Николай Леонов, Алексей Макеев

Мастер жестокости

Оформление серии В. Щербакова

Иллюстрация на переплете И. Варавина

© Макеев А. В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава 1

В лабиринтах хитровских трущоб царили сумерки, сырость и мертвая тишина. Куда запропала вся шваль, которая испокон веку жила и процветала тут? Подозрительная тишь.

Квартал оцеплен милицией вот уже вторые сутки, о предстоящей облаве заранее пустили слух по всем ночлежкам, притонам, малинам. Мол, не волнуйтесь, граждане уголовники, всех выпускают – никого не впускают. Кое-кто воспользовался возможностью уйти и свалил, но этих, которых выпустили, мало, очень мало.

«Не может такого быть, чтобы это были все! Однако вот прочесываем, обнюхиваем все углы, шатаемся по всем помещениям – пусто, никого!»

Крысы, тараканы и прочие безобидные твари, разумеется, не в счет. Они-то не в состоянии до такой степени испоганить все вокруг, как испоганили люди. Под ногами чавкало, с потолка свисали мерзкие седые сопли, ветер, проникающий сквозь окна, заткнутые одеялами и газетами, спешил покинуть вонючее помещение. Какие-то твари с урчанием расползались по углам, подвывая, шелестели человекообразные тени.

Вот, держа наган наготове, проклиная лед, намерзший на полах тяжелой шинели, народный следователь Мария Арапова пробирается вдоль осклизлой кирпичной стены, по узкому переулку между доходными домами Румянцева и Псакиса.

Отовсюду несло гнилью, водкой, капустой, испражнениями и… порохом?

Бесспорно, новая струя запаха – это сгоревший порох.

Мария, как ищейка, сделала крюк, принюхалась, подняла голову – точно, вот они, пропащие! Вверху, там, где под блеклым небом почти сходились крыши ночлежек, замелькали тени, пронесся быстрый шепоток, послышались шорохи, скрежет, топот по черепице.

«На крыше они, на крыше!» – хотела крикнуть Маша, но тут впереди, как в прицеле, замаячила знакомая черная фигура.

Нелепая, корявая, перекошенная, припадающая на одну ногу, она слепо тыкалась из стороны в сторону, шарила ладонями по кирпичам, точно пытаясь нащупать выход в сплошной стене.

Мария прицелилась, опустила оружие, со злостью куснула руку, чтобы не дрожала. Снова аккуратно, как на занятиях по стрельбе, подняла наган, поймала в прицел тень, мечущуюся по длинному проходу. Приказала:

– Сапог, стоять! Руки вверх!

И в этот момент сзади грохнул выстрел, другой, третий. Будто что-то разорвалось в левой стороне груди, под лопаткой, по телу полоснуло горячее, раскаленное лезвие.

– Мамочки, как больно, – прошептала она, оседая на снег.

Перед потемневшим взором завертелись крыши, небо свернулось в воронку, властно затягивая Марию в никуда, в пустоту…

– Прекратить отсебятину! – взвизгнул кто-то таким голосом, словно провел железом по стеклу. – Перерыв! Да откопайте же ее!

– Вообще, это было подло и непрофессионально, – как могла, деликатно заметила Мария.

Голова гудела, половина лица не ощущалась вовсе, пострадавшее ухо ничего не слышало.

– Почему бы не напомнить про беруши? Понимаю, новичок, но…

– Простите, честное слово, не знаю, как получилось! – с глупой улыбкой каялся пиротехник, выковыривая из изрешеченной шинели подсадки, имитирующие попадание пули. – Не обижайтесь, я же не специально.

– Еще бы специально.

– Зато смотрите, как кучно прошли, аккурат под сердце!

– Спасибо, – по-прежнему сдержанно произнесла Мария, прижимая компресс к пострадавшему уху.

«Конечно, он же пиротехник, у него, не иначе, ежедневно по десять сотрясений мозга. Вряд ли у этого глупца что-то там осталось, за его чугунным лбом. Мамочки, как больно…»

– Я ж так старался, чтобы все красиво сделать. Правда натурально получилось?

– Весьма, – съязвила врач, показывая Марии жестами, что надо пошире раскрыть рот.

Та огрызнулась:

– Да слышу я! Одним ухом.

Врач, не обращая внимания на грубость, продолжала:

– Только ты ее чуть, натурально, не угробил. На больничный пойдет недели на три, не меньше, это если без госпитализации обойдемся.

– Никаких больничных! – снова встрял визгливый голос.

Ах да. Юное дарование. Соловьев, старый добрый режиссер, слег с инфарктом, и вместо него рулил процессом съемок невыносимый субъект, ходячая пропаганда радужного движения. У этого сокровища имелось особое мнение по любому поводу, в том числе относительно всех видов революций. Особенно в той части, что касалось тотального уничтожения всего, что принято считать нормальным.

Вот и сейчас он, хлопая нарощенными ресницами, пищит, возмущая вселенную и окружающих своей аномальностью:

– У нас план, съемочный процесс и бюджет! А если вы не в состоянии обеспечить соблюдение этих требований, то всегда найдутся могущие! Между нами, я вас, Мария, по-прежнему в этой роли не вижу. Дайте же мне Арапову! Дайте мне инферно, сияющую молнию, Дзержинского в юбке! Рожденную революцией, черт подери, а не гламурную феечку! Неталантливо!

– А тебе все, что без кожаных трусов и не мужик, неталантливо, – чуть слышно пробормотала врач.

Мария, не сдержавшись, прыснула и тотчас зашипела от боли.

– Тихо-тихо. Только не напрягайся. Давай-ка прямо сейчас в клинику, а если этот, мать его, фей попробует хвост поднять – настучу на него в профсоюз. Совсем опух, людей живьем убивать.

Дома Мария продолжала переживать.

– Наверное, он в чем-то прав, – говорила она мужу, прижимаясь компрессом к дивану и прикрывая глаза. Голова гудела, как котел. – Ну, в самом деле, какой из меня следователь? Зря только вышла из своего амплуа.

– Ты разноплановая актриса и не по своему хотению вышла. Соловьев сказал, что Маша Арапова отличная и другую он в этой роли не видит, – напомнил Лев Иванович, преподнося расстроенной супруге чай и обнимая ее. – А раз мэтр сказал, этому дециметру помалкивать бы в тряпочку.

Он ласково, как маленькую, погладил жену по голове – и с немалым удивлением увидел, что у Марии дрожат губы.

– Перестань! Что ты, в самом деле, распереживалась. Отдохнешь. Как раз к тому времени, как выздоровеешь, поправится и нормальный режиссер. Все пойдет как по маслу.

– Мне уже сейчас не на что опереться. Должен быть какой-то смысл в фильме, а не бегание с наганом. К чему все это? Я не понимаю сути этого исторического процесса в кинокартине, – раздраженно ответила она.

– Сути того процесса многие современники не понимали, – успокоил супругу Гуров, – а теперь еще и историки. И потом, тебе же не суть надо изобразить, а процесс. Вот тут большого ума-то и не надо: выкатывай глаза, надувай щеки и божись именем революции. Да, и не забывай упоминать революционную же целесообразность и повстанческих подпольных черносотенцев.

Мария попыталась рассмеяться и снова застонала.

– Все, все, не буду больше, – пообещал Лев Иванович, хлопая себя ладонью по губам. – Не знаю, я не специалист, но мне лично роль твоя понравилась. Хотя в целом показалась необычной Мария в виде следователя Араповой. Кстати, кто это?

– Кто ж ее знает. Сценариста спроси.

– Нет, кто такие Араповы, я, конечно, помню. Целая эпоха, династия оперативников. Владимир Арапов маньяка Мосгаза брал. Если ничего не путаю, с ним один из Вайнеров служил, с него, говорят, и списал то ли Жеглова, то ли Шарапова, то ли обоих сразу. Ну а ты, наверное, его мама или тетя.

– Не знаю кто. Неважно, – по-прежнему раздраженно отрезала Мария, постукивая пальчиками по планшету. – Кому вообще нужны эти ностальгические движущиеся картинки. И ах ты, какие все честные, открытые, самоотверженные, Павка Корчагин и внуки! Один раз прокатят под седьмое ноября – и давай – до свидания!

– И из дерьма можно сделать конфетку, если человек с талантом, – авторитетно заявил муж. – Не переживай. Все будет хорошо. Просто пиротехник склеротик, у тебя теперь ухо болит. И этот старый хрыч Соловьев не вовремя вздумал хворать. И, кстати, о хрычах…

В этот момент запиликал телефон.

Старый генерал по привычке представился:

– Орлов.

– Слушаю вас внимательно, – отозвался Гуров.

– Лева, с утреца завтра загляни ко мне, по архиважному делу.

Полковника передернуло от этого «архи». Вспомнились студенческие годы и преподаватель, частенько именно так говоривший.

– По какому-какому? – переспросил он, ежась.

– Архи… – Тут уже сам Орлов поперхнулся, видимо, вспомнив вождя мирового пролетариата, употреблявшего слово «архиважно», и сказал раздраженно, но проще: – Короче, важному. У меня все.

Лев Иванович отложил телефон, походил по комнате, держа руки за спиной, и задумчиво протянул:

– Кстати, о хрычах, господа…

– Гуров, если ты не перестанешь меня смешить, у меня ухо взорвется, – предупредила Мария.

– Извини, пожалуйста. Чудно́, генерал хочет меня видеть по одному архиважному делу. Точь-в-точь так выражался не только вождь мировой революции, но и еще один хрыч, исключительной поганости.

– Еще один хрыч. А первый, стало быть… Орлов. А ну как доложу генералу, как ты его за глаза зовешь, – пообещала супруга.

– Не сдашь же ты собственного мужа. И потом, я с любовью и уважением называю. Хрыч разный попадается, – заметил Гуров солидно и со знанием дела. – Тот, второй, о котором лично я говорю, был хрыч еще тот. Пробы ставить негде. На его счету не одна цистерна выпитой крови студентов.

– Ну, понеслось. Давай без студенческих триллеров, – попросила Мария, морщась. – Все преподы во всех вузах одинаковые. Ты ведь с моими наставниками не был знаком.

Гуров, подумав, признал, что всех он действительно не знал, знал лишь тех, что видел на экране и сцене.

– Я почему не люблю фильмы про вампиров? Мне нашего пана Ректора хватило…

– Пана Ректора?

– Это был особый фрукт. Он перешел к нам из одного маленького психиатрического заочного юридического института, а потом в него же и вернулся. Этот пан Ректор руководил юринститутом, да так умело и до такой степени чутко, что педагогический состав поднял бунт. В этой связи он и укрылся в универе. За ним так и осталось прозвище пан Ректор. О, как он валил студентов! Это «Кармен», Бизе! Бой опытного тореадора с новорожденными телятами.

– Ну-ка?

Видя, что супруга увлеклась его рассказом и позабыла об огорчениях, Гуров почувствовал вдохновение.

– Рассказываешь все, что добросовестно выучил! О чем прочел от и до, курсовики самолично настрочил, о том, в чем считаешь себя сведущим. А этот… пардон. Ну или ногти чистит, или зевает, а на закуску обязательно выдает со скучающим видом: «Ну это все понятно…»

– Подлец, – искренне посочувствовала жена. – А дальше?

– Дальше в зависимости от настроения. Говорит банальное: «…и что из того?», или умное: «…а вот чем отличается система от совокупности?».

Мария, поразмышляв, спросила, к чему пан Ректор задавал последний вопрос. Гуров признался, что не знает, но отличия выучил наизусть, на всякий случай.

– Да, пожалуй, соглашусь, что до такой степени злобных преподов у меня не было, – заявила Мария. – Смотри, сколько лет прошло, а тебя до сих пор гложет.

– Ну что ты, я великодушен и не злопамятен.

– Ага. А про старого хрыча-то вспомнил?

– Так это по аналогии. Видишь ли, генерал один в один по-Ректорски сообщил, что жаждет меня видеть по «архиважному» делу. Еще бы «р» не выговаривал – точь-в-точь пан Ректор. Вот и навеяло.

– Он что, еще и картавил? – давясь от смеха, уточнила Мария.

– Да еще как, прямо по-ленински, – подтвердил Гуров и с облегчением подумал: «Ну слава богу, успокоилась».

Глава 2

Прибыв в управление и поднявшись на этаж, уже у кабинета Орлова Гуров обнаружил непривычно мрачного Крячко. Оказалось, что полковника тоже мучили воспоминания о пятне, омрачавшем его светлые студенческие времена. То есть о пане Ректоре.

– Всю ночь чертовщина снилась. Будто я в очередной раз в родной аудитории заваливаю у этого кровососа теорию государства и права, – признался Станислав, понизив голос, – нормально? А сколько лет-то прошло. С чего бы это?

– Как с чего. Генерал приглашал пошептаться по архиважному делу? – уточнил собрат Гуров.

– Точно. Вот с этого, значит, чертовщина и снилась.

Вскоре выяснилось, что зловещая тень пана Ректора была вызвана к жизни не только его любимым словом «архиважно»…

Верочка радушно распахнула дверь, но на этом испытываемые сыщиками положительные эмоции и закончились. Генерал был задумчив и мрачен, как туча, и долго собирался с мыслями, решая, с чего начать разговор. Эти приготовления ничего доброго не сулили.

Наконец, тяжело вздохнув, он полез в сейф и извлек коробку:

– Вот, смотрите, какая штукенция.

– Пальчики сняли? – пошутил Крячко, на что генерал сказал вполне серьезно, что сняли, равно как и пробы для экспертизы.

– Пробы-то зачем? – спросил Гуров несколько озадаченно.

– Вот как раз это пока тебя не касается. Неважно. Смотрите да рассматривайте. Даже можете потрогать, если есть желание.

Лев Иванович пожал плечами и послушно принялся рассматривать коробку. Она была клееная, покрытая качественным шпоном, нарочито грубо отполированным, на крышке красовалась выжженная стилизованная литера «Д@». Внутри, в гнезде из древесной стружки, покоилась «штукенция» – продолговатая ключница из кожи цвета густого красного вина. С первого взгляда видно, что сделано не в Китае, сработано на совесть, с исключительным изяществом. Благородно мерцали металлические детали, цепочка и клепки, точь-в-точь состаренное серебро. Но самое главное – это рисунок на ключнице, чуть выступающий над поверхностью. Крест, роза и готическая надпись: «Der Mutter die mich nie geboren», рисунок черно-белый, несмотря на отсутствие цветов, выглядел объемным, мастерски исполнен короткими, нервными штрихами, как на полотнах Ван Гога.

Станислав, повертев вещицу в руках, протянул:

– Красивая вещь. Мне бы такую на день угро. Если вот сюда монеток натолкать, то кистень получится.

– Не знаю, что там у тебя получится, – ворчливо заметил Орлов, постукивая карандашом, – и подарок не тебе. Один уважаемый человек уже получил эту вещь на День юриста, после чего угодил прямиком в реанимацию.

– Растрогался, – предположил Крячко. – Или вещь отравлена?

Гуров взял у коллеги вещицу, повертел, осмотрел со всех сторон, потянул носом:

– Ну что, интересно. В основе-то кожа толстая, судя по рыхлой и грубой структуре, скорее всего, крупный рогатый скот, бык.

– А картинка?

– А картинка на накладке, кожа накладки другая по фактуре, тонкая, и оттенок отличается. Красиво, но быстро вытрется. Жалко.

Генерал усмехнулся:

– Не вытрется. Набито на совесть.

– Да, странно, это не рисунок на поверхности и не тиснение. – Гуров постучал пальцем по надписи. – А что сия надпись значит?

– Я в последнее время по-немецки не говорю, – посетовал Крячко. – Возможно, вот Вера знает.

Верочка, которая стояла рядом с генералом, держа папки с документами и стакан чая, немедленно отозвалась:

– Разумеется, знаю. Еще бы не знать. «Матери, которая меня не родила».

Крячко поперхнулся.

– Ничего себе, пошутил.

– Верочка, ты, оказывается, полиглот, – с уважением заметил Лев Иванович.

Вера сморщила носик:

– Да бросьте. Ерунда. Младший племянник замаял своим «Раммштайном», к тому же учит немецкий. Вот кое-что и запомнила.

– Вот оно что…

Орлов, хмыкнув, быстро проставил подписи на документах и отправил Верочку обратно в приемную. Подождав, пока секретарь плотно прикроет за собой дверь, Лев Иванович продолжил:

– Ну, хорошо. Пока не понимаю, чем такой милый, пусть и непрактичный, подарок может привести в реанимацию, тем более отца, а не мать.

– И что за архиважное дело нам с вами следовало обсудить? – осведомился Крячко.

Генерал потер лицо, собираясь с мыслями.

– Да вот, собственно, по поводу этой ключницы. Ситуация, знаете ли, складывается некрасивая и скользкая… – Он замолчал.

Стремясь ускорить мыслительный процесс генерала, Крячко задал наводящий вопрос:

– Ситуация со Счастливым? С паном Ректором?

Генерал дернул бровями:

– В общем, да, с ним. Вы же у него оба учились?

– Я так и знал, – сокрушенно произнес Станислав.

– И я, – вставил Гуров.

– Недаром всю ночь библиотека снилась.

– Какая библиотека, что ты городишь? – недовольно спросил Орлов.

– Большая. В основном книги Достоевского, и особенно «Бесы».

– Ладно вам. Не надо нагнетать обстановку. Вот вы передо мной, здоровые, румяные, с высшим образованием и в чинах, а ваш наставник…

Станислав открыл было рот, но генерал сделал знак, и возражений не последовало.

– В любом случае ситуация такова: третьего декабря, получив эту вещицу в подарок, пан Ректор загремел в реанимацию. В настоящее время Олег Емельянович пребывает в кардиоцентре, в Бакулевке. Его откачали и перевели из реанимации в палату. Состояние пусть и стабильное, но тяжелое. Так вот, он очень просит вас, цитирую: «дорогих мальчиков», навестить его.

Станислав с надеждой осведомился:

– Нельзя ли в письменной форме передать, что мы ему все прощаем? И другие тоже, уверен. Мы, правоведы, народ великодушный.

– Я подписываюсь, – поддержал Лев Иванович.

Генерал с укоризной напомнил:

– Слушайте, не за горами Новый год, Рождество, полагается раздавать подарки, излучать радость и свет. Съездите, сделайте доброе дело, чтобы на старости лет совесть не заела.

– Кого? – требовательно спросил Крячко.

– Вас. Ну и меня. И потом, не забывайте: Олег Емельянович не абы кто, а руководство одного из ведущих вузов страны. Выпустил не одно поколение правоведов, готовит кадры и для нас, причем в основном. И насчет диссертаций тоже, того…

– Есть, – кивнул Гуров. – Штукенцию можно взять или лучше сфотографировать?

– Да, забирайте.

Уже на пороге Станислав уточнил насчет пальчиков, не нашлись ли на коробочке.

– Ничего особенного. Отпечатков пальцев взрослых нет, возможно стерты, только какой-то ребятенок залапал. Наверное, домой работенку эксперты таскали, неряхи.

Глава 3

Чтобы не стоять в пробках и не тратить зря время, поехали на метро, и всю дорогу до Бакулевки Крячко предавался недостойному занятию, то есть вспоминал старые обиды:

– Вот умеет генерал уговаривать. «Сделайте доброе дело», «совесть, ум, честь». Сказал бы прямо: не поедете – пан Ректор назло с того света вернется сожрать наших студентиков. А заодно и соискателей запорет.

– Ясное дело, – согласился Лев Иванович.

– Сколько раз тебя этот аспид на переэкзаменовку отправлял?

– Да был казус. Как только пан Ректор из вашего института к нам в универ перешел, он был очень зол. Он прямо сказал, что пятерки таким, как я, не ставит. Чем я ему не потрафил – не ведаю. Я пересдал, правда, уже после того, как он вернулся к вам.

– Во, а на нас он ездил, как панночка на Хоме Бруте, – угрюмо сообщил Крячко. – По-подленькому. Сам понимаешь – вечернее отделение, да еще если уже на следствии трудишься, ну какие тут семинары-лекции? Нет-нет да пропустишь что-то и не особо паришься по этому поводу. Ведь повсюду только и разговоров: юные специалисты, вечерники-практики – это наше все. Ну а как до дела доходит, что ты! Меня он чуть не вышиб за прогулы, только представь себе. А как-то раз еще и за опоздание.

– Какое опоздание? – недоуменно спросил Гуров. – Он что, ночевал в академии? У тебя ж занятия начинались…

– Ну да, вечером, в семь тридцать. А вот слушай. Попросили меня заскочить в академию, за заключением экспертизы, около десяти я туда прихожу, чтобы удостоверением не светить, показываю студенческий… а этот гад стоит на проходной, отбирает у меня билет и картавит: мол, вы исключены, документы получите у секретаря. Опаздывать не надо, молодой человек! Если бы не Лиля… Ивановна…

– Кто-кто? – машинально переспросил Гуров.

– Ну, неважно, – отмахнулся тот, – я бы его порешил бы прямо в рабочем кабинете.

Льву Ивановичу постепенно становился ясным источник нежной ненависти, которую его друг испытывал к уже дряхлому, но некогда весьма деятельному преподавателю с оригинальным взглядом на методы обучения. Станислав же продолжил изливать израненную в студенческие годы душу:

– Еще у него была страсть к конспектам своих тухлых лекций. В последнюю ночь, как и положено, все доучиваешь, с билетом фартит, все отвечаешь, а он так, с ленинским прищуром: «Очень хогошо, а теперь конспектики попгошу, да еще чтобы обязательно газными пастами». Коли нет или все одного цвета ручкой написано – то все, лети на переэкзаменовку. А для рабочего человека переэкзаменовка – швах!

– Да вообще черт картавый, – согласился Гуров, окончивший дневное отделение. Вечерникам и заочникам он всегда сочувствовал, а другу надо было выговориться. Нельзя же в таком состоянии заваливаться в палату к старому, больному сердечнику, пусть и упырю со стажем.

…Строгая медсестра с могучими руками, запустив их в одноместную палату, проверила капельницу и подкрутила на ней колесико. Глянув на часы, предписала не волновать больного, не засиживаться и, вообще, не сметь.

Сыщики пообещали. Выгрузив на тумбочку апельсины, пакеты с соком и бутылки с минералкой, они присели у скорбного ложа у окна.

То ли из-за того, что стены в палате были выкрашены в синий цвет, что премерзко отражалось на цвете кожи пана Ректора, то ли из-за опущенных штор, то ли из-за того, что пациенту в самом деле было дурно, смотреть на него было больно.

Травмированная студенческая память навсегда запечатлела того самого, прежнего пана Ректора – диктатора, сработанного из цельного куска гранита, с благородной сединой, мощными брылями и тяжелым, волевым взглядом. А тут на койке под казенным одеялом лежал дряхлый немощный старик. Его грудь судорожно поднималась и опадала, ключицы торчали из ворота, порядком поредевшие волосы прилипли ко лбу. Впрочем, взгляд пана Ректора сохранил пронзительность и властность, руки не дрожали, и он не спрашивал с трогательной старческой наивностью, где он и кто они.

Пан Ректор перешел прямо к делу, и голос у него был точь-в-точь как прежде твердым, разве что картавость стала отчетливее:

– Видите ли, дгузья мои, дело до такой степени агхи… необычное, что я не могу довегиться кому-то, кгоме своих.

Гуров и Крячко всем своим видом показали, что оценили его доверие и гордятся тем, что пан Ректор им доверяет.

– Полгода года назад пгопал мой сын…

– У вас есть сын? – удивился Крячко и лишь чудом не прибавил «откуда».

Абсолютно всем было известно, как пан Ректор ненавидит женский пол – даже более отсутствия конспектов своих лекций. Его мизогиния носила характер одержимости и простиралась – за редкими исключениями, – абсолютно на всех, кто мог носить юбки и платья. Сдать пану Ректору его предмет, будучи дамой, было практически нереально, даже зная материал вплоть до запятой. Студентки предпочитали идти в декрет или сразу на комиссию.

Однако пан Ректор не обиделся на реакцию Станислава, а лишь кротко подтвердил, что, мол, да, есть. Точнее, был.

– Да. Мой сын, Данилушка, пгопал, из… санатогия. Он находился на лечении, в Подмосковье, под городом Т. С тех пог ничего о нем не знаю… вот, на День юриста я получаю с кугьегом вот эту пгоклятую штуку… ключницу. А на ней… в общем, это татуиговка… – Он с трудом сглотнул, попросил воды. – Такая была у Данилушки, на пгавом пгедплечье.

Он сглотнул снова, потянулся к глазам и потащил за собой трубку капельницы. Крячко едва успел перехватить конструкцию, подал старику стакан воды и салфетку.

– Олег Емельянович, ну а просто совпадение?

– Спасибо. Я абсолютно увеген, что нет никакого совпадения. Гисунок тот самый. По поводу этой татуиговки мы кгупно повздогили с Данилушкой. Вообще, в последнее вгемя мы часто с ним ссогились, к сожалению, потому я думал, что сын обиделся и не желает меня видеть. Тепегь я увеген, что он убит, и не пгосто… кто-то сделал из него… издеваясь, посылают мне эту… это…

– Кто это – «они»? – мягко спросил Гуров.

– Если бы я знал. Потому я и попгосил вас навестить меня. Людей, котогые желали бы мне зла, слишком много. Вы ведь тоже от меня натегпелись, а, Кгячко?

– Ну что старое поминать, – начал было Стас, отводя глаза.

– Бгосьте, – велел полуживой пан Ректор. – Я все помню. Будь у вас тогда табельное… да что там. Понимаю. А тут, как дошло до дела, выяснилось, что сгеди моих выпускников масса начальства, а сыскагей, настоящих сыщиков, пгактически нет. Я двадцать лет отдал следственной габоте, а кого я воспитал? Болтуны… законодатели… тгепачи. На исходе жизни оказалось, что я ничего полезного так и не сделал. Так что теперь мне и обгатиться больше не к кому. Так вот, милые мои. Мне не так важно, кто это сделал. Только бы выяснить, что с Данилушкой…

Тут немощь все-таки взяла верх, синеватые губы затряслись, из-под полуопущенных век потекли слезы – зрелище было жалкое. Хорошо, что в этот самый момент вошла медсестра и, увидев сцену вопиющего нарушения режима, без лишних слов выдворила обоих полковников из палаты.

Глава 4

От подобного обращения медсестры с сыщиками Лев Иванович и Станислав приходили в себя уже в метро. Гуров заметил, переводя дух:

– Хорошо, что не спустила с лестницы. Вот это харизма у медперсонала. Да, медик сейчас в цене и силе.

В глубине души Лев Иванович надеялся, что подобная демонстрация отцовского горя смягчила друга, но вскоре выяснилось, что Станислав продолжает испытывать недостойные мыслящего человека чувства:

– Не, ну вот неплохо сейчас было, Лева. Пан Ректор, упырь лихой, даже не извинился. Еще и с издевкой: «Бгосьте, все я помню!». Он помнит! Каково?

Лев Иванович примиряющим тоном предположил, что извиняться старый препод считает непедагогичным.

– Ага! А как только приспичило, так и не к кому «обгатиться»! Это ему-то не к кому? Обращался бы сразу… к самому! Вам-то он талдычил, кого учил и заваливал еще в Ленинграде?

– Талдычил, талдычил, – успокаивающе подтвердил Гуров. – Что ты завелся-то так, Стас? Сколько лет прошло, а ты все как маленький обиды вспоминаешь.

– Прошло-то много лет, а с мозгами-то у него по-прежнему швах. Видите ли, все бросайте и отправляйтесь выяснять, где его мальчик. Позвольте спросить: куда, для чего, зачем? И был ли мальчик?

– Ну ты уже совсем утрируешь, – с укоризной заметил Гуров. – Ну а что-куда-зачем, то это легко проверить, если заявлял в розыск…

– Это если заявлял, – продолжал Крячко. – Ты, верно, не в курсе, какой пан Ректор забавник и трус, как не любит сор из избы выносить! Вот если бы, скажем, пол-института грохнули и освежевали, то он бы просто объявил субботник и послал уцелевших кровь замывать – и только!

Гуров представил апокалиптическую картину и невольно хмыкнул и подумал: «Интересно. Если найдется хотя бы еще с десяток бывших студиозусов, которые так же относятся к пану Ректору, как Стас, то я бы не рискнул строить предположения, кому из них может быть выгодно ему насолить».

– Что, если у него ум за разум зашел на старости лет? Профессиональная деформация, не скажу – деменция. Может, и сына-то никакого нет. Может, он воображаемый?

«Вот разошелся», – подумал Лев Иванович и пытался воззвать к разуму, а не мстительности друга:

– Это как раз легко проверить. Если, конечно, сын законнорожденный, признанный. Полагаю, что так оно и есть, иначе с чего уж так ему убиваться? Тем более что врачи говорят: опасности для жизни пана Ректора нет, рановато ему исповедоваться. Пара запросов, и мы про его сына кое-что узнаем.

Убедившись, что друг и коллега пребывает в предновогоднем, благодушном и всепрощающем настроении и не желает проклинать старого людоеда, Станислав безнадежно махнул рукой:

– Да понял я, понял. Ладно. К чему формальности, больно надо время тратить. Один звоночек, пара стаканов чаю… ты чай будешь?

– Нет.

– Тогда три стакана, – мстительно пообещал Крячко и набрал номер телефона:

– Лилечка Ивановна, душа моя! Как твои дела?

В ответ прозвучал мощный бас:

– Вашими молитвами. Что, Крячко, по рюмочке чаю?

– Что мелочиться нам, взрослым людям. Сразу по стаканчику.

– Подваливай.

Поскольку до института (теперь уже академии), который окончил Крячко, было недалеко, поэтому загадка личности Лилии разрешилась скоро. Бас, звучавший в трубке, принадлежал миниатюрной и изящной, как китайская статуэтка, женщине, похожей на младшую сестрицу Майи Плисецкой. По факту женщина являлась бессменным секретарем пана Ректора последние лет сто. Крячко, немедленно трансформировавшийся из старого злопамятного ворчуна в галантного рыцаря средних лет, преподнес женщине цветы и припал к ручке.

Царила Лилия Ивановна в приемной Ректора, которая совершенно не выглядела как положено, то есть безлико и официально. Здесь было уютно и даже как-то приветливо, стулья для посетителей, почему-то не стандартного черного, а теплого кофейного цвета, в цвет обивки ректорской двери, так и тянули присесть и поболтать. Два огромных, под потолок, беспрерывно цветущих китайских розана повышали настроение не у одного поколения учащихся. Пахло кофе и почему-то выпечкой.

У секретаря пана Ректора были карие глаза с острым взглядом, черные ломаные брови, явно без жалости и много лет формируемые по определенному шаблону, строгая, ни волоска в сторону, прическа, безупречная фигура без грамма лишнего жира. Интересно, что сама по себе она не производила впечатления доброй, душевной особы, но, по-видимому, под этой неприступного вида оболочкой скрывалось отзывчивое сердце.

Усадив гостей, она открыла специальный шкаф, быстро и со вкусом превратила рабочий стол в чайный, расположив в идеальном порядке стаканы в подстаканниках, угощения, сахарницы и все прочее, что всегда припасено у хорошей хозяйки для всегда желанных, пусть и нежданных, гостей.

– Как всегда, в своем репертуаре, – пророкотала Лилечка Ивановна, разливая чай в стаканы, – хватай тару и излагай свое дело. Станислав Васильевич просто так своей душой не назовет, – со знанием дела пояснила она Гурову ласковое к ней обращение Крячко по телефону.

Станислав, к удивлению коллеги, с огромным удовольствием отхлебнул чаю.

– Лилек, твой чай… спиртного не надо. А теперь расскажи, пожалуйста, откуда у пана Ректора сынок Данилушка.

Лилия Ивановна с кокетливым видом поморщилась:

– Бога ради, не заставляй интеллигентную женщину прямо отвечать на подобные вопросы. И потом, тебе-то что за дело? Метишь на панское наследство?

– Ну что ты, что ты, – сказал Крячко, утирая «чайный» пот со лба.

– Ладно, не хочешь говорить – не надо, дело твое. Потом сам прибежишь и будешь упрашивать, а я еще подумаю, разговаривать ли с тобой.

Лилия Ивановна извлекла из длинного полированного ящичка сигарету необычного цвета и аромата и закурила, пуская дым в табличку «Не курить!». Сразу запахло тропиками и морем.

– Если вкратце, то трудная защита, бурное отмечалово и божественно рыжая соискательница, – сказала она.

– Ишь ты.

– Но, конечно, это было давно и неправда, – немедленно открестилась от своих слов изысканная сплетница. – Даниил ибн Олегович, он как-то сам – фух! – и появился в институте, чтобы смущать студенточек.

– Фото есть? – осведомился Крячко.

– Студенточек? – сострила Лилия Ивановна, открыла своим ключом дверь в кабинет начальства, по-хозяйски вошла и вышла, уже имея при себе фото в рамке.

– У вас что же, от всех замков в учебном заведении ключи имеются? – с немалым удивлением спросил Лев Иванович.

– Конечно, – просто отозвалась секретарь, пожав плечами. – Как же иначе.

Станислав, разглядывая портрет ректорского сына, заметил:

– Мама-то и в самом деле была красавица. И в самом деле рыжая. А кто такая?

Чуть опустив веки, Лилия Ивановна выпустила струйку дыма и скривила губы:

– Помилуй, мне-то откуда знать. Шеф со мной не секретничает, все приходится устанавливать самой. Единственное, что скажу совершенно определенно: в свидетельстве о рождении Даниила Олеговича в соответствующей графе проставлен жирный прочерк.

– Так у вас и доступ ко всем документам имеется? – снова подивился Гуров.

– Разумеется, – уже несколько колко подтвердила она и затушила в пепельнице окурок. – Для чего еще нужны секретари. Для красоты?

– И для этого тоже, – вставил Крячко. – Эва как, прочерк. Какой нюанс! Ну, у пана Ректора, само собой, алиби железное? Никаких рук-ног в хозяйственных сумках и обводных каналах…

– Фи, неостроумно, – не одобрила шутку секретарь, – и нехорошо.

Станислав сделал вид, что засмущался, и сменил тему:

– Лилек, фото-то явно старое. Поновее нет?

– В личном деле есть кое-что, но и они не из последних.

Лев Иванович уточнил:

– То есть вы считаете, что он сильно изменился? Были предпосылки?

– Были, – подтвердила она, – изменился, полагаю, сильно.

– Ну а если говорить спокойно и беспристрастно, то что в целом вы, Лилия Ивановна, могли бы сказать о Данииле Олеговиче? Хотя бы образца того периода, когда вы с ним общались.

– Я пристрастна, – без малейшего раскаяния покаялась Лилия Ивановна, – поскольку знаю его с детства. Ничего плохого про него не скажу, он всегда был очень милым ребенком. Но если абстрагироваться… – Она задумалась, потом спокойно и методично принялась перечислять: – Скрытен, себе на уме. Сильно зависим от отца, хотя и сам по себе имеет немалый вес в научном мире. Поздний, болящий ребенок…

– В каком смысле? – уточнил Крячко.

Лилия Ивановна скособочилась:

– Позвоночник искривлен, прихрамывает. Последствия легкой формы детского паралича.

– То есть он ограничен в движениях? – спросил Гуров.

– Нет, – возразила Лилия. – Отец потратил массу денег на его реабилитацию. Лечебная физкультура, диета, санатории, в том числе за границей. Прихрамывал, конечно, но некритично. При обострении болезни ходил с тросточкой.

– Но мыслительные способности, надо полагать…

– С ними полный порядок, – твердо заявила секретарь. – Превосходные знания английского, немецкого, итальянского языков, плюс латыни, это не считая отличной учебы. Великолепно рисует. Вот, это его работа, подарок мне на мой день рождения.

Женщина сняла со стены рисунок в овальной металлической рамке, выполненный пером. На первый взгляд на нем была изображена Кармен с папироской в зубах. Со второго взгляда становилось очевидно, что это Лилия Ивановна образца десятилетней давности. Возможно, с оригиналом у копии было много расхождений, но личность узнавалась безошибочно, как если бы художнику удалось показать не столько внешность, сколько внутреннюю сущность.

К тому же, несмотря на отсутствие цвета, одними черно-белыми штрихами изображены были все непременные атрибуты и самой Кармен, как персонажа – страсть, гордость, ветреность, – и даже летящие косы, алые ленты и роза в волосах.

«Еще немного – и послышатся фламенко и кастаньеты, – подумал Лев Иванович, рассматривая рисунок, переданный ему Станиславом. – В самом деле, великолепный рисунок. Лаконично и талантливо».

Лилия Ивановна, подождав некоторое время, деликатно изъяла из рук Гурова рамку с рисунком, снова повесила ее на стену и завершила анамнез:

– В общем, любимый сын Ректора.

– Интрижки? Женщины? – поинтересовался Станислав.

– Вообще ничего, от слова «абсолютно».

– Ты сказала, что он скрытен.

– Разве можно что-то скрыть так, чтобы никто не знал, тем более я? – задала она риторический вопрос. – Вот здесь, – Лилия Ивановна показала на другой шкаф, запертый на ключ, – запротоколирован практически каждый день его жизни. Кто-то бездельничает, кто-то занимается спортом, кто-то увлекается музыкой. Даниил посвятил себя науке. Он все время учился. Не просто на одни «отл.». Сокурсников он опережал в учебе на год, по некоторым дисциплинам – на два. Отец не особо баловал его деньгами – и Даниил подрабатывал репетиторством. Жил по строгому распорядку дня. Подъем в шесть, отбой в одиннадцать. Получил красный диплом, окончил аспирантуру, защитил диссертацию, стал преподавать у нас на кафедре… – Лилия несколько снизила пафос повествования и закончила: – И потом, узнай папаша о посторонних занятиях – последовало бы наказание. Это только со стороны казалось, что отец им не руководит, сынок был под колпаком хлеще мюллеровского.

– Да, интересно, – протянул Лев Иванович.

– Лилечка, теперь давай про пропажу.

Лилия Ивановна с веселыми искорками в глазах прищурилась:

– Ишь ты, сыскарь. Сам не желаешь трудиться?

– Я?! – возмутился Крячко, театрально хватаясь за сердце. – Да я самый трудящийся из всех трудяг, просто…

– А тебе не кажется, Стас Васильич, что это ты лучше меня можешь выяснить необходимые тебе сведения?

Полковник с готовностью заныл:

– Ну, Лилек, покуда мы, убогие, будем выяснять и вникать, что, да как, да почему, это же столько времени пройдет. А ведь ты и так уже все на свете знаешь.

Ничуть не смутившись, секретарь согласилась:

– Да, это факт. Не плачь, так и быть, расскажу. – Лилия Ивановна помолчала, собираясь с мыслями, потом принялась излагать: – Итак. Счастливый-младший пропал порядка шести месяцев назад. Он самовольно покинул клинику…

«Старый лис, а втирал-то про «санатогий», – припомнил Гуров, – врет по любому поводу, даже если это и ни к чему – какая разница, кто где лечился?»

И переспросил:

– Извините, Лилия Ивановна, клинику? Не санаторий?

– Нет, наркологическую клинику.

– Как это – наркологическую? – удивился Крячко.

– Ну да, – нетерпеливо повторила секретарь, изобразив длинными пальцами по столешнице дробь – точь-в-точь кастаньеты, – частную наркологическую клинику.

Сыщики переглянулись. Всезнающая Лилия Ивановна явно не испытывала снисхождения к тем, кто соображал медленнее ее. И с раздражением осведомилась:

– А что конкретно удивляет, господа? Что же, отпрыск такого родителя имел шанс не спиться?

– Разве Даниил Олегович пьет? – по-простецки уточнил Гуров.

Лилия Ивановна поджала губы и качнула головой в знак согласия.

– Весь из себя положительный, усердно учится, находится под постоянным присмотром – и спивается? – удивился Лев Иванович.

Секретарь вновь кивнула.

– Неувязочка какая-то. Чтобы кукушка поехала, нужны предпосылки, – заметил Станислав напрямую. – Так нас учит криминология.

Секретарь согласилась, что какие-то предпосылки наверняка были:

– Иначе с чего папа – после красного диплома, защиты диссера, преподавания – вышибает любимого сына из академии, да к тому же по собачьей статье: пункт восьмой восемьдесят первой Трудового кодекса.

– Иначе говоря?

– Аморалка.

– О как. То есть отец его уволил?

– Ну, скажем так: Счастливый-младший написал заявление об увольнении по собственному желанию. Но иного выхода у него не было.

– Грешен был Данилушка? – уточнил Станислав.

– Ничего подобного. Не было греха за ним и быть не могло. Помимо прочего, сын унаследовал хворь папы, женоненавистник еще тот, разве что вежливый. Вот после этого-то изгнания из рая Данилушка отправился на землю. Участковым, – уточнила она, выдержав паузу.

Получилось эффектно: Лев Иванович сначала решил, что ослышался, Станислав, судя по выражению лица, был просто сражен.

– Кем?!

– Участковым инспектором, – повторила Лилия Ивановна, явно наслаждаясь произведенным впечатлением.

Гуров потер лицо ладонью, вздохнул:

– Жестоко. Прямо-таки бесчеловечно.

Лилия Ивановна вновь закурила и согласилась:

– Я разделяю вашу точку зрения. И тоже считаю, что отец поступил, руководствуясь ложной идеей о шоковой педагогике. В целом мальчик-то жизни настоящей не видел, и, понятно, карьера не заладилась. К тому же подобная работа не способствует трезвости и психологическому здоровью.

И, поскольку сыщики молчали, Лилия выразилась точнее:

– Спился, короче говоря.

– Вот так и происходит утечка мозгов, – посетовал Станислав, сокрушенно качая головой. – Что творится на белом свете! Отличник, ученый, кандидат…

– Доктор, – поправила Лилия Ивановна.

– Даже так?

– Так. Его диссер по ходатайству комиссии был представлен сразу же и на докторскую степень.

Лев Иванович заметил, что ничего подобного не припоминает. Лилия Ивановна, смерив его взглядом, вежливо, но колко сообщила, что это ее не удивляет. Крячко прервал эту светскую перепалку по отвлеченному поводу, вернув беседу в интересующее его русло:

– Ладно, тем более – доктор наук. Вопрос практического характера: когда он все это успевал, бухая? И на каком отделении он изначально учился?

– На вечернем.

– Почему на вечернем? – удивился Гуров.

– Так решил отец, – пожала плечами Лилия Ивановна. – Чтобы ни у кого не сложилось впечатления, что он хотя бы в чем-то помогает сыну. Так что сначала на вечернем, потом на заочном.

– Нереально, – решительно заявил искушенный в вопросе учебы Станислав, прикинув количество часов в сутках.

– Очень даже реально. Если только учиться, а не терять время на гулянках.

– Как же, ты говорила…

– Ничего я не говорила. Пока в академии был – не увлекался. Хотя…

– Что «хотя»?

– Сейчас припоминаю. – Лилия Ивановна потерла висок. – Единственный раз, если память не изменяет, как раз на шестом курсе, мне кажется, имел место именно запой.

– Из чего сие следовало? – невинно осведомился Крячко.

– Необъяснимо пропал сразу после новогодних каникул, вернулся осунувшимся, довольно быстро взял академотпуск, потом перевелся на заочку…

– Но окончил с красным дипломом.

– Да, конечно.

– Аспирантура заочная?

– Верно.

– И все это время он трудился только в академии, правильно я тебя понял?

– Именно.

– Сколько конкретно Даниилу было лет, когда отправился в участковые? – спросил Гуров.

Лилия Ивановна, прикинув в уме, сообщила, что где-то тридцать три. Полковник удивился еще больше: «После десяти лет чисто научной и преподавательской деятельности, да еще в таком возрасте, да еще инвалиду… поздновато начинать карьеру с низов».

– Кстати, как же его на службу взяли-то со справкой об инвалидности?

– Не могу тебе сказать, Стасик. Разные версии могут быть, выбирай, какая больше нравится. Острый кадровый голод, просто по звонку Ректора. А скорее всего, просто затерли этот факт, никому не интересный.

– Так видно же, ты говоришь, кривой, хромает…

– Ой, да перестань! – отмахнулась секретарь. – Это же не столица. Мало ли, ногу отсидел или ушибся. Не охаешь, кровью не харкаешь – стало быть, годен.

– Лилия Ивановна, правильно ли я понимаю, что в розыск его не объявляли? – уточнил Лев Иванович.

– Нет, – решительно ответила она. – Совершенно точно могу сказать.

– Что же, на пана Ректора не распространяется обязанность всех нормальных близких – сообщать о пропаже родного человека?

Секретарь вздохнула терпеливо, как несмышленышу, разъяснила Гурову:

– Распространяется. Формально, то есть, распространяется. А на практике, уважаемый Лев Иванович, как вы бы себе это представили? Имеется сын Ректора одного из лучших вузов страны, преподаватель, ученый с мировым именем. И вдруг ни с того ни с сего сначала попадает в частную, закрытую клинику, в которой лечат высокопоставленных алкоголиков и психов, а потом еще и сбегает оттуда. Ну и кому нужны подобные сообщения в прессе? Пану Ректору? Академии? Клинике? Сразу нет, по всем пунктам.

– Логично, – поддакнул Крячко.

– Это, как говорится, раз. Не исключено, что и два. Отношения у них с отцом окончательно испортились. Олег Емельянович, между нами, наделал сыну массу пакостей…

– Как и многим иным, – не вытерпев, сказал Станислав.

– Друг мой, своим мы гадим с бо́льшим удовольствием, охотой и в большем объеме, – назидательно напомнила Лилия Ивановна. – Не замечал?

Крячко открыл было рот, чтобы возразить, но, видимо, что-то припомнив, промолчал.

– Вот-вот, – кивнула секретарь, – верно. В общем, имел он все основания полагать, что сынуля не желает с ним общаться. С чем идти в отделение? Сами понимаете, искать того, кто утратил связь с родственниками…

Гуров с уважением подумал, что этой даме не откажешь ни в логике, ни житейской мудрости. Грех не воспользоваться таким бесценным источником информации:

– Лилия Ивановна, скажите, а вот третьего декабря, в День юриста, вы работали?

– В каком смысле? – прищурилась она.

Станислав перехватил инициативу, желая предотвратить очередной интеллектуальный спарринг:

– Лев Иванович имеет в виду, что именно ты, Лилек, несла службу в приемной, когда пану Ректору вручили коробку с буквой «Д» на крышке?

Лилия подняла брови:

– Конечно, кто же еще? Более того, преподнесла первую таблетку валидола и вызвала «Скорую».

– Вы не заметили, кто принес коробочку?

На ее лице ясно отобразилось недовольство, и Гуров понял, что они с этой женщиной, увы, точно не поладят:

– Помилуйте, друг мой. Как же не приметить, не слепая. Явилась курьер, девушка в дымчатых очках, лет двадцати.

– Приметы, рост, цвет глаз, волос?

– Повторяю: дымчатые очки. Волосы убраны под кепку, кепка желтая, надпись «Ди-Эйч-Эль».

– И она передала именно эту коробку, – уточнил Станислав.

– Именно эту коробку я у нее в руках не видела, как ты понимаешь, была просто коробка, перетянутая скотчем.

– Просто скотчем? – быстро спросил Гуров.

– Да, просто прозрачным скотчем… кстати, а ведь вы правы. Почему-то не брендированный скотч, не фирменный пакет, обычный скотч.

– Ну а ключницу-то видела? – прямо спросил Крячко.

– Само собой, Стасик. Она на полу валялась, упала, когда Емельяныч за сердце схватился. Я ее в коробку обратно и положила.

Гуров быстро глянул на ее руки – изящные и миниатюрные, но на детские совершенно не похожие.

Крячко, едва заметно кивнув, спросил:

– В перчатках орудовала?

– Ну а как же! За кого ты меня принимаешь, – с шутливым негодованием отозвалась секретарь.

– А нечто особо странное, то, что бросилось бы в глаза, не заметили? – спросил Лев Иванович.

– Как же, заметила. Картинка очень похожа на рисунок Дани.

– В каком смысле?

– В том, что его стиль штриховой, одноцветный. Крест, розы, надпись эдакая квазиготическая. Пожалуй, картинка-то самый красивый элемент на ключнице. Остальное – кожа бордо, цепочки-молнии, – аккуратно, но уж простовато, грубовато, без выдумки. Ученический уровень, хотя выделка неплоха. Ну и, само собой, удивила реакция Ректора, да и непонятно, кому в голову пришло такое ему преподносить. Ключница. Крест с сердцем. Что за намеки?

– Ты ей не понравился, – сообщил Крячко, когда они шагали обратно к метро, – у Лилечки звериный нюх на своих и чужих. Не любит она университетских.

Гуров усмехнулся:

– Классовое чутье всегда полезно. И все-таки заметь: такие чуткие людоведы обычно всегда имеют в запасе пару тонких, эксклюзивных наблюдений. А тут ничего подобного. Даже рисунок не показался странным – ну, похож на Данилушкину мазню, не более того. А что, может она что-то скрывать?

