неплохо. Но пугали прорывавшиеся иногда странности и какие-то сумрачные завихрения в голове Кугеля. Он так и оставался голью перекатной, не обзавелся ни женщиной, ни домом. Снимал углы, не вживаясь в одно место, чтобы в любой момент сняться и бежать. Кажется, ему вообще нравилось бегать.

Он взял привычку постоянно куда-то исчезать на неделю, а то и на месяц. Особенно это раздражало в те моменты, когда нацеливались на очередную «работу». Вот тут новый сообщник Шкурник становился жизненно необходимым, и Бекетов шел на дело с ним. Теперь с трудом атаман представлял, как раньше ходил на разбой один. Слишком это опасно и страшно.

Сперва, когда Кугель исчезал, думали, что он вовсе больше не появится. Но он исправно возвращался как ни в чем не бывало. Только обычно какой-то вымотанный и чумной. И одержимый новой завиральной идеей.

И когда они пристраивались в каком-нибудь убежище в полосе железной дороги у одного из многочисленных своих скупщиков или укрывателей, прапорщик начинал тягостно пустомелить и философствовать. Особенно пробирало его после удачного дельца.

– Толстой, народники, прочие болтуны и писаки все нам доказывали, что именно в крестьянстве сокрыты загадочная душа, вековые традиции, мораль русского народа, – весомо изрекал он, валяясь на дощатом настиле, прикрытом дырявым матрасом. – Чушь! Я так скажу – в крестьянине сокрыта только глухая злоба русского народа!

– Что ж ты нас так, ваше благородие? – без огонька возражал Бекетов. Он считал все эти разговоры бессмысленной барской блажью, но понимал, что Кугелю они необходимы, как рыбий жир ребенку, для поддержания физического и душевного тонуса.

– Да вот смотрю на тебя, Гордей. И пытаюсь понять, почему ты такой свирепый и неутомимый. А ведь ты типичен. Ты обычный крестьянин в его первобытном естестве. Просто ты раскрылся, а они нет!

– Я живу как живется, – отмахнулся Бекетов. – Не я такие болезни на нашу землю напустил, что иначе как с «микстурой» не выжить.

– Оправдываешься, – смеялся Кугель. – Это плохо. Значит, правоты своей не чуешь. А правота она твоя, врожденная и природная. Ты ведешь себя как и положено крестьянину.

– Это как же так?

– Только крестьяне способны на такое. Практичные – все в дом. Боящиеся голода, а значит, больше всего трясущиеся за себя и родню. Выросшие в убеждении, что за пределами их деревенского мира одни притеснители и враги. Привыкшие рубить голову курицам и запарывать свиней и не видящие особой разницы, чтобы зарезать и человека. Жадные, хитрые, расчетливые, вырываясь из тесноты своего деревенского мира, вы пускаетесь во все тяжкие. Вы созданы для того, чтобы разбойничать на больших дорогах и бить купцов по темечку. Не ты первый, Гордей. Не ты последний. Такова ваша порода.

Бекетов на это кивал и соглашался. К умствованиям и спорам он был не особо склонен. Но иногда не выдерживал и брякал что-то вроде:

– На крестьянине Русь стоит!

– На крестьянине?! – Тут Кугель впадал в экзальтацию и ажиотацию. – Эсер погибал, шел на каторгу, но делал революцию для тебя, крестьянин. Чтобы ты властвовал на своей земле. А ты при первой оказии пополз на карачках к большевикам, к новым хозяевам. И, раб по рождению и убеждению, лижешь им сапоги, показывая свою верность. Поэтому мне, крестьянин, тебя не жалко!

А Бекетов снова кивал. И внимательно разглядывал Кугеля, думая, что в чем-то тот прав. Но есть один вопрос. Крестьянин, каким бы ни был, но только он свой. Понятный, как башмак. А этот «ваше благородь» – фрукт оранжерейный, насквозь чужой. И его, если что, совсем и не жалко будет «микстурой» по темечку…

Шайка между тем еще разрасталась. Кроме барыг, которые знали, откуда берется товар, прибились еще двое бродяг. Долговязый, с низким покатым лбом и выступающей челюстью, красномордый от пристрастия к спиртному Опарыш. И невысокий, кряжистый и очень выносливый Сизый. Их подобрал по случаю под Армавиром Бекетов, сагитировал. Взял на дело, повязал кровью. Обломал их. Теперь они у него метались и безоговорочно выполняли любые поручения. Притом боялись они не столько атамана, сколько Шкурника, который как чего – сразу в лоб. И боялись неправильно. Бекетов был тише, но гораздо страшнее. В самом начале, когда еще шла притирка новичков к банде, он так ласково прошептал:

– Ты что-то неправильно себя ведешь, Опарыш. Будешь дальше самовольничать, так я тебя убью.

– А убивалка-то выросла? – стал хорохориться Опарыш, считавший себя бродягой, видавшим виды и знавшим, что почем.

Бекетов прищурился ласково. А Шкурник положил руку бродяге на загривок. Издал нечленораздельный звук, вроде: «Ыжх!» И ткнул мордой в стол.

Но это все были мелочи. Обычные трения в стае, где нужно было приучить всех выть в унисон и по команде, чтобы не сплоховать в нужный момент.

Хуже другое. Там, где собирается больше одного человека и люди объединены общим, особенно незаконным, делом, всегда возникает вопрос о верховенстве. А где больше двух – о власти. Вот и встал вопрос – кто будет за атамана.

Сперва это подразумевалось само собой. Бекетов стоял у истоков лихого дела. Он его продумал. Он делал первые шаги. Он его отточил, и теперь все работало как германский часовой механизм – точно и надежно. Но вот только Кугель себя тесно ощущал на вторых ролях. И постепенно он начал перетягивать одеяло на себя.

Сперва это было не слишком заметно. Но Бекетов его потуги ощущал прямо загривком. Словами, тоном, обмолвками Кугель постепенно и аккуратно опутывал подельников, доказывал, что именно на нем держится вся разбойничья удача. Он же не какой-то крестьянин, а барин, у которого просто обязана голова варить лучше, чем у крепостных.

И понемногу у Бекетова накапливалась злоба по отношению к подельнику. Возникало ощущение, что они просто так не разойдутся…

Глава 22

1932 год

Кобура с револьвером на поясе все время мешала Апухтину и больно давила ему в бок. Но Васильев заставлял таскать с собой по городу оружие в приказном порядке.

– Ты теперь не чернильница-бюрократ, – говорил он. – Ты теперь оперуполномоченный. А опер должен круглые сутки быть вооруженным и готовым к бою.

В отличие от большинства сверстников, Апухтин не испытывал страсти к оружию. Он знал, насколько оно бывает непредсказуемым и опасным, поэтому старался без необходимости к нему не приближаться.

С готовностью к бою, кстати, у Апухтина обстояло не очень. Его несколько раз вывозили на полигон, где он упорно, старательно, но как-то не слишком удачно палил по мишеням. И еще ему демонстрировали приемы самообороны и задержания. Прививали навыки – как вовремя заметить опасность, как ее встретить во всеоружии, как засечь чужое внимание. Как вывести противника из строя нехитрыми силовыми методами. Как не дать на улице зайти за спину, чтобы тебя не взяли на удушающий, после которого против толпы шансов не будет.

Столько же премудростей – дворовых, уголовных и милицейских – нужно освоить, чтобы выжить в этой криминальной каше. Апухтин сам не слабак был – все же с детства помогал отцу с обувью в мастерской, а это крепких рук требует. Но все равно – как-то не его это. Ему говорят, как правильно засечь контрнаблюдение, а у него все мысли об очередной схеме преступлений «бесов».

Глядя на мишень, в углу которой за зеленым контуром одиноко скучала дырочка, Васильев вздохнул:

– Да, мизерный результат. Как врага бить будешь, Прокурор?

– Головой, – хмыкнул Апухтин.

– Твердым тупым предметом, – повторил Васильев ходящую еще с дореволюционных времен среди сыщиков шутку.

– Работать, а не бить, головой, – поправил со смешком Апухтин. – Есть разница.

– Ладно, рыцарь чернил и бумаги. Еще один подход. Да не сжимай ты наган, как лопату. Мягче надо. И спуск дави аккуратнее. Кончиком пальца… Ну что, почти попал.

Закончив со стрельбой и обучением, команда угрозыска погрузилась в грузовик и направилась в краевое управление. Там у входа их встретил Щербаков и огорошил:

– Опознал «ходок» нашего «беса»!

– И кто? – прищурившись, спросил Васильев, засунув руки в карманы своей кожаной куртки и внимательно глядя на командира «особо тяжких».

– Из блатных оказался. Мошенник-гастролер. Кличка Коля Поп. Жулик старый, косит под пейзанина. Еще при царе начинал работать. Профессионально мошенничает, но не брезгует и кражами на железных дорогах.

– Значит, умеет людям мозги затуманивать, – кивнул Апухтин. – Сгодится.

Место жительства Коли Попа было неизвестно, если оно вообще имелось. Обычно он прятался по съемным углам и время от времени посещал воровские «малины», где пользовался большим уважением.

Следующие несколько дней оперативники уголовного розыска рыскали вдоль железной дороги и по станциям, выставляли «малины», пытаясь отыскать фигуранта. И однажды это удалось. Взяли Попа, когда он, одетый в простой рабочий наряд – китель, брюки и сапоги, подставляя окаймленное бородой лицо весеннему солнцу, сходил на перрон с товарно-пассажирского поезда на станции с оригинальным и пришедшимся весьма к месту названием «Злодейская».

Оперативники подскочили к нему прямо на платформе, зажали с двух сторон. Да еще под дых дали, когда тот возмущаться стал. Притом ударили так умело, что он еле ноги волок. А когда пришел в себя в служебном помещении, то с видимым возмущением объявил:

– Граждане начальники. Зачем сразу бить, когда можно объясниться словами? Воспитанные люди так себя не ведут.

– Воспитанные люди «мокрухи» не лепят, – ответил оперативник, зло глядя на невзрачного и достаточно жалко выглядевшего человека, разыскиваемого за массовые убийства.

– Что вы такое говорите?! – негодующе воскликнул вор.

– Тебе еще и не такое расскажут, Поп. Так что сиди, жди экипажа из Ростова.

За Попом прислали оперативников. И вскоре вор угрюмо съежился на стуле, обхватив плечи руками, в просторном кабинете краевого уголовного розыска, потерянный и угрюмый. Судя по тому, как за него взялись, жизнь его только что дала трещину.

Он мрачно покосился на зашедшего в помещение энергичного человека в кожанке. Нависнув над Попом, тот оглядел его насмешливо. Отступил на пару шагов, продолжая разглядывать. Потом выдал:

– Я Васильев. Слышал о таком?

– Так кто ж о вас не слышал, гражданин начальник, – нервно хохотнул задержанный и съежился.

– Ну, тогда поведай нам, с кем в пристяжке крестьян мочил. Один бы не справился.

– Каких крестьян? Какое мочилово? – возмущенно завопил Поп.

И тут же получил такую оплеуху, что слетел со стула.

– Ваньку валять будешь? – нагнулся над ним Васильев. – Тогда мое тебе слово – до суда не доживешь. Бить будем каждый день. Аккуратно, но больно. А не прояснится память, тогда сдохнешь. И ни один прокурор нам слова не скажет. Кровопийц наша власть не жалует.

– Какие крестьяне?! – заскулил Поп. – Я правда ничего не знаю…

«Ходок» не слишком уверенно, но все же из трех человек опознал Попа. Когда свидетель вышел, вор возмущенно верещал:

– Кто эта деревня, скажите! Я его первый раз вижу! И дал бы тысячу рублей, чтобы не видеть больше никогда! Нет, ну кто он такой?!

Кололи Попа трое суток. Апухтин допрашивал его сам и быстро понял, что взывать тут к совести и раскаянью бесполезно. Вор был перепуган до смерти. И расколоться он боялся куда больше, чем оперативников. И вел себя как-то нетипично. Апухтин глядел на него и не мог прийти ни к какому выводу.

– Пришибить бы гада. Как и обещал! – с досадой воскликнул Васильев, когда после очередного допроса подозреваемого вывели. Налил из стеклянного графина воды и несколькими глотками жадно выпил.

– Ты не гони так, Василий Васильевич, – притормозил его Апухтин. – Разобраться сначала надо.

– Как разберешься, если он молчит?

– И все равно не перегибай. Если что случится, потом ситуацию назад не повернешь.

Дав перевести дух задержанному, Апухтин и Васильев с новыми силами навалились на него. Поп был на последнем издыхании. Когда конвойные завели его в кабинет начальника розыска, он обессиленно рухнул на табурет и посмотрел жалобно и обреченно на безжалостных мучителей.

На этот раз оплеух не было. Апухтин строго и очень официально произнес:

– Гражданин Пономаренко. Вы подозреваетесь в серии умышленных убийств. У нас есть материалы опознания. А также нелицеприятные факты вашей бурной криминальной биографии. Для суда, думаю, этого будет вполне достаточно.

– К стенке тебя поставят влет, бродяга, – хмыкнул Васильев.

– Единственная возможность хоть как-то смягчить участь – признаться во всем, – продолжил Апухтин.

Вор понурился, уставился в пол. Но было заметно, что в его голове идет настоящая война между противоречивыми желаниями: или избавиться от боли и ужаса да и заложить всех, или стоять до конца, надеясь на чудо.

Апухтин сделал знак рукой, чтобы Васильев помолчал и на время перестал давить.

Поп, поизучав пол минут пять, неожиданно с досадой и отчаянной решимостью махнул рукой:

– Ну, легавые, ваша взяла! Черт с вами! Виноват!

– Ну, вот и правильно, – почти ласково улыбнулся Апухтин. – Итак, когда вы совершили первое убийство?

– Да никого я не убивал! Что я, нечисть болотная! Я с понятиями! В тот день мы склад в Зверево обносили!

– Что? – подался вперед Васильев.

– Склад, говорю, обнесли. Пять мешков с мануфактурой взяли. На извозчика погрузили. И ищи ветра в поле.

– И что, мы вам поверить должны? – поинтересовался Апухтин. – На слово?

Подумав, Поп махнул рукой:

– А, семь бед – один ответ. Там Чугун с Погромом были. Они подтвердят.

Выдал Поп не только соучастников, но и «малину» под Ростовом, где сейчас ошиваются его соучастники. И место, где ворованное может храниться.

Задержали всех в тот же вечер. Васильев гаркнул на плотного, угрюмого и недовольного окружающими и собой Чугуна:

– Кто наводку на склады в Зверево притаранил? Поп? А сам в кусты? А ты с Погромом и полез к черту в пасть?!

– Что?! – возмутился Чугун. – Да он сам мешки барахлом набивал! И ему все мало было!

– То есть Поп с вами был? – уточнил Апухтин.

– Ну был! Он и вложил нас всех, дятел! Ну, я ему не забуду! Кровью харкать будет!

Воры указали, где хранили имущество с кражи. В частном домике на окраине Ростова действительно лежали мешки с мануфактурой. Сбыть преступники почти ничего не успели. И показания их бились до деталей.

– Ну, это надо так в лужу сесть, – покачал головой Васильев, когда остался в кабинете вдвоем с Апухтиным подбивать итоги мероприятий. – И все показания того крестьянина, вся работа коту под хвост.

– Чего это? – спросил Апухтин. – Да все нормально, Василий Васильевич. Одна версия отпала. Но у нас зато теперь есть описание душегубов.

– Да уж, «ходок» мощно описал. И опознал. Какое ему доверие?

– Ну, ошибся. Бывает. Но в целом описание нормальное. С ним можно работать. И мы теперь знаем примерно, кого искать.

– Знать бы еще – где искать.

– Чтобы твои ребята да не нашли, – хмыкнул Апухтин. – Теперь никуда «бесам» от нас деться…

Глава 23

1928–1929 годы

Страна переходила на новые рельсы. Это ощущалось везде. Над головой теперь летали аэропланы, еще недавно казавшиеся большинству населения России или чудом, или смертным грехом – потому как по небу летать только ангелам положено. Почта работала как часы. Беспризорников почти не осталось. Вольностей становилось меньше, а контроля больше, что сулило дальнейшие трудности в разбойном ремесле. И Бекетов не раз длинными темными вечерами раздумывал о своем будущем.

С одной стороны, понятно, что слишком затянулся его бандитский промысел. Времена настают иные. С другой стороны, он не представлял, чем сможет заняться в этой жизни. И вообще, что это за жизнь без «микстуры», без «забоя», без криков «барашков»? Без ощущения себя каким-то высшим существом, которое может подарить, а может и отнять жизнь другого человека. Знал он себя хорошо. Понимал, что без «работы» его просто разорвет изнутри его копящаяся злоба. Взорвется он, как фугас, похоронив окружающих его людей.

Между тем, как только шайка расширилась, с каждым месяцем в ней все сильнее сжималось внутреннее напряжение. Взрастали мелкие обиды, претензии и, главное, амбиции, которые если переполнятся сверх меры, то грозят большой бедой. Вина основная в этом была, конечно, Кугеля. Тот с каждым днем становился все более чумным. И сумасшедшинка, всегда тлевшая в нем, теперь разгоралась в пламя. Прапорщик делался каким-то неуправляемым и все больше погружался в свой темный мир пустых умствований. А еще – он все больше был недоволен атаманом. И считал, что Бекетов не по чину командует, тогда как на деле он никто.

А еще на Кугеля все сложнее было положиться. Он все чаще исчезал куда-то. Однажды его не было три месяца, так что его уже и не рассчитывали увидеть. Бекетов с некоторым облегчением было подумал, что прапорщик сгинул на просторах страны. Гораздо хуже, если он попался в лапы чекистов и вот-вот сдаст всех. От этого предположения становилось дурно и казалось, что земля под ногами начинает ходить ходуном.

Но Кугель неизменно возвращался. Будто связан он был крепкой веревкой и с этими местами, и с атаманом, и с шайкой с ее кровавым ремеслом. И с каждым разом он становился все более желчным и язвительным.

А с недавнего времени прапорщика посетила новая идея. Он долдонил, что заберет всю братву да двинет на Дальний Восток.

– Там масштаб! Раздолье! Там смысл! Там золотишко и женьшень! И всегда можно к косоглазым сбежать! Задумки у меня некоторые есть, как золотом мошну набить. Хватит кусочничать, Гордей! Пора и делом заняться!

Потом он впадал в глубокую тоску и смотрел на мир через затемненные очки:

– Эх, сиволапые. Скучно у вас. Тесно. Душа на простор рвется. Уйду я!

Но Бекетов понимал – никуда он не уйдет. И никто из них не уйдет. Как трясиной засосало их кровавое разбойничье бытие на юге России. Места здесь, что ли, такие, что все потаенное, злое и кровавое в душе всплывает? Будто другой мир вокруг Ростова раскинулся. Темный. И электризующий.

В душу к напарнику Бекетов не лез. А если бы и влез, то с изумлением узнал, какие противоречивые и странные чувства гнетут того. Кугель давно ощущал, будто уже мертв. И только забирая чужие жизни, возвращал к жизни себя самого.

Настроения среди членов шайки тоже менялись. Шкурник уже не смотрел в рот атаману, ожидая его слова как откровения. Опарыш с Сизым тоже колебались, чью руку лизнуть.

В банде все дело шло к окончательному объяснению. Может, даже кровавому. Уступать теперь никто никому не собирался. Обстановка была готова рвануть бомбой в любой момент.

А потом, в самый разгар жаркого лета, Бекетов угодил в тюрьму.

