Мигель де Унамуно

Туман

Магистраль. Главный тренд

Miguel de Unamuno

Niebla

Перевод с испанского Марианны Смирновой

© Смирнова М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

Дон Мигель де Унамуно настоятельно просит меня написать пролог к этой его книге, повествующей о печальной жизни и таинственной смерти моего доброго друга, Аугусто Переса. Я не могу отказать ему в этом, так как пожелания сеньора Унамуно для меня закон в наипрямейшем смысле слова. Я не дошел до крайней, гамлетовской степени сомнения, как мой приятель Перес, усомнившийся даже в собственном существовании, но не верю, что у меня есть свободная воля, как это называют психологи. Утешением мне служит то, что и дон Мигель ею не обладает.

Читателям не стоит удивляться, что пролог к книге дона Мигеля, давно снискавшего заслуженную славу на литературном поприще, пишет человек, ничем не отметившийся в испанской литературе, хотя обычно бывает наоборот: в предисловии более известный писатель представляет менее известного собрата. Дело в том, что мы с доном Мигелем решили положить конец этой вредной традиции и сделать все наоборот. У нас неизвестный представляет известного. Книги ведь покупают не ради предисловий, будем честны. И поэтому логично, что молодой, начинающий и амбициозный писатель вроде меня попросил у мастера разрешение написать пролог к одной из его книг вместо того, чтобы клянчить у того предисловие к собственной. К слову, так решается конфликт отцов и детей в одной из своих ипостасей.

Кроме того, у нас с доном Мигелем много общего. В этой книге, как бы она ни называлась – роман или раман (на стр. 147 обоснованы мои авторские права на этот термин), сеньор Унамуно излагает суть моих бесед со злосчастным Аугусто Пересом и рассказывает о рождении Викторсито, моего запоздалого сына. К тому же мы с доном Мигелем, вероятно, приходимся друг другу дальними родственниками – моя фамилия встречается в его роду, как показывают генеалогические исследования моего наиученейшего друга Антолина С. Папарригопулоса, широко известного в академических кругах.

Я не возьмусь предсказывать, как примут читатели раман дона Мигеля и как отнесутся к самому автору. Я достаточно давно наблюдаю, как дон Мигель сражается с наивностью нашего общества. Признаться, глубина этой простодушной наивности меня поражает. В качестве отклика на публикации в «Мундо графике» и т. п. дон Мигель получал письма и вырезки из провинциальных газет, и это открыло ему глаза на неисчерпаемые запасы доверчивой наивности и святой простоты нашего народа. Одни возмущаются якобы непочтительной фразой сеньора Унамуно в адрес Сервантеса, что, дескать, его тезка был далеко не бездарен. Других трогают меланхолические размышления сеньора Унамуно над палыми листьями – или внезапно восхищает лозунг «Войне – войну!», который дон Мигель с горечью произнес при виде людей, которые гибнут, хотя никто не убивает никого. Иные повторяют набор подслушанных доном Мигелем в разных кафе и клубах пошлых истин не первой свежести, радостно взяв их на вооружение. Одну простушку даже возмутило, что дон Мигель пишет слово «культура» с большой буквы и через «К», и к тому же сознается в неумении сочинять комплименты и жонглировать словами, хотя хвастается, будто способен увлечь читателя. Ведь в глазах простой публики увлекательность в таких фокусах и состоит.

Следует порадоваться, что некоторые шалости дона Мигеля, судя по всему, прошли мимо этих наивных читателей. Бывало, к примеру, что он писал эффектную статью и наобум подчеркивал отдельные слова, а потом еще путал страницы, чтобы самому забыть, что и где подчеркнул. Когда он признался мне в этом, я спросил, для чего он так поступает. Ответ был: «Да откуда же мне знать?.. От избытка веселья! Озорства ради! К тому же, у меня в печенках уже сидят все эти курсивы и подчеркивания. Для читателя они – сущее оскорбление. Это вроде вывески: не пропусти, болван, тут умная мысль! Одному сеньору я порекомендовал писать статьи сплошным курсивом, чтобы публика оценила глубину его идей от первого до последнего слова! Курсивы и иже с ними – это всего лишь писательская пантомима, визуально компенсирующая то, что интонация и композиция выразить не смогли. Обрати внимание, дорогой Виктор: в газетах у крайне правых, так называемых консерваторов, везде курсив, разрядка, прописные буквы, восклицательные знаки – весь типографский арсенал. Пантомима, пантомима, пантомима! Настолько примитивны их выразительные средства. А точнее, настолько хорошо они понимают своих наивных, простоватых читателей. С этой простотой надо бы покончить».

Как-то раз дон Мигель объяснил мне, что настоящий живой юмор в Испании не прижился и вряд ли приживется когда-нибудь. С точки зрения дона Мигеля те, кого в Испании считают юмористами, на самом деле практикуют иронию и сатиру либо просто балагурят. Например, назвать юмористом Табоаду было бы преувеличением. А в едкой, но понятной и прозрачной сатире Кеведо проглядывает не юмор, а проповедь. Нашим единственным юмористом был Сервантес. Случись старику воскреснуть в наши дни, говорил мне дон Мигель, ох как бы он посмеялся над теми, кого возмутило, что я посмел назвать его одаренным, как посмеялся бы он над глупцами, которые приняли за чистую монету его тонкие насмешки! Ведь нет ни малейших сомнений, что он шутил, причем всерьез, когда пародировал стилистику рыцарских романов. Иные простецы считают примером его личного стиля обороты вроде «едва румяный Феб», а ведь это всего лишь острая карикатура на барокко с его пышностью. Не стоит и говорить о попытках записать в пословицы выражение «зари уж настал», открывающее главу, притом что предыдущая закончилась на слове «час».

Наша публика подозрительна, как водится, в силу своего бескультурья. Впрочем, таков весь народ. В Испании люди не любят, когда из них делают дураков, морочат голову и пытаются обвести вокруг пальца. Заводя беседу с человеком, нужно сразу дать ему понять, всерьез или в шутку пойдет речь. Вряд ли есть другой народ, у которого смесь шутки с правдой вызывала бы такую раздраженную реакцию. Гадать, не издеваются ли над тобой… это не для испанцев! А уж как трудно объяснить подозрительному испанцу из среднего класса, как можно об одном и том же предмете говорить одновременно в шутку и всерьез, с пиететом и с насмешкой!

Дону Мигелю близок образ трагического клоуна, и он много раз говорил мне, что хотел бы успеть в этой жизни написать трагедию-буфф, в которой трагическое и абсурдное не чередовались бы, а были слиты воедино. Я обвинил его в оголтелом романтизме, и дон Мигель ответил на это: «Соглашусь, но ярлыки ничего нам не говорят на деле. Я двадцать лет преподаю классиков, но классицизмом, враждебным романтизму, так и не проникся. Древние греки занимались различением, определением и разграничением явлений, как говорят. А я вот, наоборот, смешиваю их и запутываю».

Я усматриваю в этих словах идею или даже мировосприятие, которое назвал бы пессимистическим, если бы не знал, как это словцо раздражает дона Мигеля. Не дает ему покоя навязчивая, едва ли не маниакальная мысль: если его душа, так же, как души остальных людей и прочих божьих тварей, не бессмертна в том смысле, в каком понимали бессмертие простодушные средневековые католики, то ничего не стоит усилий. Так же Леопарди ощутил отвращение к жизни после того, как рухнула надежда на жизнь вечную, самая драгоценная его иллюзия: «ch’io eterno mi credea…» или «я верил в свое бессмертие…». И по той же самой причине любимые авторы дона Мигеля – Сенанкур, Кентал и Леопарди.

Но этот сложносоставной юмор, острый и суровый, возбуждает подозрения в наших испанцах, которым надо знать намерения собеседника. Многих он просто раздражает. Испанцы любят посмеяться, но только чтобы развлечься или чтобы еда лучше улеглась после обеда, а вовсе не затем, чтобы вытошнить то вредное, что проглотили зря, и уж точно – не затем, чтобы переварить неприятности.

Дон Мигель же смешит людей не для того, чтобы сокращения диафрагмы способствовали пищеварению, а именно чтобы люди освободились от всего съеденного, потому что смысл жизни и мира проясняется на пустой желудок, не отягощенный гурманскими излишествами. Дон Мигель не признает иронию, если та не ядовита, и умеренный юморок. Он говорит, где нет хоть капельки яда, там нет и иронии, а умеренность – враг юмора или, по его выражению, злобного юмора.

Эта убежденность побуждает дона Мигеля заниматься крайне неприятным, неблагодарным делом, которое он называет «массировать общественное простомыслие». Его интересует, оттачивает ли народ свой гений понемногу, или нет. Сеньору Унамуно очень не по вкусу разглагольствования о том, как талантлив наш народ, особенно на юге. «Люди, развлекающиеся корридой и находящие в таком первобытном зрелище удовольствие и разнообразие, интеллектуально безнадежны». Он прибавляет, что заядлый любитель корриды закостенел своим неразвитым умом. Ну какие юмористические парадоксы человеку, которого поверг в восторг удар шпаги Висенте Пастора! Дон Мигель не выносит шутовской стиль комментаторов корриды – жрецов, поклоняющихся каламбуру и прочей самодеятельности.

Добавим, что сам дон Мигель каламбурить обожает, но исключительно метафизическими идеями, – и станет ясно, отчего многим его книги внушают отвращение. У одних от этих его штучек начинается мигрень, другие крепко затвердили правило: «sancta sancte tractanda sunt» – «o священном следует говорить священным языком», – и не опускаются до того, чтобы рассуждать о высоких материях с шутками-прибаутками. Их дон Мигель спрашивает: коль наши духовные предтечи высмеивали самые святые, читай, самые утешительные надежды и и упования своих собратьев, то почему мы должны всерьез говорить обо всем остальном? Если даже над Богом посмеяться находились желающие, отчего же нам не позубоскалить над Разумом, Наукой и даже Истиной? Если нашу главную надежду у нас отобрали, то почему бы не перетасовать все истины, чтобы убить время, убить вечность и так отмстить за себя?

Легко могу допустить также, что некоторые читатели обнаружат в книге скабрезности или, если угодно, порнографию. Об этом дон Мигель позаботился заранее, вложив (в тексте рамана) в мои уста пару слов по этому поводу. Отрицая подобные инсинуации, автор заявляет, что пикантные сцены в книге призваны отнюдь не будить в людях плотские желания, а напротив, направить фантазию в противоположном направлении.

Тем, кто знаком с доном Мигелем, известно и его отвращение к порнографии всех сортов, причем не столько из соображений банальной нравственности, но и по твердой уверенности, что погруженность в вопросы секса верней всего убивает мысль. Он считает авторов порнографии, иначе эротики, наиболее туповатыми. Он не раз говорил мне, что из хрестоматийной тройки пороков – женщина, карты, вино – для разума губительней всего два первых, не последний. Сам дон Мигель не берет в рот ничего крепче воды. «С пьяным еще можно побеседовать, – сказал он мне однажды, – иной раз и пьяница изречет что-нибудь достойное внимания. Но кто же вынесет болтовню картежника или бабника? Невыносимей только чушь, которую мелют любители корриды, а это уже предел тупости человеческой».

Сочетание эротики и метафизики кажется мне, однако, вполне логичным, поскольку наши народы, судя по их литературе, начинали с воинственности и религиозности, а склонились затем к эротике и метафизике. В эпоху консептизма культ женщины соединился с культом изощренной сложности. Духовный расцвет наших народов начался в средние века, когда в варварском обществе царила религиозная экзальтация на грани с мистической и экзальтация воинская – рукоять меча имела форму креста. Однако женщины занимали очень скромное место в коллективном воображении, а философские идеи как таковые спали под крылом теологии в монастырях. Эротика и метафизика развиваются бок о бок. Религия воинственна, метафизика эротична, сладострастна.

Религиозность придает человеку воинственности и боевитости – или наоборот: воинственность делает его религиозным. Опять же, существует метафизический инстинкт, стремление познать то, что для нас не предназначено, то есть первородный грех. Он пробуждает в человеке чувственность. Или наоборот: чувственность пробуждает в нас, как в Еве, метафизический инстинкт, жажду познания добра и зла. А ведь есть еще и мистика – метафизика религии, порожденная чувственностью и воинственностью.

Все это не было новостью для афинской гетеры Теодоты, которую упоминал в «Воспоминаниях» Ксенофонт: побеседовав с Сократом и восхитившись его методом исследовать истину, точнее, помогать ей родиться на свет, она предложила ему побыть при ней сводником (точнее, соохотником, так как в оригинале использовано слово synthérates», как сказал дон Мигель, профессор древнегреческого языка, который и поделился со мной этим интересным, многое объясняющим фактом) и помочь в привлечении покровителей. Сам этот прелюбопытнейший диалог между Теодотой, гетерой, и Сократом, философом-акушером, демонстрирует, что ремесла их по сути похожи: в какой-то мере философия – сводничество, а сводничество – философия.

Даже если на деле все совсем иначе, никто, хвала Господу, не станет отрицать, что острота удалась.

Впрочем, мне очевидно, что мой дражайший учитель дон Фульхенсио Энтрамбосмарес дель Акилон, которого дон Мигель так детально обрисовал в романе (или рамане) «Любовь и педагогика», будет не согласен с моим противопоставлением религии и воинственности с одной стороны, философии и эротики – с другой. Заранее не сомневаюсь, что именитый автор «Ars magna combinatoria» вынесет в отдельные категории религию воинственную и религию эротическую, метафизику воинственную и метафизику эротическую, эротизм религиозный и эротизм метафизический, воинственность метафизическую и воинственность религиозную… А с другой стороны – метафизическую религию, религиозную метафизику, воинственный эротизм, эротическую воинственность. Это я еще молчу о религиозной религии, метафизической метафизике, эротическом эротизме и воинствующей воинственности. В сумме выйдет шестнадцать бинарных комбинаций. О троичных комбинациях умолчу – эротическо-метафизическая религия, воинственно-религиозная метафизика… К сожалению, нет у меня ни таланта к неисчерпаемой комбинаторике, как у дона Фульхенсио, ни, тем более, дара дона Мигеля все перемешивать и создавать неопределенность.

Мне есть что добавить насчет неожиданного финала этой повести и гибели моего несчастного друга Аугусто по версии дона Мигеля. Последняя кажется мне ошибочной, но не пристало мне оспаривать в прологе автора, чью книгу представляешь. Но если по чести, то должен сказать: у меня нет ни малейших сомнений, что Аугусто Перес покончил с собой, как собирался, судя по нашему последнему разговору. По-моему, я располагаю надежными доказательствами его самоубийства. Они так многочисленны и убедительны, что в своем мнении я твердо уверен.

Засим заканчиваю,

Виктор Готи

Постпролог

Я с радостью опроверг бы некоторые тезисы Виктора Готи, автора пролога к моему роману. Однако поскольку мне ведома тайна его бытия – я имею в виду тайну бытия Готи, – я предпочту, чтобы сказанное им осталось на его совести. К тому же я сам предложил ему написать пролог и пообещал заранее, априори принять его без всяких правок. Поэтому я не могу ни отклонить его текст, ни внести коррективы или уточнения задним числом, апостериори. Но это не значит, что не могу снабдить некоторые суждения Готи собственными комментариями.

Уж не знаю, прилично ли обнародовать признания, сделанные частным порядком, и выносить на публику мнения и суждения, для того не предназначенные. А Готи имел дерзость в своем прологе опубликовать мои взгляды, которые я вовсе не собирался делать достоянием своей аудитории. Уж точно – не в виде сырых цитат из приватной беседы.

Что касается его слов о несчастном… Впрочем, почему несчастном? Ладно, допустим, Аугусто был несчастен. Меня смешит утверждение Готи, будто несчастный, назовем его так, Аугусто Перес покончил с собой. Он умер авторским произволом, т. е. так, как написал я, все альтернативные мнения вызывают лишь усмешку. Моему другу и автору пролога Виктору Готи стоит посерьезней относиться к моим решениям, иначе, если он начнет мне досаждать, я с ним обойдусь так же, как с его приятелем Пересом: позволю ему умереть либо заморю, как делают врачи. Ведь, как известно моим читателям, перед врачами стоит нелегкий выбор: либо дать пациенту спокойно умереть из опасения убить его, либо убить его из опасения, что иначе он умрет сам. В общем, я могу убить Готи, если мне станет ясно, что он на пороге смерти, либо позволить ему умереть из страха, что мне придется его убивать.

Не вижу смысла удлинять мой постпролог: написанного довольно, чтобы создать противовес прологу пера моего приятеля, Виктора Готи, которому я выражаю сердечную благодарность за его труд.

M. де У.

I

Аугусто вышел из дверей дома, простер правую руку раскрытой ладонью вниз, возвел взгляд к небу и застыл на миг в этой позе, словно величественная статуя. Он не принимал внешний мир во владение – просто хотел убедиться, что нет дождя. И, ощутив тыльной стороной ладони холодок неторопливой мороси, нахмурился. Досаждала ему, однако, не морось, а необходимость открывать зонт. Изящный, тонкий, туго свернутый в своем чехле! Закрытый зонтик элегантен настолько же, насколько безобразен открытый.

«Какая незадача, что вещами приходится пользоваться, – подумал Аугусто. – От употребления вся красота портится, вплоть до разрушения. Наиболее благородное назначение вещей – служить объектом созерцания. Как прекрасен апельсин, пока его не съели! По-другому будет на Небесах, когда дела наши сведутся к… нет, лучше сказать, возрастут до созерцания Бога и всех вещей в нем. Здесь, в этой скудной жизни, мы вечно пытаемся и Бога поставить себе на службу – нам бы только раскрывать его, как зонтик, чтобы защитил нас от всевозможных несчастий».

Сказав себе все это, он наклонился подвернуть штанины. Раскрыл наконец зонтик и помедлил мгновение, размышляя: «Куда же мне пойти? Налево или направо?» Дело в том, что Аугусто по жизни шел исключительно прогулочным шагом. «Подожду, может, пробежит какая-нибудь собака, – решил он, – и сверну, куда и она».

Но на улице появилась не собака, а стройная девушка, и, точно примагниченный ее взглядом, за ней безотчетно двинулся Аугусто.

По одной улице, другой, третьей…

«А вон тот паренек, – на ходу не столько размышлял, сколько беседовал сам с собой Аугусто, – зачем он ткнулся носом в землю? За муравьишкой каким-нибудь наблюдает, верно! Ха, муравей! Одно из самых лицемерных созданий! Бегает, не покладая лапок, а мы думаем, будто он делом занят. Вроде того бездельника – вон, вон несется по дороге, расталкивая всех локтями. Бьюсь об заклад, ничем он на самом деле не занят. Да и чем заниматься-то? Он бездельник, бездельник вроде ме… Нет, я не таков! Мое воображение работает без устали. Бездельник – это тот, кто говорит, будто работает, а на самом деле лишь отупляет себя и душит мысль. Например, тот урод шоколатье – уселся у витрины и толчет бобы напоказ, этакий эксгибиционист от работы. Разве он не бездельник? Хотя какое нам до того дело? Работа! Работа! Лицемерие! Кто трудится в поте лица, так это вон тот несчастный паралитик, который еле ноги передвигает… Но мне-то откуда знать, каково это? «Прости, брат!» – это Аугусто произнес вслух. Брат? Брат по чему? По параличу! Говорят, все мы потомки Адама. А этот Хоакинито, он тоже потомок Адама? Прощай, Хоакин! О, а вот и автомобиль проехал, куда от них денешься. Грохот и пылища. За чем гнаться на такие расстояния? Страсть к путешествиям берет начало в топофобии, а не филотопии; страстный путешественник не стремится в новые места, а бежит старых. Путешествовать… путешествовать… Какая морока с этим зонтиком… Бог ты мой, а это что?

И он остановился перед дверью дома, куда только что вошла стройная девушка, увлекшая его за собой своим магнетическим взглядом. Только тут Аугусто понял, что следовал все это время за ней. Привратница глядела на него с усмешкой, и Аугусто сообразил, как поступить. «Этот цербер ожидает, – сказал он себе, – что я начну выспрашивать, мол, что это за девушка, за которой я шел, да откуда она. Ну, так и поступим. Можно было бы оставить погоню незавершенной, но нет, все надо доводить до конца. Ненавижу незавершенность!» Он сунул руку в карман и обнаружил там всего один дуро. Не было смысла идти его разменивать: упустишь и время, и удобный случай.

– Скажи-ка, добрая женщина, – обратился Аугусто к привратнице, не вынимая из кармана большого и указательного пальцев, – не знаешь ли ты (это по секрету, между нами) имя той сеньориты, которая только что вошла?

– Никакого секрета тут нет, да и плохого ничего тоже, кабальеро.

– Тем более.

– Ее звать донья Эухения Доминго дель Арко.

– Доминго? Может, Доминга?..

– Нет, сеньор, Доминго. Это первая часть ее фамилии.

– Ну, когда речь о женщине, эту фамилию положено менять на Доминга. Иначе где же согласование по родам?

– Этого не знаю, сеньор.

– А скажи мне… скажи мне… – Пальцы все еще в кармане. – Как же она ходит по улицам без сопровождения? Она замужем или нет? У нее есть родители?

– Она не замужем, сирота. Живет с теткой и дядей…

– По отцу или по матери?

– Знаю только, что они ей дядя с тетей.

– Ну и хватит, мне этого достаточно.

– Она работает, дает уроки игры на фортепиано.

– И хорошо играет?

– Вот уж понятия не имею.

– Спасибо. Замечательно, пока довольно. А это вам за беспокойство.

– Спасибо, сеньор, спасибо. Чего-нибудь еще? Я к вашим услугам. Может, записочку передать?

– Может быть, может быть… В другой раз. Прощай!

– Положитесь на меня, кабальеро. Сохраню все в тайне.

«Ну, сеньор, – мысленно говорил себе Аугусто, распрощавшись с привратницей, – вы видите, как я себя скомпрометировал в глазах этой доброй женщины. Теперь уж надо идти до конца. А иначе что скажет обо мне эта образцовая привратница? Значит, Эухения Доминга… то есть Доминго… дель Арко? Очень хорошо, запишу, чтобы не забыть. В искусстве мнемотехники главное – носить записную книжку в кармане. Как говорил еще незабвенный дон Леонсио: не забивайте себе голову тем, что умещается в кармане! Для полноты картины следовало бы добавить: не забивайте себе карманы тем, что умещается в голове! А привратница, как ее-то зовут?»

Он вернулся на пару шагов назад.

– Скажи мне вот еще что, добрая женщина…

– Чего изволите?

– А тебя как зовут?

– Меня? Маргарита.

– Очень хорошо, очень хорошо… благодарю!

– Было бы за что.

Вновь отправившись в путь, Аугусто вскоре оказался на проспекте Аламеда.

Он закрыл зонтик – дождик стих – и сунул его в чехол. Подошел к скамейке, потрогал – сыроватая. Вынул газету, подстелил и сел. Затем вытащил записную книжку и встряхнул свою ручку. «Вот полезная штука, – сказал себе Аугусто, – иначе пришлось бы записать имя сеньориты карандашом, и оно, чего доброго, стерлось бы. А ее образ сотрется в моей памяти? Но какая она? Как выглядит прекрасная Эухения? Мне запомнились только глаза. Такой пронзительный взгляд… Пока я лирически бредил, ее глаза ласково примагнитили мое сердце. Итак, Эухения Доминго, да, Доминго дель Арко. Доминго? Никак не привыкну. Нет, фамилию надо сменить, пусть зовется Доминга. Ну а дети наши как же, сыновья? У них второй фамилией останется Доминга? Мою-то противную фамилию, «Перес», можно будет сократить до «П.». Тогда наш первенец будет зваться Аугусто П. Доминга? Куда ты меня завела, безумная фантазия?» И он записал в книжке: Эухения Доминго дель Арко, проспект Аламеда, 58. Выше этой надписи были строки стихотворения:

От постели нам веет грустью,

От постели же – счастьем веет…

«Ну вот, – мысленно заметил Аугусто, – Эухения, учительница музыки, перебила мне отличное начало лирической трансцендентальной поэмы. Оно прервано на полуслове. Прервано? Да, в событиях, в превратностях судьбы человек ищет не что иное, как пищу для собственных грусти и радости. Один и тот же случай, в зависимости от внутренней склонности, печален и радостен. А Эухения? Надо ей написать. Но не отсюда, а из дома. Или пойти в казино? Нет, домой, домой. Такое лучше из дома, где очаг… Очаг? Нет у меня никакого очага. Очаг, очаг… Больше похоже на пепелище! Ах, моя Эухения!»

И Аугусто вернулся домой.

II

Едва слуга открыл ему дверь…

Аугусто был богат и одинок – его мать умерла в преклонном возрасте всего за полгода до описываемых событий. Жил он со слугой и кухаркой, давними обитателями этого дома, чьи родители также когда-то служили семье Пересов. Слуга и кухарка были женаты, но бездетны.

Едва слуга открыл ему дверь, Аугусто спросил, не приходил ли кто в его отсутствие.

– Нет, хозяин.

Их диалог был чисто ритуальным: гости к Аугусто практически не наведывались.

Он прошел к себе в кабинет, взял конверт и надписал его: «Сеньорине донье Эухении Доминго дель Арко. В собственные руки». Затем поставил локти на стол, подпер голову руками и, склонившись над чистым листом бумаги, закрыл глаза. Так он тщился вспомнить облик Эухении, но, поскольку он не успел толком ее рассмотреть, пришлось дать волю фантазии. Трудолюбивое воображение нарисовало ему размытую, окутанную грезами фигуру.

И Аугусто уснул. Уснул, потому что ночь накануне провел без сна.

– Молодой господин!

– А? – воскликнул он, очнувшись.

– Уже подали завтрак.

Голос слуги разбудил – его самого или его аппетит? Психологические загадки! Так думал Аугусто по дороге в столовую: ох уж эта психология!

Он с наслаждением съел свой обычный завтрак: омлет из двух яиц, бифштекс с картошкой и сыром грюер. Запил все это кофе и устроился в кресле-качалке. Закурил сигару, поднес ее к губам и, мысленно воскликнув «О, моя Эухения!», задумался о девушке.

– Моя Эухения, да, моя, – размышлял он вслух, – это та, которую я воссоздаю наедине с собой, а не та, другая, из плоти и крови. Не та, которая у меня на глазах промчалась мимо моей двери, как случайное видение, не та, о которой я расспрашивал привратницу. Случайное видение? А бывают неслучайные? В чем заключается логика видений? По той же логике возникают фигуры в дыму сигары. Случай! Случай – внутренний ритм мира, случай – душа поэзии. О моя случайная Эухения! Сама жизнь, скромная, монотонная, неброская, есть пиндарическая ода, сотканная из тысяч повседневных мелочей. Повседневность! Хлеб наш насущный даждь нам днесь! Дай мне, Господи, тысячу пустяков на каждый день. Мы, люди, не подвержены ни великим страданиям, ни великим радостям, потому что те приходят к нам, окутанные густым туманом мелких событий. А жизнь – это именно туман. Туманность. И вот из этого тумана появляется Эухения. А кто такая Эухения? Ох, я попал в сказку, которую давно искал. А пока искал, она сама меня нашла. Может, так и совершаются находки? Когда человек находит видение, которое давно искал, не значит ли это, что видение, проникнувшись его упорством, выходит ему навстречу? Разве не выплыла Америка навстречу Колумбу? Разве Эухения не явилась сюда в поисках меня? Эухения! Эухения! Эухения!

И Аугусто принялся во весь голос звать Эухению по имени. Слуга, который как раз проходил мимо столовой, возник на пороге с вопросом:

– Звали, сеньор?

– Нет, тебя – не звал! Но послушай, тебя ведь Доминго зовут?

– Да, хозяин, – ответил Доминго без тени удивления.

– А почему именно Доминго?

– Потому что так назвали.

Хорошо, очень хорошо, сказал себе Аугусто, нас зовут как назвали. Во времена Гомера у людей и вещей было по два имени: то, которое дали люди, и то, которое дали боги. Как называет меня Господь, хотел бы я знать! И почему бы мне не придумать себе другое имя, не то, каким меня называют все остальные? Почему бы не наречь Эухению как-нибудь иначе, не так, как называет ее привратница Маргарита? Как же я назову ее?

– Ступай, – бросил он слуге.

А сам, поднявшись с кресла, прошел в кабинет, взял ручку и начал письмо:

«Сеньорита! Этим самым утром, под нежным дождичком с неба вы, случайное видение, прошли мимо дверей дома, где я живу, не имея домашнего очага. Когда, пробужденный, я пришел к вашим дверям, мне не стало понятно, есть ли домашний очаг у вас самой. Меня позвали туда ваши глаза, сверкающая двойная звезда в туманности моей жизни. Простите мне фамильярность, Эухения, и позвольте называть вас этим нежным именем. Простите мне лирику. Я живу в нескончаемом лирическом потоке.

Не знаю, что еще сказать. То есть знаю, просто мне так много нужно вам сказать, что сочту за лучшее отложить это до тех времен, когда мы увидимся и поговорим. Именно этого я и желаю сейчас: чтобы мы увиделись, побеседовали, вступили в переписку. А потом… что потом, пусть скажут наши сердца и Господь!

Вы согласны, Эухения, сладостное мое видение посреди будней, вы согласны выслушать меня?

Погруженный в туман собственной жизни, ожидаю вашего ответа. Аугусто Перес».

Он поставил печать, подумав: «Мне по душе обычай ставить печать в силу его бесполезности».

Он заклеил письмо и вновь вышел на улицу.

«Слава богу, – твердил он по дороге к проспекту Аламеда, – слава богу, что я знаю, куда иду, и что мне есть куда идти! Моя Эухения – благословение господне. Она подарила мне цель, конечную точку скитаний по улицам. Теперь у меня есть дом, вокруг которого можно бродить кругами, есть доверенная привратница…»

Так, беседуя сам с собой, он чуть не столкнулся с Эухенией, однако прошел мимо, не заметив сияния ее глаз. Слишком густой туман окутывал его душу. Зато теперь Эухения, в свою очередь, обратила внимание на прохожего и подумала: «Интересно, кто этот юноша? Хорош собой и, судя по всему, не бедствует!» Дело в том, что она, не отдавая себе отчета, узнала своего утреннего преследователя. Женщины всегда знают, когда на них смотрят, не видя, а когда – видят, даже не глядя.

Вот так эти двое, Аугусто и Эухения, разошлись в противоположных направлениях, своими душами прорвав запутанную духовную паутину улицы. Ведь улица – это гобелен, сотканный из взглядов, полных желания, зависти, презрения, сострадания, любви, ненависти и старых слов, чей дух кристаллизовался, из мыслей и устремлений, окутывающих души прохожих загадочной пеленой.

В итоге Аугусто снова предстал перед привратницей Маргаритой и ее улыбкой. Едва завидев его, женщина вынула руку из кармана передника.

– Добрый вечер, Маргарита.

– Добрый вечер, молодой господин.

– Аугусто, милочка, Аугусто.

– Дон Аугусто, – добавила она.

– Не ко всем именам подходит «дон». Между «Хуаном» и «доном Хуаном» пропасть. Вот и между «Аугусто» и «доном Аугусто» тоже. Но… кстати! Сеньорита Эухения уже ушла?

– Да, только что.

– А в какую сторону направилась?

– Вон в ту.

Туда Аугусто и зашагал. Но тут же вернулся – забыл отдать письмо.

– Окажите мне услугу, сеньора Маргарита, передайте это письмо сеньорите Эухении прямо в белые ручки.

– С большим удовольствием.

– Только прямо в руки, ладно? В ее ручки, белые как слоновая кость, как фортепианные клавиши, которые они ласкают.

– Да, разумеется, как и в прошлые разы.

– В прошлые разы? О чем это вы?

– Неужто вы думаете, кабальеро, что это первое письмо такого рода?

– Такого рода? Откуда вам знать, что в моем письме?

– Тут и думать нечего. То же, что и в остальных.

– В остальных? Каких еще остальных?

– Ну, мало ли поклонников у сеньориты!

– Но сейчас она ведь свободна?

– Сейчас? Нет-нет, сеньор, у нее вроде бы жених есть… Впрочем, мне думается, он только метит в женихи… Может, она к нему присматривается, а может, это так, не всерьез…

– А что же вы мне не сказали?

– А вы не спрашивали.

– Верно. Все равно передайте ей письмо прямо в руки. Поборемся! И вот вам еще один дуро!

– Спасибо, сеньор, спасибо.

Аугусто ушел не без труда – туманный, будничный разговор с привратницей Маргаритой начинал его затягивать. Разве это не еще один способ убивать время?

«Мы поборемся, – твердил себе Аугусто, шагая вниз по улице, – да, поборемся! Итак, у нее есть другой жених, другой поклонник? Поборемся! Militia est vita hominis super terram[1]. Вот моя жизнь и обрела четкие очертания; теперь мне есть что завоевывать. О Эухения, Эухения, ты должна стать моей! По крайней мере, моя Эухения – мое создание, порожденное ускользающим видением двух звезд в моей туманности – эта Эухения должна стать моей, а та, другая, о которой говорила привратница, пусть будет чьей угодно! Поборемся! Поборемся, и выиграю я. Секрет победы мне известен. Ах Эухения, моя Эухения!»

Так он оказался у дверей казино, где его поджидал Виктор, чтобы сыграть, как обычно, партию в шахматы.

III

– Сегодня ты припоздал, приятель, – обратился к нему Виктор. – Ты, всегда такой пунктуальный!

– Дела, дела…

– Дела? У тебя?

– А ты думаешь, дела только у биржевых маклеров? Жизнь намного сложней, чем ты себе представляешь.

– Или я куда проще, чем ты думаешь…

– Все может быть.

– Ладно, твой ход!

Аугусто пошел королевской пешкой на две клетки вперед. Вместо того, чтобы мурлыкать себе под нос отрывки из опер, как было у него заведено, он все думал и думал: «Эухения, Эухения, Эухения, моя Эухения, цель жизни моей, сладостный блеск двойной звезды в тумане, поборемся! В шахматах точно логика есть, однако же сколько в них тумана и случайностей! Так, может, эта логика тоже произвольна и случайна? А явление моей Эухении, разве не закономерно оно, как ход в неких божественных шахматах?»

– Слушай, приятель, – прервал поток его мыслей Виктор, – мы разве не договаривались, что ход назад брать нельзя? Тронул фигуру, так ходи!

– Договаривались, да.

– Так, ну если ты пошел сюда, то я съем твоего слона.

– Точно, точно. Я отвлекся.

– А вот не отвлекайся; в шахматы играть – не каштаны жарить. Ты же знаешь: взялся за фигуру – ходи.

– Да, сделанного не воротишь!

– Верно. Этому шахматы и учат.

«И почему нельзя отвлекаться во время игры? – говорил себе Аугусто. – Наша жизнь игра или нет? И почему не годится брать ход обратно? Вот логика!.. Наверное, Эухении уже передали письмо… Alea iacta est![2] A lo hecho, pecho[3]. А завтра? Завтрашний день – в руках Господа! А вчерашний? Вчерашний в чьих? О, вчера, сокровище сильных! Святое вчера, субстанция тумана повседневности!».

– Шах! – вновь прервал его мысли Виктор.

– И правда… посмотрим… И как это я допустил такой позорный проигрыш?

– Отвлекался, как обычно. Если бы не твоя рассеянность, ты стал бы у нас одним из лучших игроков.

– А вот скажи мне, Виктор: жизнь – это игра или способ отвлечься?

– Да ведь играют, чтобы отвлечься.

– Тогда какая разница, на что отвлекаться?

– Лучше на игру, приятель, на хорошую игру.

– А разве нельзя играть плохо? И что значит – играть плохо, играть хорошо? Почему мы двигаем фигуры так, а не иначе?

– Таковы правила, друг мой Аугусто. Ты меня и научил, о великий философ.

– Ну, бог с ним. Хочу сообщить тебе большую новость.

– Валяй.

– Но ты удивишься!

– Я не из тех, кто удивляется заранее.

– Так слушай: знаешь, что со мной происходит?

– Ты становишься все рассеянней.

– Это потому, что я влюблен.

– Тоже мне новость.

– Не удивлен?

– Естественно, нет! Ты ab origine[4] влюблен, прямо родился влюбленным. Влюбчивость у тебя природная.

– Да, любовь рождается вместе с нами.

– Я сказал не «любовь», а «влюбленность». Я сразу понял, что ты влюбился или, лучше сказать, увлекся. Тебе и рассказывать необязательно было. Мне это известно лучше, чем тебе.

– Но в кого? Угадай, в кого?

– Этого ты и сам не знаешь, откуда мне-то знать.

– Ну, может статься, ты и прав…

– А я тебе говорил! Если я неправ, скажи, она блондинка или брюнетка?

– По правде сказать, я не знаю. Кажется, что-то среднее. Такие, знаешь, волосы… каштановые.

– Высокая или низенькая?

– Тоже толком не припомню. Наверное, среднего роста. Зато какие глаза, друг, какие у моей Эухении глаза!

– У Эухении?

– Да, у Эухении Доминго дель Арко, что живет на проспекте Аламеда, 58.

– Учительница музыки?

– Она самая. Но…

– Да мы с ней знакомы. А теперь тебе опять шах!

– Но ведь…

– Шах, говорю!

– Ладно…

И Аугусто прикрыл короля конем. А партию в итоге проиграл.

На прощание Виктор закинул ему руку на шею, точно хомут, и шепнул вполголоса:

– Значит, пианисточка Эухения, да? Отлично, Аугусито, отлично. Победа будет за тобой.

«Ох уж эти уменьшительные, – подумал Аугусто, – эти кошмарные уменьшительные!» И вышел на улицу.