Станислав решительно отверг подобное подозрение:

– Нет, что ты. Мы с ней сто лет знакомы, подружились знаешь когда? С тех пор, как она мне списать дала на вступительных. Полное доверие.

– Так-то оно так…

– Борись с подозрительностью, Лева: татуировка-то была на предплечье, а отличники – небось сам такой, в курсе, – в футболках не ходят. Вот и не видела. А может, он ее позже набил.

– Защищаешь нежную Лилию? – съязвил друг.

– Само собой, – без колебаний ответил Крячко, – бережно охраняю этот бесценный и бесплатный источник информации. А ты заруби на своем классическом носу: помимо совсем уж интимных подробностей, если секретарь Ректора что-то не знает, то этого не знает никто. Можно быть уверенным!

Глава 5

За окнами тихо и торжественно шел рождественский снег, кружились снежинки. Мирно и безмятежно было на свете, и лишь Мама Зоя – раскрасневшаяся, пухлая и в кружавчиках – пребывала в расстроенных чувствах и сомнениях. И в эйфории тоже.

Вот лежит она, натянув ломкую хрустящую простыню до круглого подбородочка, спрятав под нею огромные груди, хлопая синими глазами. И состояние у нее эдакое, как у того, кто пинал себе камушки, плетясь по пыльной бесконечной дороге, – и вдруг на него прямо с неба обрушилось Счастье. Ну а поскольку сеансы счастья повторялись не один раз, то Мама Зоя была уже в состоянии контузии.

Ее расфокусированный взгляд скользил, как по маслу, по окружающей роскоши, блуждал по витой ретропроводке, по дубовому потолку с бронзовым крюком на нем и остановился на том, кто голым восседал у антикварного трюмо.

– Привет, соня, – произнес Даниил, улыбаясь в зеркало. Поворачиваться он не собирался, был занят аннигиляцией новорожденной щетины опасной бритвой – занятие, в отличие от созерцания пухлой девушки утром в кровати, требующее внимания и полной концентрации.

Мама Зоя издала вздох и зажмурилась.

Все восхищало ее в Первом Мужчине: бархатные иконописные глаза, рыжие локоны, золотистая кожа, застенчивая улыбка, даже перекошенное тело и хромота. А что? Очень даже ничего, если хромающий опирается на трость с серебряной бульдожьей головой… если часы у него – прадедушкин «Золинген» в кожаном несессере, а гребень – с впаянной серебряной бляхой. Ежедневно – свежая сорочка… Если дача – фамильная, отделанная благородным деревом, мебель антикварная, тяжелые портьеры, льняное постельное белье…

Но, конечно, не это главное.

Главное – это Даниил, молчаливый, легко краснеющий, гладкий, мускулистый, чистенький и славный. Никого подобного Мама Зоя, рожденная и выросшая в заштатном городке, не видела, ни о ком подобном и мечтать не могла.

Они вместе учились в лучшей юридической академии города, а то и страны, знакомы были почти шесть лет, из коих лично общались от силы месяца полтора.

Начало их отношениям положила предсессионная суматоха, когда конспекты передаются туда-сюда из рук в руки, рефераты и курсачи строчатся методом автоматического письма. Тогда и чмок в щечку за вовремя подсунутые конспекты легко преобразуется в куда более чем дружеские отношения. Но у них все было не так, как у других людей. Случилось так, что все спаренные и единственные лекции по одному и тому же предмету приходились на пятничные вечера. Как раз на то время, когда душа вечерника требует гулянки, а никак не прозябания в вечерних аудиториях. Более того, препода по данному предмету бросила молодая жена. И безобидный представитель педсостава, слетев с катушек, стукнул в аудитории по столешнице кулаком и возопил прямо по-Ректорски, что принимать экзамен будет исключительно по своим лекциям! «Записанным собственноручно!», «И разными чернилами!», «И одним почерком!».

Он, зараза, несколько раз уходил из аудитории и возвращался, чтобы дополнить свои последние ультиматумы новыми, и каждый раз орал и хлопал дверью. Так, минуточку, вот еще его угроза:

«И горе тому, у кого данных манускриптов не окажется! Таковые могут сразу отправляться на… то есть комиссию!»

Правоведы подумали и решили, что где-то в природе все-таки имеются эти конспекты, следовательно, их вполне можно размножить и переписать одинаковыми почерками. А конспекты оказались у Зои по фамилии Вестерман, методиста курса, прозванной Мамой за толщину, кудряшки и многозаботливость. Конспекты ей достались без особого труда, поскольку ей на работе все равно особо делать нечего, можно и на лекции походить… В общем, выходило, что на тех лекциях в те дни присутствовала лишь она одна.

Казалось бы, что проще: выпросить конспектики у милейшей Мамочки Зоечки, очаровательной, милой и чуткой методистки, которая, к слову, все эти годы всем без звука писала рефераты, делала презентации и курсачи за символические суммы. Вот и сейчас наверняка можно было договориться… Но эта белобрысая ренегадина в ответ на просьбу поделиться конспектами вдруг пропищала, что ни одна сволочь не получит ни листочка. Мол, пусть всем будет так же страшно и одиноко, как было ей в той темной пустой аудитории, наедине с разгневанным каннибалом-лектором. Подняв хвост и обозначив свою возмутительную позицию, она повела остреньким носиком, еще что-то пискнула и спряталась в кабинете, запершись на ключ.

Так, время шуток кончилось. Студенчество было возмущено и уж собралось было ломиться в закрытую дверь, за которой притаилась девица, но в этот момент из читального зала появился, прихрамывая, Даниил. Под два метра ростом, молчаливый, застенчивый и очаровательный. Даниил, имеющий в этой жизни все, кроме авто, которое ему и не особо было нужно, ибо до его дома было ровно двадцать минут ходьбы даже его шагом. Даниил – и его тросточка, цена которой в разы превышала бюджет ординарного райцентра.

В общем, появился Даниил Счастливый, староста группы, без пяти минут краснодипломник и любимый сын пана Ректора, Олега Емельяновича.

Какого рожна он вообще учился на вечернем – это был вопрос, на который отсутствовал ответ. В среде честных работяг он был лишним и, к его чести, понимал это. Вот почему все эти годы он держался в сторонке, как положено хорошему ребенку из хорошей семьи, общался с сокурсниками лишь в силу своей должности и крайней необходимости, а на предложения нажраться или что-нибудь учудить лишь виновато улыбался и разводил руками.

В то же время буквально всем было известно – Даниил чуткий и отзывчивый староста, у которого есть все, что душа пожелает – штука до зарплаты, запасная ручка, билеты и методички, Тот-Самый-Учебник и прочее.

Его появление было встречено восторженными криками, и студенты кинулись ему навстречу. Однако, выслушав их, Даниил лишь развел руками:

– Коллеги, я бы рад, так ведь у меня «автомат». А свои конспектики я уже отдал.

– Кому?! – взвыли все.

– Зоечке.

Повисла погребальная тишина, лишь кто-то выдохнул: «Ах ты ж сука!» и клацнул зубами.

– Ну-ну, по́лно, – мягко попенял сокурсникам Даниил. – К чему нервы и конфликт? Сейчас.

Бушующее море негодования расступилось перед ним, и он аки посуху прошел в методкабинет. Просто постучал – и был просто впущен. Все притихли, прислушиваясь. Ну, ясно дело, все взрослые, половозрелые, никому не интересно, чем там другие люди детородного возраста занимаются в запертых кабинетах… но ведь страсть как интересно! И любопытство в целом не такой уж порок. («Ну, чё там, чё?»)

А ничего.

Не прошло десяти, максимум пятнадцати минут, как Даниил явился вновь (как и был, при полном параде, разве что чуть покрасневший), но это все ерунда, главное, что у него имелись вожделенные конспекты.

О чем там шла речь, о чем они столковались, осталось неведомым, да и неважным, – надо было срочно размножать и переписывать конспекты. Тем более что внешне все осталось по-прежнему. Мама Зоя продолжала круглой луной плавать по коридорам со стопкой бумажек, ведомостей и в облачке своих духов с резким запахом подгнивающих цитрусов. Даниил снова ушел в тень. Появлялся он на горизонте лишь изредка, только для того, чтобы исполнить свои обязанности старосты, а если открывал рот, то исключительно для того, чтобы получить очередное «отл.». Они по-прежнему были на «вы».

И, разумеется, ни одна живая душа не ведала, что с тех пор они ежедневно торопливо встречались, причем не по разу, и где попало – в пустых аудиториях, на темных лестницах, среди стеллажей в библиотеке, на столе в методкабинете.

У Мамы Зои, как заметили некоторые зоркие студенты, появилась тайна. Она регулярно впадала в счастливую каталепсию, сыто улыбаясь аппетитным розовым ртом, глядя синими глазами куда-то внутрь непривычно пустой головы.

Женский пол отказывался верить в то, что завидный староста может запасть на «эту» (с оттопыренной губой). А «этой» ночами не давали покоя блаженные мысли, а днем – сообщения с текстом: «Осчастливьте меня, Зоечка. Не пожалеете».

Потом все кончилось так же неожиданно, как началось. Даниил пропал. То есть не то что пропал. Просто свидания прекратились.

…Так прошло немало долгих ночей и дней, вот уже и год близился к концу. Умница Зоя, глядя на свой портрет, написанный за пять минут во время их самого первого рандеву в кабинете, глотала невыплаканные слезы.

Она урезонивала себя: где ты и где Он? Что Он – это Он, а она – толстая белобрысая голытьба без кола и двора, с прочерком в графе «Отец». И что с Ректором шутки плохи, и очень хорошо, что все так плохо, потому что если бы было хорошо, то ее сначала бы повесили, потом отрубили бы глупую голову, а потом еще для верности повесили и утопили бы в дачном нужнике.

Глава 6

– Как день прошел? – поинтересовалась Мария, наваливая мужу полную тарелку телятины, тушенной с грибами.

– Да в целом продуктивно, – вооружаясь вилкой и вдыхая божественный аромат блюда, отозвался Лев Иванович. – А ты что не ешь?

– А я уже поела, – отозвалась супруга, усаживаясь с бокалом вина в кресло.

– Ну-с, тогда приступим, – пригласил сам себя к трапезе Гуров. – Я пообщался с рядом чутких, интеллигентных людей, один из которых не в себе.

– То есть виделся со своим паном Ректором? – перевела на обычный язык речь супруга Мария.

– Вот про него-то и разговор. Он, видишь ли, в Бакулевке, старикана после реанимации положили в обычную палату, оправляется после инфаркта. Оказывается, полгода назад пропал без вести его сынок, и теперь пан Ректор по этому поводу чрезвычайно расстроен.

– И кто его в этом упрекнет, – с пониманием кивнула Мария. – Стало быть, пропал бедный мальчик.

– Ну, насколько он бедный, мне неведомо, – заметил Лев Иванович, аккуратно, но быстро поглощая деликатес и размышляя над тем, что если уж и стоит жениться, то лишь на женщине, которая знает, что делать с куском мяса.

– Известно лишь, что мальчику то ли тридцать, то ли уже сорок, и исчез он из клиники, в которую попал на почве алкоголизма.

Мария сдвинула брови и помотала головой:

– Бр-р-р-р, стой-постой. Что-то я недопонимаю. Сынок пропал шесть месяцев как, а папа только сейчас это заметил? Или осознал? Бухал на радостях полгода?

– Что ты, нет, конечно, – возразил Гуров. – Просто именно сейчас кто-то прислал ему на День юриста подарок, сделанный, как считает пан Ректор, из куска кожи любимого сына.

Мария попросила повторить, подумав, что ослышалась. Гуров повторил, и Мария изумилась:

– Что за дичь ты несешь?

– Ничего я не несу! Точнее, несу не я, а опытный ученый-криминалист. И, вообще, что я с тобой дискутирую – на́ вот подарочек, сама посмотри.

Мария взяла протянутую коробку с литерой «Д», повела плечиками, но все-таки открыла ее и поморщилась:

– Фу. Мне что, к этой вещи без перчаток прикасаться?

– Что, брезгуешь, киноследователь? – съехидничал муж. – Ну натяни перчатки. Ничего там эдакого нет.

Мария, которая сначала брезгливо рассматривала произведение кожевенного искусства, вдруг с уверенностью заявила:

– А знаешь ли, господин полковник, вот кроме шуток. Это очень трендовая вещица.

– Что сие значит, что ты имеешь в виду?

– Не более того, что такие сувенирчики а-ля Кох продаются за бешеные деньги и лишь на специализированных сайтах.

– Кто такой Кох?

Мария, подняв красивые брови, сморщила носик:

– Вот темнота. Не знаю, кто у тебя историю преподавал, но кол с минусом ему. Кох – это не «такой», а «такая»… или нет, даже «такие». А именно – комендант «Бухенвальда», потом концлагеря «Майданек» Карл Кох и его и супруга Ильза Кох. Бывший библиотекарь, что интересно.

– Вот это парочка, баран да ярочка. Комендант концлагеря и библиотекарь. Нашли же друг друга, – вставил Гуров.

– Классический немецкий дуэт под названием «Мясники-интеллектуалы», – фыркнула Мария, – спелись они знатно. Чего уж она там начиталась и что вычитала – не ведаю, но тетка просто не могла пройти мимо хорошей татуировки. Кличка «фрау Абажур» тоже ничего не говорит?

– После вводной, которую ты мне сейчас дала, говорит о многом. Видимо, сдирала с заключенных кожу и делала из нее сувениры.

– Ну вот, испортил интригу, – посетовала Мария. – Но на то ты и сыскарь, да?

– В целом, да, – солидно согласился Гуров.

– Года три назад, если не путаю, творили российско-немецкий сериал и как раз отсняли эпизод в ФРГ. Вот тогда я и побывала в этом развеселеньком местечке. Для нас специально открыли музей во внеурочное время. Уже смеркалось, ранняя весна, холод собачий, ветер – и бараки, бараки, плац для построения. Адский лагерь. Все, что тамошний экскурсовод рассказывал, помню почти дословно, ибо спать не могла толком несколько недель. Ты доел уже, Лева? Давай тарелку.

Зарядив посудомойку, Мария плеснула себе и мужу вина и продолжила:

– Особенно, помню, поразило то, как дело с изготовлением вещей из человеческой кожи с татуировками было поставлено на деловитый немецкий поток. Фрау Кох, используя свое положение, мониторила поступление «материала» с татуировками, людей под предлогом медосмотра доставляли в лазарет, где ему или ей делали смертельный укол…

– Чтобы шкуру не портить? – мрачно уточнил муж, делая большой глоток вина.

– Именно так, чтобы пуля случайно картинку не попортила, – подтвердила Мария так же мрачно. – Потом кожу срезали, выделывали…

– Кто же такими делами-то занимался?

– Да были спецы, тоже из заключенных.

– Неплохо устроились. Небось за дополнительную пайку.

– Ох, Левушка, не нам судить. С голодухи-то все возможно. Ну а на выходе чего только не было – и абажуры, и перчатки с сумочками, которыми щеголяла эта сука на офицерских собраниях.

– Хорош уже.

– …и переплеты, и картины, и даже, как утверждали свидетели на судебном процессе, скатерть из спины парижской певички.

– Все, хватит подробностей, а то и я не усну. А как же их списывали?

– В смысле?

– Насколько я помню, в системе концлагерей была серьезная система учета и контроля. По какой строке проводили этот массовый расход татуированных?

Мария показала язык:

– А вот, представь, и это знаю. Комендантша подкупила врача, и тот указывал, что все умерли от инфарктов.

– В самом деле, продумано, не придерешься. Так ты говоришь, эдакие вещицы и сейчас продают? Неужто те самые?

– Что ты, конечно, нет. Те самые небось давно уж в частных коллекциях, приобретенные за мильоны на мировых аукционах. Стилизации продают, конечно. Для любителей пофорсить на грани фола. Давай сюда перчатки.

Мария, натянув средство защиты, достала ключницу.

– Интересно, конечно. Ну, конечно, ни минуты не Китай, это видно и слепому, хотя сделано довольно примитивно.

– Неужели? – пробормотал Гуров, тотчас вспомнив Лилию Ивановну. Что они там все видят?

– Причем по форме это скорее не ключница, а слеппер… видел такой? От английского «слейп» – пощечина. В конце девятнадцатого века в Англии работяги такие на поясе носили, отбиваться от злодеев. Монетница-кастет. Вот сюда, – она показала пальчиком, – монетки или дробь кладут, для тяжести.

– Тактическая мухобойка, – заметил Гуров, – ну, допустим. Висит такая фигня на поясе, и как ее быстро выхватить-то? Если тугая заклепка, то быстро не получится, мягкая – недолго это штука на поясе провисит. Да и потом, несется на тебя бычара под центнер весом, а ты его этой ромашкой по лицу, по лицу.

Мария кивнула, думая явно о другом:

– Ну да… А вот рисунок здесь какой интересный… тонкая, ювелирная работа. И основа, не менее кожи буйвола, толстая, хорошая, а вот слой с рисунком как-то вживлен прямо на него, как будто на самом буйволе татуировка. Элегантная имитация.

– Имитация, говоришь?

– А что же?

– После твоего рассказа версия пана Ректора о том, что вещица сделана из кожи его сына, уже не кажется постинфарктным бредом, – признал Лев Иванович. – И, сдается мне, Орлову эта версия сразу показалась рабочей. Очень грамотно экспертизу назначил.

– А пальчики что, сняли? – небрежно осведомилась жена, аккуратно укладывая ключницу в коробочку.

– Ох ничего себе. Вживаешься.

– С кем поведешься. Конечно, почитываю и просвещаюсь. – Мария помахала книжкой «Век криминалистики».

– Так держать, народный следователь Арапова. Как ухо?

– Вполне терпимо, – сообщила жена, машинально морщась и дотрагиваясь до пострадавшего органа слуха. – В скором времени можно будет приступать к борьбе за правопорядок в отдельно взятом концлагере в масштабах страны. Тем более что Соловьев снова в седле.

– Это хорошо, а пока не отвлекайся, помогай мужу. Прежде всего, поведай, на каких сайтах продают такие сувениры?

Мария взялась за планшет, немного порыскала в интернете и передала гаджет мужу.

– Вот, примерно так это выглядит, – сказала она и покровительственно похлопала мужа по плечу: – Учись, сыскарь архаичный. Скоро вы станете откровенно не нужны, все можно будет выяснить быстро, эргономично, с помощью трех щелчков.

Гуров пропустил наезд мимо ушей, тем более что найденный супругой ресурс был примечателен.

На портале народных умельцев «Живые ремесла» материал был интересным и разнообразным. Раздел, на который указывала Мария, казался не особо востребованным и был отмечен нейтральным – оранжевого цвета – рейтингом популярности. Не исключено, впрочем, что лишь по причине высоких цен.

Однако и вещи, выставленные в этой интернет-витрине, были, даже судя по посредственным фото, высочайшего класса – портмоне, ремни, сумочки, шляпы и масса прочей кожгалантереи.

– Ну это все понятно, а дальше что? – спросил Лев Иванович, отрывая взгляд от планшета. – Обычная барахолка, красивая, но все как у всех, разве что подороже. И что?

– Да куда-то запропал этот раздел. Буквально недели полторы назад он был. А ведь там как раз и выставлены вещицы менее высокого класса производства, зато с картинками. Аналогично твоей ключнице. Слушай, попробуй набрать в поиске «мастер Даня».

– Мастер Даня… Уездный город Т.? – спросил Лев Иванович. Последовав совету супруги, он набрал в поисковике предложенные супругой слова.

– Что еще за «Т»? – не поняла жена.

– Из города Т. Мастер Даня? Вот, подсказка вылезает.

– Не знаю. А что, их там много, мастеров?

– Нет, – утешил Гуров, – только три десятка. Да и мастер Даня среди них только один, причем именно из Т., остальные – вполне традиционные Данилы-мастера, разбросанные по регионам, коих много по Расее-матушке… Да, вот страница та же вылезла.

– Уездный город Т., – повторила Мария. – Ну да, кожевенная столица чего-то там. Забавно, я как раз по Сапогу палила, перед тем как оглохнуть. Он был как раз оттуда, негодяй, убийца, вор, но сапоги невероятные тачал.

– На картонной подошве?

– Нет, на картонной для тех, кто попроще. Для солидной публики он творил сверхсапоги всмятку, с каким-то особым – одним – швом.

– Мастер, стало быть, хотя и не Даня. И земляк к тому же, – поддакнул Гуров, изучая выскочившую на планшете страницу мастера.

На ней ничего особенного не было. Товары как товары, пусть и добротные, дорогие. Какие-то новости, фото с «хвостами» восторженных комментариев и благодарностей. В разделе «Блог» присутствовали какие-то видео с пояснениями, рекламные ролики кожевенного инструмента, несколько исторических баек. В основном же фото, и фото, ничего общего не имеющие с вещицами, наподобие ректорской ключницы.

– Видишь, далеко не все можно найти, просто войдя в интернет, – не удержавшись, съязвил Лев Иванович.

– Ладно, нет – так нет. Отдай планшет, мне еще «Рожденную революцией» пересматривать. – Мария отобрала у мужа гаджет и погрузилась в изучение названного ею видеоматериала.

Супруг принялся потихоньку удаляться в сторону холодильника и бара, но как только он, подлив себе в бокал вина, сделал первый глоток, позвонил Орлов:

– Лева, у нас новости. Ключница Счастливого при тебе?

– Да, при мне.

– Смотри: не потеряй, припрячь, не свети лишний раз. Основа-то в самом деле буйволовая кожа, а рисунок – на человечьей.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», – подумал сыщик, механически делая еще один глоток вина.

– Ты меня слышишь? – уточнил генерал и, получив уверение в том, что его внимательно слушают, продолжил свое сенсационное сообщение: – В общем, это татуировка, выполненная на коже хомо сапиенса. Не менее погано то, что ДНК более чем на девяносто восемь процентов совпадает с ДНК Олега Емельяновича. Рисунок, иными словами, выполнен на коже его близкого родственника, не исключено, что и сына.

Гуров признал, что впечатлен услышанным, и, скорее всего, не стоит Ректору сообщать эту новость сейчас.

– Согласен, – проговорил Орлов. – Несмотря на то что первым эту версию озвучил он сам, вряд ли он ждет ее документального подтверждения.

– Да, не стоит добивать старика-сердечника, хотя поворотец эффектный, – признал Гуров. – А по поводу свежести материала соображения имеются?

– Ах, материал… – Генерал запнулся. – Он, по словам эксперта, подвергся серьезной обработке, установить возраст при стандартных условиях со стопроцентной точностью не представляется возможным. Может, месяц, может, год…

– А то и полгода. Понимаю. Завтра вплотную к работе над этим делом приступим.

– Да, видишь ли, какая ситуация. Приступать-то пока не к чему, Лева. Пан Ректор-то не заявлял о пропаже отпрыска.

– Да, мы об этом знаем, в окружении говорили, что у них был конфликт, папа типа полагал, что сын не желает с ним общаться. Муть какая-то. Я бы скорее предположил, что это папа не настроен общаться с единственным отпрыском, скорее всего, полагая его таким образом… воспитать, что ли.

– Ну а теперь папа полагает, что сына убили.

– Да, и это помню. Довоспитывался. Заявление-то он подавать собирается? И если да, то куда? Сразу в главк или все-таки постесняется и обратится по месту последнего проживания?

Генерал подавил вздох:

– Лева, я за него ручаться не могу. Но точно знаю, что он не постесняется сделать пару звоночков другим своим «дорогим мальчикам», а потом нагадить нам. Это в том случае, если посоветовать ему обратиться к простым смертным по месту проживания. Согласен?

Гуров был вынужден признать, что эта версия вполне жизнеспособна.

– Мы имеем дело с человеком большого влияния, способным нагадить, даже пребывая в коме, не то что в полумертвом состоянии. Ты ведь, надо полагать, знаешь, кого он образовывал на юрфаке Ленинградского универа?

– Как не знать, он всем уши этим фактом прожужжал.

– Ну вот. Давай детали обсудим завтра, ну а пока подумай, имея в виду то, что…

В это время застучали каблучки домашних туфель, и в столовой возникла Мария. Она была явно чем-то взволнована. Увидев, что муж разговаривает, она от нетерпения аж зубами клацнула и пристукнула каблуком.

Гуров приложил палец ко рту.

– …и потом, сын пана Ректора – это не дворник при Дворце пионеров, – продолжал в это время говорить Орлов. – Даже если папа жил без него полгода, теперь эта ключница спокойно жить не даст ни ему, ни нам. В общем, обмозгуй пока, что да как, а завтра обсудим.

– Есть, – сказал Гуров.

– У меня все. – Орлов разъединил связь.

– А ты все? – требовательно спросила Мария.

– Я готов тебе внимать, – сообщил муж, приглашающе похлопывая по колену.

– Прекрати! Я серьезно. Читай. – Она сунула ему под нос планшет.

– «Откуда взялось выражение «драть три шкуры»?», – послушно прочитал Гуров. – Интересно. И откуда же?

– Ох, тундра, ну при чем тут это? – вздохнула Мария и перемотала страницу на самый конец сенсационного материала.

Внизу этого пространного, пересыпанного ссылками на фактологию, весьма скучного поста имелась ссылка, забранная в рамочку, под заголовком «Партнерский контент».

Мария щелкнула по ней, открыв стандартный одностраничный сайт. На нем присутствовали малохудожественные изображения: озадаченных пар в состоянии конфликта; рыдающих женщин; их же с детьми, с тоскливой требовательностью взирающих в окно; плачущими младенцами и детьми постарше; тощими – и вскоре полными кошельками; пометками «Дорого, эффективно, на совесть».

Суть уникального торгового предложения, насколько можно было сообразить, сводилась к эффективному взысканию долгов по алиментам инновационными методами.

– Мне кажется, таких уникальных предложений в любой подворотне хоть отбавляй, – деликатно заметил Гуров. – Эти люди коллекторами называются.

– Да? И что же, все, кто из подворотни, связаны с неким мастером-кожевником? Увлеченно рассказывающим, откуда взялось выражение про сдирание шкур? – колко ответила жена, явно уязвленная тем, что значение ее открытия принижают. – И потом, смотри сюда.

Мария вышла в поисковик, начала набирать «взыскать долг по алиментам…», и уже со второго слова программа услужливо выдала подсказку: «Мастер Даня город Т.».

– Ну, а теперь что скажешь? – требовательно спросила она. – Тоже просто так и совпадение?

Гуров улыбнулся и, притянув жену, усадил к себе на колени:

– Скажу, что ты редкостная умница и я тебя люблю. Пошли досматривать «Рожденную революцией» или реализуем что поинтереснее?

– Знаешь, Лева, есть в тебе этот, как бы сказать. Мужской шовинизм! – с горечью заметила Мария.

– Ну извини. Как же иначе-то? Я же соответствующего полу вроде бы.

Она дернула мужа за ухо.

– Безо всякого сомнения. Только иной раз мне кажется, что ты никак не возьмешь в толк масштабов подлостей, на которые способны обиженные, особенно женщины.

– Если ты о себе, то я прямо сейчас приступаю к активным извинениям.

Глава 7

Даниил прислал сообщение: «Зоечка! Если не заняты, хочу пригласить вас на дачу. Будет скучно: снег, шампанское и я. Вы как?» Чтобы убедиться, что она не спит, Мама Зоя как следует ущипнула пухлыми пальчиками пухлую ручку, – нет, не спит. Внутри стремительно разливалось ощущение счастья.

Мама Зоя не верила в происходящее. Тем не менее он элегантно, с алой розой в руке, встретил ее на вокзале. Они ехали и целовались в пустой электричке, затем шли по тропкам, рука об руку среди старых фонарей и елок с нахлобученными снежными шапками. И ей все никак не верилось в неожиданно свалившееся на нее счастье. И лишь когда на долгие счастливые семьдесят два часа за ними закрылась краснокожая дверь – лишь тогда Мама Зоя поверила: то, что случилось с нею, происходит на самом деле. Часы летели незаметно, одинаково сладкие, обволакивающие, будто липкая сахарная вата. Укачанная и оглушенная, она проваливалась в радостный и обессиленный сон, просыпалась, ощущая аромат кофе и слыша скрежет лопаты – Даниил, облаченный в ватные штаны, куртку и ушанку, чистил снег.

Он рисовал ее во всех видах, по желанию – портрет, в полный рост, шарж, в стиле толстушки Хильды. У постели в сияющем ведерке неизменно присутствовала бутылка шампанского и необычные легкие закуски. Например, засахаренные лепестки роз, им собственноручно приготовленные. Мама Зоя, которая состояла, казалось, теперь целиком из пульсирующего, горячего сердца, заливалась счастливыми слезами.

И совершенно было непонятно, как сообщить ему о том, что месяцев через восемь он станет папой.

…Даниил добрился, увенчал священнодействие похлопываниями ладонями по щекам и принялся облачаться. Ну а поскольку хромой мужчина, пытающийся угодить в собственные штанины, неизбежно теряет в респектабельности, то Зоя расслабилась, набралась смелости и сказала:

– Данечка, тут такое дело…

– Да?

Известие о грядущем событии он выслушал, на ясном челе отобразилось удивление. Уточнил, серьезно ли она говорит, получил уверение, что серьезно, и весьма, а потом вдруг улыбнулся своей невероятной, застенчивой, обезоруживающей улыбкой и сказал:

– Ну так это же поправимо.

– Что-что?!

– Поправимо, говорю. Ну не куксись, пышечка. Что тут поделаешь, надо – значит, надо. – Он посмотрел на часы. – Такси через час, раньше вряд ли прибудет, много вызовов. Не залеживайся и приберись немного, ладно? Папа собирался нагрянуть. Ключ повесь на крючок. А насчет этого, – он изобразил руками выпирающий живот, – этого хватит?

И он ушел, оставив на столе толстую пачку в банковской обертке.

Мама Зоя осталась лежать, глотая слезы и рассматривая потолок с бронзовым крюком. Теперь она ощущала себя как человек, который, испытывая радость и восторг, собирал на лугу маргаритки и вдруг был сбит ударом поезда в спину.

…Приехав домой, Даниил принял в очередной раз душ, надел неформальный костюм и, очинив карандаш, засел за перевод Тертуллиана. Столько времени потрачено с Мамой Зоей, надо торопиться…

Он с детства писал только от руки, старательно развивая мелкую моторику, – сначала по настоянию врачей, потом по доброй воле. Ну а после художественной школы вообще лучше обращался с карандашом и пером, чем с ножом и вилкой.

Итак, Счастливый работал, забыв обо всем на свете, до тех пор, пока на него неожиданно не обрушился град оплеух и ругательств.

Никогда раньше он от отца ничего подобного не видывал и не слыхивал.

– Папа! – улучив момент между ударами, крикнул сын. – За что?!

– Гнида! – выл пан Ректор, нанося сыну телесные повреждения, да еще какие! Он хлестал по породистому носу отпрыска растрепанной, но не вскрытой пачкой денег. – Мгазь, пачкун, сволочь!.. – продолжал Счастливый-старший излагать обидные тезисы, и от Ректора, академика несло банальной водкой.

Даниил, наловчившись ставить блоки, попытался перевести диалог в цивилизованное русло:

– Да в чем дело-то? Плохо убралась? Или вообще не убралась? Не вопрос, убью мерзавку.

Ректор взвыл волком, но вдруг сник, упал в кресло – и, о ужас – зарыдал:

– Своими гуками… двадцать лет в следствии… своими же гуками! Болталась под потолком… зачем люстгу снял?

– Ну как же. Бра же есть… для интима, – машинально ответил Даниил и вдруг понял все и сразу. Тогда же впервые в жизни осознал, что волосы, шевелящиеся на голове, никакая не фигура речи, а реальность. Выходит, Мама Зоя того… на крюке повесилась!

Пан Ректор протрезвел, но сыну от этого легче не стало. Ему в ультимативной форме была предписана немедленная ссылка на проклятую дачу, «пока все не уляжется». Шофер папы довез на дачу его, неоконченный перевод Тертуллиана, пожитки, сумки с продуктами и собрался уже ретироваться, как Даниил удержал его.

– Голубчик, Сергей Николаевич, – сказал он жалко, косясь на разверстую перед ним темноту за открытой красной дверью, – нельзя ли мне немного… того? – Ибо спиртное было единственной вещью, которую он просто так достать не мог.

У шофера немедленно потеплели глаза, он понимающе кивнул и уточнил: «Ящичек? Парочку?» и, немедленно сгоняв туда и сюда, умчался обратно в город.

К вечеру поднялась метель. Работать Даниил не мог. Он слонялся как заведенный по пустым комнатам, вздрагивая от шорохов и тресков подсыхающего дерева, которые заставляли топорщиться волосы по всему телу. В проклятом трюмо он неожиданно увидел свое отражение и чуть не тронулся умом. Потом вдруг хлопнуло что-то, дверь скрипнула и начала медленно, неумолимо открываться – вот-вот сейчас, как в плохом триллере, отворится дверь, войдет Мама Зоя, с синим отекшим лицом, выпавшим опухшим языком, странгуляционной бороздой, петлей на вытянувшейся шее, воняя формалином и своими гадкими духами. И с пачкой ведомостей.

Он бросился к двери, запер ее на ключ, прислонился к ней спиной и сполз на пол.

На старой даче царила мертвая тишина, лишь ветер завывал снаружи и плаксиво скрипели, раскачиваясь туда-сюда, старые ели. Потом Даниилу вдруг почудился тихий шорох, скрип, как будто нечто тяжелое раскачивалось туда-сюда на антикварном бронзовом крюке, потом что-то как будто упало, ударившись о паркет. Туфля с мертвой ноги.

Испытывая ужас, Даниил схватил первую попавшуюся бутылку со спиртным, вытащил пробку и принялся глотать.

…По истечении двух недель, когда пан Ректор выяснил, что в этом маленьком житейском дельце и улаживать-то нечего и что сосланного можно вернуть в город, и он за ним приехал на дачу, было установлено, что случилось непоправимое.

Нет, внешне все было весьма благопристойно, в доме чистенько, Даня выбрит, ибо отец позвонил и предупредил сына о своем визите. А о том, что на даче неладно, говорили Данины горящие адским пламенем глаза, стоящая колом, чрезмерно накрахмаленная сорочка при полном отсутствии каких-либо штанов.

Бутылок нигде видно не было, но, когда отец зашел помыть в ванную комнату руки, выяснилось, что вся ванна густо залеплена мокрыми наклейками – «Агдам», «777», «Арарат» (три звезды) и «Столичная». Разразилась культурная катастрофа: сын, двадцать четыре года в рот крепкого не бравший, пребывал в запое.

Ректор, вызвав знакомого нарколога и медсестру с капельницей, вышел успокоить нервы на крыльцо – и в очередной раз схватился за сердце и сунул в рот таблетку валидола.

Ветер завывал, мертвенный свет луны заливал участок, вокруг чернели сосны и ели, и насколько хватало глаз, снежное поле пузырилось холмиками, из которых торчали кресты.

– Это что?

– Это не я, это она, – ворочая опухшим языком, промямлил сын. – Это она все. Не поверишь: каждый день хороню, а она все ползает и ползает…

…Потом Даниила, ставшего буйным и слезливым, скрутили, кинули на антикварный диван, подвергли чистке кишечника и установке капельницы, а Ректор, перекрестившись, сковырнул один из холмиков. Под ним оказалась удавленная кошка.

В старый дачный нужник в глубине сада – последнее Зоино пристанище – Ректор заглядывать побоялся, тем более что от него шла заметенная снегом, но ясно видная, отчетливая цепочка следов, которая, пропетляв вокруг дома, удалялась в сторону шоссе.

Сзади похлопали по плечу. Пан Ректор вздрогнул.

– Олег.

– А, что? Фу!

– Дела плохи, – серьезно сообщила нарколог, закуривая, – можем не справиться. Как бы чего не вышло.

– Уверена?

Она хмыкнула:

– Олег, огорчу я тебя сейчас до невозможности. У твоего сына открытая алкогольная тропность.

– Откуда ей взяться, тропности? – угрюмо спросил Ректор. – Ты меня хоть раз пьяным видела?

– Тебя – нет, – ответила она и со значением посмотрела ему прямо в глаза.

Ректор отвел взгляд.

– Но он же на дух спиртного не переносил, даже парфюмом почти не пользовался – тошнило от запаха…

– Возможно, до поры до времени, пока все хорошо и благополучно, пока нет предпосылок, ему алкоголь был безразличен. А как только складывается, как бы это сказать… длительная психотравмирующая ситуация, то человек моментально хватается за стакан, приучается – и спивается. В считаные дни формирует у себя состояние полной зависимости от алкоголя.

– И что же, ты хочешь сказать, что мой сын полный алкоголик? – вскинулся Олег Емельянович.

Она щелчком отправила окурок в снег и повысила голос:

– Ты меня учить будешь? Или будем человека спасать? Слушай внимательно, если не хочешь, чтобы твой сын закончил жизнь в психушке…

– Не может быть, он же до двадцати четырех в рот спиртное не брал, и не тянуло его…

– За-мол-чи! – отчеканила она. – Теперь все по-другому. С такой-то наследственностью ему крепче кефира ничего нельзя было даже нюхать. И теперь я лично вижу, что он будет заливать каждый день, и завязать он не в состоянии. Понял?

Олег Емельянович судорожно соображал: «Все. Приплыли. Что же делать-то? Узнают в академии, в министерстве… сначала эта дрянь, теперь сын… алкоголик. Понимающие взгляды, подмигивания, подлые булькающие подарки с намеком… Что делать?!»

– По-моему, очевидно, что делать, – как бы прочитав его мысли, продолжила она. – Сейчас мы кладем его больницу.

– Нет, никогда! Что ты?!

– Еще раз повторю, для особо одаренных, – терпеливо говорила врач, – только госпитализация. Пока не поздно, мухой к нам, ближайший центр неподалеку, под городом Т. Тихо, спокойно. Откачаем, поставим на рельсы. А дальше: никаких предпосылок для рецидива, никаких потрясений. Его задача: забыть обо всем, что содержит даже толику спирта. Вплоть до зеленки и валерьянки. Ни в каком виде. Ни в какой дозе. Иначе – день сурка, он каждый раз будет возвращаться к сегодняшнему состоянию, только вниз по спирали. Далее – шизофрения, паранойя, мании, что похлеще. Мы его откачаем сейчас, а дальше тебе придется бороться самому.

– Ну а как узнают? Вспомни, как это было, – уже явно сдаваясь, умоляюще прошептал он.

– Кто узнает? Мы же не в государственную, не в наркологию, мы в частную клинику. Полная, стопроцентная конфиденциальность. Бывшая электростанция на торфе, среди болот. Случайных людей нет, все свои. Если угодно, диагноз придумаем, а то и вовсе светить вашу фамилию в списках не будем.

Пан Ректор молчал.

– Решайся, Олег, время дорого, – поторопила она. – Сейчас еще не поздно. Диета, успокоительные, физические нагрузки, чистка-витамины – вернется как новенький.

– А если…

– Никаких если. Ну?

Молчание.

– Все, едем, – решительно подвела врач черту под их разговором.

Глава 8

Злосчастная ключница отправилась в сейф, сыщики сидели и ждали указаний от начальства. Внутренний червяк ненависти к преподам, все это время дремавший в душе полковника Крячко, активизировался, глодал активно и с аппетитом.

– Нет, Лева, только подумай, каков упырь! Родной сын, больной, инвалид даже, пропал, как и не было, а папаша вола пинает. До того свихнулся на своей конфиденциальности, что до сих пор даже в розыск не подал. Одно слово – живодер!

Гуров, сочувственно кивая, подождал продолжения монолога и, убедившись, что его не последует, заметил:

– Как совершенно верно отметила всеведущая Лилия Ивановна, пан Ректор не желает никакой огласки, клиника тоже не желает огласки, и совершенно очевидно, что никто не желает ворошить некое прошлое. И кого-то это в корне не устраивает. Иначе к чему петрушка с ключницей? – Он хмыкнул: – Вообще, символично. То ли намек на спиртное, «ключница водку делала?», то ли из серии «вот вам ключ к разгадке»…

– То ли хлоп по морде, – предположил Крячко. – Все-таки ключница очень на кастет похожа.

– И плюс еще цитата из ВИА «Раммштайн», посвященная некой матери, которая кого-то не родила… к слову, вспоминается прочерк в свидетельстве о рождении Счастливого-младшего.

– Что, думаешь поискать эту божественно рыжую соискательницу? – с сомнением осведомился Станислав. – Во-первых, сколько лет прошло…

– Во-вторых, что мы ей предъявим? Прочерк на месте ее имени? Бессмысленно. Да и что это даст, кроме того, что будут переживать из-за пропажи Даниила оба родителя, а не один.

– Ну, допустим, сынок, обиженный папой, мог свалить к маме.

– Ему за тридцать, о чем речь. Единственная более или менее внятная версия: шантаж, – предположил Лев Иванович. – Кому-то насолило святое семейство Счастливых.

– Мне они тоже насолили, я ж молчу.

– Ты молчишь? – с иронией переспросил друг.

Станислав смутился.

– Ладно, ладно, не молчу. В любом случае, кто-то не желает, чтобы нечто нам неизвестное оставалось шито-крыто. Иначе к чему прислали ключницу? И еще. Зачем он именно нас-то к себе вызывал? Ему что, позвонить некому? Почему не напишет заявление, как полагается?

– И, обрати внимание, довольно быстро провели необходимые дорогостоящие экспертизы, – заметил Лев Иванович. – На каком основании, из каких средств, кто оплачивал – бог весть.

Стас еще более помрачнел:

– Вот именно. По реальным делам жди-дожидайся, а тут как по щучьему велению все необходимое сделали, вплоть до теста ДНК, да дважды… понимаю, теперь это не так дорого, но все равно, что-то да стоит.

– Я что предлагаю? Что, если поставить вопрос ребром, занять твердую позицию и отказаться от этого дела, – предложил Гуров. – В самом деле, своих дел навалом, рук и людей не хватает, а тут еще и домыслами заниматься. Хотя, конечно, насчет домыслов не все так однозначно.

– Что такое?

– Да вот, видишь ли, какое дело. – И Гуров вкратце изложил историю частного расследования, предпринятого Марией.

Крячко от души рассмеялся и хлопнул по колену:

– Да, Лева, теперь и жена твоя знает, каково это: искать там, где надо, а не под фонарем. И остается открытым вопрос: помимо старческого бормотания, есть что осязаемое? Трупы, например, есть али как?

– Трупы всегда есть, – заметил Гуров. – Заявлений нет.

– Думаю, и правда, от дела можно отказаться. Ведь нет же в данном конкретном случае ни преступных групп, ни экстремизма, ничего криминального, так что нам тут делать нечего, – резюмировал Станислав.

В этот момент в кабинет вошла Верочка, осчастливив сыщиков своим появлением.

– Раз вам тут делать нечего, то идите-ка вы к Шефу, – услышав последнюю фразу Крячко, заявила секретарь Орлова. – Оне в нетерпении.

…Все благие намерения и попытки бунта были задушены в зародыше. Генерал и слова не дал сказать, заявив, как только они возникли на пороге:

– Задача: доложить о мерах, предпринятых для поиска Даниила Олеговича Счастливого. В течение дня попрошу представить соображения по этому делу и план действий.

– А ничего, что…

– Без возражений относительно того, что это не наше дело.

– Но ведь…

– Работайте.

– Заявления нет.

– Работайте без заявления, – предписало начальство. – В рамках оперативно-разыскных мероприятий. Когда и если найдется что-либо, тогда подумаем о заявлении.

– Ректор подаст? – ехидно осведомился Крячко.

– Не обязательно он. Есть еще соседи, коллеги по работе, пропавший трудился где-то? Он исчез из санатория, что за санаторий, когда пропал, обстоятельства, что предпринимали? Мне вас учить? Мы, как сотрудники правоохранительных органов и сознательные граждане, не вправе оставлять без внимания факт бесследного исчезновения гражданина с особенностями развития, особенно если имеются основания полагать, что он был убит.

Воцарилась благоговейная тишина.

Убедившись, что возражений не последует, Орлов спросил, где ключница. Лев Иванович молча выложил на стол коробочку. Стас также хранил молчание, понимая, что возражать начальству сейчас бесполезно.

– Вот! Обнаружен фрагмент кожных покровов с характерными отличительными особенностями, – веско продолжал генерал. – Налицо особая примета, которая, по сообщению близкого родственника, имелась у пропавшего, а именно – татуировка.

Завершив тираду, Орлов снова замолчал и принялся перебирать бумаги.

Крячко с сочувствием спросил:

– Сверху звонили?

– Да, – мрачно ответил генерал, – и не один, и не по разу, и не только сверху…

– А с виду казалось, что этой гниде жить осталось пару часов.

– Полковник Крячко, извольте выбирать выражения.

– Есть!

– Жди-дожидайся. Этот старый дуб и сам пошумит, и по всему свету бурю поднимет.

Когда приятели вышли из кабинета генерала, Крячко съязвил:

– Ну что, господин полковник, не получилось занять твердую позицию.

– Все как всегда.

– Я тогда сгоняю до Лилечки…

– Что, под фонарем будем искать?

– А почему бы и нет? Так поступают лучшие люди современности. Ну а если серьезно, то пока пан Ректор в больничке, надо из нее по максимуму сведения вытрясти.

– Договорились.

За текучкой и повседневными делами прошли сначала несколько часов, потом и рабочий день подошел к концу. Заявился Крячко – измученный, но довольный, с пачками отксерокопированной документации.

– Все-таки, Лева, Лилечка женщина умная, – поведал он, причесываясь. – И горячая…

– Ишь ты, старый ловелас, – пожурил друга Гуров. – Как не совестно кружить голову почтенной женщине?

– Что за глупости. Я без всякой задней мысли! – заявил Крячко. – У нас исключительно дружеские отношения. К тому же она и так уже двух мужей похоронила, не хочу быть третьим. Между прочим, один из ее мужей трудился проректором.

– Серьезная дама. Вижу, ты с богатым уловом.

Станислав не без гордости положил пухлую папку на стол:

– А как же.

– Это что же, судя по объемам, то самое полное жизнеописание из шкафа?

– Все, да не все нам пригодится. Родился-крестился, копии доков о школьном образовании, списки сокурсников – это я оставлю на потом, пусть полежат, авось пригодятся. А вот что касается наших запойных дел…

– Ну, ну?

– Лилечка была совершенно права: первая госпитализация в связи с алкоголизмом в самом деле имела место на шестом курсе, в этой же связи последовал перевод на заочное отделение, сдавал экзамены и защищался в особом порядке. Потом, очевидно, ремиссия, почти десять лет в завязке (подчеркиваю: десять, пусть и почти). На заочке же учился в аспирантуре, защитил диссер, сразу стал доктором, преподавал, ездил по симпозиумам, в том числе и заграницам, написал несколько монографий, которые были тепло приняты, ну и так далее.

– Жена, дети?

– Никого и ничего. Полный и безоговорочный ноль.

– Как насчет нетрадиционной ориентации?

– Да кто же его разберет. Равно как и неясно, что произошло между ним и папой. А взбеленился папаша до того жестко, что даже ноутбук и карточку, на которую пенсия по инвалидности капала, отобрал. Ну это так, к слову. Официальная версия: вылетел за аморалку. И отправляется доктор юридических наук на самое дно жизни, участковым в уездный город Т.

– Здравствуйте, – протянул Гуров. – И этот Даня туда же. Там что, медом намазано?

– Вряд ли. Но туда. И, видимо, вообще ничего не заладилось, как говорит Лилечка. Вторая госпитализация последовала вскоре после перевода.

– И тоже по поводу алкоголизма?

– Не только. Насколько я понял, прибавилось некое психическое расстройство – Лилечка в этом вопросе была несколько невнятна. Возможно, потому, что Счастливый-младший пропал из поля ее зрения, то есть из академии.

– И Лилечка не в курсе, по какой причине папа взбеленился?

– Не в курсе, и это с горечью признает. Пришлось дать клятву, что сообщу причину, как только ее выясним.

– Но адрес клиники, откуда он исчез, она наверняка знает?

– Знает. Но есть кое-что получше адреса, – заявил Крячко и выложил на стол внушительную стопку документов, оказавшихся ксерокопиями договоров на медицинское обслуживание, с актами и оплаченными счетами. Оплаченные суммы можно было охарактеризовать одним словом: запредельные.

– Это-то откуда?! – подивился Гуров. Друг не переставал его удивлять.

– Как откуда? Пан Ректор бережливый тип, надо же возврат оформить, хотя бы что-то получить, – ухмыльнулся Станислав. – Лиля собирала документы, ксерокопировала, я и прихватил. Вот у нас поэтому есть и договоры, и счета, и лицензии, ну и медицинские доки с картами так, прицепом идут.

