Николай Иванович Леонов, Алексей Викторович Макеев

Криминальные гастроли

© Макеев А.В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

– Входите, Алексей Иванович, входите, – отозвался на стук в дверь кабинета худрук подмосковного чаплинского музыкально-драматического театра «Серена».

Город Чаплинск был небольшим, со своей уютной атмосферой и своими провинциальными нравами, которые еще не затронули столичные нововведения. Может быть, именно по этой причине и московский бомонд, и столичные чиновники с удовольствием приезжали в этот неспешный по своему жизненному укладу городишко, чтобы отдохнуть в нем от больших скоростей, духоты и загазованности мегаполиса.

– День добрый, Антон Бенедиктович. Вы меня вызывали?

Вопрос был, конечно же, риторический – иначе зачем же еще актер Алексей Сенечкин пришел бы к начальнику? У актеров в театре задача конкретная и определенная – играть на сцене, а не ходить по кабинетам. Тем более что репетиция нового спектакля была в разгаре. Хотя сам Сенечкин и не был задействован в этой новой постановке, зато там играла его супруга Аличка, и Алексею Ивановичу было весьма интересно наблюдать за ее игрой. Вызов в кабинет худрука был для него досадным и весьма неудобным на данный момент событием. Но что поделать? С начальством не поспоришь. Зовет – значит, надо идти.

– Да, проходите и садитесь, – худрук сделал приглашающий жест рукой.

Антон Бенедиктович был довольно молодым человеком лет тридцати с небольшим. И хотя в театральном искусстве он разбирался так же, как корова в луговых цветочках, зато он был энергичен, умел добывать необходимые для существования театра деньги и пробивать различные новомодные (а значит, и доходные) режиссерские проекты. Эти проекты по большей части отдавали эротическим душком, но такое обстоятельство ни нового молодого худрука, ни старого – по всем параметрам – режиссера не смущало, потому как такие переделки классических постановок на современный лад приветствовались высшим руководством из городского комитета культуры. А этим руководством, надо сказать, являлся тесть новоиспеченного худрука, который и выдвинул своего энергичного зятя на эту весьма перспективную должность. Перспективную, конечно же, не в культурном, а в денежном смысле – деньги на новые проекты выделялись щедро. Вот только зарплата актеров отчего-то не росла, хотя на спектакли народ Чаплинска шел с удовольствием.

Алексей Иванович Сенечкин, человек сам по себе весьма скромный, но зато талантливый актер, уже больше двадцати лет играл в чаплинском театре и был, как и большинство местных актеров, приверженцем старой, академической театральной школы, где Станиславский и Немирович-Данченко считались столпами и непререкаемыми авторитетами. Фамилия Сенечкин была славная и знаменитая в Чаплинске, а вернее, в театральных кругах городка. Еще дед и отец Алексея Ивановича выступали на подмостках «Серены», играя такие значимые роли, как городничий из «Ревизора» и купец Ермолай Лопахин из «Вишневого сада». А сам Алексей Иванович тоже, можно сказать, родился как актер в этом небольшом, уютном театре. Поэтому относился он к своей профессии не только с гордостью, но еще и с нежным трепетом, считая себя не только актером, но и носителем культуры среди жителей Чаплинска.

Зная, что новое руководство «Серены» решило сменить курс и перейти от классических постановок к современному «шлягеру» (именно такое название было дано артистами чаплинского театра новомодным постановкам старых спектаклей), Алексей Иванович понимал, что вызов к новому руководству не сулит ему ничего приятного. Поэтому вошел он в кабинет худрука с волнением и смутным нехорошим чувством.

– Я хотел бы поговорить с вами по поводу вашего дальнейшего пребывания в нашем коллективе, уважаемый Алексей Иванович, – не отвлекаясь на политесы, худрук решил вывалить на Сенечкина все и сразу. – Ни мне, ни нашему режиссеру, Константину Павловичу, не по душе ваша игра на сцене. Нет, мы понимаем, – худрук предостерегающе (а может, успокаивающе) выставил перед собой ладонь, – что вы один из старейших актеров нашего театра! К тому же потомственный актер. Но искусство, дорогой Алексей Иванович, – оно, как и жизнь, на месте не стоит. В отличие от вас. Вы как играли по старинке, так и играете, не желая перестраиваться. Постоянно спорите с режиссером, отказываетесь выполнять его указания, не обращаете внимания на его советы… А ваши диссидентские высказывания и критика в адрес руководства, то есть меня и Константина Павловича, негативно влияют на всю труппу. Можно сказать, они ее разлагают изнутри. Люди стали возмущаться и даже требовать. Ну, куда это годится? И проблемы возникают из-за вас…

Антон Бенедиктович делано-горестно вздохнул и покачал головой. Он встал и, подойдя к сидящему на другом конце длинного стола Сенечкину, отодвинул стоящий рядом с ним стул и сел, выражая тем самым свое участие к происходящему действу и выказывая свое доброе отношение к актеру. Но Алексей Иванович прекрасно понимал, что все это – актерство и позерство со стороны начальства, а потому еще больше напрягся и насторожился, готовясь к худшему.

– Так вот, – продолжил худрук. – На чем это я остановился? Ах да – на вашем диссидентстве. Оно мешает нам работать. Очень мешает! К тому же… – Последовала многозначительная, как принято говорить, театральная пауза. – К тому же, если говорить предельно честно, вы, Алексей Иванович, не вписываетесь в наш обновленный коллектив ни своим среднестатистическим, мягко говоря, талантом, ни своей просто маниакальной приверженностью к старой театральной школе. А потому мы приняли решение уволить вас в связи с сокращением штатов. Ну или как не справляющегося со своими обязанностями члена нашего дружного коллектива. Тут уж я разрешаю вам самому выбрать причину увольнения.

Кто эти гипотетические «мы», худрук, конечно же, не уточнил. Да и не собирался. Алексею Ивановичу и так было все ясно – его вышвыривают из театра, в котором он столько лет честно проработал! Изгоняют вон! Вон из театра, без которого он не мыслил свое существование. Да и не умел он больше в этом мире ничего, кроме как играть разные роли. Играть так, словно проживал каждый раз за своего героя его жизнь, так, словно это он был и Чичиковым, и Мастером, и евреем Абрамом Шварцем из «Матросской тишины» Галича… Он так же, как и они, хитрил и обманывал, был честным и скромным, болтливым и жуликоватым, так же рождался, жил и умирал… Но это все на сцене, а сцена и была его, Алексея Ивановича Сенечкина, настоящей жизнью – жизнью, полной интриг и слез, радостей и маленьких побед, горестей и разочарований, утешений и вдохновения.

– Но как же так? – растерянно посмотрел на худрука Алексей Иванович. – Почему? Ведь я не смогу без театра. Я… Ведь я ничего больше не умею. А впрочем… – Сенечкин высоко поднял голову и сжал губы. – Впрочем, кому и зачем я это сейчас говорю? Вам, который ничего не смыслит в театре, в искусстве, который нанял на работу бесталанных, но готовых плясать под вашу с режиссером дудку людишек, а талантливых людей уволил за ненадобностью! Что ж… Я напишу заявление и передам его секретарю, – Алексей Иванович посмотрел в глаза худрука и встал. – Засим – откланиваюсь, – он прищелкнул каблуком о каблук, кивнул и, резко развернувшись, твердым военным шагом вышел из кабинета.

В приемной, как оказалось, его ждала супруга Алина, которая, волнуясь по поводу вызова мужа в кабинет начальника, взяла перерыв в репетиции и примчалась узнать, что послужило причиной приглашения к худруку. Она о чем-то тихо переговаривалась с секретарем Светланой Владимировной. Когда ее муж вышел из кабинета, обе женщины замолчали и выжидательно уставились на Алексея Ивановича. Тот был бледен, но по выражению лица нельзя было понять, какие именно эмоции его одолевают.

Секретарь молча протянула Сенечкину стакан воды, и тот, взяв его, залпом выпил. А потом все так же молча прошагал все тем же военным шагом к выходу из приемной. Алина и Светлана Владимировна встревоженно переглянулись, и жена кинулась следом за супругом.

– Алеша, подожди! – Алиночка Сергеевна, как уважительно и ласково звали ее все в театре, подбежала к мужу, остановила его, твердо положив на его плечо свою маленькую руку, и развернула лицом к себе. – Ну-ка выкладывай, что он там тебе наговорил?! – потребовала она.

Алексей Иванович знал, что спорить с супругой бесполезно. Пока она все с него не вытянет – не отстанет, а потому все, что произошло в кабинете начальника, рассказал ей в двух словах, что дословно звучало так:

– Меня уволили.

– Что?! – Алиночка Сергеевна сделала большие глаза, но потом вдруг нахмурилась и, резко повернувшись к мужу спиной, решительно направилась обратно в приемную. А вернее (Алексей Иванович прекрасно понял ее намерения), в кабинет худрука. Останавливать ее сейчас было бесполезно. Это было все равно, что попробовать остановить мчащийся на всей скорости электропоезд. Алексей Иванович отлично знал натуру своей супруги, а потому даже и не пытался ее остановить.

В их семье (к большому сожалению супругов – бездетной) Алина была лидером. И именно она всегда ставила точку в принятии семейных решений, хотя и принимали они их всегда совместно.

Алексей Иванович Сенечкин был строен и подтянут и выглядел со спины лет на тридцать пять, но лицо из-за частого накладывания грима прибавляло ему пяток лет, а потому в суммарном отношении потомственный актер театра «Серена» как раз подходил под свой метрический возраст – сорока семи лет.

Супруга же его – Алиночка – сохранила и в свои сорок пять стройность восемнадцатилетней барышни, и личиком была свежа, как майская роза. Что тому было виной – генетика или ежедневный косметический уход, – Алексея Ивановича не интересовало. Он любил бы свою супругу в любом виде, потому как смотрел на нее не просто глазами мужчины, а глазами любящего мужчины. А любовь, в понимании Сенечкина, простиралась куда как глубже внешнего вида жены.

Так как детей у них не было (Бог не дал, и они с этим решением Всевышнего смирились), то все свои силы и энергию Алексей и Алиночка направили на театр, отдаваясь творчеству со страстью юных Ромео и Джульетты. Даже дома все их разговоры были только о театре, о ролях, о новых постановках и о старых пьесах. Они не просто жили театром, они им дышали.

Поэтому когда Алина наконец-то вышла из приемной и подошла к мужу с глазами, полными слез, он понял все без слов. Она в знак ли протеста, или просто из солидарности решила тоже уйти из театра. Их мир катастрофически рушился, и у них после этой катастрофы оставались только они сами, их любовь друг к другу и к искусству.

– Он предлагал мне остаться и обещал денежные роли, – презрительно фыркнула Алиночка Сергеевна. – Бегать полуголой по сцене и декламировать монолог пушкинской Земфиры! Нет, ты представляешь?! – возмущенно вопросила она и, взяв мужа под руку, повела его к выходу из театра.

Супруги Сенечкины выходили из стен «Серены» с высоко поднятой головой и сопровождаемые сочувственными и тоскливыми взглядами своих товарищей по труппе. Сочувствуя Сенечкиным, актеры с тоской думали о своей судьбе и о судьбе своего театра. О том, что им придется мириться с новыми правилами, или же… Впрочем, это уже другая история.

1

Декан-правовед столичного университета Андрей Викторович Козырьков был на грани нервного срыва. Он сидел в своем кабинете и думал о причинах, по которым его любовница, прекрасная и молодая полячка Агнешка, стала избегать его общества. Конечно же, декану не полагалось иметь связь со студенткой, да еще и иностранкой, но Агнешка была так соблазнительно прекрасна и молода, что Андрей Викторович не устоял и превысил свои деканские полномочия в отношении этой студентки-второкурсницы. Если бы об этой связи узнали в деканате или, не дай бог, – жена декана, с которой он состоял в браке вот уже почти тридцать лет, то скандала ему не избежать. Впрочем, какой там скандал – развод! И с супругой при разводе нужно было бы делиться нажитым добром – и, скорее всего, его большей частью. А там и взрослые детки могли заявить о своей доле в состоянии отца. Козырьков давно подозревал, что и его сынок, и дочка только того и ждут, чтобы выпал удобный случай и они смогли запустить свои ручонки к нему в карман. А вернее, в его банковский счет.

Так что раскрывать свою связь с прекрасной панночкой декану-правоведу было невыгодно ни с какой стороны. «Может, оно и к лучшему, что Агнешка вдруг потеряла ко мне интерес? – приходили иногда к Андрею Викторовичу правильные мысли, но потом он сам же себя и одергивал: – Но как же я смогу тогда обходиться без этих лебединых ручек и без этих малиновых губок?! – в отчаянии вопрошал он себя и после этого думал уже не о жене и не о дележе совместно нажитого с ней добра (хотя, честно сказать, наживал это добро он один), а исключительно о ласках юной прекрасной полячки. – Я прямо как Андрий из «Тараса Бульбы», – усмехался Козырьков в уже седеющую профессорскую бородку. – Увлекся, как мальчишка. А что поделаешь? Страсть – она и умных деканов делает глупцами».

Думать-то таким образом Козырьков думал, но ничего поделать с тем бесом, что в ребро, не мог. Не мог, да и не хотел он отпускать от себя Агнешку, а потому готов был сделать для нее все, что она только попросит, лишь бы она оставалась рядом и не смотрела в сторону молодых студентиков. Что с них возьмешь, с тех студентиков? Большинство из них хоть и из состоятельных семей, но папины деньги для них недоступны, особенно в таком количестве, которые имеет в своем распоряжении Андрей Викторович.

Деньги, если признаться честно, не все были нажиты законным и честным путем, но ведь не он, Козырьков, придумал брать взятки. И до него этим делом баловались преподаватели – еще в советские времена, да и в царской России педагоги мздоимствовать не брезговали. Он же только их почин поддержал. Ну а как иначе? На одну профессорско-деканскую зарплату в Москве достойной жизни не обрящешь, как сказал бы его коллега в веке этак восемнадцатом.

«Но как же мне быть с Агнешкой? – размышлял Козырьков. – Как вернуть обратно ее пыл и страсть? Разве что подарить ей что-нибудь особенное. О чем она мечтает? Не так давно, помнится, она говорила, что хочет завести собаку. Как ее там… Какой-то кавалер король Чарльз… Тьфу. Надо в интернете посмотреть».

Андрей Викторович набрал в поисковике «Порода собак кавалер…», и поисковик сразу же выдал ему информацию. Оказалось, что полностью порода называется кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Посмотрев фото собаки в разных видах и ракурсах и не найдя во внешности животного ничего, что могло бы привести его в такой же восторг, в какой эти собаки приводили Агнешку, декан стал присматриваться к цене на щенков. А стоили они вместе с документами от заводчика совсем даже недешево – до трехсот тысяч рублей.

У Андрея Викторовича такие деньги, конечно же, были, но только вот отложены они были жене на шубку, которую он обещал ей ко дню рождения, а не на щенка для любовницы. И этот факт несколько смущал Козырькова. Нужно было принимать решение или находить какую-то другую альтернативу дорогому песику. Но профессор понимал, что другого такого шанса угодить своей любовнице у него больше может и не быть. А жена… Жене он придумает, что сказать. Или займет на шубку у своего давнего сотоварища и коллеги – декана истории права Куренкова.

Успокоив свою совесть и, таким образом, подняв свою самооценку, Андрей Викторович пришел в благодушное настроение и, насвистывая арию «Сердце красавицы…», стал, как говаривал его сынок, «шарить» по интернету в поисках подходящего заводчика с подходящей ценой на щенков этих самых королевских спаниелей. Вскоре он набрел на объявление, где некая дама предлагала продать нужного декану щенка окраса бленхейм по цене в двести пятьдесят тысяч рублей. Выгода сделки была налицо – пятьдесят тысяч оставались для шубы, а значит, и занимать нужно будет меньше. Это обстоятельство так вдохновило Андрея Викторовича, что он тут же набрал номер телефона, который был дан в объявлении.

– Здравствуйте, внимательно вас слушаю, – прозвучал в телефоне приятный женский голос.

– Э-э-э, – декан никак не ожидал столь быстрого ответа (всего один гудок, и произошло соединение) и потому смешался, не зная, как начать разговор.

– Вы по объявлению? – подсказал ему приятный голос. – Вам нужен щенок?

– Да, нужен, – брякнул Козырьков, растерявшись и забыв о вежливости, но потом опомнился и поздоровался: – Здравствуйте!

– Я так и подумала, – мелодично рассмеялась женщина. – Скажите, кого бы вы хотели приобрести – кобелька или сучку?

– Кхм, – откашлялся Андрей Викторович. – Я как-то об этом не думал, – ответил он и поинтересовался: – А кто лучше?

– Да, в общем-то, смотря для чего вам нужен щенок. Если собираетесь разводить породу, то берите девочку, а если кому-то в подарок, то лучше кобелька. Я, например, как заводчик начинала с покупки сразу и мальчика, и девочки, – активно щебетала хозяйка щенков, и от этого щебета у Козырькова даже голова кругом пошла. – Это чтоб уж потом не бегать и не искать песика для вязки. Все под рукой. Может, сразу двоих возьмете?

– Нет, мне для подарка, – Андрей Викторович замешкался, придумывая, что сказать, а потом добавил: – Для дочки, на восемнадцатилетие.

– Отлично! Тогда берите кобелька, их у меня три штуки. Вам я выберу самого лучшего.

– А сам я выбрать не могу? – нерешительно спросил декан.

– Так вы разбираетесь в собаках? – почему-то обрадовалась женщина.

– Я? Нет, я ничего в породах и вообще в собаках не смыслю. Равно как в котах и прочих зверях и птичках. У меня другая область знаний. Я, знаете ли, профессор МГУ. Преподаю право, – Козырьков и сам не знал, для чего он все это сказал незнакомке. Но ведь что-то же нужно было ответить и как-то поддержать разговор.

– Отлично! – опять радостно рассмеялась женщина. – Профессор права – это просто мечта! Когда вы хотите забрать щенка? – поинтересовалась она. – На эту породу в Москве спрос просто огромный, и потому щенят разбирают махом. Так что поторопитесь. Давайте встретимся, – женщина ненадолго задумалась, – через два часа в Александровском саду. Я выйду к вам с мамой и папой щенков, вы на них посмотрите и скажете, будете брать или нет.

– А зачем мне смотреть на маму и папу? – удивился Козырьков. – Я ведь не их покупаю.

– Конечно же нет! – рассмеялась заводчица. – Но вообще-то так положено, что перед покупкой дорогих породистых щенят смотрят на их родителей. Ну, чтобы обмана никакого не было. А то есть жулики, которые втюхивают незнающим людям дворовых безродных кутят, а деньги как с заводских породистых дерут.

– Кутят? – не понял Андрей Викторович, но потом вспомнил, что так называют маленьких щенят, и, посмотрев, сколько сейчас времени, ответил женщине: – Через пару часов я как раз освобожусь. Хорошо, давайте встретимся в Александровке. А как я вас узнаю?

– По собакам, конечно же! – Женщина опять рассмеялась. – Вот увидимся и поговорим обо всем. Но если решите брать, то вы уж деньги сразу с собой приносите. Мой муж вам сразу щенка и вынесет. С корзинкой в подарок!

Звонкий смех заводчицы так и гудел у Козырькова в ушах, но не раздражал, а, наоборот, радовал, потому как Андрей Викторович уже предвкушал радость Агнешки по поводу подарка и ее благодарный поцелуй. А может быть, и не только поцелуй…

Договорившись о встрече, декан радостно крутанулся в офисном кресле, причем так сильно, что чуть не перевернулся вместе с ним. Но это развеселило его еще больше, и он в приподнятом настроении отправился на встречу со студентами. Пары у него на сегодня больше не было, но было время для дополнительных занятий с желающими улучшить свои знания по политологии или подготовиться к экзаменам по этому предмету. Образ Агнешки и то, как она обнимает его своими прохладными нежными руками, будоражили воображение Козырькова и делали его мысли легкими, можно даже сказать, легковесными.

2

В назначенное время Андрей Викторович был на месте и нетерпеливо оглядывался по сторонам. Никакой женщины с собаками он пока не видел и решил подождать. Сев на скамейку, Козырьков прищурился на яркое весеннее солнце и стал смотреть на праздно прыгающих воробьев и деловитых голубей, которые, завидев декана, поспешили к нему в надежде на подачку в виде крошек от какой-нибудь булки. Андрей Викторович, размышляя о щенках и Агнешке, не заметил, как сзади к нему подошла невысокая, весьма симпатичная особа в светлой курточке, берете и в солнцезащитных очках. В руках женщина держала два поводка, на другом конце которых были пристегнуты белые с рыжими пятнами собачки. Уши у них были курчавыми, а хвосты напоминали метелки.

– Здравствуйте, – поздоровалась женщина. – Это вы декан МГУ Андрей Викторович, который звонил сегодня по поводу щенков?

– А? Да, это я. День добрый, – очнулся Козырьков и уставился на собак. – Это вот и есть родители?

– Да, знакомьтесь, – женщина подвела собак ближе к декану. – Это мама – Малина, а это отец – Мармелад. Но мы зовем его просто Марми. Кстати, вы в курсе, что щенков положено называть на ту же первую букву, что и у их родителей? Поэтому если вы все-таки будете брать щеночка…

Женщина вопросительно посмотрела на Козырькова, тот в знак согласия кивнул и ответил:

– Да, конечно же, я буду брать кобеля, в смысле мальчика. Родители, кажется, вроде бы как ничего… – стушевался Андрей Викторович.

– Отлично! – Женщина радостно заулыбалась, и декан невольно отметил, что улыбка у нее очень красивая. – Если деньги у вас с собой, то я могу позвонить мужу и он принесет щенка. Мы бы вас и домой пригласили, но понимаете, – оправдывающимся голосом заговорила заводчица, – у нас дочка маленькая, и она очень болезненно реагирует, когда мы раздаем щенков. Плачет навзрыд. Так что приходится выносить вот так, потихоньку, чтобы она ничего не заметила. Ничего, что так? – она вопросительно посмотрела на декана.

– Ничего, – улыбнулся в ответ Козырьков. – Деньги я принес. Но я хочу спросить… Вы не скинете еще тысяч пятьдесят? Мне можно щенка и без родословной…

– Ой, ну что вы! Без родословной никак не обойтись! И знаете, – виновато ответила женщина, – я бы с удовольствием и без нее вам продала, но клубные правила мне этого не позволяют, а сам клуб – «Кавалер Кинг» – повысил расценки за выдачу родословных и собачьих паспортов. Так что сбросить цену никак не могу. К тому же мы потратились на ветеринара, который осмотрел щенка на предмет выбраковки, и все анализы мы сдали, и все прививки нужные у нас есть. Так что при всем моем к вам уважении… Ну, никак не могу. Кстати, насчет родословной и паспорта. Вот, посмотрите, как они будут выглядеть.

Женщина аккуратно достала из сумочки два заламинированных листа бумаги и показала их Козырькову.

– Видите, все тут есть. И клубная печать, и полное имя. Все как положено. А вот еще ветеринарный паспорт, – она показала еще и бело-синюю книжечку с изображением собаки. – Эти документы нужны обязательно. Без них собачка не сможет попасть ни на одну выставку. А выставки – это престиж! А престиж для владельца собаки – это выгодная вязка, а значит, и хорошие деньги от продажи щенков. Таких высококлассных производителей, как наши Малина и Мармелад, – она указала на своих собак, – в Москве практически больше нет. Все или в Европе, или в Америке…

– Я все понял и оценил, – закивал Козырьков, прерывая словесный поток дамы с собачками. – Звоните мужу, и пусть приносит со… щенка, – махнул он рукой.

Женщина радостно заулыбалась и стала звонить. Примерно через пятнадцать минут на дорожке сада появился импозантный мужчина средних лет (так, во всяком случае, показалось декану), с аккуратной бородкой и молча протянул Козырькову корзинку, в которой копошилось нечто бело-рыжее, лохматое и невразумительное.

Андрей Викторович молча и с некоторым подозрением какое-то время смотрел на щенка и наконец задумчиво произнес:

– Какой-то он не такой, как в интернете… Там щеночки совсем другие были. А этот – на них не похож…

– Правильно, – легко согласилась с ним женщина. Муж ее стоял рядом и все так же молчал. – В интернете выставляют фото уже подросших двухмесячных щенков, а наш еще совсем кроха – ему сегодня еще только месяц исполнился.

– И чем его кормить, такого маленького? Может, я потом, позже его у вас заберу? – засомневался Козырьков.

– Зачем же позже? Вы поезжайте сейчас вот по этому адресу, – женщина быстро что-то чиркнула невесть откуда появившейся у нее в руках ручкой на листке бумаги, что протянул ей муж, – и наберите для него в специальном магазине корм для щенят. Какие проблемы?

– Да? – удивился Андрей Викторович такой оперативности. – Ну хорошо. Тогда давайте адрес, и вот вам деньги. – Он достал из портфеля пачку банкнот и отдал их мужу женщины, который тут же стал молчаливо и сосредоточенно их пересчитывать.

– Все правильно, – наконец кивнул он и сунул купюры в карман своего серого демисезонного пальто.

Женщина еще раз лучезарно улыбнулась и быстро стала прощаться с Козырьковым.

– Вы уж извините, – оправдывалась она за поспешность. – Пора уже собак кормить, да и дочка одна дома.

– Желаю здравствовать, – распрощался с деканом и угрюмый муж заводчицы.

Супружеская пара отправилась к выходу из сада.

Андрей Викторович еще раз посмотрел в корзину на нелепого маленького щенка, и теперь он уже не казался ему странным и неказистым, а выглядел вполне даже симпатичным. Напевая свою любимую арию, Козырьков отправился к Агнешке на квартиру, аренду которой он, декан МГУ, и оплачивал.

* * *

Через две недели Агнешка дала декану окончательный расчет, наказав больше не появляться на пороге ее квартиры и сунув щенка в руки опешившего от такого поворота событий Козырькова. На его недоуменный вопрос «почему» она в резкой форме и с сильным польским акцентом ответила:

– Пошел ты, стары пен, вместе со своей безродно псиной на хутор. Я кто тебе такая, чтобы спать с тобой за дарки в виде дворня? Знаешь, кто ты после того? Да над меня насмеялись все подруги, когда я им показаць этого… этого, – Агнешка с негодованием ткнула пальчиком в щенка.

После этих ее слов Козырьков стал смутно догадываться, что с щенком его все-таки надули, но он на всякий случай попробовал вернуть себе авторитет и промямлил:

– Так он ведь маленький еще…

– Ага, – согласилась красавица полячка, – он‐то малэнький. Зато ты чецки дурен. Никой это не кавалер‐кинг, а обычный дворий пес! У Майки мать понимает в порода. Она так и сказала мне, что это, – Агнешка снова указала пальчиком на кутенка, – обычны дворий пес. Так что чесць! – Агнешка с грохотом захлопнула дверь перед носом декана.

«Интересно, – тоскливо глядя на дверь, подумал Козырьков. – А кто теперь тебе будет оплачивать аренду двухкомнатной квартиры?»

Словно услышав его мысли, Агнешка приоткрыла дверь и четко произнесла:

– За квартира можешь не переживаць. Я уже нашла тебе замену! – И дверь, теперь уже навсегда, захлопнулась. Козырьков остался стоять на площадке со щенком на руках и тоскливыми мыслями в голове.

Немного опомнившись и придя в себя после такого коварства панночки, первым порывом Андрея Викторовича было взять щенка за шкирку и отправить его пинком в глубь подъезда, чтобы тот летел туда поперед собственного визга… Но вовремя опомнился – все ж таки это был не простой щенок, а вещественное доказательство деканской наивности (читай – глупости) и обмана – и отправился в районный отдел полиции писать заявление о том, как он стал жертвой мошенников.

Только вот вернутся ли к нему его денежки и когда это будет… Никто в райотделе этого ему не сказал.

3

Люсенька Сакурова, светская леди и любительница различных богемных тусовок, двадцати трех лет от роду, вошла в ресторан самого дорогого в Москве фитнес-клуба La Salute, что расположен на Таганке, и огляделась. Народу было немного, и она сразу же увидала в глубине зала свою закадычную подругу Тонечку Филатову. Помахав ей ручкой, она прошла к столику и присела рядом с подругой на диванчик из светлой кожи.

– Хай, зазунька, – Тонечка потянулась к подруге для поцелуйчика. – Давно тебя тут не видно было. Где чилила?

– С Олежеком в Эмираты катались, – чмокнула подругу в щечку Люсенька. – Он там хаус присматривал. Ну и потусили чуток. Теперь вот наверстываю, – она указала наманикюренным пальчиком на сумку с формой. – Че пьем – эспрессо? Тоже себе закажу попить, но только сок черничный. Есть сок? – подняла она глаза на подошедшую к ней молодую женщину-официантку.

Та кивнула, улыбнулась и, записав в блокнотик заказ, спросила:

– Еще что-то будете заказывать? У нас сегодня…

– Нет, больше ничего не нужно. Я не голодная. – Люсенька отвернулась от официантки, давая той понять, что разговор окончен и пора бы ей идти работать. – У меня трабл, – заявила она скорбным голосом подруге. – У Олежека в это воскресенье юбилей – сорок пять, а я даже не знаю, что ему подарить. У него реально уже все есть!

Тонечка закатила глазки, показывая Люсеньке, что она ей сочувствует, и прокомментировала новость:

– Он у тебя такой сасный, что я просто от него тащусь. Одним словом – краш. Ты реально не в курсе, что ему подарить? Может, что-нибудь из антиквариата?

– Тонь, ты че?! Лол! Ты забыла, что он у меня сам такими вещами торгует! У него бизнес на антиквариате и драгоценностях завязан. Да у нас не дом, а лавка старьевщика! Реально тебе говорю. Я вообще в шоке. Такой шейм, я прямо не могу.

– Да, парням в этом смысле проще, – согласилась Тонечка. – Любимая – я подарю тебе звезду… – пропела она, а потом встрепенулась, словно что-то вспомнив: – Слушай, а если ему реально что-нибудь такое необычное достать? Надо пошарить в инете. На Авито и на Озоне чего только не предлагают. Я недавно наткнулась на прикольное объявление. Представляешь – метеориты продают. На фига они кому-то нужны?! Рипнуться можно!

Официантка принесла наконец-то Люсеньке сок и счет, по которому та сразу же и расплатилась.

– А че, клевая идея, – задумчиво проговорила Люсенька, смакуя сок. – Вот только бы на читерство там какое-нибудь не наткнуться. Слушай, подруга, а ты не в курсе, сколько эти звезды падучие стоят?

– Какие звезды? – выпучила Тонечка Филатова свои и без того большущие глазищи.

– Да метеориты же! – в ответ закатила глазки Люсенька. – Мы, помню, это еще в школе учили. Типа будто бы метеориты люди раньше принимали за звезды, которые падают с неба. Ну, ты вообще…

– Вау! – не обращая внимания на слова Люсеньки, восхитилась ходом мысли подруги Тонечка. – А че, и правда классная мысля! У кого еще из его друзей настоящий метеорит будет в коллекции? Надо бы этот вопрос почекать и в Озоне, и в соцсетях. Может, кто подскажет.

– Точно! – одобрила идею подруги Люсенька.

– Кхм.

Девицы подняли головы и увидели, что рядом с ними стоит та самая официантка, которая принимала у Люсеньки заказ.

– Не нужно больше ничего, – вздохнула Люсенька. – Я ведь расплатилась уже и на чай дала. Что – мало? Ну, народ нынче…

– Да нет, я не по этому поводу, – симпатичная светловолосая женщина средних лет, худенькая и с ямочками на щеках, улыбаясь, приветливо смотрела на девушек. – Просто я случайно мимо проходила, обслуживала вон тот столик, – она указала куда-то в сторону, – и услышала ваш разговор. Знаете, я могу вам помочь, – официантка в смущении опустила голову. – Помочь с метеоритом.

Возникла пауза, во время которой Люсенька и Тонечка переваривали заявление официантки. Та же молчала и только скромно ждала, когда девушки или одобрят ее предложение, или откажутся иметь дело с малознакомой дамочкой. Первой пришла в себя Люсенька. Она с ног до головы оценивающе осмотрела официантку и спросила:

– Интересно, как это официантка может помочь достать настоящий метеорит? Ты че, пранкерша? Розыгрыш хочешь устроить?

– Да нет же, – официантка пожала плечами. – Просто мой дядя работает в Институте астрономии Академии наук. На Пятницкой, знаете такой? Академик Бохвалов. Не слышали? Он в отделе космической геодезии изучает закономерность процесса звездообразования, и у них там, в лаборатории, на изучении находится много разных небесных объектов. В том числе метеоритов и их обломков.

Женщина снова выжидательно посмотрела на Люсеньку. Люсенька с Тонечкой переглянулись. Обе девицы были в шоке от такой удачи, которая неожиданно свалилась на них словно с неба. Люсенька кивнула, давая официантке знак говорить дальше, и женщина, приободренная таким жестом, продолжила:

– Афанасий Меркурьевич, мой дядя, наверняка согласится помочь таким очаровательным девушкам, и за определенную плату, – женщина потупилась, – вынесет вам какой-нибудь образец из просто огромной академической коллекции метеоритов.

– А какова плата за… – Люсенька не знала, какое слово тут подходит больше всего, поэтому просто помахала ручкой, давая понять, что тут и так все ясно.

– Все будет зависеть от размеров заказанного объекта. Вы же понимаете… – официантка оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что ее подслушают. – Вы же понимаете, что чем больше метеорит, тем сложнее его будет вынести. Но зато чем он больше по размерам, тем солиднее будет подарок. К тому же раритет…

– Раритет, – с придыханием повторила Люсенька малознакомое ей слово, словно пробуя его на вкус.

– Это значит большая редкость, – кивнула официантка, поясняя, что она имела в виду под этим загадочным для Тонечки и Люсеньки словом. – Нет, если вы мне не верите, то можете прочекать мою информацию на сайте Института астрономии РАН и проверить, работает ли там названный мной академик или нет. К тому же там наверняка найдется и его фотография. Так что все без обмана. А что касается вашей идеи поискать на Авито или еще где-то в интернете, то там запросто можно и на жуликов набрести, и купить булыжник вместо настоящего метеорита.

– Хм, а как определить, настоящий метеорит или нет? – озаботилась Люсенька.

– Очень просто, – сказала официантка. – Нужно просто посмотреть на его структуру. Внутри метеорита часто встречаются вкрапления кристаллов и разных красивых минералов или сам камень имеет необычную форму и как бы оплавлен сверху. И вообще, все пруфы можно найти в интернете. Ну а если вас интересует, от чего может зависеть стоимость…

– Да, меня это очень даже интересует, – глазки у Люсеньки загорелись, и она прямо-таки подалась вперед всем своим стройным станом. – Вы можете присесть, – пригласила она официантку и указала ей на место рядом с собой.

– Нет, спасибо, мне не положено, – женщина снова нервно оглянулась. – Я и так с вами тут заболталась. Давайте я вам дам номер моего телефона, и вы мне вечером позвоните. Завтра мы где-нибудь встретимся и все обговорим.

– М-м-м, – застонала от досады Люсенька, а Тонечка закатила глазки. Ей тоже ужасно хотелось узнать, сколько Люсенька готова будет отвалить мужниных денег за такой необычный для него же подарок. – Ну хорошо, – пришлось согласиться Люсеньке на предложение официантки. – Давайте номер вашего телефона. Я вам сегодня часов в восемь вечера позвоню.

Женщина написала номер телефона на листочке и, вырвав его из блокнотика для записи заказов, протянула Люсеньке со словами:

– Буду ждать звоночка.

Потом официантка покинула подруг и отправилась обслуживать очередных посетителей ресторана.

– Ты думаешь, она не обманет? – попробовала заронить зерно сомнений в душу подруги Тонечка.

– Потребую пруф, – решительно кивнула Люсенька. – Пусть они сначала докажут, что метеорит настоящий, а потом уже я им мани отсчитаю. Кстати, сейчас приеду домой и буду инфу смотреть и на этого, как его там, – Люсенька прищелкнула пальчиками. – Вспомнила! На академика Бохвалова. Заодно изучу рынок стоимости метеоритов. Чтоб не вздумали с ценой надуть. Так, – Люсенька решительно встала. – Все, падра, я почапала.

Тонечка тоже встала и заторопилась.

– Ой, мне тоже уже нужно домой. Ты мне потом обязательно позвони и расскажи, что и как. Ок?

– Конечно, подруга. Только и ты рот на замок, а то поднимешь хайп раньше времени. Какой же тогда сюрприз Олежеку будет…

– Рипнусь, а никому не скажу, – дала слово Тонечка, и обе подруги отправились к выходу.

4

На следующий день, а вернее, уже вечер, Люсенька, как и договаривалась по телефону, встретилась с официанткой на выходе из метро «Третьяковская». Люсеньке было непривычно ходить пешком (на огромных-то каблуках!), поэтому она приехала к назначенному часу и в назначенное ей место на такси.

– Меня зовут Светлана, – приветливо обратилась к ней женщина. – Давайте-ка посидим где-нибудь на улице. Тут неподалеку есть сквер, в нем не жарко. Там и поговорим.

– Только недолго, – было видно, что Люсенька нервничает, но отступать ей уже было некуда, а потому она мужественно решила, что без метеорита или, по крайней мере, без стойкой договоренности о его покупке она домой не вернется.

– Да, я думаю, что мы быстро договоримся, – успокоила девицу женщина. – Вы, Людмила, судя по всему, девушка умная и наверняка уже узнали всю нужную вам информацию через интернет.

– Да, я тут кое-что посмотрела…

– Вот и замечательно, – женщина успокаивающе и доверительно положила свою руку на руку Люсеньки. – Смотрите, – Светлана достала из сумочки несколько фотографий и протянула девушке. – Это фото тех метеоритов, которые реально могут вам понравиться. Выбирайте любой. Вот – на них даже имеются таблички, – женщина показала на маленькие бумажки, прикрепленные к камушкам, изображенным на фотографиях. – Это говорит о том, что здесь представлены настоящие метеориты и они находятся в коллекции Института астрономии при РАН.

Люсенька с глубокомысленным видом внимательно рассматривала фото и лихорадочно думала, какой же из этих камней выбрать? Светлана же продолжала рассказывать ей обо всех плюсах того или иного вида метеорита.

– А вот этот, – женщина указала на один из снимков, – просто уникальный метеорит. Это обломок от Марса, который попал в космос в результате активности планеты. На бумажке, которая приклеивается к метеориту после прохождения им специальной процедуры проверки на подлинность, написаны все параметры и его состав. Ну, то есть из какого материала состоит сам камень и какие в нем есть вкрапления металлов и других пород. Если камень продают обычные продавцы метеоритов, то заказчик делает такой анализ на подлинность за свой счет. И поверьте, – Светлана сделала значительную паузу, – это очень дорого. Вам же мы с дядей предлагаем уже проверенный вариант метеорита.

– Понимаю, – задумчиво и многозначительно произнесла Люсенька, хотя, если честно, понимала она не очень. Но ведь ей нужно было показать женщине, что она не три класса приходской школы окончила, а одиннадцать классов престижного московского лицея, да еще и целых три курса на юрфаке успела отучиться. Правда, она там только числилась, а не училась, но ведь это же только формальности, диплом ей выпишут самый настоящий.

– Так вот. Если, например, вы захотите купить в подарок мужу такой марсианский метеорит, который весит около двух с половиной килограммов, то его стоимость будет… – Светлана посмотрела в синее московское небо и зашевелила губами, подсчитывая стоимость. – Это обойдется вам в один миллион рублей.

Светлана выжидательно посмотрела на девушку и ободряюще ей улыбнулась.

– Сколько? – обалдело посмотрела на нее Люсенька. – Че так дорого-то?

– Да вы что! Нисколько не дорого! Вы посмотрите, – Светлана опять полезла в сумочку и достала из нее глянцевый журнал, полистала его и, раскрыв на нужной странице, показала Люсеньке статью на английском языке. – Вот, читайте!

Читать по-английски Люсенька умела и даже кое-что понимала в прочитанном. Поэтому она внимательно и не торопясь прочла небольшую статью, в которой было сказано, что некий бизнесмен из Канзас-Сити приобрел в свою коллекцию метеорит весом в 3 килограмма за сумму в один миллион долларов. Стоимость метеорита была обусловлена вкраплениями в него частиц грунта, которые при анализе показали, что это тот самый грунт, который покрывает поверхность Марса.

Люсенька закончила читать и непонимающе посмотрела на Светлану.

– Ну как же! – Женщина закатила глаза. – За три килограмма метеорита с вкраплениями – один миллион долларов, а мы с дядей предлагаем вам купить два с половиной килограмма за один миллион рублей! Разницу понимаете? Тем более что, посмотрите, какая необычная форма у камня!

Светлана снова протянула девушке фотографию предлагаемого ей для покупки метеорита и торжественно посмотрела на Люсеньку. И Люсенька наконец-то прониклась и самим моментом истины, и ценой на метеорит.

Но тут она глубоко и по-взрослому задумалась. Деньги на их совместном с мужем счете имелись. Правда, лежали они там не для подарка на юбилей Олежеку, а для коттеджа на Рублевке, о котором муж давно мечтал. И мечта эта вскорости должна была осуществиться. Оставалась самая малость – подкопить еще пару миллионов… «Но ведь и настоящие метеориты мужчина не каждый год в подарок получает», – мысленно рассуждала Люсенька. А тут еще у нее появился шанс показать своему благоверному, что она любит его искренне, а не за деньги, несмотря на большую между ними разницу в возрасте. То, что о таком шикарном подарке можно будет потом рассказать на зависть всем своим друзьям-недругам в своем блоге, Люсенькина совесть скромно умалчивала, готовя почву для триумфа.

– Ну хорошо, – вздохнув, согласилась на предложение Светланы Люсенька Сакурова. – И когда я смогу получить метеорит? – От волнения она и не заметила, как стала выражаться нормальным человеческим языком, без сленговых молодежных словечек и всяких там междометий. – Мне бы до воскресенья, – с надеждой посмотрела она на Светлану.

Та вздохнула, потом отвела от Люсеньки взгляд и снова вздохнула, словно бы решение давалось ей нелегко.

– Понимаете, Людмила, дядя сейчас на симпозиуме в Германии и вернется только в пятницу. Впрочем, – Светлана вдруг оживилась, – прибудет ведь он утром. И потому вполне сможет вынести в течение дня вам ваш метеорит. Так что давайте договоримся, что деньги вы приготовите к вечеру пятницы, а мы с вами созвонимся и определимся, где встретимся для обмена.

– Классно! – обрадовалась Люсенька, но потом сделала серьезное, как подобает взрослой и деловой леди, лицо и добавила: – Хорошо, договорились. Буду ждать вашего звонка.

* * *

Деньги Люсенька сняла со счета без проблем. Олежка даже ни о чем не догадался. И метеорит она получила в пятницу вечером – упакованным в красивую коробку и со специальной биркой, где были записаны все данные по составу и структуре камня. Академик Бохвалов, который пришел на встречу вместе со своей племянницей Светланой, самолично вручил Люсеньке метеорит и пояснил:

– Я специально снял с образца бумажку, чтобы не было досужих разговоров. Ведь ваш муж наверняка захочет похвастать таким шедевром перед друзьями. А бирочка – это вместо, так сказать, сертификата подлинности камня. Ну, вы меня, Людмила, понимаете.

Люсенька в знак согласия кивнула, хотя и не поняла – ни что означает слово «досужих», ни зачем, собственно, нужна бирка. Но она не хотела показаться в глазах ученого человека безграмотной дурочкой – потому и кивнула.

Гром грянул в воскресенье, в самый разгар празднования юбилея мужа Люсеньки. Правда, сама Люсенька узнала о грянувшем громе чуть позже, но это все ничего не значащие мелочи. Главное, что гром грянул – и это был такой гром, такой гром!

Желая произвести впечатление и на дорогих, во всех смыслах, гостей, и на самого мужа, Люсенька торжественно вручила мужу свой подарок во время застольной поздравительной речи и, как это и полагается примерной супруге олигарха, во время публичного признания ему в любви и верности.

– А ну-ка, ну-ка, дайте посмотреть на это невиданное чудо! – протянул руку за коробкой с метеоритом Яков Тарасович Сакуров, тесть Люсеньки, который, к слову сказать, был еще и (во времена своей советской юности) геологом, а значит, понимал толк и в земных камнях, и в небесных.

Внимательно осмотрев камень, он приподнял бровь, искоса глянул сначала на лучащегося от счастья сына, потом на довольную собой невестку. Немного отодвинув от себя метеорит, старший Сакуров снова повертел коробочку и так и эдак, а потом, не говоря ни слова, вернул подарок Сакурову-младшему. Тот же передал коробочку гостям, которые стали охать и ахать, нахваливая и сам подарок, и именинника, и его зардевшуюся, как маков цвет, молоденькую жену.

Примерно через час, когда гости уже захмелели, Сакуров-старший отозвал сына в другую комнату и высказал ему напрямую свои… Нет, не догадки и подозрения, а доводы в пользу того, что его глупая жена купила вместо метеорита обычный, но мастерски обработанный кусок гнейса – метаморфической горной породы. Сынок побледнел, но взял себя в руки и вышел к гостям как ни в чем не бывало. И только когда все разошлись, он взял Люсеньку под локоток и с искаженным от гнева лицом толкнул ее на диван.

– А ну-ка, сядь сюда, курица, и отвечай на мои вопросы! – рявкнул он обалдевшей от такой резкой перемены настроения супруга Люсеньке. – Сколько ты отдала за этот кусок… – Олежек начал захлебываться словами, но потом глубоко вдохнул и уже чуть сдержанней, но все еще громко вопросил: – Сколько денег ты отдала за этот булыжник?! – И еще недавно любящий супруг сунул молодой и очень симпатичной жене под нос ее подарок.

– А че не так-то? – удивилась молодая и симпатичная жена. – Твой батя ниче не сказал, знач все нормально.

– Он не сказал, – прошипел в ответ Олег Яковлевич, – чтобы ни меня, ни тебя перед гостями не позорить. Зато потом наедине он мне много чего сказал! – снова перешел на крик Сакуров-младший. – Так что давай, детка, говори, как все было и сколько ты сняла с нашего счета. Или эта дешевка уложилась в твой личный капитал?

– Нет, – испуганно пролепетала Люсенька. До нее наконец-то начал доходить весь трагизм ее положения и шаткость их с Олежеком супружества.

– Что – нет? – не понял супруг.

– Я снимала с общего… – Люсенька испуганно замолчала и затравленно посмотрела куда-то в угол комнаты.

– И?.. – Сакуров и не думал отставать от жены, пока не вытянет из нее все подробности.

– Один, – еле слышно прошептала Люсенька.

– Один миллион?! – Олег Яковлевич не верил ушам своим. Он застонал, опустился в кресло напротив Люсеньки и закрыл лицо ладонями. – Боже, на ком я женился?! – вопросил он и глухо, с истеричными нотками в голосе рассмеялся.

Люсенька встала перед ним на колени и, старательно заглядывая супругу в глаза, пролепетала:

– Олежек, я же хотела как лучше… Хотела тебя порадовать. Мне сам академик Бохвалов из этого, как его там, РАНа вынес. Сказал, что из коллекции астрономического института…

– Лучше молчи, – прервал жену Сакуров. – Рассказывать всю историю своего падения будешь в уголовном розыске, а мне не нужно…

Не успел он договорить, как Люсенька, обхватив его колени руками, запричитала:

– Олежек, миленький, не сажай меня в тюрьму, я не виновата! Я все, что хочешь, для тебя сделаю, только не сдавай меня ментам!

Сакуров, несмотря на всю нелепость такого заявления и на потерю одного миллиона рублей, не выдержал и расхохотался. Да так громко, что Люсенька шарахнулась от него и, забившись в самый угол дивана, стала смотреть на мужа испуганными глазами, думая, что он свихнулся.