Как-то донельзя глупо все получилось. В сутолоке на вокзале Краснодара увидел, как какая-то тупая баба оставила корзину, в которой были справные сапоги и куча шмотья. Эти сапоги, офицерские, как раз по его ноге, Бекетова с панталыку и сбили.

Притерся он аккуратно к дурочке. Подождал, пока та отвлечется на болтовню. Да и прихватил корзину, устремившись прочь.

Пройти надо было пару десятков метров. Места он эти знал отлично. Спрыгнуть с платформы. Протиснуться между составами. Дальше путь шел через пакгаузы. А там его сам черт не найдет.

Каких-то нескольких секунд ему не хватило. Баба та наконец замолкла. Огляделась. Спохватилась, а корзины нет. И подняла дикий крик:

– Ограбили! Держи вора!

Бекетов бросился бежать. Но народ русский отзывчивый, особенно когда надо держать воров. И вот уже ему ножку подставили. Потом люди навалились так, что он даже вздохнуть не смог.

Дальше был вообще какой-то ужас непередаваемый. Его волокли в местное отделение милиции, награждая увесистыми тумаками и матеря на чем свет стоит. Потерпевшая все норовила засветить ему по голове своим пухлым кулаком и расцарапать лицо.

– Да бросить ворюгу вон под тот паровоз, да и всех делов! – предложил кто-то сердобольный с особо изощренной фантазией.

– А давай! – поддержали его в толпе.

– Братцы, черт попутал! – завопил Бекетов, ощущая, что жизнь его зависла на тонкой ниточке. Когда толпа возбуждена, с нее станется сотворить все что угодно. – Не виноватый я! Жрать нечего! Дети голодными сидят по лавкам!

– Да иди уж! – ткнули его в спину.

Но минутная агрессия толпы схлынула. Понятное дело, под поезд бросать не стали – времена те давно прошли. И теперь тумаки сыпались куда как мягче, можно сказать, сочувствующе.

Отделение милиции. Допрос. Арест по чужим документам. Он еще четыре года назад перестал быть для всех Бекетовым. Когда забрал документы некоего убитого им крестьянина Панфилова, прельстившись тем, что у них одинаковое имя-отчество, так что привыкать к новым не надо.

И вот суд. Бекетов боялся, что на заседание приедет кто-то из его подельников или сожительница. Та вообще по бабской дури может такое брякнуть, что похоронит всех. Но, слава богу, не приехали.

В камере и перед милицией он строил невинную крестьянскую овечку, у которой колхоз последнее отнял, приходится побираться. Но осторожно долдонил, чтобы еще политику не пришили. А перед народным судом он закатил целое театрализованное представление. Плакал, кричал, что за революцию воевал, пока здоровья хватало. И в Первую мировую на немца ходил, царь заставил. И вся жизнь у него непутевая и несчастная. А на деревне теперь кулаки прижимают. До голода довели.

Он признавался в содеянном, искренне каялся. Обещал, что пусть у него рука отсохнет, если он еще когда чужое возьмет. Блистал красноречием так, что народные судьи готовы были плакать над его непутевой судьбинушкой вместе с ним.

И, считай, выкрутился. Получил три недели заключения. Которые, впрочем, показались ему вечностью. Он страшно боялся замкнутых пространств, вспоминая, как томился в холодной трапезной тюрьмы-монастыря в ожидании расстрела. Одна отрада была – вернулся к карточным играм и проявил себя умело, так что уголовники стали зазывать к себе, обувать в поездах картежников. Но у него имелись другие планы.

Вышел он на свободу. Вдохнул упоительный воздух, не стесненный узкими стенами камеры и не пропитанный тюремными запахами. И будто заново родился.

Вернулся домой к Зинаиде. А потом и к шайке, которая квартировала сейчас в Армавире в доме Шкурника. Там был и Кугель, который, пока атамана не было, занял его место, поил, кормил и убалтывал подельников.

Бекетов почувствовал, что за время его отсутствия многое изменилось. Кугель теперь говорил с ним снисходительно, смотрел насмешливо и даже глумливо. Опарыш с Сизым не отзывались с первого раза, как раньше, и не принимали согбенную позу – чего изволите? Даже Шкурник огрызался.

Справили возвращение атамана чин-чином – застольем с самогончиком.

– Ну что, обленились без меня? – сурово бросил Бекетов, приняв спиртного больше, чем обычно. – А кто работать будет? Ужо я вам…

И тут Кугель презрительно бросил:

– Ты не слишком тут командуй, черт сиволапый.

И внимательно так посмотрел, что у Бекетова пополз мороз по коже. Ведь это был уже открытый вызов. И Шкурник с краю стола сидит, в бороду посмеивается.

Похоже, у Кугеля все же созрели планы на банду. И он решил прочно взять власть в свои руки. А если Бекетов власть просто так не отдаст? Ну, понятно же, как такие вопросы решаются у тех, для кого давно что кровь, что водица – одинаково жидкие и одинаково лить их легко.

– Это, значит, так теперь? – прищурился Бекетов.

– Ладно, не ершись, – тут же сдал назад Кугель. – Мы тебя ждали, Гордей Афанасьевич! Куда же мы без тебя. Так что запрягай кобылу. Работать будем!..

Глава 24

1932 год

Апухтин шел по улице, не глядя по сторонам. На душе у него было слякотно. В последнее время он страшно измотался. Тут и работа на износ, когда пашешь, не глядя на часы. И тяжесть от того, что, несмотря на гигантские усилия большого коллектива, «бесы» все ускользают, не даются в руки, и сколько это будет продолжаться – одному Богу известно. Но настроение вообще упало ниже нуля после скорбного визита, оставившего на душе тяжелый осадок.

Он возвращался в управление из судебно-медицинского бюро, где забрал экспертизу по последним обнаруженным трупам и долго обсуждал с опытным старым судебным медиком детали преступления.

Казалось, что эта экспертиза весила, как гиря, и тянула руку с портфелем к земле. Только тяжесть, понятно дело, была не физическая, а душевная. Вот к чему невозможно привыкнуть – это к таким экспертизам по трупам детей. Апухтин вообще с трудом представлял, до какой степени падения надо дойти, чтобы поднять руку на доверчивое маленькое существо, которое ждет от взрослых защиты, смотрит своими наивными глазками, еще не видевшими всей изнанки мира. Душегубы! Зверье поганое! Как же хотелось порвать на клочки этих негодяев… «Только ты найди сначала», – послышался голос разума.

Когда он ступил в арку, чтобы выйти в переулок, тут к нему и подвалила ростовская шушера в составе трех особей. Классическая такая шпана. Бушлатики и телогреечки на тельниках, расклешенные брюки, кепочки, фиксы, и на лицах глумливое выражение превосходства хищника над жертвой, с которой, прежде чем в нее вцепиться, и поразвлечься не грех.

– Э, нэпман сопливый, тебе пóртфель руку не тянет? – с широкой гадкой улыбочкой спросил мелкий, похожий на обезьяну заводила лет двадцати с сияющим от железных фикс ртом.

– Да и шляпа великовата, – подвякнул более объемный и плотный соучастник. – И лопатник толстоват.

– Так что будем совбура обезжиривать. – Главарь вытащил из кармана финку с самодельной наборной рукояткой, предмет гордости любого шпаненка.

«И откуда только слова такие. Совбур – советский буржуй», – усмехнулся про себя Апухтин, на которого начала накатывать холодная ярость.

Ох, и развелось этих подонков в последнее время, как крыс на помойке. К старым маргиналам и бездельникам прибавился молодой сброд, который стекается из самых глухих концов страны, деревень да поселков на новые стройки и заводы. И тащат они с собой самые гнусные традиции, типа: «бей его всем скопом, он с другой деревни!»

И как-то сошлось в этот момент в сознании Апухтина все в отвлеченной, холодной и завершенной схеме. И ощущение тяжести горя от детской смерти. И презрение к этой стае, которая готова ради прихоти и веселья вцепиться в глотку любому. Все это – отребье человеческое. Которому и жить незачем. Которое рано или поздно ограбит, убьет, принесет горе людям. И по большому счету топать землю вместе со всеми эта мразь не имеет никакого права.

И он начал действовать автоматически, а какая-то часть его сознания просто фиксировала и просчитывала ситуацию. Получалось все споро и умело. Постоянно на полигоне у него револьвер путался и цеплялся за одежду и кобуру. А сейчас движения были плавные и умелые, как у ковбоя на Диком Западе. Мгновение – и револьвер чуть ли не сам возник в руке. При этом глаза уже засекли, кто где стоит. А ноги сами сделали шаг назад, к стене, чтобы кто ненароком не зашел за спину и не ударил ножом.

А в сознании тем временем отстраненно щелкала правовая оценка. Если перебьет всех – какая будет квалификация? Необходимая оборона. Соотношение угрозы и предпринятых действий. Задержание преступников. Все нормально. Можно действовать без оглядки.

Старший, увидев наган в руках, казалось, еще недавно готовой к употреблению жертвы, отпрянул. А потом, рассмотрев окаменевшее и полное смертельной решимости лицо «залетного фраера», шпанским чутьем прочитал в нем приговор. И куда только делась шпанская глумливая усмешка? Сам шпаненок с лица тут же опал. Ощутил ужас мелкой шавки, которую сейчас будут рвать на части. И что было силы заорал:

– Атас, пацаны!

Первым и бросился бежать. Вся свора без долгих уговоров устремилась следом.

Апухтину потребовалось значительное волевое усилие, чтобы не начать палить им в спины.

Прислонившись спиной к кирпичной влажной стене, он снял шляпу. Вытер рукавом выступивший на лбу пот. Сердце барабанило, а голова кружилась. Адреналиновый выброс – дело обычное. Вот только испугался он в этот момент не столько этой шантрапы, сколько самого себя.

Ведь только что он чуть не убил людей. И ему страшно хотелось их убить. Выместить накопившуюся злость на весь уголовный мир, где убивают детей.

То, что он стал жестким, стремительно утратил иллюзии на этой работе, – это неизбежное и профессиональное. Но ему всего лишь шаг остался до того, чтобы стать по-настоящему жестоким. И начать ломать все вокруг, как ледокол. И он сейчас чуть не сделал этот шаг, перестреляв уличную шантрапу.

И слава богу, что не нажал на спусковой крючок. Ответственности он не боялся – был в своем праве. Задержание преступников, совершивших покушение на разбойное нападение с использованием холодного оружия. Мог и вполне правомерно им в спину выстрелить. Однако, в конце концов, это, скорее всего, просто мелкая шушера, безотцовщина, которая не столько склонна к жестокости, сколько заявляет о себе таким образом в большом мире. И пока что смерти никак не заслуживает. Эти шакалы еще могут встать на путь исправления. А с пулей в башке им не светит уже ничего. Хотя это, может, и уже сформировавшееся зверье, пустившее кровь и собирающееся пускать ее дальше. Но вот только так, на месте, этого не узнаешь. И стрелять при таком раскладе всех подряд – это слишком сурово.

Тут только дай волю чувствам, и это далеко зайти может. Быстро станешь таким же, как и вражьи смрадные душонки. И, как ни крути, остается одно для следователя – закон. Неглупые люди ведь говорили: «Пусть рухнет мир, но восторжествует закон!» Конечно, с миром они погорячились. Чтобы спасти мир и страну, можно наплевать на любые законы. Но что в основе поступков должно быть право, притом не право сильного, а право государства, – это да.

Ох, голова кругом от всех этих мыслей и непростых решений.

Апухтин сжал ручку своего портфеля покрепче. И бодрым шагом направился в переулок. Эта небольшая заварушка будто проломила в нем какую-то преграду. И на душе стало как-то легче.

А его ждало дело «Бесы»…

Глава 25

1929 год

Так получилось, что Шкурник повздорил с какими-то своими очередными недругами. Видимо, их было достаточное количество, поскольку бока ему намяли знатно. Ничего не переломали – слишком крепкий у него костяк. Но по избе он ходил согнувшись, поддерживаемый под руку своей сожительницей Вассой.

Опарыш с Сизым совсем не вовремя ушли в запой. И в таком состоянии тащить их на дело – это смертельный номер. Но труба звала Бекетова на бой. Ему хотелось отыграться на окружающем мире после отсидки. Поэтому на дело пошли вдвоем с Кугелем, как в былые времена.

На Бекетова с самого начала этой поездки накатило мрачное и тягостное настроение. И причины для него были. Банда уходит из-под контроля. Напротив на лавке в трясущемся вагоне сидит Кугель и время от времени кидает на него внимательные и оценивающие взгляды. Наверняка поганец задумал что-то нехорошее. И все их отлаженное дело из-за него может рухнуть в один миг. Тут бы еще свою шкуру уберечь.

Прибыв на станцию «Тихорецкая», жертву в толпе они нашли сразу. Это был вполне прилично одетый, с большим матерчатым мешком мужик. Взор недоверчивый. И он был явно растерян перед столпотворением и не знал, куда податься.

Бекетов быстро зацепил его парой слов. Мол, что ищет земляк? И вот уже между ними разгорелся разговор. Мужик аж из-под Нижнего Новгорода прибыл на заработки. Поговаривали, что на юге места тучные и можно заколотить деньгу. А в родном колхозе голодно стало.

Тут и предложил Бекетов работу. Но «барашек» оказался с норовом и неожиданно стал бить копытом:

– Это все слова твои и мои. А ты мне документ вынь да положь! И чтоб с печатью. И чтоб там было написано, чего я делать должен, сколько мне за это должны. Без бумаги – ни-ни.

Кугель сделал знак напарнику – мол, черт с ним, с дураком. Слишком тот требовательный и дотошный, а в результате сорвется в последний момент с крючка, и все усилия насмарку. Другого найдем, более сговорчивого.

Бекетов в очередной раз убедился, что ничего Кугель в людях не понимает. Где же ты еще такого другого найдешь? «Барашек» был отменный. И замариновать его ничего не стоило.

Крестьянин, похоже, только недавно выучился грамоте и этим был страшно горд. А еще гордился тем, что теперь может читать документы, постигать сакральные таинства советской бюрократии, казавшейся ему еще совсем недавно злым колдовством, защищать свои права. Ну как на этом не сыграть?!

И Бекетов разлился соловьем – как его новый приятель прав, что не верит никому. И сколько сейчас жуликов развелось. Завлекут, работать на них будешь, а в результате еще и должным останешься. Нет, у нас все по-правильному. У нас совхоз. Считай, это как государство. И он извлек бумаги с печатями, которые всегда таскал с собой.

В почтовом зале, где были чернильницы с перьями, он вписал в договор анкетные данные нового работника. И «барашек» был готов к употреблению. Он теперь вообще вокруг себя ничего не замечал – все его сознание было заполнено гордостью и самодовольством. Эка он всех на место поставил! Учитесь!

А дальше все, как обычно. Выезд в степь. Предложение заночевать там – прямо под открытым небом. Распитие бутылочки. И заливистый богатырский храп жертвы, которую устроили в стоге сена, пожелав доброй ночи.

Костер догорел. Пора было начинать работать. Но Бекетов тянул почему-то. Тяжесть, лежащая на его душе, давила только сильнее. И терзали нехорошие предчувствия.

Потому вынимать «микстуру» не стал. Поднялся на ноги. Сказал:

– Пойду пройдусь, ваше благородь.

– Ну, давай, давай, – как-то многообещающе протянул Кугель.

А Бекетов направился в степь. Огляделся. Расправил плечи. И уставился в бездонное черное небо, на котором было разлито молоко Млечного Пути и вбитыми гвоздями сияли звезды. И вдруг его обуял какой-то неземной восторг. Он ощутил все величие и бесконечность мира. И свое единство с ним.

Он даже как-то едва заметно заскулил от избытка чувств. И тяжесть с его плеч разом свалилась. И он понял – все у него будет хорошо. Бездна смыла с него остатки неуверенности и сомнений, как дождик смывает дорожную пыль. Все ж просто. Бей, бери, беги. А Вечность с людьми сама разберется и воздаст каждому…

Звезды вернули Бекетову былой кураж и уверенность в себе. К перегоревшему костру он вернулся заметно повеселевший. Кугель все это время просидел настороженный и сразу спросил резко:

– Ну ты чего?

– Работаем, – прошептал Бекетов.

Дальше все, как уже было не раз. Поняв, где находится голова «барашка», Бекетов положил туда ватки. Примерился. И обрушил «микстуру».

Хорошо сработал. Мощно. «Барашек» даже не проблеял «ах» и сразу отдал Богу душу.

– Вот так вот! – с гордостью воскликнул Бекетов.

– Всегда тобой любуюсь. «Микстурой» машешь, как Илья Муромец мечом-кладенцом, – похвалил Кугель. – Богатырь!

Он подошел к телу. Сбросил с него сено. «Барашек» был забит гарантированно, только судорога еще колотила его.

Кугель пригнулся и начал обшаривать карманы убитого. Ему не терпелось посмотреть, что такого увесистого тот держал в правом кармане, что проглядывало через пиджак. Хорошо бы портсигар или кошелек.

Когда Кугель согнулся и предался мародерству, Бекетов аккуратно примерился и с хеканьем нанес ему хлесткий удар «микстурой» по голове.

Удар получился так себе, вскользь. Кугель, почуяв неладное, успел слегка отдернуть голову. Но все равно прилетело прилично. Прапорщик покатился по земле. Привстал на колено.

Тут Бекетов подпрыгнул к нему и нанес второй удар. Тоже не слишком удачный – дух не выбил. Кугель упал на спину и взвыл.

Бекетов навис над своим подельником, в этот миг у него как у волка глаза в свете луны сверкнули. Он на миг замешкался, будто растягивая сладость окончательного расчета.

– Скотина, – прохрипел Кугель. – Как же ты раньше успел! Хотел тебя сегодня… – Он всхлипнул. Его рука дернулась к револьверу, который был за поясом.

Тут Бекетов примерился. И уже с толком, выверенно и точно рубанул «микстурой». На этот раз сработала она как требовалось. Кугель затих. Но для порядка убийца нанес ему еще пару ударов.

Усевшись на землю и пытаясь унять дрожь в руках, Бекетов просидел неподвижно несколько минут. В голове его был сущий кавардак из мыслей и чувств. Но главным в нем было ликование – он сделал это!

Он еще до отъезда чувствовал, что из их пары домой вернется только один. И не ошибся. Кугель перед смертью признался, что планировал убить подельника. Но не получилось у него. Потому что надо было Богу свечки ставить, а не рыло косить от храма.

– Спасибо тебе, Боже, – перекрестился Бекетов и принялся за дело.

Обшарил тела. Вывернул карманы. Аккуратно освободил жертв от одежды – в хозяйстве пригодится. И с любовью погладил револьвер прапорщика. Все же оружие – это вещь серьезная. Нет, револьвер на дела таскать не стоит. А вдруг засветишь его перед милицией и тогда уже не отбрешешься. Ему огнестрельное оружие нужно было для другого.

Возвратившись в Армавир, Бекетов отправился к Шкурнику. На том все заживало как на собаке, и он уже был достаточно бодр.

С места в карьер Бекетов рубанул:

– Ну, все. Будем работать без благородиев.

– Убег? – изумился Шкурник.

– Убит.

– Свят, свят, – перекрестился истово Шкурник. – Кто же его?

– Я.

– Это как же… Это что же… – засуетился Шкурник, который в последнее время попал в сильную психологическую зависимость от прапорщика. – Это что, правда?

– Ну да, – улыбнулся Бекетов. – Вот и револьвер его забрал.

Он вытащил из котомки револьвер. Поднялся с места. Шагнул к Шкурнику. И упер ствол оружия в его широкий лоб.

– Узнаешь? Его вещь, – улыбнулся еще шире Бекетов и принялся давить на спусковой крючок.