– Станислав Васильевич, вы беспредельщик.

– Не без этого. Ибо, как говорили древние: человече! аще хочеши выиграти, загляни в карты соседа, ибо в свои всегда заглянуть успееши.

– И что у нас в картах соседа?

– О, куча интересного, и, во-первых, диагноз, от первой госпитализации до последней. Эф – тридцать один и эф-десять, два, три-три.

– Эф-десять – это точно алкоголизм, – заметил Гуров, – а эф – тридцать один – это что?

Крячко постучал костяшкой пальца по ксерокопии документа, набранного мелким шрифтом:

– Тут расшифровка для клиентуры есть. Маниакально-депрессивный психоз. А эф-десять – «алкогольная терапевтическая ремиссия со стойким психопатологическим расстройством при формальных установках на лечение и на трезвость».

– Сколько же у него личностей под одной черепушкой? – задумался Лев Иванович.

– Хорошо, что нам только одна нужна, – хмыкнул Крячко. – Держи вот, оставляю тебе все нажитое, а сам отбываю пока домой. По хозяйству тоже надо кое-что успеть.

…Давно стемнело, в коридорах царила полная тишина, а Лев Иванович все изучал папку по Счастливому-младшему, пытаясь вникнуть в это весьма странное собрание документов.

Пока было ясно лишь одно: если когда-нибудь кто-то возьмется писать биографию Даниила Олеговича, то ему придется несладко. Путь его был тернист, а описание дискретно.

Первая треть жизни – это блестящий базис, пусть и со справкой об инвалидности, отличные характеристики, золотая медаль, грамоты и дипломы, блестящие результаты олимпиад. Вот фото при поступлении в институт – красивый мальчик, аккуратная прическа, классический костюм, прямой, открытый взгляд, лицо с плаката о счастливом студенчестве.

Вторая треть – не менее блестящее продолжение первой части. Сплошные «отл.», красный диплом. Список сокурсников, среди которых присутствовала масса фамилий, по-настоящему стоящих упоминания: выдающиеся правоведы, адвокаты и прокуроры, не только практики, но и теоретики, разрабатывающие глубокие и полезные концепции.

«Дурное влияние исключаем сразу», – отметил про себя Гуров, изучив этот список.

Далее – аспирантура, превосходные результаты диссертации, восторженные отзывы, в том числе на иностранных языках. Вот и положительное решение диссертационной комиссии. Да, Лилечка поведала чистую правду: комиссия не ограничилась присуждением Даниилу степени кандидата, она подала ходатайство выше, в министерство, представить тот же диссер и на докторскую степень.

«Если судить по документам и с точки зрения профессиональной деятельности, то все не просто гладко, а прямо-таки блестяще», – размышлял Лев Иванович, изучая эту то ли историю успеха, то ли болезни.

Что касается последней трети жизни… Вот фото, отражающее отличную от предыдущих двух третей картину. Куда менее радужную. Красивые глаза – точь-в-точь как у рублевского ангела, – заметно заплыли и запали, левый угол рта настырно лез вниз, удлинялась крупная складка у носа, кончик которого опускался, а ноздри расширялись, придавая лицу курьезное, если не сказать идиотское, выражение. Всклокоченные нестриженые патлы забраны в небрежный хвост. Даниил выглядит так, как будто фото нормального человека намеренно портят, искажают, словно кто-то задался целью сделать из портрета гнусную пародию, при этом с издевательской скрупулезностью сохранив характерные, узнаваемые черты.

«Да ну, не может быть. Нормальный человек, к тому же с особенностями развития, то есть привычный к порядку, режиму, выдающийся ученый, не мог безо всякой причины спиться до такой степени, да еще в столь короткие сроки. Что ж с тобой стряслось, бедняга? Как это низко ты пал, блестящий ты наш?»

Зазвонил телефон.

– Привет, господин полковник! – проворковала Мария. – Ты сегодня домой собираешься? А то я уже спустила в канализацию мясо по-бургундски, вылила все шампанское и дорезаю твои галстуки.

– Хулиганка. Все прощу, кроме мяса. Я голоден, как волк. И – да, уже собираюсь, скоро буду.

– Пока ты там прохлаждаешься, я тут немного попрактиковалась.

– В чем?

– А вот связалась с этим самым Мастером Даней из города Т. и попыталась заказать татуированное портмоне.

– И что же? – поинтересовался Лев Иванович. – Заказала?

Мария вздохнула:

– Увы и ах. Пройдя все тесты, чуть ли не определение ай-пи, ай-ди и кьюар-кода, ответив на массу каверзных вопросов, я все-таки не прошла тест. Срезалась на самом простом: «Для каких целей?» Я, глупая, возьми и брякни чистую правду: для мужа. И в ответ приходит ржущий до слез смайлик с замечанием: девушка, это, мол, слишком дорого и только – внимание! – из «материала заказчика».

– Шутники, однако, – согласился Гуров. – Не сложилось впечатления, кто это – мужчина, женщина?

– Ну не до такой степени я главспец, чтобы по буковкам в мессенджере определять пол и возраст, – заметила Мария, – скажу только, что смайликов и цветочков не было. Собеседник, какого бы полу он ни был, суров и немногословен.

– Умница, но все-таки поаккуратнее, без самодеятельности. Не надо так уж вживаться в роль. Да, и удали свои данные с этого сайта.

– Уже. Пустяки! – легкомысленно отозвалась она. – Мало ли кто что в интернетах пишет. Ну, не мешай хворать и просвещаться. Жду.

Глава 9

– Анастасия Николаевна, вы ведь совершенно, абсолютно, ничегошеньки не знаете. В точности как в первый раз, – обреченно сказал Даниил, набрасывая на листе бумаги очередного черта с большой головой, выдающимся бюстом и длинными ногами.

В списке на пересдачу значилось еще с десяток студенток, подобных этой: подведенные масленые глаза, полные безнадежного обожания, ресницы, на которые пошло не менее половины беличьего хвоста, круглые коленки. И, что самое обидное, у этих студенток имеются зачатки интеллекта, которыми они ну совершенно не желают пользоваться.

– Вы зачем сюда приходите, на меня посмотреть или себя показать? Не стыдно?

– Даниил Олегович, ну я честно учила, честно!

«Учила ты, как же. Всю ночь юбку укорачивала. Ни совести, ни чувства меры. Господи, за что? Нога болит. Спина ноет. Готовиться надо, тезисы для Гейдельберга отправлять, с рецензией держу людей, а тут парься с этими…»

Девушка тоже, очевидно, маялась.

Даниил покосился на дверь (появившаяся было щелка между дверью и косяком моментально пропала), подойдя, выглянул в коридор, убедился, что все студентки на месте, и решительно повернул ключ в двери.

– Анастасия, давайте по-другому, – предложил он, интимно склонившись к уху девушки.

– Да, давайте, – с готовностью отозвалась она.

– У вас ровно десять минут, – продолжил он, присаживаясь на край стола и поглаживая бедро искривленной ноги. Болит, сволочь, должно быть, к дождю.

– Хорошо, – с готовностью кивнула она, скинула кардиган, обнажив ослепительной красоты грудь в декольте, и собралась уже пасть на колени, но Даниил мягко пояснил:

– Вы меня не так поняли. Я имею в виду, что в течение десяти минут задаю вам простенькие вопросы, на сколько ответите – столько и поставлю. Договорились?

– А-а-а-а. Ну да, – протянула она разочарованно, вновь надевая кардиган.

– Что, не успеете? – язвительно осведомился он.

Девушка зарделась, глазки заблестели, губки надулись. Было видно, что препод обидел ее в лучших чувствах.

– Итак, как Гай характеризовал институт отцовской власти?

– Строго национальный древнеримский институт.

– Кем не мог стать даже полновластный сын, имеющий гражданство и свободу?

– Сенатором.

– Кто имеет полную власть над детьми?

– Отец.

– Разница между узакониванием и усыновлением?

Молчание.

– Отец мог узаконить детей от конкубины путем брака, получив разрешение от императора, а еще как?

Молчание.

– Тройки хватит? – на всякий случай уточнил Счастливый.

– Я к вам до упора ходить буду, – предупредила Анастасия с нотками угрозы в голосе. – Мне «отл.» нужен.

– Дорогая моя, трением только огонь можно добыть.

– Не только.

– Вы бы так учили, как острите, – с укоризной посоветовал преподаватель, выводя «удовл.». – До встречи. Следующую пригласите.

Студентка вышла с оскорбленным видом, хлопнув дверью, и Даниил услышал, как она выругалась, с чувством и весьма вульгарно. Вошла и вышла следующая жаждущая «отл.», затем следующая. Дело спорилось, пока не пиликнуло уведомление «ВКонтакте».

Извинившись, он влез в приложение и с удивлением прочитал:

«Здравствуйте, Даниил Олегович. Ваша мать в больнице, очень просит вас приехать. Сможете?»

«Мать? А вы кто?»

«Лечащий врач. Положение очень серьезное. Если успеете, приезжайте. Тихвин, Шведский проезд, дом 2». Далее шел номер телефона.

Даниил сомневался недолго:

– Так, все. Хорошо, – прервал он блеяние очередной двоечницы.

– Хорошо?! – робко переспросила она.

– Удовлетворительно. Всех сюда зовите, – распорядился он и, когда оставшиеся в коридоре девицы вошли, проставив им по тройке, поспешил на выход.

…Домой он вернулся через две недели – без копейки, без часов, без трости, без телефона, в чужой телогрейке.

Натурально, пьяный: надавил на звонок, да так и заснул, упираясь лбом в дверь.

– Ты где был? – накинулся на сына отец, затаскивая его в квартиру.

– Мать хоронил, – пробормотал тот, дыша перегаром. – Умерла. В туберкулезной больнице, в Тихвине, будь он неладен.

– Где твои вещи? Почему не звонил? – продолжал допрос Олег Емельянович.

– Ну где-где, что ты, в самом деле… что-то в ломбарде, что-то в скупке. А не звонил, так телефон тоже тю-тю. – Он махнул рукой. – Всем ведь плати, регистрации у нее не было, а денег-то с гулькин… ик. Нет, то есть. Всю пенсию за полгода грохнул. Хорошо, кормили бесплатно, взамен рисовал плакаты санпросвета и трупы помогал до морга транспортировать. Санитаров не хватает.

Он с пьяной тщательностью принялся вытирать ноги – и чуть не свалился, успев вовремя опереться о стену. Морщась и растирая бедро, пожаловался:

– Елки, как же нога болит. Папа, можно я спать пойду?

– Пошел в ванну, щенок, – процедил сквозь зубы отец. От смертоубийства маститого криминалиста останавливал лишь вопрос о том, куда прятать труп.

«Щенок», перебирая ладонями по стене, достиг ванны, влез в нее, включил, судя по звуку, воду – и не издавал ни звука. Когда минут сорок спустя Счастливый-старший, потеряв терпение, воспользовался стамеской и вскрыл дверь, Счастливый-младший почивал, лежа голышом в пустой ванне, пуская пузыри и подложив руки под щеку. Из открытого крана на него лилась ледяная струя, образуя серые разводы на грязной коже, разбиваясь о свежую, еще вспухшую штриховую наколку на правой руке: крест, розы и надпись.

«Матери, которая меня не родила», – скрипнув зубами, перевел Олег Емельянович с немецкого. – Так, значит… гори в аду, недоносок подлый, неблагодарный».

За поздним завтраком царила мертвая тишина. Даниил, бледный, заметно поседевший, но теперь уже до стерильности чистый, выбритый, в свежей рубашке, набирал в ложку кашу и вываливал обратно, снова набирал и снова вываливал.

– Прекрати, – не выдержал отец.

Тот без звука повиновался.

– Как она тебя нашла? – холодно осведомился отец.

Тот вяло, без эмоций поведал:

– Через «ВКонтакте». Фамилия, имя, год рождения, вуз. Это сейчас делается просто. Только не она нашла, а врач.

– Ясно.

Помолчали.

– Папа, зачем ты так с ней?

– Как я с ней?

– Обошелся. Непорядочно. От хорошей жизни в таких местах люди не умирают.

Олег Емельянович пристально посмотрел на сына, но не увидел ничего – ни осуждения, ни злобы, ни недоумения. Ничего. Как если бы сын спросил, нет ли дождя за окном, и, когда отец ответил бы, что дождь идет, констатировал, что в это время года осадки – обычное дело.

Сдерживая с великим усилием злость, пан Ректор заметил:

– Хотелось бы услышать ее версию.

– Она не могла много говорить, – ровным голосом ответил сын. – Легкие были практически разрушены. Только просила прощения и плакала.

– У кого просила?

– У тебя, у меня.

Олег Емельянович встал, резко отодвинув стул, подошел к окну, постоял, глядя на улицу. Потом заговорил, как послышалось сыну, с каким-то злорадством:

– Мне трудно представить ее молчащей. Она всегда много говорила. Пила еще больше. Даже узнав о своей беременности, первым делом до бесчувствия надралась. Требовала денег на аборт, я не позволил. Носился за ней по всему городу, выуживал из притонов, чуть ли не на вокзалах. Отмыл, переодел, поселил на даче, нанял личного нарколога, горничную, сиделку. По первому желанию – прогулки, фрукты, языки колибри в нектаре, любой каприз, вплоть до птичьего молока. Можешь мне поверить, у нее было все, кроме совести и мозгов.

– Она меня родила.

– Не рожала она тебя, – отрезал Ректор, – на седьмом месяце она попыталась спровоцировать выкидыш, так ты и появился, с весом восемьсот граммов. Откачали чудом, спасибо врачам и моим связям, как сам видишь, с минимальными последствиями.

– А она?

– Вышвырнул я ее из дома.

– Мою маму.

– Существо, которое чуть тебя не убило.

– Это моя мама была. Возможно, если бы ты проявил больше терпения, понимания, обошелся помягче…

Ректор прищурился и со злостью сказал:

– Помягче? Это кто говорит? Алкоголик, повесивший проститутку?

– Я тогда не был алкоголиком. И не вешал ее. Она сама.

– Оставим детали, – отмахнулся Ректор. – Стало быть, отец, которому ты всем обязан, который покрыл твое преступление и ради тебя пошел на преступления, не заслужил понимания и жалости. А бабе, которой в лучшие времена ты и на фиг не был нужен, ты вон памятник набил, нерукотворный. – Он ткнул сына в предплечье.

– Могу вторую сделать. Отцу, без которого я полное дерьмо, – с вялым дружелюбием ответил Даниил.

Его спокойствие, усталость, равнодушное нежелание обострять конфликт – все было чужим, оскорбительным, приводило пана Ректора в бешенство.

Выходные также протекли в арктическом молчании.

В понедельник же, явившись на работу, Даниил Олегович Счастливый, доктор юридических наук, старший преподаватель кафедры истории государства и права, действительный и почетный член и т. п., выяснил, что он вот уже неделю как уволен за срыв учебного процесса, а равно совершение аморального проступка, несовместимого с продолжением педагогической работы.

Кадровичка, оглядываясь, скороговоркой каялась с сердечной болью:

– Данилушка, прости, ты же понимаешь, мы всеми руками за тебя. Но твои иуды, сучки, телегу накатали, что, мол, ты им давал по десять минут на удовлетворение твоих сексуальных потребностей. Я лично не верю. И никто не верит. Но Ректор приказывает, сам понимаешь, с ним не поспоришь…

И все подсовывала и подсовывала ему обходные листки, какие-то объяснительные, приказы, и он все подписывал, подписывал, не читая. Забрав трудовую книжку и сверток с прощальным подарком, который тайком всучила добрейшая Лилия Ивановна, Счастливый-младший пошел, хромая больше обычного, прочь от академии. Вслед ему, прижавшись ладонями к стеклам и глотая слезы, почти из всех окон смотрели «иуды». У них тем более не было никакой возможности спорить с паном Ректором, потому и накатали телегу на препода.

«Вот сейчас я поверну в переулок, пройду по территории больницы, выйду с главного хода, поздоровавшись с охранником, помогу ему отгадать подлое слово в кроссворде. Выйду на скверик, поглажу знакомую дворнягу, споткнусь о выщербленный бордюр… все это в последний раз, в самый последний…».

Дотащившись, наконец, до дома, Даниил рухнул на кровать и провалился в сон. Правда, проспал он недолго, разбудил телефонный звонок.

Незнакомый, бодрый голос осведомился:

– Счастливый, Даниил Олегович?

– Ч-что?

– Доброго дня! ОВД города Т. беспокоит. Вы когда у нас приступаете?

– Куда я приступаю? – переспросил Даниил, со сна не понимающий, в чем дело.

Незнакомый человек излагал быстро, с воодушевлением, но с некоторой опаской, как будто ожидая отказа:

– Звонили, предупредили, что с понедельника приступаете к работе. Вот решил вам перезвонить, нам ведь очень участковые нужны, очень. У вас, говорят, инвалидность, ну да ничего, кто сейчас здоровый. Сказали, вы согласны на несколько участков. Так вы, как приедете, тотчас в кадры зайдите, подписать заявление. Что, соглашаетесь?

– Соглашаюсь.

На том конце беспроводной линии с большим облегчением обрадовались:

– Вот и замечательно! Низкий поклон вам и благодарность! Мы вам уже на первое время комнату в общежитии забронировали. Отдельную! Ну а при первой возможности, если освободится, найдем квартиру из спецжилфонда. Уж потерпите. Правда, мы думали, вы уже сегодня к нам подскочите…

– Простите. Я не знал, – просипел Даниил. До него постепенно доходил масштаб грядущей катастрофы, а также осознание того, что повлиять на происходящее он не в силах.

– Ничего, ничего, можно и завтра к работе приступить, – великодушно разрешили ему. – Ждем вас, пожалуйста.

Даниил, встав, начал собирать вещи.

Глава 10

– Наши биографы обязательно скажут, что засиделись мы, ища доказательства под фонарем, – признал Крячко, не демонстрируя по этому поводу ни малейшего переживания.

– Пусть их. Зато светло и уютно, – заметил Лев Иванович. – Впрочем, нельзя не согласиться: все эти тайны мадридского двора, пусть и крайне паскудные, ничего нового к картине расследования не добавляют.

– Согласен. Как и не особо приближают к пониманию места пребывания искомого субъекта, – солидно дополнил Станислав мысль друга и коллеги. – Полагаю, пора выходить из зоны комфорта, хотя ох и не люблю я этого… обратно-то могут и не пустить. Но что поделать, придется-таки переться в родную клинику Счастливого-младшего и в ОВД. Он ведь там подвизался?

– Там, – подтвердил Гуров, – причем, работая в поте лица, обслуживал сразу несколько участков.

Станислав хохотнул:

– Алкоголь – зло. В каком он состоянии был, соглашаясь на эдакое? Интересно было бы посмотреть на его подпись в документе.

– А ты что, уверен, что она вообще есть?

– Не-а. Нету. Или не его. Равно как и во всех этих актах, объяснительных и тэ пэ, уж не знаю, чего там сфабриковали, вышибая его из академии.

– То есть ты, Станислав Васильич, так уверен в его моральном облике?

– Да.

– С чего?

– Лилечка, – лаконично ответил тот.

– Да, это довод, – согласился Лев Иванович. – О ней-то я и не подумал. Лилечка в самом деле ценный источник проверенной и перепроверенной информации. Кстати говоря, адрес клиники, откуда он пропал?

Станислав подчеркнул карандашом.

– Ну, смотри, тут на карте печать ООО «Вектор Возрождения», адрес московский, но пан Ректор говорил про «санатогий» под Т. Очевидно, что это подразделение оздоровительного учреждения…

– Не удивлюсь, что концлагерь.

– Я тоже. Обратимся к компьютеру.

Слазив в интернет, Крячко тотчас обнаружил и сайт, и координаты соответствующего отделения.

– Ты, Лева, недалек от истины, – заметил он, изучая карту местности, на которой было расположено лечебное учреждение. – Если по схеме судить, прям исправительно-трудовой лагерь. Вот эта синяя лужа – торфяное озеро, кругом на несколько километров – сплошные топи и болота. Вот эта черточка непонятна, скорее всего – проселок до шоссе.

– Да, ты прав, километров семь по лесу. Дорога на карте есть, интересно, что по факту.

– Недалеки мы с тобой от истины. Вот тебе и санаторий. Исправительно-оздоровительное учреждение, захочешь – не сбежишь.

– От себя добавлю: если что случится – пожар или у кого-то сердечный приступ, – сразу не доедешь. Все шито-крыто и строго конфиденциально.

– Точно. Может, стоит сперва нанести неофициальный дружеский визит в ОВД, все-таки более открытая организация, ну а там действовать по ситуации.

– Да, только хорошо бы сперва по базе данных пробить рапорты Даниила Счастливого, – заметил Гуров.

Крячко ухмыльнулся:

– Обижаешь, господин полковник. Готово дело, уже подобрали, правда, рапортов немного, десятка три.

– Это за какой же период? – удивился Лев Иванович.

– Представь себе, что-то около двух с половиной – трех лет.

– Эх, нам бы такие показатели, – мечтательно протянул сыщик, – хотя бы однажды… Слушай, господин полковник, а может быть, мы с тобой совершили невозможное, рай на земле нашли?

– Да, мы такие, можем, – хмыкнул Станислав. – Но есть более реальная версия: народу во всем горокруге втрое меньше, чем в стандартном московском спальном районе, потому и дел меньше.

– Ну да ладно, отставить зависть, – скомандовал Гуров сам себе. – Если рапорты есть, то и дела наверняка имеются?

– Ну в целом да, полный перечень местечковых злодейств, – Крячко похлопал по пачке распечаток и ксерокопий, – бытовые конфликты, хищение велосипедов, сердечные приступы, утопленники на Крещение, мордобой на Пасху, под Новый год угон без цели завладения транспортным средством, ну и вообще, некриминальные трупы.

– Вообще не криминальные?

– Причины смерти сугубо медицинские: сердце, тромбы. Ни одного убойного уголовного дела, если ты об этом.

– Ну, с учетом плотности населения и прочих факторов это не особо подозрительно. Хотя по-хорошему зависть все-таки гложет, – признался Лев Иванович. – Ну-с, приступим? Смотаемся на болота?

– Да, теперь я тоже думаю, логичнее сначала клинику посетить. Там люди опытные, понимают, чем опрос лучше допроса. Ну а коли сунемся сразу в полицию, то наверняка тотчас пойдет слушок, что участковым интересуются полицейские из главка, и все замолчат, как партизаны.

– Поддерживаю.

Выбрались из московских пробок и уже весело, с ветерком, помчались по шоссе. До места, указанного на карте ООО «Вектор Возрождения», оставалось всего ничего, дорога шла прямая, красивая, заснеженная и пустая. И слева, и справа – сплошной лес, перемежающийся замерзшими болотами и заколоченными на зиму дачами.

– Красиво тут, – заметил Крячко, разминая шею, – живи да клюкву собирай. Того и гляди, на лося наткнешься.

– Да уж, сбавил бы скорость… Станислав Васильич, смотри-ка, не наш указатель?

Крячко, сверившись с навигатором, подтвердил:

– Вроде бы да, по времени уже пора прибыть. Но как-то что-то не так…

И он не ошибся. Указатель, на котором значилось «Урочище «Непейно» и «Реабилитационный центр «Вектор Возрождения», имел место быть, но вызывал недоумение: погнутый, порядком проржавевший, свернутый чуть не в штопор. Более того, дороги, на которую он должен был указывать, не было. Лишь намек на нечто вроде просеки и цепочка сильно занесенных снегом следов. К тому же, поскольку главную дорогу чистил грейдер, на месте предполагаемого съезда на проселок образовался огромный снежный надолб, который можно было преодолеть лишь пешком или на тракторе.

– Что-то неуловимо свидетельствует о том, что прикрылась лавочка. Любопытно, когда? И почему не потрудились обновить информацию?

– Сейчас выясним. – Гуров набрал номер телефона «Вектора Возрождения».

– Здравствуйте! Меня зовут Александра. Чем могу помочь? – отозвался участливый женский голос.

– Але, – полуобморочным, хриплым голосом отозвался Лев Иванович. – Нужно устроиться на, эта…

– Реабилитацию? – быстро подсказала оператор.

– Да-а-а, ага.

– Конечно. В какой центр вам удобнее прибыть?

– В район Т…

Казалось, что отзывчивый оператор сейчас пустит слезу:

– К сожалению, это невозможно. Он закрыт…

– Как это закрыт? На карте есть! – возмутился Гуров.

– Информация на карте неактуальна, – сокрушенно признала Александра. – Пожалуйста, примите наши извинения…

– Я ж тока месяц назад там был!

– Вы ошибаетесь, – вежливо возразили ему, уже менее нежно и участливо. – Реабилитационный центр в районе Т. не работает вот уже полгода. И, тем не менее, если вас интересует север Подмосковья, с удовольствием предложим вам…

– Не-а, спасибо, – прохрипел он, отключил связь и сказал товарищу: – Стас, полгода не работает. Откуда же тогда пропал наш красавец? Прямо интересно.

Крячко попытался перебраться через надолб – это ему удалось, но далее его поджидала снежная целина выше колена взрослого человека.

– Снега много. Урожайный будет год, – заявил сыщик, карабкаясь обратно. – Ну, а туда и на джипе не доберешься. Были бы лыжи или, там, снегоступы, сгоняли бы посмотреть. По такому снегу и думать забудь, не пройдем.

Пока сыщики прикидывали, как жить дальше, раздался приближающийся рев мощных двигателей и веселая звонкая ругань. Как раз со стороны заваленного снегом проселка выскочили два квадроцикла, на которых восседала пара лиц, явно не имеющих на это прав: вопящие мальчишки, замотанные шарфами, в очках, залепленных снегом. Было непонятно, видят ли они, куда несутся: машины, прыгая и взбрыкивая, мчались по снежной целине на опасной скорости, чуть не впритирку обогнули застрявшего в снегу Станислава, взлетели, как по трамплину, по надолбу и приземлились на шоссе.

Увидев припаркованную машину и второго взрослого, ребята резко затормозили на безопасном расстоянии и завертели головами, прикидывая, как бы половчее дать деру, и решая, куда именно направить квадроциклы.

– Малолетки. Да еще и без шлемов, – потер руки Станислав. – Эй, пацаны! Да не бойтесь, мы не гайцы.

– Мы и не боимся, – с опаской ответил тот, что повыше ростом.

– Что там в лесу-то, клюква есть? – дружелюбно спросил Гуров.

– Наверное, есть. Зима ведь, растений не видно, – с укоризной ответил тот, что пониже ростом.

– Ну да, это дядя шутит, – пояснил Крячко, высвободившись, наконец, из снежной кучи. – Мы вот до больнички хотели проехать, а дорога что-то нечищеная. Случилось что?

Мальчик, что был повыше ростом, почему-то сразу перестал опасаться неизвестных мужчин и поведал:

– Сгорела она уж сто лет как.

– Да ладно. Ничего себе. Сильно?

– Совсем, совсем, – радостно подтвердил невысокий. – Только кирпичи копченые остались и бревна торчат!

– Это вы туда гоняли? – с интересом уточнил Лев Иванович.

Ребята подъехали на своих квадроциклах к машине, тот, что повыше, достал из кармана телефон и протянул Гурову:

– Вот, если интересно.

Сыщик полистал фото. В самом деле, больничка сгорела дотла. На фотографиях были запечатлены почерневшие кирпичи и остатки бревен. Гуров передал телефон Крячко.

– Н-да, – протянул он, оценив масштабы разрушений. – Видать, сильно полыхнуло и сгорело быстро, не успели потушить.

– Да не, пожарная машина застряла по дороге, заилило проселок. Дожди были, грязь, развезло все вокруг, – со знанием дела пояснил юный водитель.

– Дела… а что же больные, спаслись?

– Ой, это я не знаю, наверное, спаслись, – легкомысленно ответил мальчик.

– Спасибо, пацаны. Только в следующий раз давайте все-таки в шлемах ездить.

– Хорошо! – отмахнулись мини-байкеры, с гиканьем и ревом пересекли шоссе и унеслись в глубь леса уже с другой стороны трассы.

Несколько километров сыщики проделали в полном молчании. И лишь когда миновали бетонную стелу, на которой красовался журавль в сапоге, обозначающую начало района Т., Лев Иванович заметил, что, вообще, по-хорошему, можно поворачивать оглобли, не выясняя, кто кого дурит.

– Пан Ректор решили пошутить? – предположил Станислав, не снижая скорости. – Возжелали надуть?

– Или он сам не в курсе, что медицинское учреждение сгорело? Сложно сказать. И всех ли успели эвакуировать?

– Не могли же не сообщить о гибели пациента его родителю?

– Конечно, нет, – сказал Лев Иванович. Но положа руку на сердце уверенности в этом он не испытывал.

Прибыв в город Т. и отыскав горотдел МЧС, сыщики почти сразу же обнаружили и дознавателя, который вынес постановление об отказе в возбуждении уголовного дела по поводу пожара в урочище «Непейно». Он как раз вернулся с просветительского детского утренника, посвященного опасностям применения петард и игр с огнем. Извинившись за свой неуставный вид, капитан принялся разоблачаться, выходя из образа Деда Мороза.

– Да как не помнить, господа полковники, – проговорил он, отклеивая бороду и морщась, – инциденты, подобные такому, не каждый день случаются. Вообще, у нас район тихий, даже в отношении пожаров. Бывает, конечно… дачи иногда горят, в основном приезжие, не извольте гневаться, творят безобразия. Вот и тут… – Он извлек из ящика стола несессер и приступил к оттиранию со щек и носа красной краски. – Забрался ваш брат-москвич к черту на кулички. В наших краях еще в имперское время этот деревянный особняк с мезонином построили. Рядом торфяное озеро, комарье сплошное да болота, а они людей сюда лечить отправляли.

– И что же?

– А ничего. Возгорание произошло глубокой ночью. Персонал вовремя оформил вызов. Но вы ведь мимо-то ехали, дорогу должны были видеть – проселок. Шли обильные дожди, увязли пожарные машины в грязи, пока ждали спецтягач – особняк и выгорел. Дороги кривые, колея глубокая, даже крупные колеса буксуют, пространства для маневра нет, крупногабаритный транспорт проехать не может.

– Чья дорога-то, кто был обязан ее содержать?

Пожарный наконец удалил все признаки Деда Мороза и предложил чаю. Выставил лишь две чашки, пояснив, что уже начаевничался до чертиков.

– Понимаете, обязанность содержать в порядке просеки – условность. С одной стороны – это головная боль доблестной лесной охраны. С другой – как доходит до дела, как сейчас, например, – начинают ссылаться на то, что если объект в частной собственности и помимо него вокруг нет никаких населенных пунктов, то медики и обязаны за дорогой ухаживать. Но, сами понимаете, куда им еще и штрафы лепить за ненадлежащее содержание, если содержать, по сути, уже незачем. Здание дотла выгорело. Хотя, что интересно, заявили они, что ущерб нанесен всего на двести тысяч.

– Видимо, чтобы без дела обойтись.

– Да, не иначе. Однако это их право, поскольку, кроме них, никто не пострадал. – Пожарный, покопавшись в ящике стола, извлек из него бумагу. – Вот, если угодно, постановление. Копия у прокурора.

Гуров бегло просмотрел документ:

– «Воспламенение занавески от раскаленных частиц металла токов короткого замыкания электропроводки удлинителя в палате номер один», – прочитал он вслух. – Имущественный ущерб всего на двести тысяч, жертв нет. Все именно так?

– Именно так. Грамотно сработал персонал, к тому же имелась продуманная система эвакуации – решетки на окнах открылись сразу.

– Много ли там народу содержалось? – спросил Станислав, просматривая постановление.

– Нет, дом небольшой, в нем много людей и не поместилось бы. Вот тут перечень, – указал пальцем в текст пожарный, – двенадцать душ. Количество совпадает со списком пациентов, представленным администрацией.

В списке пациентов фамилия Счастливый не значилась.

– Точно ли двенадцать было?

– Я не считал, – пожал плечами пожарный. – На пожарище останки людей не обнаружены. Это же частная контора, что представили, тем и довольствуемся. На «Госуслуги» они ничего не выкладывают, сами понимаете.

Станислав пробормотал: «Все страньше и страньше».

Лев Иванович еще раз уточнил:

– И все-таки, по факту, количество людей совпало? Ну хотя бы на глаз.

– Простите, господин полковник, дело было глубокой ночью, шел дождь, люди выскочили в чем были, их тотчас переправляли в ближайший населенный пункт, в тепло. Тех, что под седативными препаратами были, медперсонал вообще волоком вытаскивал. Возможно, медики и пересчитывали. Мы – нет. Заявлено двенадцать пациентов – стало быть, двенадцать. А что-то не так? Претензий никаких ни от кого не поступало, заявлений-запросов тоже.

– Нет-нет, все в порядке, – успокоил пожарного Гуров. – Просто пытаюсь для себя уяснить кое-какие моменты. Послушайте, капитан, а как у них там было с системой видеонаблюдения?

– Была, конечно. Каждая палата была оборудована камерами видеонаблюдения. Разумеется, оформили изъятие, – подтвердил дознаватель, отыскал на компьютере нужный файл и запустил его. – Прошу, это запись из палаты, в которой был очаг возгорания.

Начало записи было маркировано 03.39. Двухместная палата, просторная, две койки у окна, забранного решетками. На обеих почивали мужчины.

С той, что слева, в 03.51 поднялся пациент, высокий, сутуловатый, одетый скудно и странновато – пижамные штаны, тенниска и шарф на шее. Он приподнялся на локте, глянул в окно, лег на живот, пошарил под своей койкой, после чего встал, отошел в сторону и принялся стаскивать тенниску, не разматывая шарфа.

В 03.53 вспыхнула занавеска со стороны левой койки. Спавший на койке справа полный мужчина проснулся, вскочил, бросил в сторону огня подушку, попытался одеялом забить пламя – вспыхнули и подушка, и одеяло, которое к тому же толстяк отбросил в сторону, увеличивая площадь возгорания. В 03.55, по всей видимости, распахнулась дверь, и пламя из-за притока кислорода вспыхнуло с удвоенной силой. К 04.00 уже все вокруг заволокло густым дымом.

Дознаватель остановил запись:

– Вот, собственно, и все. Дальше уже практически ничего не видно.

– Хорошо, – кивнул Гуров. – Позвольте, еще раз просмотрю.

– Конечно. – Пожарный развернул ноутбук монитором к сыщику.

Лев Иванович погрузился в изучение видеоматериала.

Станислав заметил, что он бы не стал так уверенно исключать поджог:

– Тощий слева, пока лежал на пузе, вполне мог запалить ту же занавеску или подушку.

– Вы правы, на записи не видно, что удлинитель полыхнул. Признаться, мне показалось странным, что в таком заведении у пациентов они в палатах вообще есть. У нас, например, в больнице, даже в терапии, не то что наркологии или психиатрии, одна розетка на этаж, и та на вахте. Но я самолично на месте изъял медную электропроводку от «пилота». Признаки аварийной работы налицо. Ну а отыскать среди массы горелых тряпок гипотетическую занавеску или, там, подушку… вряд ли возможно.

– Согласен, – кивнул Крячко, – да и возиться в копоти да грязи неохота.

Пожарный впервые проявил признаки обиды:

– Погибших нет, ущерб небольшой, имелась даже лицензия на оказание услуг в условиях круглосуточного стационара. Это к слову. К чему дело из пальца высасывать?

– Станислав Васильич, – подал голос Гуров, постукивая карандашом по монитору, – смотри-ка!

Приглядевшись к фрагменту, на который указывало острие карандаша, полковник крякнул:

– Вот это номер…

На правом предплечье тощего пациента, который стащил с себя тенниску, оставляя шарф, отчетливо виднелась хорошо знакомая татуировка – крест, розы и цитата из ВИА «Раммштайн».

Выяснив, что до ОВД полчаса неторопливым шагом, сыщики получили позволение оставить машину на охраняемой стоянке, пожелали пожарному новых творческих успехов и отправились далее. По-зимнему недолгий день потихоньку клонился к концу. Дышалось, не в пример столице, легко, белоснежные сугробы навевали разные идиллические ассоциации – Дед Мороз, Чайковский, мандарины и елка с подарками.

В свете фонарей серебрились снежинки, одни за другими вспыхивали, переливались сочными цветами огоньки и гирлянды. Улицы наполнялись народом: дети возвращались с занятий, родители – с работы, бабушки и дедушки ниоткуда не возвращались, а просто сновали по улицам по своим взрослым делам.

Приятно было вот так неторопливо пройтись по центру города, застроенному старыми, дореволюционными домами, полюбоваться на огни рекламы, порадоваться за тех, кто выводит вензеля острыми коньками по синеватому льду катка. Вокруг царила всепоглощающая умиротворенность. И снова говорить не хотелось, сыщики бо́льшую часть пути проделали молча. Среди этой идиллии не хотелось думать обо всем увиденном и услышанном, а ведь к расследованию предстояло вернуться через считаные минуты.

Вздохнув, первым начал возвращаться к реальности Станислав:

– Лева, это не доктор юрнаук, а Железная маска или Неуловимый Джо. Тот самый, который на хрен никому не нужен.

Блаженная улыбка сползла с лица Гурова, он помрачнел и угрюмо признался:

– У меня велик соблазн послать всех куда подальше. И первым – вашего пана Ректора.

Крячко недовольно заметил:

– Он всеобщий. Чтоб он со своими тайнами сам потерялся.

Гуров хмыкнул и ничего не сказал.

– Теперь и не знаю, что Лилечке сказать, – продолжал Крячко, – она за Данечку переживала. По секрету поведала, что на прощанье подарила ему своими ручками связанный шарф…

– Шарф? – переспросил Лев Иванович.

– Ну да. Зеленый.

Глава 11

Со специалистом органов опеки, которую в кулуарах звали просто Ведьмой, договорились встретиться на окраине, в частном секторе, в тупике имени Льва Толстого. Тупичок, названный в честь «зеркала русской революции», был коротким, кривым и состоял из пяти-шести избушек-развалюшек, большинство из которых были явно нежилыми. Объектом предполагаемого исследования выступала половина кирпичного дома постройки позапрошлого века. Одна половина пустовала, очевидно, после пожара с самыми трагическими последствиями. На это указывали закопченные кирпичи и заколоченные досками оконные проемы.

Тем более несуразно выглядела вторая половина дома, вся такая чистенькая, со свежей побелкой, с окнами, обведенными веселенькой голубой рамкой, с геранью на окне. На ум приходил накрашенный покойник. Ведьма-из-опеки оказалась в целом приятной на вид девахой лет под тридцать, взвинченной и скандальной.

– Это вы, стало быть, новый участковый? – спросила она с явным недоумением, выкатив на Даниила глаза и дернув щекой.

– Я, – признался Счастливый и смутился.

Он никак не мог привыкнуть к тому, что теперь вызывает у большинства женщин разочарование и (или) жалость, а тут проступало именно оскорбительное «ой-фу».

– Алена Игоревна, – представилась она.

Она смотрела на Даниила с откровенным отвращением. И ее можно было понять. Она-то строчила рапорты во все инстанции, с редким талантом описывая ужасы, происходящие на окраине райцентра, не последнего в Подмосковье. Она вправе была ожидать прибытия ну хотя бы детского омбудсмена. А приковылял хромой участковый, да к тому же доходяга, воняющий медикаментами и, как определила она натренированным носом, разнообразным алкоголем, лишь недавно выведенным из организма. Отощавший – явно от бесконечных промываний, – с осунувшимся лицом и с подернутыми сединой рыжими волосами. К тому же его отчетливо лихорадило, в связи с чем он, несмотря на теплую погоду, по самые глаза был замотан зеленым шерстяным шарфом, даже на вид кусачим. Он очень не нравился Ведьме.

– Приятно познакомиться, – солгал Даниил и покраснел.

Он уже придышался к окружающей среде, новое место работы даже чем-то импонировало ему, если не заморачиваться тем, что к его теме частного римского права она не имела никакого отношения. Ну разве что в области объективного вменения, и то с отечественным акцентом. Так, например, если кто-то из избы «А» оскорблял кого-то одного из избы «Б», возмездие ожидало всех обитателей избы «А», даже тех, кто вообще никаким боком не был причастен к нанесенной обитателям избы «Б» обиде. Скажем, тех, кто последние несколько лет вообще не появлялся в родном городе. С этим моментом, кстати, было связано немало дел, которыми приходилось заниматься Даниилу. Теперь круг общения доктора юридических наук составляли растерянные заявители, которые совершенно недопонимали, за что они, вернувшись в родной город, подвергаются охаиванию, нападению с оскорблением действием, проколам покрышек и прочим мелким пакостям.

Какое-то время спустя Даниил проникся благодушным равнодушием своих коллег, изжил перфекционизм, научился смотреть на происходящее сквозь пальцы и махать на попадавшие в его производство дела рукой. Однако в данном случае все эти полезные и с трудом наработанные навыки понимания не находили.

Алена Игоревна горела праведным гневом и трудовым энтузиазмом в равных долях. (Что было, строго говоря, весьма похвально, хотя и хлопотно для окружающих.)

– Они переехали сюда довольно давно, более года назад, но ребенок до сих пор не посещает никакие детские учреждения, не состоит на учете в поликлинике.

– Так, – кивнул Даниил.

– Ребенок, между тем, с особенностями развития.

– Так, – послушно повторил он.

Алена Игоревна вспомнила, что еще в прошлый раз ей ясно дали понять, что других правоохранителей нет и не предвидится, и в дальнейшем надо как-то сдерживаться. Она смирилась. Чуткий, как все алкоголики, участковый немедленно осмелел и осведомился:

– Из чего следует, что здесь издеваются над детьми?

Алена Игоревна скрежетнула зубами, но сдержалась от проявления грубости и вежливо ответила:

– Для этого есть все основания. Ребенок – судя по документам, девочка – на улице вообще не появляется. Ее никто никогда не видел. Максимум, что заметили, это возню ребенка вот тут, в палисаднике под окном. Видите, глухой забор?

– Так, – кивнул участковый, оценив качество и высоту указанного заграждения.

– Ребенок вроде бы есть, – продолжала говорить Ведьма-из-опеки, – средства в виде пенсии государством выделяются, а саму девочку никто в глаза не видит. Мать ее из дома практически не выходит, продукты привозят сюда курьеры.

– Ну, наверное, привыкли к самоизоляции, – попытался выдвинуть свою версию образа жизни семьи участковый.

– Вы думаете? – прищурилась она. – Возможно. Но где-то с месяц назад, глубокой ночью, наряд ППС зафиксировал-таки существо, которое, попав в свет фар, встало на четвереньки и сигануло вот сюда, через забор.

Помолчали.

– Так? – требовательно осведомилась Алена Игоревна.

– Не знаю, – признался Даниил. – Это до меня, наверное, было.

– Вот это меня не касается, – отрезала неугомонная чиновница. – Главное то, что средства выделяются, а потребителя таковых никто не видел. Только слышал.

– Что слышал?

– Команды, глухое рычание, удары, как стеком по голенищу. Ясно?

– Нет.

Алена завела глаза под лоб, выражая таким образом, какой же полицейский бестолковый человек, но снова сдержалась.

– Я спрашиваю: есть там кто?

– Наверное, есть, – нехотя признал он.

– Во-о-от. А если есть, и непонятно, что происходит с ребенком, и вдруг что не так, кто будет отвечать?

– Кто? – с неподдельным интересом осведомился участковый.

– Я!

– Ну это же другое дело, – заметил он.

– И вы тоже, – добавила она злорадно. – Уж я постараюсь вменить вам ответственность за это дело.

Пришла пора Даниилу скрипеть зубами.

– Ну, заходим, – скомандовала неуемная Алена.

Она по-хозяйски откинула крючок, на который была закрыта калитка в палисадник – странно хлипкий запор для такого внушительного забора, – и проследовала к крыльцу.

Даниил краем глаза заметил движение в окне, глянул в ту сторону – и волосы зашевелились у него под фуражкой. Из-под подоконника вылезло нечто ужасное: мертвенно-бледное лицо с широченным лбом, нависающим над неподвижным единственным глазом, задранным носом с вывернутыми ноздрями. К стеклу прижимались уродливые короткопалые ладони, на которых яркой полосой алела одна-единственная складка.

Существо вылезло – и тотчас скрылось.

Даниил поежился, покосился на спутницу – она вроде бы ничего не видела, а целеустремленно, четким, чуть ли не строевым, шагом следовала к крыльцу. Дверь в дом участковому не нравилась – дорогая, красивая, металлическая, обитая кожей, да еще и с телескопическим глазком. Опыт подсказывал, что за подобные двери лучше не лезть. Нет там ничего полезного, кроме шипящего клубка правдорубов-правдоискателей, помешанных на правах бесправных меньшинств, чьи права регулярно попираются полицейскими, постоянно превышающими свои правомочия…

Короче говоря, соваться за эту дверь не хотелось.

– Может, не надо? – промямлил Даниил, но Алена Игоревна, пробормотав: «Йог твою мать», сама вдавила кнопку звонка. За дверью заиграла «Лакримоза», мягко, негромко спросили:

– Кто?

– Кто-кто! – рявкнула она. – Конь в пальто и кончик в ухо для очистки слуха! Отворяй, посылка!

За дверью сказали: «Вот как», – и открыли.

Алена Игоревна ступила в микроскопическую прихожую, а затем двинулась в кухню, войдя в которую, чиновница, многое повидавшая на своем веку, остолбенела. За столом восседало странное, жуткое существо, отдаленно напоминавшее ребенка, скорее всего, женского пола. В пользу этого свидетельствовали туго заплетенные косицы цвета грязного лисьего хвоста.

Одного глаза у ребенка не было – вместо него с бескрайнего лба налезало дикое мясо, вспухшее от напряжения красными жилами. Второй глаз имел место быть – раскосый, с кожной складкой над внутренним углом, как у азиатов, только мутно-синий. Нос с плоской переносицей задран, ноздри вывернуты, рот раскрыт, наружу торчит толстый язык и наиострейшие зубы. Они прямо-таки топорщились, вылезая, и было их намного больше, чем нужно нормальному ребенку в жизни.

В руках у этой жути блестел острый ножик, и им она ловко кромсала какой-то кровавый шмат. Нацелив на гостью единственный глаз, жуткое существо сообщило густым басом, заметно картавя:

– Бефстгоганов будет.

– Э-эт-то что? – тонким голосом осведомилась Алена Игоревна, пятясь и прижимаясь к стенке.

– Вам же говорят – бефстроганов.

Хозяйка, изящная, коротко стриженная брюнетка, говорила очень тихо, как певица, берегущая голос. Аккуратно домыв руки под краном и снимая фартук, она осведомилась:

– Ну-с, чем обязана? Если ваше вторжение связано с моей общественной деятельностью, то, пожалуйста, не стесняйтесь, я не буду сопротивляться.

– Какой деятельностью? Вы кто? – требовательно спросила Алена.

– Довольно странно. Я арендатор данного помещения. Руководитель общественного центра «Мама Зоя», оказывающего помощь матерям-одиночкам, Вестерман Зоя Аркадьевна. – По мере того, как она говорила, ее голос все крепчал, становился звонче, и уже слышался в нем истерический накал.

Подслушивающий разговор Даниил, предусмотрительно задержавшийся в прихожей, содрогнулся и автоматически потянул носом, как бы пытаясь почуять запах гнилых цитрусов. Или формалина. Ни тем ни другим не пахло.

– Кормлю дочку, – продолжала дамочка уже чуть ли не с негодованием. – Данечка, поздоровайся.

Алена Игоревна, которой отступать было некуда – в прихожей уже места не было, – сильно пожалела об этом. Кошмарная девочка, не споря и не стесняясь, встала, поклонилась и принялась декламировать:

– Даня. Вестегман. Восемь с половиной лет. Собигаю пигамидку из десяти колец с шагиками за пятнадцать секунд одной левой и чуть-чуть медленнее пгавой…

Девочка продолжала выдавать на-гора ценные данные о своей персоне, мама Зоя тихо и горделиво сияла, Алена Игоревна собирала разбегающиеся мысли, пыталась сообразить, что делать дальше, а Даниил, изнывая от любопытства, заглянул-таки на кухню. И стоило его осунувшейся личности явиться, девочка тотчас замолкла, подобрала язык, сжалась, как пружина, ощерила кривые зубы – и с криком:

– Папа! – прыгнула.

…Зеленый шарф толстой вязки, подарок милейшей Лилии Ивановны, – возможно, лишь он спас тогда жизнь Даниилу. И он остался верен своему спасителю и, неохотно снимая на ночь шарф, всегда укладывал его в специальную коробку, желал доброй ночи и, невзирая на показания уличного градусника, в любую погоду упрямо наматывал его на себя снова и снова…

… – Надо быть снисходительнее к ребенку, чья жизнь – сплошная психологическая травма, – приговаривала Вестерманиха снова тихим голосом, водворяя визжащее и брызжущее слюной чадо под замок, в детскую. – Ей многое пришлось испытать на своем коротком веку. Это с женщинами она еще туда-сюда, а как мужчин видит – тотчас кидается.