Отсмеявшись, Сакуров строго посмотрел на свою молоденькую и симпатичную, хотя и весьма глупую, супругу и сказал:

– Собирай вещи и шуруй жить обратно к маме в деревню Мухоморовку, или как ее там…

– Мухородовка, – чуть слышно пролепетала Люсенька.

– Вот-вот, в нее самую, – подтвердил Сакуров. – И пока деньги не найдутся, чтобы домой не возвращалась. Разводиться я с тобой пока не собираюсь, но… – Олег Тарасович сдержал улыбку и, чтобы скрыть ее от жены, нахмурился еще сильнее. – А в полицию завтра же пойдешь, чтобы заявление написать, что стала жертвой мошенников. Поняла, курица?

Потом он развернулся и ушел в спальню, а Люсенька еще долго плакала, вытирала побежавшую тушь с ресниц и думала о своей горькой и несчастной супружеской жизни.

Но наутро Люсенька Сакурова все-таки набралась храбрости и отправилась в районный отдел полиции писать заявление, упросив свою подружку Тонечку Филатову пойти с ней и свидетельствовать в ее пользу. Чтобы, не дай господь, менты не подумали, что эти деньги Люсенька себе присвоила, и не посадили ее тотчас же вместе с другими ворами и мошенниками в камеру.

5

Управляющий строительной компанией «Макс-строй-Мир» Веселуха Артем Васильевич стоял и смотрел, как его рабочие заканчивают заливать последние метры фундамента будущего гипермаркета. Рядом с ним стоял и будущий владелец данного суперогромного магазина, а вернее, торгово-развлекательного центра «Славяна» – Анатолий Семенович Большов. Оба – и управляющий, и владелец – были возбуждены и громко обсуждали одно очень важное дело – освящение фундамента будущего храма торговли.

– Не знаю, не знаю, Анатолий Семенович, – с сомнением в голосе говорил Веселуха. – Я бы с сим действом не торопился. Нужно бы нам сначала до ума все строительство довести, а уж потом и освятить можно.

– Да что ты, Артем Васильевич! Разве мы торопимся?! – возражал ему будущий владелец «Славяны». – Ты же понимаешь, что по срокам центр будет готов только к зиме, и то если лето будет не дождливое. Ты ведь сам строитель и знаешь, что осадка фундамента – дело долгое и займет не один день. Место-то какое… По идее, здесь и строить-то ничего нельзя. Тут ученые хотели какие-то раскопки проводить. Многим отказали, да и я еле уговорил, вернее, подмаслил нужных людей, чтобы выбить этот участок под строительство! Так что чтобы успешно двигаться дальше, нужно обязательно освятить фундамент. А уж потом, когда строительство закончим, еще раз освятим. Уж на что, а на это у меня денег хватит!

– Ну, дело твое, – с сомнением произнес Веселуха и почесал подбородок. – Мой брат – отец Викентий, конечно же, приедет, когда нужно, и проведет ритуал, как и положено, по канону. Но я все равно бы не торопился. Вдруг все-таки фундамент не приживется на такой нетвердой почве и стройку придется переносить в другое место? Зачем тогда его и освящать?

– Так на то я тебя и нанял, Артем Васильевич, что доверяю тебе, как себе самому, – рассмеялся Большов. – А брату твоему я еще и на храм пожертвую. Солидную сумму! Чтоб уж точно наш, а вернее, мой, – Анатолий Семенович гордо приподнял подбородок, – центр с Божьего благословения простоял не один год. Есть такая примета, Артем Васильевич – как фундамент поставишь, так и дом стоять будет, – хохотнул своей шутке будущий владелец гипермаркета.

Веселуха только головой покачал.

– Ладно, – сказал он. – Я с братом поговорю, а потом скажу тебе день и час, когда он сможет провести ритуал. У него ведь все на месяц вперед расписано. Ну а ты как думал! Прямо нарасхват нынче услуги-то. А меня дня четыре в городе не будет. Я в Питер уеду. Там у меня еще один объект возводится, так что и его проконтролировать надо. Телефон своего брата я тебе сегодня вечером скину. Мало ли, вдруг понадобится.

– Вот и ладненько, вот и договорились, – потер руки Большов. – Только уж побыстрее бы. А то ведь дальше надо двигаться.

– Двигаться будем, когда цемент по нормативу затвердеет, – усмехнулся Артем Васильевич и, не прощаясь с заказчиком, отправился к рабочим переговорить по одному ему ведомым строительным делам.

Большов же отправился в банк, чтобы снять наличные, предназначенные для оплаты услуг священника и для пожертвования на строительство новой часовни. «Выведу со счета сразу пятьсот тысяч зеленых, – думал Большов. – Таких денег не то что на часовенку, а на половину храма хватит. Пусть поп порадуется. Только бы вымолил у Бога, чтоб центр мой, пока я жив буду, простоял. А после нас, как сказал один крутой и знаменитый римский патриций, или кто он там был – хоть потоп».

Через два дня в офис к Большову прибыл священник. Как доложила боссу секретарь Мариночка, отец Селиваний прибыл от отца Викентия для освящения строительства.

– Как, уже?! – засуетился Большов. – Эх, Артем Васильевич, Артем Васильевич! – всплеснул Анатолий Семенович руками. – Даже не позвонил и не предупредил меня. У меня и рабочий народ весь разбрелся – кто на другой объект, а кто на выходные… Что ж, давай-ка, Мариша, пригласи его в кабинет и чайку нам организуй.

Мариночка упорхнула, а в кабинет Анатолия Семеновича вошел священник. Правда, солидности в нем не было почти никакой, очень уж он стройно выглядел для степенного батюшки, но и осанистая борода с проседью, и поповское облачение, и крест на нем были очень даже внушительные, а значит, по мнению Большова, и правильные – православные.

– Бог в помощь, – поздоровался отец Селиваний с хозяином кабинета.

– И вам, святой отец, тоже всех благ, – с достоинством королевской особы ответил на приветствие Анатолий Семенович.

– Да какой же я святой? – ласково глядя на Большова, промолвил отец Селиваний. – Я, как и все православные, только слуга Господа нашего, и не достоин по греховности своей при жизни называться святым. А послал меня к вам наш настоятель, отец Викентий. Сам он прихворнул и просил меня заменить его и освятить ваш… объект, как это принято сейчас называть, – смиренно сказал отец Селиваний.

– Очень хорошо! – ответил, улыбаясь, Большов, но потом сделал серьезное лицо и спросил: – Надеюсь, что болезнь отца Викентия не столь серьезна и он скоро выздоровеет?

– На все воля Божья. Мы молимся за нашего брата во Христе и желаем ему в молитвах скорейшего выздоровления, – ответил священник. – Но когда можно приступить к таинству? – поинтересовался он и, несмотря на приглашающий жест Большова и появление Мариночки с чаем, не стал садиться на стул. – У меня сегодня еще два вызова. Один – на отпевание, а второй – на благословение. Поэтому вы уж меня простите нижайше, но чаевничать не стану. Дел много, – развел руками посетитель. – К тому же в машине моя матушка меня ждет, мается на жаре-то. Служки нынче нарасхват, так я ее с собой прихватил, чтоб помощь при служении оказала. Подпевать будет.

– Ну что ж, тогда поедем прямо сейчас, не откладывая. Только вот народу у меня будет на церемонии – вы, я, прораб и сторож стройки. Все рабочие кто где… Не предупредил никто, – посетовал Анатолий Семенович. – Ну, да что уж теперь говорить-то! Поедемте так. Вот только сумочку свою возьму, – Большов отчего-то подмигнул отцу Селиванию и подошел к большому сейфу, стоящему в глубине кабинета.

После проведенного священником действия освящения фундамента стройки Большов подошел к нему и протянул небольшой пластиковый пакет.

– Передайте отцу Викентию с моей благодарностью. Тут и гонорар за услугу, и пожертвования на строительство новой часовенки. Он знает. Мы с ним уже говорили на эту тему – позавчера вечером. От нашего, так сказать, храма, – улыбнулся владелец будущего торгово-развлекательного центра, – вашему. Так что вот… Я думаю, что ваш настоятель и вас не обидит, – наклонил голову Анатолий Семенович. – Будьте здоровы и передайте мои пожелания скорейшего выздоровления отцу Викентию.

– И вас храни Господь за вашу щедрость, – поклонился в ответ отец Селиваний и перекрестился.

Глядя на него, как мог, перекрестился и Большов.

Потом отец Селиваний со своей матушкой – небольшого роста худенькой женщиной в очках в черепаховой оправе и в белом платочке на голове – сели в старенькую «Ниву», на которой они прибыли к Большову, и отбыли.

* * *

Через два дня, так и не дождавшись звонка с благодарностями от отца Викентия, Большов решил позвонить ему сам.

– Здоровы ли вы, отец Викентий? – с осторожностью в голосе осведомился Анатолий Семенович о здоровье батюшки.

– Здоров, здоров, – пробасил в ответ брат управляющего строительной компании Веселухи. – Что-то вы потерялись, благодетель вы наш. Не звоните, не являетесь самолично… Жду-жду от вас приглашения на освящение, а от вас – молчание. Вроде как договаривались в ближайшее же время, а уж четыре дня минуло…

– Как же… – Большов просто-таки опешил от таких слов отца Викентия. – Как же, простите… Вы ведь приболели, по моим сведеньям…

– Да нет, здоров, слава богу! – заверил священнослужитель Большова. – Не знаю, кто уж вам такую весть принес. Так что же? Когда мне подъезжать? У меня сегодня в три часа есть свободное время.

– Как – в три часа? – правый глаз Анатолия Семеновича дернулся в тике. – Вы деньги от меня получили? – Большов решил задать вопрос прямо и без обиняков. – Вы ведь вместо себя отца Селивания послали. Он все таинство, или как там это у вас действо называется, провел. Я ему деньги за услуги хорошие дал и еще пожертвовал на строительство часовенки. Немало пожертвовал. Хватит ли?

– Ничего не понимаю, – испуганно ответил отец Викентий. – Какие деньги? Какой отец Селиваний? Я никого не посылал. Я от вас лично звонка ждал, как и договаривались. Что значит – дали деньги за услуги?

Вопросы отца Викентия так и лились горячей лавой в ухо Большова, и чем больше было этих вопросов, тем сильнее разливался жар по его телу, пока Анатолий Семенович не начал гореть, как в адском пламени. Он уже понял, что его сейчас хватит удар, если он не прекратит поток этих вопросов и не ответит.

– Как так ка-какие деньги?! – не выдержав, заорал он, заикаясь, в трубку. – Я кучу бабла отвалил твоему засланному казачку, а ты спрашиваешь, какие деньги?!

– Не орите так громко, – после долгого молчания ответствовал ему батюшка. – Смирение, сын мой, еще никому не повредило. Здоровее будет не только душа, но и тело. Я повторюсь – я никого не посылал. Да и не знаком мне никакой отец Селиваний. Нет у меня такого священника! По всей видимости, вас, Анатолий Семенович, ввел в заблуждение приспешник сатаны и, обманув вас, прихватил ваши… – Отец Викентий сделал паузу и уточнил: – Наши с вами деньги. Надо бы в полицию заявить, – посоветовал он на прощание и, более не говоря ни слова, отключил связь.

У Большова потемнело в глазах, и он едва не упал. «Так и до инфаркта недалеко, – подумал он, нащупал у себя за спиной кресло и сел в него. – Нужно успокоиться, а потом… А что потом? Потом придется звонить Орлову и спрашивать у него, кто из их ведомства быстро и оперативно сможет разыскать этого попа с моими деньгами…»

– О боже! За что мне все это? – вопросил в пространство Анатолий Семенович.

Впрочем, ответ на этот вопрос он знал. Вот только не нравился ему этот честный ответ. А потому он решил больше не взывать ко Всевышнему понапрасну и, промаявшись еще одну ночь без сна, достал из своего письменного стола записную книжку, чтобы найти в ней номер телефона Петра Николаевича Орлова – генерала Главного управления уголовного розыска России.

6

Подполковник Гуров, находившийся у себя в кабинете на Житной, изнывал от июньской жары и чувствовал себя не лучше мухи, застрявшей в липкой летней паутине. Мысли вяло текли у него в голове, образовываясь в какие-то фразы, но жара не позволяла сосредоточиться на документах, которые уже давно нужно было привести в порядок. Начальство в лице генерала Орлова начинало уже не просто намекать Льву Ивановичу о его служебных обязанностях, а требовать открытым текстом оформить все дела должным образом.

Бумажной работы, в основном бесполезной, у любого оперативника всегда хватает. Нет, конечно же, Лев Иванович понимал, что нужно было хоть как-то оформлять и разные агентурные донесения, и наблюдения, и прочие результаты оперативно-разыскной работы. Но вот выводы… Кому они нужны, его выводы? Все равно следователь будет строить дело не на них, а на фактах, которые он, Гуров, ему раздобудет. Но порядок есть порядок, и хочется тебе эти выводы писать или нет – никто тебя, простого оперативника, не спрашивает, но зато требует, чтобы написаны они были по всей полагающейся им форме. Даже если ты – полковник и «важняк».

Все – и городская духота (от которой не спасал даже настольный вентилятор), и тягучие мысли, и необходимость бумажной работы навевали на полковника скуку и лень. А поэтому Гуров больше сидел и думал о рыбалке, о скором отпуске – о чем угодно, но только не о выводах и агентурных донесениях. Вдруг в кабинет быстрым шагом вошел его напарник и единомышленник Станислав Крячко. Лев Иванович встрепенулся и потянулся, расправляя затекшие от долгого неподвижного сидения плечи, спину и поясницу, и угрюмо ответил на бодрое приветствие друга:

– Как тебе, Станислав Васильевич, удается в любую погоду оставаться бодрым и активным? Я тут с самого утра сижу и никак не могу сосредоточиться и понять, что же я тут такого понаписал в агентурной записке, согласно устному сообщению своего агента Васьки Шмаровоза, а ты ласточкой летаешь в такую жару, и тебе хоть бы что – свеж как роза в майский день.

Крячко рассмеялся и бодро ответил:

– А оттого я и весел, и бодр, Лев Иванович, что не сижу в душном кабинете, а бегаю, как тот верблюд из анекдота. И чем быстрее бегу, тем бодрее ветерок обвивает – мне и хорошо, прохладно.

– Смотри, не замерзни, – с досадой буркнул Гуров. А досадно ему было из-за того, что Крячко легче него переносил и жару летом, и холод зимой. Такой уж у его был организм, у этого гуровского напарника и друга.

– Не кипятись, Гуров, я тебя сейчас утешать буду, – пообещал другу Крячко и сел за свой стол, предварительно бросив на него папку с какими-то бумагами. – Помнишь ли ты, что у моей Наташи в этом месяце день рождения, или от жары у тебя совсем все мысли и память расплавились?

Гуров в задумчивости почесал затылок:

– Вроде бы как Маша мне что-то такое говорила на днях…

– Ну, хоть Маша у тебя пока еще провалами памяти не страдает, – хохотнул Крячко. – А потому уже в следующее воскресенье мы приглашаем вас, уважаемый Лев Иванович, с супругой естественно, к нам на дачку на шашлычок и коньячок, как это принято сейчас говорить.

– Крячко, пить в такую жару коньяк – это значит приблизить себя к инсульту, – наставительным голосом изрек полковник Гуров. – Хотя дачка – это хорошо. Мы вот с Марией все никак не соберемся…

Лев Иванович не договорил, потому что к ним в кабинет словно цунами ворвался оперуполномоченный Центрального района столицы Иван Береговой по прозвищу Умереть – не встать. Прозвища у оперов – дело обычное, и давались они чаще всего или по фамилии оперуполномоченного, или по какой-либо особенности внешности или характера оного. Особенностью Берегового была его привычка вставлять в свою и без того заковыристую речь выражение «умереть – не встать».

В глаза, конечно же, Берегового так никто не называл. Не принято называть коллег по прозвищу прямо в лицо. Не бандюганы ведь все-таки, а оперативники. Это только в разных криминальных шайках воры друг друга по кличкам называют, а тут вам не «хаза» и не «малина» какая-нибудь, а серьезное государственное правовое учреждение. Но сам Иван о своем прозвище, конечно же, знал и не обижался, если кто-нибудь обзывал его таким словосочетанием. Потому как честно признавал за собой такую филологическую привычку применять выражение «умереть – не встать» и по поводу, и без повода.

– Приветствую вас, коллеги! – пробасил гулким гласом матерого попа на клиросе Иван Береговой. Дед его по маме когда-то и вправду был служителем церкви и даже пел в церковном хоре. Густой бас и солидную поповскую фигуру Береговой получил в наследство именно от него – от деда. – Умереть – не встать, сколько дней и смен я у вас тут не бывал!

– Так кто ж тебе не дает, Иван Станиславович, – поздоровался за руку с Береговым Крячко. – Заскакивал бы почаще.

– Мы гостям завсегда рады, – поддержал приятеля Гуров, тоже протягивая руку коллеге.

– Так ведь дела не дают! Дела, чтоб их… – посетовал капитан Береговой. – Вот если бы не они, родные, так я, пожалуй, и сейчас бы до вас не добрался.

– Что-то ты сам в своих противоречиях запутался, Иван Станиславович, – с прищуром посмотрел на капитана Гуров. – То дела не дают тебе к нам завернуть на огонек, а то дела и привели…

– Так оно и есть, умереть – не встать! – хлопнул себя по полным ляжкам капитан и, плюхнувшись на стул рядом со столом Гурова, достал платок, которым и вытер обильно бегущий пот у себя со лба. – Я тут совсем запарился с одним дельцем, Лев Иванович. Может, подскажешь чего путного. Я на это дело бы и плюнул сам-то, и в стол его задвинул. Тут и без него всякого криминала хватает – и убийство висит, и пара краж нераскрытых… Ну а тут… Ой, тут такая хохма, – неожиданно рассмеялся Береговой, – что грех вообще таким делом серьезно заниматься. Но! – Становясь серьезным, капитан поднял указательный палец вверх и добавил: – Сами знаете, что начальство, если дело касается больших денег, будет трясти из нас, работяг, душу, пока мы это дело не раскроем. Вот и у меня такой казус, умереть – не встать! Уже месяц топчусь на месте и никак не могу на след напасть. По всем моим агентурным каналам тишина. И путных свидетелей нет ни одного.

– Да ты не тяни, Иван Станиславович, пса за хвост. – Крячко, заинтересовавшись, взял стул и тоже подсел к гуровскому столу. – Давай, рассказывай свою неразрешенную хохму.

– Ага, – Береговой поерзал на стуле, устраиваясь поудобней, и вымолвил: – В общем, умереть – не встать, пришли ко мне примерно месяц назад две девицы, молоденькие. Потом, когда я их показания записывал, выяснилось, что потерпевшей вообще двадцать три года. А ее подружка так младше еще на год. Но дело не в их молодости, умереть – не встать, – покачал головой Береговой. – Они, оказывается, пришли писать заявление о том, что стали жертвами мошенничества. Вернее, стала только одна из них. Она замужем за неким дельцом Сакуровым Олегом Яковлевичем. Мужику сорок пять лет, значит, а его жене, умереть – не встать, двадцать три!

– Ну, такими браками сегодня никого не удивишь, – протянул Крячко. – Вот у одного моего…

– Станислав, давай свою историю ты потом расскажешь, – прервал приятеля Гуров. – Видишь, человек по делу пришел.

– Ладно, ладно, молчу, – сказал Крячко и обратился к Береговому: – Прости, Иван Станиславович, что перебил. Рассказывай дальше.

– Ага, так я и говорю, умереть – не встать, – кивнул капитан. – Потерпевшая, гражданка Сакурова Людмила, рассказала мне такую историю. Она с подругой Антониной Филатовой сидела в ресторане при фитнес-клубе и активно обсуждала, что бы такое необычное подарить своему супругу Олегу на его сорокапятилетие. Денег у дамочки куры не клюют, а ума ни на грош. Муж, по своей глупости, даже совместный с ней счет открыл в банке. Ну, чтобы она в случае чего могла туда свою наманикюренную лапку запустить и на модные шмотки, колечки, брошки оттуда тянуть. Но понемногу. Такая у них была договоренность между собой. Ну, умереть – не встать! – осуждающе покачал головой капитан и продолжил: – Девушка же – в столицу она прибыла из какой-то деревни, не буду врать какой, не помню, помню только, что из Саратовской области – с большими деньгами дел никогда не имела, но сами деньги иметь всегда хотела. Где уж он ее нашел, такую? – снова покачал головой Береговой.

– Обычно их находят либо в дорогих ресторанах, где они официантками пристраиваются, или в стрип-барах с шестов снимают, – со знанием темы заявил Крячко.

– Не скажи, Станислав, – возразил Гуров. – Она могла быть и простой студенткой…

– Ага, простой, – хмыкнул Береговой. – Ты, Лев Иванович, где живешь, умереть – не встать? Правильно – в Москве. Где ты в Москве видел простую студентку, которая из какой-то, умереть – не встать, занюханной деревеньки к нам приехала? Вот то-то! Так что Станислав Васильевич прав. Я у потерпевшей спрашивал, где она, мол, со своим супругом познакомилась? Говорит, что в ресторане его обслуживала…

– Да и ладно, бог с ним, со знакомством, – махнул рукой Гуров. – Рассказывай свою беду дальше.

Помолчав и чему-то загадочно улыбнувшись, капитан Береговой продолжил рассказывать:

– Не знаю, уж как так громко эти подружки свою проблему обсуждали, но, по их словам, подошла к ним официантка, которая их обслуживала, и говорит: могу, мол, помочь вам с необычным подарком. Есть у меня дядя в Институте астрономии при Академии наук, он академик какой-то там геологии, и у них метеоритов в коллекции института – хоть лопатой греби. Чем вам не шикарный подарок для мужа, у которого все уже и так есть? Ну, умереть – не встать! – покрутил в недоумении головой оперуполномоченный.

– И дай-ка я угадаю, – усмехнулся Крячко. – Эти две девахи клюнули и заглотили наживку! – Он обратился к Гурову: – Видал, Лев Иванович, какие подарки нужно любимым дарить! Звезд с неба не жалко!

– Правда, что ли? – недоверчиво хмурясь, спросил Гуров у Берегового. – Что, реально можно метеорит купить? Ерунда какая-то. Зачем этот небесный булыжник кому-то нужен?

– Да, оказывается, что нужен, умереть – не встать! – сказал Береговой. – Я тут выяснял и все такое… В этой области целое сообщество коллекционеров в разных странах образовалось. Люди реально просто балдеют от таких камней и платят за них порой очень даже большие деньги! Ну, умереть – не встать! Так знаете, сколько эта дамочка, а вернее, потерпевшая, отстегнула за сей предмет? Кстати, я это вещественное доказательство с собой прихватил. Еле у следователя выпросил. Тяжелый, каменюка! Сейчас покажу…

Опер полез в сумку и вынул из нее коробку, которая, судя по тому, как он ее держал в руке, была тяжеловата. Брякнув коробку на стол, он открыл ее, и глазам Гурова и Крячко предстал камень.

– Интересная у него форма, – Гуров взял камень и, не вынимая его из коробки, повертел, рассматривая со всех сторон. – Ты, кстати, так и не сказал, Иван Станиславович, сколько стоит это удовольствие.

– Умереть – не встать, вы не поверите! – Береговой хлопнул ладонями по коленям. – Миллион рублей!

– Сколько?!! – хором воскликнули Крячко и Гуров. Лев Иванович от удивления даже чуть коробку из рук не выронил.

– Ничего себе – подарок любимому мужу на юбилей! – восхитился Станислав Васильевич. – Чего с ним делать-то? В шкафчик положить? – почесал он недоуменно в затылке.

– Лично мне такой подарок и даром не нужен, – кивнул, соглашаясь с напарником, Гуров. – Для грузила тяжеловат будет. Никакой пользы от такого подарка. – И он спросил у капитана: – Я так понимаю, что это ненастоящий метеорит. Иначе из-за чего бы тогда весь сыр-бор?

– Правильно понимаешь, Лев Иванович. Умереть – не встать! Как есть ненастоящий! – подтвердил Береговой.

А потом рассказал Гурову и Крячко все подробности истории с метеоритом, которые он узнал от потерпевшей Людмилы Сакуровой и слова которой, по крайней мере, разговор с официанткой, подтвердила ее подружка – Антонина Филатова.

– И вот я целый месяц бегаю и пытаюсь выяснить, что это за официантка и какова ее связь с профессором, тьфу, с академиком, как его там… – опер Береговой поднял глаза к потолку, вспоминая, но потом махнул рукой и полез за блокнотом. – Умереть – не встать, память стала совсем никудышная, – посетовал он. – Вот, нашел! Академик Афанасий Меркурьевич Бохвалов! Ну и имечко, умереть – не встать! А ведь, что интересно, такой академик в институте астрономии действительно есть! Только вот никаких племянниц по имени Светлана у него нет, и никаких метеоритов из институтской лабораторной коллекции он не выносил и никому не продавал. И вообще, умереть – не встать, он так возмущался таким к нему подозрением и вызовом ко мне в кабинет, что его крики до начальства долетели. В общем…

– В общем, для тебя, Иван Станиславович, теперь раскрыть это дело – значит восстановить доброе имя нашей науки, – закончил за него Гуров. – Правильно я понимаю?

– А то, умереть – не встать! – с благодарностью подтвердил Береговой. – Но ведь что самое смешное во всей этой истории! – раскатистым басом расхохотался капитан, вытирая со лба обильный пот.

– А что, есть еще что-то более веселое, чем продажа булыжника за миллион рублей? – Крячко, предвкушая новую хохму, даже встал со стула и, присев на краешек гуровского стола, наклонился к Береговому поближе. – Ну-ка, ну-ка, потешь нас, Иван Станиславович. Давненько у нас ничего такого интересного не случалось.

– Станислав, слезь с моего стола, – рассмеялся Гуров. – Он тебя не выдержит, а мне на нем еще документацию не один год заполнять. Вот отниму у тебя твой стол…

– Я понял свою ошибку, Лев Иванович, – Крячко слез со стола и сел на стул. – Не томи душу, рассказывай, – обратился он к Береговому.

Тот снова полез в свою сумку и вынул из нее сложенный вчетверо листок бумаги, торжественно его развернул и положил на стол.

– Вот! Умереть – не встать! – объявил он и довольно посмотрел на Крячко и Гурова.

Оба в недоумении уставились на рисунок, а потом Гуров непонимающе спросил:

– И что? Антон Павлович выполнен не профессионалом, но узнаваем вполне.

– Угу, – подтвердил слова Гурова и Крячко, внимательно рассмотревший рисунок, и снова посмотрел на капитана Берегового.

– Да, умереть – не встать! Этот рисунок сделан моим напарником по рассказу потерпевшей, которая таким вот образом, – опер постучал толстым и коротким пальцем по рисунку, – описала академика Бохвалова!

– А настоящий академик совсем не похож на Антона Павловича Чехова. Я правильно понимаю? – спросил Гуров.

– Точно! Умереть – не встать! – подтвердил Береговой. – Она, эта горе-потерпевшая, его и не опознала даже, когда он мимо нее в мой кабинет проходил для беседы. – Так вот, я тут с ног уже сбился искать и официантку Светочку, и ее дядюшку, а начальство давит и стыдит. Помогайте, братцы, без вас я не справлюсь.

– Поможем коллеге? – спросил Гуров у Крячко.

– Да уж, конечно, надо помочь, – кивнул Станислав Васильевич. – Ведь такой интересный случай! Как не помочь!

– Ну, умереть – не встать! Вот спасибо! – обрадовался Береговой. – Век буду помнить. А то зашиваюсь. Все другие дела забросил, а их столько навалилось, что не продохнуть! А это дело у меня вот где! – он ткнул себя двумя пальцами в горло, показывая, как его это дело уже достало. – Умереть – не встать! Так я вам тут все данные в папочке оставлю, почитаете. Если что, звоните, я всегда на связи.

7

– Хороший он человек, этот наш Умереть – не встать! – посмеиваясь после ухода Берегового, сказал Гуров. – Вот мы с тобой, Станислав, сколько лет его уже знаем? Лет семнадцать-восемнадцать? И всегда Иван Станиславович за каждое свое дело как в первый раз берется! Всегда с энтузиазмом молодого и необстрелянного опера работает. Это сколько же в нем энергии и веры в свое дело! Веры в то, что пользу он всем людям приносит, что нужна его работа другим-то! Уважаю я таких людей, а значит, и помогать готов, когда во мне у них нужда есть.

– Согласен с тобой по всем статьям, Лев Иванович, – согласился Крячко с другом. – Хорошему человеку всегда помочь с удовольствием хочется. Так что стряхни с себя всю негу и посмотри все, что он там принес, а я за кофейком сгоняю.

– Какой кофеек в такую-то жару! – простонал Гуров. – Нет уж, уволь меня от такого садизма над организмом, Станислав Васильевич. Купи мне лучше минералочки холодной.

– Ну, минералочки так минералочки, – добродушно отозвался Крячко. – А я так кофейку попью. Чтобы бодрость в такую жару не утратить! – сказал он и вышел из кабинета.

Гуров отодвинул подальше свою ненавистную бумажную работу и с удовольствием принялся изучать принесенные Береговым документы. Читал и, качая головой, смеялся в особо смешных местах, дивясь человеческой глупости и наивности.

Крячко вернулся в кабинет буквально через десять минут. Без кофе, но с минералкой.

– Пей свою водичку, – сказал он, ставя перед Львом Ивановичем запотевшую бутылку. – И бросай береговские бумаги, нас с тобой наш любимый начальник к себе вызывает.

– А где ты его нашел? – удивился Гуров. – Мне он не звонил…

– Так у тебя опять, наверное, телефон разряжен, – фыркнул Крячко. – Из-за этого твоя Маша мне звонит даже чаще, чем тебе, и про твои дела спрашивает. А на мой вопрос, почему тебе…

– Все понял, – прервал товарища Лев Иванович. – Можешь дальше не причитать. Что у тебя за привычка из всякой мелочи трагедию устраивать? Ну, позвонила тебе Маша пару раз…

– Ладно, Лев Иванович, не ворчи, как дед старый, – сказал Крячко. – Пошли-ка к Петру Николаевичу. Мне Верочка позвонила и обрадовала. Сказала, чтоб в течение пятнадцати минут были у начальства…

* * *

Генерал Петр Николаевич Орлов принял их сдержанно и даже по-деловому, что давно с ним не случалось.

– Садитесь, Лев Иванович и Станислав Васильевич, не стойте на пороге – примета плохая.

– Давно ли ты в приметы начал верить, Петр Николаевич? – попробовал пошутить Крячко.

– С сегодняшнего дня, – буркнул Орлов. – Вот как только встал сегодня утром не с той ноги, так и начал. Когда тебе настроение еще с вечера портят дурацкими звонками, так и в черта лысого верить начнешь.

Гуров и Крячко переглянулись. Такая манера генерала – говорить с ними подобными эпитетами и интонациями – была для них непривычна и удивительна. Орлов был для них не просто начальником, но другом и товарищем, с которым они прошли и огонь, и воду, и медные трубы.

– Что случилось-то, Петр Николаевич? – нахмурился Гуров. – Говори уж прямо, в чем мы провинились, и дело с концом. Если ты про бумаги, так я над ними работаю, в порядок привожу…

– Да вы тут ни при чем вовсе, – с досадой махнул рукой генерал. – Тут дело в другом. Позвонил мне еще вчера вечером сын моего старого друга и товарища еще по школьным годам и рассказал очень некрасивую историю. Он, этот самый сын, – предприниматель, и, значит, затеял строительство большого магазина. Ну, или как там они сейчас называются – торгово-развлекательного центра. Фундамент, по его словам, уже заложили, и он захотел его освятить. Ну, сами знаете, все эти штуки церковные сейчас в моде. Все подряд освящают…

Орлов немного помолчал и поскреб в задумчивости чисто выбритый подбородок.

– Ну да ладно, это личное дело каждого. Так вот, у Анатолия, сына моего друга-сотоварища, есть хороший знакомый, он же управляющий стройкой этого центра. Его родной брат служит настоятелем в храме. Уж точно не скажу, в каком именно храме, это вы потом сами выясняйте. Так вот, договорились Анатолий и этот служитель Божий, что батюшка приедет и освятит фундамент будущего мегамаркета. Вроде бы как чин-чинарем договорились, только вот точный срок мероприятия не обговорили. А через пару дней после договоренности прибыл к Анатолию некий священник и заявил, что отец настоятель самолично прибыть не смогут, мол, приболели, а посему весь процесс освящения возьмет на себя он – помощник отца настоятеля. Толик человек неглупый, но наивный. Это я вам слова его отца привожу, чтобы вы знали, – пояснил генерал. – Я-то сам Анатолия мало знаю, поэтому судить о его характере не буду. Правда, слышал от других, что он мужик жуликоватый и ушлый, не в пример своему родителю. Ну, да это опять же с чужих слов.

– Петр Николаевич, – прервал рассуждения начальника нетерпеливый Крячко. – Я так понял, что поп этот, то есть священник, липовым оказался. И теперь денежки этого Анатолия тю-тю.

– Правильно понял, – подтвердил Орлов. – Я бы на такое дело и внимание ваше не стал бы обращать. Вы у меня в отделе не одни умные опера. Только вот кроме денег, что положены были священнику за его услуги, Анатолий на радостях и от щедрот своей души дополнительно отвалил… – генерал откашлялся. – Прошу прощения, неправильно выразился – пожертвовал на строительство очередной часовни в Москве или еще где-то там, не знаю, уж где у них нужда есть ее ставить. И деньги дал немалые – полмиллиона долларов. Так-то!

– Сколько?! – не поверили своим ушам Гуров и Крячко, потом переглянулись между собой, и Гуров сказал:

– Да уж, полмиллиона зеленых – это побольше нашего-то рублевого миллиона будет.

– Да-а-а… – протянул, соглашаясь с ним, Крячко.

– Вы к чему это сравнение тут привели? – подозрительно посмотрел на них начальник. – Знаю я вас! Просто так вы такие вещи вслух в моем кабинете не стали бы говорить, – погрозил он подчиненным пальцем. – Ну-ка, давайте выкладывайте все начистоту.

Гуров рассказал Орлову занимательную историю с метеоритом и о просьбе оперуполномоченного из Центрального района помочь ему с расследованием. Только вот Орлов ничего занимательного в этой истории не нашел. Нахмурившись и заложив руки за спину, он молча прошелся по кабинету, словно что-то обдумывая, а потом, повернувшись к Крячко и Гурову, сказал:

– Ну что, бравы ребятушки, значит, поступим так. Придется вам эти два дела о мошенничестве расследовать со всей серьезностью и скоростью, на какую вы только способны. Почему-то сдается мне, что таких дел вы можете еще не одно набрать к себе в производство.

– Почему это вы так думаете? – удивился Крячко, испугавшись, что Орлов может оказаться прав.

– А потому, что мой нюх сыщика мне это подсказывает, – безапелляционно заявил генерал. – И в той, и в другой истории работала пара жуликов – мужчина и женщина.

– Как пара? – усомнился Гуров. – Священник вроде один был!

– Это я вам просто еще не все подробности сообщил, – хмыкнул Орлов. – Со священником еще его матушка приехала. Она ему там и подпевала, и за рулем машины, в которой они приехали, сидела…

– Фьюить! – присвистнул Крячко.

– Не свисти в кабинете. Денег не будет, – хмуро одернул Станислава начальник.

– У кого-то их уже нет, – усмехнулся Гуров. – Досвистелись. Давайте сюда ваши подробности, Петр Николаевич. Будем думать, что с ними делать.

8

Всю дорогу до кабинета Крячко молчал и только таинственно ухмылялся. Гуров же, наблюдая за ним исподтишка и видя, что напарник пребывает в задумчивости, не мешал ему, но когда они вошли в кабинет, не выдержал и спросил:

– Ну и что ты по поводу всего этого думаешь, Станислав? Какие-то мысли и соображения по поводу направления и действий расследования имеются?

– Ты по поводу аферы с освящением? – покосился на Гурова Крячко, подходя к его столу и забирая с него папочку с бумагами, которые принес Береговой. – Я так думаю, Лев Иванович, что нужно нам с тобой разделиться. Я, чур, беру на себя миссию расследовать дело с метеоритом. Оно повеселее будет, чем с церковниками возиться.

– Да мне без разницы, – махнул Гуров рукой, – бери что хочешь. – Он подошел к небольшой карте города, которая висела на стене в их общем кабинете, и, глядя на нее, проговорил: – Я не к тому спросил. Понятное дело, что обе аферы – разные, а потому и разрабатывать их будем каждую отдельно. Но вот как ты думаешь – прав ли был Петр Николаевич, когда намекнул, что эти два дела могут быть как-то связаны между собой?

– Чего не знаю, того не знаю, – в задумчивости почесал в затылке Крячко. – Оснований не доверять интуиции нашего начальства у меня нет. Но я так думаю, что с выводами торопиться пока рановато. Информации не хватает. На основании двух дел такие серьезные выводы не строятся. Нужно будет еще покопаться. К тому же… – Крячко немного помолчал. – К тому же почерк, как мне кажется, у дел разный.

– Согласен, – кивнул Гуров. – Информации у нас пока что маловато. Единственное, что объединяет эти два дела – это то, что мошенники действовали в паре мужчина – женщина. Но так ведь таких пар на всю Москву может быть не один десяток. А посему…

– А посему начну-ка я с того, что изучу подробно все то, что нарыл Береговой. Ты, Лев Иванович, все прочел? – Крячко указал на папку с копиями.

– Не успел еще, – ответил Гуров, отходя от карты Москвы. – Теперь уж ты сам разбирайся, что наш друг Иван Станиславович наскреб за месяц. А я займусь звонками и первым делом вызову к себе потерпевшего-мецената, чтоб его… Ну вот что за люди, право слово! – Гуров с досадой хлопнул ладонью по столу. – Вот есть у тебя деньги, хочешь ты дело доброе сделать… Так ты переведи эти деньги с одного счета на другой и живи себе дальше спокойно. Нет, нужно было свои бабки снять и преподнести в виде наличности! Вот, мол, какой я крутой и какими деньжищами ворочаю! – Гуров махнул рукой. – Мало таких дураков учить. Их сажать пора. Без всякого сострадания и надолго. Иначе никак не поумнеют.

– Ну, это ты круто взял, Лев Иванович, – рассмеялся Крячко. – Эдак мы половину страны пересажаем, а другую половину их стеречь заставим. А кто на благо государства трудиться будет?

Гуров вздохнул и ничего не ответил. Он был погружен в свои мысли. И эти мысли были у него совсем невеселыми. «Оно, конечно же, все так, – рассуждал полковник. – И Крячко прав – всех дураков сажать нет смысла. Но ведь и жить с ними рядом как-то неловко».

Не то чтобы Льву Ивановичу не нравился щедрый жест Анатолия Семеновича Большова – пожертвовать на строительство храма, но у Гурова на этот счет было свое личное мнение. Он считал, что уж коли хочется тебе сделать доброе дело, так построй лучше какую-нибудь больницу за свои кровные, разбей парк в городе или отдай деньги в какой-нибудь центр по изучению рака и борьбы с ним. На худой конец – помоги вылечить ребенка от серьезной болезни. А отдавать вот так просто миллионы на строительство очередного храма… Их уже столько настроили, что ходить туда некому. Народу верующего на один квадратный метр меньше, чем на ту же территорию храмов и часовен понастроено.

Вот в таком угрюмо-задумчивом, можно сказать, настроении и пребывал Лев Иванович, когда набирал номер телефона Большова.

– Анатолий Семенович? Вас беспокоит старший оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД России полковник Гуров. Как вы уже, наверно, поняли, Петр Николаевич Орлов поручил мне заняться расследованием вашего дела. Поэтому мне бы хотелось побеседовать с вами и узнать лично от вас все подробности произошедшего. Когда вы сможете подъехать ко мне для разговора?

Гуров внимательно выслушал то, что ему говорит собеседник, и ответил:

– Я, конечно же, мог бы и сам приехать к вам в офис. Но нужно будет выполнить некоторые формальности. Например, составить фоторобот преступника с ваших слов. А это могут сделать только специалисты из нашего отдела. Поэтому…

Гуров снова замолчал. По его лицу пробежала тень. По всей видимости, ему не очень нравилось то, что он слышал.

– Нет уж, – наконец с едва сдерживаемым раздражением произнес он в трубку. – Если вы хотите, чтобы ваше дело продвигалось быстро и мы нашли ваши деньги, вы должны не позднее завтрашнего утра быть у меня. Если вы что-то не понимаете, советую задать вопросы генералу Орлову, и он вам все доходчиво разъяснит. – Гуров снова немного помолчал и, кивнув, соглашаясь с невидимым собеседником, произнес: – Вот и замечательно, Анатолий Семенович. Значит, договорились. Завтра в девять ноль-ноль у меня в кабинете. Дежурный на входе вас проводит.

Гуров отключил связь и облегченно вздохнул.

– Представляешь, Станислав Васильевич, – сыщик хмыкнул и в недоумении покрутил головой. – Этот Большов только что вызывал меня к себе в кабинет. Не приглашал, а вызывал! Словно это я – потерпевший, а он – следователь. Вот ведь народ!

Крячко, увлеченный изучением документов, не ответил, и Гуров снова подошел к карте Москвы и стал в задумчивости на нее смотреть.

– Чего ты там интересного увидал, Лев Иванович? – поднял голову от бумаг Крячко.

– Да вот смотрю и думаю, – почесал подбородок Гуров. – Твой метеорит втюхали в Центральном округе на Пятницкой в мае месяце. То священнодейство, которое я расследую, произошло в Марьино в июне. Это, конечно же, ни о чем не говорит. У нас по всей Москве наверняка каждый день разные мошенничества случаются… Правда, я давно уже не слышал о таких крупных аферах… Знаешь, а съезжу-ка я в Главное управление внутренних дел Москвы, на Петровку. Туда вся информация по городу стекается. Хочу посмотреть, случались ли похожие на наши два случая аферы за последний год.

– Лев Иванович! – хмыкнул Крячко. – В Москве за последний год столько всяких афер было! Что ты имеешь в виду под словосочетанием «похожие на наши случаи»? Ты где-то видишь похожесть?

– Теперь вижу, – утвердительно кивнул Гуров. – Во-первых, оба жульничества были проведены в короткий срок – один-два дня, и дело сделано. Хотя ты можешь возразить, что в принципе все аферисты быстро стараются все свои дела обстряпать, но тут-то наличка присутствует, а не перевод денег со счета на счет, и суммы сняты очень даже не маленькие.

– Да, как я понял по отчетам Берегового, – Крячко ткнул пальцем в документы, которые изучал. – Эта Людочка-Люсенька не сразу им деньги-то передала за камушек, а только на следующий день.

– Да, жулики с ней два дня валандались, – согласился Гуров. – Сначала договорились, потом дали клиенту время созреть и снять деньги, а сами тем временем подготовили камень, придав ему надлежащий «товарный» вид. Тут как раз все более-менее понятно. Но вот откуда они узнали, что тот же Большов уже снял деньги и собирается отдать их отцу Викентию? Ну да ладно, это мы потом выясним.

– Так в чем схожесть-то? – насмешливо спросил Крячко. – Разве что в том, что в обоих случаях, как и указал наш генерал, работала пара. Нет, Лев Иванович, информации у нас все-таки еще маловато, чтобы говорить о какой-то схожести.

– И все-таки, все-таки! – решительно возразил Гуров. – Работать напрямую с клиентом вот так открыто – это для любого жулика весьма опасно. Это ведь тебе не по телефону голос изменить. А напрямую контактировать – это значит дать возможность лоху увидеть твою физиономию и описать ее полиции во всех подробностях. Тут не все так просто… Чую, не простые аферисты работают, а с подвохом. А раз с подвохом, то именно этот подвох и нужно искать. И притом искать по всем округам и районам. А насчет похожести – это уж я на месте определюсь.

– А давай-ка я с тобой поеду, – предложил Крячко. – Там в журналах записей тьма-тьмущая, и будешь ты с ними сидеть до морковкина заговенья один-то. Вдвоем сподручней. Выпишем более-менее подходящие случаи, а потом будем трясти подробности уже со следователей, в чьей разработке эти дела будут находиться.

– Ну что ж, поедем, – согласился Гуров. – Вдвоем и вправду быстрее получится.

Крячко собрал бумаги Берегового в папку, убрал ее в сейф и вместе с Гуровым отправился на Петровку, 38, где они и решили просидеть все оставшееся до конца смены время, изучая книги учета происшествий за последний год.

9

Какое-то время они сидели молча и сосредоточенно искали каждый в своей книге подходящую, по их мнению, аферу. Крячко взял себе книгу за прошлый год, а Гуров просматривал сводку происшествий с января нынешнего. Внезапно Станислав толкнул Льва Ивановича локтем в бок.

– Слушай, я тут про интересную аферу вычитал. Как ты думаешь, подходит она под наш случай или нет?

– Зачитывай, – дал добро Гуров.

– Некий молодой двадцатипятилетний предприниматель из Казахстана Карабедыев приехал в Москву по делам своей фирмы и решил снять местную проститутку…

– Постой, постой, – прервал Лев Иванович Крячко. – Дальше можешь не читать. Таких афер в Москве пруд пруди и карасей разводи. Не пойдет.

– Ну, вот ты прям так сразу и решил, что не пойдет, – с досадой проговорил Станислав. – Но чует мое сыщицкое нутро, что тут нужно покопать. Позвоню-ка я следователям и все узнаю.

Крячко вышел в коридор и вернулся довольный.

– Вижу, что поймал карасика, – взглянув на его довольную физиономию, констатировал Гуров. – Давай, выкладывай, что узнал.

– Если честно, то до сих пор не знаю, подойдет нам этот развод или нет, но выстроен он просто шикарно. Так вот, я тебе уже говорил, что приезжий Карабедыев В. А. захотел снять у нас в Москве девицу. А где их тут у нас обычно берут, он не знал и решил, что девушка по вызову будет самое «то» для него. Набрел на некий сайт в интернете, где ему предлагали не простой товар, а элитный. Он и решил оторваться по полной, благо деньги были. Выбранная кандидатка, пообщавшись с нашим казахским гостем по телефону, согласилась выехать к нему в гостиницу. Ну вот чем он думал, Лев Иванович! – с восхищением в голосе от такой глупости гражданина сопредельного государства прокомментировал Крячко. – Ведь есть же общие правила, что в гостиницах такие фривольности, как проститутки, в номер не допускаются!

– Наивный ты человек, – возразил Гуров. – Все будет зависеть от того, сколько ты заплатишь администратору, чтобы он не увидел, как девица поднимется в номер. Правила существуют для того, чтобы их нарушать. Разве ты не знал? – Гуров насмешливо посмотрел на напарника.

– Шутишь? – Станислав покосился на друга.

– Нисколько. Таких нарушений – целая куча, и не только по Москве. Да и ладно, читай, что там дальше было.

– А дальше, – Крячко снова уткнулся в толстую книгу учета, – дама запросила аванс, плюс гарантию своей безопасности в денежном эквиваленте, затем – на проезд в такси и, естественно, на взятку администратору, как ты и говорил.

– Ну вот, я опять оказался прав, – отозвался Гуров. – И что наш предприниматель? Сколько он им перевел?

– Двести тысяч рубликов как с куста. Но это ведь еще не весь концерт! Этот, кхм, потерпевший стал ждать дамочку и, так ее и не дождавшись, снова начал ей звонить. Но на этот раз ответил ему мужчина и заявил, что он якобы хозяин фирмы по оказанию эскорт-услуг и не понимает, чего клиент от него хочет. Потерпевший все ему рассказал, и мужчина сказал, что сейчас все выяснит и перезвонит.

– Не перезвонил?