Шкурник выпучил глаза. Челюсть отвисла. Казалось, сейчас он грохнется в обморок.

– Ты ж это, – забормотал он. – Ты не балуй. Убери окаянную железку. У меня аж борода дыбом… Ну, убери!

– Убрать? – Бекетов нажал на спусковой крючок, и боек сухо щелкнул. – Ну и ладно… В следующий раз там патрон будет. Когда меня решишь сбросить, как шестерку, из колоды. А, Клим?

– Да я ж… я ж никогда! Я ж, Гордей Афанасьевич, завсегда с тобой. И Опарыш, и Сизый тоже.

– Понимаю тебя. Просто голову задурил вам этот благородь. И лучше без него нам будет. Потому что мы сила. А он так – барчук. Белая кость…

Если бы Бекетов изучал историю бандитизма, то знал – в любой уважающей себя банде такое происходит практически всегда. Передел власти. Убийства претендентов на трон. И воцарение самого живучего и подлого. Или просто самого удачливого.

И таковым оказался Бекетов. С его крестьянской предусмотрительностью, предчувствием и практичностью он всегда успевал сделать шаг первым…

Глава 26

1932 год

Прошли первомайские праздники. И Апухтин ощутил себя немножко ущемленным.

Любил он этот праздник и его чарующую атмосферу, демонстрации, транспаранты, всеобщее ощущение счастья и единства со всей любимой страной и с такими же, как он, трудящимися людьми. С теми самыми гражданами СССР, которым принадлежит будущее.

В свою прокурорскую бытность он всегда ходил в отдельной колонне служащих с флагом или с плакатом, изображающим буржуя на мешке денег и в цилиндре, которого бьет по башке красный пролетарский кулак. Простенькие наивные изображения твердили – мы единая сила, нас не сломить никаким капиталистам и интервентам. Это был не просто лозунг, а истинное убеждение советских людей.

Но оперативным сотрудникам участвовать в массовых мероприятиях запрещено. Незачем им светиться лишний раз. Мало ли кто тебя запомнит с транспарантом в руке и в военной форме. Так что первомайскую демонстрацию он наблюдал со стороны, в толпе зевак и милиционеров в гражданской одежде, обеспечивающих порядок на мероприятиях.

Праздник прошел. Потянулись рабочие будни. С ощущением, что искомое где-то близко, и с отчаяньем, что его так и не удается ухватить, несмотря на титанические усилия. Не хватало в этой картине одного штришка. Одного фактика, чтобы бандшайка «Бесы» предстала во всей красе и приготовленной для ликвидации.

Утром секретарша Ниночка принесла в его кабинет почту и газеты. И, потупив глаза и стандартно покраснев, исчезла.

Апухтин быстро просмотрел прессу. Нужно ощущать пульс страны. А порадоваться было чему.

Страна рвалась в небеса. Прошел первый полет советской летающей лодки «МБР-2» и дирижабля «СССР В-1». Как на дрожжах росло промышленное производство. В подмосковном Долгопрудном начал работать комбинат по производству и эксплуатации дирижаблей «Дирижаблестрой». Вступили в строй Магнитогорский металлургический комбинат и Нижегородский авиастроительный завод. Заработали Воскресенский химический комбинат и Первый московский шарикоподшипниковый завод. Состоялся пуск первой доменной печи на Кузнецком металлургическом комбинате.

Теперь почта. Каждый день приходили ответы на запросы, спецпроверки и прочее, прочее, прочее. Документы были под грифом «Секретно» или обычные, не грифованные. Большинство не несли на себе полезной нагрузки и заканчивались: «в ходе проверки результатов не получено». Все это приобщалось к материалам уголовного дела по бандитизму или к агентурному делу «Бесы».

Апухтин обратил внимание на конверт с обратным адресом «ОГПУ Дальневосточного края». И почему-то у него екнуло сердце в сладостном предчувствии. Его кольнуло ощущение, что именно там может быть нечто важное.

В пакете было три листка, отпечатанных на пишущей машинке, за подписью начальника Управления ОГПУ. Апухтин пробежал глазами первые строчки и озадаченно побарабанил пальцами по столу.

А ведь и правда любопытно. Он хорошо помнил, зачем посылал этот запрос. Помнил два трупа в степи. Один принадлежал неустановленному «интеллигенту», явно выбивающемуся из общего стандарта жертв «бесов». Руки его холеные были, не знавшие тяжелой работы. И отпечатки с них сняли, вот только установить, кому они принадлежали, не смогли.

А принадлежали они человеку, который разыскивается чекистами Дальневосточного края еще по делам Гражданской войны. Во время боев за Дальний Восток он хорошо свирепствовал там в компании с отчаянными уголовниками и каторжанами, захватившими в 1920 году Николаевск-на-Амуре, устроившими там страшный террор с массовыми расстрелами и провозгласившими так называемую Дальневосточную советскую республику. Одной из ее заправил, притом наиболее свирепой, была двадцатилетняя племянница дальневосточного генерал-губернатора, получившая от уголовников кличку Маруся. Говорят, это она послужила прототипом героини известной в узких кругах уголовной песни – что-то там про то, как прибыла в Одессу банда из Амура, и в ней была Мурка в кожаной тужурке. Основных «бандитских республиканцев» еще в двадцатом по решению Реввоенсовета быстренько пустили в расход. Но многие разбежались. Кугеля арестовали, зачем-то отдактилоскопировали, но перед рассмотрением дела он сбежал.

И как такой ушлый экстремист и матерый убийца сам стал жертвой? Странно это, очень странно.

Итак, Кугель Лев Иванович. Краткая биографическая справка. По некоторым сведениям, до революции принадлежал к боевке левых эсеров и принимал участие в нападении на генерал-губернатора одной из губерний на Украине. Когда дела на фронтах Первой мировой пошли совсем неважно и требовалось новое пушечное мясо, в том числе офицеры, то золотые погоны стали давать кому ни попадя – студентам, служащим. Тогда призвали на военную службу и Кугеля, произвели в прапорщики. После свержения государя императора он пытался принимать активное участие в революционных делах вместе с левыми эсерами. Что-то у него пошло там наперекосяк, и его следы теряются. Возникает он на Дальнем Востоке. А потом исчезает вовсе.

Кугель… Апухтин откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, пытаясь поймать ускользающую мысль. Где-то мелькала эта фамилия. Запомнилась как необычная, на которые следователь всегда обращал внимание. Но вместе с тем она была незначительная и проходная.

Кугель, Кугель, где же ты отметился?

Раздражение стало подниматься, будто зуд какой начался – так с ним всегда бывает, когда он со своей великолепной памятью не может вспомнить нечто необходимое.

Он прошелся по кабинету. Ударил ладонью по стене. Да что же за напасть такая? Где ты мелькал, прапорщик Кугель?!

В материалах дела. Точно. Но там тысячи фамилий. В каких именно списках? Перерывать все дело? На это неделю надо потратить, учитывая, сколько накопилось лишнего бумажного мусора.

Кугель. Вроде что-то с железной дорогой связано. Вон, два толстых тома лежат – списки тех, кто имел отношение к «железке» и знает все ее особенности, кто может позволить себе десяток лет безбоязненно грабить около станций и успешно скрываться.

Апухтин положил на стол эти два тома. И, опять расчихавшись от бумажной пыли, принялся листать их.

Уже заканчивал с первым томом, когда в кабинет зашел Васильев.

– Дела идут, контора пишет, – хмыкнул он, глядя на зарывавшегося в бумагах Апухтина.

– Вон, погляди. – Тот протянул начальнику краевого розыска письмо с Дальнего Востока.

Васильев внимательно ознакомился с ним. Потом пожал плечами без какого-либо намека на энтузиазм.

– Ну, хорошо. Установили еще одного потерпевшего. И какой нам с того толк?

– Пока не знаю. Но толк – дело такое. Вот его нет. А вот неожиданно и появился! – Апухтин опустил глаза к бумагам. И чуть не подпрыгнул, ткнул пальцем в строчку: – Вот он!

– Кто?

– Да этот самый Кугель!

– Ну-ка. – Васильев пододвинул к себе том.

В нем был список бойцов заградительного отряда, сформированного в 1917 году в Воронеже и обслуживавшего в числе прочего часть Северо-Кавказской железной дороги.

– Интересно. – Васильев был тертый калач и, когда видел информацию, дававшую хоть какой-то шанс в глухих делах, у него как у охотничьей собаки тут же уши вставали торчком. – Что бы все это значило?

– Выписывай мне командировку в Воронеж, – потребовал Апухтин. – Там и разберемся.

– Когда ехать хочешь?

– Лучше завтра…

Глава 27

1929 год

Бекетов поднялся по скрипучему рассохшемуся крыльцу и забарабанил по двери. Крикнул:

– Клим, встречай гостей!

Странно, но, отринув все человеческое, некоторые вдолбленные с детства правила поведения Бекетов продолжал соблюдать неукоснительно. Например, без спроса и стука в чужой дом не заходить. Есть такие ритуалы, которые напоминают тебе, ставшему зверем, что все-таки изначально у тебя природа была человеческая.

Заглянуть решил к своему подельнику он спонтанно – захотелось посидеть, обсудить грядущие дела, посамоварничать. Прихватил в ближайшей лавке связку баранок, которую сейчас держал в руке, помахивая ей.

Баранки Шкурник любил, как ребенок. А такого цепного пса надо иногда радовать гостинцем – чтобы видел, что не только его пнуть норовят, но и кормят с руки. Есть такая наука – дрессировка. Читал Бекетов о таком в газете. Он вообще в последние годы приобщился к чтению газет и даже иногда почитывал книги, чем страшно гордился. И находил в них пользу. Например, в творениях литераторов наслаждался сюжетами, подчеркивающими, насколько может быть ничтожной и порочной человеческая порода. Утверждался тем самым в своей старой мысли, что человек – скотина крайне вредная и в большинстве своем жизни не достойная. В одной из таких книжек прочитал про дрессировку. И нашел идею весьма полезной. Вот и дрессировал Шкурника из года в год.

Хотя результат этой дрессировки частично бракованный вышел. Ведь додрессировался до того, что Клим едва не перебежал на вражескую сторону. Хотя, чуя человеческую натуру, Бекетов и не сомневался, что он рано или поздно поддастся на уговоры сладкоречивого Кугеля, согласится пойти под новую руку, а то и собственноручно убить своего хозяина. Все к тому шло. Да, вовремя Бекетов с «благородием» разделался. Счет уже на дни шел.

Зато теперь в шайке все нормально, тихо, чинно и благородно. И все пойдет, как раньше, по накатанной колее. А у Бекетова было сейчас самое главное желание, чтобы ничего не менялось. Чтобы вот так вечно он выходил на «работу». Приносил в дом копеечку. И крушил черепа «микстурой». Не жизнь, а мечта!

– Что вы там, спите?! – крикнул Бекетов, когда ему никто не ответил и дверь не открыл.

Он раздраженно толкнул дверь. Та была незапертая и тут же подалась. Прошел в сени и зашел в комнату с низким потолком, рассохшейся старой мебелью и новинкой, являвшейся гордостью хозяина, – черной тарелкой радиорепродуктора в углу.

И тут Бекетов застыл на пороге как вкопанный.

В центре комнаты стоял, сложив руки на груди, Шкурник. И задумчиво разглядывал лежащее на полу женское тело, завернутое, как цыганка, в кипу кофт и юбок.

Присмотревшись, Бекетов опознал в теле Вассу, сожительницу Шкурника.

Кинув на гостя быстрый взгляд, Шкурник произнес:

– Здрав будь, Гордей Афанасьевич.

– И тебе не хворать, – кивнул Бекетов и указал рукой на безжизненное тело: – И как понимать сие непотребство?

– Да слишком языкастая стала, – отмахнулся Шкурник. – И десять рублей у меня взяла, когда я не давал. В общем… Да ты проходи, садись. Сейчас самовар поставлю.

Пнув ногой раскинувшуюся руку трупа, Шкурник прошел к столу.

Бекетов почесал затылок, но за стол присел, положив на него гостинец. Покосился на тело. Хозяин же дома на труп сожительницы не обращал никакого внимания. Будто ковер на полу лежал. Он вышел из комнаты и через некоторое время вернулся с исходящим паром большим медным самоваром на углях.

– Васса еще разогрела, царствие ей небесное. Прям перед тем, как разговор у нас с ней пошел по душам. – Шкурник повернул краник и начал разливать кипяток по чашкам – ярким, с цветочками. Потом налил заварки из пузатого чайника и произнес: – Ты пей. Хороший чаек. Васса травки специально собирала.

Бекетов, поморщившись, отхлебнул чая.

– Вот всегда так с бабами, – рассудительно и с некоторым оттенком грусти произнес Шкурник. – Одни заботы от них. Ей-то что. Она уже на небесах. А мне как теперь с трупом быть, а?

– Задал ты нам задачу, Климушка, – как от зубной боли, перекривился Бекетов.

Вассу ему жалко не было. Баба как баба. В рот Шкурнику смотрела, но иногда взбрыкивала, капризничала, болтала лишнее, часто специально злила своего благоверного и выводила на бурные чувства, не понимая, что шутит с огнем. Да и бог с ней. Одной бабой меньше. Вот только вопросы могут возникнуть, куда у Шкурника пропадает уже вторая сожительница. Или не возникнут? Она не местная. Уехала и уехала. Только тело необходимо хорошенько спрятать. Закопать поглубже. Но такое место приглядели уже давно.

Отведав чайку, бандиты принялись за привычную работу – сокрытие следов смертоубийства. Сперва тело положили в подпол, чтобы кто случайно не разглядел. Оно было довольно тяжелым, Бекетов кряхтел – у него заломило поясницу. А Шкурнику, бугаю, хоть бы что.

– Вот скрутит меня из-за тебя! – зло воскликнул Бекетов, потирая поясницу. – Из-за того, что злобу свою удержать не можешь, барагозник!

– Ну, прости меня, Гордей Афанасьевич, – буркнул Шкурник, как-то по-детски наивно взглянув на хозяина и виновато разведя руками. – Но дело-то такое, житейское.

– Такое-сякое, – проворчал Бекетов.

На этом их труд не закончился. Следующим вечером пришлось вытаскивать тело из подпола, грузить на подводу, прикрывая рогожей. И опять заныло в пояснице. И страшно захотелось врезать «микстурой» Шкурнику по башке и тоже уложить его на подводу. Сколько же забот из-за его дурного нрава и отношенияк бабам!

Труп под покровом темноты свезли за город. В место, где мало кто бывает. Развалины там какой-то солдатской казармы. Копали землю долго и глубоко. Точнее, копал Шкурник. Копал, копал, да и закопал свою сожительницу.

– Уф. – Шкурник вытер пот на лице и перекрестился. – Покойся с миром, Васса! Теперь одна забота осталась.

– Какая? – заинтересовался Бекетов.

– Новую бабу найти.

– Ты без них чего, ну совсем никак? – изумленно уставился на подельника атаман.

– Никак. Трудно без них жить, – как-то покаянно произнес Шкурник…

Глава 28

1932 год

Майская погода на юге России является преддверием грядущей жары. Светит солнце, которое теперь всерьез и надолго. Птички поют. Зелень покрывает все, веселя взор. Красота, особенно после холодной затяжной степной зимы с ее ледяными ветрами.

Апухтин ехал на поезде в Воронеж, глядя в окно на российские просторы, бесконечные леса, поля, городки и деревни.

Благо путь был недалекий, хотя и тащился почтовый поезд медленно, останавливаясь чуть ли не у каждого столба. Ранним утром состав дотрюхал до конечной станции с множеством разъездных путей, бесчисленными корпусами железнодорожных мастерских.

Двухэтажный старый вокзал выходил на площадь, встречавшую путников плакатом: «Трудовой народ, строй воздушный флот». Сама площадь была небольшая и плотно заполнена народом, носильщиками с багажом. В ряд на брусчатке стояли извозчики и даже пара таксомоторов.

Разузнав у постового милиционера, как добраться по нужному адресу, Апухтин нашел указанный автобус и с трудом втиснулся в его тесный салон.

В городском уголовном розыске начальник отдела Тальянов встретил командировочного как родного. Это был высокий атлет с простым и честным русским лицом, на вид чуть больше тридцати лет. Поверх модной футболки в полоску у него был накинут узковатый пиджак, выгодно очерчивающий мощные рельефные мускулы. На лацкане сиял только что введенный значок «Ворошиловский стрелок». Улыбка у парня была открытая, а рукопожатие – сильным, но каким-то аккуратным, со всем уважением.

– Витя, – представился он.

– Исай, – улыбнулся Апухтин.

– Мне Василь Василич телеграфировал по твоему поводу. Мы на «ты»? – спросил Тальянов.

– Можно и так, – кивнул Апухтин.

– Ну вот и хорошо. Эти китайские чинопочитания не для розыска… Скажу сразу, для трижды Василия сделаю не только возможное, но и невозможное. Ты знай, что это легендарная личность на всем юге России и многие ему обязаны. Не поверишь, лично мне он аж два раза жизнь спас.

– Он ничего не говорил.

– И не надо, – хмыкнул Тальянов. – Давай, излагай диспозицию. И будем вырабатывать тактику и стратегию.

Апухтин вкратце расписал ситуацию. И для ее разрешения ничего невозможного, которое было обещано, не потребовалось. Даже документы не надо было поднимать. Услышав о заградительном продовольственном отряде, начальник угрозыска сразу выдал расстановку:

– Там товарищ Артем комиссарил. Кремень человек.

– И как его искать? – поинтересовался Апухтин.

– А чего его искать? Артем Сергеевич Абдулов сейчас мирными делами занят. Большой человек, кстати. Руководитель административной комиссии Президиума исполкома всей нашей Центрально-Черноземной области! Но не чванливый и людям доступный. Пойдем, познакомлю. Заодно по любимому городу проведу. Покажу, как он красив.

На улице было шумно от звона трамваев, цокота копыт по брусчатке, рева двигателей и человеческого многоголосья. И, казалось, каждый встречный почитает своим долгом поздороваться с начальником розыска. Тот кому-то кивал в ответ, кого-то демонстративно не замечал. А с кем-то перекидывался словечком. В результате поход по времени прилично растягивался.

– Всю жизнь здесь живу. Третий год уголовным розыском заведую. И весь город меня знает, – с оттенком гордости произнес Тальянов.

Пока шли, Апухтин, страшно любивший узнавать новые города и ощущать их индивидуальный пульс, исправно оглядывался по сторонам. Его жена родом из Воронежа, но сам он никогда тут не был и с интересом разглядывал старые солидные дома, храмы. А начальник розыска пояснял, где они идут, и при этом маршрут выбрал, позволяющий увидеть хотя бы часть достопримечательностей.

Нередко первое впечатление от города бывает и самым правильным. Воронеж сразу произвел на Апухтина доброе впечатление. Ростов-папа будто излучал волны вечного деляческого южного мельтешения в поисках мелкой выгоды. Не то что он какой-то порченый, но будто прогнутый немножко не в ту сторону. В Воронеже было больше трудового достоинства. Ощущалась энергия великих свершений, широкого промышленного строительства, охватившего город, чем он сильно походил на тот же Свердловск. Именно из этих мест пошел русский флот, здесь Петр Первый спускал с верфей морские суда, и сегодня его памятник смотрит на свершения потомков в Петровском сквере. Здесь сегодня работают гигантские заводы. И население какое-то, что ли, упорядоченное. Куда меньше шпаны и побирушек, чем в том же Ростове. Нет мальчишек, торгующих поштучно папиросами и конфетами. Куда больше спешащих на работу работяг. И лица более сосредоточенные и суровые.