IV

«Почему уменьшительные – признак нежности? – думал Аугусто по дороге домой. – Может, потому, что любовь склонна преуменьшать свой объект? Я влюблен? Я – и влюблен! Кто бы мог подумать! Или прав Виктор, и влюбленность жила во мне изначально? Возможно, моя любовь просто определилась с объектом. Более того, именно любовь сотворила Эухению, извлекла ее из тумана творения. Если бы я пошел ладьей, он не поставил бы мне мат. А что есть любовь? Кто дал определение любви? Определившаяся любовь перестает быть таковой… Боже правый, почему алькальд разрешает вывески с такими корявыми буквами? Слоном я зря пошел… И как я влюбился, если по-настоящему с ней не знаком? Ладно, познакомиться можно и позже. Любовь предшествует узнаванию, оно же ее потом и убивает. Nihil volitum quin praecognitum[5], как учил меня падре Сарамильо. Но я пришел к противоположному выводу: nihil cognitum quin praevolitum[6]. Говорят, узнать означает потерять. Нет, потерять означает узнать. Сначала любовь, потом узнавание. Как же я не заметил, что мне вот-вот поставят мат? А чтобы полюбить, достаточно… чего? Предчувствия! Догадка, любовная интуиция, промельк в тумане. Потом картина уточняется, зрение проясняется, туман рассеивается каплями воды, градом, снегом или камнем. Знание – это камнепад. Нет, нет, туман, туман! И кто, кроме орла, способен парить в клубящихся облаках! И видеть сквозь них солнце, туманный свет.

Ох, орел! Какие вещи поведали бы орел святого Иоанна, что смотрит в лицо солнцу и слепнет в ночной тьме, и сова Минервы, что видит во мраке ночи, но не может взглянуть на солнце, улетающие – он с Патмоса, она с Олимпа, однако столкнувшиеся по дороге?

На этом месте Аугусто прошел мимо Эухении, не заметив ее.

«Узнавание происходит потом, – продолжал рассуждать он сам с собой. – Что это? Готов об заклад биться, что мою орбиту пересекли две мерцающие и таинственные звезды-близнецы… Она ли это была? Сердце говорит мне… ой, я уже дома, оказывается».

И он вошел в дом.

Отправившись в спальню, Аугусто взглянул на свою постель и сказал себе: «Один! Спать одному! Видеть сны одному! Когда спят вдвоем, и сон должен быть один на двоих. Таинственные флюиды должны объединить два мозга. А вдруг чем ближе сердца, тем разобщенней умы? Может статься, здесь обратное соотношение. Если двое любящих мыслят одинаково, чувства их противоположны; если же они охвачены взаимной любовью, каждый думает по-своему, возможно, строго наоборот. Женщина любит мужчину, лишь пока он думает не как она, точнее, пока он вообще думает. Посмотрим же на достопочтенных супругов».

По вечерам, перед тем, как отправиться спать, Аугусто имел обыкновение играть партию в туте со своим слугой, Доминго. Жена его, кухарка, наблюдала за их игрой.

Партия началась.

– Двадцать в червах! – нараспев сказал Доминго.

– Да неужели! – воскликнул Аугусто. – А что, если я женюсь?

– Ну и замечательно, хозяин, – отозвался Доминго.

– Смотря на ком, – решилась вставить слово Лидувина, его жена.

– Ну ты же замуж вышла? – перебил Аугусто.

– Смотря за кого, хозяин.

– Поясни.

– Выйти замуж не напасть, как бы замужем не пропасть.

– Это, видимо, народная мудрость, источник…

– А какова она, будущая жена хозяина… – перебила Лидувина, испугавшись, что Аугусто сейчас выдаст целый монолог.

– Какова моя будущая жена? А это ты мне скажи. Давай-давай, скажи!

– Вы, сеньор, так добры, что…

– Не томи, говори прямо.

– Вспомните, как сеньора говорила…

При благоговейном упоминании о своей матери Аугусто положил карты на стол и застыл на миг, окунувшись в прошлое. Много раз его матушка, женщина кроткая и несчастливая, говорила ему: «Мне недолго осталось, сынок, твой отец зовет меня. Наверное, ему я нужней, чем тебе. Когда я покину этот мир и ты останешься в нем один, женись, женись, не откладывая. Приведи в дом хозяйку и сеньору. И не то чтобы я не доверяла нашим старым верным слугам, вовсе нет. Но приведи в дом хозяйку. И пусть она будет настоящей хозяйкой, сын мой. Сделай ее госпожой твоего сердца, твоего кошелька, твоего добра, твоей кухни и твоих решений. Найди женщину властную, способную любить… и управлять тобой».

– Моя жена будет играть на пианино, – сказал Аугусто, отмахнувшись от тоскливых воспоминаний.

– На пианино! А зачем? – спросила Лидувина.

– Зачем?.. Да ни зачем! Главная прелесть в том, что ни зачем оно не надо, ни для чего, черт побери, не служит. Я сыт по горло услугами…

– Нашими?

– Нет, что вы! А пианино служит, если служит… служит для того, чтобы наполнять гармонией домашний очаг, не то он прогорит в пепел.

– Гармония… а с чем ее едят?

– Ох, Лидувина…

Кухарка опустила голову, смутившись от его мягкого упрека. Так между ними было заведено.

– Да, моя жена будет играть на пианино, потому что она учительница музыки.

– Ну тогда играть она перестанет, – уверенно ответила Лидувина. – А иначе зачем ей замуж?

– Моя Эухения… – начал Аугусто.

– А-а-а, так ее зовут Эухения, и она учительница музыки? – уточнила кухарка.

– Да. А что?

– А живет она с дядей и тетей на проспекте Аламеда, рядом с лавкой сеньора Тибурсио?

– Именно. Ты ее знаешь?

– В лицо.

– Нет, не только в лицо, Лидувина, ты что-то еще знаешь. Скажи же мне, речь ведь о счастье и благополучии твоего хозяина…

– Она хорошая девушка, да, хорошая девушка…

– Говори уже, Лидувина! Ради памяти моей покойной матушки…

– Вспомните, что она советовала, хозяин. Кто там бродит по кухне? Кот, что ли?

Кухарка встала и вышла.

– Ну что, закончим партию? – спросил Доминго.

– Верно, Доминго, нельзя же бросать игру на полпути. Чей ход?

– Ваш, хозяин.

– Ну что же…

И снова Аугусто по своей рассеянности проиграл.

«Все-то ее знают, – думал он по дороге в спальню, – все-то с ней знакомы, кроме меня. Вот как любовь действует. А завтра? Что мне делать завтра? Впрочем, ладно, утро вечера мудренее. А сейчас спать!»

И он улегся в постель.

Но и там все думал и думал: «Дело в том, что я, сам того не понимая, смертельно скучал два года… с тех самых пор, как умерла моя матушка, святая душа. Да-да, бывает безотчетная скука. Почти все люди скучают, не отдавая себе в этом отчета. Скука – источник жизни, именно скука изобрела игры, развлечения, романы и любовь. Туман жизни источает сладкую скуку, кисло-сладкий нектар. Все эти повседневные, ничего не значащие мелочи, все эти приятные разговоры, которыми мы убиваем время и продлеваем жизнь, что это, как не сладчайшая скука? О Эухения, Эухения моя, цветок моей безотчетной жизненной скуки, приди в мои грезы, помечтай обо мне и со мной!»

Тут он уснул.

V

Он летел сквозь облака сверкающим орлом. На могучих крыльях сверкала роса, глаза пронзали солнечный туман, сердце дремало в блаженной скуке под броней груди, закаленной в бурях. Вокруг – тишина, сотканная из отдаленных звуков земли, а там, в небесной вышине, двойная звезда струит незримый бальзам. Тишину разорвал пронзительный вопль: «Ла Корреспондесия!..» и Аугусто ощутил свет нового дня.

«Сплю я или бодрствую? – задавался он вопросом, кутаясь в одеяло. – Я орел или человек? Что пишут в той газете? Что за новости мне принесет день? Может, этой ночью в Коркубионе случилось землетрясение? А почему не в Лейпциге? О, лирическая связь идей, пиндарический беспорядок! Мир – это калейдоскоп. Логичность ему придает человек. Искусство случая превыше всего. А потому поспим еще немножко». Он повернулся на другой бок.

«Свежая пресса!» «Уксус!» А потом экипаж, за ним – автомобиль и еще детские крики…

«Невозможно! – снова завелся Аугусто. – Круговорот жизни. И вместе с ней кружится любовь… а что есть любовь? Не выжимка ли из всего этого? Не самый сок скуки? Подумаем об Эухении, пора».

Он закрыл глаза и собрался думать об Эухении. Думать? Мысль начала таять, ускользать, а потом вдруг заскакала мелодией польки. Дело в том, что под окном спальни остановился шарманщик и заиграл. Душа Аугусто бездумно вторила нотам.

«Сущность мира – музыка, – сказал себе Аугусто, когда замер последний звук шарманки. – А моя Эухения, разве она не музыкальна? Любой закон – закон ритма, а ритм есть любовь. Итак, божественное утро, девственно-новый день принесли мне открытие: любовь есть ритм. Наука о ритме – математика, а чувственное выражение любви – музыка. Выражение, не реализация, заметим».

Мысли прервал тихий стук в дверь.

– Входите!

– Звали, хозяин? – сказал Доминго.

– Да… завтракать пора!

Он, оказывается, машинально вызвал слугу, да еще и часа на полтора раньше обычного. А раз вызвал, значит, надо попросить завтрак, хоть и рано еще.

«Любовь бодрит и пробуждает аппетит, – продолжал рассуждать Аугусто. – Жить надо, чтобы любить! Да, и любить, чтобы жить!»

– Как погодка, Доминго?

– Как обычно, хозяин.

– Значит, ни плохая, ни хорошая.

– Точно!

Такова была теория слуги, который тоже имел свои теории. Аугусто умылся, причесался, оделся и собрался как человек, имеющий цель в жизни и живущий с удовольствием. Хотя и несколько меланхоличный.

Он выскочил на улицу, и его сердце тут же тревожно забилось. «Тише, – сказал он себе, – я ее уже видел, я знал ее с давних пор; да, ее образ врезан мне в душу… Матушка, помоги мне!» И когда Эухения прошла мимо, едва с ним разминувшись, Аугусто поприветствовал ее скорее взглядом, чем шляпой.

Он чуть было не развернулся и не кинулся вслед за ней, однако здравый смысл победил. Кроме того, он намерен был переговорить с привратницей.

«Это она, да, это она. Это она, та самая, та, которую я искал годами, сам того не сознавая; это та, что искала меня. Мы предназначены друг другу в предустановленной гармонии; мы две взаимодополняющие монады. Семья – воистину ячейка общества, а я всего лишь молекула. Как поэтична наука, бог мой! Мама, матушка, там, на небе, услышь меня, наставь! Эухения, Эухения моя!»

Он огляделся, не смотрит ли кто на него, спохватившись, что обнимает пустоту. И сказал себе: «Любовь – это экстаз. Она выводит нас за пределы».

К реальности – а реальности ли? – его вернула улыбка Маргариты.

– Ну что, никаких вестей? – спросил Аугусто.

– Никаких, молодой господин. Рано еще.

– Она ничего не спросила, когда вы вручили ей записку?

– Ничего.

– А сегодня?

– Сегодня спрашивала. Ваш адрес, да знаю ли я вас, за кто вы такой. Сказала, мол, молодой господин забыл указать собственный адрес. А потом она дала мне поручение.

– Поручение? Какое же? Не стесняйтесь…

– Попросила передать вам, на случай, если вы вернетесь, что она помолвлена, у нее есть жених.

– Жених?

– Я же вам говорила, молодой господин!

– Неважно. Мы еще поборемся!

– Поборемся так поборемся.

– Вы обещаете мне свою помощь, Маргарита?

– Разумеется.

– Тогда мы победим!

И он ушел. Направился на Аламеду – освежить свои чувства видом зелени, послушать любовные трели птиц. Сердце его расцветало, в нем соловьями заливались воспоминания детства.

И, превыше всего, – небо воспоминаний о матери, откуда проливался золотой расплав света на все прочие воспоминания.

Отца Аугусто почти не помнил; тот был мифической тенью, затерянной в дальней дали, алым, как кровь, закатным облаком. Алым, потому что таким отец запомнился маленькому сыну: залитым кровью, хлынувшей горлом, и окоченевшим. И до сих пор отзывался в сердце материнский вскрик: «Сынок!» Крик, раскатившийся по всему дому, зов, обращенный не то к умирающему отцу, не то к нему, Аугусто, непонимающе окаменевшему перед таинством смерти.

А потом мать, дрожа от горя, прижимала его к груди и, не переставая причитать («сын мой, сын мой!»), кропила его жгучими слезами. Он и сам плакал, прижимаясь к ней и не смея отвернуться, вырваться из сладкой тьмы материнских объятий, – вдруг встретишься взглядом с хищными глазами чудища?

Так проходили дни слез и траура. Но пришел день, и затаенное горе стало бесслезным, а траур покинул дом. И тот стал уютным и теплым. Свет проникал сквозь шторы, расшитые белыми цветами. Кресла открывали объятия с задушевностью стариков, впавших в детство. На виду стояла пепельница, хранившая пепел последней сигары отца. А выше на стене красовался портрет его родителей, отца и матери, ныне вдовы, сделанный в день их свадьбы. Высокий мужчина сидел нога на ногу, так, что виден был язычок ботинка, а миниатюрная женщина стояла рядом, положив ему на плечо руку, изящную, словно бы созданную не для того, чтобы хватать, а затем, чтобы отдыхать голубкой на плече мужа.

Матушка ходила беззвучно, как птичка, всегда в черном и с улыбкой, хранящей отпечаток рыданий из первых дней вдовства в очертаниях губ и взгляде пронзительных глаз. «Я должна жить ради тебя, ради тебя одного, – говорила она ему вечером перед сном, – Аугусто». И тот уносил с собой в ночные сновидения ее заплаканный поцелуй.

Жизнь их текла точно сладкий сон.

Вечерами матушка читала ему – то жития святых, то какой-нибудь роман Жюля Верна или нехитрую глупенькую сказку. Иногда она даже смеялась беззвучным нежным смехом, в котором звенели давние слезы.

Потом он поступил в институт, и по вечерам матушка теперь проверяла его задания. Она училась, чтобы проверять их. Выучила все причудливые имена из всемирной истории и с улыбкой говорила сыну: «Господи, сколько же всяких зверств умудрились понаделать люди!» Она и математику изучала, его кроткая мать, – проявив немалые способности. «Если бы матушка посвятила себя математике…», говорил себе Аугусто и вспоминал, с каким интересом она разбиралась в квадратных уравнениях. Психологию она тоже осваивала, но через силу. «Зачем же так все усложнять!» – твердила она. Учила физику, химию, естествознание. В последнем ей не нравились странные наименования животных и растений. Физиология вызывала у нее ужас, тут проверять задания она отказалась наотрез. Стоило взглянуть на картинку с изображением сердца или легких, как перед глазами у нее вставала кровавая смерть мужа. «Как все это безобразно, сын мой, – говорила она, – не становись врачом. Лучше не знать, как все это устроено внутри».

Когда Аугусто получил степень бакалавра, мать обняла его, заглянула в лицо и, расплакавшись, воскликнула: «Был бы жив твой отец!..» А потом усадила его к себе на колени, отчего он, уже совсем взрослый юноша, очень смутился, и сидела с ним так в полном молчании, глядя на отцовскую пепельницу.

Затем настал черед университетских дружб, карьеры – и меланхолии бедной матери, наблюдавшей, как сын расправляет крылья. «Я для тебя живу, для тебя, – повторяла она, – а ты… Бог знает, кто будет твоя избранница!.. Таков мир, сынок». В день, когда Аугусто получил степень лисенсиата по юриспруденции, матушка встретила его и с порога взяла за руку, поцеловала с забавной серьезностью, а потом обняла и сказала на ухо: «Отец благословляет тебя, сын мой!»

Мать никогда не ложилась раньше него, всегда целовала на ночь. Поэтому Аугусто никогда не ночевал вне дома. Будила его тоже мама. А если за обедом он чего-нибудь не ел, она тоже не притрагивалась к этому блюду.

Мать и сын часто выходили на прогулку вместе и вместе молчали под небом, думая каждый о своем: она – о покойном муже, он – обо всем, что попадется на глаза. Она разговаривала с ним об одних и тех же вещах, повседневных, очень старых и вечно новых. И частенько заводила речь вот о чем: «Когда ты женишься…»

Каждый раз, когда им по пути попадалась красивая или просто миловидная девушка, мать краем глаза посматривала на Аугусто.

А потом пришла смерть, неторопливая, кроткая и мирная. Вошла на цыпочках, беззвучно, влетела перелетной птицей и осенним вечером унесла с собой в плавный полет маму. Она умерла, держа сына за руку и не сводя с него глаз. Аугусто почувствовал, как застыли ее пальцы и взгляд. Он горячо поцеловал холодную руку, отпустил ее и закрыл матери глаза. Опустился на колени подле кровати – и перед ним разом пронеслись все эти неотличимые друг от друга годы.

И вот теперь он идет сквозь птичий гомон по проспекту Аламеда и думает об Эухении. А у Эухении есть жених. «Чего я боюсь, сын мой, – говаривала его мать, – так это первых шипов на твоем пути». Будь она здесь, шипастые ветви расцвели бы розами!

«Если бы мама была жива, она нашла бы выход, – подумалось Аугусто. – Ведь это, в конце концов, не сложнее квадратного уравнения. Да это и есть, по сути, не более чем квадратное уравнение».

Его рассуждения были прерваны каким-то слабым жалобным повизгиванием. Аугусто огляделся, ища глазами бедную животинку, и заметил в зеленых кустах щенка, который, казалось, пытался нащупать дорогу. «Бедолажка! – подумал он. – Его бросили умирать сразу, как родился. Духу не хватило самим убить». Он взял щенка на руки. Тот вслепую искал сосцы матери. Аугусто поднялся и пошел домой, думая: «Вот узнает об этом Эухения, какой удар будет для моего соперника! Как она полюбит бедного песика! Он милый такой… Бедняжка, как он лижет мне руку!»

– Принеси молока, Доминго, да побыстрей, – с порога выпалил Аугусто.

– Чего это вам вздумалось щенка купить, хозяин?

– Я его не покупал, Доминго. Этот пес не раб, он свободный. Я нашел его.

– А, так он подкидыш!

– Все мы подкидыши, Доминго. Неси молоко.

Слуга принес молока и маленькую губку, чтобы щенку было проще сосать. Затем Аугусто велел купить соску Орфею – так он окрестил песика, а уж почему, осталось загадкой даже для него самого.

И Орфей стал своему хозяину слушателем и поверенным всех тайн его любви к Эухении.

«Видишь ли, Орфей, – мысленно говорил ему Аугусто, – мы должны бороться. Что мне делать, как думаешь? Эх, знала бы тебя моя мама… Вот увидишь: когда-нибудь ты будешь спать на коленях у Эухении, под ее ласковой нежной ладонью. Но теперь-то что нам делать, Орфей?»

Обед в тот день был унылым, прогулка – тоже, партия в шахматы не лучше, и даже сны Аугусто снились унылые.

VI

«Мне нужно собраться с духом, – думал Аугусто, прогуливаясь против дома номер 58 на проспекте Аламеда, – так дальше продолжаться не может».

В этот момент распахнулась балконная дверь на втором этаже, где жила Эухения, и появилась какая-то седая худощавая сеньора с клеткой в руке. Она собиралась вынести на солнышко свою канарейку, но едва повесила клетку, как та сорвалась с крючка и полетела вниз. Сеньора отчаянно вскрикнула: «Ой, мой Пичин!» Аугусто успел поймать клетку. Внутри металась несчастная канарейка.

Аугусто поднялся в дом. В клетке билась канарейка, в груди билось сердце. Сеньора вышла ему навстречу:

– О, спасибо, спасибо вам, кабальеро!

– Нет стоит благодарности, сеньора.

– Пичин мой! Пичинчик! Ну, ну, успокойся!.. Не хотите ли зайти, кабальеро?

– С превеликим удовольствием, сеньора.

Аугусто вошел в дом. Его провели в гостиную и оставили одного: «Подождите немного, я отнесу Пичина».

Тут в гостиную вошел пожилой кабальеро в темных очках – несомненно, дядя Эухении. На голове у него красовалась феска. Он подсел к Аугусто и обратился к нему так:

– (Здесь фраза на эсперанто, означающая: «Согласны ли вы со мной, что благодаря эсперанто скоро наступит мир во всем мире?»)

Аугусто подмывало сбежать, но любовь к Эухении победила. Собеседник его продолжал болтать, и все на эсперанто.

Наконец Аугусто решился:

– Я не понимаю ни единого слова, кабальеро.

– Разумеется, потому что он говорит с вами на этом проклятом жаргоне, что зовется эсперанто, – вмешалась тетя, которая как раз вернулась в гостиную. – И добавила, обращаясь к мужу: – Фермин, это тот сеньор с канарейкой.

– Я, когда говорю на эсперанто, тоже тебя не понимаю! – ответил ей супруг.

– Этот сеньор поймал моего Пичина, бедняжку, когда тот выпал с балкона, и был настолько любезен, что принес его обратно. А вас, – добавила она, обернувшись к Аугусто, – как зовут, простите?

– Сеньора, я Аугусто Перес, сын покойной вдовы Ровиры Переса, которого вы, может статься, знали.

– Доньи Соледад?

– Именно. Доньи Соледад.

– Эту достойную сеньору я отлично знала. Она была образцовой матерью и примерной вдовой. Повезло вам с матерью.

– А еще мне повезло, что счастливый случай с канарейкой свел нас…

– Счастливый?! Вы его называете счастливым?

– Для меня – да.

– Благодарю, кабальеро, – сказал дон Фермин и добавил: – Людьми и их жизнью правят загадочные законы, которые, однако, можно и разгадать. У меня, сеньор, есть особое мнение практически обо всем…

– Будет тебе, – воскликнула тетя. – А как вам удалось так стремительно кинуться на помощь моему Пичину?

– Буду откровенен с вами, сеньора, открою свою душу. Я бродил вокруг вашего дома.

– Вокруг нашего?

– Да, сеньора. У вас очаровательная племянница.

– Понимаю, кабальеро. Вот, значит, почему для вас это везение. Вижу, что бывают судьбоносные канарейки.

– Кому ведомы пути Судьбы? – вопросил дон Фермин.

– Мне они ведомы, дорогой, мне! – воскликнула его супруга. И, обернувшись к Аугусто, сказала: – Двери этого дома открыты для вас… А как же иначе? Вы ведь сын доньи Соледад. Что бы там ни было, вы поможете мне избавить эту девчонку от каприза, который она вбила себе в голову…

– А как же свобода? – вставил дон Фермин.

– Да успокойся уже, дорогой, со своим анархизмом!

– Анархизмом? – воскликнул Аугусто.

Дон Фермин расплылся в улыбке и сообщил сладчайшим из голосов:

– Да, сеньор мой, я анархист, анархист-мистик, но поймите меня правильно: теоретически, чисто теоретически. Не бойтесь, друг мой, – с этими словами он дружески похлопал Аугусто по колену, – бомбами я не швыряюсь. Мой анархизм исключительно духовного свойства. Ибо я, друг мой, почти на все имею собственное мнение…

– А вы, стало быть, тоже анархистка? – поинтересовался Аугусто у тети, чтобы что-то сказать.

– Я? Да ну что вы! Разве может быть, чтобы никто никем не управлял? Если никто не правит, то никто и не подчиняется! Вы ведь понимаете, что это невозможно?

– Маловеры, что вы называете невозможным… – начал дон Фермин.

Тетя прервала его:

– Что ж, сеньор мой Аугусто, значит, договорились. Вы мне представляетесь замечательным претендентом: образованный, из хорошей семьи, и рента у вас выше обыкновенного… Нет, нет, отныне я болею за вас.

– Такая честь, сеньора…

– Да. Нужно привести в чувство эту девчонку. Она не злая, просто капризная. Балованная с детства, что уж там!.. Когда-то ужасное несчастье постигло моего бедного брата…

– Несчастье? – переспросил Аугусто.

– Да. Поскольку дело всем известное, мне не следует скрывать от вас. Отец Эухении покончил с собой после одной неудачной биржевой операции и оставил ее практически в нищете. Она унаследовала дом, но тот заложен, вся рента уходит на погашение долга. Бедная девочка решила уроками заработать на выкуп закладной. Только представьте себе! Да так можно еще шестьдесят лет уроки музыки давать!

Аугусто мгновенно осенила идея, щедрая и героическая.

– Девушка она неплохая, – продолжала тетя, – но понять ее трудно.

– А вот выучили бы вы эсперанто… – начал дон Фермин.

– Забудь ты об универсальных языках! Мы на своем-то родном не можем договориться, а ты на чужом предлагаешь?

– Не кажется ли вам, сеньора, – спросил Аугусто, – что было бы лучше, если бы все говорили на одном языке?

– Вот, вот! – возликовал дон Фермин.

– Да, сеньор, – твердо сказала тетя, – на одном, а именно на классическом испанском. А с бестолковыми служанками – на астурийском.

Тетка Эухении была родом из Астурии и держала служанку-астурийку, которую бранила на родном наречии.

– В общем, если говорить теоретически, – добавила она, – неплохо было бы всем говорить на одном языке. Теоретически мой супруг и против брака выступает!

– Сеньоры, – сказал Аугусто, поднимаясь на ноги, – не буду больше навязывать свое общество…

– Ничего вы не навязываете, кабальеро, – ответила тетка. – Вы просто обязаны снова к нам заглянуть. Как вам уже известно, я болею за вас.

Проводить его пошел дон Фермин и у дверей шепнул на ухо: «И думать об этом забудьте!» – «Почему же?» – поинтересовался Аугусто. «Предчувствие, кабальеро, предчувствие…»

Последнее, что тетка сказала Аугусто, было: «Как вам известно, я болею за вас». А вот первое, что тетя сказала Эухении, когда та вернулась домой:

– Знаешь, Эухения, кто к нам заходил? Дон Аугусто Перес.

– Аугусто Перес… Аугусто Перес… Ах да! И кто его привел?

– Пичин, моя канарейка.

– А зачем он приходил?

– Что за вопрос! Ради тебя.

– Пришел ради меня, но привела его канарейка? Что-то я не понимаю. Может, тебе тоже перейти на эсперанто, как дядя Фермин?

– Он приходил ради тебя. Молодой, приятной наружности, представительный. Хорошо образован, воспитан, а ко всему прочему еще и богат, девочка! Еще и богат.

– Ну так пусть и остается со своим богатством, я же работаю и не продаюсь.

– А кто тебя продавать собрался, злючка?

– Ладно, ладно, тетя, не будем ссориться.

– Вот увидишь его, девочка, и сразу поменяешь свое мнение.

– Вряд ли…

– Не зарекайся.

– Неисповедимы пути Провидения! – воскликнул дон Фермин. – Господь…

– Скажи мне, супруг мой, – перебила жена, – как у тебя Господь сочетается с анархизмом? Я тебе уже миллион раз говорила. Если никто не должен править, то как же Бог?

– Мой анархизм, женушка, мистического свойства. Я тебе это тоже миллион раз говорил. Мистический он у меня. Господь управляет не так, как это делают люди. Господь тоже анархист, Господь не управляет, а…

– …повинуется, что ли?

– В точку попала. Сам Господь тебя просветил. Иди ко мне!

Он обнял жену, заглянул ей в лицо, сдул со лба седые завитки и добавил:

– Сам Господь вдохновил тебя. Бог повинуется… повинуется…

– Да, теоретически! А ты, Эухенита, оставь свои глупости, он для тебя прекрасная партия.

– А я тоже анархистка, тетя, только не мистическая, как дядя Фермин.

– Ну, посмотрим! – оборвала ее та.

VII

«Эй, Орфей! – мысленно обратился Аугусто, вернувшись домой и налив псу молока. – Эй, Орфей! Я сделал большой шаг, решающий шаг: вошел в ее дом, вошел в святая святых. Знаешь, что такое решающий шаг? Веют ветры фортуны, и все наши поступки – решающие. Наши? А наши ли они? Мы идем, Орфей мой, по дикой чаще, не разбирая дороги. Дорогу протаптываем мы сами, шагая куда глаза глядят. Иные следуют за своей звездой, я же доверяюсь звездам-близнецам. И они суть небесная проекция нашего пути, проекция случайности.

Решающий шаг! А скажи мне, Орфей, разве обязательно должны существовать Бог, мир и все остальное? Почему все существует? Не кажется ли тебе, что идея необходимости – не что иное, как превосходная форма, которую принимает у нас в уме случайность?

Откуда взялась Эухения? Она мое творение или наоборот? Или же мы взаимно сотворили друг друга, она меня, а я – ее? Разве общее не сотворено частным, а частное – общим? И что есть творение? Что ты такое, Орфей? И что такое я?

Мне, Орфей, не раз приходило в голову, что меня не существует. И я шатался по улицам, воображая, будто люди меня не видят. А еще бывало, мне мерещилось, что люди видят меня не так, как вижу себя я сам, и в то время, как мне кажется, будто я иду чинно, степенно, в действительности я, сам того не зная, веду себя как клоун, и надо мной все потешаются. С тобой такого не бывало, Орфей? Впрочем, ты еще молод, жизненного опыта у тебя нет. К тому же ты собака.

Однако скажи мне, Орфей! Вы, собаки, никогда не представляете себя людьми? Ведь люди иногда воображают себя собаками?

Что за жизнь, Орфей, что за жизнь у меня! Особенно после того, как умерла мама! Каждый новый час подгоняет предыдущий, ведь будущее от меня закрыто. Сейчас, когда я начинаю смутно различать его, оно начинает превращаться в прошлое. Эухения почти что стала для меня воспоминанием. Эти дни, которые проходят… этот день, этот бесконечный день, который проходит, растворяясь в тумане скуки. Сегодня как вчера, завтра как сегодня. Гляди, Орфей, гляди – вот пепел, который мой отец оставил в той пепельнице…

Так открывается вечность, Орфей, ужасная вечность. Когда человек остается наедине с собой и отворачивается от будущего, от своей мечты, перед ним распахивается пугающая бездна вечности. Вечность – это не будущее. Когда мы умираем, смерть обращает вспять нашу орбиту, и мы начинаем двигаться в обратную сторону, навстречу прошлому, навстречу тому, что ушло. Так мы бесконечно разматываем нить судьбы, распуская все бесконечное, что создало нас в вечности, в нескончаемом стремлении к пустоте, которую никогда нельзя достичь, ибо она никогда не существовала.

Под этим потоком нашего существования, в глубине его, сокрыт иной поток, встречный первому; здесь мы движемся из вчера в завтра, там – из завтра во вчера. Полотно нашей судьбы ткут и распускают одновременно. Порой нас настигает сквознячок, аромат или даже таинственные звуки того, другого мира, нашего внутреннего мира. В недрах истории – история наоборот, это обратный процесс. Подземная река течет из моря к истоку.

А теперь мне сияют в небе моего одиночества глаза Эухении. Сияют, сверкая, точно материнские слезы. И убеждают меня в том, что я существую: блаженная иллюзия! Amo, ergo sum![7] Эта любовь, Орфей, похожа на благословенный дождь, под которым то рассеивается, то густеет туман бытия. Благодаря любви я ощущаю собственную душу, прикасаюсь к ней. От любви у меня начинает болеть душа, там, в самых глубинах, Орфей. И сама душа – что она, как не любовь, как не воплощенная боль?

Дни приходят и уходят, а любовь остается. Очень глубоко, в недрах мироздания, соприкасается и смешивается поток этого мира со встречным потоком мира иного, и из смешения рождается печальнейшая и сладчайшая боль на свете: боль бытия.

Гляди, Орфей: вот рама и основа ткацкого станка, смотри, как снует туда-сюда челнок, как играют нити. Но скажи мне, где то веретенце, на которое наматывается нить нашей жизни, где же оно?»

Орфей никогда прежде не видел ткацких станков, и вряд ли он понимал своего хозяина. Зато, пока тот говорил, пес заглядывал ему в глаза и угадывал чувства.

VIII

Аугусто трясло. В кресле он чувствовал себя точно на эшафоте. Ему отчаянно хотелось вскочить, заметаться по гостиной, крича и размахивая руками, отколоть какой-нибудь номер, забыть о собственном существовании. Ни донья Эрмелинда, тетя Эухении, ни дон Фермин, ее муж, мистик и анархист-теоретик, не могли вернуть его к реальности.

– Я полагаю, дон Аугусто, – говорила донья Эрмелинда, – что вам следует ее подождать, она вернется с минуты на минуту. Я ее позову, вы посмотрите друг на друга, познакомитесь, и это будет первый шаг. Все отношения такого рода начинаются со знакомства, верно?

– Действительно, сеньора, – ответил Аугусто замогильным тоном, – сначала надо познакомиться…

– Я так думаю: как только вы узнаете друг друга, она… да тут дело решенное!

– Не совсем, – возразил дон Фермин. – Пути Провидения всегда неисповедимы… А что для женитьбы надо или хотя бы желательно сначала узнать друг друга, сомневаюсь я… сомневаюсь! Люди по-настоящему узнают друг друга post nuptias[8]. Я тебе уже говорил, супруга моя, что на языке Библии означало «познать». И поверь мне, не существует познания более насущного и глубокого, чем эта проникновенная близость…

– Замолчи уж, не мели глупостей!

– Знакомство, Эрмелинда…

В дверь позвонили.

– Она! – таинственным тоном воскликнул дядя.

Аугусто ощутил, как огненная волна прокатилась по телу от пяток до макушки и ушла ввысь. Сердце заколотилось в груди.

Послышался стук открывающейся двери, шум быстрых, ровных шагов. И Аугусто, к собственному удивлению, вдруг успокоился.

– Я ее позову, – предложил дон Фермин, порываясь встать.

– Нет, ни в коем случае! – воскликнула донья Эрмелинда и позвонила. Появилась горничная. – Скажите сеньорите Эухении, чтобы зашла!

Повисло молчание. Все трое как воды в рот набрали. Аугусто размышлял: «Выдержу ли я? Не стану ли красный как мак или белый как лилия, когда ее взгляд затмит дверной проем? Вдруг у меня сердце разорвется?»

Послышался легкий шорох – так вспархивает голубка, – затем короткое обрывистое «ах!», и глаза Эухении на сияющем свежестью лице, взгляд над невесомой фигурой, которая, казалось, едва касается земли, точно некий новый, таинственный духовный свет. И Аугусто стало спокойно, немыслимо спокойно. Он прирос к креслу, как растение врастает в землю, забыл себя, растворился в таинственном духовном свете, который излучали эти глаза. И лишь услышав, как донья Эрмелинда говорит племяннице: «В гости заглянул наш друг, дон Аугусто Перес…», он пришел в себя и поднялся, принужденно улыбаясь.

– В гости заглянул наш друг, дон Аугусто Перес, который желает познакомиться с тобой…

– Значит, это вы? Тот юноша с канарейкой? – спросила Эухения.

– Да, я тот юноша с канарейкой, сеньорита, – отозвался Аугусто. Он подошел и протянул ей руку. Подумал: «Меня воспламенит ее касание!»

Но вышло иначе. Его ладони коснулась белая холодная ручка, белая как снег и как снег же холодная. И Аугусто ощутил, что безмятежность волной передалась всему его существу.

Эухения села.

– Этот кабальеро… – начала пианистка.

«Этот кабальеро… этот кабальеро… – пронеслось в голове у Аугусто, – этот кабальеро! Назвать меня кабальеро! Недобрый знак!»

– Этот кабальеро, дитя мое, по счастливой случайности…

– Да-да, канарейку спас.

– Неисповедимы пути Провидения! – провозгласил анархист.

– Я говорю, что этот кабальеро, – гнула свое тетя, – по счастливой случайности познакомился с нами и оказался сыном сеньоры, которую я немного знала и весьма уважала. Этот кабальеро, практически уже друг семьи, пожелал познакомиться с тобой, Эухения.

– Чтобы выразить вам свое восхищение, – добавил Аугусто.

– Восхищение? – воскликнула Эухения.

– Да – как пианисткой!

– Ах, бросьте!

– Мне известна, сеньорита, ваша большая любовь к искусству…

– К искусству? Какому же? К музыке?

– Разумеется!

– Ну, вас обманули, дон Аугусто!

«Дон Аугусто! Дон Аугусто! – подумал тот. – Дон!.. Ничего хорошего не предвещает этот ваш «дон»! Хуже только «кабальеро»!»

Вслух он сказал:

– Разве вам не нравится музыка?

– Ни капли, уверяю вас.

«Лидувина права, – подумал Аугусто. – Если муж сможет ее содержать, она после свадьбы не притронется к клавишам».

– Как гласит молва, вы замечательно преподаете…

– Я стараюсь как можно лучше выполнять свои профессиональные обязанности, ведь мне приходится зарабатывать себе на жизнь.

– Насчет нужды в заработке… – начал дон Фермин.

– Довольно, – прервала тетя, – сеньор Аугусто уже обо всем осведомлен.

– Обо всем? О чем же? – резко уточнила Эухения и сделала легкое движение, словно собираясь встать.

– Да вот о закладной…

– Что?! – воскликнула племянница, вскочив на ноги. – Что все это означает, к чему этот визит?

– Я же тебе говорила, что этот сеньор желает с тобой познакомиться. Не волнуйся ты так…

– Подобные вещи…

– Простите вашу тетушку, сеньорита, – взмолился Аугусто и тоже встал. Примеру его последовали и дядя с тетей. – Я всего лишь хотел познакомиться. Что до вашего долга, самоотверженности и трудолюбия, я не выпытывал у вашей тети такие интересные подробности, я…

– Да, вы всего лишь принесли канарейку. Через несколько дней после того, как написали мне письмо…

– Действительно. Не отрицаю.

– Что ж, кабальеро, на письмо я вам отвечу, когда сочту нужным, без понуканий. А теперь мне лучше уйти.

– Отлично, просто отлично! – вскричал дон Фермин. – Вот прямота и свобода! Вот женщина будущего! Таких женщин с боем берут, друг мой, с боем!

– Сеньорита!.. – взмолился Аугусто, подойдя к ней.

– Вы правы, – сказала Эухения и подала ему на прощание руку, столь же белую и холодную, как и прежде, – как снег.

Едва она повернулась к нему спиной и ее глаза, лучащиеся таинственным духовным светом, погасли, Аугусто снова ощутил, как огненная волна прокатилась по телу; сердце тревожно стучало, голову сдавило как тисками.

– Вам дурно? – спросил его дон Фермин.

– Что за девчонка, Бог мой, что за девчонка! – восклицала донья Эрмелинда.

– Восхитительная! Великолепная! Героическая! Женщина, истинная женщина! – повторял Аугусто.

– Вот и я так думаю, – вставил дядя.

– Простите, сеньор дон Аугусто, – твердила тетя, – простите; уж такая эта девчонка колючая; кто бы мог подумать!..

– Я очарован, сеньора, очарован! Твердость и независимость характера меня только больше вдохновляют, ведь сам я их лишен. Да, мне нужна эта, эта, эта женщина и никакая другая!

– Да, сеньор Перес, да, – провозгласил анархист, – это женщина будущего!

– А я? – спросила донья Эрмелинда.

– Ты женщина прошлого! А вот она, говорю вам, женщина грядущего! Еще бы, не зря она меня день за днем слушала, когда я рассказывал про общество и женщин будущего! Не зря внушал ей освободительные доктрины анархизма… без бомб!

– Полагаю, – сердито сказала тетя, – что с этой девицы станется и бомбу кинуть!

– И даже если так… – вставил Аугусто.

– Это лишнее! – возразил дядя.

– А что такого?

– Дон Аугусто, дон Аугусто…

– Думаю, – добавила тетя, – что вы не должны отказываться от своих намерений из-за сегодняшнего.

– Разумеется, нет! Она в моих глазах только выросла.

– Так завоюйте ее! Вы же знаете, мы на вашей стороне. Можете приходить к нам, когда пожелаете, хочет Эухения того или нет.

– Дорогая, разве она не дала понять, что ее отвращают визиты дона Аугусто!.. Надо взять ее с бою, друг мой, с бою! А когда вы познаете ее, вам станет ясно, из какого она теста. Она женщина до мозга костей, дон Аугусто, ее нужно завоевывать, завоевывать! Разве не хотели бы вы узнать ее?

– Да, но…

– Все с вами понятно. Боритесь, друг мой!

– Конечно! А теперь до свиданья…

Дон Фермин отозвал Аугусто в сторонку со словами:

– Я забыл сказать вам, что когда я пишу Эухении, я пишу ее имя через «э», а не через «е»: «Эухэния». А «Арко» через «а»: «Эухэния Доминго дель Арка».

– А почему?

– Потому что, пока не пришел тот счастливый день, когда эсперанто станет единственным языком, одним-единственным на все человечество, следует писать на классическом испанском так, как слышится. Никаких «е». Объявим им войну! Будем писать «корова» через «а». И долой букву «аче». «Аче» – это абсурд, реакционность, авторитаризм, средневековье, отсталость. Объявляю им войну!

– Так вы, значит, еще и фонетист?

– Еще? Почему «еще и»?

– Потому что анархист и эсперантист…

– Это все едино, сеньор, все едино. Анархизм, эсперантизм, спиритизм, фонетизм… все одно! Бой самовластию! Бой разделению языков! Бой презренной материи и смерти! Бой «аче»! До свидания!

Они простились, и Аугусто вышел на улицу – с облегчением и даже некоторым удовлетворением. Он и сам удивился своему расположению духа. То, какой Эухения ему предстала во время их первой встречи лицом к лицу, и сама их беседа в спокойной обстановке, не только не причинили ему боли, но и воодушевили, воспламенили еще больше. Мир стал просторней, воздух – прозрачней, небо – лазурнее. Он словно впервые в жизни вздохнул полной грудью. В голове проникновенно звучали те слова матери: женись! Почти все встречные женщины казались ему хорошенькими, многие – красавицами и ни одна – безобразной. Мир озарился новым таинственным светом двух огромных невидимых звезд, которые сверкали по ту сторону бирюзового свода. Неожиданно для себя Аугусто задумался о глубоком смысле вульгарного смешения двух понятий: плотского греха и падения наших прародителей, отведавших яблоко с древа познания добра и зла.

А также – о доктрине дона Фермина об истоках познания.

Он пришел домой, и Орфей выскочил встречать хозяина. Тот подхватил щенка на руки, приласкал и сказал: «Сегодня мы начинаем новую жизнь, Орфей. Чувствуешь, мир стал больше, воздух – прозрачней, небо – лазурнее? Ах, Орфей, когда ты ее увидишь, когда познакомишься с ней… Ты пожалеешь, что ты всего лишь собака, так же, как я жалею, что я всего лишь человек! А скажи мне, Орфей, откуда у собак знание, если вы не грешите, если для вас ваше познание не грех? Познание без греха нерационально и потому не считается познанием».

Верная служанка Лидувина накрывала на стол и задержала на хозяине взгляд.

– Что ты так смотришь? – поинтересовался Аугусто.

– Другой вы какой-то стали.

– С чего ты взяла?

– Молодой господин аж в лице переменился.

– Думаешь?

– Правда-правда. А что, с пианисткой дело выгорело?

– Ну знаешь, Лидувина!

– Вы правы, молодой господин. Но я ведь о вашем счастье волнуюсь!

– Кто знает, в чем счастье?

– И то верно.

И оба воззрились на пол, как будто секрет счастья был скрыт под ним.

IX

На следующий день Эухения беседовала в тесной каморке привратницы с неким юношей. Сама привратница из деликатности вышла на крыльцо подышать свежим воздухом.

– Пора все это прекратить, Маурисио, – говорила Эухения. – Так дальше продолжаться не может, тем более – после вчерашнего.

– А разве ты не сказала, – возражал вышеупомянутый Маурисио, – что этот самый поклонник – олух и зануда?

– Да, но он богат, и тетушка не оставит меня в покое. Честно говоря, мне не хочется никому причинять неприятностей. И еще не хочется, чтобы докучали мне.

– Откажи ему от дома!

– От чьего дома? Дядиного, тетиного? А если они против?

– Не обращай внимания на него.

– Не обращаю и не собираюсь, однако меня беспокоит, что этот бедолага возьмет манеру приходить в гости, когда я дома. Как ты понимаешь, запереться у себя в комнате и прятаться от него – не выход. Он тогда начнет изображать молчаливого страдальца.

– Да и пусть изображает.

– Нет, я не умею отказывать попрошайкам, никаким, тем более – таким, с жалобным взглядом. Ох, видел бы ты, какие взгляды он на меня бросает!

– Они тебя задевают за живое?

– Смущают, скорее. И… чего лукавить, да – задевают.

– Боишься?

– Не глупи! Я ничего не боюсь. Для меня существуешь только ты.

– Знаю! – с глубокой убежденностью ответил Маурисио и, коснувшись колена Эухении, задержал руку.

– Самое время тебе решиться, Маурисио.

– На что решиться, сокровище мое?

– Ну а ты сам как думаешь? Пора бы нам пожениться!

– И на что мы будем жить?

– На мое жалованье, пока ты не подыщешь работу.

– На твое жалованье?

– Да, нас будет кормить ненавистная музыка!

– На твое жалованье? Да ни за что! Никогда! Никогда! Никогда! Чтобы я жил на твое жалованье! Я буду искать работу, я ее найду, и, будем надеяться…

– Надеяться, надеяться… Так и годы пройдут! – воскликнула Эухения, постукивая каблучком об пол. Ладонь Маурисио так и лежала у нее на колене.

Почувствовав это, он убрал наконец руку, но лишь затем, чтобы приобнять девушку и поиграть одной из ее серег. Эухения не отстранилась.

– Послушай, Эухения, развлечения ради могла бы и поулыбаться этому увальню.

– Маурисио!

– Ты права, не сердись, сокровище мое! – Он положил руку на затылок Эухении, притянул к себе и закрыл глаза. Губы их сомкнулись в долгом влажном поцелуе.

– Маурисио!

И тогда он поцеловал ее в глаза.

– Так дальше продолжаться не может, Маурисио!

– Отчего? Разве по-другому будет лучше? Сейчас ведь нам хорошо.

– А я тебе говорю, Маурисио, что дальше так нельзя. Ты должен найти работу. Я ненавижу музыку.

Бедняжка смутно ощущала, не вполне отдавая себе в этом отчет, что музыка – вечное предвосхищение, предвосхищение триумфа, который никогда не настанет, вечное вступление без финала. Музыкой она была сыта по горло.

– Я поищу работу, Эухения, поищу.

– Ты всегда так говоришь, а воз и ныне там.

– Так вот как ты думаешь…

– Я не думаю, я знаю, что ты разгильдяй и не более того. Кончится тем, что это мне придется подыскивать тебе работу. Конечно, ведь мужчинами проще надеяться!

– Вот, значит, как ты думаешь…

– Да-да, именно так. Опять же, я не хочу видеть умоляющие, как у голодного пса, глаза сеньорчика дона Аугусто…

– Ну и сравнения у тебя, дорогая!

– А теперь, – с этими словами она поднялась и отстранилась, – иди проветрись, тебе полезно!

– Эухения! Эухения! – лихорадочным шепотом выдохнул он. – Если бы ты любила…

– Если кому и надо научиться любить, так это тебе, Маурисио. Завоев… быть мужчиной! Найди работу и решай все поскорей. А иначе…

– Иначе что?

– Ничего! Пора покончить с этим!

И, не дожидаясь ответа, она вышла из каморки. Сказала привратнице на выходе:

– Там сидит ваш племянник, сеньора Марта, скажите ему, что пора принять решение.

И Эухения вышла с высоко поднятой головой на улицу, где шарманщик как раз наигрывал неистовую польку. «Кошмар! Кошмар! Кошмар!» – на ходу твердила девушка себе под нос, едва не переходя на бег.

X

Аугусто нужно было с кем-то поделиться, и он отправился в казино повидать своего приятеля Виктора на следующий же день после визита в дом Эухении, и в тот самый час, когда она пыталась сподвигнуть на действия своего ленивого поклонника в каморке привратницы.

Аугусто чувствовал в себе перемену, будто тот визит и явление сильной женщины – а глаза Эухении излучали силу – перепахали ему душу до самых основ. Он уверенней шагал по земле и свободней дышал.

«У меня теперь есть цель в жизни, – говорил он себе, – и она заключается в том, чтобы завоевать эту девушку или чтобы она меня завоевала. Это одно и то же. Любовь в равной мере делает тебя победителем и побежденным. Хотя… нет, нет! В данном случае быть побежденным – это уступить сопернику. Другому, да, потому что тут есть другой, без сомнения. Другой? Другой кто? Может быть, другой – это я и есть? Я – поклонник, ищущий ее руки, а другой… другой, сдается мне, уже не поклонник, он ни на что не претендует и ничего не ищет потому, что уже добился своего. Добился, ясное дело, любви Эухении – но ничего сверх. Ничего сверх?..»

Женский силуэт, излучающий свежесть, здоровье и радость, промелькнул мимо него, и Аугусто тут же потянулся вслед. Он так и шел за этим силуэтом, почти машинально, не переставая рассуждать:

«Ух ты, какая красавица! Эта и еще вон та… обе две. А тот, другой, наверное, ничего не добивается – это его добиваются… Может статься, он ее вовсе недостоин. Но сколько же радости в этой девчонке! С какой грацией она поздоровалась с приятельницей! Откуда у нее такие глазищи? Почти как у Эухении! Какое это, должно быть, наслаждение – забыть о жизни и смерти в ее объятиях! Покачиваться в ее объятиях, точно на ласковых живых волнах! Другой! Но этот другой – не возлюбленный Эухении, не тот, кого она любит; другой – это я. Да, я – этот другой. Я другой!»

Когда девушка вошла в какой-то дом, Аугусто остановился и вдруг понял, что зашел вслед за ней куда-то не туда. Он ведь собирался в казино, вот туда-то и надо пойти. По дороге он продолжал:

«Сколько же в мире хорошеньких женщин, господи боже мой! Почти все. Спасибо, Господи, спасибо; gratias agimus tibi propter magnam gloriam tuam![9] Красота женщин славит тебя, Господи! Какие у нее кудри, бог мой, какие кудри!

Кудри и впрямь были роскошные и принадлежали служанке, которая пересекла ему дорогу с корзиной в руках. Солнце пронизывало ее волосы, которые словно рвались на волю из косы и плавились золотом в чистом свежем воздухе. А под золотом волос лицо: сплошная улыбка.

«Я другой, я тот самый другой, – продолжал Аугусто, следуя за девушкой с корзиной, – но разве нет других? Для другого мужчины есть другие женщины! Однако нет таких, как она, как моя единственная, нет больше таких! Они все – не более, чем бледные копии моей единственной, сладостной Эухении! Моей? Да, я делаю ее своей силой желания и мысли. Тот, другой (иначе сказать, тот единственный), может, и обладает ей физически, и все же таинственный духовный свет ее глаз принадлежит мне, мне, мне! А разве не отражается этот свет в тех золотых завитках? В мире есть только одна Эухения, или она раздвоилась: одна – моя, другая – ее возлюбленного? Ну, пусть так, пусть их две, тогда он пусть остается со своей, а я – со своей. Когда накатывает тоска, особенно ночью, когда тянет плакать без причины, как же хорошо, наверное, утонуть в этих золотых волосах, уткнуться в них лицом, губами, заслонить ими глаза и вдыхать сквозь их аромат воздух! Хотя…»

Он почувствовал, что отвлекся, – служанка с корзиной остановилась перекинуться парой слов с приятельницей. Аугусто поколебался пару секунд и, подумав: «Эх, как же похорошели девушки с тех пор, как я узнал Эухению!», вновь зашагал в сторону казино.

«Если она упорно предпочитает другого, что ж, я способен на героическое решение, которое все сочтут поразительным великодушием. Любит она меня или нет, неважно – с ее долгами надо что-то делать!»

Его монолог был прерван взрывом смеха, лившегося будто с безоблачного неба. Неподалеку рассмеялись две девушки, звонкие, как птицы в цветочных зарослях. На миг Аугусто впился в них алчным до красоты взглядом, и они показались ему каким-то фантастическим сдвоенным созданием. Девушки шли под руку, и ему страстно захотелось остановить их, взять каждую под руку и пойти вместе – туда, куда повлечет их ветер жизни.

«Однако сколько же красивых женщин стало вокруг с тех пор, как я узнал Эухению! – размышлял он, следуя по пятам за смешливой парочкой. – Прямо рай какой-то! Какие глаза! Какие волосы! Что за улыбка! Одна светленькая, другая темненькая, но какая которая? Они у меня путаются!»

– Эй, приятель, ты что, спишь на ходу?

– Приветствую, Виктор.

– Я ждал тебя в казино, но ты не пришел, и…

– Я туда шел…

– Туда? Казино в другой стороне. Ты тронулся?

– В точку. Ладно, давай скажу тебе правду. Я рассказывал тебе об Эухении…

– О пианистке-то? Было дело.

– Так вот, я безумно влюблен в нее, как настоящ…

– Как настоящий влюбленный, я понял. Продолжай.

– Как безумец, друг мой, как безумец. Вчера я застал ее дома, пришел под предлогом, что хочу навестить ее дядю с тетей. Я ее видел!

– И она посмотрела на тебя, да? И ты уверовал в Господа?

– Нет, дело не в том, что она на меня посмотрела, просто я утонул в ее глазах; не в том дело, что я уверовал в Бога, а в том, что она стала моим божеством.

– Эк тебя…

– А она еще и суровая такая! Но не пойму, что со мной творится с тех пор: почти все встречные женщины кажутся мне красотками. Не успел я выйти из дому, а прошло всего-то полчаса, как влюбился аж в трех, даже нет, в четверых: в первую – за ее глазищи, потом во вторую – за роскошные волосы, а вскоре – сразу в парочку, темненькую и светленькую, за ангельские улыбки. И за каждой из них я шел. Что со мной?

– А с тобой, дорогой Аугусто, вот что: родник любви мирно спал в глубине твоей души, ибо не было ему применения; появилась пианистка Эухения, встряхнула тебя и взглядом всколыхнула тихий омут, где дремала твоя любовь; та пробудилась, вырвалась на волю и заполонила собой все. Когда человек твоего склада влюбляется по-настоящему в одну женщину, он влюбляется во всех!

– Но я думал, что дело обстоит ровно наоборот… Кстати, смотри, какая брюнетка! Точно звездная ночь! Верно говорят, что черный лучше всего поглощает свет! Видишь, какое сияние скрыто в ее волосах, в глазах, темных как янтарь? Пойдем за ней…

– Как пожелаешь…

– Ну так вот, я полагал, что все обстоит ровно наоборот: когда всерьез влюбляешься, любовь, которая раньше рассеивалась на всех, фокусируется на одной-единственной, а остальные теряют всякую ценность. Однако взгляни! Взгляни, как бликует солнце во мраке ее волос!

– Давай объясню. Ты был влюблен – разумеется, не отдавая себе в этом отчета – в абстрактную женщину, не в эту и не в ту; когда ты увидел Эухению, абстракция обрела очертания, некая женщина стала той самой, и ты влюбился в нее. А теперь ты, не переставая ее любить, переносишь это чувство на всех женщин, влюбляешься в весь их род. Можно сказать, ты от абстракции перешел к конкретике, а от конкретики к виду, от женщины вообще к некой женщине, а от некой женщины ко всем женщинам.

– Ну, это уже метафизика!

– А какая любовь без метафизики?

– Скажешь тоже.

– По тебе сужу. Потому что вся твоя влюбленность – церебральная, или, как говорится, от головы.

– Вот как ты думаешь! – воскликнул Аугусто, раздосадованный. Выпад друга о любви «от головы» задел его до глубины души.

– И если ты меня оспоришь, я тебе больше скажу: ты и сам не более чем чистая идея, вымышленный персонаж.

– Ты что же, не считаешь меня способным к настоящей любви?

– Да влюблен-то ты по-настоящему, я думаю, но исключительно от головы. Ты мнишь себя влюбленным…

– А разве можно быть влюбленным и не считать себя таковым?

– Ой, приятель, все куда сложнее, чем тебе кажется!

– Ну тогда скажи, как понять, человек влюблен или только думает, что влюбился?

– Слушай, давай переменим тему.

Вернувшись домой, Аугусто взял Орфея на руки и сказал ему: «Давай подумаем, Орфейчик, какая разница между тем, чтобы быть влюбленным, и тем, чтобы мнить себя таковым? Влюблен я в Эухению или нет? Разве не колотится у меня сердце, не воспламеняется кровь, когда я вижу ее? Разве я не таков же, каковы все остальные мужчины? Я должен им доказать, Орфей, что совершенно от них не отличаюсь!»

За ужином, болтая с Лидувиной, он спросил:

– Скажи, Лидувина, как понять, взаправду ли влюблен человек?

– Ну и вопросы вам на ум приходят, молодой господин!

– Ну скажи, скажи, как это понять?

– Ну, как понять… влюбленные делают и говорят кучу глупостей. Когда мужчина вправду влюблен в женщину, с ума по ней сходит, он уже не человек…

– А кто же?

– Он… он… ну, вещь или зверушка… Она может делать с ним, что ей вздумается.

– То есть, когда женщина по-настоящему влюблена в мужчину, с ума по нему сходит, как ты говоришь, он может делать с ней, что ему вздумается?

– Это не совсем то же самое…

– И почему же?

– Очень трудно объяснить, хозяин. А что, вы по-настоящему влюблены?

– Это я и пытаюсь выяснить. Безумных поступков пока не совершал… вроде бы.

Лидувина умолкла, и Аугусто спросил себя: «А действительно ли я влюблен?»

XI

Когда на другой день Аугусто позвонил в дверь дома дона Фермина и доньи Эрмелинды, служанка проводила его в гостиную со словами: «Сейчас скажу им». На минуту он остался один и словно бы в пустоте. Сердце сжалось в груди. Ему стало торжественно-тревожно. Он сел, тут же подскочил и принялся рассматривать картины на стенах; там был и портрет Эухении. Накатило желание сбежать. Но тут послышались быстрые шаги, Аугусто словно кинжалом пронзило, в голове поплыл туман. Дверь гостиной отворилась, и вошла Эухения. Бедняга оперся на спинку кресла. Она же, увидев его состояние, побледнела на миг и замерла в нерешительности посреди гостиной. Затем, приблизившись к нему, сухо и негромко сказала:

– Что с вам, дон Аугусто, вам плохо?

– Нет, вовсе нет, просто я…

– Принести вам что-нибудь? Что бы вы хотели?

– Стакан воды.

Эухения, словно усмотрев в этом спасение, поспешно отправилась на поиски воды, которую сама ему и принесла. Вода дрожала в стакане; но куда сильнее всколыхнулась она в руках Аугусто, который впопыхах пролил воду себе на подбородок, ибо пил, не отрывая глаз от Эухении.

– Если желаете, – начала она, – я прикажу, чтобы заварили вам чаю, или мансанильи, или липового цвета… Ну как, прошло?

– Не беспокойтесь, это пустяки. Благодарю, Эухения, благодарю. – Он отер мокрую от воды бородку.

– Хорошо. Ну тогда присаживайтесь.

Когда они уселись, девушка продолжила:

– Я все эти дни ждала, что вы придете, и распорядилась, чтобы вас пригласили войти, даже если дяди с тетей вдруг не окажется дома, и сообщили мне. Я хотела поговорить с глазу на глаз.

– О, Эухения, Эухения!

– Спокойней, спокойней… Я и не представляла, что вы так прониклись… Вы испугали меня, когда я вошла; вы были похожи на мертвеца.

– А я и был скорее мертв, чем жив, уж поверьте.

– Нам нужно объясниться.

– Эухения! – воскликнул бедняга и поднял руку – но тотчас же опустил.

– По-моему, вы до сих пор не в том состоянии, чтобы разговаривать спокойно, как добрые друзья. Ну-ка посмотрим! – И она взяла его запястье, чтобы послушать пульс.

Сердце бедного Аугусто лихорадочно забилось, он залился краской, на лбу проступил пот. Глаза застилал туман, красный туман. Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание.

– Сжальтесь, Эухения, сжальтесь надо мной!

– Успокойтесь, дон Аугусто, успокойтесь!

– Дон Аугусто… дон Аугусто… дон… дон…

– Да, милый мой дон Аугусто, успокойтесь и поговорим спокойно.

– Позвольте мне… – Он взял в ладони ее правую руку, белую и холодную точно снег, с изящными пальцами, созданными, чтобы ласкать клавиши пианино, вызывая к жизни нежные арпеджио.

– Как пожелаете, дон Аугусто.

Тот поднес ее руку к губам и стал покрывать поцелуями, которые едва ли растопили белоснежный холод.

– Когда закончите, дон Аугусто, мы с вами поговорим.

– Смотрите, Эухения…

– Нет-нет-нет, есть приличия! – Отняв у него руку, она продолжала: – Я не знаю, какого рода надежды вам внушили мои дядя с тетей, а точнее, только тетя, но дело в том, что вас обманули.

– Как обманули?

– Да они должны были сказать вам, что у меня есть жених.

– Мне это известно.

– Они вам сказали?

– Нет, мне никто не говорил, но я знаю.

– Однако…

– Эухения, я не претендую ни на что, ничего не добиваюсь, ни о чем не прошу; мне довольно, Эухения, права приходить иногда, чтобы всей душой окунуться во взгляд ваших очей, пьянея от вашего дыхания…

– Пусть так, дон Аугусто, это вещи, вычитанные из книг. Я не возражаю против того, чтобы вы приходили, когда вам вздумается, виделись со мной, говорили со мной, даже… даже, как видите, не возражаю, чтобы вы целовали мне руку, но у меня есть жених, в которого я влюблена и за которого думаю выйти замуж.

– Вы его вправду любите?

– Что за вопрос!

– А как вы поняли, что влюблены в него?

– Да вы… вы с ума сошли, дон Аугусто?

– Нет-нет, я спрашиваю потому, что мой лучший друг сказал: полно людей, которым кажется, будто они влюблены, а на деле – нет…

– Он же вас имел в виду, верно?

– Да, и что с того?

– Ну, может, в вашем случае это и верно…

– Неужели вы не верите, Эухения, что я влюблен в вас?

– Не кричите так, дон Аугусто, прислуга услышит…

– Да, да, – взволнованно продолжал он, – иные не верят, что я могу всерьез влюбиться…

– Подождите минутку, – прервала его Эухения и вышла, оставив его в одиночестве. Вернулась она быстро и куда спокойней сказала ему: – Ну как, дон Аугусто, вы остыли?

– Эухения, Эухения…

В этот момент раздался звонок в дверь и Эухения воскликнула:

– Тетя и дядя!

Несколько мгновений спустя они вошли в гостиную.

– К нам в гости заглянул дон Аугусто, я сама вышла открыть ему. Он хотел уйти, но я предложила ему подождать, потому что вы скоро вернетесь. А вот и он!

– Настанут времена, – воскликнул дон Фермин, – когда в обществе исчезнут всякие условности! Убежден, что заборы и ограды, защищающие частную собственность, лишь вводят в соблазн тех, кого мы называем ворами, тогда как настоящие воры-то – сами собственники. Надежней всего защищена собственность, вокруг которой заборов и оград нет, открытая всему миру. Человек рождается добрым, он добр по природе, злым и извращенным его делает общество…

– Да помолчи же! – воскликнула донья Эрмелинда. – Я из-за тебя не слышу, как поет канарейка! Вам слышно, дон Аугусто? Очаровательно поет! Когда Эухения садилась за свои уроки, надо было слышать, как заливалась канарейка, которая у меня тогда жила: бывало, заволнуется, и чем дальше играет племянница, тем громче чирикает птичка. От этого она и умерла, надорвалась…

– Даже домашние животные подвержены нашим порокам! – добавил дядя. – Даже зверей, живущих бок о бок с нами, мы вырываем из святой природной жизни! О люди, люди!

– Долго вам пришлось ждать, дон Аугусто? – поинтересовалась тетя.

– О нет, сеньора, нет. Недолго, совсем недолго, минутку, миг…

– Ясно!

– Да, тетя, совсем немного, но этого хватило, чтобы прийти в себя от легкой дурноты, которая настигла дона Аугусто на улице…

– От дурноты?

– О, сеньора, это было пустячное недомогание…

– Я вас сейчас оставлю, у меня дела, – сказала Эухения и, подав руку Аугусто на прощание, удалилась.

– Ну, как продвигается дело? – поинтересовалась тетя у Аугусто, едва племянница вышла.

– Какое дело?

– Завоевание, конечно!

– Плохо, очень плохо! Она мне сказала, что у нее есть жених. Она собирается выйти за него замуж.

– Я тебе говорил, Эрмелинда, говорил!

– Ну нет! Нет! Нет! Быть не может. Это все глупости – насчет жениха, глупости, дон Аугусто!

– Но, сеньора, а если она влюблена в него?

– Вот я и говорю, – воскликнул дядя, – я и говорю. Свобода, священная свобода, свобода выбора!

– Нет, нет и нет! Эта девчонка понимает, что творит? Отказать вам, дон Аугусто, вам! Быть такого не может!

– Сеньора, подумайте сами… невозможно, нельзя ломать волю такой девушки, как Эухения. Речь идет о ее счастье, только это должно нас волновать, ради ее счастья не грех и собой пожертвовать…

– И вы туда же, дон Аугусто?

– И я туда же, сеньора! Я склоняюсь к тому, чтобы пожертвовать собой ради счастья Эухении, вашей племянницы, ибо мое счастье состоит в том, чтобы счастлива была она!

– Браво! – воскликнул дядя. – Браво, браво! Вот он, герой, вот мистический… анархист!

– Анархист? – переспросил Аугусто.

– Да, анархист. Потому что мой анархизм подразумевает именно то, что всякий человек жертвует собой ради других, человек находит счастье в том, чтобы приносить счастье другим, и…

– Хорош же ты будешь, Фермин, когда в один прекрасный день кто-нибудь забудет подать тебе суп вовремя, а не в десять минут первого!

– Ладно-ладно, ты же знаешь, Эрмелинда, что я анархист-теоретик… я стремлюсь к совершенству…

– И счастье тоже – сугубо теоретическое! – сокрушался Аугусто, как бы разговаривая сам с собой. – Я решил посвятить себя счастью Эухении и обдумываю героический поступок.

– Какой же?

– Вы мне как-то говорили, сеньора, что дом, который оставил Эухении ее покойный отец…

– Да, мой бедный брат…

– …заложен, и долг превышает все доходы?

– Да, сеньор.

– Ну вот, этим я и займусь! – И он направился к выходу.

– Но, дон Аугусто…

– Аугусто ощущает в себе готовность к подвигам, к самым огромным жертвам. И теперь станет ясно, влюблен ли он сердцем, а не только головой, не выдумал ли он себе свою любовь. Эухения пробудила меня к жизни, истинной жизни, и кого бы она ни предпочла, я вечно буду благодарен ей. А теперь прощайте!

И он торжественно проследовал к выходу. Не успел он выйти, как донья Эрмелинда крикнула:

– Девчонка!

XII

На следующий день Лидувина сообщила Аугусто:

– Хозяин, там белье принесли.

– Девушка из прачечной? Конечно же, пусть заходит!

Вошла девушка с бельевой корзиной. Глаза их встретились, и бедняжка вспыхнула – а ведь раньше никогда с ней такого не случалось в этом хорошо знакомом доме. Прежде хозяин вовсе не замечал ее, и она, зная себе цену, по этому поводу даже досадовала. Не обращает на нее внимания! Не смотрит на нее так, как другие мужчины! Не пожирает ее взглядом, а точнее – не облизывает взглядом ее глаза, губы, все лицо!

– Что с тобой, Росарио? Тебя ведь так зовут?

– Да, верно.

– Так что с тобой?

– А почему вы спрашиваете, сеньор Аугусто?

– Ты раскраснелась! Никогда тебя такой не видел. Ты вообще какая-то другая.

– А по-моему, это вы какой-то другой.

– Может, и так. Но подойди поближе.

– Не шутите так. Давайте рассчитаемся.

– Шутить? Какие тут шутки? – произнес Аугусто серьезней некуда. – Подойди поближе, хочу тебя рассмотреть.

– Да ведь вы меня сто раз видели.

– Видел, конечно, да не понимал, какая ты красивая.

– Не смейтесь надо мной, господин. – Щеки ее пылали.

– Ты сегодня такая румяная! И это солнце…

– Перестаньте же!

– Подойди ко мне. Ты решила, что господин Аугусто рехнулся? Нет, вовсе нет! Безумцем я был раньше – точнее, был глупцом, абсолютным глупцом, блуждал в тумане наугад… А недавно у меня открылись глаза. Сама посуди: сколько раз ты приходила сюда, и я смотрел на тебя, но не видел. Как будто я и не жил вовсе, Росарио, не жил вовсе… Ох и глупцом я был… Что с тобой, милая? Что с тобой?

Взволнованная Росарио опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, захлопнул дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, тепло и проникновенно сказал:

– Ну что с тобой, милая? Что не так?

– Вы мне такого наговорили, дон Аугусто… вот и плачу.

– Сущий ангел ты!

– Не говорите мне такого, дон Аугусто.

– Как же не говорить? Я был слепым и глухим, жил вполсилы, пока не встретил одну женщину, понимаешь ли, другую женщину. Она открыла мне глаза на мир, а главное – я научился видеть вас, женщин.

– А эта женщина… она, наверное, недобрая?

– Недобрая? Недобрая?.. Отдаешь ли ты отчет в своих словах, Росарио? Знаешь ли ты, что такое «недобрая»? Что такое не быть добрым? Нет, эта женщина вроде тебя, сущий ангел. Но она не любит меня… не любит… не любит… – Голос Аугусто прервался, к глазам подкатили слезы.

– Бедный дон Аугусто!

– Верно говоришь, Росарио, верно! Бедный дон Аугусто! Скажи: бедный Аугусто!

– Господин…

– Ну скажи: бедный Аугусто!

– Раз вы так просите… Бедный Аугусто!

Тот сел и позвал:

– Подойди сюда.

Как под гипнозом, она поднялась, затаив дыхание. Аугусто сгреб ее в объятия, усадил к себе на колени, крепко прижал к груди и, прижавшись щекой к ее пылающему лицу, выпалил:

– Ох, Росарио, Росарио! Я не знаю, что со мной творится! Та женщина – ты сказала, что она недобрая, хоть вы и не знакомы, – вернула мне зрение… Но и ослепила меня! Раньше я не жил, теперь ожил. Зато теперь, когда я жив, я осознал, что означает умереть. Мне нужна защита от этой женщины, мне нужна защита от ее взгляда. Ты поможешь мне, Росарио? Помоги мне защититься от нее!

Он услышал в ответ слабое, вздоху подобное «да!» – точно издалека.

– Я уже не знаю, Росарио, что со мной происходит, что я говорю, что делаю, что думаю; я уже не знаю, влюблен я или нет в эту женщину, которую ты назвала плохой.

– Да ведь я же, дон Аугусто…

– Без донов. Аугусто.

– Аугусто, я…

– Ладно. Ничего не говори. – Он прикрыл глаза. – Просто помолчи, дай мне выговориться. С тех пор как умерла моя мать, я жил наедине с собой, одним собой, я спал и видел сны. И я не знал, как это: смотреть вдвоем один и тот же сон. Спать вместе! Не спать рядом и видеть разные сны, а спать вместе и видеть один сон на двоих! Что если и нам с тобой увидеть вместе один сон, Росарио?

– А та женщина… – начала бедная девушка. В голосе звенели слезы. В объятиях Аугусто ее била дрожь.

– Та женщина, Росарио, не любит меня… не любит… не любит… Но она открыла мне глаза, я понял, что есть другие женщины, все благодаря ей… И понял, что одна из них вполне могла бы полюбить меня. Ты полюбишь меня, Росарио? Скажи, ты меня полюбишь? – Аугусто, как безумный, прижимал ее к своей груди.

– Мне кажется, что да. Я вас полюблю.

– Тебя, Росарио, тебя!

– Я полюблю тебя!

В этот миг дверь приоткрылась, на пороге возникла Лидувина – и с коротким возгласом «ой!» закрыла дверь. Аугусто смутился куда сильней, чем Росарио. Та вскочила, пригладила прическу, оправила одежду и сбивчиво произнесла:

– Нам надо рассчитаться, господин.

– Верно. Но ты же еще придешь?

– Приду.

– И простишь меня? За все простишь?

– За что же вас прощать?

– За это… это безумие. Ты простишь меня?

– Мне нечего прощать, господин. Просто вам лучше забыть ту женщину…

– А ты меня не забудешь?

– Мне надо идти.

Он заплатил по счету, и Росарио ушла. Сразу после этого вернулась Лидувина.

– Вы меня тут спрашивали недавно, хозяин, как понять, влюблен человек или нет.

– Да.

– И я ответила: мол, он начнет делать и говорить глупости. Так вот, теперь могу точно сказать: вы влюблены!

– Но в кого? В Росарио?

– В Росарио? Что вы! В другую!

– А с чего ты это взяла, Лидувина?

– Да ведь вы с этой говорили и делали то, что не можете – с другой.

– Ты так думаешь?

– Ну нет, я, конечно, не думаю, что между вам что-нибудь было, просто…

– Лидувина!

– Как вам угодно, хозяин.

Бедный Аугусто отправился в постель с пылающей головой. Когда он бросился на кровать, у ножек которой дремал Орфей, у него вырвалось: «Ах, Орфей, Орфей, каково спать одному, одному, одному и видеть один сон! Сон в одиночку – это иллюзия, призрак; сон вдвоем – это уже правда, это реальность. Что же еще реальный мир, как не сон, который видим мы все, сон, общий для всех?».

И он погрузился в сон.

XIII

Несколько дней спустя Лидувина заглянула утром в комнату Аугусто и сказала, что его спрашивает какая-то сеньорита.

– Сеньорита?

– Ну та самая. Пианистка.

– Эухения?

– Да, Эухения. Решительно, вы не единственный, кто тронулся умом.

Бедного Аугусто затрясло. Снедаемый чувством вины, он встал, торопливо умылся, оделся и вышел, готовый ко всему.

– Мне стало известно, сеньор дон Аугусто, – торжественно произнесла Эухения, едва увидев его, – что вы заплатили мой долг кредитору, и закладная на дом теперь у вас.

– Не отрицаю.

– А по какому праву вы это сделали?

– По такому, сеньорита, что любой гражданин вправе приобрести приглянувшуюся вещь с согласия владельца.

– Я не это имела в виду. Зачем вы ее приобрели?

– Мне больно было видеть, что вы зависите от какого-то человека, которому вы наверняка безразличны, от бездушного, как я подозреваю, дельца.

– Иными словами, вы хотите, чтобы я зависела от вас, вам я же небезразлична…

– О нет, что вы, что вы, что вы! Ни за что, Эухения, ни за что! Я не хочу, чтобы вы зависели от меня. Одно только предположение уже меня оскорбляет. Сейчас увидите… – Взволнованный, он выскочил из комнаты, а через несколько минут вернулся с какими-то бумагами. – Вот, Эухения, ваша закладная. Возьмите ее и делайте с ней что хотите.

– Как?..

– Я отказываюсь от всех прав. За этим и уплатил ваш долг.

– Так я и знала. Потому и сказала, что вы хотите именно сделать меня зависимой от вас. Вы хотите, чтобы я была связана благодарностью. Хотите меня купить!

– Эухения! Эухения…

– Да, купить хотите меня, купить, купить! Не мою любовь, она не продается, но мое тело!

– Эухения! Эухения!

– Это так, даже если вы не нарочно. Низость, настоящая низость.

– Эухения, ради бога! Эухения!

– Не приближайтесь ко мне больше, я за себя не отвечаю!

– Ну ладно же. Я подойду ближе! Ударь меня, Эухения, ударь! Оскорби, плюнь в мне в лицо, сделай со мной, что хочешь!

– Вы того не стоите. – Эухения встала. – Я ухожу. Имейте в виду, я вашу подачку не принимаю! Буду работать изо всех сил, заставлю работать жениха, который вскоре станет мне мужем, и мы проживем. Забирайте мой дом.

– Я ведь не возражаю против вашей свадьбы с ним, Эухения.

– То есть как?

– Я это сделал не затем, чтобы вы из чувства благодарности снизошли ко мне и взяли в мужья!.. Я же отказываюсь от своего собственного счастья, а лучше сказать, мое счастье в том и состоит, чтобы счастливы были вы, ничего больше. Будьте счастливы с тем мужем, которого сами себе выберете, по доброй воле.

– Ах вот оно что! Отвели себе роль героической жертвы, мученика! Забирайте мой дом, говорю вам. Дарю!

– Но Эухения, Эухения…

– Довольно!

И, даже не взглянув на него, пламенные глаза исчезли.

С минуту оглушенный Аугусто стоял ни жив ни мертв, а когда сумел стряхнуть туман смятения, схватил шляпу и ринулся на улицу, не разбирая дороги. На пути ему попалась церковь святого Мартина, и Аугусто машинально вошел. Внутри он увидел только еле теплящуюся лампадку против главного алтаря. Ему почудился запах тьмы, ветхости, окуриваемой ладаном древности и векового очага. Он чуть ли не ощупью пробрался к скамье и рухнул на нее. Накатила смертельная усталость. Издалека, очень издалека то и дело слышалось чье-то тихое покашливание. Аугусто вспомнилась мама.

Он прикрыл глаза и как наяву увидел приветливый уютный дом, где солнце струится сквозь занавески, расшитые белыми цветами. Увидел мать с ее слезной улыбкой, беззвучной походкой и вечно траурным платьем. Припомнил всю свою жизнь, ту, в которой он был всего лишь сын, плоть от плоть своей матери, и жил под ее крылом. Вспомнил и тихую, мирную, кроткую и безболезненную смерть бедной женщины, чья душа бесшумно отлетела вольной птицей в вышину. Потом перед его внутренним взором возникла встреча с Орфеем, ее сменили причудливые картинки, как в кино, и он погрузился в состояние полудремы.

Рядом кто-то молился шепотом. Спустя какое-то время этот человек направился к выходу, Аугусто – за ним. У самых дверей человек окунул указательный и средний пальцы правой руки в чашу со святой водой и предложил Аугусто, затем перекрестился. Они вместе вышли на свет.

– Дон Авито! – воскликнул Аугусто.

– Он самый, милый Аугусто, он самый!

– И вы здесь?

– Да, я здесь. Жизнь многому учит, смерть – еще большему. Ни одна наука с ними не сравнится.

– А как ваш кандидат в гении?

Дон Авито Карраскаль поведал ему горестную историю своего сына и в заключение сказал:

– Теперь ты понимаешь, Аугусто, как я дошел до этого…

Аугусто молча опустил глаза. Они двинулись по проспекту.

– Да, Аугусто, да, – продолжал дон Авито, – жизни может научить только сама жизнь, вот и вся педагогика. Мы учимся жизни, когда живем, и каждый человек берется изучать эту премудрость с нуля…

– А как же труд поколений, дон Авито, наследие веков?

– Наследие бывает двух видов: иллюзии и разочарования. И то, и другое можно найти там, где мы с тобой только что повстречались: в храме. Бьюсь об заклад, тебя привела туда либо великая иллюзия, либо великое разочарование.

– Все сразу.

– Да-да, все сразу… Потому что иллюзия с надеждой порождают разочарование, воспоминания, а те, в свой черед, иллюзию и надежду. Наука – это реальность, это настоящее, дорогой Аугусто, а я уже не могу жить настоящим. С тех пор, как мой бедный Аполодоро, моя жертва, – на этих словах в его голосе прорезались слезы, – умер, то есть наложил на себя руки, для меня настоящего нет. Ни наука, ни реальность не имеют для меня более никакой ценности, живу только памятью и надеждой. Вот я и явился сюда, в очаг всех иллюзий и разочарований – в храм!

– Значит, вы уверовали?

– Да как знать!

– То есть не верите?

– Не знаю, верю я или нет. Знаю, что молюсь. А о чем, и сам толком не пойму. Нас тут несколько человек, по вечерам собираемся помолиться вместе. Они меня не знают, я их не знаю, но мы чувствуем внутреннее родство, солидарность. Теперь я думаю, что человечество спокойно обойдется без гениев.

– А как ваша жена, дон Авито?

– О, моя жена! – воскликнул Карраскаль, и заплаканные глаза словно озарились изнутри. – Пока меня не настигло ужасное несчастье, я и не подозревал, что она за сокровище. Лишь тогда я смог ее разгадать, когда страшными ночами после самоубийства Aпoлодоро плакал в ее материнских объятиях, склонив голову ей на колени. А она ласково гладила меня по волосам и повторяла: «Бедный мой сыночек! Бедный мой!» Никогда прежде не была она настолько матерью, как в те дни. Когда я сделал ее матерью – и зачем? Неужели только затем, чтобы она родила мне будущего гения? Вот уж не думал, что настанет день, и я буду нуждаться в ней именно как в матери. Ведь родной матери я не знал, Аугусто, совсем не знал. Не было у меня матери, и я не знал, что это такое, пока мы с женой не потеряли сына и она не ощутила себя моей матерью. Но ты знал свою мать, Аугусто, ты знал драгоценную донью Соледад. В противном случае я посоветовал бы тебе жениться.

– Да, я знал свою мать, дон Авито. Однако потерял ее. А вспомнил там, в церкви.

– Если хочешь заново обрести мать, то женись, Аугусто!

– Другую мать мне не найти.

– Верно, но ты все равно женись!

– Как именно? – сказал с невеселой улыбкой Аугусто, припомнив одну из теорий дона Авито. – Методом дедукции или индукции?

– Не время для острот. Господи, Аугусто, не напоминай о моей трагедии! Однако, если развернуть твою шутку, то женись методом интуиции!

– А если та, которую я люблю, меня не любит?

– Женись на той, которая тебя любит, даже если сам не любишь ее. Лучше жениться так, чтобы твою любовь завоевывали, чем наоборот. Найди женщину, которая тебя полюбит.

В голове Аугусто промелькнул образ девушки из прачечной. Ему ведь показалось тогда, что бедняжка в него влюблена.

Распрощавшись наконец с доном Авито, Аугусто пошел в казино. Он хотел рассеять туман в голове и в сердце, сыграв с Виктором партию в шахматы.

XIV

Аугусто заметил, что его приятель, Виктор, сегодня сам не свой: ходил все время неудачно, был мрачен и молчалив.

– Виктор, у тебя что-то случилось?

– Да, друг, случилось. Мне бы развеяться. Давай пройдемся, ночь хороша. Заодно я тебе все расскажу.

Виктор был старше Аугусто на пять-шесть лет и уже около двенадцати лет был женат, так как женился очень молодым – говорят, из чувства долга.

На улице Виктор заговорил:

– Ты ведь знаешь, Аугусто, мне пришлось жениться совсем молодым.

– Пришлось?

– Не притворяйся, будто не знал. Сплетни до всех доходят. Нас с моей Еленой поженили родители, когда мы были сущими детьми. Брак нам казался игрой. Мы играли в мужа и жену. Но тревога оказалась ложной.

– Что ты называешь ложной тревогой?

– Да то, из-за чего нас поженили. Родители наши были слишком уж щепетильны! Однажды они прознали об одной нашей шалости, был скандальчик, и нас поженили, не дожидаясь, будут ли последствия.

– Ну и правильно.

– Не сказал бы. Дело в том, что последствий не было. Ни после той, первой шалости, ни потом, когда мы… шалили, уже будучи мужем и женой.

– Шалостей…

– Ну а как это еще назвать. Шалости. Я уже сказал, мы играли в мужа и жену.

– Поясни?

– Нет, не подумай обо мне плохо! Игры у нас по молодости были вполне невинные, да и сейчас такими остались. О супружеской жизни мы не помышляли. Двое юнцов жили в так называемом супружестве. Миновал год, а последствий все не было. Мы начали косо глядеть друг на друга. Молчаливые упреки, взгляды… Я никак не мог смириться с тем, что я все еще не отец. Мне стукнуло двадцать один, взрослый мужчина. Честно, я не мог проглотить тот факт, что любой дурак через девять месяцев после свадьбы, а то и раньше, получает своего первенца… а я, выходит, хуже всех.

– Чья же в том вина?

– Я молчал, конечно, но про себя обвинял ее. «Эта женщина бесплодна, из-за нее надо мной все потешаются». Она, со своей стороны, винила меня. Даже предположила, что я…

– Что ты?

– Ничего! Просто если год спустя после свадьбы супруги не стали родителями, жена начинает думать, что во всем виноват муж, что брак идет под откос из-за какой-то его болезни… В нашем доме поселился демон. И он своего добился: пошли взаимные упреки вроде «толку от тебя никакого» и «на себя посмотри».

– Поэтому ты два или три года спустя после женитьбы ходил такой мрачный, расстроенный, а потом поехал один в санаторий?

– Нет, там дело хуже.

Повисло молчание. Виктор отвел глаза.

– Ладно, не говори, я не хочу знать твоих секретов.

– Так и быть, расскажу тебе! Я устал от семейных склок и вообразил, что дело в том, насколько часто мы… ну ты понял.

– Вроде понял.

– Как последний дикарь, я стал есть все, что считал укрепляющим, да со всякими приправами, особенно теми, которые якобы возбуждают желание. Супружеский долг исполнял как можно чаще. Ну и довел себя.

– Заболел?

– Конечно! Я и к праотцам отправился бы, наверное, если бы мы вовремя не догадались, в чем дело, и не обратились к врачу. Вылечили меня, причем во всех отношениях: я вернулся к жене, мы перестали ссориться и смирились. Постепенно в доме воцарилось почти что счастье, пусть и неполное. Поначалу, лет через пять после женитьбы, мы жаловались иногда на одиночество, но вскоре утешились и даже привыкли к такой жизни. В итоге мы начали сочувствовать тем, у кого дети есть. Мы сроднились, стали необходимы друг другу. Тебе не понять.

– Да, я тебя тут не очень понимаю.

– В общем, мы с женой вошли друг у друга в привычку. Жизнь пошла размеренная, включая наши трапезы. Суп подают в полдень, ни минутой раньше или позже. Каждый день мы едим одно и то же в одном и том же порядке и количестве. Я терпеть не могу перемены, Елена тоже. Живем по часам.

– Это мне напоминает слова нашего друга Луиса о супругах Ромера: «холостые муж и жена».

– В точку. Потому что самый закоренелый одинокий холостяк – это женатый бездетный человек. Родительские инстинкты в нас все-таки были живы, и мы подобрали собаку – считай, усыновили. А она поперхнулась костью и умерла у нас на глазах. Это был такой ужас – умоляющий о спасении собачий взгляд, – и так нам потом грустно было, что мы решили больше никаких питомцев не заводить. Довольно и кукол из папье-маше – ты их видел у нас, – Елена покупает им разные наряды.

– Куклы-то у вас не умрут.

– Верно. И все шло как нельзя лучше, мы были довольны. Меня по ночам не будит детский плач, не нужно гадать, мальчик родится или девочка, и кем их потом вырастить… К тому же и жена всегда под боком – ни беременности, ни кормления. Сплошное удовольствие, а не жизнь!

– Ты знаешь, это практически не отличается от…

– От чего? От незаконной связи? Согласен. Бездетный брак превращается в своего рода узаконенное сожительство, упорядоченное, безопасное, даже относительно целомудренное. Как в той фразе «холостые муж и жена» – холостяки, живущие вместе. Мы так жили почти двенадцать лет. И вдруг сейчас… угадай, что случилось?

– Откуда мне знать?

– Ну подумай!

– Неужели жена забеременела?

– Да! Именно! Вот несчастье-то!

– Несчастье? Вы ведь об этом мечтали?

– Первые три-четыре года брака – да. Но теперь… В наш дом вернулся демон, снова пошли ссоры со взаимными обвинениями, как раньше. Мы стали называть нашего будущего… Нет, лучше промолчу.

– Конечно, если не хочешь, то не говори.

– Мы стали звать его «наглец»! Мне даже сон приснился, что он умер, поперхнувшись костью.

– Кошмар какой.

– Кошмар, конечно. С комфортом, порядком и привычками можно попрощаться. Вот, например, вчера Елену тошнило, это обычное дело в том положении, которое называют «интересным». Интересное положение! Интересное! Ничего себе интерес… Рвота! Ты видел что-нибудь противней?

– Зато она познает счастье материнства.

– Она-то? Как бы не так! Судьба, ну или природа, зло подшутила над нами. Ирония! Если бы сын или дочка – да какая разница! – если бы наш ребенок появился, когда мы его ждали, не столько из родительской любви, сколько из тщеславия; если бы он появился, когда мы чувствовали себя без детей вторым сортом, если бы он появился тогда, все было бы хорошо! А что теперь?! Говорю тебе, это ирония. Если бы не жена…

– Что, друг мой?

– Я бы тебе его подарил. В придачу к Орфею.

– Не дури. Успокойся.

– Ты прав, я несу чушь. Извини. Но разве это нормально, по-твоему? Получить такой сюрприз спустя двенадцати лет, когда все устаканилось, когда у нас прошло дурацкое тщеславие молодоженов…

– Будет тебе. Опомнись!

– Ты прав, прав. А хуже всего – ты только представь! – что моя бедная Елена чувствует себя посмешищем. Не может избавиться от навязчивого стыда.

– Не вижу тут ничего постыдного…

– Да и я не вижу, но она-то считает, что стала посмешищем. И ведет себя так, что я опасаюсь за нашего наглеца… или наглую девчонку.

– Что ты такое говоришь! – встревожился Аугусто.

– Нет, Аугусто, нет! Мы не потеряли совесть. Елена, как тебе известно, человек глубокой веры и повинуется Божьей воле, как бы тяжело ей ни было. Она готова к материнству, и мать из нее получится хорошая, я уверен. Однако мысль, что она выглядит смешно, не дает ей покоя, и она готова на все, чтобы скрыть свое положение. Даже думать об этом не хочу. Около недели назад она перестала выходить на улицу. Говорит, стыдно. Ей кажется, что на улице все будут на нее глазеть. Стала просить, чтобы мы уехали – ведь на поздних сроках нужно будет дышать свежим воздухом, бывать на солнце, а тут повсюду знакомые со своими поздравлениями.

Друзья помолчали, а затем Виктор подытожил:

– Что ж, Аугусто, иди женись, чтобы и с тобой случилось подобное. Иди, женись на своей пианистке!

– Кто знает, – промолвил Аугусто, как бы беседуя сам с собой, – кто знает, быть может, если женюсь, я заново обрету мать.

– Мать? Самой собой, – ответил Виктор, – мать твоим детям! Если появятся.

– И мне самому! Сейчас, Виктор, ты, возможно, обретешь в жене мать, мать для самого себя.

– Пропащие ночи – вот что я приобрету.

– Или выигранные, Виктор.

– В общем, не знаю, что творится со мной и с нами. Я-то приспособлюсь, а Елена, моя бедная Елена…

– Видишь? Тебе уже ее жалко.

– Короче говоря, Аугусто, хорошенько подумай, прежде чем жениться!

На этом друзья расстались.

Аугусто пришел домой под впечатлением от разговоров с доном Авито и Виктором. Эухения, выкупленная закладная и девушка из прачечной почти вылетели у него из головы.

Орфей приветствовал хозяина восторженными прыжками. Аугусто взял пса на руки, заботливо пощупал ему горло и прижал к себе со словами: «Ты поосторожней с костями, Орфей, поосторожней, понял? Не хочу, чтобы ты подавился костью, не хочу, чтобы ты умирал у меня на глазах и умолял спасти тебя… Знаешь, Орфей, дон Авито, профессор, обратился к вере своих предков… наследие! А Виктор не хочет быть отцом. Один горюет, что потерял сына, другой горюет, что обрел. Но какие глаза, Орфей, какие глаза! Как они сверкнули, когда она мне сказала: «Вы хотите купить меня! Не мою любовь, нет, она не продается, но мое тело! Забирайте мой дом!» Купить ее тело!.. Да зачем мне оно, мне свое деть некуда, Орфей! Душу – вот чего алчу, душу, душу. Пламенную душу, сверкающую в глазах. Ее тело… да, ее тело чудесно, божественно, ее тело – это душа, истинная душа, и в нем все – жизнь, все исполнено смысла и безупречно! Мне не нужно мое тело, Орфей, мне не нужно тело, ибо мне нужна душа. Или наоборот, мне нужна душа, потому что мне не нужно тело? Свое тело я могу потрогать, Орфей, увидеть, а вот душу… Где моя душа? Она у меня есть? Она затрепетала только тогда, когда я обнял Росарио, которая сидела у меня на коленях, маленькую бедную Росарио, с которой мы плакали вместе. Это душа моя проливала слезы, не тело. Душа – источник, пробивающийся только в слезах. Пока не прольешь истинных слез, не узнаешь, есть ли у тебя душа. А теперь давай спать, Орфей, если получится».

XV

– Что ж ты наделала, девочка? – спросила донья Эрмелинда у племянницы.

– Что наделала? То, что сделали бы и вы на моем месте, имей вы совесть. Он хочет меня купить! Купить меня!

– Послушай, дорогуша, когда женщину хотят купить, это куда лучше, чем когда ее хотят продать. Уж не сомневайся.

– Хочет купить меня! Меня!

– Эухения, он поступил так из великодушия, как герой…

– А я не люблю героев. То есть тех, кто корчит из себя героя. Когда героизм естественный, от природы – хорошо! Но не по расчету же! Хочет купить! Хочет купить меня! Говорю вам, он за это заплатит. Заплатит он мне, этот…

– Этот… кто? Давай уж, договаривай!

– Это… скучное ничтожество. Его для меня все равно что не существует. Не существует!

– Ну и чушь же ты несешь…

– Вы считаете, у этого чудака…

– У какого дяденьки? У Фермина?

– Нет, у этого, с канарейкой, есть что-то внутри?

– Внутренности есть как минимум.

– Думаете? Да он пустышка, пустой внутри, я его насквозь вижу!

– Ну, иди сюда, девочка, поговорим спокойно. Брось свои глупости. Я думаю, ты должна принять его предл…

– А если я его не люблю, тетя?

– Много ты понимаешь в любви! У тебя опыта нет. В октавах своих ты разбираешься, а в любви…

– Мне кажется, тетя, вы сотрясаете воздух зря.

– Ну что ты знаешь о любви, девчонка?

– А если я люблю другого?

– Другого? Бездельника Маурисио, в чем только душа держится? Это ты называешь любовью? Это твой «другой»? Аугусто – твое спасение, и только он! Такой утонченный, богатый, порядочный…

– Вот потому я и не люблю его, что он хороший, как вы говорите. Не нравятся мне хорошие.

– И мне не нравятся, дочка, и мне. Но…

– Но что?

– Но в мужья надо брать таких. Они для семьи созданы.

– Если я его не люблю, как же я выйду за него?

– Как? Просто! Я же вышла за дядюшку?

– Тетя…

– Да, сейчас мне кажется, что я его люблю. Люблю, пожалуй. Но когда выходила замуж – не любила. Понимаешь, всю эту любовь придумали, чтобы книжки о ней писать и разговоры разговаривать. Это выдумки поэтов. Главное – брак. В гражданском кодексе о любви ничего не сказано, в отличие от брака. А любовь – это как музыка…

– Музыка?

– Ну да, музыка. А ты уж знаешь, что от музыки толку мало, разве что уроки давать. Если ты сейчас не воспользуешься этой возможностью, застрянешь в своем чистилище надолго…

– А разве я сижу у вас на шее? Разве я не зарабатываю сама себе на жизнь? Я в тягость вам?

– Не кипятись и не говори таких вещей, а то поссоримся по-настоящему. Никто тебе ничего подобного не говорил. Я тебе для твоего же блага совет даю.

– Для моего блага, для моего блага… Дон Аугусто изобразил из себя рыцаря тоже для моего блага. Хорош рыцарь. Хотел меня купить! Меня – и купить! Настоящий рыцарь! Похоже, тетя, мужчины – грубияны, варвары, ни капли такта. Не могут даже любезность оказать, не оскорбив при этом.

– Все?

– Все! Конечно, если это настоящие мужчины.

– Да неужели?

– Да! Потому что другие, которые не грубияны, не животные, не эгоисты, – они просто не мужчины.

– А кто же?

– Ну, не знаю… Бабы!

– Странные у тебя идеи!

– В этом доме каких только идей не нахватаешься.

– Дядя тебе ничего подобного не говорил.

– Верно, я сама додумалась. Я наблюдала за мужчинами… Дядя не такой, он не настоящий мужчина.

– Получается, он баба? Ну, говори!

– Нет, конечно же. Дядя, он… Мне трудно вообразить его таким… настоящим.

– И кем же ты считаешь своего дядю?

– Ну, просто своим… Как бы выразиться?.. Просто он мой дядя. А сам по себе вроде и не существует.

– Это по-твоему. А я скажу, что твой дядя существует, и еще как!

– Да все они животные. Вы слышали, что сказал этот мерзкий Мартин Рубио бедному дону Эметерио через несколько дней после того, как тот овдовел?

– Нет.

– Ну, так вот. Тогда была эпидемия, вы помните. Люди перепугались страшно, вы меня несколько дней держали взаперти, заставляли пить кипяченую воду. Все шарахались друг от друга; если попадется навстречу кто-нибудь в трауре, его обходили десятой дорогой, точно зачумленного. Так вот. Через несколько дней после того, как бедняга Эметерио овдовел, ему пришлось выйти из дому – в трауре, конечно. А на улице он столкнулся с этим негодяем Мартином. Тот увидел траур и остановился подальше, чтобы не заразиться: «Что это значит? У вас горе?» – «Да, – отвечает бедный дон Эметерио, – я потерял жену». – «Примите мои соболезнования! А от чего она умерла?» – «Родами», – отвечает дон Эметерио. «Ну, бывает и хуже», – говорит мерзавец Мартин и только тогда подает ему руку. Настоящий рыцарь! Животное! Говорю вам, все они таковы.

– Да уж получше, чем бездельники вроде твоего Маурисио, который заморочил тебе голову, бог знает, как ему это удалось. Потому что – а моим источникам стоит верить, уверяю тебя, – этот разгильдяй вряд ли вправду в тебя влюблен.

– Зато я люблю его!

– И ты считаешь, что этот лентяй – твой жених, то есть – настоящий мужчина? Да будь он мужчиной, он бы уже давно что-нибудь придумал и нашел работу.

– Даже если нет, я сделаю из него настоящего мужчину. Да, он не без греха, вы правы. Но, пожалуй, именно таким я его и люблю! А теперь, после этой эскапады дона Аугусто – тоже мне, покупатель нашелся! – я решила рискнуть и обвенчаться с Маурисио.

– А жить вы на что будете, безумная?

– На мое жалованье! Я буду еще больше работать, давать уроки тем, кому раньше отказывала. В любом случае я уже отреклась от своего дома и подарила его дону Аугусто. Из чистой прихоти. Зато сейчас надо мной не висит дамокловым мечом закладная. Я стану работать за двоих, Маурисио это увидит, ему станет стыдно, и он будет вынужден устроиться на работу. Конечно, если у него есть совесть.

– А коли нет?

– Тогда он будет зависеть от меня!

– О, ну конечно: муж пианистки!

– Хоть бы и так. Он будет мой, совсем мой, и чем больше он будет от меня зависеть, тем крепче будет принадлежать мне.

– Он будет твой. Как пес, видимо. Это и называется покупать мужчину.

– А разве другой мужчина, с состоянием, не хотел купить меня? Почему тогда я, женщина, не вправе честным трудом купить мужчину?

– Смахивает на то, что твой дядя называет феминизмом.

– Я в этом не разбираюсь. И все же повторю, тетя: еще не родился тот мужчина, который сможет меня купить. Меня купить? Нет уж!!

Тут вошла прислуга со словами, что явился дон Аугусто и хочет видеть сеньору.

– Этот?! Пусть убирается. Передайте ему, что больше мне нечего сказать.

– Подумай немного, девочка, остынь. Ты неправильно поняла намерения дона Аугусто.

Явившись пред ясные очи доньи Эрмелинды, Аугусто рассыпался в извинениях. Он до глубины души удручен тем, что Эухения не так поняла его намерения, самые добрые. Он выкупил закладную на дом, и теперь наследство очищено от долгов и является законной собственностью Эухении. Если она упорно не желает получать ренту, то деньги просто пропадут, точнее, будут начисляться в банк на именной счет девушки. Сам он ими воспользоваться никак не сможет. Более того, он отказывается от притязаний на руку и сердце Эухении, ибо желает одного: чтобы она была счастлива. Он даже согласен подыскать Маурисио какую-нибудь работу, чтобы тот не сидел на шее жены.

– У вас золотое сердце! – воскликнула донья Эрмелинда.

– Теперь, сеньора, вам предстоит только объяснить своей племяннице, каковы мои истинные намерения. Если выкуп закладной оскорбил ее, прошу меня простить. Думаю, сейчас уже ничего обратно не повернуть. Если ваша племянница пожелает, я готов исполнить роль шафера на ее свадьбе. Затем я отправлюсь в долгое и далекое путешествие.

Донья Эрмелинда велела служанке позвать Эухению: дескать, дон Аугусто хочет с нею поговорить. «Сеньорита только что вышла», – был ответ.

XVI

– Ты невозможен, Маурисио, – говорила Эухения жениху в той самой каморке привратницы, – абсолютно невозможен. И, если так пойдет дальше, если ты не очнешься от дремы и не найдешь работу, чтобы мы поженились наконец, то я за себя не отвечаю.

– А что ты сделаешь? Скажи мне, милая… – Он гладил ее по шее, наматывая на палец прядь волос.

– Послушай. Если ты согласен, мы поженимся и так. Я стану работать за двоих.

– И что тогда обо мне станут говорить?

– А мне какое дело?

– Ну нет, для меня это важно.

– А для меня нет. Мне хочется покончить с этим поскорее.

– Неужели у нас все так плохо?

– Хуже не бывает! Если ты так и не решишься, то я…

– Что?

– Приму жертву дона Аугусто.

– И его предложение руки и сердца заодно?

– Нет, ни за что. Я приму в дар мой дом.

– Вот это правильно, милая. Если дело только в доме…

– И ты не против?

– А почему я должен быть против? Этот олух, дон Аугусто, не в своем уме. На него что-то нашло, ну и ладно.

– Следовательно, ты…

– Ну разумеется, милая!

– …мужчина до мозга костей.

– Иди ко мне.

– Перестань, Маурисио, я тебе сто раз говорила: не будь…

– …таким нежным?

– Нет! Такой свиньей! Посиди спокойно. Хочешь, чтобы я тебе доверяла – соберись, ищи работу всерьез, ну и так далее. Вот и узнаем, хватит ли тебе силенок. Помнишь, я как-то раз дала тебе пощечину?

– Мне понравилось. Ударь меня еще, милая! Вот, подставляю тебе вторую щеку.

– Не искушай.

– Ну ударь…

– Обойдешься без этого удовольствия.

– А как насчет другого?

– Говорю тебе, успокойся. И знаешь, если ты не начнешь искать работу, я приму его предложение.

– Ладно, Эухения. Давай я тебе скажу всю правду, как на духу.

– Говори.

– Я безумно тебя люблю, схожу по тебе с ума, но мысль о женитьбе меня пугает. Я действительно разгильдяй, ты совершенно права. Необходимость работать меня удручает, а когда мы поженимся, ты, наверное, захочешь ребенка…

– Только этого не хватало.

– …и я предвижу, что мне придется пахать, потому что жить нынче дорого. А сесть к тебе на шею я не могу. Ни за что! Маурисио Бланко Клара не станет жить за счет женщины. Впрочем, есть такой вариант, когда работать не придется никому. Все уладится само собой.

– Что еще за вариант?

– Обещаешь не злиться?

– Выкладывай!

– Судя по тому, что мне говорили о доне Аугусто, он слегка блаженный.

– Ну?

– Только не сердись!

– Выкладывай, я сказала!

– Он… как бы получше выразиться… просто подарок судьбы. Наверное, тебе следовало бы принять от него не только дом, но и…

– Что?

– …но и предложение.

– Что?! – Эухения вскочила на ноги.

– Ты выйдешь за него, а он такой олух… Вот все само собой и уладится.

– Как именно?

– А очень просто: он за все платит, пока мы…

– Что – мы?

– Ну, мы…

– Довольно!

И Эухения выбежала вон, твердя про себя: «Какая свинья! Какая свинья! Даже не подумала бы! Свиньи все!» Дома она закрылась в спальне и разрыдалась. Начался жар, и она слегла.

Маурисио растерянно потоптался на месте, потом успокоился, закурил сигару и вышел на улицу. Сделал комплимент первой попавшейся девушке.

Тем же вечером Маурисио беседовал с приятелем о доне Хуане Тенорио.

– Неубедителен, – сказал Маурисио, – точно в театре.

– От кого я это слышу! Ведь ты, Маурисио, прослыл вторым Тенорио, донжуаном!

– Донжуаном? Я? Чушь, Рохелио!

– А как же та пианистка?

– Ха! Сказать как есть?

– Конечно!

– На сотню романов разной степени невинности (а этот как раз вполне невинен) более чем в девяноста случаях соблазняет она его, а не наоборот.

– Хочешь сказать, что не ты соблазнял Эухению, а она тебя?

– Именно так.

– Врешь!

– Как тебе будет угодно. Я просто не смог перед ней устоять.

– Ладно, неважно.

– Но сдается мне, мы на грани разрыва. Скоро снова буду свободен. От нее свободен, не от других! Ох, какой я слабак. И чего не родился женщиной?

– А из-за чего расстаетесь?

– Да я запутался в этих отношениях. Я хотел, чтобы все было как раньше. Хотел, чтобы все было всерьез, только без обязательств и последствий… Судя по всему, она меня бросит. Ей хотелось меня целиком слопать.

– Еще слопает.

– Не знаю… я такой слабак! Я рожден, чтобы жить за счет женщин, но это ниже моего достоинства, понимаешь?

– Позволь спросить, что такое достоинство, по-твоему?

– Такие вопросы не задают. Бывают вещи, которые не объяснить словами.

– Ты прав! – согласился Рохелио. – А что ты будешь делать, если пианистка тебя бросит?

– Жить свободно. Может, кто-нибудь еще меня соблазнит. Сколько раз уже так было! Но она, гордая, неуступчивая, помешанная на приличиях… она свела меня с ума. Она бы из меня веревки вить стала под конец. А теперь, если она меня бросит… ужасно жаль. Зато я вновь буду свободен.

– Свободен?

– Да – для кого-нибудь еще.

– Да вы помиритесь еще…

– Бог знает. Зная ее нрав, сомневаюсь. Сегодня я ее по-настоящему оскорбил.

XVII

– Аугусто, ты помнишь, – спросил Виктор, – дона Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро?

– Это чиновник из министерства финансов, бабник и любитель недорогих женщин?

– Он, родимый. Слушай: он женился!

– И кто же счастливая обладательница этой старой развалины?

– Да не суть. Главное, как он женился. Слушай и мотай на ус. Всем известно, что дон Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, несмотря на пышную фамилию, не имеет даже собственной кровати, живет на одно только жалованье и, в придачу ко всему, богатырским здоровьем не отличается.

– Поистаскался…

– У бедолаги больное сердце, его дни сочтены. Он едва оправился от тяжелейшего кризиса, из-за которого чуть не умер… и женился, как ни странно. Суть в том, что бедный старик мотался по пансионам, и отовсюду ему приходилось съезжать, потому что за четыре песеты нельзя требовать птичьего молока, а у него те еще запросы. И аккуратностью он не страдает. Так вот, кочевал он так по номерам, пока не осел в доме некой почтенной матроны, в годах, постарше его самого, а ему сильно за пятьдесят, – к тому же дважды вдовы. Первый раз она была замужем за плотником, но тот бросился с лесов и разбился насмерть; она частенько вспоминает «своего Рохелио». Второй раз в мужья ей достался сержант карабинеров, после смерти которого она унаследовала небольшое состояние, приносящее доход: песета в день. Угодил мой дон Элоино к этой почтенной вдове, и вдруг прихватило его, да так прихватило, что все – дон Элоино умирает. Врачей созвали – сначала дона Хосе, потом дона Валентина. Больной так и лежит при смерти! Причем ему требуется постоянный уход, а это не самое приятное дело. Однако матрона возилась только с ним, другие постояльцы уже грозились съехать. А дону Элоино платить больше нечем. Вдова ему два раза подряд говорит, мол, не могу вас дальше тут держать, пансион терпит убытки. «Сжальтесь ради бога, сеньора, – отвечает он. – Куда мне в таком состоянии, какая гостиница меня примет? Если вы меня выгоните, придется мне умирать в больнице. Бога ради, сжальтесь! Мне жить-то всего ничего осталось!» Он-то свято верил, что вот-вот умрет. Матрона ему резонно отвечает, что тут номера, а не больничные палаты, что этим она зарабатывает себе на жизнь, а от него сплошные убытки. И тут некоему сослуживцу дона Элоино пришла в голову спасительная идея. «Дон Элоино, – говорит он, – вам осталось последнее средство, чтобы переубедить сеньору». – «Какое?» – спрашивает тот. «Сперва, – говорит сослуживец, – скажите, как у вас со здоровьем». Тот отвечает: «Я одной ногой в могиле. Наверное, когда приедут мои братья, они меня в живых уже не застанут». – «Так все плохо?» – «Да, плохо мое дело». – «Значит, остался только один способ сделать так, чтобы хозяйка не выкинула вас за порог и не оставила умирать в больнице». – «Какой способ?» – «Жениться на ней!» – «Жениться? На хозяйке? Мне? Я Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро! Что за дурацкие шутки!» Однако идея запала ему в голову, и вскоре он к ней привык.

– И правильно!

– Приятель пояснил ошарашенному старику, что если он женится на хозяйке, той после его смерти останется тринадцать дуро в месяц. А если нет, то пенсия по вдовству никому не достанется, кроме государства. И такое бывает.

– Да, я пару раз слышал о подобном – когда люди заключают брак только ради пенсии по вдовству…

– Ну, даже если дон Элоино негодующе отверг эту идею, то представь реакцию матроны! «Мне, старухе, снова выйти замуж? В третий раз? Да еще за эту развалину? Жуть какая!» Затем, посоветовавшись с доктором, она выяснила, что дону Элоино осталось жить несколько дней. И, не будь дура, решила: «Тринадцать дуро в месяц мне не лишние». В итоге она приняла предложение. Вызвали приходского священника, добрейшего дона Матиаса – да ты его знаешь, – чтобы он окончательно убедил умирающего жениха. «Все ясно, – сказал дон Матиас, – вот же бедолага!» И убедил. Потом дон Элоино позвал дона Корреиту – они перед этим разругались, но страдалец якобы изъявил желание помириться с другом и позвал его свидетелем на свадьбу. «Вы что, женитесь, дон Элоино?» – «Да, Корреита, да! Женюсь на хозяйке, на донье Синфо! Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, подумать только! Женюсь, чтобы она присмотрела за мной в эти последние дни… Может, братья не успеют приехать проститься… А она согласилась ради вдовьей пенсии в тринадцать дуро». Говорят люди, когда Корреита вернулся домой и пересказал все это своей жене Эмилии, та вскричала: «Ну и дурень же ты, Пепе! Надо было посоветовать ему жениться на Энкарнасьон!» (Так звали их горничную, пожилую и некрасивую, которая служила еще родителям Эмилии.) Ради пенсии в тринадцать дуро она бы ухаживала за ним не хуже этой тетки. А сама Энкарнасьон, говорят, сказала: «Вы правы, сеньорита, я бы тоже за него вышла и ухаживала за ним. Чего нет-то? За тринадцать дуро в месяц!»

– Виктор, это какие-то бредни.

– Да нет же. Такое не выдумаешь нарочно. Впрочем, главного я тебе еще не рассказал. Мне говорил дон Валентин – а он чаще всех посещал дона Элоино, не считая дона Хосе, – что как-то раз пришел он навестить больного, а там дон Матиаса в своем облачении. Он решил, что священник готовится соборовать умирающего, а тут ему: свадьба намечается. Когда он снова к ним заглянул, чуть позже, новобрачная проводила его до дверей и тревожно спросила: «Скажите, дон Валентин, сколько ему еще осталось?» – «Счет идет на дни, сеньора…» – «Он скоро умрет, правда?» – «Да, очень скоро». – «Точно?»

– Дикость какая!

– То ли еще будет. Дон Валентин велел, чтобы больному не давали ничего, кроме молока, причем понемногу. А донья Синфо говорила какому-то постояльцу: «Да ну, я ему даю все, что попросит! Почему не порадовать человека, которому остались считаные дни!» Потом врач порекомендовал делать больному клизму, а она ответила: «Клизму? Кошмар какой. Клизму этому старикану? Не могу! Вот если бы кому-то из двух моих прежних мужей понадобилось, тогда да. А этому – увольте».

– Выдумки!

– Чистейшая правда! Прибыли родственники дона Элоино, брат с сестрой. Так брат все время удрученно бормотал: «Мой брат, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро женится на хозяйке номеров с улицы Пельехерос! Мой брат, сын председателя Аудиенции в Сарагосе, в Са-ра-го-се, и какая-то донья Синфо!» Он был сражен. А вдова самоубийцы, она же молодая жена умирающего, говорила: «Вот увидите, они не заплатят за свой номер, потому что мы теперь родня, уедут так. А ведь это мой заработок». Кажется, номер они все-таки оплатили. Зато прикарманили его трость с золоченым набалдашником.

– Так умер он?

– Да, только намного позже. Здоровье пошло на поправку. Хозяйка говорила: «Вся вина на доне Валентине, хорошо он понял, как его лечить. Лучше бы его другой лечил, дон Хосе, тот был ни в зуб ногой… Если бы его лечил дон Хосе, он бы сейчас уже помер и не докучал мне». У доньи Синфо, помимо двух детей от первого брака, была еще дочь от карабинера. Вскоре после свадьбы дон Элоино заявил ей: «Иди сюда, я тебя поцелую, ведь я теперь твой отец, а ты моя дочка…» – «Какая еще дочка? – вмешалась мать. – Приемная разве что!» – «Падчерица, жена, падчерица! Иди сюда, а то я скоро вас покину…» Говорят, мать бурчала: «Бесстыдник, зовет, чтобы полапать девчонку. Как только земля его носит!» Потом они, конечно, совсем разругались: «Это был чистой воды обман, дон Элоино. Я же вышла за вас только потому, что меня убедили, будто вы вот-вот Богу душу отдадите. А то бы черта с два я стала вашей женой! Меня обманули, обвели вокруг пальца!» – «Так и меня обманули, сеньора, что мне теперь – умереть, чтобы вас порадовать?» – «Ну, так мы договаривались, во всяком случае!» – «Сеньора, я умру скоро, быстрей, чем вам кажется… Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро!»

Они еще успели переругаться из-за оплаты номера, в конце концов хозяйка его выставила с напутствием: «Прощайте, дон Элоино, всего хорошего!» – «Бог простит, донья Синфо!» А потом и третий муж этой матроны умер, оставив ей содержание размером в две песеты и пятнадцать сентаво в день, и в придачу ей дали пятьсот на похороны. Вряд ли она их на панихиду потратила. Заказала, наверное, от силы пару месс для очистки совести и в благодарность за тринадцать вдовьих песо.

– Однако.

– Нарочно не придумаешь! Я тут пытаюсь разузнать подробности этого трагикомического похоронного фарса. Сначала думал сделать из этого пьеску, теперь хочу вставить эту байку в роман, который я сейчас пишу, чтобы отвлечься от хлопот вокруг беременной жены.

– Так ты начал писать роман?

– Ну а что мне еще делать?

– А о чем, если не секрет?

– Особого сюжета у моего романа нет. Как получится, так получится. Сюжет складывается на ходу.

– Как это?

– Однажды, обуреваемый в минуту лени жаждой деятельности, я ощутил, что меня куда-то тянет, фантазия разыгралась, и я решил, что напишу роман – свободно, следуя потоку жизни, не заглядывая наперед. Я сел, взял несколько листов и принялся изливать на бумагу все, что в голову придет, без плана и структуры. Персонажи у меня складываются из своих дел и слов, в первую очередь – слов. Их характеры проступают постепенно. А иногда отсутствие характера – тоже характер.

– Это как у меня. Ясно.

– Не знаю, посмотрим. Я следую за ними.

– А как же психологические описания?

– В основном и в первую очередь – диалоги. Персонажи должны много общаться, пусть даже просто болтать.

– Это Елена тебе подала такую мысль, верно?

– С чего ты взял?

– Ну, она как-то попросила посоветовать ей какую-нибудь книжку, почитать на досуге, и сказала, что любит, когда диалогов много, а остального поменьше.

– Верно. Когда ей в книге попадается длинное описание, проповедь или повествования, она их пропускает со словами: «Ерунда какая-то!» Вот диалоги ей не ерунда. К слову сказать, проповедь нетрудно подать в форме диалога…

– Интересно, почему так?

– Потому что люди любят треп ради трепа. Иные не в состоянии дослушать получасовой доклад, а за чашкой кофе болтать способны по три часа. Сам разговор затягивает. Процесс диалога.

– Назидательность и меня раздражает.

– Да, люди получают удовольствие от живой беседы. А самое важное – чтобы автор не навязывал свое мнение, не докучал нам своим чертовым «я». Притом что любые слова моих персонажей – мои слова.

– В какой-то мере да.

– Что значит – в какой-то?

– Поначалу тебе кажется, что это ты ими управляешь, ведешь их. А потом осознаешь, что именно они тебя ведут. Это еще кто чья игрушка – автор или персонажи…

– Так или иначе, я собираюсь включить в роман все, что в голову взбредет. Пусть получится что получится.

– А это будет уже не роман.

– Верно. Это будет… раман.

– Какой еще раман?

– Я слышал такую историю. Однажды Мануэль Мачадо, брат Антонио Мачадо и сам поэт, явился к дону Эдуардо Бено с сонетом, написанным александрийским стихом. Или еще как-то необычно. Прочел он сонет, а дон Эдуардо отвечает: «Да это же не сонет!» – «Да, сеньор, – говорит Мачадо, – это не сонет, это… сонит». Вот и мой роман будет не столько романом в полном смысле слова, сколько… как там?.. раман? Точно: раман! И никто не рискнет сказать, что я ломаю жанровые каноны, потому что я изобрел новый жанр – для этого нужно всего лишь придумать новое название, – и сам устанавливаю правила по своему усмотрению. Даешь диалоги!

– А когда персонаж наедине с собой?

– Тогда… можно сделать монолог. А чтобы он не слишком отличался от диалога, я придумаю для главного героя собаку, к которой он будет обращаться.

– Уж не меня ли ты сочиняешь, Виктор?..

– Может, и тебя!

Они разошлись, и по дороге домой Аугусто думал: «Какого жанра моя жизнь: роман, раман или что-нибудь еще? События, происходящие со мной и окружающими, реальность или вымысел? Может, Господь или кто-нибудь вроде него спит и видит сны, и мы возносим к нему свои молитвы и песнопения потому, что иначе сон развеется? Может, литургия в разных религиях – не более чем способ убаюкать божество, чтобы мы не перестали ему сниться? Ох, моя Эухения, моя Эухения! И моя малышка Росарио…»

– Привет, Орфей!

Орфей выскочил навстречу и попытался запрыгнуть к хозяину на колени. Аугусто поднял его, и щенок принялся лизать руку.

– Хозяин, – позвала Лидувина, – к вам Росарита с выглаженным бельем. Ждет.

– А чего ты сама не рассчиталась с нею?

– Да как-то… В общем, я ей сказала, что вы скоро вернетесь, и она может подождать, если хочет.

– Ты ведь могла сама ей заплатить, как раньше.

– Да, но… Вы меня поняли, наверное.

– Лидувина! Лидувина!

– Лучше сами рассчитайтесь.

– Ладно.

XVIII

– Привет, Росарита! – воскликнул Аугусто.

– Добрый вечер, дон Аугусто. – Голос девушки был невозмутим, как и ее взгляд.

– Отчего ты не рассчиталась с Лидувиной, как делала раньше, не застав меня дома?

– Не знаю. Она попросила подождать вас. Я подумала, вы хотите со мной поговорить.

«Она так наивна, или это маска?» – подумал Аугусто и примолк. Повисла неловкая, тревожная тишина.

– Мне бы хотелось, Росарио, чтобы ты забыла все, что я тебе наговорил в прошлый раз. Просто забудь об этом, ладно?

– Ладно, как скажете.

– Да, на меня тогда что-то нашло, я сам не понимал, что делаю, что несу… вот как сейчас. – Он направился к ней.

Девушка спокойно ждала, пока он приблизится, словно сдавшись заранее. Аугусто сел на диван и позвал ее: «Иди сюда!» Велел, как и в тот раз, сесть к нему на колени и заглянул ей в глаза. Росарио ответила на его взгляд спокойным взглядом, но задрожала как листок на ветру.

– Тебя знобит, малышка?

– Меня? Нет. Скорее, вас.

– Не дрожи так. Успокойся.

– Я сейчас опять заплачу, не доводите меня…

– На самом деле тебе хочется, чтобы я опять довел тебя до слез. Скажи, у тебя есть жених?

– Зачем вам?

– Просто скажи.

– Нет у меня жениха.

– И ни один парень за тобой ни разу не ухаживал?

– Понимаете, дон Аугусто…

– Что ты ему сказала?

– Такое не рассказывают.

– Ты права. А вы любите друг друга?

– Смилуйтесь, дон Аугусто!..

– Слушай, если ты начнешь плакать, я уйду.

Девушка уткнулась лбом в грудь Аугусто, чтобы скрыть слезы. «Не упала бы в обморок», – подумал он, гладя ее по волосам.

– Тише, тише…

– А как же та, другая? – спросила Росарио сквозь слезы, не поднимая лица.

– А, ты не забыла! Ну, та другая меня окончательно отвергла. Я и так-то не владел ее сердцем, а теперь совсем потерял!

Девушка подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо, словно пытаясь прочесть, правду ли он говорит.

– Вы меня обманываете, – еле слышно промолвила она.

– Зачем мне тебя обманывать? А, понятно. Ты уже ревнуешь? Но ты же говоришь, что у тебя жених есть!

– Ничего я такого не говорила.

– Успокойся, успокойся!

Пересадив девушку на диван, Аугусто поднялся и стал мерять шагами комнату. Бросив взгляд на беспомощно дрожащую Росарио, он понял, что та перед ним совсем беззащитна и сидит на диване, как на скамье подсудимых – вот-вот в обморок упадет.

– Да, – воскликнул он, – чем ближе, тем безопасней!

Он сел, снова посадил ее к себе на колени, обнял и прижал к груди. Бедная девушка обняла его за плечи, словно ища опоры, и уткнулась ему лицом в грудь. Тревожно спросила, услышав, как колотится его сердце:

– Вам плохо, дон Аугусто?

– А кому хорошо?

– Может, вам лекарство нужно? Я позову кого-нибудь…

– Нет, не надо. Болезнь моя мне известна. От нее лечатся странствиями.

Помолчав, он спросил:

– А ты поедешь со мной?

– Дон Аугусто!

– Без «донов»! Ты поедешь со мной?

– Как вам будет угодно.

В голове у Аугусто помутилось, кровь застучала в висках, сердце сжалось. В смятении он принялся целовать Росарио в глаза, и она зажмурилась. Внезапно он вскочил и, отпустив девушку, выпалил:

– Оставь меня! Оставь! Мне страшно.

– Чего вам страшно?

Неожиданное спокойствие девушки испугало еще больше.

– Я боюсь… тебя, себя, не знаю, кого. Всего на свете! Лидувины! Слушай, сейчас ступай, но возвращайся. Ты ведь вернешься?

– Как вам будет угодно.

– Ты поедешь со мной в путешествие?

– Как прикажете.

– Ступай, ступай же!

– А та женщина…

Аугусто кинулся к ней, уже поднявшейся на ноги, сгреб в охапку, прижался сухими губами к губам и застыл так на несколько мгновений. Отпустил:

– Ступай!

Росарио ушла. Едва за ней затворилась дверь, как Аугусто, вымотанный, словно после долгой горной прогулки, бросился на кровать, погасил лампу и завел свой монолог: «Я солгал и ей, и себе. Вот вечно оно так. Сплошные иллюзии и более ничего. Слово изреченное есть ложь, включая слова, сказанные самому себе, ведь тогда ты думаешь, сознавая, что думаешь. Нет иной истины, кроме физиологии, общество создало слова, чтобы лгать. Наш философ говорил, что истина, как и слово, – производные общества. Все верят в одно ради взаимопонимания. Общество производит только ложь».

Тут он ощутил легкое касание – что-то дотронулось до его руки – и обрадовался: «А, Орфей, это ты? Ты не лжешь, потому что не умеешь разговаривать. Более того, мне сдается, ты и на самообман не способен. Хотя ты мог нахвататься у людей, домашний питомец, как-никак. А мы все только врем да корчим из себя невесть что. Слова придуманы, чтобы раздувать наши впечатления и ощущения. Может, чтобы мы сами в них верили. Слова и ритуальные жесты вроде объятий и поцелуев. Каждый из нас играет роль, все мы только персонажи, маски, актеры. Никто не страдает и не радуется так, как говорит, при том, что, вероятно, сам верит в свои чувства – иначе жить невозможно. В глубине души мы совершенно спокойны. Вот как я сейчас, разыгрываю комедию сам для себя. Только физическая боль смертельна. Единственная правда – физиологическая, здесь нет слов, а значит, нет и лжи».

В дверь легонько постучали.

– Что?

– Вы решили сегодня не ужинать, что ли? – спросила Лидувина.

– Точно. Погоди, сейчас приду.

«Потом я усну, как обычно, и она тоже. А уснет ли сегодня Росарита? Смутил ли я ее безмятежную душу? Ее естественность невинна или двулична? Может статься, двуличней невинности ничего и нет, а точнее – нет ничего невинней двуличности. Да я и раньше догадывался, что невинность по сути… как бы выразиться… предельно цинична. То, как спокойно Росарита собиралась мне отдаться, безмятежность, испугавшая меня неведомо чем, ее спокойствие продиктованы всего лишь невинностью. А когда она сказала про «ту женщину»? Это ревность, не так ли? Наверное, ревность рождается вместе с любовью, и по ней можно признать любовь. Как бы сильно ни была женщина влюблена в мужчину или мужчина – в женщину, им это невдомек, они не сознаются себе в этом, то есть в действительности не влюблены до тех самых пор, пока он не увидит, как она смотрит на другого, или она не увидит, как он смотрит на другую. Без общества влюбиться невозможно. К тому же всегда нужна сваха, Селестина. Селестина у нас – общество. Общество – великая сваха! И это прекрасно. Великая сваха! Болтливость ей только на руку. И все эти разговоры о любви – очередная ложь. А физиология? Ха! Физиология – это вам не любовь и тому подобное. Поэтому истина в ней. Пойдем же ужинать, Орфей. Ужин – безусловная истина!»

XIX

Спустя пару дней Аугусто доложили, что с ним желает побеседовать какая-то сеньора. Он вышел и узрел донью Эрмелинду. На его вопрос: «Вы здесь?» она ответила: «Раз вы не пожелали снова к нам заглянуть…»

– Видите ли, сеньора, – отозвался Аугусто, – после тех двух визитов, когда я сначала поговорили с Эухенией с глазу на глаз, а потом она вовсе не захотела меня видеть, мне больше не следует к вам приходить.

– Я к вам с поручением именно от Эухении.

– От нее?

– Да. Не знаю уж, что натворил ее жених, но она теперь не желает его знать. Даже слышать не хочет. Вернулась позавчера домой, закрылась в комнате и к ужину не вышла. Глаза красные, заплаканные – от злых слез, понимаете? Они самые жгучие.

– Значит, слезы бывают разные?

– Разумеется! Одни приносят облегчение, другие жгут и душат. Она отказалась от ужина, плакала, наверное. Твердила, что все мужчины – животные, ничего более. Потом ходила мрачная как туча и злая как черт. Ну а вчера наконец позвала меня и сказала, мол, она раскаивается в том, что вам наговорила. Сорвалась, была несправедлива. Она признала, что ваши намерения были честны и великодушны, и просит простить ее слова, будто вы хотите ее купить, и не верили им. Это она подчеркнула особо. Ей, мол, очень важно, чтобы вы поняли: она сказала так под горячую руку, на самом деле она так не думает.

– Я верю, что не думает.

– А еще… еще она попросила как-нибудь обходными путями выяснить…

– Прямой путь лучше обходного, сеньора, особенно если вы говорите со мной.

– Еще она попросила меня выяснить, не оскорбитесь ли вы, если она без всяких обязательств примет ваш подарок – ее собственный дом.

– То есть – без обязательств?

– Ну, если она примет ваш подарок… в подарок.

– Но если это подарок, то как еще его можно принять?

– Эухения сказала, дескать, она готова принять ваш щедрый подарок, чтобы показать свое расположение и искреннее раскаяние, но так, чтобы это не подразумевало…

– Довольно, сеньора, довольно! По-моему, она вновь невзначай оскорбила меня.

– Простите, она не нарочно.

– Иногда самые страшные оскорбления наносятся именно так – не нарочно.

– Не вполне вас понимаю.

– Тут все просто. Однажды, в гостях, один из присутствующих даже не поздоровался со мной, а мы были знакомы. Уходя, я посетовал на это своему другу, и тот ответил: «Не стоит обижаться, он не нарочно. Он просто вас не заметил». Я возразил: «Так наглость не в том, что он не поздоровался, а в том, что не заметил меня». Приятель: «Но ведь это нечаянно, просто он рассеянный человек». А я ему в ответ: «Нет наглости хуже так называемой «нечаянной», и нет большей грубости, чем быть рассеянным с людьми». Сеньора, это мне напоминает нечаянную забывчивость – как будто можно о чем-то забыть намеренно! Как правило, это просто хамство.

– К чему вы это все?

– К тому, донья Эрмелинда, что после просьбы Эухении простить ее за неумышленное оскорбление, будто я подарком задумал купить ее и ее благодарность, я не понимаю, зачем она мой подарок принимает, да еще и подчеркивает, что принимает без обязательств. Какие обязательства? Какие?!

– Не надо так нервничать, дон Аугусто!

– Как тут не нервничать, сеньора? Эта девчонка смеется надо мной, что ли? Разве я ей игрушка? – Сказав так, он вспомнил Росарио.

– Ради бога, дон Аугусто!..

– Я уже говорил. Закладная уничтожена, и ее дом мне не принадлежит никаким образом, даже если она от него отказывается. Ее благодарность мне безразлична.

– Не надо так, дон Аугусто. Она хотела бы всего лишь помириться, вновь стать друзьями.

– Еще бы, ведь с другим теперь все кончено, так ведь? Раньше этим «другим» был я, теперь я номер один? Теперь она хочет влюбить меня?

– Я такого не говорила.

– Нетрудно догадаться.

– Вы во всем ошибаетесь. Когда племянница сказала мне то, что я передала вам, я ей посоветовала, постаралась убедить завоевать вас, раз со своим никчемным женихом она все равно рассталась. Ну, вы меня понимаете.

– Понимаю: заново завоевать мое сердце.

– Именно так! А она в ответ твердит: «Нет, ни за что». Дескать, она высоко вас ценит и весьма уважает по-дружески, однако в мужья вы ей не годитесь – она выйдет замуж только за любимого.

– А меня она никогда не полюбит, так?

– Этого она не говорила.

– Думаю, говорила, и тоже окольным путем.

– Как это?

– Ну, вы ведь пришли не только за моим прощением, а еще и удостовериться, что я готов снова просить ее руки. Так? Вы обо всем договоритесь, а она скрепя сердце выйдет за меня.

– Клянусь вам, дон Аугусто, святой памятью моей покойной матери, что…

– А помните заповедь: не клянись?..

– А я клянусь, что вы забыли, пусть не со зла, кто такая Эрмелинда Руис-и-Руис.

– Если бы все это было правдой…

– Все это правда. – Она произнесла эти слова таким тоном, что сомневаться было не с руки.

– Тогда… тогда передайте своей племяннице, что я принял ее извинения и от души за них благодарен, что я и впредь буду ей верным, преданным другом, но только другом, не кем иным. И лучше не говорите ей, что я не пианино, на котором можно бренчать что вздумается, что я не из тех, кто сегодня верен, а завтра бросил, что я не номер два и не запасной жених…

– Не кипятитесь!

– А я и не кипячусь. В общем, я по-прежнему ей друг.

– И вы заглянете к нам в гости на днях?

– Не знаю.

– Если вы не придете, бедная девочка мне не поверит и расстроится.

– Понимаете ли, я собираюсь в путешествие, далеко и надолго.

– Но вы ведь зайдете проститься?

– Время покажет.

На том и разошлись. Дома донья Эрмелинда пересказала племяннице свой разговор с Аугусто, и Эухения подумала: «У него появилась другая, несомненно. Теперь мне нужно завоевать его заново».

Аугусто, в свою очередь, ходил в одиночестве из угла в угол и рассуждал: «Она вознамерилась играть на моих чувствах, я для нее – что пианино. Возьмет, бросит, возьмет… Я был запасным игроком. Так или иначе, она хочет, чтобы я снова попросил ее руки. Чтобы отомстить, а может, чтобы жених ее приревновал и вернулся. Словно я болванчик, игрушка, дон Никто и звать Никак. А между тем, у меня есть свой собственный характер. Личность. Я есть я. Да, я должен быть благодарен Эухении за то, что она разбудила во мне способность любить. Но раз я теперь способен на любовь, зачем мне Эухения? Женщин вокруг с избытком».

Он невольно улыбнулся: ему на ум пришли слова Виктора, сказанные их общему другу Хервасио, когда тот отправился в свадебное путешествие в Париж. «Ехать в Париж, – поддел его Виктор, – с женой? Все равно что везти треску в Шотландию!» Аугусто тогда это очень насмешило.

«Женщин полно, – продолжал он размышлять. – Как очаровательна Росарио с ее изощренной коварной невинностью, невинной изощренностью! Вот новое воплощение праматери Евы. Неотразимая девочка! Эухения вела меня от абстракции к конкретике, а эта привела к родовым категориям. Вокруг столько привлекательных женщин… Столько Эухений! Столько Росарио! Нет, никому не позволю мной играть, особенно женщине. Я есть я. Может, душа моя и невелика, но она моя!»

Этой душе становилось тесно в четырех стенах, она раздувалась как воздушный шарик, и Аугусто отправился на улицу, под открытое небо, где его душе будет привольней.

Не успел он сделать и нескольких шагов, увидеть небо и прохожих, спешащих по своим делам, не глядя на него (без дурного умысла, просто они были с ним незнакомы), как ощутил, что душа, то самое «я» из гордой фразы «я есть я!» стала сдуваться, уменьшаться. Вот она уже целиком умещается в теле, а вот – ищет в нем укромный уголок, чтобы спрятаться ото всех. Улица показалась ему кадром из киноленты, а сам он будто стал движущейся фигурой на экране, призраком. Затерявшись в толпе, среди людей, которые спешили, не зная и не замечая его, Аугусто чувствовал себя так же, как на природе, под открытым небом, где веет вольный ветер. Только в одиночестве он начинал чувствовать себя.

«Я есть я!» В людской толпе, веселой или хмурой, он терял ощущение своей личности.

Аугусто пришел в тихий садик на безлюдной площади того отдаленного квартала, где он обитал. Площадь эта была островком спокойствия. Там всегда играл дети, там не звенели трамваи и не ревели автомобили. Старики приходили сюда погреться на солнце в погожие осенние деньки, когда с двенадцати индийских каштанов, росших здесь же за оградой, облетали листья, подхваченные северными ветром, и кружились над мостовой или опускались на деревянные скамейки, выкрашенные, как водится, в зеленый, под цвет молодой листвы. Аугусто со странной силой манили эти ухоженные городские деревья, высаженные в строгом порядке, в засуху получавшие воду из оросительной канавы и раскинувшие свои корни под плитами мостовой, деревья-узники, вынужденные ловить солнце в краткие промежутки, когда оно стоит над крышами домов, узники, тоскующие по родному лесу. В их кронах заливались птицы, тоже городские, привыкшие держаться подальше от мальчишек, а к старикам иной раз подлетающие совсем близко в надежде на хлебные крошечки.

Сколько раз, сидя в одиночестве посреди маленькой площади на зеленой скамейке, он наблюдал закатное пламя над крышами. Иногда на фоне золота и багрянца вырисовывался черный кошачий силуэт на трубе соседнего дома! Стояла осень. Желтые, разлапистые, как у винограда, похожие на высохшие кисти египетских мумий, листья падали на центральную клумбу, на дорожки и цветочные горшки. И дети играли среди сухих листьев, собирая осенние букеты и не замечая пылающего заката.

Когда Аугусто пришел на эту тихую площадь и присел на скамью, предварительно смахнув с нее сухие листья, там, как всегда, играли дети. Один мальчишка толкнул другого, прижал его к стволу индийского каштана и заявил: «Ты будешь за пленника, тебя похитили бандиты». «А чего я…» – недовольно начал мальчик, но друг перебил его: «Нет, ты – уже не ты…» Аугусто встал и пересел на другую скамью, чтобы не слушать эту болтовню.

Он подумал: «Мы, взрослые, играем точно так же. Ты уже не ты! Я это не я! А несчастные деревья? Разве они – это они? Листва у них облетает куда раньше, чем у их собратьев в горах. Остаются голые скелеты, отбрасывающие на мостовую куцую тень в свете электрических фонарей. Деревья в электрическом свете! Как странно и причудливо выглядят их кроны весной, когда листва приобретает металлический блеск от электрического освещения! И морской бриз не играет здесь их ветвями… Бедные деревья, им не дано познать очарование темных, безлунных ночей в лесу, под мерцающими звездами! Словно человек, высадив их на площади, каждому наказал: «Ты уже не ты!» А чтобы они об этом не забыли, установили электрические фонари на ночь. Чтобы они ненароком не заснули… бедные, бессонные деревья… Нет, нет, со мной этот номер не пройдет!»

Аугусто встал и сомнамбулически побрел по улицам.

XX

Так ехать в путешествие или нет? Аугусто дважды озвучил свое намерение. Сначала он ляпнул это Росарио, то ли красного словца ради, то ли затем, чтобы проверить, поедет ли она с ним. Потом сообщил об этом донье Эрмелинде, чтобы доказать… А что, собственно? Непонятно! И все же у него дважды вырвались эти слова про долгое, далекое путешествие. А он человек с характером, личность, значит, должен слово держать.

Человек слова объявляет о своем намерении, затем обдумывает его, а затем приводит в исполнение, вне зависимости от того, насколько здравым он его счел по итогам своих размышлений. Такой человек слов назад не берет. А он сказал, что собирается в долгое и далекое путешествие.

Долгое и далекое? Почему? Зачем? Как? Куда?

Ему доложили, что его дожидается какая-то сеньорита.

– Сеньорита?

– Да, – подтвердила Лидувина, – по-моему, это она. Ну, та самая пианистка.

Аугусто был в замешательстве. Возникла минутная слабость, соблазн сказать, что его нет дома. «Она явилась, чтобы меня завоевать, играть со мной как с марионеткой, чтобы я заменил ей другого…» Успокоившись немного, Аугусто решил: «Надо показать, что я не лыком шит».

– Передай ей, я сейчас буду.

Смелость девушки восхитила его. «Настоящая женщина! Какой отважный характер! Какая решимость! Что за взгляд! Но ей меня не сломить, нет. Я не сдамся!»

Когда Аугусто вошел, Эухения стояла посреди гостиной. Он жестом предложил ей сесть, однако она осталась стоять.

– Дон Аугусто, нас обоих обманули!

Эта фраза обезоружила бедного юношу. Оба сели и немного помолчали.

– Повторюсь, дон Аугусто… Вас ввели в заблуждение насчет меня, меня – насчет вас. Вот так.

– Разве мы не обсудили все сами, Эухения?

– Забудьте, что я сказала. Что было, то прошло!

– Разумеется, все в прошлом. Как же иначе?

– Вы понимаете, о чем я. Мне хотелось, чтобы вы не вкладывали ложного смысла в мое согласие принять ваш великодушный подарок…

– Я тоже хочу, чтобы вы не вкладывали ложного смысла в мой подарок.

– Вот мы и обменялись любезностями. А теперь нам нужно объясниться. После всего, что между нами произошло и было сказано, я при всем желании не могу отплатить вам за вашу щедрость ничем, кроме чистейшей благодарности. Думаю, вы, со своей стороны, тоже не можете иначе…

– Верно, сеньорита. Со своей стороны, после всего, что между нами произошло и было сказано в прошлую встречу, да еще после беседы с вашей тетушкой, а также после того, о чем я могу только строить предположения, я просто не могу, даже если бы захотел, ждать от вас платы за свое великодушие.

– Иными словами, мы достигли согласия.

– Полного, сеньорита.

– И мы снова можем быть друзьями, добрыми друзьями?

– Вполне.

Эухения подала ему руку, белую и холодную, точно снег, с длинными пальцами, привыкшими к фортепианным клавишам. Он сжал ее пальцы в своих дрожащих ладонях.

– Значит, дон Аугусто, отныне мы добрые друзья. Хотя эта дружба для меня…

– Что?

– В глазах света…

– Объяснитесь же!

– После недавнего печального опыта мне придется кое от чего отказаться.

– Выражайтесь яснее, сеньорита. И договаривайте, раз начали.

– Дон Аугусто, все предельно ясно. Вам не кажется, что после всего… едва люди узнают, что вы безвозмездно отдали мне выкупленную вами закладную на дом, вряд ли кто-то уже решится… сделать мне предложение определенного рода?

«Вот чертенок!» – подумал Аугусто и опустил глаза долу, не зная, что тут ответить. Спустя миг он поднял голову и увидел, что Эухения отирает слезы.

– Эухения! – воскликнул он дрогнувшим голосом.

– Аугусто! – мягко отозвалась она.

– Что же нам теперь делать?

– Ничего. Это судьба, всемогущая судьба, она играет нами. Как грустно…

Аугусто пересел с кресла на диван, поближе к Эухении.

– Послушай, не играй со мной, ради бога! Ты влечешь меня к себе, я пляшу под твою дудку, ты меня с ума сводишь, заставляешь нарушать самое крепкое слово. Из-за тебя я уже не я…

Он обвил руками ее шею, привлек к себе, прижал к груди. Она, невозмутимая, сняла шляпку.

– Нет, Аугусто, именно судьба нас завела в этот тупик. Мы оба не способны на самообман, мы себе верны. Для тебя недопустимо прослыть человеком, желающим меня купить, как я выразилась, когда на меня нашло затмение. А для меня нестерпимо прослыть женщиной, желающей держать тебя про запас, в качестве второго номера, как ты сказал тете. Ведь я хочу всего лишь отплатить тебе за твое великодушие.

– Не все ли нам равно, Эухения, кем мы прослывем в чьих-то глазах?

– Не в чьих-то – в своих собственных!

– Эухения моя!

Он снова сжал ее в объятиях и принялся осыпать поцелуями ее лоб, глаза. Слышно было только дыхание обоих.

– Отпусти меня, отпусти, – сказала она, поправляя платье и прическу.

– Эухения… ты…

– Нет, это невозможно!

– Ты… не любишь меня?

– Любовь – кто знает, что она такое? Я не знаю, я ничего не знаю…

– А миг назад что было?

– Это… минутная слабость! К тому же, Аугусто, разве мы не договорились, что будем всего лишь добрыми друзьями?

– Да, но… ты жертвуешь собой, так? Из-за того, что ты приняла мой подарок и стала мне «всего лишь добрым другом», никто уже не попросит твоей руки?

– Ох, неважно. Решение принято!

– Вероятно, принято после вашего разрыва?

– Вероятно.

– Эухения! Эухения!

Тут послышался стук в дверь. Аугусто, раскрасневшийся, дрожащий, неприветливо спросил: «Что там?»

– Ваша Росарио пришла! – донесся из-за двери голос Лидувины.

Аугусто переменился в лице.

– Ага! – воскликнула Эухения. – Вот я и стала вам помехой. Вас ждет «ваша Росарио». Вот видите – мы можем быть только друзьями, добрыми друзьями, прекрасными друзьями.

– Эухения…

– Вас ждет Росарио!

– Но если ты отвергла меня, Эухения – а ты меня отвергла, якобы потому, что я пытаюсь тебя купить, а на деле – потому, что у тебя был другой, – что мне было делать? Ведь встреча с тобой научила меня любить. Разве тебе не знакомо отчаяние отвергнутого чувства?

– Бог с вами, Аугусто. Вот вам моя рука. До встречи. Только не забудьте, прошлое прошло.

– Нет! Не прошло оно. Нет и нет!

– Вас ждет Росарио.

– Эухения, пожалуйста!..

– Тут нет большого греха. Меня тоже в свое время ждал мой… Маурисио. До встречи. Будем честны с собой.

Она вернула шляпку на место, подала Аугусто руку, который схватил ее, прижал к губам и осыпал поцелуями, и вышла. Он проводил девушку до дверей и потом смотрел ей вслед – как легко, уверенно и грациозно она спускается по лестнице. На нижней площадке она обернулась и махнула ему рукой в знак прощания.

Аугусто вошел в свой кабинет, где стояла Росарио с бельевой корзинкой, и резко спросил:

– Ну? В чем дело?

– Дон Аугусто, эта женщина вас обманывает, точно вам говорю.

– А тебе не все равно?

– Мне не все равно то, что вас касается.

– Думаешь, я тебя обманываю?

– А вот это мне как раз все равно.

– Неужели я поверю, что ты не ревнуешь, после того, как я подал тебе надежду?

– Знали бы вы, дон Аугусто, в какой семье я выросла, вы бы понимали, что все эти разговоры о ревности меня только смешат, хоть я и девчонка совсем еще. Девушки в моем положении…

– Перестань!

– Как пожелаете. Только я снова скажу: эта женщина вас обманывает. Если бы не это, я бы пожелала вам счастья в браке, раз уж вы ее любите и выбрали.

– Ты говоришь от души?

– От всей души.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

– Иди ко мне! – Схватив девушку за плечи, Аугусто развернул ее к себе, посмотрел прямо в глаза. И залился краской – в отличие от нее. – Господи, мне тебя не понять, девочка.

– Так я и знала.

– Не пойму, это невинность, коварство, издевка или ранняя развращенность…

– Всего лишь любовь.

– Любовь? А за что ты меня любишь?

– Хотите знать? А не обидитесь, если я отвечу? Обещаете не обижаться?

– Обещаю, говори.

– За то, что вы такой несчастный.

– И ты туда же?

– Если вам угодно. Но доверьтесь девчонке, доверьтесь своей… Росарио. Она вам самый преданный друг, преданней, чем Орфей!

– Навсегда?

– Навсегда!

– Что бы ни произошло?

– Что бы ни произошло.

– Ты и вправду…

Он снова обнял ее.

– Нет, не теперь. Потом, когда вы успокоитесь. И когда не…

– Хорошо, я понял.

На этом они простились.

Оставшись в одиночестве, Аугусто подумал: «Женщины меня с ума сведут. Я не я».

– Знаете, хозяин, вам бы в политику податься или найти что-нибудь в этом духе, – сказала ему Лидувина, разливая суп. – Развлечетесь…

– Откуда такая мысль?

– Лучше самому развлекаться, чем служить развлечением для других, сами понимаете.

– Ладно, в таком случае позови после обеда своего супруга и скажи, что я хочу сыграть с ним партию в туте. Развлекусь!

Когда они уселись за игру, Аугусто вдруг отложил колоду со словами:

– Ответь, Доминго, если мужчина влюблен в двух женщин сразу, как ему поступить?

– По обстоятельствам!

– Это как?

– Очень просто! Если человек при деньгах и неробкого десятка, то он может жениться на всех сразу. А если нет, то лучше жить холостяком.

– Дружище, твое первое предложение невыполнимо!

– Деньги решают все.

– А если жены узнают?

– Им это неважно.

– Неважно, если часть любви ее мужа достается другой?

– Она будет рада и своей части, главное – не ужимать ее расходы. Женщин одно злит: когда муж скупится на еду, платья и всякие капризы, а вот если он позволяет ей тратить, сколько хочется, то… Правда, если у них дети…

– А если дети, то что?

– Да ревнуют по-настоящему только из-за детей, хозяин. Мать не потерпит еще одну мать или ту, что может стать матерью. Не позволит отбирать кусок у ее родных детей ради чужих. А вот если ребенка у нее нет, и ее не попрекают тем, как она много потратила на еду, одежду, мелочевку всякую – ха, тогда она и ухом не поведет! Если у мужчины, которому одна женщина стоит бешеных денег, есть другая, которая не стоит ему ничего, дорогая едва ли станет ревновать бесплатную. А если от нее еще и прибыль какая-то есть, если он первой женщине отдает деньги, которые дала другая, то…

– Что тогда?

– …тогда все идет прекрасно. Уж поверьте, хозяин, баб-Отелло не бывает.

– Как и Дездемон-мужчин.

– Наверняка!

– Ох, ну и суждения у тебя.

– А просто я до женитьбы на Лидувине и до того, как пошел к вам в услужение, был слугой у разных холостых господ. Я в этом разбираюсь.

– Ну, а в вашем сословии как оно?

– В нашем? Нам эта роскошь не по карману.

– Какая роскошь?

– Ну, все эти штуки, которые в пьесах показывают и в романах пишут…

– Ну знаешь, разве в твоем сословии люди не совершают преступлений из-за любви или ревности!

– Ха! Меньше надо по театрам ходить и романы читать, если б не они…

– То что было бы?

– Понимаете, всем нравится играть чужие роли, самим собой никто быть не хочет. Все живут по чужой указке.

– Да ты философ!

– Так и мой прежний хозяин говорил. А Лидувина, пожалуй, права – в политику бы вам!

XXI

– Вы совершенно правы, – сказал тем же вечером дон Антонио, с которым Аугусто на пару сидел в укромном уголке казино. – Вы правы. Есть в моей жизни печальная, печальнейшая тайна. Вы верно кое-что подметили. Вы не так чтобы навещали мой бедный очаг – если это можно назвать очагом, – но верно заметили…

– Да, вокруг вашего дома витает какая-то странная грусть. Она и манит…

– Хотя у меня есть дети, бедные мои малютки, вам показалось, что в этом доме живут без детей. Да и супруги, может, там не живут.

– Вот не знаю…

– Мы приехали издалека. Мы бежали. Тем не менее бывают горести, которые преследуют человека, окутывают его таинственным облаком.

– Да, в чертах вашей жены читается жизнь настоящей…

– Страдалицы, называйте вещи своими именами. Так вот, друг мой дон Аугусто, не знаю, почему вы прониклись к ней сочувствием и симпатией, но я поведаю вам о своих несчастьях ради минутной иллюзии избавления. Эта женщина – мать моих детей, однако она не жена мне.

– Я предполагал что-то подобное. Но если она мать ваших детей и живет с вами как жена, то она и есть ваша жена.

– Нет, у меня другая жена… жена перед лицом закона, так сказать. Я женат не на той, которую вы знаете как мою супругу. А она, в свою очередь, тоже замужем, только не за мной.

– Ага. То есть вы оба…

– Нет, это история на четверых. Сейчас поймете. Я женился на женщине, от которой совершенно потерял голову. Она была тихая, молчаливая, говорила редко, но многозначительно. У нее был удивительно нежный и сонный взгляд, который оживал очень редко, зато как! Глаза прямо метали молнии. Она вообще была такая. Душа, сердце, тело ее будто спали, потом вдруг случалось пробуждение, молниеносная вспышка жизни, да какой! И снова сонная тишина. Она словно бы забывала прошлое, и мы каждый раз начинали с чистого листа. Она ответила согласием на мое предложение руки и сердца будто в каком-то припадке, и, вероятно, ее «да» перед алтарем было сказано в такую же минуту. Я никак не мог от нее добиться, любит ли она меня. Сколько ни спрашивал, и до свадьбы, и после, она отвечала неизменно: «Глупый вопрос». Однажды вообще заявила, что слово «люблю» теперь встретишь только в книге или на сцене, и что она сразу же меня прогнала бы вон, если бы я в свое время написал ей: «Я тебя люблю». Больше двух лет мы прожили в очень странном браке. Я каждый день заново разгадывал этого сфинкса. Детей у нас не было. Однажды она не явилась ночевать, я едва с ума не сошел, везде искал ее… Наутро получил короткое сухое письмецо: она уехала с другим мужчиной, уехала далеко.

– И вы ни о чем до этого не подозревали?

– Ни о чем! Жена не была домоседкой, бегала то к матери, то к подругам. Щитом от моих подозрений служила сама ее необычная холодность. Я не мог заглянуть в голову к этому сфинксу. Мужчина, с которым она убежала, был женат, но бросил жену с маленькой дочкой. Да еще и присвоил все состояние своей супруги, весьма приличное, хотя он и раньше брал оттуда деньги. В общем, он семью и бросил, и обобрал. В том равнодушном письме намекалось на то, в каком положении находится теперь эта самая жена похитителя…

Хотя кто из них кого похитил, не знаю. Пару дней я не мог ни спать, ни есть. Бродил по трущобам родного города, готовый окунуться в любые, самые низкие пороки. А когда ко мне вернулась способность трезво мыслить, я вспомнил о об этой женщине, у которой украли все – любовь, состояние, – которую оставили без всякой опоры. Совесть подсказала мне предложить ей финансовую поддержку, ведь это из-за моей жены ее постигло несчастье, а я, слава богу, богат.

– Догадываюсь, дон Антонио, как дальше развивались события.

– Не гадайте! Я пришел к ней. Можете себе представить наше первое свидание! Мы вдвоем горевали над общим несчастьем. Я думал: «Из-за моей жены эту женщину бросил муж». И чувствовал, скажу как есть, внутреннее удовлетворение. Необъяснимо. Словно я сделал выбор более правильный, чем у него, и он это подтвердил. Его жена думала о том же самом, как она мне потом сказала. Я предлагал оказать ей любую финансовую поддержку, и она поначалу отказывалась: «Я пойду работать, чтобы прокормить себя и дочку». Но я так упорно настаивал, что она в конце концов согласилась. Я предложил ей стать моей экономкой. Разумеется, для этого нужно было уехать подальше из родного города. Она долго думала и в конце концов приняла предложение.

– Разумеется, когда вы начали жить под одной крышей…

– Нет, не сразу, намного позже. Это случилось как итог совместной жизни, да еще месть, отчаяние, бог знает. Я крепко привязался к ее дочке, к дочери любовника моей жены. Я питал к ней горячую отцовскую любовь, которая и сейчас жива. Я и своих детей не люблю так, как ее, быть может. Я брал ее на руки, прижимал к сердцу, осыпал поцелуями и плакал, плакал над ней. Бедняжка все спрашивала: «Почему ты плачешь, папа?» Она считала меня своим отцом. А ее мать смотрела, как я проливаю слезы над белокурой головкой дочери любовника моей жены, который похитил мое счастье.

– Однажды, – продолжал дон Антонио, – до меня дошла новость, что моя жена родила ребенка от любовника. У меня мир рухнул, я страдал, как никогда прежде, думал, с ума сойду, готов быть с собой покончить. Меня обуяла звериная ревность, доселе незнакомая. Казалось, что рана в моем сердце зажила, но нет – она открылась и снова стала жечь и кровоточить, жечь и кровоточить… Я два года жил со своей женой, со своей собственной женой, и… ничего. А он, этот вор… Я представлял себе, какой стала моя жена: наверное, она проснулась окончательно и теперь горяча, как раскаленные угли… Та женщина, что делила со мной кров, ощутила что-то и спросила: «Что с тобой?». Мы с ней договорились называть друг друга на ты – из-за нашей девочки. Я ответил: «Не трогай меня!» – и все же в итоге рассказал, и ее пробила дрожь от моего рассказа. Наверное, ей передалась моя яростная ревность.

– И тогда…

– Нет, позже и совсем иначе. Однажды девочка сидела у меня на коленях, я рассказывал ей сказку, целовал, говорил глупости всякие. Ее мать подошла приласкать дочь. И тут девочка кладет одну ручонку мне на плечо, другую – матери и говорит: «Пап, мам, принесите мне маленького братика, я буду с ним играть. А то все мои подружки играют со своим младшими братьями, а мне не с кем». Мы окаменели. Посмотрели друг другу в глаза и прочитали все, что было у нас на душе. Стало стыдно, и мы, чтобы это скрыть, принялись целовать нашу девочку. С парой поцелуев мы промахнулись… В ту же самую ночь мы зачали младшего братца для дочки похитителя моего счастья, в слезах и приступе ревности.

– Что за странная история!

– Наша любовь, если вам угодно называть ее так, была бессловесна и лишена всякой нежности. Вся она была – пламя и ярость. Моя жена – то есть мать моих детей, а не тот сфинкс – довольно интересная женщина. Может быть, она даже красива, но пламенного желания она во мне не пробуждала никогда, пусть мы и жили под одной крышей. Даже после того, как случилось то, о чем я рассказал, мне казалось, что я не особо-то и влюблен в нее. Но потом жизнь убедила меня в обратном. Четвертые ее роды были очень тяжелыми, я думал, она умрет. Она потеряла много крови, вся побелела, глаз открыть не может… Я думал, я ее потерял. Я чуть не сошел с ума. Побелел не хуже, чем она, похолодел. Забился в какой-то чулан, где меня никто не мог видеть, упал на колени и стал молить Бога забрать меня прежде, чем она умрет. Я рыдал, рвал на себе волосы и одежду, грудь в кровь расцарапал. Тогда я и понял, насколько прикипел сердцем к матери моих детей. Когда она немного пришла в себя, и жизни ее уже ничего не угрожало, она улыбнулась из постели, радуясь, что силы возвращаются. Тогда я наклонился и сказал ей на ухо то, чего никогда прежде не говорил и уже не скажу – так. А она улыбалась, улыбалась, запрокинув голову. А потом поцеловала меня в губы, обвила руками за шею и заплакала навзрыд. Она сказала: «Спасибо, Антонио, спасибо за меня, за наших деток, за всех наших детей, всех-всех… и за Риту тоже». Рита – это наша старшая, дочка вора… нет, наша дочка, моя. У вора своя есть – от женщины, которую я некогда звал своей женой. Теперь вы поняли все?

– Да, все. И еще многое сверх того, дон Антонио.

– Сверх того?

– Конечно! У вас просто две жены, дон Антонио.

– Вовсе нет. Жена у меня только одна – мать моих детей. Другая мне не жена. Может, она жена отцу своей дочери, не знаю.

– Но ваша грусть…

– Закон – это всегда грустно, дон Аугусто. И еще грустней любовь, выросшая на могиле другой любви, как цветок из перегноя. Нас соединило чужое преступление, однако наша любовь не преступна. Они разорвали нить, которую разрывать нельзя. Разве не должны были мы связать эту нить воедино?

– Вы о них так больше и не слышали?

– Мы и не расспрашивали. Наша Рита выросла, настанет день, она выйдет замуж… Под моей фамилией, разумеется, и закон тут не при делах. Она моя дочь, а не того вора. Вырастил ее я.

XXII

– Ну как? – спросил Аугусто у Виктора. – Как прошла первая встреча с «наглецом»?

– Скажи мне кто заранее – не поверил бы. Накануне родов мы были сами не свои. Пока он рвался на свет, Елена осыпала меня оскорблениями. «Это ты виноват, ты! – твердила она как заведенная. – Уходи, немедленно убирайся! Как тебе не стыдно тут торчать? Если я умру, виноват будешь ты!» И все заново: «Больше никогда, ни за какие коврижки!» Но когда он родился, все изменилось. Словно мы очнулись от сна, словно мы опять молодожены. Я буквально ослеп от него; когда мне говорят, что у Елены испортилась фигура от беременности, что она страшно похудела и постарела лет на десять, я ее все равно вижу молодой, цветущей пышкой.

– Это мне напомнило легенду о пиротехнике, Виктор. В Португалии слышал.

– Расскажи?

– Португальские фейерверки – истинное искусство, знаешь? Кто не видел фейерверка в Португалии, даже не подозревает, какую красоту можно создать из огня. Какую красоту, Господи!

– Так легенду-то расскажи.

– Сейчас. Так вот, в одном португальском городе жил пиротехник, у которого была красавица жена – его отрада, гордость и божество. Он любил ее до безумия, но гордился ей еще больше. Ему нравилось, что другие завидуют, он гулял с ней под руку, всем видом своим говоря: «Видите, какая женщина? Вам нравится? А она моя, моя и точка! К черту вас всех!» Он постоянно восторгался красотой жены, почитал ее своей огненной музой, вдохновительницей фейерверков. Однажды он готовился к очередному фейерверку. Жена, как обычно, была рядом, дарила ему вдохновение. Но вдруг в порох упала искра, и случился взрыв. Мужа и жену достали из-под обломков без сознания и с ужасными ожогами. Жене сильно обожгло лицо и грудь, так что она осталась изуродованной, а пиротехнику, можно сказать, повезло: он ослеп и не увидел безобразия жены. Он и потом гордился ее красотой перед соседями и шагал рядом с ней, ставшей ему поводырем, с тем же вызывающе-гордым видом. «Вы когда-нибудь видели женщину красивее?» – вопрошал он, и все, жалея его, отвечали: «Никогда!»

– Ну ладно. Но разве она для него не осталась прежней красавицей?

– Может, даже больше, чем раньше. Как для тебя – твоя жена после рождения «наглеца».

– Не называй его так!

– Ты же сам его так прозвал.

– Да, но от посторонних слышать такое имя не хочу.

– Понимаю. Прозвище, которое придумали мы, в устах другого человека звучит иначе. И никто не знает, как звучит собственный голос.

– И как выглядит лицо. Признаться, мне не по себе, когда я один смотрюсь в зеркало. Даже начинаю сомневаться в собственном существовании, воображаю себя кем-то иным, чьим-то сновидением, выдумкой…

– А ты не смотрись в зеркало.

– Не могу ничего с собой поделать. У меня мания самосозерцания.

– Ты так йогом станешь. Они, говорят, созерцают собственный пуп.

– Мне тут подумалось – если человек не знает своего голоса и лица, то не знает он и того, что ему близко, того, что является частью его души…

– Свою жену, к примеру.

– Верно. Полагаю, вообще невозможно узнать женщину, с которой живешь и которая в конечном счете составляет часть нашего души. Слышал, что говорил по этому поводу один из величайших наших поэтов, Кампоамор?

– Нет. Что же?

– Он говорил так: если человек влюблен по-настоящему, то в первое время после свадьбы любое прикосновение к жене его воспламеняет. Но со временем он так привыкает, что в один прекрасный день ему становится все равно, к чьему обнаженному бедру прикоснуться – своему или жены. Зато, если отрезать ногу его жене, ему будет так же больно, как если бы ногу отрезали ему.

– Так и есть. Ты представить не можешь, как я страдал во время родов!

– Ей тяжелей пришлось.

– Кто знает. Теперь она часть меня самого, и я совсем не замечаю того, что люди говорят: будто у нее испортились фигура и лицо. Точно так же сам человек обычно не замечает, что он постарел, похудел или подурнел.

– Ты действительно думаешь, что человек не замечает, когда он старится и дурнеет?

– Конечно, даже если он утверждает обратное. Особенно если это происходит медленно и постепенно. Другое дело – какой-то несчастный случай. А вся эта болтовня, мол, человек стареет и чувствует это… Ерунда! Он чувствует одно: все, чем он окружен, либо стареет, либо молодеет. И это единственное, что чувствую я, став отцом. Знаешь, как говорят родители о своих чадах: «Именно они делают из нас стариков!» Думаю, нет ничего радостней и одновременно ужасней, чем видеть, как растет твой ребенок. Не женись, Аугусто, если хочешь наслаждаться иллюзией вечной молодости.

– А чем же мне заниматься, если я не женюсь? Как время убивать?

– Сделайся философом.

– Разве брак – не лучшая и, может быть, единственная философская школа?

– Нет, дружище, ничего подобного! Вспомни, сколько было философов-холостяков, да еще каких! Великих! Помимо монахов, назовем Декарта, Паскаля, Канта, Спинозу…

– Хватит уже о своих холостых философах!

– А Сократ! Если помнишь, в день своей гибели он прогнал Ксантиппу, чтобы она не мешала ему размышлять…

– И об этом довольно. Я уверен, что рассказ Платона об этом – всего лишь роман.

– Или раман.

– Как угодно.

И, оборвав беседу на ровном месте, Аугусто вышел вон.

На улице к нему подошел нищий и попросил: «Подайте на пропитание, бога ради, у меня семеро детей!» «А зачем ты столько завел!» – раздраженно ответил Аугусто. «Посмотрел бы я на вас на моем месте, – возразил попрошайка. – Что ж еще нам, бедноте, делать, как не рожать детей… для богатых?» – «Твоя правда, – сказал Аугусто, – на, вот тебе за твою философию!» И подал нищему песету, которую тот немедленно отправился пропивать в ближайший кабак.

XXIII

Бедняга Аугусто был в отчаянии. Мало того что он застрял между Эухенией и Росарио как буриданов ослик, его не отпускала влюбленность во всех женщин подряд. Наконец он осознал нечто ужасное.

– Уйди, Лидувина! Ради бога, уйди, оставь меня одного, – велел он однажды служанке.

И, едва она вышла, Аугусто облокотился на стол, обхватил голову руками и сказал себе: «Какой ужас! Кажется, я неосознанно влюбляюсь… уже и в Лидувину! Бедный Доминго! Да, сомнений нет. Конечно, ей уже пятьдесят лет, но она все еще хороша собой, а главное, в теле. Когда она выходит из кухни, засучив рукава, видны ее налитые руки… Рехнуться можно! А двойной подбородок и складки на шее! Ужас, ужас, ужас полный!»

– Иди сюда, Орфей, – продолжал Аугусто, взяв собаку на руки, – что мне делать, по-твоему? Как защититься от этого морока, пока я еще не женат? Ага! Блестящая идея, Орфей. Надо, чтобы женщины стали объектом изучения. А не заняться ли женской психологией? Напишу парочку монографий, сейчас ведь все их пишут. Первую озаглавлю «Эухения», а вторую – «Росарио», с подзаголовком: этюд о женщинах. Как тебе моя идея, Орфей? Хороша?

Он решил проконсультироваться с Антолином С. Папарригопулосом, который в то время как раз изучал женщин – больше в теории, чем на практике.

Антолин С. Папарригопулос был, как говорится, эрудитом. Сей юноша намеревался прославить свою родину, открыв миру ее красоты, ранее никому неведомые. Если имя С. Папарригопулоса еще не прогремело среди имен других беспокойных юнцов, громогласно пытающихся привлечь внимание публики, то потому лишь, что он был одарен терпением, этим верным признаком силы, и с таким уважением относился к публике и к самому себе, что откладывал свой бенефис до того дня, когда подготовится как следует и почувствует себя совершенно уверенно на избранном им пути.

Антолин С. Папарригопулос не мечтал о славе первопроходца, эфемерной и фальшивой, порожденной человеческим невежеством. Стремился он по мере возможностей к совершенству, а пуще этого – к тому, чтобы всегда оставаться в рамках здравомыслия и хорошего вкуса. Он не желал горланить громко, но фальшиво, а хотел исполнить хорошо поставленным голосом прекрасную симфонию истинно национального и самобытного.

Мыслил С. Папарригопулос четко, с особой ясностью. Он думал на чистейшем, прозрачнейшем кастильском, без всякого намека на отвратительный северный туман или декадентский шик парижских бульваров. Поэтому и мысли его были фундаментальны и глубоки: их подпитывал дух родного народа. Гиперборейские туманы он оставил любителям пива, что совершенно неуместно в солнечной Испании с ее слепящим небом и винами Вальдепеньяса. Исповедовал он философию злосчастного Бессерро де Бенгоа – тот, обозвав Шопенгауэра странным типом, заявил, что он не был бы таким пессимистом, если бы пил не пиво, а испанское вино. Еще Бессерро де Бенгоа говорил, что невроз – следствие манеры совать нос туда, куда не звали, и что лечится он салатом.

Убежденный, что форма – основа всего, отчасти внутренняя, что мир – это калейдоскоп форм в разных комбинациях и что шедевры живут в веках благодаря своей форме, С. Папарригопулос со скрупулезностью титанов Возрождения оттачивал язык своих будущих произведений.

Он стойко и храбро выступал против неоромантического сентиментализма и считал, что социальные вопросы не имеют решения, богатые и бедные будут всегда, и решение в том, чтобы первые были милосердны, а вторые – терпеливы. По этой причине Папарригопулос избегал бесполезных споров, спасаясь бегством в сферах чистого искусства, которых не достигают яростные бури, где человек может утешиться и найти прибежище от невзгод. Также он терпеть не мог убогий космополитизм, убаюкивающий умы утопиями и мечтами. Любил же он свою божественную Испанию, оклеветанную и при этом не известную собственным детям. Испанию, которая послужит источником для его произведений, станет залогом будущей славы.

Свою неиссякаемую душевную энергию Папарригопулос обратил на изучение частной жизни соотечественников в былые века. Трудился он честно и основательно. Он мечтал развернуть перед взглядами испанцев прошлое, то есть настоящее их предков. Не желая уподобляться тем, кто строил замок из песка фантазий и домыслов, он рылся в древних памятниках культуры, чтобы заложить прочный фундамент в свою историческую постройку. Для него любая мелочь из прошлого была сокровищем.

Он знал, что следует научиться видеть Вселенную в капле воды, что палеонтолог воссоздает облик всего животного по одной-единственной кости, а археолог – цивилизацию древности по ручке кувшина. Знал он и то, что звезды не надо рассматривать под микроскопом, а инфузорий – в телескоп, как обычно делают юмористы, чтобы видеть похуже. Но хоть и понимал он, что талантливому археологу хватит и ручки, чтобы восстановить канувшее в Лету искусство, себя он к талантам скромно не причислял и был уверен, что одна ручка хорошо, две лучше, а целый кувшин – идеально.

«Выигрываешь вширь, проигрываешь вглубь» – этим девизом он руководствовался. Полагая, что самая узконаправленная работа, самая предметная монография может нести в себе целую философию, Папарригопулос уповал на чудеса разделения труда и на стремительный научный прогресс благодаря самозабвенным усилиям потрошителей лягушек, уточнителей дат и считателей капель.

Интересовали его в первую очередь труднейшие проблемы нашей литературной истории – к примеру, где находится родина Пруденция. Однако в последнее время Папарригопулос (по слухам – в результате любовных неурядиц) занялся изучением испанских женщин былых столетий.

Трезвость и остроту ума, сообразительность, отличную историческую интуицию и критичность С. Папарригопулоса можно было оценить именно по незначительным работам. Его преимущества раскрывались применительно к конкретике, а не абстракции и теории, его имело смысл наблюдать в своей стихии. Каждый из его трудов представлял собой полный курс по индуктивной логике (не менее впечатляющий памятник, чем трактат Лионне об ивовой гусенице) и доказывал строгую любовь автора к священной истине. Антолин С. Папарригопулос боялся воображения как чумы, полагая, что почитать божественную истину следует, начиная с мелочей, от малого к великому.

Он подготовил к печати популярное собрание басен о Кадиле и Димне, изложив в предисловии, как литература Индии повлияла на испанскую литературу средних веков. Если бы сей труд удалось опубликовать, наверняка его чтение отвратило бы народ от кабаков и вредных учений о несбыточном экономическом освобождении. И все же самыми выдающимися работами С. Папарригопулоса, его опус магнум, несомненно, явились курс истории «темных» испанских писателей, не упомянутых в стандартных учебниках или упомянутых вскользь ввиду низкой своей значимости (так он исправлял несправедливость эпохи, не просто достойную сожалений, но и опасную), а также трактат об авторах, чьи произведения практически не сохранились – кроме имен и названий. Кроме этого, он планировать написать об авторах, задумавших, но еще не воплотивших свои произведения.

Всегда тщательный, С. Папарригопулос, глубоко изучив отечественную литературу, с головой ушел в литературу зарубежную. Это было непросто, потому что иностранные языки требуют времени, а тут он способностями не отличался. Поэтому С. Папарригопулос воспользовался методом, который предложил еще его учитель. Он читал основной массив литературной критики, выходившей за рубежом, в переводе на французский. Если наиболее маститые литературоведы сходились во мнениях по поводу того или иного автора, он пролистывал его книги для очистки совести и брал на вооружение чужую точку зрения без ущерба для своей щепетильности.

С. Папарригопулос не относился к тем юным горячим головам, которые плывут без руля и ветрил по океану мысли, бесконтрольно искрясь гениальностью. Нет, он свои действия планировал и продумывал, четко зная цель. В его работах нельзя было выделить вершину, но лишь оттого, что вершиной было все – своеобразное плато, отражение просторных, залитых солнцем равнин Кастилии, где колеблется на ветру золотая пшеница.

Да появится в Испании волей судеб еще много таких Антолинов Санчесов Папарригопулосов! С их помощью мы в полной мере вернем себе богатые традиции и извлечем из них великую пользу. Папарригопулос надеялся – и надеется, ибо он жив и продолжает трудиться, – вонзить лемех своего критического плуга пусть только на один сантиметр глубже, чем его предшественники-пахари на том же поле, чтобы благодаря новым сокам нивы были пышнее, налитые колосья давали больше муки, и мы, испанцы, получили бы духовную пищу повкуснее и подешевле.

Мы уже отмечали, что Папарригопулос продолжает работать, готовит к печати книги. Это правда. От общих знакомых Аугусто узнал о завершенном исследовании женщин, результаты которого на тот момент не были опубликованы (да и никогда не были).

Многие эрудиты с присущей им безжалостностью норовят принизить Папарригопулоса, завидуя его грядущей славе. Одни утверждают, что Папарригопулос, точно лис, заметает собственные следы хвостом, сбивая с толку охотников, а потом зубами клац – и нет курицы. На самом же деле весь грех его в том, что он, достроив башню, оставлял леса, что мешало ей восхищаться. Многие пренебрежительно величают его рифмоплетом, как будто игра словами – не высшая форма искусства. Другие и вовсе обвиняют выдающегося ученого в переводе и заимствовании зарубежных идей, – забыв о том, что, выразив эти идеи на чистейшем кастильском языке, С. Папарригопулос уже тем самым сделал их кастильскими, то есть родными. Как падре Исла сделал своим лесажевского «Жиль Бласа».

Иные насмехаются: дескать, его труды зиждятся на непоколебимой вере в невежество окружающих. Таким критикам невдомек, что вера способна свернуть горы. И совершенно очевидной покажется крайняя несправедливость злой критики со стороны тех, кому Папарригопулос ничего дурного не сделал, если вспомнить, что он еще ничего не издал. Злые языки жалят его ради красного словца.

В общем, писать об этом исключительном эрудите следует спокойно, ясно и без раманических эффектов.

Именно о нем вспомнил Аугусто, где-то слышавший, что выдающийся эрудит изучает женщин – по книгам, разумеется, где они безвредны, и вдобавок – женщин былых времен, что для исследователя явно безопасней, чем изучать современниц на практике.

И именно к нему, затворнику-эрудиту, опасающемуся женщин в жизни и в отместку сделавшему их предметом своих книжных изысканий, Аугусто отправился за советом.

Он толком даже не успел объяснить, зачем пришел, как хозяин его перебил:

– Мой бедный сеньор Перес, от души вам сочувствую! Вы решили изучать женщин? Непростая задача.

– Однако вы их изучаете!

– Иду на жертвы. Да-да, незримый глазу, скрупулезный, молчаливый труд – вот чем я живу… Вам известно, что я скромный работник умственного труда, собираю и привожу в порядок знания, дабы моим последователям было проще ими пользоваться. Творчество всегда коллективно, индивидуальное не бывает долговечным.

– А как же шедевры гениев? «Божественная комедия», «Энеида», трагедии Шекспира, полотна Веласкеса…

– Они все – более коллективный труд, чем считается. К примеру, над изданием «Божественной комедии» работал целый…

– Да-да, я слышал.

– Насчет Веласкеса… Кстати, вы не знакомы с монографией Жюсти?

В глазах Антолина главная и едва ли не единственная ценность шедевров человеческого гения заключается в том, что они послужили поводом для создания критической статьи или чего-нибудь в этом роде. Великие живописцы, поэты, композиторы, историки и философы были рождены на свет затем, чтобы какой-нибудь знаток составил их жизнеописание, а критик – откомментировал произведения. Никакое изречение великого писателя ничего не стоит, пока эрудит не процитирует его со ссылкой на название, издание и номер страницы. Разговоры о трудовой солидарности и сотворчестве маскируют зависть и бездарность. Папарригопулос относился к тем комментаторам Гомера, которые, если бы сам Гомер воскрес и с пением ворвался к ним в кабинет, вытолкали бы его взашей, чтобы он не мешал им корпеть над мертвыми текстами его же собственного авторства в поисках очередного апакса.

– Так что же вы думаете о женской психологии? – спросил его Аугусто.

– Вопрос настолько широкий, всеохватный и абстрактный, что для скромного исследователя вроде меня в нем нет смысла. Не будучи гением, дружище Перес, да и не стремясь им быть, я…

– Не стремясь быть гением?

– Именно. Дурное дело нехитрое… В общем, ваш вопрос для меня неточен и лишен смысла. Чтобы ответить на него, требуется…

– Точно-точно, припоминаю одного вашего коллегу, который написал книгу о психологии испанского народа. Он сам испанец и живет в испанской среде, но не придумал ничего лучшего, чем всю книгу цитировать тех и этих, приложив библиографию.

– О, библиография…

– Нет, пожалуйста, не продолжайте, дорогой Папарригопулос. Лучше скажите мне, что конкретно вам известно о психологии женщин.

– Сформулируем начальный вопрос. Есть ли у женщины душа?

«Интересно, а у него самого душа есть?» – подумал Аугусто.

– Ладно. В таком случае, как по-вашему, что у женщин вместо души?

– А вы обещаете, дружище Перес, никому не рассказывать то, что я сейчас скажу? Впрочем, вы же не эрудит.

– Что вы имеете в виду?

– Что вы не из тех людей, которые головы украсть у человека последнюю услышанную мысль и выдать за свою.

– Такие тоже бывают?

– Да, дружище Перес. Каждый эрудит вор в душе, это я вам как эрудит говорю. Наше ремесло – перехватывать друг у друга маленькие находки, перепроверять их и бояться, как бы кто не опередил.

– Это как раз понятно: хозяин склада тщательней охраняет товар, чем хозяин завода. Воду хранят в колодце, не в роднике.

– Пожалуй. Так вот, раз уж вы не эрудит и обещали сохранить мой секрет, пока я сам его не обнародую, то я поделюсь с вами тем, что отыскал у одного малоизвестного голландского автора семнадцатого века, – прелюбопытнейшей гипотезой о женской душе.

– Я заинтригован.

– Он пишет – разумеется, на латыни – что, если каждый мужчина обладает отдельной душой, то у женщин душа одна на всех, коллективная. Наподобие деятельного разума у Аверроэса. Он также замечает, что женщины различаются эмоциями, мыслями и манерой любить исключительно в силу физических различий, обусловленных происхождением, климатом, питанием и т. п. Потому различиями этими можно пренебречь. Женщины, пишет этот автор, похожи между собой куда больше, чем мужчины, и причина в том, что все они на самом деле – одна-единственная женщина.

– Теперь мне ясно, дорогой Папарригопулос, почему, не успев влюбиться в одну женщину, я тут же ощутил, что влюблен во всех сразу.

– Разумеется! А еще этот в высшей степени интересный и почти неизвестный мыслитель говорит, что в женщине куда больше индивидуальности, но гораздо меньше личности, чем в мужчине. То есть любая женщина ощущает себя несравнимо более индивидуальной, чем любой мужчина, однако внутреннего наполнения там меньше.

– Вроде бы понимаю…

– Поэтому, дружище Перес, неважно, одну женщину изучать или нескольких. Сложней всерьез погрузиться в изучение избранницы.

– А может, лучше взять для сравнения двух или более женщин? Сейчас компаративистика в моде.

– Наука зиждется на сравнении, согласен. Но женщин бессмысленно сравнивать. Кто познал одну, познал всех. Познал Женщину. К тому же, как вы знаете, выигрывая в охватах, проигрываешь в глубине.

– Это так, и я намерен изучать женщин вглубь, а не вширь. Но как минимум двух.

– Нет, только не двух. Даже не думайте! И одну-то женщину изучить непросто, но если одной (что мне кажется идеальным вариантом) вам мало, то берите трех. Пара не замкнута.

– Как это – пара не замкнута?

– Ну, двумя линиями нельзя ограничить область пространства. Простейший из многоугольников – треугольник. Берите трех.

– Но треугольник плоский. Простейший многогранник – это куб. Значит, четырех как минимум.

– Главное, не двух! Либо одну, либо трех. И все же погружайтесь в одну.

– Именно так и поступлю.

XXIV

После встречи с Папарригопулосом Аугусто задумался. «Итак, мне предстоит отказаться от одной из двух либо найти третью. Впрочем, для психологического исследования третьим объектом, идеальным для сравнения, может послужить Лидувина. Итак, у меня их три: Эухения дает пищу моему воображению, голове; Росарио дает пищу моему сердцу, а кухарка Лидувина – моему желудку. Голова, сердце и желудок символизируют три свойства души: разум, чувство, желание. Думают головой, чувствуют сердцем, желают желудком. Факт! Теперь…»

«Теперь, – рассуждал он дальше, – у меня блестящая идея! Богатейшая! Сделаю вид, будто вновь хочу жениться на Эухении. Снова попрошу ее руки, посмотрим, выберет ли она меня в будущие мужья… Разумеется, исключительно в порядке психологического эксперимента! Бьюсь об заклад, она мне откажет. А если?.. Только этого мне не хватало! Она обязана мне отказать. После всего, что между нами произошло, после того, что она мне сказала в нашу последнюю встречу, шансов на согласие нет. Она женщина слова. Но разве женщины держат свое слово? Разве Женщина с большой буквы, та единственная, воплощенная в мириадах женских образов, чаще всего прекрасных, – разве Она обязана держать свое слово? Может, это свойственно лишь мужчинам? Хотя нет, нет! Эухения не согласится, она не любит меня. Не любит и уже приняла мой подарок. А если приняла и вовсю им пользуется, то зачем ей любить меня?.. А вдруг она возьмет свои слова назад, согласится стать моей невестой, а там и женой? Это все надо хорошенько обдумать. Что, если она согласится? Нет уж, слуга покорный. Так она поймает рыбака на собственную удочку. Нет, нет, такого не может быть. А если может? Тогда придется смириться. Смириться? Да, именно. Надо уметь смиряться со счастливой участью. Может быть, умение смиряться со своим счастьем – самое сложное искусство. Разве не говорил Пиндар, что все беды Тантала – от его неспособности справиться с собственным счастьем? Счастье капризно. Если Эухения скажет «да», то… победит психология? Да здравствует психология! Конечно же, нет! Она не согласится. Просто потому, что ей надо все делать по-своему. С такой женщиной, как Эухения, трудно сладить. Женщина, восставшая против мужчины, чтобы проверить, кто из них более настойчивый и постоянный в своих желаниях, способна на что угодно. Нет, она мне откажет!»

– Вас дожидается Росарио.

Этими тремя словами, исполненными глубокого смысла, Лидувина вклинилась в рассуждения Аугусто.

– Скажи-ка, Лидувина, женщины верны своему слову? Вы умеете держать обещания?

– По обстоятельствам.

– Да-да, так обычно отвечает твой муж. А ты ответь мне прямо, не так, как у вас, женщин, заведено. Вы часто отвечаете не на тот вопрос, который был задан, а на тот, который, по-вашему мнению, подразумевался, но не был озвучен.

– Так в чем вопрос-то?

– Умеете ли вы, женщины, держать слово?

– Смотря какое.

– Это как?

– Да проще простого. Иногда слово дают, намереваясь его сдержать, а иногда – чтобы нарушить. Это не обман, просто таковы условия игры.

– Ладно. Скажи Росарио, пусть войдет.

Когда Росарио появилась на пороге, Аугусто спросил:

– Скажи, Росарио, как ты считаешь – женщина должна держать слово или нет?

– Не помню, чтобы я давала вам слово…

– Да не ты! Я в общем спрашиваю. Должна ли женщина держать данное слово?

– А, так вы о той, другой…

– О любой, без разницы! Что думаешь?

– Я в таком плохо разбираюсь…

– Все равно.

– Хорошо, раз вы настаиваете. Лучше всего слова не давать вообще.

– А если уже дали?

– Ну и зря дали.

«Н-да, – сказал себе Аугусто, – девочка непрошибаема… Ладно, раз она здесь, займемся психологией и поставим опыт».

– Садись! – Он показал на свои колени.

Девушка спокойно, без тени смущения повиновалась, как будто так и надо. Аугусто, напротив, смутился и не понимал, с чего начать «психологический опыт». Растерявшись, он перешел от слов к действиям. Прижал Росарио к груди и стал осыпать ее личико поцелуями, думая при этом: «Кажется, я теряю самообладание, требуемое для психологических исследований». Затем, чуть успокоившись, он отстранился от Росарио и спросил:

– А разве ты не знаешь, что я люблю другую?

Росарио, пристально глядя на него, пожала плечами. Молча.

– Разве ты не знаешь? – настаивал он.

– А что мне за дело?

– Тебе все равно?

– Сейчас да! Сейчас вы, кажется, меня любите.

– Не тебе одной так кажется…

И тут произошла неожиданность, которую Аугусто в своем плане психологических исследований женщины не предусмотрел. Росарио крепко обняла его за шею и начала целовать. В голове у бедняги промелькнула мысль: «Теперь опыты ставят надо мной – эта девчонка исследует мужскую психологию». Не понимая, что творит, Аугусто стал гладить ноги Росарио дрожащими пальцами.

Потом вскочил, приподнял Росарио и бросил ее на диван. Она не стала протестовать. Щеки ее горели. Схватив ее за руки, он замер.

– Росарио, не закрывай глаза, умоляю! Открой глаза. Да, так. Дай мне увидеть, как я отражаюсь в них, такой маленький…

И, увидев в ее глазах себя, он смог погасить первую волну возбуждения.

– Дай мне увидеть в твоих глазах свое отражение, увидеть себя таким маленьким… Я узнаю себя, только отражаясь в зеркале женских глаз!

Зеркало взирало на него с сомнением. Росарио думала: «Такой странный… Может, он не в себе?»

Вдруг Аугусто отстранился от нее, окинул себя взглядом, ощупал… и наконец выдал:

– Прости меня, Росарио!

– За что простить?

В голосе бедной Росарио звучал скорее страх, чем иное чувство. Ей хотелось сбежать, но останавливала мысль: «Если мужчина начал говорить и делать глупости, то неизвестно, чем это кончится. Вдруг он убьет меня в припадке безумия?» Слезы подступили к ее глазам.

– Вот видишь! – воскликнул Аугусто. – Вот видишь! Прости меня, Росарио, прости. Я не понимал, что творю.

Девушка подумала: «Когда не понимают, тогда и не делают».

– А теперь ступай, ступай!

– Вы меня прогоняете?

– Нет, я от тебя защищаюсь. Не прогоняю, что ты! Если хочешь, я сам уйду, а ты останешься, лишь бы ты не думала, что я тебя прогоняю.

«Ну точно, он не в себе», – подумала Росарио. Ей стало жаль его.

– Ступай, ступай и помни меня, ладно? – Он ласково приподнял ее подбородок. – Не забудь меня, не забывай бедного Аугусто…

Он обнял Росарио и крепко поцеловал в губы. Уходя, девушка обернулась и взглянула на него с затаенным испугом. Едва Росарио вышла, Аугусто подумал: «Она меня презирает, конечно, теперь она меня презирает; я был так нелеп, так нелеп… Но что она понимает в таких вещах, бедняжка? Что она понимает в психологии?»

Если бы Аугусто мог прочесть мысли Росарио в тот момент, он бы еще сильней огорчился, потому что простоватая девушка думала: «Такое счастье я готова когда угодно уступить той девке».

На Аугусто снова накатило возбуждение. Он знал, что упущенный момент не вернется, а с ним и потерянные шансы. Он обозлился на самого себя и, не вполне сознавая, зачем, вызвал Лидувину. Но едва он увидел ее, такую невозмутимую, с легкой усмешкой, как его накрыло настолько дикое ощущение, что он выбежал на улицу, крикнув служанке: «Уйди, уйди!» Он испугался, что не удержится и набросится на Лидувину.

На улице Аугусто подостыл. В толпе, как в лесу, все сразу становится по своим местам.

«Не тронулся ли я умом? – думал Аугусто. – Вдруг мне кажется, что я иду по улице спокойно, как все нормальные люди, – что есть нормальный человек? – а на деле кривляюсь и паясничаю? И люди, которые с полным безразличием проходят мимо, на самом деле глазеют на меня с насмешкой или с сожалением? А вдруг сама эта мысль уже говорит о безумии? Неужели я сошел с ума? А даже если и так, то что? Если добрый, чуткий, порядочный человек не сходит с ума, значит, он абсолютный глупец. Кто не безумен, тот либо дурак, либо подлец. Хотя дураки и подлецы тоже могут тронуться».

«С Росарио я повел себя по-дурацки, – рассуждал он дальше, – да, как полный дурак. Что она обо мне подумала? Хотя какая мне разница, что думает эта девчонка. Бедняжка… Однако как просто она мне покорилась. Никакой психологии, чистая физиология. Да, физиологическое создание. Она не годится в подопытные морские свинки для психологических экспериментов, разве что для физиологических… Но разве психология, особенно женская, не сводится к физиологии? Скажем, к физиологической психологии? Есть ли у женщин душа? Мне для психологических экспериментов не хватает технической базы. Я ни разу не бывал ни в какой лаборатории, и аппаратуры у меня нет, а без них какая психофизиология… Я точно не сошел с ума?»

Излив мысленно душу среди толпы, равнодушной к его горестям, Аугусто несколько успокоился и пошел домой.

XXV

Аугусто явился в гости к Виктору, чтобы понянчиться с его сыном, отдохнуть душой, наблюдая за новым семейным счастьем, а заодно посоветоваться о собственном душевном состоянии. Оставшись с другом наедине, он поинтересовался:

– Как идут дела с твоим романом… или раманом? Наверное, ты его забросил, когда сын родился.

– Пальцем в небо! Я вернулся к нему именно потому, что сын родился. Изливаю свою радость на бумагу.

– Прочитаешь отрывочек?

Виктор достал рукопись и прочел несколько пассажей Аугусто. Тот воскликнул:

– Друг мой, ты ли это?!

– А что не так?

– Ну, здесь попадаются непристойности на грани порнографии.

– Порнографии? Чушь! Да, встречаются моменты на грани фола, но не совсем уж непристойные. Нет грубости, никто не раздевается… Зато реализм!

– Реализм – конечно, но не только…

– Скажи: цинизм!

– Да, он самый.

– Цинизм – не порнография. Мои сцены на грани фола нужны, только чтобы пробудить воображение и заставить читателя взглянуть на реальность более глубоким взглядом. Они… педагогичны. Именно так!

– И малость абсурдны.

– Не отрицаю. Мне нравится буффонада.

– Она только на поверхности веселая. По сути мрачная.

– За то я ее и люблю. Юмор мне по душе черный, остроты мрачные. Пустой смех меня всегда раздражает, пугает даже. Смех – это предвосхищение трагедии.

– Ну, а по мне так буффонада отвратна.

– Дело в том, что ты одинок, Аугусто. Пойми меня правильно, ты очень одинок. Я пишу, как пишу, в терапевтических целях. Нет, мне нравится сам процесс, конечно, и если моя буффонада развлечет читателей, я сочту это достойной наградой. Но если она поможет мне излечить одинокого человека вроде тебя, одинокого вдвойне…

– Вдвойне?

– Да, ты одинок и душой, и телом.

– Кстати, Виктор…

– Можешь не говорить, я уже понял. Ты хочешь посоветоваться насчет своего душевного состояния. В последнее время тебя не покидает тревога. Угадал?

– Да.

– Ну так вот, Аугусто, женись, не откладывая.

– На которой?

– А, так и больше одной?

– Как, ты и это угадал?

– Это было несложно. Спроси ты: «На ком?», я предположил бы, что вряд ли их у тебя несколько, а может, и одной нет. Однако вопрос «на которой?» подразумевает выбор из двух, четырех, десяти, энной суммы.

– Все так.

– Женись. Женись на любой из энного количества женщин, в которых ты влюблен. На первой попавшейся. И не задумывайся особо. Видишь, я женился наобум. Точнее, нас просто поженили.

– Я сейчас ставлю эксперименты по женской психологии.

– Единственный психологической эксперимент с участием женщины – это брак. Иначе женскую психологию не понять. Брак – вот экспериментальная лаборатория по женской психологии.

– Но ведь это необратимо.

– Всякий настоящий эксперимент необратим. Кто ставить опыт, не сжигая мостов, тот не получит достоверный результат. Не верь хирургу, если он не ампутировал какой-нибудь орган самому себе, и психиатру, если он не чокнутый. В общем, интересуешься психологией – женись.

– Значит, холостяки…

– У холостяков никакой психологии нет, у них вместо нее метафизика, то есть нечто потустороннее по отношению к естественному и физическому.

– А это как?

– А это как с тобой.

– Я впадаю в метафизику? Виктор, дорогой мой, я не просто не нахожусь по ту сторону естественного, я и до него-то самого еще не добрался.

– Это одно и то же.

– Как?

– По ту сторону естественного лежит то же самое, что по эту. Быть по ту сторону пространства означает то же самое, что быть по эту сторону. Вот у нас линия. – Виктор начертил ее на бумаге. – Если продолжать ее в обе стороны до бесконечности, концы ее пересекутся где-то в бесконечности, где все взаимосвязано. Любая прямая – это кривая, отрезок окружности с бесконечным радиусом. Замыкается она в бесконечности. Значит, это одно и тоже – быть по ту или по эту сторону естественного. Прояснилось?

– Нет, не прояснилось. Темно.

– Ну, раз темно, так женись.

– Меня обуревают сомнения!

– Тем лучше, мой маленький Гамлет, тем лучше. Ты сомневаешься, значит, мыслишь. Ты мыслишь, значит, существуешь.

– Да, сомневаться и значит мыслить.

– А мыслить значит сомневаться. Вера, знание и воображение сомнений не предполагают. Сомнение для них даже губительно. А вот мыслить, не сомневаясь, невозможно. Веру и знание, которые неподвижны, непоколебимы и мертвы, сомнение превращает в мысль, которая динамична, изменчива и жива.

– А воображение?

– Оно допускает долю сомнений. Я сомневаюсь, когда заставляю героев своего рамана действовать или говорить определенным образом. А потом сомневаюсь, хорошо ли вышло, не нарушает ли тот или иной поступок логики характеров. Но это преодолимо. Да, воображение – род мысли, и сомнение с ним совместимо.

Пока Аугусто и Виктор вели свою раманную беседу, я, автор рамана, который ты, читатель, сейчас держишь в руках, таинственно усмехался, глядя, как герои моего рамана защищают меня и находят оправдания моим приемам. Я говорил себе: «Бедные, им невдомек, что они просто ищут оправдание тому, как я с ним поступаю. Когда человек ищет оправдание себе, он оправдывает Бога. А для этих несчастных раманных чудаков я бог и есть».

XXVI

Аугусто отправился к Эухении, намереваясь поставить психологический эксперимент, последний и решающий, хотя очень боялся быть отвергнутым. Они столкнулись на лестнице: она спускалась к выходу, а он поднимался ей навстречу.

– Вы к нам, дон Аугусто?

– К вам. Но раз вы уходите, зайду в другой раз.

– Зачем же? Дядя дома.

– Мне надо поговорить с вами, а не с дядей. Перенесем разговор на другой раз.

– Нет, давайте вернемся. Не стоит откладывать.

– Но если ваш дядя дома…

– Так он же анархист! Мы его не позовем.

И она увела Аугусто наверх. Бедный, он воображал себя естествоиспытателем, а в итоге ощутил себя подопытной лягушкой.

В гостиной они оказались наедине. Эухения спросила, даже не сняв шляпы и плаща:

– Что же вы мне хотели сказать?

– Ну, дело в том… – забормотал Аугусто. – Дело в том…

– Да в чем?

– Я не могу успокоиться, Эухения, я сто раз мысленно возвращался к нашему прошлому разговору и не могу смириться с его итогом, несмотря ни на что. Нет, решительно не могу с этим смириться!

– С чем именно?

– А вот с тем самым, Эухения!

– С чем?

– С тем, что мы будем всего лишь друзьями.

– А вам мало быть всего лишь друзьями, дон Аугусто? Вам хочется, чтобы мы ими не были?

– Нет, Эухения, вовсе не этого мне хочется.

– А чего?

– Ради бога, не мучайте меня.

– Вы сами себя мучаете.

– Я не могу смириться!

– Чего же вы хотите?

– Чтобы мы стали мужем и женой!

– Ну хватит. Прошлое миновало.

– Чтобы миновать, надо сперва начаться.

– Вы же мне обещали…

– Я не соображал, что несу.

– А та… Росарио?

– Эухения, умоляю, не напоминай! Забудь о Росарио!

Тогда она сняла шляпку, бросила ее на столик, села сама и сказала, неторопливо и почти торжественно:

– Хорошо, Аугусто. В конечном счете, ты всего лишь мужчина. Ты считаешь, что слово держать необязательно. Тогда и я, всего лишь женщина, держать его не буду. Заодно спасу тебя от Росарио и ей подобных охотниц. Чего не смогли сделать ни благодарность за бескорыстную щедрость, ни отчаяние от расставания с Маурисио – я тебе душу открываю, как видишь, – то смогло сделать сострадание. Да, Аугусто, мне тебя очень-очень жаль!

С этими словами она легонько коснулась его коленки правой рукой.

– Эухения! – Он раскрыл ей объятия, однако она увернулась.

– Поосторожней!

– Но ведь в прошлый раз…

– Это совсем другое дело!

«Похоже, лягушка тут я», – подумал экспериментатор от психологии.

– Да, – продолжала Эухения, – другу еще можно позволить некоторые вольности, только не… жениху!

– Я не понимаю.

– Объясню, когда поженимся, Аугусто. А пока держи себя в руках, ладно?

«Ну вот и все», – подумал Аугусто, ощутив себя настоящей подопытной лягушкой.

– Надо позвать дядю, – сказала Эухения, вставая.

– Зачем?

– Как зачем? Сообщить ему, что мы женимся!

– Правильно, – понуро отозвался Аугусто.

Минуту спустя она вернулась, сопровождаемая доном Фермином.

– Дядюшка, – сказала Эухения, – послушайте. Вот перед вами дон Аугусто Перес. Он попросил моей руки, и я приняла его предложение.

– Замечательно, великолепно! – вскричал дон Фермин. – Иди сюда, дочка, дай обниму тебя! Замечательно!

– Вас так восхитило наше решение пожениться?

– Нет! Меня восхитило, удивило, покорило то, что вы решили все сами, без посредников… Да здравствует анархия! Как жаль, что вам нельзя будет заключить брак без того, чтобы обратиться к властям. Разумеется, в душе их презирая! Pro formula[10], только prо formula. Я уверен, что вы уже видите себя мужем и женой. На крайний случай я обвенчаю вас сам, именем бога анархии! Этого достаточно. Замечательно! Замечательно! Дон Аугусто, с этого момент наш дом – ваш дом.

– С этого момента?

– Да, верно, здесь всегда вас принимали как родного. Мой дом… Мой? Дом, где я живу, всегда был вашим, как и всех моих братьев, но с этого момента… Понимаете?

– Да, дядя, он понимает.

Тут в дверь позвонили, и Эухения воскликнула:

– Тетя!

Не успев войти в гостиную, тетя воскликнула:

– Сладилось? Я так и знала!

Аугусто подумал: «Лягушка. Ну чем не лягушка. Попался, как и все остальные».

– Вы останетесь на обед, разумеется, надо же отметить… – начала донья Эрмелинда.

– Придется отобедать, – обреченно квакнула лягушка.

XXVII

У Аугусто началась новая жизнь. Почти все время он проводил в доме невесты, изучая не столько психологию, сколько эстетику.

А что же Росарио? Росарио больше не появлялась. Выглаженное белье в следующий раз принесла незнакомая женщина. Он не посмел спросить, куда делась Росарио. Зачем спрашивать? Он и сам догадывался. Ее презрение – а что это еще могло быть? – было ему хорошо знакомо, совершенно не обидно и даже где-то приятно. Он свое возьмет, но с Эухенией. Та, разумеется, по-прежнему твердила: «Успокойся, отпусти меня!» В этом вопросе она была неумолима.

Эухения держала его впроголодь – смотреть можно, прикасаться нельзя, – разжигая в нем желание. Как-то раз он сказал:

– Мне так хочется сочинить стихи о твоих глазах!

Она ответила:

– Сочини.

– Но для этого, – добавил он, – мне нужно, чтобы ты сыграла мне на пианино. Твоя игра меня вдохновляет.

– Ты же знаешь, Аугусто, я не садилась за пианино с тех самых пор, как бросила уроки благодаря твоей щедрости. Терпеть его не могу. Сущее мучение это было!

– Все равно, Эухения. Сыграй ради стихов.

– Ладно, только в последний раз!

Эухения села за пианино, и под ее аккомпанемент Аугусто сочинил стихи:

Моя душа блуждала, мне сказали, В небесных высях, в облачных туманах. Безжизненное тело одиноко Покоилось на ласковой земле. Предназначались, чтоб идти бок о бок, Но жили в нескончаемой разлуке. Душа и тело, плоть и дух крылатый, Они стремились к встрече наугад. О Эухения, глаза твои сверкнули Нездешним светом, душу в горней выси Окликнули и вызвали на землю, Где зыбь сомнений нас тревожит вечно, Соединились дух и тело – это Миг моего рождения и есть! Твой жаркий взгляд пронзил мне душу с телом, Скрепив их воедино, Эухения! И кровь моя вскипела от желаний, И плоть, и кровь идеи обрели. Но если свет очей твоих погаснет, Душа опять, опять покинет тело. Я уплыву к туманностям небесным, К далеким звездам, в первозданный мрак.

– Ну как, нравится? – спросил Аугусто, прочитав стихи вслух.

– Как моя хромая игра на пианино. А вот «мне сказали»…

– Я хотел слегка сбавить пафос.

– «О Эухения» звучит пафосно.

– Твое имя звучит пафосно?

– В стихах – конечно. Вообще все это кажется мне таким…

– Таким раманическим.

– Что это значит?

– Ничего. Наша с Виктором шутка.

– Послушай, Аугусто, после нашей свадьбы я у себя дома шуток не потерплю. И собак тоже. Подумай заранее, куда пристроить Орфея.

– Эухения, бога ради, ведь ты знаешь, как я нашел этого несчастного пса! К тому же он мой верный слушатель. Я излагаю ему свои монологи!

– Когда мы поженимся, в моем доме монологов не будет. Собака тоже ни к чему…

– Прошу тебя, Эухения, хотя бы пока у нас не появится ребенок!

– Если появится.

– Конечно, если появится. А если нет, то чем мешает собака? Верно говорят, будь у собаки деньги, она была бы лучшим другом человека.

– Нет уж, будь у нее деньги, она бы другом человека не была, уверена на все сто. Потому она и друг, что денег нету.

На следующий день Эухения сказала Аугусто:

– Послушай, мне надо с тобой поговорить об одном серьезном деле. Я заранее извиняюсь, если мои слова тебя…

– Да говори же, Эухения, говори!

– Ты знаешь, что у меня был жених…

– Маурисио.

– Но не знаешь, почему я дала ему отставку.

– И знать не желаю.

– Это делает тебе честь. Так вот, мне пришлось дать отставку этому бесстыдному бездельнику, но он…

– Он все еще не дает тебе проходу?

– Да!

– Ну попадись он мне…

– Да нет, тут другое. У него совсем не те намерения.

– А какие?!

– Успокойся, Аугусто, успокойся. Бедолага Маурисио не кусается, он только лаять умеет.

– Тогда последуй арабской поговорке: «Если останавливаться перед каждым лающим псом, никогда не доберешься до конца пути». Не стоит кидать в него камни. Просто не обращай внимания.

– Думаю, есть способ понадежней.

– Какой?

– Носить в кармане хлебные корки и кидать их лающим псам. Ведь те лают с голоду.

– Не понял.

– Маурисио хочет, чтобы ты подыскал ему место. Говорит, что тогда отстанет от меня. А если нет, то…

– То что?

– Угрожает испортить мне репутацию.

– Вот скотина!

– Не волнуйся. Мне думается, лучше всего подыскать ему хлебное место где-нибудь подальше отсюда, и он исчезнет. К тому же я до сих пор ему немного сочувствую.

– Может, ты и права. Наверное, я смогу это устроить. Поговорю завтра с одним приятелем. Мы подыщем ему место.

И он действительно подобрал для Маурисио должность и договорился, чтобы тот получил назначение подальше.

XXVIII

Когда в одно прекрасное утро Лидувина доложила Аугусто, что его ждет какой-то молодой человек, он скривился: это был Маурисио. Аугусто выставил бы его без всяких разговоров, но этот человек еще недавно был женихом Эухении и, может статься, она еще не совсем остыла к нему. Маурисио наверняка знал о невесте Эухении много такого, чего и Аугусто не знает. В общем, им было о чем поговорить.

– Сеньор, – кротко начал Маурисио, – я пришел, чтобы выразить вам свою благодарность за ту неоценимую услугу, которую вы оказали мне по просьбе Эухении.

– Не стоит благодарности, сеньор, и я надеюсь, впредь вы не будете беспокоить мою невесту.

– Но я не причинял ей никакого беспокойства!

– Мне известно, что причиняли.

– С тех пор как она меня отвергла (и правильно, между нами, я не гожусь ей в мужья), я пытался развеять свое горе и уважал выбор вашей невесты. Если она сказала вам иное…

– Я настоятельно прошу вас не упоминать мою будущую супругу и обойтись без лживых намеков. Утешайтесь чем хотите, а нас оставьте в покое.

– Вы правы. Еще раз выражаю вам обоим благодарность за должность, которую вы мне подыскали. Я уезжаю на службу и буду там утешаться, чем хочу. Кстати, со мной поедет одна девушка…

– А что мне до того, сеньор?

– Думаю, вы ее знаете.

– Шутить изволите?

– Вовсе нет. Это некая Росарио, прачка. Обычно она приносила вам выстиранное белье.

Аугусто побледнел. «Неужели он все знает?» Это смутило его даже больше, чем давние подозрения насчет Эухении. Впрочем, он быстро справился с собой и воскликнул:

– Для чего вы мне это говорите?

Маурисио пропустил его слова мимо ушей.

– Мне кажется, – продолжал он, – что двое отвергнутых вправе утешать друг друга.

– К чему вы это?

У Аугусто мелькнула мысль, а не придушить ли Маурисио на том самом месте, где развернулась их последняя сцена с Росарио.

– Не волнуйтесь вы так, дон Аугусто! Я ничего особенного сказать не хотел. Она… та, чье имя вы мне запретили упоминать, отвергла меня, а я повстречал эту бедную девочку, отвергнутую другим, вот и…

Аугусто вышел из себя. Он побелел, затем вспыхнул как мак, вскочил, схватил обеими руками Маурисио и, не думая, швырнул того на диван, словно собираясь задушить. Лежа на диване, Маурисио хладнокровно сказал:

– Взгляните мне в глаза, дон Аугусто, вы таким маленьким в них отражаетесь…

Бедняга Аугусто чуть сквозь землю не провалился. В глазах помутилось. Он уронил руки, подумал: «Я сплю?» А Маурисио уже поднялся и стоял напротив, саркастически ухмыляясь.

– Ничего страшного, дон Аугусто, ничего страшного! Простите. И что на меня нашло? Я сам не знал, что делаю. Но спасибо вам, огромное спасибо! Я благодарен вам и… и ей. Прощайте!

Как только за Маурисио захлопнулась дверь, Аугусто вызвал Лидувину.

– Лидувина, кто ко мне приходил?

– Какой-то молодой человек.

– Как он выглядит?

– Вы хотите, чтобы я вам описала?

– Нет, серьезно. Ко мне действительно кто-то приходил?

– Хозяин!

– Нет, вы мне поклянитесь, что здесь был молодой человек. Высокий, светловолосый, верно? Усатый, горбоносый, скорее плотного сложения, чем худощавого. Он приходил?

– Как вы себя чувствуете, дон Аугусто?

– Это был не сон?

– Не мог же он нам обоим присниться.

– Нет, двое не могут видеть один сон на двоих. Если видели, значит, явь.

– Тогда не переживайте. Был здесь такой человек.

– Что он сказал, когда уходил?

– Мне – ничего. Я и не видела, как он ушел.

– А тебе, Лидувина, известно, кто он?

– Да. Это бывший жених…

– Верно. А теперь он чей?

– Ну откуда мне знать?

– Вы, женщины, много такого знаете, чему никогда не учились.

– И наоборот, никак не можем выучить то, чему нас учат.

– Лидувина, ты честно не знаешь, за кем теперь увивается этот… субъект?

– Нет, хотя догадываюсь.

– Догадываешься?

– Ну не просто же так вы об этом спрашиваете.

– Хорошо. Позови Доминго.

– Зачем?

– Хочу узнать, во сне я или наяву. И правда ли это ты, его жена Лидувина и…

– Не спит ли сам Доминго? У меня есть идея поинтересней.

– Какая?

– Позовите Орфея.

– Ты права. Он-то точно бодрствует!

Лидувина вышла, и вскоре в комнату вбежал щенок.

– Иди ко мне, Орфей, – подозвал его Аугусто, – иди сюда! Бедненький! Как мало времени тебе осталось жить со мной! Она против собак в доме. Куда мне тебя пристроить? Что мне с тобой делать? Как ты без меня? Ты и умереть можешь, я знаю. Только собака может умереть, оставшись без хозяина. А я был тебе больше, чем хозяин – отец, божество! Она не желает держать тебя в доме, гонит тебя! Ты, символ верности, будешь ей помехой? Как это понимать? А вдруг собака способна угадывать потайные мысли людей, с которыми живет, просто сказать не может? А мне надо жениться, женитьба – мой единственный выход. Если я не женюсь, то так и буду всю жизнь блуждать во сне. В то время, как мне нужно проснуться… Ты почему так на меня смотришь, Орфей? Словно плачешь без слез. Сказать что-то хочешь? Вижу, немота тебе в тягость. Зря я решил, что ты не видишь снов! Конечно, видишь, Орфей! Разве люди стали бы людьми без собак, кошек, лошадей, коров, овец и других животных, особенно домашних, волокущих на своем горбу все животные тяготы этой жизни? Разве развили бы мы в себе человечность без них? Не приручи мы лошадь, например? Да, человеческая цивилизация обязана своим существованием вам. И еще женщинам. Но, может, женщина – тоже домашнее животное? И без женщин – был бы мужчина человеком? Ах, Орфей, скоро явится женщина и прогонит тебя прочь!

Он прижал Орфея к груди, а пес, который и впрямь будто бы плакал, лизнул его в подбородок.

XXIX

К свадьбе все было готово. Аугусто думал отпраздновать ее скромно, без посторонних, но его невеста, судя по всему, мечтала о шумном торжестве.

Чем ближе подходил назначенный день, тем более пылко добивался жених своих маленьких привилегий, требуя ему довериться. Эухения, напротив, вела себя все строже и строже.

– Но ведь через пару дней мы уже будем принадлежать друг другу душой и телом, Эухения!

– Именно! Именно поэтому сейчас нужно проявить уважение.

– Уважение… Уважение – это когда нет любви.

– Так только ты думаешь. Остынь уже, наконец.

Иногда Аугусто чудилось в ней что-то странное – неискренность? Порой она избегала его взгляда. Тут ему и вспомнилась мама, бедная мама, от всей души желавшая, чтобы сын был счастлив в браке. Но еще больше уязвляли его в преддверии свадьбы слова Маурисио, что тот увезет Росарио. Аугусто бешено ревновал и изводился, что упустил момент, что выставил себя дураком перед этой девчонкой. «Теперь они вместе надо мной потешаются, причем ему вдвойне весело: он же увозит от меня Росарио». Иногда Аугусто так и подмывало разорвать узы помолвки и отвоевать Росарио.

– А что стало с той прачкой, с Росарио? – полюбопытствовала Эухения за пару дней до свадебного торжества.

– Ну зачем ты о ней теперь вспомнила?

– Если неприятно, не буду!

– Нет, просто…

– Просто однажды у нас из-за нее скомкалось свидание. Ты больше ничего о ней не слышал?

Она пристально взглянула на него.

– Нет, ничего.

– Кто завоевывает ее сердце или уже завоевал?

Она отвернулась от Аугусто и стала смотреть вдаль, куда-то в пространство.

Жениха кольнуло странное предчувствие. «Ей, наверное, что-то известно», – сказал он себе. И спросил вслух:

– Ты что-нибудь знаешь?

– Я? – ответила она притворно-безразличным тоном.

Тайна на миг их разделила.

– Надеюсь, ты ее забыл…

– Почему ты так настойчиво интересуешься?

– Не знаю. Переменим тему. Скажи, что чувствует мужчина, когда другой увозит женщину, которую тот пытался завоевать?

Аугусто кровь в голову бросилась. Потянуло выскочить из дома, побежать на поиски Росарио, вернуть ее и продемонстрировать Эухении: «Вот она! Моя, а не этого твоего… Маурисио».

До свадьбы оставалось дня три. Аугусто вышел из дома невесты с тяжелым сердцем. Заснул он в ту ночь с трудом, а наутро, едва он открыл глаза, к нему постучалась Лидувина.

– Вам тут письмо принесли, хозяин. По-моему, от сеньориты Эухении.

– Письмо? От нее?.. Оставь здесь и ступай.

Лидувина вышла. Странная тревога пробежала ознобом по спине Аугусто. Вспомнилась Росарио, потом Маурисио… Письмо вскрывать не хотелось, он с ужасом смотрел на конверт. Наконец Аугусто встал, умылся, оделся, велел подать завтрак, поел. «Нет, сейчас я его читать не буду». Он вышел из дому, отправился в первую попавшуюся церковь и там, присоседившись к нескольким прихожанам, слушающим мессу, вскрыл письмо. «Здесь мне волей-неволей придется сохранять спокойствие, – сказал он себе, – как же тяжко на сердце!»

Письмо гласило:

Уважаемый Аугусто!

Когда ты прочтешь эти строки, я уже буду на пути туда, где Маурисио получил должность благодаря твоему великодушию, которое также вернуло мне дом и доход с него. В сумме с жалованьем Маурисио это позволит нам жить безбедно. Я не прошу у тебя прощения, ибо после такого у тебя, конечно, не останется сомнений, что ни я не могла дать тебе счастья, ни, разумеется, ты мне. Когда буря уляжется, я напишу тебе, почему так поступила. Маурисио предлагал мне сбежать сразу после венчания, прямо в день свадьбы. Но план его было сложноват и, полагаю, излишне жесток. Как я однажды тебе сказала, надеюсь, мы останемся друзьями. Твой друг,

Эухения Доминго дель Арко.

Р. S. Росарио с нами не едет. Она остается тебе в утешение.

Аугусто тяжело сел на скамью. Он был уничтожен. Затем он стал на колени и принялся молиться.

Ему казалось, что из церкви он вышел совершенно спокойным. На самом деле стыд придавил остальные чувства. Он отправился к дому Эухении, где нашел ее дядю с тетей, совершенно потрясенных. Племянница поставила их письмом перед фактом и не явилась ночевать. Парочка уехала вечерним поездом, сразу после последнего свидания Аугусто с невестой.

– И что нам теперь делать? – проговорила донья Эрмелинда.

– Терпеть, сеньора, – ответил Аугусто, – что же еще.

– Это подло! – воскликнул дон Фермин. – За такие поступки следует мстить.

– И это говорите вы, дон Фермин, анархист?

– При чем тут анархизм? Нельзя так обманывать мужчин.

– А своего она и не обманывала, – безучастно ответил Аугусто, испугавшись равнодушия в собственном голосе.

– Еще обманет, не сомневайтесь!

Аугусто ощутил злую радость при мысли о том, что Эухения в итоге обманет и Маурисио. «Обманет, но уже не со мной», – произнес он едва слышно.

– Мне жаль, что все так сложилось, и еще больше жаль, что у вас такая племянница, но мне пора.

– Надеюсь, вы понимаете, дон Аугусто, что нам…

– Да, я понимаю, тем не менее…

Пора и честь знать. Перебросившись еще парой слов, Аугусто ушел.

Его испугала собственная реакция, точнее, ее отсутствие. Полное безучастие, с которым – пусть только с виду – он встретил эту внезапную наглую выходку, заставило его усомниться в собственном существовании. «Будь я настоящим человеком, как все, – думал он, – будь я человек с характером, или даже простым человеком, разве мог бы я сохранить спокойствие после такой пощечины?» Он принялся машинально ощупывать себя и даже щипать, чтобы проверить, больно ли ему.

Тут о его штанину кто-то потерся. Это Орфей выскочил навстречу хозяину, чтобы его утешить. Аугусто, как ни странно, ужасно обрадовался щенку, подхватил его на руки и сказал:

– Радуйся, Орфейчик, радуйся! Давай радоваться вместе! Никто тебя не выгонит из моего дома, будем неразлучны, проживем вместе всю жизнь и умрем в один день. Нет худа без добра, даже если добро едва видать на фоне худа, ну и наоборот тоже. Ты мне предан, Орфей! Ты верный друг! Я понимаю, иногда ты будешь убегать на поиски подруги, однако не бросишь меня насовсем. Послушай, чтобы ты не сбегал, я заведу тебе подружку, да, я принесу домой еще одну собаку. А то я не знаю – ты выбежал мне навстречу, чтобы утешить меня, или просто возвращался со свидания? Так или иначе, ты мне верен, и никто не выгонит тебя из моего дома, не разлучит нас.

В доме на Аугусто навалилось одиночество. В душе, недавно казавшейся спокойной, бушевала буря, где перемешались тоска, горечь, ревность, гнев, страх, ненависть, любовь, сожаление, презрение и поверх всего этого – чудовищный стыд и нестерпимая ясность: он смешон.

– Она меня убила! – сообщил Аугусто Лидувине.

– Кто?

– Она.

И Аугусто заперся у себя в комнате. В голове всплыл образ Росарио – она тоже посмеялась над ним. Он вспомнил маму, упал лицом в подушку, прикусив ее зубами. Слова не шли, мысленный монолог остановился, душа застыла. Аугусто заплакал; он плакал долго, и в этом тихом плаче растворялись его мысли.

XXX

Когда пришел Виктор, Аугусто сидел в углу дивана и смотрел себе под ноги.

– Что с тобой? – спросил Виктор, тронув друга за плечо.

– И ты еще спрашиваешь? Тебе не сказали, что у меня стряслось?

– Сказали. Мне известна внешняя сторона событий, то есть – что сделала она. А вот что происходит у тебя внутри, я не знаю. Не знаю, почему ты так сидишь.

– Не могу поверить…

– Тебя покинула любовь, какая-то из множества? На какую букву алфавита?

– Не время для шуток.

– Наоборот, самое время!

– Не любовь меня терзает, а злая насмешка. Они надо мной посмеялись, выставили полным идиотом, словно хотели сказать, что меня… не существует.

– Ну и замечательно!

– Виктор, брось свои шутки.

– Почему же? Милый мой естествоиспытатель, ты хотел сделать ее подопытной лягушкой, а она превратила в лягушку тебя. Ну так прыг в болото – будешь там жить и квакать.

– Я тебя прошу…

– Перестать острить? А я не перестану! Когда же шутить, как не в таких ситуациях?

– У меня просто ум за разум заходит.

– Так и надо. Надо, чтобы все перемешалось: сон и явь, вымысел и реальность, правда и ложь. Смешать и взболтать в сплошной туман. Если шутка не сбивает с толку, грош ей цена. Ребенок смеется над трагедией, а старик плачет над комедией. Ты задумал превратить ее в лягушку, а она превратила в лягушку тебя. Ну и ладно. Побудь собственным подопытным.

– Что ты имеешь в виду?

– Поставь на себе эксперимент.

– Покончить с собой, что ли?

– Не буду склонять тебя ни к какому решению. Они все равнозначны.

– Или отыскать эту парочку и убить обоих?

– Убийство ради убийства – нонсенс, хотя и лучший способ освободиться от гложущей душу ненависти. Бывало, преступник успокаивался и даже проникался сочувствием к своей жертве, едва выместив на ней злобу. Дурной поступок – вот освобождение от дурных мыслей. Именно поэтому закон рождает преступление.

– А мне-то что делать?

– Слыхал о законе джунглей: либо ты сожрешь, либо тебя?

– Либо ты в дураках, либо другие. Понятно.

– Есть и третий путь. Сделать дураком самого себя, сожрать самого себя. Так и поступи! Пожирающий наслаждается, но боится, что наслаждению придет конец, и его обуревает пессимизм. Пожираемый страдает, но надеется освободиться от страданий, и его тоже одолевает пессимизм. Пожри себя сам, наслаждение перемешается со страданием, они друг друга аннигилируют, и ты достигнешь полного душевного равновесия, атараксии. Займешься чистым самосозерцанием.

– Ну и идеи у тебя… Ты ли это, Виктор?

– Да, Аугусто, я!

– Прежде ты рассуждал не так замысловато.

– Тогда я еще не был отцом.

– А теперь…

– У любого человека, если он не безумец и не дурак, отцовство пробуждает ужаснейшее чувство: ответственность! Я передам сыну бессмертное наследие человечества. От таких возвышенных размышлений можно умом тронуться, и если большинство отцов сохраняют здравый смысл, так это лишь по глупости или… отсутствию отцовства. Радуйся, Аугусто, что бегство Эухении спасло тебя от прелестей отцовства. Я тебе советовал жениться, а не стать отцом. Брак – психологический эксперимент, а отцовство… патологический, скорее.

– Так ведь я уже стал отцом, Виктор!

– Когда это? Чьим?

– Своим собственным. Так состоялось мое подлинное рождение – на страдания и смерть.

– Второе, истинное рождение – это рождение через страдание, через осознание того, что смерть – это процесс, и мы умираем постоянно. Но если ты – свой собственный отец, то ты и свой собственной сын.

– Поверить не могу, Виктор, просто поверить не могу, что в своем состоянии, после того, что она со мной сделала, я еще в силах выслушивать твое словоблудие, твои парадоксальные остроты, макабрические шуточки. А самое ужасное…

– Что?

– Что меня они веселят! Зло на себя берет.

– Все на свете – комедия, Аугусто. Мы разыгрываем ее сами для себя на сцене собственного сознания, наш строгий ценитель – совесть, а мы разом и актеры, и зрители. В трагической сцене мы воображаем себе горе, и нас режет фальшью внезапное желание рассмеяться. А ведь именно в таких эпизодах нас разбирает смех. Комедия горя!

– А если эта комедия кончится самоубийством?

– Тогда это комедия самоубийства!

– Но умирают взаправду!

– И это тоже комедия.

– А где же истинная реальность, которую мы проживаем?

– А кто тебе сказал, что комедия не может быть истинной и переживаться реально?

– Что ты имеешь в виду?

– Что все едино и самотождественно. Надо устроить путаницу, Аугусто, путаницу, а иначе запутаешься сам.

– В своей путанице тоже можно запутаться.

– Допускаю.

– И что тогда делать?

– Как обычно: трепаться, шутить, играть идеями и словами… наслаждаться моментом!

– Вот они точно сейчас наслаждаются моментом!

– Ты тоже! Ты ведь никогда не был себе так интересен, как сейчас. Пока какая-нибудь часть тела не заболит, ты ее не ощущаешь.

– Да, но делать-то мне что?!

– Делать… делать… делать!.. Ты вообразил себя героем пьесы или романа. Давай довольствоваться тем, что мы герои… рамана. Делать, делать, делать! Разговоры кажутся тебе бездеятельностью? У тебя мания действия, мания пантомимы. Считается, что в пьесе много действий, когда актеры скачут по сцене, машут руками, устраивают поединки и так далее. Пантомима! Пантомима! В противном случае сразу замечание: «Слишком много разговоров!» Как будто говорить не равно действовать. Вначале было Слово, из Слова возникло все. Если бы сейчас какой-нибудь… раманист спрятался за шкафом, записал наши речи, а потом издал подслушанное, читатели, скорее всего, сказали бы: «Там ничего не происходит». Однако…

– Ох, Виктор, они бы так не сказали, если бы видели, что творится у меня в душе!

– В душе? Твоей, моей? У нас души нет. Они скажут так, только если заглянут в собственную читательскую душу. Душа персонажа пьесы, романа или рамана содержит лишь то, что в нее вложил…

– Автор.

– Нет, читатель!

– Говорю тебя, Виктор…

– Не говори, а пожирай самого себя, для надежности.

– Я и пожираю. В начале своей жизни я был точно фантом воображения, призрак. Годами бродил в тумане, сомневаясь в собственной реальности, воображая, что меня придумал какой-то таинственный гений – себе на радость или чтобы посмешить судьбу. Но теперь, после того, как со мной обошлись, после этой злой насмешки, я себя чувствую, сознаю и не сомневаюсь в своей реальности.

– Комедия! Комедия! Комедия!

– Почему?

– Потому что в комедии актер, играющий короля, воображает себя королем.

– Что ты мне посоветуешь?

– Развлекаться. К тому же я тебе говорил: если бы какой-то раманист подслушал наши разговоры и издал их, то читатели его рамана непременно усомнились бы в собственной реальности и, в свою очередь, подумали бы – а вдруг и мы только персонажи рамана?

– А зачем ему это?

– Освободиться.

– Верно, я слыхал, что искусство имеет власть освобождать, заставляя человека ненадолго забыть о собственном существовании. Так иные глотают книги, чтобы забыться, отвлечься от своих бед.

– Нет, искусство освобождает иначе: заставляя человека усомниться в собственном существовании.

– Что значит «существовать»?

– Вот, ты уже пошел на поправку. Начал пожирать себя. Твой вопрос тому подтверждение. Быть или не быть, как сказал Гамлет, один из тех, кто выдумал Шекспира.

– Знаешь, Виктор, мне это «быть или не быть» всегда отдавало пустым пафосом.

– Чем изречение глубже, тем меньше в нем содержания. Самый глубокий колодец не имеет дна. Что ты считаешь величайшей истиной?

– Например, утверждение Декарта: «Мыслю, следовательно, существую».

– Между тем главная истина вот: «А равняется А».

– Но она ничего нам не сообщает!

– Потому это и величайшая истина. А ты уверен, что это пустое изречение Декарта нельзя оспорить?

– Ну знаешь!

– Это точно сказал Декарт?

– Конечно.

– Извини. Декарт – всего лишь исторический персонаж, выдумка. Значит, он и не существовал, и не мыслил.

– А кто же тогда произнес это изречение?

– Никто не произносил. Само озвучилось.

– Значит, сама мысль мыслит и существует?

– Ну разумеется! Существовать – значит мыслить, а кто не мыслит – не существует.

– Понял.

– Посему, Аугусто, кончай думать. А если все же начнешь…

– Что?

– Пожри себя сам!

– Советуешь совершить самоубийство?

– На твой выбор. Ну, прощай!

И Виктор ушел, оставив Аугусто в смятении.

XXXI

Мало-помалу душевная буря утихла. Настал мрачный штиль: обвинив во всех своих несчастьях себя самого, Аугусто принял решение покончить с собой. Но прежде чем претворить в жизнь роковое решение, он ухватился за соломинку: придумал посоветоваться со мной, автором этой повести.

Он недавно как раз прочитал одно мое эссе, где я упомянул самоубийство. Вероятно, эссе произвело на него такое глубокое впечатление, что он захотел познакомиться и побеседовать со мной, прежде чем умереть. И потому Аугусто приехал в Саламанку, где я живу уже более двадцати лет.

Когда мне доложили о нем, я с таинственной улыбкой приказал проводить гостя в кабинет. Аугусто вошел, точно призрак, и взглянул на мой портрет маслом, висящий над книжными полками. Я предложил ему присесть, и он сел напротив.

Аугусто завел речь о моих литературных и отчасти философских трудах. Оказалось, они ему неплохо знакомы, что, разумеется, польстило моему самолюбию. Затем он принялся вещать о своих бедах, но я прервал его, сказав не тратить попусту время. Ведь о превратностях его судьбы мне известно столько же, сколько ему самому. В доказательство я озвучил парочку сугубо личных деталей его биографии, которыми он ни с кем не делился. Аугусто уставился на меня как на василиска, с искренним ужасом.

– Быть этого не может! – повторял он, побелев и переменившись в лице. – Не может такого быть! Если бы я сам не видел вас, ни за что бы не поверил. Это сон или явь?

– Ни то, ни другое, – отозвался я.

– Не понимаю, не понимаю! Если вам известно обо мне все, что знаю я сам, быть может, вы и цель моего визита угадаете?

– Угадаю. Ты, – я произнес это как можно более властным голосом, – ты пал духом от своих горестей и стал лелеять противоестественную мысль о самоубийстве. Однако прежде чем решиться, ты явился ко мне за советом, потому что читал мое эссе и заинтересовался одной высказанной в нем мыслью.

Бедняга смотрел на меня диким взглядом. Его била дрожь, как отравленного ртутью. Он приподнялся было с места – наверное, хотел убежать, – но не смог. Он уже был над собой не властен.

– Замри! – приказал я.

– Но ведь я… я…

– Ты не сможешь совершить самоубийство, даже если захочешь.

– Почему? – вскричал Аугусто, осознав меру своего унижения.

– Проще простого. Что нужно, чтобы покончить с собой?

– Собраться с духом?

– Нет! Для начала нужно быть живым!

– Естественно!

– Ну, а ты разве живой?

– А какой, мертвый, по-вашему? – Он машинально пробежался руками по своему телу.

– Нет, разумеется! Я тебе уже говорил, что это не сон и не явь. А теперь скажу больше: ты не жив и не мертв.

– Ради бога, объясните, что все это значит! – отчаянно взмолился он. – Ведь с ума сойти можно от таких новостей.

– Будь по-твоему, дорогой Аугусто, – сказал я, смягчившись. – Объясню: ты не можешь убить себя, ибо не живешь. Ты не жив и не мертв, потому что тебя не существует.

– Что значит – меня не существует?!

– Просто ты, бедняга Аугусто, выдуман с ног до головы. Ты всего лишь плод воображения, моего и читателей повести о твоих злоключениях. Ты просто персонаж романа или рамана – называй как угодно. Теперь ты знаешь собственную тайну.

Услыхав такое, Аугусто некоторое время смотрел сквозь меня, а потом отвел глаза и взглянул на мой портрет над книжными полками. Щеки его снова порозовели, сбивчивое дыхание успокоилось. Он явно взял себя в руки. Подался вперед, оперся локтями на столик, стоявший между нами, и, подперев голову ладонями, медленно спросил, пряча усмешку в глазах:

– Послушайте, дон Мигель, а вдруг вы ошиблись? Вдруг все строго наоборот?

– Что именно наоборот? – встревожился я. Он обретал свободу воли.

– Может статься, любезный дон Мигель, что выдуманный персонаж – это не я, а вы. Это вы не существуете в реальности, это вы ни живы, ни мертвы. А вдруг вы нужны лишь затем, чтобы поведать миру мою историю?

– Ерунда какая! – возмутился я без особой уверенности.

– Да вы не волнуйтесь так, сеньор Унамуно, – сказал он. – Возьмите себя в руки. Вы ведь усомнились в моем существовании…

– Усомнился? – прервал я его рассуждения. – Да я на все сто уверен, что вне моего рамана тебя не существует!

– Тогда не обижайтесь, если я, в свою очередь, поставлю под сомнение ваше существование. Поразмыслим. Вы многократно писали, что что Дон Кихот и Санчо Панса куда реальнее своего создателя.

– Писал, но в переносном смысле…

– Не будем вдаваться в смысловые оттенки, сменим тему. Когда человек спит и видит сон, что реальней: он, сновидец или само сновидение?

– А если ему снится, что он существует?

– Тогда я задам вам вопрос, дон Мигель: человек существует как сновидец или как сновидение? Обратите внимание, вы стали со мной спорить. Тем самым вы признали, что я есть и не покорен вашей воле.

– Ничего подобного! – вспыхнул я. – Просто мне нужно спорить, без дискуссий мне жизнь не мила. А когда спорить не с кем, я спорю с воображаемым оппонентом. Мои монологи всегда диалоги.

– То есть и диалоги в ваших произведениях – тоже монологи?

– Возможно. Повторюсь, тебя без меня просто нет.

– А я намерен убедить вас, что это вас нет за пределами моего воображения и воображения других ваших персонажей, якобы выдуманных. Уверен, со мной согласятся и дон Авито Карраскаль, и великий дон Фульхенсио.

– Не упоминай этого…

– Хорошо, но и вы не оскорбляйте его. Что вы думаете о моем самоубийстве?

– Я повторюсь: тебя вне моего рамана не существует, поэтому ты не должен, да и не можешь поступать как тебе вздумается, если не будет на то моей воли. А я не велю тебе совершать самоубийство, и говорить тут не о чем. Больше мне нечего добавить.

– Воля, желание… Это так по-испански, дон Мигель. И так невежливо. Более того, даже если принять за правду вашу нелепую теорию о том, что я не существую, а вы существуете, что я – вымысел, порождение вашего романического или раманического воображения, я все равно не обязан исполнять ваши капризы и пожелания. Так называемые вымышленные персонажи наделены собственной внутренней логикой.

– Старо предание…

– Писатель или драматург не вольны творить со своими героями что угодно. У искусства есть свои законы: персонаж не должен поступать так, как ни один читатель от него не ждет…

– Персонаж романа – вероятно.

– Ну так!..

– А вот персонаж рамана…

– Бросьте. Ваши шутки оскорбительны. У меня есть собственный характер и образ действий. Вы меня таким создали, как вам кажется, или я сам по себе такой, как кажется мне, неважно. Внутренняя логика моего характера требует, чтобы я совершил самоубийство.

– Это ты так думаешь. Но ты неправ!

– Почему неправ? В чем? Объясните, где я неправ? Саморефлексия – крайне трудная дисциплина. Очень может быть, я ошибаюсь, и самоубийство вовсе не является логическим итогом моей несчастной жизни. Так докажите это! Трудно познавать самого себя, дон Мигель, но еще трудней – познавать…

– Кого? – спросил я.

Он взглянул на меня с усмешкой ироничной и загадочной.

– Трудно познать самого себя, но еще трудней автору познать персонажей, которых он придумал или вообразил, что придумал.

От дерзости Аугусто мне стало не по себе. Терпение мое было на исходе.

– Я настаиваю, – продолжал он, – пускай даже вы подарили мне жизнь, выдуманную мою жизнь, все равно вы не вправе своей волей, как вы это называете, помешать мне покончить с собой.

– Хватит с меня! Довольно! – Я хватил кулаком по столу. – Ни слова больше. Я устал от твоих дерзостей. Ты – мое собственное творение – вывел меня из себя. К тому же я не знаю, что с тобой делать. Поэтому мое решение таково: руки на себя ты не наложишь, я сам убью тебя. Ты умрешь со дня на день!

– Что? – Аугусто содрогнулся. – Вы дадите мне умереть? Сделаете так, чтобы я умер?

– Именно, я сделаю так, что ты умрешь!

– Нет! Никогда! Ничего у вас не выйдет! – закричал он.

– Ах вот как, – произнес я, разглядывая его со смесью гнева и сожаления. – Ты готов убить себя, – а мне убить тебя нельзя? Собирался лишить себя жизни, однако противишься моему намерению?

– Это совсем разные вещи!

– Да, я слышал подобные истории. К примеру, один человек ночью вышел на улицу с револьвером, собираясь застрелиться. На него напали грабители, он стал отстреливаться, одного убил, остальные сбежали. Когда он понял, что взял жизнь за жизнь, – передумал убивать себя.

– Тут все как раз понятно, – пожал плечами Аугусто. – Ему надо было кого-нибудь убить. Он и убил – зачем повторяться? Большинство самоубийц – несостоявшиеся убийцы. Себя убивают потому, что не хватает духу убить других.

– Я понял твою мысль. Выходит, если бы тебе хватило духу убить Эухению, Маурисио или обоих, о самоубийстве ты и не помышлял бы?

– Нет, отнюдь не их!

– А кого же?

– Вас! – отчеканил Аугусто, глядя мне прямо в глаза.

– Что?! – Я вскочил. – Тебя посетила идея убить меня?

– Сядьте. И успокойтесь. Не думаете же вы, дружище Мигель, что ни один вымышленный персонаж, как вы меня величаете, никогда прежде не убивал того, кто якобы вызвал его к жизни своим воображением?

– Вы забываетесь! – кипятился я, меряя шагами кабинет. – Вы перешли всякие границы! Такое бывает только…

– …в раманах, – не без сарказма закончил Аугусто.

– Все! Довольно! Терпение мое лопнуло! Ты приехал за советом, а сам сначала сомневаешься в моем существовании, потом оспариваешь мое право делать с тобой все, что мне заблагорассудится, иными словами – все, что пожелаю!

– А вот это слишком по-испански, дон Мигель!

– Опять… Дурень! Да, я испанец до мозга костей, испанец по рождению, по воспитанию, по языку и роду деятельности. Испанизм – моя религия. Небо, на которое я уповаю – вечная Испания в звездах, Господь мой – Господь-испанец нашего Дон Кихота. Мой Бог думает по-испански, и «Да будет свет!» он сказал на том же языке!

– И что с того? – перебил Аугусто мои рассуждения.

– А еще ты хочешь убить меня. Ты? Убить? Меня? Не хватало мне погибнуть от руки одного из собственных персонажей! Такое я терпеть не стану. В качестве наказания за дерзость и опасные, одиозные, анархические идеи, с которыми ты ко мне явился, я принимаю решение: ты умрешь. Печать, подпись. Умрешь, едва вернешься домой.

– Дон Мигель, ради бога! – взмолился Аугусто уже совсем другим тоном. От страха он побелел и задрожал.

– Бог тут вовсе ни при чем. Ты умрешь!

– Но я жить хочу, дон Мигель! Жить хочу, жить…

– А не ты ли собирался наложить на себя руки?

– Если дело в этом, то клянусь, сеньор Унамуно, что не отниму у себя жизнь, данную Богом или вами. Обещаю! Теперь, когда вы решили меня убить, я захотел жить, жить, жить!

– Так себе жизнь, – заметил я.

– Уж какая есть… Я хочу жить, несмотря на все муки, и пускай я вновь стану посмешищем для еще одной Эухении и еще одного Маурисио. Я хочу жить, жить хочу!

– Это уже невозможно.

– Я хочу жить… жить… и быть самим собой, самим собой.

– Ты ведь и не можешь по собственной воле стать кем-то другим.

– Хочу быть самим собой! Хочу жить! – В его голосе звенели слезы.

– Невозможно, не-воз-мож-но.

– Дон Мигель, послушайте меня. Ради вашей семьи и всего, что вам дорого… Вы ведь тоже однажды перестанете быть самим собой и умрете. – Он рухнул передо мной на колени и взмолился: – Дон Мигель! Бога ради! Я хочу жить, хочу быть самим собой!

– Это невозможно, бедный Аугусто. – Я поднял его на ноги. – Невозможно! Так написано в моей книге. Вердикт обжалованию не подлежит, больше ты жить не будешь. Я перестал понимать, что с тобой делать. Когда Господь не знает, что с нами делать, он обрывает нашу жизнь. К тому же ты собирался убить меня, это я не могу так оставить.

– Дон Мигель…

– Не суть. Я в своих словах уверен. Если я тебя не убью вскорости, боюсь, в конце концов ты убьешь меня самого.

– Мы могли бы прийти к согласию…

– Исключено, Аугусто, исключено. Твой час пробил. Текст написан, я от него не отступлю. Ты умрешь. Да и зачем тебе такая никчемная жизнь?

– Умоляю вас! Ради бога!

– Бог тут ни при чем. Уходи!

– Значит, вы отказываетесь? Отказываете мне в собственной личности? Вы не позволите мне выбраться из тумана, жить, видеть, слышать и ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы против? Значит, я так и умру вымышленным героем? Ну хорошо, любезный мой создатель. Вы тоже умрете. Да, вы тоже вернетесь в небытие, из которого явились. Вы перестанете сниться Богу! Вы умрете, хотя стремитесь жить, равно как и ваши читатели, все, все до единого! Вы ничем от меня не отличаетесь, вы такие же персонажи! Все, все, все умрут! Это говорю вам я, Аугусто Перес, вымышленный герой, как и вы. Ибо вы, создатель мой, есть раманическое существо, не говоря уж о ваших читателях. Как, собственно, и я, Аугусто Перес, ваша жертва.

– Жертва? – вскричал я.

– А кто же еще? Вы придумали меня затем, чтобы убить! Но умрете и вы. Сочинителя тоже кто-то сочинил, а выдумки не бессмертны. Вы умрете, дон Мигель! Вы и все, в чьих мыслях я живу. Раз так – смерть всем!

В могучем порыве воли к жизни, протеста против смерти Аугусто исчерпал свои силы. Я подтолкнул его, и он понуро двинулся к выходу, а в дверях внезапно пробежал руками по телу, будто усомнившись в собственной реальности.

У меня к глазам подкатили слезы.

XXXII

В ту же ночь Аугусто уехал из Саламанки, где состоялась наша встреча. Он уезжал, думая, что обречен, и нисколько не сомневался, что даже если он попытается с собой покончить, ему это не удастся. Приговоренный, он пытался оттянуть свое возвращение домой, но его тянула туда какая-то таинственная сила. Грустное вышло путешествие. В поезде Аугусто в прямом смысле считал минуты: одна, две, три… Все его злоключения, грустная греза о любви к Эухении и Росарио, весь этот фарс с несостоявшимся браком потускнели в памяти, а точнее – утонули в тумане. Он сидел на скамье, не чувствуя ни ее, ни собственного тела. «А вдруг меня действительно нет? – спрашивал он себя. – Может, прав тот господин, и я всего лишь выдумка, плод его воображения?»

Уж на что унылой и горькой была его жизнь в последние дни, еще горше оказалась мысль, что все это было сном, причем чужим. Моим. Небытие страшило сильнее горя. Жить в собственном сне – еще куда ни шло, но в чужом!..

«Почему, собственно, меня не должно быть? – думал Аугусто. – Почему? Допустим, этот господин меня и вправду сочинил, вообразил, во сне увидел. Разве же я не живу теперь в воображении тех, кто читает повесть моей жизни? А если я жив в сознании разных людей, то, быть может, мысли многих реальней, чем мысли одного? Если я возник на страницах книги, повествующей о моей вымышленной жизни, и поселился в голове читателей, – в вашей голове, например, если вы читаете сейчас эту книгу, – то почему я не могу существовать в виде бессмертной, вечно страждущей души? Почему?» Бедняга потерял покой. Перед его созерцательным взором проплывали равнины Испании, дубовые и сосновые леса, заснеженные пики горных цепей. Оглядываясь через плечо, он различал во тьме образы тех, кто были ему попутчиками в жизни, и ощущал тягу к смерти.

Аугусто добрался до дому, позвонил, и открывшая ему Лидувина аж побледнела.

– Что не так, Лидувина? Чего испугалась?

– Господи боже мой! Хозяин, да вы на покойника похожи больше, чем на живого человека! У вас лицо, будто вы с того света вернулись.

– Оттуда я вернулся, Лидувина, туда и уйду. Я не жив и не мертв.

– Вы умом тронулись? Доминго! Доминго!

– Не зови его, Лидувина. Я не сошел с ума! Повторяю тебе: я не мертв, хотя скоро умру, но и не жив.

– Что вы такое говорите?

– Что меня не существует. Я вымысел, словно персонаж романа…

– Ох, опять эти книжные бредни! Выпейте что-нибудь покрепче, ложитесь в кровать, укройтесь потеплее и не думайте об этом.

– Скажи мне, Лидувина, ты веришь, что я существую?

– Не надо мудрствовать лукаво, хозяин. Поужинайте и спать! Завтра будет новый день!

«Я мыслю, следовательно, существую», – произнес про себя Аугусто и добавил вслух:

– Все мыслящее существует, все существующее мыслит. Да, верно. Я существую, следовательно, мыслю.

Есть ему не хотелось вовсе, и он попросил пару яиц всмятку, да и то лишь по привычке, поддавшись уговорам. Однако во время трапезы у него разыгрался зверский аппетит. Он велел подать ему еще одну пару яиц, а в придачу – бифштекс.

– Давно бы так, – сказала Лидувина. – Ешьте вдоволь, вы, наверное, ослабели просто. Кто не ест, тот умирает.

– Кто ест – тоже умирает, Лидувина, – мрачно ответил Аугусто.

– Зато хоть не голодным!

– Какая разница, от чего погибнуть?

Потом ему пришла в голову мысль: «А ведь я не могу умереть, потому что смертен тот, кто живет, существует. А меня нет, значит, я и умереть не могу. Я бессмертный! Истинным бессмертием обладают те, кто не рождался и не существовал, вот как я. Вымышленное создание – эта идея, a идеи не умирают никогда».

– Я бессмертен! Я бессмертен! – вскричал Аугусто.

– Что вы сказали? – встревожилась Лидувина.

– Велел принести мне чего-нибудь… Ветчины, холодных закусок, фуа-гра… что найдется. Да поскорее. У меня волчий аппетит!

– Так-то лучше, хозяин. Кушайте, кушайте, ведь хороший аппетит у здоровых, а кто здоров, тот и жив!

– Только вот я, Лидувина, вовсе не живу!

– Что вы такое говорите?

– Ну разумеется, не живу. Мы, бессмертные, не живем. И я не живу, но переживу всех. Я – идея, я идея!

Он набросился на паштет и ветчину. «С другой стороны, если я ем, – рассуждал он, – значит, живу? Ем, следовательно, существую! Несомненно. Edo ergo sum[11]. Откуда у меня такой зверский голод?» И тут ему вспомнилось вычитанное где-то: приговоренные к смертной казни накануне очень много едят. «Вот это мне всегда было непонятно. Я могу понять другое, то, что поведал Ренан в «Аббатисе Жуарре». У пары, приговоренной к смерти, прорезается инстинкт продолжения рода. Но еда?.. Может, организм так защищается? Душа, узнав о близкой смерти, тоскует или ликует, а тело, если оно здорово, ощущает волчий аппетит, предчувствуя гибель. Да, этакая самозащита. Я ем ненасытно, чтобы вскоре умереть!»

– Лидувина, подай мне сыр, лапшу и фрукты.

– А не перебор? Вам плохо станет, хозяин.

– Ты же сама говорила: кто ест, жив!

– Конечно, но не так же есть, как вы сейчас. Знаете пословицу: «Больше людей погибло от ужина, чем вылечил Авиценна»?

– Меня ужин не убьет.

– Почему?

– Потому что я не существую, меня нет. Я уже говорил.

Лидувина пошла к мужу и сказала:

– Доминго, по-моему, наш хозяин тронулся умом. Он говорит странное, точно из книжек. Будто его не существует… бред какой-то, Господи помилуй.

– Что с вами, хозяин? – спросил Доминго, входя в столовую. – Что случилось?

– Ох, Доминго! – отозвался Аугусто потусторонним голосом. – Не могу себя заставить лечь в постель, мне страшно!

– Так и не ложитесь.

– Нет, надо: меня ноги не держат.

– Может, вам после ужина пройтись, подышать? Вы переели.

Аугусто сделал попытку встать.

– Видишь, Доминго? Ноги не держат!

– Еще бы, так наесться!

– Наоборот – это придает устойчивость. Понимаешь, меня нет. Вот только что, во время ужина, мне казалось, будто еда, которую я проглатываю, валится в пустоту. Кто ест, тот жив, права Лидувина. Но для кого еда – акт отчаяния, как для меня, тот не существует…

– Будет вам, бросьте! Глотните кофейку, пропустите рюмочку и прогуляйтесь, чтобы ужин утрясти. Могу пойти с вами.

– Нет, меня ноги не несут. Видишь?

– Вижу.

– Давай я обопрусь на тебя. Хочу, чтобы ты сегодня ночевал у меня в спальне. Постелем тебе на полу, посторожишь.

– Лучше я рядом, в кресле посижу посторожу, хозяин.

– Нет-нет, ты ляг и поспи. Я хочу чувствовать, что ты спишь, слышать твой храп.

– Как пожелаете.

– Еще одно: дай мне листок бумаги. Я напишу телеграмму, а ты отправишь ее по указанному адресу после моей смерти.

– Что вы такое говорите, хозяин!

– Делай что велено.

Доминго послушно принес бумагу и чернила. Аугусто написал:

Саламанка. Унамуно.

Случилось по-вашему. Я умер.

Аугусто Перес

– Как только я умру, отправишь телеграмму. Ясно?

– Как скажете, – ответил слуга, решив больше не спорить.

Вместе они отправились в спальню. Бедного Аугусто так трясло, что он не мог раздеться, путаясь в одежде.

– Помоги! – велел он Доминго.

– Да что с вами творится, хозяин? Точно черта увидали. Побелели, похолодели… Позвать врача?

– Не надо, это бесполезно.

– Мы вам постель подогреем.

– Зачем? Это лишнее. Но раздень меня полностью, догола. Хочу остаться таким, каким меня мать родила… если я вообще рождался!

– Не говорите так, хозяин!

– Теперь помоги мне, помоги лечь, я уже не могу сам.

Перепугавшись, бедняга Доминго уложил хозяина.

– А теперь, Доминго, читай мне вполголоса, да помедленней, «Отче наш», «Пресвятую Богородицу» и «Спаси, Господи». Помедленней, помедленней…

Прочитав мысленно все молитвы, Аугусто сказал:

– Слушай, возьми мою правую руку, я ее не чувствую, словно она чужая. Помоги мне перекреститься. Вот так, хорошо. Наверное, эта рука уже отмерла. Глянь, а пульс есть еще? Теперь оставь меня, оставь, я попробую поспать немного. Только укрой, укрой меня как следует…

– Да, вам лучше поспать, – сказал Доминго, подтыкая одеяло. – Вот поспите, и все пройдет.

– Да, посплю, и все пройдет. Я всю жизнь только и делал, что спал и видел сны. Было ли что-нибудь еще в ней, кроме тумана?

– Ну полно, будет вам. Бросьте эти книжные бредни, как выражается Лидувина.

– Книжные бредни… А бывают не книжные? Было ли что-нибудь до книг – то есть рассказов, слов и мыслей? А когда мысль погаснет, останется что-нибудь? Книжные бредни! А кто у нас не книжный? Знаешь такого дона Мигеля де Унамуно, Доминго?

– Что-то читал о нем в газетах… Говорят, он господин со странностями, все время изрекает неуместные истины.

– Но ты с ним лично знаком?

– Я? Мне ни к чему.

– Да просто Унамуно – тоже тот еще персонаж. Все мы персонажи. Он тоже умрет, непременно, хотя хочет жить… Он умрет! Такова моя месть. Он запретил мне жить? Так пусть умрет, умрет, умрет!

– Будет вам, оставьте того господина в покое. Пускай умрет, когда будет на то Божья воля. Засыпайте!

– Спать… спать… видеть сны… Умереть, уснуть, спать… и видеть сны, быть может! Я мыслю, следовательно, существую. Я существую, следовательно, мыслю… И тем не менее, меня не существует. Меня нет… Мама! Эухения… Росарио… Унамуно…

И он заснул.

Спустя какое-то время Аугусто сел на постели. Бледный, задыхающийся, всматриваясь в ночь широко распахнутыми тревожными глазами, он вскрикнул: «Эухения! Эухения!» Доминго кинулся к нему. Голова несчастного склонилась на грудь, и Аугусто умер.

Приехал врач. В надежде, что пациент еще жив, он готовился пустить ему кровь и поставить горчичники, но вскоре убедился, что поздно.

– Сердечный приступ, – вынес вердикт врач.

– Вряд ли, сеньор, – возразил Доминго, – думаю, это от несварения желудка. Он столько всего съел на ужин. Не в его обычае так объедаться. Он будто хотел…

– Хотел наесться напоследок, потому что в будущем уж не придется? Вероятно, он предчувствовал свою кончину.

– А я, – вмешалась Лидувина, – уверена, что все от головы. Он поужинал за троих, верно, однако точно был не в себе, молол всякий бред…

– Что за бред? – спросил врач.

– Что его не существует и все в таком роде…

«Бред? – невольно подумал врач. – Кто знает наверняка, существует он или нет? Человеку сие неведомо. Каждый существует лишь в глазах других». А громко вслух сказал:

– Сердце, желудок и голова – единое целое.

– Aгa, из них получается тело, – сказал Доминго.

– Тело и есть единое целое.

– Без сомнения!

– И единство это гораздо важнее, чем вам кажется.

– А вы, сеньор, знаете, что мне кажется?

– Пожалуй! Теперь я вижу, что вы неглупы.

– Я себя дураком и не считаю, сеньор доктор. Не понимаю я людей, которые всех встречных держат за идиотов, пока им не докажут обратное.

– Как я сказал, – продолжил врач, – желудок вырабатывает соки, из которых образуется кровь, сердце снабжает кровью голову и желудок, а голова управляет работой сердца и желудка. Следовательно, уместен вывод, что сеньор Аугусто умер от сбоя в работе всех трех органов, то есть всего тела.

– А по-моему, – перебила Лидувина, – нашему хозяину просто стукнуло в голову, что он непременно помрет. А кому охота помереть, тот и помрет, конечно.

– Верно! – кивнул врач. – Смерти иногда удается избежать даже на краю могилы, если человек верит, что выживет. Но если он убежден в собственной скорой смерти, тогда все, конец.

– Смерть нашего хозяина – прямо самоубийство. Добился своего…

– Видимо, у него были сложности…

– Да еще какие! Серьезней не бывает. Женщины!

– Ясно, ясно. Ну что ж, готовьтесь к похоронам.

Доминго разрыдался.

XXXIII

Получив телеграмму с известием о смерти несчастного Аугусто, я выяснил, при каких обстоятельствах это случилось, и основательно задумался. Вправе ли я был говорить ему такие жестокие слова в тот вечер, когда он явился, чтобы обсудить со мной мысль о самоубийстве? Мне даже стало жаль, что я убил его. Подумалось, что он был прав, и зря я не позволил ему сделать по-своему. Может, воскресить его?

– Да, – произнес я, – надо его воскресить. А там пусть поступает как знает. Захочет – покончит с собой.

Приняв решение воскресить Аугусто, я уснул.

Не успел я толком заснуть, как Аугусто сам явился ко мне, белее облака, озаренного закатным солнцем. Он пристально взглянул на меня и промолвил:

– Это снова я.

– Зачем явился?

– Попрощаться хочу, дон Мигель, проститься до встречи в вечности и приказать – да, приказать, а не упросить, – чтобы вы написали о моих приключениях раман.

– Он написан.

– Знаю. Все написано. Еще я хотел сказать вам, что идея с воскрешением, чтобы я сам покончил с собой, не имеет смысла. К тому же это невозможно.

– Невозможно? – переспросил я во сне.

– Да! Тем вечером, когда мы разговаривали у вас в кабинете – помните? – вы не спали и не видели сон, а бодрствовали. Я вам тогда объяснил, что мы, якобы вымышленные создания, обладаем своей собственной логикой, и с нами нельзя делать все, что вздумается. Не выйдет. Забыли?

– Не забыл.

– Кстати, готов поручиться, что у вас никаких желаний нет, хотя вы настоящий испанец. Не так ли, дон Мигель?

– Да, сейчас никаких желаний нет.

– Спящий и видящий сон ничего не желает. Вы, а заодно и ваши соотечественники, спите и видите сны; вам снится, что у вас есть желания, а на самом деле желаний у вас нет.

– Скажи спасибо, что это сон, – сказал я, – иначе…

– Не суть. Насчет вашей задумки воскресить меня… Я обязан сказать вам, что это неосуществимо. Вы этого сделать не можете, даже если хотите, или вам снится, что вы хотите.

– Но позвольте…

– Да-да. Вымышленного персонажа, как и человека из плоти и крови – настоящей, не выдуманной, – можно как породить, так и убить. А вот когда убили, то воскресить нельзя, никак! Создать человека из плоти и крови, обычного смертного, которому для дыхания нужен воздух – это легко, очень, чересчур легко, к сожалению. Убить такого человека тоже легко, очень, чересчур легко, к сожалению… А вот воскресить его – невозможно!

– Действительно, – согласился я, – невозможно.

– Вот и с нами то же самое, – продолжил Аугусто, – с нами, которых вы называете вымыслом. Жизнь нам подарить несложно, может быть, даже слишком. И совсем уж несложно у нас ее отобрать. Зато воскресить – никак! Никому еще не удалось действительно воскресить вымышленное создание, если оно погибло по-настоящему. Вот скажите, как можно воскресить Дон Кихота?

– Никак, – ответил я.

– Так же дело обстоит со всеми вымышленными персонажами.

– А если ты мне снова приснишься?

– Два раза один и тот же сон не снится. Человек, которого вы примете во сне за меня, буду не я. Ну а теперь, любезный дон Мигель, теперь, когда вы спите и видите сны, когда вы признаете, что спите и видите сны, признаете, что я вам снюсь, и я с этим согласен… теперь я вновь скажу вам то, что привело вас в такую ярость: берегитесь, мой дорогой дон Мигель, как бы вам самому не стать вымышленным персонажем, несуществующим, ни живым, ни мертвым. Вдруг вы всего лишь предлог для того, чтобы моя и другие истории отправились гулять по белу свету? А потом, когда вы умрете окончательно, мы унесем вашу душу с собой. О нет, не переживайте! Вы пока живы. Вы всего лишь спите и видите сны. Теперь прощайте!

И гость развеялся темным туманом.

Потом мне приснилась собственная смерть, и в момент последнего вздоха я проснулся с тяжелым сердцем.

Такова история Аугусто Переса.

Эпилог, он же эпитафия

Есть традиция: в финале романа, после смерти или свадьбы главного героя, поведать о судьбе прочих персонажей. Мы нарушим эту традицию и умолчим о том, что было дальше с Эухенией и Маурисио, Росарио, Лидувиной и Доминго, доном Фермином и доньей Эрмелиндой, Виктором и его женой, а также со всеми остальными людьми, явленными нашему взору наряду с Аугусто. Не станем мы и пересказывать их мысли и чувства, вызванные его странной смертью. Исключение будет сделано только для существа, которое глубже и искренней всех горевало об Аугусто. То есть для его пса по кличке Орфей.

Вот уж кто осиротел! Запрыгнув на постель, он обнюхал своего умершего хозяина, почуял его смерть и всей своей собачьей душой погрузился в плотный черный туман. Орфею смерть не была в новинку: ему доводилось видеть и обонять дохлых кошек и собак, самому подчас убивать крыс, чуять человеческую смерть. Но вот собственного хозяина он почитал бессмертным, едва ли не Богом. Его смерть поколебала самые основы собачьей веры и мировоззрения. Пса охватило страшное отчаяние.

Свернувшись клубком в изножье кровати, Орфей думал: «Бедный, несчастный мой хозяин! Он умер, он умер! Все умирают, все, все, все! Лучше уж самому умереть в глазах всех, чем видеть, как умирают все. Бедный мой хозяин! Несчастный мой хозяин! Эта белая холодная штука, уже слегка отдающая разложением, мясо на поживу, – это ведь уже не мой хозяин. Нет, конечно, это не он. Куда же он ушел? Где сейчас тот, кто чесал меня за ухом и разговаривал со мной? Странный зверь человек – не задумывается, что его окружает. Ласкает нас, а нам невдомек, почему, ласкает не в ответ на нашу ласку. Стоит ему подчиниться по-настоящему, как он отвергает или наказывает нас. Что ему нужно, никак не понять, да он и сам не знает, наверное. Похоже, что он постоянно думает не то, что думает, и смотрит не туда, куда смотрит. Словно ему открыт иной мир. Разумеется, если мир иной открыт, то этот закрыт…

А лает он, то есть разговаривает, очень мудрено. Мы скулим и учимся говорить в подражание ему, но все равно не понимаем, что он говорит. Вот когда он сам скулит, все понятно. Когда человек скулит, орет или угрожает, мы, прочие звери, прекрасно его понимаем, потому что в такие моменты он здесь, а не в другом мире! Однако гавкает он по-своему, по-человечьи, и благодаря этому выдумывает то, чего нет, и в упор не видит то, что есть. Едва придумает имя для какой-нибудь вещи, так и перестает ее видеть. Только слышит или читает ее имя. Речь помогает ему лгать, придумывать то, чего нет, и морочить голову самому себе. Для него все на свете – повод для разговора с другими или с самим собой. Он и нам, собакам, умудрился передать этот свой недуг.

Да, несомненно, человек – зверь больной. Болен он всегда. Лучше ему становится разве что во сне, да и во сне он иногда разговаривает. И нам это от него передалось! Сколько недугов нам от него передалось!

А еще он оскорбляет нас! «Цинизмом», то есть буквально «собачизмом», он, лицемер, именует наглое бесстыдство. Язык сделал из него лицемера. Если называть бесстыдство цинизмом, то лицемерие следует назвать «антропизмом». Он и нас, собак, хотел сделать лицемерами – клоунами, паяцами. А ведь нас, в отличие от лошадей и коров, он не укрощал и не приручал. Мы по свободной воле и ради взаимной выгоды присоединились к нему, чтобы охотиться вместе. Мы выслеживали добычу, он ее убивал и делился с нами. Это был общественный договор. Так наша дружба и зародилась. И чем человек отплатил? Он развращал нас, оскорблял, вознамерился превратить нас в шутов гороховых, обезьянок, ученых собак. Учеными собаками называются те, что обучены разным фокусам, для которых нас одевают и учат ходить неправильно – на задних лапках!

Ученые собаки! И это люди зовут ученостью? Кривляться и ходить на двух ногах?

И разумеется, собака, идущая на задних лапах, бесстыдно и цинично демонстрирует всем свой срам. С человеком произошло то же самое, когда он выпрямился во весь рост и превратился в прямоходящее млекопитающее. Его тут же одолел стыд, и он ощутил моральное побуждение прикрыться. В этой его Библии потому и сказано, как я слышал, что первый человек (то есть первый, кто встал на две ноги) устыдился и побоялся предстать нагим перед своим Богом. Тогда люди придумали одежду, чтобы прикрыть чресла. А потом мужчины и женщины стали одеваться одинаково, и уже было непонятно, как их различать. Это породило тысячи человеческих мерзостей, которые люди называют бесстыдным цинизмом. Люди сами испортили собак, превратили нас в циников, что для собаки – лицемерие. Цинизм в собаке – это лицемерие, а лицемерие в человеке – цинизм. Мы набрались дурного друг от друга.

Сначала мужчины и женщины носили одинаковую одежду, но возникла путаница, и с тех пор они одеваются по-разному. Штаны – прямое следствие прямохождения.

Странный все же зверь – этот ваш человек! Там, где ему положено быть, то есть в собственном теле, его никогда нет, язык нужен ему, чтобы лгать, а в придачу он носит одежду.

Бедный хозяин! Скоро его закопают в специально предназначенном для этого месте. Люди берегут или прячут своих мертвых, чтобы собаки и вороны не сожрали их, пока от тех не останется лишь горстка костей – то, что остается от любого зверя, включая человека. Говорящий зверь в одежде, который бережет своих мертвецов! Несчастен человек!

Бедный мой хозяин! Бедненький! Человек, всего лишь человек. Но он был моим хозяином. Скольким он был мне обязан, хоть и не понимал этого. Я многому хозяина научил, когда молча лизал его, пока он все говорил и говорил… «Поймешь ли ты меня?» – спрашивал он. Да понимал я его, все понимал, пока он говорил, говорил, говорил сам с собой, обращаясь при этом ко мне. Разговаривая со мной, то есть с самим собой, он на самом деле говорил со скрытой в нем собакой. Я будил в нем цинизм. Ох и собачья же жизнь у него была! А те подлые псы, то есть подлые люди! Та парочка, которая сыграла с ним такую шутку! Маурисио был подл по-мужски, Эухения – по-женски! Бедный мой хозяин!

И вот он лежит тут, бледный, ледяной, неподвижный и одетый, и уже ничего не скажет ни другим, ни себе. Нечего тебе больше сказать Орфею, и Орфей не ответит тебе своим молчанием.

Бедный мой хозяин! Что с ним станется? Куда отправится то, что говорило и грезило? Может быть, вознесется в небеса, в горние сферы, в чистый мир чистых оттенков, какой представлял себе Платон, прозванный богоравным? Взлетит под самый купол мира, откуда падают на землю драгоценные камни, где обитают только чистые, очистившиеся люди, которые пьют воздух, дышат эфиром. Там еще водятся чистые собаки, псы святого Губерта, покровителя охотников, пес святого Доминика де Гусмана, тот, что с факелом в зубах, и пес святого Роха, о котором некий проповедник сказал, указывая на его изображение: «Вот перед вами святой Рох со своей собачкой и всем прочим!» Там, в мире чистых платоновских идей, воплощена и истинная собака, циническая насквозь. Вот где теперь мой хозяин!

Чую, что и моя душа очищается, соприкоснувшись с этой смертью, ставшей моему хозяину очищением. Меня влечет в туман, где он растворился, в туман, откуда он явился и куда вернулся…»

Серый туман затопил Орфея – и вот он уже бежит вприпрыжку навстречу своему хозяину и машет хвостом. «Хозяин! Бедный мой человек!»

Доминго с Лидувиной подняли несчастного мертвого песика. Он лежал в ногах у хозяина, такой же чистый, окутанный сумерками. Бедняга Доминго от этого зрелища растрогался и пустил слезу, оплакивая не то господина, не то его пса. А вернее – растрогала его такая великая преданность и верность. И он заметил:

– Кто сказал, что от горя не умирают?

Примечания

1

Жизнь человека на земле – ратный труд (лат.) (здесь и далее прим. перев.).

2

Жребий брошен! (лат.)

3

Испанская пословица, примерно: «Назвался груздем – полезай в кузов», то есть брать на себя ответственность (исп.).

4

От рождения (лат.).

5

Мы не желаем того, чего не знали прежде (лат.).

6

Мы не знаем того, чего не желали прежде (лат.).

7

Я люблю, следовательно, существую (лат.).

8

После свадьбы (лат.).

9

Благодарим тебя, Господи, за великую славу твою! (лат.)

10

Как принято по форме (лат.).

11

Ем, следовательно, существую (лат.).

Content

Мигель де Унамуно
Туман

Пролог

Постпролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

Эпилог, он же эпитафия

Примечания