– Нелегкая доля у ребенка, – промямлила Алена Игоревна, тайком утираясь. По касательной забрызгало слюной и ее.

– Теперь вы понимаете, почему мне приходится как-то огораживать ее от контактов с неподготовленными к общению с ней людьми?

– Да, конечно, – поддакнула чиновница.

– Некоторые странности в ее поведении могут кого-нибудь огорчить, – продолжала говорить Вестерманиха, – а люди не любят ничего необычного. Мы ведь только недавно сюда переехали. Видите ли, я родилась и выросла тут, а все равно уже как чужая. Квартиры не осталось, жилье приходится снимать, а с детьми не все пускают, особенно с такими.

Алена Игоревна согласилась, мол, в самом деле, да, вот такие люди бывают.

– Что за мракобесие, не понимаю. Ничего особо страшного в ней нет, просто небольшое генетическое нарушение. Заработаем денег – и сделаем из нашего личика настоящую конфетку. Сейчас все лечится.

Алена Игоревна машинально кивала: ну да, ну да. Обычное, мол, дело.

– Знаете, мы с вами, кажется, знакомы. – Зоя продолжала вести светскую беседу, как бы не слыша завываний, которые издавал из сортира запершийся там участковый.

– В самом деле, мне тоже кажется, – вежливо солгала Алена.

– Вы Алена Пантюхина, в замужестве Пайкина, верно?

Алена Игоревна призналась, что да, она.

– Это же ваш муж, Пайкин, который на всех инструментах играл? Геолог, у которого в каждом регионе по ребенку.

– Говорят, – угрюмо отозвалась чиновница. – Сам он давно пропал. И скатертью дорога.

– В самом деле, кобыле легче, – по-житейски мудро заметила хозяйка. – Я всегда очень радуюсь, когда женщины спокойно относятся к подобным ситуациям, точь-в-точь как вы. Но знаете, Алена, сейчас надо что-то придумать. Как-то его освободить требуется.

– Кого? – не поняла собеседница.

– Туалет. Он ведь всегда может понадобиться, к тому же неожиданно.

– Дверь высадить? – предложила Алена.

– Нет, – покачала головой хозяйка, – дверь тоже может пригодиться, и тоже внезапно. Надо подумать. Чаю?

Пока дамы размышляли, что делать, и угощались чаем, ситуация разрешилась сама собой: участковый, внезапно придя в себя, как ни в чем не бывало вышел из туалета и осторожно заглянул в кухню. Светски поклонившись, он отправился в ванную, мыть руки.

Дамы, кивнув в ответ на поклон, взялись за чашечки.

– Ну-с, мы разрешили наши вопросы? – осведомилась мамаша Вестерман, подливая чаю гостье. – Или еще желаете узнать чего?

– Да в целом все в порядке. Ребенок на месте, условия у вас просто замечательные, да и человек вы не чужой. Актик вот подпишем – и по домам. – Алена Игоревна заметно успокоилась, собеседница вызывала у нее симпатию. – А что за центр у вас такой? «Мама Зоя», что-то там. Не дружу я с интернетом и соцсетями.

– О да, это мое детище, – с суровой торжественностью поведала Вестерман, и истерическая нота снова вползла в ее речь. – Некоммерческая организация, сосредоточенная на помощи матерям-одиночкам. Работаем со злостными неплательщиками алиментов.

– Неблагодарная работа, – заметила Алена Игоревна.

– Это смотря как взяться. У нас все построено на нетрадиционных методах.

– Каких именно? – поинтересовалась Алена, поеживаясь. – Гипноз, практическая реморализация или просто загранпаспорта отбираете?

– Все в рамках закона, – успокоила чиновницу Зоя. – Просвещение, убеждение, внушение и ласка, ласка! Надо наглядно показать губительность выбранного пути и достучаться до совести. Я сама в прошлом пристав, работала по части взыскания алиментов, и, знаете ли, меня постоянно мучила совесть: ходишь, стращаешь, увещеваешь, строчишь-заполняешь отчетики, а ведь денег у бедных детей больше не становится… Я сама без отца росла, и мать рано умерла, знаю, что такое безденежье. А как возможность появилась, так не поверите: я отжиралась за все голодные годы! Как подушка пуховая стала.

– Ну да, ну да.

Зоя поправила стильную еврострижку.

– Ну, конечно, теперь приходится держать себя в форме. Помимо прочего, приходится парировать нападки, ходить по судам, а то и ток-шоу. Часто жалуются на нас, распускают возмутительные, просто жуткие слухи. И у органов вопросы возникают, каверзные. Мол, откуда у вас деньги на уставную деятельность, а не иноагенты ли вы? И все прочее.

– Это они могут, – с пониманием дела согласилась Алена Игоревна. – Кстати, откуда деньги?

– Тут у нас все прозрачно, – поведала Зоя, подняв пальчик, – отчетность выложена на сайте Минюста на всеобщее обозрение. Добровольные взносы, добрые люди помогают, более того, и сами должники, осознав свою неправоту, – тоже деньги дают.

– Что же, прямо шантаж? – с недоверием спросила чиновница.

– Ну что у нас за привычка такая, все опошлять, – посетовала Зоя. – Конечно же, нет! Вот тому, кто разъяснит вам, к чему может привести ваше нелепое поведение, вы поможете, переведя копейку-другую, – разве это шантаж?

– Н-нет…

– Вот именно, но и мы не сидим, как видите, без дела. Я не только дипломированный юрист. Еще в детдоме освоила наше традиционное кожевенное дело. Дочка, несмотря на объективные трудности, тоже старается, демонстрируя к промыслу интерес и проявляя при этом немалые таланты. Иногда, правда, увлекается. Скажем, там, где нужен лишь кусочек кожи, снимает прямо целиком, пластами… К тому же и качественный материал редок, приходится работать с тем, что под руками, с местным… но тоже, при должной обработке и использовании подручных средств – можно, можно сделать красиво. Кстати! – Зоя, что-то припомнив, хлопнула себя ладонью по лбу и ушла куда-то в закрома.

Было слышно, как грохочут ключи и цепи, лязгают двери. Наконец Вестерман вернулась, держа в руках симпатичную записную книжку в кожаном переплете.

– Примите в качестве сувенира. Возможно, и в работе пригодится.

– Ну что вы, что вы!

– Нет-нет, не отказывайтесь, не обижайте. Это же не взятка, ценника нет, стопроцентный хенд-мейд. Дочка сделала. Натуральная кожа, видите, какая выделка?

Оценить мастерство девочки Алена не успела: помещение потряс очередной вопль.

…Когда из пустого, казалось бы, желудка изволили выйти вчерашние пиво и водка, Даниилу полегчало. Склонившись над раковиной, он умывался, с наслаждением фыркал, смывая с лица ароматную мыльную пену. Завершив омовение, протянул, не глядя, руку за полотенцем – и заверещал, как фаршируемый заживо.

В нише для полотенец висел голый человек. То есть абсолютно голый. Кожа оставалась только на голове. Висел себе, покачиваясь, вывалив синий язык, выкатив налитые кровью глаза.

… – Что за неуравновешенный представитель власти. – В тихом голосе Вестерман звучало легкое неодобрение. Она убила еще не менее часу драгоценного времени, пытаясь выманить участкового из-под ванны баранкой и рюмкой водки (как он туда поместился, совершенно непонятно). – Неужто никогда манекена не видел?

Алена Игоревна поддакивала, думая про себя, что участковый-то оказался настоящим мужиком, что она бы от такого зрелища взвыла и повисла бы на потолке, а он – ничего, только обделался.

– Уж очень он того, реалистичный.

– О да, что правда, то правда. Умеют японцы качественные товары создавать. Мышцы, сухожилия – все как у настоящего! А вы еще потрогайте.

Чиновница вежливо отказалась:

– Нет уж, в другой раз. Давайте завернем мне участкового – и мы пойдем потихоньку.

– Проводите его? А то как бы не случилось чего.

– Конечно, куда ж бросать убогого.

Провожая до калитки визитеров и накидывая на калитку крючок, Зоя подумала, что надо сегодня же ночью вынести уже и прикопать папу Аркадия, а то труднехонько будет объяснить, почему искусственный манекен воняет как настоящий.

…Алена Игоревна, позабыв про докладные и отчеты, приканчивала вторую бутылку коньяку и рассматривала рисунок на подаренной книжке – многоцветная роза ветров с якорем. Точь-в-точь такая же красовалась на груди ее бывшего мужа, в самом деле бывшего геолога, туриста, гуляки и кобеля, настрогавшего кучу детишек и давно как пропавшего невесть куда. Рядом на диване стонал и ворочался слабак-участковый, которому был сделан укол успокоительного средства.

Глава 12

Здание отдела местного правоохранительного органа порадовало свежим ремонтом, чистыми окнами, убранным снегом, праздничным декором – лапником, обрамляющим окна, забранные не решетками, а вполне современными защитными жалюзи. На входе присутствовала наряженная елка и гирлянда с соответствующим поздравлением. Вопреки обоснованным ожиданиям, визит восприняли благодушно, без подозрений на подвох и даже с любопытством.

– Добро пожаловать, конечно. Правда, район у нас тихий, скучный, – заметил начальник отдела. – Таким важным гостям сюда приезжать разве что на рыбалку или в баньку, что тут еще делать. Статистика у нас вполне приличная, если и хулиганит кто, то, не в обиду, москвичи и прочие приезжие. За три года, говорите, дела нужны? Но ведь материалы оперучета уничтожаются год спустя.

– Ну прямо так-таки и уничтожаются? – прищурился Гуров.

– Конечно, не всегда, – невозмутимо признался начальник отдела. – Так ведь рук на все не хватает, приоритет отдается работе с людьми, с населением. Профилактика, наблюдение, контроль. С архивами не всегда мы управляемся. Текучки предостаточно.

– Это хорошо, о людях заботиться, и когда работа есть, – заметил Крячко.

– Точно. К тому же, получается, благодаря нашей неторопливости вы и получите то, что желаете, это же хорошо?

– Хотя и полемично, но логично, – миролюбиво сказал Лев Иванович.

– Только не обижайтесь, придется вам самим управляться. Архивариуса-то у меня тоже нет.

Сыщиков проводили в информационные закрома. Открывшаяся картина не вдохновляла: маленькое, порядком запыленное помещение, металлические стеллажи под потолок, стол и пара стульев. Свет проникал в окно, поэтому в помещении царил сумрак. Крячко, безрезультатно пощелкав выключателем, спросил:

– А нельзя ли свет включить?

– Нельзя. Что-то случилось с электричеством. Придется вам тоже как-то самим… Вот тут, – начальник указал на один из проходов между стеллажами, – оперативки за последние пять лет. Ну уж как вы отбирать будете – это я ума не приложу. Систематизации тут тоже того… нет.

И он удалился, провожаемый дружелюбными, многообещающими взглядами обоих сыщиков. Но не успели они как следует прийти в бешенство, на пороге появилась кругленькая дама в летах. Не говоря ни слова, она уверенно, как при ярком освещении, проследовала к центру помещения, влезла на стул, повозилась с патроном и лампочкой – и в архиве вспыхнул свет.

– Нина Николаевна, – представилась она, вытирая руки, – чем могу?

Молча выслушав задачу, она кивнула, быстро сориентировалась в кажущемся хаосе (и тут у нее был свой метод), и уже через полчаса на столе образовалась стопка дел, отправной точкой которых были рапорты участкового Д. О. Счастливого.

– Вот, извольте. Натворил что? – поинтересовалась она без особого интереса.

– Нет, что вы, чист как лист, – заверил Крячко. – Материалы для его биографии собираем. Для серии «Жизнь замечательных людей».

– А, понятно, – кивнула она, – конечно. Он же какой-то там ученый. А что, разве он уже скончался?

– Ну не так чтобы… вы были знакомы? – изменил тему Гуров.

– Встречались, – невозмутимо подтвердила Нина Николаевна. – Тут же не Москва, все друг друга знают. Приятный человек, разве что нервы не в порядке, и все близко к сердцу как-то принимал. Ну, там, драка-кража – еще куда ни шло, а как труп – он сперва в запой, потом в психушку.

– Кишка тонка оказалась? – пошутил Крячко.

Нина Николаевна заметила, что у каждого свои привычки.

– Телефон мой вот тут, на косяке записан. – Она постучала костяшками пальцев по брусу дверной рамы. – Если что понадобится, позвоните.

Прикрыв за Ниной Николаевной дверь, Станислав некоторое время разглядывал эту «визитку», нацарапанную гвоздиком.

– Лева, что это за оператор у нее, понять не могу?

– Это не оператор, Стас, – возразил Лев Иванович, – просто номер городского стационарного телефона.

– Расея-матушка, – с пафосом сказал Станислав. Он достал свой список дел по делам Счастливого, с сомнением сопоставил его с количеством папок на столе.

– Что, реальность превосходит твои ожидания? – поинтересовался Гуров.

– Ну что я, маленький? Понятно, не все дела в наши базы попадают. Но что-то как-то немного много, повозиться придется до ночи. Ты, случаем, не в курсе, тут гостиницы какие есть?

– Да найдем, – отозвался Лев Иванович.

Они расположились за столом и принялись за работу. В целом в делах полный набор бытовухи – мордобои, кражи велосипедов, угоны по пьяной лавочке автомобилей, мотоциклов и лошадей.

Доктор юридических наук имел редкую привычку писать от руки и прекрасный, чуть не каллиграфический почерк. Стиль Даниила Олеговича был вполне узнаваем, рапорты добросовестны, подробны, системны, с массой художественных деталей и академическими оборотами. Оставалось лишь удивляться, зачем ему нужен был художественный стиль при описании, например, похищения трех кубов березы из дровницы, расположенной в частном домовладении по ул. Болотной-задней, или преступного превышения объема сливаемых испражнений с целью увеличить расходы соседа – совладельца выгребной ямы.

Лев Иванович начал ощущать симпатию к этому человеку, заброшенному волей судьбы (и папы) на периферию, но работавшему с полной отдачей, старательно и аккуратно. Без преувеличения можно сказать, что оформление документации по делам, проводимым Счастливым, можно было ставить в пример другим полицейским.

Когда сыщики закончили изучение документации, у Гурова оказались отложенными два дела, у Крячко – одно. Все три папки касались обнаружения трупов. Станислав с видом заговорщика подмигнул:

– Господин полковник, тебе тоже кажется, что попахивает головотяпством со взломом?

– Еще каким, – отозвался Гуров.

– А что лично тебе показалось странным?

– Отсутствие фото, распечатанные, а не написанные от руки рапорты и явно подделанные подписи участкового инспектора Д. О. Счастливого. Это и без эксперта очевидно. Неточность начала движений в подписи под документом. В рапорте, написанном от руки, начало – фиксированная точка, под распечатанным – явно прямолинейная. Верхняя часть «С» – угловатая, под распечаткой – овал, у Счастливого треугольная верхняя часть росчерка…

– Да, вот тут, под распечаткой – каплевидная, – указал Станислав на документ, – и росчерк меньше, неуверенный, и размеры не совпадают. Это что, у тебя-то хотя бы старались. У меня намного проще, смотри.

Под рапортом из дела, с которым работал Крячко, стояла подпись, сделанная на просвет, то есть просто срисованная с оригинала с помощью приложения листов бумаги к окну. Извилистые, неестественные изломы и тупые, так называемые невнятные окончания штрихов, беспричинные остановки и задвоенность некоторых букв.

– Подделка очевидная и грубая.

– И еще кое-что. Погоди минутку.

Станислав сверился со своими личными каракулями:

– Ну так и есть.

– Что конкретно?

– Если обратить внимание на даты рапортов, то возникает мысль о том, что они связаны с датами госпитализаций Счастливого.

– Вообще об этом только что поведала бодрая старушка, – заметил Гуров. – А так, для общего развития: из чего сие следует?

– Из документов, которые экономный пан Ректор представлял в налоговую, чтобы получить налоговый вычет по медуслугам.

– И всегда отправлял сына в ближайший «Вектор Возрождения»? В целом, почему бы и нет, недалеко.

– Да, дорого, зато недалеко. И концов не найдешь, и строго конфиденциально. В списках не значится, кто поджег клинику в Непейно, ущерб меньше двухсот тысяч – все хорошо, прекрасная маркиза.

– К тому же нет особого криминала в том, что, возможно, дела захворавшего Счастливого подписывают его боевые товарищи.

– Ну не скажи. Подделанная подпись сама по себе криминал, – хмыкнул Станислав. – Причем подделанная непонятно зачем. Это же рапорт, не экспертное исследование, не судебный акт. Зачем такие сложности-то?

– Справедливо. Ясно, дружескую взаимовыручку исключаем. Тогда очевидна лишь одна цель: подменить первоначальный документ.

– И, следовательно, скрыть какие-то неудобные факты. Коими в случае обнаружения трупа могут быть лишь обстоятельства, которые могут подставить под сомнение версию причины смерти.

– Вообще без возражений, – согласился Лев Иванович.

– При этом будем последовательны, – предложил Крячко. – Если эти оперативки здесь, а не у следака, стало быть, криминала нет.

– И незачем его придумывать, хочешь сказать?

– Хотелось бы в это верить. Но как минимум один криминал имеется…

– Поддельные рапорта и подписи Счастливого-участкового, что дает основания полагать, что криминал все-таки присутствует. И, стало быть, надо бы поглядеть результаты вскрытия этих вот граждан, – Гуров постучал по стопке дел, – Мерецко, Марина и Илясова.

Глава 13

В дверь постучали, вошла Нина Николаевна, делопроизводительница:

– Добрый вечер, господа. Мы закрываемся.

– Да, да, собираемся, – заверил Крячко. – Куда можно отложить вот эти три материала? Завтра продолжим.

– Вы что же, еще не закончили? – с удивлением осведомилась женщина. – Я-то думала, в Москве все быстро делается. Как это там… со скоростью мысли.

– Пока не все. К тому же мы все-таки не в Москве, – съехидничал Станислав.

– Да, это точно, – согласилась Нина Николаевна.

Окинув взглядом их аккуратные одеяния и явно отметая мысль о том, что такие важные господа будут ночевать у кого-то в кабинете на диване, делопроизводительница осведомилась:

– И что же, ночевать поедете в город?

– В какой город? – не понял Гуров.

– В Москву.

– А зачем в Москву? – насторожился Станислав.

– Можно в Дмитров, – покладисто согласилась она, – или в Дубну, если предпочитаете культурные центры. В Кимры не советую.

– Что, здесь гостиниц нет?

– Именно. Мы же не в Москве, – безмятежно подтвердила Нина Николаевна.

– То есть вообще нет? – уточнил Лев Иванович.

Делопроизводитель выкрутила лампочку, погасив свет. Далее, выставляя пришельцев из помещения, закрывая и опечатывая дверь, невозмутимо подтвердила, что нет ни вообще, ни в частности.

– Есть кое-какие дома отдыха неподалеку, но под Новый год все забито, сами понимаете, москвичи расползаются из столицы… кхе. Ну, вы не обижайтесь, – сказала она, а потом без какого бы то ни было перехода сообщила: – Если пожелаете, у меня полдома свободны.

– В нашей ситуации глупо отказываться от столь любезного приглашения, – поклонился Гуров.

– Не то слово, – поддакнул Крячко. – Наверное, что-то к чаю надо купить?

Дом Нины Николаевны стоял в шаговой доступности, в начале тупика имени Толстого: добротный пятистенок под глиняной черепицей, из толстого бревна, непонятно какого года постройки. Двойные окна, проложенные ватой, обрамляли наличники, украшенные резьбой. От улицы палисадник отделял низкий, местами щербатый забор.

Крячко поинтересовался:

– Что, починить некому?

– Есть. Только зачем? За глухим забором и не видно ничего, хоть убивай. А тут самый отмороженный побоится лезть – все как на ладони.

Зашли в калитку. Под толстой снежной подушкой угадывались многочисленные грядки, парник и древний «Запорожец». В доме была длинная веранда и два крыльца: одно – современного вида, с пластиковыми рамами, с пластиковой же дверью, второе – обычное деревянное. К первому крыльцу тропинка была протоптана в один ряд, путь ко второму – преграждали торосы и заносы. Еще одна тропинка вела к дровяному сараю.

– Это дочкина половина, – пояснила Нина Николаевна, кивнув на пластиковое крыльцо. – Гостей не ждала, там не топлено. Момент, сейчас дров нарублю.

Гуров предложил:

– Давайте, я с дровами помогу.

Нина Николаевна выдала ему топор.

– А мне лопату, пожалуйста, – попросил Крячко и, когда получил желаемое, приступил к реализации проекта «Доступное крыльцо в любую погоду».

Спустя пятнадцать минут суровая мужская работа была закончена, хозяйка затопила вторую половину дома, а пока пригласила к столу. Полковники с ощущением выполненного долга отправились на кухню. Тут их поджидал ужин: борщ, соленые огурцы, котлеты с картошкой и пироги с капустой.

– Слушайте, ну зачем все это? – попытался протестовать против хлебосольства хозяйки дома Крячко, совершенно автоматически поедая второй кусок пирога. Сила привычки, ничего не поделаешь.

Лев Иванович принялся за борщ – аппетитный, густейший, с завитком сметаны, поглядывая при этом на сказочные котлеты, точь-в-точь как в детстве – пышные, легкие, под безупречным молочным соусом, по соседству с белоснежным сугробом пюре.

– Кушайте на здоровье, ужинать полезно, – назидательно заметила Нина Николаевна.

Из разговора выяснилось, что она вдова, местная, родилась и выросла здесь, в городе, трудилась всю жизнь медсестрой, санитаркой, сиделкой, потом, когда вылезли грыжи, стала работать с бумажками, а теперь вот в архиве как вольноопределяющаяся. Дочка с мужем и детьми под Новый год поехали в Домбай, кататься на лыжах. Выяснились еще кое-какие малоинтересные факты из жизни Нины Николаевны.

«По привычке готовит на большую семью, – подумал Гуров, приступая к котлетам, которые оказались очень вкусными. – Славная старушенция».

За окнами совсем стемнело, кружились и падали крупные, как на рождественской открытке, снежинки, постучался и был впущен продрогший кот. Стало заметно, что свет более не горит нигде, темно во всем тупике.

– Что же это, кроме вас, тут и не живет никто? – спросил Крячко.

– Да уж, почитай, несколько лет, – ответила хозяйка, наливая в миску молоко для кота. – Нет, дома-то жилые, многие приезжают на выходные. А постоянно давно не живут.

– И не страшно вам одной тут?

– Скажете тоже. Чего бояться?

– Не хулиганят?

– А кому? От меня до ближайшего винного целый квартал, самогона тут нет – некому гнать, да и у каждого есть свой, для собственных нужд, – сообщила она и без паузы предложила: – Желаете?

Сыщики отказались.

– Спокойно у нас, тихо, – продолжала говорить хозяйка, почесывая за ухом мурлыку. – Если и хулиганят, то по пьяни, и в основном приезжие. А уж что касаемо смертоубийств, то подобного не бывает.

– Мечта прямо. Неужто все да своею смертью умирают? – изображая недоверие, спросил Станислав.

– Про всех не скажу, – заметила Нина Николаевна, – но, насколько могу припомнить, как девяностые миновали, так и стрельба прекратилась. Редкое дело. А что? Нефти тут нет, денег особых тоже, явных отморозков не водится – у нас скучно. Самый большой переполох – это когда из соседней области из психинтерната кто-то сбежит. Тогда приходится бдительность проявлять.

– Это какой диспансер, в урочище Непейно? – спросил Крячко мимоходом.

– Нет. А что, разве там диспансер есть? Не слыхала, не знаю такого. Ближайший в Кимрском районе, тридцать километров отсюда.

– Понятно. Ну а драки, бытовые преступления?

– Да нет, с чего бы. Мужиков особо не осталось, большинство на заработках, кто в Москве, кто в Твери, кто подальше. В ночи до дому доберутся – и спать, не до кутежей.

– Прямо коммунизм, – пошутил Гуров.

– Лев Иванович, не к лицу вам сарказм, – попеняла Нина Николаевна мягко, – не рай, конечно, но по сравнению с бардаком в девяностые… тогда было да, прямо ложись живьем и помирай. И чем детей кормить, особенно если вдова или мать-одиночка – хоть на панель, да там и без того давка. А теперь?

– Что же теперь? – с неподдельным интересом осведомился Крячко.

– Теперь не так, – ответила Нина Николаевна. – Вот я вам расскажу. Машка… это дочка моя… выскочила замуж, как все вы, матери не спросясь. Строитель, моряк бывший, красавец, гитара, стишки, весь якорями-русалками изрисованный, ну Машка моя нюни и распустила. Сперва-то все хорошо было, а потом первая внучка, потом внук, Машка расползлась, как квашня, ну и понесло добра молодца с цветка на цветок. Развелись, стало быть, а он еще и ни копейки не платит.

– Работы не было?

– У строителя? – прищурилась хозяйка. – Не смешите. Бегала Машка туда-сюда, исполнительным листом трясла, так у него ни совести, ни официального места работы. А между тем вон на какой машине рассекает – царь-танк! Я тогда еще санитаркой трудилась, обратиться не к кому было. Уж хотели писать генеральному прокурору жалобу, а соседка и говорит: что вы маетесь? Идите уже до Мамы Зои…

– До кого?

– Ах да. Это начальница наших судебных приставов, – пояснила старушка, – Зоя Аркадьевна, фамилия ее Вестерман.

– Как-как? – подал голос Гуров.

– Вес-тер-ман, – повторила Нина Николаевна. – Не слыхали? Она в Москве занималась общественными делами. Была большим человеком, потом вернулась сюда. Сама из наших краев родом и даже вон по соседству, в том доме жила. – Она ткнула в окно, указывая на кирпичный дом, разделенный на две половины. – Нам и говорят: она сама мать-одиночка, войдет в положение. А уж землякам она завсегда поможет, с сердцем женщина. Так и получилось.

– Сентиментальный пристав, бывает же, – подивился Крячко. – И как, посочувствовала? Вошла в положение?

– Берите выше и больше, Станислав Васильевич. Недели не прошло – прискакал добрый молодец, екая селезенкой, да не один, а с деньгами. Все-все принес, что было, чаи гонял до вечера, а потом еще и уходить отказался.

– Вот это да!

– Смейтесь, смейтесь. А они, между прочим, и снова поженились, и третьего родили, и живут душа в душу. Наколки свел, все до копейки в дом несет. И даже, вон, септик установил, чтобы в ночи до ветру на улицу не выходить. Совсем другой человек стал.

– И что же, неужели после одного-единственного разговора с этой вашей Мамой Зоей?

– Был ли один разговор или несколько, или что другое – не могу сказать, меня там не было. Но результаты налицо.

– Удивительная женщина. У нас годами дискутируют, придумывают методы воздействия, воспитывают – а тут так быстро, эффективно. Как же ее с такими талантами да из Москвы отпустили? – снова подал голос Лев Иванович.

– Ну, может, не ко двору пришлась. Или ни к чему в Москве честные люди, – невозмутимо предположила хозяйка. – Вот и ваш Счастливый, он же, говорят, какой-то шибко умный? Ну вот, тоже не пригодился.

«Недурно отбрито», – подумал Крячко, а вслух сказал:

– Я и сам теперь уже подумываю, не переселиться ли сюда. Уж больно хорошо тут у вас, спокойно, тихо. Что скажешь, Лев Иванович?

– А что, я не прочь, – пошутил в ответ Гуров.

– Милости просим, люди с руками везде нужны, – без тени издевки ответила Нина Николаевна.

– А с головой? – спросил Крячко.

– Это добро иной раз лучше дома оставлять, – посоветовала она. – Я подозреваю, этот ваш Счастливый чокнулся именно от большого ума.

– Хорошо сказано, – одобрил Лев Иванович.

– Благодарствуйте, – чуть поклонилась хозяйка. – Думаю, дом уже протопился, пора и честь знать. Завтра на работу.

Они пожелали доброй ночи и вышли во двор. Заметно похолодало. В отличие от Москвы, здешняя земля, в недрах которой не было ни коммуникаций, ни метро, не грела. Тянуло лютым ледяным сквозняком. Снежинки уже не кружились в идиллическом танце, а исполняли некую адскую пляску, влезая при этом в глаза, нос и уши. От всей души хотелось поблагодарить неведомого зятя Нины Николаевны за возможность не выходить ночью на улицу.

На «детской» половине было натоплено и уютно, уже ожидали застеленные кровать и диван. Царил кавардак, обычный для веселых и легких на подъем семей, которые в считаные минуты срываются с места и отбывают куда-нибудь, будь то к друзьям на шашлыки или дайвинг на Кольском полуострове. На героическое прошлое главы семейства указывали классические морские атрибуты: барометр на штурвале, огромный краб, модель корвета и тому подобное. На стене красовалась картинка с морской тематикой: удивительная яхта, несущаяся по волнам под всеми парусами и углом не менее девяноста градусов, скорее всего, «Летучий голландец» (вряд ли кто-то из людей имел шанс при таком раскладе удержаться на палубе, не будучи приколоченным гвоздями). Имелось также общее фото, вправленное в спасательный круг.

– Симпатично, – признал Крячко, разглядывая элементы интерьера счастливой ячейки общества. – Даже не просто симпатично, а любо-дорого. И ведь судя по его физиономии, мальчик не из совестливых.

– Это точно. Трудно представить рядом его и муки совести, – согласился Гуров, рассматривая указанного субъекта, в тельняшке с закатанными рукавами, кудрявого, смазливого, с широкой улыбкой, маслеными глазами и характерным для ловеласа липким взглядом.

– Весь какой примерный, отменный семьянин получился. Что это за удивительная старушенция у них тут? Может, ее куда пристроить, чтобы решить вопрос воспитания настоящих мужиков. Вон, в новостях видел, долги по алиментам вновь обновили какой-то там исторический максимум.

– Какая старушенция? – не понял Лев Иванович. – Николаевна?

– Нет, эта, Мама Зоя. Может, у нас под боком имеется основоположник новой школы педагогики. Макаренко сегодня. У нее, как я понял, удивительная сила убеждения.

– Да уж, интересно было бы познакомиться с ее методами воспитания, – улыбнулся Лев Иванович. – Но, к слову, вряд ли она старушенция. Я вспомнил: видел такую же фамилию в списке сокурсников Счастливого-младшего. И инициалы, что характерно, такие же.

– Если фамилия и инициалы совпадают, то, стало быть, она, – заметил Станислав. – Любопытно. Может, нанести ей визит, глядишь, она, возможно, что-то и знает про своего однокашника?

Гуров предложил обмозговать завтра и вышел обратно на улицу. Картины безмятежного семейного счастья породили законное желание услышать голос любимой супруги.

– Досмотрела «Рожденную революцией»? – спросил жену Лев Иванович.

– И даже законспектировала. А что? – поинтересовалась Мария.

– Я тут вспоминал, в каком фильме ты мать-одиночку играла. Тоже вся революционная, боевая такая, в красном шарфе.

– А-а-а-а! Ты «Брошены и забыты» имеешь в виду.

– Разумеется, основано на реальных событиях? – уточнил муж.

– Само собой, документальный мини-сериал. Только я играю там не банальную мать-одиночку, а весьма боевую особу. Я там такого шороху на мужской мир навела, феминистская организация «Фемен» мне в подметки не годилась. А что вдруг вспомнил?

– У тебя там фамилия была эдакая, Вассерман, что ли.

– Вестерман, – поправила Мария. – Так это был такой реальный персонаж несколько лет назад. Правозащитница, которая то носилась на помеле по коридорам власти, лоббируя законопроект о кастрации за неуплату алиментов, то пробивала освобождение от налогов для продукции отечественных кожевенников. А еще нажила кучу врагов своими обличениями, откапывая невесть откуда незаконных и брошенных детей всех, кто хотя бы краем ноги стоял у власти – неважно, министр это или первый дворник муниципалитета.

– Лихая дамочка, – усмехнулся Гуров.

– Знаешь, какая она фурия? Она примерно так говорит о тех, кто не желает обеспечивать своих брошенных детей… – Мария сделала эффектную паузу и продолжила, явно перевоплотившись в нечто фанатичное, с горящими глазами и дрожащими губами: – Есть в этом нечто возмутительное… неправильное! Вот сколько я хожу кругами вокруг этих паскудников, сколько заполняю отчетов, даже порой получаю премии – годами хожу! Я делаю вид, что работаю, паскудники делают вид, что боятся. А у бедных детей между тем не прибавляется ни копейки. И все эти сопливости – запретить выезд на заграничные моря, отобрать права, – это не более чем паллиатив. А не надо уговаривать! Не надо припугивать! Надо брать и три шкуры драть! Семь!

– Прямо театр у микрофона. Мощно. Впечатляет, – признал супруг артистический дар супруги. – Стало быть, вы лично знакомы? И как она, прямо вот такая, как ты воплотила?

Мария, подумав, сказала, что на деле гораздо хуже:

– Она очень тихо говорит, с присвистом, даже как будто с трудом. Больше молчит. Но когда начинает говорить на свою любимую тему, ее так начинает нести, аж жуть. Она все увеличивает, увеличивает громкость и под конец начинает надсаживаться, как на митинге. Ну, ты монолог слышал. Это я за ней записывала.

– Да, человек со старой обидой – готовый маньяк, – согласился Лев Иванович. – Интересно, где она сейчас. Небось в Европе, консультантом по отсутствию прав человека в России?

– Нет, почему же. Вот, всезнающий «Яндекс» утверждает, что Вестерман З. А. нынче начальник районного отдела судебных приставов в уездном городе Т.

– Какой интересный поворот в карьере, – усмехнулся Гуров. – Я так понимаю, предложили жирненькое содержание и теплое кресло – и правозащитные пароксизмы прекратились. Как это там в «Семнадцати мгновениях весны»: тогда бы никто не болтал, если бы у каждого был домик, много хлеба с маслом…

– И никаких бомбежек, – закончила цитату Мария. – Думаю, так и было дело. Ну и блат наверняка.

Гуров хмыкнул.

– А что плохого? – с вызовом спросила супруга. – Пусть трудится. И на государевой службе можно защищать бедных мамочек и детишек. К слову, у нее это классно получается, вот тут пишут, что в районе практически ликвидированы должники по алиментам… опять ржешь, шовинист?

– Ничего, ничего, – успокоил супругу Лев Иванович, – это я так.

– В общем, если хочешь, можешь сам ее навестить. Приветы передавай.

– Благодарю вас, коллега. Кстати, я тебе уже говорил, что люблю и соскучился? – деловито осведомился Гуров.

– Сказал. Только что, – не менее деловито отозвалась Мария. – Доброй ночи, орел-сыщик!

Глава 14

Даниил, ерзая на обколотой заднице, трясся в автобусе к месту вызова и рассматривал неброские красоты дальнего Подмосковья. Опергруппа, которая накануне праздновала чью-то свадьбу в чьем-то поместье, пообещала обязательно подъехать, но чуть позже.

Счастливый все пытался представить себе родителя, который отправляет своего отпрыска в детский оздоровительный эколагерь под названием «Моя прелесть». Либо они все как на подбор экосектанты или идеалисты, либо, что скорее всего, пора спустить на них отдельный отряд Алён-из-опеки. Сам лагерек даже его доверия не вызывал, выглядел как нечто подлинное на Колыме, нежели детское под Москвой. И дело было не только в ржавом заборе с пущенной по краю колючей проволокой, не в чахоточной овчарке, харкавшей кровью у ворот, но и иной антураж детского лагеря был не лучше антуража взрослого лагеря на Колыме.

Кривые, небрежно выкрашенные ворота с острыми копьями по верхам, дряхлый, пузырящийся асфальт, мрачные белки, с ужасным скрежетом глодавшие шишки прямо над головой, бассейн, затянутый бурой тиной, заросли полудохлой жимолости – и то, что обнаружилось в лагере.

И нечто вроде жалости вызывала директор всего вышеперечисленного – нервно икающая, с остановившимся взглядом, но с сухими глазами, эдакая супердевушка более чем средних лет, в шортах, с толстыми ногами и в резиновых сапогах. Держалась она настоящим молодцом, без рыданий, драматических вопрошаний и жестов. Хотя ситуация была, мягко говоря, швах.

Конец бизнесу, лагерю, всему конец. Кто отпустит своего драгоценного засранца в лагерь, где, выйдя до ветру, спотыкаешься об трупы?

Даниил, несмотря на наследственную антипатию к женскому полу, все-таки был добрым человеком. И потому предложил свидетельнице дышать глубоко и успокоиться.

– Вот сейчас посмотрим, как вы успокоитесь, – пробормотала она, крепко, по-мужски пожимая ему руку.

– Видали и не такое, – немного обиделся на замечание Даниил, почти не кривя душой (под нейролептиками он многое наблюдал).

Однако, когда они добрались до купы жасмина (вялого и загаженного), неподалеку от бассейна (цветущего и вонючего), выяснилось, что нечто подобное он и в самом деле видел. Хотя предпочел бы забыть.

Очень красивый был труп. Волевое лицо, шапка льняных волос, рельефная мускулатура пресса, каждую жилку видно, как на ладони. Тем более что ничего не мешало жилки созерцать: от середины груди до паха вместо кожи шло красное кольцо. Сами кожные покровы отсутствовали.

– Однако, – пробормотал Счастливый, доставая телефон, сглатывая и машинально натягивая перчатки. Прикасаться к трупу он не собирался. – Ничего не трогали?

– Конечно, нет!

– Кто обнаружил?

– Эта… из отдыхающих.

«Этой» оказалась мелкая, смутно знакомая девчонка, которая с видом тихой идиотки возила коротким пальцем вокруг нарождающегося прыща на высоченном нависающем лбу.

Даниил сглотнул снова и машинально потуже замотал на шее шарф. Считая до десяти, попытался убедить себя: мало ли на свете рыжих уродливых девчонок? Мало ли что покажется? Затем начал фальшиво-приветливо говорить:

– Так-так, и как же нас зовут?

Девчонка удивленно уставилась на него – обоими глазами, надо признать, пусть и косящими к носу – по-прежнему плоскому, с задранными ноздрями. И пробасила:

– Да Даня же! Вестегман!

Внутри будто взорвалась бомба из раскаленной смеси, Даниил на секунду потерял рассудок, хотя умудрился взять себя в руки. Директриса, быстро причитая: «Тихонечко, тихо-тихо, тс-с-с-с», взяла его под локоток и поместила так, чтобы находиться между участковым и малолетней свидетельницей.

– Вы с ней, пожалуйста, поаккуратнее. У нее к мужчинам особое отношение.

– Кидается? – севшим голосом спросил он.

– Скорее, боится, а когда боится, становится агрессивной. Вы у меня спрашивайте, а я буду у нее выяснять.

– Итак. Именно Даня нашла… как его звали?

– Александр, – ответила директриса, и губы у нее дрогнули, – Мерецко. Наш охранник.

– Александр Мерецко. А что же тут делала Даня?

Девочка издевательски, как показалось Счастливому, оскалила преострые кривые зубы и вывалила язык. Вполне розовый, но пребывающий там, где положено, а не торчащий наружу.

– Данечка, что ты тут делала, кстати? – спросила директриса масленым голосом.

– А вгать можно? – осведомилась та.

«Интересные вопросы задают дауны», – подумал Даниил, но совесть заставила сказать, что да.

– Тогда в песочек иг'ала.

Ближайший песочек, как показал беглый осмотр, находился километрах в семи, в карьере.

– Попробуем еще раз? – спросила директриса.

Даниил покачал головой.

– Перейдем в контору, – предложил он как бы мимоходом, косясь в сторону девочки. Она поймала его взгляд, оскалилась. Он был готов поклясться, что она ему подмигнула и даже вроде бы послала воздушный поцелуй.

«А ведь симпатичный ребенок, – мелькнуло в голове, – если откормить, причесать и чуть подправить мордочку…»

– Ужас, – сказал он вслух.

…В конторе весьма кстати нашелся принтер, на котором распечатали фото с места обнаружения трупа, после чего Даниил с облегчением стер их как из своей, так и из телефонной памяти.

– Займемся пока опросом свидетелей, чтобы время сэкономить, – предложил он вполне спокойно. – Возможно, у вас есть что добавить. Вы же своих сотрудников знаете лучше их собственных родителей.

– Он сирота, – сурово вставила директриса.

– Тем более. Враги, недруги?

Директриса, чуть замешкавшись, признала, что нет:

– Вообще, если абстрагироваться от некоторой ветрености… он очень добрый был, бескорыстный. В свободное от работы время вел секцию волейбола, ходил с детьми в походы…

– …и работал за еду, – пробормотал участковый, просматривая зарплатные ведомости.

– Здесь многие работают за идею, – заметила женщина. – Наш лагерь принимает и социально незащищенных деток.

– Ну да, ну да, – поддакнул Счастливый, посматривая на вещи покойного, в том числе последней модели айфон и «Ролекс» с дарственной «Сашеньке».

Но директриса почему-то упорствовала в защите:

– Да. Он просто очень любил детей!

– Да ясно, ясно, конечно, – поспешил согласиться Даниил, чтобы не накалять и без того психотравмирующую ситуацию. Что это она так испереживалась?

– Это мой бывший… муж, – отвечая на незаданный вопрос, потупилась директриса. – Мы случайно встретились уже после развода, он оказался без работы…

– Все прощено и забыто, надо быть выше обид, – поддакнул Счастливый, изучая паспорт жертвы, – пять позиций в графе «Дети» и девственно-чистая станица «Семейное положение». И задал закономерно возникший вопрос: – Общие дети были у вас?

– Какое отношение это имеет к делу? – вспыхнула дама.

– Самое прямое. Отрабатываю на причастность к убийству ближайший круг общения Александра Мерецко. А что это вы так кипятитесь?

Директриса, поувяв, признала, что да, общие дети есть, позиции в паспорте два и три.

– Материально помогал? Алименты платил?

– Да! – снова с вызовом заявила она, далее, опять сникнув, признала, что нищенского заработка, да еще поделенного на пятерых, получалось маловато. К тому же платил крайне неаккуратно, скрывая дополнительные доходы, но о покойниках плохо нельзя, и так далее, и тому подобное.

Даниил, кивая, записывал себе и записывал показания директрисы, а потом машинально спросил, не было ли у покойного на теле каких-то особых примет. Женщина, густо покраснев, призналась, что на животе, до паха, у него была татуировка.

– Нарисовать можете? – снова не подумав, спросил Даниил и тоже зарделся.

– Там два слова всего, по-английски. «Фоллоу ми»[1].

Раздался звук мотора приближающегося автомобиля и бодрая ругань.

– Опергруппа на подходе, – объявил участковый. – Передаю вас с Александром из рук в руки. Меня ждут велосипеды и пропавшие дрова, уж простите.

– А телефончик ваш можно? – вдруг спросила директриса.

– Конечно, – чуть удивившись ее просьбе, ответил Счастливый, подавая визитку. – Только зачем он вам? Работать-то с дознавателем будете.

– Ну мало ли. Вдруг вспомню что.

Участковый пожал плечами:

– Хорошо.

…Вечером, когда Даниил добрался, наконец, до стола и разинул рот на бутерброд, позвонила нетрезвая директриса и, рыдая, сообщила, что из лагеря бесследно исчезла чокнутая Даня:

– Боже мой, боже мой! Все летит в тартарары, дело всей моей жизни… Если бы вы знали, как мне плохо! Вы не могли бы приехать?

– Я вам искренне сочувствую, – солгал голодный участковый. – Только лучше бы вам набрать сто двенадцать…

– Да пошел ты знаешь куда?! – рявкнула она, матерно выругалась и бросила трубку. В прямом смысле, судя по звуку – прямо об стену.

…Когда несколько дней спустя Даниил поинтересовался у дознавателя Анны – плотной девицы гренадерского роста, с говорящей фамилией Халтуро, – как там дела с освежеванным Александром Мерецко, то получил недоуменный вопрос: «Кем-кем?»

– Пока вы ехали, труп пропал или кожей оброс? – спросил участковый.

– Какой труп? – рассеянно переспросила дознаватель. Она корпела над сочинением постановления об отказе в возбуждении уголовного дела и была не в состоянии думать еще о чем-то. – Лучше скажи, как по-другому назвать «мордобой».

– Оскорбление действием, драка, рукоприкладство, избиение, нанесение побоев, – машинально ответил участковый. – Нет, Аня, подожди. Хочешь сказать, что не было никакого трупа охранника с содранной кожей, обнаруженного в детском эколагере «Моя прелесть»?

Дознаватель Халтуро медленно и осторожно подняла на участкового глаза, потом потерла переносицу, почесала за ухом, вздохнула и вернулась к мукам творчества. Все это время в помещении царила мертвая тишина. Заочница, второкурсница и троечница, она трепетно относилась к доктору юридических наук, который совершенно бескорыстно помогал ей в учебе, и не желала никого обижать.

– Погоди, говорю, – продолжал домогаться Счастливый. – Я ж составлял рапорт, фото распечатывал у этой, директрисы.

– Где, какое фото?

– Да я же… черт, стер из телефона. Распечатывал же тебе, для таблицы.

– Какой таблицы, Олегыч?

– Ну фототаблицы, тебе, по трупу.

– Какому трупу?

– Охранника… Александра Мерецко… с содранной кожей… в детском эколагере «Моя прелесть», – повторил Даниил, чувствуя, что попал в замкнутый круг.

– Счастливый, ты закончил обход? – мягко спросил начальник, который проходил мимо, но остановился на некоторое время, прислушиваясь к диалогу.

Даниил не успел ответить, как ему приказали отправляться отдыхать, поскольку отдыхать тоже надо.

Чувствуя себя совсем больным, Счастливый едва доплелся до общаги, как был, в форме, рухнул на койку и провалился в сон.

…«Опять начинается», – думал Даниил. Признаки надвигающегося обострения болезни он знал лучше лечащего врача. В такие моменты он слышал брюзжащий, не похожий ни на один знакомый ему голос, который талдычил, что «снова ведешь себя, как последний идиот, чудак вычурный, в тебя все пальцем тычут, никчема рыжая» и так далее. Руки-ноги конвульсивно дергались, места даже заживших инъекций нестерпимо зудели. Снова и снова Даниил видел себя на старой даче, закрывающим на ключ дверь. Чувствовал запах гнилых цитрусов, видел слипшиеся кудряшки. Он прислушался: снова где-то поскрипывало, будто на крюке раскачивалось подвешенное тело, потом что-то глухо ударилось о пол.

Даниил ухватился обеими руками за шарф, затянул его так, как будто сам пытался повеситься.

Он видел себя словно со стороны. Вот он, поникший, с болтающейся головой и расфокусированным взглядом, пошатываясь, бредет к столу, достает бумагу, извлекает из чехла «Паркер», начинает выводить каллиграфическим манером:

«Милый папочка. Я соблюдаю твой запрет не звонить, но мне очень хочется с тобой поговорить, и я решил тебе написать. Как у тебя дела? У меня все в порядке, аккуратно принимаю лекарства. Мне бы очень хотелось вернуться обратно. Мои труды тут ни к чему. Здесь происходит сущее беззаконие. Пропадают рапорты об убийствах, причем не просто убийствах, а со снятием кожи с трупа…»

Даниил кратко, без эмоций изложил все им виденное и прибавил резюме:

«…Я не уверен, как это следует классифицировать. Причина смерти мне неизвестна. Вскрытие, скорее всего, так и не делали, а если и сделали, то налгали с три короба. Как ты считаешь, если предположить насильственное лишение жизни и дальнейшее глумление над телом путем сдирания кожи – это сто пятая и двести сорок четвертая статья или же все-таки убийство с особой жестокостью?

Напиши, пожалуйста, как будет время. Твой сын, Даня.

P.S.

Если тебе так неприятна эта татуировка, я могу ее свести.

P.P.S.

И еще.

Скажи, пожалуйста, ты точно знаешь, что Вестерман повесилась? А то мне кажется, что нет».

Он поставил точку, поместил письмо в конверт, надписал адрес – и проснулся.

За окном стояла глубокая ночь. На столе перед ним лежало запечатанное письмо отцу.

– Ну раз уж оно есть, надо отправить, – рассудительно заметил Даниил и, спустившись на улицу, дошел до почты и опустил письмо в ящик.

С утра, проводя очередной обход территории – а больше бездумно торча во «ВК», – Счастливый наткнулся на портрет человека, чей труп он видел в детском лагере. Волевое лицо в черной рамке. Перед глазами запрыгали слова: «скончался», «скорбим», «инсульт», «отпевание в…».

«Инсульт?!» – с негодованием взвизгнул брюзжащий голос. И впервые Даниил полностью разделял его мнение.