В городе сочетались старые одноэтажные районы с помпезными дореволюционными и современными зданиями. Маячили вдали купола церквей. Радовали глаз живописные парки и скверы.

– Это «утюжок». Недавно сдали, – кивал с гордостью Тальянов на многоэтажное здание с полукруглым фасадом, огромными сияющими витринами и надписью «Универсальный магазин». – Почти что столичный ГУМ. А на последних этажах вся наша пресса и профсоюз прописались. Мощно?

– Мощно, – с улыбкой кивнул Апухтин.

Потом открылось тяжелое официально-монументальное здание Центрально-черноземного обкома партии. Театр, памятники – все как положено в крупном промышленном областном центре. Не Москва, конечно, но впечатляет.

Наконец, добрались до недавно отстроенного в конструктивистском стиле здания Юго-Восточной железной дороги – величественного, закругленного, с массивной башней. А за ним располагался небольшой особнячок, куда они и держали путь.

Вахтер на дверях торжественно объявил, что товарищ Артем, его здесь именовали исключительно так, на месте.

Кабинет руководителя административной комиссии был очень просторный, на самокате можно ездить. На стенах висели неизменные портреты руководителей государства и классиков марксизма. Стояло несколько массивных, до потолка, шкафов с книгами и папками.

Начальник розыска вежливо поздоровался с хозяином кабинета и объявил:

– Вот, Артем Сергеевич, привел к вам в гости сотрудника нашего с Ростова. У него вопрос по старым революционным делам.

Товарищ Артем вылез из-за покрытого зеленым сукном стола на львиных ножках и шагнул навстречу посетителям. Ростом он был даже повыше Тальянова. Весь кряжистый, заматерелый, голова седая, как лунь. Морщины делали лицо суровым и неприступным, но стоило ему улыбнуться скромной и доверительной улыбкой, как он тут же вызвал к себе расположение.

– Ну, так присаживайтесь, гости добрые, – пригласил хозяин кабинета.

Настороженности, которая возникает обычно при визитах представителей органов, в нем не было и в помине. А только спокойствие, уверенность в себе и доброжелательность. Действительно, кремень-человек.

– Говорите, что стряслось, – предложил Абдулов.

– Да дело очень старое, – пояснил Апухтин. – Еще по заградительному продотряду.

В двух словах он расписал ситуацию. Товарищ Артем задумался. Наморщился, будто пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль.

– Кугель, Кугель. Что-то знакомое. А что?

Он помолчал. И неожиданно хлопнул так ладонью по столу, что массивный бронзовый чернильный прибор подпрыгнул:

– А ведь помню такого! Из студентов. Все пытался к нашему рабочему делу примазаться!

– И что он представлял из себя? – поинтересовался Апухтин.

– Прохвост, одно слово. Время сам знаешь какое было. К нам разный народ приходил. Работа опасная, можно было и пулю схлопотать. Но вполне можно было и нажиться. Вот и швартовались у нас и герои, и кусочники.

– Этот из кусочников?

– Именно… Двое их было. Вышиб их к чертям, когда они конфискованное мясо через спекулянтов стали толкать. Мог бы и расстрелять – тогда с этим делом строго было. Но пожалел дураков. Учел их заслуги.

– А с кем вместе вышибли? – Апухтина заинтересовал этот момент.

– Да не помню, – досадливо произнес товарищ Артем и, видя разочарованное выражение на лице гостя, успокоил его: – Не горюй, парень. Сейчас узнаем.

Он грузно поднялся со стула. И полез в шкаф в дальнем углу кабинета. Тот был сверху донизу заполнен папками, фотоальбомами. Абдулов сдвинул в сторону на ажурном секретарском столике на изогнутых ножках массивную черную пишущую машинку и начал выкладывать на освободившееся место фотоальбомы.

– Все собираюсь организовать в третьей школе музей заградительного отряда, – поведал он, усаживаясь на стул перед столиком и приглашая Апухтина последовать его примеру. – Там раньше гимназия была, а после революции штаб-квартира нашего отряда. Героического отряда, скажу. Все же много жизней мы тогда спасли. Спекулянтов шерстили так, что только пух и перья летели. Еду для голодного города изымали. Есть за что землякам нам спасибо сказать. А другим нас проклясть. Жестокое время было… Вот с расчетом на увековечивание памяти для потомков и делали тогда снимки. Даже фотограф у нас свой профессиональный был.

Товарищ Артем принялся листать альбомы со старыми, пожелтевшими от времени, но вполне четкими и профессионально сделанными фотографиями.

– Это весь наш отряд… А это мы на выезде. Тогда двух человек потеряли. Не думали, что так закончится… А это мы наших бойцов в Красную армию провожаем, бить белую сволочь, которая к городу приближалась.

Товарищ Артем листал фотоальбом, и глаза его затуманивались воспоминаниями. Он заново переживал страшные и героические дни.

– Вот, – внезапно хлопнул он по фотографии. – Звено красного командира Гандлевского.

Внизу фотографии была подпись с фамилиями командира и каждого бойца.

– Вот ваш Кугель, – ткнул товарищ Артем в высокого, с презрительной миной на лице, одетого в полувоенную форму и в фуражке субъекта, от которого за версту разлило старорежимной закваской. – Экий франт… А вот его сотоварищ по торговле мясом. Их двоих мы тогда и вышибли.

Товарищ Артем указал на невзрачного невысокого мужичонку, уже в возрасте, с черной бородой. Бросалось в глаза, что шинель у него справная, а вот на ногах обмотки. На плече «мосинка». На рукаве повязка. И подпись «Бекетов Г.А.».

У Апухтина в голове запульсировал тревожный сигнальчик. А ведь этот мужичонка вполне подходил под описание низкорослого душегуба, которое дал спасшийся «ходок». Ниточка, ведущая к преступникам, натянулась сильнее. Очень подозрительная связь нарисовывалась. Хотя выводы пока делать рано.

– А откуда этот Бекетов, не помните? – спросил Апухтин.

– По-моему, из Гремячинского района. Село с каким-то странным названием. Десятое какое-то.

– Восьмидесятное? – предположил начальник розыска.

– Вроде бы… Еще какая-то история с этим прощелыгой неприглядная была, на которую мы глаза закрыли. Но уже и не вспомню.

– Возьмем фотокарточку? – спросил начальник угрозыска.

– Да конечно, если надо. Только потом вернуть постарайтесь.

– Постараемся, – кивнул Апухтин.

Он наскоро составил коротенький прокол допроса, а также выемки фотографии.

– Восьмидесятное – это такое село в полусотне километров от Воронежа, – пояснил Тальянов, спускаясь по ступеням особняка. – Бывшая казачья станица. Считай, небольшой город. И найдем мы этого Бекетова там в два счета. Я с тобой сам поеду.

Следующим утром Апухтин и Тальянов с комфортом расселись в числящейся за угрозыском новенькой отечественной легковушке «НАМИ-I» с брезентовой крышей и притороченным к спинке заднего сиденья запасным колесом. И машина, подняв пыль, устремилась прочь от Воронежа.

Заехали они в райцентр. Там нашли отдел милиции, откуда прихватили участкового, как раз прибывшего туда на совещание. И отправились в Восьмидесятное.

По дороге участковый пояснил, что на участке уже пять лет, но никакого Бекетова в глаза не видел и о нем не слышал.

– Но это не беда, – успокоил он. – У актива спросим.

Активом оказался сидящий на скамеечке перед своим бревенчатым домом дед лет семидесяти от роду – бородатый, крепкий и хитрый. Услышав о Бекетове, он растянул губы в ехидной улыбочке:

– Гордейка? Был такой. Безалаберный, непутевый. Все как перекати-поле по жизни летел – еще до революции начал это. При царе с надела своего земельного жил, сдавал его внаем. А потом и его потерял. Давно здесь не был. Как брата жены своей убил.

– Что?! – воскликнул Апухтин.

– Порфирия. Тот еще хуже был. Пьяница горький. Вот Гордей его зарубил и убег. Это сразу после революции было.

– И с рук сошло? – удивился Апухтин.

– Ну, так конечно. Тогда можно было. Революция же. Жандармов уже не было, а ЧК еще не было. Некому разбираться. Тем более он к красным подался. Даже каким-то начальником по продуктам заделался.

– А потом?

– У Борюсика жил в Свидридово. А затем и Борюсик помер. И Гордей как-то затерялся.

– Так ни разу и не навещал родные края? – не поверил Апухтин.

– А некого ему тут навещать. И незачем. Дом сгорел. Землю забрали. Селяне его ненавидели… Но видел я его как-то.

– Где и когда?

– Года три назад. На станции «Кавказская». С какими-то крестьянами шел. Поздоровался я с ним чинно, как и положено. А он рожу воротит – мол, знать тебя не знаю. Одно слово – бобыня чванливый.

Тут Апухтин вцепился в деда и не отставал, пока не получил примерную дату, когда тот видел Бекетова на «Кавказской», и описание его спутников.

– Спасибо, дедушка, – с благодарностью произнес Апухтин, выяснив необходимое.

– Да уж власти всегда чем могу, помогу. Да и власть мне поможет. Как с моим дельцем-то? – требовательно спросил он участкового.

– Решается. Не боись, дед Афанасий, сделаем.

– Ты уж постарайся.

Апухтин принялся писать протокол допроса. И душа его пела. Вот и сложилось все. Именно в то время, когда дед видел Бекетова с двумя крестьянами, в тех местах «бесами» были убиты два человека. Может быть столько совпадений? Может. Теоретически. А практически – теперь у него есть убийца. Бекетов наверняка именно тот «бес», которого ищут с таким тщанием. Это уже много. С этим можно работать!..

Глава 29

1931 год

Бекетов согнулся за освещенным коптилкой столом в доме у Апанаса Тоцкого, которому сбывал всякое имущество, а заодно и останавливался, когда выходил на «работу». Прикусив язык, душегуб окунал перо в чернильницу и тщательно выводил слова.

Он взялся за старое – за письма. И пытался ими вытащить из дома жену убитого крестьянина со всеми семейными накоплениями и дорогим имуществом.

Текст в общем-то уже был выверен, отточен. Нужно было его только немножко подрегулировать под личность жертв и обстоятельства. Что Бекетову давалось просто. Он не только умел писать грамотно. Еще он владел любым почерком и мог подстроиться под стиль любого крестьянина. Это не раз сильно помогало в «работе».

«Шлю поклон тебе, дорогая моя супружница. И сообщаю, что жизнь моя идет по-задуманному и даже лучше. Устроился я сыто у добрых людей, которые приняли как своего, и мы теперь друг другу помогаем. Думаю вступить в колхоз, который тут, не в пример нашему, весь колосится и за трудодни богато платят. Так что мое слово – будем обустраиваться здесь. Поэтому продавай вещи, собирай деньги и езжай ко мне. Жду тебя на станции «Гулькевичи» ровно через месяц».

Пару дней назад, в трескуче-жаркий изнурительный летний день, Бекетов с Опарышем убили крестьянина, приехавшего в поисках работы с Украины. Нашли у него в сумке письмо, которое он намеревался отправить жене.

Взяли у того «барашка» совсем немного, лишь поездку оправдали. Но в разговорах крестьянин обмолвился, что хозяйство у него не бедное и удалось кой-какой капитал подкопить на черный день. Но дома у него какие-то проблемы возникли с селянами и с властями. Поэтому давно задумывал на новое место переехать. И вот вроде собрались, а он присматриваться поехал. Колхозы с совхозами ныне по всей стране растут как грибы после дождя. И рабочие руки им требуются.

Стоя над трупом, Бекетов чуял запах близкой наживы, которая вполне может упасть в подставленные ладони. И решил провернуть уже отработанный трюк с письмом.

В первое время эта махинация его сильно напрягала. Ему казалось, что на перроне в назначенное время их будет ждать не вдовушка, а наряд милиции. Тут множество вариантов. Вдова могла не поверить письму. Там могло не оказаться чего-то такого, что всегда бывает в их письмах. А может, вообще, в письме по договоренности должно быть какое-то условное слово, а если его нет, значит, надо бить в набат. Но страхи были надуманными. Не настолько искушенными были крестьяне для таких умозаключений. А вообразить, что отца семейства убьют и будут от его имени писать письма, – это вряд ли пришло бы в голову и куда более образованным людям. Так что былого напряжения уже не было. Но «работа» была ответственная. И срабатывала ловушка примерно в одном случае из трех. Однако эти дела и оказывались в итоге самыми наваристыми.

На этот раз расчеты Бекетова оправдались. Через две недели пришло на почтамт в Гулькевичах письмо, что женщина все сделала, как просил ее строгий, но очень дорогой сердцу муж. И она готова в скором времени прибыть со скарбом и деньгами.

И все бы хорошо, но между строчек читалась нешуточная настороженность. Точнее, настороженность в таких письмах всегда имела место быть. Но сейчас она перерастала в стойкую подозрительность. Женщина просила мужа встретить ее лично, ибо побоится довериться незнакомым людям, пусть даже и отрекомендовавшимся как его добрые знакомые.

Вот тут был затык. Могла ведь не поехать с неизвестными людьми. Да еще шум поднять. Как-то необходимо было усыпить ее бдительность. Раньше с этим справлялась одна Зинаида, которую брали для прикрытия на дела. Но сейчас ее дара убеждения явно не хватит. «Овечка» слишком непроста.

И тут Бекетов нашел отличный выход из положения. Когда приблизилось время встречи, он сказал сожительнице:

– Собирайся сама и собирай детей.

– Зачем? – не поняла она.

– На «работу» поедем!

– А детей-то зачем? – всполошилась Зинаида.

– А они уж почти взрослые. Пускай к делу приобщаться начинают!

– О-хо! – Сожительница всплеснула руками. Но перечить не стала, только смотрела на своего мужчину испуганно и неожиданно неодобрительно.

Они погрузились на поводу. При этом Зинаида украсила ее цветами и ленточками, чтобы придать более праздничный вид. Заехали в Армавир. Взяли там Шкурника. И веселой толпой отправились в Гулькевичи.

Высокая полноватая женщина с цепкими глазами и неулыбчивым лицом вечером прибыла на станцию Гулькевичи вместе с семилетним сыном. Там ее уже ждал Бекетов с целым табором сопровождения.

Как он и рассчитывал, у «овечки» вид встречающих, среди которых была женщина с двумя детьми, которым было лет пять-шесть, притупил всю подозрительность. Ну какой злодей все свое семейство потащит на черное дело? Тем более люди оказались обходительными. Они все улыбались и кланялись, а женщина, назвавшаяся Зинаидой, так сразу стала ворковать об их, о женском. И дети как-то нашли общий язык, лепетали о каких-то своих мальчишеских важных делах, хвастались друг перед другом всякой мелочью, типа ножичков и камешков, которые мальчишки во всем мире всегда таскали в своих карманах. В общем, все выглядело очень пристойно и совсем не опасно.

– В степь нам теперь. Где муж работает, – объяснил охотно Бекетов. – Путь не близкий.

Все вещи брать женщина с собой не стала. Часть оставила в камере хранения. Вернется за ними потом, когда обустроится.

Телега катила, поскрипывая, неторопливо по проселочной дороге за досужими разговорами. Дети колготились, смеялись. Крестьянский сын показал своим новым друзьям мастерски сделанную и выкрашенную в красный цвет игрушку – деревянную лошадку со всадником в буденовке и с шашкой в руке. И гордо сообщил:

– Это батя сделал. Он сильный и страсть какой рукастый.

– Давай меняться! – предложил старший сын Бекетова.

– Нельзя. Батин подарок!

Быстро смеркалось. А когда солнце село, дальше все пошло по отработанному сценарию.

Остановились на привал в нескольких верстах от станции. Там было глинобитное хозяйственное строение, в котором уже года три никто не появлялся. Обустроились на ночлег. Уставшая «овечка» с «ягненком» быстро заснули. И можно было начинать «забой».

Зинаида отвела детей в лесок неподалеку – рановато им еще на такое смотреть. Сказала сидеть там тихо и ждать, пока не позовут. И вернулась в постройку.

Бекетов угостил приговоренную женщину и ее ребенка «микстурой». Те даже и не вскрикнули, сразу отправились на небеса, оставив убийц разбираться с их поклажей.

После этого бандиты аккуратно стянули одежду. Забрали все, что можно.

Зинаида прикинула, что рубашечка с ребенка ее младшенькому хорошо подойдет, только надо ее хорошо отстирать и выгладить. Не понесет ее на базар. Это уже была не первая носильная вещь, которая досталась детям Бекетова от убитой детворы.

Потом в лесу Бекетов забрал терпеливо ждущих его сыновей.

– А тетя Лена с Антошкой где? – спросил младшенький.

– Ушли. Дальше не поедут, – недовольно буркнул Бекетов и протянул ему красную деревянную фигурку конного красноармейца: – Это тебе от Антошки подарок.

Счастливый младшенький схватил игрушку. А второй сын смотрел на отца с каким-то угрюмым пониманием. Он вообще уже о многом начал догадываться – не по возрасту.

На станции бандиты получили, как обычно, в камере хранения вещи.

– Добрый навар! – кивнул Бекетов, когда в Армавире делили добычу в доме у Шкурника.

Вокруг них крутилась новая сожительница Шкурника – полнотелая и разбитная Екатерина. Она жадно глядела на деньги.

– Эх, кабы такое, да почаще, – облизнулся Шкурник.

– Будет еще, – пообещал Бекетов. – Главное, с умом подходить.

– А ловко ты, – захохотал Шкурник. – Письмо. Приезжай!

И Бекетов рассмеялся вместе с ним. Действительно, получилось все легко и весело. Как всегда…

Глава 30

1932 год

В кабинет зашел хозушник – полноватый, вечно деловой, в помятой военной форме. Под мышкой он держал объемную коробку из-под женской шляпы. Торжественно водрузил ее на стол. Снял крышку. Внутри картонки лежали новенький примус, немножко потемневший подстаканник со стаканом, ложки и мятый медный чайник.

– Бери, Исай, пользуйся, – благосклонно произнес хозяйственник.

Апухтин даже покраснел. Ему стало неудобно – за что такая милость? Хотя все эти вещи для его комнаты в общежитии очень даже пригодились бы, но он начал отнекиваться:

– Да полно, Иван Николаевич. Это лишнее.

– Удивительно. Ты единственный, кто ничего у меня не просит, – умильно посмотрел на Апухтина хозяйственник. – Всем что-то все время надо. А тебе ничего. Так что если о тебе не позаботиться, ты сам о своем быте даже не вспомнишь.

Апухтин расписался в накладной. И после этого хозяйственник исправно притаскивал ему какие-то необходимые в быту вещички и наслаждался сценой, когда тот начинал скромно отнекиваться.

Между тем дело «Бесы» продолжалось. Конечно, сдвиг был большой. Теперь стало понятно, кого искать.

– Голову на отсечение даю, что Бекетов порешил этого Кугеля как своего подельника, – сделал заключение Васильев. – В бандшайках это сплошь и рядом. Сперва эти красавцы руки себе режут и на крови в вечной дружбе клянутся. А потом начинается – то деньги не так поделили, то кто-то слишком много на себя брать стал и подельников не уважает. И ножиком по горлу.

– Думаешь, Бекетов теперь один злодействует? – спросил Апухтин.

– Уверен, что нет. Одному столько не натворить. Еще кого нашел. Зверья лютого на Руси много и не сильно убавляется.

Оперативники забросили широкую сеть розыска. Полетели по телеграфу запросы, не возникал ли где Бекетов. Но его фамилия нигде не фигурировала. Хотя это ни о чем не говорило – он сто раз за это время мог выправить документы с чужими реквизитами.