– Да нет, перезвонил и сказал, что тот счет, на который были переведены деньги, оказался заблокированным. Но девушка об этом не знала и решила, что ее хотят кинуть. Поэтому и не приехала. Теперь, когда все выяснилось, она готова выехать, но для разблокировки счета нужно выслать на другой счет такую же сумму. Иначе клиенту, мол, своих денег не видать, а заодно не видать и самих услуг. Парень, недолго думая, отправил еще раз кругленькую сумму – на другой счет.

Гуров рассмеялся:

– Дай угадаю. Ни девицы, ни денег гражданин из Казахстана так и не дождался.

– Более того! – вторя Гурову, рассмеялся Крячко. – После того как деньги были отправлены, ему снова позвонил тот самый мужик и обрадовал, заявив, что его разыграли. А сам он, этот шутник, который его раскрутил на четыреста тысяч, сидит в исправительном учреждении, и ему все пофиг.

– Да, фантазия у некоторых жуликов, скажу я тебе… – заметил Станиславу Гуров. – Но только вряд ли эта афера нам подходит. Даже если шутник и не сиделец вовсе, а вольный орел.

– Аргументируй, Лев Иванович, – попросил Крячко. – Как по мне, так этот веселый розыгрыш нам вполне подходит. Действовали двое – мужчина и женщина, да и сумма в четыреста тысяч – немаленькая.

– Аргументировать? Запросто. Прямого контакта с клиентом не было. Весь развод осуществлялся по телефону, и перевод денег был по электронке, а не наличными. Так-то!

– Принято, – развел руками Крячко. – Но все равно – красиво они его…

– Красиво-то красиво, да вот только почему так часто случается, что большие деньги вертятся в руках глупых людей? Вроде бы как все наоборот должно быть, – посетовал Лев Иванович.

– Может, это вовсе не его деньги, – предположил Крячко, – а папенькины, который сынка пристроил в свой бизнес, чтоб тот не болтался без дела. Слишком уж молодой этот предприниматель. В двадцать пять лет такими-то деньжищами воротить – ум нужен и практика, – Станислав с сомнением покачал головой и снова уткнулся в свой «гроссбух».

Через час поисков Гуров радостно воскликнул:

– Ага, кажется, я на кое-что интересное наткнулся! Вот, смотри, – он подвинулся ближе к Крячко, и Станислав стал читать указанный другом абзац.

– Что ж, вполне может быть, – согласился Крячко с другом. – Тут тебе и прямой контакт, и деньги немалые – пятьсот тысяч. Когда это было?

– В марте, – ответил Гуров. – Я сейчас сводку за этот месяц вычитываю. А точнее, четырнадцатое марта, если судить по заявлению потерпевшего. Фальшивую картину гражданину Геркулесову А. П. впихнули двое. Женщина представилась вдовой коллекционера, которая распродает после смерти мужа его коллекцию, потому как собирается переезжать на жительство в Торонто, а там жить дорого – деньги нужны. Мужчина же представлен тут как оценщик, а заодно и юрист. Чтобы, значит, сделка была юридически оформлена. Все чин чинарем.

– В каком районе был развод? – поинтересовался Крячко.

– В Богородское. Это Восточный округ. Нашла эта вдовушка нашего потерпевшего в лавчонке, торговавшей старинным хламом. Кстати, – тоном знатока заметил Гуров, – именно в таких магазинчиках-старьевках, как я их называю, нередко встречаются настоящие раритеты и давно потерянные произведения искусств.

– Лев Иванович, ты-то откуда знаешь? – усмехнулся Крячко. – Ты ведь по таким местам не ходишь.

– А мне и ходить не надо, чтобы знать. У меня, брат, такая агентура в городе…

– Ну да, – согласился Станислав. – Агентура у тебя богатая! С такой агентурой можно диссертацию на любую тему написать.

– А то! – многозначительно протянул Лев.

– Так ты думаешь, что это мошенничество может быть совершено теми же лицами, что и в наших случаях?

– Я пока что ничего утверждать не хочу. Одни и те же это личности или разные шайки, будем выяснять по ходу дела. Пока же мы собираем информацию. У тебя там как дело движется? А то у меня апрель остался да май. Июнь только начался, поэтому думаю, что еще час, и я освобожусь.

– Движется дело, – кивнул Крячко, – но пока ничего интересного. Я сводку за половину года просмотрел, и ничего, кроме афер гадалок и разных предсказательниц, не обнаружил. Да еще та хохма с проституткой, которой с тобой поделился. А гадалки – это дело тухлое.

– Да, гадательницы-предсказательницы нам не подходят, – согласился с напарником Лев Иванович. – Они хотя и контактируют с клиентами напрямую и наличкой берут, но действуют все практически по одной схеме – без выдумки, задора, огонька. А у нас, согласись, мошенничества намного интересней. Многоплановые, надо сказать, мошенничества. Но ты ищи, вдруг что стоящее попадется.

Гуров и Крячко снова углубились в изучение книг. Лев Иванович пару раз молча куда-то выходил и молча возвращался, иногда делая какие-то записи. В общем, работа и у него, и у Станислава двигалась, хотя и медленно. Примерно в пять вечера Гуров потянулся, разминая затекшие суставы, и сказал:

– Все, Станислав, я закончил.

– Мне еще сводку происшествий за два месяца осталось просмотреть, – хмуро и устало заявил Крячко. – Ты еще что-нибудь нашел?

– Угу, – промычал Гуров. – Я даже выходил звонить и уточнял информацию по одной записи. Вот представь себе ситуацию. Один декан МГУ купил у какой-то собакозаводчицы щенка за двести пятьдесят тысяч. Родителей щенка ему показали породистых, а всучили дворнягу безродную. Он сам-то в собаках не разбирается, но добрые люди нашлись – подсказали. Оказывается, он на подарок щенка купил, ну а когда хозяйка поняла, что ей подсунули дешевку, то вернула подарок вместе с комментариями. И пошел наш декан в полицию писать заявление о том, как его надули собачники.

– А почему ты думаешь, что это наш с тобой случай? Вроде бы тут только одна женщина фигурирует…

– Да нет, там при даме и муж был, – развеял сомнения напарника Гуров. – Он-то собачку и вынес на продажу. Сумма, правда, на которую декана развели, не очень большая, что меня и смущает. Но тут очень интересная деталь в сообщении следователя промелькнула. Я за нее и зацепился.

– Деталь? – не понял Крячко.

– Ну да, – ответил Гуров. – Потерпевший, как это и положено, описал специалистам по составлению фоторобота и саму дамочку, и ее мужа. Так вот муж по его описанию очень уж смахивал на…

– На Ивана Тургенева? – усмехнулся Крячко.

– Какой ты, Станислав Васильевич, догадливый! – хмыкнул Гуров. – В самую точку попал. Они, значит, на свой лад трагедию с Муму там разыграли.

– Слушай, Лев Иванович, так у нас вроде бы как уже есть один эпизод с писателем. Так что эти два дела – с камнем и со щенком – связать уже точно можно.

– Ну а раз так, то ты его себе и забирай, – подвел итог Гуров.

– И где сей занимательный инцидент произошел на этот раз? – спросил Крячко.

– В Александровском саду. В самом, так сказать, центре столицы. Повезло тебе, Крячко. Два дела из одной конторы. Тебе осталось только у опера Карташова, который занимается расследованием этого преступления, узнать подробности дела и потянуть за веревочку, чтоб размотать клубочек.

– Так, может, мне уже ничего больше и не искать? – Станислав с тоской посмотрел на книгу записей. – Ты ведь, Лев Иванович, за январь – февраль этого года ничего особенного не нашел?

– Не нашел, – подтвердил Гуров. – У меня картина вырисовывается такая, что все эти приколы, как сейчас молодежь говорит, начались с марта месяца. В марте – афера с картиной, в апреле – со щенком, в мае – с метеоритом, а в июне – жульничество с освящением фундамента. Я, конечно же, могу ошибаться, и таких эпизодов существует больше, чем по одному в месяц, но, думаю, все эти мошенничества можно выделять в отдельную группу. Все они выполнены умно и с выдумкой. Может быть, это и разные аферисты парами действуют, но…

– Но два-то из этих жульничеств очень похожи по почерку.

– М-да, похожи, – согласился Гуров. – Итак, что у нас получается? А получается у нас такой расклад. Ты, Станислав Васильевич, берешь свои два похожих дела и потихоньку их раскручиваешь. А я буду проверять версии остальных двух афер и посмотрю, что там у меня с ними получится и есть ли в них что-то общее, а равно общее и с твоими делами.

– Отлично, – одобрил Крячко идею друга и коллеги. Ему явно хотелось двигаться дальше в их расследовании, а не сидеть в июньскую жару за фолиантом сводок происшествий.

Гуров посмотрел на часы и решительным тоном заявил:

– Я – домой. Мы с тобой, Станислав, сегодня не обедали – это раз, и хорошо потрудились – это два. К тому же на улице жарища несусветная – это три. Поэтому мы честно заработали и свой хлеб, и отдых, и прохладный душ. Как говорят мудрые священники, завтра будет день, будет и расследование.

– Ты что-то путаешь, Лев Иванович, – качнул головой Крячко. – Они вроде бы по-другому говорят.

– А ты, умник, знаешь, как они говорят? – усмехнулся полковник. – Ну, так скажи мне, и я буду знать тоже.

– Будет день – будет пища. Как-то так.

– А я как сказал? – хитро улыбнулся Гуров. – Я же так и говорю: будет день, будет и пища для нашего с тобой ума. Передавай привет супруге.

– Лев Иванович, ты только не забудь, что в воскресенье мы вас с Машей ждем у себя, – напомнил Крячко уже выходившему в двери Гурову.

– Даже если я и забуду, так на что мне ты? – Гуров остановился и оглянулся. – Друзья на то и нужны, чтобы напоминать о важных событиях в своей личной жизни. Да и супруга моя не даст мне сей факт забыть…

С этими словами Лев Иванович вышел за дверь. Крячко улыбнулся ему вслед и покачал головой. Теплые дружеские чувства, которые он испытывал все эти годы к своему напарнику, согревали его в счастливые моменты жизни и поддерживали в трудные минуты, снова нахлынули на него, и он, устало, но удовлетворенно вздохнув, отправился следом за Гуровым. То есть, конечно, не следом, а домой.

10

На работу на следующий день Лев Иванович пришел рано – по утренней прохладе. Решил все же закончить свою эпопею с приведением документации в порядок. Лето вообще не было его любимым временем года, он больше любил осень или весну, когда погода не была такой изнуряюще жаркой или наоборот – надоедливо-холодной. Поэтому всю кабинетную работу в летний период Гуров предпочитал делать рано утром.

Время за писаниной летело быстро, и когда Лев Иванович оторвался от бумаг и посмотрел на часы, было уже без четверти девять. Скоро должен был подойти Большов, но у Гурова оставалось еще время собраться с мыслями и отдохнуть от бумажной волокиты. Он встал, потянулся и, чтобы размяться, сделал несколько взмахов руками и походил по кабинету. Потом подошел к окну и задумчиво стал смотреть на улицу. Народу и машин по ту сторону окна было уже много. Суета проснувшегося города постепенно нарастала.

Гуров снова посмотрел на часы и вздохнул. Потерпевший опаздывал. «Подожду еще минут десять, – решил Лев Иванович, – и буду звонить этому горе-меценату. Надо ведь как-то вперед двигаться». Он с неохотой отошел от окна и сел за стол. В дверь постучали, и дежурный впустил в кабинет невысокого плотного человечка лет тридцати пяти, одетого в джинсы и летнюю льняную светлую сорочку. С ним вошел еще один посетитель – худой и длинный как жердь мужчина возрастом постарше и в костюме серого цвета, который был ему явно широковат и в плечах, и в талии. Гуров сразу мысленно назвал его про себя «костюмом», а маленького и шустрого посетителя окрестил «живчиком».

Тот, что был помоложе, резво подошел к столу Гурова и, протянув вставшему ему навстречу полковнику руку, громко представился:

– Большов Анатолий Семенович. – Потом человечек повернулся к «костюму» и представил и его: – А это мой прораб Васильков Валерий Андреевич. Он тоже присутствовал при… – Большов осекся, не зная, как правильно назвать историю с псевдоосвящением фундамента.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался с Гуровым и за себя, и за работодателя Васильков.

– Здравствуйте, – немного растерянно ответил Лев Иванович, пожимая руку обоим посетителям. Он как-то не рассчитывал, что потерпевший приведет с собой еще одного свидетеля. Но с другой стороны, это было и к лучшему – Гурову не нужно будет дополнительно бегать и искать еще кого-то для уточнения деталей жульнического обряда и описания внешности самих аферистов.

– Садитесь, – предложил Гуров, указав Большову на стул рядом со столом. – Ничего, если я попрошу вас, Валерий Андреевич, подождать в коридоре? Мне удобнее будет сначала переговорить с Анатолием Семеновичем с глазу на глаз, а потом я вас позову. Хорошо? – Гуров посмотрел на Василькова.

Васильков растерянно и вопросительно перевел взгляд на начальника. Большов, не глядя на него, махнул рукой – мол, делай, как говорят. Прораб вышел, а Гуров опять сел за стол и, отодвинув от себя все ненужные ему на сей момент бумаги и ручку, с интересом посмотрел на молча оглядывающего кабинет Большова.

– Анатолий Семенович, – обратился Гуров к потерпевшему. – Давайте начнем с самого, так сказать, начала. Расскажите мне о том, что произошло. Только не торопясь и подробно. Постарайтесь вспомнить все мелкие детали. Как держался посетитель, что говорил, что делал.

– Знаете, я как-то не очень такие вещи запоминаю, – положив ногу на ногу, ответил Большов, посмотрев на Гурова. – У меня для таких вещей есть секретарь. Она обычно записывает всех посетителей и встречи…

– Нет, вы меня не совсем поняли, – терпеливо произнес Лев Иванович. Большов ему совсем не нравился – ни манерой одеваться, ни манерой общаться. Но работа Гурова в том и заключалась, чтобы помогать даже тем, кто ему не нравился, и это был факт, от которого никуда не денешься. – Мне не нужно знать, во сколько к вам пришел этот… как его… отец Селиваний. Мне нужно знать, как он выглядит, как говорит, в общем, об особенностях…

– Да, понял я, понял, – перебил Гурова Большов и поморщился. – Я ведь и говорю, что не запоминаю всех этаких мелочей. Я привык мыслить масштабно. У меня, понимаете ли, образ мыслей такой – масштабный. А для разных мелочей я к вам своего прораба и привел. Он вам все эти мелочи и опишет. У него работа такая – мелочи подмечать и устранять. Так что вы простите… забыл как ваше имя‐отчество…

– Лев Иванович, – подсказал Гуров.

– Да, Лев Иванович. Так вот, вы меня о главном спрашивайте, а не о мелочах.

Глядя на Большова, Гуров понял, что выудить у этого умеющего мыслить только масштабно человечка нужные для следствия сведения ему будет весьма трудно. Поэтому, вздохнув, он морально подготовил себя к изнурительной и занудной битве и сказал:

– Ну хорошо. Скажите мне тогда, Анатолий Семенович, кто мог знать, что вы будете освящать свой, скажем так, объект и что вы намеревались, кроме того, отдать, вернее, пожертвовать, – сделал на этом слове акцент Гуров, – церкви большую сумму денег?

– Что я буду освящать, знали и рабочие на стройке, и прораб, и управляющий… Да все знали! – воскликнул Большов. – Я об этом многим говорил. Ну и, естественно, с отцом Викентием разговаривал. Он, кстати, является родным братом Артема Васильевича Веселухи – управляющего строительной компанией, которая занимается строительством моего центра.

– Да, я в курсе, – кивнул Гуров. – Ну а из посторонних кто-нибудь об этом знал?

– Так я и говорю – полгорода знало. Рабочим ведь на рот замок не повесишь.

– Ну да, ну да, – снова согласился с Большовым Гуров. – А кто знал, что вы еще и жертвовать собираетесь? Тоже все? – Лев Иванович сделал жест рукой, показывая круг.

– Нет, – решительно помотал головой Большов. – Об этом я только один и знал. Я просто как-то в одночасье решил, что нужно пожертвовать, и все тут. А говорить никому не говорил. Даже жене. Ни к чему ей было знать об этом. Деньги зарабатываю я, а не она, а потому как хочу, так ими и распоряжаюсь.

– И что, вы даже отцу Викентию и его брату не говорили о своем решении пожертвовать деньги?

Анатолий Семенович задумался, а потом хлопнул себя по колену и обрадованно воскликнул:

– Вспомнил! Говорил я – Веселухе! И брату его говорил при телефонном разговоре. Точно, говорил! Слушайте! – Большов внезапно сделал большие глаза и, наклонившись к Гурову, зашептал: – А что, если это он, Веселуха, и его братец все это и провернули? Ну, этот обман. Прислали какого-то левого батюшку, посулив тому малую толику, а остальные деньги между собой поделили. Мне же сказали, что ни сном ни духом о деньгах не ведают.

Большов даже оторопел от такой своей догадки и взволнованно привстал со стула, но потом снова сел и, опять заговорщицки наклонившись к Льву Ивановичу, затараторил:

– То-то мне этот батюшка сразу подозрительным показался! Вот смотрю я на него, и кажется он мне подозрительно похожим на кого-то знакомого. Вроде бы и борода у него, как и положено батюшкам, имелась, и крест большой на животе… А вот не был похож он на попа, то есть на священнослужителя – и все тут!

– А на кого похож? – подыгрывая Большову, Гуров тоже наклонился к нему и тоже зашептал: – Может, на писателя какого-нибудь? Кто у нас там большую бороду носил? Толстой, например, или Достоевский…

Большов отодвинулся и обиженно посмотрел на Гурова, подозревая его в том, что тот издевается над ним и не воспринимает его слова серьезно. Сыщик это понял и поспешил успокоить потерпевшего:

– Нет, вы не подумайте, что я шучу или не верю вам, Анатолий Семенович. Такое тоже бывает, что человек внешне похож на какую-то знаменитость. Очень даже вполне такое может быть. Значит, вы думаете, что в этом мошенничестве могут быть замешаны ваш управляющий стройкой и его брат?

– Да, я так думаю, – Большов все-таки надулся, а потому и отвечал хмуро и неохотно. – Больше, по моим прикидкам, и некому – только они. Но это уж вы доказывайте. А мне, – он посмотрел на дорогие наручные часы, – важно, чтобы вы деньги мои мне вернули. И вообще, мне пора уже и делами заняться.

Он встал, собираясь уходить.

– Анатолий Семенович, а как же составление фоторобота подозреваемого? – попытался остановить потерпевшего Лев Иванович. – Без вас никак.

– Ничего, – буркнул Большов. – Я вам для того и привез Валерия Андреевича. У него память на детали лучше, чем у меня. Так что разрешите уж мне идти. Если будут какие-то вопросы, так тогда и звоните – отвечу.

Большов, более ни слова не говоря и не попрощавшись с Гуровым, направился к двери. Льву Ивановичу оставалось только вздохнуть и покачать головой. Теперь он мог надеяться только на показания прораба и на его хорошую память.

Прораб оказался человеком смышленым и внимательным. Он четко и ясно рассказал Гурову все подробности ритуала освящения, описал, как выглядели отец Селиваний и его матушка, и даже запомнил номер «Нивы», на которой они потом отбыли. Гуров был доволен, что дело хоть как-то двинулось вперед, а потому, проводив свидетеля в специальный кабинет, где с ним стали работать специалисты по составлению фоторобота, решил наградить себя поздним завтраком или ранним обедом – это с какой стороны посмотреть. Но перед выходом из кабинета он все-таки позвонил в городской отдел ГАИ и передал данные по «Ниве», чтобы узнать, кому принадлежит машина и не находится ли она в угоне. Чем черт не шутит, вдруг всплывет что-то интересное.

Выйдя на улицу, Гуров собрался направиться в ближайшее кафе, как нос к носу столкнулся с женой. Оказалось, что Мария решила сама принести ему на работу обед.

– Знаю я тебя, Лева! – заявила она. – Будешь сидеть голодным, пока опять желудок не заболит. Это в молодости, когда хочешь, тогда и поешь, а тебе в твоем возрасте нужно питаться правильно. Вот, я тебе окрошки принесла.

Окрошка в летний жаркий день была, конечно, кстати, но Гуров ее почему-то не очень любил. Может, из-за кваса, а может, и просто не нравился вкус. Но раз Маша принесла, значит нужно съесть. Больше всего Лев Иванович боялся обидеть супругу своими капризами и пристрастиями к еде. Он ведь понимал, что она старается и хочет как лучше, а потому всегда безропотно принимал всю ее стряпню. Хотя, честно сказать, Мария редко проводила время на кухне. Ее занятость в театре и редкие часы отдыха от репетиций и спектаклей не позволяли ей тратить много времени на кулинарные изыски. Но Гурова и это устраивало. Он и сам дома бывал редко, а потому гурманом не был, еду во главу угла не ставил, а принимал ее больше как необходимость, чем как ритуал.

Мария, собрав все плошки и ложки, умчалась домой, а Гуров, разморенный полуденной жарой и сытостью, принялся размышлять о следующих шагах своего расследования. И думалось ему, что нужно бы сейчас отправиться в Богородское к следователю Валуеву, который ведет дело об афере с картиной, и посмотреть, на месте ли все бумаги, и узнать, что уже известно по этому жульничеству.

«Интересно, как там Крячко? – подумал Гуров, заставляя себя встать и направиться к выходу, чтобы ехать в Восточный округ. – Он даже в кабинет утром не зашел. Наверняка по городу рыщет и свидетелей опрашивает…»

11

Но Станислав Крячко не носился с самого утра по городу, а вернее, по центральной его части, а сразу же направился в Центральное управление МВД Москвы и нашел там оперуполномоченного Карташова, который и вел дело об афере со щенком.

В кабинете Карташова Крячко был встречен звонким щенячьим лаем.

– Здоров будь, Михалыч, – поприветствовал Станислав опера. – Ты это что, полицейских сыскных собак у себя в кабинете решил разводить? – пошутил он.

– Хорошо тебе прикалываться, а у меня эта головная боль теперь незнамо сколько времени будет, – Карташов ткнул ручкой, которой заполнял какие-то бумаги, в щенка, привязанного поводком к батарее. Рядом с песиком стояла плошка с водой и миска с едой. Рядом же было расстелено старое полотенце. – Меня и так тут уже весь отдел щенячьей нянькой кличет, а тут ты еще со своими смешками.

– Да чего там, не обижайся, Михалыч, – добродушно сказал Станислав и, подойдя к щенку, присел перед ним на корточки. Щенок тут же завилял своей облезлой метелкой-хвостиком и плюхнулся на спину, предлагая Крячко почесать себе брюшко. – Это что, тот самый вещдок по афере?

– Он самый, чтоб его приподняло, – усмехнулся Карташов. – Уже второй месяц с ним нянькаюсь. А куда ж его денешь? В приют не сдашь – он вещественное доказательство. Домой – жена терпеть собак не может, вот и приходится кормить, поить и гулять выводить.

– Смешной он, – заметил Крячко, вставая с корточек и отходя от собаки. – Необычный песик. Неизвестно какой породы.

– Обычная дворняга. Это сейчас он такой. Ему, наверное, уже месяца два с большим хвостиком. А маленький таким милым был – косолапый и толстый. Теперь вот перерос и стал как инопланетный зверь какой-то. Но ты знаешь – умный, чертяка, – восхитился понятливостью щенка Карташов. – Все понимает.

Щенок словно понял, что люди говорят о нем, уселся и, склонив голову набок, стал с интересом смотреть на Крячко и Карташова. У него были большие уши, одно торчало вверх, другое – висело, и такие уши напоминали даже не уши как таковые, а какие-то растрепанные меховые тряпочки. Шерсть на щенке торчала в разные стороны, а хвостик был таким длинным, что не просто висел, когда песик стоял, а лежал на полу.

– Видишь – слушает, – улыбнулся Карташов. – Ему ребята из отдела даже кличку уже дали – Опер.

– А что – хорошая кличка, – одобрил Крячко и, повернувшись к Карташову, сказал: – Давай, Михалыч, мне все бумаги на этого твоего Опера. А вернее, по его делу. Я твое дело с делом о метеорите буду объединять.

– Это с тем, что Умереть – не встать расследует? – удивился Карташов. – С чего вдруг объединять-то?

– Так сложилось, что нужно объединять. Есть в этих двух делах один нюансик, на который никто из вас не обратил внимания. И напрасно не обратил. По описанию свидетелей, твой жулик очень уж смахивает на писателя Тургенева, а по описанию свидетеля нашего Ивана Станиславовича жулик похож на Антона Павловича Чехова. Прямо один в один, – усмехнулся Крячко.

– Так и что ж тут такого? – удивился Карташов. – Внешностью-то аферисты все разные. К чему их объединять, эти дела-то?

– Да ладно, разные и разные, – махнул рукой Крячко, которому было лень объяснять недогадливому оперу, что может объединять эти два жульничества. – Тебе главное что, Михалыч? Чтобы дело это было раскрыто. Ну, так я его и буду раскрывать. Тебе же забот меньше.

– Так, может, ты и этого, – обрадовавшийся Карташов указал на щенка, – заберешь – вместе с делом?

– Нет, Михалыч, его я забирать не буду. Пусть это вещественное доказательство у тебя в кабинете поживет. Во всяком случае, до поры до времени. Пока я не решу, что с ним делать.

– Ладно уж, – обреченно сказал опер, доставая из сейфа папку с бумагами по нужному делу. – С собой заберешь или тут изучишь? – спросил он у Крячко.

– Тут, прямо на месте, – ответил Крячко, усаживаясь за соседний пустующий стол. – Чтобы уж не бегать с этими бумагами по всему городу. А ты своими делами занимайся, Михалыч, и не обращай на меня внимания.

Так он сидел и изучал документы до самого обеда, иногда задавая уточняющие вопросы Михалычу и делая пометки в блокноте.

– Да, зацепок в деле практически нет никаких, – закончив читать бумаги, задумчиво произнес Крячко. – А что, хозяев-то так называемых собачьих родителей нашего славного Опера ты так и не нашел?

– Не успел, – махнул рукой Карташов. – У меня тут других дел хватает. Каждый день что-нибудь новенькое прилетает. Видал, сколько всего? – Он указал рукой на кучу бумаг, которая громоздилась перед ним. – Вообще-то я поручал стажеру проверить всех владельцев этих спаниелей. Он составил список всех московских хозяев, о каких только узнал, и на этом пока расследование затормозилось. Список в деле где-то должен быть. И адреса вроде есть. Только вот ходить по ним некому.

– Ага, где-то я его встречал… – Крячко пошелестел бумагами и, вытянув из них листок, начал внимательно его изучать. – Я смотрю, тут все районы разные. В Центральном только трое живут. И один из владельцев, между прочим, обитает не так далеко от Александровского сада. С него и начну, – пробормотал Крячко. – Только вот перекушу чего-нибудь и тотчас же отправлюсь по адресочку.

– Что это ты там себе под нос бурчишь? – переспросил Карташов.

– Да так, о своем, – ответил Крячко и добавил: – Ну все, Михалыч, я пошел на поля – пахать, сеять и пожинать плоды. Адреса, фамилии и телефончики, нужные мне, я переписал, а остальные документы пусть пока у тебя побудут. Я, может, сегодня еще к вам загляну, так что не прощаюсь ни с тобой, ни с этим зверем невиданной породы.

– Давай, бывай, – не отрываясь от писанины, ответил Карташов, а щенок, когда Крячко вышел из-за стола, вскочил и, потянувшись к Станиславу, негромко тявкнул.

Крячко улыбнулся и, не удержавшись от благих порывов, погладил Опера по лохматой голове.

– И ты бывай, парень. Я еще вернусь и принесу тебе что-нибудь вкусненькое.

– Ага, много вас таких, – проворчал Карташов. – Избалуете мне собаку.

– А ты его воспитывай так, чтобы он не брал у чужих, – весело посоветовал Крячко и вышел из кабинета.

– Не брал у чужих… – недоуменно поднял от бумаг голову Михалыч. – Интересно знать, кто это у нас тут чужой? У нас тут все свои…

12

Ближайший к Александровскому саду адрес, по которому проживали заводчики, разводившие чарльз-спаниелей, был на Моховой – почти в самом центре Москвы. Туда-то и отправился Крячко, надеясь застать кого-нибудь дома. И застал. Дверь ему открыла симпатичная женщина лет под сорок, улыбчивая и приветливая.

– Здравствуйте, – поздоровалась она. – А мы уже всех щеночков раздали. Опоздали вы.

– Добрый день, – отозвался Крячко. – Нет, я не за щенком пришел, я из полиции, – он достал удостоверение, показал его женщине и коротко представился: – Старший оперуполномоченный уголовного розыска полковник Крячко. Мне бы с вами поговорить…

– Варвара Александровна Книпп, – представилась женщина и отошла в сторону, пропуская Крячко в квартиру. – А что случилось? – поинтересовалась она.

Станислав вошел в квартиру и сразу же был обнюхан четырьмя весьма добродушными и вертлявыми песиками.

– Все ваши? – спросил Крячко, указывая на бело-рыжих спаниелей.

– Да, все мои. Это, можно сказать, мой основной хлеб, – ответила улыбчивая Варвара Александровна. – Сама-то я по профессии переводчица, тексты с иностранных языков на русский перевожу. Но много на этом не заработаешь. Хотя и удобно – домашняя, можно сказать, работа. А эти милахи, – она посмотрела на собак, – мой приработок, так сказать. Но вы не думайте, у меня все официально оформлено. Я и бумаги могу показать, и все необходимые отчисления я тоже делаю.

– Да нет, не нужно, я верю, – отозвался Крячко. – К тому же я не по этому поводу пришел. Скажите, а вы своих собачек сами выгуливаете? И где именно? В Александровский сад ходите?

– Сама, – хозяйка спаниелей даже немного растерялась от такого вопроса. Вот, дескать, пришел не кто-нибудь, а полковник из уголовного розыска и спрашивает такие странные вещи – где она собак выгуливает. – Гуляем мы чаще всего возле дома – как и положено. И я все всегда за песиками убираю. С совком и мешком хожу. А в Александровском саду собак нельзя выгуливать. Запрещено.

– Да я не сомневаюсь, Варвара Александровна, что вы сознательная гражданка, – добродушно сказал Крячко, чтобы успокоить женщину. – Я вижу, что дома у вас идеальный порядок, несмотря на такую лохматую компанию. Меня интересует другой вопрос. Вот если, скажем, вам нужно куда-то отлучиться на несколько дней, на кого вы оставляете своих питомцев? И сразу же второй вопрос: не отлучались ли вы куда-нибудь из города в апреле?

– В апреле? – задумчиво переспросила женщина. – Нет, я все время была дома. Хотя нет, постойте. Я у своей мамы пару-тройку ночей ночевала. Да-да, это было именно в апреле. Как раз тогда она у меня приболела. Вот я у нее и ночевала. Но днем я всегда дома была. У меня, а вернее, у Мирты и Макса, – она указала на двух из четырех спаниелей, которые, познакомившись с Крячко, потеряли к нему всякий интерес и теперь лежали на полу, – как раз щенки должны были появиться. А к маме днем сиделка приходила. Так что… А что, собственно, произошло?

– Да вот, Варвара Александровна, расследую я одно жульничество, которое было организовано с помощью собачек вот этой самой породы. Человеку продали щенка дворняги, выдав его за породистого. И родителей при этом вывели показать – вот, мол, смотрите, все без обмана. Теперь мы этих жуликов ищем.

– Ну, надо же! Совсем люди обнаглели! – возмутилась Варвара Александровна. – Мало им денег за породистых щенков, так они еще и на дворнягах наживаются. Без стыда и совести люди…

– Кстати, – Крячко решил перевести поток слов женщины в нужное ему русло. – Вы, случайно, не знаете, кто является хозяевами спаниелей с кличками Малина и Мар-мелад?

– Малина и Мармелад! – почему-то обрадовалась женщина. – Как же, знаю. И очень даже хорошо знаю. Ведь Мармелад – родной брат моего Макса. Это собаки Винокуровых. Они на улице Ленивка живут. Их дом как раз на пересечении с Волхонкой. Вам нужен их адрес?

– Спасибо, я сейчас посмотрю, есть ли он у меня в списке… – Крячко полез в карман и вынул список адресов, который выписал из дела, которое расследовал Карташов. – Ага, – сказал он, найдя нужный адрес. – Вы говорите, хозяин собак Винокуров Олег Дмитриевич? Просто он у меня записан еще и как хозяин квартиры.

– Да-да, – подтвердила Варвара Александровна. – Именно так – Олег Дмитриевич. Его жену зовут Аллочка – к сожалению, не знаю ее отчества, – и сын у них есть четверо… ой, нет, уже шестиклассник! Я с ними два года не виделась, вот и запуталась. Время идет быстро, и дети тоже быстро растут. У меня-то детей нет. Вот они, мои детки, – женщина указала на собак.

– Что ж, спасибо вам, Варвара Александровна, за подсказку, – стал прощаться Крячко. – Пойду искать Мармелада и Малину.

– Так это именно этих спаниелей жулики использовали для обмана?! – дошло наконец до Книпп. – Не может же быть, чтобы Олег и Аллочка…

– Конечно же нет! – поспешил успокоить женщину Станислав. – Скорее всего, кто-то просто воспользовался их собачками. Вот и все. Так что не переживайте – разберемся, найдем и накажем. Всего доброго.

– Да-да, вы уж найдите, пожалуйста. И вам удачи, – пожелала женщина, закрывая за Крячко двери квартиры.

Станислав, довольный тем, что дело сдвинулось с мертвой точки и ему повезло быстро узнать, кто является хозяевами собак, которых использовали в афере, отправился на пересечение Ленивки и Волхонки.

«Далековато до Александровского сада – пешком да еще с собаками. И это может значить только одно – жулики привезли туда собачек на машине. А почему они так торопились обстряпать дельце? А потому, что в саду выгул собак запрещен. Ненароком можно было нарваться на скандал, а скандал им, понятное дело, не нужен. Но вместе с тем задумка хитрая! Риск встретиться с другими собачниками, которые бы их запомнили, там практически сведен на нет. Да и время к тому же было выбрано обеденное, а значит, наткнуться на полицейских из патрульной службы шансы тоже были минимальные. Ничего не скажешь, умно», – подъезжая к дому Винокуровых, размышлял Крячко.

Дома у Винокуровых оказался только сын-шестиклассник и те самые две собаки по кличке Мармелад и Малина. Именно так назвал их парнишка, отгоняя от двери, когда открывал ее Крячко.

– Привет, – поздоровался Станислав с крепким, спортивного вида мальчишкой лет четырнадцати. – Ты один дома?

– С собаками, – подозрительно и серьезно глядя на незнакомого мужчину, ответил подросток. – Вы что-то хотели? А то мне уходить нужно. Родители будут после пяти, – добавил он на всякий случай.

– Я из полиции, из уголовного розыска.

Крячко, увидав, что паренек серьезный, решил говорить с ним как со взрослым. Он достал удостоверение и протянул его мальчику. Тот взял его и с интересом стал изучать, потом вернул удостоверение и, глядя в глаза Станиславу, спросил немного недоверчиво:

– Вы полковник?

– Да, именно так, – подтвердил Крячко. – Дело в том, что мы разыскиваем опасного преступника – мошенника, который продавал безродных щенков, говоря людям, что щенки породистые. Причем той же породы, что и ваши собаки. Причем один потерпевший заявил, что родителей щенка зовут Малина и Мармелад.

– Мои родители не жулики! – возмущенно ответил парнишка и нахмурился: – Я вам не верю. Сами вы жулик, – мальчик хотел закрыть дверь, но Крячко остановил его:

– Подожди, я ведь не сказал, что это твои родители продавали непородистых щенков, я просто сказал, что аферисты воспользовались именами, то есть кличками ваших собак, а возможно, даже и самими собаками. Можно я войду в коридор и все подробно тебе объясню? Мне очень нужна твоя помощь. И я не жулик. Ты ведь посмотрел мое удостоверение. Разве там написано, что я жулик? Там написано, что я – оперуполномоченный уголовного розыска. Ведь так?

Мальчик молчал, с сомнением поглядывая на Крячко, но потом распахнул дверь шире и сказал:

– Входите. Но только в коридор и ненадолго. Мне и вправду нужно идти на тренировку. Я хоккеем занимаюсь. Я сейчас собак в дальней комнате закрою и вернусь.

Крячко не стал входить в квартиру, давая возможность мальчику закрыть собак, и вошел только тогда, когда тот вернулся.

– Летом – и тренировка по хоккею? – удивился Станислав. Он решил начать разговор с темы, не относящейся к его визиту, чтобы разговорить подростка. – А как же каникулы?

– У спортсменов нет каникул, – серьезно заметил паренек. – Я вообще скоро уеду на все лето в спортивный лагерь. А пока на лед хожу, – заявил он таким тоном, словно это и дураку должно быть понятно, что настоящие хоккеисты и летом тренируются.

Крячко с серьезным видом кивнул в знак того, что все понял, и в душе даже зауважал подростка за его упорство и стремление заниматься спортом серьезно и без баловства.

– Спрашивайте. Что знаю, скажу, а чего нет, так вечером с родителями поговорите сами, – поторопил сыщика паренек.

– Тебя как зовут? – спросил Станислав. – А то как-то неудобно вопросы неизвестно кому задавать. Ты вот мое имя-отчество уже знаешь, а я твое – нет. Не по фамилии же к тебе обращаться.

– Артем Олегович я, – подросток протянул Крячко руку.

– Отлично, – Станислав пожал руку Артема и похвалил: – Крепкая у тебя рука, мужская.

Мальчик не ответил, только усмехнулся, но по выражению его конопатой физиономии было видно, что ему приятна похвала полковника.

– Вот что я хотел узнать, – серьезно глядя на паренька, начал Крячко. – Ты – днем в школе и на тренировках, родители – на работе. А кто у вас с собаками днем гуляет?

– Сейчас в школе нет занятий – лето, каникулы, – сказал Артем. – Да и тренировки у меня не каждый день.

– Ох, я же совсем забыл тебе сказать! – Станислав понял свою оплошность. – Аферисты продавали щенка в апреле месяце. Так вот и скажи мне, кто в апреле помогал вам с выгулом собак. Или ты сам их выводил после школы?

– Нет, в марте – апреле у меня график тренировок был плотный. Мы к играм на выезде готовились и даже в Питер и Тверь пару раз играть выезжали с их молодежкой. А… Да, родители на время, пока я учился в школе, кого-то нанимали гулять с собаками. Студентов там разных, женщин одиноких, соседей, знакомых собачников, еще кого-то, – Артем махнул рукой.

– Так что, в апреле с собаками студенты гуляли? – Крячко пытался подвести воспоминания Артема к конкретному месяцу.

– Ну да – в основном студенты. В марте и в первой половине апреля, правда, одна женщина приходила, но потом она сказала, что уезжает в другой город, и отдала ключи от квартиры маме.

– Погоди-ка. Вы что же, ключи от квартиры малознакомым людям даете? – не понял Крячко.

– Ну а как бы иначе они собак выводили? – удивился Артем. – Днем-то дома никого нет.

– И вы не боялись, что вас обворуют? Это же опасно – чужим ключи доверять!

– Так мы же не кому попало ключи доверяли, – поучительным тоном ответил Артем. – Мы только знакомым знакомых, или соседям, или тем, кто тоже собак держит в нашем доме. Короче тем, кого хорошо знаем. Вернее, родители мои знают.

– Понятно, – потер подбородок Крячко. – Получается, что эту женщину твоя мама тоже хорошо знала.

– Ну да, – соглашаясь, кивнул мальчик. – Она с ней познакомилась, когда вечером выгуливала собак по набережной. Женщину Ириной, что ли, звали. Не помню точно. Это вам у мамы нужно уточнять. Так вот, мама сказала, что эта женщина уехала из Москвы.

– Уехала, значит… – задумчиво проговорил Крячко. – Что ж, уехала – и ладно. Мама не упоминала куда?

– Куда-то в Белоруссию, но куда конкретно… Нет, этого женщина маме не говорила, – уверенно ответил Артем. – Я точно помню. Мама тогда еще сказала, что та женщина просто сунула ей ключи в руки и сказала, что ей нужно срочно уехать. И быстро ушла.

– Да, жалко, что так вышло. Ну да ладно. Я тебе номер своего телефона оставлю, ладно? – Крячко протянул Артему визитку. – Скажи маме, что я просил вечером мне позвонить. Хорошо? Скажи, что это очень важно и что эта женщина, скорее всего, аферистка, которая воспользовалась вашими собаками, чтобы обмануть человека. Скажешь?

– Обязательно скажу, – пообещал Артем и добавил, улыбнувшись: – Даже прослежу, чтобы она вам позвонила.

– Вот за это спасибо тебе, Артем! – Крячко крепко пожал руку пареньку и вышел в подъезд.

13

Следователя Валуева в кабинете Лев Иванович не застал. Вздохнув, он с сожалением подумал, что теперь ему самому придется мучиться в душном кабинете и разбираться с кипой информации по делу об афере с картиной. К тому же нужно было еще узнать, в разработке кого из оперов оно находится. И только он собрался позвонить начальнику Богородского управления, чтобы узнать, к кому обратиться, как увидел Валуева собственной персоной. Евгений Александрович – грузный и большой – плыл по коридору, надвигаясь на Гурова, как нефтяной танкер на прогулочную яхту. Увидав Гурова, следователь нахмурился и строго спросил:

– По мою душу, Лев Иванович? Давно тебя в наших краях видно не было.

– К тебе, Евгений, к кому же еще. Соскучился и решил навестить старого товарища.

– Как же – навестить, – добродушно проворчал Валуев, открывая дверь кабинета и пропуская Гурова в помещение. – Ты, Гуров, никогда просто так нас не навещаешь. Когда ты тут последний раз мелькал? Года полтора назад? По делу Макеева приходил, помнится.

– Был такой грех, приходил, – согласился Лев Иванович. – Но ты ведь, Женя, знаешь: я даже если и по делу прихожу, так все равно со своим самоваром. Так что давай с тобой кофе выпьем, а заодно и потолкуем. Я по дороге замечательный кофе купил. Редкостный сорт!

– Я только что с обеда вернулся, – пропыхтел грузный Валуев, с трудом втискиваясь за рабочий стол. – Но кофе, если хороший, выпью. Где чайник стоит, ты еще помнишь?

– Помню, сейчас приготовим.

Гуров прошел в угол кабинета и включил в розетку допотопный металлический чайник, предварительно налив в него воду из бутылки, которая стояла тут же на полу возле тумбочки.

Пока чайник закипал, старые знакомые поговорили о делах семейных, справившись друг у друга о здоровье супруг, а также и о погоде, посетовав на жаркое московское лето.

– Так что там у тебя за нужда? Рассказывай, – дал Валуев добро на начало деловой беседы, когда Лев Иванович поставил перед ним и перед собой по большой чашке кофе.

Сам Гуров кофе не жаловал, но зато знал, что следователь Валуев этот напиток очень любит и пьет даже в такую адскую жару, как сегодня. Но Евгений Александрович не любил пить кофе в одиночестве, и Лев Иванович, ведая об этой его особенности, налил чашку и себе – чисто за компанию.

– Мне позарез нужно узнать подробности одного происшествия, случившегося в марте. Того самого, где аферисты за фальшивую картину Петрова-Водкина вытянули полмиллиона с гражданина… Вот надо же, вылетела из головы фамилия! – посетовал Гуров и хитро посмотрел на следователя.

– Геркулесова Адама Петровича, – ответил Валуев и погрозил Льву Ивановичу пальцем: – И нечего меня тут проверять!

– Ну и память у тебя, Евгений! – рассмеялся полковник. – Всегда завидовал тебе по этому поводу. Ты небось все свои дела помнишь наизусть, как таблицу умножения.

– А как же, – степенно кивнул Валуев и, отхлебнув горячий кофе, вытер большим клетчатым платком бегущий по большому лбу пот. – С самого первого дела и помню. Все подробности – кто, куда, кому, что и за что…

– Вот поэтому я к тебе и пришел – чтобы, значит, самому не читать, а от тебя все подробности узнать, – довольный своей находчивостью, проговорил Гуров. – Ну и, кроме того, пообщаться с хорошим и умным человеком, сам понимаешь, всегда приятно.

– Ой, Гуров, хитришь! – Валуев, довольный его словами, снова погрозил Льву Ивановичу толстым пальцем.

– Ничуть, все как есть, так и говорю. А посему внимательно тебя слушаю.

– Да подробностей-то в этом деле не так уж и много, – отпив кофе, стал рассказывать следователь. – Потерпевший пришел к нам писать заявление двенадцатого марта, а случилась с ним эта оказия десятью днями раньше – то есть второго числа. Один коллекционер… Я пока не буду говорить кто – надо тебе, так потом сам в бумагах все прочтешь. Так вот, он попросил своего дальнего родственника – Геркулесова Адама Петровича – помочь ему найти для него какую-нибудь раритетную картину для коллекции. Сам этот коллекционер живет сейчас за границей, в Париже. А кто-то из знакомых в России подсказал ему, что в наших московских лавчонках с разным старым барахлом, если в нем покопаться, можно найти очень ценные вещи.

– Это точно, есть такое, – подтвердил Гуров.

– Так вот. Он, этот Адам Петрович, старался как мог, потому как богатый заграничный родственник пообещал ему неплохой процент за его старания. Второго марта гражданин Геркулесов зашел в одну лавчонку, расположенную на Второй Мясниковской улице. Там он увидел женщину в темном бархатном костюме – приталенном жакете и юбке чуть ли не до самых пяток. Как заметил потом потерпевший – такой моды сегодня нет. Это я тебе его слова дословно привел, как понимаешь. Женщина была в шапочке-таблетке с вуалеткой и в перчатках по локоть. Она о чем-то тихо разговаривала с хозяином лавочки, но о чем именно, Геркулесов не услышал. В общем, когда она отошла от продавца, но, прошу заметить, не вышла из магазинчика, потерпевший начал объяснять продавцу, что он, собственно говоря, ищет в таких вот, как у него, магазинчиках. И что ему, мол, нужна какая-нибудь старая картина, желательно оригинал. Кто художник – без разницы, но чтобы обязательно не копия и притом картина должна быть написана не позже начала двадцатого века. Но хозяин только качал головой и говорил, что такого богатства у него в магазинчике не бывает. Адам Петрович в расстройстве вышел на улицу и стал размышлять, куда бы ему еще обратиться в поисках картины, и тут к нему подошла та самая дама в черном и сказала, что случайно слышала его разговор с хозяином лавки…

– Ох уж, эти случайности! – не выдержал Лев Иванович. – Ну как народ не может понять, что такие вещи случайными не бывают!

– Это мы с тобой, Гуров, такие умные и всезнающие. Нам и положено такими быть по статусу. А обыватель – он чаще всего наивный и доверчиво-глуповатый. Так что не возмущайся, а слушай дальше.

– Я весь внимание, – Лев Иванович сделал серьезную мину.

Валуев покачал головой, отхлебнул кофе и продолжил:

– Дама представилась Геркулесову вдовой одного новорусского коллекционера, который собирал всякие вещи, относящиеся к эпохе конца девятнадцатого и начала двадцатого века. В том числе и картины.

– И как фамилия вдовы? – задал уточняющий вопрос Гуров.

– Полынина Полина Валериановна. Так, во всяком случае, женщина представилась Геркулесову. Вдова заявила, что она распродает коллекцию мужа, потому как ей нужны деньги – она-де собралась уезжать жить в Торонто к сыну, а коллекцию за границу вывезти никак нельзя. Так вот, у нее есть как раз то, что нужно Геркулесову и его родственнику – ранняя и мало кому известная картина Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина, которую он написал, путешествуя по Северной Африке, еще в тысяча девятьсот седьмом году. Услышав такую информацию, наш потерпевший загорелся желанием купить столь редкостный раритет. Женщина сказала, что картина у нее с собой, открыла багажник «Хонды» и показала картину будущему покупателю. А чтобы он не сомневался в подлинности полотна, предложила оценить его у независимого эксперта. Она сказала, что видела в лавочке у хозяина визитку местного оценщика, и просила Геркулесова подождать ее возле машины, а сама вошла в магазинчик и через пару минут вышла оттуда уже с визиткой.