Чуть позже ему нанесла визит Аня Халтуро и принесла яблочко:

– Олегыч, ты про Мерецко спрашивал?

– Я, а что? – вяло отозвался Даниил, жуя плод и не ощущая вкуса. Похоже, опять превысил дозу седативных.

– Похоронили его сегодня.

– А вскрытие что показало? – еще более вяло и непонятно зачем спросил участковый.

Аня удивилась:

– Как что, инсульт.

– Ты что, его не видела? Не осматривала? – прозрел Даниил.

– Да видела, успокойся, – недоуменно подтвердила дознаватель. – Ты чего, Олегыч?

– Как чего. Как он выглядел?

Аня пожала могучими плечами:

– Ну как-как. Мертвый. Накрашенный. Холодный. Обычно выглядел. Что пристал к покойнику?

«Кожа на торсе была или нет?» – чуть не выкрикнул Счастливый, но вовремя сдержался и уткнулся в бумаги. Дознаватель Халтуро, подсовывая ему под локоть свои бумаги, вкрадчиво приговаривала:

– Олегыч, слушай. Посмотри, будь другом, правильно я тут вот решила…

– Давай, – машинально отозвался Счастливый, дергаясь от стука в висках. – Это что? На пальцах имеются уникальные папиллярные узоры.

– Ну да, а у меня что?

– Капиллярные.

– А разница?

– Просто исправь. И вот тут: форма вины при изнасиловании. Она одна может быть. Какая?

– Почему одна? Умышленно и по неосторожности.

– Как можно совершить изнасилование по неосторожности?

– Ну… не так друг друга поняли?

– Просто исправь…

«Обычно выглядел, совсем обычно. Ну, допустим, почему нет. В мавзолее вождь тоже выглядит вполне нормально, на виду-то лишь голова и руки. Но как же так? А вскрытие что же?»

– А вскрытие-то?

– Что вскрытие? Нет у меня там никакого вскрытия… а, ты все про него. Да было, конечно, в морге больницы для порядка вскрыли, убедились.

– Почему в больнице?! Где судмедэксперт?! Почему криминальный труп вскрывают как простой?

Дознаватель возмутилась:

– Блин, ты не в Москве! Кто был свободен, тот и вскрыл. Нет в деле криминала, ничего там такого нет, инсульт вследствие резко наступившего какого-то там химического состояния… Ну что, остальное все верно? Мне сдавать уже?

– Верно. Наверно, – бездумно ответил Счастливый, придерживая руками голову, идущую кругом. – Забирай, садись, пять.

Выбравшись в спокойное и уединенное место, он набрал номер телефона «Вектора Возрождения». Осталось дождаться, пока за любимым клиентом приедет ничем внешне не примечательная «Скорая».

Глава 15

Начальника ОВД на месте не оказалось, но его заместитель без вопросов подписал запрос на получение информации. С ним и отправились в больничный архив. Там работала неулыбчивая особа, которую, скорее всего, сослали туда за невежливое обращение с пациентами. Напрямую она не скандалила, просто ворчала и выдавала в пространство абстрактные оскорбления и жалобы: мол, и так ничего не успеваем с этой пандемией, а тут еще с глупостями всякие яйцеголовые ходють, и так далее. Впрочем, документы нашлись быстро и были выданы абсолютно без вопросов.

– Как это говорилось в старом фильме: так и тянет устроить скандал, – хмыкнул Крячко.

– Ну, если все в порядке, то и бояться нечего, – предположил Лев Иванович, с недоумением рассматривая тощую стопку. – Хотя, конечно… Позвольте, а где же оригиналы. Что, нет?

– Вот только что и есть, – отозвалась, скрипнув зубами, хранительница больничной летописи.

– Так ведь ксерокс с ксерокса, да еще и смазано.

– Что и есть, – повторила она.

– Так не видно же ничего. Хорошо. А где фото, таблицы, замеры?

Особа возвела очи в потолок, видимо, призывая благодать терпения, а потом максимально корректно ответила:

– Извините, вопрос не ко мне, я-то их точно не брала. Может, кто уже запрашивал и не вернул. Все, что и есть.

– Ладно, и на том спасибо, – поклонился Крячко, собирая документы – а то вдруг разобидится, заберет и эти крохи, – и поспешно покинул помещение. А уже в коридоре сказал приятелю: – Хотя бы что-то да получили.

При более пристальном изучении документов в ОВД выяснилось, что радоваться рано.

– Ну и почерк у местных прозекторов, ни пса не разобрать.

– Прозектора, Стас, – поправил друга Гуров. – Он один, поскольку почерк один и тот же.

– Да, верно. У тебя лупа случайно не с собой? Ну ладно, пойду искать.

Разжившись у кого-то указанным инструментом, Станислав снова попытался разобрать каракули.

Полчаса спустя оба сыщика начали подозревать, что скоро или сойдут с ума, или ослепнут. Слепая ксерокопия запечатлела для потомков ужасный пример нарушения координации движений. Буквы разного размера кренились то вправо, то влево, то стояли столбом, то разгонялись как под горку, то теснились одна к другой – без логики, смысла и связности. Из всей строки связными оказывались буквы две-три, не больше. Линии письма лишь иногда попадали на графы, чаще ползли вниз. В начале некоторых предложений буквы были обведены по контуру несколько раз, как будто пишущий внезапно забывал, чем занимается. И калякал, пытаясь вспомнить, о чем же пишет.

Но самое ужасное – это то, что смысл в тексте не просматривался вообще, как если бы было написано по-китайски. Читабельными были только типографские строки.

– Нет, это полное безобразие, – признал Гуров, потирая глаза. – Я, по-моему, ослеп и поглупел.

– Я вообще с ума сошел, у меня глаз дергается, – посетовал Крячко, – уже и по-печатному ни слова не могу понять. Слушай, Лева, а вот наша хозяйка, она же говорила, что санитаркой трудилась. Глядишь, она в состоянии дать расшифровку этого документа.

Лев Иванович искренне восхитился:

– Гениально, давай попробуем.

Добрейшая Нина Николаевна явилась в архив по первому зову, принеся с собою термос с заваренным шиповником и бутерброды. Пока сыщики подкреплялись, успокаивая расстроенные нервы, она, то хмыкая, то вздыхая, изучала манускрипты и, наконец, признала, что разобрала почти все написанное. Лев Иванович, проглотив то, что имелось во рту, взял ручку на изготовку:

– Тогда давайте по очереди. Я буду записывать.

Нина Николаевна заметила:

– Лев Иванович, тут очень много всего написано, сами видите. Вам прямо все читать или выборочно?

– Давайте начнем с малого. Хотя бы ФИО и причину смерти.

– Итак. Мерецко Александр Алексеевич, тысяча девятьсот семьдесят седьмой, Москва. Дата смерти – пятнадцатое июня две тысячи восемнадцатого года. Диаметр зрачков – норма, рвотные массы, варикозное расширение вен, трофические язвы нижних конечностей, отечности лица, голеней, стоп, кожные покровы…

Нина Николаевна запнулась. Вздернув брови, некоторое время всматривалась в писанину, потом, сняв очки, потерла переносицу. Надела оптику, еще раз присмотрелась и, хмыкнув, закончила:

– Отсутствуют. Идем дальше.

– Не надо так быстро, – попросил Гуров. – Как это, что значит «отсутствуют»? Так и написано?

Старушка обвела карандашом фрагмент «клинописи»:

– Вот, Лев Иванович, сами смотрите: «кожные покровы»… а, вот еще словечки: «чистые, без патологий» и «отсутствуют».

– Креативно. Великолепно, – пробормотал Гуров, подписывая ксерокопию фамилией погибшего. – А причина смерти?

– Инсульт, то есть острое нарушение кровоснабжения головного мозга.

– Они там что, совсем? – возмутился Станислав. – Чья фамилия под этим бредом?

– Станислав, вы слишком многого от бабушки хотите, – заметила Нина Николаевна.

В самом деле, подпись была еще более неразборчива – просто длинная черта, напоминающая затухающую кардиограмму.

– Идем дальше, – продолжала пожилая женщина. – Илясов Дамир Касимович, восьмидесятого года рождения…

– Илясов, Дамир, – задумался, припоминая, Станислав. – Ух ты, это, погодите, тот самый?

– Похоже, Станислав. Восемнадцатое января, двадцатый год. Если вкратце, то инфаркт.

– А там что с кожными покровами? – поинтересовался Лев Иванович.

– Тут совершенно невнятно написано. Вроде бы чистые, сухие, степень оволосения повышенная, хирургические разрезы, высыпания, припухлости, струпы, изъязвления, врожденные, приобретенные анатомические индивидуальные особенности и фрагменты кожи отсутствуют.

– Где это? – спросил он.

Дешифровальщик обвела карандашом нагромождение палочек и петель в документе.

– Кто-то чертовски остроумный завелся в этом медицинском учреждении, – процедил сквозь зубы Лев Иванович. – Прямо так и тянет познакомиться и посмеяться вместе с ним. Станислав Васильевич, что ты там про Илясова говорил?

– Илясов, ну этот. Сканируй, пока не удалили. Не помнишь?

– Я тоже помню, по телевизору показывали, – подтвердила Нина Николаевна, – миллиардер с каким-то кодом на заднице.

Видя, что память ничего Гурову услужливо не подсказывает, Крячко и Нина Николаевна поведали вкратце историю простого татарского юноши из Подмосковья, который невероятным образом выбился в миллиардеры и политики, основал крупномасштабную финансовую империю и свою карманную партию, поучаствовал в президентских выборах, получив аж 0,98 процента, и так далее.

Пока он пребывал в холостяках, все шло как по маслу, но потом он задумался о наследнике. Выбрав спутницу жизни – а выбирал ее придирчиво, долго и тщательно, – выбрал на свою, скажем так, голову. Помимо чисто финансовых проблем, этот изверг в женском обличье при разводе создала ему совершенно ненужную и сомнительную репутацию в прессе. Бывшая пустила слух, что он прямо-таки сидит на деньгах, ибо имеет ниже поясницы QR-код, просканировав который, любой человек может сказочно разбогатеть. В этом, мол, причины его невероятного взлета и богатства. Бред, казалось бы, но, как поведала Нина Николаевна, покойному не было прохода от светских летописцев всех полов, особенно женского.

– Безобразие. Что у этих людей в головах, нет слов.

– Ну ладно вам, Лев Иванович, – попеняла пожилая женщина. – Нельзя же быть таким требовательным. Надо снисходить к людским слабостям.

– Снисхожу, – проворчал Гуров. – Небось фрагмент, который отсутствует, как раз с этим самым кодом. Мракобесы.

– Не видел – не обвиняй, – проникновенно призвал Крячко. – Что там с причинами смерти?

– Инфаркт. Да, молодеет болезнь, ему ведь чуть за сорок. Так, далее. Марин Святополк Иванович, шестьдесят девятого года рождения, дата смерти – седьмое июля девятнадцатого. Да, и этого я тоже знаю, – сообщила Нина Николаевна.

– Да, и кто он? – поинтересовался Гуров.

Хозяйка без тени улыбки поведала, что он местный волхв, он же черносотенец-родновер.

– Что, и такое тут водится? – подивился Крячко. – Слушайте, у вас тут всякой нечисти полно.

– Ну, тараканы-то повсюду встречаются, – невозмутимо пояснила Нина Николаевна. – К тому же, как утверждают краеведы, земля у нас исконно финская, так что желание в бубен побить и на болотах попрыгать многим знакомо и вполне извиняемо… так. Тромбоэмболия.

– Что означает?

– Тромб оторвался, – пояснила старушка. – На фоне ковида или после перенесенной коронавирусной инфекции очень распространенное явление.

– Допрыгался, – вставил Крячко.

– А у этого что с кожей? – осведомился Лев Иванович.

– Ничего не сказано. Забыли написать, наверное. Решили, что не нужно. Вот у живых сразу видно: пепельная бледность, цианоз и все такое.

– А у него, не вспомните, приметы какие-то особые были?

– Конечно. Вот тут, – она легонько постучала пальцем себе по правому виску, – свастика, но он утверждал, что солнцеворот.

– Итак, каков диагноз, – принялся размышлять вслух Лев Иванович, когда Нина Николаевна удалилась, уточнив, следует ли топить их половину дома на вечер. – За все время работы участковый Счастливый обнаружил в целом не так уж и мало трупов. Судя по рапортам, более десятка. Верно?

– Верно. Если совсем точно, то восемнадцать. Почти два десятка.

– Хорошо, пусть так. Однако по тем делам, которые мы с тобой видели, во-первых, материалы передавались следователю, во-вторых, рапорты написаны им собственноручно, и даже, насколько я могу судить, одной и той же ручкой.

– Учитывая уровень благосостояния, воспитание и склонность к понтам, скорее всего – перьевой, типа «Паркер», – с уверенностью предположил Станислав.

– Согласен. Далее. В оперативках по Мерецко, Марину и Илясову, которые, еще раз подчеркну, ни до одного следака не дошли, рапорты, во-первых, распечатаны на принтере, во-вторых, подписаны кем-то за Счастливого, в-третьих, простой шариковой ручкой. По всем остальным делам присутствуют фото – к слову, весьма старательно и грамотно сделанные.

– Да, у нас в академии традиционно хорошо готовят криминалистов, – с важностью вставил Крячко.

– Хорошо, хорошо. А вот оценить уровень подготовки по этим трем оперативкам я не могу, ибо фото нет.

– Фото нет. Но есть акты вскрытия.

– В которых тоже нет фото.

– Возможно, уничтожены. Или потерялись. С учетом увеличения смертности в эпидемию, просто не было возможности их сделать.

– Ага, – саркастически отозвался Гуров, – на то, чтобы расписывать простыню про вскрытие на трех листах, возможность и время есть, а сделать несколько фото – нет. Матрицу бить неохота.

– Возможно, они и были. Если он выезжал на место, то фотографировал.

– И, что вероятно, не на старый добрый фотоаппарат, а на нестарый недобрый смартфон.

– Ну в таком случае не исключено, что файлы сохранились в облаке мобильного оператора. Интересно, на кого зарегистрирован номер Счастливого? Давай-ка секретарю пана Ректора позвоним. – Крячко взялся за телефон и набрал номер. – Алло, Лилечка? Как дела?.. А, ага, понял. Скажи, пожалуйста, наш болящий-скорбящий уже дома? Пан Ректор… Поправляется. Бульончик кушает… Вот умница… Послушай, какой у него телефон? Кнопочный? А-а-а-а, – разочарованно протянул Станислав, – это плохо… Ну да. А у Данилушки какой телефон?.. Ну был, был…

Крячко записал продиктованный номер.

– А оформлен он на него, не знаешь?.. Ага… подожди минуточку, солнце мое… Что?

Лев Иванович быстро написал на листке бумаги: «Ноутбук Счастливого в кабинете у ректора?»

Станислав кивнул и задал этот вопрос Лилии Ивановне.

– Вроде бы в сейфе.

«А точнее?» – снова написал Гуров.

– Лилек, посмотри, пожалуйста, будь ласка… Ты чего задумал?

– Что за телефон у Даниила? – быстро спросил Гуров.

– «Самсунг»… Лева, блин! Гений. Значит, под системой «андроид», значит…

– Наверняка связан с аккаунтом на «джимейл», и, если нам повезет, подключено резервное копирование. Только бы ноут увидеть.

– Только бы… да, Лилечка?.. Ах ты мое золотко. Послушай, мы сейчас загораем в уездном городе Т., более ста кэмэ от тебя. Помоги, пожалуйста, старому другу в поисках твоего же любимчика… Спасибо. С меня причитается. Включи, пожалуйста, ноут и посмотри, есть там почта какая-нибудь.

Как вскоре выяснилось, доктор юридических наук Д. О. Счастливый был равнодушен к кибербезопасности, а умница Лилия Ивановна священного ужаса перед цифровизацией не испытывала. Не прошло и десяти минут, как на электронную почту на смартфоне Крячко пришел запакованный файл.

– Где мои глаза были? Куда я смотрел? Что за женщина – мечта! – шутливо сетовал Станислав, поблагодарив в ответном письме старую подругу и пообещав ей за все-все литры, декалитры чая и коньяку.

– Не отвлекайся, – смеясь, посоветовал Лев Иванович. – Не факт, может, там котики-цветочки, или что там может быть у уволенного за аморалку препода.

– Сейчас-сейчас, – пообещал Станислав, орудуя в своем коммуникаторе, – погоди. Ох… ты ж мать.

Пришлось ждать, пока Крячко звонил на номер телефона Счастливого – чисто на всякий случай – и заслушал стандартное сообщение о том, что аппарат абонента выключен, – перезванивал Лилии, просил сделать копию всех файлов, содержащихся в найденном облаке минимум на трех флешках, а потом для верности спрятать и ноут, и флешки в разных местах под замок, и так далее, и тому подобное.

– Ты закончил? – нетерпеливо спросил Гуров, когда Стас прекратил перезваниваться с секретарем пана Ректора. – Показывай уже.

Крячко, возя пальцами по смартфону, выдал краткую аннотацию изучаемого материала:

– Класс, Лева. Бинго. Полный красочный фотоотчет.

… – Вот это, надо понимать, Мерецко.

– Да уж, красный пояс и пресс виден как на ладони. А вот это, судя по местоположению и размеру вырезанного фрагмента, Илясов. Ох ты, и антураж-то какой! Красота! Смотри, какой бассейн – часть его на улице, часть в павильоне. Представляешь, из сауны – в такую купельку.

– А потом – на работу. На собственном вертолете. Вроде бы это вертолетная площадка?

– Ох ты ж, а это-то кто?

– Марин, видать. У которого оторвался тромб.

– Что же он тогда головой в кострище-то делает… а-а-а-а, начинаю понимать. Дата смерти – седьмое июля, стало быть, Иван Купала.

– Ты как в воду глядел, допрыгался, – невесело усмехнулся Гуров. – А вот и место, где явно была свастика.

– А ты, Лева, как думаешь, почему с Мерецко кожу сняли по-крупному, а у остальных лишь фрагментарно?

– Может, насолил кому сильнее, или больше времени было. А может, так было заказано.

– Кем и кому? – спросил Крячко, сбитый с толку предположением напарника.

– Ну как же, Стас, вспомни, я тебе рассказывал, как Мария в «Следствие ведут знатоки» играла. Связывалась с мастером по эффективному взысканию алиментов Даней. Из «материала заказчика».

– Понимаю. Однако. Погоди-погоди. Даня – это же Даниил?

– Ты же не думаешь, что это Счастливый чудит? Вряд ли. Во-первых, как тогда понимать то, что ключница сделана из его кожи? И, во-вторых, вряд ли подобный интеллигент-невротик имел такое самообладание, чтобы сначала убивать-свежевать, а потом как ни в чем не бывало ехать на вызов.

– И потом, он бы все равно везде не успел, – подумав, согласился Крячко. – Хромой, и машины нет.

– Точно, – кивнул Гуров, вырисовывая рожицы на бумаге. – Да и мотив? Ему-то зачем эти убийства? Потому что псих? Но так только в фильмах желание преступника убивать объясняется…

Поразмыслив, Станислав заметил:

– Нет, ну Даня – это может быть и Дарья.

– Может, конечно, – пожал плечами коллега, пририсовывая к рожице рога. – Хотя, как мне кажется, подобные «работы» физической силы требуют.

– Да, а еще надо этих кабанов одолеть как-то, обездвижить. Ты обратил внимание: судя по фото, следов борьбы как таковых нет, а между тем, – Станислав сверился с бумагами, – Мерецко – метр восемьдесят семь ростом, чуть больше девяноста кэгэ, Марин – метр девяносто один, сто восемь кило, Илясов – два метра три сантиметра, девяносто восемь. Мальчики немаленькие…

К тому времени подоспели ранее запрошенные данные по всем трем лицам. Все трое на даты смерти в официальном браке не состояли, но фигурировали в свидетельствах о рождении довольно большого числа детей. У Мерецко имелось пятеро потомков, у Илясова – трое, у Марина – семеро.

– …к тому же плодовитые, – заключил Крячко. – Любопытно, у них на жизнь-то деньги оставались? За Илясова я спокоен, а эти-то, остальные, на что жили?

– Судя по весу, не голодали, – успокоил коллегу Лев Иванович. – А с учетом постигшей их участи на детках они явно экономили.

– То есть версия пана Ректора об убийствах с надругательствами над трупами тебе уже не кажется бредовой? – уточнил Станислав и сразу же признал, что и ему тоже уже не кажется. Изучая фото, он с сожалением заметил: – Сфоткано-то неплохо, но лучше бы нормально полазить непосредственно на месте. Хотя грех жаловаться, удивительно, что хоть протоколы вскрытия нашли.

– Да. Очевидно, все заинтересованы в том, чтобы сохранять видимость того, что в Багдаде все спокойно, а Счастливый-младший диссонанс сей переносил плохо, вот тебе и причины срывов и госпитализаций. Да и все остальное тоже, надо полагать.

– Думаешь, не видать пану Ректору сына Данилушки?

Лев Иванович пожал плечами:

– Папаша сам создал все условия, чтобы не видеть сына. Перестарался с педагогикой. Хотелось бы мне только знать: неужели они вообще не общались все это время? И еще меня занимает вопрос о том, кто такая Вестерман и не связана ли она с семейкой Счастливых.

Глава 16

Как и многие горожане, Даниил лес не особо жаловал и даже в парках старался не лезть в дебри, попадая же в лес, он неизменно держался на опушке. Однако в данном случае выбора не было: долг требовал отдалиться как минимум на несколько километров от шоссе, где, по уверению заявителя, было на что посмотреть.

И гражданин, совершивший вызов, и его сконфуженная собака были чрезвычайно похожи на браконьеров, но сейчас было не до этого. К тому же заявитель, быстро сообразив, что статья за незаконную охоту – одно, а убийство – совсем другое, был покладист и рвался помогать органам.

– Иду, стало быть, вдруг собака залаяла, потом завыла, потом так начала к ногам жаться, что я подумал – кабан или медведь поблизости. Потом чую: пахнет гарью. Направились на поляну – а там вот.

Еле приметная тропинка – скорее просто примятая трава – привела на укромную поляну на берегу лесного ручья. Посреди нее красовался раскидистый дуб, дымилось кострище, в котором лежал – головой и вниз лицом – босой мужчина без штанов, в длинной, похожей на холщовую, рубашке, расшитой разнообразными узорами и петухами. Человек, насколько можно было судить, был лыс, с могучей, прямо бычьей шеей, обвитой массивной, похожей на серебряную, цепью. Волосатые мускулистые руки были вытянуты вдоль тела.

Неподалеку, на плоском камне, утопленном в зеленую сочную траву, был постелен какой-то рушник, на котором располагались краюха хлеба, большой нож и запечатанная бутылка вина.

– Допрыгался, – пробормотал браконьер, утирая пот.

– Вы не знаете, кто это? – спросил участковый.

– Кто ж его не знает. Это Святополк-волхв.

– Прям вот так-таки и волхв? – с недоверием уточнил Даниил.

– Да по мне, дурачок помешанный, – махнул рукой тот. – Да вы его что, не видели? Местная достопримечательность, бог лесов и болот. По телику его постоянно показывали, распинался о том, чем настоящие язычники круче всех яиц, танцы какие-то с бубнами устраивал, хороводы с девками.

Даниил, сделав несколько фото, натянул перчатки, осторожно перевернул голову убитого…

– Ох ты ж! – воскликнул браконьер. – А свастика-то куда делась?

С правой стороны головы, там, где она была прижата к угольям и обгорела сильнее всего, явно проступал запекшийся участок правильной формы, лишенный кожи.

– Что за свастика? – спросил участковый.

– На голове у него набита была. Прости, я сейчас. – Браконьер убежал в кусты, сопровождаемый собакой.

В который раз порадовавшись, что успел приобрести привычку таскать с собой маску, Счастливый натянул ее и осторожно потянул носом. Почувствовал четкий, пусть и легкий, запах бензина, исходящий как от останков, так и от рубахи. Еще раз осмотрев голову трупа, Даниил убедился, что лицо обгорело равномерно, кожных складок на нем не было, на ладонях не было и следа ожогов; изучив ворот рубахи, обнаружил, что тот особо не обгорел.

«Сначала умер, а потом или упал в костер, или его туда затащили», – заключил он.

Однако, осмотрев покров из жирной, сочной болотной травы, которая под собственным весом клонилась к земле, следов волочения не заметил.

– Ну что там? – с интересом спросил браконьер. Он уже вернулся и, утираясь, с любопытством заглядывал через плечо. – Может, собаку пустить?

– Да нет, незачем. Если только прогуляться, а то она, бедная, у вас сейчас с ума сойдет.

День занимался жаркий, запахи жирной болотной травы, цветов, гари и паленого мяса составили такой коктейль, что и людям было трудно перенести. Собака, судорожно зевая, тоскливо поскуливала, пряча нос в складки треников хозяина. Как только ей позволили, она стремглав помчалась носиться по кустам.

– Сколько же до ближайшего жилья? – спросил Счастливый.

– Километров пять-шесть, если ты про деревню, – сообщил свидетель. – Садовые участки поближе, но до них можно только через болота добраться, обычно так никто не ходит.

На поляну выскочила, лая, собака. Шерсть на ней стояла дыбом, она ощерила зубы и истерично рычала, поджимая хвост. Затрещали ветки, и на поляне возникла фигурка в платке, резиновых сапогах и с рюкзаком за плечами.

– Эва как. Откуда? – недоуменно вопросил свидетель.

Это была девочка лет одиннадцати-двенадцати, которая, с опаской глядя на мужчин и собаку, принялась обходить поляну по краю.

Даниил уже без удивления увидел, что это, конечно же, она. Пусть оба глаза у нее были на месте, и даже заметно не косили, рыжие волосы не торчали, заутюженные под косынку, лишь густая челка прикрывает высокий лоб, – но легко узнаваемый нос торчит ноздрями наружу по-прежнему.

– Не подходите! – предупредила девочка. – Буду жаловаться детскому омбудсмену!

– Кому-кому? – ласково переспросил Счастливый.

Она прищурилась, как это обычно делают близорукие люди, ощерилась сотней зубов за блестящими брекетами, взревела: «О, здого́во!» – и, распахнув объятия, медведицей пошла на Счастливого. В одной руке у нее сверкало нечто острое.

Казалось, время остановилось, а в голове словно что-то взорвалось, перед глазами запрыгали рыжие шары, зеленый шарф, душа, впился в шею. Участковый взвыл, бросился на траву. Несчастный браконьер, проклиная дурную девку-грибника, пытался утихомирить бьющегося в припадке полицейского и переорать собаку, которая так лаяла и выла, как будто решила сломать себе челюсти.

…«Чем это занимался тут этот колдун хренов? – размышляла дознаватель Халтуро, аккуратно удаляя из телефона Счастливого сделанные им неправильные фотографии. – Судя по отсутствию штанов, ничем хорошим не занимался. И бензином воняет. Ну, пусть по пьяни головой в костер упал. Трава мокрая, жирная, следов не видать. Этот с собакой будет помалкивать в тряпочку, никуда не денется».

– Аня, с этим-то что делать? – спросил водитель, указывая на второе тело – впавшего в забытье участкового.

– Да ничего. Довезем до дому, водочки нальем – и оклемается, – описала она порядок действий.

Программа Анны оказалась вполне жизнеспособной, хотя и привела к месячному запою Счастливого.

Прошло еще полгода.

Жизнь играла новыми, свежими красками – точь-в-точь как у нормальных людей после Нового года. Тем более прошли праздничные застолья, народу кругом заметно поубавилось, равно как и поводов устроить попойку.

Даниил ощущал себя необычайно веселым и бодрым, его не тянуло ни на приключения, ни к спиртному. Он совершенно спокойно жил на кефире и минералке – это при условии, что не было повода психовать и если никто не настаивал.

Счастливый, по-прежнему красивый, чисто выбритый, аккуратный и в белоснежной рубашке, ни у кого не ассоциировался с алкоголиком. Поэтому, когда за общим столом он пытался отказаться от употребления спиртного, ссылаясь на то, что «нельзя», никакого понимания это не вызывало. Вызывало сплошные обиды, непонимание, а то и открытую агрессию. («Это ты-то алкоголик? Хорош гнать», «Что за понты, мил человек?», «Что, не пара мы тебе?», «Западло с коллегами?» и тому подобное.) Отдельная квартира ему по-прежнему не светила, а обитать в общаге и сознательно идти на конфликт с соседями может только полный идиот. Таковым Счастливый не был, пока по крайней мере.

Но вот отгремели праздники, все угомонились, тезис «завтра на работу» уже не воспринимался как неостроумная шутка. Можно было дать отдых психике и печени.

Поэтому, совершая обход одной из территорий – коттеджный поселок, точнее, несколько особо огороженных поместий, – Даниил был настроен благодушно и бодро. Утро выдалось ясное, солнечное, снег хрустел под ботинками, мороз прихватывал нос – полная идиллия, которую прервал хриплый вопль из-за ворот огромного дома и истошный вой не менее ста собак.

И, чуть погодя, последовал звонок дежурного:

– Олегыч, ты на обходе?

– Да.

– Где конкретно?

– В «Северной звезде».

– Заверни в дом номер три.

– А что там?

– Да уже есть кое-что.

Покойник безмятежно дрейфовал вверх спиной в уличной зоне своего собственного бассейна в своем собственном поместье, в клубах шикарного ароматного пара. Выяснилось, что Даниил знал его практически лично, как и весь электорат, по крайней мере люди, которые хотя бы раз голосовали или включали телик в прайм-тайм. Ну а интернет-пользователям, фигурально выражаясь, набила оскомину его поджарая задница с родимым пятном, до смешного напоминающим QR-код. Наблюдательность и логика подсказали Даниилу, что лично лицезреть сию достопримечательность ему не удастся: как раз на предполагаемом месте родимого пятна квадрат ткани шорт покойника был густо пропитан кровью.

Последней, кто видел покойника живым, была дама выдающихся достоинств, ног и эмоциональности. Она уже не рыдала, а, непрерывно икая, издавала вопли и задавала вопросы – в лучшем случае риторические, в худшем – двусмысленные:

– Как же так? За что же такое… Ведь на сколько вышла-то! Ведь на минутку вышла только… в сауну – и на́ тебе?!

Выходила она, судя по запаху и бутылкам, не на минутку и вряд ли в сауну. Хотя сауна присутствовала, равно как и турецкий хамам, и русская парная, и закрытое отделение бассейна, и дорожка на двадцать пять метров – целый банно-спортивный комплекс, совмещенный с аквапарком.

Вдоволь налюбовавшись банно-спортивным комплексом, Даниил заглянул в паспорт и, изучив два разворота, практически без удивления обнаружил, что «Семейное положение» осквернено парой штампов – о регистрации брака и о разводе, случившемся всего пару месяцев спустя, – а графы, где указывались дети, были испещрены пятью записями.

– Алименты платил он? – автоматически спросил участковый.

Дамочка немедленно пришла в себя и назидательно сообщила, что молодому человеку следовало бы знать, что ТАКИЕ люди содержат своих детей без всяких мещанских инструментов.

– Ах, да исчезни ты! – Это было выкрикнуто в окно за спиной Даниила.

– Я дослушать хочу! – возмутился знакомый бас, и Счастливый подскочил.

– Кто это? – шепотом спросил он, не желая оборачиваться.

– Да эта…

– Чокнутая из местных?

– Ну, типа того. Пришла, постучалась, спросила, нет ли работы, ну Дамир… Касимович ее и пристроил. Убирается, собак и павлинов кормит… Я кому сказала, брысь отсюда!

– А вы тут не командуйте! Много вас таких, – пробасили снова.

Счастливый, мысленно перекрестившись, повернулся. На него из-под знакомого лба и рыжей челки таращились не менее знакомые глаза – чуть раскосые, но далеко не монгольские. Зубы сияли ровные, белые, и нос уже послушно глядит ноздрями вниз.

– Ну, ладно, ладно, – приговаривая так, будто пытался о чем-то договориться с хорошо знакомым чертом, попятился Даниил. – Стало быть, в доме никого посторонних, кроме вас и… как детку зовут?

– Да Даня же! – взревела та возмущенно.

Даниил, вежливо извинившись, вышел из дому, проглотил сразу несколько таблеток седативного препарата, сделал несколько глубоких вдохов, опустился на корточки, зажал уши и принялся раскачиваться. Свидетельница, притихнув, наблюдала из окна, как полоумная Даня гладит его по голове и что-то втолковывает ему убедительным баском.

Успокоенный до состояния овоща, Даниил отказался от мысли о госпитализаци и предпочел напиться в одиночку до беспамятства. Наутро он уже практически ничего по помнил, но продолжал с научной методичностью вливать в себя водку.

Увидев сообщение о том, что Дамир Касимович Илясов, знаменитый уроженец уездного города Т., скоропостижно скончался от инфаркта, в связи с чем утонул в собственном бассейне, Счастливый, выражая иронию, лишь приподнял брови. Аня Халтуро, принесшая ему новую порцию своих контрольных и банку куриного бульона, с удовлетворением отметила развитие умения смотреть на все сквозь пальцы и махать рукой (только закусывать надо).

«В конце концов, в чем суть? Объективно я невиновен, – мутно размышлял Даниил, выполняя директиву и запивая водку бульоном. – Пусть разбираются как хотят. Это касается тех, у кого дети и долги. Ко мне не относится, не мое дело, я ни в чем не виноват…»

«Ой ли?» – язвительно спросил брюзгливый голос.

Даниил облился холодным потом.

«Милый папа, здравствуй. У меня все по-прежнему хорошо. Занимаюсь спортом, читаю книги, оформляю рапорта, они пропадают. Все идет своей чередой. Ты наверняка знаешь: у Вестерман ребенок родился или нет? Это очень важно, вопрос жизни и смерти.

Моей».

После этого он все-таки позвонил в «Вектор».

Глава 17

– Все то, что вы рассказываете, очень интересно, но не стоило на это тратить время, – заявил Орлов, выслушав сообщения сыщиков. – Три дня фактически непонятно на что потрачено. Между тем у вас есть чем заняться, а заменить вас некем.

Крячко открыл было рот, но не успел ответить, ибо в разговор вступил Гуров.

– Господин генерал, об этом с самого начала вам доложили, – начал Лев Иванович, поигрывая желваками. – Мы сразу указали на единственно верный, процессуально корректный путь решения этой проблемы. И именно вы настаивали на проведении мероприятий негласного характера.

– И тот факт, что в итоге удалось обнаружить признаки вопиющего нарушения законности и правопорядка, свидетельствует лишь о том, что с самого начала надо было давать делу официальный ход, – подхватил Станислав.

– Что характерно, условия для беззакония создал в том числе руководитель одного из ведущих вузов страны, в чью сферу личной ответственности входит не только обучение, но и воспитание правоведов, органически не приемлющих ни малейшего беззакония, – подчеркнул Лев Иванович и замолчал.

Орлов тоже помолчал, потом холодно осведомился:

– У вас все?

– Нет, не все, – немедленно возразил Крячко. – Лично я считаю жизненно необходимым провести более детальный опрос…

– Опрос, – повторил генерал.

– Пока, по крайней мере. Итак, опросить господина Счастливого по поводу исчезновения его сына в связи с выявленными нами обстоятельствами.

В кабинете установилась гнетущая тишина.

– В клинику обращались? – наконец спросил Орлов.

– А что нам это даст, кроме потери времени, и так утраченного? – мрачно ответил Гуров. – Все эти темные медицинские тонкости они будут защищать до последней капли крови. Они там и так зашифровались до шизофрении. Без возбужденного уголовного дела там никто разговаривать не будет.

– И это правильно, – согласился Станислав.

– Хорошо, что вы предлагаете, конкретно? – с нетерпением осведомился генерал.

– Как уже было сказано, опросить Счастливого-старшего, – отозвался Гуров. – Если мы перестанем пререкаться и немедленно отправимся к нему, то сможем, без преувеличения, пресечь дальнейшие злодеяния.

– Тем более что все эти дни пан Ректор – сам или при чьем-то посредстве, – наверняка выносил вам мозг, требуя результатов расследования. Следовательно, он по состоянию здоровья вполне способен поговорить и с нами, – заявил Крячко. – Ну, мы поехали?

– Разрешите идти? – с отменной вежливостью спросил Гуров.

– Лева, перестань заедаться, – поморщился генерал. – Ну Станислав понятно, небось с юности спит и видит пана Ректора у себя на допросе, ты-то что взвелся?

– Я-то?! – возмутился Лев Иванович. – Папаша, вообразив себя господом вседержителем, вышибает из как бы своего вуза талантливого преподавателя, больного человека, инвалида, явно по надуманному предлогу. Спускает, можно сказать, в унитаз! Парень честно работает, как дурак, бьется о стену там, где всех все устраивает. Все, что он делает, отправляется в помойку, исчезает без следа. Людей убивают маньяки… ведь три эпизода только в этом районе, а в Подмосковье их сколько? А он ничего сделать не может, с ума сходит, спивается, наконец бесследно пропадает – это никого не волнует, даже папашу. Даже вас не волнует! В самом деле, я-то что взвелся?!

И снова в кабинете установилась гнетущая тишина. Наконец Станислав поднял руку:

– Предложение: перестаем пререкаться и едем к Ректору.

– Свободны, – буркнул генерал, и Крячко, кивнув, принялся набирать номер телефона на своем мобильнике.

Гуров, щелкнув каблуками, откланялся и вышел, подчеркнуто аккуратно прикрыв за собой дверь.

Станислав нагнал его уже в коридоре и некоторое время шел рядом молча.

– Я тут с Лилечкой пообщался немного… Зоя Вестерман была методистом курса, Даниил – старостой группы. Учились вместе, общались по делу.

– Ну это понятно, – резковато отозвался Гуров, не сбавляя шага. – А дальше-то что?

– Да в том-то и дело, что ничего, – словно обращаясь к самому себе, пробормотал Станислав.

– Что значит – «ничего»?

– Не знает она ничего.

– И что?

– Это-то и странно, – по-прежнему как бы обращаясь к самому себе, протянул Крячко. – Лиля – и вдруг не знает.

…В ректорской квартире в центре Москвы на улице Климашкина царили тишина и полумрак, а командовала та самая строгая медсестра, которая в свое время выставила из палаты полковников за то, что они нарушили режим. На этот раз она не стала ничего напоминать, но, проводя в столовую, многозначительно погрозила пальцем.

– Пгошу вас, – пригласил Ректор, прикрывая за ней дверь. Перемещался он самостоятельно и довольно бодро, хотя и опираясь на трость. – Ухаживайте, пожалуйста, за собой сами.

Станислав налил себе в чашку кофе, Гуров вежливо отказался. Некоторое время он молчал, подбирая слова, потом заговорил:

– Олег Емельянович, мы бы хотели задать вам несколько вопросов весьма личного плана. Разумеется, все, что мы услышим, останется строго между нами.

– Это допгос? – равнодушно спросил пан Ректор.

– Разумеется, нет, – ответил Крячко, и в его голосе все-таки послышалось скрытое сожаление. – Просто беседа…

– …которая состоится лишь при условии, что вы по-прежнему настаиваете на том, что желаете увидеть сына, – добавил Гуров.

– Мальчики, вы его нашли? Где он? – побледнев, спросил Счастливый-старший и резко поднялся из кресла.

Станислав быстро подхватил его и бережно усадил на место.

– Олег Емельянович, сохраняйте спокойствие, – горячо попросил он, – иначе нас отсюда выставят и более никогда не пустят. Лекарства где?

– Вон там, на полочке, – с трудом проговорил старик, указывая в сторону гарнитура из красного дерева, огромного, в башенках и колоннах, как орган в костеле. – Благодагю.

Он бросил в рот две таблетки и запил водой из предложенного стакана.

– Полагаю, вопрос о желании можно считать снятым. – Крячко косо взглянул на друга.

– Ну, извините, – буркнул Лев Иванович, думая, что при таком раскладе не стоит рисковать и спрашивать что бы то ни было в лоб. – Давайте поговорим, только, если не возражаете, начистоту.

– Слушаю, – глухо пригласил Счастливый-старший, закрывая лицо рукой.

– Кто такая Зоя Вестерман?

– Вестегман… Вестегман… – Он отнял руку, потер подбородок. – Знакомая фамилия. И кто это? – переспросил пан Ректор как бы равнодушно.

Лев Иванович встал, резко отодвинув стул:

– Станислав Васильевич, я полагаю, на этом можно попрощаться и удалиться.

– Согласен, – кивнул Крячко, делая шаг в сторону двери.

– Стойте, – велел пан Ректор. – Я гасскажу, но гассчитываю на вашу погядочность. Я не в тех летах, чтобы бояться кончины, но вот позог… не пегенести мне.

– Как уже было сказано, это не допрос, а опрос, и все, что вы скажете, останется между нами. Как мадам Вестерман связана с вами и вашим сыном? Прошу.

– Она методист Данилушкиного кугса, его одногуппница. Они… ну, в общем, Данечка с ней тайком путался. Чего она там себе навыдумывала – не знаю, но когда он объявил, что все кончено, она попыталась покончить с собой. Хотела повеситься. И выбгала для этого дачу, полученную еще моим отцом от Академии наук…

– «Попыталась» – я это понимаю в том ключе, что «неудачно»? – уточнил Гуров, постукивая пальцами по столешнице.

– Я сам… вытащил ее из петли.

«Что за заминка?» – удивился Станислав и спросил:

– Хорошо, и что же дальше?

– Она осталась жива, взяла академ, потом получила-таки диплом. Далее всплыла уже как защитница пгав мам-одиночек и их детей. Кстати, по ее заявлению Европейский суд по правам человека обязал нашу стгану платить компенсации за то, что она не пгинимает мег для по-настоящему действенного пгесечения газмножения лиц, злостно уклоняющихся от уплаты алиментов. Случился скандал, ее фонд был ликвидигован, сама она чуть не заггемела за экстгемизм. Потом заявилась ко мне…

– Угрожала? – уточнил Крячко.

Пан Ректор кивнул:

– Был велик соблазн пгидушить когыстную ведьму своими гуками, но, на свое и мое счастье, она согласилась возглавить гайотдел пгиставов в Подмосковье.

– В городе Т.? – быстро спросил Крячко.

– Да.

– Почему именно Т.? – задал вопрос Гуров.

– Она оттуда годом.

– Почему было принято решение отправить Даниила именно туда?

– Там находится… ну, лечебное заведение, в котогом он наблюдался.

– И откуда пропал? – спросил Крячко, глянув на Гурова.

– Да.

«А сейчас никакой заминки, – отметил про себя Крячко. – Неужели в самом деле ничего не знает?»

Вслух же спросил:

– Кто и каким образом сообщил вам о пропаже сына?

– Пегестали поступать счета. Договог был заключен по модели абонемента. Я вносил плату, что позволяло обгащаться за помощью неограниченное число газ в течение года.

– То есть вы с сыном не общались. Вообще не созванивались?

– Я же с самого начала сказал, что нет.

«И снова тормозок, – отметил Крячко. – Мизерная заминочка. Стареет. Врет уже не так мастерски. Не мог мальчишка не общаться с ним, по словам Лили, он был очень привязан к отцу».

«Ты, старый пес, говоришь, не созванивались, стало быть, писал он тебе или иным способом общался, надеясь на ответ, – с уверенностью подумал Гуров. – Но как это доказать? Провести выемку? Нет, депеши пропадут окончательно. Это ведь не электронные письма, не восстановишь… Сообщения от Даниила, в любой форме. Они где-то должны быть».

– Еще что-нибудь желаете узнать? – спросил пан Ректор, потирая глаза.

– Ну, я бы задал еще один вопрос… – начал Лев Иванович, но Станислав поднял руку:

– Позволь, я.

Гуров, подавляя неуместную усмешку, кивнул. Крячко, размяв пальцы, сложил их домиком и начал говорить:

– Олег Емельянович, обращаясь к нам якобы за помощью в розыске, вы с самого начала знали имя человека, который мог испытывать к вашему сыну личную неприязнь. И, как вы сами прекрасно понимаете, должен был быть в первую очередь проверен на причастность к исчезновению вашего сына. Теперь вопрос: почему, будучи заинтересованы, как вы утверждаете, в поисках сына, вы не до конца с нами откровенны?

К сожалению, перед сыщиками восседал не простой и даже не отпетый уголовник, а человек, который треть жизни положил на расследование преступлений и еще столько же – на то, чтобы обучать этому других.

Пан Ректор нимало не смутился. Напротив, ответил тотчас, плавно, по-лекторски, модулируя голосом и постукивая для убедительности костяшками пальцев по набалдашнику трости:

– Мой сын, несмотгя ни на что, всегда был хогошо физически газвит и в целом вполне остогожен. Помимо Вестегман – к слову, весьма хгупкой, болезненной особы, имеющей официальную инвалидность по диабету, – к нему мог испытывать непгиязнь любой из студентов, получивших неуд, и таковых было немало. Я не знаю также лиц, с коими он имел дело по долгу службы уже в качестве полицейского и котогые тоже вполне могли быть пгичастны к этому делу. Что до вашего замечания, то я считаю своим долгом сообщить…

– Остановитесь на этом, прошу вас, – горячо попросил Гуров, подняв ладонь. – Не надо никому ничего пока сообщать, пока я сам не сообщу вам кое-что, о чем вы, судя по всему, не осведомлены. Намеренно или случайно – этого я не знаю.

– О чем же я не осведомлен? – с насмешкой спросил старик.

Станислав, сделав знак коллеге, вышел, убедился в том, что медсестра находится в непосредственной близости и имеет при себе внушительный, укомплектованный медикаментами ящик.

Вернувшись, он кивнул. Тогда Лев Иванович продолжил:

– О том, что ваш сын в самом деле пропал из лечебницы «Вектора Возрождения» при пожаре. В списках выживших пациентов, представленных в МЧС, его фамилии нет.

То ли пан Ректор оказался сильнее, чем предполагалось, то ли действовало лекарство, принятое в начале разговора, но ничего ужасного не произошло. Он лишь со свистом втянул воздух, обхватил голову руками и сидел некоторое время так, сцепив пальцы на затылке. Что это было – крайнее ли проявление отцовского горя или он просто думал, – определить было нельзя. Однако, когда Счастливый наконец принял вертикальное положение, смотреть на него было откровенно страшно.

– Доказательства, – прошелестел он.

Изучив документы, полученные от пожарных, Ректор окончательно сник и оплыл, как догоревшая свеча. С большим трудом поднявшись из кресла, он проковылял к плотно занавешенному окну и долго смотрел в упор на жалюзи. Было слышно лишь, как он приговаривает, как бы споря сам с собой: «Как же тогда ключница? Ключница, что ключница… консегвация, хганение… сегьезно обгаботан матегиал, дата изготовления неизвестна, установить невозможно…»

– Олег Емельянович, – осторожно позвал Крячко, потихоньку подбираясь к пану Ректору ближе. – Давайте все-таки присядем.

– Давайте, – вяло отозвался старик, позволил взять себя под руки, отвести к креслу и усадить в него.

Глядя на Счастливого-старшего, Крячко вдруг вспомнил случайно услышанный в студенчестве разговор: староста пыталась воззвать к лучшим чувствам пана Ректора, который вывел «неуд» вечернику, вчера похоронившему мать.

«Олег Емельянович, подумайте сами, до того ли ему было вчера?»

«Ему было не до того ни вчега, ни позавчега, ни целый семестг. Оставим это».

«Он у матери один. Она болела полгода, рак, химиотерапия… Пожалейте парня!»

«Догогая моя, избавляйтесь от неопгавданных эмоций. Вспомните Гогького и пегестаньте унижать человека жалостью».

«Интересно, если его самого сейчас пожалеть, он сочтет себя униженным? – почему-то подумалось Станиславу. – Да нет, где ему. Сочтет оскорбленным…»

Вот почему он без удивления – в отличие от своего друга и коллеги – воспринял то, что произошло далее.

Минуту назад – полуразложившаяся, опавшая человеческая развалина, – и вот уже реальный пан Ректор, пусть и подкошенный хворью, но собранный и готовый к новым испытаниям, поднялся, опираясь на трость, вполне бодро прошагал по всей столовой и вышел в коридор. Там он ответил на какой-то вопрос медсестры, причем повелительным и уверенным, звучным голосом. И, когда вернулся и протянул Крячко прозрачную папку-файл, в которой находилась стопка корреспонденции, его рука нисколько не дрожала.

– Не имеет смысла скгывать. Да, Даниил писал мне, – без малейшего смущения признался он во лжи.

– Зачем же врать надо было? Нехорошо, – тихо заметил Гуров.

Пан Ректор с высокомерием отверг это замечание, почитая его не имеющим отношения к делу:

– Я не считал необходимым сообщать об этом. Как я уже сообщил вам, я пытался пгедотвгатить огласку.

Передав Крячко пакет, он сел обратно к столу и налил себе полную кружку кофе.