У следствия имелась одна-единственная фотография фигуранта. Плохо было, что с той поры, как она была сделана, прошло много времени. За четырнадцать лет фигурант наверняка сильно постарел и изменился. Тогда это был мужчина в расцвете сил, а сейчас ему уже за пятьдесят, возраст почтенный, почти что старик. Но другого фотоизображения достать не удалось.

Фотографию увеличили, подретушировали, размножили типографским способом и разослали ориентировкой по всем территориальным подразделениям милиции и ОГПУ Северо-Кавказского края, а также по смежным регионам. Также в этой ориентировке имелся рисунок судебного художника со зверской физиономией сообщника, составленный со слов чудом выжившего «ходока».

Теперь эти изображения множество оперативников вколачивают в свою память, чтобы при случае вычленить похожие физиономии в толпе. Предъявляют доверенным лицам – в торговле, в гостиницах, на железнодорожных станциях. И заставляют быть предельно внимательной агентуру, которую ориентируют на розыск, о чем делают отметки: «Дано поручение осведомителю Лещу», «Дано задание агенту Пролу».

Начался жаркий июнь. А поиск все шел. И все усилия успешно вылетали в трубу.

В высокое полукруглое окно кабинета начальника краевого уголовного розыска светила полная луна. Васильев с Апухтиным, утомленные дневной суетой, наслаждались обрушившейся в поздний час на управление тишиной. Состояние у обоих было какое-то опустошенное и странное. Такое бывает, когда чего-то ждешь с нетерпением, а оно все не происходит. И ждать устаешь, и надеяться. Но деваться некуда.

– Прокурор, тебе не кажется, что мы просто бьемся башкой о стенку? – сказал Васильев, затягиваясь крепкой папиросой. – Стенке все равно. А у нас искры из глаз сыпятся. Светят, но не греют.

– А искомое совсем рядом. – Апухтин отхлебнул чай из стакана в подстаканнике. – Карты у нас на руках. Главный злодей известен. Мы с этим Бекетовым по одной железной дороге ездим, по одним улицам ходим. А он ускользает. Близок локоток, да не укусишь… Все же мы что-то упускаем.

– Конечно, упускаем. Прежде всего самого Бекетова с его шайкой, – хохотнул не слишком весело Васильев.

– Вот, смотри, – Апухтин встал из-за стола и подошел к карте на стене. – Свой кровавый след «бесы» оставили длинный. От Москвы до Осетии. Но больше всего у них дел здесь, – он очертил карандашом круг.

– Армавирский, Тихорецкий и Кропоткинский районы.

– И центр притяжения здесь что?

– Армавир, – ответил Васильев.

– Точно! Достаточно большой населенный пункт. Среди толп местного и транзитного народа затеряться легко. В деревне какой «бесы» давно на глаза бы попались. Считаю, в Армавире они хоронятся.

– Идея не нова, – напомнил Васильев. – Работаем мы по ней упорно. И безрезультатно.

– Ну, так надо еще упорнее. Давай на этот Армавир и окрестности бросим все силы. Да и перетряхнем его, как старое одеяло, всех клопов вытрясем наружу. Всех мутных людей без определенных занятий, склонных к антиобщественной деятельности, на просвет посмотрим. Глядишь, и попадется наш клиент.

– Ха, Прокурор! Да половина населения Армавира – это те самые мутные люди! Местечко еще то, похлеще Ростова будет.

– Так нагони туда полк осведомителей, Василь Василич. Оперов. Агентов скрытого наблюдения. Заново местную агентуру нужно мотивировать. И не формально, а пряники пообещать такие, чтоб только пыль из-под копыт!

– Всех нагнать, – кивнул Васильев. – А остальные участки края оголить? Ты же знаешь, у нас людей мало.

– Мало. И по военной науке должны мы их концентрировать в месте нанесения главного удара.

– А если место не то? Это ведь только наши абстрактные умозаключения по поводу Армавира.

– Тогда отсечем его и будем присматриваться к другим хорошим местам.

– Ну да. Год за годом… Все это чепуха на постном масле. Нужен какой-то ход. И нужно хорошо знать, кого трясти.

– Кого? – Апухтин задумался, а потом просветлел лицом. – Один узкий момент у нас не доработан.

– И какой же?

– Сбыт краденого. Барахла у бандитов много. Куда-то они его скидывать должны. А среди барыг – тишь да гладь. Хотя половина из них – наши агенты. Почему?

– Значит, сбывают в других местах. Или другим людям.

– Просто у тебя на связи серьезные барыги, имеющие авторитет. А есть еще шелупонь всякая мелкая, на которую вы и внимания не обращаете. Всякие купи-продай-почини.

Начальник розыска задумался и согласился:

– Есть резон в твоих словах.

– Ну и давай тогда работать. Сначала в Армавире составим список такой мелкой коммерческой шушеры. Проверим их как можем. Или разом накроем. Может, что и выйдет.

– Будет сделано, – без энтузиазма произнес Васильев. – Хотя уже и было сделано не раз.

– Теперь у нас это есть. – Апухтин ткнул пальцем в стену, на которой была пришпилена кнопками ориентировка с портретами подозреваемых. – Внешность двух «бесов». Хоть и корявенько исполнено, но все же что-то. Да и должно же нам наконец повезти!

– Да, оперская удача дама изменчивая, – задумчиво произнес Васильев. – Но упорного опера никогда не бросит навсегда. За дело!..

Глава 31

1931 год

Шкурник объявил, что водка его забирает слабо. Потому на столе теперь непременно стояла объемная бутыль крепчайшего самогона. Из которой сейчас двое сообщников-душегубов исправно подливали в стаканы мутную жидкость.

Екатерина, очередная сожительница Шкурника, сперва еще таскала им закуску – соленья, колбасы. Присаживалась за стол, обмениваясь ничего не значащими фразами. И вскрикивала, когда Шкурник щипал ее за бока. Но застолье сильно затягивалось, собутыльники достаточно окосели, прикрикнули на нее грубо пару раз. Катюха терпеть не стала, она все же была бой-баба. Поэтому поджала губы, выдала что-то заковыристо-матерное – привыкла на базаре, где раньше торговала дешевой мануфактурой, костерить кого ни попадя. Потом объявила:

– Мне дела с утра работать, а не пузо на завалинке чесать! Вы хоть до завтрашнего вечера бельма заливайте! А я спать!

И гордо удалилась.

Шкурник проводил ее задумчивым взглядом и проговорил с тоской:

– И эта свой норов кобылий показывает. Нарывается.

– Ага, – икнул Бекетов.

– Как-то не держатся бабы у меня, атаман!

– Так как им удержаться, если ты их всех решаешь под горячую руку?

– Дуры потому что. Вон Катюха. Вроде и справная, и все при ней. – Глаза Шкурника мечтательно затуманились, а потом сделались злыми и колючими. – И все равно. Уже начинает своей бабской дурью удивлять. И в мошну мою заглядывает. Ну зачем вот так?

– Ты бы лучше о деле думал, чем о бабах, – рассудительно произнес Бекетов.

Его всегда удивляло, с какой готовностью всегда вешались на Шкурника женщины, притом определенного развязного склада. Наверное, влекло их его неистовое звериное нутро. Прилипали всегда так, что не отлепишь.

– Так чего мне о нем думать? – недоуменно произнес Шкурник. – Думаешь у нас ты. Вон, еще благородие думал, пока думалку не оторвали. А моя забота – делать.

Бекетов кивнул, признавая правоту этой оценки. И тут у него в голове, шумящей от самогона, стали рождаться складные мысли и слова.

– Эх, Климушка. Ты полагаешь по недомыслию, что это мы просто на жизнь копеечку зарабатываем.

– Ну так а как же, – кивнул тот.

– Не-е-ет, Клим. Это моя борьба.

– Чаво? – Шкурник удивленно вылупился на атамана.

– Кугель был прав. Крестьянин – это самое вредное на Земле насекомое.

– О как! – крякнул Шкурник.

– Возится всю жизнь, как жук в навозе. Все в хату свою тащит. Все загрести хочет. Чтобы брюхо голодное набить да нищету плодить! И жить рядом с такими – это мученическая мука! И вечно он на тебя косится. Вечно требует, чтоб ты жил, как хочется ему, а не тебе. Вечно у него только зависть и осуждение. Осуждение и зависть.

– Это да, – кивнул Шкурник. – На себе это злобство окаянное ощутил. Идешь, а за спиной тебя так и полощат, так и клянут!

– Если бы только это. Он же тебя с жадной крестьянской хитростью все обмануть норовит. И обвести вокруг пальца. Хотя в итоге только сам себя и обманывает. Все чего-то рассчитывает и обсчитывает и все равно голодным сидит. И у него одна мечта – чтобы у соседа корова сдохла.

– И чтоб дом сгорел, – мечтательно добавил Шкурник. – Дома красиво горят. Особенно соседские.

– Ну да… Кто похитрее – тот соседей объегорит и долгами опутает. Вот так и живут – одни кулаки да батраки. Сейчас батраки собрались кулаков бить. Но те вернутся и опять их опутают долгами. И никакой колхоз это не изменит. Потому что так им во веки веков Богом положено.

– Ишь ты, – с уважением протянул Шкурник, оценивая полет мысли атамана.

– Поэтому не разбоем мы живем, Климушка. Это борьба наша, чтобы землю от этих мелких людишек очищать.

– Умнó, – кивнул Шкурник, ладонью зачерпнул с миски квашеную капусту и уважительно захрумкал.

– Ну а что делать с этим народцем? Христа забыли. Маркса не выучили. Только убивать их. Так что буду я его валять безотчетно. Буду «работать», пока сам не попаду в руки врагам своим.

Было видно, что из этой начальственной речи Шкурник мало что понял, но когда атаман болтал так воодушевленно, то и его помощник воодушевлялся следом.

Бекетов уперся взором в своего подельника:

– Ну а ты?

– А чего я?

– Ты-то для чего кровь льешь? Неужто только за деньгу легкую?

– Мне это дело сильно по душе, – расплывшись в довольной улыбке, признался Шкурник.

– Просто вот так убивать по душе?

– Ага. Вот он стоит. Живой. И на тебя смотрит. Раз! И ты стоишь. А он лежит. И жизни в нем нет. И такая радость от этого по всему организьму! Кажется, птички поют!

Шкурник от избытка чувств хватанул стопку самогона и крякнул.

– Вон, баба моя. Что-то гоношится. Себя показывает. Ругается. А тюк ее топором – и нет. Я есть – а ее уже и нет. Двух уже положил. И эту положу, – махнул Шкурник широкой ладонью в сторону комнаты, где дремала Екатерина. – То мне в радость. Потому что я буду жить. А она – нет!

Бекетов озадаченно посмотрел на подельника. Оказалось, что под толстой черепной коробкой этого племенного быка какие-то мысли бродят. Что-то он обдумывать пытается, что само по себе удивительно.

Потом атамана как током шибануло: а ведь Шкурник скоро опять прибьет и эту свою сожительницу.

– Ты это, заканчивай в доме своем злобствовать! – воскликнул он. – Лягавых еще напустишь.

– Не напущу. А напущу, так живым не дамся. Так что не бойся, Гордей Афанасьевич! Не выдам!

Доверия его слова у Бекетова не вызвали. Атаман вдруг совершенно четко понял, что рано или поздно Шкурник попадется, когда очередную свою бабу прихлопнет. А в руках милиции молчать не станет, да и выложит всю правду о шайке. Бекетов сам, к примеру, никого прикрывать не стал бы. Так зачем другим прикрывать его? Получается, Шкурник становится обузой. А обузу сбрасывают.

– Так что ты это кончай, – не надеясь на отклик, больше для порядка, произнес Бекетов.

– Кончу, – многообещающе произнес Шкурник. – Всех кончу!

И такая злость мгновенной судорогой прокатилась по его лицу, что Бекетов невольно отпрянул. И всем своим существом ощутил, что в эти «все» входит и он. Определенно Шкурник вслед за Кугелем сходил с ума.

И тут же, мотнув головой, Шкурник вернулся в свое обычное состояние. Опять в глазах его лишь собачья преданность и желание служить.

Бекетов как-то разом протрезвел и с горечью подумал, как же непросто все. Похоже, в банде опять настает перелом. И опять будет – кто кого…

Глава 32

1932 год

Васильев объявил, что личный состав угрозыска заработался, закуклился в своем тесном и мрачном мирке, не видит культурного света в сплошном тоннеле. Поэтому с парторгом они организовали в один прекрасный вечер культпоход в кинотеатр «Родина».

Многие сотрудники пришли с женами. И Апухтин, прибыший на сеанс вместе со всеми, им страшно завидовал. Эх, взять бы сейчас Аглаю под ручку. И сжимать ее ладошку во время сеанса.

Зал битком набит, билеты были в страшном дефиците, что и неудивительно. Показывали первый в СССР полнометражный звуковой фильм «Путевка в жизнь».

Апухтин и раньше любил кино. Воспринимал его как красивые движущиеся картинки. Но сейчас перед его взором предстало нечто куда более высокое. Сочетание изображения и звука будто приоткрыло дверь в другой, совершенно реальный мир. А драматическая жизненная история героев-беспризорников, которым коммуна открыла путь в новую жизнь, вызывала истинное сопереживание. В этом имелось какое-то колдовство. Так что после сеанса он не мог отойти от некоего культурного шока.

Впрочем, следующие дни выбили из него мысли о культуре и кинематографе. Потому что слетела с фиксатора и стремительно раскрутилась сжатая пружина событий.

Если долго долбить кувалдой по стене, то рано или поздно она осыплется. Притом одним махом. Так и получилось. Уголовный розыск столько времени пытался расколотить стену, за которой прятались душегубы, что от очередного, казалось, невзначай нанесенного удара она разом и рухнула.

Началось с новой командировки в Армавир. Апухтин за последний месяц уже третий раз оказывался в этом городе. А сейчас ему в компанию присоединились Васильев и Щербаков. Целью выезда являлось сориентироваться на месте, тряхнуть тамошнюю шушеру, а потом, если не поможет, начать методично просеивать всех подозрительных жителей тех местечек.

Добирались на поезде, поскольку «Форд» угрозыска сдох бы, но не одолел трех сотен километров от Ростова. И вот в окне вагона открылся раскинувшийся на берегу реки Кубань живописный город.

Еще двадцать лет назад Армавир числился армянским селом, а сегодня являлся важным промышленным центром – все же почти восемьдесят тысяч населения, шестьдесят промпредприятий и оживленный железнодорожный узел. Город сразу захватывал и охмурял своей нескончаемой человеческой круговертью и какой-то разношерстностью. Здесь возвышались православные храмы, татарская мечеть и армянская церковь. Здесь жили русские, армяне, евреи, ассирийцы, греки, персы, татары, горцы, немцы, да еще не пойми кто, за что это место прозвали Новым Вавилоном. А заодно здесь толпился темный народец всех национальностей и мастей. Масса народа приезжала и уезжала ежедневно. И здесь легко можно было затеряться лихому человеку.

Как только командировочные вошли в помещение уголовного розыска, так им сразу преподнесли сюрприз.

– Трудно сразу наверняка сказать. Но, возможно, дело сдвинулось, – обрадовал начальник местного угрозыска Нарек Далакян.

И вкратце описал диспозицию. Местные оперативники отнеслись к выполнению указания об ориентировании агентуры в русле отработки мелких скупщиков краденого со всей ответственностью. И вот вчера Далакян в конспиративном помещении – укромной комнате в местном кинотеатре – встретился со своим осведомителем. Тот носил уголовную кличку Жук, был разбитным и пронырливым воришкой, специализировавшемся на краже белья с веревок и чердаков. Самая низшая воровская категория. Но его ушлости и информированности это не убавляло.

Начальник розыска показал осведомителю типографски отпечатанные лица душегубов и поинтересовался:

– Не припомнишь, может, похожие протокольные хари вились около барыг?

Жук внимательно рассмотрел бумажку, повертел ее, только на зуб не попробовал. А потом объявил:

– Не, не видел.

– Они могут около всякой мелочи тереться. У портяночников. У всяких там прачек со спекулянтами.

– У мелочи. – Воришка задумался, выразительно почесывая лысеющий затылок.

Думал он долго и упорно, так что Далакяну захотелось его пнуть хорошенько для прояснения сознания. Но тут осведомитель просветлел лицом.

– Лева Еврей. Точно! Было это дней пять назад. Я ему кой-чего по мелочи скидывал.

– Это по какой мелочи? – прищурился Далакян.

– А, что было, то прошло, – небрежно отмахнулся осведомитель. – К нему в конуру зашел. А там двое. Сапоги принесли. Такие знатные, с подбоем. И очень большого размера.

– И что?

– Из этой компашки один зверь зверем, мохнатый, взгляд свирепый. Посмотрел на меня так, что душа в пятки ушла. А второй – похож вот на этого… Но не очень.

– Так похож или не похож?

– Да тут на бумажке типчик весь гладкий такой. А тот постарше, весь в морщинах… В общем, не он.

О том и сообщил командировочным из Ростова начальник Армавирского угрозыска.

– Постарше и весь в морщинах, – хмыкнул Апухтин. – Он!

– Точно, – кивнул Васильев. – Фотографии-то четырнадцать лет. А сапоги те редкого размера, похоже, с разбоя на Конармейской.

– Хорошо, если все срастается, – азартно потер руки Далакян. – И что, когда бомбить будем Леву Еврея?

– Да сейчас и начнем, – объявил Васильев.

Апухтин написал постановление о проведении обыска, поставил подпись. Местные оперативники двинули на разведку. И установили – клиент на месте и уже созрел для обработки.

Бывшая нэпмановская двухэтажная лавка, а теперь мастерская по ремонту одежды и сапог, находилась почти в центре Армавира – недалеко от недавно открытого кукольного театра. Хозяин, прозванный Левой Евреем, был личностью мелкой, но темной и всеядной. Частный портной, официально он штопал, перешивал, перелицовывал одежонку, втихаря же скупал у алкоголиков проматываемое имущество, а у воришек всякие безделицы. На том и жил, успешно кормя всю свою многочисленную семью. Никто внимания на него особого не обращал – ни воры, ни милиция. Еврей делает маленький гешефт – это их племени на роду написано. Ну и пусть делает.

Ближе к вечеру дом до отказа набился голосистым семейством Левы. Там присутствовали в постоянном шуме-гаме и выяснении отношений трое детей, вечно больная стенающая теща и двадцатилетний племянник Иосик. И, конечно, сам Лева, тщетно пытающийся выглядеть уважаемым отцом фамилии.

Появление в доме оперативной группы вызвало галдеж, как на одесском Привозе. В сплошной хор слились возмущенные крики и причитания о том, что милиция честных людей тиранит, вместо того чтобы искать воров, которые две недели назад с веревки простынь сняли.

Апухтин, хорошо знавший еврейские нравы и такие семьи, на этот галдеж внимания не обращал. Он по-хозяйски устроился за столом в большой комнате, в углу которой в этот же момент символически зазвонили напольные часы. Вытащил из портфеля бумаги. Положил рядом свою любимую автоматическую чернильную ручку. Монотонно зачитал постановление, не обращая внимания на сопутствующие едкие реплики. А затем предложил:

– Прошу выдать вещи и ценности, полученные преступным путем, краденое, предметы, изъятые из гражданского оборота, а также имеющие значение для уголовного дела.

– Какие такие предметы?! – возмутился Лева Еврей – полненький, маленький, кругленький, лысенький и страшно хитренький.

– Оружие, золото, валюту, – начал перечислять, сдерживая усмешку, Апухтин.

– Вы специально делаете мне смешно?! Тут и рубли не ночевали в достаточном для приличного общества количествах. А вы – валюта!