– А что, визитку она и вправду взяла у хозяина магазина? – спросил Гуров с сомнением в голосе.

– Правильно сомневаешься, – сказал Валуев. – Похоже, что карточка была заготовлена заранее, а дамочка только сделала вид, что взяла ее у хозяина лавчонки. Липовая визиточка оказалась.

– Она сохранилась?

– Нет, этот Геркулесов ее профукал, прошу прощения за бедность речи, – Валуев вышел из-за стола, сам налил себе еще кофе и снова сел. – Эта дамочка обвела его вокруг пальца, заговорила зубы, так сказать, и забрала у него визитку после того, как сделка состоялась. Полынина назначила потерпевшему встречу на следующий день в офисе этого самого эксперта по картинам. Геркулесов сам же с ним связался в присутствии этой дамы, договорился с ним встретиться в час дня, и все разошлись до завтра, счастливые и довольные. А на следующий день все трое – дамочка, Геркулесов и оценщик Пискарев Сергей Игоревич – встретились в офисе на Наримановской улице, оценили картину и тут же заключили сделку. Тем более что Геркулесов, забыл тебе сказать, сам по профессии юрист и имеет право на оформление таких документов, как купля-продажа и прочее. За оценку, кстати, Адам Петрович расплатился отдельно – из своего кармана, наивно думая, что ему все вернется сторицей. Так что общая сумма барыша наших аферистов за липового Петрова-Водкина составила не пятьсот тысяч, а целых пятьсот пятьдесят. Вот так.

– Как мне подсказывает мой опыт, – усмехнулся Гуров, – квартирка для офиса была снята на пару дней у каких-нибудь остро нуждающихся в деньгах маргиналов. Я прав?

– Что-то вроде того, – согласился Валуев. – Оперативники, конечно, провели с хозяевами работу, как и положено, допросили, но так толком ничего и не выяснили.

– А фоторобот дамы и оценщика составляли?

– А как же! Обязательно, – усмехнулся следователь. – Сейчас я тебе покажу портретики этих веселых господ.

– Почему господ? – удивился Лев Иванович.

– А вот увидишь. – Валуев, тяжело отдуваясь и вытирая пот со лба, лица и толстой шеи, нашел в шкафу нужную папку с документами и протянул ее Гурову. – Открой и посмотри. Портретики сверху лежат.

Гуров внимательно рассмотрел составленные специалистами фотопортреты и, широко улыбнувшись, сказал Валуеву:

– Ты прав, Евгений Александрович, эта парочка точно на господ похожа. Тут тебе и вуалетка у дамочки, и усы кавалера, как у…

– Как у самого Петрова-Водкина, – перебил Льва Ивановича следователь Валуев.

– В смысле? – не понял Гуров.

– В прямом смысле! – сказал Евгений Александрович. – Этот наш оценщик один в один на самого художника Кузьму Сергеевича физиономией походит!

– Дела… – озадаченно протянул Гуров и почесал в затылке. – Мало мне писателей, так еще и художник теперь объявился.

14

До храма иконы Божьей Матери «Утоли моя печали» Гуров прошелся пешком, оставив машину на стоянке неподалеку, возле какого-то магазина электроники. Тут, возле самого входа в церковь, он назначил встречу своему агенту Мишке Лохматому, который присматривал по просьбе Гурова за нищими на паперти. Сам Мишка был профессиональным нищим с младенчества. Мать его была алкоголичкой и частенько ошивалась возле храмов, подкармливая и себя, и своего сына подачками прихожан. Мишка, можно сказать, рос и взрослел на паперти, а когда подрос, то уже не мыслил себя ни на каком другом поприще, кроме как нищенском. Нет, грамоту он с грехом пополам освоил. И даже воскресную школу иногда посещал при храме. Но обучение длилось недолго – года четыре. Потом его отняли у матери и поместили в детский дом. Но и оттуда он часто сбегал и ночевал на ступеньках какой-нибудь церкви или у кого-нибудь из знакомых попрошаек.

С Гуровым Мишка познакомился давно, лет десять назад, когда Лев Иванович помог ему выпутаться из одной передряги, которая чуть было не стоила Мишке его потрепанной и одинокой жизни. В благодарность Мишка согласился помогать отзывчивому оперу и докладывать ему, если вдруг заметит какое безобразие или беззаконие среди нищенского люда. Гуров же относился к своему агенту бережно, с христианским снисхождением, иногда помогал и деньгами (всякую службу нужно оплачивать), и подарками, и своими звонками к районному участковому с просьбой освободить Мишку от пятнадцатисуточного ареста за очередной пьяный дебош или ночевку в неположенном месте.

Нашел Лев Иванович Мишку аккурат у самых ворот храма Божьего. Он сидел, как и положено приличному нищему, на асфальте, подвернув под себя ноги, и когда кто-нибудь входил в зону его видимости, вставал на колени и, перекрестившись, отвешивал поклон, приговаривая: «Подайте убогому на пропитание. Будьте милосердны. А я за вас Боженьке помолюсь». Увидев Гурова, Мишка заулыбался, потом встал и, отойдя немного в сторону от своего рабочего места, по приобретенной за годы нищенствования привычке поклонился Льву Ивановичу.

– Наше вам, Лев Иванович. С премногими благодарностями за заботу.

– И ты будь здоров, Михаил, – подыгрывая Лохматому, проговорил Гуров. – Что, хорошо подает нынче народ православный? Хватает денег на прожитье?

– Ой, Лев Иванович, Лев Иванович! – закатил глаза Мишка. – Ну как же тут может на что-то хватать? Каждый божий день цены растут, так что не угонишься. Подают помаленьку. На хлеб да молочко хватает. А что мне еще нужно – нищему да убогому?

– Прямо вот только на хлеб и молочко? – усмехнулся Гуров, осматривая старый Мишкин костюм и дырявые стоптанные ботинки, надетые на босу ногу. – Ну а что другим твоим сотоварищам по беде так же туго приходится? Неужели прихожане все как один скареды попадаются, а отцы-священники вам, болезным, не помогают совсем?

– Ну как можно, Лев Иванович! Конечно же, попадаются добрые люди. И отец Викентий нас не обижает. При храме и кухня есть, где нас кормят. Но ведь человек слаб во грехе своем, и кроме щей да каши, ему еще и другие радости требуются, – Лохматый быстро огляделся вокруг, не смотрит ли на них кто из любопытствующих, и, наклонившись ближе к Гурову, зашептал: – Иногда хочется и пошиковать, водочки хорошей выпить, колбаской или салом закусить.

Лев Иванович шутливо погрозил Лохматому пальцем.

– Ой, Мишка, смотри – заведет тебя твоя слабость когда-нибудь в ад кромешный, и будешь ты чалиться на нарах! Там-то тебе никто и копейки не поднесет, не говоря уж о рюмочке.

– Что вы такое, Лев Иванович, говорите! – делано-испуганным голосом проныл Лохматый. – Я ведь человек Божий, понимаю, что к чему. Молюсь каждый день, чтоб обошла меня чаша сия.

– Вот и молись, – Гуров стал серьезным. – А мне скажи, какие тут у вас слухи ходят и дела творятся при храме-то Божьем.

– Так тихо все, Лев Иванович, тихо…

Тут Мишка впал в некую задумчивость, и Гуров заподозрил, что Лохматый где-то в глубинах своей нищенской натуры что-то скрывает. Или, может, и не скрывает, а просто раздумывает, сказать ему, Гурову, или же не сказать о чем-то, что и для него, для Мишки, имеет какую-то выгоду.

– Ну, давай, не стесняйся и выкладывай, что ты там скрываешь, – подбодрил Лохматого полковник, доставая из кармана пятисотенную. – Ты ведь меня, Мишка, знаешь, я за тебя всегда горой встану, когда нужно.

Увидев купюру, Лохматый оживился и, еще раз осмотревшись по сторонам, указал рукой на одного из попрошаек, стоявших у лестницы, ведущей в церковь.

– Видишь, Лев Иванович, того хмыря с седой лохматой шевелюрой и бородой? Это – Беломорканал. Не знаю я, как его по-настоящему кличут. Беломорканал – и все тут. То ли он его, этот канал, самолично строил, то ли просто из-за любви к папиросам этой марки его так зовут… Это, если тебе нужно, ты сам у него спроси. Он у нас тут новенький. Приблудился с полгода назад. Его поначалу наши, местные, гнали. Сам понимаешь – бизнес есть бизнес, тут у каждого свой интерес и свое законное, так сказать, место в нем. Но я потом за него вступился. Как-никак, я тут старшой, – усмехнулся Лохматый. – Очень уж он рассказчик хороший. Складно сказывает. Из академиков небось. Вот я его и пригрел, чтобы не скучно мне было среди старух да алкашей…

– Миша, ты покороче говори и переходи к делу, – перебил его Гуров.

– Ну, я так и рассказываю, – обиженно проговорил Лохматый. – На днях, а вернее, примерно неделю назад, ему такая лафа приплыла, что ты, Лев Иванович, и представить себе не можешь. Дал ему кто-то в шапку целых три тысячи долларов! Во как! Три тысячи зеленых! Почему именно ему, я не знаю. Может, потому, что у меня в этот день выходной был, а Морилка и Горилка в отключке после выходных пребывали. Так уж получилось, что тут, возле церкви, в тот день он был один. Народу-то мало по вторникам. И у многих наших в этот день выходной. Вот ему и свезло. Но он молодец, со мной таки поделился, – усмехнулся Лохматый.

– Ага, поделился, – хмыкнул Гуров. – Попробовал бы он не поделиться! Ну, да это ваши дела, и я в них не лезу, – махнул он рукой и, отдав Мишке «пятихатку», попрощался с ним: – Иди, работай дальше, Божий человек, а я пойду и с этим счастливчиком поговорю. Как его зовут – Беломорканал, говоришь?

Гуров направился к седовласому человеку с лохматой бородой, а Мишка снова плюхнулся на колени и опять затянул волынку про «подайте Христа ради, люди добрые».

Народ на паперти оживился, когда Гуров подошел к ним поближе, и стал усиленно креститься и бормотать о подаянии и любви Божьей. Гуров подал всем, никого не обидел, затем подошел к бородачу и спросил у него:

– Мне Мишка, старшой ваш, сказал, что вы очень уж хорошо истории разные рассказывать умеете, много знаете и вообще вроде бы как из интеллигенции. Вас ведь Беломорканалом зовут?

Старик, а это и вправду был старик лет под семьдесят, с седой лохматой бородой, весьма похожей на бороду великого русского писателя Льва Толстого, искоса и с интересом посмотрел на Гурова.

– А ты, хороший человек, мои истории, что ли, желаешь послушать? Так всякая история своих денег стоит. И если хорошо заплатишь, так я тебе такого порасскажу!

– А ты, Беломорканал, я посмотрю, за словом в карман просто так не полезешь – только за хорошую плату. Сидел-то где? – Гуров кивнул, указывая старику на наколку, которая красовалась у него на запястье. – Срок-то большой отбыл?

– Хм, – неопределенно произнес старик и с еще большим интересом посмотрел на Гурова, затем легко и непринужденно произнес: – Было дело, отсидел свое. В Сибири отбывал. За двойное убийство. А ты, стало быть, из этих…

– Из этих, из этих, – подтвердил Гуров. – Покурить не хочешь? У меня, правда, не «Беломорканал»…

– Ничего, и другие сойдут, – заявил старик. – Пойдем, посидим в тени. А то я прямо упарился, восседая на этом пекле. Нелегкая эта работа – нищенствовать, – посетовал он.

Гуров и старик отошли за угол храма, и старик, присев на траву, закурил сигарету, протянутую ему Гуровым.

– Присесть рядышком не желаешь? – усмехнувшись в бороду, спросил он у Гурова, глядя на него снизу вверх. – Ну да постой, молодой еще. А насчет историй – так я их много знаю. Какую тебе интересно послушать?

– Ну, например, о том, кто тебе на днях и за что три тысячи зелеными дал, – Гуров внимательно посмотрел на собеседника. Ему интересно было, как тот отреагирует.

Старик рассмеялся. Смеялся он легко и даже как-то облегченно – наверное, от того, что Гуров не стал интересоваться его прошлыми грехами в смысле убийств и отсидки в Сибири.

– А, так ты про это! Да уж, тут мне, скажем так, повезло! Я тут при храме живу. Отец Викентий, дай Бог ему здоровья и долгих лет, меня в приют при церкви пристроил. Я ему тут мету летом да снег зимой убираю в благодарность, так сказать. А братия, – старик кивнул в сторону паперти, – позволила еще и подрабатывать подаянием. Мне, старику, много ли надо… – Беломорканал замолчал, с удовольствием затянулся сигареткой, щурясь на солнце.

– Так кто ж тебя так осчастливил? Не отец ли Викентий? – Гуров решил проверить свою версию о причастности отца настоятеля к афере и потому внимательно следил за тем, как старик отреагирует на его вопрос. Но тот и бровью не повел, а, наоборот, даже развеселился от такого вопроса, раскатисто расхохотавшись.

– Ой, ну и насмешил же ты меня. Где же ты, хороший человек, видел такого попа, который бы вот так просто взял бы и одарил такого нищеброда, как я, тремя тыщами зеленых? – отсмеявшись, спросил Беломорканал. – Нет, мне их дали двое очень милых людей – мужчина и женщина. Наверное, муж с женой.

– Что, вот так просто подошли и дали? – недоверчиво поинтересовался Гуров. – Какие-нибудь иностранцы или богатеи с Рублевки?

– Да вот то-то и чудно, что не иностранцы и не богатеи! – хлопнул себя по коленям Беломорканал. – Обычная с виду парочка. Приехали на старом «жигуленке». Сама она одета простенько, да и муж у нее не щеголь. Я так думаю, они в храм пришли помолиться, а после уже как вышли, то и кинули мне деньги-то. А я-то сначала испугался, спрашиваю их: вы, мол, ничего не перепутали? Купюры-то немаленькие. А они за руки держатся и смеются: нет, говорят, не перепутали. Вы только за нас, грешных, помолитесь, а деньги хоть все себе оставьте, хоть с другими поделитесь. Мы бы, говорят, всем дали, но тут, кроме вас, ну, то есть кроме меня, никого больше и нету.

– Значит, повезло тебе, говоришь, – задумчиво сказал Гуров.

– Еще как! И вот я на радостях-то ошалел и давай болтать с ними. О чем попало, только бы подольше возле себя их удержать и благодарность свою высказать. Рассказал им все новости про нашего батюшку, и про звонаря, и про кого только не рассказал!

– А что про батюшку-то рассказал? – насторожился Гуров. – Он поп-то честный? Не обижает приход, масла-то и миро не ворует? – посмеиваясь, поинтересовался Лев Иванович.

– Нет, он у нас очень солидный священник, – хитро глядя на полковника, ответил Беломорканал. – В смысле каких-то безобразий – ни-ни… Не замечен. А вот работы ему в храме и вне храма – хватает. Как же! К нему люди солидные и состоятельные и за советом, и за делом обращаются. Я уж нашего настоятеля так расхваливал перед ними! Я, значит, расхваливаю, а они мне подают.

– А не сказывал ли ты этим твоим подаятелям о планах отца Викентия? Например, кого он собирается крестить или, скажем, освящать какое строительство в ближайшее время? Вы ведь тут, – Гуров указал на паперть, – наверняка все о таких вещах знаете.

– А как же, – старик встал и, притушив почти что выкуренную сигарету, припрятал бычок в карман. – Все как есть знаем про всех: и про батюшек, и про матушек, и про деток поповских. Кто, где, с кем… А рассказывал ли я этим двоим про планы батюшки… Так, может, и рассказывал. По старости разве упомнишь? – хитро улыбнулся старик.

Гуров понял, в чем дело, молча вынул из кармана пачку сигарет и отдал ее старику.

– Если нужно, я еще принесу, – сказал он и спросил: – А ты хотя бы их внешность запомнил? – Лев Иванович оглянулся на Мишку Лохматого, который был занят тем, что выклянчивал у очередного посетителя храма подачку, и быстро сунул старику в руку тысячу. – Сможешь их описать так, чтобы мне портретик составить?

– Так что ж, конечно же, смогу. Для хорошего человека – почему бы не смочь? – Старик сунул руку с купюрой в карман.

– Тогда поехали, – Гуров сделал приглашающий жест рукой. – Прокачу с шиком и туда, и назад. А за Лохматого не переживай, – Гуров заметил, как старик беспокойно покосился в сторону старшого. – Я Мишке скажу секретное слово, он и возражать не будет. А тебе потом еще добавлю грошей. Идет?

– Заметано, – махнул рукой Беломорканал. – Поехали.

Он подтянул штаны и с гордо поднятой головой пошагал за Гуровым к воротам под завистливыми взглядами попрошаек, обалдевших от такой непривычной для них картины. Лохматый только зыркнул недовольно на старика, но ничего не сказал. Гуров же, нагнувшись, что-то прошептал ему на ухо, а потом двинулся дальше. Мишка после этих нашептываний стал еще угрюмей, но глаз на Беломорканала больше не поднимал.

Старик же вышагивал за полковником с таким достоинством, словно был не простым церковным нищим, а самим настоятелем храма Божьего.

15

Отдав старика в распоряжение специалиста по составлению фотороботов, Гуров, возвращаясь в свой кабинет, столкнулся в коридоре с Крячко, который из кабинета как раз выходил.

– Погоди, Станислав, – задержал его Лев Иванович. – Зайди на пять минут, разговор есть.

– Да, я тоже тебе хотел позвонить, но потом решил, что вечером тебя все равно повидаю, и передумал, – Крячко вернулся с Гуровым в кабинет и прикрыл дверь.

– Что там у тебя с этими двумя делами? Движется хоть как-то расследование? – спросил Лев Иванович, присаживаясь за свой стол.

Крячко устало сел по другую сторону стола и, откинувшись на спинку стула, ответил:

– Не знаю, как у тебя, но у меня все ясно как божий день – эти два дела непременно нужно объединять. Слишком уж в них много совпадений. Мне сейчас еще по одному адресу нужно сгонять, а вечером мы с тобой все подробно и обсудим.

– У меня тоже похожие наблюдения. Я только что привез одного очень интересного персонажа… Не знаю даже, свидетель он или нет, потом видно будет. Так вот, мое чутье мне подсказывает, что он видел наших аферистов как есть – без маскировки. И еще, судя по тому, что я уже успел узнать, в обоих моих случаях, так же как и в твоих, действовала одна и та же пара. По описанию потерпевших, и в том, и в другом случае и рост, и комплекция женщины и мужчины очень даже похожи. Внешность, правда, разная. И вот что еще интересно. Свидетели, которые сдавали парочке квартиру, которую те использовали при мошенничестве с картиной, описывают их ну совсем не так, как потерпевшие. Хотя, опять же, и рост, и телосложение вполне подходят под параметры наших жуликов.

– У меня тоже есть свидетельница с улицы Ленивка, некая Алла Винокурова, которая, по всей видимости, общалась с аферисткой весьма близко. Дамочка подрядилась выводить днем их собак на прогулку, а заодно, похоже, решила подзаработать таким вот образом, продав беспородного щеночка декану МГУ.

– Так что, будем собирать все дела в кучу?

– Будем, – согласился Крячко, вставая. – А то ведь не набегаешься каждый раз в Центральный и обратно. Тебе так и вовсе два разных района достались. Звони Орлову, а я побежал. Я уже время человеку назначил. – Крячко тряхнул свою сумку и добавил: – Пойду к специалисту выяснять, как этому булыжнику смогли придать вид метеорита. К половине седьмого думаю управиться. Так что жди меня, и я вернусь… – И Станислав быстрым шагом вышел из кабинета.

– Только очень жди… – задумчиво закончил Гуров и постучал колпачком ручки по столу. Потом он взял телефон и позвонил генералу.

– Здравствуй, Петр Николаевич. Это Гуров беспокоит.

– Узнал, не красуйся, – проворчал начальник. – Как там у вас с Крячко – расследование продвигается? Перспектива уже наметилась?

– Не то слово, Петр Николаевич. У нас тут не одно, а целых четыре перспективных дела наметилось. И все похожие. Вот звоню от тебя добро услышать, чтоб все эти аферы под одно наше крыло собрать.

– Что, наши жулики так хорошо поработали, что головной боли вам с Крячко аж на четыре дела наскребли? Доложи.

– Докладываю. Два эпизода мошенничества в Центральном райотделе. Один, о котором мы вчера говорили, афера с метеоритом. Она случилась в мае. И там же была провернута афера с продажей щенка дворняги, которого мошенники с успехом выдали за элитного породистого пса. Это было еще в апреле. В Марьино – июньское дело с освящением фундамента. И еще один эпизод случился в районе Богородское. В марте некие мошенники – как и во всех остальных наших случаях, мужчина и женщина – продали за полмиллиона рублей фальшивую картину Петрова-Водкина.

– Что еще общего, кроме того, что везде действовали двое? – поинтересовался Орлов.

– Все четыре случая объединяет некая весьма интересная деталь. Все фотороботы преступников, а вернее, мужчины, составленные со слов потерпевших, являются прямо-таки двойниками великих русских писателей-классиков – Толстого, Тургенева и Чехова. Правда, четвертый персонаж не писатель, но тоже классик только в живописи. Аферист, совершивший преступление в марте, а этот эпизод у нас самый первый в списке, вылитый Петров-Водкин. По крайней мере, так утверждает наш уважаемый следователь Валуев Евгений Александрович, с которым я сегодня общался. Такие вот дела…

– Афера, произошедшая в марте, первая, говоришь? – заметил Орлов.

– Да. Во всяком случае, раньше подобных случаев замечено не было. Или их не было вовсе, или аферисты действовали как-то иначе.

– Хм, – генерал помолчал, раздумывая, а потом решительно сказал: – Раз уж получается такой расклад, то что ж, объединяйте дела в одно производство и тех оперов, которые эти дела вели, привлекайте к работе в качестве помощников. В общем, не мне вас учить. Еще что-то?

– Да, Петр Николаевич, – рассмеялся Гуров. – Кланяйтесь супруге.

– В воскресенье у Крячко на даче увидитесь, сам и поклонишься, – буркнул Орлов и отключил связь.

16

– Станислав Васильевич? Проходите, проходите в комнаты, молодой человек, – Яков Тарасович Сакуров сделал приглашающий жест рукой.

Крячко вошел в просторную гостиную и словно бы очутился в другой эпохе – в квартире конца тридцатых, начала сороковых годов двадцатого столетия, но с современным шиком. Посреди комнаты стоял круглый стол, застеленный белой скатертью с вышивкой по краям, над столом свисал круглый абажур с бахромой, в углу тумбочка с граммофоном и этажерка с грампластинками, окна занавешены светлыми ситцевыми занавесками… В общем, типичный интерьер в стиле предвоенных времен. Только вот мебель была не раритетная – простенькая и облезлая, а авторская дизайнерская, просто стилизованная под ту эпоху.

– Здорово тут у вас, Яков Тарасович, – подивился Крячко. – Только какой же я молодой? Уже на вторую половину столетья переполз.

– Для меня вы еще молоды, – махнул рукой Сакуров. – Мой сын Олег, правда, немного младше вас, но и то только потому, что родился поздно, когда мне уже за сорок было. Так уж получилось, – Яков Тарасович развел руками. – Я всю молодость по горам по долам, как козел, пропрыгал, постоянно в экспедициях, постоянно вне дома. Так что семьей обзавелся поздно. Присаживайтесь на диван, – пригласил он Крячко. – Могу чай заварить. Я уже год как вдовец, так что обслуживаю себя сам. Прислугу, как это сейчас модно, не держу. Не люблю чужих людей в доме. Да и воспитание не то.

– Спасибо, ничего не нужно. Я ведь просто поговорить…

– Ну да, просто поговорить, – недоверчиво сказал Сакуров. – Полковники из уголовного отдела просто поговорить к обычным гражданам вряд ли ходят. Впрочем, если честно, то я даже и не знаю, что еще вам могу нового рассказать. Я вроде как, – Яков Тарасович почесал в задумчивости подбородок, – вроде бы все вашему коллеге еще месяц назад рассказал. Береговой, кажется, его фамилия?

– Да, Береговой, – подтвердил Крячко. – Хорошая у вас память. Дай Бог и мне такую память в вашем возрасте. Вам ведь восемьдесят два уже?

– Именно столько в январе и стукнуло. Ну да ладно. Спрашивайте, что вас интересует.

Крячко достал коробку со злополучным камнем, который жулики выдали за метеорит, и, открыв ее, протянул вещдок Сакурову.

– Не знаю, спрашивал вас Иван Станиславович или нет, я еще не со всеми его записями ознакомился, но меня интересует один момент. Вы вот сказали, что этот камушек называется гнейсом. А нельзя ли поподробнее об этой породе? А нужно мне это, – продолжил Крячко, – чтобы знать, откуда у мошенника мог появиться данный экземпляр и кто над ним поработал. Ведь этот камень явно имеет все признаки того, что его обрабатывали каким-то инструментом. Я прав?

– Да, над ним поработали, – согласился Сакуров, внимательно рассматривая камень. – Откуда именно этот камень попал к мошенникам, я, конечно, сказать не могу. Но точно знаю, что это ортогнейс, который относится к метаморфическим породам, имеющим смешанный состав. Смотрите, – показал Сакуров на блестящие точки, – на нем имеются вкрапления розового кварца, а также отчетливо видны прожилки гранита. Этот так называемый магматит, скорее всего, найден где-то на Урале. А вот посмотрите сюда, – Сакуров показал Крячко на мелкую блестящую волокнистую структуру зеленоватого цвета. – Это жадеит. Тот самый, который продают для банных печей-каменок. Вообще, знаете ли, очень интересное сочетание минералов в этом куске гнейса. Не сказать, что редкое, но все же…

– И как вы думаете, где такой камень могут применять? Для чего?

– Где могут применять? – задумчиво проговорил Яков Тарасович. – Редко где – этот камень не особо прочный. Ну, например, в строительстве в качестве облицовочного материала или в мастерских по изготовлению надгробий. Во всяком случае, раньше его использовали для облицовки могил. Сегодня все-таки больше отдают предпочтение дорогим материалам – граниту и мрамору. Хотя, судя по тому, как над ним поработали, то мастера вам следует искать, как мне кажется, в мастерских по изготовлению памятников и надгробий. Тут явно поработали зубилом и молотком, – заявил Сакуров и вернул камень Станиславу.

– А вот здесь видно, что камень как бы оплавлен, – Крячко указал Якову Тарасовичу на гладкую поверхность «метеорита». – При какой температуре это можно сделать и где?

– Вообще-то это сложно – оплавить камень, пусть даже не такой прочный, как гнейс, – Сакуров задумчиво потер переносицу. – Может, в камнелитейной мастерской? Даже не знаю, где они есть в Москве и есть ли вообще… Не в мартене же и не в коксохимпечи его плавили, – заключил он.

– Да вряд ли, – Крячко встал и протянул руку Сакурову. – Что ж, спасибо, Яков Тарасович. Приму вашу информацию к сведению. Будем искать…

– Вот говорил же я Олегу – ну зачем тебе жениться на молоденькой? Проку от них, от молоденьких, одни убытки. Да и что может быть общего у взрослого мужика со вчерашней школьницей? – посетовал Сакуров, пожимая руку Крячко. – Сорок лет уже человеку, а ума не нажил. А может, это бес в ребро? – бывший геолог посмотрел на Крячко и приподнял бровь, как бы вопрошая.

– А может, это все-таки любовь, и бес в ребро тут ни при чем? – хитро улыбнулся Станислав, отвечая вопросом на вопрос. – В жизни всякое бывает…

– Бывает, – вздохнул, соглашаясь, Яков Тарасович. – Моя покойная супруга меня на девятнадцать лет была младше. Но она была девушка серьезная. А нынешняя молодежь… – Сакуров махнул рукой.

– Согласен с вами полностью, – ответил Крячко и, распрощавшись, вышел из квартиры Сакурова.

Глубоко вдохнув свежего, после только что прошедшего дождя воздуха, Станислав отправился на Петровку забирать дела у Карташова и Берегового. Гуров позвонил ему еще до того, как он доехал до Сакурова, и сказал, что Орлов дал добро на объединение всех дел в одно производство.

Карташов словно пришитый все еще сидел за письменным столом и с глубокомысленным видом грыз кончик шариковой ручки, которой еще по старинке писал отчеты.

– Михалыч, возрадуйся, – заявил Крячко, отдавая купленные по дороге печеньки обрадовавшемуся его приходу Оперу. – Дело со щенком я у тебя забираю.

– Уже радовался, когда полчаса назад начальство позвонило, – устало ответил Карташов. – Но больше всего меня радует, что ты и этого охламона, – он ткнул ручкой в щенка, – тоже с собой заберешь. Теперь сами с ним нянькайтесь. А у меня как гора с плеч…

– А отчего это я его должен забирать? – Станислав в растерянности уставился на щенка.

– Ну как же, – с ехидством проговорил Карташов. – Как-никак вещественное доказательство. Он к делу пришит, можно сказать. А раз ты дело забираешь, то и это недоразумение природы тоже обязан с собой прихватить. Все логично и по закону.

– Хм, – озадаченно произнес Крячко и почесал в затылке. – Я как-то об этом и не подумал.

– А что тут думать? – Карташов вышел из-за стола и принялся отвязывать от батареи собаку. – По закону положено вместе с документацией передавать и вещественные доказательства. Вот, я тебе их и передаю, – он с довольной миной сунул поводок в руки растерявшемуся Крячко. – Так что, Станислав Васильевич, бери, носи и не марай, – сказал Карташов и отдал полковнику еще и собранные личные вещи щенка – миски и подстилку.

Щенок же, думая, что с ним собираются идти гулять, нетерпеливо крутился под ногами Крячко, вилял хвостом и заглядывал Станиславу в глаза, приглашая того не робеть и смелее вести его к выходу из кабинета и вообще куда подальше из этого душного здания.

– Михалыч, а может, к следователю его отвести? – со слабой надеждой избавиться от щенка предложил Крячко. – Вроде бы как все вещдоки у следователя должны находиться. Я отвезу. Кто дело-то ведет?

– Макеева Татьяна Сергеевна, – не скрывая злорадства в голосе, ответил Карташов.

– У-у-у… – только и проговорил в ответ Крячко и, взяв протянутую ему Карташовым папку с документами по афере, вышел вместе с Опером за дверь.

Следователя Макееву знали все оперативники Москвы и Подмосковья. Эта стервозная и амбициозная дама сорока с хвостиком лет была на редкость упряма. И если она что-то не хотела – то не хотела от слова «совсем», и спорить с ней по этому поводу было себе дороже. Тем более что муж у нее был каким-то важным чином в МЧС Москвы, и связи наверху у него, а значит, и у его жены имелись немалые.

17

Когда Крячко бодрым шагом вошел в кабинет, Гуров сидел за его столом хмурый и просматривал все имеющиеся у него на данный момент документы по текущим делам о мошенничестве. Подняв голову и увидев Опера, Гуров привстал и удивленно посмотрел на коллегу.

– Ты что, в общество защиты животных записался и взялся дворняг бесприютных опекать? Ты это недоразумение, – полковник кивнул в сторону щенка, – зачем в кабинет притащил? Или это твой подарок супруге ко дню рождения? – съехидничал он.

– Это наш с тобой подарок генералу Орлову к его скорому юбилею безупречной службы в доблестных рядах МВД, – отшутился Крячко. – А если честно, то это вещественное доказательство по делу декана МГУ Козырькова Андрея Викторовича.

– А, так это тот самый щенок, которого за четверть миллиона декану втюхали? – обрадовался Гуров и вышел из-за стола. – Такой потешный! – Полковник присел на корточки и стал гладить радостного от такого обилия внимания Опера. – Он и на собаку-то не похож!

– В Центральном его Опером окрестили. Говорят, смышленый. – Крячко повел щенка к окну и, вынув из пакета старое полотенце, которое служило собаке постилкой, постелил его на пол возле батареи и скомандовал: – Опер, место.

Щенок радостно завилял хвостиком и, с обожанием посмотрев на Станислава, уселся на тряпку.

– О как! – с гордостью и немного удивленно произнес Крячко. – И правда – умный пес. А я думал, что Карташов просто для поддержания разговора сказал об умственных способностях этой псины.

Станислав достал все из того же пакета миски, налил в одну из них из чайника воды, а в другую высыпал остатки печенья.

– Извини, друг, но это весь твой ужин, – сказал он, гладя Опера по лохматой голове. – Больше у меня ничего нет. Все остальное завтра раздобудем.

– У меня еще вот, – Гуров подошел к своему столу и взял с него бумажный пакет, – бутерброд с колбасой остался. Мария мне сегодня обед сюда приносила, – сказал он, отчего-то смущаясь своего признания. – И бутерброды оставила, чтобы я во всяких там забегаловках не питался чем попало. Один бутерброд я съел, а еще один – остался.

– О, так у тебя, брат Опер, сегодня пир горой! – Станислав забрал у Гурова из рук бутерброд и тут же скормил вечно голодному щенку.

Оба полковника стояли рядом, любовались, как пес с аппетитом поедает их дары, и чувствовали себя чуть ли не волхвами. Первым опомнился Гуров.

– Станислав, хватит тебе умиляться! Ты что, никогда не видел, как ест собака? Давай-ка уже работать. У нас еще дел – вагон.

– Да я чего? Я ничего, – засуетился Крячко, направился к своему столу, сел и с интересом посмотрел на разложенные Гуровым бумаги. – Давай посмотрим, что у нас насобиралось за день. Я вот у Берегового и Карташова все свидетельства и прочие документики по их следствиям забрал, – Станислав достал из сумки две папки. – Рассказывай ты первый, а потом и я подключусь.

– У меня куча всего. – Гуров взял стул, подошел с ним к столу Крячко, сел и стал протягивать Станиславу разные относящиеся к делу бумаги. – Вот смотри. Я сегодня допросил Большова и его прораба. От самого предпринимателя – толку никакого. А вот его подчиненный – молодец. Он много чего запомнил. По его показаниям был составлен словесный портрет отца Селивания и его матушки, а также их фотороботы. Как зовут матушку, никто, правда, не знает – матушка и матушка. И еще. Этот прораб, Васильков, запомнил номер машины, на которой прибыли эти двое на стройку. Я сделал запрос и узнал, что эта красненькая «Нива» зарегистрирована в Москве и принадлежит некоему гражданину Корякину – инвалиду. Живет он один, и ему лет за шестьдесят пять. Гаража нет, и машина все время стоит во дворе дома, а дом находится в Центральном районе Москвы. А теперь угадай, как называется улица, на которой находится этот дом?

– Не говори загадками, Лев Иванович, – нахмурился Крячко, уже смутно подозревая, каким будет ответ. – Выкладывай все, что знаешь.

– На улице Ленивка. Я уже даже номер дома уточнил по твоему списку, что ты оставил на столе, и он совпал с данными ГАИ. То есть твоя свидетельница Винокурова, которая общалась со щенячьей аферисткой, живет в том же доме, что и владелец «Нивы» гражданин Корякин. Разумеешь?

– Разумею, – кивнул Крячко. – Мне Винокурова пока не звонила, хотя я их сыну свои данные и оставлял. Время уже вечернее, пора бы ей уже позвонить.

– Позвонит, – кивнул Гуров. – А нет, так мы ее сюда в понедельник пригласим. И вот что еще интересно. Уже готовы фотороботы подозреваемых, которые слепили наши специалисты со слов прораба Василькова и профессионального нищего, который кормится у храма иконы Божьей Матери «Утоли моя печали» – Беломорканала.

– Это у него фамилия такая запоминающаяся? – изумился Крячко. – Попрошайка-то каким боком вылез?

– Нет, фамилия у него Неешхлебов, а Беломорканал, стало быть, кличка. Сиделец он бывший, оттого и при кличке, – пояснил Гуров. – Ему, видишь ли, привалило неожиданное счастье. Добрые самаритяне одарили его аж тремя тысячами долларов, представляешь? И он на радостях поделился с этими самыми самаритянами новостью о своем благодетеле – отце Викентии. Будешь угадывать, какая новость?

– Не буду, – махнул рукой Крячко. – Тут и без «угадай» все ясно. И что там с портретиками?

– А то, что, по словам Василькова, лжесвященник очень уж ликом похож на мощь и силу русского писательства – Льва Толстого. А вот Неешхлебов описывает подателя милостыни совсем даже без бороды и без усов. Но вот рост и комплекция в обоих случаях совпадают. Рост, значит, средний, примерно сто семьдесят сантиметров, телосложение тоже среднее, подтянутый, без разных там животиков и прочих примет. Согласись, что редко встретишь нынче батюшек, которые следят за своим весом и фигурой. Так и это еще не все! – Гуров поднял указательный палец вверх. – Я ведь сегодня и у нашего уважаемого Евгения Александровича побывал…

– Это который ходячая энциклопедия? У Валуева? – догадался Крячко. – Как он там, жив-здоров?

– Ничего – держится, – улыбнулся Лев Иванович, вспоминая добродушного и умного следователя. – Еще носит свое тучное тело и на здоровье вроде как бы не жалуется. Валуев ведь и ведет дело по афере с картиной. Я потом заехал в райотдел Богородское, и все материалы по этому делу забрал, и даже просмотреть кое-что успел. В том числе и описание словесного портрета, и фотороботы подозреваемых по этому делу. Там фигурирует некая вдовушка и якобы независимый оценщик…

– Разреши-ка, Лев Иванович, я предположу, – остановил Крячко Гурова. – Что касается внешности оценщика, то я боюсь сказать, на кого он в этот раз был похож. Опасаюсь ошибиться. А вот по росту и телосложению наверняка опять совпадает с предыдущими описаниями. Я прав?

– Да, ты прав. Ну а похож он… – Гуров повел головой, словно пребывал в недоумении. – Похож он на художника Петрова-Водкина, картину которого… вернее, якобы картину которого они продали гражданину Геркулесову для его заказчика-коллекционера.

– С мужчинами в этих делах все более или менее понятно. Но мне все-таки кажется, Лев Иванович, что главную роль во всех этих делах играл не он, а женщина. Во всяком случае, в трех эпизодах из четырех именно она брала на себя роль разводчицы. У меня она разыгрывала официантку и хозяйку собак, а у тебя – вдовушку. Так что сразу видно, кто тут первую скрипку играл, а кто был на подтанцовке.

– Да, скорее всего, так и есть, – согласился Гуров. – Женщина в этих делах фигурирует в качестве примы, как определила бы моя супруга, а мужчина – больше на вторых ролях. Правда, кто разрабатывал все эти аферы, мы ведь точно не знаем… Но мне кажется, что это и не важно – кто там главный, а кто подручный, – Гуров встал, заложив руки за спину, подошел к окну и стал смотреть на улицу. – Интересно в этих делах еще и то, что уж очень этот дуэт слаженно работает. Прямо-таки единая команда! Общий, так сказать, преступный организм!

– Ты думаешь, что это дуэт? – Крячко тоже подошел к окошку и встал рядом с Гуровым.

– А давай посмотрим, что там у тебя с описаниями внешности. Я отчего-то уверен, что твои жулики будут весьма схожи по описанию с моими. Ты же еще не успел все данные по ним просмотреть? Вот сейчас и сравним.

– Но у меня еще нет пока показаний Винокуровой…

– Ничего, посмотрим пока то, что есть на данный момент, – Гуров решительно направился обратно к столу, и Крячко последовал за ним.

– Значит, так… Вот у нас описание внешности так называемой заводчицы собак, которое дал декан Козырьков, – сказал Станислав после минуты поиска в папке нужной бумаги. Он быстро прочитал документ и передал его Гурову. – Рост примерно сто шестьдесят – сто шестьдесят два сантиметра, глаза серые, блондинка, худенькая. Вот фоторобот.

Гуров тоже пробежал глазами документ и отдал его обратно Крячко. Потом внимательно посмотрел на фото и с задумчивым видом взял со стола еще один фоторобот и протянул оба снимка Крячко.

– Вот, посмотри сам, – сказал он. – Лица очень даже похожи. Правда, моя матушка, – Гуров постучал пальцем по одной из фотографий, которые рассматривал Крячко, – была в очках, и свидетель цвет глаз не разглядел, а волосы были припрятаны под платочек, как матушке и положено. С вдовушкой еще сложнее. Там она была вообще все время в вуалетке. Волосы же ее, как описал потерпевший Геркулесов, были светло-русые и собраны в пучок, а на голове была круглая шляпка без полей, к которой вуалетка и крепилась. Так что рассмотреть подробно личико вдовицы ему не удалось.

– Гражданка Люсенька Сакурова, – продолжил Крячко, вынимая из другой папки еще одно изображение, сделанное с помощью фоторобота, и протягивая его Гурову, – описала официантку Светлану как невысокую, худенькую женщину лет тридцати пяти – сорока, со светло-зелеными глазами, светловолосую. Длина волос – примерно до лопаток или чуть ниже. Рост женщины, по словам потерпевшей, примерно метр шестьдесят. Что же касается не внешности, а параметров и возраста мужчины, который участвовал в аферах со щенком и камнем, – Станислав внимательно прочитал документы с описанием подозреваемых, – то и рост, и возраст, и комплекция также вполне соответствуют тому, что рассказывают и твои свидетели.

– И отсюда можно сделать вывод… – осторожно начал Гуров.

– Что ты, Лев Иванович, как всегда, прав, и действовали во всех четырех случаях одни и те же люди, – дополнил слова Гурова Крячко. – Вот только как быть с внешностью мужчины? Она – везде разная. С женщиной-то все понятно – надела парик, накрасилась по-другому, плюс каблуки, очки, линзы цветные… Но у мужчины-то – борода везде разная! Не мог же он меньше чем за месяц отрастить бороду с чеховской до толстовской…

– Ну, брат, тут все как раз просто, – добродушно похлопал Гуров Крячко по плечу. – Ты забыл, что у меня Мария в театре работает? Я на ее различные преображения каждый сезон любуюсь. Она у меня то Кабаниха, то Васса Железнова… Обычный парик и грим делают из красавиц чудовищ, и наоборот. Думается мне, что наш жулик мужского пола просто менял внешность с помощью накладных бород и грима.

– Точно! – обрадовался Крячко. – Как я сам сразу не сообразил! Это надо же так повеселиться над народом – предстать пред ним в образе классиков! – хмыкнул он и стал помогать Гурову раскладывать по папкам документы и материалы дел. – Что, Лев Иванович, по домам?

– Да, но завтра выходим на работу.

– А до понедельника дела не подождут? – Крячко вздохнул. – Ты не забыл, что мы хотели в воскресенье с утра махнуть на рыбалку у нас в Митрино? Орлов уже удочки приготовил, а я все никак до магазина не доеду – новую леску не куплю. Из дома выхожу – магазины еще закрыты, домой еду – уже не работают.

– Леску я тебе завтра принесу на работу. У меня есть лишняя, новая совсем, – пообещал Гуров. – А на дачу мы с утра пораньше можем выехать. В четыре выдвинемся и к пяти как раз прибудем. Недальний свет – это ваше Митрино. Всего-то семьдесят пять километров от города. А завтра нам с тобой нужно всю Москву на уши поставить. И с агентами, и с операми поговорить, раздать ориентировки – да много еще чего. Не мне тебя учить сыскному делу.

– Тогда до завтра, – Крячко пожал руку Гурову, который уже спешным шагом двинулся к двери. – Винокурова мне так и не позвонила, – отметил он с досадой.

– Вот и сходи к ней завтра. Прямо домой. Выходной, люди дома будут. Чур, сегодня кабинет ты закрываешь, – быстро сказал Гуров и вышел из кабинета.

Станислав устало вздохнул, убрал все папки с делами, как и положено – в сейф, и, закрыв двери кабинета, отправился домой.

18

Дома Льва Ивановича ждал накрытый к ужину стол и любящая Мария, которая как раз, когда он вошел, заканчивала говорить по телефону. А может, именно приход Гурова и заставил ее быстро попрощаться с собеседником и положить трубку как раз в тот момент, когда ее муж входил в ванну, чтобы по своему обыкновению сначала вымыть руки, а уж потом идти переодеваться и садиться за стол.

– Как дела? – спросила жена, но ответ выслушивать не стала и удалилась на кухню разогревать приятно пахнувшее по всему дому жаркое.

Гуров уже привык к такой манере общения с Машей. Он знал, что спросила она его про дела не «между прочим» и не из вежливости, а с тем, чтобы внимательно выслушать мужа чуть позже, в спокойной обстановке, во время ужина. Да и не только выслушать, но и самой поделиться с Гуровым своими новостями, идеями и соображениями, которые накопились у нее за день. Он спокойно переоделся и вошел в кухню, где на столе уже стояли тарелки с едой и большая миска с салатом из свежих овощей.

– Я говорил тебе, что Орлов подкинул нам со Станиславом новую забаву в виде аферы на большую сумму? – спросил он жену, и та кивнула, подтверждая, что помнит вчерашний разговор. – Вернее, он дал нам только один эпизод, а еще одно похожее дело принес Береговой из Центрального райотдела. Так сегодня мы, мало того что оба эти дела объединили, так еще нашли подтверждение нашим догадкам по поводу еще двух похожих эпизодов. Так что теперь нам предстоит хлебать кашу аж из четырех презабавнейших дел.

– И что же в них такого забавного? – нахмурилась Мария. – Лева, я тебе сегодня удивляюсь. У людей деньги обманом отнимают, а ты говоришь, что это забавно.

– Да ты погоди, – улыбнулся Лев Иванович и положил свою руку на руку жены. – Ты же еще не слышала, с каким удивительным умением и выдумкой все эти аферы проворачивались! Тут впору спектакль по таким делам ставить и в вашем театре показывать как поучительный пример того, насколько люди бывают глупы и как они легко могут расставаться с большими деньгами. И я так подозреваю, что не все эти денежки нажиты честным трудом. Так что это не просто аферы, а, можно сказать, аферы с потаенным дном. С моральной подоплекой!

– Что ж, раз так, то рассказывай, – согласилась Мария. – Только при этом есть не забывай, а то жаркое остынет и невкусно-неполезно будет.

Гуров, как умел только он, в самых ярких красках и с юмором рассказал жене суть всех четырех афер, а потом спросил, желая знать ее мнение:

– Ну и как тебе такая постановка? Согласился бы ваш режиссер поставить этакое в вашем театре?

Мария задумалась. Рассказ Гурова ей и понравился, и озадачил в то же время. Она немного помолчала, обдумывая и анализируя все истории, по ходу собирая со стола пустые тарелки и наливая себе и мужу чай, а потом, когда уже снова села и отпила глоток напитка, ответила:

– Поставить-то такую вещь, конечно, можно. Нужно только написать на эту тему пьесу. Но я вот о чем подумала. Все эти переодевания и грим… Понимаешь, простые жулики, если они решат облапошить кого-то, подошли бы к этому вопросу, как мне кажется, много проще. Они бы просто переодевались и красили волосы, отращивали бы и сбривали бородку, меняли цвет глаз с помощью линз. А тут… Тут эта парочка каждый раз целый спектакль устраивала. Вот, к примеру, взять хотя бы тот факт, что мужчина постоянно гримировался под того или другого классика литературы…

– И под художника, – напомнил Гуров.

– Да-да. Но мне интересно, а почему только мужчина так тщательно гримировался? Женщина, как я поняла, меняла только прическу, одежду и парик. Вот отчего это так?

– Не хочешь же ты сказать, что она должна была нацепить себе усы или бороду! – рассмеялся Гуров.

– Какой ты непонятливый, – с недоумением посмотрела на него жена. – Она ведь вполне могла и под няню Пушкина загримироваться. Я имею в виду не обязательно под нее, под няню, а просто – под пожилую даму. Например, под старосветскую помещицу. Или еще под кого-то. Мало ли героинь в русской классической литературе…

– Может, такой надобности не возникло, – пожав плечами, улыбнулся Лев Иванович. – Заводчица собак в роли Арины Родионовны или Пульхерии Ивановны – как-то не очень смотрится…

– Опиши-ка мне эту заводчицу подробней, – Мария допила чай и сложила руки перед собой, приготовившись внимательно слушать. – Сдается мне, здесь все не так просто, как кажется.

Гуров описал приметы заводчицы. Мария задумалась, а потом улыбнулась и сказала:

– А ты знаешь, ведь она очень напоминает чеховскую даму с собачкой! Значит, потерпевший описывал, что она пришла на встречу с ним в беретике, а в руках у нее был пакет, на котором был нарисована лохматая белая собачка? Так, может, это и был тот самый шпиц Анны Сергеевны, с которым она так любила гулять по улицам Ялты? Я, конечно же, могу ошибаться в своих суждениях, и все мои слова – это только предположение, – стала развивать свою мысль Мария. – Но отчего-то мне кажется, что эти твои аферисты – они как-то связаны с театром. Да-да! Может, они профессиональные актеры, а может, просто любители. Или вовсе даже не актеры, а гримеры или костюмеры. Но то, что они отлично знают классические произведения, ловко гримируются и отлично разыгрывают свои роли – говорит о многом.

– Интересная мысль, – Гуров чуть склонил голову и посмотрел на жену с нескрываемой теплотой. – Надо мне это дело обсудить завтра со Станиславом.

Гуров и Мария вышли из кухни, Лев Иванович сел в свое любимое кресло и решил почитать, но задумался. Мария вышла, а потом вернулась, держа в руках какую-то толстую книгу.

– Лева, посмотри, что я купила Наталье на день рождения в антикварном магазине на Тверской, – протянула она мужу толстенький подарочный том. – Это книга знаменитого Вильяма Похлебкина – «Национальные кухни наших народов», самое первое издание, 1978 года с иллюстрациями. Таких книг всего несколько штук в таком вот красивом формате выпустили. Думаю, ей понравится. Ты ведь не забыл, что мы в воскресенье едем к Крячко? – строго посмотрела она на мужа.

Гуров кивнул и, машинально пролистывая книгу, ответил:

– Как же, забудешь тут! Станислав мне каждый час напоминал об этом знаменательном событии.

– Прямо-таки каждый час? – съехидничала жена. – И когда он только работать успевал?

– А то ты Крячко не знаешь, – хмыкнул Гуров. – Этот балагур все успеет.

– Кстати, когда ты мне рассказывал о том, как нищему у храма некие муж с женой дали большую сумму денег, – задумчиво сказала Маша после недолгого молчания, – я вспомнила одну интересную вещь. В общем-то, я поначалу и внимания особого не обратила на этот случай и даже забыла о нем, а теперь, когда ты рассказал о «дарах волхвов», мне подумалось, что тебе это будет интересно услышать.

– Ну-ка, ну-ка, слушаю с большим вниманием, рассказывай, – Гуров с мягкой улыбкой посмотрел на жену, и та, уловив его взгляд, улыбнулась в ответ.

– После того как я нашла подарок, я решила забежать в магазин, а вернее, в кондитерскую и купить нам с тобой что-нибудь к чаю, – стала она рассказывать. – Стою в очереди в кассу и слышу разговор одной из покупательниц и кассира. Покупательница спрашивает у девушки за кассой, куда делся ящичек со сбором средств для ребенка, больного лейкозом и еще чем-то там… Сложное какое-то заболевание, я не запомнила, – с досадой добавила Мария. – Женщина объяснила, что она постоянно скидывала туда всю свою сдачу, а потому ей интересно, что случилось с малышкой и все ли с ней в порядке. И кассир ей с восторгом начинает рассказывать очень интересную историю, как к ним пришла за покупками пара – муж с женой, которые, когда расплачивались в кассе, спросили у нее, у кассира, к кому можно обратиться по поводу помощи ребенку. Сказали, что хотели бы полностью оплатить все лечение и операцию, если это необходимо. Я, говорит кассир, отправила их к заведующей, и та дала им адрес мамы ребенка. А сегодня утром, по словам кассира, заведующая приходит и говорит, чтобы мы убрали ящики с касс. Они больше не нужны. К ней, мол, сейчас приходила женщина, которой нужна была помощь, и сказала, что эти двое дали ей такую кучу денег, что им с дочкой хватит и на операцию, и на лекарства, и на реабилитацию.

– Когда это было? – спросил Гуров. – В смысле, когда дали деньги той мамочке?

– Да вот, четыре дня назад и было. Но знаешь, что тут самое интересное? – Маша сделала загадочную паузу и наклонилась к мужу: – А самое интересное, что теми мужем и женой были священник с матушкой!

– Интересно, интересно, – Лев Иванович от нетерпения поерзал в кресле и уточнил: – И в каком это магазине, говоришь, было?

– А я что, не сказала в каком? Ты плохо меня слушал. Я ведь сказала, что…

– Да, извини. Я задал глупый вопрос. Ты же говорила, что книгу на Тверской купила, – вспомнил Гуров. – Я, наверное, просто задумался. Знаешь, пойду-ка я по улице пройдусь – проветрюсь, подумаю. Сейчас уже прохладно. А то я ведь и так половину дня в душном кабинете просидел, устал от жары. Заодно и Крячко позвоню. Надо бы с ним кое-какими соображениями поделиться.

– Пройдись, – согласилась Мария. – Тебе полезно много двигаться. А я уже сегодня и без того набегалась, а потому посижу и почитаю.

19

Вечер, несмотря на прошедший днем дождь, выдался душный, и Гуров решил отправиться в ближайший сквер, надеясь, что там будет немного прохладней. Народу на улице было много. Оно и понятно – лето, вечер пятницы, да и не у всех горожан есть дачи. С трудом отыскав в сквере более-менее тихий уголок, куда не доносились гомон детских голосов и музыка из открытых настежь окон ближайших многоэтажек, он набрал номер телефона Крячко.

– Слушай, Станислав, ты не сильно занят? – спросил он. – Не хочешь прогуляться, чтобы увидеть меня? Есть интересный разговор, а по телефону, как ты знаешь, все не расскажешь и не обсудишь.

– А что, твой разговор до завтра никак не дотерпит? Меня Наталья и так целыми днями не видит, равно как и я ее.

– Ну, еще один час она без тебя как-нибудь проживет. Равно как и ты без нее. Так что собирайся и выходи. Я тебя в сквере возле своего дома жду. В доме духота, а тут хоть ветерок немного продувает. Да и прогулки перед сном в нашем возрасте полезны. Так что приходи.

– Ага, полезны, – с ехидством в голосе согласился Крячко. – Давно ли ты, Лев Иванович, своим здоровьем озаботился? Наверняка твоя Маша тебя из дома погнала, а тебе скучно одному гулять, вот ты и решил меня позвать.

– Решил, – добродушно согласился Гуров. – А идею для разговора как раз Маша мне и подкинула.

– Ладно, бегу уже. Мне, кстати, тоже есть что рассказать. Мне только что моя свидетельница Винокурова звонила. Думал, что завтра все новости тебе расскажу, но раз уж такое дело…

Крячко отключил связь, и Гуров, сев на скамейку, стал наблюдать за людьми, проходившими мимо него, и попутно размышлять на тему бренности мироздания, что случалось с ним редко и только тогда, когда он пребывал в задумчивом настроении и задумчивость эта не касалась его работы.

– О чем замечтался, Лев Иванович? – спросил его подошедший Станислав.

Гуров и не заметил, как пролетело время. И только когда появился Крячко и вывел его из задумчивого состояния, он увидел, что уже сгустились сумерки и народу в сквере стало совсем мало.

– Да вот думаю, что движет людьми, когда они так запросто подают нищим у церкви по три тысячи долларов, а потом еще и жертвуют кучу денег на лечение незнакомому ребенку, но при этом без зазрения совести обчищают карманы состоятельных граждан. Интересная тема для размышления, ты не находишь?

– Это ты про Юрия Деточкина вспомнил? – поинтересовался Крячко. – С чего вдруг такие мысли появились?

– Хм, – Гуров с интересом посмотрел на приятеля и усмехнулся: – А ведь и вправду идеей из «Берегись автомобиля» попахивает.

– Что попахивает? – не понял Станислав.

– Да жульничества наши – вот что! Ты послушай, что мне сегодня Маша рассказала.

Гуров подробно поведал Крячко историю с благотворительностью, которую его жена услышала в магазине, а потом спросил:

– Ну и что ты об этом всем думаешь? Ведь и нищему дали немалую сумму, и ребенку лечение оплатили. Думаешь, совпадение, что и там, и там пара была – женщина с мужчиной?

– Может, и совпадение, – предположил Крячко. – Мало ли священников со своими матушками в городе Москве проживает! Тем более что украли денежки аж в Марьино, а ты мне рассказал о магазине в Центральном районе. А нищий твой, этот Беломорканал, так он и вовсе был одарен еще до того, как у Большова денежки приватизировали.

– Согласен, Неешхлебову счастье привалило до аферы с освящением фундамента, – кивнул Гуров. – Но ведь уже после того, как была провернута афера с камнем! Вот ведь какое дело! А она ведь в Центральном районе фигурирует.

– А и вправду, – Крячко замолчал, раздумывая над словами коллеги. – Тем более что факты… – пробормотал он, словно знал что-то этакое, о чем Гуров еще не ведал.

– Хотя, может быть, и ты прав, – заметил Гуров, наблюдая за озадаченно-задумчивым Крячко. – Да и тот случай, что Маша рассказала, тоже можно под сомнение поставить. Но вот я думаю, что проверить этот эпизод с благотворительной акцией для больного ребенка все-таки нужно. И сделать это надо как можно скорее – завтра, например. С кассиром поговорить, с заведующей, с мамой ребенка. Может, что и прояснится.

– Вот ты этим завтра и займись, Лев Иванович, – Крячко похлопал Гурова по колену. – А у меня на завтрашний день другие планы. Мне нужно встретиться с Винокуровой. Я ей назначил на девять утра. Ну а потом еще в нескольких камнелитейных мастерских хотел побывать. Их по Москве штук семь насчитывается, если не больше. Так что буду еще Берегового просить, чтобы помог. Все мастерские за день один не успею объехать.

– А почему именно эти мастерские? – полюбопытствовал Гуров. – Ты же вроде говорил, что камень мог попасть к жуликам из мастерских по изготовлению памятников и надгробий.

– Ага, их-то мы как раз и будем с Береговым целый год обходить, – саркастически сказал Крячко. – Таких контор и в самом городе, и в Подмосковье знаешь сколько? Вагон и две телеги! Да и не важно, откуда камень, важно, где его могли оплавить, чтобы потом выдать за метеорит. Думается мне, что того, кто с такой необычной просьбой к мастерам обратился, наверняка запомнят.

– Так почему же ты берешь в расчет камнелитейные мастерские только в Москве? А как же мастерские в Подмосковье?

– Не думаю, что этот фокус сделали вне города, – покачал головой Станислав. – Вот смотри, как я рассуждал… Оплавили камушек, скорее всего, в самой Москве и, по всей вероятности, где-то недалеко от места встречи. Развод потерпевшей начался еще в ресторане. Так? Так. Скорее всего, идея этого развода пришла официантке только тогда, когда она нечаянно подслушала разговор этих двух подружек-щебетушек, – предположил Крячко. – Спонтанно, так сказать, пришла идея. И ей, официантке, а вернее, им, нашим аферистам, нужно было время, чтобы подготовить весь спектакль таким образом, чтобы им поверили и не сомневались…

– Поэтому они и назначили Сакуровой встречу на следующий день или даже через день, – согласился Гуров.

– Да. Им нужно было найти подходящий камень, обработать его соответствующим образом, сделать снимки в Государственном геологическом музее.

– Это те снимки, что официантка показывала потерпевшей при их первой встрече тет-а-тет и утверждала, что они из запасников академии? – уточнил Гуров.

– Именно. Я потом нашел у Берегового отчеты по этому поводу. Он и в институте геологии, и в геологическом музее побывал, и всех там опросил по поводу небесных камней. Вот все-таки молодец наш Иван Станиславович! Большую работу проделал и много чего успел выяснить по этому делу с метеоритом, пока его аврал по другим делам не захлестнул, – похвалил оперативность Берегового Крячко. – Так вот, вся эта подготовка и разработка развода у них должна была занять определенное время. И чтобы обработать и оплавить камень, сделав его похожим на настоящий метеорит со снимка, им нужно было уложиться в максимально короткие сроки. Поэтому я и подумал, что последняя стадия – оплавление была проведена в срочном порядке, а это значит – где-нибудь недалеко от места встречи с Сакуровой. То есть в самой Москве, может, даже в Центральном районе или в тех районах Москвы, что расположены ближе к центру города. Вот с этих мастерских я завтра и начну обход. А Береговому отдам удаленные адреса. Пусть разомнется, ему для здоровья полезно, – заявил Крячко, явно намекая на слова Гурова о вечерних моционах.

– С этим направлением понятно, – одобрил Лев Иванович ход мыслей Крячко. – А что тебе свидетельница Винокурова рассказала? Ты вроде говорил, что она сама тебе позвонила.

– Да, как раз перед твоим звонком я с ней и говорил. Но сам понимаешь, по телефону показания не снимают, поэтому завтра она обещала явиться к нам в кабинет. Но вот рассказала она мне очень даже интересную историю. Это, к слову сказать, о твоей теории пристрастия наших аферистов к благотворительности, – Крячко с многозначительной улыбкой покивал. – Вечером, когда Винокурова выгуливала на набережной собак, она познакомилась с женщиной, которая представилась Надеждой. Она подошла, спросила у Винокуровой разрешения погладить собачек, ну и женщины разговорились. Надежда рассказала, что она приехала из Белоруссии к маме. Мама у нее приболела, и за ней нужен уход. Пожаловалась на малоденежье. Мол, работу в Минске пришлось оставить, уезжала ведь не на пару дней, а на неопределенный срок. На одну же мамину пенсию в Москве двоим не прожить – все дорого, и лекарств нужно много. Вот она и ищет работу-подработку на несколько часов и рядом с домом, чтобы и с мамой рядом быть, и копейку в дом принести.

– Да, таких горемык приезжих у нас в городе полно, – согласился Гуров. – И что, Винокурова, значит, решила помочь?

– Да, Алла Григорьевна, так имя-отчество Винокуровой, – пояснил Станислав, – решила помочь женщине. Такая вот отзывчивая и наивная оказалась дама, что даже документы у своей новой знакомой не спросила и ключи от своей квартиры ей запросто доверила. Ведь чтобы собак днем выводить и кормить, нужно было как-то в квартиру попасть. Но как сама свидетельница в разговоре со мной отметила, жалоб у нее на Надежду нет – из дома вещи не пропадали, свои обязанности она выполняла просто отлично, да и собаки в нее просто влюбились. Женщины частенько встречались вечером на променаде и гуляли вместе с собаками. И ключи Надежда, когда решила уехать, вернула Винокуровой безо всяких проблем и с извинениями. И знаешь, что интересно во всей этой истории?

– Давай, не томи, а рассказывай главное, – нетерпеливо поерзал на скамейке Гуров.

– В одном подъезде с Винокуровыми живет семья. Мама, бабушка и сын-инвалид. У него ДЦП с детства. Парню в этом году исполнилось восемнадцать, и он, окончив школу, мечтал поступить в МГУ. Не знаю уж, на какой факультет, Алла Григорьевна не уточнила. Да это и не важно. Так вот, примерно через три дня, после того как Надежда, отдавая ключи, сказала, что она забирает маму с собой в Белоруссию и уезжает, Винокурова встретила на улице одну из соседок – бабушку этого мальчика-инвалида. Та сама подошла к ней и стала ей рассказывать, как она благодарна ее, Аллы Григорьевны, родственнице из Белоруссии, которая помогла им и дала большую сумму денег на то, чтобы их мальчик смог поступить в университет. Винокурова вначале ничего не поняла. Какая родственница, какие деньги? Но постепенно до нее дошло, что бабуля имеет в виду Надежду, которую почему-то приняла за родственницу Аллы Григорьевны. Наверное, та сама ей так отрекомендовалась или бабушка часто видела женщин вдвоем и поняла их отношения по-своему. Как бы там ни было, но…

– Благотворительная миссия нашей аферистки – налицо! – обрадованно воскликнул Гуров. – Вот видишь, а ты мне пять минут назад говорил, что…

– Ничего такого я не говорил, – перебил Крячко. – Я только предположил, что эта история со спонсированием больного ребенка священником и матушкой, может статься, была простым совпадением. И ты, кстати, со мной даже согласился.

– Но теперь-то я уже почти уверен, что совпадения нет и в этом случае! – Гуров взволнованно встал и, заложив руки за спину, сделал несколько шагов от скамейки и обратно, а затем, наклонившись к Крячко, добавил: – Не зря же моя сыщицкая интуиция мне подсказывала, что непростые у нас аферисты!

– Да-а-а, – протянул Станислав, хлопнув себя по коленям ладонями. – Темно уже, Лев Иванович. Давай-ка по домам расходиться. Завтра день у нас с тобой суетный…

– Суетный – это хорошо. Хуже, когда мы на месте топчемся. А уж коли беготня началась, то значит, и дело с мертвой точки сдвинулось. Правда, я пока еще ума не приложу, где нам наших аферистов искать – Москва город большой. А кстати, почему это не знаю? – неожиданно всполошился Гуров. – Очень даже знаю! Мне ведь Мария отличную идею подала!

– Неужели? – с иронией посмотрел Крячко на Гурова. – Маша уже к тебе в консультанты записалась и подсказывает, в каком направлении вести поиски?

– А ты не смейся, пока не узнал, что за идея, – самодовольно сказал Гуров. – У меня Мария умная женщина. Так почему бы и не прислушаться, если она толковые вещи говорит. Вот послушай.

– Весь внимание, – шутовски поклонился Станислав. – И не смею возражать.

– Помнишь, мы с тобой говорили, что мужчина, который участвует в разводах, гримируется под разных писателей?

– И одного художника! – заметил Крячко.

– Так вот, – не обращая внимания на замечание друга, продолжил Лев Иванович. – Женщина, оказывается, тоже не так проста, как оказалось. Когда по просьбе моей супруги я описал ей заводчицу, она узнала в ней…

– Агату Кристи, – не выдержав, рассмеялся Крячко.

– Да нет, – махнул рукой Гуров. – Совсем даже не Кристи, а героиню из чеховской повести «Дама с собачкой»! – торжественно закончил он.

– Кого? – опешил Крячко. – Я не ослышался?

– Нет, не ослышался, – теперь пришла очередь Гурова насмешливо смотреть на коллегу. – Ты ведь знаешь, что моя жена много лет играет в театре и знает назубок не только весь постановочный репертуар, но и практически все классические произведения? Вот она и предположила, что женщина, которая пришла на встречу с деканом, очень похожа на чеховскую Анну Сергеевну. Худенькая, светленькая, в беретике, с собачками…

– А что? В этом определенно что-то есть! – согласился Крячко и, наклонив голову, поинтересовался: – И какова твоя идея? Где нам следует искать наших, так сказать, героев? В библиотеке, что ли?

– Да нет же! В театре, Станислав, в театре! Где же ты еще найдешь таких профессионалов по гриму, которые к тому же еще и очень хорошо знакомы с классической русской литературой? Только в театрах!

– А как же быть с Петровым-Водкиным? – прищурив глаз, поинтересовался Крячко. – А может, наши жулики из Союза художников, а не из театра?

– Ты не ехидничай, а пораскинь мозгами, – наставительно порекомендовал другу Гуров. – Самое первое дело с аферой – какое было? Припоминаешь? Правильно – с картиной. Тогда наши артисты еще только искали свое амплуа. Да и какие из художников гримеры? А вот актеры обязаны уметь гримироваться! Их этому учили! Профессия обязывает!

– Все, Лев Иванович, убил ты меня наповал своим аргументом! – Крячко поднял руки вверх, сдаваясь. – Теперь я понял свою ошибку и принимаю все твои доводы. Согласен и с Машей, и с тобой – будем искать в театрах.

– Вот только театров в Москве… – потер подбородок Гуров.

– Ничего, пробьемся. Главное – у нас есть отличная версия. Прямо-таки убойная версия, против которой даже Орлов ничего возразить не сможет!

– Хотелось бы, чтобы мы были правы… – задумчиво ответил Гуров, но потом кивнул и уже увереннее произнес: – Нет, наверняка правы! Не первый год в сыске работаем! А это хоть что-то да значит. Ведь так?

– Так, Лев Иванович, так, – согласился Крячко.

20

Рано утром Крячко столкнулся с Гуровым в дверях управления.

– Лев Иванович? – удивился Станислав, глядя на часы. – Ты что это в такую рань на работу приехал? Еще ведь только семь часов. Я думал, что ты с утра прямо в магазин на Тверской отправишься – допросы чинить, свидетелей опрашивать.

– Кхм, – смущенно откашлялся Гуров. – Да вот, не спится что-то. Думы разные одолевают. А в магазин рано еще. Суббота ведь. Начальство там если и появится, то только к девяти-десяти часам.

Крячко и Гуров вошли в коридор управления. Навстречу из-за стола поднялся дежурный, который, даже не поздоровавшись, начал возмущенно отчитывать их:

– Лев Иванович, Станислав Васильевич, ну разве ж так можно! Могли бы хоть предупредить, что ли! Целую ведь ночь покоя не было! Выл безбожно! Я уже и выводил его, и кормил. Как только оставляю одного – воет, и все тут. Так что забирайте его быстрее с глаз моих долой. Мне что ж, больше дел никаких нет, как в няньках у него ходить?!

Из-под стола дежурного полицейского навстречу полковникам выскочил Опер, радостно повизгивая и виляя хвостом.

– Ох, Андрей Андреевич! – хлопнул себя по лбу Крячко. – Я извиняюсь. Я ведь забыл сказать, что у нас в кабинете это вещественное доказательство мается. Ты извини, в задумчивости был. Теперь свою ошибку понял и буду впредь внимательней. Так ты говоришь, что уже выводил его на улицу?

– Так вечером еще. Утром не выводил пока. Некогда. Звонки один за одним принимаю и отлучиться с поста ну никак не могу. Вечером просил Митяева, моего сменщика, вывести псину, а утром он, – дежурный указал на Опера, – еще не гулял.

Гуров, нагнувшись, погладил щенка по голове, и тот сразу же упал на спину, подставляя полковнику брюхо.

– Как же это ты, Станислав, про него забыл? – спросил Лев Иванович, усмехаясь. – Небось утром только и вспомнил? Потому так рано и на службу примчался.

– А ты сам-то, Лев Иванович, чего там, в пакетике-то, принес? Чую, котлетками пахнет. На завтрак тебе, что ли, Маша дала котлетки-то? – съехидничал в ответ Крячко, указав на бумажный сверток, который Гуров держал в руке.

– Ты, давай-ка, выводи вещественное доказательство прогуляться, а я его потом накормлю, – ответив на ехидство широкой улыбкой, отозвался Гуров. – А твою курицу, – он показал на сумку Крячко, – мы ему на обед скормим.

Оба полковника весело рассмеялись, а дежурный, глядя на них, только головой покачал и отправился к своему столу, на котором заливался соловьем телефон.

Крячко был не против прогуляться с Опером. Тем более что он и вправду вспомнил о нем только под утро, часа в четыре, когда проснулся, мучимый жаждой, и отправился на кухню выпить воды. В кухне он посмотрел на холодильник, подумал о еде, и как ассоциация, у него в голове возник образ голодного Опера. Тогда-то Станислав и решил приехать на работу пораньше, чтобы покормить щенка.

Гуров же про Опера рассказал вечером Маше, и та сама подняла мужа с утра пораньше, сунула в руки сверток с холодными котлетами и остатками жаркого, отправила кормить щенка.

– Нечего издеваться над животиной и морить его голодом у себя в кабинете, – наставительно сказала она. – Этот ваш Опер не виноват, что стал жертвой мошенничества. Да и выгуливать его, наверное, у вас там некому. Поэтому давай-ка, Лева, поезжай и займись потерпевшим.

– Какой же он потерпевший? – удивился Лев Иванович. – Он вещественное доказательство. А потерпевший – декан Козырьков.

– Декан не потерпевший, а лох, – безапелляционно заявила Мария. – А вот пес на самом деле пострадал от действия человека.

– Так ведь мошенники хотели как лучше, – пытался оправдаться Гуров. – Они бездомного щенка пытались пристроить в хорошие руки.

– Гуров, – Мария закатила глаза. – Где ты видел хорошие руки у тех, кто платит за животных такие бешеные деньги? Ты сам подумай. Ну а в чем заслуга тех, кто продает за большие деньги щенков дорогих пород? Они их разве вывели, эти породы? Они же только держат собак и их случкой-вязкой занимаются. А все остальное – дело природы. Именно так и появляются на свет и породистые, и непородистые собаки – по воле природы. Человек лишь пользуется ее дарами. Одни жулики щенков продают, а другие жулики покупают.

– Вот видишь, – улыбнулся жене Гуров. – У тебя получается, что не только Опер пострадал, но и все те породистые щенки, которых настоящие заводчики продают за деньги.

– Конечно! – согласилась Мария. – Именно это я и хочу сказать, что все собаки – это жертвы или людской жадности, или людского равнодушия.

Вспоминая утренний разговор с женой, Гуров, улыбаясь, поднялся к себе в кабинет и выложил в тарелку Опера все вкусности, приготовленные Машей. Пакет же Крячко, который тот принес для собаки, сунул в небольшой старенький холодильник, который стоял в самом дальнем углу кабинета.

Крячко вернулся с Опером минут через двадцать. Он не стал привязывать его к батарее, а наоборот, снял с ошейника поводок и отпустил довольного прогулкой щенка в свободный «полет». Пес сразу же с жадностью набросился на еду и воду, а Станислав задумчиво смотрел на то, как он ест. Потом повернулся к Гурову и, кивнув на собаку, спросил:

– А куда мы его на все воскресенье денем?

Лев Иванович пожал плечами:

– Придется дежурным и тем, кто будет в воскресенье работать, с нашим Опером повозиться. Давай-ка скинемся ему на еду. Я скоро в кондитерский магазин поеду, а на обратной дороге куда-нибудь еще заскочу и возьму какого-нибудь собачьего пропитания. Не все ж его домашней кухней баловать. Гляди, он и так уже толстый.

– Ничего и не толстый, – возразил Крячко, протягивая Гурову деньги. – Это он просто наелся.

– Ладно, Станислав, давай работать, а не собакой любоваться. Я вчера вечером немного поразмышлял и пришел к выводу, что нужно нам разослать ориентировки на наших аферистов не только во все районные отделения Москвы, но и в города Подмосковья. Пусть и там театры проверят.

– Думаешь, у нас работают заезжие гастролеры?

– Не знаю. Но все может быть. В конце концов, нужно мыслить масштабно. На всякий случай. Чтобы потом не пришлось двойную работу делать. Вдруг окажется, что в Москве вся театральная братия чиста, как юная дева до брака, и тогда все равно придется выходить за пределы города. Лучше уж сразу подстраховаться.

– Согласен, Лев Иванович. Только вот хватит ли у нас резервов, чтобы быстро даже в одной только Москве все театры проверить? Дело хлопотное, а у каждого оперативника и своих забот полон рот, чтобы еще и нашим следствием заниматься.

– Как уж получится… – задумался Гуров. – Как получится… Но попробовать надо. У каждого оперативника ведь есть свой участок. И если у кого-то на участке мало-мальский завалящий театр находится, так почему бы ему полчаса-час времени не выделить, не сходить к театральному начальству и не показать тому фоторобот наших подозреваемых. Уж кто-кто, а начальство – как их там в театре называют – худруки? Ну, так они всех своих работников в лицо обязаны знать – будь то актер, гример или осветитель.

– Так-то оно так, но сделать это раньше понедельника не получится, – возразил Крячко. – Многие опера на выходных, а кто и в отпусках. Ведь лето, пора отпусков! Да и нам, если все воскресенье звонить с отчетами будут, никакая рыбалка и никакие посиделки не светят. Только тем и будем заниматься, что принимать депеши и анализировать их.

– Кстати, вот тебе обещанная леска. Хорошо, что напомнил, а то бы так и носил весь день в кармане, – Гуров достал моток новенькой лески и протянул другу. – Поеду-ка я по холодку, встречусь с парой своих человечков да организую их на поиски. Может, они где-то что-то узнают или услышат про нашу артистичную парочку. А потом сразу и в «сладкий» магазинчик на Тверской отправлюсь.

– Тоже дело, – согласился Крячко. – Ну а я, пока моя свидетельница не пришла, еще раз просмотрю дела по всем четырем аферам и подумаю. Может, мы что-то упустили…

Гуров вышел, а Крячко разложил перед собой папки с делами и стал просматривать отчеты, свидетельские показания и описания личностей преступников.

21

Магазин кондитерских изделий, где на днях Мария покупала разные сладости к чаю, находился неподалеку от антикварной лавки. Маша просто обожала мармелад и могла есть его коробками, повторяя, что он полезен, потому как делается из натуральных природных компонентов. Гуров же был к сладкому не то что равнодушен, но, как говорят, – меру знал. Лев Иванович вошел в кондитерскую. Обилие маршмеллоу, мармелада, тянучек, шоколада и драже самых разных видов и сортов навело его на мысль о счастливом детстве. В его детстве такого изобилия сладостей не было, а тут…

Он подошел к одной из двух кассиров, которая, по описанию Маши, больше напоминала ту девушку, что рассказывала историю о благотворителях, и сказал:

– Здравствуйте, Наташа! – Имя он прочитал на бейджике для сотрудников, который был приколот к униформе кассира. – Простите, что отрываю от работы…

Светленькая симпатичная девушка улыбнулась ему и сказала:

– Да нет, не отрываете. Посетителей пока нет, так что спрашивайте. Вы что-то на подарок хотели подобрать?

– Нет, я по другому вопросу. Я из уголовного розыска. Вот, – Гуров достал удостоверение и показал его девушке. – Скажите, это к вам несколько дней назад обращались священник с матушкой с просьбой свести их с заведующей… или как она у вас называется – с хозяйкой? Они хотели оплатить лечение девочки.

– Д-да, ко мне, – почему-то заикаясь, ответила Наталья. – У нас – хозяйка, потому что у нас ИП. А что случилось? Я что-то не так сделала?

– Все так, – сказал Гуров. – Вы не переживайте. Мы просто кое-что проверяем, и мне нужно задать пару вопросов вам и хозяйке… Она, кстати, сегодня на работе?

– Нет, она еще не приходила. И я не знаю, когда она будет. Начальство – оно когда хочет, тогда и приходит. А может, и вовсе сегодня не прийти. Но если нужно, то я позвоню Татьяне Максимовне и узнаю, когда она приедет. Я тут за старшую, пока ее нет, и у меня ее телефон есть, – с волнением в голосе затараторила кассир.

– Наташа, да вы так не волнуйтесь, – попытался успокоить девушку Гуров. – Не думайте, что если я из уголовной полиции, то всех сейчас допрашивать, обвинять и арестовывать начну. Давайте пока с вами поговорим, а потом если Татьяна Максимовна не появится, то мы ей позвоним. Хорошо?

– Да, конечно, – девушка глубоко вздохнула и немного успокоилась. – А где вы поговорить хотите? Мне с вами нужно куда-то проехать?

– Нет, не нужно. Мы прямо тут и поговорим, – ответил Лев Иванович и оглянулся. – А давайте, пока нет наплыва посетителей, вон в том уголке сядем. – Гуров указал на диванчик в глубине зала. – Там и поговорим. Ваша коллега одна с работой справится?

– Да, конечно, – кивнула Наталья и, повернувшись к напарнице, прислушивающейся к их разговору, спросила: – Верочка, я отойду?

Девица, сидевшая за соседней кассой, молча кивнула.

– Наталья, расскажите как можно подробнее, как выглядели ваши покупатели-благотворители, как они говорили, не было ли что-то необычного в их внешности или поведении? – спросил Гуров кассира, когда они сели на диванчик.

Немного подумав, девушка ответила:

– Нет, необычного в них ничего не было. Разве только что он – священник, а она матушка. Правда, мне показалось… Не знаю даже как сказать… Но очень уж этот батюшка на Льва Толстого был похож! Только комплекция другая, а так – вылитый Толстой! Знаете, я ведь тут временно работаю. Так-то я на филолога учусь, заочно. А в кондитерской на оплату учебы зарабатываю. Так что…

– Понятно, – перебил девушку Гуров. – Скажите, а они сразу же к вам обратились с просьбой или как? Если помните, то опишите ситуацию, как было дело.

– Они когда пришли в магазин, то много разных сладостей у нас набрали, – стала рассказывать Наталья. – По разговору, который они между собой вели, я поняла, что они хотели все эти вкусняшки отвезти в детский дом. Потом, когда они к моей кассе подошли, женщина… Ой, я хочу сказать – матушка… она обратила внимание на ящик для сбора средств для больной девочки и строго так спросила у меня, настоящий это ребенок или мы только прикрываемся благотворительностью? Я была так возмущена – такое спрашивать! Но сдержалась, конечно же, и вежливо объяснила, что эта девочка живет в одном доме с мамой нашей хозяйки и тут никакого обмана нет. Она, эта девочка, Алеся ее имя, действительно очень нуждается и в операции, и в поддержке. Я так рассердилась тогда на эту матушку!

– То, что матушка предположила о жульническом сборе денег для больного ребенка, это понятно! – с грустным видом покивал Гуров. – Очень многие аферисты сейчас таким способом проворачивают свои мошенничества. Так хитро работают, что вы могли бы даже и не знать, что мошенники вашим магазином пользуются, чтобы народ обманывать. Так что тут как раз все ясно. Слушаю дальше.

– А дальше вмешался батюшка, – продолжила Наталья. – Он спросил меня, как можно связаться с мамой ребенка, чтобы посмотреть, чем они с матушкой могут помочь девочке. Ну, я вышла из-за кассы и повела их в кабинет хозяйки. Сказала, что Татьяна Максимовна им все расскажет и объяснит, как найти эту семью. Вот и все, собственно, – пожала плечами кассир.

– Замечательно, – Гуров посмотрел на часы и попросил Наталью все же позвонить хозяйке и узнать, будет ли она сегодня на работе.

Девушка набрала номер телефона и долго слушала гудки, но потом ей все же ответили, и она сказала абоненту:

– Татьяна Максимовна, здравствуйте, это Наталья. Скажите, вы планируете сегодня в магазин подъехать? Тут вас полковник Гуров из уголовного розыска спрашивает по поводу тех людей, которые оплатили лечение Алеси, – девушка помолчала, выслушивая ответ, а потом сказала: – Хорошо, я передам.

Она отключила связь и, повернувшись к Гурову с извиняющейся улыбкой, сказала:

– Татьяна Максимовна сейчас в другом своем магазине. Он на Новом Арбате. Вы сможете туда подъехать? Она вас будет ждать.

– Без проблем, – ответил Лев Иванович, встал и протянул Наталье руку. – Спасибо, Наташенька, что помогли. До свидания.

– Ну что вы, за что спасибо? – смутилась девушка. – Я просто рассказала, что помнила, вот и все. Всего вам хорошего и удачи.

– Вот за это и спасибо, что рассказали все очень четко и понятно, – ответил Гуров и подумал, что есть еще и среди современной эмансипированной женской части молодежи скромные умницы и красавицы.

Девушка назвала ему точный адрес магазина на Новом Арбате, и Гуров отправился на встречу с Татьяной Максимовной. Та оказалась женщиной лет тридцати пяти, высокой, с пышными формами. Как представлялось Гурову, так и должны были выглядеть все хозяйки кондитерских или кафе-мороженых. Она рассказала сыщику, как кассир Наталья привела к ней весьма интересную пару – священника с женой, которые и попросили у нее адрес Костюшкиных. Такова была фамилия мамы и дочки, нуждающейся в финансовой помощи на лекарства и лечение.

– Я дала им телефон моей мамы, чтобы они созвонились с Костюшкиными. Моя мама дружит с Вероникой, так зовут маму Алеси. Мужа у Костюшкиной, как я поняла, нет, а сама она постоянной работы из-за болезни дочери не имеет. Ей нужно с малышкой постоянно находиться. Но когда Вероника подрабатывает – на полставки полы моет в супермаркете рядом с их домом – моя мама сидит с Алесей.

– А сколько девочке лет? – поинтересовался Лев Иванович, и у него сжалось сердце, когда Татьяна Максимовна ответила:

– Ей только-только три годика исполнилось. Совсем еще кроха. Я ей всегда, как к маме своей еду, гостинцы везу, а мама передает их потом девочке. Только вот ей много сладкого нельзя, но я игрушками да одеждой помогаю. Моя мама продукты им часто дает. В общем, как-то так…

– М-да, это горе, когда дети так тяжело болеют, – нахмурился Гуров. – А что потом было? Я так понял, что нашли они эту Веронику и помогли ее девочке…

– Да, они встретились и с моей мамой, и с Костюшкиными. Вероника ко мне потом со слезами приходила и благодарила меня, что я направила этих людей к ним. Теперь у нее хоть какая-то надежда появилась – если не на полное выздоровление ребенка, то на долговременную ремиссию. А я-то что? Не меня, а батюшку с матушкой нужно благодарить. Это они помогли Алесечке, – Татьяна Максимовна достала платочек и промокнула навернувшиеся на глаза слезы. – Хотя они, конечно же, очень странные люди.

– Странные? – насторожился Лев Иванович. – И в чем же проявилась их странность?

– Здесь вообще все получилось очень интересно, – сказала хозяйка сети кондитерских магазинов. – Они, этот священник с женой, словно бы и не хотели, чтобы их узнали, и пришли к Костюшкиной совсем в другой одежде, а батюшка так и вовсе без бороды.

– А это точно были те же самые люди? – засомневался Гуров.

– Те же, кто же еще, – уверенно проговорила Татьяна Максимовна. – Моя мама присутствовала при встрече, и она мне все рассказала. Дело было так. Когда я им дала телефон мамы, они с ней созвонились и тут же поехали к ней. То есть они прибыли к ней, как и были в магазине – батюшка в облачении и при бороде, а матушка в длинной темно-синей юбке, блузке в мелкий цветочек и в белом платочке. Но с Вероникой они в тот день не встретились. Она с Алесенькой как раз в больнице на обследовании была. Их только на следующий день выписали. Так они на следующий день вечером к ней приехали. Мама Костюшкину предупредила, чтобы та дома была, мол, к ней хорошие гости приедут. Ну, они и приехали… И мама там тоже как раз была. Она у меня любопытная очень, – призналась Татьяна Максимовна. – Так она думала, что приедут батюшка с матушкой, а тут заходит пара совсем уж в мирской одежде, и мужчина при этом без бороды. Мама его сначала и не узнала, пока он не заговорил с ними. Голос-то не изменишь. Вот мама по голосу его и признала.

– Интересно, интересно, – Гуров даже невольно наклонился ближе к собеседнице, явно заинтересованный ее рассказом. – Ваша мама, значит, по голосу узнала мужчину. Так-так… Ну а его внешность она хорошо запомнила? Подробно описать сможет?

– Сможет, конечно, она у меня очень памятливая. Только вот я не пойму, – Татьяна Максимовна удивленно посмотрела на Гурова. – Вы, то есть ваше ведомство, этих людей, которые Костюшкиной помогли, разыскиваете, что ли? Зачем?

– Наградить хотим, – усмехнулся Гуров. – Ну а если честно, то поговорить с ними нужно. Как со свидетелями по одному делу.

– Тогда понятно, – кивнула Татьяна Максимовна. – Ну, так давайте я вам сейчас адрес мамы дам, и вы к ней съездите. Она вам все подробно и расскажет. Я бы дала вам адрес Вероники, то есть Костюшкиной, но они с Алесечкой уже в больницу легли для подготовки к операции. Но мама у меня энтузиаст, и она поможет вам, чем сможет.

– Премного был бы и ей, и вам, Татьяна Максимовна, благодарен, – наклонил голову Гуров. – А она не смогла бы со мной еще и в управление съездить? Там было бы удобнее фоторобот этих… граждан составить.

– А это уж вы с ней договаривайтесь сами, – посоветовала Татьяна Максимовна. – Но думаю, вы ей понравитесь. Такой мужчина обходительный, прямо – настоящий полковник, – кокетливо произнесла женщина.

– А ведь я и есть настоящий полковник, – приосанился Гуров, шутливо подыгрывая свидетельнице.

Распрощавшись с Татьяной Максимовной и заполучив у нее адрес ее мамы, он отправился очаровывать шестидесятипятилетнюю старушку. Хотя какая же она для него, пятидесятилетнего полковника, старушка? Скорее старшая сестра, если сравнивать по возрасту.

22

Мама Татьяны Максимовны оказалась невысокого роста, чуть полноватой радушной женщиной, которая встретила Гурова как родного и, сразу же усадив за стол, напоила чаем с домашними булочками. Гуров выпечку любил, но Мария редко баловала его домашними изысками, считая сдобу вредной для фигуры (особенно для своей, которую она берегла для сцены), а заодно и для здоровья. Поэтому Лев Иванович от угощения отказываться не стал, а ел с удовольствием и нахваливал довольную его комплиментами хозяйку. По ходу разговора с Марией Ильиничной, так она ему представилась, он выяснил все подробности встречи батюшки и матушки с Костюшкиными и попросил подробно описать ему их.

– Ой, – всплеснула руками женщина, – это же просто что-то невероятное было! Нет, я понимаю, что они, по всей видимости, хотели, чтобы все было, как это говорят, инкогнито. Я понимаю, что добрые дела по православному и христианскому канону делаются не напоказ. Но чтобы так шифроваться! Я батюшку даже и не узнала сначала. Такой мужчина импозантный и интересный оказался, без бороды-то. Матушка Елена, она так представилась мне, была одета не так, как в тот день, когда они ко мне первый раз приходили, но все же – скромно. Платье – ниже колен, на ногах – туфельки на каблучке, но не на высоком…

– Вы меня извините, что перебиваю, Мария Ильинична, – вклинился в речь словоохотливой женщины Гуров. – Меня больше не одежда интересует, а лицо, фигура, рост.

– Ах, ну да. Это я не совсем поняла про внешность, – Мария Ильинична подлила Гурову еще чаю и, присев рядом с ним, стала вспоминать нужные полковнику подробности. – Так вот, матушка примерно с меня ростом, а у меня рост метр шестьдесят три. Комплекция у нее… Ну, худенькая она, стройненькая.

– А возраст матушки каков? – уточнил Лев Иванович, прихлебывая чай.

– Наверное, ровесница моей Танечки будет. Но вы ведь сами знаете поговорку, Лев Иванович, что маленькая собачка до старости щенок, а поэтому вполне возможно, что я и ошибаюсь, и матушка Елена постарше Тани будет. А отец Селиваний – сорока пяти – сорока семи лет мужчина. Да, и уже даже с сединой такой благородной в волосах. Волосы густые, а глаза… Вот не помню точно, но не темные, не карие – это точно. Скорее, или серые, или зеленые.

– А черты лица? Крупные или мелкие?

– Нормальные черты. Не крупные и не мелкие – обычные, – ответила Мария Ильинична. – Я словами плохо могу описать, но если нужно составить портрет, то я помогу. Они у меня прямо перед глазами оба так и стоят.

– Вот и замечательно, – отодвинул в сторону кружку Гуров. – Спасибо вам, Мария Ильинична, за угощение. Первый раз такие вкусные булочки с корицей пробовал, вот честное полковничье слово!

– Ой, ну что вы, – смутилась хозяйка. – Это еще моей прабабушки рецепт. Они с прадедом свою пекарню во времена НЭПа держали и всю Сретенку обеспечивали кренделями, хлебом и булками.

– Значит, вам талант кулинара от прабабушки достался, – улыбнулся Гуров и предложил: – Поедемте со мной прокатимся, Мария Ильинична, – до улицы Житной, шестнадцать. А потом, когда мы с вами все показания запишем и фоторобот составим, то я вас обратно домой доставлю. Слово офицера.

– Ну, раз слово офицера… – расцвела хозяйка. – То с удовольствием прокачусь с вами хоть на край света. Только вот переоденусь.

– Тогда я вас на улице подожду, – Гуров встал из-за стола и направился к выходу. – Там уже солнце вовсю парит, но и ветерок обдувает. А после чаю…

– А после чаю, как после бани – говаривал мой дед, – хмыкнула Мария Ильинична, выпуская полковника в подъезд. – Через пять минут спущусь.

Гуров посмотрел на часы. Было уже начало одиннадцатого, и он решил позвонить Крячко и узнать, что у него нового.

– Ну и как у тебя дела? – спросил он после того, как Станислав отозвался на звонок. – Свидетельницу уже опросил?

– Да, с Аллой Григорьевной уже побеседовал. Официальным образом, под протокол. Она сейчас с нашим Василием над фотороботом работает, а я еду искать, где наш камушек плавили. В интернете посмотрел время работы мастерских, так многие в субботу и не работают вовсе. Поэтому Берегового выдергивать на помощь не стал. Сегодня самолично все, что открыто, объеду, а если уж не найду то, что нужно, так пусть Иван Станиславович в понедельник на себя остальные мастерские в разработку берет. Если говорить предварительно, то женщина, которая гуляла с собаками Винокуровых, и та дама, что продала Козырькову щенка, – очень даже похожи друг на друга по описанию. Расходятся только цвет волос и одежда. А что у тебя?

– А я с дамой сейчас поеду кататься, – рассмеялся Гуров, кивнув подошедшей к нему Марии Ильиничне. – Она меня такими вкусными булочками угостила, что я не удержался от гусарского поступка и предложил ей прокатиться с ветерком. Правда, только до нашего управления и обратно, но она и на это согласилась.

– Везет же некоторым, – вздохнул Крячко. – Булочки трескают. Я отчего-то вдруг тоже чего-нибудь этакого пожевать захотел. С шести утра маковой росинки…

– Не ной, а заскочи куда-нибудь и поешь. Твои мастерские никуда с места своего не убегут, – наставительным тоном ответил Гуров. – Все, отключаю связь, позже созвонимся.

– Чур, с Опером в обед ты гуляешь, – быстро произнес Крячко и разъединил связь, чтобы не слушать от Льва Ивановича доводов для отказа.

Но полковник только посмеялся про себя мальчишеству своего друга. Подумаешь, с собакой прогуляться по скверу – дел-то на пять копеек. Зато на прогулке думается легче, чем в душном кабинете.

23

Гуров привез Марию Ильиничну в управление, провел в кабинет и познакомил с Опером.

– А это, Мария Ильинична, одно из вещественных доказательств. Да, и такие тоже бывают, – сказал Лев Иванович, поймав удивленный взгляд женщины, не ожидавшей увидеть щенка в столь солидном заведении, как Главное управление уголовного розыска Министерства внутренних дел России.

Щенок Марию Ильиничну развеселил тем, что начал тявкать на нее, показывая себя сторожевым псом, охраняющим доверенную ему территорию кабинета. Гуров, чтобы успокоить собаку, достал из холодильника кусок курицы и, положив его в миску Опера, скомандовал:

– На место, Опер! Не мешай людям работать, иначе привяжу.

К удивлению посетительницы и самого Гурова, пес команду «на место» выполнил и, перестав гавкать, отправился на свою лежанку, прихватив по пути еще и куриную косточку.

– Умный такой, хотя и маленький еще, – удивилась Мария Ильинична.