– Пошли они со своим давлением, – проворчал он. – Содегжание этих писем свидетельствовало о неуклонном гаспаде личности моего сына. В том числе под влиянием злоупотгебления алкогольными напитками и газвивающегося недуга.

– Откуда уверенность такая?

– Из личного опыта. Подобное имело место и доселе.

Пан Ректор сидел, чуть склонив тяжелую голову с поредевшей, но все еще густой седой шевелюрой, его длинные узловатые пальцы уже спокойно лежали на набалдашнике трости. На лице проступили глубокие фиолетовые морщины, мешки под глазами набухли, вообще во всей позе читалось не отчаяние, а уже полная покорность судьбе и смирение.

– Возьмите письма. Надеюсь на вашу погядочность.

– Спасибо за напоминание и доверие, – поклонившись, холодно сказал Гуров. – Мы вам их вернем, как только представится такая возможность и отпадет в них необходимость.

– Да, спасибо… вы пгавы, не исключено, что эта Данилушкина летопись как-то поможет восстановить спгаведливость, покагать виновных.

– Заявление о пропаже сына писать не будете? – прямо и несколько грубо спросил Лев Иванович.

– Не вижу смысла, – вежливо отказался Счастливый-старший. – Я увеген в вашей компетентности. А также в том, что вам, по тегминологии вашего гуководства, и без этого есть чем заняться.

Эти слова, бесспорно, были сигналом, говорившим об окончании аудиенции. Сыщики встали, откланялись и направились к выходу. Хотя уже на пороге Станислав не выдержал и все-таки спросил:

– Олег Емельянович, строго конфиденциально и между нами. Вы, как отец и педагог, в самом деле не считаете себя ни в чем виноватым?

Пан Ректор, не раздумывая, признал:

– Виновен. В том, что был недостаточно последователен. В том, что считал себя впгаве гассчитывать на благодагность единственного сына, который всем мне в жизни обязан. В том, что надо было пгосто пгиехать на дачу попозже.

…Шагая в сторону Садового кольца, сыщики устроили оперативку. Крячко взял слово:

– И снова «кошки-мышки». Снова этот черт картавый выдает полуправду. Ну, вытащил истеричку из петли, что тут такого? Где повод для шантажа? Нет, сударь ты мой, имело место нечто большее, что-то совершенно другое, заслуживающее того, чтобы его скрывать до последнего.

Лев Иванович выдвинул универсальный контрдовод:

– А и наплевать. Хватит мне на сегодня старых хрычей. Пойду кино посмотрю.

– Понимаю, – кивнул Станислав. – Приветы жене передавай.

Глава 18

С возвращением к кормилу власти Старика Хоттабыча – так между собой киношники звали режиссера Соловьева – процесс съемки фильма пошел гораздо активнее. Это был удивительный по продуктивности человек. Казалось, он занимался лишь тем, что сидел в своем креслице, поглаживал джиннскую бородку, курил (раньше трубку, теперь «айкос», и то, когда жена не видит) и даже вроде бы подремывал. Создавалось стойкое ощущение, что все фигуранты съемочной площадки прекрасно обходились без него.

Однако, стоило огромному слаженному механизму хотя бы в чем-то засбоить, пусть даже самую малость, режиссер реагировал моментально и эффективно. Достаточно было движения лохматой бровью, чтобы непорядок был устранен, будь то неправильно выбранный фокус или не вовремя пущенное цунами. И снова режиссер погружался в анабиоз, до следующей насущной необходимости его вмешательства в съемку.

Несмотря на изначальный пессимизм, Мария все-таки влилась в творческий процесс, и Гуров не без удивления понял, что то, что он сейчас видит, лично его не то что не раздражает (как это часто бывало при просмотре детективов и детективчиков), а по-настоящему цепляет.

К тому же за ненадобностью и несклонностью к ностальгии, он уже порядком подзабыл историю родных правоохранительных органов эпохи начала XX века. Теперь же, постепенно реанимируя ее в своей памяти, Гуров не мог не поймать себя на мысли: «Слава богу, я не там».

Любуясь тем, как лихо у Марии получается раскручивать предполагаемых преступниц – темных, молчаливых и потому непробиваемых баб из глухой деревни, которых подозревали в массовом отравлении мужского населения, Лев Иванович неторопливо размышлял, как бы он себя ощущал в такой ситуации. (Разумеется, не на месте баб.)

Трудно было профессионалу двадцать первого века, избалованному современными технологиями, представить себя на месте единоличного следователя революционной Страны Советов, с единственным требованием к квалификации – преданность советской власти, у которого не было ни опыта работы, ни образования…

«Да, собственно говоря, а что учить-то было? Ни одного кодекса, ни даже закончика плохонького, одни декреты и революционное правосознание. Показали тебе азимут – вот и пошел с воодушевлением работать в том направлении. А куда идти? Решать основную задачу? Ничего себе… как это там? Предварительное расследование для пресечения контрреволюционных выступлений и спекуляции. А с какой ноги и куда шагать для реализации этих целей? И как не оступиться на пути, сохранить уверенность в правильности выбранной дороги, чтобы совесть не мучила?»

А нагрузка-то какова? Следственные органы, в которые с трудом наскребли недобитых царских юристов и наспех натаскали новых, с объемом работы не справлялись. Обычным милиционерам пришлось и возбуждать уголовные дела, и следственные действия проводить – и пожинать плоды человеческой ненависти.

«Как это в народе говорят: повернись – бита, и недовернись – бита. Вот ведь какая вечная шекспировская драма. Только вот у Гамлета выбор присутствовал: быть или не быть, а у этих не было. Работай, бери на себя ответственность – и отвечай, что тоже характерно. Да, не хотел бы я оказаться на месте такого народного следователя…»

– Фу-у-у-у… уморилася, – с южнорусским акцентом посетовала Мария, падая в кресло. – Ну и сапожища!

– Да уж. Говорят, не к лицу корове черкесское седло, а тебе кирза очень даже идет, – сообщил Лев Иванович, стаскивая указанную обувь и разминая жене ступни. – Смотри, набьешь себе мозоли. Почему портянки не выдадут? Носки – не вариант, сползают.

– Не могу знать, господин полковник. Ну, как дела у нас, в уездном городе Т.? Сапога, кстати, мы уже в расход пустили.

– За что?

– За саботаж. Революция его простила, а он, мерзавец, давай снова сапоги на картоне гнать, и ладно бы населению, но в РККА. Что это, как не подрыв основ советской власти? – Мария изобразила выстрел: – Кх-х. То есть к стенке.

– Это вы поторопились, – заметил Гуров, – надо было бы связи сначала отработать.

– Учи ученого. Мы по инструкции действовали. Как это там, в наставлении. – Мария сверилась с записями в телефоне. – А, вот: «Совершение государственного преступления есть заговор целого ряда лиц, предварительно сговорившихся. Если у Х. нашли листовку с призывом к свержению советской власти, то должны возникать вопросы: где достал, кто печатал, где печатал, нужно глубже посмотреть вопрос, узнать, что за организация, идеи которой проводил X.». Всех отработали! До конца года уголовных дел для нескольких серий хватит.

– Слушай, вот сейчас было здорово пущено, – восхитился муж. – Что за документ, говоришь?

– На, сам смотри, – предложила Мария и принялась снимать грим.

Лев Иванович погрузился в изучение «Необходимого руководства для агентов чрезвычайных комиссий» – и немедленно на глаза попался фрагмент: «Если ты узнаешь где о небрежности и злоупотреблении – не бей во все колокола, так как этим испортишь дело, а похвально будет, если ты их тихо накроешь с поличным, а затем к позорному столбу перед всеми».

«Вот и не верь после этого в гадания», – посмеялся про себя сыщик двадцать первого века, профессионал с высшим университетским…

– Что, ты все на сегодня?

– На сегодня отпустили душу мою на покаяние. Вроде бы все, – не отрываясь от зеркала, быстро и аккуратно уничтожая следы профессионального грима, отозвалась Мария. – Задержали, раскололи, а их дальнейшая судьба сокрыта от глаз публики. Из милосердия. А то ночью спать не будете.

– Что за очередная замута?

– Да вот, изволь видеть… бабский бунт. Гражданская война, деревушка, где сплошные бабы и девки, а неподалеку – лагерь военнопленных. Чистенько выбритых, воспитанных, даже непьющих, прямо из самой Европы, иной раз и немец попадается, рукастый, хозяйственный, бодрый… Мужья, аки Бумбараши, страдают, что «наплявать – надоело воевать», а тетки-то благоверных уже не особо и ждут. Во-о-о-от… так что фельдшерица одна, которая и роды принимала, и от детишек избавляла, навострилась мышьячок гнать из липкой ленты для мух, а ежели кто из бабцов обращался, то снабжала и их, за сходную цену. Те подкладывали подарочки в кулешики и прочие борщи – ну и пожалуйста, гуляй дальше.

– Эва как. Правильно ты сказала: на что только обиженные бабы не идут. Ну а как же власть революционная реагировала на такое-то вопиющее разбазаривание мужских кадров? Что ж власти-то?

– Да там власти-то было – один писарь Яшка, он же – любовник этой самой Тофаны из местных. Попов перетопили, из книг метрических самокруток наделали. Врачей нет, ну и писали что на ум взбредет – кто головой треснулся, кто упился вусмерть, а более, конечно, «удары».

– Удары – это в смысле инсульт-инфаркт? Ничегошеньки человечество нового не выдумывает.

Мария глянула на мужа в зеркало. Вид у нее был наполовину загримированный, потому забавный и удивленный:

– А зачем новое придумывать, если старое работает?

– Права, как всегда…

– Но тут на исторической арене появляюся, вся такая в белом, я. Приезжаю, имея при себе бледного юношу со взглядом горящим, энтузиаста-студента-медика, который уже готов резать и шинковать. А эти стервы что удумали?

– Что же?

– На могилках камни ночью принялись подменять! Представляешь, до чего додумались эти якобы крещеные-православные!

– Вообще, гениально, – заметил муж, – особенно учитывая, что метрических книг нет, кому какие захоронения принадлежат – тоже кто знает. Великолепная идея.

– Тебе смешно. А мы бы, народные следователи, копались бы в могилках ни в чем не повинных покойничков, мирно скончавшихся, попав в зернодробилку, или просто от старости.

– Я не смеюсь, – возразил Лев Иванович. – Талантливый русский народ, ничего себе полет мыслей для непросвещенных селянок. Так, а чем мотивирована такая ненависть к мужескому полу? Бытовое насилие?

Мария изобразила священный ужас, приложила пальчик к губам и возмутилась:

– Что ты, что ты?! Как ты смеешь отказывать бабам в праве сходить с ума по глобальным причинам! По высочайшему распоряжению свыше, – она жестом изобразила курение трубки и поглаживание бородки. – Всем предписано играть угнетенных валькирий, манипулирующих мышьяком исключительно в знак протеста против того, что в этом мире всем заправляют мужчины!

Отсмеявшись и вытерев слезы, Гуров признал, что она ужасный циник, но потрясающая актриса.

– А то, – кивнув, с победоносным видом сказала Мария. – Ну а у тебя как дела?

– Мне очень хочется рюмочку коньяку, съесть какую-нибудь котлету и в постель. За время общения с народом и интеллигенцией я, по-моему, окончательно поглупел.

– Что делать с последней напастью, я пока ума не приложу, но с удовольствием выслушаю. Что касается пунктов с первого по третий, то предлагаю немедленно отправляться реализовывать. Пара отбивных для любимого супруга всегда найдется.

– Для начала, конечно, – заметил Лев Иванович.

– Там видно будет, – пообещала Мария.

– Ну, и что скажешь? – Мария дернула мужа за ухо.

Гуров, перевернувшись на спину, закинул руки за голову.

– Было замечательно.

– Знаешь, Лева, до встречи с тобой мне как-то было непонятно: как это Мата Хари умудрялась добывать военные секреты? Неужели в экстазе выкрикивают координаты подлодок или схемы минных полей? Теперь, похоже, разгадка имеется. – Мария повернулась на бок. – Говоря спокойно и беспристрастно, что тебя-то более всего в ситуации с расследованием дела об исчезновении Даниила Счастливого бесит?

– Молчание. Равнодушие. Глухота.

– Ну так пора уже остановить зло на себе. Проще всего других ругать за молчание, равнодушие, глухоту, а сам попробуй перестать заниматься…

– Чем?!

– А вот перестать заниматься тем самым, тобою же перечисленным. Тебе-то это проще и безопаснее, тебе-то лично ничего не угрожает, не то что им, на болотах.

– Ну, в целом, ты права.

– Конечно, права. И, чтобы ты не сильно расстраивался, предлагаю прямо сейчас провести полноценную провокацию… пардон, как это у нас, народных следователей, в терминологии? Оперативный эксперимент?

Гуров хмыкнул:

– Прямо так будем проводить или сначала накинем что-нибудь?

Мария фыркнула, вскочила с кровати, моментально облачилась в домашний костюм и предстала прямо-таки при полном параде.

– Туфли надень, – посоветовал муж, – диссонирует.

Жена, закручивая тяжелые волосы в небрежный узел, показала ему язык.

– Ну-с, приступим. – Мария села за ноутбук и привела его в рабочее состояние.

Осознав серьезность положения, Гуров немедленно встал с кровати и, набросив халат, прикрыл клавиатуру ладонью:

– Брось. С ума сошла. Ты серьезно?

– Конечно, серьезно, и весьма, – с нетерпением ответила супруга. – Лично я горю желанием помочь следствию. Ну что вола-то пинать, если все можно выяснить прямо сейчас? Если очень хочешь, можешь в своих отчетах обозвать меня агентом М., или, скажем, Джонни. Мне лично все равно. Еще раз расскажи, на кого идет охота.

– Вестерман, Зоя Аркадьевна. Лет вроде бы около тридцати пяти. Воспитывалась в детдоме. Инвалид третьей группы, диабет. Воспитывает дочь, одиннадцати лет, синдром Дауна.

– Боже, меня начинает глодать совесть. Начинаем охоту на инвалидов… ну, понятно.

Мария подумала, глядя в потолок, затем сказала:

– Как такой вариант: я – селф-мейд баба, некогда обманутая, брошенная и униженная, зато теперь в полном шоколаде. Для полной самореализации мне позарез нужен… ну, скажем, новый клатч в стиле «Гуччи» и точь-в-точь, как у фрау Кох, с картинкой… что у нас там за картинка?

Лев Иванович с обреченным видом вздохнул и взялся за телефон. Мария прекрасная женщина, здравомыслящая, умная, но характер! Он прекрасно знал, что если уж забрала она что-то в голову, то это надолго, а то и навсегда. Вряд ли на белом свете существуют резоны, способные переубедить супругу.

«Если нет возможности пресечь, то хотя бы надо контролировать», – решил Гуров и начал излагать исходники:

– Будь по-твоему, народный следователь Арапова. Поехали. Вот это – Счастливый-младший, Даниил Олегович, единственный сын Ректора юридической академии.

Он показал фото. Мария кивнула:

– Принято. Точнее, нет. Перекинь-ка мне на телефон или как-нибудь, чтобы под рукой был.

– Татуировку ты уже видела, вот еще раз посмотри.

Он показал фото ключницы. Мария разглядывала изображение, как следует его запоминая:

– А что фраза эта означает?

– «Матери, которая меня не родила».

– Драматично. И где был расположен лозунг, такой красочный и по-немецки невнятный?

– На правом предплечье.

Мария кивнула, прикрыла глаза и просидела в таком положении почти пять минут. Гуров легонько потряс жену за плечо.

– Сейчас, сейчас, погоди, не отвлекай, – велела Мария, не открывая глаз, – надо сосредоточиться, не с идиотами же дело имеем.

– Послушай-ка, ну а как ты будешь договариваться, ты же уже пыталась заказ сделать?

Мария открыла глаза и заметила, что, мол, нет, все-таки и с идиотами тоже приходится работать:

– Левушка, милый, твоя жена знаменитость. Во-первых, у меня масса фейковых аккаунтов, во-вторых, как запретить кому угодно ставить на аватарку мой светлый образ?

Гуров только сокрушенно развел руками.

– Итак, давай еще раз. Я – бывшая… кстати, кто? Любовница, жена?

– Любовница.

– Жаль. Прекрасная фамилия. Так, любовница Счастливого, заимевшая от него ребенка… может, для остроты и драматизма лучше двоих?

Лев Иванович пожал плечами:

– Как тебе удобно. Этот факт вряд ли можно проверить.

– Пусть будут две близняшки, девочки. Ах, как трогательно. Как неудачно, что он не блондинчик, для таких целей белокурые малыши – самое оно… Тогда так: у одной аутизм, у другой… что там у Счастливого?

– Легкая форма дэцэпэ, по словам знавших его.

– Ну вот у второй будет дэцэпэ.

– Ты не слишком глубоко погружаешься в детали?

– Зря, молодой человек, вы кино не смотрите, – назидательно сказала жена, – там есть чему поучиться. Например, тому, что любой маньяк априори обязан быть сентиментальным, иначе неинтересно и никакого сочувствия у зрителя не вызовет.

– Сочувствовать маньяку? – переспросил сыщик.

– Слушай, ты не путай теплое с мягким, реальность и кино. Что, в кино реальных убийц показывают? Станешь ты такое смотреть?

– Такое на экран не выпустят.

– Правильно! А пощекотать либерала внутри себя – ах, бедненький, ну а кто на его месте не прикончил старушку-другую, – святое дело, классика. И, кроме того, неужели ты всерьез уверен, что твоя Вестерман работает за деньги? Так уж она в деньгах нуждается?

– Пан Ректор называл ее корыстной ведьмой.

– Он вообще много чего говорит, этот старый… – Мария прибавила цветистый непечатный эпитет. – Глупо и глупо! Есть сотни способов заработать денег быстрее и безопаснее, особенно женщине красивой, понятливой и с руками. Не-е-ет, Левушка, думай что хочешь, а я уверена, что это все творится не корысти ради, а из некого принципа.

– А ради чего? Профессиональная самореализация?

– А пуркуа бы не па? Да, а вот режиссер Соловьев – талантливый человек! – сразу разглядел в банальных душегубках великую идею борьбы за гендерное равенство. А ты… э-э-эх…

– Ну извини.

– Так и быть. Ну, доводя до абсурда, Лева: она – глава отдела приставов, слабая, больная женщина с дитем-инвалидом – а как хорошо у нее на районе с алиментами! Ее приводят в пример, хвалят – и боятся. Ощущение собственного могущества и власти вызывает приятную щекотку, нет?

– Да уж, ни один нормальный человек не горит желанием продолжать загробную жизнь в виде ключницы, – согласился Гуров.

– Нельзя же отказать даме в желании состояться на профессиональном поприще. Так что принцип – вот движущая сила. Да и потом, много ли можно взять с этих болотных обителей?

– Ну, мы-то знаем далеко не все. Случайно, благодаря психу Счастливому мы знаем о трех эпизодах, не забывай. Не исключено, что по факту их гораздо больше, и в более злачных местах.

– Нет тела – нет дела, – с достоинством напомнила Мария. – Теперь вернемся к нашей операции. Итак, белокурые близняшки-инвалиды, несчастная я – и мажор, сын мажора, который поматросил и бросил, ни копейки на детей не дает, и потому я жажду получить что-нибудь изящное на память об этом негодяе. Я делаю заказ, получаю закономерный отказ – и можно работать над версией, что к исчезновению Счастливого, а возможно, и к его убийству, причастна именно она. Логично?

– Логично, – согласился сыщик, в очередной раз поздравляя себя с удачным выбором спутницы жизни. – Только я тебя очень прошу: осторожно. Ты говоришь, я плохо знаю женщин. Возможно, это так, но рискну предположить, что подобная ведьма непременно заинтересуется, какой-такой стерве удалось затащить в постель ее, ведьминого, личного осла.

Мария некоторое время взирала на супруга, всем своим видом выражая комическое восхищение:

– Браво, прекрасная ремарка. Надо предложить Соловьеву – пусть тебя озадачит новым сценарием. Кучу денег загребем, в золоченых каретах ездить будем. А теперь плесни-ка мне для вдохновения коньяку – и приступим.

Глава 19

Близилось Восьмое марта. Это чувствовалось по весенней капели и все чаще появляющемуся солнышку. О приближении Международного женского дня свидетельствовали и лица коллег женского пола, сияющие в ожидании праздника, а также то, что руководство стало отменно вежливым и при встрече спрашивало, как «вообще» дела.

– Олегыч, ты у нас самый представительный, воспитанный, у тебя такой богатый словарный запас, – как всегда, грубо льстил шеф. – Ну что тебе стоит? Я тебе, так и быть, отгул дам. А мы уже все купили – мимозы, шампань, кондитерку… ну возьми на себя, ну хотя бы…

Далее предлагались разнообразные варианты поздравления, в зависимости от насущных нужд отделения – от доярок местной молочной фермы до замглавы администрации по жилищным вопросам.

И приходилось – делать нечего, – бросать все дела, ковылять по указанному адресу, вежливо, а то и в стихах, восхвалять внешность, отзывчивость и неизменную готовность помочь тех, кого он поздравлял, получать сальные поцелуи (хорошо, если в щечку), двусмысленные предложения, а то и принимать участие в стихийных попойках с бальными и современными танцами.

И на этот год Даниил попытался избавиться от почетной обязанности, и снова тщетно.

– Нога болит, – угрюмо сообщил он.

И снова его попытка увильнуть от просьбы начальника была тщетной.

– Ну так тебя никто плясать не просит. Сгоняй до судейских, с утречка, чтобы на обед не попасть. Поздравишь – и мухой назад. А я тебе даже машину дам…

– В смысле? – приятно удивился Счастливый.

– Ну отвезет тебя водитель, а там, как освободишься, позвонишь – заедет и заберет. Если надо, то и выручит. По рукам?

«При таких раскладах почему бы и нет», – подумал Даниил и кивнул в знак согласия.

В назначенный час участковый инспектор Д. О. Счастливый, причесанный и отутюженный, был высажен перед подъездом здания райсуда. Водитель, критически окинув его взглядом с ног до головы, критически же хмыкнул и заметил, что зря он так:

– Олегыч, в таком виде сюда не суйся. Сожрут тебя живьем или, того хуже – женят.

– Я не могу жениться, я нездоров, – усмехнулся Счастливый.

– Да объяснишь им, как же. Ладно. Короче, я тут неподалеку, звони, если выручить надо, – предложил он и, взяв с заднего сиденья автомобиля продолговатый, булькающий и завернутый в газету предмет, сунул его в карман и отправился в помещение для караула.

Поскольку было все-таки утро и до обеда – и, соответственно, первых тостов – было еще далеко, в суде визит участкового прошел мирно. Председатель приятно удивилась цветам и конфетам, радушно напоила его чаем и проводила с миром, предложив заходить, если что.

Для дамского контингента канцелярии просто подарков было, по обычаю, недостаточно. Из сейфа все-таки были извлечены домашние настойки и коньяк, и сопровождаемые фразами и междометиями: «ну мы по чуть-чуть, чисто символически, работать же еще», «тс-с-с-с», «все-все» и так далее – были водружены на стол. Женщины различных возрастов и степени побитости жизнью радостно щебетали о том, что отказа не примут – обидятся, к тому же в канцелярии появилась пара новых персонажей, не знакомых еще с гендерной политикой красавца-участкового. В итоге времени на поздравление потрачено было гораздо больше, чем предполагалось.

Водитель не протестовал. Он прочно обосновался в караулке, среди друзей и единомышленников исключительно мужского пола, поэтому лишь невнятно пожелал Счастливому удачи и с многозначительным видом напомнил о том, что «если что, я здесь».

Осталось заглянуть к приставам.

«Странно, почему это я тут никогда не был, – удивленно соображал Даниил, – вроде бы участковых приставы всегда припрягают вести воспитательные беседы, ну, скажем, о необходимости платить алименты…»

Он вспомнил своих «клиентов» – Мерецко, Марина и Илясова, – и поежился.

«А ведь в самом деле, в нашем районе нет долгов по алиментам. Неужто данные замалчивают? Да нет, вряд ли. Мамашам-то рты не заткнешь. Может, тут все крайне порядочные, кроме моих трех…»

Размышляя таким образом, Даниил зашел в старый особняк судебных приставов, выяснил путь к начальнику, поднялся на второй этаж и остановился у филенчатой двери с табличкой «Начальник отделения – старший судебный пристав». В коридоре было людно, он сел на свободное, четвертое от двери, кресло.

Обитательнице этого кабинета полагался самый щедрый подарочный набор: помимо розы на толстом колючем стебле, имел место пакет, в котором присутствовали коробка конфет, бутылка шампанского и сувенирный комплект из двух бокалов.

«Интересно, что за чудо-богатырь женат на главном приставе района? Иначе с чего бы два бокала…»

Времени на праздные размышления было предостаточно. Сновали туда-сюда местные сотрудники, потом прибыла телевизионная группа, а простые смертные посетители – три посетительницы и Счастливый с розой и пакетом, – сидели, как паиньки, и терпеливо ждали своего часу.

От нечего делать Даниил принялся рассматривать своих соседок. Это оказались интересные особы.

Ближе всех к двери сидела – прямо, аки шест проглотив, – худосочная, даже изможденная девица тургеневского вида. Глаза у нее были поразительные, словно с картины работы Нестерова, не менее: небесно-чистые, хотя и запавшие. Втянутые щеки с нервным клюквенным румянцем, длинная шея с намотанной косынкой и длинная, пусть и в три волоска, коса. При виде нее в памяти всплывал подзабытый термин «чахоточная». Облачена дамочка была в платье, которое ей совершенно не шло, к тому же висело на ней, как на швабре.

«То ли так уж похудела, то ли вообще с чужого плеча вещица», – подумал участковый.

Вторая была проще, понятна и пряма, как башня. Блондинка с длинным, но красивым, смутно знакомым лицом, среднего роста, тонкая и гибкая. Облачена в скромный, вызывающе дорогой костюм, из-под манжеты поблескивают платиновые часы. Сидит в айфоне, что-то почитывая и совершая при этом хватательные движения пальцами с нарочито коротко остриженными, точно обрубленными ногтями. На кончике изящной – не более тридцать шестого размера – ступни болтается итальянская туфелька из кожи единорога.

«Нормально. Это в марте-то, в Подмосковье… Любопытно, что она забыла у пристава, ей-то деньжата считать не приходится».

Третья была пышная – о таких еще говорят «роскошная» – женщина с царственной осанкой и такой вызывающей красоты, что глаза ело. Голову, как корона, обвивала толстая темно-русая коса. Лет ей могло быть как двадцать, так и сорок, это сокровище из тех, которых не меняют ни возраст, ни материнство, даже неоднократное. Одета более чем скромно, но смотреть на нее было неловко, как будто она голая тут сидит, такая вся налитая, с крутыми изгибами. Она мазнула по Счастливому взглядом черных смоляных глаз, и Даниил отвернулся, чтобы не смотреть на это непристойно вызывающее тело.

То ли по причине природной горластости посетителей, то ли из-за ветхости рассохшейся двери все происходящее в кабинете прослушивалось идеально. Пресса активно интересовалась у хозяйки кабинета трудовыми успехами, а также секретами, коими таковые успехи были обусловлены.

– Просвещение, убеждение, наглядная агитация, – негромко, даже тихо вещала она. – Поскольку в нашем районе процент состоятельных граждан весьма мал, поэтому чаще всего их нельзя напугать арестом машины или запретом на выезд за рубеж.

– Многие наверняка ссылаются на то, что нигде не работают, что ничего у них нет?

– Да, бывают и такие. В нашей практике был случай, когда мужчина с полумиллионным долгом объявил себя дауншифтером, кочевал и медитировал по болотам. Должник уведомил нас, что ему недосуг вспоминать о ребенке, он полностью сосредоточен на духовном восприятии мира. Пришлось провести с ним разъяснительную работу…

– Какие темы затрагивались, если не секрет?

– Если вкратце, то в случае непогашения долга ему будет, во-первых, стыдно, во-вторых, придется сменить просторы болот на тесную камеру. Ну и есть наши профессиональные секреты…

– Поведаете нам?

– Конечно, обязательно поведаем, если вы перестанете заботиться о своих детишках. В последнее время мы и наши коллеги применяем моменты позитивной реморализации…

– Иными словами?

– Пристыжаем. Иной раз священника приглашаем на встречи с должниками, иной раз сами справляемся. Есть такие наглые личности, которых мысли о вечных муках совести не пугают, но намек на боль невыносимую…

– В каком смысле?

– За бесцельно и безответственно прожитые годы, разумеется.

«Ишь ты, как излагает, – подумал Даниил, – где я мог слышать этот голосок? Тихонько-тихонько шуршит, а потом все громче, громче, заводится, накручивает себя, аж повизгивать начинает, как доктор Геббельс на митинге, – и снова тихо-тихо шебаршится…».

– Ваш район не самый благополучный с финансовой точки зрения. Наверняка должники ссылаются на отсутствие работы, доходов, имущества непомерную ношу, правительство…

– Конечно. Мы принимаем во внимание объективные трудности. Если у неплательщика нет ни официального места работы, ни денежных средств на расчетных счетах, ни имущества, на которое может быть обращено взыскание, то руки-то при нем. Тридцати часов обязательных работ достаточно, чтобы человек одумался и изменил свое отношение к родительским обязанностям. Ну а когда он понимает, что в случае дальнейшей неуплаты его ждет привлечение к уголовной ответственности, деньги на погашение долга находятся быстро. Особо упрямых в настоящее время практически не бывает…

Наконец интервью завершилось дружескими пожеланиями дальнейших творческих и профессиональных успехов, раздались звуки складываемой аппаратуры, стих бодрый гомон за дверью, она приоткрылась, из кабинета организованно проследовала на выход съемочная группа.

Тургеневская девушка, которая давно уж проявляла признаки мигрени и нетерпения, немедленно вошла в кабинет, плотно прикрыв за собою дверь. И снова то ли из-за щели в филенках, то ли вследствие выпитой полбутылки шампанского слух у Даниила обострился так, что он слышал каждое слово, как если бы беседующие сидели прямо тут, в коридоре. Голосок посетительницы, которым только распевать «Соловей мой, соловей», звенел одиноким колокольчиком:

– Скажите главное: он же не слишком страдал?

В ответ прозвучало еще более тихое, официально звучащее контральто:

– Даня?

Даниил вздрогнул. Девчоночий басок недовольно пробурчал:

– Не было такого уговора.

– Вы меня не поняли…

– Ну что вы вяжетесь к человеку? Страданиями эта… душа совершенствуется, а у него этого добра не водилось…

– Даня, Даня!

Басок послушно стих.

Из-за двери появилась тургеневская девушка, пошатываясь, как тростник, клонимый ветром. Глядя прямо перед собой – и, совершенно явно, – не видя ничего, неуверенно, как сомнамбула, она проплыла мимо кресел, остановилась напротив Даниила и, прислонившись спиной к стене, прикрыла глаза. К впалой, судорожно вздымающейся и опадающей груди она прижимала книгу, упакованную в надорванную нарядную бумагу, перевязанную ленточкой.

Подождав минут пять, вежливый Даниил рискнул спросить:

– Вам помочь? Вам плохо? – Он приподнялся.

Девушка распахнула небесные глаза, глянула на него совершенно безумно, потом вдруг затряслась, как припадочная, и завопила:

– Мне? Плохо?! Нет! Мне хорошо! Очень, очень, очень хорошо! – И, отшвырнув книжку, закатилась истеричным смехом.

Даниил автоматически потянулся поднять книгу – и отдернул руку, как от змеи. Небольшая тонкая книжка в аккуратном кожаном переплете, на титуле тиснение: «Бери крест свой и…», и далее неровно выведено: «Follow me!»

Даниила передернуло, перед глазами запрыгали огненные шары, в глубине головы поднялся гул, и вроде бы уже слышалось брюзгливое бормотание.

Тургеневская девушка сползла по стене, она уже почти задыхалась, лицо стало багрово-синим, из носа текла юшка, но она продолжала смеяться.

– Позвольте же, – сказали Даниилу с раздражением, и он позволил.

Решительная блондинка проследовала мимо, брезгливо отодвинув книгу носком туфельки, и угостила тургеневскую барышню двумя хлесткими, с оттяжкой, оплеухами. Истеричный смех сменился всхлипываниями и стих.

– С-пасибо, – пролепетала исцеленная, поднимаясь с пола.

– На здоровье, – вежливо ответила целительница, извлекла спрей-антисептик, как ни в чем не бывало провела обработку своих верхних конечностей и вернулась на свое место.

Даниил, дернув за шарф, все-таки заставил себя подобрать книжонку за обернутую часть и передать барышне. Та выхватила ее у Счастливого из рук, прижала к груди, прошептала: «Благодарю» – и, пошатываясь, двинулась вниз по лестнице.

Снова начала открываться филенчатая дверь. Даниил влез поглубже в кресло и принялся шарить по карманам. Он точно помнил, что брал с собой драгоценные таблетки, но где они, черт побери?..

– Следующая, – вежливо пробасили из кабинета.

Все, что сейчас хотелось – это оказаться где-нибудь на природе или просто в надежно закрытой комнате. Очень хотелось также хотя бы зажать уши руками, но Счастливый боялся уронить подарки. Положить их на соседнее свободное кресло ему мысль в гудящую больную голову не пришла, он так и сидел, вцепившись в стебель колючей розы и пакеты, и обреченно слушал.

– Так, все верно. – Голос, принадлежащий блондинке, звучал по-прежнему уверенно, но в нем появились новые, какие-то жалкие нотки: – Но где же волос? Был же волос.

– Даня?

– При обработке волос выпал. Неужели не понятно?

– Даня, Даня… У вас имеются фото, можете с помощью специального программного обеспечения убедиться в идентичности кода. Если, конечно, для вас это допустимо и этично.

– Да, да, вы правы. Благодарю вас.

Застучали, приближаясь, каблуки, девчоночий басок крикнул возмущенно: «Эй, а капуста?!» Сконфуженная блондинка вернулась в кабинет. Тихонько зарычал на роликах ящик офисного стола, выдвигаясь и задвигаясь.

Даниил открыл глаза.

Вышла блондинка, которая теперь была поникшая и унылая.

– При обработке, да… выпал, при обработке, – бормотала она, механически извлекая из сумочки айфон и снимая с него чехол.

Руки у нее ходили ходуном, но она умудрилась не только вытащить гаджет из старого чехла, но и облачить его в новый. Этот новый был из красивой кожи цвета беж, на котором красовался немного деформированный, но вполне читаемый и узнаваемый QR-код.

Даниил отвернулся, стараясь дышать мерно и ровно. Кровь начинала приливать к голове, в ушах уже завывало, но он расслышал, как бизнес-дама процокала хромой лошадью вниз по лестнице.

Пока он рефлексировал, в кабинет вплыла пышная русоволосая красавица.

Было слышно, как она говорит восхищенно, и ее голос с мягким южным «г» раскатывается по кабинету, как гром по донской степи: «Ай да ручки! Золотые слепки с таких делать надо», как басок спрашивает, на что обложка, как посетительница сообщает, что доченьке на паспорт, как басок гордо заявляет, что тоже уже скоро паспорт дадут. На вопрос посетительницы: «Сколько же тебе, лапонька?» – «Одиннадцать!» – гордо отвечает та. «Ну тогда на́ тебе сверху, на мороженое».

И вот уже красавица снова выходит в коридор, без какой бы то ни было рефлексии, радостная, румяная, еще более похорошевшая, припрятывая что-то в сумку.

Дождавшись, когда она скроется из виду, Даниил встал, без стука вошел в кабинет, точнее, в предбанник, в котором был оборудован уголок явно для ребенка школьного возраста – шкаф для книг, стол с раскрытым ноутбуком, веселый календарь со «смешариками».

Потом появилась и сама детка. Конечно же, это оказалась та самая рыжая Даня. Уже довольно вытянувшаяся, тем более для заявленных одиннадцати лет, складная, даже спортивная. Одета без претензий – свитер с горлом, как бы форменный, штаны с многочисленными карманами, добротные высокие ботинки. На голове – модная клумба из дредов, прямая густая челка закрывает высокий лоб. Немного раскосые, очень внимательные светло-голубые глаза.

Она сначала, поджав губы, строго и вопросительно глянула на Даниила, узнав, разулыбалась. Зубки идеальные, аж сияющие, белые-пребелые.

«Очень хорошо потрудились. Грамотно перекроили личико, и не поверишь, какой была. И речь связная, гладкая, видимо, с хорошим логопедом упорно занимались».

– Даня, кто там, проси, – сказал голос из кабинета.

Даниил заговорщицки приложил палец к губам, сунул в руки девочки конфеты. Она радостно, но тихо пробасила:

– О! Олюлюшки!

– И вот еще. В самом деле, сходи за мороженым, на. – Выдавая деньги, Счастливый задержал ее руку, перевернул, рассмотрел ладошку, провел пальцем по единственной глубокой складке. Вздохнул: – Ну, беги, беги.

Она умчалась по коридору, было слышно, как простучали вниз по лестнице ботинки, хлопнула дверь на пружине…

Даниил как можно плотнее прикрыл за ней дверь, повернул ключ в замке.

– Входите, кто там такой неторопливый, – нетерпеливо пригласил тихий голос.

Он повиновался. Еще один кабинет со стандартным интерьером – тяжелый лакированный стол с аппендиксом для совещаний, портрет Президента, множество грамот, кубков и медалей, зеленое полотнище с геральдическим орлом.

И хозяйка кабинета – хрупкая, коротко стриженная брюнетка в мундире и круглых очках а-ля Гарри Поттер или Гиммлер, как угодно, – перевела взгляд с монитора ноутбука на вошедшего, открыла рот – и, подавив вопль, прикрыла его ладонями.

Даниил снял фуражку, пригладил кудри и положил на стол розу:

– Это тебе.

Теперь, по прошествии десятка лет, она соображала гораздо быстрее, чем раньше, поскольку немедленно приняла официальный вид и, поджав губы, попыталась подняться из кресла:

– Что вам угодно…

Он толкнул ее обратно в кресло, для верности положив ладони ей на погоны:

– Сидеть. Вижу, узнала меня? Тем лучше.

Она попыталась захлопнуть ноутбук, Даниил мягко отвел ее руки. На мониторе был открыт мессенджер портала хенд-мейд товаров «Живые ремесла». «Буду благодарна за отзыв», – набрал он сообщение, получил в ответ целующийся смайл и тысячу розочек. Он пощелкал по открывающимся картинкам, изучил фото, почитал сообщения и, пробормотав: «Кафкианский бред», захлопнул ноут и извлек из пакета подарок.

– Шампанского? – спросил Счастливый, по-хозяйски распаковывая презент, откупоривая бутылку и разливая по бокалам пенящийся напиток.

Зоя, беззвучно шевеля губами, следила за его манипуляциями. Ее руки мелко дрожали, она сцепила пальцы, стараясь унять тремор.

– Ну что стесняться, не стесняйся. – Он поднес бокал к ее лицу, звякнув по нему ногтем, по-прежнему чистым, аккуратным. – Поздравляю. Для брошенной и убитой ты неплохо устроилась. Прямо крестная мама. Мафия. Свои следаки, свои прозекторы…

После глотка бодрящего напитка она пришла в себя, ужас из глаз пропал, на лице появились живые краски. На фарфоровом личике отчетливо читалась бешеная работа мысли. Счастливый, примостившись на краю стола и потягивая шампанское, бессовестно и откровенно разглядывал ее.

Зоя покраснела и опустила голову, точь-в-точь как тогда, в методкабинете.

Он вздохнул и достал «Паркер».

Многое изменилось, и теперь она была исключительно хороша собой. Блестящие волосы, темные, как горький шоколад, аккуратная, строгая стрижка. После того как пропали кудряшки и толстые щеки, показались и глаза – удлиненные, большие, приподнятые к вискам, под тонкими, высокомерно изогнутыми бровями. Под острыми скулами лежали декадентские синеватые тени, даже бледный рот с выпирающей нижней губой выглядел порочнее, чем все силиконовые губы мира. Такая хрупкая в грубом мундире и одновременно элегантная…

– Как ты похорошела, – набрасывая на бумагу штрихи, заметил он с усмешкой. – А смотришь по-прежнему, точь-в-точь крыса, загнанная в угол. Что, боишься?

– Только тронь меня – и все узнают, как твой папочка топил в сортире труп изнасилованной тобой девки, – быстро прошептала она, не спуская с Даниила взгляда, и неясно, чего в нем было больше – ненависти или похоти.

– Я дотронусь до всего, что сочту нужным. – Он хмыкнул и бросил на стол готовый портрет.

Зоя только глянула на него – и немедленно перевернула картинкой вниз.

Вольно, ничуть не смущаясь, Даниил запустил пальцы в ее волосы, отвернул голову женщины в сторону, одновременно другой рукой ослабил ее форменный галстук, распустил воротник…

Она не сопротивлялась, лишь прикрыла глаза и дышала так, точно задыхалась.

На белоснежной коже проступил заживший, но отчетливо видный алый след, опоясывающий шею. Продолжая удерживать Зою за волосы, Счастливый потянул их назад, откидывая голову. Бледный розовый рот призывно приоткрылся…

В ямку под подбородком женщины ткнулось холодное дуло.

Прогрохотали по коридору ботинки, рванули дверь снаружи, еще раз, потом принялись колотить.

– Моя? – шепнул он ей на ушко, кивнув в сторону двери.

– Моя, – отозвалась она тихо, но твердо.

– Это мы еще посмотрим…

Даниил потер висок. Шампанское поверх настоечек и коньяка сделало свое дело – в голове стучало так, как будто под черепом началась свистопляска гоблинов в кованых ботинках. Он убрал пистолет обратно в кобуру и отпер дверь.

Девочка тормошила его, показывая свои свежекупленные сокровища, он автоматически кивал, поддакивал: «Умница, молодец. Иди, ставь чайник». С трудом, по стенке выбрался в коридор, опустился в кресло и, с усилием сфокусировав взгляд на телефоне, набрал заветный номер:

– Счастливый. Полевая, восемьдесят шесть. Жду.

Дав отбой, он уронил телефон на пол, несколько раз ударил по нему каблуком.

За закрытыми веками, казалось, сверкал адский салют, брюзгливый голос в голове козлетоном завывал какую-то песню, а по остекленевшим мозгам будто кто-то треснул кованым ботинком, что они пошли мелкой сеткой и посыпались.

Скрипнула, открываясь, дверь.

Ледяные пальцы легли на виски, горячие губы обожгли рот, и по завершении длинного, от души, поцелуя тихий змеиный голос прошипел:

– Счастливый, тебе конец.

– Напугала. Давно уж, – ответил он.

С улицы доносился вой сирены «Скорой».

Глава 20

Мария оторвала взгляд от монитора и прикрыла уставшие глаза:

– Надо признать, утомительно, но продумано мастерски. Как считаешь?

Лев Иванович не ответил, ибо дремал.

Сделать «заявку» на услуги Дани-мастера было так же трудно, как попасть без пароля на явочную квартиру.

Вот уже битый час Мария пыталась столковаться с тем, кто находился по ту сторону мессенджера «Живых ремесел», и этот кто-то то ли прикидывался полным тупицей, то ли, прикидываясь таковым, отсеивал таким образом не особо заинтересованных в сделке клиентов. Будь на месте Марии рядовая женщина, вся затея давным-давно была бы оставлена, но супруга Гурова была женщиной не обычной, она продолжала упорствовать, и – о радость, – пришло загадочное, но обнадеживающее сообщение: «Установите TeamViewer, дайте код доступа. Обговорим детали».

– Гуров, проснись, – позвала жена, – сейчас будем детали обговаривать.

– Да, я тут, – немедленно отозвался он, – что там?

Вместо ответа Мария нетерпеливо махнула рукой: иди и смотри.

Курсор мыши, сам собой перемещающийся по монитору, «вызвал» программу блокнота. Появились слова:

«Минимальный заказ – сто тысяч».

«Сто тыс. чего?»

«Рублей».

«Не проблема…»

«Не перехватывайте управление. Отвечайте после того, как я дважды отобью абзац. Условия: 100 % предоплата, передача с рук на руки. Расписок не даю. Срок исполнения заказа – до 6 мес., зависит от формы конечного продукта, размера лоскута, процента материала заказчика. Чем больше – тем дороже. Если кожевенные работы не требуются, то минус 50 %».

Пауза.

«Вопросы?»

«Что значит «процента материала»?»

«Целиком или на основе кожи. Свиной, овчины, козы, коровы, быка, буйвола, оленя, лося и проч. Хоть анаконды».

Мария вопросительно посмотрела на мужа. Тот пожал плечами и покачал головой.

«Как будет производиться операция? Как я узнаю, что это тот, кто надо?»

«Фото. Особые приметы – если у источника таковые имеются. Тест ДНК, если угодно маяться дурью».

– Интересная лексика, не находишь?

– Более чем. Дай-ка мне.

Гуров напечатал в «блокноте»:

«Каковы гарантии моей личной безопасности?»

«Мой профессионализм».

«А помимо?»

«Никаких. Мы с вами в одной лодке, вы – заказчик, я – исполнитель. Сдавать вас мне невыгодно, не вы одна, эпизодов много».

– Юрист? – спросила Мария почему-то шепотом.

– Или неоднократно сидевший человек, – ответил Лев Иванович и продолжил писать:

«Что будет указано в качестве причины?»

Пауза.

«Причины чего?»

«Не притворяйтесь, нехорошо».

«Зачем вам?»

«Страховка. Я выгодоприобретатель».

«Ясно. Назовите последнее известное место проживания».

«Чье?»

«Его».

«Московская область, город Т.».

«))) Причины естественные, не волнуйтесь. Какое изделие требуется?»

– Это позволь мне, – попросила Мария.

«Клатч под «Гуччи». Не менее 14 на 25 сэмэ, 5 глубина. Ремешок 94».

«Отличный вкус. ФИО, адрес, фото. Откройте прямо тут, увижу».

«Счастливый, Даниил Олегович, точного адреса не знаю. Фото…»

В ответ возникло лаконичное:

«Не надо».

«Что «не надо»?»

«Ни фото, ни адреса. Кем он вам приходится?»

– Жарь, жарь дальше, пусть разозлится по-настоящему… – посоветовал супруге Гуров.

«Муж».

«Бывший?»

«Гражданский».

На этот раз пауза затянулась на несколько минут.

«И что, у вас общие дети?»

«Я уже говорила. Близнецы. Девочки. Аутизм и дэцэпэ».

Снова довольно длительная пауза, потом, наконец, на экране появились слова:

«Принято. Оплачиваете только кожевенные работы. Пятьдесят тысяч, пожалуйста».

«Чего пятьдесят тысяч?»

«Рублей».

– Что?! – закричала Мария шепотом. – Лева, ты это видишь?

– Вижу. Возможно, для инвалидов скидки. Счастливый-то со справкой об инвалидности, – отозвался он чисто автоматически. Мысли проносились в голове со скоростью ветра:

«Он жив. Он жив. В таком случае где он? Кидалово? Ошибаюсь? Она не имеет к этому отношения? Он жив? Кто такой этот мастер Даня? Что происходит?»

– Прекращай разговор, – велел он жестко, но Мария лишь отмахнулась.

«Все устраивает. Как вам передать деньги?»

«Берете каршеринг, подъезжаете на девяносто третий километр…»

Гуров, смахнув с клавиатуры руки жены, закрыл крышку ноута.

– Ты что творишь, варвар?! Ты свихнулся?! Такой шанс накрыть с поличным!

– Не смей, – негромко, веско приказал он, – запрещаю. Игры закончились. Речь идет о заказе, о преднамеренном убийстве. Я точно не знаю, что это за человек, но только что этот «кто-то» согласился совершить не просто убийство, но и издевательство над трупом, и всего за полсотни. Ты отдаешь себе отчет, что это значит?

– И что же? – колко спросила Мария, опуская голову.

– Это значит то же самое, что убивать просто так, из любви к процессу убийства. Завтра же я подниму вопрос об официальном возбуждении дела.

– Да, но я…

– Закрыт вопрос. – И, заметив опасный блеск в глазах жены, уточнил: – Никакой партизанщины. Очень тебя прошу. Это вопрос жизни и смерти.

– Чьей? – угрюмо спросила она.

– Твоей. Моей. Его. И их. – Он обнял жену. – Надо вовремя переходить от воображаемой жизни к реальной. В реальности все менее интересно и зрелищно, зато гораздо грязнее, прямее и кровавее. Не надо с этим играться. Поняла?

– Поняла. – Мария, освободившись от объятий, резко встала и ушла.

«Надо было заставить ее поклясться больше не лезть в это дело, – запоздало сообразил он. – Да заставишь ее, как же…»

Глава 21

Станислав Васильевич сидел за столом, заваленным бумагами, и, потирая лоб рукой, то ли почивал, то ли пытался забыть то, что только что прочел. Гурову давно не доводилось лицезреть друга и коллегу в таком состоянии, поэтому, чтобы не усугублять, он осторожно спросил:

– Что скажете, господин полковник, есть нечто подлинное в письмах «на деревню батюшке»?