– А вот сейчас и проверим! – многообещающе произнес Далакян.

И началась работа. Оперативники перевернули весь дом. Обнаружили кучу всякого сложенного стопками барахла – рубахи, портки, даже горка лаптей.

Хозяин, глядя на такое бесчинство, заголосил с болью, как раненый:

– Ох, что делают злые люди! Опять, как в царские времена, простого трудящегося еврея притесняют!

Тут Апухтин не выдержал и едко осведомился:

– За что же тебя притесняют, трудящийся еврей?

– Так то ж ясно, как божий день, – всплеснул руками Лева, – так повелось с испокон веков. За то, что мы таки евреи!

– Ну да, – кивнул Апухтин. – Я, Лазарь Исаевич, сын местечкового сапожника-еврея, притесняю евреев за то, что они евреи.

– Ох, – всплеснул руками барыга. – Что же творится! Евреи служат тем, кто притесняет евреев. И в какой несгораемый шкаф вы спрятали свой стыд?

– Ты тут контрреволюционную пропаганду не разводи! – оборвал его Васильев. – Притесняют тебя за то, что ты деклассированный элемент и торгуешь краденым.

– О-о, – начал раскачиваться на венском стуле барыга. – Ох…

Наконец, появились первые находки. Васильев, спустившись в подвал, извлек из-за коробок с барахлом огромные сапоги. Сорок шестого размера – не меньше. Положил их на стол перед Апухтиным. Сотрудники переглянулись. Похоже, они угодили в точку.

У станции Конармейская неделю назад обходчики обнаружили труп мужчины – раздетый, с травмами, которые обычно оставляют «бесы». Сам мужичонка был не слишком великой стати, но ноги у него выросли неестественно большого размера. Прямо как ласты у любителей поплавать в море. И, конечно же, он был разут. Вот эти сапоги из подвала пришлись бы ему впору.

Разогнав все еврейское семейство по разным комнатам, Апухтин и Васильев остались наедине с Левой Евреем.

– Где ты эти сапоги взял? – спросил Васильев, нависнув над хозяином дома.

Тот только плечами пожал:

– С годами память становится дырявая, как тещино ситечко. Не помню.

– С трупа они, Лева. Человека убили. И с него сняли вот эти самые сапоги!

– А я знаю – с трупа или не с трупа? Мне не все равно? Чего трупов-то бояться? – затараторил еврей.

– А мне не все равно, – прохрипел с задушевной угрозой начальник краевого розыска. – Человека убили, чтобы ты копеечку наварил, паскуда.

– Не надо мне делать нервы! – затравленно воскликнул Лева. – Я не при делах!

– Где взял?! – гаркнул Васильев, взял мелкого скупщика за шкирку и встряхнул от души.

– Купил на базаре! – завопил Лева. – Ой, вы делаете мне больно! И обидно!

– Ага. – Васильев отпустил его, отступил на шаг, внимательно разглядывая, как экспонат на выставке. – Боишься их. Ты не тех боишься, Лева. Тебе нас надо бояться. Потому как ты, получается, соучастник бандитам и враг советской власти. И я добьюсь, чтобы тебя рядом с ними к стенке поставили… Ну, говори!

– Вам легко шуметь, товарищ милиционер! А мне всю семью топором он забьет! Он может!

– Кто?! Говори! А не то…

– Ой, не надо меня уговаривать. Я и сам соглашусь… Клим это. Его еще Шкурником кличут. Жил в деревне рядом с городом. А теперь на Ульяновской, за винным заводом. Дом там у него. Не был, не знаю точно где.

– Он к тебе один приходил? – отступая от Левы, спросил Васильев.

– Иногда один. Иногда с товарищем своим. Тот Гордеем представился.

– Эти? – Апухтин вытащил из портфеля и показал Леве бумажку с изображениями фигурантов.

– Ну, как-то не сильно оно и похоже. У Клима рожа еще страшнее. А второй… Что-то есть. Но он куда старше. Сморщенный. Почти старик. Нет, не он… Или он, если ему годков двадцать так надбавить. В общем, голова моя ходуном, и ничего наверняка не скажу, товарищи-господа.

– Писать умеешь? – спросил Васильев.

– Ха, вы еще спрашиваете! – возмутился Лева, и тут на него нашло словесное извержение. – Я так хорошо пишу, что могу описать и трепет листочков на деревьях, и всю окружающую несчастную жизнь. И я даже могу…

– Ты свою жизнь опиши, – оборвал словоизвержение Васильев. – Когда и какой товар тебе приносили эти двое.

– Так только те сапоги, – предпринял попытку закрепиться на последнем рубеже обороны Лева Еврей.

– Ты нас за доверчивых фраеров не держи, – почти ласково, как тигр, решивший зажевать давно приглянувшуюся дичь, произнес начальник краевого угрозыска. – Когда вещички Шкурник тебе сбрасывать начал?

– Год назад, – вздохнул Лева.

– И как часто?

– Ну, когда пару раз в неделю, а когда и пару месяцев ничего. Да всякую ерунду. Порты. Зипуны. И прочее.

– Куда ты их девал?

– Так вещи нужные, – развел руками Еврей. – Одному продашь. С другим обменяешься. На то и живем.

– Пиши. Подробненько. Когда, что и за сколько.

– За сколько. Ой, запамятовал.

– Так ты прочисть память. – Васильев взял его за нос, так что у барыги слезы потекли.

– Ладно, ладно. – Лева отпрянул. Потом взял с конторки листок и, пододвинув к себе чернильницу, принялся писать каллиграфическим почерком.

Взглянув на листок, Васильев хмыкнул.

Текст начинался просто: «Движимый высоким чувством рабоче-крестьянского патриотизма, спешу доложить о подозрительном бесчинстве на вверенном мне трудовом участке…»

Глава 33

1932 год

Тягостно как-то на душе у Бекетова было. Хмуро. Сковывала непонятная неуверенность. Лезли да лезли в голову нехорошие мысли. Вспоминались прошлые дела.

Нет, раскаянья в нем не было и в помине. Не имелось в его душе места для таких пустых чувств. И не приходили к нему ночью во сне души убиенных, упрекая в злодействах и взывая о мести. Те, кого он убил, для него просто были чем-то донельзя мелким и незначительным. Убить их – как мух со стола смахнуть.

Его пугало не прошлое. Его пугало будущее. Какая-то неуверенность в нем поселилась. И еще страх. Притом глодали они его так сильно, что это стало сказываться на «работе». Былой расчетливый кураж, который продержался столько лет, начинал уходить. Один «барашек» сорвался, другой. Потом Бекетов испугался забрать вещи убитой женщины в камере хранения на станции «Ея». Там поблизости маячил милиционер в белой форме. И у атамана просто ноги перестали слушаться. Хотя раньше с наглой мордой прошел бы мимо как ни в чем не бывало и получил бы свое. И никто бы ему слова не сказал, поскольку он выглядел в таких ситуациях всегда уверенно и обыденно, а не как урвавший кусок воришка, желающий забиться с ним подальше.

И банда стала ощущать – с атаманом что-то не то происходит. Стареет, теряет хватку. Опарыш с Сивым перешептывались за его спиной. Шкурник глядел на него все более хищно. А еще все чаще на него смотрели с улыбкой. И это самое страшное. Когда боятся или даже когда равнодушны – это можно пережить. Но усмешки за спиной, а то и в лицо – это значит, что пора что-то решать кардинально. Иначе ведь загрызут однажды. Они такие.

В тот вечер к нему домой притащился из Армавира Шкурник. Они сидели за столом, за медным объемным самоваром, который поставила Зинаида. Бекетов жевал сахар вприкуску и мрачно смотрел на Шкурника. А тот, не замечая тяжелого взора атамана, понесся во все тяжкие и начал выставлять какие-то глупые условия по дележке преступных доходов. Заявлял, что он в банде человек не последний и тоже имеет свой голос по поводу того, когда и на какую «работу» им ходить. Это все были слова. Дело не в дележке и праве голоса. Дело в том, что Шкурник начал бунтовать и требовать.

Тут Бекетов и ринулся в бой.

– Хорошо я тебя понимаю, Климушка, – почти ласково произнес он, выходя из-за стола и направляясь к огромному буфету, занявшему добрую половину стены. – Только не по чину ты рот свой раззявил.

Покопавшись на полке, из-за мешочков с какими-то травами он вытащил револьвер покойного Кугеля. Потер его о рукав, любуясь. Да и пальнул вверх. Чуть повыше головы Шкурника.

Он знал, что тот страшно боится огнестрельного оружия.

Шкурник сразу вжал голову в плечи. А Бекетов страшным голосом даже не прорычал, а прошипел, как разъяренная гадюка:

– Ты чего, песья морда, огрызаться на меня вздумал? Обсуждать? Ты что, думаешь, я добрый? Нет, Шкурник. Если меня разозлить, я уже не такой добрый. Я злой!

И сделал вид, что нажимает на спусковой крючок, целясь в живот подельнику.

Шкурник вскрикнул. Зажмурился.

А Бекетов убрал револьвер обратно и спросил:

– Понятнее стало, Клим?

– Да чего ты! Неужто мы без понятия? Мы с понятием.

Интересно, но Шкурник этой встречей остался вполне удовлетворен. Он снова видел перед собой не мямлю, а жестокого и целеустремленного атамана, за которым пошел однажды. И этого атамана не нужно было убивать. Ему нужно было служить.

К Бекетову вроде вернулись былая энергия и уверенность. Морок немножко спал. Но тяжесть на душе осталась. И он не мог сформулировать ее сути.

Сходили еще на два дела. Поживились неплохо. Как всегда, когда получали деньги, отметили это дело пьянкой в доме у Шкурника.

В разгар застолья, выйдя на крыльцо и привычно, с какой-то томной тоской, глядя в бездонное черное небо, Бекетов покачивался в такт биению пульса Земли. И в этот момент прошуршал ветерок и какая-то горячая дрожь прокатилась по телу.

И будто со стороны прозвучал холодный, как лед в подполе, глас: «Чаша переполнена!»

И от него так Бекетову жутко стало, что захотелось завыть волком.

Следующие дни он не мог найти себе покоя. Сидя неподвижно за столом в горнице, терзался мрачными мыслями. «Чаша переполнена». Это что значит? Что скоро конец? И что? Бежать? Бросить Зинаиду с детьми? Ну, скажем, это не трудно. Жил без них и еще проживет. Но вот оставить хозяйство и опять в бесконечный путь… Ему живо вспомнился тот ужас, когда он слонялся неприкаянный по всей Руси.

На что жить в этих странствиях? Убийством, положим, он проживет. Но там, на просторах страны, страшновато «работать». Это здесь он все ходы-выходы и закутки потаенные знает, умеет скрываться лучше южной твари, именуемой хамелеоном. А там? Ведь не за грош пропадет!

Он усмехнулся, вспомнив, как уходил из отчего дома. Оставив за собой пожар и горящее в нем тело убиенного им Порфирия. Может, и сейчас плюнуть на все? Да забить «микстурой» и Зинку, и детишек. Чтоб никому не доставались. И опять пожаром разорвать связь с прошлым.

От этой дикой мысли как-то стало весело. Раз – и все нити порваны. Только головешки да косточки позади… Бекетов прикусил губу, сдерживая хохот, что так и просился наружу.

Потом он встряхнул головой. А сколько расходов в тех же детишек и в Зинаиду вложено. Что, все зря? Эта простая и незатейливая мысль вернула его к реальности, из которой он стремился выпасть.

Ладно. Это потом будем думать. А пока надо продолжать «работать». Завтра им снова в дорогу. Искать «овечек» на «забой». В этом году «работа» шла складно. Уже набили целую отару…

Глава 34

1932 год

Теперь у следствия были адрес и личность одного фигуранта. И надо было решать, как его отрабатывать.

Всякое серьезное дело начинается с разведки. Следовательно, нужно было аккуратненько присмотреться к дому на Ульяновской улице и к его хозяину.

Участковый прошелся там с обычным обходом, порасспросив аккуратно о фигуранте. Направили агентуру для подсветки. И картина постепенно стала проясняться.

Итак, Клим Чушко, он же Шкурник. В прошлом работал скорняком. Ныне – лицо без определенных занятий, ведущее сомнительный образ жизни. Переехал в Армавир, в дом дальней родни, из села Булыгино два года назад. Там была какая-то темная история. У него пропала жена. Поговаривали, что это он ее пристукнул. Но он все отрицал, утверждая, что жена просто сбежала от него. Тело не нашли, никаких доказательств преступного деяния не было. Так что все сошло ему с рук.

Местным известен он был своим дурным нравом. Но последнее время особого беспокойства соседям не доставлял. Немного остепенился и затих. С топором ни за кем не бегает, не ворует – и ладно. А что у него в доме творится и чем на жизнь зарабатывает – так это его личное дело.

Еще стало известно, что жил скорняк одно время с сожительницей по имени Васса. Потом она куда-то пропала. Куда? Апухтин сделал в уме отметочку – с этим тоже будем разбираться. Теперь у фигуранта другая сожительница – Катерина. Еще в его дом постоянно захаживают какие-то люди. По описаниям один весьма похож на Бекетова. Еще какие-то бродяги, пара женщин. Хозяин часто отлучается из дому. Порой, после нескольких дней отсутствия, возвращается с какими-то объемными мешками.

– Ну что, – сказал Васильев на совещании. – Поздравляю, друзья. Это они.

– Сомнений нет, – кивнул заметно повеселевший Апухтин.

Душа его сейчас пела. Выстраданное дело близилось к закономерной развязке.

Плохо, что сейчас на месте Шкурника не было. И еще хуже, что скорее всего он пошел с подельниками на очередное разбойное дело. Значит, опять кого-то убьют. Опять кто-то осиротеет. Опять будут слезы и горе.

За домом установили аккуратное наблюдение. Вообще, организовать наблюдение в таких небольших городах чревато тем, что наблюдатели засыпятся и встревожат объект. Это не Москва и даже не Ростов, где толпы народа и всегда можно укрыться. Но начальник армавирского розыска заверил, что его ребята на таких делах собаку съели и никто не всполошится. Так что теперь дом держат под контролем плотно, ни одна крыса туда незамеченной не проскольз-нет.

– Итак, тянуть резину смысла нет, – сказал Васильев. – Надо шайку брать как можно быстрее. Пока они новых дел не наворотили.

– Согласен, – кивнул Апухтин. – Как Шкурник появится, так его и задерживаем.

– Вот только один вопрос возникает. Где живет Бекетов, мы не знаем, – продолжил Васильев. – Можно установить наблюдение и подождать, пока они все вместе соберутся.

Апухтин с сомнением покачал головой:

– А если они год не соберутся? Или хотя бы месяц? А наше наблюдение рано или поздно расшифруется, как бы оно хорошо ни было.

– Не расшифруется! – заверил Далакян.

– Да ладно, Нарек, – отмахнулся Васильев. – Ты пока не волшебник. И рисковать мы не можем. Берем Шкурника. А где Бекетов – это нам задержанный поведает. Сдюжим!

– Эх, побыстрее бы, – вздохнул Апухтин.

– Главное, чтобы надежно, – поправил Васильев.

Всей оперативной группе хотелось быстрой развязки. Слишком долго и напряженно шло это дело. Но был риск на последней стадии наломать дров. Вообще, реализация дела – вещь непредсказуемая. И все присутствующие это отлично знали. Так что финишная эйфория была сопряжена с грузом повышенной ответственности и с литой тяжестью ожидания…

Глава 35

1932 год

Шкурник с сожительницей появились через день. Прибыли они утром пешком, с объемными, плотно набитыми мешками. И затихарились дома, как мышки – не видать их и не слыхать. Об этом штаб сразу же уведомило наружное наблюдение.

– Отдыхают после трудов праведных, – кивнул Васильев, стоя у окна кабинета начальника уголовного розыска и глядя на армавирскую суету за окном.

– Интересно, сколько они еще народа накрошили, – поморщился Далакян.

– Пошли, что ли, в гости к ним заглянем, – предложил Васильев. – Там и спросим.

Присутствовавший в кабинете Апухтин едва сдержался, чтобы азартно не потереть руки. Солидно надо выглядеть. Он же не мальчишка какой.

Единственная в отделении машина – грузовик «АМО» – заглохла еще вчера и отказывалась вести с водителем конструктивный диалог. Так что собравшейся группе захвата, состоявшей из Васильева, Далакяна, двух местных оперативников и Щербакова, пришлось топать на задержание пешком. Но это не страшно, поскольку идти до цели было где-то с полчаса. Вряд ли за это время фигуранты подадутся в бега.

– Ты вперед не лезь, – напутствовал по дороге Васильев Апухтина. – Только суету наведешь. А толку с твоих гимнастических упражнений ноль.

Молодой сотрудник решил было обидеться, но вынужден был признать обоснованность оценки своей боевой значимости. Конечно, с Васильевым да и с местными ушлыми оперативниками в деле силового задержания ему не тягаться. Прокурор и есть прокурор – его дело в стороне с папочкой постоять, а потом процессуальные документы составить. Чернильница такая на ножках.

Наконец, впереди показался воткнувшийся как-то нагло поперек улицы покосившийся деревянный домишко в три окошка с небольшим огородом и сараем.

Сотрудники осторожно окружили дом, отрезая все пути к отступлению. Проверили оружие. И рванули на штурм.

Кто-то вломился в калитку. Кто-то резво перемахнул через местами покосившийся и готовый лечь на землю забор. Васильев поднялся на крыльцо и, примерившись, молодецким ударом ноги высадил дверь. Сотрудники ворвались в помещение с криком:

– Угрозыск! Оставаться на местах! Руки поднять!

И тут все пошло криво и не по задуманному. Шкурник и его сожительница вовсе не спали, а чаевничали в полуодетом виде. Завидев незваных гостей, бандит вскочил и яростно уставился на них.

Оперативники навалились на него, пытаясь заломить руки за спину. Но он молодецки повел плечами, и нападавшие как куклы разлетелись в стороны. Очень уж здоров он был.

Раскидав противников, Шкурник ударом ноги опрокинул стол, так что медный самовар покатился по полу, разбрызгивая кипяток. А сам ринулся напролом с трубным ревом взбешенного слона: «Зашибу-у-у!»

Разогнался он, как маневровый паровоз, и были шансы, что он снесет все преграды на своем пути и вырвется на оперативный простор.

Тут Васильев выстрелил вверх. Пуля нагана калибром 7,62 миллиметра впилась в низкий дощатый потолок.

– Стоять! Застрелю! – рыкнул начальник краевого уголовного розыска.

При этом на успех он не сильно надеялся и уже прикидывал, стрелять ли дальше по ногам, а это не факт – что остановишь. Или лупить сразу в голову – оно, конечно, эффективнее. Но кто тогда Бекетова сдаст?

Но произошло поразительное. После выстрела Шкурник замер на полушаге. А потом тяжело рухнул всей своей тушей на колени, съежился. Прикрыл голову руками и жалобно застонал на глазах у изумленных таким поворотом сотрудников.

Как потом поведал Шкурник, он до паники и полной потери воли боялся огнестрельного оружия. Ему было пятнадцать лет, когда около рынка в Краснодаре цыганка нагадала, что погибнет он от пули. И эта мысль тогда настолько глубоко засела в нем, что, едва заслышав звук выстрела, он терял самообладание и съеживался, как маленький мальчик. Чем пользовался и Бекетов, когда надо было охолонить помощника. И удачно воспользовались сотрудники угрозыска.

Связали Шкурника покрепче. Усадили на лавку.

Сожительница Катерина подняла крик и вой. Призывала голосисто народ на помощь, подскочив к окну: «Ни за что к честным людям пришли! Убивают!»