– Да, тут у нас не забалуешь, – сказал Гуров. – У нас тут без дисциплины – никак.

А потом была рутинная работа – запись показаний и составление устного портрета. Чтобы не смущать Марию Ильиничну, Гуров не стал ей подробно объяснять, что разыскивают они не просто отца Селивания и матушку Елену, а ловких, умелых и пока что неуловимых аферистов. Он просто пояснил женщине, что им нужно разыскать этих людей, как возможных свидетелей по одному делу. Кто же, скажите, поверит, что аферисты, только что обманувшие человека и укравшие у него целую кучу денег, просто так взяли и отдали эти деньги на лечение маленькой больной девочки? Такое только в кино и бывает. И то не в современном, а в старом, советском. А в наши-то дни расцвета капитализма и потребительства – разве такое может случиться? Вот и пришлось Льву Ивановичу придумывать легенду о важных свидетелях.

Затем Гуров отвел Марию Ильиничну в специальное помещение и передал ее специалисту по фотороботам.

– Вот тебе, Василий, еще одна дама, приятная во всех отношениях. Как только вы с ней тут закончите, будь добр, проводи ее ко мне в кабинет. Я обещал отвезти ее домой, – он улыбнулся женщине и, галантно поклонившись, добавил: – А свои обещания настоящие полковники всегда выполняют. Я же пока пойду с Опером прогуляюсь.

У Гурова никогда не было собаки. Вернее, была, но не у него самого, а у его деда, у которого Лев Иванович, будучи еще мальчишкой, часто гостил в деревне. Но то ведь не в счет. Полковник никогда даже и не задумывался насчет того, чтобы завести дома какую-нибудь животину. Он, как и его жена Маша, считал, что животные должны жить не в квартирах, а на улице, на природе – где-нибудь в деревне или при коттедже. Но сейчас, выгуливая смешного и неказистого щенка, наблюдая за его беготней и деловым обнюхиванием всего, что попадалось на его пути, Гуров испытывал какое-то невероятное удовольствие от самого процесса неспешной прогулки.

Но как бы то ни было, а двадцать пять минут пролетели незаметно, и пора было снова заходить в душный кабинет и браться за работу.

– Опер, домой, – скомандовал Лев Иванович и снова удивился, насколько понятлив и умен этот пес. Он поднял большую, не соответствующую размерам тела лохматую голову, умными карими глазами посмотрел на Гурова и подошел к нему, готовый следовать за ним куда угодно.

* * *

Крячко вернулся в управление около трех часов дня и, вытирая вспотевшее лицо рукавом, плюхнулся на стул для посетителей, который стоял у стола Гурова.

– Все, Лев Иванович, нашел! – не обращая внимания на радостные повизгивания собаки и сочувственный взгляд Гурова, выдохнул он. – Везет же мне, а вернее, нам! В третьем же заведении и нашел! На мой вопрос – не было ли к ним в мае месяце необычных просьб или заказов, один из подмастерьев охотно откликнулся на мой вопрос. Он сказал, что до сих пор смеется над чудаком, который отвалил ему 500 долларов только за то, чтобы он, этот самый подмастерье, бросил принесенный посетителем булыжник в печь и немного его там подержал, а потом вынул. Камешек был, по словам свидетеля, килограмма на два с половиной и предварительно обработан зубилом, но каких-то определенных форм и очертаний не имел. Я ему показал несколько фотографий из тех, что напечатал еще Береговой, и, представь себе, мастеровой узнал-таки камушек! А потом подробно описал и посетителя-чудака. Оказывается, он его запомнил! – выпалил Крячко в радостном возбуждении и, хлопнув себя по коленям, встал со стула. – И вот по описанию этот чудак очень похож на мужчину, которого тебе описал твой красавец Беломорканал. Прямо один в один. И рост, и телосложение, и цвет волос.

– Отличные новости, – сказал Гуров. – У меня тоже есть чем похвастать. Ты помнишь, что я тебе говорил, что с дамой к нам еду? Так вот, эта замечательная женщина тоже дала очень интересные показания относительно отца Селивания и его матушки Елены. Оказывается, эта наша парочка, занимаясь благотворительностью, даже и не подумала хоть как-то себя обезопасить. Эти двое пришли к маме больной девочки, чтобы отдать ей деньги, в своем натуральном виде – без грима и париков. И… угадывай теперь сам!

– Все совпадает? – не вдаваясь в подробности, спросил довольный Крячко.

Гуров кивнул и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.

– Картина становится вполне ясной и понятной, – резюмировал он. – Остается только найти наших добрых самаритян и вменить им… А что, собственно, мы им вменим? – неожиданно остановился Гуров и растерянно посмотрел на Крячко. – Слушай, Станислав, а они мне нравятся – эти наши жулики! Да-да, нравятся! Я в них почти влюблен! Они же по стопам Юрия Деточкина пошли, но только вдвоем работают. Обирают тех, кто заработал деньги чужим трудом, и отдают их тем, кому они очень-очень нужны. Один обман – одна благотворительная акция. Девочке помогли – это раз, парню-инвалиду денег на учебу дали – это два, Беломорканалу перепало на паперти – это три. Вот такая получается интересная жульническая арифметика… И не факт, что это все! Мы можем чего-то и не знать. Ведь так?

– Да, дела, – протянул задумчиво Станислав. – Оказывается, непростое нам с точки зрения морали дело досталось. Надо думать, и надо искать. Найдем – хорошо. Не найдем – тоже неплохо. В каком-то смысле…

– Ну, найти-то их нужно обязательно.

– Найдем и посадим? – покосился на Гурова Крячко. – Что-то у меня, Лев Иванович, после твоего сообщения, энтузиазма для поисков поубавилось эдак процентов на семьдесят. Правда, Петр Николаевич душу из нас вынет, если не найдем, но, может, как-то… – Крячко тяжело вздохнул.

– Ладно, не вздыхай. Наше дело – найти, а там уже думать будем, что делать дальше. Ты с Натальей сегодня на дачу отчаливаешь? – решил Гуров сменить грустную тему.

– Да, сегодня поедем, по холодку, – кивнул, нахмурившись, озадаченный Крячко. – Я думаю через часок домой уйти. Отдохну, и покатим. Наташа хотела там еще что-то прибрать. Не знаю, это ее женские дела, я же только за рыбалку и шашлычок-коньячок отвечаю. Слушай, Лев Иванович, а может, и вы с Машей тоже вечерком к нам? Ночевать есть где. А с утра пораньше порыбачим?

– Тогда и Орлова зови, – посоветовал Гуров другу. – Что ж мы без него удить будем? Обидится еще наш Петр Николаевич.

– Позвоню, как до дому доберусь, – кивнул Станислав и сел за стол писать отчет о поездке в мастерские.

– Ну а я пойду. Сегодня суббота – короткий рабочий день. Что надо, я уже написал, а остальное и до понедельника терпит. А ты не забудь Опера накормить и ценные указания дежурным по его поводу дать. А то ведь они нас и у тебя в Митрино достанут, – сказал Гуров. – Все, я ушел, созвонимся позже.

Крячко остался один и с тоской посмотрел на компьютер, а потом и на тихо лежащего на своем месте Опера.

– Да, брат, дела, – проговорил он вслух. – Нашим-то Деточкиным реальный срок светит, если поймаем. А ведь жалко! Надо что-то придумать. Как ты считаешь? А, Опер?

Пес поднял голову и отрывисто тявкнул, словно соглашаясь со словами Станислава.

24

Вечером Гуров, Крячко и Орлов встретились на даче семейства Крячко в Митрино. Женщины начали быстро что-то подметать, мыть, строгать какие-то овощи, а мужчины, достав удочки и снасти, сели прямо на траву под раскидистой яблоней и завели неспешный разговор на тему рыбалки. Рыбалку они все трое уважали, особенно если потом еще удавалось спокойно посидеть, перебирая и чистя рыбный улов и поговорить о своем, о мужском… В основном, конечно же, о работе. Куда они без нее – без работы-то? За столько лет дружбы и службы уже казалось, что понимают они друг друга без лишних слов. Вот и теперь, когда все темы о спиннингах, рыболовных узлах на леске, видах крючков и карасях в сметане были исчерпаны, они разом как-то притихли и задумались. Вроде бы как каждый о своем, а на деле об одном – о своей нелегкой службе.

– Петр Николаевич, скажи-ка нам вот что, – после долгого молчания спросил Орлова Крячко, аккуратно наматывая леску на шпулю. – Как ты думаешь, кем был в свое время Робин Гуд – разбойником или справедливым защитником бедных?

– Кхм, – генерал с подозрением посмотрел на Станислава. – В чем подвох? – спросил он после некоторого замешательства и посмотрел вопросительно на Гурова. Тот пожал плечами, и Орлов снова взглянул на Крячко: – Станислав Васильевич, ты это чего такие вопросы странные задаешь именно мне, а, например, не Гурову?

– А мне по некоторым личным причинам хочется знать именно твое, генеральское мнение, – усмехнулся Станислав.

– По личным причинам ты можешь у меня спросить, как я отношусь к твоей Наталье, а не к Робин Гуду, – насупился Орлов. – А раз ты спросил про этого доброго разбойника, значит, дело не личное, а имеет отношение к работе, а стало быть, и к тому расследованию, которое вы со Львом Ивановичем сейчас ведете. Я прав? – повернулся он снова к Гурову.

Гуров с усмешкой ответил:

– Ничего от тебя не укроешь, Петр Николаевич.

– Вот! – Генерал торжествующе посмотрел на Крячко. – На то я и ваш начальник, чтобы видеть вас насквозь и чтобы вы от меня ничего не скрывали. Так что давайте выкладывайте, как движется расследование и что вы за эти два дня разузнали. Чувствую, что уже много чего известно. Если судить по вопросу Станислава, то вы даже особое мнение по поводу всех этих афер имеете. Так?

– Так, – вздохнул Крячко. – И оно нас со Львом Ивановичем очень беспокоит, это наше мнение. Просто-таки печалит!

– Ну-ну, посмотрим, что там вас беспокоит и печалит, – Орлов поерзал на траве, устраиваясь поудобнее. – Слушаю внимательно.

– Лев Иванович, давай ты докладывай, – искоса глянул Крячко на Гурова. – А я присоединюсь к твоему мнению.

– Хитрый, да? – хмыкнул Гуров. – Ладно уж, присоединяйся. Тем более что мнение это наше с тобой общее, а не только мое. Кхм, в общем, так, Петр Николаевич. Все эти четыре дела, как я тебе и говорил, одного поля грибочки…

– Ягодки, – усмехнулся Орлов и хитро посмотрел на Гурова.

– Не важно, грибочки или ягодки, но все жульничества исходят от одной группы лиц, а вернее, от весьма слаженного дуэта. Вполне даже возможно – от мужа с женой или брата с сестрой. Хотя это пока только предположение. Значит, в марте эта парочка провернула аферу с картиной…

– Помню, как же. Кажется, там еще Петров-Водкин фигурировал, да? – спросил генерал. – Ты мне говорил, что мужчина во всех аферах присутствовал в разных писательских образах.

– Да, но вот что интересного мы узнали. Жулики наши не просто денежки с граждан срубали, вот ведь какое дело! Они ведь то, что выманить смогли, всякому нуждающемуся народу отдавали. То есть занимались благотворительностью. Одной рукой, значит, безобразничали, а другой – творили, так сказать, милости. В деле с продажей щенка свидетельница рассказывает, что та женщина, которая воспользовалась ее собачками, соседке по дому помогла. Дала денег для ее сына-инвалида, чтобы он мог поступить в МГУ.

– Так разве инвалидам у нас не положены льготы при поступлении в высшие заведения? – удивился Орлов. – Их ведь, кажется, должны на бюджетные места принимать!

– Какой ты, Петр Николаевич, наивный! – не выдержал Крячко. – Это же так должно быть – чтобы инвалидов по льготному трафику принимали. А на самом деле – не подмажешь, так к приемной комиссии и на кривой козе не подъедешь. Ты вот декана Козырькова об этом спроси, он тебе расскажет.

– Кто такой этот декан Козырьков? – не понял Орлов.

– А это один из наших потерпевших, – ответил Гуров. – Тот самый, который щеночка за четверть миллиона купил. Откуда, интересно, у деканов такие деньги? А ведь купил-то не дочери родной и единственной, а молоденькой любовнице. Значит, человек при деньгах.

– Хм, это он вам сам сказал, что любовнице? – засомневался Петр Николаевич.

– Нет, это Береговой все вынюхал еще до нас. Есть такой опер… Это дело он расследовал, – пояснил Крячко.

– А, Иван Станиславович! – вспомнил опера Орлов. – Да, он такой – все узнает, даже то, что знать никому не положено. Ладно, Лев Иванович, рассказывай дальше.

– Так вот, в ходе следствия мы со Станиславом установили, что этими нашими аферистами, кроме помощи инвалиду, были сделаны еще два, так сказать, пожертвования. Одному нищему на паперти храма иконы Божьей Матери «Утоли моя печали», некоему Беломорканалу, было презентовано три тысячи долларов. Да-да, целых три тысячи самых настоящих долларов! И еще. Буквально на днях предположительно этими же лицами была оплачена дорогостоящая операция и последующее лечение больной трехлетней девочки.

– Да-а-а, – удивленно протянул Орлов и в недоумении покачал головой. – Понятно теперь, отчего Станислав меня о Робин Гуде спрашивал. Но это уже точно известно, что именно они все эти благие дела творили? Не могло это быть просто совпадением? Ведь случаются же в этом мире удивительные совпадения.

– Нет, это уже точно, – решительно ответил Крячко. – Они, Петр Николаевич, они. Факты и свидетельские показания говорят, что все это одних рук дела – и мошенничества, и благотворительность. Одним словом – чудны твои дела, Господи! А больше ничего и не скажешь – только руками разведешь.

Орлов на это ничего не сказал, лишь опустил голову и стал делать вид, что нашел что-то интересное в траве. Крячко с Гуровым понимающе переглянулись.

– Вот мы теперь и думаем, Петр Николаевич, что нам со всем этим делать, – подытожил Станислав.

– Что значит, что делать? – нахмурился генерал и строго посмотрел на подчиненных. – Вы мне тут не халтурьте! – погрозил он им пальцем. – Ваша работа какая? Искать. Вот и ищите. А то смотрю, в жалельщики подались. Жалеть нам разное жулье не положено по статусу. Хотите жалеть, в попы… то есть в священники ступайте. А в уголовном розыске нужно выявлять и наказывать. Понятно вам?

– Ну, так понятно, чего уж тут непонятного, – нехотя отозвался Крячко и исподтишка посмотрел на молчаливого Гурова. – Вот, ловим, стараемся…

– Уже есть идеи, где искать этих добреньких жуликов? – делано-сурово нахмурился Орлов.

– Пока одни только наметки, – быстро ответил Гуров и заговорщицки посмотрел на Крячко. – Но будем искать всенепременно.

– Вот и правильно, ищите. А меня в курсе держите – что и как.

– Понятное дело, Петр Николаевич! Докладывать будем лично вам. Обо всех наших успехах и неудачах в деле поимки этих негодяев! – ответил Крячко и поклонился.

– А ты не ерничай, – укоризненно сказал Орлов. – Пойдемте, вон мне твоя Наталья уже рукой машет, ужинать зовет.

25

Воскресенье пролетело незаметно. О работе ни Гуров с Крячко, ни Орлов старались больше не вспоминать. По крайней мере, вслух разговоров на эту тему никто не заводил. Оно и правильно. Выходные вообще были редкостью для большинства работников уголовного розыска и для Гурова с Крячко тоже. Жены редко видели их дома и в будние-то дни, а уж такие выходные, когда друзьям удавалось вырваться и спокойно отдохнуть, без суеты и тревожных звонков со службы – по пальцам можно было сосчитать.

В понедельник Льва Ивановича и Станислава Васильевича ждала рутинная и привычная оперативная работа – они распечатывали и рассылали по всем районным участкам и по всему Подмосковью ориентировки и фотороботы артистов-аферистов. Крячко первый дал это определение жуликам, и Гуров его одобрил и подхватил. Теперь между собой они их только так и называли.

Во второй половине дня Гурову неожиданно позвонила жена. Не то чтобы этот звонок был неожиданным для Льва Ивановича, Маша и раньше звонила ему на работу и нередко даже прибегала сама, когда бывала свободной от репетиций, спектаклей и домашних дел, но вот ее предложение, которым она поделилась, было для полковника крайне неожиданным.

– Лева, у меня есть отличная идея! Кажется, я знаю, кто из театральной среды может тебе помочь в твоих поисках, – выпалила Мария в трубку.

Накануне вечером они в который уже раз обсуждали вероятную причастность к аферам близких к театральному искусству лиц. Тогда-то Лев Иванович и поделился с супругой опасениями, что проверка всех театров столицы и местечковых подмосковных подмостков займет у них с Крячко уйму времени. Теперь же, по всей видимости, на Машу снизошло какое-то озарение, которым она и поспешила поделиться с мужем.

– Свежая идея – это всегда хорошо, – устало вздохнул Гуров. – У нас со Станиславом просто-таки голова кругом идет от всей этой околотеатральной чехарды. Некоторые коллеги уже успели нам отзвониться и высказать все, что они думают и о нас с Крячко, и по поводу нашей идеи обойти с ориентировками все театральные заведения города, а заодно и телевидение с киностудиями. Про эти заведения мы как-то с тобой забыли, а похоже, что их также нужно включить в список. Ведь в кино и на телевидении тоже гримом пользуются. Так что давай свою идею сюда. Я сейчас на все согласен.

– Какой ты говорливый у меня, Гуров, – рассмеялась Мария. – Целую лекцию прочитал. Нет, чтобы сразу спросить, кого я сватаю к тебе в помощники. Помнишь, я рассказывала как-то об одном старичке – Авенире Исаевиче Карцмане? Ну, тот, который театральный критик. Припоминаешь?

– Да, припоминаю, – без энтузиазма отозвался Лев Иванович. – Это тот, который часто приходит к вам на репетиции и учит режиссера, как нужно ставить спектакли?

– Он самый, – подтвердила Маша. – Он не только ужасно милый зануда, но еще и очень умный человек и заядлый театрал. У него дома огромнейшая коллекция и фотографий, и афиш по анонсам спектаклей не только московских театров, но и многих подмосковных. А еще у него феноменальная память на все, что касается театральной среды Москвы и Подмосковья. Начиная с актерских династий и заканчивая информацией, кто какую роль в каком спектакле сыграл, в каком это было сезоне, хорошо ли удалась ему роль, или так себе. Ну и все в таком же роде. И вообще, он до сих пор в курсе всех сплетен, интриг, новостей и других дел, которые сегодня творятся в среде театралов. Авенир Исаевич – очень шустрый старик, несмотря на то что ему уже девяносто лет!

– Ну, Маша, ты мне прямо какой-то клад предлагаешь, – улыбнулся Гуров. – Осталось только пойти и выкопать. Думаешь, это твое доисторическое чудо поможет мне найти того, кто мне нужен?

– Слушай, Лева, если бы я не была уверена, я бы тебе и не звонила, – обиженным голосом заявила Мария. – Давай я ему сейчас позвоню и поговорю с ним, когда он сможет с тобой встретиться. Он меня уважает и наверняка отзовется на мою просьбу.

– Уважает, говоришь… – задумчиво пробормотал Гуров.

– Понимаешь, Авенир Исаевич приверженец старой русской театральной школы и так же, как и я, не терпит всех этих современных новшеств, которые развращают вкус современного зрителя. На этой почве мы с ним очень даже ладим. Поэтому…

– Ну, чем черт не шутит – звони своему Кацману, – решился Гуров. – На безрыбье и Кацман сгодится…

– Не Кацман, а Карцман, – поправила Льва Ивановича жена. – Ты там смотри, не назови неправильно его фамилию! Или, не дай тебе бог, неправильно назвать его имя и отчество! Он дедуля хоть и не вредный, но весьма щепетильный и обидчивый. А уж если обидится, то все – это надолго. Зануда, одним словом. Но умная зануда, прямо как ты, – уколола жена и отключила связь.

– Хм, – озадаченно проговорил Лев Иванович. – Станислав, я что же, и вправду зануда? – спросил он у входящего в кабинет Крячко.

Тот резко остановился, не доходя до своего стола, и с подозрением посмотрел на Гурова: мол, что еще за вопросы такие странные ты, Лев Иванович, мне задаешь и к чему они с утра пораньше? Но потом Крячко сообразил и ответил:

– А, понял! Это ты сейчас, наверно, с Машей разговаривал! Кроме нее, тебя вот так напрямую занудой никто не назовет. Не рискнет! Вообще-то ты, Лев Иванович, по моему мнению, не зануда, но очень уж ехидный иногда бываешь! И неизвестно еще, что хуже. Впрочем, прими это мое невольное признание за мой тебе комплимент.

– Опера обидеть может всякий, – усмехнулся Гуров. – Потому что душа у него еще нежнее, чем у художника. Жена говорит, что я занудный, лучший друг – что ехидный. А ведь на самом-то деле я просто честный и неподкупный, аккуратный и деловой. Вот так вот!

– Лев Иванович, ты чего это сегодня озаботился вдруг тем, кто и что о тебе думает? – поинтересовался Станислав. – Помнится, раньше тебя это интересовало не особенно.

– Да вот, Маша нашла нам с тобой антиквариатный раритет в виде одного старичка по фамилии Карцман и говорит, что он единственный во всем мире, кто нам реально поможет найти наших артистов-аферистов, – ушел от прямого ответа Гуров, прошагал к своему месту и сел, сложив на столе руки в замок. – Дедушка, по словам Марии, обладает даром театрального критика и к тому же знает все и про всех в театральных кругах столицы и близлежащих городков.

– Так ведь это же здорово! – Крячко одобрительно хлопнул в ладоши и потер от удовольствия руки. – Хочешь, чтобы я к нему съездил?

– Я и сам с ним побеседую, – ответил Гуров. – Вот как только Маша с ним договорится о встрече, так и поеду. У тебя есть что-то новое?

– Да пока все по-старому – ничего нового, – махнул рукой Крячко. – Заехал в пару частных киностудий, в Останкино побывал. На одной киностудии меня вообще охранник не хотел впускать. У них там вход по специальным пропускам. Только когда я ему удостоверение показал – тогда и пропустил, да и то не сразу. Говорит – что с того, что ты полицейский полковник, ты мне пропуск покажи! Ну, пришлось объяснить ему популярно… Но главного, то есть директора, я все равно не застал, он в отпуске, на пляжах Египта загорает. А его заместитель работников киностудии толком и не знает – новенький еще на этой творческой кухне, только недавно на эту работу взяли. Я ему оставил все данные, он обещал подсуетиться и поспрашивать у старожилов, кто и что знает. На втором объекте также пусто. А в Останкино такая куча сотрудников обретается, что они и маму родную там потеряют – не найдут, не то чтобы знать кого-то из многочисленного персонала в лицо. Но тоже обещали посодействовать. Вот только когда результат будет – никто так толком и не сказал.

– Ладно, Станислав, отсутствие результата – тоже результат. Пока что будем надеяться на этого девяностолетнего театрального старца Карцмана и на его феноменальную память. А там посмотрим, что к чему.

– Сколько, говоришь, ему лет? – вытаращился на друга Крячко. – Девяносто? Силен Карцман, силен, – Станислав уважительно и недоуменно покачал головой. – Нам с тобой, Лев Иванович, до таких лет с нашей работой точно не дожить! Может, нам тоже в театральные критики податься? Пока не поздно? Как думаешь, поможет это дни жизни нашей скорбной до такого срока дотянуть?

– Может, и поможет. Только вот как с головушкой быть? Не факт, что в таком преклонном возрасте мы ясный ум сохраним, – рассмеялся Гуров. – А раз нет четких гарантий – нет смысла и профессию менять. Так что придется нам с тобой до самой нашей старости аферистов и убийц ловить. Ну а потом, как Бог даст.

У Гурова зазвонил телефон.

– Лева, я договорилась с Авениром Исаевичем, и он тебя ждет сегодня в любое удобное для тебя время, но только до восьми ноль-ноль вечера, – протараторила в трубку Мария. – Он человек пожилой и спать укладывается рано. Зато и встает еще затемно.

– Все-то ты про него знаешь, – усмехнулся Гуров.

– Он ужасно разговорчивый старик, – хихикнула Маша. – Главное для тебя в беседе с ним – это дать ему выговориться и направить его речевой поток в нужное тебе русло.

– Разберемся, не первый день на санках катаемся, – наставительно ответил супруге Лев Иванович. – Говори, куда подъехать, и я прямо сейчас и отправлюсь к сему столпу-театралу.

Маша продиктовала адрес, и Гуров, записав его, вышел из-за стола и бодрым шагом направился к выходу. Не дойдя до дверей, остановился и, повернувшись к Крячко, сказал:

– С Опером я уже сегодня утром гулял. Ты уж его выведи еще раз и не забудь накормить, когда будешь уходить. Я после встречи с критиком сразу домой поеду. Мария сегодня к сестре в Репино хочет съездить на пару дней, так мне ее проводить нужно.

– Хорошо, договорились, – ответил Крячко и, присев на корточки возле щенка, потрепал его, довольного лаской, по загривку. – Мы с Опером тут скучать не будем. Ведь правда же, парень? Мы с ним будем команды новые разучивать, как и положено собаке, которая будет жить у генерала.

– Не понял, – удивился Гуров. – Ты что же, и вправду решил его Орлову подкинуть в качестве подарка к юбилею службы?

– А ты думал, что я шутил, предлагая подарить его нашему другу и начальнику? Нет, не шутил. Да и чем плох будет такой подарок? Ручаюсь, никто еще не преподносил нашему генералу таких презентов! Тем более что наш Опер очень даже умный пес. Правда, Опер, ты умный?

Щенок словно понял, о чем его спрашивают, и громко два раза гавкнул в ответ.

– Вот видишь, он согласен, – рассмеялся Станислав, а Лев Иванович улыбнулся и, махнув рукой – мол, и я согласен с вами полностью, – вышел из кабинета.

26

– Авенир Исаевич Карцман, – чуть картавя, представился Гурову маленький седенький старичок в старомодном, едва ли не позапрошлого века пенсне и в халате «а‐ля профессор Преображенский». – Прошу вас, молодой человек, проходите в комнаты.

Лев Иванович даже немного растерялся, поначалу увидев перед собой столь интересный типаж. Авенир Исаевич и вправду выглядел так, словно был благородным старым дворянином девятнадцатого столетия, дожившим до наших дней. Все повадки, походка, движение рук, мимика и одежда Карцмана решительно не вписывались в современную действительность, как, предположим, не вписывался бы головной убор котелок в имидж какого-нибудь современного плейбоя. «Пожилой господин» – именно так мысленно назвал Лев Иванович этого старичка с горделивой осанкой. Гурову даже на миг показалось, что Авенир Исаевич на самом деле куда как моложе своих девяноста лет, а он, Гуров, сейчас находится не в двадцать первом веке, а где-то в году тысяча восемьсот девяностом.

Но, войдя в «комнаты», как назвал Карцман свою квартиру, он все же убедился, что никуда не перемещался во времени и до сих пор находится в реальном настоящем. Но все же в очень специфичном настоящем. По всем стенам небольшой однокомнатной квартиры были развешаны театральные афиши. Казалось, что тут не обычная жилая комната, а гримерка какого-нибудь актера из провинциального театра. Судя по качеству и формату печати, на стенах висели не только современные анонсы, но и афиши из спектаклей, поставленных еще в тридцатые-сороковые годы двадцатого столетия.

Карцман стоял рядом с Гуровым и с довольным видом наблюдал за эффектом, который, несомненно, произвела на гостя его коллекция. Наконец Лев Иванович очнулся и, оторвавшись от рассматривания афиш, повернулся к хозяину квартирки.

– Лев Иванович Гуров, – представился полковник. – Очень рад познакомиться с вами. Мария очень много о вас рассказывала.

– Ах, – небрежно махнул рукой старичок, – не нужно никаких политесов. Я и так знаю, что вас, молодой человек, привел ко мне вполне практический интерес, который очень далек от разглядывания этих древних афиш. Машенька, ваша жена, она удивительный человек, она замечательная актриса! Таких академических актрис в театре сейчас, к большому моему сожалению, осталось мало. Удручающе мало! Старые таланты уходят вместе с эпохой, – с горечью заметил Карцман, – а новое поколение – это… Это какой-то кошмар – во что превратили сегодня театр! О кино я и говорить не хочу! – возмущенно приговаривал старик. – Я никогда вообще не признавал кино за искусство. А уж современное кинопозорище – тем более! Вы проходите, присаживайтесь, – он усадил Гурова в глубокое кресло, а сам сел напротив и замолчал, чуть наклонив голову и внимательно рассматривая Льва Ивановича.

– Маша сказала вам, по какому вопросу я хотел бы с вами поговорить? – осторожно поинтересовался Гуров у старика, который, как ему показалось, вдруг задремал, сидя с открытыми глазами – настолько внимательно и не моргая старенький критик смотрел на него.

– Да, молодой человек, сказала, – Авенир Исаевич наконец-то моргнул, и Гуров облегченно вздохнул. – Я вообще не люблю современный театр, вы понимаете меня? – как ни в чем не бывало затараторил старик. – Когда-то, в молодости, году этак в пятидесятом минувшего века, я пытался писать пьесы, но мои произведения отвергли и сказали, что тексты не соответствуют веяниям эпохи и времени. Театральное искусство должно шагать вперед, говорили мне, и нужно было писать про индустриализацию, про пятилетки, про колхозы и деревенскую жизнь, в крайнем случае о комсомольцах, а не про любовь. Это, говорили мне, старорежимно, а потому никому не нужно. Но, молодой человек, скажите-ка мне свое мнение. Разве любовь – это не вечное и дивное чувство, о котором писали с самого сотворения мира?! Как любовь может быть неактуальной? Как она может быть старорежимной?

– Да, вы правы, – с умным видом поддакнул критику Гуров. – О любви писали все великие писатели от Гомера и Шекспира до Шолохова и Шукшина.

– Хм, Шукшин, – скептически хмыкнул Карцман, но не стал развивать свой скептицизм относительно творчества Шукшина. – Но сегодня-то, сегодня! – продолжил он сетовать на современное искусство. – Практически все режиссеры твердят, что ставят спектакли о любви. Но о какой любви, спрашиваю я вас?! Разве сегодня на сцене показывают любовь? Да это же сплошной разврат, а не любовь, вот что я вам скажу! Разве можно так искажать отношения Ромео и Джульетты?! Так извратить чувства Отелло к Дездемоне и Гамлета к Офелии?! Это же…

Карцман в порыве возмущения вскочил на маленькие ножки и, пробежавшись по комнате, снова плюхнулся в кресло, практически утонув в его огромных недрах. Гуров молчал, не зная, что ответить старику на такие его замечания, но при этом чувствовал, что именно его молчание будет лучшим ответом на речи старого критика.

– Вы представить даже себе не можете, молодой человек, сколько бездарей сейчас пришло на театральные подмостки, и что страшнее всего – в руководство театров! – продолжил Авенир Исаевич после недолгого молчания. – На сцену лезут все – начиная от тещ, дочек и супружниц главных режиссеров или театральных спонсоров и до, я извиняюсь, любовниц! Это же сплошной Содом и Гоморра, а не театр! Нет, я не хочу сказать, что в столице все театры таковы. У нас еще, слава богу, есть нормальные театры с хорошим и правильным репертуаром и просто великолепными актерами. Но вот в области – там все намного печальнее! Там в театральное руководство приходят вообще непонятно кто, и начинают увольнять прекрасных, заслуженных артистов налево и направо, и заменять их всяким бездарьем в угоду своим спонсорам и развращенному зрителю. Вот что по-настоящему печально!

Внезапно Гурову пришла в голову интересная мысль, и он, воспользовавшись небольшой паузой в монологе Карцмана, спросил его:

– Авенир Исаевич, вот вы сказали, что многих актеров сейчас увольняют. Скажите, вы о многих таких случаях знаете? Например, кого уволили в начале этого года?

– О, да сколько угодно приведу вам таких примеров! – горячо откликнулся на просьбу критик. – Значит так… – старик наклонил голову и закрыл глаза, вспоминая.

Прошло две минуты, потом еще три, и тут Гуров, к своему удивлению, заметил, что старичок начал посапывать. Стало быть – уснул. Лев Иванович улыбнулся и решил было не мешать Карцману, но тот вдруг резко открыл глаза и, подняв голову, посмотрел на Гурова с хитрым выражением лица, а затем как ни в чем не бывало сказал:

– Во-первых, были уволены, а вернее, ушли сами пять человек из Театра на Таганке. По слухам, там случился очередной раскол на почве несогласия с политикой худрука и урезанием зарплаты. По Москве это пока все. Во-вторых, трех человек уволили из Музыкально-драматического театра в Ивантеевке, но там не актеры были уволены, а персонал. Потом, одного заслуженного артиста уволили из Мытищинского театра. Но тот, можно сказать, сам напросился – уж очень пил милейший Иван Аристархович! На спектакли опаздывал, нетрезвым на сцену выходил… От него даже жена два года назад ушла и дочку с собой забрала. Талантливый был артист, это я вам говорю, но… Ну, и в‐третьих – самый большой и скандальный случай по причине увольнений случился в Чаплинском драматическом театре. В начале этого года… Целых шесть человек были уволены! Да! А ведь это один из старейших театров нашей области! И хочу вам сказать, молодой человек, что играли на его подмостках весьма достойные люди – настоящие мастера! Таланты!

– А почему их уволили? Не знаете?

– Как это я не знаю?! Да я все знаю! – возмутился старичок. – Нет ничего такого в театральном мире, чего бы я, Карцман, не знал, молодой человек! И вы это должны знать! А уволили их из-за глупости и спесивости худрука, который был назначен на эту должность всего полгода назад – этакий молодой тридцатипятилетний прощелыга. Сам я этого пройдоху не видел, но верю тому, кто мне о нем рассказывал. Да! Так вот ему, этому птенцу желторотому, представьте себе, хотелось, по его словам, освежить кулуары и привлечь в театр молодое поколение. И знаете ли вы, каким образом он начал освежать, так сказать, репертуар? Отверг все старые постановки, всю классику! Пригласил какого-то модного среди современного бомонда драматурга с инновационными, так сказать, взглядами и погнал такую халтуру, что все актеры за голову схватились!

– А отчего же терпят-то? Почему никуда не жалуются?

– Молодой человек! – Карцман вздернул подбородок. – Вы мне скажите, кто из нас сейчас работает в органах власти – вы или я? Разве вы не в курсе, что все сейчас продается и покупается? К слову сказать, этого нового худрука Чаплинского театра назначил его собственный тесть, который сидит в областном, так сказать, культурном кресле и потому имеет возможность назначать на такие ответственные руководящие должности своих бесталанных родственников.

Карцман поджал губы и умолк, глядя на Льва Ивановича таким убийственным взглядом, что Гуров почувствовал себя ужасно виноватым – словно это именно он сам взял и назначил своего бестолкового зятя руководить Чаплинским театром.

– Так, значит, этот художественный руководитель… – Лев Иванович решил подтолкнуть старичка-критика к продолжению разговора, но тот фыркнул, встал с кресла и, протянув Гурову свою маленькую руку, произнес, давая понять, что аудиенция закончена:

– Было приятно познакомиться с вами, молодой человек. Надеюсь, что уж вы-то разделяете мнение своей супруги о том, что театр должен оставаться чистым от всей этой современной чепухи, разврата и ханжества?

– Конечно же, разделяю и всячески поддерживаю, – с деланым жаром и немного растерявшись от такого резкого окончания разговора, ответил Лев Иванович. – Премного вам благодарен, Авенир Исаевич, за вашу помощь следствию.

– Следствию? – нахмурился старик, словно что-то вспоминая. – Какому следствию? Разве вы не из «Литературной газеты»? – Старенький критик, словно очнувшись и вспомнив что-то, стукнул себя ладонью по лбу и воскликнул: – Ах, ну да! Вы же от Машеньки Гуровой! Вы ее муж, – констатировал он, а потом как-то сник и тихо произнес: – М-да. Старость, молодой человек, старость… Память уже не та…

Карцман проводил Льва Ивановича до порога и, когда полковник уже выходил за дверь, неожиданно сказал ему в спину:

– Беда всех уволенных актеров в том, что они потом нигде не могут пристроиться, реализовать себя, так сказать. Уйти из театра, в котором ты проработал долгие годы, – это для многих сродни смерти. Причем смерти не театральной, не временной, как на сцене, а настоящей – с болью, кровью и небытием. То есть это настоящая трагедия! И притом не такая, как показывают на сцене, а в самом прямом смысле этого понятия. Так-то. Передавайте Машеньке привет и нижайший поклон, молодой человек.

27

Выйдя от старика Карцмана, Гуров позвонил Крячко.

– Ты еще на месте, коллега? – весело спросил он.

– Вот, с Опером гуляю, – ответил Станислав. – Решил тоже пораньше уйти, а по пути заскочить в Театр на Таганке и поговорить с его руководством. Может, оно кого-то из наших артистов-аферистов знает. А ты отчего такой радостный? Неужели старичок и вправду чем-то помог?

– Еще как помог! – ответил Лев Иванович. – Вернее, подсказал мне одну интересную мысль и снабдил кое-какой сопутствующей информацией. Сейчас поделюсь с тобой и тем, и другим и с легким сердцем поеду домой. Так вот, когда Авенир Исаевич сказал мне, что сейчас в театральных кругах стали слишком уж часто случаться увольнения профессиональных актеров, я и подумал, что наши с тобой ребята именно из этого контингента – из уволенных.

– Интересно знать, почему это ты так подумал? Хотя постой! Я, кажется, понял твою логику. Все аферы были совершены в разгар летних выездных спектаклей и в рабочие дни. Хотя… У актеров ведь суббота и воскресенье самые что ни есть рабочие дни…

– И это тоже, – согласился Гуров. – Если бы актеры были заняты в спектаклях, то днем бы они были на репетиции, а вечером – играли на сценах. Но отчего-то женщина-аферистка все время искала какую-то работу. То собак выгуливала, то официанткой устраивалась… Хотя нигде надолго и не задерживалась.

– Ну, это и понятно, что не задерживалась – кто же будет светиться после жульничества? – усмехнулся Крячко. – Даже дилетанты, и те знают, когда нужно делать ноги. То есть совершил преступление – и скрылся. Зарылся как можно глубже… Это же – азы!

– Может, и так, но тут вот еще что. Карцман, когда я уже выходил от него, сказал мне интересные слова. Он сказал, что если артиста, а тем более талантливого артиста, уволить из театра, он остается беспомощным вне сцены и зачастую просто не может адаптироваться вне театра и приобрести какую-то другую профессию. Я так понял, что артисты, кроме как проживать чужие жизни на сцене, ничего больше в жизни не могут. И ты знаешь, мне кажется, что он прав. Я тут ненароком подумал про мою Марию. Как бы она стала жить, лишившись по какой-то причине возможности каждый день приезжать в свой театр, выступать на сцене, репетировать… И пришел к выводу, что для нее это было бы равносильно тому, чтобы лишиться руки или ноги, или даже души. В общем, театр – это часть ее. И я так подозреваю, что большая часть. Без меня она еще как-то, может, и выжила, а вот без театра… Вот и другие артисты – то же самое. Об этом старик Карцман мне и сказал на прощание.

– Да, наверное, ты прав, – после недолгого молчания ответил Крячко. – Но тогда что же получается? А получается, что, лишившись театральных подмостков, эти двое решили создать для себя свой собственный театр. Театр, в котором они будут играть роль справедливых Робин Гудов, Деточкиных – в общем, этаких справедливых разбойников, помогать тем, кто нуждается в помощи, а заодно помогать освобождаться от нечестно заработанных денег тем, кто этого заслуживает. Кто не только богат и бесчестен, но и глуп.

– Да-да! – с жаром подтвердил Лев Иванович гипотезу Станислава. – И именно поэтому нам нужно искать нашу парочку среди тех, кого уволили в конце прошлого года или в начале нынешнего. Кстати, Карцман мне подсказал, какие театры нужно в первую очередь проверить, и дал мне целых четыре наводки! И ты угадал одну из них, собираясь съездить на Таганку. Именно там пять человек ушли в начале года. Я, конечно, не думаю, что артисты из такого знаменитого театра рискнут пойти по пути афер, но проверить все же нужно. Так что давай, действуй. А заодно узнай номера телефонов ивантеевского и чаплинского театров. Там тоже были увольнения в начале года. Карцман говорил и о Мытищах. Но в их театре был уволен только один актер-алкоголик, а он вряд ли нам подходит.

– Ну почему же не подходит? – удивился Крячко. – Алкоголики – люди непредсказуемые и вполне могут, обидевшись на весь белый свет, пойти на аферу. А может, его жена от отчаяния и желания отвлечь мужа от употребления алкоголя…

– Не думаю, – прервал Гуров Крячко. – От этого заслуженного мытищинского актера, по словам уважаемого критика, два года как ушла жена. А у нас с тобой пара артистов-аферистов, так что запойного деятеля мы будем проверять только в крайнем случае, если ничего в другом месте не сыщем. А вот в Ивантеевке были уволены пять человек из персонала. Персонал – это, конечно, не актеры, но все равно где-то рядом с театром… А кроме того, еще и в Чаплинске шесть хороших, опять же по словам Авенира Исаевича, актеров были уволены просто из-за самодурства нового худрука.

– Ага, вот это уже интересно! – воскликнул Крячко. – Даже – горячо!

– Вот и я так же подумал и решил, что завтра мы с тобой займемся этими двумя театрами. Только нужно заранее узнать их телефончики, чтобы, значит, созвониться с руководством и в срочном порядке назначить встречу.

– Так давай я сегодня и назначу на завтра, – предложил Станислав. – Время-то еще рабочее. Вот вернусь сейчас с Опером с прогулки и позвоню. Кстати, мне в голову пришла еще одна идея…

– Говори свою идею короче, а то меня время поджимает, – поторопил Крячко Лев Иванович, посмотрев на часы. – У Маши поезд уже через час, в пять двадцать отходит, а я еще даже до дому не добрался.

– Давай-ка я еще в центральные управления МВД по уголовным делам этих городов позвоню и узнаю, были ли в них совершены преступления, похожие на наши аферы. А то ориентировки ориентировками, но конкретика – она всегда лучше ориентировок.

– Хорошая мысль, Станислав Васильевич! – одобрил предложение коллеги Гуров. – Давай, действуй. Если что-то новое узнаешь, звони обязательно. Будем на основании имеющихся данных разрабатывать дальнейшую стратегию.

Крячко отключил телефон, а Гуров быстрым шагом направился к машине. По дороге он позвонил супруге и сообщил, что уже спешит домой, чтобы отвезти ее на вокзал.

28

Крячко, вернувшись в кабинет, первым делом сунул Оперу огромную кость, оставшуюся от щей, что готовились в выходные, и которую Наталья положила мужу в пакет специально для щенка. Опер с радостью и благодарностью впился в лакомство, только что не заурчав от удовольствия, а Станислав уселся за стол и включил компьютер. Через пять минут он уже набрал нужный ему номер телефона Ивантеевского музыкально-драматического театра и стал разговаривать с секретарем.

– Завтра худрук будет только во второй половине дня, – узнав, кто и по какому поводу звонит, сообщила секретарь. – Я сейчас могу у него уточнить, когда он сможет вас принять. Вы подождете минутку на линии?

– Да, конечно, подожду. Я хотя человек и занятой, но если надо… Просто не хотелось бы вашего босса вызывать в Москву для беседы. – Крячко дал понять секретарю, что встреча с ее начальством должна обязательно состояться именно завтра, и она его прекрасно поняла, потому что ответила уже через минуту: – Виктор Сергеевич согласился принять вас в два часа дня у себя в кабинете. Только не опаздывайте, у него завтра очень много всего назначено. И если вдруг у вас что-то не сложится и вы не сможете приехать, то просьба лично от худрука – позвоните и сообщите.

– Спасибо, обязательно прибуду именно к этому часу, – в тон секретарю съязвил Крячко. – А если что-то изменится, то обязательно позвоню и доложу.

Второй звонок он сделал в Музыкально-драматический театр города Чаплинска. Ему ответили не сразу, и ответившим, к некоторому удивлению Крячко, был, судя по всему, молодой человек с манерным голосом.

– Секретарь театра «Серена» вас слушает, – сказал голос, и Станислав даже на миг представил себе на том конце телефонной линии этакого тонкостанного холеного юношу почему-то с пухлыми губками, держащего телефон в ладони с оттопыренным пальчиком.

– Кхм, – откашлялся Станислав и, чтобы хоть как-то скрыть сарказм, который так и рвался из него, решил представиться как можно официальней. – Вас беспокоит старший оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД России полковник Крячко Станислав Васильевич. Могу я поговорить с художественным руководителем вашего театра?

– Вы из самой Москвы? – вдруг заволновался секретарь. – Вы по поводу кражи денег? Сейчас я вас соединю с Антоном Бенедиктовичем. Одну минутку!

В ухе у Крячко что-то щелкнуло, и заиграла какая-то мелодия, но длилась она недолго, потому что опять что-то щелкнуло, и ему ответил уже другой мужской голос – взволнованный и торопливый.

– Алло, я вас слушаю. Нашлись наши деньги?

– Деньги? – не понял Крячко. – Я звоню из Центрального управления уголовного розыска. Моя фамилия Крячко. У вас какие-то проблемы с деньгами? Я не в курсе и хочу с вами встретиться совсем по другому поводу… простите, секретарь так быстро сказал ваше имя-отчество…

– Олешик Антон Бенедиктович, – немного растерянно ответили на том конце телефонной линии. – Я думал, что звонят сказать, что нашли деньги, которые… Впрочем, это не телефонный разговор. Местная полиция уже целых две недели на одном месте топчется, и я подумал, что наше дело передали наверх.

– Вполне возможно, что и передадут, раз две недели топчутся, – усмехнулся Станислав. – Что, случилась кража из театральной кассы?

– Нет, что вы. Тут совсем другое дело… Впрочем, вы хотели завтра со мной встретиться? Во сколько? Я весь в вашем распоряжении. Дело очень и очень важное и весьма щепетильное.

– Тогда мы подъедем к вам с коллегой завтра к десяти утра прямо в театр. Вас устраивает?

– Да-да, просто отлично! Я буду ждать обязательно! – радостно ответил худрук Олешик.

– Тогда до встречи, Антон Бенедиктович, – попрощался Крячко и положил трубку.

Пару минут он сидел в глубокой задумчивости, а потом, тряхнув головой, словно соглашаясь со своими мыслями, набрал номер телефона начальника Чаплинского управления уголовного розыска и бодро произнес, когда ему ответили:

– Приветствую вас, Андрей Михайлович. Это Крячко из Главного управления беспокоит.

– Да уж, от вас от Главного управления только одни беспокойства и есть, – проворчал начальник Чаплинского угро. – Нет, чтобы помочь, а вы там небось только и думаете, как бы нам еще больше хлопот добавить. Но говори уже, Станислав Васильевич, чего тебе от нас понадобилось.

– Вот всегда вы так, Андрей Михайлович, почем зря ворчите, – с веселыми нотками сказал Станислав. – Я ведь в самом деле помочь хочу и ваших ребят от одного дела двухнедельной давности освободить. Если, конечно же, это именно то дело, которое мне нужно.

– Интересно девки пляшут, – оживился Андрей Михайлович. – Это какое же такое дело?

– Слышал я краем уха, что есть у вас в городе театр «Серена» и там вроде как что-то с деньгами у них произошло…

– А, так ты про это мошенничество спрашиваешь! – усмехнулся начальник уголовного розыска. – Так театр тут – это только одна потерпевшая сторона, да и то не главная. Основной потерпевший у нас – уважаемый в городе предприниматель Александр Андреевич Тихановский. У этого держателя сети автосалонов, а по натуре чудака и ценителя современного, так сказать, направления в театральном творчестве мошенники выманили немалую сумму, которую он должен был передать на развитие нашего театра «Серена». Если ты хоть сколько-то театрал, Станислав Васильевич, то ты, может быть, слыхал о таких дурацких, с моей точки зрения, направлениях театра, как иммерсивный театр или театр художника.

– Нет, не слышал, – ответил озадаченный Крячко. – Зато вы, Андрей Михайлович, как я посмотрю, непревзойденный знаток! Так и сыплете театральной терминологией.

– Так я тоже не в курсе был, – усмехнулся тот. – Но когда мне сам Тихановский позвонил и попросил посодействовать и взять расследование под контроль, а было это неделю назад, я такого наслушался от этого худрука! Теперь и сам сыплю театральными терминами! Олешко, кажется, его фамилия. Тихановский, конечно, нервничает. Наши сыщики расследование уже две недели ведут и даже вроде бы как все контакты Тихановского проверили, но пока все глухо.

– А контакты худрука они тоже проверяли? – поинтересовался Крячко, на что начальник Чаплинского угро неуверенно ответил:

– Вроде бы проверяли, но это тебе нужно у следователя Чугуева или Мирошника спросить. Мирошник как раз это дело расследует, и вся информация у него. А я только палец на пульсе расследования держу. У меня и без него забот полон рот – на все времени не хватает. Сам знаешь, молодежь не идет в оперативники. Это в гаишники все с удовольствием идут… А тут еще сверху план требуют по раскрываемости, так что если вы это дело себе наверх заберете, то моя благодарность не будет знать границ.

– Так уж и не будет? – хмыкнул Крячко. – Ладно, тогда мы со Львом Ивановичем Гуровым завтра прямо с утра к вам в управление заедем и решим этот вопрос.

– Заезжайте, будьте так добры! А то у меня это дело и вправду как кость в горле.

– Бывайте, Андрей Михайлович, ждите в гости.

Крячко положил трубку и снова задумался, глядя, как Опер старательно мусолит кость, и соотнося это собачье действие с последним высказыванием начальника Чаплинского уголовного розыска. Щенок учуял, что на него пристально смотрят, и с готовностью выполнить любую команду уставился на Станислава.

– Вот так, брат Опер, нужно работать! Пара звонков – и все расследование как на ладони, осталось только руку в кулак сжать и поймать того, кто на этой ладони сидит, – обратился к щенку Станислав. – Если, конечно же, версия нашего с тобой друга Гурова правильная и аферами подрабатывают бывшие артисты театра. Пока что все ниточки тянутся именно в этом направлении. А раз так, то очень уж жалко будет этих людей арестовывать. Ну а ты как думал, брат Опер! Если бы не глупость и не ханжество руководства театра, то эти актеры, кем бы они ни были, и дальше бы радовали зрителей своим искусством. А тут еще эта их благотворительность. Ведь очевидно же, что не ради собственной наживы наши артисты-аферисты стараются. И это, брат Опер, меня очень и очень смущает. Да и моего друга Гурова – тоже.

Пес внимательно вслушивался в монолог Крячко, наклонив голову и приподняв одно большое лохматое ухо, а потом тяжело вздохнул, словно понял всю горесть положения изгнанных артистов и трудный выбор Крячко и Гурова, которые должны были решить, как им поступить – по совести или выполнить профессиональный долг. Станислав еще немного посидел, поразмышляв и выстраивая версию, так как он ее видел, а потом, потрепав Опера по голове, отправился в Театр на Таганке. Раз уж намечено было сегодня проверить этот театр на предмет уволенных работников, то работу нужно было сделать до конца.

29

Вечером Гуров сам позвонил Станиславу и, не выдержав пытки сидеть дома в одиночестве, предложил Крячко встретиться и поговорить.

– Так бери такси и приезжай к нам на ужин. Тут и поговорим, – позвал Крячко друга в гости.

– Да я вроде бы как ел не так давно, – попытался отнекиваться Гуров, но Крячко был неумолим и стал соблазнять товарища разными кулинарными изысками, на которые жена Станислава была большая мастерица.

– Наталья такие пельмени приготовила – язык проглотишь. И пироги есть с капустой. Ты, Лев Иванович, мне скажи, где ты пироги лучше Натальиных ел? Так что давай не жеманься, а приезжай. Можешь и ночевать остаться. У тебя ведь там семеро по лавкам не сидят и каши не просят, – заявил Крячко.

– Ну, насчет ночевать посмотрим, а вот на чай с пирогами приеду.

Через полчаса Гуров и Крячко сидели на кухне и не торопясь пили чай с пирогами и малиновым вареньем. Наталья ушла к соседке, оставив мужчин одних – поговорить и почаевничать. Крячко подробно рассказал Льву Ивановичу о сделанных им днем звонках, а также о том, как он случайно узнал об очередной афере, произошедшей в небольшом подмосковном городе Чаплинске, и о том, что эта афера связана с местным театром «Серена».

– Подробностей самой аферы я еще не знаю, – уточнил Станислав. – Думаю, что мы с тобой завтра вместе в этот городок и наведаемся. А Ивантеевка подождет до второй половины дня. Мне известно только то, что деньги, которые украли, местный богатенький предприниматель обещал художественному руководителю местечкового театра на развитие нового направления театрального искусства – более современного и продвинутого.

– Местные опера какие версии отрабатывали – узнал? – поинтересовался Лев Иванович.

– Как я понял из пояснений Андрея Михайловича – проверяли все связи предпринимателя. А вот с театралами общались мало. А отчего так – кто ж его знает? Может, не придали этому направлению значения.

– Тогда надо будет поговорить со всеми, кто в том театре работает, а не только с худруком театра и потерпевшим предпринимателем, – в задумчивости почесал подбородок Гуров.

Полковники немного помолчали, прихлебывая время от времени чай, а потом Крячко сказал:

– Слушай, Лев Иванович, а если эти наши двое артистов-аферистов окажутся из той самой партии вытуренных чаплинским худруком актерами, то ведь нужно будет их выявлять и доказывать их причастность к аферам. А сделать это на данном этапе нелегко. Мне кажется, что, когда они узнают, что у Московского уголовного розыска появился интерес к афере с театральными денежками – притихнут и носа казать не будут. Считай, они и так за три недели две крупные аферы провернули – с театральными денежками и с освящением фундамента. Затихнут, и поди докажи, что это именно они аферисты, а не их коллеги или вообще кто-то другой. Да и показания наших свидетелей и потерпевших относительно их внешности настолько противоречивы, что под деяния нашей парочки будет сложно подвести доказательную базу.

– Тут я с тобой согласен, – вздохнул Гуров. – Заниматься благотворительностью законом не запрещено. Они поэтому и не прятались, когда деньги давали. А вот когда отнимали… Все потерпевшие видели совершенно разных людей, которые совсем не похожи друг на друга. Поди докажи, что это одна и та же парочка…

– Да доказать-то нетрудно, – горестно усмехнулся Станислав. – Только ниточку от театра, где произошли увольнения, потяни, и клубочек, я думаю, легко размотается. Но оно нам с тобой надо, а? – Крячко исподлобья посмотрел на коллегу.

– М-да, дела… – только и ответил Гуров. Но потом вдруг хитро улыбнулся и добавил: – Но у нас с тобой есть фора. У нас есть факты, которых нет у других оперативников ни в Москве, ни в Чаплинске. И если мы вычислим и поймаем наших аферистов-артистов раньше неповоротливых чаплинских оперов, то вполне возможно, что эти аферисты от нас нечаянно вдруг возьмут и сбегут. Как ты думаешь, может ведь так быть, чтобы от нас подозреваемые сбежали?

– Ну, если постараются, а мы, наоборот, их прошляпим, то, наверное, смогут и сбежать, – согласился Крячко. – Почему бы и нет? Все на этом свете возможно.

– А что ты на Таганке выяснил? – сменил Лев Иванович щекотливую тему на рабочий вопрос и сделал вид, что ему очень хочется услышать ответ на заданный вопрос.

Крячко махнул рукой и ответил:

– Да там все так, как и говорил твой дедушка-критик – обычная склока из-за ролей и денег. Группе актеров стало казаться, что режиссер и худрук намеренно не дают им играть те роли, в которых они хотят быть заняты. И к тому же у них урезали зарплату. Но двое устроились уже в другие театры, а трое, потоптавшись и помыкавшись, через неделю вернулись обратно, согласившись и на роли, и на урезанную зарплату. Так что в Театре на Таганке снова все спокойно – никаких тебе эксцессов и трений с начальством.

– Надо завтра позвонить еще в Ивантеевский угро. Ты ведь не догадался узнать у них, не было ли и там каких-нибудь афер, похожих на наши? А это упущение! – Гуров поднял указательный палец вверх.

– Точно, Лев Иванович! – Крячко хлопнул себя по колену. – И как я забыл?! Прямо из дома утром и позвоню.

– Ну, когда ты будешь звонить, когда нам уже к восьми нужно быть в Чаплинске? – ехидно спросил Гуров. – Все начальство, не важно, из какого оно ведомства, раньше девяти на работе не появляется. От дежурного же толку никакого. Вся нужная нам информация все равно только у начальника управления. Так что давай-ка завтра посмотрим по обстоятельствам, то есть что там у нас в Чаплинске выплывет. А потом уже во второй половине дня и Ивантеевкой займемся. Тебе ведь все равно туда к местному театралу на встречу нужно.

– Вот я же и говорю – зануда ты, Лев Иванович! – рассмеялся Крячко. – Но правильная зануда, это надо признать! – И он тоже поднял указательный палец, делая акцент на последнем своем высказывании.

– Ну, раз я зануда, – улыбнулся Гуров, – то пойду-ка я домой. Пройдусь пешком пару кварталов, прогуляюсь перед сном. Проводишь?

– Да, пожалуй, тоже пройдусь с тобой, – кивнул Станислав, вставая из-за стола и следуя за другом в коридор. – Только Наталью нужно предупредить, чтоб не потеряла меня, вернувшись от соседки.

30

В восемь утра следующего дня Крячко и Гуров уже входили в двери управления Чаплинского уголовного розыска. Предъявив документы дежурному, они поинтересовались, на месте ли уже оперуполномоченный Мирошник Игорь Викентьевич.

– На месте, – буркнул полусонный дежурный. – И не уже, а еще. Он еще ночью был поднят по тревоге. На его участке ЧП. Он только час назад вернулся с места происшествия и теперь сидит у себя в кабинете отчеты пишет. Сто пятнадцатый кабинет. Налево по коридору, – пояснил дежурный и махнул рукой, указывая, в каком направлении нужно идти.

В кабинете под номером сто пятнадцать сидели двое оперативников примерно одного возраста, которые при их появлении даже головы не подняли, а продолжали что-то печатать на клавиатуре. Ни Гуров, ни Крячко не знали в лицо Мирошника, а поэтому, поздоровавшись, Лев Иванович поинтересовался:

– Кто тут у вас Игорь Викентьевич? Мы из Центрального управления.

Отозвался парень лет двадцати пяти, черноволосый и с весьма серьезным лицом. Не отрывая глаз от монитора, он сказал:

– Я и есть тот, кто вам нужен. Вы садитесь, на что найдете. Я сейчас до точки допишу, чтоб с мысли не сбиться, и поговорим. Лады?

– Лады, – откликнулся Крячко и огляделся. В этом небольшом кабинете, как и в кабинете у них с Гуровым, был только один стул. Его он отдал Льву Ивановичу, а сам пристроился на подоконнике у открытого окна и осмотрел помещение – тесное, с ободранными стенами и старыми деревянными окнами.

– Отчего у вас ремонт не сделают? – бодрым голосом спросил Крячко. – Сейчас специально на это деньги всем структурам выделяют.

Этот вопрос заставил-таки обоих местных оперативников оторваться от писанины и посмотреть на Крячко. И этот взгляд явно выражал нелюбовь к столичным «штучкам», которые приехали к ним в городок и пытаются учить жизни.

– А нам и так неплохо, – ответил Мирошник, чуть отодвинулся от края стола и развалился на стуле. – Слушаю вас, господа столичные. Чем мы вам тут угодить можем?

– Ну, во‐первых, – с едва скрываемым раздражением проговорил Гуров, – не стоит с нами разговаривать таким тоном, Игорь Викентьевич. Мы с вами все-таки на службе, а не на корпоративной вечеринке, и субординацию со старшими по званию никто не отменял. А во‐вторых, если ваш начальник вам еще не сообщил, что мы прибудем и нам нужно подготовить для ознакомления дело Тихановского – Олешика, то это упущение вашего начальства, а не наше.

– А, так вы приехали забрать документы по Тихановскому! – раздался голос второго оперативника. – Так это ко мне, пожалуйста. Наш Андрей Михайлович вечно нас с Игорем путает. Дело в том, что моя фамилия тоже Мирошник. Мы двоюродные братья, и имена у нас одинаковые, только вот отчества разные. Он Викентьевич, а я Витальевич, – рассмеялся светловолосый оперативник. – Так что все вопросы – ко мне.

– Интересно девки пляшут, как сказал бы ваш рассеянный начальник, – ухмыльнулся необидчивый Крячко. – Да у вас тут целая династия, что ли, работает?

– Ну, не совсем, – ответил Игорь Витальевич. – У меня отец работает участковым, а у брата, – он кивнул в сторону хмурого черноволосого Игоря, – отец в ГАИ всю жизнь проработал.

– А вы, значит, решили идти в оперативники, – с удивлением мотнул головой Гуров. Он уже ни на кого не сердился. Очень уж ему пришлось по душе, что братья в одном кабинете работают. – Ну, тогда давай, Игорь Витальевич, докладывай по делу Тихановского. Что и как.

Парень вдруг стал серьезным и деловым, достал из сейфа папку и протянул ее Гурову.

– Вот, тут все данные. А суть дела такова. К нам с заявлением обратился гражданин Тихановский Александр Андреевич. В заявлении он указал, что некто, похожий на личного секретаря художественного руководителя музыкально-драматического театра «Серена», забрал у него, гражданина Тихановского, четыре миллиона долларов, которые секретарь должен был отдать своему начальнику – Олешику Антону Бенедиктовичу. Деньги Тихановским были добровольно переданы для развития местного театра. Как объяснил сам художественный руководитель – деньги должны были пойти на внутренний ремонт, реконструкцию, а также на заказ и покупку новых декораций. Но в ходе следствия я выяснил, что секретарь Олешика – Кулешов Владимир Анатольевич – на момент передачи денег находился рядом со своим боссом. То есть у него было неопровержимое алиби на момент преступления.

– А не мог ли Олешик специально создать алиби своему секретарю? – спросил Гуров, вспоминая похожую ситуацию с деньгами, пожертвованными на храм. – Они точно не договаривались кинуть своего дарителя?

– А смысл? – не понял оперативник. – Думали, что им еще раз денег отвалят на реконструкцию? Да нет, тут все чисто. Алиби подтверждают и актеры, которые видели Кулешова в это же время именно в театре, а не еще где-то.

– Значит, получается, что Тихановский отдал деньги кому-то, очень похожему на Кулешова? – уточнил Крячко. – Причем настолько похожему, что даже сомнений в том, что это другой человек, не возникло?

– Кхм, – кашлянул в кулак Мирошник. – Ну, сомнения у него возникли. Но только после того, как человек с деньгами вышел на улицу и сел в такси. По утверждению Тихановского, он лично из окна видел, как тот садился в машину. А потом он вспомнил, что у секретаря Олешика есть свой личный новенький автомобильчик, и вот тут-то у него и появились подозрения. Он сразу же позвонил Олешику. Тут-то обман и выплыл наружу. Тихановский сразу же отправился писать заявление. Во время снятия показаний оказалось, что Кулешова Тихановский до кражи денег видел только два раза: один раз мельком, а второй – всего пару минут, когда знакомился с ним в кабинете худрука. В ходе расследования я узнал, что Кулешов у Олешика только два месяца служит секретарем. А до него была женщина – Светлана Владимировна.

– Работали, значит, по горячим следам? – уточнил Гуров, внимательно просматривающий во время рассказа оперативника документы. – Я смотрю, вы и таксиста нашли и опросили. И он заявил, что мужчина был не один, а с женщиной, но она все время оставалась в машине и не снимала темных солнцезащитных очков. Мужчина тоже был в очках, но когда входил в здание, где расположен офис Тихановского, очки снял, а потом, когда вышел – снова надел. Так?

– Точно так, – кивнул оперативник. – Но таксист сказал, что высадил пару на автобусной остановке на улице Первомайской. А забирал их с улицы Ленина, от центральной библиотеки.

– Концы – в воду… – прокомментировал сложившуюся с расследованием ситуацию Крячко.

– Как-то так, – пожал плечами Мирошник. – Я за эти две недели всех, кого мог, из окружения Олешика и Тихановского опросил, но пока ничего существенного не узнал.

– Лады, – захлопнул папку Гуров. – Мы дело наверх забираем. Так что можешь вздохнуть спокойно.

– Вздохнуть-то спокойно как раз и не получится, – улыбнулся хорошей светлой улыбкой Игорь Витальевич. – Потому как расследовать всегда есть что. То одно, то другое. Так что тут вздыхай не вздыхай, а дел от этого не убавится.

– Такая уж у нас работа, ребята, – откликнулся Гуров, а Крячко, прощаясь, добавил, повернувшись к черноволосому Игорю Мирошнику:

– А ремонт все равно сделать нужно. Вы там своему Андрею Михайловичу намекните, что, мол, очень недовольны условиями работы и вообще потолок скоро на голову упадет.

– Да говорили уже, и не раз! – махнул рукой Мирошник – тот, который Игорь Викентьевич. – Вы уж меня извините, что резко с вами говорил. Совсем уже замотались тут. Ночь не спал, а тут еще за ремонт укоряют…

– Ничего, молодой еще, обкатаешься, – сказал Крячко и вышел следом за Гуровым.

– Что, теперь в театр? – Лев Иванович вышел на улицу и, остановившись, прищурился, взглянув на яркое солнце. – Давай-ка сделаем так. Пока ты с худруком и его секретарем беседуешь, я с актерским составом пообщаюсь. Если кого-то можно застать в театре утром. В общем, кого поймаю, тот и мой, – улыбнулся Гуров и зашагал к машине.

31

В фойе театра было прохладно, и Крячко с удовольствием бы остался в этом оазисе, но на входе охранник позвонил в кабинет начальника, и к ним спустился тот самый манерный молодой человек, с которым Станислав вчера говорил по телефону. Поджав пухлые, как у девицы, губки, Владимир Анатольевич Кулешов пригласил обоих полковников следовать за собой, но Гуров остановился на полдороге к большой лестнице, к которой они шли, и спросил:

– Владимир Анатольевич, пока мой коллега с вами беседует и выясняет подробности, могу ли я поговорить с кем-нибудь из актеров или еще с кем-то, кто работает у вас в театре? Есть кто-нибудь сейчас на рабочем месте?

– Конечно же есть, – томно ответствовал секретарь. – У нас рабочий день с восьми часов. И все обязаны находиться на своих рабочих местах независимо от того, когда назначена репетиция. Сцена, уборные актеров и общая зала для собраний – вон в том направлении, – Кулешов небрежно махнул тонкой кистью направо. – Не заблудитесь? А то подождите тут, и я спущусь и провожу вас.

– Нет, спасибо, – ответил Гуров. – Я не заблужусь. Вы лучше вместе со своим начальником ответьте на вопросы Станислава Васильевича. Это очень важно для следствия, – добавил он, нахмурив брови, чтобы придать своему лицу большую серьезность и значимость.

На самом деле Гуров просто не желал, чтобы этот манерный тип ходил за ним по пятам и вынюхивал то, о чем он, Гуров, будет разговаривать с людьми. А поговорить он с ними хотел о худруке и об его руководстве.

Лев Иванович все-таки заблудился. Поворотов и бесчисленных, словно лабиринтов, комнат и подсобных помещений было много, а длинные и полутемные коридоры выводили его иногда то в тупик, а то и в какой-нибудь склад, где грудой был навален реквизит и в беспорядке стояли декорации. В конце концов, окончательно заплутав, он был вынужден крикнуть в очередную полутемную комнату, в которую заглянул, открыв дверь:

– Есть тут кто? Люди!

К его удивлению и большой радости, из полутьмы ему отозвалось не эхо, а живой человеческий голос, а потом и зажегся свет. Гуров оказался в гримерке или, может, в костюмерной. Кругом были зеркала, вешалки с висевшими на них костюмами, стулья, пуфы, на которых были разложены стопки разных шляп и шляпок, париков, а на столиках возле зеркал стояли разные баночки, скляночки, пузырьки и коробочки. Пахло в комнате сладко-горькой смесью нафталина, духов, пудры и ветхого тряпья. В общем, всем тем, чем обычно пахнет в старых театрах на той их половине, куда не заходят праздные зрители.

– Здравствуйте! – громко поздоровался Гуров, всматриваясь в глубь комнаты и совершенно не понимая, откуда из какой ее части ему только что ответили. Кругом было пусто. Но тут один из костюмов, что висел на одной из дальних вешалок, вдруг зашевелился, отодвинулся в сторону, и из-за него, легко маневрируя среди мебели и реквизита, вышла дородная и довольно высокая женщина. Даже Гуров рядом с ней казался щуплым и невысоким.

– Посторонним вход в костюмерную запрещен, – оглядев вошедшего с головы до ног, заявила великанша.

– Я не совсем посторонний, – приветливо улыбнулся Лев Иванович женщине. – Я должностное лицо, находящееся при исполнении. Полковник Гуров, уголовный розыск, – представился он. – Прибыл из Москвы для расследования…

– Это по поводу тех денег, что давали нашему Лешику на то, чтобы он театр превратил в публичный дом? – усмехнулась женщина и воскликнула: – Так им всем и надо!.. А вы даже и не ищите никого, – вдруг шепотом заговорила она, наклонившись к Гурову так, что ее огромный бюст оказался прямо у глаз полковника. – Не стоит искать эти деньги. Ну их к собакам. Не нужно нам в театре никаких нововведений. К нам и так зритель в последний год почти не ходит. На что тут смотреть? На тот срам, который эти двое устроили? Половину актеров поувольняли, а вторая тоже подумывает, куда бы отсюда подальше сбежать. Вот только некуда тут бежать у нас. Город маленький, провинциальный, театр только один, – вздохнула она, а потом безо всякого перехода протянула Гурову свою большую и, как оказалось, очень мягкую руку. – Анна Петровна Герц. Я костюмер театра, а по совместительству и гример. У нас текучка ужасная в последнее время образовалась. Приходится за двоих работать, – снова вздохнула женщина, и ее огромная грудь колыхнулась перед носом Гурова.

– Так вот, Анна Петровна, я как раз и хотел узнать о том, какие у вас тут в театре проблемы и много ли человек было уволено. Нам в Москву, – полковник поднял глаза к потолку, давая понять даме, что он имеет в виду больших начальников в Москве, а не себя, – поступили звоночки, вы меня понимаете… – Гуров сделал значительную паузу, – что ваш художественный руководитель незаконно увольняет заслуженных актеров и за… – Гуров оглянулся по сторонам и, понизив голос, зашептал: – За взятки устраивает на их места совершенно некомпетентных особ. Не разбирающихся ни в театральном искусстве, ни даже в литературе.

– Да-да, все это правда, – закивала Анна Петровна, взяла Гурова за руку и повела его куда-то в глубину комнаты.

Пройдя сквозь строй вешалок и через ряд зеркал, они очутились в закутке, где стоял столик, пара стульев, плита и очень маленький холодильник.

– Садитесь, – скомандовала полковнику Анна Петровна. – А я налью нам чаю. Или вы любите кофе? – поинтересовалась она, сделав фонетический акцент на букве «ф».

– А дайте мне лучше стаканчик холодной воды, если есть, – попросил Лев Иванович. – А то такая духота тут у вас, что даже глаза у меня и те высохли.

– Духота? – удивилась Анна Петровна. – А мне кажется, что наоборот – прохладно в помещении. Но это у меня особенность такая, вы на это не обращайте внимания. Надо мной все всегда в этом плане шутят: мол, с ее-то габаритами еще и постоянно мерзнет.

Костюмерша налила Гурову воды, и он залпом и с большим удовольствием ее выпил. Женщина налила ему еще, но стакан в руки не дала, а поставила рядом.

– Холодная вода в жаркую погоду очень вредна для здоровья, – мягко сказала она, чем и напомнила Гурову жену, которая постоянно следила за его здоровьем, запрещая ему, в том числе, пить холодную воду в жару.

– Знаете, а ведь у меня жена актриса, – неожиданно для себя самого разоткровенничался Лев Иванович. Он отчего-то чувствовал себя очень уютно рядом с этой огромной женщиной.

Анна Петровна улыбнулась, но ничего не ответила. Она налила себе в чашку горячего чая и села напротив Гурова.

– Скажите, Анна Петровна, вы ведь хорошо знаете всех, кто работал в театре и кого уволили в начале этого года?

– Конечно! – немного удивленно воскликнула костюмерша. – Я двадцать лет тут работаю. Все замечательные люди, просто замечательные! Один только Алексей Иванович Сенечкин с супругой Аличкой Сергеевной чего стоят! Алексей Иванович потомственный, заслуженный актер! А Мариночка Нестерова! А Лелик, вернее, Леонид Иванович Крестов! А Пришибайло Нестор Петрович! Он вообще старейшина нашего театра, еще Раневскую и Райкина лично знавал, – с жаром стала перечислять уволенных актеров Анна Петровна, прижав обе ладони к груди. – Так жаль всех-всех, кого уволил этот наш Лешик! Простите мне мои эмоции, но вся труппа и персонал так называют худрука Олешика. Лешик – и больше никак! Он как пришел, так у нас тут как в глухом лесу стало – зрителей и калачом ни на один спектакль не заманишь! Три калеки ходят да молодежь, чтобы на полуодетую Офелию посмотреть да попохабничать.

– Грустно тут у вас все, – сочувственно произнес Гуров. – И как же теперь жить тем, кого уволили? Ведь актеры – народ особенный, их трудно на другое занятие перестроить. Мало кто из них себя в другой профессии реализовать сможет…

– Ой, правы вы, полковник! Ой, как правы, – согласилась Анна Петровна. – Вот взять хотя бы нашего секретаря, Светлану Владимировну. Ее, к слову сказать, худрук тоже с месяц назад выставил за дверь, заменив на это… – Анна Петровна повертела кистью руки перед собой. – Так она как была секретарем, так после увольнения себя и реализовала как секретарь, устроившись в частное агентство недвижимости. А как в нашем актерском мире реализоваться, если ты Отелло, к примеру, или шут короля Лира? Как, я спрашиваю? Никак. Вот то-то и оно. Поэтому встали наши лучшие актеры на биржу и ждут, когда им хоть какая-то работа по душе попадется. Да только чему у нас в городке попадаться? – костюмерша безнадежно махнула рукой.

– А в Москву никто из них не пробовал пристроиться в какой-нибудь театр? – закинул наживку Лев Иванович.

– Ах, ну что вы! Конечно же, пытались. Не все, правда, но вот Аличка Сергеевна и Алексей Иванович пытались. Они у нас самые лучшие в театре актеры были. Главные роли всегда играли. Но кому в столице нужны актеры с периферии? Там и своих, столичных, девать некуда. Аличка, насколько я знаю, пыталась и на других работах работать – официанткой, например, или в детском садике воспитателем. Но не получилось у нее что-то, уж не знаю подробностей. Мужчинам-актерам сменить профессию еще сложнее, им нужно через себя переступить, забыть, что они творческие люди, и научиться что-то делать руками. Но Алексей Иванович – он вырос в театре и вне его себя вообще не мыслит.

– А скажите, Анна Петровна, вы давно эту супружескую чету видели? Они в театр приходят?

– Конечно! Конечно, приходят! Каждую пятницу у нас бывают. И на спектакли иногда приходят. Но только на старые постановки, что еще в репертуаре остались.

– А их фотографии у вас есть? Мне просто интересно стало на них посмотреть, – наклонился к женщине Гуров. – Вы так о них отзываетесь хорошо, интересно рассказываете. Они молоды?

– Не то чтобы молоды, но и не старые, – с удовольствием отозвалась на похвалу костюмерша. – Средних лет оба. Алексею Ивановичу – сорок семь, а Аличке сорок пять в этом году исполнилось, в январе. Но она такая хрупкая, что выглядит на десять лет моложе своего возраста. А фотографию… Так вы в фойе на входе посмотрите. У нас там фотогалерея заслуженных артистов нашего театра. Мы Лешику не позволили ничьи фотографии оттуда снимать. Иначе, сказали, уйдем всем составом, и пусть он сам за всю труппу отдувается на своих дурацких постановках, – заявила Анна Петровна. – Фотографии подписаны, так что вполне даже их и узнаете.

– Спасибо, обязательно посмотрю, когда буду уходить, – сказал Гуров и засобирался. – Спасибо вам, Анна Петровна, за беседу. Очень познавательно. Только вот чего я не пойму. Секретарь мне сказал, что вроде бы как все актеры и персонал уже должны быть на работе, а я, пока бродил по театру, ни одной живой души, кроме вас, не встретил.

– Ай, не обращайте на слова этого секретаришки внимания, – махнула большой рукой костюмерша. – Много ли он знает – кому и когда приходить! У нас как было заведено к одиннадцати на репетицию приходить – так все и приходят. А раньше… Ну что тут делать раньше? По нашим лабиринтам как Призрак Оперы бродить? А вы хотели и с другими людьми поговорить?

– Хотел, – согласился Гуров. – И если получится, то дождусь и поговорю.

– Поговорите, поговорите. Вам все хором скажут, что у нас тут произвол и самодурство и терпеть это все безобразие уже сил наших нет.

– Еще раз спасибо и до свидания, Анна Петровна, – попрощался Гуров и хотел было уже уходить, но понял, что сам он из этих театральных лабиринтов в жизни не выйдет, а потому попросил: – Сделайте одолжение, Анна Петровна, выведите меня из ваших катакомб, а то я тут у вас точно останусь и буду как тот самый упомянутый вами Призрак Оперы бродить до скончания веков.

Великанша добродушно рассмеялась и любезно согласилась проводить полковника к выходу в фойе театра.

32

Проведя Гурова до коридора, что напрямую выводил в главное фойе, Анна Петровна удалилась, а Лев Иванович подошел к охраннику – седоусому и лохматому дядечке – и поинтересовался, не выходил ли от начальника его коллега.

– Нет, еще беседуют, – ответил охранник. – Вас проводить в кабинет или тут подождете?

– Подожду, – кивнул Гуров и на всякий случай спросил: – А что, никто из актеров еще не приходил?

– Нет, – охранник посмотрел на часы. – Они только через полчаса подходить начнут. Начальство, а вернее, режиссер театра и худрук ногами топочут, сердятся, что люди не приходят во сколько положено, а поделать ничего не могут, – усмехнулся дядечка.

– Понятно, – покивал Гуров. – Не любят, значит, у вас начальство, не уважают…

– Да уж… – с многозначительным видом вздохнул седоусый охранник, но распространяться далее на эту тему не стал и уткнулся в кроссворд.

Гуров огляделся и, усмотрев на одной из стен галерею фотографий, направился к ней и стал рассматривать фотопортреты. Вдруг его взгляд наткнулся на знакомые черты, и он, остановившись, прочитал фамилию, имя и отчество актрисы, которая показалась ему знакомой.

– Так вот ты какая, Сенечкина Алина Сергеевна, – пробормотал Лев Иванович.

Гуров наметанным взглядом сразу же узнал в этой миловидной женщине средних лет ту самую даму, фоторобот которой был составлен со слов свидетелей, говоривших о ней как о благодетельнице. Рядом с фотографией улыбающейся жизнерадостной женщины висел фотопортрет мужчины с суровым взглядом, но с мягкими чертами симпатичного и доброго в целом лица. Подпись гласила, что это и есть заслуженный артист России Сенечкин Алексей Иванович, с которым так незаслуженно обошлись и выставили вон из театра. На фоторобот, сделанный по описанию Беломорканала, он был похож лишь отчасти. Но стоит учитывать, что на момент, когда нищий видел мужчину, дававшему ему деньги, на нем были солнцезащитные очки и кепка. Но вот Мария Ильинична, которая свела священника с Костюшкиными, точно описала его портрет, и теперь, глядя на Сенечкина, Гуров даже не сомневался, что перед ним именно тот мужчина, который работал в паре с Алиной Сергеевной.

– Чем это ты тут, Лев Иванович, любуешься? – раздался за спиной Гурова голос Крячко.

Полковник обернулся и, убедившись, что Станислав один, без сопровождающего его томного секретаря, ответил, показывая на фото супругов Сенечкиных:

– А ты тоже вместе со мной полюбуйся, Станислав Васильевич, вот на этих двоих и скажи, кого они тебе напоминают.

Крячко внимательно посмотрел на фотопортреты и, тихонько присвистнув, сказал:

– Похоже, что поездка в Ивантеевку у нас отменяется. Придется нам задержаться в Чаплинске.

– Угу, – задумчиво согласился Лев Иванович. – Вот и я об этом же самом подумал. Но нам нужно найти этих персонажей как-то так, чтобы, во‐первых, их не вспугнуть, а во‐вторых, чтобы о том, что мы ими интересуемся, не узнали те, кому этого знать совсем не обязательно.

– Надо узнать их адрес, но только не у худрука. Может, кто-то из актеров знает? Они ведь тут одна семья. Так, что ли? – предположил Крячко.

– Никого пока, кроме костюмерши и охранника, тут нет. Но охранники у меня доверия не вызывают. Они все всегда начальству докладывают. А нам это надо?

– Нет, не надо, – согласился Станислав. – Остается костюмерша.

– Нет уж, уволь меня от возвращения в лабиринты театра, – покачал головой Гуров. – Я и так оттуда еле вышел. Так что лучше давай-ка подождем кого-нибудь из труппы.

– Может, перекусим, а потом вернемся? – Крячко вопросительно глянул на друга. – Я утром только чаю глотнул, и так теперь есть хочется! А они, – он махнул рукой на фотографии Сенечкиных, – от нас никуда не денутся.

– Согласен. Только вот где в этом городишке можно перекусить? У охранника, что ли, спросить?

Гуров направился к столу охраны, но в это время в вестибюль, запыхавшись, ворвалась словно ураган Анна Петровна. Она схватила Гурова за руку, словно боялась, что он сейчас убежит от нее, и, тяжело дыша, произнесла:

– Как хорошо, что вы еще не ушли! Я думала, что не застану вас. Просто я вспомнила одну вещь. Может, она никак не связана ни с расследованием, ни вообще с театром, но интуиция подсказала мне, что я обязательно должна вам о ней рассказать!

– Анна Петровна, познакомьтесь с моим коллегой – полковник Крячко Станислав Васильевич, – повернулся Гуров к подходившему к ним Крячко. – Мы с большим удовольствием выслушаем вас, тем более что у нас тут возник еще один неотложный к вам вопрос.

Герц покосилась на охранника и потянула Гурова за какую-то колонну.

– Идемте сюда. Нам ни к чему лишние уши.

Гуров улыбнулся, посмотрел на Крячко, обалдевший вид которого говорил о том, как он был впечатлен габаритами дамы, и послушно последовал за Анной Петровной. Когда они отошли подальше от охранника, костюмерша, наклонившись к самому уху Гурова, громко зашептала:

– Третьего дня пришел нас навестить наш старейший актер – Нестор Петрович Пришибайло. Я уже говорила вам про него. Так вот, он рассказал мне, а вернее, всей труппе, когда мы в перерыве между репетициями чаевничали, что накануне он обнаружил у себя в почтовом ящике конверт. А в конверте, – Анна Петровна настороженно огляделась вокруг, – была целая куча денег! Он, правда, не уточнил, сколько именно, но сказал, что этих денег ему хватит, чтобы безбедно прожить несколько лет. Пенсия, которую он получает, такая маленькая, что ее едва хватает на месяц, и то только на покупку продуктов и оплату квартиры, – расстроенно покачала она головой. – А ведь он человек пожилой и одинокий. Ему и лекарства нужны, и витамины разные, и одежда, в конце концов, какая-никакая.

– А он не сказал, кто ему эти деньги подложил? – заговорщицки зашептал в ответ Гуров. – Может, на конверте что-то написано было или письмо какое-то было приложено?

– Адреса не было, – уверенно ответила Анна Петровна. – А вот записочка была. Но не от руки написанная, а отпечатанная. Причем на пишущей машинке, а не на компьютере, что по нынешним временам редкость.

– Интересно, интересно, и что в той записочке было сказано? – Крячко тоже наклонился к костюмерше.

Та улыбнулась Станиславу, но потом, глядя на Гурова, ответила:

– Дословно там было написано так: «Милейшему Нестору Петровичу, с уважением, от поклонников его таланта». Это чтобы он не сомневался, что это ему, значит, прислали, а не ошиблись адресом.

– Удивительные дела тут у вас творятся! – сказал Гуров Анне Петровне и, взяв великаншу под локоток, спросил: – А больше таких подарков никому из уволенных артистов не присылали?

– А вот этого я не знаю, – с сожалением вздохнула Герц. – К нам ведь после увольнения, кроме Нестора Петровича и супругов Сенечкиных, никто и не ходит.

– А вы, Анна Петровна, случайно не знаете адреса Сенечкиных, Нестора Петровича и других уволенных актеров? – оглядевшись по сторонам, словно их мог кто-то услышать, спросил Крячко. – Нам очень хотелось бы с ними побеседовать. Вдруг и другим были такие же презенты от поклонников?

– От таких поклонников и я бы не отказалась, – кокетливо сказала Анна Петровна и смутилась от такой своей смелости. – К большому сожалению, я знаю адрес только Нестора Петровича, – вздохнула она. – И то только потому, что иногда по его просьбе привожу ему продукты и лекарства, которые он мне заказывает, когда приболеет. Я вообще не очень общительная женщина. Только на работе и общаюсь с людьми – стесняюсь.

– Ну, по вам, Анна Петровна, не скажешь, что вы необщительная, – с усмешкой сказал костюмерше Гуров. – Вы мне столько всего интересного сегодня рассказали…

– Просто вы мне понравились, – снова смутилась Герц. – Поэтому я и разговорилась.

Пришла очередь смущаться Гурова, потому что Крячко посмотрел на друга с нескрываемым ехидством.

– Да, он у нас такой – полковник Гуров, – кивнул Станислав. – Он всем женщинам нравится.

– Что ж, Анна Петровна, – Гуров проигнорировал насмешливый выпад Крячко и, чтобы как-то замять свое смущение, решил сменить тему. – Давайте нам адрес хотя бы Нестора Петровича. Поговорим сначала с ним, а потом уже, если он нам не подскажет адреса своих коллег по несчастью…

– Подскажет, подскажет, – заверила Гурова Анна Петровна. – Он со всеми актерами связь поддерживает – и с уволенными, и с теми, кто пока еще работает. И насколько я знаю, он и в гостях у всех побывал, а значит, и адреса должен помнить.

– Что ж, тогда совсем все замечательно выходит, – Гуров достал записную книжку и под диктовку костюмерши записал адрес Пришибайло. – Разрешите откланяться. Приятно было познакомиться. – Гуров взял большую и мягкую руку костюмерши в свою и поцеловал, смутив ее тем самым еще больше.

Крячко же осталось только откашляться и молча поклониться великанше.

33

– Так что – едем к Пришибайло? – спросил Крячко, когда они с Гуровым дошли до машины. – Что-то мне подсказывает, что эти деньги, которые он получил от так называемых поклонников, дело наших артистов-аферистов.

– А вернее, четы Сенечкиных, – добавил Лев Иванович, садясь на место водителя. – И еще мне кажется, что этот патриарх чаплинского театра не единственный, кому денежки были подложены в почтовый ящик. А деньги-то наверняка из тех, что должны были пойти на беспредел… вернее, на передел театра, – усмехнулся он, заводя мотор.

– М-да, дела… – задумавшись, сказал Станислав и не стал спорить с Гуровым. Он тоже понимал, что им предстоит нелегкий день. Не в смысле тяжелого сыщицкого труда и поиска, а в смысле решения, которое они должны будут принять со Львом Ивановичем после того, как напрямую выйдут на подозреваемых и… Что будет после этого «и», Крячко и волновало сейчас больше всего.

Нестора Петровича – милого и чем-то немного похожего на постаревшего Винни-Пуха – они застали дома. Он одевался для выхода в магазин и был бодр и благодушно настроен, но как только полковники представились ему, он сразу же сник и запричитал:

– Я так и знал, так и знал, что это дело добром не кончится… Деньги – они никогда и никого до добра не доводили. А уж тем более легкие, как сейчас говорят – халявные деньги.

– Вы о чем это, Нестор Петрович? – поинтересовался Гуров. – Мы ведь еще даже не сказали, зачем к вам пришли, а вы о деньгах каких-то речь ведете.

– Ну как же, как же, – пробормотал Пришибайло. – Мне ведь и так понятно, что из уголовного отдела ко мне только из-за этого странного конверта с деньгами и могут прийти. А для чего же еще вдруг понадобился вам старый и никому не нужный актер чаплинского театра?

– А вот давайте мы с вами пройдем в комнату и поговорим, Нестор Петрович, – Крячко сделал шаг навстречу хозяину, давая ему понять, что разговор может быть долгим и не предназначен для ушей любопытных соседей.

Пришибайло со вздохом отступил, пропуская в дом непрошеных гостей.

– Нестор Петрович, – начал беседу Гуров уже в квартире. – Расскажите нам историю с деньгами, оказавшимися в вашем почтовом ящике. Вы конвертик и записку сохранили?

– Ах, ну зачем же? Нет, конечно же, ничего я не сохранил! – с отчаянием в голосе воскликнул старый актер. – Если бы я знал, что так будет… То есть что вы придете и будете интересоваться… Надо было мне сразу отнести эти деньги в полицию и сдать их. Но я подумал, что раз не одному мне пришло такое счастье…

– Простите, что перебиваю, – извинился Станислав. – Мы так поняли, что не только вам прислали такие конверты?

– Да-да, не только мне! – оживился Нестор Петрович. – И Леонид Иванович, и Мариночка тоже получили такие конверты. Большие, очень большие деньги!

– Это вы про Крестова и Нестерову сейчас говорили? – уточнил Гуров. – А Сенечкины – они тоже такой конверт получили?

– Алеша и Аличка? – Пришибайло задумался, а потом покачал головой и ответил: – А вот про них я не знаю. Мне звонили только Марина Нестерова и Леня Крестов. Я от них и узнал, что им тоже в почтовые ящики были опущены конверты. И записки точно такого же содержания, как и моя.

– От поклонников? – располагающе улыбнулся Гуров.

– Да, именно так и было написано – от поклонников таланта, – уныло сказал Нестор Петрович. – А что? Что это за деньги такие, что ими интересуются в вашем учреждении? Это криминал?

– Разбираемся, – пожал плечами Крячко. – А как разберемся, так скажем.

– Мне, наверное, нужно отдать эти деньги вам? – с тоской в голосе спросил Нестор Петрович и опустил голову. – Но часть я уже потратил. Немного, правда, я только на лекарства брал и вот на этот прибор, – он указал на аппарат для измерения давления, который стоял на столе. – Давление в последнее время что-то очень уж высокое, – извиняющимся тоном сказал актер.

– Нет, деньги оставьте себе, – неожиданно для себя самого произнес Гуров. – Мы ведь пока еще не выяснили их происхождение. Может, они никакого отношения к преступлению и не имеют.

– А вы какое-то преступление расследуете? – насторожился старик.

– На то мы и уголовный розыск, чтобы преступления расследовать, – пояснил Крячко. – Да вы не переживайте, Нестор Петрович. Мы ведь просто поговорить приехали. Узнать у вас адреса ваших коллег по театру. Тех, кого уволила вместе с вами новая администрация.

– Да я-то ни на кого не в обиде, – вздохнул Пришибайло. – Я уже старый для театра, надо и молодым дорогу давать, я ведь понимаю. Но зачем же было Алешу с Алиночкой и Марину с Леней увольнять?! Они замечательные актеры! Просто замечательные! Видели бы вы Алексея Ивановича в роли Яго! – неожиданно оживился Нестор Петрович. – Это, я вам скажу, высший класс! Так изумительно играл Яго только знаменитый в позапрошлом веке Александр Иванович Южин!

– Охотно верим, – прервал восторги Нестора Петровича Гуров. – Так вы нам дадите адреса ваших коллег? Особо нас интересуют супруги Сенечкины – Алексей и Алина. Ведь вы сами сказали, что не знаете, получали ли они конверт с деньгами, как и все остальные, или нет. Вот об этом мы и хотим узнать у них самих.

– Да, конечно же, я сейчас только свою записную книжку возьму. А то память, знаете ли, у меня на адреса плохая. Вот прочесть монолог Чацкого или короля Лира – это запросто, а с цифрами и названиями улиц – просто беда!

Пока Пришибайло ходил за записной книжкой, Крячко спросил Гурова:

– Лев Иванович, ну как мы деньги изымать у людей будем? Я не только об этом старике говорю, ты же понимаешь. Я вообще. Как-то рука не поднимается.

– Не береди мне душу, – отозвался Лев Иванович. – Думаешь, что я сам этим вопросом уже второй день не задаюсь? Меня совесть уже так замучила, что хоть иди и рапорт об отставке пиши.

– Вот, нашел, – Нестор Петрович вошел в комнату и, нацепив на нос старенькие очки со сломанной дужкой, обмотанной изолентой, начал листать книжечку. – Записывайте, – поднял он голову и как-то страдальчески посмотрел на обоих полковников. – Адрес Сенечкиных: Калининградская улица, дом семнадцать, квартира один. Правда, их сейчас и дома-то не застанешь. Они все больше в Москве. То квартирку там снимут, потому как Аличка подработку в каком-нибудь районе города нашла, то просто в поисках работы. Так что… А вот, – старик-актер полистал маленькую красную книжицу, – вот адреса Мариночки и Лени. Они в одном доме живут, только в разных подъездах…

* * *

Гуров и Крячко Сенечкиных дома не застали. Соседка им сказала, что они уже дня два как уехали то ли на дачу, то ли в столицу и дома не появляются.

– А у них что же, и дача есть? – поинтересовался Станислав у востроносой старушки, которая выглянула в ответ на их настойчивые звонки в двери квартиры Сенечкиных.

– Ну, это принято сейчас говорить так – дача, мол. Но это просто домик в деревне. В какой деревне? Не помню я, в какой. Аличка вроде бы и говорила, да вот запамятовала я. А вы их что ищете-то? Может, передать им что-то нужно?

– Нет, бабушка, спасибо, не нужно ничего передавать. Мы позже еще раз придем, – ответил Крячко, и они с Львом Ивановичем вышли из подъезда.

– И что теперь будем делать? – вздохнул Гуров. – Их тут можно до морковкина заговенья ждать и не дождаться. У нас сегодня какой день? Вторник? Костюмерша говорила, что они к ним только по пятницам в театр заглядывают. Так ведь и то нет никаких гарантий, что они и в пятницу появятся.

– Надо их как-то выманить к нам, где бы они ни находились. Надо, чтобы кто-нибудь им позвонил и сказал, что их затопило, что ли, – предложил Крячко.

– А что, хорошая идея! Молодец, Станислав Васильевич, мой тебе респект. Может, у соседки их номер телефона есть?

Оперативники вернулись и позвонили к соседке в дверь. Бабушка открыла дверь прямо-таки молниеносно, словно стояла за ней и только того и ждала, когда кто-нибудь позвонит.

– Чего-то забыли? Или решились оставить сообщение? – поинтересовалась старушка.

– А у вас номер телефона Сенечкиных есть? Нам срочно нужно им позвонить, а их нового номера телефона у нас нет, – посетовал Гуров.

– Как не быть – есть номер телефона, – покивала старушка. – Но только отчего же он новый-то? Старый у них номер, давнишний еще.

– Ну, не знаем, сколько раз звонили, а никак не можем дозвониться, – развел руками Лев Иванович.

– Может, вы какую-то одну цифру не ту набираете, вот и не можете дозвониться, – старушка выжидательно посмотрела на полковника.

– Может, и так, – вздохнул Гуров и попросил: – Вы нам их номер телефона продиктуйте, а мы посмотрим, где ошибочка.

Старушка молча ушла в глубину квартиры и вернулась оттуда через пару минут.

– Глаза у меня плохо видят. Вы сами поищите номерок Алички. Она там так и записана – Аличка, – соседка протянула Крячко телефон.

Станислав быстро нашел нужный номер и забил его в свой телефон.

– А у соседей, которые над Сенечкиными живут, номер телефона Алички есть? – на всякий случай спросил он старушку.

– У Караваевых-то? Думаю, что нет. Они не общаются с Аличкой и Алешенькой. Они алкоголики оба, а сынок у них наркоман. Нет, не общаются они.

– Ну хорошо, спасибо вам. Будьте здоровы, – попрощался Гуров с соседкой.

– И вам дай Бог здоровья, – ответила словоохотливая старушка.

На улице Крячко достал мобильник и позвонил Сенечкиной.

– Алина Сергеевна? Это из ЖЭКа вас беспокоят. Телефон нам ваша соседка дала. Это срочно. Вы когда будете дома? Тут вас соседи сверху затопили. Мы пока им перекрыли воду, ремонтировать будем, но нам нужно посмотреть, что у вас в квартире творится, чтобы протокол составить…

– Какой протокол? – насмешливо спросил Гуров. – У них это акт называется.

Крячко, слушая, что ему говорят на том конце беспроводной линии, только махнул рукой, а потом ответил в трубку:

– Хорошо, мы вас тут дождемся. Пока ремонтом займемся. Ждем. – Он отключил связь и рассмеялся: – А ведь чуть не спалился! По привычке ляпнул протокол вместо акта. Но она вроде бы как не заметила. Сказала, через полчаса-час подъедут. Так что, Лев Иванович, ждем наших Деточкиных, а вернее, Сенечкиных тут и о перекусе забудем до вечера.

– Да, что уж там, – махнул рукой Гуров. – Первый раз, что ли?

34

Ждали они Сенечкиных по всем оперативным правилам – Гуров остался на улице и, сев на лавочку у подъезда, внимательно следил за подъезжающими машинами и подходящими к подъезду людьми, а Крячко поднялся на площадку второго этажа и присел на верхнюю ступеньку пролета. Ждать пришлось минут сорок, а потом Станислав увидел, что к квартире Сенечкиных торопливым шагом подходят двое. Это были миниатюрная и хрупкая женщина в платье в горошек, в платке из легкой органзы и в темных очках и высокий мужчина в летнем светлом костюме поверх светлой же рубашки. Женщина судорожно начала открывать дверь ключом, когда вслед за этой парочкой в зону видимости Крячко вошел и Гуров.

– Алина Сергеевна Сенечкина? – с улыбкой поинтересовался Станислав, спокойно спускаясь по лестнице.

Женщина на мгновение замерла, но потом повернула к нему голову и ответила так же спокойно:

– Да, это я. А вы из ЖЭКа? Это вы нам звонили?

– Да, это мы вам звонили, – ответил за Станислава Лев Иванович, подходя сзади таким образом, чтобы отрезать путь Сенечкиным к отступлению, если они вдруг надумают убежать от них. – Но мы не из ЖЭКа, а несколько из другой структуры.

Муж Сенечкиной, Алексей Иванович, повернулся на голос Гурова и спокойно сказал:

– Значит, предчувствия меня не обманули. Аличка, – он опять повернулся к жене, – приглашай товарищей в квартиру. Или мы сразу к вам? – Алексей Иванович протянул Станиславу скрещенные руки, давая понять, что готов к тому, чтобы на него надели наручники.

– Нет, – покачал головой Крячко. – Приглашайте к себе. А потом уже видно будет.

Аличка Сергеевна открыла входные двери, и все четверо вошли в коридор небольшой, но довольно уютной двухкомнатной квартиры.

– Хотите чаю или кофе? – как-то буднично и душевно поинтересовалась у полковников хозяйка квартиры. – Вы пока в гостиную проходите, а я чайник поставлю. Да вы не бойтесь, – повернулась она к Крячко, когда тот направился следом за ней на кухню, – не убежим мы с Алешей никуда. Мы ведь к тому, что нас рано или поздно вычислят, с самого начала были готовы. Хотите, бутерброды приготовлю? – спросила она. – Вы ведь с самого утра в Чаплинске и, наверно, голодны.

– А откуда вы знаете, что мы не местные и в вашем городе с самого утра пребываем, а не только что подъехали? – Крячко наклонил голову набок и с интересом посмотрел на эту хрупкую, но сильную духом женщину.

– Так ведь нам Нестор Петрович звонил и сказал, что к нему из Москвы оперативники приходили и про всех уволенных актеров из театра спрашивали. Про конверты с деньгами узнавали.

– И вы, зная, что вас с мужем разыскивают, все равно приехали домой после нашего звонка, а не стали прятаться и дальше? Почему? – искренне удивился Станислав.

– А какой смысл? – Алина Сергеевна посмотрела на Крячко ясными, большущими зелеными глазищами, словно в душу заглянула. Потом она поставила чайник на газ, достала из сумки, которую они принесли с собой, хлеб, колбасу, сыр, какие-то овощи, зелень и выложила все это на стол. – Я ведь сразу догадалась, что не из ЖЭКа нам звонят. Только Алеше ничего не сказала. У нас в нашем ЖЭКе есть хороший знакомый, и если бы что-то серьезное произошло с квартирой в наше отсутствие, то позвонил бы нам он, а не кто-то иной.

– Алина Сергеевна, а давайте-ка я вам помогу чего-нибудь нарезать или помыть, – предложил Станислав. – А то ведь мы с коллегой и вправду голодные как волки.

– Ну, тогда вот вам нож и режьте хлеб, сыр, колбасу, а я овощи помою, – улыбнулась Аличка Сергеевна чистой и светлой улыбкой.

Они немного помолчали, занятые каждый своим делом, а потом Сенечкина как-то так просто и без всякого волнения сказала:

– А давайте я все на себя возьму. Ну, все эти… – она плавно взмахнула рукой. – Все эти обманы. Тем более что идея этого предприятия и разработка трех из пяти афер были моими. А вы Алешу отпустите. Пусть он как свидетель проходит. Нельзя ему в тюрьму. Он очень ранимый и умрет в камере на второй же день.

– А вы, Алина Сергеевна, не ранимая? – спросил Станислав. – Вы готовы пойти в тюрьму на любой срок, который вам присудят?

Аличка Сергеевна вздохнула и, чуть помолчав, ответила:

– Мы ведь все эти аферы с Алешей не со зла затеяли. Просто обидно стало, что столько жадных и глупых людей вот так просто владеют огромными деньгами, и счета им не знают, и куда девать их – тоже не знают. Им и для комфорта-то ничего не нужно, и на черный день они сделали запасы… Да что там на черный день – на целое черное столетие! А все копят, копят, копят. А ведь вокруг столько людей, кому эти деньги очень пригодились бы! А жизни скольких людей эти деньги могли бы спасти! А сколько голодных можно было бы накормить!

– Но ведь и они эти деньги трудом зарабатывают… Не по наследству ведь получили и не на дороге нашли, – возразил Крячко.

– Кто-то зарабатывает, а кто-то и по наследству. Но опять же вопрос – как зарабатывают? Вот, на заводах и в шахтах сколько людей работает, и в школах учителя тоже работают, и в больницах медсестры… А только что-то у них на счете денег таких больших не водится. Тут дело не в том, у кого эти деньги, а в том – как они к людям приходят. И как они от них потом уходят, и на что тратятся. На взятки, на третью по счету квартиру или машину, на…

– На храм Божий, – вставил Крячко, и Сенечкина посмотрела на него с нескрываемой горькой усмешкой.

– Вы это серьезно? Вы и вправду считаете, что отдать кучу денег на строительство нового храма – это хорошо? А как быть с теми приходами, которые уже разваливаются от того, что посещают его неимущие и денег на ремонт батюшкам даже неоткуда взять?

– Все относительно, Алина Сергеевна, все относительно, – прервал Сенечкину Крячко, хотя и понимал ее возмущение, и даже был согласен с этой симпатичной ему женщиной. – Но ведь вы же умная женщина и понимаете, что таким способом, который вы с мужем избрали, всем людям помочь ну никак невозможно! Вот вы хотели кому-то помочь, а ведь только себе хуже сделали! Вот итог всех ваших благих намерений!

– Зато хоть кому-то помочь успели, – сказала Сенечкина и опустила голову. – Пусть хоть несколько человек станут счастливей. У меня уже все готово, – Алина Сергеевна поставила на большой поднос заварочный чайник, чайные чашки и блюдо с бутербродами. – Пойдемте уже чай пить… Алеша, ты стол скатертью застелил? – спросила она мужа и, услышав от него положительный ответ, сказала: – Берите поднос, а я возьму чайник и тарелку с овощами и зеленью. Будем пить чай и все вам рассказывать. Все как есть…

35

Когда Крячко и Сенечкина вошли в гостиную, муж Алички Сергеевны, сидевший на диване, встал и помог расставить принесенное супругой и полковником на стол, а потом по просьбе жены еще и принес из кухни сахарницу и вазочку с печеньем.

– Вот, пожалуйста, – сделал он приглашающий жест и посмотрел на Гурова, – чем богаты…

– Спасибо, – откликнулся Лев Иванович и встал с кресла. – Работа у нас такая, что обедать случается далеко не всегда, а возраст с гастритом сотрудничает вовсю, так что отказываться от угощения не будем.

Все уселись за стол и принялись за еду – словно двое из них не были преступниками, а другие двое – изобличившими их операми, а были все они старыми добрыми знакомыми или соседями, собравшимися для дружеской беседы за чашечкой чаю. Гурову даже на минуту показалось, что так оно и есть на самом деле и что он с Крячко пришел к Сенечкиным не как к преступникам, а как к своим старым друзьям. Но к реальности его вернуло заявление Алексея Ивановича, который, отодвинув от себя пустую чашку, сказал, обращаясь к полковникам:

– А давайте вы меня одного арестуете, а Аличка пойдет как свидетельница…

При этих его словах Крячко с Алиной Сергеевной переглянулись. Сенечкина прыснула смешком в ладошку, а Крячко при этом только улыбнулся и покачал головой.

– А что? – не понял реакции жены и оперативника Алексей Иванович. – Я что-то не так сказал? Мне кажется, что так будет правильней. Аличке не место в тюрьме. Она очень хрупкая и ранимая женщина. А я – мужчина, и будет правильным, если я все возьму на себя, а моя жена пойдет свидетелем. Я скажу, что заставлял ее, угрожал, даже бил…

– Алеша, – вздохнула Аличка Сергеевна и ласково посмотрела на мужа. – Ну, посмотри на себя. Кто же тебе поверит, что ты мог угрожать мне и заставлять меня делать что-то противоправное? А тем более – бить? У тебя же на лице написано, что ты мягкий и добрый интеллигентный человек, а не разбойник с большой дороги.

– Знаете, а давайте-ка вы нам со Станиславом Васильевичем все по порядку расскажете, – предложил Гуров. – С самого начала. Пока что не для протокола, а, так сказать, устным образом. Вы ведь по закону считаетесь не обвиняемыми, а всего лишь подозреваемыми в деяниях, предусматривающих злой умысел с целью наживы. А с подозреваемыми можно говорить и без протокола.

– Ой, да какая уж там нажива! – махнула рукой Аличка Сергеевна. – Мы себе и оставляли-то пару-тройку тысяч долларов на грим и на съем квартир в Москве. Мы ведь на учете на бирже труда сейчас с Алешей стоим. Там нам даже деньги какие-то платят.

– Вот именно, что какие-то, – проворчал Сенечкин. – Но главное не в деньгах, а в том, что мы не можем теперь заниматься своим любимым делом – играть на сцене.

– Печально это все, – подтвердила его слова супруга. – Алеша ведь потомственный актер. А вы знали, что еще его дед и отец играли в Чаплинском театре? – обратилась она с вопросом к операм и сама же на него и ответила: – Вам наверняка об этом уже рассказали и Нестор Петрович, и Анна Петровна.

– А, так вы и о том, что мы с Анной Петровной беседовали, тоже в курсе? – удивился Крячко и, взглянув на Гурова, пояснил: – Мне Алина Сергеевна сказала на кухне, что она, когда с мужем ехала сюда, уже знала, что мы их уже вычислили. Им Нестор Петрович позвонил и сказал о приходивших к нему двух полицейских.

– А Анна Петровна тоже вам звонила? – приподнял бровь Гуров. – Она вроде бы сказала, что…

– Нет-нет! – покачала головой Сенечкина. – Простите, что перебиваю… У нее нет нашего номера телефона. Но она звонила Нестору Петровичу и рассказала ему, что вы с ней беседовали, а уж Нестор Петрович мне о том сказал. Просто я об этом в разговоре с вами, – она кивнула Крячко, – не упомянула. Вы знаете, актеры, особенно те, которые долго проработали вместе в одном театре, очень между собой дружны. Все как одна семья. И секретов друг от друга никто не имеет. И уж коль нами интересуются двое мужчин из органов, то, конечно же, кто-нибудь из актерской братии нас обязательно о том уведомит! И, как видите, уведомили.

– Ну, теперь мне понятна ваша осведомленность касательно нашего пребывания в славном городе Чаплинске, – ответил Гуров. – А то вот Алексей Иванович говорил тут, когда мы вам представились, про интуицию…

– Нет-нет, Алеша ничего не знал! – поспешно сказала Алина Сергеевна. – Это я и с Нестором Петровичем разговаривала, и с жэковским работником, – она хитро посмотрела на Крячко. – Но мужу я не стала говорить, что нас вычислили. Так что интуиция, Алеша, тебя не подвела, – она ласково положила руку на колено мужа.

– Тогда, Аличка, если позволишь, я сам обо всем расскажу, – Сенечкин, разволновавшись, начал теребить край скатерти, но потом просто положил руки на стол и сцепил пальцы в замок. – В конце концов, все началось с моего увольнения из театра.

– Хорошо, рассказывай, но только сильно не волнуйся. Договорились?

Сенечкин молча кивнул и опустил голову, по-видимому, собираясь с мыслями и набираясь смелости.

– В начале февраля наш художественный руководитель, – начал рассказывать Алексей Иванович, – пригласил меня в кабинет и предложил написать заявление об уходе. Для меня это было шоком, но я принял этот удар как должное, потому как готов был к такому повороту событий на фоне того, что прежде из театра уже были уволены еще трое наших самых лучших актеров.

– Нестерова, Пришибайло и Крестов, – понимающе кивнул Гуров.

– Да, Мариночка, Леня и Нестор Петрович, – горестно сказал Сенечкин и продолжил: – Аличка права, мне очень сложно далось это увольнение в плане… В моральном плане, скажем так. Даже то, что моя супруга поддержала меня и тоже уволилась из театра по собственному желанию, не стало для меня утешением. Даже – наоборот. Я, как мужчина, задумался о будущем… о нашем с ней будущем… и пробовал браться за всякую работу.

– Представляете, он даже грузчиком в магазин нанялся! – с отчаянием в голосе воскликнула Алина Сергеевна.

– Правда, меня и хватило-то всего на три дня, – с саркастической усмешкой добавил Сенечкин. – А потом…

– Потом твоя спина и поясница отказались таскать тяжести, – нахмурилась Аличка Сергеевна. – Я его потом целую неделю на ноги ставила разными мазями и припарками с массажем, – пояснила она.

– И после этого ты мне категорически запретила браться за физическую работу, какую бы мне ни предлагали в центре занятости, и взяла инициативу поиска работы на себя, – Алексей Иванович с мягкой улыбкой посмотрел на жену. – К сожалению, в нашем городишке нет свободных рабочих мест, связанных с умственным трудом. Вернее, они есть, но требуют профессиональных знаний и специального образования. Так что меня бы даже «усатым нянем» в детский сад не взяли бы. В технике я тоже не разбираюсь, да и с интернетом не дружу. Просто по той причине, что у нас с Аличкой даже компьютера нет, и я даже не знаю, с какой к нему стороны подходить, – грустно сказал Сенечкин и развел руками. – Должности же охранников и сторожей уже давно были заняты энергичными пенсионерами, так что… В общем, пришлось Аличке искать какие-то временные подработки и потихоньку от центра занятости зарабатывать нам на хлебушек с маслом. На бирже денег платят столько, что их хватает только расплатиться за коммуналку и купить хлеба. А ведь человеку, кроме хлеба, нужно еще и чай по утрам пить, правда?

Гуров и Крячко молча кивнули, и Сенечкин продолжил:

– Так вот. Идея добыть деньги, выманивая их у состоятельных граждан путем обмана, пришла именно мне…

– Алеша, как тебе не стыдно! – воскликнула Алиночка Сергеевна. – Эта идея пришла в голову мне, а не тебе, и нечего на себя наговаривать! Понимаете, я в марте как раз ненадолго устроилась работать в небольшой секонд-хенд в Богородском районе Москвы. Это как раз напротив магазинчика, где продают всякие старые вещи. Меня на неделю тогда один мой одноклассник взял, чтобы я поторговала, пока он с женой в отпуске. Народу в магазин мало заходило, и я скуки ради наблюдала за разными людьми, которые ходили за окном туда-сюда. И вот однажды ко мне в магазин зашел человек, по одежде видно, что состоятельный. Он огляделся и говорит, что ему дали адрес этого магазина и сказали, что тут можно купить старые картины или другой раритетный товар. Я ему объяснила, что он ошибся и магазин антиквариата находится через дорогу, как раз напротив нашего магазинчика. Человек поблагодарил, но не ушел сразу, а для чего-то рассказал мне, что он – коллекционер и собирает разные картины и вещи, которые можно продать, причем очень дорого, если повезет напасть в небольшом антикварном магазине на что-то раритетное. «В центральных антикварных магазинах уже все самое лучшее выгребли, – посетовал он, – поэтому приходится ходить по местечковым». Он так и выразился – «местечковым». Хорошее слово, – улыбнулась Аличка Сергеевна.

– И что, именно эти его слова и навели вас на мысль об афере с картиной? – не понял Крячко.

– Нет, они навели меня на мысль о продаже в антикварный магазин бабушкиных медных подсвечников. Ведь нам нужны были деньги. Работа у меня была временная, и я подумала, что если мне что-нибудь заплатят за эти старые подсвечники, то у нас будет немного денег на черный, так сказать, день. Но я не хотела, чтобы люди видели во мне женщину, нуждающуюся в деньгах, а поэтому…

– Поэтому вы и оделись как вдова? – спросил Крячко.

– Да. Я надела соответствующий костюм и загримировалась под Ганну Главари из оперетты «Веселая вдова». Уж не знаю, почему мне именно этот образ пришел в голову… Наверное, это был какой-то порыв, – призналась Сенечкина. – В общем, по чистой случайности я пришла в тот магазинчик в то же самое время, что и Адам Петрович Геркулесов. Кажется, так звали того гражданина, который купил у нас потом картину, – посмотрела она на мужа, и тот, подтверждая правильность ее слов, кивнул. – Он вошел сразу же после меня и стал разговаривать с продавцом, объясняя, что он ищет. И вот тут-то у меня и родилась идея. Я тут же придумала план и стала «ковать железо», не отходя от кассы, как говаривал один классический персонаж.

– А визитка? Ведь у вас с собой уже была визитка?! – воскликнул, не удержавшись, Гуров.

– Да, но на ней был записан только номер телефона и вымышленные имя и отчество эксперта, и больше ничего. Ни настоящих фамилий, ни адресов там не было… Понимаете, у меня каллиграфический почерк, и я сама дописала на карточке маркером все данные якобы эксперта по картинам. Написать имя, отчество на карточке мне как раз хватило той пары минут, когда я вошла в магазин, под предлогом взять у хозяина визитку эксперта. Все, что помнит Геркулесов, это только то, что я сказала ему сама. Я потом забрала у него визитку после того, как он посмотрел на нее и после того, как я сделала вид, что звоню выдуманному эксперту. А много ли человек может запомнить при беглом разговоре с незнакомым собеседником? Кажется, в этом случае говорят «концы в воду». Или что-то подобное… – Аличка невесело улыбнулась.

– Но потерпевший говорит, и это записано в его показаниях, что он сам звонил и сам договаривался… – Гуров хитро посмотрел на Сенечкину.

– Если владеешь силой слова и убеждения, – ответила Аличка Сергеевна, – то человеку можно внушить все, что угодно. Даже что он с кем-то о чем-то говорил, даже если на самом деле он не говорил ни с кем и ни о чем.

– Это точно, – согласился с ней Крячко.

– Ну а Алеше я рассказала свой план уже после того, как вернулась домой, – продолжила рассказ Сенечкина. – Он сначала отнекивался и не желал соглашаться на такое незаконное дело, но я убедила мужа провернуть его. Дело в том, что мы сняли комнату в квартире одинокого дедули. Он не давал никаких объявлений, мне его просто одноклассник, у которого я подрабатывала в магазине, порекомендовал. Этот дедушка – преподаватель института, который оканчивал мой одноклассник. С ним он поддерживал отношения. Помогал ему чем мог. Но дедушка уже старенький и сильно болел, а ухаживать за ним некому. В казенный дом для престарелых его не брали: говорили, что там нет мест. Иногда к дедушке приходил социальный работник, приносил продукты и лекарства. Вот и все. Так вот, когда я предложила Алеше все деньги, вырученные с картины, отдать на оплату сиделки, которая будет ухаживать за дедушкой, – тогда только мой муж и согласился на эту аферу.

– Так вы что же, все деньги и отдали сиделке? – удивился Гуров. – Не рисково ли? Все-таки незнакомая женщина… Мало ли кем она могла быть? Зачем же так было рисковать?

– А мы и не рисковали. Мы открыли счет в банке и положили туда деньги, а снимает их с карточки и оплачивает услуги сиделки тот самый мой одноклассник. К тому же женщина, которая нанялась сиделкой, его тетя. Она недавно вышла на пенсию, а пенсия маленькая. Так что – никакого риска.

– А что, вполне разумно, – кивнул Крячко, и Гуров с ним согласился. – Ну а кому в голову пришла идея со щенками? Объявление вы ведь уже намеренно писали?

– Намеренно, – вздохнула Аличка Сергеевна. – У нас во дворе, – она махнула рукой в сторону окна, выходящего во двор, – собака щенков принесла прямо к мусорным контейнерам. Кто-то из жильцов и мамку, и всех щенят перетащил в наш подъезд. Кормили мамку всем двором, – улыбнулась Сенечкина. – А вот щенят разбирать никто не торопился. Кто-то предложил написать объявление: мол, может, кто в городе найдется и возьмет к себе на дачу или в свой дом щеночка… Да куда там! – махнула она рукой. – Одного только и забрали из четырех. А я как раз нашла подработку в Москве – с собаками гулять…

– Познакомились с Аллой Винокуровой? – подсказал Крячко.

– Да, с ней, – кивнула Сенечкина. – Славная женщина, доверчивая. Мне даже как-то неловко, что я ее доверием воспользовалась и собак использовала, чтобы этого декана обмануть. Но потом сама же себя и успокоила – ведь деньги не для себя выманивала. А этот Козырьков… Я потом узнавала, спрашивала кое-кого – он в приемной комиссии сидит и взятками не брезгует, чтобы на бюджетные места принимать не того, кого следует туда принимать, а тех, кто ему заплатит. Такого не жалко и облапошить. Щенка, правда, жалко. Он ведь его наверняка после того, как узнал, что он дворняга, выкинул на улицу.

– Ну, за этого пса можете не переживать, – сказал Гуров, и они с Крячко рассмеялись. – Он сейчас у нас в кабинете живет – как вещественное, так сказать, доказательство.

– Мы даже имя ему придумали – Опер, – добавил Крячко. – И он просто обалдеть, какой умный пес! Так что мы его в обиду не дадим и даже подумываем в хорошие руки пристроить.

– Здорово! Спасибо вам! – обрадовалась Аличка Сергеевна.

– А что это у нас Алексей Иванович все молчит? – весело посмотрел Гуров на Сенечкина. – Чья была идея-то гримироваться под Петрова-Водкина и под русских классиков?

– Моя, – вздохнул Сенечкин. – Так тосковал по сцене и по театру, что захотелось сыграть хоть какую-нибудь роль. Пускай даже таким, преподлейшим образом. Да… Вот и придумал. И играл, воображая себя то Тургеневым, то Чеховым, то Львом Толстым. И, кстати, идея с батюшкой и освящением уже моя была. Исключительно моя, и Аличка тут совершенно ни при чем! Провернуть это дело я предложил Аличке после того, как нищий на паперти много чего интересного порассказал нам о житии главного приходского священника. Он же, этот нищий, сказал нам и о том, что отец Викентий вскорости будет освящать фундамент какого-то строительства. Вот тогда-то я и предложил Аличке вместо батюшки туда наведаться. А то, что нам столько денег отдадут, – Сенечкин развел руками, – мы и сами не ожидали. Думали, что только за работу заплатит, а оно вон как вышло.

– Зато мы маленькой девочке помогли! – Аличка Сергеевна даже встала и в волнении прошлась по комнате. – Нам-то с Алешей детишек Бог не дал, а тут такая возможность подвернулась – дать ребенку шанс на излечение, а значит, и на жизнь! Скажите, разве неправильно, разве несправедливо мы сделали, что отдали эти деньги женщине на операцию для маленькой дочки?

Сенечкина посмотрела на Гурова и Крячко глазами, полными слез, и сыщики, не выдержав ее взгляда, разом опустили головы. Все в комнате отчего-то замолчали, притихли, задумались. Потом Гуров тяжко вздохнул и попросил:

– Ну а теперь расскажите нам об идее с метеоритом. А заодно поведайте, куда пошли деньги, вырученные с этого вашего робин‐гудовского похода.

Алексей Иванович посмотрел на жену и заявил:

– В моей Аличке пропадает Остап Бендер – это однозначно. Она, как и этот незаурядный герой, видит глупых и недалеких людей прямо-таки с полувзгляда.

– Да уж… – смутилась Сенечкина, искоса посмотрев на мужа. – Скажешь тоже – Остап Бендер! Он был великим комбинатором, и мне до него далековато.

– Нет-нет, ваш муж прав! – возразил ей на этот раз Крячко, и Гуров кивнул, соглашаясь с напарником. – Ведь это же вы придумали всю эту затею с метеоритом? А раз так, то… Нет, ну это же надо было так четко продумать всю операцию! – покачал он головой в недоумении и даже в некотором восхищении перед умом этой маленькой женщины.

– Дураков, гордецов и недалеких и жадных людей на свете много, нужно только снять с глаз розовые очки и внимательно посмотреть вокруг, – пожала плечиками Аличка Сергеевна. – Но еще больше людей в этом мире, которые страдают от этих хотя и состоятельных, но равнодушных к другим себялюбцев. Примерно за неделю до того, как я начала работать официанткой, замещая одну симпатичную женщину, которая была на тот момент в декрете, я познакомилась с ее мамой. Мы с Алешей как раз в очередной раз искали недорогую квартиру или комнату для съема. Сами понимаете, с нашим образом жизни, – она с хитрецой посмотрела на Гурова и Крячко, – приходилось часто менять место жительства. Так вот: эти поиски и привели нас к Зинаиде Марковне. В мае она с мужем уезжала в деревню на все лето, где занимаются огородничеством. Они оба – на пенсии, и подсобное хозяйство их очень выручает. Квартирка же их все лето пустовала. Вот они и сдавали ее. В основном знакомым знакомых, но иногда и по объявлению – бездетным парам, которые приезжают в Москву или как туристы, или в поисках работы. Таким вот, как мы с Алешей. Но суть не в этом. По соседству с Зинаидой Марковной жила многодетная семья – родители и десять человек детей. И при этом все семейство располагалось в двухкомнатной квартире. Представляете?!

Гуров и Крячко не очень представляли, но в знак согласия кивнули, а Сенечкина продолжала рассказ:

– Из разговоров с этими соседями мы узнали, что им уже давно обещали дать квартиру большей площади, но все эти чиновничьи выкрутасы и выманивания взяток… Ну, вы меня понимаете, не так ли? Родители при этом не пьяницы, оба работают. Мама – на дому с детьми, но это ведь тоже работа. И в интернете еще успевает что-то подработать на статьях. А глава семейства работает учителем физкультуры в школе. В общем, нормальная семья. И мне, то есть нам с Алешей стало их жалко. Я все время думала, как же им помочь – даже на работе, когда разносила заказы в этом ресторане при фитнес-клубе. Смотрела на всех этих состоятельных дам и мужчин, которые приходили в ресторан и позволяли себе дорогие диетические блюда, и думала. А тут случайно две девицы завели громкий разговор о… Ну, да вы и так все знаете, – махнула она рукой.

– И вы решили, что это и есть ваш шанс помочь семейству? – подсказал Гуров.

– Конечно! – воскликнула Аличка Сергеевна. – А разве вы не воспользовались бы такой удачей? – спросила она и тут же смутилась: – Ах да, вы же… – она потупилась, осознав неловкость своего высказывания, но потом гордо подняла голову и сказала: – А вот нечего было этой молоденькой стрекозявке, которая в жизни ни копейки еще не заработала, хвастать на весь ресторан богатством мужа!

– А откуда вы знаете, что она ни копейки не заработала? – решил подколоть Сенечкину Крячко.

– Это она-то – работала? С ее-то холеными наманикюренными ручками и с ее-то вселенским гонором? – удивилась Аличка Сергеевна. – Да она даже не студентка! – опередила она возражения Станислава. – Вы бы послушали, на каком они с подружкой языке общались! Красивый русский язык в такую, простите, помойку превратили! В общем, я как только поняла, что можно эту девицу развести на деньги, так весь план у меня в голове как-то сам собой и выстроился.

– Я и говорю – Остап Бендер отдыхает! – Сенечкин посмотрел на свою жену с восхищением и обожанием.

Сенечкина скромно улыбнулась и с любовью посмотрела на супруга.

– А деньги мы все до копеечки отдали многодетному семейству для первого взноса за ипотеку. Чтобы они сразу четырехкомнатную приобрели. Недавно от них узнали, что переезжать они будут в августе. Ремонт сделают и переедут, – радостно сообщил Сенечкин.

Гуров и Крячко переглянулись, и Лев Иванович нахмурился.

– Все это, конечно, просто-таки здорово и замечательно, – сказал он. – Но вот что нам с вами делать прикажете?

Супруги вздохнули, но ничего не ответили. А что было им отвечать на такие слова старшего оперуполномоченного уголовного розыска? Они и сами понимали, что виноваты и по закону обязаны отвечать за свои преступные деяния. За свои уголовно наказуемые обманы и аферы, которые хоть и делали не ради себя, а для блага других, но все же они были незаконны с точки зрения всего общества.

Аличка Сергеевна встала и, молчаливая и подавленная, начала убирать со стола, а Алексей Иванович принялся ей помогать. Когда они оба вышли на кухню, Крячко спросил Льва Ивановича:

– Какие есть идеи?

– Не знаю пока, – пожал Гуров плечами. – А ты что думаешь?

Крячко в ответ только рукой махнул.

– Вот если бы их не уволил этот балбес Олешик, то и не было бы никаких афер. Так бы люди и работали в театре, своим талантом других радовали, – сказал Гуров после недолгого молчания.

– А что, если его, этого Олешика, заставить снова их на работу принять? Надавить, припугнуть… – предложил Крячко.

– Нет, не подойдет, – покачал головой Лев Иванович. – Сенечкины и сами в этот театр, пока в худруках этот Олешик сидит, не пойдут. В этот-то бедлам! А убрать или поменять начальство в чаплинской «Серене», сам знаешь, не в нашей власти и компетенции.

– А может, твоя Мария что-то подскажет? – с надеждой спросил Крячко. – Может, она знает, кому хорошие актеры нужны? Пусть даже и не в Москве…

– Станислав, ты молодец! – вдруг встрепенулся Гуров. – Отличную идею мне подал.

Не успел Крячко спросить Гурова, что это за идея, как в комнату вошли Сенечкины.

– Ну что же, – произнес Алексей Иванович. – Мы готовы. Только вот позвоним Мариночке Нестеровой, чтобы приходила к нам и иногда цветы поливала, да соседке ключи для нее оставим, и можем ехать.

– Погодите, никому пока не звоните, – Гуров встал и достал из кармана телефон. – Мне нужно сейчас выйти и кое-кому позвонить. А потом уже будем решать, что и как. Посидите тут со Станиславом Васильевичем, я скоро вернусь.

Лев Иванович вышел из квартиры Сенечкиных и отправился во двор. На скамейке у подъезда сидела старушка соседка. Увидав Гурова, она беззубо заулыбалась и спросила его:

– Я смотрю, нашли Аличку с Алешей? Все ли у них благополучно?

– Все, бабушка, хорошо у них, – ответил Лев Иванович и поспешил отойти от любопытной соседки подальше.

Набрав номер телефона Маши, он подождал, когда она ему ответит, и, забыв даже поздороваться и спросить, как ей там, у сестры, отдыхается, торопливо спросил:

– Машенька, ты можешь скинуть мне номер телефона этого своего Карцмана? Он мне срочно нужен.

– Конечно же, скину, – спокойно ответила супруга. Она уже знала, что если муж звонит ей и забывает поздороваться и узнать, как у нее дела, а сразу говорит о деле, то это значит, что этот звонок для него очень важен. – Только у него два номера телефона. Один – для деловых людей и для деловых предложений, а второй – для своих, чтобы пообщаться и узнать разные театральные новости. Какой тебе дать?

– Давай оба, – потребовал Гуров. – Если не ответит на номер для своих, то буду звонить ему с деловым предложением.

– Вы нашли своих артистов-аферистов? – спросила жена.

– Да, нашли. Теперь вот думаем со Станиславом, как нам из этой истории и самим выпутаться, и их вытянуть.

– Ты думаешь, что Авенир Исаевич вам поможет?

– Да! – с жаром ответил Лев Иванович. – Очень на это надеюсь!

– Ну, тогда удачи и вам, и вашим аферистам, – попрощалась Мария и отключила связь.

Через пару минут Гурову пришло сообщение с номерами телефона критика Карцмана, который знал все и про всех в мире театра. Набрав номер телефона, который Маша обозначила как номер «для своих», он услышал сначала гудки и подумал, что старик наверняка не откликнется на незнакомый ему номер, но тот ответил:

– Это Карцман. А с кем я буду говорить?

– Будете говорить с мужем Марии Гуровой – Львом Ивановичем, – ответил полковник в тон критику. – Добрый день, Авенир Исаевич. Вы уж извините, что я вас беспокою, но мне очень нужна ваша помощь.

– А, так это вы, молодой человек! Тогда я даже не буду спрашивать у вас, откуда вы взяли этот номер телефона. Наш уголовный розыск всегда был на высоте.

– Ну что вы, Авенир Исаевич, – смутился Гуров. – Это Мария по моей просьбе дала мне оба ваших телефона, и мои сыщицкие навыки тут вовсе ни при чем. Просто мне и вправду очень нужна ваша помощь в одном очень деликатном деле, связанном с театром.

– Деликатные дела, связанные с театром, – это как раз моя специализация, а потому я очень внимательно вас слушаю, молодой человек.

– Понимаете, – заговорщицки сказал Лев Иванович. – Дело настолько деликатное, что мне очень нужно поговорить с вами не по телефону, а с глазу на глаз. К тому же я хотел бы приехать к вам не один, а с теми людьми, которых это деликатное дело касается напрямую.

– Ах, вот как! – воскликнул старик и так же, как и Гуров, заговорщицки произнес: – Приезжайте ко мне ровно через два часа, и я буду ждать вас отдохнувшим и бодрым. Потому как если я не отдохну после обеда хотя бы пару часов, я буду засыпать на ходу. А оно вам надо? – рассмеялся он скрипучим голоском. – Старость, молодой человек, старость…

– Премного благодарен, что согласились принять, – ответил Гуров. – Через два часа и подъедем.

Он отключил телефон и, насвистывая, отправился к подъезду.

– Хорошие новости? – с любопытством спросила у Гурова старушка.

– Хорошие, бабулечка, хорошие, – ответил Лев Иванович и бодро прошагал мимо нее к дверям.

– Это хорошо, что хорошие, а то ведь как телевизор посмотришь, так все у всех плохо, – услышал он за спиной ворчание соседки Сенечкиных.

* * *

Через полчаса Гуров, Крячко и Сенечкины уже ехали в сторону Москвы. Полковники сидели впереди, а супруги – на заднем сиденье, и Гурову, ведущему машину, в зеркало заднего вида было отлично видно, как они держатся за руки и постоянно переглядываются, чтобы скрыть страх и волнение. Он не сказал им, что везут их не в полицию для составления протокола и задержания до предъявления обвинения, а совсем в другое место.

По молчаливому согласию с Крячко, они решили не арестовывать Сенечкиных, а попробовать замять это дело. Но чтобы предотвратить дальнейшую их «благотворительную» незаконную деятельность, нужно было дать им что-то взамен. А именно – их любимое занятие, то есть вернуть на театральные подмостки. Гуров понимал, что, таким образом, они с Крячко совершают должностное преступление и что если вся эта история выплывет наружу, в обход генерала Орлова, то им с напарником и другом не избежать служебного расследования и даже, скорее всего, увольнения. Они, конечно же, расскажут Орлову, что упустили подозреваемых и что будут их старательно искать. Но Гуров также понимал, что Орлова, который проработал с ними не один год и знал их как самого себя, не так-то просто ввести в заблуждение. Генерал и без слов, и без доклада все равно все поймет. Поймет, потому что и сам на их месте поступил бы так же. Иначе и быть не могло – совесть потом не дала бы спать по ночам.

Гуров тихо вздохнул, поглощенный своими мыслями, и покосился на Крячко. Обычно веселый и говорливый, Станислав сидел тихо и задумчиво смотрел на дорогу перед собой.

– Скажите, а нас в разных камерах будут держать до суда? – неожиданно поинтересовалась Аличка Сергеевна и тут же сама себе и ответила: – Хотя, почему я этот глупый вопрос задала? Конечно же, в разных. Ведь не положено же держать в одной камере мужчин и женщин.

– Аличка, да ты не переживай за меня. – Гуров увидел в зеркало, как Сенечкин поднес руку жены к губам и поцеловал. – Я справлюсь. Со мной все будет хорошо. Главное – ты сама держись, потому что если ты вдруг там заболеешь… Я все смогу пережить, но только не это. Я должен быть спокоен за тебя. Ты мне обещаешь, что будешь себя беречь?

Аличка Сергеевна не ответила, но Гуров видел, как она молча кивнула, и столько в этом наклоне головы было грации, достоинства и смирения, что он не выдержал и сказал:

– Сейчас мы заедем в одно место, и я познакомлю вас с одним интересным человеком. Возможно, вы даже его знаете лично. Или слышали о нем. Так вот, если этот человек сможет помочь нам… то есть вам, конечно же, то решать вашу дальнейшую судьбу будем не мы со Станиславом Васильевичем, а вы сами. И от того, какое решение вы примете, будет зависеть ваша свобода и ваша дальнейшая жизнь.

Сенечкины удивленно переглянулись, но спрашивать подробности не решились, а только еще крепче сжали руки друг друга и всю оставшуюся дорогу уже ехали молча. Молчали и Гуров с Крячко.

Эпилог

Станислав Крячко мерил шагами их с Гуровым общий кабинет и в волнении посматривал на часы. Уже час назад они должны были быть у Орлова в кабинете, но Лев Иванович где-то запропастился и на его, Станислава, звонки не отвечал. Орлов нервничал, и Верочка, его секретарь, тоже. Она сама несколько раз набирала номер телефона Гурова, но результат был все тот же – Лев Иванович как сквозь землю провалился.

– Вот надо ж такому было случиться – забыл зарядить телефон! – Гуров быстрым шагом вошел в кабинет и устало плюхнулся на стул для посетителей.

– Лев Иванович! Ну разве так можно?! – воскликнул Крячко и подошел к Гурову. – И я, и Верочка уже все телефоны оборвали! Орлов каждые десять минут требует от меня поднять всех по тревоге и выдвигаться с мигалками и сиренами на твои поиски. Ты где пропадал?

– Так я же и говорю, – развел руками в знак своей беспомощности Лев Иванович. – Совсем я без своей Марии пропащий человек. Никак не могу привыкнуть, что эти современные мобильники нужно периодически заряжать! Вчера лег спать, а телефон на зарядку не поставил. И вот результат.

– Ну, позвонил бы утром, когда проснулся и воткнул телефон в розетку, – недоуменно пожал плечами Крячко. – Не понимаю я тебя…

– Да я ночью из Москвы Сенечкиных в Питер повез. Мне к восьми часам нужно было их к одному человеку доставить. Я ведь тебе вчера говорил, что Карцман, этот очень умный и пронырливый Авенир Исаевич, договорился, что их возьмут в один из питерских театров. Вернее, в театр не Северной столицы, а в театр одного соседнего с Питером городка. Просто нужный нам человек живет в самом Питере. Вот и пришлось мне их везти к нему. Чтоб уж самому их отрекомендовать да заодно и проследить, чтобы взяли на работу. Как говорится, сдал с рук на руки.

– Так что же, взяли? – заулыбался Крячко.

– Взяли! – отозвался довольный Лев Иванович. – Оказывается, дед этого человека, которого нам Карцман рекомендовал, когда-то сам играл в чаплинском театре и деда нашего Алексея Ивановича лично знавал.

– Хорошая рекомендация – она всегда полезна, – многозначительно поднял большой палец вверх Крячко. – Так ты готов идти на прием к Орлову? Наш уважаемый начальник ждет отчет. Мы, например, с Опером уже давно к визиту готовы. Правда, Опер? – обратился Станислав к щенку, и тот, услышав свое имя, вскочил с лежанки и сел, внимательно глядя на Крячко и ожидая дальнейших на свой счет распоряжений.

Гуров за всей рабочей суетой и заботой об актерах совсем забыл о собаке, а теперь, глядя на смешного, но умного щенка, вспомнил, что именно сегодня они с Крячко собирались поздравить Орлова с его юбилеем службы в органах и подарить ему необычный, но весьма полезный (как заметил Крячко) подарок – Опера.

– Что ж, раз вы оба готовы, то можно и выдвигаться. Хотя подожди-ка, – Гуров обошел свой стол, выдвинул ящик и достал из него новенький красивый ошейник с ремешком. – Вот, – сказал он. – Серьезного пса нужно дарить прилично одетым. А то посмотри – ну что ж это на нем такое напялено? Какой-то ошейник со стразами, который только для барских болонок подходит, а не для серьезного охранного генеральского пса. Тем более что он ему уже маленький совсем стал.

– Это точно. Я как-то об этом и не подумал, – согласился Крячко, и они с Гуровым поменяли Оперу старый ошейник на новенький.

* * *

Орлов принял их с серьезным, как и подобает всякому начальнику, видом. Но отчитывать за опоздание не стал, а только ехидно поинтересовался у Гурова:

– Мария, значит, за порог, а ты – куда? Почему забыл телефон зарядить? – задал он чисто гипотетический вопрос, и Гуров с Крячко в который уже раз подивились генеральской прозорливости. – Нехорошо все на жену сваливать, Лев Иванович, нужно самостоятельней в быту быть. Берите пример с меня. Я сам себе даже носки стираю.

– Ага, а машинка стиральная у тебя, Петр Николаевич, простаивает. Электричество экономит, – парировал Крячко.

– Свои носки, Станислав, я нашей стиральной машинке не доверяю, – приподняв одну бровь, строго сказал генерал. – После стирки в машинке жена отчего-то только один носок вынимает. Куда второй девается – загадка природы. Даже вы со своим сыщицким опытом его найти не сможете, ведь вы даже порученное вам дело уже неделю мусолите. Вот ответьте мне прямо – нашли вы подозреваемых по этим вашим аферам или не нашли?

– Ну, во‐первых, не неделю мусолим, а только пять дней, – стал оправдываться Гуров. – А во‐вторых, найти-то мы их нашли, да вот беда – снова упустили. Они откуда-то узнали, что ими уголовный розыск интересуется, и бесследно исчезли. Такая оказия! И никто не знает, где они.

– Как так – никто не знает? – Орлов с подозрением посмотрел на своих друзей-подчиненных. – Что-то вы темните.

– Ничего мы не темним, Петр Николаевич, – притворно-обиженным голосом проговорил Крячко. – Право слово – сели мы им на хвост, ждали весь день возле их квартиры, а они как в воду канули! И, главное, на телефонные звонки не отвечают…

– Может, у них тоже телефон разряжен? А, Лев Иванович? – усмехнулся Орлов. – Вы мне смотрите, – погрозил он полковникам пальцем. – Не балуйте у меня. Иначе добалуетесь до увольнения, а то и похуже чего на себя накличете, жалостливые вы мои. Думаете, я не догадываюсь, куда ветер дует?

– Нет, Петр Николаевич, не догадываетесь, – серьезно глядя в глаза начальнику, ответил Гуров. – Мы будем их искать однозначно. Только вот сколько эти поиски продлятся, мы того не скажем. Потому что не знаем.

– А что вы знаете? – усмехнулся Орлов.

– Мы знаем только то, что если эти мошенники больше нигде не засветятся, то поймать их в скором времени мы не сможем, – ответил Крячко и вздохнул с притворным сожалением. – Оно, конечно, будет жаль, если мы их и вовсе никогда не поймаем.

– Угу, жаль, – многозначительно повторил за Станиславом Гуров. – Но ведь в нашем деле всякое бывает. Всех разве поймаешь? Тебе ли, Петр Николаевич, этого не знать?

– Но зато мы со Львом Ивановичем приготовили тебе к твоему юбилею такой подарок, какой тебе никто больше никогда не подарит, – радостно сообщил Крячко.

Генерал насторожился и с подозрением посмотрел на улыбающихся подчиненных:

– Хм, и что же это за подарок?

– Сей момент, – Крячко вышел в приемную и тут же снова вошел, ведя на поводке неказистого трехмесячного щенка. – Вот, – указал он на него рукой. – Вот наш подарок – сторожевой пес Опер. Очень умный и сообразительный, несмотря на возраст. Мы ведь со Львом Ивановичем всегда знали, что ты, Петр Николаевич, втайне от супруги мечтаешь о собаке, и поэтому решили тебе ее подарить к юбилею, так сказать. И супруга при этом возражать не должна. Подарок ведь от чистого сердца! А это многое значит!

Орлов ошарашенно смотрел то на Опера, то на подчиненных и не знал, что сказать. Гуров же, видя такое поведение всегда уравновешенного генерала, хотел было уже сказать, что они, мол, пошутили, но тут Орлов махнул рукой и рассмеялся:

– Да и черт с вами! Подарок так подарок! Где вы его, такого страшного, взяли-то? Он и на собаку не похож. Чудо-юдо какое-то!

– Это вещдок, товарищ генерал. По делу декана Козырькова проходит, – отрапортовал Крячко. – Только вот девать его некуда. Не в кабинете же его все время держать, пока мы будем искать наших беглых аферистов.

Орлов усмехнулся, покрутил головой, но промолчал. Он подошел к Оперу и, наклонившись, погладил щенка по голове.

Гуров облегченно вздохнул. Теперь-то Лев Иванович наверняка знал, что все и у всех в этой истории будет хорошо. А это значит, что он вместе с Крячко честно исполнили свой долг и перед людьми, и перед своей совестью.

Content

Николай Иванович Леонов, Алексей Викторович Макеев
Криминальные гастроли

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Эпилог