Крячко опустил ладонь и глянул на друга весьма мрачно:

– Все тебе хиханьки. А мне вот не по себе. Ты, видно, думаешь, Счастливый плакал и домой просился?

– Была такая мысль, – признался Лев Иванович. – Что, я промахнулся?

– Он, Лева, не просто спрашивал, как дела и нельзя ли ему обратно домой. Он целые докладные папе писал, точно практикум по криминалистике. Места преступлений описывал подробнейшим образом, со схемами и рисунками. И, скажу тебе прямо, на твердую пятерку. Отличник, мать его…

– Теперь я понимаю, что означает «от радости в зобу дыханье сперло», – признался Гуров. – Стало быть, он все это время папаше копии своих рапортов посылал…

– А папаша читал и клал их под сукно. Все как всегда.

– Дай-ка глянуть. – Лев Иванович протянул руку.

Станислав машинально прикрыл письма ладонью.

– Только ты это, Лева… текстовые части, ну, вводные и заключительные, лучше пропускай.

– А что такое?

– Нездоровое чтиво.

Лев Иванович пообещал, собрал пачку корреспонденции и погрузился в изучение материалов. Стараясь держать слово, от вводных честно отводил взгляд, как от срамных картинок, но некоторые фрагменты упорно лезли в глаза. Поэтому, закончив изучение писем, Гуров удостоверился в трех вещах: Счастливый-младший очень хорошо учился в академии, он талантливейший художник и у него шизофрения, мания преследования и еще непонятно что.

– В самом деле, исполнено на совесть. Знаешь, Стас Васильевич, сдается мне, что этих записок сумасшедшего достаточно, чтобы минимум потянуть на злоупотребление должностными полномочиями. Представь себе, если письма залить в интернет и дать им соответствующую сопроводиловку, то масштабная проверка обеспечена. Пожалуй, что и прокурорская.

– Ну эти-то могут. Нет у них ни плотной завязки на Академию, ни священного страха перед Ректором. Только ведь что в итоге? Ну, полягут все местные. Неплохая месть из могилки…

– Это-то да… основное действующее лицо и исполнитель все равно останутся за кадром. Уж не знаю, кто все это придумал, но в этой теплой компании разработана великолепная система безопасности. Не удивлюсь, что даже наши чародеи от кибернетики вряд ли смогут чем-то помочь.

– Что ты имеешь в виду? Ну-ка, поподробнее, – попросил Крячко.

Гуров вкратце поведал историю вчерашней «контрольной закупки». Во время повествования Станислав то и дело хмыкал и мотал подбородком, выражая восхищение:

– Слушайте, семья, вы друг друга нашли. Оба не в себе, но талантливые сумасшедшие. И все-таки вернемся к нашим баранам: стало быть, Счастливый жив?

– Сложно быть в чем-то уверенным, особенно в нашем мире, – философски заметил Гуров. – Во всяком случае, пока получается, что ни к его исчезновению, ни, что еще более важно, к ключнице Вестерман отношения не имеет.

– Лева, у нас тренд наметился. Уже два маньяка-кожевника, и оба Бунши. Точнее, оба имеют зуб на семейство Счастливых. – Крячко дернул себя за ухо. – Что-то мне нехорошо как-то, ослепили перспективы глобального расследования и предстоящего триумфа. Пойду пообедаю, может, отпустит. Ты как?

– Нет, неохота пока. Приятного аппетита.

Крячко удалился в сторону столовой, Гуров остался. Чтобы лишнее в глаза не лезло, он сложил в несколько раз лист бумаги и вернулся к изучению писем, прикрывая текст, не относящийся к «веселым» картинкам.

С топографической точностью воспроизведена схема закрытой территории – пешеходные дорожки, корпуса жилые и административные, кусты и деревья. Место обнаружения трупа, цифра «один», обведенная кружком. Все графические объекты сопровождались письменными пояснениями, причем было видно, что часто слов Счастливому не хватало, и тогда он снова рисовал. Так, он изобразил фрагмент мужского торса без кожи, обозначив линию, по которой покровы отделялись от мышц, потом обычный живот, спортивный, плоский, с кожей и даже кубиками. Вниз от пупа шла кривая, точно танцующей рукой выполненная, надпись: «Follow me!»

Схема номер два: карта поляны с дубом, на которой был обнаружен доморощенный злосчастный волхв, с точками и привязкой к неподвижным ориентирам, схематичным изображением расположения трупа. И отдельно – рисунок мужской головы, шишковатой, массивной, лысой, с толстыми, мясистыми ушами и фрагментом срезанной кожи, с указанными размерами – восемь на восемь сантиметров. Схематически набросанная свастика-коловорот.

Наконец, панорама илясовского поместья с точнейшими промерами и ориентирами на местности – подъездная дорога, сам особняк, бассейн, сам Илясов. По всей видимости, этот случай вдохновил Счастливого на рисование больше остальных, по крайней мере он с редкими подробностями воспроизвел изуродованную часть тела, шорты и кровавый прямоугольник, едва заметно провалившийся, размерами примерно пять на пять сантиметров. И, непонятно к чему, нарисовал черта в юбке и блузке, с родинкой на рыле и накрашенными губами.

В процессе изучения писем Лев Иванович не мог не обратить внимание на то, что напротив каждого плана схемы присутствовал рисунок, не относящийся к делу.

«Все замечательно, а это что? Или кто? Любитель ребусов. Не мог толком указать, для чего нарисовал», – недовольно размышлял Гуров, рассматривая три рожицы, по одной на каждом плане.

Все они были похожи, хотя и различались в деталях, точь-в-точь как в детской игре «Найди отличия».

На первой картинке, рядом с планом, относящимся к убийству Мерецко, рожа была страшноватой: щерилась кривыми зубами – то ли в улыбке, то ли вследствие туго заплетенных косиц – два глаза – скорее азиатского, нежели европейского типа – причем один заметно косит к носу, а сам нос, скорее, свиное рыло – пятачок, плоский, уродливый, с вывернутыми кверху ноздрями.

Напротив схемы номер два оба глаза на рожице смотрели уже прямо, исчезли кожаные складки между внутренним углом глаза и носа, придававшие лицу не то что азиатский тип, а больше идиотский вид, а взгляду – тяжесть. Изменилась прическа, появилась красивая густая челка, закрывающая лоб. Ноздри, впрочем, по-прежнему глядели вверх.

Наконец, рядом с планами и схемами поместья Илясова присутствовал рисунок в целом симпатичной девчоночьей головки, с аккуратным носиком, послушно глядевшим вниз, сумрачными светло-голубыми, как лед, глазами. Разве что внимательный взгляд тяжеловат. И в целом же это личико производило двоякое ощущение, в нем отсутствовало что-то очень важное, что должно присутствовать в лице любого ребенка.

«Ни беззаботности, ни открытости, тоска берет смотреть на девчонку, – думал Гуров, разглядывая рисунок. – Прекрасные портреты. Даниил как будто в самом деле смотрит и видит не то, что снаружи, а то, что внутри. И притом с исключительной эмпатией. Редкий талант».

Лев Иванович размял затекшую шею – оказалось, что за работой над этими записками из мертвого дома прошло уже три с лишком часа, – и подумал, как было бы замечательно написать такой же портрет с Марии. Он как раз прикидывал, в виде кого он мог бы представить свою супругу, как вдруг зазвонил телефон.

Номер был незнакомым, тихий, как будто звук шел не наружу, а внутрь, женский голос – тоже.

– Добрый день! – проговорил человек на другом конце беспроводной линии.

– Слушаю вас внимательно, – откликнулся сыщик.

– Простите. Мы лично не знакомы. Я Вестерман Зоя Аркадьевна, руководитель райотдела судебных приставов города Т.

«Вот это номер! Сегодня поистине удачный день», – подивился Гуров и сказал чистую правду:

– Очень приятно, Зоя Аркадьевна. Чем могу быть полезен?

Ее голос звучал совершенно спокойно, и лишь опытное ухо могло различить ноты истерики – уже прошедшей или только намечающейся. Дамочка явно не собиралась демонстрировать свои женские слабости.

Однако речь ее текла плавно, голосом она модулировала мягко, словно все у нее было под контролем и в порядке:

– Простите, с кем имею честь? Вы не могли бы представиться?

– Конечно. Полковник Гуров Лев Иванович, старший оперуполномоченный…

– Все-все, спасибо, достаточно, – немедленно остановила сыщика Вестерман. – Понимаю. Значит, именно вы – совершенно случайно выяснилось, сообщили смежники, коллеги… впрочем, неважно. Вы занимались исчезновением одного из наших участковых, Счастливого?

Гуров аккуратно сделал ход конем:

– А что, разве он исчез?

– Вы знаете, где он? – быстро спросила Зоя.

– Простите за вопрос, вы ему кем приходитесь? Родственница?

– Д-да, понимаю, понимаю, – поспешно согласилась Вестерман. – Вы абсолютно правы, это не телефонный разговор. Вы ведь даже не знаете, кто с вами беседует, в самом ли деле я. Но тут такая ситуация… – Ее голос неожиданно дрогнул и все же сорвался на истерику, она заговорила быстро, торопливо: – Лев Иванович, я не знаю, что мне делать! Моя дочь, Дарья, одиннадцати лет, поехала на встречу… с репетитором. Везла деньги за занятия. Она должна была отзвониться, как подъедет, – не позвонила. Умные часы отключены. Пять минут назад с ее телефона позвонил Счастливый и потребовал… – Она замолчала, всхлипывая.

– Зоя, возьмите себя в руки. Что требует?

– Он требует, чтобы я немедленно написала явку с повинной, призналась в каких-то убийствах, в том, что я заставляла дочку убивать… чтобы мое признание было записано на видео и чтобы присутствовало не менее двух свидетелей… – Она снова то ли всхлипнула, то ли хохотнула. – Я в толк не возьму, я не понимаю, о чем речь. Он сказал: если я не признаюсь, в семь тридцать вечера на этот номер… он продиктовал ваш телефон, Лев Иванович… поступит прямая телеграмм-трансляция с честным рассказом, причем из хорошо узнаваемого помещения. Чтобы вы это все слышали, понимаете?

– Понимаю, понимаю, дальше.

– …и тогда после признания я… он, то есть, сообщит, где Дарья, или ты… я, то есть, никогда больше ее не увижу!

К концу повествования женщина уже кричала в голос, и этот момент – увеличение громкости по мере накала истерии, – был до такой степени схож с тем, что в свое время продемонстрировала Мария, что Гуров не выдержал и усмехнулся.

– Смеетесь, да?! – немедленно отреагировала Вестерман. – Вам кажется, это шутка?

– Тихо-тихо, Зоя, не надо кидаться на все, что движется. Уважаю ваши материнские чувства, доверие к моей персоне, но все-таки, почему вы решили позвонить мне?

Она произнесла с досадой:

– Ах, да как же вы еще не поняли! Здесь же все повязаны, одни против других, другие против третьих! Неужели вы не понимаете?! Сама вязала. Если я их тут всех сдам, сколько останется жить мне и, главное, Дане? Я не знаю, кто тут против кого дружит, мне не на кого опереться! – Она сдалась, зарыдала: – Лев Иванович, я же местная, я тут родилась, выросла, сделала столько хорошего для своей родины, а вы бы слышали, что про меня говорят, что пишут! Мать-одиночка дерет с алиментщиков шкуры… она перестала скрывать ребенка-убийцу, которую держит на цепи и кормит кровью с молоком. Дикость, средневековье! Но Данечка моя, Данечка!.. Она же как пятилетний ребенок, беспомощная, доверчивая, ее кто угодно убедит в чем угодно! Где она, что с ней… что делать, что делать!

Гуров терпеливо слушал, соображая, как быть, но тут телефон завибрировал. Параллельный вызов. Мария.

– Подождите, пожалуйста, одну секунду, – мягко попросил он, – не отключайте связь. Весьма важный звонок.

Поставив вызов Вестерман на удержание, Лев Иванович услышал голос жены:

– Привет, сыщик. Пообещай, что не будешь орать и топать ногами.

– Хорошо, не буду. Что случилось? Говори, только, пожалуйста, побыстрее, – попросил он.

– Вот умница. Слушай, я сейчас на девяносто третьем километре Дмитровского шоссе…

– Что случилось, колесо пробила? Авария? Все в порядке?

Она усмехнулась:

– Ну да, почти. В общем, мы договорились с мастером Даней о встрече, я везу деньги.

У Гурова перехватило дыхание:

– Что?! Я же запретил. Немедленно скажи, что ты шутишь. С ума сошла. Немедленно, слышишь…

– Погоди, ты пообещал не орать.

– Да как тут…

– Заткнись немного, а? – предложила эта негодница. – Послушай лучше. Встреча на остановке автобуса «Поворот на дачи», через полчаса. Прямо сейчас подъезжаю к ней, и угадай, кого я вижу, как тебя вчера?

– Ну же?!

– Счастливого Даниила Олеговича, а с ним – девочку лет одиннадцати-двенадцати, которая мирно идет с ним за руку. Слышишь?

– Немедленно уезжай оттуда!

– Я, кажется, задала вопрос.

– Какого…

– Если больше нечего сказать, то все, не до тебя.

Она дала отбой.

Гуров недолго колебался. Переключившись на вызов Вестерман, кратко, сухо, деловито сказал:

– Зоя, мы выезжаем немедленно. Встречаемся в вашем кабинете. Ожидайте нас там. Не смейте предпринимать ни-че-го, вы меня поняли?

– Да…

– И если вы попытаетесь куда-то деться или самовольничать… ну, не сочтите за угрозу. Я вас из-под земли достану. Обещаю, слышите?

– Я не собираюсь. Я здесь. Жду вас, – отчеканила Зоя.

Глава 22

Пожалуй, ни одно наземное транспортное средство в истории не преодолевало расстояние между Москвой и Т. так быстро. Станислав гнал, стиснув зубы, лишь изредка подавал голос, изрыгая страшные ругательства в адрес остальных машин, их водителей, светофоров, пешеходов, правительства, мирового правопорядка и прочего. Гуров четко и сухо изложил ему суть дела.

– В бога душу мать, – прокомментировал услышанное Станислав Васильевич и увеличил скорость.

Вылетели из Москвы, как пробка из бутылки, благословляя большие и малые диаметры и платные парковки, более-менее разгрузившие центр. Помчались во весь опор по Дмитровскому шоссе, миновали крупные и мелкие города, покрутились по объездным и, наконец, выехали на лесную трассу, по зимнему и будничному времени пустынную.

– Хорошо, снег перестал, – зачем-то сообщил Станислав. – Ни пса не видно было бы.

Не так давно прошел обильный снегопад, так еще и колею не успели раскатать, даже по шоссе.

– Только бы с лосем не встретиться, – также непонятно зачем отозвался Гуров. Он глянул на спидометр.

Сто двадцать километров в час, надо бы сбросить, да как тут сбросишь, два часа дня, сейчас смеркаться начнет…

– Тарантино, твою мать, гений макабра, – прорычал Крячко. – На видео Счастливому сняться надо. С какой остановки твоя… прости, пожалуйста. Какая остановка нужна?

– «Поворот на дачи».

– Дачи. Что за дачи? Лес кругом.

– Это поворот на дорогу к массиву садовых товариществ. В восьмидесятые выдавали болотистые участки, под картошку… неважно.

– Говоришь, неважно… А ехать-то куда? К Вестерманихе или…

– Думаю, думаю… погоди. Вот остановка. Тормози.

Остановка была новая, в виде павильона, на скамейке сидел, болтая ногами в унтах, упакованный в тулуп пожилой мужчина. Рядом стоял рыболовный ящик и бур. Пассажир смотрел на машину с ленивым интересом, неторопливо попивая из плоской цельносварной фляги напиток, явно не безалкогольный.

Крячко затормозил, Гуров без особой надежды набрал номер телефона Марии, выслушал гудки, затем стандартное сообщение: «Аппарат абонента выключен…».

Станислав вышел из авто и поприветствовал рыболова:

– Здорово, отец! Автобус скоро?

– Привет. Понятия не имею, – поведал тот. – Со свояком договорились встретиться, сижу жду. На рыбалку собрались ехать.

– Давно ждешь-то?

– Да часа полтора как, – прикинул время рыбак, уже внимательнее разглядывая собеседников. – Снегопад сильный был, задерживается.

– Все время один?

Рыбак спросил:

– С какой целью интересуетесь?

Крячко, прикидываясь простачком, развел руками:

– Да вот, понимаешь, жена сказала, что здесь будет ждать, да что-то не видно. Не видел тут каршеринговую машину, серо-рыжая такая, с московскими номерами?

– Жена-а-а-а, – со значением протянул рыбак и замолк, хлебнув из фляги.

– Так что, видел? – подождав немного, напомнил о себе Крячко.

Пожилой мужчина направил на него взгляд, в котором читалось сочувствие и толика презрения, и пожал плечами. Гуров, мысленно выругавшись, достал удостоверение.

– Так бы и сказали, а то чего крутить, – с укоризной произнес рыбак. – А я-то думаю, что зря человека огорчать.

– В каком смысле?

Рыбак сделал еще глоток, достал и закурил папиросу:

– В каком-каком, в том самом. Остановилась на остановке ваша «жена», красивая женщина такая, как из кино. К ней в машину уселся эдакий жеребец, пусть и колченогий, да еще и девчонка в шапке – ну и поехали себе…

– Куда, куда они поехали? – поторопил Гуров.

– А туда вон, на дачи, – указал рыбак, – вот и след-колея, видите? Одна тут колея, больше никто не проезжал. Что, никак натворили чего?

– Да просто все, – вмешался Крячко. – Просто вот договорились с сексотами встретиться, а они, торопыги, не дождались. Все в порядке. Спасибо за помощь.

«Что делать? – судорожно соображал Гуров. – Скоро совсем стемнеет, следов видно не будет, пока добреду пешком – собьюсь с пути. Не устроить ли запись признания Вестерманихи, а то неизвестно, что этому психу Счастливому в голову взбредет? С ним девчонка, даун, стало быть, дура доверчивая. С ним Мария…»

На горизонте замаячили два мощных прожектора, послышался приближающийся рев.

– Да не за что, что я, не понимаю. А вот и за мной, – приподнимаясь, сообщил добровольный помощник полиции.

К остановке, густо дымя, причалил видавший виды «УАЗ», за рулем которого восседал, казалось, брат-близнец первого рыбака.

– Ну, старый, погнали? – солидно поздоровавшись с находившимися на остановке людьми, пригласил рыбак номер два своего родственника.

Крячко быстро попросил:

– Отцы, погодите. Тут такое дело. Очень спешное, пока не стемнело. Сгоняйте за нашими… э-э-э-э, сотрудниками, на дачи. А то когда еще за ними выберемся. А мне в город надо, срочно, ждут меня там.

– А, ну если спешное, – кивнул рыбак номер один, без малейших признаков недовольства снова усаживаясь на скамейку. – Ждал, еще подожду. Поезжайте, я пока покурю…

Крячко, бросив: «Лева, я на съемки», умчался по направлению в сторону Т.

Рыбак номер два оказался не просто отзывчивым человеком, но и симбиозом отличного водителя с гончей. Они со своим стариком-«УАЗом» составляли такой призовой дуэт, хоть сейчас на ралли по бездорожью.

– Не нервничай, сынок, – советовал водитель Гурову, – колея хорошо видна.

Он все увеличивал и увеличивал скорость, мастерски увертываясь от выбоин и прочих дорожных неприятностей, ни на минуту не теряя следа.

– Я последний раз так гнал, когда жинка моя загуляла, – вдруг сообщил он. – На Пасху пошли с ней на природу, шашлыки, водочка, слово за слово – психанула, рассобачились с нею. Она и рванула обратно к дороге. Я: «Стоять! Куда?» Она: «В город, к тайному любовнику!» – и задала стрекача.

– А ты что?

– А я что, пока соображал, потом вскипел, как чайник, ну и помчался за ней. От нашей деревни одна дорога, вот я по ней на своем тракторе как рванул – слышу, ах ты, мать-перемать, да вон же впереди кто-то трясется на «девятке». Догнал, трактор поперек поставил, ору: «Выходи!» ну и далее, по-русски. А оттуда мальчики со стволами. Ох и наваляли мне, спасибо, не до смерти. А дура эта все время дома, оказалось, проревела, – завершил он свой рассказ.

Гуров слушал вполуха, время от времени безрезультатно проверяя, не стал ли доступен телефон Марии. Пришло сообщение от Крячко: «Я на месте, ищу понятых».

Дорога все шла и шла, и казалось, нет ей конца и края. Ее окружал плотный лесной массив, даже непроходимый бурелом, потом пошли вырубки, перелески сменились болотами с мертвыми березами.

Наконец, след вывел на площадь, от которой лучами расходилось пять дорог, перегороженных шлагбаумами. Мерзость ситуации заключалась в том, что по этой площади недавно кругами носились резвуны на квадроциклах, и снег на площадке был испещрен следами крупных протекторов, уничтожив все следы от машины Марии.

Гуров припомнил карту: массив огромный, одних СНТ штук сто, если не больше. Да и видно: за стародачными домами виднелись вырубки, предназначенные для дачных «черемушек», и там тоже торчали какие-то строения.

И за всем этим малиновым цветом догорал ранний зимний закат.

– Ну, я поехал? – помолчав, спросил рыбак, останавливая автомобиль.

Гуров пожал ему руку.

– Да, конечно. Спасибо, отец. Извини за беспокойство.

– Да ну, не за что. Удачной охоты, – сказал рыбак, дождался, когда полицейский выйдет из машины, и уехал.

Гуров остался один. Когда стих шум мотора «УАЗа», воцарилась полная тишина.

«Думай, сыщик, думай. Не бегай, а думай. Предположим, он не охотился на Марию, а просто поймал попутку… Глупо. Просто отобрали машину? Тогда зачем забрали Марию с собой? Заманили в ловушку богатую заказчицу, чтобы отобрать деньги? Взяли зачем-то заложника? Тогда зачем Вестерман звонила? К дьяволу логику, тут всего пять дорог. Мария взяла каршеринговую машину. Какую? Наверняка первую попавшуюся, стало быть, не внедорожник».

Гуров, подсвечивая себе фонариком на телефоне, быстро обследовал все пять въездов. Одна из дорог не чищена вообще, прокатаны лишь две глубокие колеи, проложенные или снегоотбрасывателями, или квадроциклами, или джипами. В любом случае тут может проехать лишь нечто с большим клиренсом. На городской машине сюда не сунешься, потонешь.

Вторая дорога… – Лев Иванович зашел за шлагбаум, осмотрел его. Все, нет, отпадает тоже. Этот шлагбаум не открывали с осени, совершенно точно.

У третьего шлагбаума имелся бдительный и, что еще более ценно, трезвый как стеклышко вахтер, обитающий к тому же в теплой сторожке. Оказалось, что все это время он наблюдал за действиями пришельца и теперь выбрался из своей будки, вежливо потребовал мандат, ненавязчиво поигрывая берданкой. Сказал, что нет, по этой дороге каршеринговая машина не проезжала.

Четвертый путь с указателем на СНТ «Журавушка» был расчищен получше, пусть и тоже довольно давно: по обеим сторонам от дороги возвышались полуметровые, уже плотно слежавшиеся отвалы. Следов от протекторов было много, но в отсутствие иных вариантов пришлось отправиться по этому пути.

Метров пятьсот спустя дорогу пересекла другая, и Гуров, заглянув за угол, увидел припаркованную черно-оранжевую машину.

Это был стандартный садовый участок за забором из металлического штакетника, облагороженный какими-то посадками. Двор был тщательно расчищен. На участке имел место аккуратный каркасный домик с верандой, в глубине – подсобка, к которой вела дорожка, обсаженная туями.

Гуров приблизился к калитке, нащупал ручку – о чудо, не заперто! Собаки нет. Только не скрипи, поддайся без звука! Отлично, теперь всего несколько метров по этой вычищенной дорожке, к освещенной веранде…

Он осторожно прошел эти несколько метров и замер как замороженный.

На ярко освященной веранде, как в китайском театре теней, двигались две черные тени – мужская и женская. Он, широкоплечий, с тонким профилем, красивой густой шевелюрой, держал в длинных пальцах бокал, другой рукою наливая в него какой-то напиток богов. Вот он протянул бокал своей собеседнице, чей нежный и в то же время чеканный профиль, чарующую линию длинной шеи и хрупких плеч не узнать было нельзя.

Мария.

Она с удовольствием внимала своему собеседнику, наслаждалась его обществом, запрокидывая, смеясь, головку, отягченную волосами, небрежно стянутыми в тугой узел, грозя забавнику изящным пальчиком. А он, вольготно откинувшись на спинку, что-то рассказывая своей очаровательной визави, то и дело как бы невзначай притрагивался то к ее чудесным волосам, то к личику. Вот его длинная рука по-хозяйски легла на ее плечо…

Разумеется, Гуров неоднократно видел пикантные сцены с участием жены, но тут было нечто совершенно иное по глубине и нежности. Казалось, что он подсматривает за нежным любовным единением двух людей, одинаково красивых духовно и телесно и потому особенно близких.

Впоследствии, вспоминая этот момент, Гуров поражался своему спокойствию, глубине ледяной, черной, страшной ненависти и лютой злобы. Возможно, прокурору он бы поведал, что не помнит, как дальше было дело. Все он прекрасно соображал, действовал автоматически и аккуратно, отщелкнул замок кобуры, извлек пистолет, взвел курок, спокойно, глубоко дыша, прицелился в мужской профиль, туда, где должно находится основание черепа…

Но и существо, которое все это время наблюдало за его движениями, тоже действовало тихо, аккуратно, по-деловитому и быстро. Лев Иванович лишь успел зафиксировать движение тени за плечом, но повернуться не успел: острая тонкая игла впилась в мышцу. Тотчас послышался быстрый перестук ног, кто-то спешно ретировался с места нападения. Укол был легкий и безболезненный, он бы его и не почувствовал, если бы не был на таком взводе.

Сыщик обернулся, подсветил фонариком на телефоне. Уже на безопасном расстоянии, довольно далеко, выглядывала из-за одной из туй маленькая фигурка. Блеснули очень светлые глаза. Выждав около минуты, фигурка уже без особой опаски вышла на дорожку и теперь просто стояла и просто наблюдала за ним, как за раздавленным ею же червяком.

Гуров попытался сделать шаг – и немедленно почувствовал, как будто кости расплавляются внутри тела, язык распухает, причем опухоль постепенно заползает в гортань, перед глазами начинается свистопляска. Он сполз, упал на дорожку, щекой на снег, почему-то показавшийся ему горячим.

Перед глазами возникло девчоночье лицо, кто-то повелительно крикнул: «Даня, домой!», потом его подняли, поволокли вверх по ступеням. Яркий свет, встревоженное лицо Марии, она тянет к нему руки, глаза смотрят с любовью, страхом и нежностью. Она что-то говорила, но слышно было как сквозь вату. Потом все вокруг начало гаснуть, гаснуть – и растаяло.

Когда Лев Иванович пришел в себя, его голова лежала у жены на коленях, рука – в ее руках, а перед самыми глазами маячила другая, ни разу вживую не виденная, но уже порядком поднадоевшая физиономия. С трудом ворочая все еще обложенным языком, сыщик просипел:

– Счастливый. Как же ты меня достал.

Тот лишь криво улыбнулся, продолжил вливать из ложечки ему в рот сладкую теплую воду, приговаривая:

– Давайте, давайте, по чуть-чуть, надо хотя бы полстаканчика. Подбородок ему поднимите.

Гуров глотал приторно-сладкую, как сироп, воду и с удивлением ощущал, как с каждой каплей возвращались способность ясно соображать, видеть, мышцы, кости и связки снова становятся под единое командование.

– Где твой шарф? Зеленый…

– Бредит, что ли? – спросила Мария.

Счастливый пожал плечами.

Она же сама, дождавшись момента, когда требуемый объем целебного сиропа был употреблен, и убедившись, что опасность миновала, отстранила ложечку и отвесила Гурову хлесткую пощечину:

– Гуров, позор рода человеческого. У меня лишь два вопроса: что ты себе вообразил и в своем ли ты уме?

Видя, что она не собирается ограничиваться одной оплеухой, Даниил перехватил ладошку Маши, поцеловал и сказал, что не сто́ит:

– Дайте ему сначала окончательно прийти в себя. Потерпите полчасика.

– А потом? – с кровожадным ожиданием осведомилась Мария.

– А потом, конечно, можете продолжить, – признал он, – но в итоге все равно придется простить и Льва Ивановича, и меня, и, главное, мою Данечку.

Гуров с трудом повел глазами, яблоки которых, казалось, ворочаются с ужасным скрипом. Конечно, маленький агрессор был здесь – длинноногая, долговязая рыженькая девочка глянула на него со смущением, подбежала и прижалась к Счастливому, как часто делают дети, влюбленные в своих родителей.

Даниил, безукоризненно трезвый, выбритый, чисто одетый – и в самом деле без шарфа, – обнимал ребенка и что-то повелительно говорил девочке на ухо. Она серьезно слушала и кивала, потом подобралась к пострадавшему и смешным баском сказала:

– Простите, я нечаянно.

Гуров, с наслаждением прикрывая свинцовые веки, вдруг поймал себя на мысли, что он счастлив, странно, необъяснимо счастлив.

«Хотя почему необъяснимо? Как это там? Брат твой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. Я нашел живым человека, которого считал мертвым. Убедился в невиновности того, кого подозревал в убийствах. Как дурак, заподозрил жену в неверности – и поделом получил по морде. Да, я счастлив!»

На радостях он снова попытался подняться, и вновь не получилось. Мышцы в целом не отказывались повиноваться, но некоторых из них будто не было вообще. Даня посоветовала со знанием дела:

– Вы не торопитесь. Пальцами поделайте вот так, – она показала раскрытые ладошки, похлопала короткими, толстыми пальчиками, – потом головой покачайте. Постепенно разойдетесь…

Счастливый оправдывался, поглаживая дочь по голове:

– Девчонка, несмышленыш. К тому же приняла вас не знаю за кого.

– За врага, – пояснила она.

– А врагов мы не любим?

– Не любим, – баском подтвердила девчонка, – то есть вообще.

– Это тебе урок на будущее, – назидательно заметил отец, – не каждый, кто бродит в темноте вокруг дома, – враг.

– А зачем он тогда? – потребовала разъяснить девчонка.

– Возможно, просто замерз.

– А пистолет к чему? – продолжала придираться Даня.

Счастливый поперхнулся, но нашелся довольно быстро:

– Он его хотел на всякий случай достать, вдруг кто-то бродит в темноте вокруг него.

Даня, поразмыслив, заметила:

– Тогда это не мне, а ему надо перестать всех за врагов принимать.

– Он взрослый, ответственный человек, – твердо заявил папа. – Он разберется.

Она с серьезным видом кивнула.

– А вообще, это не к девчонке претензия, – продолжал Счастливый, – шприц Вестерман заряжала, и, поскольку для меня, то персонально расщедрилась. Лошадиная доза, чтобы наверняка свалить.

– К тому же внутримышечно, – вставила Даня, потупившись, – впитывается быстро.

– А что это вообще, наркотик? – просипел сыщик, выполняя предписанную пальчиковую гимнастику – о, заработало! Хотя бы рука поднялась. Теперь головой – туда-сюда. Наконец, с чувством победителя он сумел дотянуться и дотронуться и до места инъекции, на котором и следа уже укола не было, даже шишки.

«Ловко. Я так понимаю, что таким образом и обездвиживали бугаев – аккуратно и без видимых следов. Мерецко мог просто не обратить внимания на Даню – мало ли что за малявка путается под ногами, Илясов так не ожидал подобной подляны, ну а Марин, не тем будет помянут, судя по позе и отсутствию штанов… ну и поделом ему».

Даниил проверил у Гурова пульс, извинившись, глянул зрачки:

– Инсулин. Очень сильно у вас сахар упал, потому и потеря ориентации, помутнение сознания. Не тошнит? Голова на месте, не кружится?

– Нет, уже нет.

– Тогда пора потихоньку перебираться на этот вот диванчик. Давайте руки.

Счастливый помог Гурову подняться и перейти на указанное место. «Диванчик» – видавшая виды, местами продавленная софа, но под чистым покрывалом, сглаживающим ее бугристый характер, – жалобно скрипнул под Гуровым, однако со второй попытки удалось сесть относительно вертикально.

Веранда, примерно три на шесть, была чисто убрана и приспособлена не только под постоянное проживание, но и для дружеских посиделок. Впрочем, почему-то на столе и следа бокалов не было. Присутствовали лишь три чайные чашки, конфеты, коробка с сахаром, заварочный чайник, а также почему-то неизвестно для чего несколько листков бумаги и массивная перьевая ручка.

«Паркер», родной, с золотым пером, – определил Гуров, – ай да Стас…»

Он придвинул к себе листочки, которые оказались покрыты массой набросков, деталей, а на одном красовался невероятный портрет.

С первого взгляда казалось, что на листке изображена птица, нечто вроде полярной совы. Каждое перышко было детально прорисовано, и казалось, что в каждом сокрыта некая тайна, сакральное послание. Их хотелось изучать и изучать. Но глаза были еще примечательнее: огромные, сумрачные, в них читались одновременно и насмешка, и мудрость, они как будто вопрошали: «Ты в самом деле уверен, человечек, что знаешь все о жизни, о себе, о людях?» Однако, как следует всмотревшись, Гуров с удивлением и не без восхищения разглядел, что изображена на портрете на самом деле Мария.

Сам автор не без удовольствия наблюдал за реакцией сыщика на его работу:

– Я предлагал вот этот вариант, и вот этот, – пояснил Счастливый, показывая поочередно наброски с тигровой лилией, змеей, водопадом, – но мне было сказано идти к черту и не умничать. А я не против, сова тоже хороша.

Рисунок поражал красотой, точностью линий, притягивал взгляд и даже как-то завораживал.

«Аж голова кругом идет», – Гуров потер ноющий висок.

– Сейчас бы вам хорошо коньяку… – заметил Даниил.

– Папа! – пробасила Даня с укором.

Счастливый с комическим видом развел руками, извиняясь:

– Вот таким нехитрым образом мы и одолели тягу к спиртному. Врачи, бедные, столько лет старались, а довольно было просто пригрозить. Посулила прирезать, если хоть раз притронусь. Пришлось послушаться.

– Интересный метод, – рассмеялась Мария, наполняя кружки чаем, все еще бледная, но уже более похожая на себя, нежели на памятник себе. – Ничего, обойдется господин полковник без спиртного, тем более еще работать. Вот, чаю сладкого попей. – Она сунула мужу в руки кружку. – На какое время трансляция назначена, Данилушка?

Последнее слово было произнесено явно с подтекстом, Гуров, несмотря на благодушное настроение, снова ощутил потребность кое-кого если не пристрелить, то придушить. Мария, отвернувшись от Счастливого и его дочери, тайком состроила ему рожицу.

Даниил глянул на часы на стене:

– Начало на семь тридцать назначили. За час надо бы управиться.

– Почему именно за час? – поинтересовалась Мария.

– В двадцать сорок пять «Смешарики», Данечка не пропускает.

– Нельзя, – подчеркнула девчонка, покосившись на отца, придвинула к себе коробку и выудила из нее кусок сахару. – Сегодня философская серия, «Ежик в туманности»…

«Удивительный ребенок, – подумал Лев Иванович, осторожно рассматривая девочку. – Прямо светится вся, как про таких говорят, солнечный ребенок. Неужели это и есть тот самый хладнокровный убийца, мастер Даня из преисподней, адский скорняк… вот эта крошка, поедающая сахар, ластящаяся к отцу, своими – вот этими небольшими ручками, – творила ужасные дела? Ну, ладно. Судя по всему, она все-таки недоразвитая, хотя и с физикой, и с реакцией все у нее в порядке. А вот какой дрянью надо быть, чтобы ребенка толкать на такие дела – совершенно не понимаю… И, главное дело, ради чего?»

– А ну-ка хватит, – тихо, но твердо заметил Счастливый, постукивая пальцем по столу. – Четвертый кусок пошел.

– Второй! – возмутилась девчонка. – Тетя Маша!

– Даня, четвертый, папа не врет, – заметила Мария, совершенно не реагируя на то возмутительное обращение. – В самом деле, зубки испортишь.

– А, тогда конечно, – смирилась девчонка, кладя один кусок сахара на место, в коробку, второй все-таки отправляя в карман. – Большое несчастье, когда у людей зубки больные.

Счастливый посмотрел на часы:

– Лев Иванович, если вы себя нормально ощущаете, пора собираться. Надо же еще подготовить вашу технику для приема сигнала трансляции. Раз уж у нас есть машина, предлагаю поспешить в город. Тут связь все-таки не очень стабильная. Мы как раз успеем куда-нибудь поближе к отделению приставов. Вдруг она передумает и решит устроить какую-нибудь каверзу.

– Там Крячко, – заметил Гуров.

– Тем более.

– Что, за него беспокоишься?

– И за него тоже. Все равно, лучше нам поближе к ней быть. Во избежание недоразумений.

– В самом деле, поехали, – поторопила Мария.

– А гамбургер? – упирая на «р», требовательно осведомилась Даня.

– Само собой, и газировку, – согласилась Мария. – Отлично, мы вам ни к чему, потому нас тогда у «Мака» высадите…

Глава 23

– Что, уже явку с повинной пишете? – едко осведомился Крячко.

– Составляю план выступления, – огрызнулась Вестерман, заканчивая делать пометки на листе бумаги. – Надо говорить кратко и по делу, а то ваш допотопный агрегат сядет раньше времени или память закончится. Ну, настроили? Куда прикажете смотреть?

– Куда угодно, мне лично плевать, – нагрубил Станислав.

Он был очень зол и занят освоением технической стороны вопроса, но не мог не заметить, как эта змеюка нет-нет да покосится – то на него, то в зеркало.

«Хороша, конечно, стерва глазастая, – усмехнулся про себя Крячко, – ишь ты, как стреляет… только вот трусит-то как очевидно, трусит и огрызается, точь-в-точь крыса, загнанная в угол. О, точно! Даже носик такой остренький, того и гляди усы зашевелятся. А мыслительный-то процесс какой активный, прям бегущая строка поперек физиономии».

Шок прошел, теперь Зоя держалась спокойно, с вызовом и высокомерным недоумением. Сначала Вестерман попыталась изобразить полное непонимание того, о чем идет речь, потом, практически без перехода, отказалась разговаривать с Крячко, ссылаясь на то, что общалась с Гуровым.

– Перестаньте паясничать, – задушевно посоветовал Станислав, искренне жалея, что перед ним не мужчина, а то бы как следует врезал. – В настоящий момент полковник Гуров реализует спецоперацию по установлению местонахождения вашей дочери. Выслушать подробности и я могу.

– Если он осуществляет, значит, я могу не рассказывать? – едко осведомилась Вестерман. – Может, такой суперсыскарь сам все найдет и разрулит ситуацию?

«Ужом вьется, зараза», – подумал Крячко, но ответил, как и положено, вежливо и корректно:

– Можете молчать. В таком случае я собираю манатки и удаляюсь. Однако не исключено, что при таком раскладе операция не увенчается успехом, и тогда извольте сами разбираться со своим маньяком. Как говорится: вот убьют, тогда придете. Как вам такой вариант развития событий?

Атмосфера в кабинете моментально изменилась, Зоя трагично прошептала, хрустя пальчиками:

– Как вы можете быть так жестоки? Вы же сами наверняка отец!

Будучи примерно одного с ним роста, она как-то умудрялась смотреть на Крячко снизу вверх, умоляюще, сжимая побелевшие кулачки, и ее прекрасные синие глаза наливались чистыми материнскими слезами.

– Милая, это фокус для дебилов, – заметил Станислав Васильевич с укоризной. – Ну? Будет разговор или я пошел?

Слезы моментально втянулись обратно, губы перестали трястись и сжались в нитку, и ее голос зазвучал жестко и даже повелительно:

– Никуда вы не пойдете. Время восемнадцать пятьдесят пять. До начала трансляции пятьдесят пять минут.

– Я за понятыми, – сообщил он.

– Кем-кем? – тотчас прицепилась она.

– Хорошо, свидетелями вашего повествования, – поправился Станислав, закатывая глаза, – не цепляйтесь к словам, время-то идет.

Стоило ему выйти из кабинета и начать спускаться по лестнице, Вестерман немедленно набрала номер телефона и произнесла лишь одно слово: «Подходите».

«Шесть пятьдесят пять, а вот куда тут? – недовольно размышлял Крячко, оглядывая полупустую улицу. – Где мне этих «свидетелей» брать? Не носиться же по домам: тук-тук! Вам чертовски фартануло, мы рады пригласить вас свидетелями, сейчас ваша драгоценная Вестерманиха каяться будет…»

Впрочем, переживать пришлось недолго. На улице показались аж две пары совершенно свободных, ничем не занятых прохожих, шедшие навстречу друг другу: муж с женой и две приятельницы с продуктовыми сумками.

Станислав колебался недолго, выбрал женщин:

– Здравствуйте, красавицы, вы сейчас не сильно заняты?

– Для такого видного и вежливого мужчины свободны всегда, – бойко ответила одна, средних лет, симпатичная, но из тех, кого называют хабалками.

Вторая лишь фыркнула. Своим внешним видом, особенно ростом, она навевала ассоциации то ли с железной бабой, то ли с Лихом Одноглазым, тем более что косая челка у нее в самом деле прикрывала одно око.

– Если у вас имеется часик свободного времени, – изысканно начал Станислав, – не могли бы вы потратить его на самое что ни на есть благое дело?

– А что делать-то надо? – осведомилась Лихо, уяснив, о чем толкует новый знакомый.

– Вот только подняться в кабинет и посидеть спокойненько на стульях. Просто посмотреть и послушать.

Женщины быстро переглянулись.

– А будет не скучно? – спросила бойкая.

Станислав, почесав в затылке, выдвинул предположение, что вряд ли.

– Впрочем, я могу вам тортик купить, чтобы не просто так сидеть.

– Не, мы после шести не едим, – сообщила бойкая. – Ведите нас, таинственный незнакомец!

Тетки оказались понятливыми и толковыми. Не задавая лишних вопросов, прошли и в здание, и в помещение, вытерли ноги, вежливо поздоровались с Зоей…

– Вы знакомы? – мимоходом осведомился Крячко.

Бойкая лишь полными плечами повела.

– Конечно, тут не столица, – поведала она, вешая пальто на крючок. – Тут все друг друга знают. Куда садиться? Что слушать?

– Сейчас все объясню, – пообещал Крячко, возвращаясь к технической стороне предполагаемой трансляции.

«Вот чертовы высокие технологии. Что может проще быть – взять видеокамеру, да пусть хотя бы на том же телефоне… нет, обязательно тебе трансляцию, «Телеграм» ему подавай. Знать бы еще, как эта штука запускается…»

Вестерманиха, которая все это время спокойно копалась в ноутбуке, подала голос:

– Поторопитесь, Станислав Васильевич, мы же не можем понятых держать тут до ночи.

– Тут нет понятых, забыли? – напомнил он желчно. – И, кстати, это вы их должны упрашивать, чтобы они остались. Я-то их не держу, свидетели вам нужны.

– Мы никуда не спешим, – произнесла молчаливая Лихо.

Бойкая же притихла и сидела смирно, положив руки на колени, готовая выполнять инструкции.

Крячко, соображая, на какую кнопку давить, чтобы начать видеозвонок, не заметил взглядов, которыми обменялись хозяйка кабинета и молчаливая тетка из первых встречных на улице.

– Что у вас там? – спросила Лихо. – Настроить не можете?

– Да, видите ли, понять не могу, как эта телега работает. Надо, чтобы видео транслировалось, – пояснил Станислав, переводя дух.

Та предложила:

– Давайте помогу, завсегда со своими стариками по этой штуке общаюсь, чтобы на межгород не тратиться.

Лихо в самом деле разбиралось в технике, поскольку не прошло и пяти минут, как «Телеграм» был запущен, налажен, сам смартфон установлен на штатив, штатив торжественно водрузили на стол.

– Семь двадцать девять, – подала голос Вестерман.

Продвинутая провинциалка быстро закончила настройку канала, подключила к сети и показала, какую кнопку нажимать.

Станислав поблагодарил за помощь и скомандовал:

– Свет, камера, мотор.

Сигнал пошел.

– Лева, прием.

– Да, слышу, спасибо, – отозвался Гуров, – все ок, сигнал отменный.

– Здравствуйте, Лев Иванович, – как ни в чем не бывало поприветствовала сыщика Зоя, как если бы они в кафе чаи гоняли.

– Добрый вечер, – слегка поклонился полковник, рассматривая историческую личность.

«Ничего себе приставы в провинции, таких только в кино снимать… А взгляд-то у красотки, ох и взгляд. Срисовывающий, запоминающий, прицельный, прямо как в оптический прицел смотрит», – подумал Лев Иванович, мотнул головой, отгоняя лишние мысли, и затем предложил повестку заседания:

– Ну-с, приступим, благословясь. Предлагаю начать со свободного рассказа, потом, если никто не возражает, будут заданы вопросы.

Зоя склонила голову в знак согласия:

– Возражений не имею.

– Та же история, – подтвердил Станислав Васильевич.

Вестерман взяла свой конспект:

– Настоящим я, Вестерман Зоя Аркадьевна, признаю, что реализовала убийство, то есть физическое уничтожение, трех лиц – Александра Мерецко, Святополка Марина и Дамира Илясова. После смерти таковых я, используя специальный инструмент и профессиональные навыки, произвела отделение фрагментов кожных покровов у трупов. Далее я изготавливала разнообразную кожгалантерею, используя для декорирования фрагменты кожных покровов Мерецко, Марина и Илясова, и реализовывала ее через площадку «Живые ремесла». Все.

«С самого начала все пошло не совсем так, как предполагалось, – подумал Гуров. – Какой же я осел! Может, она и ведьма, но мать все-таки. Какая мать чадушке алиби не создаст? Даже сам Ректор, и тот…»

– Негусто как-то, хотя лет на десять строгого режима хватит, – заметил Крячко. – А мотив?

– Будучи матерью-одиночкой, вынужденной без помощи второго родителя воспитывать дочь, я испытываю личную неприязнь к определенной социальной группе, – продекламировала Зоя, – а именно: к людям, отказывающимся от исполнения обязанности по материальному обеспечению собственных детей.

– Назовите цель ваших действий, – приказал Гуров.

Вестерман произнесла четко и внятно, с немалой долей наглости:

– Делала это для того, чтобы получить определенное вознаграждение. Средства были нужны на реабилитацию, а равно и операции дочери-инвалиду с синдромом Дауна.

– Иными словами, вы признаете, что осуществляли заказные убийства с благородной целью? Точнее, из личной корысти.

– Ну, называйте как хотите. Да, признаю, – с презрением сказала Вестерман.

– Вы утверждаете, что действовали в одиночку?

– Да.

– Самостоятельно?

– Да.

«В конце концов, какая мне-то разница? – соображал Гуров. – Пусть выгораживает дочку, это вполне по-человечески. Девчонка-то еще не потерянная для общества, возможно, что все произошедшее не отразится на ней никак. А то что же: детская комната, психологи… сразу помогут осознать, какое она чудовище, она и запомнит. И так небось мамаша приучила к мысли, что «мы с тобой против всего мира». Приятно, что хоть капля порядочности в ней осталась, не законченная фрау Кох…»

– Вы раскаиваетесь в содеянном?

Зоя скривила красивые губы:

– Конечно, нет. Не раскаиваюсь.

– Вы говорили, что реализовывали свою… так сказать, продукцию. Назовите имена покупателей.

– Имена называть я отказываюсь.

– По каким причинам, с чьей помощью в документы патологоанатомических исследований вносились некорректные причины смерти?

– Почему же некорректные? – колко парировала Вестерман. – Эксгумируйте и убедитесь сами: Мерецко на самом деле скончался от инсульта, Марин – от оторвавшегося тромба, Илясов – от инфаркта. Каждый организм индивидуально реагирует на гипогликемию, то есть резкое падение глюкозы в крови.

– Вызванного?..

Она усмехнулась и принялась излагать, точно читая лекцию в школе для диабетиков:

– Внутримышечное введение инсулина длительного действия. Поскольку этот препарат разработан для подкожного введения, для более постепенного усваивания и плавной коррекции уровня сахара в крови, то при введении в мышцу всасывание происходит быстрее. Уровень глюкозы падает довольно быстро, особенно при превышении дозы. Передозировка инсулина и у здорового человека может сопровождаться комой, помутнением сознания или его потерей.