Но ее угомонил Васильев, притом специфически. Взял лежащий на кровати кожаный ремень, да и хлопнул с размаху, очень больно, по мягкому месту. Ошарашенная женщина, ощутив мужскую силу, тут же заткнулась. Ее усадили на лавку рядом со Шкурником, яростно сопящим, но уже не помышляющим о бунте и побеге.

При обыске в мешках, которые парочка принесла с собой, обнаружили носильные вещи с пятнами крови. А под досками пола лежали документы на имя троих человек – не местных.

– Каяться будешь? – спросил Васильев громилу.

– Тебе нужда – ты и кайся, – зло пробормотал Шкурник. – А мне не в чем каяться. Поклеп на меня возводят…

Глава 36

1932 год

Шкурник уперся намертво. Во время допроса, сидя на табурете, со скованными наручниками за спиной руками, он еще сперва что-то брякал в ответ, глупое и несуразное, а потом уперся рогом и вообще перестал отвечать. Смотрел исподлобья свирепо. Казалось, еще немножко – и он ринется в атаку.

Конечно, оперативники долго терпеть такое несговорчивое поведение не стали. Особенно после жаркого задержания, когда пострадала почти вся группа захвата – кто-то был ошпарен кипятком из самовара, у кого-то повреждена рука и ныл бок. Так что наваляли задержанному от души и со всей пролетарской решительностью.

Но вот только это ни к чему не привело. Шкурник лишь похрюкивал от ударов и зло шипел что-то неразличимое. Создавалось впечатление, что именно в такой ситуации он вполне в своей тарелке.

– Бить его было бесполезно – его всю жизнь били, – подвел итог Васильев.

– У таких тупых животных обычно болевой порог иной, – произнес Апухтин, давно воспринимавший такие экзекуции как неприятную неизбежность. – Что для нормального человека шок и океан боли, для такого лишь булавочный укол – так, бодрит и даже приятно.

В общем, выбить из Шкурника ничего не удавалось. Хуже всего, что он молчал по поводу своих подельников и уходило драгоценное время. Наконец, его отвели на подкашивающихся ногах в камеру.

Допрос Катерины, его сожительницы, тоже ничего не дал. Она объявила, что ни о каких душегубствах не ведает. То, что ее благоверный куда-то все время уезжает и возвращается с вещами, – это да. Что за вещи? А бог знает. Кто друзья мужа? Да есть несколько. Описала троих. Один явно Бекетов и еще двое бродяг. Но где они обитают – она понятия не имеет.

Ее тоже обустроили в камере. Видно было, что она что-то недоговаривает. Скорее всего женщина в курсе преступного промысла бандшайки, мешки с вещами помогала таскать, может, и в делах участие принимала. Но по поводу того, что она не знает, где подельники, – тут Апухтин ей поверил. Просто почувствовал, что она говорит правду.

В доме Шкурника оставили засаду на случай, если к нему на огонек прилетят соучастники. Приказ был – вязать всех, кто переступит порог дома. А кто не переступит, но проявит интерес – за теми проследить. Место перекрыли плотно.

За окном уже сгустилась ночь. Командировочные из Ростова и начальник местного розыска, задымив кабинет терпким табаком, совещались, что же делать.

– Хуже всего, если Бекетов узнает об аресте соучастников, – сказал Апухтин.

– Может, – согласился Далакян. – Если уже не узнал. Город не такой большой. Слухи быстро распространяются.

– И он тут же в бега подастся, – поморщился Апухтин. – Ищи ветра в поле.

– Перекроем край, – пообещал Васильев. – Не уйдет.

– Да сил нам не хватит все перекрыть, – резонно заметил Апухтин.

– Военных по тревоге поднимем, – пообещал начальник краевого угрозыска. – Такой шмон везде устроим.

– Это невероятно хитрая сволочь. Обязательно просочится, – сказал Апухтин. – Надо его здесь брать. Иначе утечет, как вода в решете.

Васильев подумал. Затянулся глубоко. И кивнул:

– Прав ты. Надо его здесь брать… И надо Шкурника колоть.

Далакян скептически усмехнулся, и Васильев взорвался:

– И чего ты смеешься?! Лучше скажи, шофер твой рыдван починил?

– Да вроде починил, – насупился армянин.

– Ну так поднимай водителя в ружье. И по коням!..

Уже светало, солнце золотило степи и город. Конвоир завел в кабинет начальника розыска все такого же угрюмого, наполненного ненавистью, как аэростат водородом, Шкурника, еще на пороге объявившего, что сказать ему нечего.

– Ну, не хочешь по-хорошему… Будет по-плохому. – Васильев развернул Шкурника и дал ему хорошего пинка, препровождая из кабинета.

Тот с ускорением пролетел пару шагов. Потом попробовал наручники в очередной раз на крепость. Но поучил еще один тычок в спину:

– Вперед, юродивый!

У подъезда уже ждал грузовик «АМО». Двигатель его урчал, хотя и не слишком уверенно.

Арестованный, два оперативника, Васильев и Апухтин расположились в кузове. И машина двинулась вперед.

«АМО» жужжал мотором. Двигатель чихал, но продолжал тянуть. Город остался позади, и машина катила в степь по разбитой пыльной дороге, обгоняя редкие крестьянские телеги.

– Куда везешь, гражданин начальник? – хмуро осведомился Шкурник, уже выучивший положенное ему по статусу обращение.

– А тебе не все равно? – усмехнулся Васильев.

– Куда?! – яростно прохрипел Шкурник, дернувшись и напрягаясь, снова пытаясь порвать оковы.

– Скоро узнаешь. Но вряд ли обрадуешься…

Машина проехала на территорию стрелкового полигона, которым по договоренности пользовались местные военные, а также милиция. Сейчас тут было пусто. Рвы, полоса препятствий.

К одному из рвов и повели убийцу. Замыкал шествие оперативник с лопатой на плече.

Шкурника поставили на краю рва. Васильев встал напротив него и произнес:

– Если говорить ты отказываешься, то толку от тебя больше нет никакого. Поэтому от имени трудового народа приговариваю тебя к исключительной мере социальной защиты – расстрелу.

– Ты это чего? – недоверчиво спросил Шкурник.

– Привести приговор в исполнение незамедлительно.

– Ты того! Ты права не имеешь! – завопил Шкурник выученное у Кугеля выражение, которое якобы годно в большинстве жизненных коллизий.

– Зато имею наган, – Васильев поднял револьвер.

Шкурник затрясся мелкой дрожью, как осиновый лист.

Раздался громкий и резкий, как щелчок хлыста, выстрел. Пуля черканула плечо Шкурника, и Васильев досадливо воскликнул:

– Надо же. Промазал! Ну, ничего! Сейчас уж наверняка!

Он шагнул вперед и больно упер ствол в переносицу убийцы.

Шкурник затрясся еще сильнее. Упал на колени, как тогда, при задержании. Втянул голову в плечи:

– Не смей! Не надо!!!

Васильев выстрелил еще раз – прямо над его ухом. И рявкнул:

– Будешь говорить, сявка?!

– Душегубствовал я, да! – взвыл Шкурник.

– Где твой атаман?

– Так в селе у себя!

– Это где?

– Нижнее Займище.

– Как его кличут сейчас?

– Ну так он Панфилов, значит. Гордей Афанасьевич.

– Ладно. Вставай – и в машину! Расскажешь все под запись на бумаге. Ничего не утаивая. Второй раз обратно тебя отсюда не повезу. Здесь и прикопаю, Шкурник.

Машина устремилась в обратный путь. А Апухтин бросил внимательный взгляд на Васильева. Что-то ему подсказывало – если бы Шкурник упорствовал, то начальник угрозыска вполне мог бы его там и кончить. Слишком выразительный у него был взгляд. И душегуб это почуял, иначе на простую обманку не поддался бы.

Еще вспомнилось первое совещание у заместителя начальника ОГПУ. Там Апухтин сказал, что он специалист не по убийствам, а по их раскрытию, на что Державин бросил шпильку: «Свои специалисты по убийствам есть». И уколоть наверняка хотел Васильева. Значит, были прецеденты, когда тот расхлопал кого-то – скорее всего тех, кто весьма походил по своим деяниям на Шкурника. Ну что ж, Апухтин осуждать начальника угрозыска за это не вправе. Ну не должна жить на свете такая нелюдь, как тот же Шкурник, который сейчас, трясясь в кузове, колется взахлеб.

Шкурника и правда прорвало, как водопроводную трубу. Он вспоминал тех, кого убил. И каялся, каялся, каялся…

Глава 37

1932 год

В Нижнем Займище милицию не привечали. Вроде и в крестьянских бунтах местные жители не отличились. И с властями особо не конфликтовали. И явных уголовников здесь не укрывали. Но власть не любили. Просто так там никто ничего ее представителям не скажет. Только и услышишь: «Не знаем! Моя хата с краю! Глаза не видят, уши не слышат, да еще и память плохая!»

Шкурник довольно невнятно и косноязычно описал расположение дома Бекетова. Оно нуждалось в уточнении, а самого арестованного на место не потащишь, чтобы указал. Это рискованно. Лучше провести там разведку, да и нагрянуть всей толпой. На грузовике «АМО» и с оркестром. Хотя оркестр можно пока отложить.

Армавирские разыскники долго ломать голову над планом действий не стали. У них был хороший осведомитель, как раз из этих мест. Его и сдернули утром, когда он видел самый сладкий сон. И запустили в село Нижнее Займище.

Уже начало темнеть, когда он вернулся обратно, к оперативникам, ждущим в стороне от села. И дал полный, очень толковый расклад. Поведал, где живет фигурант, которого все знают как Панфилова. И что сейчас он на месте, в доме, со своей то ли женой, то ли сожительницей – кто их разберет. Детей они куда-то к родне женщины послали, что радовало. Значит, начнись стрельба, мальцы не пострадают. А взрослых в этом доме и не жалко – они оба принимали участие в убийствах. Пусть только попробуют оказать сопротивление.

– Ну что, пошли, – кивнул Васильев, изучив составленную агентом схему поселка и определив, кто откуда заходит и что перекрывает.

И сотрудники двинули в Нижнее Займище.

Готовы они были ко всему. Со слов Шкурника, у атамана был припрятан револьвер. Но задержание прошло на редкость буднично и спокойно.

Когда оперативники заходили на участок, женщина во дворе, при свете керосиновой лампы, полоскала в корыте одежду, отстирывая кровь. Появление властей она восприняла спокойно. Не кричала, глаза на закатывала, расцарапать служителям правопорядка лица не спешила. Пожала только плечами, прошла в дом и уселась на лавку – туда, где приказали.

Хозяин был в доме. Только глянув на него, Апухтин, обладавший хорошим воображением и памятью на лица, тут же сделал для себя вывод – это Бекетов. Тот самый, с фотографии 1918 года.

В бой душегуб не рвался. Только суетился, на какие-то документы кивал, удостоверяющие его личность. Все бормотал, что уважаемые им родные народные власти ошиблись, его не за того приняли.

Но его все равно обыскали, заковали в наручники и усадили на лавку в горнице. Ту же процедуру исполнили в отношении Зинаиды, но только ее отвели в дальнюю глухую комнату.

Бекетов чуть не плакал, корчил изумленные рожи и качал головой. Что, подозревают в бандитизме? Его?! Ну, какой он бандит. Возраст-то уже за пятьдесят лет. И сил в руках нет. Кого он ограбить может? Даже смешно слушать. Из зависти да по черной злобе наговаривают на трудящегося человека.

– А где трудитесь? – спросил Апухтин, усаживаясь за стол и раскладывая бланки для составления протокола обыска.

– На поденных работах, – с готовностью затараторил Бекетов. – Где придется. Вот этими трудовыми руками все добыто. – Он обвел рукой хорошо обставленную уютную комнату с металлическими панцирными кроватями с горой подушек и перин, буфетом, длинным столом и венскими стульям.

Как только начался обыск, сразу же последовали интересные находки. В мешках в сенях было много мужской и женской одежды. В кармане женского пальто, лежащего на табуретке, обнаружилось удостоверение личности жительницы Пензенской области, квитанция на ее имя на сдачу багажа в камеру хранения на вокзале станции «Тихорецкая».

– Откуда квитанция? – поинтересовался Апухтин.

– Так подобрал на улице, – с готовностью прояснил Бекетов. – Все хотел в те края заехать, отдать кому следует.

Под подкладкой пиджака, который висел на вешалке, были вшиты шесть с половиной сотен рублей. В шкафу нашли длинный холщовый пояс со следами крови и ржавчиной от железа. За карнизом лежали больше двух десятков бланков со штампами и печатями одного из сельсоветов Нижне-Волжского края и колхоза того же сельсовета, документы на имя двоих жителей Пензенской области. Там же были самодельные, умело вырезанные из галошной резины штамп и печать Истобинского сельсовета.

На участке возле уборной нашелся лист из разносной бумаги. На нем под названием «Записка» было исполнено письмо. Оно содержало предложение одному из безработных поступить на работу по прессовке соломы и сена. Внизу стояла подпись, якобы исполненная заведующим совхозом Северо-Кавказского края.

– А это все что? – спросил Апухтин.

Хозяин дома опять пожал плечами:

– Разъезжаю. Нанимаюсь на работы. Вот документы и образовались.

Тут из соседней комнаты послышался торжествующий крик оперативника:

– А что у нас тут такое!

И на стол лег до того спрятанный между досками пола камень-голыш со следами крови.

Апухтин внимательно осмотрел его. Все гадали, чем «бесы» убивают. А все просто – камнем.

– Что это? – спросил он.

– Да так. Камень для нужд всяких, – пояснил Бекетов. – Курицу зарезать и забить. Пользуемся.

– Курицу, да, – кивнул Васильев.

– Ее, пернатую, – с деланым равнодушием отвечал хозяин дома.

Стало понятно, что сдаваться бандит не собирается. И будет упрямиться до последнего.

Вскоре из буфета извлекли лежащий за банками и аккуратно завернутый в тряпицу черный револьвер системы «Наган» и восемь золотистых цилиндриков патронов. От оружия отнекиваться Бекетов не стал, сказал, что нашел около села и хотел нести в милицию.

А потом на полке нашли толстую амбарную книгу в кожаной обложке. Уже старую, видавшую виды. В ней были заполнены мелким и тщательным почерком страницы. Каждая запись была пронумерована, в ней были географические названия и даты. Последняя имела номер «457».

– Ну а это что? – полюбопытствовал Апухтин, листая книгу.

– Ну, так записи, – небрежно махнул рукой бандит. – Коммерция у меня была. Жизнь-то все еще голодная. А двух ребятишек да жену кто кормить будет? Вот и записывал все в тетрадку, чтобы что не забыть – у кого что купил. Что кому сделал. Коммерция, – настойчиво повторил он.

А Апухтина обожгла страшная догадка.

– Вот уж нет, – произнес он вдруг осевшим и показавшимся чужим голосом, внутри у него будто все замерзло. – Это вы делишки свои записывали. И каждый номер – это убитый вами человек.

– Ох да не пойму, как вам такое только вздумалось! – нервно воскликнул хозяин дома.

– Не поймете? Все-то вы понимаете, гражданин Бекетов, – с нажимом на фамилию проговорил Апухтин.

На миг самообладание покинуло бандита. Услышав свою фамилию, которую кроме него все давно забыли, он вздрогнул и побледнел. Дальше только как-то жалко промямлил:

– Панфиловы мы.

– Довольно скоморошничать! Вы Бекетов Гордей Афанасьевич. Бывший боец заградительного отряда в Воронеже. – Апухтин положил на стол ориентировку с фотографией. – Вот вы. Ну что, вспомнили молодость?

Бекетов только пожал плечами.

– Говори, Гордей, – подошел Васильев и прописал увесистую затрещину. – Покайся, нехристь. Глядишь, снисхождение будет.

– Да запутали вы и меня, и себя! Ничего не знаю! – воскликнул Бекетов.

В следующие дни были подняты по тревоге весь уголовный розыск, милиция и оперативники ОГПУ. Они смогли вычислить и арестовать всех до единого членов банды, расклад на которых дал Шкурник.

Когда все было закончено, Апухтин так и не мог поверить, что банда «бесов» задержана. И теперь наконец настало время хоть чуток перевести дыхание.

Хотя до финишной ленточки в этом забеге далеко. При одной мысли о том, сколько предстоит бумажной работы, ему становилось дурно. Необходимо установить весь объем преступной деятельности, зафиксировать роль каждого участника банды. Сколько это будет томов, пока он не доберется до обвинительного заключения? Да и само заключение будет не меньше увесистого тома.

Перед глазами Апухтина вставала цифра «457». Столько людей были бы живы, если бы не эти исчадия ада.

Да, работы непочатый край. И надо выполнить ее так, чтобы комар носа не подточил. Каждому должно воздасться по заслугам…

Глава 38

1932 год

Заместитель начальника ОГПУ на совещании поздравил оперативную группу по делу «Бесы» с успехом. А потом пригласил главных действующих лиц отпраздновать результат в тихой семейной обстановке – у него дома.

Так вечером Апухтин оказался в просторной пятикомнатной квартире в центре Ростова. Потолки высокие, комнаты большие, но какие-то пустые. Мебель все та же, с инвентарными номерами и печатями «Хозобеспечение ОГПУ».

Некоторые руководители-чекисты баловались тем, что приобретали по дешевке конфискаты – то, что органы изъяли у всяких ворюг и врагов социалистического государства. Хрусталь, мебель из красного дерева. Но это не про Державина, отличавшегося болезненной щепетильностью, честностью и скромностью. Саму эту огромную квартиру получил лишь потому, что ее освободил именно для него его предшественник, переведенный в Москву. Да, Державин как никто лучше подходил под определение чекиста, данное Дзержинским: чистые руки, горячее сердце и холодная голова.

В квартире ощущалась женская забота. Недорогие, но изящные картины, вазы, салфеточки создавали уют. Оно и неудивительно. В доме царили три очаровательные женщины – похожая на учительницу из гимназии, строгая и вместе с тем с понимающими ироничными глазами жена чекиста. Его очень красивая старшая дочка, которая жила здесь же с мужем – главным инженером завода. И младшая дочь – восторженная, полная задора обворожительная студентка Ростовского мединститута.

Хотя время было и не слишком сытое, но со спецпайков и с рынка здесь накрыли прекрасный стол. Апухтин принес с собой коробку конфет, которую сумел прикупить, пробив приличную брешь в своем бюджете, в кондитерском магазине рядом с управлением.

Приглашенные пришли со своими супружницами. У Васина жена была красивая, худощавая, держалась скромно и страшно интеллигентно, почти незаметно. Но вместе с тем по некоторым нюансам стало понятно, что своего бесшабашного, горластого, смелого мужа, одно имя которого заставляет трястись от страха жуликов на всем Северном Кавказе, она держит в своих цепких коготках и дома командир она. У старого офицера и педанта, строгого и воспитанного Якунина жена, наоборот, казалось простоватой и разбитной. Полная, говорливая, обаятельная и веселая, она умела сосредотачивать на себе внимание и задавала тон разговору.

Апухтину стало грустно, что здесь нет его Аглаи. Она бы хорошо вписалась в компанию.

На столе были десертное молдавское вино и армянский коньяк. Вино – женщинам. Коньяк – суровым чекистам.

Апухтин не был приучен к горячительным напиткам, и первая же стопка коньяка ударила ему в голову. Но не пить – это отрываться от коллектива.

После второй рюмки, наоборот, как-то потеплело, повеселело. И Апухтин ощутил, что ему все нравится. Стол с едой. Патефон, крутящий медленный вальс-бостон и мягкое, обволакивающее танго. Пары, кружащиеся по большой комнате в танце.

Апухтин стеснялся, но студентка мединститута все же вытащила его танцевать. Он чувствовал себя неуклюжим остолопом, потому что танцевал он не лучше бегемота на льду и все пытался отдавить партнерше ноги. А она шепотом задавала ему какие-то отвлеченные вопросы о его жизни и при этом иногда пунцовела.

Потом были светские разговоры за столом. О книгах. Об артистах и новых кинофильмах. Особенно бурно обсуждали «Путевку в жизнь». И мнения тут разделились. Студентка мединститута и Апухтин горячо защищали позицию, что именно за звуковым кино светлое и безоблачное будущее. А жена Якунина утверждала, что звук убьет весь страстный драматизм мимики и жестов.

– И что останется? – спрашивала она. – Наша жизнь во всей реальности. Так мы ее и так видим каждый день.

Вечер удался на славу в атмосфере легкой беззаботности. Но когда компания разбилась на группки и мужчины устроились в кабинете в креслах, за чашкой чая и папироской, разговор сам собой повернул на рабочие вопросы. Хотя честно договаривались о них не говорить, но эти проклятые «бесы» не отпускали нигде. И главный вопрос терзал всех: «А как такое вообще может быть? Как люди становятся таким зверьем?»

Тут Державин разговорился. Выяснилось, что в ВЧК по поручению самого Дзержинского он сразу после революции, в самое горячее время, отвечал за борьбу с уголовными бандами. И насмотрелся на эти бандшайки во всей красе.

– Поймите, дорогие мои друзья, – затянувшись папироской, произнес он. – Человек с топором – это такой вечный персонаж. Бродит по большим дорогам и темным переулкам тысячи лет, разнося черепушки подвернувшимся под его горячую руку.

– Ну так! Разбойники с большой дороги! – поддакнул Васильев.

– Верно. И он обязательно появляется там, где государство слабеет и освобождает от своего присутствия некие социальные и территориальные пространства. Человек с топором любит революции, войны, общественные потрясения и экономические катастрофы – это его время. Хаос – его среда обитания.

– Вот и у нас. Гражданская война, революция, интервенция, – кивнул Апухтин. – Эпидемия тифа и «испанки».

– Именно. Человеческая жизнь не стоила ничего. Смерть витала черным вороном над страной. И по всей Руси бродил человек с топором. Или с наганом и обрезом. Сколько я этих банд помню. Сколько мы их ликвидировали. И в Ленинграде, и в Москве. Сейчас уголовники хоть таятся, а тогда даже не прятались. Открыто заявляли, что право имеют убивать и брать. Что сила за ними. И чтобы власть боязливо отворачивалась при одном их появлении.

– Да уж, обнаглели вкрай, – кивнул Васильев, заставший часть тех дел.

– Угрозыск – это похуже передовой было. На передовой месяц в окопе и пять минут атака под пулями. А в ЧК и розыске окопов не было. Сплошные атаки… Отделы по борьбе с бандитизмом – там оперативники с двумя наганами ходили и руки в карманах держали, сжимая рукояти. Чтобы в любой момент с двух рук стрельбу открыть. У них свой девиз был: «Умей стрелять лучше и быстрее бандита. И не говори, сколько бандитов, скажи, где они!»

Рассказывал Державин интересно, с подробностями. Апухтин заслушался. Он, конечно, знал, что времена были лихие. Но чтобы настолько!

Ностальгически вспоминал Державин, как брали банду Сафронова, буйствовавшую в Моск– ве в 1917–1920 годах. Сколько народу перемолотили – не знает никто. Совершали налеты на дома горожан, вырезая всех – в среднем человек по пять за раз. Обидевшись на московскую милицию, за одну ночь убили шестнадцать милиционеров. Ехали на машине, подзывали постового, будто бы что-то спросить. И расстреливали.

Когда банду начали теснить, Сафронов убежал в деревню к родной сестре. Там поссорился с родственниками. И убил всю семью сестры – восемь человек, включая детей. До суда не дожил – забит насмерть односельчанами.

Москва – еще цветочки. А что творилось в деревнях и весях! Банда Котова не лучше. Главный ее убийца был Морозов, орудовал исключительно топором. На протяжении 1920–1922 годов в Московской, Калужской и других губерниях убили в общей сложности сто двадцать человек. За один раз, придя в сельский дом, топорами почикали восемнадцать человек – всю семью, вплоть до малых детей. В итоге Котов пристрелил и своего помощника Морозова, впавшего в такое кровавое безумие, что уже засматривался и на предводителя, подтачивая топор.

Тут Апухтину сразу вспомнился Бекетов с его подельниками. И подумалось, насколько же в своем зверстве близки все эти банды. В какие бы одежды они ни рядились, но действуют и заканчивают они примерно одинаково. В своем бешенстве кусают сначала обычных людей, а потом вцепляются друг в друга, рвут на куски.

– Все эти дела удивляют тем, что человеческую жизнь спокойно могли обменять на пару сапог или мешок картошки. – Державин опять затянулся папиросой. – Но это без разницы. Хоть за бриллиантовое колье убивают. Хоть за портянки. Все одно, в душе у душегубов царят два поводыря – алчность и кровожадность. Хотя их время заканчивается. Таким, как Бекетов, при социализме места не останется. А их волчьи замашки… Ну так изведем мы рано или поздно этих волков.

– За что и предлагаю выпить, – поднял Якунин рюмку с коньяком…

Глава 39

1932 год

Потянулись месяцы кропотливого расследования. Все обвиняемые были арестованы. Среди них пятеро непосредственных исполнителей убийств, включая сожительницу Бекетова. Еще человек пятнадцать косвенно причастных – пособники, те, кто помогал прятаться бандитам от милиции и прятать вещи, скупщики краденого. Все они теперь считались членами банды, и предстояло очертить и доказать степень вины каждого. Тут Апухтин работал настойчиво и филигранно. Все действующие фигуры постепенно становились на те клеточки шахматной доски, на которые им и положено.

В основном, конечно, работал он с Бекетовым. Тот, припертый к стене доказательствами – вещдоками и показаниями подельников, начал сознаваться.

Странное какое-то чувство было у Апухтина от этого общения с одним из самых страшных душегубов, которых рождала русская земля. Если бы он бросался на людей, истекая слюной, ругался, угрожал – это выглядело бы вполне естественно для такого зверья. Но он был почтителен. Рассудителен. Заискивал, лебезил. Он был донельзя обычный. И о своих подвигах рассказывал примерно с такой же эмоциональностью, как о ценах на пеньку.

Его воспоминания включали такое количество человеческого горя, что, казалось, оно могло взорваться бомбой и поглотить весь город. А убийца все вещал – размеренно и равнодушно. Как будто это его и не слишком касалось. И от этого выглядел еще ужаснее.

Тяжело работать с вурдалаками. Апухтин – человек в целом добрый, он всегда всех жалел. Но он отлично знал границы этой жалости и построил для себя четкую систему ее приоритетов. Особого сочувствия были достойны потерпевшие. Некоторую жалость вызывали оступившиеся люди, совершившие преступления по глупости или из-за голода. Ну и к кровавым убийцам у него тоже была своя жалость. В основном он жалел, что они не сдохли в детстве и потому забрали жизни стольких невиновных людей.

Конечно, Апухтину больше всего хотелось пристрелить этого черта в человеческом обличье. Но он вынужден был вести себя спокойно, улыбаться ему. Поддерживать разговор, иногда на отвлеченные темы.

Бекетов демонстрировал незаурядную остроту и цепкость ума. И даже некоторую образованность. Он был в курсе общественных и политических событий и даже порой высказывал по ним вполне здравые суждения. Так что человеком он был вовсе не ординарным. Неизвестно, что бы из него вышло, не покатись он еще с детства под откос. Или ему уже с люльки на роду было написано стать таким?

Постепенно у них установились почти доверительные отношения, и Бекетов откровенничал все больше и больше. А еще между ними возникла какая-то пугающая Апухтина психологическая связь.

После таких разговоров оперуполномоченный оперативного отдела чувствовал себя совершенно разбитым. Хотелось дать волю эмоциям, но этого делать нельзя. Иначе ты следователем не станешь. Тогда тебе на улице со свистком стоять. А он все же был прирожденным следователем.

Преступлений бандой было совершено огромное количество. Столько, что Бекетов с трудом вспоминал их. Но у следствия был своеобразный путеводитель по преступной деятельности «бесов». Это та самая разносная книга в кожаной обложке.

Бекетов подтвердил, что записи в книге исполнены его рукой и означают данные о том, кто и когда убит его бандой по годам, начиная с 1922-го. Последние записи датировались уже 1932 годом.

Данные из «дневника убийцы» подтверждались другими доказательствами. И все равно эта цифра «457» укладывалась в голове с трудом.

Текли недели и месяцы. Работы было невпроворот. И шла она не всегда гладко. То на выезде, где обвиняемые должны были указать место совершения преступления и захоронения жертвы, ничего не находили – преступники просто забывали его. И эпизод вылетал, потому что не подтверждался больше ничем. То «бесы» начинали юлить.

Бекетов после своих откровений неожиданно замыкался. Переставал давать показания. Начинал долдонить, что оговорил себя. Один раз после такого фортеля Апухтин оставил его на две недели в камере-одиночке. Выйдя и увидев оперативника, тот обрадовался. И в знак новой встречи выдал более десяти эпизодов. Похоже, ему хотелось общаться. Хотелось выложить свою историю. И хотелось покрасоваться.

Иногда Бекетов принимался выкидывать другие коленца, пытаясь выгородить себя и представить свою персону как жертву неодолимых обстоятельств. Старался доказать, что он уже давно начал действенно раскаиваться, собирался идти сдаваться. И свою разноску убийств вел с единственной целью – принести ее при явке с повинной.

Конечно, Апухтин видел, что раскаянья там не было и быть не могло. Какое-то чуждое человечеству существо этот Бекетов. Или не чуждое, а именно часть человечества, но самой темной и злой его стороны?

Потом атаман пытался убедить следствие в политической подоплеке своей деятельности, выставляя себя борцом за счастье трудового народа. Стремился охарактеризовать себя и своих предков как людей с революционной психологией, нещадно эксплуатировавшихся до семнадцатого года, открыто высказывавших неприязнь к царизму. В качестве основной цели убийств он выставлял месть кулачеству.

«Я, Бекетов, понапрасну кого-либо из граждан не брал, искал тех лиц, которые были вредителями моего потомства. Я им мстил за мою кровь», – собственноручно писал он.

Как он утверждал, его месть носила не личностный, а классовый характер. Он убивал только врагов советской власти.

«Хочу показать свое наболевшее сердце от казацких, а также кулацких зверских отношений с нами, бедными крестьянами и рабочими… Я, Бекетов, перевел по Кубани 450 человек за то, что они век сосали из нас кровь, а когда советская власть призвала их с нами работать и из одного котла кушать, то эта картина им не понравилась… Я совершил перед советской властью мое небывалое преступление, которое еще советской власти не встречалось, по политическому моему делу. Я везде и всюду признался и чистосердечно раскрыл свои политические преступления».

Оценивая этот крик души, Апухтин писал: «Все эти предпосылки политического порядка, приводимые Бекетовым, точно так же, как и вышеприведенные «биографические» данные, в полной мере опровергаются не только материалами показаний соучастников, но и материалами расследования, свидетельствующими, что основной целью убийств был грабеж.

Подавляющее количество жертв состояло из трудового населения, преимущественно крестьян. И сама личность Бекетова характеризуется как личность человека упрямого, низменного, алчного, жестокого и упрямого».

Так пролетели лето и осень. Настала зима. Работы еще было невпроворот.

Допросы свидетелей, потерпевших и обвиняемых, очные ставки, выезды на места преступлений и проверка там показаний. Из полутысячи трупов удалось отдокументировать четко убийства около двух сотен человек. По остальным за давностью лет не удавалось добыть ничего.

Как шахтеру, которому дали задание прокопать всю гору, Апухтину казалось, что конца и края этому никогда не будет. И он очень устал. Слишком тяжело это было не физически, а психологически. Вокруг был просто океан человеческого горя, от которого ему никак не удавалось оградиться, задраив люки своих чувств. Все же человеческая боль пробивала его профессиональную броню. Жены, оставшиеся без мужей. Дети – без родителей. Родители – без детей. Это всего лишь страницы уголовного дела. Но если брать каждого человека, каждую семью – то для них это был такой маленький личный конец света.

Апухтин хотел копать дальше и глубже. Но ему намекнули – это уже излишне. Членам бандшайки Бекетова хватит и этого.

Закончив живописать подвиги бандшайки, закрепив доказательства, Апухтин направил всех, кто непосредственно принимал участие в убийствах, на стационарную психиатрическую экспертизу в краевой психиатрической больнице. Все-таки трудно представить, что вменяемый человек может столько натворить. Там обвиняемые под строгой охраной пробыли три недели. По единогласному заключению экспертной комиссии у всех убийц имелись некоторые психопатические или алкогольные расстройства. Но все они могли осознавать свои действия и руководить ими. То есть снисхождения закона к ним не могло быть никакого.

Свет в окошке загорелся, когда в сентябре на неделю к Апухтину вырвалась жена. Начальство на пару дней отпустило его со службы. И они прекрасно провели время друг с другом. И совсем было грустно, когда поезд увозил ее обратно, на Урал.

Потом она появилась уже на Новый год.

– Тяжело без тебя, – признался он. – И все боюсь, что ты меня там совсем забудешь.

– Ну как же, – засмеялась она, целуя его в щеку. – Тебя забудешь… Ты мой единственный и неповторимый. Хоть порой такой бестолковый…

Они так и не решили, что делать дальше. Переезжать ей в Ростов он посчитал преждевременным. Жена не могла вот так бросить работу, когда ее только что избрали народным судьей. Нужно было добиться перевода. Но, кроме того, Апухтин не был уверен, что сам останется в Ростове. То, что он титаническими усилиями поднял дело «бесов» – об этом известно и в Ростове, и на самом верху. Насколько он знал правила системы, после такого успеха ему предложат что-то более масштабное. Такая практика сейчас пошла в стране – специалиста, продемонстрировавшего, что он что-то может, будут быстро взращивать в чинах и грузить все более тяжелой работой, пока не выяснится предел его возможностей. Апухтин сильно себя не переоценивал, будучи человеком скромным, но вместе с тем понимал, что как специалист он состоялся и уже может демонстрировать класс.

Перед окончанием расследования Бекетов выдал на-гора очень странное прошение. Непонятно, то ли действительно на что-то надеялся, то ли валял дурака, то ли начал терять разум. Но он написал ходатайство, в котором было следующее:

«Власть советская меня за это призвала к ответственности и назначила мне статьи 59 и 3. Смените и дайте мне меньшее наказание. Я не хочу, чтобы вы освободили меня, потому что я человек испорченный. А дайте мне пятилетнее одиночное заключение, чтобы я мог себя исправить…»

Глава 40

1933 год

Перед Державиным на его рабочем столе лежал том с обвинительным заключением. И письмо, адресованное коллегии ОГПУ, куда для рассмотрения препровождается «следственно-арестантское дело № 124 о бандшайке грабителей-убийц, возглавляемой Бекетовым-Панфиловым».

Державин внимательно прочел следующее:

«Бекетов является выходцем из мелкобуржуазной крестьянской среды, элементом деклассированным, дегенеративным, лишенным в период империалистической войны трудовых навыков и стремящимся в момент построения социалистического общества во вред и за счет такового к паразитическому и разгульному образу жизни. С целью получения этого занимался, как профессией, убийствами, преимущественно трудового населения. К участию в преступной «работе» привлекал лиц, также деклассированных, враждебных существующему строю, предпочитающих трудовому образу жизни паразитическое существование.

Незначительная ценность награбленного имущества, преимущественно состоящего из одежды, обуви, подчас совершенно бесцельные убийства, а также убийства малолетних детей и самый метод таковых свидетельствует о жестокости бандитов, граничащей с озверением и потерей всякого человеческого чувства».

Красными чернилами Державин поставил резолюцию. Все, дело закончено и направляется на рассмотрение по существу.

– Вот что я ценю в людях – это талант, – сказал замначальника ОГПУ, глядя на ждущего его резолюции Апухтина. – Раньше говорили: «Бог дал». Теперь – природа. Но суть одна. Дар свыше. У меня талант – любая машина чинится и слушается. А у тебя – всякую спрятавшуюся вражью силу выявлять и карать. Я-то по необходимости здесь. Потому что надо. Потому что доверили. А для тебя это призвание.

Апухтин не стал скромничать и кивнул:

– Хорошо, если так. Кто-то должен защищать людей от бешеного зверья, потерявшего право называться людьми. Так что, наверное, таким призванием можно гордиться. Только надолго оно понадобится стране и людям?

– Не знаю, – пожал плечами Державин. – Мы рано или поздно накормим и напоим народ. Дадим каждому добротную одежду, свою комнату, а то и квартиру. Это не так трудно, если сбросить с шеи ярмо капитала. Куда труднее искоренить в душах людей жадность, мелочность, злобу, зависть, болезненное властолюбие и жажду власти. И изжить из человека этого самого зверя. А до того будет у нас работа. И скучать нам не придется.

– Может, есть люди, из которых зверя и не изжить? – спросил Апухтин. – Такими они уродились.

– Э, чему вас учат в университетах. Это ж Ломброзо какой-то получается с его врожденными преступными типажами. Между прочим, буржуазное реакционное учение.

– Порой даже реакционные ученые оказываются правы.

– И что, предлагаешь, как селекционерам, улучшать породу? – хмыкнул Державин. – Бракованных на колбасу забивать, чтобы не плодились?

– Не уверен, что поможет, – возразил Апухтин. – Самые простые ходы порой ведут в тупик.

– Ну а что тогда?

– Да справимся мы со зверьем в человеке, Глеб Семенович, – встряхнув головой, будто отгоняя вьющиеся вокруг него сомнения, произнес Апухтин. – Главное, аккуратно работать. И дров не наломать. Так что увижу я однажды последнего преступника. Тут мое призвание и окажется никому не нужным.

– Я-то не доживу. А ты – очень может быть…

– Может, все доживем. Потому что сила справедливости сметет любые преграды, – бодро воскликнул Апухтин.

– Тут ты прав, Исай Лазаревич, – как-то грустно и с некоторой долей сомнения произнес заместитель начальника ОГПУ…

Content

Сергей Иванович Зверев
Бесовская банда

Глава 1 1917 год

Глава 2 1932 год

Глава 3 1917 год

Глава 4 1932 год

Глава 5 1917 год

Глава 6 1932 год

Глава 7 1917–1918 годы

Глава 8 1932 год

Глава 9 1918–1922 годы

Глава 10 1932 год

Глава 11 1923–1925 годы

Глава 12 1932 год

Глава 13 1925 год

Глава 14 1932 год

Глава 15 1925–1926 годы

Глава 16 1932 год

Глава 17 1927 год

Глава 18 1932 год

Глава 19 1927 год

Глава 20 1932 год

Глава 21 1927–1928 годы

Глава 22 1932 год

Глава 23 1928–1929 годы

Глава 24 1932 год

Глава 25 1929 год

Глава 26 1932 год

Глава 27 1929 год

Глава 28 1932 год

Глава 29 1931 год

Глава 30 1932 год

Глава 31 1931 год

Глава 32 1932 год

Глава 33 1932 год

Глава 34 1932 год

Глава 35 1932 год

Глава 36 1932 год

Глава 37 1932 год

Глава 38 1932 год

Глава 39 1932 год

Глава 40 1933 год