«Это правда, еще как вызывает. До сих пор в голове вата. Да, правильно говорят, все есть яд и все лекарство, дело в дозе».

Вестерман скривила губы и закончила:

– Ну а если в этот момент кому-то придет в голову сделать повторную инъекцию, то летальный исход практически гарантирован.

– Откуда у вас эти опасные лекарства?

Зоя удивленно подняла брови:

– Что значит – откуда? Инсулин продается без рецепта, в аптеках, в специализированных магазинах. Лично мне выписывается бесплатно, по жизненным показателям, как инвалиду с соответствующим заболеванием.

«Прекрасно устроилась. За счет государства свое здоровье поправляет, а заодно и благосостояние. Умеют люди устраиваться», – подивился Крячко подобной предприимчивости судебного пристава и задал следующий вопрос:

– Каким образом вам удавалось входить в доверие к этим людям настолько, чтобы создать условия для инъекции?

– Слово волшебное знаю, – немедленно ответила Вестерман, чуть заметно усмехнувшись, – личное обаяние.

– Хорошо. Вы можете описать фрагменты кожных покровов, которые вы, по вашему утверждению, удаляли с трупов? Опишите эти фрагменты.

– Мерецко: татуировка на животе, два слова по-английски, «фоллоу ми». Марин: свастика с правой стороны черепа. Родимое пятно у Илясова на…

– Спасибо, хватит. Еще раз: вы утверждаете, что убивали лично?

– Да.

– В одиночку?

– Да.

– Сообщников назвать отказываетесь?

– У меня не было сообщников.

– А кто такой мастер Даня, от имени которого поступали заказы?

– Это мой псевдоним, никнейм на площадке «Живых ремесел», хоть у них запрашивайте, – быстро ответила Зоя.

– Хорошо. Вы принимали заказ на убийство гражданина Счастливого Даниила Олеговича?

– Нет, это я отрицаю. Еще какие-нибудь вопросы будут? – вежливо осведомилась Вестерман.

Установилось молчание.

Гуров обдумывал дальнейшие действия, а Станислав Васильевич, глянув на рабочий стол, обратил внимание на две рамки. В одной было фото симпатичной, пусть и странноватой, девочки, прямо куколки, над которой как будто кто-то зло подшутил, лишив ее детского выражения на личике. «Такие только в фильмах ужасов показывать или про войну», – подумалось ему.

Тут же стояло второе фото, точнее, рисунок, оправленный в рамку, по стилю очень схожий с тем, что висит на стене у Лилии. Только изображает не Кармен, а исключительно поганую крысу, стоящую на задних лапах, как хомо сапиенс, в пиратском платке на голове, в рваном мундире, с кривым мечом. Одной лапой она опиралась на человеческий череп и скалила зубы. И при этом, несмотря на прямо-таки зоологическую точность изображения, в мордочке крысы с легкостью угадывались тонкие черты лица главы райотдела судебных приставов.

– И зачем такую похабщину на столе держать? – с омерзением спросил он.

Вестерман, проследив направление его взгляда, вспыхнула и опустила рисунок лицом вниз.

– Всегда полезно со стороны на себя глянуть. Не ваше дело. Еще вопросы будут?

– У меня нет. Лев Иванович?

– У меня тоже. Оформляем, Зоя Аркадьевна?

– Делайте, что хотите, – отмахнулась она.

– Оформляем.

– У меня все. – Гуров дал отбой.

Некоторое время он сидел, откинувшись на подголовник кресла, прикрыв глаза, переваривая все увиденное и услышанное, затем позвонил Марии:

– Ну как, вы все там же?

– В «Маке», – отрапортовала она, – поглощаем отменно вредную еду, заливая литрами газировки. Ребенок говорить не может, но передает привет и осведомляется, где папа.

– Понятия не имею, – улыбнулся Гуров. – Где-то здесь крутился, теперь отошел куда-то. Будем надеяться, что не насовсем, второй раз я его искать не собираюсь. Умаялся. Закажите и мне газировки, сейчас к вам подъеду.

Через некоторое время девочки, благоухая кетчупом и картошкой, уселись в машину. Даня, дожевывая какой-то харч, уселась на заднем сиденье. Мария, вручив мужу стакан и отобрав у него телефон, спросила вполголоса:

– Ну как захватывающая развязка, удалась?

– Все на себя взяла, – шепнул он, посапывая трубочкой.

– Ну, мама есть мама. Да и потом, вам же проще будет.

– Нам по-любому проще будет, не мы этим делом заниматься будем…

– На «Смешариков»-то, как, успеваем? – спросила Даня. Она уже уничтожила свою порцию вредного фаст-фуда и, ерзая на сиденье, жаждала продолжения банкета.

«Еще совсем малявка. Какой там одиннадцать, ей по развитию лет семь-восемь, – подумалось Гурову. – И что у нее в голове-то, после случившегося. Хорошо еще, если все пройдет без последствий. Наверное, психологи с подобной проблемой как-то работают. Ай да Зоя Аркадьевна…»

– Сейчас, погоди. Лева, – подала голос Мария, роясь в телефоне, – где в твоей помойке файлы записи с экрана? Ни черта не понимаю.

– Что-что где у меня? – переспросил он рассеянно, приканчивая напиток и аккуратно складывая стакан.

– Файлы, говорю, записи с экрана…

Мария оторвала взгляд от телефона, подняла на мужа испуганные глаза:

– Лева, не мистифицируй меня. Ты что, ничего не записывал?!

Лев Иванович молча покачал головой.

– Тогда какого же… – Мария, одарив его красноречивым взглядом, с обреченным видом вздохнула и протянула телефон Дане:

– На, малышка, смотри своих «Смешариков». Ты с настройкой-то справишься?

– А то нет! – отозвалась та, с энтузиазмом принимаясь за дело.

– Надеюсь, Станислав оказался умнее. Гуров, ты феноменальный идиот, – сквозь зубы процедила Мария.

– Зоя Аркадьевна, приступим, – пригласил Крячко, потирая руки. – Вам бумажки хватит али сбегать куда?

По окончании трансляции Зоя Вестерман вот уже минут двадцать как ни в чем не бывало прибиралась на столе, изучала документы. И, вообще, вела себя так, будто не наговорила только что себе лет на десять-двадцать, а в очередной раз со скромной гордостью поведала о своих трудовых успехах городу и миру.

Она подняла на него чистые холодные глаза:

– Простите, Станислав Васильевич, вы что-то сказали?

– Бумагу, – повторил он. – Вы явку с повинной на чем писать будете, на бересте?

Зоя продолжала взирать на него, только теперь во взгляде появилось не только недоумение, но и толика сочувствия. Проще говоря, смотрела на него, как на милого, но слабоумного ребенка:

– Станислав Васильевич, вы либо с кем-то меня путаете, либо перетрудились. Шутку с вашей стороны исключаю, поскольку время все-таки позднее. Если у вас все, попрошу освободить кабинет. Пора закрываться и сдавать охрану помещения на пульт.

– Да, и нам пора уж, сегодня двадцатая серия, – заметила бойкая.

Вторая молча кивнула, и обе женщины, встав и вежливо сказав: «До свидания», направились к выходу.

– Ну-ка, стойте, девочки, – приказал Крячко, лихорадочно соображая, что за ералаш тут происходит.

И тут его осенило. Обливаясь холодным потом, он снял со штатива телефон и принялся судорожно копаться в файлах…

«Вот стерва», – скрипнул он зубами, проклиная и себя, и все гаджеты мира. Крячко сделал вид, что изучает несуществующую запись, но тотчас бросил это дело, осознав, что присутствующие в кабинете смотрят на него с откровенной издевкой.

– Это ничего не меняет, – пробормотал он, пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре. – Вы, как очевидцы, должны представить адреса, телефоны, завтра вы будете вызваны официально для дачи показаний…

И бойкая, и стерва-молчаливая продолжали хранить молчание. Обе кошелки уставились на него, как на мумию в музее, только у молчаливой уголок рта подергивался, что с учетом ее темперамента можно было принять за гомерический хохот. «Отсмеявшись», она осведомилась, глядя одним глазом:

– Каких показаний?

– Что показывать-то будем? А вы забавник, – юмористически осведомилась другая.

– Надо так понимать, что вы ничего не видели и не слышали? – просто на всякий случай уточнил Станислав.

– Конечно, все видели, слышали, – кивнула Лихо, – очень интересно. Где показывать будут?

– Что показывать?

– Ну как, это у вас для тик-тока или, там, ютьюба? Занимательная штука получится.

– Да прекращайте же, – повысил голос полковник, но бойкая его оборвала:

– Мы не глухие, не слепые, все видим, все слышим, и что вопить-то, как в лесу?

– Вот вы, дорогой товарищ, видимо, не слышите, – укоризненно сказала Лихо, – вам русским языком говорят: закрываемся, а вы все мимо ушей пропускаете.

– Ну вот и славно. – Вестерман встала, привела в порядок прическу и достала из шкафа пальто. – Прошу вас, Станислав Васильевич. – Она проследовала через кабинет и встала в дверях приемной, предлагая жестом покинуть помещение…

– Здравствуй, Зоенька! – ласково сказал Счастливый, аккуратно перехватывая ручку женщины и заводя ее за спину. – Очень хорошая слышимость из этой приемной, я еще тогда заметил. Хорошо, что входную дверь смазали, даже не скрипнула.

Продолжая удерживать Зою, он бережно, но быстро провел ее обратно в кабинет и усадил в кресло, после чего вежливо поклонился Крячко:

– Станиславу Васильевичу – мое почтение.

– Жив, значит. – Сыщик пожал протянутую ему свободную руку. – Рад видеть. Шарф-то где?

– Бережно хранится, пересыпанный лавандой, так и передайте Лилечке Ивановне, – дружелюбно сообщил Счастливый, оглядываясь: – О, смотрю, и девочки подтянулись. Приветствую, Аленушка, здравствуй, Аннушка. Что, этих двух вот совершенно случайно на улице встретили? – Счастливый, как будто так и надо, взял со стола телефон Зои. – Ну конечно. Вот и Анечкин телефончик в последних вызовах.

Бойкая, сбросив вид своей в доску веселушки, скрежетнула зубами и со свистом втянула воздух, Аня Халтуро, сдув челку, флегматично пожала плечами:

– Ну, допустим, и что с того? Тебе-то что за дело? Ты-то тут с какого боку?

– Я-то? – весело осведомился Счастливый. – С самого непосредственного. Я в такой ситуации неоднократно бывал, наблатыкался. А ты, если не хочешь, чтобы я устроил тебе бенефис с переодеваниями в полосатое, молчи в тряпочку. И делай, что говорят.

– У тебя подтвержденный диагноз? – спросил Крячко, продолжая соображать, как выходить из положения.

– Наверняка где-то засветился, – совершенно без обиды ответил Счастливый, – так что как свидетель я полное фуфло, особенно если адвокат попадется хороший. Но есть кой-чего получше. – Он помахал в воздухе своим телефоном. – Я запись-то продублировал. Дай, думаю, на всякий случай подстрахую вас, лишним не будет. Сами видите, как они тут лихо дела обтяпывают, прямо заговор молчания. Итак, Аленушка-Аннушка, набросайте-ка для господина полковника контакты и ФИО, да без глупостей.

– Может, тебе еще на чистых листках расписаться? – попыталась выступить Алена.

– Не переживай, сам подделаю, надо будет. Или вон Аннушку попрошу, ей не привыкать.

– Короче, дамы, закончили базар, – посоветовал Станислав, потеряв терпение. Вся эта говорильня, на его взгляд, никакого отношения к делу не имела. – Иначе я вам мигом проблемы обеспечу. Я не этот интеллигент-ботаник, миндальничать не привык.

Записав свои данные на листке, обе женщины быстро и беззвучно ретировались.

– Ну-с, с сантиментами закончили, крысы разбежались, осталось вызвать карету, – констатировал Станислав.

Зоя, все это время молчавшая, процедила сквозь зубы, сверля взглядом ненавистное ей существо:

– Когда ж ты сдохнешь-то наконец…

Глаза ее сузились, верхняя губа поползла вверх, обнажая белые зубы, наманикюренные пальцы сжимались и разжимались, даже волосы как будто встали дыбом. Станислав сморгнул и отвернулся: «Фу-ты, ну главная-то, чумная крыса осталась. Прямо вылитая, эва как скалится… Как он с нею дела имел? Смелый мужик».

– Ладно крыситься-то, давай ручонки, не стесняйся, – предложил Крячко.

Зоя молча встала с кресла, протянула ладони. Защелкнув на тонких запястьях наручники, Станислав набрал номер телефона Гурова:

– Лева, ну мы вроде бы готовы. Да-а-а-а? Иди ты, тоже облажался?! Поздравляю. Да, скандалит-обзывается, слышу… нет, все в порядке, наш доктор наук все порешал. Сейчас вызовем, ага… а шут его знает, что у них есть… Нет-нет, давай попозже, девчонке-то зачем это видеть.

Счастливый подергал Крячко за рукав.

– Станислав Васильевич, мне бы вот эту на пару слов, – он рукой указал на Зою.

Крячко с подозрением глянул на него, сказал: «Сейчас перезвоню», – и ехидно спросил:

– Что, ностальгия замучила?

– Что-то вроде того, – застенчиво улыбаясь, признался Даниил. – Не чужие все-таки.

– Смотри, без глупостей и жестов, – предупредил полковник, грозя пальцем. – А главное – телефоны отдавайте сюда. Я теперь никого наедине с мобильниками не оставлю.

– Хорошо, – легко согласился Счастливый.

– И еще, – продолжал Стас, – имей в виду, в коридор я не выйду, и не упрашивай. В приемной буду.

– Не вопрос, рекомендую, там очень удобное игровое кресло.

Крячко, еще раз смерив Даниила подозрительным взором и покачав головой, все-таки вышел. Было слышно, как он ворчит, регулирует спинку сиденья, ерзает, поудобнее устраиваясь в кресле.

Зоя по-прежнему стояла спокойно, упрямо глядя в пол, лишь было видно, как по изящным скулам ходят желваки, выдающие внутреннее напряжение. Даниил, присев, по своему обыкновению, на край стола – Вестерман всю передернуло, – и растерев бедро, передвинул женщину, как стул, ближе к себе, взял ее за подбородок.

– На меня смотри, – заговорил он тихо, но отчетливо, чтобы было слышно и в приемной, – и не скрипи зубами, еще пригодятся, а мне это пофигу. Сама бы и убивала – я бы и слова не сказал. Девочку зачем втянула, дрянь ты эдакая? В глаза гляди, говорю.

Она молчала, отводя взгляд, и ее уши начали постепенно розоветь.

Счастливый вздохнул, взял со стола листок бумаги, достал распрекрасный свой «Паркер» и принялся быстро писать:

«Ты себе букет насобирала лет на двадцать. Сейчас повезут в СИЗО. Завтра я в загс…»

– Что?! – крикнула Зоя. – Ты, падла, ты с этой… близнецы-девочки? Ах ты…

Последовал залп самых отборных ругательств, которые Счастливый терпеливо выслушал, кивнул, сказал:

– Надо же, и эта туда же, – и продолжил писать:

«Как выясню, в каком ты СИЗО, я к тебе приеду».

На ее лице бешенство сменилось недоумением:

– Что за…

Он жестом изобразил: «Захлопнись» и быстро продолжил строчить:

«Распишемся. Я, как муж, показания давать не буду. Теперь насчет записи. Скажешь: стресс, самооговор. Изменишь показания, покаешься, поплачешь. Трудное детство, недостаток витаминов. Общ. полезная деятельность, благотвор., международное признание, права человека».

– Поняла?

Она молча кивнула.

Даниил аккуратно и бесшумно сложил бумагу в несколько раз, спрятал во внутренний карман, произнес громче и отчетливей:

– Теперь главное. Попробуешь пойти в отказ – Даню больше не увидишь. Со своей стороны обещаю, что буду делать все, чтобы вы продолжали общаться. Слова плохого о тебе ей не скажу, надеюсь, что это будет взаимно. Поняла?

Она кивнула снова, потом глухо спросила:

– Как же ты ей расскажешь обо всем… ну об этом, да так, чтобы слова плохого про меня не сказать.

– Это уже мое дело, персональное, – оборвал Даниил Зою. – У меня все.

Счастливый встал со стола и двинулся было к выходу, но она вдруг уткнулась ему в плечо и разрыдалась. Поколебавшись, он все-таки обнял женщину, приговаривая какие-то глупые, но утешительные слова.

Подняв глаза, увидел Крячко, который выглядывал из приемной. Он крутил пальцем у виска, но на его лице читалось неподдельное уважение, каким нередко благодарный зритель одаривает укротителя свирепых тигров.

Глава 24

После того как Зоя отбыла навстречу своей новой жизни, они дождались приезда Гурова и девочек.

– Сейчас куда отправимся? – спросил Крячко, позевывая. – Прошу прощения. После таких русских горок в сон клонит.

– Что такое «русские горки»? – спросила Даня.

– Это аттракцион такой, садишься на такие санки и с горы на гору летаешь, – пояснил Станислав Васильевич. Он без труда узнал девочку с фото, только теперь у нее не было такого вида, как будто ее сначала выкопали из могилы, накрасили и лишь после этого запечатлели.

– Наверное, надо девчонке какие-нибудь вещи прихватить, – заметила Мария, – а то даже на смену ничего нет.

– Да фигня, – отмахнулась Даня.

– Нет, вещи-то нужны, хотя бы смена. Давайте отвезу куда надо? – предложил Станислав.

– Давай, – согласилась девчонка, беря его за руку и ведя к машине.

– Я с вами тогда, на всякий случай, – вызвался Счастливый. – Лев Иванович, вы, если желаете, можете вернуться на дачу. Или хотите сразу в Москву?

– Честно говоря, мне бы уже отдохнуть, – призналась Мария, потягиваясь и зевая. – Я лично утомилась и перенервничала.

– Да я тоже не прочь до утра отложить разъезды, – согласился Гуров.

Даниил отдал им ключи. Разъехались.

Следуя указаниям Дани, Крячко притормозил у проходной коттеджного поселка под вдохновляющим названием «Мечтай!». В любом случае, об охране, вопросах «откуда-куда-зачем?», пропусках и прочих атрибутах элитарности можно было помечтать. Беспрепятственно проникнув на территорию, они прошли еще немного, до конца аллеи из построенных и неосвещенных коттеджей, в единственный дом, над входом которого горел фонарь.

– Мы недавно переехали, – пояснила Даня. – Так что пока во всем поселке одни мы.

Девчонка открыла дверь, взяв ключ под ковриком, и пригласила внутрь.

В доме было тепло, просторно и свободно. Стояли нераспакованные коробки. Сиял кристальной чистотой нехоженый пол, дружелюбно поблескивал новехонький кухонный угол.

– Неплохо тут, – заметил Крячко, оглядываясь. – С выдумкой и вкусом.

– Да, в самом деле, – пробормотал Даниил. – Станислав Васильевич, вы давайте сами тут разбирайтесь, а я, от греха подальше… на радостях да от переживаний как бы не сорваться.

Крячко поймал его тоскливый взгляд, направленный на барную стойку и призывно мерцающие бокалы, и охотно согласился:

– Отправляйся-ка в машину, а то пристегнись на всякий случай.

Прибежала Даня с уже собранным рюкзаком.

– О, а папа где?

– Да он в машине ждет.

– Ну и ладно. Тогда пойдем, я тебе тут все покажу.

Девчонка, проникнувшись к Крячко симпатией и доверием, ухватила его за руку и повела путешествовать по дому.

Да, тут было на что посмотреть.

Гостю показали свою комнату, комнату мамы, комнату для гостей, комнату для других гостей и комнату, если двух других будет мало – все, кроме двух вышеназванных, были обставлены, но необитаемы.

Комната самой Дани была чисто прибрана, каждая вещь явно была пристроена на свое собственное, особое место, и это особенно поразило Станислава, хорошо помнящего и свое детство, и детство собственных и всех знакомых чад. Его искреннее восхищение не осталось без внимания. Девчонка растаяла до такой степени, что подтащила к монструозному шкафу-купе, пообещав страшную тайну. Так и оказалось: задняя стенка шкафа скрывала вход в подвальное помещение.

– Пошли, пошли, не бойся, – торопила Даня.

Подземелье казалось обжитым еще лучше, нежели дом. Это было настоящее промышленное помещение, мастерская, снабженная мощными кондиционерами, с ярким, но не раздражающим, в целом грамотным освещением, с системой чанов и даже небольшим бассейном.

И тут было на что поглядеть – огромный верстак, во всю стену ножи, ножички и ножищи разнообразных форм, диковинные штуки и кожи на рамках, банки с загадочными жидкостями, кисти, кисточки и прочие инструменты. Все в идеальном порядке, блестящее, смазанное и красивое.

– Ничего себе, – подивился Станислав, поеживаясь. – Твоя мама кожевник?

– Она училась на кожевника и умеет выделывать кожи. И я тоже! – с гордостью заявила девчонка.

Взяв рамку с натянутым на нем куском кожи, она принялась обстоятельно объяснять, как она отмачивала, отколачивала, выделывала и творила еще какие-то загадочные операции, а Крячко одобрительно кивал.

– Отличная работа. Твоя?

– Нет, это еще от деда Аркадия осталось, – ответила Даня несколько туманно. – Но я тоже кое-что делала. Мама мне, конечно, помогает с материалом… а я умею не хуже ее делать вещи, и сама много зарабатываю, потому получилось исправить и нос, и глаза, и зубы выправить, вот! Я тебе вот еще что покажу…

Она нырнула под массивный стол и возникла вновь, бережно прижимая к груди череп. Сняв с него крышку, она с таинственным видом поманила гостя пальцем:

– Глянь-ка. А это моя копилка. Я ее с собой возьму…

Череп почти до самого края был наполнен мелочью.

– Это я сама насобирала, – с гордостью отметила Даня. – Всего-то за год!

– Ты молодец, – похвалил Станислав. – Давай и я тебе подарю кое-что.

Он достал пятисотку и с некоторым самодовольством вручил ребенку. Девочка обрадовалась:

– Вот спасибо! Ты не жадный!

– Ну что ты, – возразил Крячко. – Я очень жадный.

Даня подумала, поморщив лоб, потом заявила, что тогда еще лучше.

– Жадный, а подарки делаешь, работаешь над собой! В общем, молодец, – одобрила она и, открыв в стене замаскированный сейф, бережно положила купюру туда. – Такие бумажные деньги у меня здесь складываются.

Крячко опешил, уже который раз за этот день: бархатное нутро сейфа было прямо-таки набито новехонькими пухлыми пачками купюр в банковских упаковках.

– Слушай, – сказал он, – если ты собралась, может, поехали?

– Да, конечно, – заторопилась Даня. – Я только деньжат возьму. Надо же подарки купить.

– Папе?

– Папе, – повторила она, – и маме, когда мы к ней поедем. И дедушке…

– Аркадию? – переспросил Станислав.

– Не, ему-то зачем, ему уже не надо, – пожала Даня плечами. – Но у меня же еще дед Олег есть. Я его только один раз видела, и знаешь что?

– Что?

– Он мне не очень понравился.

– Неужели?

Даня изобразила нечто надутое, с вытаращенными глазами:

– Ну он какой-то важный… так и хочется его стукнуть.

«Как я тебя понимаю», – подумал Станислав и продолжил «допрос»:

– Но ты как, хотела бы, чтобы у тебя был дедушка?

По итогам напряженного размышления Даня признала, что хотела бы.

– Я обрадовалась, когда папа нашелся, а потом еще и тетя Маша. Пусть и не родная, зато добрая и хорошая. Как вот ты. Хорошо, когда у тебя не только мама, но и папа, и друзья… а если еще и дедушка будет. Мы с ним, может, и поладим.

Станислав, представив реакцию деда Олега на визит внучки, потер руки и с недостойным, но понятным злорадством подумал: «Все-таки поквитаюсь я с паном Ректором. Хотя бы так».

Глава 25

Потрескивали дрова в буржуйке, столбик ртути постепенно полз вниз, звезды на небе сияли все ярче. Даню пытались отправить спать, она возражала, что еще рано.

– Давайте колбаску порежу, – вызвалась девчонка, берясь за длинный блестящий нож.

Крячко, напрягая уже порядком натруженные глаза, зачарованно наблюдал, как Даня управляется с мясными деликатесами. Многие весьма неплохие ресторации были знакомы ему не хуже собственной кухни, но такой ловкости, какую проявляла Даня при обращении с ножом, ему видеть не приходилось нигде. Когда Даня шикарно метнула холодное оружие в мойку, на блюде цвели невиданные колбасные розы, распускались ветчинные чудо-цветы, трепетали от дыхания карпаччо-лианы. Вся операция с нарезкой заняла не более пяти минут.

– Все это здорово, но пора спать, – твердо заявил Счастливый. – Печеньку, молока – и на боковую.

– Так и быть, я тебе какую-нибудь сказку расскажу, – предложила Мария.

– Да-да, тетя Маша умеет, – подхватил муж, – прямо театр у микрофона.

– А ты страшные знаешь? – спросила Даня.

– Кучу! – заверила Мария, думая, что при должной адаптации для ушей ребенка что-нибудь из Эдгара По сойдет.

Когда спровадили дам с миром, Счастливый полез в погреб и достал оттуда коньяку, самогонки и сала. Сам, хотя и с сожалением, но твердо отказался.

– Только одно мне в этой истории непонятно, – признал Гуров, отпивая коньяку и закусывая нарезкой, которая прямо таяла во рту.

– Одно, – хмыкнул Станислав, катая по небу бодрящий напиток, – вечно ты… гений.

– В общем, Даня, ключница-то к чему?

Счастливый вздохнул:

– Ну как вам сказать, Лев Иванович. Тогда мне это показалось единственно возможной идеей. Теперь, здраво рассуждая, наверное, можно было бы и по-другому поступить. Но вы же хорошо успели узнать моего папулю?

– Ну, в целом, да.

– Он прекрасный человек, я всем ему в жизни обязан, но когда он обижается, то прямо умри все живое. И еще – он максималист и, как английский бульдог, существо на редкость беспристрастное. Достается всем. Если у него не сладилось с семейной жизнью – значит, весь мир бардак, все бабы – ну и далее по тексту. Если я один раз вызвал его недовольство – значит, я ему больше не сын, пока не приползу на коленях, ноги целовать не стану.

– В общем, я сделаю из тебя человека, даже если в процессе работы над тобой ты помрешь, – со знанием дела вставил Станислав.

– Точно подмечено. В общем, я просто не придумал ничего более умного, что бы его проняло. Взяли ключницу, напаяли на нее картинку, и Данечка под видом курьера отнесла подарок дедушке.

– Кстати, о картинке. Она-то откуда взялась? – спросил Крячко.

Счастливый показал на предплечье:

– Да отсюда и взялась.

Стянув с плеча тенниску, он показал зажившую рану: чуть вытянутую, прямоугольной формы, прикрытую лоскутом кожи, со швом по краю.

– Что-то неаккуратно прооперировали, – сглотнув, заметил Крячко.

– Ну как смог.

– Что значит… это ты что, сам? – с недоверием спросил Гуров.

Даниил, одевшись, пояснил:

– Да что там, велика беда. Под водкой и местной заморозкой… лидокаином. Пузырь заглотил, побрызгал – ну и ножом срезал. Видите, неровно получилось. Ну, назавтра, конечно, воспаление началось, правда, по стенам побегал, повыл-повыл – и все-таки пришлось в травмпункт ковылять.

– Что ж, не спрашивали, как тебя угораздило? Или наплел что?

– А, бросьте, – отмахнулся Даниил. – Кого это тут интересует? Кровью не харкаешь – вон из больницы. Не помню, наврал что-то. К печной трубе, что ли, пришкварился.

– Как же ты срезал, левой рукой?

– У меня обе одинаково работают, – пояснил Счастливый. – Папа не жалел денег на реабилитацию, за что большое ему спасибо.

– Да уж, спасибо ему преогромное, – проворчал Станислав, делая еще глоток коньяку. – Он вообще у тебя человек добрый и исключительно заботливый. Кстати, лечебницу-то свою любимую ты зачем запалил? Уж признайся, чего там.

– В самом деле, «Вектор-то Возрождения» за что? – поинтересовался Гуров. – Чем он тебе не угодил?

Счастливый усмехнулся и даже руки потер:

– Я ждал этого вопроса. Что могу сказать в свое оправдание, господа полковники? В целом только то, что когда в последний раз меня паковали – разумеется, по моей же просьбе, я не отрицаю, – то услыхал интересную вещь: мол, папа предписал держать меня там постоянно, вплоть до своего особого распоряжения. Ну а будет ли оно, это распоряжение – Бог весть. Он же ни на одну мою депешу так и не ответил.

– Упаси боже от таких пап, – пробормотал Крячко.

– Да уж, номер, – протянул Лев Иванович. – Понимаю тебя. Я смотрю, у пана Ректора и своя собственная мораль, и даже свой собственный Уголовный кодекс…

– Лев Иванович, так он и действующий УК-то сам писал, – напомнил Даниил, подкидывая поленце в печь. – В любом случае, мариноваться в состоянии овоща, ожидая, пока папа смилостивится и даст особое распоряжение, мне было неохота. Ну и когда выяснилось, что из лечебницы меня точно отпускать не собираются, пришлось организовать побег общественно опасным способом.

– А вот были бы жертвы?

– Честно признать, я тогда ни о чем подобном не думал, – сказал Счастливый, сокрушенно качая головой. – Я пребывал в полном амоке. Только и делал, что бегал по потолкам, только и думал о том, как бы свалить. Но, между прочим, соседа-то я растолкал… да и потом, если честно признаться, я был уверен, что и меня собираются грохнуть. В списках-то пациентов меня не было, так что все просто: укольчик и торфом прикопать. А уж как тут умеют подчищать да подмазывать – вы и сами уже видели.

– Да уж, пришлось.

– Добрался до этого дачного мегаполиса, нашел знакомых, которым в свое время помог кое-чем, – участковый, сами понимаете, – вот и пристроился присматривать за дачей на зимний период, заодно и сторожем. До того с воспалением легких провалялся, ибо продрог, как собака, пока лесами на шоссе выбирался, потом до дач топал. Ну а с Даней-то мы связь поддерживали.

– И как же тебе удалось втереться к ней в доверие? – с интересом спросил Гуров. Сам он не особо представлял, как это делается, интересовался на всякий случай, для общего развития.

– А мы же с ней и раньше встречались, – с нежностью ответил Даниил. – Но тогда дело гораздо хуже обстояло. Как вам сказать. Эстет я, вот и опозорился – глаза не те, нос не тот. Хотя, конечно, если бы вы ее видели…

– Да видели уж, – пробурчал Гуров.

– Где? – удивился Счастливый.

– Твой папа нам твои письма отдал, – не подумав, ответил Крячко и запнулся.

Даниил, впрочем, проглотил и это.

– Да, это мой папа… ну что ж, наверное, тогда так надо было поступить, – философски заметил он. – В общем, лишь постепенно до меня дошло, что смотреть-то в душу Дане надо. А она очень добрая, открытая, доверчивая девочка. Ну и пара конфет не помешала.

– Конфеты? – переспросил Гуров.

– Ну да, батончики. Уж очень она батончики любит. Понимаете, когда у мамы диабет, сладостей в доме не держат. В магазин лишний раз не пойдешь, чтобы не светиться, да и далеко от их как бы элитного поселка. В общем, подманил ребенка конфеткой, ну а потом как-то сдружились. Зойка не знала ничего.

– Смелый ты человек, – пробормотал Станислав, вспоминая экскурсию по особняку Вестерман.

– А вы ей тоже очень понравились, Станислав Васильевич, – улыбнулся Даниил, – я вижу. И, вообще, на самом деле она совершенно безобидное существо. Физически, как и многие детки с лишней хромосомой, она очень хорошо развита, а по уровню интеллектуального развития ей лет семь. Наивная. Ну вот мама ее и убедила, что за все в жизни надо платить, что надо быть красивой, как мама, – мама ведь тоже была уродиной, как и она…

– Такое говорить ребенку. Во сволочь, – пробормотал Станислав.

– В общем, убедила в том, что все это надо для того, чтобы сделать Даню обычной девочкой, чтобы у нее были друзья, – пропустив мимо ушей замечание Крячко, продолжил Счастливый. – Она очень привязана к людям, и умница, но кто смотрит на ум, если страшная? А тут синдром Дауна, простите, налицо, и вроде бы при родах накладывали щипцы, что ли… Пластика стоит дорого, не везде берутся делать малолетке. Ну а как подрихтовали все, что можно было, она уже не хотела заниматься этим делом. Она все грозилась сбежать ко мне, да я не разрешал: как тут прятаться-то вдвоем. А тут Мария с заказом…

– Кстати, про заказ-то ты как узнал? – как бы мимоходом осведомился Гуров.

– Как-как. Ревность бабская.

– То есть?

– А то и есть. Ревность!

– Слушай, объясни и не выпендривайся, – посоветовал Крячко, – не на семинаре, чай, наводящие вопросы задавать.

– Ну ревность же, – терпеливо повторил Счастливый. – Ничего я не выпендриваюсь. Мелкая… ну Данька сунула свой нос в мамкину переписку – и готово дело. Примчалась девчонка сюда на метле и закатила мне скандал! Форменная сцена ревности и бабьи слезы! Отвечай, мол, откуда у тебя еще дети, кроме меня! Еле успокоил, а то заказ Марии таки был бы выполнен…

– Не был бы, – поддразнил Гуров. – Она знаешь какая. Татуировки-то нет, не приняла бы халтуры.

– Точно, вот баран, – хмыкнул Даниил. – Не подумал об этом. Ну, а дальше все просто: Зойка послала Даню за деньгами за работу – она всегда так делала, к деньгам Вестерман старалась вообще не притрагиваться, банковские переводы не принимала, ни с кем не контактировала. Мы вместе с Даней за деньгами и отправились. По дороге как следует пообщались, Данечка заявила, что не собирается возвращаться к матери. Я стал себе голову ломать, как быть в такой ситуации. Ведь если она убежит из дому, мамаша на ноги поднимет весь район, а если еще и заявит, что я ребенка похитил… или того хуже… В общем, тут люди-то простые, педофила никто перевоспитывать не будет… И тут – нате! Вижу вашу супругу. Само собой, ее-то я сразу узнал, что сторожу целыми днями делать – сиди да телик смотри. Не передать, как мне было лестно с нею общаться.

– Да неужели? – Выяснилось, что восхваляемая особа уже украшает собой веранду. Плеснув себе согревающего, она внимательно слушала разговор мужчин.

Счастливый, поднявшись, галантно поцеловал Марии ручку:

– Что вы! До одра смертного не забуду. Прямо посреди пустого шоссе и заснеженного леса, посреди полной неразберихи и тупика – женщина редкостного самообладания и ума, красавица! Подъезжает к остановке и прямо в лоб вопрошает меня, смертного: куда едем, маньяки и садисты?

Станислав расхохотался. Гуров одарил жену красноречивым взглядом. Она скорчила ему гримасу и недовольно спросила:

– И что же я плохого-то сделала? Ну вот не позвони я тебе, Гуров, вы бы, господа сыскари, еще бы полгода сопли жевали. Как подступиться, да чтобы никого не подставить, да что скажет пан Ректор.

– Тут она нас уела, – с шутовским смирением заметил Крячко. – А, Лева?

Тот лишь хмыкнул.

– Где, я вас спрашиваю, быстрота реакции? Где натиск и революционная целесообразность? А так – пожалуйста, один звонок – и два воодушевленных полковника, причем один до такой степени воодушевленный, что у него аж пена с клыков падает.

– Лев Иванович, простите великодушно, – стал пояснять Даниил, – можете мне поверить, я предлагал вас дождаться, только ведь… – Он замолчал.

– Ну, цитируй, что затих, – подзадорила Мария Даниила. – Думаешь, Гуров не знает, что со мной не спорят? Ладно, так и быть, признаюсь. Я сказала, что больно надо мерзнуть на шоссе, поехали к вам, он нас сам найдет.

Гуров криво улыбнулся и допил коньяк.

– С одной стороны, мне лестно, что ты высоко ценишь мой профессионализм. С другой… обожаю, когда меня держат за дурака.

– Ничего, иногда полезно, – назидательно заметила жена. – В итоге все получилось отменно: Вестерманиха сама все тебе и рассказала, добровольно и с песней. А насчет дурака… дураков, точнее, то, что вы со Стасом тундра доверчивая и безрукая, то это извините. Даже вон Даня сообразил, что делать… – Теперь ее очередь пришла смутиться и замолчать.

– Продолжайте, продолжайте, – великодушно позволил Счастливый. – Псих, алкоголик, что ж на правду-то обижаться. Ну а то что по возвращении из туалета Данечка наткнулась… простите, Лев Иванович, на вас – это чистой воды случайность.

«Смейтесь, смейтесь. Еще немного – и сидеть бы мне по сто пятой часть вторая пункт «а». Пристрелил бы вас обоих, низкий поклон Дане за своевременное появление», – подумал Гуров, любезно улыбаясь.

– Все, я спать, – заторопилась Мария, как-то быстро допила коньяк и убежала.

– Вы комнату сами найдете? Тогда спокойной ночи, – вежливо попрощался Даниил.

Глава 26

Мария, пробиравшаяся в ранее показанную ей локацию мимо той, где расположилась на ночлег Даня, была остановлена сонным баском:

– Тетя Маша.

– Ты что не спишь, хулиганка? – изображая негодование, спросила Мария. Она вошла в комнату и присела на корточки рядом с кроватью девочки.

– Теть Маш, у меня вот какой вопрос. Как я без мамы-то буду?

«Начинается», – подумала Мария и, подавив панику, сказала спокойно и размеренно:

– Во-первых, ты будешь с папой. Он тебя очень любит и ни за что в обиду не даст.

– Это да, но мама…

– Во-вторых, – уверенно продолжала женщина, – никуда мама не денется. Мамы, они знаешь, какие? Они всегда рядом, даже когда их нет. Давай я тебе лучше еще одну сказку расскажу…

– Страшную?

– Нет, страшных на сегодня хватит, – решила Мария. – Будет хорошая сказка, добрая. Погоди… – Она замолчала, собираясь с мыслями.

– Ты что, просто так сейчас придумывать будешь? – с интересом спросила девочка.

– Прямо вот так и буду, – просто ответила Мария. – Я очень хочу сказать тебе кое-что очень важное и собираюсь с мыслями.

– А можно я пока спрошу? – не унималась Даня.

– Ну хорошо, давай.

– А вот то, что мама говорила мне делать, – это же плохо?

– Да, плохо, Данечка. Но ты же больше не будешь?

– Ни-ког-да, – по слогам произнесла девочка. – Я тебе, теть Маш, по секрету скажу, хочешь?

– Давай.

– Если бы мне сейчас мама сказала это делать, я бы не стала.

– Ну сейчас и не надо, – не удержалась Мария, – что было, то было, зачем вспоминать.

– Но… если мама говорила мне делать плохое, то, стало быть, она плохая?

– Мамы плохими не бывают, – с уверенностью заявила женщина и солгала уже более уверенно: – Все, что мама делала, все это было только для тебя, понятно?

– Понятно… тогда, если она не плохая, то почему она сейчас не со мной. Она всегда была со мной, а теперь нет.

– Она и теперь с тобой, и всегда с тобой будет. Потеплеет, ты поедешь к ней в гости, увидишься с нею и поймешь, что все это время она с тобой не расставалась. А вот, кстати, что я тебе хотела сказать…

«Что же сказать-то ей, господи», – судорожно соображала Мария. Пожалуй, впервые в жизни она испытывала состояние, которое именуют «ум прет, а речи нет».

«Что же ей поведать? Что у всех тех людей, которых она убивала по указанию своей матушки, тоже были мамы, а может, и до сих пор есть? Их приговорили к лютой смерти – и за что? За то, что платили за них щедро? Сказать, что эти люди не заслужили такой участи? Сказать, что у них тоже были детки… Что твоя мать – редкая, инфернальная сука из ада? Что же сказать-то, господи…»

– Ну, слушай. Одна моя знакомая девочка очень, прямо очень-очень скучала по маме. Я не буду тебе говорить, где была ее мама, это секрет. Согласна?

– Она не умерла? – уточнила Даня.

– А? Нет, нет. Не умерла. Но я не скажу, где она, хорошо?

Даня кивнула.

– Так вот, очень девочка скучала по маме. Она отказывалась есть конфеты, пить сок и даже чистить зубы. Но однажды, когда она вышла все-таки на улицу и пинала камушки…

– Все верно, – одобрила девочка.

– Да, повеяло теплым ветерком, знаешь, таким, весенним.

– Знаю, – улыбнулась Даня.

– Вот, ветерок как бы обнял ее – и ей стало теплее. Она сказала: «Спасибо, ветерок, ты очень добр, не то что моя мама, которой нет со мной». А ветерок ответил: «Это твоя мамочка просила обнять тебя». Девочка пошла на луг, собирать красивые цветы, и пошел летний мягкий дождик… ты любишь дождик?

– Очень!

– Вот, и моя знакомая девочка тоже любила. И дождик сказал ей: «Это слезы твоей мамочки, которая проливает их, скучая по тебе».

Даня сглотнула и кивнула. Мария положила ладонь ей на лоб.

– А потом девочка долго шла обратно и притомилась. Вдруг раздался голос сверху: «Детка, подними голову!» Девочка послушалась – и увидела над головой яркое, сочное яблочко. «Твоя мама попросила угостить тебя», – сказала яблоня. И, когда девочка шла домой, стемнело, и яркая звездочка озаряла ей путь. Девочка крикнула: «Спасибо, звездочка, что светишь для меня!» А звездочка ответила: «Это твоя мама попросила посветить тебе. Она каждую секунду заботится о тебе, даже если она очень-очень далеко».

– Понимаю, – с серьезным видом кивнула Даня. – Мне надо заснуть и все как следует обдумать.

– Конечно. Доброй ночи, малышка. – И Мария, поцеловав девочку в лоб, ушла.

Глава 27

– Куда теперь думаешь? Сюда дочку перевезешь? – спросил Крячко – Не к Вестерман же в особняк ехать.

Счастливый пожал плечами и подбросил еще поленце в буржуйку:

– Не знаю. Здесь не очень удобно, конечно, с ребенком, да и в глаза будем бросаться… пока не думал.

– Ну а так-то ты по-прежнему на Климашкина зарегистрирован?

– Вроде бы да, кто ж меня выпишет, у меня там доля в собственности… – Счастливый вдруг сообразил: – Да ладно. Станислав Васильевич, вы серьезно?

– А отчего же нет! – с воодушевлением змея-искусителя сказал Крячко. – Подумай сам: как ты один, с ребенком, к тому же девочкой, будешь тут зимовать?

– Не знаю, – признался Даниил, – правда не знаю.

– А если кто-то из твоих Ален-Ань заявится? Отстреливаться станешь? – продолжал наступление Станислав.

– Да что ты, в самом деле, пристал к парню? – возмутился Гуров.

Крячко возразил:

– Ничего я не пристал! Я забочусь. Мне ребенка жалко. Я поговорил с девочкой. Для нее, можно сказать, психологическая травма, что неполная семья. Ей что нужно?

– Что? – с интересом спросил Даниил.

– Полная семья нужна, – уверенно заявил Станислав. – Так что завтра я вас обоих отвожу на Климашкина.

Даниил, покусывая губы, чтобы не расхохотаться, спросил, доверительно понизив голос:

– Станислав Васильевич, признайтесь. Это вам до сих пор охота поквитаться с моим папой?

– Еще как, – от всего сердца признался Крячко.

– Тогда давайте сделаем дедушке общий царский подарок на Новый год. Мне кажется, зрелище, которое вы увидите, вознаградит вас за все.

– По рукам, – с воодушевлением согласился Крячко.

Глава 28

– И все-таки редкостный мерзавец этот твой Счастливый, – заметил Гуров.

Он разбирал елку – занятие, которое не вызывало у него ничего, кроме раздражения.

Мария, которая, закинув бесконечные ноги на спинку кресла, придавала с помощью пилки маникюру особую, только ей одной видимую законченность, благодушно попросила:

– Лева, оставь человека в покое.

– Не оставлю. У меня к нему свои, отелловские претензии.

– Оставь ты свои глупости, – задушевно посоветовала Мария, и все-таки Лев Иванович не мог не заметить взгляда, который жена бросила на новое украшение гостиной.

Под Новый год улыбчивый курьер из реального «Ди-Эйч-Эль» доставил сверток, в котором оказалась картина, исполненная маслом: дивная птица, лишь отдаленно напоминающая сову, с переливающимися перьями, в которых отражались все красоты мира, в которой непостижимым, но четким образом угадывались глаза, взгляд, черты Марии. Вместо подписи автора внизу было выведено четким, узнаваемым почерком: «Спасибо за сказку про Маму». Что это была за сказка и за что спасибо – Мария признаваться отказалась.

– И потом, что значит «оставь»? – недовольно спросил Гуров, потихоньку оставляя опостылевшее занятие и подсаживаясь к столу. – Ишь, либералы какие. А меня кто-нибудь пожалеет? Папаша Счастливого сейчас попортил мне крови не меньше, чем в студенчестве. Сынок, его достойный отпрыск, никак не определится, на чьей он стороне…

– Да брось ты свои психологические этюды, – посоветовала жена уже с нетерпением, – ты с ними даже меня несколько заколебал. Что до Даньки, то что вообще может хотеть этот убогий, помимо того, чтобы его все оставили в покое? Никак не угомонишься, точь-в-точь Стас со своими детскими обидами.

– Ах, Стас, значит… а ты знаешь, например, что они расписались?

– Кто? С кем? – испуганно переспросила Мария, перестав пилить ногти.

– Счастливый-младший со своей девой-потрошительницей.

Мария некоторое время молча смотрела на мужа, пытаясь понять, не шутка ли сказанное им. Получив уверение в том, что ни минуты не юмор, она всплеснула руками и с восхищением сказала:

– Во дает. Прямо вот так. Правильно говорят, жизнь богаче всяких схем… прям трогательно! Прям материала на полсериала, или… – Она задумалась, пощелкала пальчиками. – О, точно! На хеппи-энд для фильма «Брошены и забыты».

– Смейся, смейся, – поощрил Гуров хорошее настроение супруги. – Скажи спасибо, что теперь не мы с этим делом валандаемся. А то сидел бы сейчас здесь Станислав, уничтожал запасы спиртного и закуси, а заодно и скандалил. Ведь в лице Счастливого лишились свидетеля, причем ключевого.

– Почему? – удивилась Мария, но тотчас спохватилась: – Ах, ну да. Муж, и все такое… Ну, хорошо, а как же письма папе? Он ведь в них много чего рассказал.

– Письма? А, ну да. Утверждает, хлопая честными глазками, что в полном делирии писал.

– И застенчиво улыбается? – уточнила Мария.

– Точно. В полный отказ пошел. И что удумал, мерзавец: теперь утверждает, что левша с рождения и почерк, мол, не его. Кроме нас со Стасом никто не слышал, что у него обе руки одинаково работают.

Отсмеявшись, Мария помрачнела:

– Слушай, не разочаровывай меня в людях. И Вестерман что, туда же? В отказ?

– Вот здесь все отменно, – успокоил супруга Гуров. – Что ты! Зоя, теперь Счастливая, прямо молодец, ничего не отрицает, во всем сознается. Она полна раскаяния, смирения и активно сотрудничает со следствием, рассказывая, как ошибалась и как обязательно исправится… Ну, подельников и заказчиц не называет, якобы опасаясь за жизнь свою и семьи. Ну и с учетом того, что на ноги поднята половина адвокатского корпуса и немалая часть общественности – женской, разумеется, – дамочка имеет все шансы получить минимальный срок.

– И это сколько?

– Не знаю, суд решит. Формально – лет восемь-десять.

– Нда-а-а-а… тоже немало, – заметила Мария. – Ну а как там Данечка?

– И с той все хорошо. Учится на дому, правда, но очень хорошо, на пятерки. Папа на нее надышаться не может. Осваивают английский, начали немецкий. Ездит на иппотерапию – ну и к маме на свидания. Очаровательный ребенок, весь в папу. Полагаю, судья будет сажать маму и глотать слезы. Станислав, правда, снова недоволен…

– Чем же?

– Да, видишь ли, пан Ректор выказал не ту реакцию. Вместо ожидаемого бешенства и скандала старик растаял, аки мороженое.

– Постарел, поболел – и одумался?

– Видимо. Стас говорит, носился, стуча костылями, как курица, не зная, куда усадить и чем угостить. В общем, не удалось ему и на этот раз попрыгать на крышке гроба пана Ректора.

– Оно и к лучшему, – рассмеялась Мария. – А теперь, Левушка, изволь доразобрать эту чертову елку. Или до Первомая оставим?

Примечания

1

Follow me (англ.) – следуйте за мной.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Мастер жестокости

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания