Алекс Тарн

Четыре овцы у ручья

© Тарн А., 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство АЗБУКА®

Издание подготовлено при участии Литературного агентства «Флобериум»

* * *

Алекс Тарн – прозаик, драматург, поэт, переводчик, и в каждой из этих ипостасей он талантлив, а потому востребован и любим читателями и признан профессиональным сообществом. Доказательство тому – множество литературных премий и номинаций: имени Марка Алданова (2009), Юрия Штерна (2014), Эрнеста Хемингуэя (2018). Кроме того, Алекс Тарн – финалист Русского Букера (2007), лонглистер премии «Большая книга», неоднократный лауреат Русской премии.

1

– Рабби… рабби…

Я делаю вид, что не слышу, ведь только-только удалось согреться и почувствовать тепло в ногах. Мне не хочется шевелиться, чтобы не упустить долгожданное ощущение уюта, которое, как дикая уличная кошка, постоянно норовит выскользнуть наружу – в каменный холод иерусалимской зимы. Когда строишь кокон из дюжины дырявых байковых одеял, то, сколько ни подтыкай-подтягивай, неизбежно остаются щели. В них-то уют и выскакивает. Уют выскакивает, кашель возвращается.

– Рабби… рабби…

Судя по голосу, это Меир, называющий себя моим учеником. Теперь ученик еще и постукивает по стене, чему я его точно не учил. С этой целью Меир самостоятельно отыскал и положил возле ниши небольшой, но очень звонкий камень величиной с кулак. Каждый раз, выходя наружу, я борюсь с искушением отфутболить эту чертову стучалку куда подальше – борюсь и побеждаю, как обычно. У меня хорошо получается бороться с собой. Думаю, я один из лучших в мире мастеров этого вида боевых единоборств – не ниже черного пояса. Точнее, серого – по цвету опоясывающих меня байковых одеял. А в случае с камнем Меира мне даже не приходится особенно напрягаться для победы. Во-первых, жаль человека: не найдя своего инструмента, бедняга будет стучать в стену костяшками пальцев и непременно поранится в кровь. Во-вторых, через день-другой он все равно принесет новый каменный кулак взамен отфутболенного. И в-третьих, мой самозваный ученик так или иначе продолжит надоедать мне – с камнем или без камня.

Тук-тук. Тук-тук.

– Войди! – сдаюсь я.

Меир, как всегда, входит в три приема. Сперва отодвигает край тяжелой прорезиненной шторы, которая отгораживает нишу от улицы, и с полминуты почтительно смотрит в щелку. На следующем этапе он просовывает в щель голову и крутит ею туда-сюда, как будто проверяя, все ли в порядке. Не вознесся ли я на небеса? Не появилось ли здесь за время его отсутствия еще одного мастера боевых единоборств? Не увеличилась ли ниша каким-нибудь волшебным образом? Убедившись, что ответы на эти и подобные им вопросы одинаково отрицательны, Меир наконец просачивается в крошечное пространство, свободное от магазинной тележки с вещами, стопок книг, листов гофрированного картона и толстого кокона дырявых байковых одеял с человеческой начинкой-личинкой внутри. Таковы моя роль и мое назначение: личинка. Я – всего лишь личинка, хотя Меир зовет меня великим рабби-чудотворцем и твердо намерен убедить в этом весь остальной мир. Минуту-другую он стоит неподвижно, поблескивая глазами в скудном свете масляной лампы.

– Как себя чувствует великий рабби? – спрашивает Меир, ощупывая заботливым взглядом мое лицо, вернее оставленную на съедение холоду узенькую полоску между байковым коконом и старой солдатской шапкой-ушанкой. Все в этом мире нуждается в питании – даже холод.

– До твоего прихода все было хорошо, – отвечаю я. – А что будет дальше, одному Богу известно.

Меир страдальчески кривит лицо. Он искренне полагает, что действительно станет учеником, если будет вести себя со мной как испуганный школьник с учителем. Сколько их было таких – не сосчитать. Человеческая память хранит лишь немногие имена: Элазар, Хаим, Натан… а теперь вот Меир. Как и его предшественники, он непрерывно строчит что-то в своей тетрадке с нескрываемым намерением издать потом книгу божественных откровений «великого рабби». Потом – это после моей смерти, когда уже некому будет возмутиться и опровергнуть написанную там чушь. К сожалению, ждать ему осталось недолго. Мне уже тридцать восемь, а личинки этого вида, как правило, не дотягивают до тридцати девяти.

Меир покаянно шмыгает носом.

– Я бы никогда не осмелился нарушить покой великого рабби, но тут особенный случай… – скороговоркой произносит он и продолжает после секундной паузы: – Спасение жизни! Даже двух: роженицы и ребенка!

– Твоя жена снова рожает?

– Нет-нет! – восклицает ученик. – Моя Двора, слава Создателю и великому рабби-чудотворцу, благополучно разрешилась от бремени полгода назад. Речь не обо мне, а о другом человеке. Он ждет снаружи и молит Всевышнего, чтобы великий рабби согласился принять его прямо сейчас. Дело не терпит отлагательств.

Я с трудом перебарываю вспышку гнева: справиться с таким противником нелегко даже обладателю серого пояса.

– Сколько раз тебе повторять: перестань водить ко мне просителей! Я не могу им помочь. Я не чудо-врачеватель и не специалист по бесплодию. Я личинка, слышишь? Личинка!

Меир часто-часто кивает, явно пропуская мои слова мимо ушей. Парадоксальным образом, чем чаще я говорю о своей ничтожности, тем сильнее он убеждается в моем величии. К сожалению, этот парадокс работает только в одном направлении: если я, напротив, стану утверждать свою беспрецедентную гениальность, мой так называемый ученик придет в еще больший восторг поклонения. Лучше не говорить вообще ничего, и я умолкаю. Впрочем, из усмиренного гнева тоже можно извлечь кое-какую пользу: как и всякая вспышка, он генерирует тепловую энергию, так что я окончательно согреваюсь в своем коконе.

– Да простит меня великий рабби, но я решил, что это особенный случай, – с унылой непреклонностью мямлит Меир. – Человек в полном отчаянии. Жена никак не может родить вот уже третьи сутки. Муки ужасные. Врачи – полные дураки. Он уже все перепробовал, звал разных докторов-профессоров, ничего не выходит. И вот кто-то посоветовал ему обратиться к великому рабби. Кто-то, кому великий рабби когда-то помог…

– Никому рабби не помогал! – рявкаю я. – И никакой он не великий! И не рабби вообще! Оставьте меня… его… меня… Оставьте меня в покое!

Пока я путаюсь в местоимениях, Меир часто-часто кивает в знак заведомо непреклонного согласия с каждым моим словом, но при этом не намерен сдвинуться ни на миллиметр.

– Да простит меня великий рабби, – продолжает он, зачем-то перейдя на шепот, – но этот несчастный не из тех, кто ходит к каббалистам и ездит на святые могилы. Он из образованных и, по-моему, вообще не носит кипы, прости господи… Если уж такой человек решается припасть к ногам великого рабби, то, значит, совсем припекло. Может ли великий рабби прогнать человека в подобном несчастье?

И я снова сдаюсь: просто не могу вынести такое количество обрушившихся на меня «великих рабби», не говоря уже о том, что очень неловко перед отчаявшимся человеком, который покорно ждет под дождем.

– Хорошо, зови. Или нет, подожди. Не зови, просто отодвинь занавеску. У него ведь есть зонтик? Пусть остается снаружи.

– Откуда великий рабби знает про зонтик? – восторженно шепчет Меир. – Хотя чему я удивляюсь…

Мне остается только вздохнуть: сам того не желая, я подарил восторженному «ученику» еще одно доказательство своей чудотворной прозорливости. И пусть нет ничего сверхъестественного в предположении, что в дождливую погоду люди пользуются зонтом, – Меира вовсе не волнуют соображения элементарной логики. Вернувшись домой, он достанет заветный блокнот и опишет этот случай своими словами, подключив к делу еще и буйное воображение. Дождь в его пересказе превратится в морскую бурю, иерусалимская улица – в гибнущий корабль, а скромный зонтик – в спасительную лодку, посланную великим рабби-чудотворцем на помощь тонущему бедняге. Но что я могу с этим поделать? Ничего. Ровным счетом ничего, разве что вздохнуть.

Итак, я вздыхаю и сдвигаю с подбородка верхний край кокона, потому что меня уже бросает в жар от всей этой дурной и бессмысленной суеты. Или, что вернее, от болезни, убивающей таких личинок, как я. Личинка и личина – эти два слова почти не отличаются друг от друга. Если надо поддержать впавшего в отчаяние человека, даже личинке не грех натянуть на себя личину «великого рабби». Что я и делаю, но Меир по-прежнему мнется, жмется и не двигается с места.

– В чем дело, Меир? Я сказал тебе отодвинуть штору.

– Великий рабби помнит, что снаружи льет как из ведра? Дождь попадет сюда, замочит вещи, книги, одеяла…

Вещи, книги, одеяла… Что за ерунда… Вещи высохнут, одеялам не помешает стирка, а книгам уже ничего не страшно. Книги уже умерли однажды от стыда за людей, когда наследники умерших стариков, едва отсидев шиву, выставили эти некогда прилежно хранимые тома на улицу, к мусорным бакам. Выбросили, чтобы освободить место на полках для бессмысленных сувениров своего бессмысленного шатания по модным туристическим тропам. Для древесной маски из Африки и гипсовой маски из Венеции. Для стеклянных шаров с аляповатыми моделями Китайской стены и мексиканского зиккурата. Для расчески Поттера и парика Элвиса. Для синайской дарбуки, индийского барабана, индонезийского калебаса и прочего бесполезного мусора, унижающего человеческий глаз. А книги… книги отправились на помойку ввиду полной ненадобности.

Там, возле баков, я и подбираю эти бумажные трупики – стопками, сколько могу унести, вернее, увезти в своей тележке, которая напоминает в такие моменты похоронную телегу в разгар чумы. Я не тешу мертвецов иллюзией возрождения, так что вряд ли их теперь испугают брызги дождевой воды, тем более что многие тут уже прошли через ливень-другой. Напротив: униженные позором радуются потопу. Нет-нет, обитатели ниши не боятся дождя.

Но есть и другие причины, по которым я прошу отодвинуть штору. В тусклом свете лампады не видно лица, а мне хочется получше разглядеть своего просвещенного современника, который настолько отчаялся, что пришел за помощью к бомжу, да еще и не просто к бомжу, а к бомжу-чудотворцу. Кроме того, внутри не слишком хорошо пахнет: бомжи редко моются. Стыдливость – одна из немногих человеческих слабостей, которую личинке так и не удалось задушить серым мастерским поясом.

– Меир, сейчас же отодвинь штору! – командую я. – Отодвинь штору или проваливай отсюда вместе со своим протеже!

Сокрушенно покачав головой, Меир берется за нижний угол занавески и задирает его. Поскольку закрепить занавеску в таком положении нечем, он вынужден остаться в этой неудобной позе, напоминая то ли железнодорожный семафор, то ли стоячую вешалку, то ли безмолвного атланта, поддерживающего небесный свод моего мира. Долго ему так не продержаться, что, безусловно, совпадает с моими интересами.

В открывшемся светлом треугольнике я вижу переулок, уходящий вниз к улице Агриппас, вижу блестящие от дождя бугристые стены, вижу бегущие по мостовой струйки воды и тесно припаркованные у противоположного тротуара горбатые автомобили. Меир, как обычно, преувеличил: льет не так уж сильно, совсем не как из ведра. Во время среднего иерусалимского ливня эта улочка превращается в горный ручей, а уж когда в небесном Иерусалиме прорывает трубу, поток и вовсе поднимается выше тротуара, затопляя эту нишу, листы гофрированного картона, книги и кокон. Но это случается не так часто, не каждый год. Скорее всего, я умру раньше, чем на город снова налетит по-настоящему большая буря. Мне неприятно думать об этом, глядя на скромные, не по-иерусалимски умеренные ручейки. Неужели личинке не суждено хотя бы еще разок порадоваться оглушительной сшибке беременных грозой облаков, ветвистой молнии на полнеба, хлещущим водопадам переулков и полноводным рекам улиц?

Я поднимаю глаза от мостовой и утыкаюсь взглядом в человека с зонтом. Он невелик ростом – чуть ниже среднего – и хорошо одет: крепкие ботинки на толстой подошве, модные джинсы, модная куртка, модные очки. К светлым прямым волосам пришпилена черная кипа – из тех, какие раздают гостям на богатых свадьбах. Кипа торчит неуместным горбом, как седло на собаке, и, видимо, вынута из автомобильного бардачка, где лежала вместе с другим случайным хламом, специально по случаю визита к «великому рабби». Типичный инженер или программист из хайтека – успешный, много зарабатывающий, просиживающий по десять-двенадцать часов в сутки за монитором и еще по полтора-два часа в автомобильных пробках. Работа, тренировочный зал три раза в неделю, утренняя пробежка, вечерний телевизор, на выходных – велосипед, барбекю с армейскими приятелями и клуб с оглушительной музыкой.

На вид гостю лет тридцать пять, он немногим младше меня, но выглядит совершеннейшим младенцем. Что неудивительно: при таком режиме человеку некогда притормозить, чтобы подумать. Просто подумать – о чем угодно, необязательно о смысле безостановочной беготни, которая заглатывает его, как питон теленка. Разница лишь в том, что заглатываемый теленок знает о своей участи, а этот несчастный ошибочно полагает, что жизнь удалась. Так он полагает – притом что на самом деле челюсти уже сомкнулись над его головой, и, скованный железными мышцами повседневности, он совершает бесчувственное движение по змеиному пищеводу в направлении змеиного заднего прохода, откуда лет через сорок-пятьдесят выпадут ботинки, очки, одежда и прочие несъедобные приложения.

Странно ли, что при столкновении с реальностью этот на четверть переваренный бедняга понятия не имеет, как поступить, к кому бежать, какие молитвы повторять? Я вижу его насквозь: чтобы понимать телят, не требуется быть «великим рабби», достаточно выплюнуть жвачку, поднять голову от травы и годик-другой понаблюдать за стадом и за самим собой. Растерянность в глазах гостя сменяется страхом, и он опускает взгляд.

– Не бойтесь, – говорю я. – Обещаю, что не скажу вам всей правды. Что случилось?

Он сглатывает слюну, на мгновение забывает держать зонтик против ветра, и тот радостно выворачивает спицы наизнанку, коленками назад. Какое-то время человек борется с этим рвущимся из рук гигантским многосуставным кузнечиком, потом комкает зонт как попало и тут же хватается за голову, обнаружив, что свадебная кипа слетела и безвозвратно уплыла в сторону улицы Агриппас.

– Извините, – в отчаянии произносит он. – Я даже не знаю, что я… не знаю, зачем…

Я ободряюще улыбаюсь.

– Это заметно. Меир сказал, что у вашей жены трудные роды…

Гость с готовностью кивает, наклоняя для верности не только голову, но и всю верхнюю часть туловища.

– Да! Очень. Врачи ничего не объясняют. Я уже не уверен, понимают ли они что-нибудь. Если вы можете помочь, я буду очень вам благодарен. Очень… – он бросает быстрый взгляд на Меира.

Меня передергивает. Неужели этот сукин сын – ученик – по-прежнему выманивает у просителей деньги? Если так, то он у меня дождется… Но это потом, пока нужно успокоить отчаявшегося теленка. Я выпрастываю из кокона руку, стаскиваю с головы шапку, с полминуты пристально вглядываюсь в нее, затем поднимаю взгляд:

– Послушайте меня. Все будет в порядке. Я вижу это так же ясно, как вас. Все, можете идти.

– Все? – недоверчиво повторяет он.

– Все, – твердо отвечаю я.

Конечно, то же самое я мог бы сказать ему и без разглядывания шапки, но с шапкой слова выглядят намного убедительней. Телята верят в сверхъестественные чудеса, но сверхъестественность в их понимании неполна без колдовских жезлов, ковров-самолетов, чудесных зеркал, старых книг и прочих обыкновенных вещей, притворяющихся волшебными. По-хорошему, сейчас нужно было бы взять какой-нибудь растрепанный том и сделать вид, будто вычитываешь ответ оттуда, но мне ужасно не хочется вылезать из-под одеял. Тем более что шапка, как показывает опыт, работает ничуть не хуже прочих вуду-предметов.

– А как же… – начинает гость и вдруг принимается судорожно шарить по карманам.

Теперь и я слышу дребезжание мобильника. Человек смотрит по сторонам в поисках места, где можно было бы укрыть телефон от дождя, и за неимением иного варианта просовывает голову в нишу.

– Да! – кричит он в трубку. – Мама?! Да! Ну, говори же!.. Что? Что? Скажи еще раз…

Потом он опускает руку с мобильником, не замечая воды, стекающей по рукаву на экранчик дорогого айфона. Он смотрит на меня взглядом, в котором мешаются благодарная радость и нарастающее восхищение.

– Что? – спрашиваю я. – Родила?

Теленок кивает, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Ну и слава Богу. Теперь беги к ней. Что ты стоишь? Беги!

Гость еще раз кивает и, подхватившись, пускается бегом вниз по переулку. Меир опускает штору. Он молчит, но в этом молчании громы и молнии. Сегодня ему будет о чем написать в блокноте. Ну как же: волшебная шапка, впитавшая мысли великого рабби-чудотворца, – о таком сюжете можно только мечтать! Боже, как это надоело… Если бы в мире и впрямь существовали волшебные шапки, я попросил бы прежде всего шапку-невидимку.

– Меир, что он там говорил о благодарности?

Мой самозваный ученик откашливается, прочищая горло, перехваченное судорогой восторга.

– Великому рабби… – пискливо начинает он, откашливается еще раз и продолжает уже более-менее обычным своим голосом: – Великому рабби пришлась бы очень кстати теплая одежда и новая обувь. Известно, что даже святой цадик Зуся Аннопольский принимал…

– Молчать! – перебиваю его я. – Молчать! Слушай внимательно, Меир, слушай и запоминай каждое слово. Если ты в благодарность за мою помощь осмелишься хотя бы один разок взять у кого-нибудь из просителей хоть что-нибудь, будь то самая мелкая медная монетка, или самая дешевая вещичка, или что-либо еще помимо простого «спасибо», я немедленно прогоню тебя прочь, навсегда. Запомнил? Запомнил?

– Запомнил… – глухо повторяет Меир.

– Иди.

Он благоговейно кланяется, выскальзывает за штору, и я остаюсь наедине с душой – с бабочкой, которая вот-вот выпорхнет из личинки. Но перед этим она еще успеет научить меня новому знанию, которое осветит прошлое, приоткроет будущее и порадует глаз неизбывной красотой Творения. В этом знании нет так называемой практической пользы, то есть информации о местонахождении пастбищ и качестве тамошней травы, зато есть пронзительное счастье постижения мира – счастье, о существовании которого многие телята даже не подозревают. За свою недлинную бестолковую жизнь я потерял годы драгоценного времени, растратил его попусту, бездумно и безоглядно, и теперь приходится дорожить каждой минуткой. Поэтому я здесь, в этом коконе, максимально свободный от лишних вещей, лишних обязательств, лишних забот и лишних людей, наедине с нею. Нас всего двое в нише: только я и она – душа, которую я и рад бы назвать своей, но не могу, поскольку она принадлежит очень и очень многим.

2

Когда ребенок рождается, ему ни капельки не скучно. Но затем родители суют в младенческий кулачок погремушку и тем отвлекают маленького человечка от диалога с его внутренним собеседником, то есть от главного дела, ради которого он явился на свет. Мы –  это то, чему научила нас душа, временно поселившаяся в нашем теле. Ее первые уроки кажутся прекрасными и полезными, но их немедленно заглушает грохот погремушек, треск аляповатых пластмассовых шаров и мельканье разноцветной канители. В итоге младенец за неимением иного выбора принимается следить взглядом за пустой чепухой, подвешенной взрослыми перед его сопливым носом.

Чепуха не учит ничему, но приучает к себе, и душа, пожав плечами, удаляется в глухой закоулок – ждать, когда ее в очередной раз выпустят на волю. Она уже повидала множество человеческих личинок и могла бы рассказать уйму всего об устройстве мира, о жизни и даже о смерти, если бы только нашелся заинтересованный слушатель. Однако шарики над колыбелью сменяются куклами и машинками, песчаными замками и велосипедными педалями, тетрадками и футболом, брачными танцами и мрачными попойками, одуряющей работой и отупляющим телевизором, а кроме того, еще и покупкой новеньких погремушек для свеженьких новорожденных. Время от времени душа, улучив редкий момент, когда ее временному хозяину решительно нечем заняться, робко напоминает о своем присутствии, но теперь это лишь пугает личинку. Теперь личинка, так и оставшаяся невеждой, пустым листом, нетронутым полем, готова на все, лишь бы заглушить звучащий внутри голос.

В этом, собственно говоря, и заключается природа скуки, которая представляет собой не что иное, как панический страх оказаться наедине с одолженной человеку душой. Да-да, скука – это всего лишь страх, страх перед знанием, которое непременно окажется неприятным, ведь, помимо всего прочего, оно содержит в себе еще и рассказ о потерянном времени, то есть о близкой смерти, а о смерти смертной личинке смерть как не хочется думать. И тогда она кричит во все горло, перекрикивая свой потный унизительный страх: «Мне скучно! О, как мне скуу-у-учно! Я просто умираю со скуки! Принесите же поскорей новую погремушку, бутылку, таблетку, женщину, поездку, вещь – и желательно подороже!..»

В детстве я боролся со скукой при помощи компьютерных игр – тогда они только появились. Нет ничего проще, чем самозабвенно убивать недели и месяцы в погоне за экранным монстром, в поедании экранных кроликов или в стрельбе по экранным летающим тарелкам. По чьей-то дьявольской иронии успех оценивался там в дополнительных «жизнях». Зарабатывая десятки и сотни игровых «жизней», ты теряешь одну-единственную – свою. Просыпаешься утром, включаешь игралку и – вперед, до самого вечера. Часы пролетали со скоростью минут – даже в школе, если на задней парте и незаметно.

Угнетало одно: игры тех лет были довольно примитивными. Я быстро достигал максимального мастерства и тогда обнаруживал, что дальше уже действую автоматически, рефлекторно. Погремушка переставала греметь, и в моей освободившейся голове, голове юной личинки, тут же начинали звучать непрошеные мысли и голос души, которая никогда не утрачивает надежду на то, что ее наконец удостоят вниманием. Иначе говоря, мне становилось скучно.

Мои тогдашние приятели принадлежали к тому же кругу «геймеров»; мы были нужны друг другу исключительно для обмена игралками и для сопутствующей похвальбы о пройденных «уровнях» и заработанных «жизнях». Именами и прочими приметами реальной, то есть не «заработанной», жизни мы не пользовались в принципе, а наши прозвища соответствовали виртуальному миру: Пакмэн, Тетрис, Утопия, Снэйк… Меня звали Клайвом в честь сэра Клайва Синклера. Самым продвинутым геймером был Темпест – старший брат моего одноклассника, единственный студент в компании школьников. Когда я пожаловался ему на скуку, Темпест рассмеялся.

– Чего же ты ждешь? – сказал он. – Если тебе наскучили стрелялки для новичков и дебилов, усложни программу или напиши свою.

– А можно? – изумился я.

– Еще как. Правда, для этого надо выучить языки программирования. «Си», «Ассемблер», «Си-плюс-плюс»… – и он продолжил сыпать незнакомыми словами, явно рассчитывая, что я испугаюсь и отстану.

Но я не испугался. Языки всегда давались мне поразительно легко. Я ненавидел все школьные предметы, за исключением английского и арабского. Знакомство с другим языком напоминало погружение в сложную игру с ее новыми понятиями, правилами и словами, абсолютно чуждыми для непосвященных. Здесь ты тоже переходил с уровня на уровень и зарабатывал «жизни» – жизни в иной игровой среде. Пожалуй, это единственное, что хоть как-то могло отвлечь меня от компа. И если уж я за месяц научился худо-бедно болтать по-арабски, всего лишь общаясь с рабочими, которые делали ремонт нашего дома, то стоило ли бояться каких-то там языков программирования?

– Покажи мне начало, – сказал я. – Только начало, дальше я сам.

Темпест покачал головой:

– С чего это вдруг я буду тебя учить, Клайв? Уроки стоят денег.

– Сколько?

– Двести за час, – зарядил он, уверенный, что уж теперь-то я оставлю его в покое.

Деньги я взял у родителей, честно объявив, что хочу учиться программированию. Само собой, предки пришли в совершеннейший восторг: наконец-то оболтус решил заняться чем-то путным! Думаю, они согласились бы заплатить и несколько тысяч, но мне хватило двух уроков и списка литературы. Месяц спустя я написал первую игру – кривую, корявую, но свою. В тот год мне только-только исполнилось двенадцать. Так я попал в вундеркинды, хотя на деле всего лишь боролся со скукой. Со скукой, то есть с мыслями и с голосами, которые посягали на мою погремушку, на ее нескончаемый шум, оглушающий голову и заглушающий душу.

Четыре года спустя меня приняли в университет на компьютерные науки. Необходимые для этого баллы аттестата зрелости я, конечно, не заслужил – скорее, мне их выправили, невзирая на постыдную неуспеваемость по всем предметам, кроме языковых. Звание вундеркинда, как заработанный в игре волшебный ключик, открывает многие неприступные пещеры и запертые сундуки. Когда настало время призыва в армию, я остался в академическом резерве – разрабатывать систему распознавания телефонных разговоров, значимых для военной разведки. Это уже было близко к тому, чем занимается Шерут – служба контрразведки и внутренней безопасности, и я не удивился, когда они предложили перейти к ним. Меня интервьюировал массивный наголо обритый человек неопределенного возраста, попросивший называть его «кэптэн Маэр».

– Шерут слегка отстал от нынешней моды, – сказал он. – Начальство думает, что нам пора набрать группу компьютерных фриков вроде тебя. Но лично мне больше нравится, что ты хорошо знаешь язык. Ну-ка, скажи по-арабски: «Я полный идиот и сукин сын, но считаю себя гением».

– На каком диалекте? – уточнил я. – Могу предложить иракский, ливанский, египетский и хевронский. Могу попробовать и на азатском, но там я не слишком силен.

– Выпендриваешься, да? – грустно проговорил кэптэн Маэр. – Ничего-ничего, в Шеруте и не таких обламывали.

Вообще-то я и не думал выпендриваться, ну разве что совсем чуть-чуть. Работа с системой распознавания в самом деле многому меня научила. К тому же в университете я привык к уважительному отношению и не собирался терпеть хамство от незнакомого здоровяка, будь он хоть капитан, хоть фельдмаршал. В конце концов я в Шерут не навязывался – они сами вызвали меня на интервью.

– Да вы просто мастер рекламы потенциального места работы, – сказал я, поднимаясь со стула. – За что отдельное спасибо. Передайте вашему начальству, что я не тот фрик, который подходит для обламывания.

– Подожди. Сядь, – он устало взмахнул рукой. – Извини, парень. Я не спал две ночи подряд. Сам понимаешь, время сейчас такое…

То время наивно полагалось «напряженным»: это был период терактов после соглашений Осло и триумфального возвращения Арафата. Никто тогда и понятия не имел, какое оно в действительности – по-настоящему «напряженное» время. Я сел, подумал и произнес на диалекте сирийских друзов:

– Ты полный идиот и сукин сын, но считаешь себя капитаном.

Кэптэн Маэр рассмеялся.

– Молодец, два ноль в твою пользу. Только «кэптэн» – это не капитанское звание, а что-то типа прозвища. Так у нас принято. Ты вот тоже будешь какой-нибудь «кэптэн». Например, кэптэн…

Мой интервьюер призадумался. Как видно, он не врал насчет бессонных ночей: мозги у него работали туго, с задержкой. Казалось, еще немного – и в комнате будет слышен скрип и скрежет несмазанных шестеренок. Я пришел к нему на помощь.

– …Клайв. Как насчет «кэптэн Клайв»?

Человек из Шерута одобрительно покачал лысиной:

– Неплохо, неплохо… Кэптэн Клайв – звучно и коротко. Ты мне нравишься, парень. Считай, что имя у тебя уже есть. Теперь дело за малым: проверки, то да се…

«То да се» длилось еще несколько месяцев. Поначалу я не отнесся к этому серьезно, но чем дальше, тем больше хотел, чтобы меня приняли. К тому моменту мне порядком опостылели и армейские проекты, и университет; я чувствовал примерно то же, что и в двенадцать лет, когда компьютерные игры вдруг перестали отключать мою голову и все чаще оставляли меня наедине с тем, что называется скукой. Я вспоминал красные от недосыпа глаза кэптэна Маэра, и мне хотелось того же. Хотелось занять себя выше крыши, до полного отупения, когда падаешь в постель не потому, что нечем заняться, а из-за полного истощения сил, точно зная, что, очнувшись от сна, обнаружишь перед собой еще большую гору дел.

Работа в Шеруте рисовалась мне подобием стратегической игры, компьютерной охотой за монстрами – только не на экране, а в реальности. В мечтах я видел себя в роли глубоко законспирированного агента; я строил хитрые планы по нейтрализации вражеского подполья и осуществлял их на практике, врываясь с автоматом наперевес в тайные гнезда террористов; я руководил разветвленной сетью информаторов, стрелял без промаха, бил наверняка и на каждом шагу зарабатывал все новые и новые «жизни», только не виртуальные призы дебильной стрелялки, а настоящие жизни спасенных от гибели сограждан.

Действительность, как водится, оказалась совершенно иной: после ряда специализированных курсов меня определили в компьютерный отдел – заниматься почти теми же программами, от которых я бежал из университета. Промаявшись с полгода, я пришел к кэптэну Маэру – теперь уже моему непосредственному начальнику.

– Ты с ума сошел! – сказал он, выслушав мои жалобы. – Никто не выпустит тебя туда, где работают под прикрытием. Все наши псевдоарабы – бывшие спецназовцы, с боевым опытом, устойчивой психикой и доскональным знанием территории. Ты там и дня не продержишься.

– Тогда поставь меня работать с осведомителями!

Начальник отрицательно помотал головой:

– Невозможно, дурачок! Посмотри на себя в зеркало: ты же еще ребенок! Оператору осведомителей нужна солидность, авторитет, иначе никто ему не доверится. Сначала подрасти лет на десять…

Я кивнул и положил на стол листок:

– В таком случае я увольняюсь. Вот заявление.

Кэптэн Маэр взял мою бумагу, прочитал ее –  столь же короткий, сколь и единственный абзац, зачем-то посмотрел, нет ли чего на обороте, и снова погрузился в чтение. Я терпеливо ждал. Наконец начальник вздохнул, смял мое заявление в комок и бросил в корзину для мусора.

– Нет проблем, напишу новое, – пообещал я.

– Заткнись… – мрачно проговорил он и, порывшись в стопке канцелярских дел, вытащил оттуда тоненькую папку. – Вот, возьми, коли уж так неймется. Этого мужчину зовут Джамиль Шхаде. В больших делах пока не замечен, но они всегда начинают мало-помалу. Вызови его к себе, поговори, прощупай – кто, что и почем. Считай его своим персональным заданием. Доволен? Теперь вали отсюда…

Из кабинета кэптэна Маэра я выпорхнул как на крыльях. Конечно, этот Джамиль Как-его-там был всего лишь мелкой рыбешкой или даже мальком мелкой рыбешки. Конечно, начальник сунул мне эту папку с одной-единственной целью – отделаться от назойливого сотрудника. И все же, все же в мои руки наконец-то попала первая реальная задача – начальный уровень настоящей большой игры! А умелый геймер никогда не задерживается на начальном уровне…

Вернувшись к своему столу, я изучил содержание дела. С фотографии на меня смотрело открытое интеллигентное лицо уверенного в себе человека: широко расставленные веселые глаза, красивые брови вразлет, короткая стрижка, аккуратно подстриженная шкиперская бородка. Террорист? Эта внешность куда лучше подошла бы университетскому преподавателю – возможно, чересчур молодому для должности профессора, но явно по дороге к этому званию. Впрочем, фотографии часто врут…

С другой стороны, сопроводительные документы и отчеты осведомителей даже близко не упоминали о каких-либо серьезных вещах. Так, ерунда на постном масле: организация демонстраций, выступления на митингах, острые статьи в прессе… Учитывая, что Шхаде происходил из большой деревни Дир-Кинар, которая считалась одним из главных оплотов ХАМАС к северу от Рамаллы, подобное поведение выглядело скорее естественным, чем из ряда вон выходящим. Мне и в самом деле подсунули очень незначительную фигуру. Но обижаться не имело смысла: начальные уровни часто выглядят разочаровывающе простыми.

Для вручения повестки уже в то время требовалось сопровождение едва ли не взвода автоматчиков на нескольких армейских джипах. Координатор соответствующего района, ответственный в числе прочего за Дир-Кинар, сразу известил меня, что никто не станет организовывать столь хлопотную операцию ради того, чтобы вызвать на допрос какого-то третьеразрядного активиста. Подожди, мол, пока наберется достаточно повесток для более крупных птиц. И добавил с досадой:

– Так или иначе, смысла в этой дурацкой экспедиции никакого.

– Почему?

– Ты, я вижу, еще совсем зеленый, – усмехнулся координатор. – Потому что никто никогда не приходит. Они нашими повестками даже подтереться брезгуют. В общем, оставь мне свою бумажку, отвезу вместе с другими, вручу той, кто откроет. Самих-то их дома не застать, женщин своих к дверям посылают.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Лучше я сам отдам. Позвони, когда соберешь экспедицию.

Ждать пришлось полтора месяца. Отправились, когда стемнело, пятью джипами с армейской базы в Бейт-Эле. Повестки вручали ночью: как объяснил комвзвода, так меньше шансов нарваться на засаду или попасть под град камней. Деревни в темноте и в самом деле казались вымершими. Координатор из Шерута направлял по рации передовой армейский джип, я сидел рядом с ним. Возле нужного дома солдаты занимали круговую оборону, мой коллега шел вручать повестку, возвращался, вычеркивал фамилию из списка, и мы двигались к следующему пункту заранее намеченного маршрута. Когда въехали на главную улицу Дир-Кинара, координатор выругался:

– Ах, черт! Опять будет балаган. С этой гадской деревней всегда проблемы. Хамасник на хамаснике сидит.

– Откуда ты знаешь, что будет балаган? – удивился я.

– Оттуда, – мрачно отвечал коллега. – Ты что, не слышал свиста?

– Не обратил внимания.

– Теперь будешь обращать, – пообещал он. – Все, прибыли, вылезай. Видишь тот королевский замок напротив? Иди вручай свою повестку…

Резиденция семьи Шхаде действительно напоминала дворец, заметно превосходя размерами и богатством отделки все наши прежние адреса. Солдаты выскочили из джипов и заняли позиции, уставив автоматы вдоль улицы и на крыши соседних вилл. Я подошел к железным воротам – кованым, с позолотой и узорчатыми завитками. Заперто.

– Там сбоку звонок! – крикнул координатор из окна джипа. – И поторопись. Здесь лучше не задерживаться.

Сбоку и в самом деле мерцала коробка переговорника. Я позвонил – раз, другой, третий, – чувствуя неловкость оттого, что вынужден будить людей посреди ночи. Ответил хриплый со сна женский голос.

– Служба безопасности, – сказал я по-арабски. – Откройте. Мне приказано вручить повестку господину Джамилю Шхаде.

Молчание. Четверть минуты спустя послышался зуммер, створки ворот дрогнули и стали медленно раздвигаться.

– Давай быстрей! – снова подогнал меня координатор.

Я протиснулся внутрь и, борясь с желанием перейти на несолидный бег, двинулся по обрамленной розовыми кустами мраморной дорожке к главному входу, чьи массивные двери красного дерева не посрамили бы самого Людовика Пятнадцатого. На крыльце меня уже поджидала женщина… вернее, дама в элегантном шелковом халате и наброшенном на голову кисейном платке. Золотые узоры халата и платка хорошо гармонировали с позолотой дверных ручек и мерцающими прожилками мрамора. Вкусы хозяев явно благоволили к презренному металлу. Приблизившись к крыльцу, я почтительно поклонился и достал из папки повестку.

– Да простит меня госпожа за поздний визит. Если госпожа позволит, я хотел бы поговорить с господином Джамилем Шхаде.

– Его нет дома, – ответила она, взирая на меня сверху вниз, как королева на смерда.

– Вы его жена?

Она усмехнулась:

– Благодарю вас. Получать комплименты приятно даже от оккупантов. Я его мать. Что вам нужно?

– Вот повестка… – Я поднялся по ступенькам и протянул ей конверт. – Он приглашается на беседу. Там все написано.

Женщина взяла конверт и повертела его в руках, как будто сомневаясь, выбросить сразу или погодить.

– Я отдам это Джамилю, – сказала она. – А дальше уже он сам решит, что с этим делать. Может, порвет, а может, бросит собакам.

Я снова поклонился:

– Конечно, госпожа. Спасибо, госпожа. Пожалуйста, передайте вашему сыну, что мы не гордые. Если кто-то не идет к нам, мы приходим к нему. Как Мухаммад и гора из той известной поговорки. Значит, так или иначе мы увидимся. Евреи – оптимисты по натуре. А пока – извините за поздний визит. До свидания, госпожа.

Она не ответила. Ненависти в ее глазах было достаточно, чтобы расплавить не только позолоту ворот, дверных ручек и прочих садовых финтифлюшек, но и аналогичные проявления затейливого арабского вкуса во внутреннем оформлении дворца – не приходилось сомневаться, что там золота еще больше.

Джипы у ворот на низком старте ждали, когда я выйду, и только что не переминались с колеса на колесо от нетерпения, а заметно нервничавший координатор выбранил меня за задержку. И неспроста: на выезде из деревни нас встретил настоящий град камней. К счастью, арабы не смогли полностью перегородить шоссе глыбами песчаника. Передовой джип аккуратно объехал недостроенную баррикаду; мы последовали за ним. Летящие из темноты булыжники барабанили по крыше, бортам и забранным металлической сеткой пластиковым окнам машины, так что создавалось впечатление, будто мы сидим в наглухо запаянной жестяной бочке, по которой лупят несколькими дубинами одновременно.

– Теперь видишь? – сказал координатор, когда град поутих. – Дир-Кинар – дурная деревня. Наше счастье, что они не успели поджечь покрышки, а то пришлось бы задержаться надолго. Черт бы побрал этих подростков – и что им не спится? И главное – ну какой смысл в этой дурацкой повестке? Все равно он не явится, твой активист…

«Не явится…» «Не придет…» За две недели, остававшиеся до указанного срока, я настолько привык к этому прогнозу, что не на шутку растерялся, когда на моем столе зазвонил телефон и дежурный по проходной сообщил о приходе посетителя.

– Какой посетитель? Я никого не жду.

– У него повестка, – сказал дежурный. – Зовут Джамиль Шхаде. Прогнать, что ли?

– Нет-нет! – опомнился я. – Сейчас спущусь.

Вживую Шхаде выглядел еще лучше, чем на фотографии. Изысканно одетый красавец с внешностью Марчелло Мастроянни, он был старше меня на целых семь лет, а в молодые годы это существенная разница. Старше меня, выше меня, импозантней меня, богаче меня… Каждая деталь облика Джамиля Шхаде спокойно и уверенно утверждала его несомненное превосходство. Роскошные туфли, белоснежная рубашка, швейцарские часы, шелковый галстук, модная прическа и умеренный запах дорогой парфюмерии против разношенных сандалий на босу ногу, неглаженной отроду футболки и двухдневной небритости.

Я не нашел ничего лучше, чем поблагодарить его за визит. Шхаде посмотрел на меня почти сочувственно:

– Судя по рассказу моей матери, вы были похвально вежливы. Некрасиво отвечать на это грубостью. Кроме того, хотелось бы узнать: в чем причина вашего интереса ко мне?

– Ну как… – Я все еще чувствовал себя неловко. – Честно говоря, ничего особенного. Просто в последнее время вы стали… как бы это определить… заметны. Отчего бы не познакомиться?

Шхаде рассмеялся:

– Охотно. Давайте знакомиться. Только вы первый, кэптэн Клайв… – он произнес мое прозвище с откровенной иронией. – Расскажите, как такие молодые люди становятся капитанами.

– А я вундеркинд, – парировал я, довольный, что хоть в чем-то могу уесть непробиваемого Мастроянни из деревни Дир-Кинар. – Поступил в университет на два года раньше.

Он вздохнул:

– Ах, студенческие годы… Сколько ностальгии в этих словах, не так ли?

Это было что-то новенькое: в тоненькой папке с делом Джамиля Шхаде не говорилось ни слова о высшем образовании.

– Вы учились в Бир-Зейте?

Шхаде скромно потупился:

– Нет, в Сорбонне…

В Сорбонне! Ну и фрукт! Мы продолжили беседовать в том же духе: я – преодолевая неловкость, растерянность и постыдную неготовность к разговору, он –  с выражением спокойного и снисходительного превосходства. Что выглядело совершенно естественным: при всем желании я не мог бы назвать его поведение наглым или вызывающим – мой гость просто вел себя в полном соответствии с реальной расстановкой сил. К тому же за ним не числилось никаких серьезных дел – по крайней мере, в системе Шерута; думаю, он осознал это, едва увидев меня и справедливо рассудив, что статусного персонажа вряд ли доверили бы такому молокососу. Иначе говоря, у него была полная рука козырей, в то время как у меня – ни одной завалящей шестерки.

Прошло с четверть часа, прежде чем я осознал, что Джамиль Шхаде пришел не просто так, а за информацией, которая могла понадобиться в будущем. Расположение проходной, количество охранников и их вооружение, число лестничных пролетов, длина коридоров, вид кабинета, размер окна, лексика противника – все эти данные доставались ему абсолютно бесплатно и без каких-либо усилий. Визит вежливости? Как бы не так! Он воспользовался нашим приглашением как заведомо безопасной возможностью узнать то, с чем другие его коллеги сталкивались в иных, не располагающих к любопытству обстоятельствах – после ареста, в стрессовом состоянии, в наручниках, в синяках, а то и с фланелевой повязкой на глазах. Он выуживал полезное знание: пригодится потом – хорошо, а не пригодится – тоже не страшно. Дир-кинарский Мастроянни забрасывал свою сеть с прицелом на завтра, размашисто и широко, то есть в масштабе, совсем не соответствующем статусу третьеразрядного активиста.

Напоследок я поинтересовался, чем движение «братьев-мусульман» из ХАМАС может привлечь такого человека, как он, – утонченного, европейски образованного и явно не нуждающегося ни в чем.

– Вы окончили Сорбонну, жили в свободном обществе, далеком от средневекового фанатизма, – сказал я. – Ваш дом похож на дворец французского аристократа, хотя, на мой вкус, чересчур перегружен золотом…

Шхаде рассмеялся:

– Насчет золота вынужден с вами согласиться, кэптэн Клайв. Но тут уже ничего не поделаешь: таковы местные вкусы, волей-неволей приходится соответствовать. Аналогично и с тем, что вы называете средневековым фанатизмом. Сорбонна Сорбонной, но я родился здесь, как и многие поколения моих предков. Треть оливковых рощ вокруг Дир-Кинара принадлежала моей семье еще до прихода крестоносцев. Это наша земля, и мы не успокоимся, пока не выбросим вас вон, как когда-то выбросили их. Так что вам следует поторопиться, пока не поздно. Запомните и запишите в своем отчете: доктор университета Сорбонны Джамиль Ибрагим Шхаде не постесняется своей рукой вырезать тех из вас, кто не успеет убежать вовремя.

Он произнес это, нисколько не меняясь в лице, с прежней благожелательной улыбкой в глазах и на устах.

– Обязательно запомню и запишу, – пообещал я. – Спасибо за откровенность.

– Конечно, конечно, – еще шире улыбнулся мой гость. – Какое же знакомство без откровенности? У вас еще есть ко мне какие-нибудь вопросы?

Я пожал плечами:

– Нет, на этом всё. Но, знаете, у меня такое чувство, что мы еще встретимся.

– Вовсе не обязательно! – запротестовал он. – Я ж говорю: встретимся только в том случае, если не успеете убежать вовремя.

Я проводил Джамиля Шхаде до выхода; на прощание мы пожали друг другу руки. Думаю, излишне упоминать, что его рука оказалась существенно крепче моей. Два дня спустя, читая отчет о беседе, кэптэн Маэр скептически покачивал лысой головой, а затем определил мою писанину как типичную ошибку новичка.

– Ничего страшного, не расстраивайся, – сказал он. – Это нормально, все так начинают. Первое самостоятельное дело всегда кажется крупней Второй мировой войны, а первый фигурант непременно выходит масштабней Гитлера. Ну с чего ты взял, что этот Шхаде «чрезвычайно опасен»? И где ты усмотрел «разрушительный потенциал»? Есть факты? Есть свидетельства? Нет ведь, правда? О-хо-хо… Не беда, парень, еще годик-другой – и пооботрешься, научишься отличать морковку от динамитной шашки. А пока – вот тебе новый объект…

Начальник смахнул мой выстраданный отчет в ящик стола и вытащил из груды канцелярских дел еще одну тоненькую папочку.

3

В Кейсарии дождь. Непогода стерла линию горизонта, и кажется, будто море поглотило небесную твердь и теперь намерено завладеть еще и землей. Серые валы, словно взбесившись, наваливаются на волнорезы порта, пятятся и снова лезут на стены. Что будет с нами, если они прорвутся? Затопчут, задавят, закинут за спину – в жадную бушующую прорву. Я не люблю моря и побаиваюсь его дикой неуправляемой мощи. Мне больше по нраву долины Галилеи и Аялона, леса иудейских предгорий и рощи шаронской равнины.

Сегодня особенно холодно, даже для зимнего месяца Кислева. Мой плащ промок насквозь, в рубахе не осталось ни одной сухой нитки. Ноги тоже мокры, но это к лучшему: можно не беречься луж и не перескакивать через бегущие по улице потоки. Вода торопится влиться в море-небо, чтобы затем перетечь снизу вверх и снова вернуться на землю дождем. Я добираюсь до тюремной стены и останавливаюсь перевести дух. Стража не любит запыхавшихся – их вид ассоциируется с бегством и пробуждает в солдатах опасные рефлексы погони. Поэтому нужно заранее принять как можно более уравновешенный, смиренно-покорный облик.

В будке у ворот четверо стражников играют в кости. Кости требуют умения считать. Кроме того, солдаты умеют жрать, испражняться, совокупляться и убивать, но это свойственно также и волам. Получается, что игра в кости – единственное, что отличает этих двуногих животных от прочего зверья. Отсюда вопрос: следует ли тогда считать азартные игры грехом? Размышляя об этом, я встаю перед окном будки и молча жду, пока его превосходительство начальник стражи обратит на меня свое высочайшее внимание. Мои глаза устремлены вниз, в топкую грязь, частью коей я, собственно, и являюсь, с точки зрения его превосходительства.

– Опять приперся?

А! Вот! Помимо простейшего счета, они еще знают слова – не так много, но вполне достаточно, чтобы запугать человека до смерти. Теперь, когда ко мне обратились, можно приподнять глаза и ответить.

– Да простит великодушный господин офицер своего ничтожного раба… – тихо говорю я и умолкаю.

Когда человек приходит сюда так часто, даже самые тупые болваны в состоянии запомнить, кто он, к кому и зачем.

– Ну?! – подгоняет меня начальник.

В переводе на человеческий язык это означает: «Давай уже скорее то, что принес!» Я передаю в окно запечатанный кувшин с паршивым сирийским вином.

– А что под плащом?

Под плащом – завернутые в тряпицу лепешки. Их пять. Четыре отправляются в будку – по одной на каждого стражника; последнюю мне дозволено сохранить.

– Ладно, проходи…

Они возвращаются к костям, а я просачиваюсь через калитку, пересекаю двор и спускаюсь в большое подвальное помещение. Здесь сыро, холодно и темно, но, по крайней мере, нет дождя. Воняет мочой и немытым телом. Три-четыре десятка узников расположились на земляном полу, подстелив себе солому в соответствии с местным статусом: сильным – большие пышные охапки, тем, кто послабее, – несколько гнилых соломин. Рабби Акиве бен-Йосефу за восемьдесят, он тут самый беспомощный, поэтому сидит на голой земле. Я присаживаюсь рядом. Акива смотрит на лепешку и качает головой:

– Совсем не хочется есть.

– Пожалуйста, рабби. Хотя бы половину.

Я разламываю лепешку пополам. За моими руками жадно следят десятки горящих глаз. Старик неохотно берет хлеб и начинает вяло жевать, шамкая беззубым ртом; другую половину я наугад бросаю в полумрак подвала, откуда тут же слышатся звуки драки, рычание и стоны. Теперь они утратят к нам интерес, ведь больше с нас взять нечего.

– Ты зря переводишь на меня хлеб, Шимон, – говорит Акива. – Я так и так долго не протяну. Кроме того, лучше умереть самому, чем от руки палача.

Я отрицательно качаю головой:

– Господь не допустит.

Старик усмехается. Съев кусок лепешки, он немного приободрился.

– Кто ты такой, чтобы решать за Него? Нам принадлежит только тело, да и то лишь отчасти. Зато душа – Его безраздельная собственность. Рано или поздно наступает момент, когда Хозяин решает, что это… – Акива хлопает себя по впалой груди, – …что это вместилище чересчур износилось и пора подыскать душе новую оболочку.

– Помню, ты говорил, что человек – это то, чему его научила душа, которую ему выдали взаймы.

– Так и есть, – кивает он. – К сожалению, пока большинство людей живут как глиняные горшки. Ты сегодня принес стражникам вино?

– Как всегда.

– Ну вот. Разве кувшину не все равно, что у него внутри? Налей туда лучшее в мире вино – он не отличит его от ослиной мочи.

– Но, рабби, человеческая плоть не глина… – возражаю я.

– О том-то и речь, сынок, – смеется старик. – О том, что человек не должен быть бесчувственным горшком из обожженной глины. О том, что он должен впитывать свое вино, его запах, его вкус, его цвет, его знание. Если ты пропитался всем этим достаточно сильно, вино просачивается наружу и может научить не только тебя, но и других – тех, кому не хватает сил и смелости отказаться от собственного горшка. Ведь если душа побывала в таком количестве тел, она непременно знает о мире намного больше, чем все мудрецы, вместе взятые. Подумай об этом: одна-единственная душа! Больше, чем все мудрецы мира! Это ли не причина вспомнить о ней, пока она еще теплится в тебе?

Я смотрю на вонючую агрессивную трусливую массу, которая копошится в полумраке подвала, и думаю: о чем говорит старый рабби? Разве у этих животных есть душа? Разве возможно втиснуть хоть что-то в эти тесные бесчувственные черепки? У них нет желаний – есть лишь потребности. Нет чувств – есть лишь инстинкты. Нет разума – есть лишь низменная подленькая хитрость. О чем они могут «вспомнить», что могут найти, обратившись вовнутрь своей грязной, заросшей мерзостью пустоты?

– Они просто слабы, Шимон, – говорит Акива, угадав мои мысли. – Слабы и слишком озабочены выживанием, чтобы задумываться о жизни. Думаешь, я всегда был таким, как сейчас? В молодости я пас овец своего тестя – в точности как Моше Рабейну. Временами мне кажется, что я – это он. Не иначе, у нас с ним гостила одна и та же душа, так что сегодня мне нужно всего лишь слегка поднапрячься, чтобы вспомнить дворец фараона, берега Нила и пустыню у горы Хорев. В те годы я ужасно заикался, слова не мог вымолвить при людях и умел говорить только с овцами. Когда нужно было что-то сказать, за меня это делал брат. Что бы ты подумал, увидав одичавшего в одиночестве косматого пастуха, который умеет только мычать, как неразумный теленок? Ты бы отвернулся от него, как от животного, – в точности как отворачиваешься от этих несчастных.

– Ты сравниваешь Моше Рабейну и этот сброд?

Старик вздыхает:

– Выслушай, Шимон, рассказ пастуха. Четыре овцы подошли к ручью, чтобы напиться. Первая, недолго думая, бросилась к воде, оступилась, и быстрый поток унес ее к смерти. Вторую настолько потрясла гибель подруги, что она тронулась рассудком и принялась заполошно бегать вокруг, забыв, кто она, откуда и зачем пришла. Третья, глядя на них, решила вовсе отказаться от чистой воды и стала выживать, утоляя жажду из мутных отвратительных луж. Напилась из ручья лишь четвертая – та, которая не желала уступать, но помнила об осторожности и не подчинилась ни страху, ни безумию. Душа человеческая – тот же поток. Далеко не всякий способен заглянуть в нее и при этом уцелеть.

– Неужели это настолько опасно?

– Как видишь, – улыбается он. – Суть мира обманчиво проста, и очень многие не в силах это переварить. Нужно защитить таких овец от гибели и сумасшествия. Если ты откроешь им истину чересчур поспешно, они бросятся вперед очертя голову и непременно утонут в первом же омуте, принятом ими за отмель. Другие либо не поверят, либо примут тебя за мошенника, откажутся от света и примутся выдумывать другие объяснения, столь же темные, сколь и безумные. А третьи… С этими хуже всего: они отрекутся, прекратят поиски и приникнут губами к лужам.

– Что же делать? Как защитить их от истины? Лгать?

Акива смотрит на меня, будто увидел впервые:

– Ни в коем случае, Шимон! Как ты мог такое подумать?

– Тогда как?

– Так же, как Моше вел их сюда, вызволив от фараона. Надо петлять, возвращаться, снова уходить в пустыню, долго ждать неизвестно чего, упрекать, оправдывать, обвинять, угрожать, прощать и снова петлять, и снова возвращаться. Надо выстроить вокруг истины огромный лабиринт многолетней учебы, сложных обычаев, подробнейших описаний, нелепейших обсуждений – так, чтобы человек бродил там годами, подбирая по дороге намеки, постепенно вникая в их смысл, сменяя толкования одних и тех же вещей.

Теперь уже моя очередь смотреть на него в крайнем изумлении.

– Ты говоришь так о Традиции? О заповедях? Об устной Торе? Получается, что смысл учебы – в напрасном скитании по пустыне, в сорокалетнем хождении кругами, вместо того чтобы пройти к истине напрямую? Я правильно тебя понял?

– Почти, – отвечает он. – Но эти скитания вовсе не напрасны. Они готовят человека к открытию истины. Традиция, обычаи и учеба держат его на берегу, как прочные цепи. С такой овцой уже не сладят ни страх, ни бурный поток.

– А если он не успеет добраться до ручья? Как те, которые умерли в пустыне, так и не увидев Земли обетованной? Что тогда?

Старик пожимает плечами:

– Тоже ничего страшного. Со временем ты поймешь, что смысл дороги – в ней самой, а не в достижении цели.

Что можно ответить на это? Наверно, я еще слишком молод и глуп, чтобы понять старика. С другой стороны, такой опытный и мудрый учитель не был бы столь откровенен с тем, чьи уши не предназначены для таких странных слов, противоречащих всему, что я слышал прежде. Неужели Традиция и заповеди – не более чем лабиринт, уводящий с прямой дороги к истине? В голове не укладывается… Зачем тогда сам Акива начал собирать и записывать толкования законоучителей? Чтобы еще больше усложнить дорогу, еще сильнее запутать и без того труднопроходимый лабиринт?

– Рабби, тогда кто я?

– Ты? – удивленно переспрашивает Акива. – Ты Шимон, сын Йохая, мой юный ученик.

– Не уходи от ответа, пожалуйста, – прошу я. – Ты ведь наговорил сейчас столько всего, что и года не хватит разобраться. Почему именно мне? Какой из четырех овец ты уподобишь меня?

Старик мнется, жует губами, как будто сомневаясь, стоит ли продолжать.

– Ты не овца, сынок, – говорит он наконец. – Ты даже не пастух, как я или Моше. Душа, которую поселили в тебе, обладает немереной силой.

– Что это значит, рабби? Что я смогу творить чудеса?

Лицо Акивы кривится; такой гримасой он обычно реагирует на неимоверную глупость.

– Чудес не бывает, Шимон. Сказки о чудесах предназначены только для самых глупых. Если ты способен задать мне такой вопрос, значит, тебе еще предстоит сильно поумнеть.

– Тогда что? Что я должен делать с этой душой?

Он снова пожимает плечами:

– Трудно сказать. Смотри на себя как на личинку, в которой живет диковинная бабочка. Проблема в том, что лишь Хозяин знает, когда она действительно понадобится миру. Он знает, а ты можешь только гадать. Сколько тебе сейчас – двадцать? Девятнадцать?

– Двадцать три, – обижаюсь я. – Я семейный человек, рабби. Моему старшему сыну Элазару скоро шесть.

– Двадцать три, – задумчиво кивает Акива. – Значит, у тебя еще достаточно лет. Не теряй времени, сынок. Вникай в эту душу, учись у нее – и она откроет тебе много нового. Не исключено, что именно ты станешь тем, кто выпустит ее в мир. Ну а если нет…

– Если нет… – затаив дыхание, повторяю я.

Старик улыбается:

– Если нет, она просто переберется в новое тело. Каких было много еще до того, как ты появился на свет.

– Достаточно лет – это сколько? И как я пойму, надо ли выпускать ее в мир?

Рабби Акива бен-Йосеф молчит.

– Рабби?

– Довольно, Шимон, – говорит он. – Ты и так узнал сегодня чересчур много. Будь у меня выбор, я бы еще годик-другой поводил тебя по лабиринту. Но выбора нет, ведь, скорее всего, это наша последняя встреча. Давай прощаться, сынок.

– Последняя? Почему?

Акива вздыхает:

– Потому что наместник назначил большой праздник в честь кесаря и его победы над нами. А ты, конечно, знаешь, как они привыкли праздновать. Будут игры, будут гладиаторы и, само собой, будут казни в театре Кейсарии. Не знаю почему, но старый Акива считается у них главным трофеем, так что без моей скромной персоны никак не обойтись. Наместник обещал содрать с меня кожу железными гребнями. С Божьей помощью надеюсь умереть быстро.

– Когда?

– Как только кончится дождь, то есть не сегодня-завтра. Мои кости чувствуют перемену погоды.

– Ты так спокойно говоришь об этом…

– Я уже очень стар, Шимон, – улыбается он. – В таком возрасте не боятся смерти. Самое время вернуть бабочку-душу в руки Создателя. Он уже наверняка нашел мне преемника. Знаешь, что интересно? Я несчетное количество раз произносил молитву «Шма» [1] и каждый раз испытывал неловкость на словах «возлюби Господа всем твоим сердцем, и всей твоей душой, и всем твоим достоянием». Разве можно быть уверенным в человеческом сердце, которое полнится многими противоречивыми чувствами? Или в душе, которую ты получил взаймы и все еще не успел познать целиком? Или в том, чем владеешь – сколь бы мало ни было твое достояние, его в любую минуту могут украсть или отнять, и тогда ты не сможешь отдать Творцу обещанное во время молитвы. Но когда меня привяжут на плаху и настанет время сказать: «Шма» – в последний раз, я впервые сделаю это без тени смущения. Потому что в сердце не будет в тот момент ничего лишнего, уходящая душа помашет мне с порога, а достояние… достояния не останется вовсе, после того как палач сорвет с меня эту вот рубаху. Надеюсь, что так и случится. Хотя, скорее всего, при моем нынешнем здоровье я не смогу дожить до этого места молитвы. Хорошо бы успеть выговорить «Господь Един». Ведь это и есть истина – та самая, вокруг которой выстроен лабиринт…

– Это и есть… – начинаю я, но Акива протестующе машет рукой:

– Довольно, Шимон, хватит. Я устал, да и тебе пора. Прощай, сынок.

Я кланяюсь ему, выхожу во двор и вижу, что дождь кончился. Сквозь клочковатую вату облаков подмигивают синие проплешины, а море, отсеченное от неба светлеющей на глазах линией горизонта, значительно поутихло и мало-помалу возвращается в свои естественные границы.

Праздник, приуроченный к ежегодному избранию кесаря народным трибуном, состоялся через три дня. Дряхлого рабби Акиву бен-Йосефа под азартные вопли толпы привязали к плахе, установленной на орхестре кейсарийского театра. Я тоже был там – сидел в одном из верхних рядов и изо всех сил напрягал слух, чтобы разобрать, на каком слове оборвется его предсмертная молитва. И не услышал ничего. Ничего, кроме пронзительного вопля личинки, заживо раздираемой железными гребнями.

Зато я хорошо запомнил слова, услышанные мною во время нашей последней встречи в тюремном полуподвале. Акива тогда уже знал, что других бесед не будет. Возможно, поэтому и наговорил лишнего – намного больше, чем намеревался открыть несмышленому юнцу. Неудивительно, что потом я потратил уйму драгоценного времени, пытаясь открыть и высвободить немереную силу заключенной во мне души. Мою глупость оправдывает лишь тот факт, что желание творить чудеса неистребимо в человеке, начиная с детского возраста. Трудно отказаться от такого соблазна – мышцы напрягаются сами собой, а выражение лица обретает невесть откуда взявшуюся надменную непреклонность. Смех, да и только.

В какой-то момент, просидев несколько лет в пещере наедине с душой, я даже уверовал, что приобретенное знание позволит мне двигать горы, насылать грозу, обращать в бегство неприятельские армии и обрушивать стены злодейских столиц. Что, увидев мой просветленный лик, люди зажмурятся от невыносимого сияния, побросают будничные дела и дружно двинутся за мной ко всеобщему избавлению и счастью. Смешно сказать, но я был искренне поражен, когда увидел, что они по-прежнему долбят мотыгами сухую землю, забрасывают в море рыбацкие сети, пасут овец, молятся аляповатым идолам, лгут, грешат, воруют, убивают и не обращают ровно никакого внимания на мою возмущенную физиономию.

Я уже воздел было руки, дабы проклясть этих тупых безразличных идиотов и обрушить на их вшивые головы столпы огня и потоки кипящей серы, но вовремя вспомнил другие слова рабби Акивы: «Смотри на себя как на личинку». Вспомнил, посмотрел и устыдился своего наглого самовлюбленного ничтожества перед спокойным прямодушием Творца. Личинка, воздевшая ножки к небесам, – видали такое? И, устыдившись, вернулся назад в пещеру, где не было зеркал, а значит, и опасности взглянуть на себя и сгореть от позора.

Понятное дело, потом я сделал все, чтобы не повторить ошибку моего учителя – вполне, впрочем, простительную, учитывая тогдашние обстоятельства. Передавая знания ученикам, я никогда не вел их прямой дорогой, но оставлял в лабиринте извилистых пересекающихся тропок, намеков, иносказаний, простецких притч, заумных объяснений и противоречивых толкований. Сбитые с толку, они умоляли дать им книгу-путеводитель, начертить карту, снабдить ясными указаниями. Как бы не так – ишь, чего захотели! За всю свою не слишком долгую жизнь я не написал ни единой строчки. Уверен, что позже самые усердные из учеников сделают это за меня, добавив к внесенной мною путанице еще сорок коробов колдовских коловращений и чудотворной чуши.

И хорошо, что так. Четыре мудреца вошли в пардес. Первого звали Шимон бен-Аззай – он взглянул и умер. Второго звали Шимон бен-Зома – он взглянул и сошел с ума. Третьего назовем просто «третий» – он взглянул и отрекся, утратив при этом имя. И лишь четвертый – рабби Акива бен-Йосеф – взглянул и вернулся невредимым. Я пришел в пардес по его следам и спрятался там, чтобы не донимали расспросами.

Мой земной срок подходит к концу. Вот-вот постучится в пещеру ангел смерти, чтобы забрать и передать другой личинке душу, одолженную мне тридцать восемь лет назад. Я отдам ее с благодарностью и благоговением и останусь пустой оболочкой, сухим коконом, мертвой личинкой, сохранившей и передавшей по эстафете эту вечную бабочку. Вечную бабочку, которая все еще сокрыта, но когда-нибудь да вылетит на радость всем нам. А пока… пока я обнаруживаю, что давно уже не слышу стука капель по моей прорезиненной шторе, выпрастываю из байкового кокона обе руки, отдергиваю край занавески и вижу, что дождь кончился. Сквозь клочковатую вату облаков подмигивают синие проплешины, веселый поток сбегает по переулку вниз к улице Агриппас, и поблизости не видать ни одной овцы.

4

Прошло два года. Я хорошо продвинулся в служебной иерархии Шерута. Не в чинах и должностях – эта ерунда никогда меня не интересовала, – а в смысле авторитета и уважения коллег. Моей изначальной целью было загрузить голову по самую макушку, желательно – по двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без отпусков и перерывов на праздники и субботы – и Шерут в полной мере даровал мне такую возможность. Меня называли сумасшедшим трудоголиком даже здесь, где считалось нормой не смыкать глаз по двое-трое суток и где никого не удивляло умопомрачительное количество отработанных часов.

Наверное, я и впрямь попал в рабство к болезненной зависимости, к чему-то сродни тяжелой наркомании. Иногда я говорил себе, что пора притормозить, что у физиологии мозга есть физические пределы, что, продолжая тем же макаром, недолго напрочь слететь с катушек. Говорил, но просто не мог остановиться. Каждая свободная минутка казалась мне шагом в опаснейшую трясину. Что ждет меня там, внутри? Чем заполнится опустевшее сознание, если вытряхнуть оттуда мусорные горы повседневных занятий? Во что превратится обычная человеческая личинка, что выпорхнет, вылезет, выползет из нее, когда треснут и полопаются внешние роговые покровы спасительной рутины? Бабочка, гусеница, кузнечик? А может, что-нибудь жуткое, клыкастое и слюнявое, как в фильме ужасов? Нет-нет, спасибо, не надо. Тогда уж лучше с катушек…

Мне никто не мешал в этом последовательном саморазрушении, в отличие от большинства сослуживцев, которым так или иначе докучали семьи. Вообще говоря, семья тоже рутина, как и работа. Вся фишка в том, что это иной вид рутины и человек неизбежно должен переключаться с одного режима на другой, а затем назад и снова туда, и снова назад. Это не составляло бы проблемы, если бы перезагрузка происходила мгновенно, что, увы, невозможно. Даже мощному компьютеру требуется время для смены программной среды, не говоря уже о мозге несовершенной личинки…

Вот там-то, в этот незначительный на первый взгляд промежуток, и подстерегает человека опасность, ведь в момент перезагрузки его мозг остается свободным, а стало быть, беззащитным. Еще минуту назад голова личинки была прочно занята рабочим авралом, заданиями, сроками, планами, неустойками и прочей разнообразной лабудой. Теперь это нужно срочно сгрести в сторону, убрать в сейфы, унести на склад, а взамен снять с полок принципиально иное содержание: недовольство жены, болезнь младшего ребенка, неуспеваемость среднего сына, беременность старшей дочери, родственные дрязги, сенильных родителей, текущий бачок в сортире, текущий счет в банке и еще много-много всякого такого.

И вот сидит человек за кухонным столом, устало морщит лоб под аккомпанемент привычных упреков в недостатке внимания к собственной семье, жене, детям, родителям, банку, бачку и вдруг обнаруживает, что голова его пуста. Что выгрузка рабочей среды уже завершилась, а загрузка домашней еще не началась. Что рядом кричит телевизор, кричат дети, кричит жена. «Ты меня вообще слушаешь?» – кричит жена. «Слушаю», – машинально отвечает он, а сам чувствует, как шевелится, как выползает из дальнего угла сознания нечто знакомо-незнакомое, чужое-родное, пугающе-желанное, а вместе с появлением этого то ли пришельца, то ли хозяина нарастает труднопреодолимое желание встать, потянуться, расправить плечи, бросить на стол ключи, хлопнуть дверью и уйти – неведомо куда, но ведомо откуда. И ведь случается, действительно уходят – недалеко, ненадолго, но уходят. Потому что нет для личинки ничего опаснее, чем дать свободу душе, которая прячется внутри. Потому что бабочке вылететь – личинке умереть.

Мне повезло больше, чем семейным: обстоятельства избавили меня от необходимости то и дело перезагружаться. Моя старшая замужняя сестра уехала на постдокторат в Принстон да там и осталась, получив лабораторию. Родители вскоре последовали за ней – сначала помогали с детьми, а потом мало-помалу прижились на новом месте и уже не вели разговоры о возвращении в Страну. Я остался один, что меня полностью устраивало. Мать сначала названивала как минимум раз в неделю – рассказывала, расспрашивала, обижалась на мои односложные ответы. «Ты меня вообще слушаешь?» В отличие от вышеупомянутого воображаемого сослуживца я отвечал честным: «Нет, не очень». Она вешала трубку, я не перезванивал. Потом звонки свелись к стандартным поздравлениям три раза в год: на день рождения, на Песах и на Рош ха-Шана.

Что касается личной жизни, то я не собирался жениться и заводить детей, а также сознательно избегал так называемых отношений, то есть любовных романов, ведь «отношения» неминуемо потребовали бы крайне нежелательного переключения режимов. Гормональное напряжение – когда оно возникало – легко снималось кратковременным визитом в соответствующее заведение рядом с Алмазной биржей, где за пару-тройку банкнот меня выдаивали на несколько недель вперед. Я относился к этому максимально просто – как к еще одному физиологическому процессу, типа еды или испражнения. Меня не интересовало, как зовут девушек, – более того, я немедленно пресекал любые попытки познакомиться или заговорить о чем бы то ни было. Функция, которую они выполняли, садясь на меня, ничем не отличалась от функции унитаза, на который садился я. Разве унитазам дают имена?

В итоге ничто не мешало мне полностью посвятить себя работе, что я и делал с несомненным успехом. До моего прихода Шерут в основном полагался на слежку, на сеть информаторов, на прослушку, на уловки следователей и другие традиционные методы. Я добавил к этому компьютерный анализ и внимание к оттенкам арабской лексики – получилось замечательное сочетание. В то время нашей головной болью были братья Абдалла – Имад и Адел. Считалось, что старший из них возглавляет военное крыло ХАМАС в Иудее и Самарии, а младший, Адел, приводит в действие планы, разработанные братом. Эти двое несли прямую ответственность за подготовку множества терактов – как предотвращенных нами, так и успешных с их людоедской точки зрения.

Фотографии братьев висели на досках объявлений в коридорах армейских баз и под ветровыми стеклами патрульных джипов; офицеры и полицейские держали их в бумажниках рядом со снимками любимых девушек; сходство с чертами их бородатых физиономий искали во время рутинных проверок на всех постоянных и летучих блокпостах. Шли месяцы – теракты продолжались, Имад и Адел Абдалла оставались неуловимыми. Как обычно бывает в таких случаях, они быстро превратились в героическую легенду, в образец для подражания. Само словосочетание «братья Абдалла» несло в себе дополнительный смысл, как будто двое были братьями не только друг другу, но и каждому молодому арабу – потенциальному шахиду, заведомо нацеленному на убийство возможно большего количества евреев.

Но меня заинтересовали совсем другие слова, выбранные для меня программой анализа данных прослушки, которые каким-либо боком касались братьев. Ящик. Сундук. Коробка. Контейнер. Эти близкие по смыслу слова могли быть кодовым обозначением разных вещей, например бомбы, автомобиля или укрытия. В каких-то случаях речь могла идти о кличке соратника, помощника, врага. Так могли называть тюремную камеру, арест или просто слежку – да что угодно! В голове у меня вертелась уйма самых разных, самых невообразимых вариантов, и я не мог с уверенностью отмести ни один из них. Хотя существовала и другая возможность: все эти слова могли относиться к одному и тому же предмету. Отчего бы не предположить, что братья Абдалла повсюду таскают с собой какой-то ящик или коробку? Но для чего? Что там хранится? А черт его знает…

Именно такой ответ я дал кэптэну Маэру:

– А черт его знает! Какая разница?

– Если нет разницы, зачем ты пришел ко мне? – спросил он.

– Затем, что можно попробовать другой подход, – сказал я. – Мы слишком долго и безуспешно искали братьев. Давай искать ящик.

Начальник почесал в затылке:

– По-моему, тебе надо отдохнуть, парень. Какой ящик? Что за ерунда?

– Ночная съемка со спутника не показывает лиц, – напомнил ему я. – Мы каждый день просматриваем тысячи одинаково бесполезных снимков, где не отличить братьев Абдалла от братьев Коэн. Давай попробуем сосредоточиться только на тех, где виден ящик. При этом мы ничего не теряем, разве не так? Или у тебя есть другие предложения?

Других предложений не было. В следующую неделю мы проверяли только те спутниковые снимки, где было видно что-либо напоминающее ящик или сейф. Таких оказалось совсем немного – меньше двух дюжин. Что неудивительно: мало кто станет посреди ночи перевозить шкаф, или сейф, или холодильник, или картонную коробку с кухонным комбайном. Примерно треть улова я забраковал сразу по очевидным причинам: где-то было слишком много людей, где-то слишком много коробок, где-то их несли на свадьбу, а где-то бакалейщик пополнял товары своей лавчонки. В остальные полтора десятка мест кэптэн Маэр направил наблюдателей – проверять, что к чему.

Он долго кряхтел, перед тем как идти к директору добывать разрешение на операцию: пятнадцать тактических групп одновременно – неслабый расход ресурсов.

– Чует мое сердце, впустую гоняем ребят… – сокрушался мой босс, зажав лысину в обеих ладонях. – В общем так, парень: если окажешься прав, проси чего хочешь. А если нет, лучше на глаза не попадайся.

Под утро меня разбудил звонок. Голос кэптэна Маэра звенел, как струна Джими Хендрикса.

– Ты сукин сын, мать твою так и разэтак! – кричал он. – Но ты гениальный сукин сын! Братья Абдалла там! В том месте, которое к востоку от Хеврона! Дом уже оцеплен, я выезжаю! Ну ты даешь, парень! Ну ты даешь!

– Погоди! – прервал его я. – Ты говорил, что я могу просить чего захочу.

– Не время, парень, не время! Потом…

– Самое время! – твердо возразил я. – Не позволяй военным ломать дом бульдозером. Слышишь? Нам нужен этот ящик. И нужен целым.

– Какой ящик?! Опять ящик! Ты даже не знаешь, что там внутри, в этом ящике!

– Нам нужен ящик.

– Тьфу! – плюнул кэптэн Маэр. – Черт с тобой! Не обещаю, но попробую. Бай, гений ты мой сумасшедший!

Ввиду особой важности цели за операцией по захвату Имада и Адела Абдалла наблюдали генерал – командующий округом, директор Шерута и целая гроздь шишек поменьше. На внешнее оцепление выделили целый батальон. Позиции вокруг дома заняли снайперы и рота полицейского спецназа. Братьев разбудили в предутренние часы при помощи противотанковой ракеты, которая высадила входную дверь. В следующее мгновение по стенам и окнам ударили пулеметы – дабы сразу продемонстрировать находящимся внутри, что с ними не намерены шутить и лучше сдаться без боя. Минуту-другую спустя в тишине, казавшейся оглушительной после отзвучавшего грохота, послышался голос громкоговорителя – мягкий, умиротворенный, почти отеческий. Братьям предлагалось выйти во двор с поднятыми руками, поскольку сопротивление бесполезно.

Эта увертюра представляла собой неотъемлемую часть оперы, хорошо отрепетированной и неоднократно спетой. Дальше события обычно развивались по двум сценариям. Первый, самый популярный и самый короткий, предполагал благоразумное поведение осажденных. Немного покочевряжившись и дав для фасона несколько ответных очередей в воздух, они принимали совет громкоговорителя.

В другом варианте воины джихада решали погибнуть в бою. Чаще всего это случалось, когда события разворачивались на глазах у арабской толпы, которая сочувственно наблюдала за происходящим с крыш окрестных домов. Важной частью риторики вождей террора было демонстративное презрение к смерти, постоянная готовность умереть во славу Аллаха. Именно этим презрением они привлекали молодых дурачков в ряды самоубийц. Именно этой ненавистью они заряжали свои человекобомбы, которые взрывались тогда в иерусалимских кафе и в тель-авивских автобусах. Поэтому соплеменникам казалось абсолютно неприемлемым, когда их овеянный боевой славой командир сдается врагу по своей воле, выходит с поднятыми руками, а затем еще и выполняет приказ раздеться до трусов, чтобы продемонстрировать отсутствие пояса смертника. Герою-шахиду не к лицу стоять перед всем миром голышом, подрагивая подгибающимися коленками.

Завязывалась перестрелка, потом спецназ пускал в ход ракеты, после чего ответные выстрелы, как правило, смолкали. Но укусить может даже смертельно раненный зверь, поэтому командиры спецназа не торопились посылать бойцов внутрь, за изрытые пулями стены. Финальную партию оперы исполнял мощный армейский бульдозер D-9. Это бронированное чудище не боялось ни пуль, ни гранат; когда оно с надсадным ревом надвигалось на обреченный дом, становилось ясно, что теперь там не уцелеют даже тараканы. Завершив работу, D-9 уползал восвояси. Представление заканчивалось, публика расходилась и наступала очередь рабочих сцены – легкого колесного трактора и саперов, которые разгребали развалины, чтобы извлечь из-под них раздавленных мертвецов.

В общем, обычно так оно и бывало: либо немедленная капитуляция и арест, либо длительная осада, бульдозер и морг. Но в случае с братьями Абдалла – а в доме находились только они – события развивались по-иному, совершенно непредсказуемому сценарию. Как рассказал мне потом кэптэн Маэр, террористы ночевали в угловой комнате второго этажа. Проснувшись от грохота канонады, они не стали отстреливаться, но и не сдались, а принялись зачем-то бросать гранаты вниз – в пустую гостиную и кухню. Затем один из них попытался спуститься туда, держа в руке бутылку с зажигательной смесью. Несмотря на клубящееся внутри облако дыма и пыли, внутренняя лестница хорошо просматривалась сквозь проем выбитой входной двери, так что снайпер успел опознать цель, доложить командиру, получить разрешение на выстрел и завершить земной путь Адела на уровне предпоследней ступеньки.

К изумлению командира спецназа, вслед за младшим братом тот же самоубийственный трюк проделал и старший – с тем же успехом и тем же результатом. Теперь по сценарию полагалось задействовать D-9, чтобы вовсе исключить риск. Тут-то и вмешался кэптэн Маэр, вовремя вспомнивший о моей просьбе. В немалой степени ему помог тот факт, что бульдозер еще не прибыл на место из-за непривычно быстрого окончания осады. К тому же странное поведение братьев можно было объяснить лишь отчаянным стремлением уничтожить что-то, находящееся внизу – по всей видимости, чрезвычайно ценное. Военные возражали, но директор Шерута принял сторону подчиненного. В тот день D-9 так и не появился на сцене.

Как выяснилось при последующем осмотре дома, братья Абдалла таскали с собой целый архив: образцы листовок, воззваний, резолюций, а главное – несколько сотен так называемых эшгаров – свернутых в трубочку записок размером с половину сигареты. Это сокровище размещалось в небольшом жестяном ящике. Накануне своего последнего дня братья оставили ящик внизу, рядом с чугунной печкой: то ли поленились поднимать его в спальню, то ли просто по легкомыслию. Это и решило судьбу архива: его жестяное вместилище, с трех сторон прикрытое стенами и чугуном, почти не пострадало ни от обстрела, ни от гранат.

Кэптэн Маэр приказал доставить ящик в мой крохотный кабинет.

– Теперь твоя очередь, парень, – сказал он. – Посмотри, авось выудишь из этих клочков что-нибудь ценное. Прямо завтра и начинай. А сегодня у нас праздник: как-никак, отрубили голову ядовитой гадюке. Братья Абдалла не какие-нибудь мелкие змееныши – это змеюка-мама. От такого удара ХАМАС еще не скоро оправится.

В коридорах Шерута поздравляли друг друга с победой. Из канцелярии премьер-министра прислали ящик шампанского. В течение нескольких дней ликвидация братьев оставалась главной темой газет и телевизионных новостей. И все до одного – в кабинетах, в студиях, в редакциях и на улице, – будто сговорившись, повторяли слова кэптэна Маэра: «Змее отрубили голову!» Некоторые, правда, пользовались глаголом «размозжили», но голову упоминали непременно. Еще немного, и с террором будет покончено! Уж теперь-то хамасники присмиреют – попробуй-ка жалить без головы!

Я тоже пил шампанское – довольно, кстати, паршивое, как и все купленное на бюджетные деньги, но не разделял общей радости. Сослуживцы дружно отнесли мою сдержанность на счет обиды, решив, что я ожидал заслуженного повышения и наград, в то время как лавры достались директору Шерута и кэптэну Маэру. Но правда заключалась в другом: у меня из головы не шли найденные эшгары. Вопреки рекомендации начальника отложить знакомство с ними на завтра, я начал просматривать эти записочки, как только он вышел за дверь.

Конечно, с точки зрения непосвященного, там содержалась совершеннейшая абракадабра – ни слова в простоте, сплошные коды и условные знаки. До сих пор нам крайне редко удавалось проникнуть в смысл эшгаров – в тех немногих случаях, когда они попадали в наши руки, а не в пищевод курьера: ведь нет ничего легче, чем проглотить такую маленькую трубочку. Но теперь, в отличие от прошлого, мы имели дело не с одиночной запиской, а с огромным их количеством, что, безусловно, резко повышало шансы на расшифровку.

Начальство выделило в мое распоряжение группу в пять компьютерных аналитиков. Мы вбили содержимое эшгаров в базу данных, составили эвристический алгоритм поиска закономерностей и к концу второй недели более-менее разобрались в тарабарском жаргоне террористов. Улов оказался неплохим. Кое-что сразу поступило в оперативный отдел и привело к аресту нескольких готовых к взрыву человекобомб; другие сведения нуждались в более тщательной проработке. Но главным, что привлекло мое внимание, было новое, прежде незнакомое нам имя. Вернее, не имя (настоящие имена в эшгарах не встречались вовсе), а прозвище – Шейх.

Судя по контексту и по уважению, с которым упоминался Шейх, речь шла о фигуре очень большого масштаба. Этот человек отдавал приказы не только активистам среднего звена в иерархии ХАМАС, но и самим ныне покойным братьям Абдалла, то есть тем, кого мы ошибочно считали верховными командирами террористов в Иудее и Самарии. Из содержания некоторых эшгаров прямо следовало, что Имад и Адел беспрекословно выполняли указания этого абсолютно неизвестного лидера! Откуда взялся Шейх и каким образом он так долго умудрялся оставаться вне поля зрения наших радаров – наших систем наблюдения, нашей чуткой прослушки, нашей разветвленной сети информаторов? Почему это имя ни разу не прозвучало на допросах арестованных, даже тех, которые торопились выложить всю подноготную? Уж не вымышленный ли это персонаж, изобретенный специально, чтобы сбить нас с толку?

Судя по эшгарам, Шейх был не только военным командиром, но и ведущим идеологом, автором программных статей, воззваний и листовок. Некоторые из них упоминались и даже цитировались: «Как пишет Шейх…», «Как сказано в воззвании Шейха…» – и так далее. Покопавшись в базе, я нашел первоисточники этих цитат. Конечно, под статьями и листовками Шейха не стояло никакой подписи, но, по крайней мере, они служили хоть каким-то материальным подтверждением существования этого призрака. Начав читать их, я почти сразу – то ли на третьем, то ли на четвертом абзаце – ощутил смутную вспышку узнавания. Так бывает, когда смотришь в спину идущего по улице человека и вдруг осознаешь, что где-то уже видел эту походку, манеру сутулиться и подергивать правым плечом.

Язык всегда был моим коньком. Любой язык – от литературного до компьютерного. Ассемблер, JAVA и си-плюс-плюс прилеплялись к моему сознанию с такой же легкостью, как фарси, немецкий, урду и диалекты арабского. Ошибки в программном синтаксисе и построении циклов отзывались во мне таким же болезненным диссонансом, как исковерканные падежи или неуместная форма глагола. Отсюда и моя повышенная чуткость к индивидуальности стиля и лексики. Само собой, я вряд ли отличу один безграмотный текст от другого, столь же безграмотного: невежды всегда утомительно банальны и идентичны, как однояйцевые безголовые близнецы. Но абзац, написанный талантливым автором, обязательно несет неповторимый оттиск конкретной личности. Лексика, порядок слов, образный строй – это намного индивидуальней, чем печать с подписью.

И хотя статьи Шейха не были подписаны, мой глаз без труда разглядел там явственную подпись и печать знакомого автора по имени Джамиль Шхаде. Два года назад, зеленым новичком готовясь к встрече с Джамилем, я прочитал с дюжину его газетных статей, хорошо их запомнил и теперь мог с полной уверенностью утверждать, что знаю имя загадочного Шейха. Ликвидировав братьев Абдалла, мы отрубили змее не голову, а разве что кончик хвоста. Голова же тем временем жила, здравствовала и накапливала яд.

5

Я сижу в тени своей лавки. Над городом – ослепительное голубое сияние; чтобы почувствовать его, нет необходимости устремлять взгляд в небо. Вечером – канун первого дня месяца Ава, самого жаркого и самого печального в году. Вот уже вторую неделю я поджидаю торговца из Иерусалима – он приезжает сюда раз в год за шерстяными тканями, которыми славится Цфат. Этот умный коммерсант по имени Шломо Толедано покупает у меня теплую ткань в жаркое время года, да еще и в период скорбных недель, когда ни у кого нет настроения торговаться из-за цены. Потом он дождется зимних холодов и с большой выгодой продаст товар в Святом городе, где известный на всю страну портной Яаков Сарагусти сошьет теплый камзол, платье или накидку на чьи-то зябнущие плечи.

Лучшая ткацкая мастерская в Цфате принадлежит семейству Альхаризи, а шерсть для тканей присылают им родственники покойного рава Моше Кордоверо, покупая ее в турецком Измире у анатолийских пастухов. Меня зовут Ицхак Ашкенази – это прозвище я унаследовал от отца. «Ашкенази» означает «выходец из Европы», а в нашем случае – из Испании; кастильским наречием мой папа владел много лучше, чем другими языками. Ашкенази, Альхаризи, Кордоверо, Сарагусти, Толедано… Не по своей воле наши деды и прадеды оказались в Иерусалиме, Измире, Цфате, Салониках, Каире и других городах исламского Средиземноморья. Когда-то они молились в одной синагоге Кордовы или Сарагосы, перед тем как очередное изгнание разбросало их по всему свету.

Вроде и жарко, но меня знобит, и я сейчас не отказался бы от шерстяной накидки. Иерусалимский Толедано все не едет и не едет; если сделка сорвется, мне будет трудновато расплатиться с цфатскими Альхаризи, а тем с измирскими Кордоверо. Торговля – хорошая модель мира, где все сущности взаимосвязаны и зависят одна от другой. Не исключено, что иерусалимец Шломо опасается эпидемии, которая, по слухам, охватила почти всю Галилею. Вот и у меня жар – уж не заболел ли? Было бы обидно умереть именно сейчас, как раз перед Концом времен.

С моего места можно различить вдали лесистые отроги горы Мерон. Отсюда не видно могилы великого Рашби, но я закрываю глаза, и она предстает передо мной столь же ясно, как крыши окрестных домов. Говорят, рабби Шимон умер от легочной чумы в возрасте тридцати восьми лет. Я часто представляю себя им, сидящим на уроке у рабби Акивы или распекающим собственных учеников. Не так уж трудно преобразиться в кого-то, с кем у тебя общая душа. Но разве общая душа непременно означает общую судьбу? Было бы обидно… Так или иначе, мне сейчас тоже тридцать восемь, а в Галилее вновь легочная чума.

Ашкенази… Выходец из Европы… Как часто эти наследственные прозвища противоречат истинному положению дел! Я родился в Иерусалиме, жил на берегах Нила и, вполне возможно, умру в Цфате – далеко-далеко от Европы, которую в глаза не видывал. Мои родители прибыли в Святую землю из Прованса, проездом через Геную и Салоники. Впрочем, Прованс тоже трудно назвать начальным пунктом этого маршрута. Обе семьи – и матери, и отца – были изгнаны из Кастилии и Арагона указом католических королей, да сотрутся имена гонителей и палачей моего народа. Предками отца были раввины небольшой общины города Сеговии, мать же происходила из купеческого рода, который веками, начиная с римских времен, гнездился в Барселоне.

Под стенами королевского замка Сеговии евреям жилось сравнительно неплохо, то есть добрые христиане громили и убивали их не так часто и жестоко, как в других местах. К примеру, в сравнении с Барселоной Сеговия и вовсе считалась чуть ли не раем. Парадоксальным образом это сослужило отцовской семье недобрую службу, а материнской, напротив, помогло.

Барселонский прадед моей мамы, подгоняемый постоянными нападками и преследованиями, стал готовиться к бегству из Пиренеев задолго до Указа об изгнании и в итоге умудрился вывезти из королевства большую часть своего немалого богатства. А вот прадед отца бежал из Сеговии в соседнюю Португалию чуть ли не пешком, унося на руках единственное имущество – детей. Впрочем, довольно быстро выяснилось, что в Португалии их тоже не ждали, и беженцам пришлось искать новое пристанище. Так обе ветви моей семьи сплелись в Провансе, в Авиньоне, что тоже оказалось не слишком дальновидным, поскольку французские католики мало чем отличались от испанских по части ненависти к народу Израиля.

– Людям всегда кажется, что им чего-то не хватает, – говорил мне отец.

Он называл меня уменьшительным именем Цахи-сынок, в отличие от мамы, которая предпочитала солидное Ицхак даже тогда, когда приходилось менять мои загаженные пеленки.

– Да-да, Цахи-сынок, им вечно не хватает чего-то, а чего, они и сами не знают. Бедным кажется, что не хватает денег; богатым кажется, что не хватает благородства; благородным не хватает власти, властителям не хватает подданных, и нет этому конца. Поэтому богатые христиане так любят выдавать дочерей за аристократов. Но что прикажешь делать нашим богачам, ведь у евреев нет аристократии? То же самое, Цахи-сынок, то же самое. Только у нас титулы заменяются ученостью. Вместо герцога рав, вместо князя законоучитель. Так мы с твоей мамой и поженились: богатая невеста с огромным приданым и нищий жених с родословной ученых раввинов…

Тут отец обычно вздыхал и уплывал мыслями в далекое авиньонское гетто. Но меня, шестилетнего, уже тогда интересовали не матримониальные частности, а общие правила.

– Значит, и мне всегда будет чего-то не хватать?

– Что? – переспрашивал мой бедный родитель, словно выныривая из омута невеселых воспоминаний. – Тебе, Цахи-сынок? Нет-нет, ты совсем другой случай. Вот тебе поучительная история на сон грядущий. Однажды четверо достойных людей пришли к Святому, да будет благословен, просить исполнения желаний. Первый попросил денег, получил их, но вскоре обнаружил, что богатство не принесло радости, а лишь добавило забот. Второй попросил дать ему девушку-красавицу, и по возвращении домой его ждала там прекрасная любящая жена. Увы, со временем чувства охладели, любовь уступила место привычке, а счастье сменилось такими ссорами и такой взаимной злобой, что хоть из дома беги. Третий попросил царскую власть; не успел он шага шагнуть, как его подхватила на руки ликующая толпа и внесла во дворец, прямиком на трон. Однако затем выяснилось, что нет ничего труднее и мучительнее, чем охранять свое царское звание, когда на него посягают не только враги, но и те, кто кажутся поначалу друзьями. Да, собственно, и друзей-то…

– А четвертый? – нетерпеливо перебивал я, уже зная по опыту, что самое интересное обычно приберегается под конец. – Что попросил четвертый?

Отец напускал на себя таинственный вид, наклонялся пониже и сообщал едва слышным шепотом:

– Четвертый попросил знания.

– Знания? О чем?

– Просто знания. Четвертый попросил просто знания и тут же узнал, что ему не требуется ничего. Ничего. Узнал, что у него уже есть все необходимое для счастья. Вот и ты, Цахи-сыночек, в таком же положении. Ведь ты учишься с двух лет и, надеюсь, продолжишь учиться всю свою жизнь. Всегда проси у Создателя только знания и не разменивайся на незначительные мелочи, такие как власть, богатство и страсти.

Судя по горечи в голосе рассказчика, он усвоил эту мудрость слишком поздно, поскольку сам не выглядел счастливым. Не знаю, на что рассчитывала семья моей матери, выдавая ее замуж за молодого рава Шломо Лурия – в ту пору еще не Ашкенази, – но ожидания явно не оправдались. Отец не стал знаменитым законоучителем, да, собственно, не очень-то и стремился к подобной славе. Это выводило маму из себя. Она согласилась бы терпеть что-либо одно: или бедность в качестве супруги великого рава, или скучную обыденность в семье богатого торговца, но только не то и другое вместе. Безвестность и нищета в одном стакане – это уже чересчур! Поэтому мама постоянно обвиняла мужа в никчемности. Где это видано? Человек не способен ни на духовную, ни на коммерческую карьеру!

– И зачем только я вышла замуж за такого недотепу?! – гневно вопрошала она, заламывая руки. – Ни рыба ни птица! Ни мясо ни молоко! Ох неспроста предупреждал меня старший брат, ох неспроста! И что теперь? Что теперь, я тебя спрашиваю? Зачем ты притащил меня в эту грязную дыру?

Грязной дырой мама называла Иерусалим и Эрец-Исраэль в целом. Наверно, они сильно проигрывали в сравнении с цветущим Провансом и Авиньоном – столицей папы римского, – потому что отец даже не пробовал спорить по этому поводу.

– Ты же знаешь, – тихо, но непреклонно отвечал он, – я не хотел, чтобы наш сын родился в гетто. Я не хотел называться евреем папы, как люди авиньонской общины. Мы принадлежим не папе, а…

– Плевать! – перебивала его мама. – Мне плевать, чего ты там хотел или не хотел! Я!.. Я!.. Я хотела нормальной жизни! Но разве тут возможна нормальная жизнь? Почему ты не хочешь переехать к моему брату в Каир?

Этот вопрос отец и вовсе не удостаивал ответом – только еще ниже склонялся над старым фолиантом Талмуда. Глядя назад, я понимаю, что в материнском возмущении содержалась некоторая доля правоты. Жизнь за стенами Святого города нельзя было назвать легкой. К ужасающей тесноте и грязи здесь добавлялись двойные, а то и тройные расходы на жилье и еду. Помимо турецких властей свой особый налог взимала местная еврейская община; платить подати и поборы приходилось буквально на каждом шагу – у ворот, на улице, в синагоге… Поневоле придешь в ярость, если не в отчаяние.

Так получилось, что надежды моих родителей на какой-либо просвет в затянутом облаками небосклоне судьбы были связаны со мной – их единственным и поздним ребенком. Отец видел во мне достойного преемника, чьи знания могут превзойти его собственные, а мать лелеяла прежние честолюбивые мечты все-таки заполучить под свое крыло великого законоучителя – если не мужа, то хотя бы сына. Поэтому меня начали учить очень рано; буквы и книги заменяли мне обычные детские игрушки. В таком возрасте воспринимаешь как должное все, что тебе подсовывают взрослые, так что мне и в голову не приходило протестовать или выражать неудовольствие. В шесть лет я свободно болтал на пяти языках, знал наизусть Тору, читал Талмуд и даже мог разобрать довольно сложные арамейские тексты.

Еще через два года отец сказал, что больше не может научить меня ничему новому и нужен наставник из тех, кого называют гигантами поколения. Услышав это, я решил, что он шутит, чтобы сделать мне приятное. К тому времени я уже мог оценить огромный масштаб его знаний. Что бы там ни говорила несведущая в этих вопросах мать, на самом деле мой папа был великим знатоком Учения. Известно, что ученые и праведники бывают двух видов: скрытые и явные – он относился к первым. Скорее всего, ему просто надоело жить: жена к тому времени перепилила его надвое.

Он, конечно, умер не от болезни: еще накануне вечером мы вместе читали и обсуждали трактат «Поучения отцов». Потом он вдруг сказал: «Пора», отправил меня спать и лег сам, а утром не проснулся. Только тогда я обратил внимание, что, захлопнув книгу, отец против обыкновения не отметил страницу закладкой. Как видно, его скрытые умения включали еще и это: сказать «пора» и спокойно, без надрыва, упреков и прощаний попросить Создателя об остановке безмерно уставшего сердца. Возможно, предвидя дальнейшее развитие событий, он счел, что так будет лучше для меня, для моей учебы, для тайн Учения, в ту пору еще неведомого мне.

Мать восприняла свое внезапное вдовство как избавление и особо этого не скрывала. Едва отсидев шиву, мы стали готовиться к отъезду в Каир к старшему брату матери – тому самому, который «неспроста» предостерегал ее от неравного брака с моим недотепой-отцом. Удачливый коммерсант, он сумел правильно выбрать время и место, перебравшись в Египет вскоре после захвата его османами. Смене власти всегда сопутствует бурление вод, и самые предприимчивые рыбаки получают возможность выловить особо жирную рыбину в поднявшейся со дна мути. Мой дядя Мордехай, приехавший из Франции и оттого сразу получивший прозвище Франсис, не просил у сиятельного паши ни денег, ни должностей, а, напротив, обещал наполнить казну, взяв на откуп сбор государственных налогов. Обещание он исполнил, но и себя при этом не забыл. К моменту нашего переезда реб Мордехай Франсис был, вероятно, самым богатым и наверняка самым ненавидимым человеком в Египте.

Дядя принял нас с распростертыми объятиями, особенно меня. Дело в том, что он мечтал о сыне, а жена, как назло, рожала только девочек. То ли кто-то проклял неумолимого откупщика, то ли судьба, взявшая на откуп вопрос деторождения в семье Франсиса, забирала всех мальчиков себе, оставляя казне исключительно младенцев женского пола, но факт оставался фактом: восемь наследниц и ни одного наследника. Мог ли реб Мордехай не радоваться моему появлению в доме, полностью оккупированном юбками и платьями? Пусть не сын, пусть всего лишь племянник, но по крайней мере хоть кто-то родной по крови, надевающий поутру мужскую одежду…

Кроме того, дядя был из тех богачей, которые непременно хотят дополнить свой материальный успех каким-нибудь духовным авторитетом – тем более значимым, чем больше слышится упреков в их собственной греховной бездуховности. В этом отношении реб Мордехай выглядел особенно уязвимым, что, в общем, естественно: редко кто не обвинит сборщика налогов в преступном отсутствии милосердия. Само собой, он пытался отмолить свои действительные и надуманные грехи посредством щедрых пожертвований синагогам и помощи неимущим, но раздача денег сама по себе никогда не прибавляет богачу авторитета в глазах обиженных и несчастных. Так уж повелось: они, кланяясь, берут подачку, благодарят и возносят хвалу, но только в глаза, а за глаза, отойдя на несколько шагов, проклинают дающего еще пуще прежнего.

Неудивительно, что быстро разнесшийся слух о юном кандидате в праведники, поселившемся в доме откупщика, а также мои способности, которые уже тогда признавались из ряда вон выходящими, воспринимались дядей как очень весомый козырь. Поэтому он сразу озаботился пристроить меня в лучшие йешивы, к самым авторитетным раввинам – духовным вождям поколения, чьи имена гремели не только в Египте, но и по всему миру.

На меня приходили смотреть, как на невиданное чудо. Со стороны действительно могло показаться поразительным, что мальчик с первого прочтения запоминает наизусть целые трактаты Талмуда, а затем с легкостью извлекает из памяти нужные абзацы – всегда к месту и всегда вовремя. Но сам я не видел в своих талантах ничего особенного. И не только потому, что меня чуть ли не с младенческого возраста натаскивали на священные тексты. Просто в какой-то момент я понял, что уже знаю все это. Что я уже читал эти книги задолго до своего рождения. Что я уже заучивал эти страницы наизусть, причем неоднократно и с разной степенью успеха. Что внутри меня живет некая чрезвычайно ученая сущность, заранее знающая обо всем на свете, и от меня лишь требуется дать ей волю, не мешать, не бояться, а, напротив, пошире открыть для нее пути в мое изначально пустое, ничем не примечательное сознание.

В этом, наверное, и заключалось мое отличие от других: они боялись собственной души, а я с ранних лет сотрудничал с нею, не отвлекаясь на обычные детские погремушки. Впрочем, не исключено, что в других попросту жили иные души – менее настойчивые и сильные, чем та, которая поселилась во мне, а еще раньше в Моше Рабейну, Шимоне бар-Йохае и нескольких сотнях других людей, как ставших потом известными, так и умерших безымянными. Но слава никогда меня не волновала – этому полезному виду равнодушия я научился от отца. Да и вообще, стоит ли отвлекаться на окружающих, когда в твоей голове звучит голос великого Рашби? Слух, в отличие от памяти, ограничен и слаб, так что поневоле приходится выбирать, к кому прислушиваться, а кого оставлять без внимания.

Вскоре меня уже официально включали в состав высших раввинских судов; моя подпись стояла под формулировками решений сложнейших галахических вопросов наряду с подписями прославленных седовласых законоучителей. А когда мне исполнилось пятнадцать, дядя решил, что неплохо было бы укрепить связь духа и капитала посредством брачного союза, и женил меня на своей тринадцатилетней дочери. Не сказал бы, что перемена семейного статуса сильно повлияла на мой образ жизни: я по-прежнему проводил все свободное от сна время за книгами, лишь по необходимости отвлекаясь на еженедельную непродолжительную возню в супружеской постели.

В ту пору меня волновало другое – растущее ощущение топтания на месте. Я перестал расти и развиваться; книги – мои верные наставники и учителя – уже не сообщали мне ничего нового. Душа тоже молчала, словно ждала от меня чего-то, не снисходя до подсказок и намеков. Ждала чего-то такого, до чего я должен был дойти сам, не выискивая ответ в книгах и свитках. Но чего именно? Я терялся в догадках.

6

Мой второй визит в дир-кинарский дворец, обитель золоченых завитушек и ступеней из мрамора с блестящими прожилками, сильно отличался от первого. Без малого три года назад зеленым новичком я робко вручал царственной хозяйке повестку, адресованную ее сыну – мелкому функционеру ХАМАС, а она взирала на меня сверху вниз и цедила скупые, сочащиеся ненавистью фразы. Теперь в моих руках были ордера на обыск и арест, а за спиной – взвод спецназа и рота армейского оцепления. Тогда меня не пустили на крыльцо, к роскошным дверям красного дерева – теперь я твердо намеревался выломать эти двери при малейшей попытке сопротивления.

Начальство согласилось на операцию после долгих сомнений и уговоров. Их можно было понять: в мою версию о главенствующей роли Джамиля Шхаде мало кто верил. В головах еще шумело шампанское, выпитое по случаю ликвидации братьев Абдалла, и боссам Шерута меньше всего хотелось признавать, что, по сути, мало что изменилось. К тому же мои выкладки основывались на сугубо лингвистических соображениях, то есть на крайне шатком, с точки зрения начальства, фундаменте.

– Опять ты ко мне с этим Джамилем! – стонал кэптэн Маэр, когда я заявлялся к нему с очередной просьбой более серьезно отнестись к моему бывшему подопечному. – Да с чего ты взял, что он такое исчадие ада, каким ты его рисуешь? Сам подумай: где командир подполья и где студент этой… как ее… филологии!

– Не студент, а доктор, – поправлял я.

– Да хоть профессор! Мы что, на заседании ученого совета? Тут Шерут, а не университет. Что ты суешь мне под нос отрывки из статеек и листовок? Дай что-нибудь реальное, ощутимое. Дай встречу с боевиками-исполнителями, дай заседание с полевыми командирами, дай контакты с заграничными лидерами, хоть что-нибудь! Но у тебя ведь нет ничего, кроме статеек. Ничего! И вообще, где ты видел командующего подпольем, который, не скрываясь, живет с семьей в родительском доме? Хватит, парень, не морочь мне голову!

Понадобилось несколько терактов, совершенных в прежней манере, чтобы начальник призадумался и впервые покосился в сторону ящика стола, куда раньше бестрепетной рукой смахивал мои отчеты и предложения. Но даже тогда он уступил крайне неохотно. Думаю, директору Шерута просто захотелось продемонстрировать премьер-министру и кабинету, что он не сидит сложа руки. Вот обыск, вот арест, то есть работа в разгаре. Допросили такого-то, ничего не нашли, отпустили, пошли за следующим, вскоре доберемся и до главаря… Доктор филологии университета Сорбонны Джамиль Ибрагим Шхаде был назначен на роль «такого-то» только потому, что других рабочих версий в тот момент не было.

Поэтому если за осадой убежища братьев Абдалла наблюдала целая груда высокопоставленных шишек, то на арест Шхаде отрядили вместе со мной всего лишь двух средних офицеров: одного из комбатов бейт-эльской бригады и капитана полицейского спецназа. Но я не жаловался, напротив: работать куда спокойней, когда над твоей душой не нависают бдительные боссы большого калибра.

Окружая дом именно той безлунной ночью, мы не действовали вслепую: парни из наружного наблюдения уверенно утверждали, что Шхаде находится внутри. Я не сомневался в успехе операции и, помня свое постыдное смущение во время нашей первой встречи, заранее заготовил детальный план допроса. На этот раз фактор неожиданности и инициатива были на моей стороне, и я собирался использовать это преимущество безотлагательно, не позволяя врагу опомниться.

Как и ожидалось, ночные улицы Дир-Кинара встретили нас полным безмолвием. В этот предутренний час спали даже собаки. Рота внешнего оцепления беспрепятственно заняла намеченные позиции, спецназ разместил снайперов; завершив необходимые приготовления, мы включили прожектора. В их ярком свете дом Шхаде как будто уменьшился в размерах и уже не казался дворцом французского короля. В остальном же все выглядело по-прежнему, в точности как три года назад: кованые ворота с финтифлюшками, каменная ограда… Хотя нет, ограда отличалась. Насколько мне помнилось, в тот раз это была живая изгородь – вплотную к невысокому каменному обрамлению; теперь же вокруг сада выросла настоящая крепостная стена – толстая, двухметровая. Неужели доктор филологии готовится к осаде?

В окнах дома зажегся свет. Я подошел к знакомому переговорнику и нажал на кнопку звонка. Как и тогда, ответил хрипловатый со сна женский голос.

– Откройте, – сказал я. – У нас ордер на обыск. И советую сделать это побыстрей, иначе нам придется выломать ваши красивые ворота.

– Не надо ничего ломать, – ответила она после паузы. – Сейчас открою. Но дайте хотя бы одеться. В доме только женщины.

– Даю три минуты.

Стоявший рядом со мной Эрез, командир спецназа, передразнил с ухмылкой:

– «Не надо ломать…» Боится, значит, за свои хоромы. Ну да, такие дворцы не для бульдозера. Сразу видать, доктор, интеллигент. Он доктор чего?

– Филологии.

– Это по каким же болезням, по женским?

– Точно, по женским, – подтвердил я.

Эрез удовлетворенно кивнул. Ворота дрогнули и стали раскрываться. Спецназовцы, держа автоматы на изготовку, мелкими шажками двинулись по мраморной дорожке к крыльцу. Мы с двумя коллегами из Шерута шли следом. Большая гостиная дома Шхаде была до смешного похожа на ту, какой я представлял ее себе во время первого визита в Дир-Кинар: белые с позолотой колонны, золотые с белизной карнизы, бархатные светлые драпировки с золочеными кистями и ослепительные, шитые золотой нитью кресла с позолоченными спинками и подлокотниками. Помню, тогда я подумал, что, если полностью расплавить этот дом, из тигля выльется как минимум центнер драгоценного металла.

Нас встретила уже знакомая мне дама, которая даже в домашнем халате не теряла ни лучика золотого аристократического блеска. В ответ на мое приветствие она презрительно кивнула:

– А, это опять вы. Возмужали. Что вам здесь нужно?

– Ваш сын Джамиль. Он дома?

Хозяйка дернула подбородком:

– Всех, кто находится в доме, вы видите здесь.

На диване, тесно прижавшись друг к дружке, сидели две молодые женщины и между ними – девочка лет четырех. Я подошел и почтительно поклонился.

– Думаю, нам придется познакомиться. Меня зовут Клайв. Кэптэн Клайв.

– Лейла, – немедленно отозвалась сидевшая справа черноглазая красавица с вольной курчавой гривой. – Лейла Шхаде. Как вы смеете врываться в дом среди ночи?

– Значит, вы сестра Джамиля, – констатировал я и перевел взгляд на вторую женщину. – А вы, наверно, Хазима, его жена?

Та молча кивнула, прижимая к себе дочку.

– У меня ордер на обыск вашего дома, – сказал я. – Прошу извинения за причиненное неудобство. Пока мы не закончим, вам придется оставаться здесь.

Черноглазая Лейла презрительно фыркнула. Оставив женщин под наблюдением женщины-полицейской, я поднялся на второй этаж. Эрез ждал меня на лестничной площадке.

– В доме нет никого, кроме них. Ни Джамиля, ни Шлемиля.

Я отрицательно покачал головой:

– Быть такого не может. Наружное наблюдение…

– Вот пусть наружное наблюдение и ищет! – перебил меня капитан. – Мы уже обшарили все углы и шкафы. Его здесь нет!

– Значит, проверьте еще раз, и получше, – с подчеркнуто терпеливой интонацией попросил я. – Ищите, пока не найдете. Он не мог испариться…

В кабинете Джамиля уже рылись ребята из Шерута: перетряхивали ящики стола, искали тайники, просматривали бумаги. Увидев меня, они пожали плечами: мол, пока ничего особенного. Я присоединился к ним, хотя вряд ли мог бы обнаружить то, чего не нашли специалисты. Бросалось в глаза отсутствие Джамиля на семейных фотографиях, которые тут и там висели на стенах. Мать с покойным отцом. Лейла в окружении подруг. Хазима в свадебном наряде. Маленькая Асма на руках у Хазимы… Не было лишь самого Джамиля – ни на стене, ни на столе, ни в нескольких фотоальбомах, которые я пролистал.

– Он готовился к нашему приходу, – сказал один из ребят. – Слишком уж все чисто. Заберем на всякий случай компьютер, но вряд ли там что-нибудь будет.

Домашняя библиотека семьи Шхаде насчитывала сотни томов на арабском, английском и французском языках. Отдельный шкаф занимали книги на иврите – преимущественно по современной истории Страны. Биографии и мемуары политиков. Сборники аналитических статей. Воспоминания участников боевых операций и тайных переговоров. Монографии военных историков. Работы по политологии. Литературная критика. Сборники докладов Статистического бюро. Этот доктор филологии изучал нас самым пристальным и детальным образом.

Сам не знаю, что вдруг подтолкнуло меня снять с полки автобиографию Моше Даяна, но это именно то, что я сделал. Там-то она и лежала, забытая между страниц книги, – фотография Джамиля Шхаде с дочерью Асмой. По-видимому, снимок нравился ему больше других, потому и использовался в качестве закладки. Фотографу – возможно, жене – посчастливилось поймать момент предельно естественного и открытого контакта маленькой девочки и ее отца. Оба сидели в гостиной на все том же шитом золотой нитью диване, лукаво смотрели друг на друга и явно собирались разразиться хохотом от чьей-то особенно удачной шутки.

При этом выглядело абсолютно несущественным, кто именно из них пошутил – трехлетний ребенок или тридцатилетний мужчина; эти двое на снимке ощущали себя одним существом, вернее – двумя сообщающимися сосудами, полными взаимного понимания и любви. Потом, разглядывая эту фотографию, я всякий раз думал, что, если попросить разных людей описать ее одним словом, девяносто девять опрошенных из ста ответят: «Счастье». Да-да, это буквально была фотография счастья – настоящего, беспримесного, как любимый металл семейства Шхаде.

Окрыленный удачей, я попросил ребят помочь мне перетряхнуть все книги. Они подчинились после долгих препирательств и в итоге оказались правы: снимок Джамиля с Асмой так и остался единичной находкой, исключением, подтверждающим правило. Мы еще не кончили возиться с библиотекой, когда пришел Эрез: полицейские дважды тщательно обшарили весь дом и не нашли ничего.

– Как сквозь землю провалился твой доктор, – с досадой проговорил капитан.

– А может, он так и сделал, – отозвался Моти, один из моих шерутников. – Вы такую вещь, как вход в туннель, искали? В подвале плитки простукивали? Мои ребята редко ошибаются.

Моти отвечал за группу наблюдения – ту самую, которая уверяла, что Джамиль ночует дома, – и оттого переживал больше всех. Эрез развел руками:

– Какой туннель, братан? Зачем доктору туннель? Был бы он еще важной птицей, а то ведь – тьфу, интеллигентик, статейки пописывает…

– Мои ребята редко ошибаются, – упрямо повторил Моти, встряхивая и возвращая на полку очередной том.

Капитан спецназовцев возмущенно фыркнул: ему явно не улыбалась перспектива возобновления бессмысленных поисков. Он уже открыл было рот для более резкого возражения, но вдруг просветлел лицом:

– А хочешь, я тебе докажу, что туннеля тут нет? Хочешь? Докажу вот прямо сейчас, не сходя с места.

Мы удивленно воззрились на Эреза.

– Тут повсюду скальная порода! – торжествующе объявил он. – Если бы ваш чертов доктор зарывался под землю, ему пришлось бы вывозить отсюда камень грузовиками. А такие грузовики всегда заметны, о них всегда докладывают. Ну а теперь скажите: кто из вас слышал о грузовиках с камнем на выезде из Дир-Кинара? Молчите? И правильно молчите, потому как не было грузовиков. Ни грузовиков, ни камня, ни туннеля… Короче, давайте сворачиваться, братаны, нечего тут больше делать.

Тут-то меня и кольнуло: забор! Я даже не заметил, как произнес это слово вслух.

– Что? – переспросил Эрез. – Какой забор?

– Каменный забор вокруг участка, – проговорил я. – Два года назад тут была живая изгородь и оградка высотой меньше полуметра. Полметра, капитан. А сейчас стена в два – два с половиной. Он точно вырыл тут что-то –  либо туннель, либо подземное помещение…

Эрез подумал, горестно вздохнул и пошел к своим бойцам. Вход в туннель они обнаружили всего четверть часа спустя: когда точно знаешь, что именно надо искать, не так уж и трудно найти искомое. Я вернулся в гостиную к женщинам – известить их о нашей находке и спросить, куда ведет подземный ход. Они молчали, но каждая по-своему. Мать Джамиля не отводила взгляда и презрительно топорщила губы. Жена сидела неподвижно, опустив глаза, как будто не слышала вопроса. Сестра смотрела с видимым беспокойством, едва заметно покачивая головой из стороны в сторону, словно говоря: «Не надо, не надо…»

Так и не добившись ответа, я спустился в подвал, где спецназовцы готовились к проверке туннеля, и отвел в сторонку их командира.

– Эрез, может, не стоит лезть туда прямо сейчас? Давай вызовем собаку, спецов по туннелям…

Эрез усмехнулся. К этому моменту он уже был сильно раздосадован и зол на себя и на весь свет за то, что оказался неправ и с туннелем, и с «доктором по женским болезням», ведь подобные сооружения строятся только для настоящих акул и уж никак не для мелкой рыбешки.

– Собаку… спецов… – передразнил капитан. – Давай, братан, каждый будет заниматься своим делом. Вам – книжки шерстить, ну а нам – стремиться к контакту с врагом…

– Не надо, Эрез…

Он удивленно поднял брови:

– Почему? Есть основания?

Если честно, оснований не было. Никаких оснований, кроме моего естественного страха перед темными подземными норами и едва заметного «не надо» Лейлы Шхаде, которое все еще стояло у меня перед глазами.

– Что и требовалось доказать, – констатировал Эрез. – А сейчас отойди и не мешай работать. Цахи, пойдешь за мной. Йалла, начинаем…

Они спустились туда вдвоем, вдвоем и погибли. Вслед за грохотом взрыва из входа в туннель вместе с гейзером пыли и каменной крошки вылетели обрывки армейской формы и окровавленные ошметки плоти.

Утром, покидая чертов дир-кинарский дворец, я увозил с собой всю пресвятую троицу – и мать, и жену, и сестру Джамиля – как соучастниц двойного убийства. Мне было ясно, что адвокаты с легкостью отмажут их от этого обвинения. Действительно, женщины могли спокойно утверждать, что ничего не знали о смертельной ловушке, которую, убегая, оставил после себя Шхаде. Но так у меня хотя бы появлялась возможность допросить их в гнетущих тюремных условиях.

Нет, я не питал иллюзий, что эти допросы приведут к поимке Шейха. Человек, который ухитрился не оставить в доме ни единой зацепки, записки, документа, фотографии, капли оружейной смазки – ничего, кроме одного случайно забытого в книге снимка, – такой человек, несомненно, озаботился и защитой своей семьи. А защитить этих женщин он мог одним и только одним способом: их абсолютным незнанием всего, что касалось его планов, занятий, контактов и местонахождения. Тех, кому заведомо ничего не известно, бесполезно допрашивать и шантажировать, им не имеет смысла угрожать, слежка за ними нелепа и безрезультатна. Но мне хотелось другого: посмотреть на Джамиля их глазами, узнать его лучше, ближе. Из проклятого дома, под которым погибли двое моих товарищей, я мог забрать лишь эти сомнительные трофеи. Их и еще фотографию с дочкой; с нею я теперь не расставался.

7

Похоже, иерусалимский Толедано уже не приедет – ни сегодня, ни вообще. Вместо него в Цфат спускается с неба вечер – юный рыбак, вернувший в море пойманную утром рыбу по имени Солнце. Удлиняются тени надгробий на старом городском кладбище. Меня по-прежнему знобит, мысли путаются. Темной лесистой громадой высится вдалеке гигантский монумент горы Мерон. Поистине рабби Шимон удостоился гробницы, какая и не снилась египетским фараонам с их рукотворными пирамидами. Древний рабби Шимон, мой духовный близнец, автор великой книги «Зогар». Впервые я взял ее в руки еще в Каире, когда жил в доме моего тестя Мордехая Франсиса.

Однажды, придя в синагогу на вечернюю молитву, я обратил внимание на странного незнакомца. Он старательно повторял за нами все необходимые действия, но делал это неловко, невнятно и с такой задержкой, что становилось ясно: этот человек не только не приучен к молитве, но и вряд ли понимает смысл произносимых слов. Да и большой фолиант, который он держал в руках, мало напоминал обычный молитвенник. Присмотревшись, я обнаружил и вовсе забавную деталь: странный гость держал свою не менее странную книгу вверх ногами!

Когда стали расходиться, я подошел к нему с учтивым приветствием, но человек отрицательно замотал головой: оказалось, он просто не знал языка! Вслед за ивритом были последовательно забракованы арабский и турецкий; лицо незнакомца просветлело, лишь когда я заговорил на кастильском. Мы наконец познакомились и сели на скамью. Он представился как дон Хайме де Ферроль – именно «дон», «де» и «Хайме», а не просто «реб Хаим». Дон Хайме был потомком тех, кого испанцы называют марранами, а мы –  анусим, то есть изнасилованными. Его предков принудили к кресту и купели больше века тому назад, во время одной из волн насильственных крещений, которые раз за разом прокатывались тогда по всему Пиренейскому полуострову.

– Я был католиком в седьмом поколении, молодой человек, – горько проговорил дон Хайме. – Вы можете такое представить: семь поколений посылали своих детей в христианские школы и университеты! Семь поколений! В моем роду три епископа и дюжина священников. Мы служили Испании на флоте, в кавалерии и в пехоте. Мы торговали с Индией, богатели и ссужали деньги пиренейским королям – как правило, без возврата. Мы выдавали своих дочерей за герцогов и графов. Но мы так и не стали испанцами и португальцами, хотя очень того хотели. Мы хотели, а они – нет. Все это время они продолжали называть нас марранами, то есть свиньями. Унижения еще можно стерпеть, молодой человек. Унижение – не костер. Но когда они начали нас жечь…

Он ничуть не стеснялся, взахлеб открывая мне свое сердце – прежде всего, из-за моего юного возраста. В самом деле, не станет же юноша, почти подросток, смеяться над уважаемым взрослым человеком в богатом камзоле… Но, главное, несчастный потомок анусим был ужасно рад, что в чужом османском городе нашелся хоть кто-то, с кем он может поговорить на родном языке.

– И что же, теперь вы решили вернуться к вере отцов? – спросил я.

– Да, пробую, но пока получается плохо, – пожаловался марран. – Не знаю языка, и вообще. Вот, купил в Тунисе какую-то книгу, чтоб хотя бы привыкнуть к буквам.

– Можно взглянуть?

Я взял у него фолиант, открыл и оторопел. Это было раннее и очень редкое издание книги «Зогар» с комментариями рабби Моше из Леона – книги, авторство которой приписывают мне… то есть не совсем мне, а знаменитому Шимону бар-Йохаю… то есть, в некотором роде, все-таки мне. До того момента я видел книгу «Зогар» – в другом, более позднем и простом варианте – лишь однажды, в руках своего отца. Почувствовав, что я заглядываю ему через плечо, отец обернулся и отрицательно покачал головой:

– Нет-нет, Цахи-сынок, до этого ты еще не дорос. Сначала вызубри все трактаты Талмуда.

– Не дорос? – удивился я. – Почему?

Мне шел восьмой год, и я ни разу еще не слышал подобного запрета от своего отца и учителя. Он усмехнулся:

– Вот тебе поучительная история, Цахи-сынок. Четыре странника вышли в дорогу навстречу взошедшему светилу. Первый сказал: «Это солнце – великий подарок неба: оно поможет мне силой своего жара» – и к двум часам пополудни сгорел, превратившись в пепел. Второй сказал: «Свет добра не может причинить зла», обратил глаза к солнцу и ослеп задолго до заката. Третий, устрашившись их судьбами, сказал: «Как видно, это чудо не предназначено людям», поспешил забиться в темное подземелье и больше уже никогда не выходил наружу. Четвертый не сказал ничего. Потупившись, чтобы не повредить зрение, он сел в тени дожидаться вечера и продолжил путь лишь тогда, когда солнце на три четверти скрылось за гребнем западных гор. Понял ли ты меня, сын?

В ответ я только кивнул. Не дорос – значит, не дорос. У меня не было причин не верить отцу: он никогда не обманывал меня.

– Когда придет время, эта книга найдет тебя сама, – сказал он. – И тогда тебе, возможно, удастся ответить на главный вопрос, который не дался твоему несмышленому родителю.

– Какой вопрос, папа?

Он приблизил свое лицо к моему, как делал лишь в самые значительные моменты, и прошептал отчетливо и очень серьезно:

– Исполнение или Исправление? Запомни этот вопрос, Цахи-сынок: Исправление или Исполнение?

Все это пронеслось в моей голове, пока я, потрясенно вытаращив глаза, взирал на титульный лист своей книги, которая действительно нашла меня сама – в точности как обещал отец.

– Что скажете, молодой человек? – поторопил меня дон Хайме де Ферроль. – Эта книга действительно написана на иврите? По ней можно выучить язык? Там правильные молитвы?

– Знаете что, дон Хайме, – сказал я, засовывая фолиант под мышку и крепко прижимая его локтем, – эта книга содержит весьма неоднозначный материал, который считается запретным не только для новичков, но и для продвинутых учащихся высших йешив. Вам нужно что-то совсем-совсем другое. Сейчас мы вместе отправимся ко мне домой, где нас ждет превосходный ужин и учтивая беседа на вашем родном языке, а затем я подберу для вас необходимый материал из библиотеки моего дяди Мордехая Франсиса. Вы получите двуязычный молитвенник на иврите и кастильском, словарь и учебники. А эту книгу я, с вашего позволения, забираю себе…

– Мордехай Франсис? – восторженно повторил марран. – Дон Мордехай Франсис? Вы –  племянник самого дона Мордехая Франсиса?

Вечером я едва дождался возможности остаться наедине с книгой, предоставив остальным расспрашивать дона Хайме де Ферроля о преследованиях несчастных потомков анусим и ужасах испанской инквизиции. Больше мы с ним не встречались; не исключено, что этот человек для того и родился на свет, чтобы, не имея понятия о сути происходящего, доставить мне фолиант, а затем вновь затеряться в неизвестности, завершив свою эпизодическую роль в спектакле Божественного замысла. Примерно таким же, внешне случайным путем попал в руки Моше де Леона и сам свиток «Зогара».

Арабский пастух нашел его в пещере на склоне горы Мерон, в запечатанном сургучом глиняном сосуде. Парень наверняка полагал, что обнаружил клад, и был сильно раздосадован, обнаружив пергамент вместо золотых монет. Чудо, что он не скормил свиток козам; впрочем, не исключено, что те сами отказались от пищи тысячелетней давности. Затем рукопись сменила еще нескольких хозяев, которые безуспешно пытались выручить за нее хоть какие-нибудь гроши сначала в Акко, а затем в Дамаске, Куште, Салониках и Тунисе. В Барселону ее привез случайный алжирский купец с твердым намерением выбросить, если покупатель не найдется и здесь.

Алжирец уже знал, что речь идет «о чем-то иудейском», а потому предлагал пергамент всем барселонским торговым партнерам соответствующего происхождения. Евреи-коммерсанты всматривались в полустертые строчки и недоуменно пожимали плечами: «Нет, спасибо, не надо. Давай лучше поговорим о цене на шерсть». Пока наконец не нашелся богач, в чьем доме гостил тогда рабби Моше бен-Нахман из Жироны, известный еще под именами Рамбан, Нахманидис и Бонастрак ка Порта, что на каталанском означает «Благословляющий у ворот». Рамбан приехал в Барселону по случаю назначенного там религиозного диспута; ему было достаточно одного взгляда на свиток, чтобы понять, какое сокровище лежит перед ним.

К сожалению, время и небрежность прежних владельцев привели пергамент в почти нечитаемый вид, поэтому рабби отложил детальное знакомство с книгой до возвращения в Жирону. Но, видимо, судьба не пожелала отдавать «Зогар» именно в его руки. За диспутом в присутствии самого короля последовали обвинения в кощунстве, и Рамбану стало не до свитка. Вскоре он вынужден был бежать из Арагонского королевства. Путь мудреца лежал в Землю Израиля; не желая подвергать драгоценную рукопись новым дорожным испытаниям, он передал ее одному из своих учеников – Моше де Леону, которому в итоге и выпала честь прочитать, прокомментировать и впервые опубликовать эту великую книгу.

Прочитав эту историю в начальном комментарии де Леона, я был поражен почти невероятным стечением обстоятельств. Невежественный пастух, привередливые козы, безразличные купцы, грубые неумелые руки, ветхие переметные сумы… Тюки, набитые грязной шерстью, сундуки, полные медного хлама; мулы, бредущие по горным тропам; вонючие мокрые трюмы купеческих баркасов… Сколько раз эта рукопись могла погибнуть, рассыпаться в клочья, утонуть, сгореть, истлеть в придорожной канаве! Что спасло ее от исчезновения? Случайная разница в ценах на товар, приведшая алжирского купца именно в Барселону? Случайная прихоть арагонского короля, именно в это время решившего развлечься бесполезным диспутом с заранее известным результатом? Случайное знакомство барселонского богача с мудрецом из Жироны? Случайное согласие Рамбана вступить в смертельно опасное состязание с католическим духовенством?

Конечно, нет. Случайными бывают лишь неразличимые мелочи, незначительные жизни, ничтожные поступки, но только не события, влияющие на судьбы мира, такие как книга «Зогар». На месте случайного пастуха мог оказаться другой безымянный оборванец; мог быть иным и длинный ряд случайных торговцев, моряков, перекупщиков, пиратов, сборщиков податей, погонщиков мулов. Возможно, случайным стало даже участие рабби Моше бен-Нахмана, его тезки из Леона и скучающего монарха. Предрешенным, необходимым и закономерным в этой невероятной истории было лишь одно: возврат книги к свету после тысячелетнего ожидания во мраке запечатанного глиняного горшка.

Я заперся у себя и приступил к чтению. Но чем дальше, тем большее недоумение овладевало мною. Традиция, а с нею и комментатор Моше де Леон приписывали авторство «Зогара» мне… То есть не совсем мне, но мне в бытность мою рабби Шимоном бар-Йохаем. В то же время я постепенно приходил к выводу, что значительная часть книги представляет собой набор странных запутанных утверждений, которые не только никогда не слетели бы с моих уст, но и никогда не пришли бы мне в голову… вернее, не пришли бы в голову рабби Шимону… точнее, нам обоим. Не раз и не два я вскакивал с места и, терзаемый настоящей яростью, принимался бегать из угла в угол своей тесной комнаты. Зачем в чистый источник смысла набросано столько мути? Как это получилось?

Со временем, поразмыслив, я перестал сердиться, хотя бы потому что для путаницы были весомые причины. Известно, что мудрый Шимон бар-Йохай не оставил после себя ни единой строчки. Книга «Зогар» создана уже после его кончины, по записям, а то и в вольном пересказе учеников, которые, несомненно, могли ошибаться в формулировках. Кроме того, к пардесу тайного знания принято подходить окольными путями, длинным лабиринтом, поэтому не исключено, что и сам рабби иногда намеренно запутывал сказанное.

Далее найденная в пещере рукопись вовсе не обязательно представляет собой оригинал – вполне вероятно, что это всего лишь копия, список или даже список со списка. Значит, надо добавить к намеренной путанице автора и невольной путанице учеников еще и путаницу переписчиков. Ну и, наконец, четвертый уровень путаницы: путаница публикатора. Моше де Леон неслучайно говорит, что с большим трудом разбирал полустертые строки свитка. Наверняка во многих местах он вынужденно строил собственные предположения и догадки, восстанавливал или вписывал заново целые предложения и абзацы.

Какая уж тут близость к авторскому смыслу… Странно, что вообще еще можно было расслышать сквозь эту толщу ошибок, описок и самодеятельных поправок настоящий голос рабби Шимона. К счастью, я его слышал! Слышал, возможно, потому, что подсказка звучала изнутри, из глубин нашей с ним общей души. И все же извлечение ядра истины из-под гор шелухи, скорлупы и прочего мусора требовало даже от меня значительного времени и полной сосредоточенности. Но это было всего лишь частью проблемы, первым шагом к решению грандиозной задачи, которую поставил передо мной покойный отец.

Исполнение или Исправление?

Все мое существо, годы и годы моей непрекращающейся учебы, сотни тысяч вызубренных наизусть страниц, память, бурлящая многовековой мудростью пророков и законоучителей, – все это казалось мне в тот момент лишь начальной ступенью, подножием лестницы, чей верх терялся в облаках, наподобие лестницы праотца Иакова.

Исправление или Исполнение?

Исполнением были доверху наполнены мои знания, мое утро, мой вечер, день и ночь, помыслы и устремления, вопросы и ответы. Делай то и не делай этого. Исполняй. Исполнение, как и всякое безоговорочное служение, не предполагало никаких объяснений, постижения, обретения смысла. Напротив, служить «потому что» означало бы корысть, нечистоту мотивов, низменное «Ты мне – я Тебе». Истинный солдат исполняет свой долг, не ожидая награды. Человеческий рассудок, замкнутый в круге времени и в трех измерениях пространства, не в состоянии постичь Бесконечную Вечность, оттого любая претензия на осмысление Творца невозможна, ибо неизбежно приводит к ограничению Неограниченного.

Так учили меня. Так я, выучившись, учил других. Исполнение.

Но «Зогар» учил другому. Он говорил об устройстве мира, о его природе, об иерархии его сфер, отражающейся в человеческой душе и человеческом разуме. А вслед за пониманием устройства мира сам собой рождался вопрос о его переустройстве. Если возможно исправить неправедное и выпрямить искривленное, то так ли неизбежны страдания, гонения, голод, война, рабство? Что, если в этом и заключается тайное назначение человека – в исправлении мира? Что, если Творец полагается на тебя так же, как ты –  на Творца? Что, если Он ждет твоей помощи – помощи, а не слепого исполнения заповедей? Что, если только такая помощь и может привести к появлению машиаха-избавителя?

Само собой, подобные вопросы казались немыслимыми в свете постулата об абсолютной благости и совершенстве Творца, которые никак не предполагают сотворения несовершенного мира, в котором существует зло и который нуждается в исправлении. Но можно ведь предположить, что Он намеренно уменьшил Свое присутствие, чтобы не сжечь и не ослепить нас, как тех двух путников из отцовской притчи…

Моя голова шла кругом от этих мыслей. Я то взлетал в небеса невесомой бестелесности, то грязевым комом катился в мокрую чавкающую тьму отчаяния. Гранитные глыбы противоречий резали мне сердце своими острыми краями. Временами я умирал от страха сойти с ума, а уже минуту спустя пьянел от свободы полнейшего бесстрашия. Думаю, со стороны это выглядело ужасно, но, к счастью, я догадался уйти подальше от людских глаз, взял себе хижину на берегу Нила и запретил кому бы то ни было появляться там без моего позволения. Когда я вернулся в дом тестя, то обнаружил, что прошло несколько лет, для меня они промчались одним мгновением. Видимо, так же и рабби Шимон почти не заметил, как провел в пещере целое десятилетие…

Тем не менее разница была, и довольно существенная. Шимона поразило и разгневало, что люди за время его отсутствия остались прежними. Я же удивился прямо противоположному: отношение окружающих ко мне изменилось кардинальным образом. Теперь они видели во мне то ли праведника, то ли колдуна, не слишком, впрочем, разделяя эти понятия. Сначала эти перемены очень раздражали меня, примерно как Шимона раздражало отсутствие перемен. Но затем, поразмыслив, я так же, как и он, устыдился своего гнева.

Понимание сложных вещей требует сил и времени, которых часто бывает недостаточно. Скажу больше: их крайне редко хватает по-настоящему. Мало кто имеет возможность с двух лет приступить к учебе, попасть к лучшим учителям, взять в руки редкие книги, а затем еще и спрятаться в хижине на берегу Нила, целиком посвятив себя постижению мира и напряженному диалогу с душой. Но даже когда все условия выполнены, человека может до смерти напугать многоголосье тех, кто владел этой душой до него, – тех, кто давно умер и сгнил, обратившись в прах.

Ничто так не напоминает о бренности тела, как общение с вечной душой; ее привычный к любым выкрутасам, бесстрастный и всезнающий взгляд внушает страх и непреодолимое желание отвернуться, спрятаться, забыться в шумном коловращении повседневности, в утомительной работе, в грошовых страстях и в погоне за миражами. Можно ли упрекать людей в отказе от мучительного пути? Можно ли требовать от них многолетнего подвига?

Четверо подошли к широкой опасной реке. Первый сказал: «Здесь нет ни моста, ни парома – нужно искать переправу в другом месте», – ушел и искал так долго, что забыл, чего он ищет. Второй сказал: «Я так и знал, что случится что-нибудь подобное. Зачем мы вообще пустились в путь? Нужно вернуться туда, откуда вышли», – и вернулся на прежнее место. Третий сказал: «Есть колдуны, которые разверзают реку до дна одним ударом жезла, и тогда можно перейти на другой берег посуху. Я подожду чуда», – и построил себе хижину, чтобы ждать было удобней. Потом завел коз, чтобы ждать было сытней, жену, чтобы ждать было приятней, и ждал так долго, что забыл бы, чего ждет, если бы не четвертый. Четвертый не сказал ничего. Он молча взял камень, положил его у кромки воды и пошел за следующим.

У меня нет волшебного жезла и способности творить чудеса. Да и зачем? Мир достаточно чудесен сам по себе. Я просто кладу в реку камни в надежде, что получится мост. Эта работа началась до меня и закончится не мной. Два первых путника из притчи – наивный искатель «легких» дорог и любитель родного болота – давно потерялись из виду. Возможно, они когда-нибудь вновь окажутся здесь. Возможно, и нет. Меня куда больше заботят те, кто не ушел, а остался на берегу в ожидании чуда. Они заняты своими повседневными делами, бедами и радостями. У них нет ни времени, ни сил, чтобы помочь мне. В их глазах я праведник или колдун. Они уверены, что обычный человек не станет взваливать на себя столь трудную и, скорее всего, невыполнимую задачу, и если я продолжаю таскать камни, то наверняка смогу исцелять калек и воскрешать мертвых.

Сначала я гнал от себя тех, кто приходил ко мне с мольбами о чуде, но потом перестал. Что толку в увещеваниях, которые пролетают мимо ушей? Не помогал даже гнев: когда я выходил из себя, они в ужасе падали ниц и отползали, но возвращались уже назавтра, тоже ползком и с таким преклонением в глазах, что мне становилось и стыдно, и смешно. Я утешал их как мог; произнесенные мною благословения выражали всего лишь сочувствие и надежду на лучшее. Не моя вина, что людям слышались при этом чудодейственные заклинания. Из небылиц, которые рассказывались обо мне на рынках и в кофейнях Каира, можно было составить десятки томов сказок «Тысячи и одной ночи».

Наконец я устал от навязанной мне роли целителя и колдуна и решил уехать – все равно куда, лишь бы перевести дух и отдохнуть от назойливого внимания. В ту пору в еврейских общинах особенно ждали чудес. Приближался пять тысяч триста тридцать пятый год, чье буквенное обозначение на иврите складывается в аббревиатуру слов «две скрижали завета». По мнению ждущих, это однозначно указывало на конец времен и приход Избавителя, который должен объявиться на севере Эрец-Исраэль, в Галилее.

Мой тесть-откупщик, как и многие люди с ярко выраженной практической сметкой, был всегда склонен верить в любую мистическую чушь, а к старости и вовсе утратил способность отличать правду от вымысла. Когда я объявил ему о своем желании уехать, Мордехай Франсис ужасно возбудился.

– Куда, в Галилею? – прерывистым шепотом спросил он. – В Тверию? В Цфат? Будешь ждать там Избавителя? А может, ты и сам…

Судя по тому, каким трепетным жестом тесть прикрыл рот, он вовсе не исключал возможности, что Царем Машиахом окажусь именно я, и уж тогда мы вместе, на пару, насобираем со всего подлунного мира столько духовных и материальных долгов, сколько не снилось никакому откупщику за всю историю этой не слишком почтенной профессии. Тут бы расхохотаться, но меня к тому времени уже перестали смешить подобные вещи. Я просто подумал: в самом деле, почему бы не Цфат? По рассказам приезжих, он не похож на тесный Иерусалим, где люди сидят друг у друга на голове и почти невозможно уединиться. Рядом гора Мерон с могилой великого Рашби; наверное, по этой причине туда после Испанского изгнания съехались десятки мудрецов из Кастилии и Арагона, Прованса и Окситании, Италии и Португалии. В городе, где живут знаменитые законоучители Йосеф Каро, Шломо Сагис, Моше Кордоверо, Шломо Алькабец и Давид бен-Зимра, легко будет спрятаться в их гигантской тени. Уж там-то никто не заявится ко мне с просьбой творить чудеса…

Я приехал в Цфат один, без учеников и семьи, купил на одолженные у Франсиса деньги небольшую лавку тканей и выписал к себе жену, твердо собравшись вести дальше неприметную жизнь мелкого торговца. Три дня в лавке, три дня над книгами и святая суббота-невеста. К сожалению, молва прибежала туда задолго до моего приезда. Я еще не успел привести лавку в относительный порядок, как в дверях появился первый посетитель – щегольски одетый молодой человек с гордой осанкой и высокомерным взглядом.

– Значит, вы и будете Ицхаком бен-Шломо Лурия, по прозвищу Ашкенази? – спросил он сразу после первых приветствий.

Я пожал плечами:

– Кем мы будем, одному Богу известно. Но сейчас меня зовут именно так. Можете обращаться ко мне просто: «реб Ицхак». Господину угодно посмотреть ткани?

Гость саркастически улыбнулся:

– Сначала давайте познакомимся, реб Ицхак. Я известен в Цфате и за его пределами как рабби Хаим бен-Йосеф.

– Очень приятно, – поклонился я. – Что касается тканей…

Он перебил меня настолько бесцеремонно, что меня захлестнула радость: наконец-то ко мне относятся не как к колдуну-праведнику, а как к совершенно ординарному человеку, торговцу, соседу по улице.

– Честно говоря, меня интересует другая материя, – проговорил он. – Ходят слухи, что вы будто бы хорошо разбираетесь в книге «Зогар». Надеюсь, мне будет позволено задать вам три-четыре вопроса?

Я поперхнулся. Возможно, было бы разумнее сослаться на занятость и прекратить разговор уже на этом этапе. Или, того проще, сказать, что слухи о моих знаниях, дошедшие до ушей этого модника, именующего себя «рабби», абсолютно неверны. Что я понятия не имею ни о каком «Зогаре». Что я скромный торговец тканями, далекий от ученых рассуждений. Но мне претит ложь в любом ее виде, тем более когда затронута такая тема.

– Что именно желает выяснить господин? – произнес я упавшим голосом.

Как видно, гость решил, что мое уныние вызвано страхом перед неминуемым разоблачением. Собственно, за этим он и пришел: вывести самозванца на чистую воду. Рабби Хаим бен-Йосеф торжественным жестом извлек из сумы книгу и раскрыл ее на заранее заложенной странице.

– Не соблаговолит ли господин торговец разъяснить мне вот это место? – Он начал читать, но я остановил его на середине фразы.

Остановил, а затем без паузы продолжил этот абзац наизусть, сопроводив его подробным истолкованием смысла. Хаим бен-Йосеф стоял, приоткрыв рот и съеживаясь все больше и больше. Прежние надменность и высокомерие стекали с его красивого камзола, как струи воды во время ливня. К сожалению, я увлекся и ответил излишне подробно: мне просто давненько не приходилось объяснять это место ученикам, которые слушали бы с таким вниманием.

– Еще что-то?

Мне пришлось дважды повторить этот вопрос, прежде чем модник опомнился и закрыл рот. Как выяснилось потом, его утонченный вкус объяснялся происхождением: родители Хаима, называвшие сына латинским вариантом этого имени – Виталь, приехали в Цфат из итальянской Калабрии, отчего к ним тут же приклеили прозвище Калабрезе. Придя в себя, но еще не обретя дар речи, рабби Хаим Виталь бен-Йосеф Калабрезе молча кивнул, перевернул несколько страниц и пальцем указал на другой отрывок. Он уже позабыл цель своего визита и не разоблачал, а действительно хотел услышать толкование еще одного места.

Я ответил и на это, и еще раз, и еще… пока подрагивающий указательный палец гостя не остановился там, где ему не должно было останавливаться без основательной подготовки. Потому что далеко не всем мудрецам – даже седым и бородатым – дозволено войти в пардес и уцелеть; что уж тогда говорить о молодом калабрийце в модной одежде…

– Нет, достопочтенный рабби Хаим бен-Йосеф, – сказал я как можно мягче. – Я не стану объяснять вам значение этого абзаца.

– П-п-почему, рабби? – запинаясь, вымолвил он.

В ответ я лишь молча посмотрел ему в глаза.

– П-п-понял… – так же тихо проговорил Хаим Виталь, поспешно опуская взгляд. – Да будет мне позволено спросить великого рабби: не возражает ли великий рабби взять меня своим учеником?

Мне оставалось только вздохнуть: воплощение плана перейти к неприметной жизни скромного торговца тканями с самого начала пошло наперекосяк…

С тех пор минуло почти два года, и нет мне покоя у подножия горы Мерон, как и раньше на берегах Нила. Снова на моем лбу шутовское клеймо праведника-чудотворца – то ли целителя, то ли колдуна. Следуя примеру великого Рашби, я не беру в руки перо: лгать не могу, а открывать истину боюсь. Впрочем, можно не сомневаться: рано или поздно ученики издадут книгу тайного знания, приписав ее авторство мне, к тому времени уже покойному. Не сомневаюсь, там будет полно чепухи. К примеру, калабриец Хаим Виталь записывает каждое мое слово; не помогают ни просьбы, ни запреты. Пишет и пишет, пишет и пишет, и нет на него угомону.

– Что ты пишешь, Хаим? Прекрати!

Поклонится, отступит на шаг-другой, понурится и упрямо молчит. Во всем остальном повинуется беспрекословно, но только не в этом. Окаменел, уперся, как мул на краю обрыва: кричи не кричи – с места не сдвинешь. Сначала я намеревался взглянуть на эти его записи, но потом передумал – во избежание еще большего расстройства. Достаточно тех диких небылиц, которые рассказывают обо мне в синагогах Цфата и Тверии, на рынках Дамаска и Бейрута, на дорогах Иудеи и в долинах Галилеи. Что я могу прочитать на лбу любого встречного человека все его прошлое и будущее. Что я вызываю души покойных раввинов и вселяю их в тела своих учеников. Что я понимаю язык птиц и зверей, а потому они дружно смолкают, дабы не мешать праведнику, стоит лишь мне выйти на природу. Что когда я прихожу на кладбище, у людей темнеет в глазах из-за столпившихся вокруг меня невидимых душ…

О-хо-хо… но пока что темнеет в глазах у меня, и не только из-за вечерних сумерек. Озноб бьет все сильнее – значит, жар усилился. Надо встать, запереть лавку и подняться наверх, в комнаты. Кровать стоит возле окна, и с подушки хорошо видно небо. Моему телу тридцать восемь лет, и у него легочная чума. Пора, Цахи-сынок. Пора.

8

Это ведь как посмотреть. С одной стороны, операция в Дир-Кинаре закончилась оглушительным провалом: два погибших спецназовца, включая офицера, абсолютно безрезультатный обыск и, главное, побег Джамиля Шхаде, который теперь, конечно, забьется в самую глубокую и труднодоступную нору. С другой, в Шеруте наконец-то осознали, какой матерый зверь водил нас за нос в течение многих месяцев, разыгрывая роль безобидного интеллектуала, легального журналиста, маменькиного сынка. Пробитый в скале туннель длиной в полторы сотни метров, по которому он ушел в соседнюю апельсиновую рощу, а оттуда в темную самарийскую ночь, красноречиво свидетельствовал о высочайшем ранге Джамиля Шхаде.

Такие дорогостоящие сооружения не строят для функционеров среднего звена. Назначение подземного хода далеко не ограничивалось маршрутом спасения, благодаря ему Шейх долгое время получал возможность незаметно встречаться с коллегами-нелегалами, планировать теракты, устраивать совещания с командирами боевых звеньев и вести подготовительные беседы с кандидатами в человекобомбы. Он ухитрялся делать это втайне не только от информаторов и наблюдателей Шерута, но и от собственной семьи – достаточно было всего лишь спуститься на цокольный этаж и запереть за собой дверь.

При этом Шхаде ни на минуту не поддавался обманчивому чувству безопасности: судя по результатам обыска, он пребывал в постоянной готовности к нашему визиту. Мы были в полушаге от того, чтобы уйти из Дир-Кинара с пустыми руками; в этом случае кэптэн Маэр получил бы от директора нагоняй за неверную оценку ситуации и погоню за миражами, я стал бы всеобщим посмешищем, а Джамиль спокойно вернулся бы к легальной жизни в кругу семьи и к своим прежним занятиям за дверью цокольного этажа, точно зная, что Шерут вряд ли скоро отважится на повторную попытку. Честно говоря, нам просто повезло, исключая, конечно, капитана Эреза Брагински и его бойца, старшего сержанта Цахи Лурье, светлая им память.

Принимая от меня письменный отчет, кэптэн Маэр испытывал явную неловкость. Думаю, он винил себя в гибели спецназовцев, и неспроста: если бы в операции участвовал он или другие старшие командиры, они ни за что не позволили бы Эрезу лезть в туннель наобум, без необходимых предосторожностей. Но босс не был бы боссом, если бы позволял подобным эмоциям влиять на расположение духа. Минуту-другую спустя, успешно переборов излишнюю чувствительность и вернув голосу прежнюю начальственную безапелляционность, он уже выдавал мне новые указания.

– Отныне, парень, ты занимаешься только этим гадом, – сказал кэптэн Маэр. – Считай его своим личным проектом. Я говорил с директором – ты получишь все ресурсы, какие потребуются. Все ресурсы и полную самостоятельность. В рамках разумного.

– В рамках разумного? – переспросил я. – Что это означает?

– Слушай, не умничай, да? – ворчливо проговорил начальник. – В рамках разумного значит в рамках разумного. Иди, свободен.

Он остановил меня, когда я уже шагнул за порог:

– И это… выпусти мадам, его мамашу. Эта птица нам не по зубам.

– Как это? – оторопел я. – Она только-только арестована, даже допросить не успели…

Кэптэн Маэр хлопнул ладонью по столу:

– Ну так допроси в темпе и выпусти! Что тут непонятного? У тебя на нее что-нибудь есть? У тебя на нее ничего нет! – он сердито попыхтел и добавил: – Звонили из канцелярии главы правительства. У мадам большие связи. И вообще: пожилая женщина, мать семейства, надо проявить уважение…

– Понятно, – кивнул я. – Все ресурсы и полная самостоятельность. В рамках разумного.

– Хочешь, чтоб я в тебя запустил чем-нибудь? Погоди, сейчас… – Босс стал вертеть головой, подыскивая на столе и на подоконнике подходящий снаряд. Я поспешил притворить за собой дверь. Трудно спорить с начальником, особенно когда он прав. Мне было абсолютно нечем зацепить мадам Шхаде. Как выяснилось, она, в отличие от невестки и дочери, располагала немалым опытом общения со следователями, куда более профессиональными и хитрыми, чем я. Впервые Шерут познакомился с нею в давние времена, когда меня еще водили в детсад. Муж мадам Шхаде, отец Джамиля и Лейлы, был резидентом ФАТХ в Греции и попортил нам немало крови, пока не вознесся в исламский рай после загадочного взрыва, неизвестно как приключившегося в его афинской квартире.

Впрочем, обстоятельства инцидента именовались «загадочными и неизвестными» лишь в официальной полицейской версии событий; прочие же заинтересованные лица не сомневались, что входной билет в небесный гарем выписали Шхаде-старшему приезжие туроператоры из Моссада. Так или иначе, ненависть во взгляде его вдовы имела под собой вполне реальные основания. А если предположить, что мадам верит в посулы о семидесяти девственницах, автоматически полагающихся истинному шахиду, то к реальным причинам следовало добавить еще и чисто женскую ревность. В самом деле, можно худо-бедно согласиться на дележ мужа с одной-двумя-тремя постельными конкурентками, но с семьюдесятью? С семьюдесятью?! Это уже, видимо, чересчур в эпоху торжествующего феминизма, даже в исламской его версии.

В общем, я не стал упираться и тратить время на старшую мадам. Оставались лишь ее невестка и дочь – тоже не бог весть что, учитывая отсутствие каких-либо улик и рычагов давления. Первой я вызвал на допрос Хазиму, жену Джамиля – миловидную молодую женщину в хиджабе, который полностью прикрывал волосы и шею, оставляя открытым лишь округлое нежное лицо. Это уже отличало ее от одетых по-европейски свекрови и золовки. Робким людям требуется время, чтобы привыкнуть к смене обстановки. Поэтому я дал ей с четверть часа посидеть в допросной комнате в одиночестве, а затем, войдя и усевшись напротив, выдержал еще одну долгую паузу, дожидаясь, пока женщина наконец поднимет глаза и начнет вопросительно посматривать на молчащего следователя.

– Давайте познакомимся, госпожа Хазима… – я постарался, чтобы голос звучал одновременно и мягко, и весело. – Меня зовут кэптэн Клайв. Клайв – это имя, а «кэптэн» – прозвище. На самом деле я генерал-главнокомандующий.

Она улыбнулась и снова опустила глаза, будто испугавшись непозволительного проявления чувств.

– Вам, видимо, совсем не понравилась ваша свадьба, – продолжил я и опять замолчал, твердо намереваясь дождаться ответного вопроса.

Ждать пришлось долго, но у следователя всегда больше терпения, чем у подследственного.

– Почему? – еле слышно прошелестела она.

Есть контакт! Уже хорошо…

– Почему? – переспросил я. – Ну как… Судите сами. В любом доме на стенах висят свадебные фотографии. Невеста с женихом, жених с невестой, новобрачные с родителями, с гостями. Есть и семейные альбомы. И только у вас ничего этого нет как нет.

Хазима вздохнула. Как видно, упрек задел ее за живое.

– Джамиль не захотел.

– Не захотел? Даже свадебный портрет? Я уверен, у вас был такой, как у всякой счастливой пары. Белое платье, фата… жених в костюме… наверняка вы были удивительно красивыми молодоженами. Я прав? Сколько дней длилась свадьба?

Женщина улыбнулась:

– Целую неделю. Было так много гостей…

Мы продолжили говорить о свадьбе – эта тема, несомненно, была приятна моей собеседнице. Ее поначалу односложные ответы становились все подробней; я не торопил, не нажимал, не настаивал. Конечно, я хорошо подготовился к разговору и знал, что она родилась и выросла в Аммане, но предпочел, чтобы Хазима сама рассказала об этом, удивив ее способностью различить малозаметный иорданский акцент.

– Вы так хорошо знаете арабский?

О, тут я немедленно вскочил на своего любимого конька и принялся вовсю развлекать свою гостью – а к тому времени она уже почти чувствовала себя таковой, – забавно передразнивая особенности диалектов жителей Газы, Ливана и Хевронского нагорья. Женщина смеялась, смущенно прикрывая рот рукой. Дальше мы уже просто болтали, как хорошие приятели. Что ни говори, а, выйдя замуж, Хазима переехала в чужое место, оставив на другом берегу, в другой стране не только родителей и сестер, но и всех близких подруг. Видимо, это единственное, чего ей остро не хватало в доме суровой свекрови, и теперь, встретив в моем лице заинтересованного собеседника, она немного расслабилась.

Совсем немного… Нет-нет, ее нельзя было назвать дурочкой; конечно, женщина помнила, что находится на допросе в зловещем Шеруте, что ее привел сюда конвойный из камеры следственного изолятора. Но как же не расслабиться, если по дороге в допросную она готовилась к худшему, дрожала от страха и неизвестности, была напряжена, как пружина, а реальность оказалась вовсе не такой страшной – напротив, даже в чем-то приятной. К тому же она думала, что ее станут спрашивать о муже: чем он занимался, с кем виделся и где находится сейчас. И вот на тебе – следователь вообще не упоминает имя Джамиля!

Само собой, я и не собирался этого делать: какой смысл задавать вопросы, на которые заведомо не получишь ответа? Хазима сама тащила мужа в нашу беседу по той очевидной причине, что он составлял главное содержание ее жизни. Она попросту дышала Джамилем Шхаде; он незримо присутствовал в каждом ее движении, в каждом значимом воспоминании, в каждой мечте о будущем. Мне даже не требовалось слышать какие-либо слова; каждый момент, когда образ любимого мужа проскальзывал в ее сознании, отражался на лице женщины таким особенным светом, что я тут же догадывался: «Вот! Сейчас она снова подумала о нем!.. И сейчас!.. И сейчас!..»

Видимо, поэтому Шхаде и убрал из дома фотографии и фотоальбомы: любовь, которая неразрывно связывала эту пару, вернее троицу, включая дочь, была его единственным уязвимым местом. Если Джамиль любит жену и дочку хотя бы с десятой долей той силы, какую я видел в глазах Хазимы, он обязательно придет к ним или за ними. К концу допроса я думал, что этот вывод и будет главным моим уловом. Но затем судьба подкинула мне еще один подарок. Вспоминая о жизни в Иордании, Хазима упомянула, что очень любила ходить в школу.

– И вам не жаль, что не получилось продолжить учебу? – спросил я. – Пойти в университет в том же Аммане или в Бейруте, а может, даже и в Европе. Как я понимаю, ваши уважаемые родители могли себе это позволить.

Женщина ответила не сразу. Вздохнула, подумала, покрутила в пальцах пустой стаканчик из-под кофе и, наконец, с сомнением покачала головой:

– Нет-нет, не думаю, что из этого вышло бы что-то хорошее.

– Но почему?

– Нет-нет, – уже более решительно повторила она. – Достаточно посмотреть на Лейлу: что с ней будет теперь? Кто возьмет ее замуж после этого Парижа? Столько несчастья и семье, и Джамилю…

– Какого несчастья? – как можно небрежней переспросил я. – Еще кофе?

Но тут Хазима прикусила язык, сообразив, что наговорила лишнего, и я поспешно замял тему, объявив, что арест был прискорбной ошибкой и что ее сейчас же отпустят домой к дочери и к свекрови, которая, видимо, уже вернулась в Дир-Кинар, поскольку вышла на свободу несколько часов тому назад.

– А Лейла?

– Конечно, и Лейла тоже. Всего хорошего, госпожа Хазима. Был счастлив с вами познакомиться…

Расставание вышло скомканным: теперь уже торопился я. Сестра Джамиля Шхаде училась в Париже? И там произошло что-то, принесшее «несчастье» ей и семье? Как получилось, что наша база данных вовсе не упоминала об этом? У меня оставалось меньше суток, чтобы прояснить этот вопрос: дальше уже не было никакой возможности удерживать девушку в изоляторе, не предъявляя ей формальных обвинений. Я бросился к кэптэну Жоржу, координатору района, к которому относился Дир-Кинар. Выслушав меня, он подумал и сказал, что тут нужен информатор, знающий окрестные сплетни, и что у него как раз есть такой, но это не тот соловей, который готов петь бесплатно, а бюджетные деньги не растут на деревьях, и потому…

– Нет проблем! – заорал я. – Сколько надо? Я заплачу из своих! Поехали!

С информатором, хитроглазым морщинистым мужичонкой в сером пиджаке поверх длиннополой галабии, мы встретились в рощице невдалеке от Бейт-Эля. Пока они с Жоржем вели обязательную вступительную беседу о здоровье, семье и погоде, я сидел как на иголках. Время уходило – минута за минутой. Наконец кэптэн Жорж сжалился надо мной и перевел разговор на семейство Шхаде.

– Шхаде? – переспросил мужичонка и задумчиво прищурился. – Богатая семья. Мои племянники арендуют у них тридцать дунамов.

– Это все, что ты можешь сказать? – усмехнулся Жорж.

Информатор впал в еще большую задумчивость. Мое терпение лопнуло, и я вынул стошекелевую бумажку.

– Лейла. Меня интересует Лейла. – Я помахал банкнотой. – Не Джамиль, а Лейла. Говори уже, мы тут ночевать не планируем.

Мужичонка закивал с видимым облегчением:

– Ах, Лейла… Так бы сразу и сказали. Я-то думал… – Он с достоинством принял деньги. – Бедовая девчонка, плохое воспитание. Брат за границей учился, ну и ей тоже захотелось. Был бы жив отец, он бы ей мозги вправил. Где это видано, чтобы девушка из приличной семьи жила одна в этом… как его…

– В Париже? – подсказал я.

– Вот-вот. Джамиль тогда в отъезде был, по делам. А мать одна не справилась. Что с нее взять: женщина. Согласилась на уговоры, сняла дочке квартиру, записала на эту учебу… – последнее слово он произнес с видимым отвращением. – Года она там не прожила, потом Джамиль вернулся, поехал в этот Париж и силой приволок сестру обратно. Брата она послушалась. Конечно, как же иначе. Только вот уже поздно было.

Информатор замолчал, скорбно покачивая головой.

– Поздно? Почему? – поторопил его я.

Кэптэн Жорж толкнул меня локтем в бок: настало время подпитать соловья новым кормом. Спрятав в карман пиджака вторую банкноту, мужичонка зачем-то осмотрелся вокруг и продолжил шепотом:

– Говорят, ее там испортили. Да и как иначе? Известное дело: в этой учебе все девушки проститутки. В деревне думали, что брат ее сразу убьет, но он пока терпит… – соловей вздохнул и закончил, похлопывая себя крыльями по коленям: – Брат терпит, время терпит, только честь семьи не терпит. У Лейлы теперь одна дорога, все так говорят.

Блеснув хитрыми глазками, он поднял руку и медленно, со вкусом провел ребром ладони по горлу. Я вспомнил красивое лицо Лейлы и с некоторым трудом подавил тошноту. В город мы возвращались в молчании.

– Ты что-то чересчур впечатлился, – сказал кэптэн Жорж, когда мы уже парковались перед зданием Шерута. – Уж не влюбился ли? Скажу тебе по опыту: с ними лучше заранее отключать любые чувства. Другая культура, что ты хочешь. Им что дочь, что сестра – один хрен: зарежут, как овцу, и рука не дрогнет. Ты ведь сам слышал: «Честь семьи не терпит».

Но в тот момент я уже думал о другом:

– Как бы узнать, что действительно случилось в Париже?

– В Париже? То есть моего Абу-Зияда тебе мало? – удивился Жорж. – Париж – это не по нашей части, братан. Тут тебе нужно к туристам-специалистам из особого агентства путешествий. Моссад называется – слыхал о таком? Хочешь совет? Даю бесплатно, а то у тебя банкноты вот-вот кончатся: сходи к своему боссу, у него в этом агентстве друзья. Вроде он когда-то и сам путешествовал.

К начальнику я ворвался с таким решительным видом, что он не осмелился задавать лишних вопросов: эхо обещания предоставить мне «все ресурсы» еще не отзвучало в стенах кабинета. Кэптэн Маэр сделал несколько телефонных звонков и напоследок удовлетворенно кивнул: ко мне обещали вернуться в течение ближайших часов. Нечего и говорить, что «ближайшие часы» дались мне нелегко; мобильник зазвонил лишь около двух пополуночи, когда до освобождения Лейлы оставалось всего ничего. После того как женский голос вымучил несколько фраз на ломаном иврите, я перешел на французский.

– О, так будет намного легче, – обрадовалась моя собеседница. – Значит, вас интересует Лейла Шхаде. Да, это была шумная история. Она поступила на социологию, но занятий почти не посещала. Знаете, в Сорбонне… ну, не только в Сорбонне, во всех универах есть такая студенческая организация – «Свободу Палестине». Лейла проводила там много времени. Знаете, пикеты, демонстрации, протесты на занятиях против лекторов, протесты в супермаркетах против израильских товаров… В общем, все как обычно. Она сразу стала одной из самых активных. Знаете, очень темпераментная девушка.

– Как и ее брат?

– О, вы имеете в виду Джамиля? Нет, он как раз казался другим. Спокойный, основательный. Но, знаете, все его слушали. Нет, не так: все его слушались. Только он не очень-то участвовал в пикетах и так далее. Знаете, поддерживать поддерживал, но участвовал мало. Больше посмеивался, когда студенты выбрасывали из суперов на мостовую израильские фрукты-овощи. Мол, авокадо не граната, хотя и похоже.

– Но Лейла приехала в Париж, когда его там уже не было?

– О, конечно. Он получил докторский диплом двумя годами раньше. Лейла была тут без присмотра родственников. Знаете, это редкость для традиционной арабской семьи. Очень темпераментная девушка. Такие, если влюбятся… о-ля-ля!..

– И она…

– О да! Влюбилась! Его звали… хотя почему «звали»? И звали, и зовут Мишель Альхаризи. Один из вождей организации «Свободу Палестине».

– Тоже араб? – предположил я. – Откуда? Из Алжира? Из Туниса? Из Марокко?

Она позволила мне завершить список догадок и лишь потом рассмеялась:

– А вот и не угадали! Из Прованса! Французский еврей черт знает в каком поколении. Знаете, из тех, из авиньонских «евреев папы». Когда король Филипп Красивый изгнал нас из всех прочих областей, авиньонские…

– Простите, – прервал ее я, – давайте вернемся к Лейле. У меня не так много времени.

– Да-да, Лейла, – заторопилась она. – Лейла и Мишель. Наверно, она тоже думала, что он араб. Знаете, из-за фамилии. Да и внешность. Честно говоря, ее тоже нетрудно принять за еврейку. Тут это распространенная ошибка. В ячейках организации «Свободу Палестине» их почти поровну – арабов и евреев. Такое вот странное явление. В общем, они съехались, жили вместе. А потом приехал Джамиль и увез ее…

– Она не сопротивлялась, не возражала? Ее не защитили?

– М-м-м… – озадаченно промычала моя собеседница. – По поводу первого вопроса сложно сказать, потому что она не успела ни с кем попрощаться. Вроде бы кто-то видел ее в синяках. Может, правда, а может, нет. Мало кто верил, что такой утонченный интеллектуал, как доктор Шхаде, в состоянии поднять руку на сестру, на женщину вообще. А что касается защиты… Потом многие упрекали Мишеля Альхаризи за то, что не вступился. Но вы ведь знаете эти их аргументы. Мульти-культи и все такое. Он отвечал, что никто не имеет права вмешиваться в многовековые установления угнетенной арабской культуры. Что организация «Свободу Палестине» защищает палестинский народ, а значит, и его культурную традицию.

Больше спрашивать было не о чем, и я поблагодарил телефонную незнакомку. Часы показывали двадцать минут третьего. Я позвонил в изолятор и попросил привести на допрос Лейлу Шхаде. Дежурный поинтересовался, известно ли мне, который час.

– Позвони в службу времени, – посоветовал ему я. – Здесь таких справок не дают.

– Но она спит!

– Значит, разбуди. Пусть умоется и топает сюда.

Лейлу доставили в допросную еще через полчаса. Когда она бухнулась на стул и уставилась на меня, я не смог сдержать улыбки. В бешенстве девушка казалась еще красивей, чем прежде: спутанная угольно-черная курчавая грива, яростные молнии в глазах, закушенная нижняя губа… Думаю, она растерзала бы меня голыми руками, если бы полагала это возможным, пусть и в самой минимальной степени.

– Что ты ржешь? – сдавленным от ненависти голосом спросила она. – Не мог подождать до утра? Или в вашем гестапо специально допрашивают по ночам?

Мы как-то сразу перешли на «ты», самым естественным образом. Никаких тебе «госпожа», «извините» и «соблаговолите».

– В твоих же интересах, – сказал я. – Ты ведь хочешь выйти пораньше, так? Ну вот, поговорим – и дуй отсюда к чертям собачьим. Тут тебе не гостиница, где выселение в одиннадцать дня. Кофе будешь?

Она ответила таким длинным и замысловатым ругательством, что в середине его потребовалось приостановиться, чтобы перевести дух.

Я покивал в знак того, что весьма впечатлен:

– Чудо-песня. Так что насчет кофе? Нет? Ну, как хочешь. Я-то уже третьи сутки не сплю, только на кофе и выезжаю…

Лейла, сузив глаза, наблюдала, как я неторопливо насыпаю в стаканчик две с горкой ложечки кофе, добавляю немного воды, перемешиваю, доливаю доверху и присаживаюсь в сторонке – ждать, пока остынет. Ее прорвало всего лишь минуты через три – я мысленно ставил на семь-восемь:

– Чего вам от меня надо? Я не стану разговаривать с оккупантским гестапо!

Я поморщился, как от зубной боли:

– Хватит, Лейла. Пожалуйста, не надо лозунгов. Ты не на демонстрации, тут нет ни фотографов, ни репортеров. Тебе ведь не хуже меня известно, что тут и в помине не было чьей-либо независимости со времен Иудейского царства. Эта земля считалась провинцией Рима, Византии, халифата, мамлюков, османов – провинцией, но уж никак не самостоятельным государством. Ну разве что эпизод с королевством крестоносцев, но они, конечно, не в счет. О какой же оккупации ты кричишь? Есть спорная территория; ты считаешь ее своей, я – своей. Пока что победа на моей стороне, только и всего. Почему я должен этого стыдиться? Разве тебе было бы стыдно, если бы, не приведи господь, победили твои? Нет ведь, правда?

– Мне? Стыдно? – она презрительно фыркнула. – Это вы приперлись сюда из Восточной Европы если не вчера, то позавчера. А мои предки жили на этой земле тысячелетиями. Ты ведь был в подвале моего дома – часть фундамента там еще с римских времен.

– О! – подхватил я. – С римских времен – это еще до Мухаммада, не так ли? Твой Дир-Кинар – христианская деревня, принявшая позже ислам. А что было до христиан? Ну что ты кривишься? На иврите это место звалось Кинор. По легенде, царь Давид именно из здешнего дерева вырезал раму для своей знаменитой лиры. Так кем же были твои предки, Лейла?

Девушка рассмеялась:

– Надо же, куда повернул! Вранье это все! Ложь!

Я тоже улыбнулся и потрогал стаканчик:

– Остыл. Можно пить. Ты уверена, что не хочешь? Больше предлагать не стану… А что касается предков, то посмотри в зеркало. Тебя же не отличить от еврейки.

– Вранье!

– Называй это как хочешь… – я осторожно отхлебнул глоток. – Но в Париже, когда ваша банда громила суперы с израильскими товарами, редко кто принимал тебя за арабку. Потом-то, когда узнавали имя-фамилию, соображали, что к чему. А так – нет. Типичная еврейка, какая-нибудь французская Лея Саде, а вовсе не породистая Лейла Шхаде. Что, скажешь, нет?

Она молчала, опустив глаза и крепко, до белизны костяшек, сжав кулаки.

– Да ты и сама-то порядком напутала в этом деле, – как ни в чем не бывало продолжил я. – Что, в общем, понятно: откуда тебе было знать, что Альхаризи…

– Заткнись! – прокричала она, топая ногами и стуча кулаками по столу. – Замолчи! Сволочь!

Нанесенный мною удар был тяжелым – даже не под дых, а в самое сердце. Мне пришлось подождать, пока Лейла отбомбит ни в чем не повинный стол и застынет, закрыв лицо руками.

– Слушай, Лейла. Я не собираюсь спрашивать тебя о Джамиле. Он твой брат, и ты не выдала бы его, даже если бы что-то знала. Я говорю «если бы», потому что уверен: ты ничего не знаешь. Он слишком хитрый лис, чтобы довериться кому-то из семьи, ведь их допрашивают в первую очередь. Ты свободна, по крайней мере, в том, что касается нас, и пока ты не наделала каких-нибудь глупостей. Утром тебя выпустят, и можешь идти на все четыре стороны, если есть куда.

– Откуда ты знаешь… – тихо проговорила она, протискивая слова в щель между ладонями. – Хотя что это я… Теперь весь мир знает…

– Тебя убьют, Лейла. Странно, что ты еще жива.

Девушка опустила руки. В глазах ее стояли слезы.

– Твое-то какое дело? Думаешь, прибегу к вам за спасением? Ха! Даже не надейся!

Я принес ей салфетки.

– У тебя нет выбора, сестричка…

– Сестричка? – брезгливо повторила она. – Какая сестричка?! Ты мне не брат!

– Верно, не брат, – кивнул я. – Интересно, что ты не возразила насчет «нет выбора». Потому что выбора действительно нет. В деревне только и ждут, когда брат – настоящий брат – перережет тебе горло и бросит на съедение шакалам. Бежать в Европу? Но там тебя тоже некому защитить, ведь твои тамошние друзья – подлые трусы. Разве этот сукин сын Мишель Альхаризи поступил как мужчина? Подонок наверняка пел тебе французские песни о вечной любви, а потом отвернулся при первой же угрозе. Он не только подлец, но еще и идиот. За такой девушкой, как ты, любой настоящий мужчина будет счастлив бежать на край света…

В черных глазах промелькнул огонек – мигнул раз-другой и погас. Лейла хмыкнула, отложила салфетку и взглянула на меня с каким-то новым интересом:

– И что, ты бы побежал?

– Дело не во мне, – произнес я после паузы, которая должна была означать некоторое смущение.

– А все же? – задорно проговорила она. – Побежал бы?

– Тебе сделать кофе?

Девушка устало махнула рукой:

– Достал ты меня с этим кофе. Ну ладно, сделай.

– Сколько – сколько?

– Одна – одна.

Я поднялся со стула и включил чайник. Одна ложечка кофе, одна ложечка сахара. Ох, не швырнула бы она в меня этим кипятком… Хотя, по всем признакам, уже не швырнет. С некоторых пор наш разговор перетек совсем в другое русло. Когда я вернулся к столу, девушка сидела, уставившись в угол, и вид у нее был самый несчастный.

– Вот, возьми, – я поставил перед ней стаканчик. – Послушай, Лейла, я ведь действительно хочу помочь. Для начала хотя бы вытащить тебя из Дир-Кинара. Можно организовать это как перевод из Сорбонны в Иерусалимский университет. Уговори мать, пусть она снимет тебе квартиру в восточной части города – на Скопусе или в Шейх-Джаррахе. Брат сейчас в бегах, он не помешает.

Она помотала головой:

– Думаешь, там меня не найдут?

– Ну знаешь, – я развел руками. – С чего-то ведь нужно начинать. Помни, что есть и кардинальное решение: новые документы, другое имя, отъезд навсегда. Но это уже от меня мало зависит.

– Отъезд? Куда?

– Куда захочешь. Европа, Штаты, Канада, Аргентина…

Лейла усмехнулась:

– Как тебя зовут?

– Клайв. Кэптэн Клайв.

– Тебе-то это зачем, кэптэн Клайв? – Она наклонилась над столом и уставила на меня черную двустволку своих огромных глазищ. – Или ты просто меня вербуешь? Ведь вербуешь, так? Ну признавайся…

Я помолчал, не отводя взгляда, потом тоже наклонился вперед. Мы почти касались друг дружки носами. Со стороны это наверняка выглядело комично.

– Не попробуешь – не узнаешь, – раздельно проговорил я. – Может, и вербую. А может, собрался бежать на край света. Как знать?

Она отодвинулась первой, отхлебнула из стаканчика, сморщилась:

– Гадость какая. Что вы тут пьете? Нормального кофе не купить?

– Позови в гости, выпьем хорошего. – Я вынул ручку и написал номер на листочке бумаги. – Вот мой телефон. Выучи наизусть, чтоб не нашли. Если надумаешь, звони.

Лейла немного помедлила, потом взяла бумажку со стола и сунула в карман.

– Зачем же заучивать? Пусть будет так, почерком самого кэптэна Клайва. Найдут так найдут. Мне уже бояться нечего.

Когда ее увели, я вернулся в кабинет и вызвал такси. Моя машина стояла внизу под зданием, но выжатый лимон – а именно таким я ощущал себя в тот момент – не должен садиться за руль. Трое суток предельного напряжения без сна; столь основательно ушибать голову мне еще никогда не приходилось. Утешало одно: этим утром положение уже не выглядело совсем безнадежным. Мне удалось поместить соблазнительную приманку прямо перед носом Джамиля Шхаде – и этой приманкой был я сам.

9

Я родился в субботу, в первый день первого весеннего месяца Нисана 5532 года, чьи буквы формируют слово святого языка, которое можно истолковать как указание: «Собирай, присоединяй!». Собирай, присоединяй. Три черных орла, раззявивших хищные клювы на гербах России, Австрии и Пруссии, вряд ли знали об этом, когда принялись в том же году рвать на части четвертого – белого, польского, – растаскивая его земли по кускам на три стороны света, чтобы собрать и присоединить их к своим территориям. Так мой народ, живший прежде под одним гоем, перешел во владение трех других, перерезавших новыми границами, а значит, и новыми поборами привычные шляхи между бывшими польскими местечками.

Но тогда, в 5532-м, мало кто из евреев об этом думал. Да и зачем? Поди разбери, который из гоев хуже… После ужасов гайдамацкой резни, случившейся всего за четыре года до моего рождения, было бы нелепо тосковать по прежней власти. Тем более что и шляхи, и местечки остались такими же пыльными летом, метельными зимой и непролазными от грязи в осенне-весенних промежутках. В тот год людей намного больше волновали совсем другие события: кончина рабби Дова-Бера, Магида из Межирича, последнего общепризнанного преемника великого Бешта, и грозные запреты, изданные тогда же ведущими раввинами Вильно и Брод, – запреты и отлучения, расколовшие еврейский мир на два непримиримых лагеря – хасидов и миснагедов.

Мой отец Симха, в противоположность своему имени, которое означает «радость», слыл замкнутым и молчаливым человеком. Улыбка появлялась на его губах, лишь когда он брал на руки меня – своего первого и единственного сына.

– Ах, Нухи, Нухи, Нухи… – приговаривал он, вглядываясь в мое лицо. – Неспроста ты родился в этот год, золотой мой мальчик. Кому же, как не тебе, собрать в душе мудрость святых праведников? Кому, как не тебе, соединить растерянный и гонимый народ, забывший о радости под плетьми и кровавыми клинками?

Я улыбался ему в ответ беззубым младенческим ртом, не имея ни малейшего представления о смысле и значении отцовских надежд. Симха между тем вел свой род от знаменитого Магарала – рабби Йегуды Ливы бен-Бецалеля из Праги. Того самого Магарала, который, подобно Творцу, создал из глины и праха страшное чудище под названием Голем, оживив его Божьим именем и начертанным на лбу словом «эмэт», что значит «истина». И Голем ходил ночами по пражским улицам, наводя ужас на злодеев, воров, клеветников и клятвопреступников, ходил, пока не устрашился рабби Йегуда дела рук своих. Потому что не Голему назначено решать, кто заслуживает или не заслуживает наказания. И тогда отвел Магарал сотворенное им чудовище на чердак и стер с его лба первую букву слова «эмэт», оставив только «мэт», то есть «мертвец». И в то же мгновение подломились глиняные ноги гиганта и рухнул он на пол с грохотом, от которого содрогнулась вся Прага. Потому что жизнь от смерти, дыхание от праха, порядок от хаоса отделяет всего лишь одна буква «алеф», начальная буква святого языка…

И все же отцовское происхождение от Магарала, а через него и от самого царя Давида значило по тем временам не больше, чем родственная линия моей матери Фейги, внучки основателя хасидского движения рабби Исраэля бен-Элиэзера, прозванного Бааль-Шем-Товом, в сокращении Бештом, то есть «Знающим Имя Всеблагого», а проще говоря, Чудотворцем. Я родился двенадцатью годами позже его смерти, в том же подольском городке Меджибож, где Бешт провел последние годы жизни, а затем и был похоронен. Его прямыми потомками, детьми единственной дочери Адели, были, помимо Фейги, два ее брата.

Первый рано покинул хасидскую столицу, переселившись в волынское местечко Судилков, и в дальнейшем не предъявлял претензий на трон наследника Бешта; зато второй, рабби Барух, воспитывался в доме Бааль-Шем-Това до самой смерти последнего, был его любимцем и в итоге возглавил двор хасидов Меджибожа. К несчастью, Барух не имел сыновей. С учетом этого понятно, почему мама возлагала на меня еще более честолюбивые надежды, чем отец. В мои ранние годы мы так часто ходили на могилу ее великого деда, что я начинал скучать, когда по каким-либо причинам в этих визитах наступал небольшой перерыв.

– Смотри, Нахман… – шептала в младенческое ушко мать, которая, в отличие от мужа, всегда предпочитала называть сынка полным именем. – Смотри, Нахман. Тут лежит Бааль-Шем-Тов, твой прадедушка, передавший тебе свою бессмертную душу. Он получил это сокровище от Святого Аризаля, а тот от рабби Шимона бар-Йохая, который унаследовал эту душу от самого Моше Рабейну. Ты пятый, сынок, пятый и последний. Смотри и слушай, слушай, слушай…

И я слушал, внимательно, как всякий послушный мальчик. Я вслушивался в звук материнских и отцовских слов, старался понять их значение, вникнуть в их смысл. Надо ли удивляться тому, что именно они просочились в мое детское сознание намного раньше других, простых и расхожих. Именно с ними я познакомился раньше, чем с повседневными понятиями человеческого быта. Надежда на избавление, жажда величия, вера в высокое предназначение и во врожденную способность «собирать и присоединять» казались мне с малого возраста ближе и понятней, чем улица, река, телега и городской рынок.

Предназначение – в нем и заключается главный и, видимо, единственный смысл человеческого бытия. Это слово я усвоил раньше, чем оторвался от кормящей груди; его внедрили в меня вместе с материнским молоком, начертили на моей голове, как «эмэт» на глиняном лбу, еще прежде, чем на темени зарос родничок. Предназначение – только ради него и пишется история, как народная, так и личная. Стоит ли помнить прошлое, если не стараться уловить в нем намеки и указания на то, как нужно поступить в настоящем и к чему следует стремиться в будущем? А иначе зачем мне знать, кем был мой прадед, от кого произошел мой отец и кто истребил других моих предков? Как ты можешь понять свое собственное место, свои цели, направление своего движения, то есть все, что именуется Предназначением, без того, чтобы прочертить длинную линию предшествовавших тебе жизней, смертей и судеб? Ведь без этой линии ты никто. Никто, «мэт», мертвец, Голем, глиняный хлам на чердаке пражского дома; говорят, он лежит там до сих пор в назидание прочей ходячей и дышащей глине…

Мой дядя рабби Барух души во мне не чаял. Еще бы, родной племянник, прямой продолжатель династии Бешта, бриллиант столичного меджибожского двора, будущий великий цадик, которому назначено объединить евреев, оставшихся без единого духовного наставника, разбредшихся, как лишенное пастуха стадо, по многим – большим и малым – хасидским дворам Подолии, Волыни, Полесья, Галичины и Бессарабии. На эту роль готовила меня мать, об этом говорил со мной царственный дядя.

Во время моего взросления он безраздельно управлял двумя дворами – в Тульчине и Меджибоже, но претендовал, безусловно, на всю Подолию, а может, и более того. Проведя первые годы жизни на коленях Бешта, он, казалось, должен был впитать если не безграничную мудрость деда, то хотя бы его беспримерную скромность, здравый смысл и дружелюбное снисхождение к человеческим слабостям. Бааль-Шем-Тов никогда не строил из себя великого праведника и непревзойденного знатока Учения; напротив, в своих странствиях он любил представляться безвестным простаком, чуть ли не неучем. Но судя по тому, какие истории о творимых им чудесах звучали повсюду, где только жили евреи, каждое его слово значило неизмеримо больше, чем ученые диспуты многомудрых раввинов.

После смерти деда маленького Баруха отдали в учение самому значительному ученику Бешта – рабби Дову-Беру из Межирича, прозванному Магидом, то есть Проповедником, за выдающееся знание Торы. Никто лучше него не мог бы научить мальчика распутывать хитросплетения талмудических толкований, отыскивать жемчужины истины в древних и новых трактатах еврейских мудрецов и готовить свой собственный разум к тому, чтобы ярче освещать тусклую реку текущей жизни немеркнущим огнем Учения.

Конечно, мало кто из хасидов Бешта и Дова-Бера полагал, что Барух заметно превзойдет кого-либо из двух своих учителей. Гадали лишь о том, от кого он возьмет больше – от великого скромника с огромным сердцем или от великого мудреца с огромным знанием. Впрочем, были и такие, кто, приводя в пример особо расторопного ягненка, сосущего от двух маток одновременно, полагал возможным совмещение обеих этих добродетелей – пусть и более умеренное в каждой своей составляющей. Реальность, однако, посрамила и первых, и вторых, и третьих.

Когда Барух достиг брачного возраста, ему стали подыскивать достойную невесту. Все соглашались, что внуку Бешта причитается нечто из ряда вон выходящее. Не обнаружив достойной семьи на еврейских просторах тогда еще целехонькой Речи Посполитой, хасиды обратили взоры на запад, а конкретней – в императорскую Вену, и не просто в Вену, но к стенам одного из богатейших домов Священной Римской империи – дворцу банкира и откупщика реба Тувии Кацкеса.

Каменное трехэтажное здание с высокими лепными потолками, расшитая золотом одежда, две дюжины слуг в напудренных париках, конюшня с роскошным выездом и породистыми скакунами, прилегающий ландшафтный парк со статуями, прудом и затейливо подстриженными деревьями – рядом с этим великолепием меркли даже дворцы графа Станислава Потоцкого, на которые подольским евреям разрешалось взирать разве что из-за ограды. А уж сравнивать особняк, где поселили новобрачных, с подслеповатыми покосившимися домишками цадиков Меджибожа, Межирича и Тульчина вовсе не приходило в голову никому. Предполагалось, что Барух продолжит обучение у самых авторитетных раввинов Вены. Так или иначе, когда спустя несколько лет внук Бааль-Шем-Това вернулся в Подолию, чтобы наконец возглавить хасидские дворы Тульчина и Меджибожа, он был совсем другим человеком.

Довольно скоро рабби Барух получил у хасидов прозвище «сердитый цадик», а резиденции, которые он отстроил для себя в подольских местечках по венскому образцу, подарили ему в народе еще и звание «Тульчинский герцог». Два этих имени были, как ни странно, тесно связаны между собой: деньги на свою роскошную жизнь Барух взимал с хасидов, которые приходили к нему за советом и благословением, сердито прогоняя тех, кто осмелился явиться пред грозные очи цадика с пустыми руками. Не ограничиваясь этим, он постоянно разъезжал по Подолии, взимая мзду в каждом городке и нисколько не считаясь с местными цадиками.

Казалось бы, такая манера должна была отвратить людей от моего дяди, ведь временами они отдавали ему последние гроши, нередко получая взамен лишь гневную отповедь, а то и удар палкой. Но вышло ровно наоборот: число приверженцев «сердитого цадика» росло не по дням, а по часам. Наверно, богатство резиденции рабби Баруха внушало хасидам еще больший трепет, чем рассказы о чудесах, которые когда-то творил его знаменитый дед. Дом «Тульчинского герцога» действительно напоминал дворец, заметно превосходя размерами и богатством отделки все дома, виденные прежде в здешних местечках и деревнях.

Помню, как я впервые подошел к его железным воротам – кованым, с позолотой и узорчатыми завитками, бочком просочился внутрь и, борясь с желанием убежать, двинулся по обрамленной розовыми кустами мраморной дорожке к главному входу, чьи массивные двери красного дерева не посрамили бы и французского короля. На крыльце меня поджидал похожий на господина слуга в элегантно расшитой ливрее, чьи золотые узоры хорошо гармонировали с позолотой дверных ручек и мерцающими прожилками мрамора. Вкусы хозяина явно склонялись к драгоценному металлу…

Моя мать Фейга была зеркальным отражением своего брата; иногда мне даже казалось, что она превосходит его желаниями и запросами. Впрочем, трудно сказать, кто кого отражал: она его или он ее. В безудержной тяге к богатству и власти всегда есть что-то женское, поверхностное. Богачи и властители украшают себя роскошью и подданными совсем как женщина, когда она румянит щеки, подкрашивает губы и навешивает на себя браслеты и ожерелья, и результаты этой временной бутафории точно так же никогда не удовлетворяют их дольше, чем на час-другой. Так или иначе, но мама непрерывно восхищалась рабби Барухом, ставя его в пример и горько упрекая отца за неумение и нежелание хоть в чем-то походить на такой выдающийся образец.

Не знаю, на что рассчитывала единственная дочь Бааль-Шем-Това, выдавая честолюбивую Фейгу замуж за молодого человека из хорошей семьи, но ожидания явно не оправдались. Отец не стал знаменитым законоучителем, да, собственно, не очень-то и стремился к подобной славе. Это выводило маму из себя. Она согласилась бы терпеть что-либо одно: или бедность в качестве супруги знаменитого цадика, или скучную обыденность в семье богатого торговца, но только не то и другое вместе. Безвестность и бедность в одной тарелке – это уже чересчур! Поэтому мама постоянно обвиняла мужа в никчемности. Где это видано? Человек не способен ни на духовную, ни на коммерческую карьеру!

– И зачем только я вышла замуж за такого недотепу?! – гневно вопрошала она, заламывая руки. – Ни рыба ни птица! Ни мясо ни молоко! Ох неспроста предупреждал меня брат Барух, ох неспроста! И что теперь? Что теперь, я тебя спрашиваю? Почему я должна жить в этом грязном домишке с отваливающимися ставнями?

Отец не удостаивал ответом ее вопросы, только еще ниже склонялся над очередным старым фолиантом. Глядя назад, я понимаю, что в материнском возмущении содержалась определенная доля правоты. Жизнь семьи скромного талмудиста-меламеда нельзя было назвать легкой: временами нам едва хватало денег на еду и на починку вечно текущей крыши. Но что бы там ни говорила несведущая в этих вопросах мать, на самом деле мой папа был большим знатоком Учения. Известно, что праведники бывают двух видов: скрытые и явные; он относился к первым. Когда отец умер, в одночасье, как будто от великой усталости, мать восприняла свое внезапное вдовство с радостью и особо этого не скрывала: теперь она могла на законном основании переехать во дворец рабби Баруха.

В самый последний вечер, перед тем как он лег, чтобы не проснуться наутро, мы вместе читали и обсуждали трактат «Поучения отцов», а мать возилась у дымящей плиты и в очередной раз громко сетовала, что не послушалась братнего совета. Это отвлекало меня настолько, что в какой-то момент я не выдержал и тихонько, но совершенно не к месту спросил у отца, за что люди так любят и уважают дядю Баруха, который честит их последними словами, да еще и забирает трудные гроши.

– Ах, Нухи, Нухи, Нухи… – улыбнулся отец. – Будешь отвлекаться – не станешь праведником. Но ладно, так уж и быть: вот тебе история про четырех овец.

Четыре овцы стояли перед огромным стадом с четырех разных сторон.

«Следуйте за мной, дорогие овцы! – сказала первая овца. – Я приведу вас к ручью знания, чистого и прозрачного, как родниковая вода. Испив из него, вы станете лучше понимать мир и себя в нем». И стадо, проблеяв всеобщее согласие, двинулось в ее сторону, потому что лучшее понимание избавляет от досадных ошибок.

«Чтобы понимать мир, вовсе не обязательно пить воду знания, – возразила вторая овца. – Идите за мной, друзья! Я научу вас смотреть на мир и понимать его сердцем». И стадо, слегка поколебавшись, перешло к ней, потому что, хлебнув из родника знания, рискуешь простудить горло.

«Погодите! – остановила их третья овца. – Я обещаю вам и то и другое. Не стану лгать: будет меньше и родниковой воды, и радующих сердце видов, но зато вы получите золотую середину». И стадо, вспомнив, что умеренность – высшая добродетель овец, качнулось к новому обещанию.

«Эй вы, чертовы скоты, глупое и грязное племя! – крикнула четвертая овца. – Я даже не прошу вас пораскинуть мозгами, поскольку знаю, что вы безмозглы. Знание! Сердце! Умеренность! Что за чушь! А ну-ка,  повернулись на раз-два-три и марш за мной! Раз! Два! Три!» И стадо, забыв обо всем, ринулось за нею.

– А теперь, Нухи, – закончил отец, захлопнув при этом книгу, – пора спать. Завтра продолжишь.

Лишь потом, вспоминая тот вечер, я сообразил, что он против обыкновения не отметил страницу закладкой.

10

Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Взрыв за взрывом. Теракт за терактом. Кошмар превратился в повседневность; мы в Шеруте сбивались с ног, не спали сутками, но, когда атак становится слишком много, в бой вступает статистика, причем не на нашей стороне. При условии, что самоубийц со смертоносными поясами всего пятеро-шестеро, еще можно надеяться отловить их всех. Можно положиться на армию информаторов, на прослушку, на наблюдателей, на отцов и матерей, которые далеко не всегда рады решению отпрыска разлететься на куски ради попадания в шахиды. Но если речь идет о нескольких десятках человекобомб одновременно, неизбежно пропустишь одного-двух. И эти один-два превращаются потом в обгорелый остов иерусалимского автобуса, в ошметки окровавленной плоти на платанах тель-авивского бульвара, в месиво убитых и раненых на полу хайфского ресторана.

Больше всего нас угнетал тот факт, что в пирамиде пятиуровневой иерархии ХАМАС (руководство – планирование – производство – вербовка – исполнение) мы вынужденно концентрировались лишь на нижнем, одноразовом уровне, то есть на готовых к действию самоубийцах. Эти молодые парни и девушки, бледные от страха смерти и не обученные правилам конспирации, частенько прокалывались на самых простых вещах. Кроме того, многие из них бессознательно стремились быть пойманными и таким образом избежать гибели. Их-то мы и ловили, как ловят и обезвреживают уже брошенную гранату, не хватая за руку того, кто ее бросил, произвел и разработал план нападения.

Несомненно, наши неудачи были следствием необычно строгих конспиративных мер, которые ввел в своей организации Джамиль Шхаде еще до моей неудачной попытки захватить его в Дир-Кинаре, а уж потом и тем более. Теперь хамасники предельно ограничили круг общения и вообще отказались от пользования почтой, интернетом и телефонами – как стационарными, так и мобильными. Сообщения передавались только из рук в руки и исключительно в виде эшгаров – свернутых в трубочку крошечных записок, закодированных еще пуще прежнего. Момент передачи практически не поддавался отслеживанию, но даже когда мы хватали курьеров, они, как правило, успевали проглотить трубочку, снова и снова оставляя нас ни с чем.

Все более-менее значимые фигуры в иерархии террора своей неуловимостью напоминали призраков, а относительно Шейха и вовсе возникали сомнения: существует ли он в действительности? Не придумали ли мы эту мифическую фигуру ультимативного злодея? Шло время, а у меня так и не было на него ничего – вообще ничего, даже намека. Постепенно таяла и надежда, что дернется и нырнет поплавок удочки, которую я забросил во время допроса Лейлы Шхаде.

Само собой, я не питал никаких иллюзий относительно ее возможного согласия работать на Шерут. Да, положение сестры Джамиля казалось безвыходным, но она ничем не походила на профиль нашего обычного информатора. Общение со мной интересовало ее по одной-единственной причине – как возможность искупить свой грех перед семьей. Верным признаком этого был хотя бы тот факт, что она не стала заучивать мой телефонный номер, а взяла бумажку с собой. Так не поступают, когда собираются скрыть предполагаемый контакт с врагом. И напротив, именно наличие записки, где почерком следователя вписан его телефон, может сработать в твою пользу, если ты приходишь к брату-хамаснику, чтобы честно рассказать ему о допросе и предложить себя в качестве подсадной утки.

Шейх, несомненно, помнил нашу первую беседу в той же допросной комнате. Помнил меня как молокососа, неопытного юнца, которого можно без особого труда обвести вокруг пальца. В тот раз ему это удалось – отчего бы не попробовать снова? Заманить потерявшего осторожность офицера Шерута в ловушку, похитить его живым или мертвым, а затем начать торговлю о выкупе, то есть об освобождении сотен заключенных соратников, – о, такая операция была бы намного эффектней нескольких терактов, вместе взятых. На это я и рассчитывал, забрасывая удочку, – на превеликую соблазнительность подобной приманки, которая вполне могла вскружить голову даже такому хитрому лису, как Джамиль Шхаде.

К моему глубокому разочарованию, поплавок с самого начала застыл как вкопанный и не шевелился еще долгие месяцы, наполненные чередой других, не менее обидных неудач. Телефон зазвонил, когда я уже почти забыл Лейлу Шхаде. А может, и не забыл, поскольку сразу узнал ее голос по одному короткому «алло».

– Привет, – сказал я. – Давай обойдемся без имен, ладно? Думаю, я знаю, кто ты. Но просто чтобы быть уверенным: это ведь ты была у меня в гостях вместе с матерью и невесткой?

Она принужденно рассмеялась:

– Ну да, в гостях. Можно назвать это и так.

– Как дела? Здорова, цела? Если честно, я уже начал за тебя беспокоиться.

– Нормально… – Лейла помолчала. – Надо бы встретиться, поговорить.

Судя по посторонним звукам, она держала телефон в режиме динамика; как видно, нас слушал кто-то еще. Замечательно! Что, если это сам Шейх? Мое сердце пропустило несколько тактов, и я вынужден был откашляться, чтобы скрыть волнение.

– Конечно, с радостью. Ты все-таки надумала перевестись в Иерусалимский университет?

– В том числе, – сказала она. – Давай встретимся где-нибудь в лесочке недалеко от Дир-Кинара. Ты ведь знаешь эти места?

«Ага, как бы не так… – мысленно усмехнулся я. – Сначала в лесочке, а потом с кляпом во рту и мешком на голове, в багажнике неприметной машины».

– Знаю, но это не слишком удобно.

– А кто-то говорил, что готов бежать на край света… – напомнила Лейла. – Ты ведь помнишь, что я не совсем свободна?

– Помню, помню, – согласился я. – Вот что. Если мы так или иначе будем обсуждать перевод в универ, то логично встретиться где-то рядом. Скажем, в роще Гиват Шапира. Я пришлю тебе координаты.

– В роще Гиват Шапира… – повторила она и надолго замолчала.

Я терпеливо ждал ответа. На первый взгляд, похитить человека из Гиват Шапира казалось намного сложнее, чем из глухого, поросшего лесом самарийского оврага. Но эти сложности были вполне преодолимы при должном уровне планирования. Роща находилась поблизости от арабских районов, от Рамаллы ее отделяло всего несколько километров, а пограничники на блокпостах зеленой черты обращали внимание в основном на тех, кто въезжает в Иерусалим, и почти не проверяли автомобили, выезжающие в противоположном направлении, в сторону арафатовской автономии.

«Если сейчас рядом с ней действительно сидит кто-то, облеченный серьезными полномочиями, он должен согласиться, – думал я. – А кто там облечен полномочиями затеять такую непростую операцию, которая потребует не только дюжину бойцов, водителей и домохозяев, но и участие сестры самого Шейха? Сам Шейх, не иначе…»

– Алло… ты еще здесь? – позвал я осторожно, чтоб не спугнуть, натягивая леску. – Если не хочется, дело твое. Я-то свой университет уже окончил.

– Хорошо, – проговорила она. – Но учти, у меня нет разрешения на въезд в Иерусалим. У мамы есть – она ездит туда к родственникам.

– Нет проблем, – ответил я. – Родственники матери – твои родственники. Через пять-шесть дней получишь разрешение по почте. А встречу назначим еще через недельку, для верности…

Я назвал ей число, время дня и координаты места. И снова Лейла молчала значительно дольше, чем требовалось для ответа.

– Ладно, договорились, – сказала она наконец. – Если будет что-то непредвиденное, перезвоню. До встречи.

Утром назначенного дня я сидел в одной из внутренних комнат блокпоста на въезде в столицу, поджидая белый мерседес с мадам Шхаде и ее дочерью. Конечно, у меня с самого начала и в мыслях не было встречаться с Лейлой в роще Гиват Шапира – блокпост подходил для этой цели куда лучше. Автомобиль подъехал на четверть часа раньше, чем я предполагал. Дальше все шло по плану. Комната предназначалась для видеомониторов поста, и на экранах было хорошо видно, как пограничники останавливают «мерседес», проверяют документы, а затем начинают препираться с мадам, объясняя, по какой такой странной причине от нее требуется отъехать в сторонку для дополнительного осмотра.

Не без удовольствия я наблюдал, как они выходят из кондиционированного салона в потную полуденную жару – разъяренная, брызжущая угрозами мадам и ее абсолютно равнодушная к происходящему дочь, как пограничница неумолимой рукой подхватывает мамашу под локоток и препровождает ее в самый дальний из бараков блокпоста, как другая девушка в форме ведет в прямо противоположном направлении, то есть ко мне, все такую же безучастную Лейлу. Вот они выходят из кадра. Вот шаги в коридоре – ближе, ближе…

Я поднялся со стула, с удивлением отмечая невесть откуда взявшееся волнение. Пограничница пропустила Лейлу вперед и вышла, закрыв за собой дверь. Мы снова были вдвоем в одной комнате. Второй раунд. В первом ее доставили ко мне в полном раздрае – едва успевшую продрать глаза, растрепанную, помятую, искусанную тюремными блохами, пропитавшуюся всепроникающим запахом следственного изолятора. Но и в таком виде она отвечала ударом на удар и даже не думала сдаваться. Что уж говорить теперь, когда девушка стояла передо мной во всем великолепии своего вооружения – со вкусом одетая, в тонких ароматах косметики и с тщательно продуманным беспорядком копны курчавых волос.

– Привет, Лейла.

– Что случилось? – начала было она, но уже по ходу вопроса угадала ответ и закончила презрительным: – Понятно…

– Что тебе понятно? Садись, поговорим.

– Все понятно, – фыркнула Лейла, усаживаясь на стул и с любопытством осматривая комнату, забранное решеткой окно и полдюжины экранов на стене. – Кэптэн Клайв испугался. Кэптэн Клайв наделал в штаны. Кэптэн Клайв боится встретиться с девушкой один на один. Кэптэн Клайв шагу не ступит без охраны, без целой роты вооруженных солдат и полицейских. Интересно, вы все тут такие трусы или есть храбрецы, которым достаточно взвода?

Я улыбнулся:

– Можешь звать меня просто Клайв, без «кэптэн». Близким друзьям дозволяется.

– Ого, я уже попала в близкие… Так что? Почему здесь, а не в роще, как договаривались?

– Ради твоей же безопасности, – доверительно пояснил я. – В роще относительно безлюдно, но именно относительно. Кто-нибудь мог бы нас заметить. Зачем тебе потом отвечать на лишние вопросы? А так даже твоя мать ничего не заподозрит. Все чисто, без свидетелей. Задержка на блокпосте – обычное дело, случается.

– Ну, если ради моей безопасности, тогда конечно… – протянула она, сделав особое ударение на слове «моей».

Мы смотрели друг на друга, как смотрят на неприятельскую крепость, переводя взгляд с бастиона на бастион, оценивая прочность ворот, прикидывая высоту стен и выискивая просчеты в системе обороны. Мы не верили ни одному слову друг друга. Мы ждали от противника подвоха и при этом сами готовили подкопы, не слишком надеясь, что они останутся незамеченными. Но при этом… при этом между нами висело какое-то невидимое, но физически ощутимое поле непонятной природы – назову его электромагнитным, за неимением иного определения. «Электро» – из-за потрескивающего нервными разрядами взаимного напряжения; «магнитным» – из-за несомненной тяги, которая влекла меня к ней, и беспокоила, и страшила.

Я задавался вопросом, испытывает ли она такое же чувство, и не знал, какой ответ покажется мне предпочтительным. И если первая – крепость против крепости – ипостась наших отношений действительно напоминала поединок с врагом, то вторая – электромагнитная – больше походила на танго, на череду танцевальных шагов и движений – сближающих, отталкивающих, зовущих и отвергающих одновременно. Почему это случилось именно со мной? Я всегда ограничивал отношения с женщинами чисто физиологической механикой, и это вполне устраивало обе стороны процесса. Чем же меня зацепила черноволосая сестра Джамиля Шхаде? И чем я зацепил ее?

Думаю, дело тут в смерти. Между нами стояла смерть – весьма вероятная для нас обоих. Лейлу готовились зарезать ради чести семьи, и единственным шансом на спасительное искупление ей представлялась моя голова на блюде; я же затеял смертельно опасную игру, которая вполне могла привести меня в какой-нибудь деревенский подвал, на стул перед видеокамерой, добросовестно фиксирующей процесс отрезания моей головы, дабы Лейле было что положить на вышеупомянутое блюдо в подарок любимому братцу. Исход нашей игры формулировался предельно просто: либо я, либо она. Неуспех Лейлы означал ее смерть; успех Лейлы – мою.

Обычно людей сводит вместе любовь, но только не в нашем случае. Нашей сводней была смерть собственной персоной. Должен сказать, что до встречи с сестрой Джамиля я никогда не думал о смерти, хотя по характеру своей службы видел ее неоднократно. Мысли о смерти принадлежали той части моего существа, которую я с самого раннего детства называл скукой и глушил играми, программированием, учебой, работой. Неужели то, что я принимал за скуку, и было голосом смерти? Неужели звуки души оттого и страшны человеку, что в них явственно различим этот невозможный, неприемлемый для бренного тела голос? Ведь первое, что приходит на ум при столкновении с бессмертием, это сознание собственной смертности. Неудивительно, что бессмертная душа – если она существует – так пугает тело, которому она одолжена на очень короткое время…

– Лейла, у нас не так много времени, – сказал я. – Твоя мать уже наверняка подняла на ноги администрацию Арафата, а оттуда вовсю звонят в канцелярию премьера. Что ты хотела мне сказать?

– Что я готова.

В ее черных глазах вспыхнул и погас смех. Она вообще держалась очень уверенно, и эта уверенность была лучшим доказательством того, что Лейла действует с чьего-то разрешения, с чьей-то поддержкой, под чьим-то руководством. Одинокое загнанное в угол существо ведет себя совершенно иначе.

Я вздохнул:

– Готова к чему? Ты не могла бы выражаться яснее?

Она пожала плечами:

– Насколько мне помнится, ты сам предложил помочь с переводом из Сорбонны в Иерусалимский универ. Что для этого требуется?

К этому вопросу я подготовился заранее.

– Вот список документов. Кроме того, ты должна переехать в город, официально поменять место жительства на время учебы. Твоя мать может снять квартиру?

– Не понадобится. Я буду жить у родственников.

– Прекрасно. Когда все будет готово, позвони мне, я сообщу, к кому обратиться. Спрячь бумаги, чтобы мать не заметила.

– Зачем? – удивилась она и тут же опомнилась: – Ах да, верно.

«А мадам-то тоже в курсе, – думал я, пока девушка старательно складывала листок и запихивала его под блузку. – Вот так так. Просто не террор, а семейный бизнес. Не исключено, что после похищения они планировали провезти меня через блокпост в багажнике все того же маменькиного «мерседеса». Интересно только, живым или мертвым… Игра с нулевой суммой: либо я, либо она».

Зазвонил внутренний телефон: дежурная известила, что не может и дальше задерживать госпожу Шхаде.

– Нет проблем, выпускай через три минуты, – согласился я и повернулся к Лейле. – Пора, красавица. Скажешь матери, что спрашивали о брате. Когда последний раз был дома, где он сейчас, как с ним связаться… Она поверит: ей задавали те же вопросы. Иди, «мерседес» ждет.

Она поднялась, при этом одарив меня странным взглядом. Похоже, нам обоим не очень-то хотелось расставаться.

– Ты действительно думаешь, что я красавица? Или это тоже вранье, как и все, что мы говорим друг другу?

– А то ты сама не видишь, – усмехнулся я. – Мадемуазель достаточно умна, чтобы отличить правду от лжи.

Лейла рассмеялась:

– Ой-ой-ой. Сначала красавица, а теперь еще и умная. Оставь хоть немного комплиментов до следующей встречи.

– С чего ты взяла, что будет следующая встреча?

Она удивленно подняла черные брови:

– А что, не будет? – вгляделась в меня и рассмеялась: – Будет, куда ты денешься…

– Иди! – рявкнул я.

– Ух какой страшный…

Она изобразила комический испуг и выскользнула за дверь, оставив в комнате запах своих духов и смятение моего сердца. Я повернулся к мониторам. Вот Лейла после небольшой задержки, вызванной необходимостью вернуть во владение отнятые при входе сумочку и мобильник, выходит наружу. Вот она приостанавливается, оглядывая стоянку в поисках машины, вот идет к белому «мерседесу». Вот из другого барака выскакивает кипящая от возмущения мадам Шхаде; она тоже спешит к своему авто, потрясая сжатым кулаком и щедро рассыпая неслышные мне, но наверняка ужасные угрозы и проклятия. Вот «мерседес» трогается с места и величественно выруливает со стоянки в сторону Иерусалима.

Наверно, на этом этапе мать и дочь могли с уверенностью счесть свою оперативную задачу выполненной. Зато для нас операция только начиналась. Я не сомневался, что жучки, вставленные моими ребятами в телефоны Лейлы и мадам Шхаде, долго не продержатся. Скорее всего, узнав о непредвиденной задержке на блокпосте, Джамиль прикажет немедленно уничтожить мобильники, заведомо скомпрометированные пребыванием во вражеских руках. Но пока это известие еще не дошло до его ушей, мы получили возможность беспрепятственно отслеживать все перемещения обеих женщин. Собственно, сам приказ избавиться от телефонов они могли получить только при личной встрече с Джамилем или его курьером – встрече, ради которой и затевалась слежка. Лейла так или иначе должна была предоставить брату отчет о нашей встрече – пусть только запиской. С нее теперь начиналась ниточка, по которой мы надеялись добраться до самого Джамиля.

Результат превзошел все ожидания. Брат и сестра Шхаде встретились уже через день в Рамалле. Лейла, за которой неотступными тенями следовали сразу несколько наблюдателей Шерута, зашла в один из магазинов одежды, а затем, набрав платьев, закрылась в примерочной и пробыла там почти двадцать минут. А некоторое время спустя в переулке за бутиком был замечен и сам Джамиль, загримированный очень хорошо, но недостаточно, чтобы не быть опознанным теми, кто ждал его появления. Постоянно сменяясь, мои люди довели Шейха до дома в центре Рамаллы, где, как подтвердилось последующим наблюдением, он теперь прятался от нас.

Цель можно было считать достигнутой: мы установили адрес глубоко законспирированного убежища самого опасного на тот час лидера террористов, настоящее местонахождение «змеиной головы». Конечно, выбравшись наружу для встречи с Лейлой, Шхаде нарушил большую часть им же установленных правил. Будь это не родная и единственная сестра, а кто-то другой, Джамиль, без сомнения, задействовал бы длинную цепочку курьеров и промежуточных проверок. Но тут речь шла не о «ком-то другом», а о судьбе Лейлы, дорогой и любимой сестренки. Эту беседу он просто не мог передоверить даже самому доверенному лицу. Когда на кону стоит честь семьи, настоящий арабский мужчина не нанимает подрядчиков – он сам выносит приговор и приводит его в исполнение лично, своими руками. Я сыграл именно на этом – сыграл и выиграл.

Понятно, что мой лысый босс ходил именинником: его отдел снова добился результата, единодушно признанного выдающимся.

– Ну что ты носишь такую постную физиономию? – удивлялся он, мощно хлопая меня по спине. – Радуйся, дурачок! Такая победа выпадает раз в жизни, да и то не у всех. Сегодня к вечеру нам утвердят операцию, а утром этот сукин сын уже будет сидеть у тебя в допросной!

Но я и в самом деле не радовался, невзирая на успех. Только полный дурак не усмотрел бы связи между арестом Джамиля Шхаде и его предшествующей встречей с сестрой, которую к тому же накануне задержали на блокпосте. После этого судьбу Лейлы можно было считать решенной: теперь к пламенеющему на ее лбу клейму еврейской шлюхи добавлялось еще и подозрение в предательстве. А приказ устранить предательницу Шейх мог отдать и из тюремной камеры.

В моей голове постоянно всплывал и вертелся вопрос, заданный мною в конце нашей беседы в комнате с мониторами: почему Лейла так уверена в нашей будущей встрече? – и ее задорный ответ: «А куда ты денешься?». Я-то никуда не денусь, девочка, а вот ты… Уже завтра никто не поставит и цента на твою бедовую жизнь.

Наше танго заканчивалось, и я никак не мог избавиться от связанной с этим горечи, хотя и старался убедить себя, что с самого начала ориентировался именно на этот результат. Разве я не знал, что речь идет об игре с нулевой суммой: либо я, либо она? Что в таких поединках не бывает двух победителей? Знал, конечно, знал… Тогда откуда берется горечь?

«Что-то ты чересчур впечатлился, – сказал бы по этому поводу какой-нибудь сторонний наблюдатель. – Уж не влюбился ли?»

Гм… собственно, именно так и выразился мой коллега кэптэн Жорж, когда мы возвращались после встречи с его информатором. Действительно, не влюбился ли я? Но что означает это слово? Физиологические процессы, химию гормонов, облегчение от выброса семени? До встречи с Лейлой я не испытывал нужды в чем-либо, помимо этих, чисто телесных надобностей. «Давай займемся любовью», – говорила мне случайная соседка за барной стойкой после короткого обмена фразами, большая часть которых терялась в грохоте музыки; да и эту я скорее угадывал, чем слышал. И я кивал, и мы шли в туалет, или в машину, или во двор и с разной степенью удобства занимались тем, что она имела в виду, а потом расставались без малейшего сожаления.

Отчего же теперь меня охватывал трепет, когда я представлял Лейлу на месте случайной клубной партнерши? Не наклонял на бачок унитаза, не стаскивал трусы на заднем сиденье, не прижимал к обшарпанной стене в темноте переулка, а лишь представлял… Откуда оно бралось, это головокружение?

У меня находилось всего одно объяснение этой загадке: смерть. Любовь отличается от животного совокупления только одним – тесной связью со смертью. Любовь – это Эрос и Танатос, сплетенные в одну неразделимую лиану, это восторг преодоления главного человеческого страха. Да что там говорить, если общепринятым эталоном любви считается история двух шекспировских подростков, любивших друг дружку в обнимку со смертью и в итоге отдавшихся ей целиком. Была бы их любовь такой же острой, если бы они просто возились на кровати в стороне от смерти, как это делали и делают миллиарды других юных самок и самцов до и после них? Считалась бы тогда эта обыкновенная возня эталоном великого чувства? Очевидно, нет, хотя и не все это понимают – как не понимал я, пока не затеял похожую игру с Лейлой Шхаде…

Такие вот мысли приходили мне в голову, когда я сидел, уныло уставившись в стену своего крошечного кабинетика в ожидании звонка от босса. В ожидании звонка, который должен был известить о начале операции по захвату Джамиля и о последующем неминуемом конце моей непредвиденной, невозможной, непозволительной любви. Кэптэн Маэр позвонил, когда уже стемнело. Он начал ругаться еще до того, как я поднес трубку к уху, или, что вернее, просто продолжил длительную ругательную тираду.

– Ко мне! – выкрикнул он в перерыве между проклятиями. – Сейчас же! Ко мне!

Босс швырнул трубку, а я вскочил, чувствуя себя псом, который сбежал от грозного хозяина и был застигнут им на пустыре в процессе ухаживания за текущей сучкой. Когда тебе таким голосом кричат «Ко мне!», эту команду следует исполнять незамедлительно, что я и проделал, поджав, как и положено, хвост. Когда я примчался к Маэру, он уже выпалил весь словесный боезапас и теперь только пыхтел, как прогулочный пароходик в яффском порту. Никогда еще мне не приходилось видеть начальника в такой ярости.

– Они! Не! Утвердили! – прокричал кэптэн Маэр, едва я вошел. – Ты можешь этому поверить?! Ты можешь, парень?! Потому что я не могу! Я! Не! Могу! Я не могу поверить, как такую операцию можно не утвердить!

Наш тогдашний премьер-министр чрезвычайно уважал американцев и во многих вопросах шагу не ступал без их высочайшего одобрения. А американцев в то время очень заботила сохранность нашего мирного договора с Арафатом, и они настоятельно просили не предпринимать ничего, что могло бы быть расценено как посягательство на арабскую автономию. В принципе Вашингтон не возражал против действий Израиля по защите граждан от еженедельных терактов, но только не в том случае, когда требовалось осадить убежище Джамиля Шхаде, которое, как назло, находилось в самом центре Рамаллы – столицы Ясира Арафата и его проклятых бандитов.

– У нас уже все готово! – кричал мой безутешный босс. – Все люди на низком старте! Армия, спецназ, Шерут, полиция – все! Только войти, вынуть подонка из норы и выйти. Тихо, мирно, как обычно… Что ты ухмыляешься? Ладно, не тихо и не мирно, но иначе-то никак! Никак! Мы же не можем позволить этому Шейху и дальше взрывать наши кафе и автобусы! Ну как можно не утвердить?! Как?! В голове не укладывается…

Стыдно сказать, но я и в самом деле улыбнулся, и это была моя первая улыбка за прошедшие сутки. Потому что отменялась не только операция по захвату Джамиля; вместе с нею откладывался и смертный приговор, вынесенный его сестре. Временно, не навсегда, но откладывался.

– Что же теперь?

– Что теперь… – повторил кэптэн Маэр. – Что теперь… А черт его знает, что теперь. Директор говорит, что этот… этот… – Он какое-то время подыскивал нужный эпитет и, не обнаружив его в словаре, безнадежно махнул рукой. – Короче, этот… гм… умник вынудил его передать американцам все детали.

– Детали? Какие детали?

Он снова махнул рукой:

– Все детали. Имя. Положение. Адрес. Всё.

– Но зачем? Они что, пришлют сюда свой спецназ?

Кэптэн Маэр интенсивно потер лысину обеими ладонями:

– Ну ты это… шутить-то не надо, парень. Не время сейчас для шуток. Они собираются потребовать, чтобы Арафат арестовал Шейха своими силами. Только не больно-то верится. Хотя…

Он снова потер ладонями лысину. Что ж, я вполне разделял начальственные сомнения. Ясно, что Арафат скорее сдохнет, чем станет помогать нам в борьбе с террором. К тому же он, в отличие от нашего премьера, никогда не испытывал сомнений, если полагал, что в его интересах послать куда подальше американцев вместе с их наглым ЦРУ, вальяжным президентом и самовлюбленным конгрессом. Но в данном случае имелись и другие, довольно веские соображения.

Во-первых, ХАМАС стремительно набирал популярность в среде миролюбивого арабского народа – тем большую, чем больше убитых евреев приносили его теракты, – и уже успел превратиться в серьезного политического соперника ФАТХ – правящей партии Ясира Арафата. Во-вторых, именно Джамиль Шхаде в своих статьях и листовках особенно резко нападал на вождя, упрекая его в соглашательстве и предательском сотрудничестве с сионистским врагом. Арестовав Шхаде, Арафат мог одним выстрелом убить сразу трех зайцев: продемонстрировать твердость своей личной власти, убрать с поля авторитетного политического конкурента и заодно ублажить американцев, получив взамен деньги и поддержку.

Возвращаясь к себе в кабинет, я перебирал в памяти особо резкие выпады против ФАТХ, которые вышли из-под острого пера Джамиля. Действительно, не исключено, что Арафат воспользуется моментом, чтобы поквитаться с опасным соперником. А кроме того, не исключено и другое: моя встреча с Лейлой в комнате блокпоста вовсе не была последней. Возможно, мы увидимся снова, и тогда…

– Чему ты улыбаешься? – остановил меня в коридоре встречный коллега. – Не слышал: в канцелярии премьера отменили операцию!

– Отменили? – с чувством переспросил я. – Серьезно? Вот ведь сволочи!

11

Уроки давались мне плохо, и это раздражало учителей. Я терпел неудачу за неудачей там, где другим одноклассникам требовалось всего три-четыре раза повторить абзац для полного запоминания, а кое-кто справлялся и после двух прочтений. Надежно, казалось бы, заученные тексты бесследно вываливались из моей головы: их выдувало оттуда ветром сомнений, выдавливало напором стыда и уныния. От племянника и преемника действующего цадика, а еще больше от правнука самого Бешта люди ожидали чего-то совсем иного.

Многозначительно поглядывая на меня, учителя повествовали о детстве великих раввинов и цадиков прошлого: почти все они отличались поразительным усердием, не расставались с книгами и еще подростками удивляли окружающих глубиной и объемом знаний. Приводились, впрочем, и другие примеры: скажем, мальчик Исраэль бен-Элиэзер, будущий Бааль-Шем-Тов, при первой же возможности сбегал с уроков, чтобы уединиться в лесу для душевного общения со Всевышним. В такие моменты его лицо освещалось столь сильным внутренним светом, что случайные наблюдатели вынуждены были отводить глаза от нестерпимого сияния.

К несчастью, я был далек от обоих стандартов святости, то есть не мог утешиться ни мистическими озарениями, ни выдающимися способностями к учебе. Но самое страшное заключалось в том, что к этим разочарованиям добавлялось нечто совсем уже неприемлемое – такое, о чем я не мог рассказать никому, даже могиле Бешта.

Не помню точно, когда это началось – наверно, лет в восемь, а может, и раньше, но в какой-то момент я обнаружил, что мое тело не принадлежит мне. Что оно полагает, будто все обстоит ровно наоборот: будто это я принадлежу ему. Что в моей… вернее, в его промежности живет отдельное, не зависящее от меня существо, к которому сами собой тянутся мои руки и которое ведет себя, как ему угодно, согласно каким-то своим сатанинским прихотям.

Обычно оно принималось расти по ночам, наливаясь моей собственной кровью, вибрируя от напряжения и непрерывно требуя гладить, ласкать и трогать себя, как какой-нибудь языческий идол. Свербя и зудя, оно с каждым прикосновением все больше и больше завладевало мною, превращая меня в бессловесного раба, зачарованно вслушивающегося в раскаты приближающегося грома, в грозу, нарастающую в низу живота, в дрожь коленей и бедер, пока наконец эта длительная судорога наслаждения не разрешалась финальным, еще более острым взрывом, после которого наступало довольно быстрое спасительное угасание. Идол оседал в моих ладонях, прятался, превращался в вялый стручок и отпускал меня на свободу до следующего раза. Только тогда можно было вздохнуть с облегчением и вернуться ко сну.

Сначала я не отдавал себе отчет в природе этого странного явления, тем более что оно, как правило, заставало меня спящим или полусонным, то есть совершенно беззащитным. Хотя нет… Точнее будет сказать, что какая-то часть моего сознания понимала чудовищную скверну происходящего, но изо всех сил держала это понимание на привязи, как опасного цепного пса. Конечно, такое положение дел не могло продолжаться долго.

Однажды, когда я – редкий случай! – сидел во дворе в компании сверстников, пробегающий мимо мальчик выкрикнул что-то непонятное мне, но, видимо, предельно ясное всем остальным, потому что они тут же сорвались с мест и бросились вслед за босоногим вестником. На пыльной улице хвост к хвосту стояли две собаки и отчего-то не могли разойтись. Вид у них был самый несчастный, понурые морды выражали стыд и унижение. Вокруг псин, улюлюкая и швыряя в них комьями глины, бесилась орава мальчишек. Из-за плетней, прикрывая ладошками смущенные ухмылки, неотрывно смотрели девочки.

– Почему они не убегают? – спросил я кого-то.

– Ты что, не видишь? – прокричал он в перерыве между взрывами смеха. – Шмоком зацепились! Засунуть-то засунул, а вытащить не может!

Скверное слово ударило меня по ушам, но глаза сами потянулись к бедным собакам. Я просто не мог оторвать от них взгляда – и вдруг почувствовал, как в моей промежности шевельнулось и принялось неудержимо расти то самое ночное существо. Меня охватила паника: сейчас все увидят мой позор! Пригнувшись, будто бы в поисках подходящего куска глины, я бочком-бочком отошел от центра событий и бросился наутек к речке. Проклятое существо мешало как могло: зудело и стонало в штанах, но я не обращал на него внимания, и оно смирилось, отступив туда, где обычно пряталось днем.

Добежав до берега, я упал лицом в траву и зарыдал. Лишь теперь до меня дошел весь ужас моего положения. О каком Предназначении может идти речь, если я подобен обычному псу? И им, и мною владеет один и тот же бес, который цепляет нас к другим несчастным существам и выставляет на всеобщее посмешище – беспомощных, бессильных, сгорающих от стыда. Наверно, я какой-то урод, потому что из всех парней уличной оравы штаны начали пучиться только у меня. За что Всевышний послал такое страшное испытание именно мне, от кого ожидают особенной святости? Можно только представить, какой жуткий позор ожидает семью потомков великого Бешта, если подобная гадость выплывет наружу. Что делать? Что делать?

Крайнее отчаяние утомляет – я и не заметил, как провалился в сон. Разбудили меня голоса: женщины, весело переговариваясь, полоскали на речке белье. Я поднял голову, уперся взглядом в крепкие белые ноги под высоко подоткнутыми юбками и застонал от безысходности, почувствовав новый безудержный рост моего мучителя.

Продолжать так и далее было совершенно невозможно, и я придумал целую систему строгих правил. Тело оказалось очень сильным противником, но даже самые сильные львы подлежат дрессировке. Я заставлял его засыпать в неудобных позах, связывал ему руки, заворачивал в одеяло наподобие кокона. Я ходил, не поднимая глаз, чтобы не дать ему повода смутить меня нескромными картинами. Я научился просыпаться, когда оно атакует меня во сне, выводил его во двор в одном исподнем и погружал в ледяную микву, таскал по ночам на кладбище в трескучие январские морозы. Я ложился в снег на могиле прадеда и молил его избавить меня от проклятого наваждения, указать дорогу к свободе. Бааль-Шем-Тов молчал, не давая ответа своему потерявшемуся наследнику.

Меня радовало, когда предательское тело страдало; я наслаждался его болью намного сильнее, чем бурями существа, восстающего против меня в штанах и под одеялом. «Так тебе и надо!» – торжествовал я. Тело коченело от холода, а в голове крутились обжигающие вихри горячей пустыни. Несколько раз я чуть не замерз насмерть – меня спасала мать, вовремя заметившая мою необъяснимую тягу сбегать из теплого дома на зимнее кладбище и с тех пор спавшая вполглаза. Мне хотелось ущемлять ненавистного противника всеми возможными способами. Чтобы вкус еды не приносил удовольствия, я приспособился глотать пищу, не пережевывая, мелкими кусочками. В результате у тела распухло горло, и мать, догадавшись о причине болезни, заставила меня вернуться к обычному приему пищи.

Я постоянно боролся с телом, с его прихотями и желаниями, а оно боролось со мной, заставляя чувствовать, принуждая хотеть и испытывать потребности. В таких условиях было неимоверно трудно учиться; удивительно, как я вообще хоть что-то усваивал на уроках. Отец, будь он жив, непременно потребовал бы от меня прекратить эту войну; думаю, он назвал бы это самоистязанием.

– Ах, Нухи, Нухи, Нухи, – сказал бы он. – Решать, конечно, тебе, но, по-моему, ты затеял что-то не то. Тора – это радость жизни, а жизнь – это еще и тело, а не только душа. Где ты видел хасида, который не радовался бы вкусному субботнему ужину и стаканчику-другому водки? Когда начинаются пляски в доме твоего дяди рабби Баруха, дрожат стекла не только в Тульчине и Меджибоже, но и во всей Подолии. Зачем же ты уподобляешься гоям-католикам, которые гордятся умерщвлением плоти, как будто это добавляет им святости?

– Я не знаю, как быть, папа, – пожаловался бы я. – Все люди вокруг будто бы ждут от меня чего-то. Ждут учености – и нет учености. Ждут откровений – и нет откровений. Что будет, когда они поймут, что я пуст, как стол бедняка? Сколько брани и унижений придется пережить и мне, и семье – как живым, так и ушедшим в мир иной? Но не только страх перед будущим позором угнетает меня. Страшнее другое: нет мне в жизни радости без света Небесного Отца. Ведь ты сам говорил: служить Ему я предназначен. И вот пришел я к Его вратам, а они заперты. Прошу Его отозваться, а Он молчит. Как потерявшийся ягненок на дне топкого оврага, взываю я к пастуху, и нет ответа…

– Вспомни историю о четырех баранах, – ответил бы на это отец. – Четыре барана стояли на лугу и недоуменно осматривались по сторонам. «Думаю, что пастух специально ушел, чтобы дать нам свободу, – сказал первый, самый смелый баран. – Теперь мы сможем сами без помех и без чьих-либо указаний искать и находить вкусную свежую траву». Он сделал шаг-другой и провалился в яму.

«Вот же дурак, – усмехнулся второй, самый упрямый. – Даже самый глупый баран должен знать, что нет и не может быть никакой свободы, поскольку пастух управляет каждой мелочью. Лично я шагу не ступлю без его приказа». Он остался стоять на месте и вскоре издох от голода и жажды.

«Ничего не понимаю! – воскликнул третий, самый ученый. – Свобода искать траву – плохо. Несвобода искать траву – тоже плохо. Если мне не изменяет зрение, на краю луга поставили новые ворота. Пойду-ка посмотрю, нет ли там вывески, которая прояснит этот странный парадокс». Он до сих пор так и стоит там, уставившись на новые ворота, а вывески все нет и нет.

Четвертый баран еще не вышел из юного возраста и считался неразумным ягненком. «О чем говорят эти взрослые бараны? – подумал он. – Какая трава, какая свобода, какие ворота? При чем тут все это? Ясно, что пастух просто решил поиграть с нами в прятки!» – и, весело взбрыкивая, помчался на поиски. Дальнейшая его судьба неизвестна.

– Неизвестна, папа?

– Неизвестна, Нухи, сынок. Продолжай искать и не забывай о радости. Ведь игра в прятки – это прежде всего игра…

На дворе у дяди Баруха всегда толпились хасиды. В праздничные недели съезжалось по нескольку тысяч – и все с подношениями, подарками и деньгами. Но свято место не пустовало и в будни, ведь радости, беды и напасти обрушиваются на человека в любое время года. Этому требовалось благословение на свадьбу, тому – на заработок, третьему – на здоровье жены, четвертому – на рождение сына. Кому-то «сердитый цадик» даровал небрежный тычок в низко склоненный лоб, кому-то несколько слов вдобавок, кому-то чудотворный амулет, а кому-то еще и благосклонную беседу на четверть часа, всё в строгой зависимости от уплаченной мзды.

Помимо приезжих царственную персону рабби Баруха окружали две-три дюжины постоянных слуг и прихлебателей: лакеи, горничные, повара, конюхи, кучера, интимный круг учеников и родня разной степени близости. Среди них выделялся высокий худощавый еврей лет сорока с резкими чертами лица, клювообразным носом, щелеобразным ртом и выпуклыми печальными глазами. Его звали Гиршем из Острополя, а в просторечии Гершеле Острополером. Говорили, что он рано остался сиротой и рос в чужих домах, пока не пристроился резником в родном местечке.

Занятие вполне почтенное, но, как выяснилось, главный талант Гирша заключался вовсе не в добросовестном соблюдении правил кашрута. Чересчур острый язык и шуточки за гранью дозволенного быстро восстановили против него общину настолько, что Гершеле изгнали из Острополя и он пошел скитаться по Волыни и Подолии с котомкой за плечами. Подрабатывал шутником-бадханом на свадьбах и бар-мицвах; над его остротами обычно хохотали, даже покатывались со смеху, но, как это нередко бывает, кто-нибудь непременно оставался обиженным, и тогда бадхан уносил с собой, помимо грошей скудного вознаграждения, еще и синяки от ударов и тумаков.

Рабби Барух наткнулся на Гирша во время одной из своих поездок. Дядю тогда уже называли «Тульчинский герцог». И действительно, всего за несколько лет он успел придать своей персоне главные признаки царственного аристократа: богатый дворец, роскошный выезд, многочисленную свиту, расшитые золотом одежды и радостное преклонение подданных. Не хватало лишь одного: придворного шута. Именно эту прореху и заполнил Гершеле Острополер.

Я редко видел его в одиночестве: стоило Гиршу присесть к столу в трактире, на скамью во дворе или просто на траву у речки, как вокруг тут же, выжидающе хихикая, собиралась небольшая компания. Гершеле при этом обычно молчал – с тем же мрачным выражением, которое никогда не покидало его худого морщинистого лица. Не получив желаемого, люди принимались подзуживать шута, задавая вопросы, как правило, один глупее другого. Наконец он сдавался, начинал отвечать, и любой его ответ вызывал новый взрыв хохота. Каждый раз, когда мне приходилось видеть подобную сцену, я не мог избавиться от острого чувства жалости к этому странному человеку – настолько, что с трудом удерживал слезы. В Гершеле не было ни тени смешного, лишь тоска и несчастье, которые казались еще безнадежней рядом со здоровым гоготом зрителей.

Однажды его тоскливый взгляд, чудом продравшись сквозь кафтаны и локти столпившихся вокруг хасидов, встретился с моим – сочувственным, и тут, видимо, мы оба осознали свое глубинное сходство. Потому что в иные моменты все происходило ровно противоположным образом: он, оставленный на минуту в покое, сочувствовал мне – тоскующему центру всеобщего внимания. А со временем выяснилось, что мы еще и можем помочь друг другу избавиться от назойливости других. Когда долговязый шут и юный наследник святых цадиков отходили в сторонку, чтобы перекинуться словечком-другим, мало кто осмеливался мешать. Как-то я спросил его, зачем он вымучивает из себя несмешные шутки, больше похожие на жалобу.

Гершеле горько усмехнулся:

– А ты, Нахман? Зачем ты позволяешь им таскать тебя на плечах, кланяться и целовать твою руку? У каждого свой путь – у тебя такой, у меня другой.

– Предназначение, – кивнул я.

– Вот-вот. Тут главное – не ошибиться, брат. Главное – не принять себя за кого-то другого. Посмотри хотя бы на своего дядю…

Мы сидели рядышком в углу большого двора, а в дальнем его конце на возвышении читал «Песню песней» рабби Барух. Он особенно любил именно эту книгу Торы – как видно, она лучше всего подходила его взрывному характеру. Перед нами в такт ритму стихов раскачивались несколько сотен хасидских спин в праздничных халатах. Голос «Тульчинского герцога» то гремел низкими раскатами грома, то взмывал вверх высокой небесной нотой, то обрушивал на потрясенные головы слушателей ливень захлебывающегося речитатива. К концу молитвы дядя обычно впадал в настоящий экстаз, и это приводило большинство хасидов в полуобморочное состояние, а некоторые так и вовсе лишались чувств.

– Ну и кто из нас двоих шут? – еле слышно проговорил Гирш. – Я хотя бы знаю свое место, а этот бедолага всерьез уверен, что может одним своим словом исправить Божье Творение. Вот только дай ему подмять под себя Подолию, затем Волынь и Полесье с их непокорными цадиками, а там уже и весь остальной мир не за горами. Вчера за столом сидел мрачнее тучи. Все, понятно, затаились, потупились, вжали головы в плечи. Боятся то есть. Пришлось мне узнавать, какова причина огорчения великого рабби. За этим, Нахман, меня там и держат. Оказалось, во сне к нему явился сам Шимон бар-Йохай в компании со Святым Аризалем, и оба с поклонами заверили, что свет еще не видывал столь совершенного цадика. Что ж, говорю, великий рабби, значит, надо радоваться, а не горевать… Не успел я это вымолвить, как вскочил твой дядя, схватил палку и ну лупить по нашим спинам и головам – куда попадет. Как же, кричит, радоваться, если никто из вас, дураков, этого не понимает?!

Я не смог сдержать улыбки.

– Ну слава Всевышнему, – кивнул Гирш. – Хоть какая-то моя история тебя рассмешила.

– Сам-то ты никогда не смеешься.

– Верно, – согласился шут. – А ты сам считаешь себя святым? Смотри, рабби Нахман, как мы с тобой похожи. Мне смотрят в рот, ожидая шуток. Тебе смотрят в рот, ожидая святости. И мы оба даем им то, чего они ждут, хотя мне не до шуток, а тебе не до святости.

Я не возразил ему тогда и не стал бы возражать сегодня. Знаменитому шутнику Гершеле Острополеру действительно было не до шуток. Начать с того, что значительную часть его анекдотов составляли грубые скабрезности и богохульства, смешные лишь тем, что произносились вслух там, где их звучание выглядело абсолютно неуместным. Подобные несоответствия иногда действительно кажутся комичными, но быстро приедаются и дальше уже забавляют только дурачков. Но реб Гирш-то был несомненным мудрецом, так что необходимость сквернословить впустую наверняка доставляла ему немалые страдания.

Еще людей смешат чужие промахи и чужая глупость. Без сомнения, Гершеле видел вокруг уйму недотеп и глупцов, но изгнание с родины и частые тумаки приучили его к осторожности. Ради собственной безопасности он предпочитал смеяться над собой, охотно представляясь нелепым шлимазлом и радуя тем самым других. То расскажет о дырявом кафтане, то посмеется над своей нищетой, то пожалуется на сварливую жену, то скажет, что всегда готов к Песаху, поскольку в доме у него никогда не бывает ни крошки хлеба. Все эти выдумки вытаскивались на свет исключительно ради забавы слушателей, потому что дядя Барух не скупился на содержание двора, и Гирш при нем отнюдь не голодал, а напротив, проживал в собственной хате с любимой женой и малыми детьми.

Но радовало ли его самого это вранье, столь же вынужденное, как и скабрезности? Смешило ли? Конечно, нет. Оттого-то время от времени Острополер срывался и шутил по-настоящему, давая полную свободу языку – острому и ядовитому, как хвост скорпиона. Только тогда и выпадало ему повеселиться вместе со всеми – повеселиться, а затем втридорога заплатить за короткую радость длительными расчетами с очередным смертельно обиженным соплеменником. Он и погиб-то так же: подшутив в неудачный момент над самим «сердитым цадиком». Рассвирепев, дядя Барух приказал спустить шута с лестницы, что и было тут же проделано самым буквальным образом. До нижней ступеньки Гершеле долетел уже со сломанной шеей и умер несколько дней спустя. Говорят, его последними словами была благодарность Творцу, в неизбывной милости Своей подарившему Гиршу из Острополя именно такую смерть, которая наилучшим образом соответствует высокому званию дворцового шута. Если это и шутка, то опять-таки над собой, самому-то ему вряд ли было смешно.

Зато слова Гирша о нашей с ним схожести я вспоминал потом всю оставшуюся жизнь. Так же, как от него – грубых вульгарностей, от меня ожидали бутафорских чудес и дешевых амулетов. И так же, как он, я заставлял себя раздавать их простакам, потому что простаков могли утешить лишь эти ничтожные подделки. Так же, как Гершеле, высмеивающий себя самого, я обрушивал сознание человеческой греховности и несовершенства на свою и только свою голову; только себя, а не других упрекал я в трусости и лени, в глупости и промахах. И те, кто становился свидетелем этому самобичеванию, вздыхали с таким же облегчением, с каким хохотали над Гершеле-шлимазлом, безжалостно клюющим собственную печень.

Так же, как и его, меня поносили и гнали, когда я осмеливался ставить перед людьми зеркала, в которых отражались их ложь и невежество, – не мутные, размытые двусмысленными намеками и витиеватой болтовней, а резкие, чистые, правдивые, как бьющие наотмашь остроты Острополера. И в конечном счете меня, как и его, спустил с лестницы сам Хозяин, когда я, забывшись, взял на себя слишком много. Но это произошло уже потом, спустя почти четверть века. А тогда, в углу двора «Тульчинского герцога», именно реб Гирш выдернул меня из колодца саморазрушения, куда я свесился уже больше чем по пояс. Именно он научил меня уму-разуму – не меджибожские меламеды, раввины и учителя, а мрачный дворцовый шут, мой единственный настоящий друг и наставник.

Как-то раз, расстроенный очередными неудачами в учебе, я поинтересовался, как ему удается запоминать свои шутки и часто ли случается забывать их перед публикой.

– Случается, – вздохнул Гирш. – А почему ты спрашиваешь?

Я только пожал плечами: не признаваться же, что мне, прямому потомку знаменитого Магарала и правнуку великого Бешта, не удается выучить ни одного стиха… Но Гершеле заглянул мне в лицо и, как обычно, прочитал все без слов.

– Что ж, дело и в самом деле непростое, – сказал он. – Честно говоря, поначалу я никак не мог запомнить даже двух шуток подряд, пока не понял самый главный секрет. Запоминается только та шутка, которая действительно твоя. Та, которая отзывается в душе. Иногда, чтобы сделать ее такой, нужно изменить всего одно слово. Иногда несколько фраз. Но когда это получается, в голове вдруг слышится щелчок, будто шип зашел в паз. Тут-то колесики и начинают крутиться. А уже потом к этой шутке цепляются другие – тоже твои, не совсем твои и даже совсем не твои, так что в конце ты и сам не рад, что запомнил столько лишней белиберды… Вот взять хоть тебя, Нахман. Какие места в Торе тебе нравятся больше всего?

– Псалмы Давида, – подумав, отвечал я. – Но и там не все строчки подряд.

– А всех и не надо, – возразил Гирш. – Я же сказал: иногда нужно изменить лишь словцо-другое, иногда – строчку, а то и выкинуть целый стих. Попробуй сделать псалом своим, и сам увидишь.

Я рассмеялся. Что и говорить, такая дикая идея могла прийти в голову только шуту. Одно дело – коверкать так и этак текст базарной скабрезности, и совсем другое – посягать на священный псалом царя Давида, где каждое слово многократно истолковано древними и новыми мудрецами и где учтены все буквы, числовые значения которых складываются в особый смысл, внятный лишь ученым каббалистам. Можно ли сравнивать? Кто осмелится тронуть, пусть даже мизинцем, подобную святыню?

Тем не менее совет Гирша оказался чудодейственным. Взяв за основу один из псалмов, я сотворил из него собственную молитву и тут же ощутил незнакомый трепет – то ли от неожиданной красоты и стройности результата, то ли от боязни наказания за непозволительную дерзость. А может, это Всевышний вдруг решил отозваться моей душе, измученной сомнениями и неравной борьбой с телом. В течение нескольких дней я убегал на берег реки и, подобно Царю-Псалмопевцу, составлял все новые и новые молитвы, жалобы, просьбы о помощи, благодарные славословия. Они складывались в стройную цепочку новой Книги Псалмов, где слова так крепко держались друг за друга, что не было необходимости заучивать их по отдельности: я едва успевал подумать о первом, как оно тут же выводило за собой второе – и следующее, и следующее…

А затем – в точности как обещал Гершеле – к этой цепочке присоединились другие – тоже мои, не совсем мои и даже совсем не мои. Спустя несколько месяцев я выбился из худших учеников в лучшие. Учителя не могли надивиться чудесному преображению осла в орла, а речь между тем шла всего лишь о замене одной буквы на другую. Ах, если бы так же просто можно было решить и другую мою проблему! Впрочем, в какой-то мере Острополер помог и тут.

– Нахман, – сказал он однажды, озабоченно окинув взглядом мою исхудавшую фигуру, бледные щеки и искусанные губы. – Нахман, надо бы поскорее тебя женить, иначе совсем изведешься. Тебе уже сколько – одиннадцать?

– Двенадцать.

– Ну вот. Как только отпразднуешь бар-мицву, иди к матери и требуй себе жену.

– Зачем? Так рано? – тихо выговорил я, с отчаянием чувствуя знакомое шевеление в штанах.

– Ну почему же рано? Законом допускается… – Гирш помолчал и добавил: – Видишь ли, тут простой расчет. На бесполезную борьбу с телом может уйти вся жизнь. А жена избавляет тебя от этой беды и требует куда меньше времени и сил.

И снова, наученный прежним опытом, я поступил в точности по совету шута. Мать отреагировала так же, как и я годом раньше:

– Зачем? Так рано?

– Ну почему же рано? Законом допускается… – ответил я словами Гершеле Острополера.

Мама вгляделась в мое лицо и кивнула.

12

Высветившийся номер был незнакомым, но я угадал, что это Лейла, еще до того, как услышал голос.

– Нам надо увидеться.

– Хорошо, – согласился я. – Когда?

– Ты даже не спрашиваешь, кто это?

– Зачем? Я узнал тебя по первому слову.

– Ого! – она помолчала. – Завтра в полдень я буду в городе. Подаю документы в университет.

– Понял. Тогда так. Завтра в четверть второго я позвоню тебе. Можно по этому же номеру?

– Да. В том же месте, что и раньше?

– Нет.

– А где?

– Увидишь.

Мы перебрасывались короткими фразами, как теннисным мячиком.

– Ты мне не веришь? – спросила она со смешком.

– А должен?

Лейла отсоединилась вместо ответа. Ничего-ничего. Пусть не думает… не думает что? Мои мысли путались, радость подмывала берега обычного безмятежного равновесия. Мы снова увидимся завтра. Завтра! Я с трудом заставил себя успокоиться и составить план с минимальными мерами предосторожности. Было бы обидно попасть в ловушку именно сейчас. Позвонив на следующий день, я велел ей взять такси от ворот университета и назвать шоферу адрес в восточной части города. Потом убедился, что за машиной нет слежки, и перезвонил снова – чтобы остановила таксиста на полпути, расплатилась и направилась в глубь парка справа от дороги.

Я догнал ее на одной из внутренних аллей, и мы пошли рядом.

– Что случилось, Лейла? Проблемы с пропуском? С университетом?

Она искоса посмотрела на меня – бледное лицо и черная молния взгляда из черной тучи курчавых волос.

– А то ты не знаешь! Джамиль в тюрьме!

– Ах, ты об этом… Но при чем тут я? Насколько мне известно, его арестовала служба безопасности твоего президента. И тюрьма эта не в Тель-Авиве, а в Рамалле.

Джамиля Шхаде действительно арестовали сутки спустя после того, как мы передали адрес его убежища американцам, а те слили информацию сторожевым псам арабского гестапо. Как я и предполагал, Арафат не устоял перед соблазном.

Лейла остановилась и умоляющим жестом коснулась моей руки.

– Пожалуйста, Клайв… Его там избивают. Мама ходила просить за него к самому раису. Они ведь хорошо знакомы: наш отец всегда считался одним из героев ФАТХ. Так Арафат на нее накричал, этот поганый гомик! Представляешь? Накричать на мою мать, вдову шахида! Как такое возможно? – она всхлипнула и полезла в сумочку за салфеткой. – Он оскорбил ее… Кричал, что это ее вина в том, что у отца – героя ФАТХ – получился такой сын – враг палестинского народа… Это Джамиль-то враг народа!

Я усадил ее на скамью и сел рядом. За Джамилем Шхаде числился длинный ряд терактов, десятки убитых и раненых. И, понятное дело, человеколюбие Шерута не простиралось настолько далеко, чтобы защищать от арафатовских палачей столь опасного и изощренного врага. Да, у «раиса» Арафата были свои, отличные от наших причины ненавидеть популярного в народе командира хамасников. Но это не означало, что мы будем носить траур, когда Джамиля наконец скинут с крыши зловещего здания рамалльской контрразведки – обычно там расправлялись с подследственными именно так. Сбрасывали с восьмого этажа уже полуживое, избитое-изломанное тело, а потом отдавали труп родственникам как покончившего жизнь самоубийством. Мол, не уследили, сам выпрыгнул в окно…

– Но Лейла… Что я могу сделать, как помочь? Думаешь, твой раис послушает меня или директора Шерута? Он, который посылает куда подальше даже американского президента? Что ты предлагаешь? О чем просишь?

Она беспомощно помотала головой:

– Не знаю. Ничего не знаю. Его там мучают… Мне просто больше не к кому обратиться. Пожалуйста, Клайв. Ох… какая же я дура… нужно было сдать его вам. Просто сдать его вам, и тогда он остался бы жив…

Против этого трудно было что-либо возразить. Там-то он корчился на дыбе, а перед нашим следователем восседал бы нога на ногу, перекатывая сигаретку из одного угла рта в другой. Лейла вздохнула и прошептала, расширив глаза:

– Говорят, он плюнул в рожу самому Раджубу!

Я сочувственно погладил ее по плечу. Байку про плевок в лицо начальнику службы безопасности Джибрилю Раджубу, чье имя наводило ужас на любого араба от долин Дженина до Хевронского нагорья, придумали мы в Шеруте, чтобы еще глубже закопать Шейха. Само собой, ничего такого не было и в помине: судя по тому, что вслед за Джамилем арестовали почти сотню его сподвижников, он рассказал на допросах все, что знал, и еще жалел, что не может рассказать больше. Когда человека пытают, рано или поздно под вырванными ногтями открывается вся подноготная, и брат Лейлы не стал исключением. Но теперь, когда поползли слухи о плевке, Раджуб уже не сможет проявить слабость, выпустив на свободу того, кто его оскорбил. Потому что слух, ставший всеобщим, превращается в факт…

– Пожалуйста, Лейла, не отчаивайся… – я старался врать как можно уверенней и убедительней. – Все еще утрясется, вот увидишь. Ваш чертов раис и наш премьер вот-вот подпишут в Америке новый договор, и напряжение сразу спадет – по крайней мере, временно. И тогда выпустят арестованных, в том числе и твоего брата. А пока я обещаю тебе попробовать… Обещаю сделать все, что в моих силах…

Пока я нес эту белиберду, девушка смотрела на меня со смешанным выражением сомнения и надежды. Потом она вдруг порывисто наклонилась вперед, коснулась губами моей щеки:

– Спасибо, Клайв! – и, вскочив, побежала к выходу из парка.

К машине я возвращался в приподнятом настроении, которое старался сам себе объяснить чисто профессиональными причинами, а именно фактом установления особо доверительных отношений с потенциальным объектом вербовки. Еще бы, разве Лейла не призналась, что лучше было бы сдать нам ее любимого брата? Наверняка при правильном подходе она не остановится и перед выдачей других, куда менее близких людей. В таком случае приобретает дополнительный смысл и ее учеба в Иерусалимском университете. Дочь героя ФАТХ, которая к тому же еще и сестра шахида ХАМАС, будет, без сомнения, желанной гостьей и участницей в любой радикальной ячейке арабских студентов. Ну кому придет в голову, что такая девушка может работать на сионистский Шерут?

Время от времени я непроизвольно тянулся кончиками пальцев к тому месту на щеке, где еще светился след ее губ, но тут же отдергивал руку, не без оснований опасаясь, что столь эфемерное волшебство разрушится от любого, даже самого легкого прикосновения. В общем, мою дурную голову занимала в тот момент только и исключительно Лейла Шхаде, а что касается ее брата, то о нем я не думал вовсе, всецело положившись в этом вопросе на бульдожьи челюсти Раджуба и его гестаповцев. Песенку Шейха можно было считать спетой: не сегодня, так завтра его сбросят с крыши, если еще не сбросили. Пора переходить к следующему проекту.

Мог ли я предположить в тот супероптимистический полдень, что неделю-другую спустя события развернутся в прямо противоположном направлении? Что не будет никакого договора между «раисом» и премьером ни в Америке, ни в Каире, ни в Шарме. Что Арафат, вообразивший себя новым Салах ад-Дином, сочтет силы своих боевиков вполне достаточными для полномасштабной войны. Что, начав стрелять в наших солдат, он немедленно откроет двери тюрем и выпустит на свободу всех своих бывших политических конкурентов, в одночасье превратившихся в союзников. Что в их числе выйдет и сильно помятый, но все еще готовый к действию Шейх – Джамиль Шхаде во главе целой армии давно уже мобилизованных инженеров, полевых командиров, снайперов, бойцов и человекобомб. И что именно эта группа в несколько сот человек, сбитая в единый кулак под руководством опаснейшего врага, преждевременно списанного Шерутом в утиль, станет нашим главным кошмаром на протяжении ближайших лет.

Но, как известно, именно это и произошло.

Началось с перестрелок; арабы словно хотели показать нам, себе и всему миру, что уже не боятся выходить против евреев со стволами против стволов. Но открытые столкновения с армией в первые дни войны неизменно заканчивались для них десятками убитых против одного-двух раненых с нашей стороны. И тогда они перешли к привычной партизанщине – в точности как в сорок восьмом году, во время Войны за независимость. Снайперы, подстерегающие гражданские автомобили на лесистом склоне над пустынным шоссе; стрельба по патрульным джипам, мины на обочинах дорог – эта тактика приносила Арафату значительно больший успех, а нам – жертву за жертвой.

Газеты запестрели траурными объявлениями – дни, не отмеченные кровью, стали редкостью. Мы в Шеруте сбивались с ног и попросту забыли о выходных. Для меня это было привычным делом, но другие стонали, проклиная все на свете. В какой-то момент директор протрубил полный сбор и приказал всем без исключения выезжать к местам терактов, чтобы видели своими глазами, во что обходится стране наш непрофессионализм и неспособность остановить террор.

– Установите очередность и выезжайте, – с нажимом проговорил он, обводя зал красными от недосыпа глазами. – И чтобы все ездили, включая бухгалтеров, айтишников, архивариусов и секретарш! А то расселись тут по кабинетам…

И жалобы на круглосуточную работу волшебным образом прекратились. Трудно вспоминать о нормах служебной сетки, когда возвращаешься с места расстрела женщины-поселенки, а в глазах еще стоят залитый кровью салон подержанного «фиатика», изрешеченные пулями дверцы и трупы застреленных в упор детей на заднем сиденье. В упор, в лицо, сквозь руки, выставленные защитным жестом навстречу рычащему стволу автомата…

Но что мы могли сделать? Информаторы словно испарились – боялись, не выходили на связь. Против нас воевали целыми деревнями. Справиться с этой волной террора удалось лишь много месяцев спустя, когда правительство наконец решилось нейтрализовать Арафата и последовательно, город за городом, дом за домом, вычистить оружие из всевозможных крысиных нор.

Ну а я… я вернулся на первую клетку, как в детской игре с фишками и кубиками, и на этой клетке крупными буквами значилось имя Джамиля Шхаде – похороненного и воскресшего. Он же как сквозь землю провалился. Время от времени, не в силах вынести вопросительных взглядов кэптэна Маэра, я принимался орать, припоминая близких родственников женского пола – как его самого, так и всей вышестоящей начальственной иерархии вплоть до главы правительства.

– Чего ты от меня хочешь? – орал я. – У тебя ведь был его адрес! Я положил его тебе на этот вот стол! Оставалось только влезть в джипы, поехать в Рамаллу и взять этого гада за гузку. Что вы сделали вместо этого, помнишь?! Они хоть понимают, эти политики, насколько труднее найти его сейчас, когда информаторов впятеро меньше, а стрельбы впятеро больше? Да и где гарантия, что на этот раз будет иначе?

Кэптэн Маэр вздыхал, зажимая в ладонях лысую голову:

– Остынь, парень. Никто тебя не обвиняет. Все знают, что ты из кожи вон лезешь. Что если кто и может на него выйти, так это ты. Не ори, пожалуйста. Просто скажи: есть хоть что-нибудь? Намек, ниточка, догадка…

Я угрюмо молчал. Моей единственной зацепкой оставалась Лейла, но ни беседы с нею, ни жучок в ее телефоне, ни прослушка в семейном доме Шхаде не приносили ни одного лучика надежды. После встречи в парке мы виделись еще несколько раз и вели дружеские пустопорожние разговоры. В университете ей засчитали год Сорбонны, и теперь она училась на социолога сразу со второго курса.

– Ничего нет, Маэр. И хватит доставать меня этими вопросами. Будь уверен, когда что-нибудь наклюнется, ты узнаешь об этом первым.

– Черт-те что… – еще безнадежней вздыхал начальник. – Люди уже на грани. Если на стенку не лезут, то друг на друга кидаются…

Острая необходимость в передышке и в самом деле назрела. Наверно, из этих соображений директор и дал добро нашему отделу, когда один из ветеранов, особо не рассчитывая на согласие, стал приглашать сослуживцев на празднование бат-мицвы своей племянницы. Ветерана звали Шломо Ханукаев – то ли из грузинских, то ли из горских евреев. Шеруту он отдал лет сорок – сначала оперативником, затем координатором района, а потом, перейдя на административную должность, мало-помалу добрел до заведующего архивом. Шломо любили все, но, принимая от него конвертик с приглашением, разводили руками:

– Извини, братан, вряд ли получится. Запретят. Сам знаешь, как зашиваемся…

– Знаю-знаю, – кивал седой головой Ханукаев. – Но ты все-таки возьми, авось звезды и сойдутся. Сам знаешь, кавказцам в таких делах не отказывает даже Всевышний. Обижать не хочет.

Сослуживцы кивали, полностью солидаризируясь с опасениями Всевышнего. Когда на семейное торжество приглашает ашкеназ, можно отбояриться без особых проблем. Приглашениями марокканцев, триполитанцев и тайманцев уже так просто не пренебречь – приходится придумывать солидную отговорку. То же с курдами и иранцами. Но в принципе для любого соплеменника из любой страны исхода можно надыбать достаточно весомую причину отказа – вопрос лишь в качестве правдоподобия и в количестве сопутствующих извинений. Для любого – но только не для кавказца! Кавказцы не принимают никаких объяснений. Пригласили – изволь прийти, чего бы это тебе ни стоило. Иначе – обида, и не простая, а кавказская – смертельная, грозная, как черная бурка над горной саклей.

Видимо, директор руководствовался именно этими соображениями, когда согласился на почти поголовное участие нашего отдела в семейном празднике Шломо Ханукаева. Уж если оголять немалый участок фронта на целый вечер, то хотя бы по действительно значимому поводу. Потому что кавказцам в таких делах не отказывает даже Всевышний.

Не знаю, как другим, но мне это было совсем некстати. Во-первых, как раз на тот вечер я запланировал очередную встречу с Лейлой Шхаде. Во-вторых, ужасно не хотелось переться в Хадеру, где, как выяснилось, гнездился семейный клан Ханукаевых. Но когда я пришел отпрашиваться, кэптэн Маэр даже слушать не стал.

– Поверь, парень, ты не хочешь обидеть Шломо Ханукаева, – многозначительно прищурившись, проговорил он. – Последний, кто осмелился на такое, уволился месяц спустя. Я бы сказал тебе, как его звали, но имя смельчака не сохранила история. Короче, кругом, шагом марш! И чтобы приехал вовремя, вместе со всем отделом!

Еще немного посокрушавшись, я решил сдаться и послал Лейле условное сообщение об отмене. Она перезвонила через несколько минут:

– Что случилось? Тебе наскучили наши беседы?

– Да нет, так вышло…

– Вышло? – повторила она. – Какое событие может отменить встречу с такой девушкой, как я? Смертельная рана? Землетрясение? Смотри, я ведь обижусь…

– Ты обидишься, он обидится… – вздохнул я. – Прямо деваться от обид некуда. У сослуживца семейный праздник, никак нельзя отказать. Извини.

– Понятно. Значит, ему нельзя, а мне можно… – Лейла помолчала. – И что, приглашение на пару? Ты придешь с женой?

– Я не женат.

– Тогда с подругой? – теперь ее голос звучал с натужным задором.

– У меня нет подруги.

– Так я тебе и поверила… – она снова замолкла, но затем продолжила после паузы: – Слушай, а почему бы тебе не пригласить меня? Или я недостаточно хороша для такого праздника?

«Ничего себе заход, – подумал я. – Пригласить, чтобы ты взорвалась там за столиком?»

– Ты знаешь, что это невозможно, – проговорил я вслух.

– Но почему? У меня есть пропуск.

– Твой пропуск действует только в Иерусалиме. А празднество в Хадере. И вообще, Лейла, к чему ты клонишь? Мы просто встречаемся и разговариваем, не более того. Не нужно воображать лишнего. Наши встречи не свидания. Я не приглашаю тебя в кино и на ужин при свечах. И, чтобы сразу поставить точки над «i», не планирую знакомить тебя с родителями.

– Как ты груб, – сказала она. – Настоящий оккупант, все как положено. Я ведь шучу, господин офицер. Мог бы и подыграть чуть-чуть, погоны, поди, не отвалятся.

Я почувствовал, что перегнул палку:

– Перестань, Лейла. Меньше всего мне хочется тебя обидеть. Кстати, познакомить тебя с родителями я не мог бы при всем желании. Они живут в Штатах, а у тебя нет никакой возможности получить туда въездную визу.

Она вздохнула:

– Ну да, ты прав. Дочь террориста. Сестра террориста. Таким нельзя ни в Хадеру, ни в Штаты, ни к берегу моря.

– Ну, насчет моря не надо, – запротестовал я. – Мне вот тоже не попасть на пляжи в Дубай, Кувейт, Ливию или Марокко, а тебе хоть завтра. Так что налицо полная симметрия.

– Не во всем, кэптэн Клайв, не во всем, – зло выпалила она. – С моим родителем я не могу познакомить тебя при всем желании, и ты знаешь почему. Его убили твои солдаты!

– Лейла, – начал было я, но она бросила трубку.

Вот и поговорили. Сказать, что я приехал в Хадеру в отвратительном настроении, значит не сказать ничего. Зал для торжеств, как видно, сняли самый роскошный в округе – это было ясно уже по стоянке, обильно украшенной лентами, бутафорскими серебряными звездами и огромными венками из белых пластиковых роз, которые вызывали неуместные ассоциации с похоронами. Молодые стюарды в ливреях сопровождали машины от самого въезда, указывая свободные места для парковки. Судя по количеству автомобилей, здесь действительно не хватало только Всевышнего, да и то лишь потому, что Ханукаевым не удалось вручить Ему приглашение.

Еще не стемнело, но вдоль ковровой дорожки, ведущей к входу в зал, уже горел почетный караул факелов. Под аркой входного портала встречали гостей родители виновницы торжества: высокая худая мать – из тех горских евреек, которые даже в праздничном наряде кажутся облаченными в черные траурные одежды – и толстенький веселый папаша, поразительно похожий на нашего Ханукаева. Шломо крутился тут же, приветствуя всех и каждого, а заодно и ставя воображаемую галочку в видимом лишь ему списке присутствующих. Получив причитающийся мне дружеский хлопок по спине, я опустил свой конверт с чеком в прорезь установленного у входа сейфа и проследовал дальше по этапу – к приемной стойке, где две девушки, сверяясь с фамилиями, выдавали гостям бейджики с номерами посадочных мест.

За моим столом оказались кэптэн Маэр с женой и дочерью. Увидев меня, начальник рассмеялся:

– Ну и морду ты с собой принес… Хоть бы притворился, что тебе весело. А почему один? Нет подруги?

– Об этом меня сегодня уже спрашивали, – буркнул я. – Нет. Ни жены, ни подруги, ни соседки. Зато ты, я вижу…

– Приходится, – вздохнул босс. – Шломо на бат-мицву моей Нэтки привел жену и четверых детей. Долг платежом красен.

С эстрады вдарила музыка, запел певец, стали разносить салаты. В паузе для перемены блюд почтили именинницу – тоненькую смущенную девочку в белом, усыпанном стразами платье. За все это время Шломо Ханукаев, по-моему, ни разу не присел – переходил от стола к столу, обнимал мужчин, целовал руки женщинам и говорил, говорил, говорил. Впрочем, вполне возможно, что они с братом сменяли друг друга – в таком огромном зале, да еще издали, немудрено было и спутать одного с другим. Но когда дошла очередь до нас, это совершенно точно был наш вечный архивариус Шломо Ханукаев.

Завершив обряд объятий и целования ручек, он заговорщицки склонился к столу и подмигнул обоими глазами сразу, причем в разные стороны:

– Ну как вам праздник? Сильно, да? По-кавказски! А как же: надо ведь порадовать девочку. Поверите ли, они в стране всего полтора года. Взрослые на иврите еще ни бум-бум. Но ничего, это придет, да? Главное, чтобы знали: не на пустое место приехали, а к семье. Семья – это всё, правда ведь, Меир?

– Само собой, Шломо, братан, – отвечал растроганный кэптэн Маэр, впервые на моей памяти названный своим настоящим именем. – Семья – это всё.

– Ну вот! – продолжил Шломо. – А девочке это важнее всех, да? Она ведь в новую школу пришла, к новым детям. Дети, они ведь жестокая стая, да? Ну и вот, посмотрите: тут они все – не только ее класс, но и три параллельных. Пусть знают, что пришла не какая-нибудь бедняжка без роду, без племени. Пусть видят, что за ней – сила, да? Не сила – силища!.. Да вы кушайте, друзья, вкусно ведь, да? Я сюда специально своего шефа привез, правильного. Такое чакапули, как он, никто не готовит – пальчики оближешь!

Он поцеловал кончики пальцев и двинулся к следующему столу.

– Слыхал? – повернулся ко мне кэптэн Маэр. – Семья – это всё. Когда женишься, парень? Что ты все один да один? Нехорошо.

– Только перед этим работу поменяй, – усмехнулась его супруга. – А иначе и смысла нет… Зачем жена тому, кто дома не бывает?

Кэптэн благоразумно не стал развивать опасную тему.

На эстраду вернулись подзарядившиеся чачей музыканты и с кавказской мощью ударили по струнам и барабанам. Люди повскакали с мест, и зал наполнился танцующими. Кокетливо отставив руку с платочком, кружились солидные матроны. Приподнимаясь на цыпочки и героическим усилием втянув животы, семенили пожилые мужчины. Мотая из стороны в сторону роскошными длинными гривами, раскачивали бедрами молодые женщины. Парни, упав на одно колено, отчаянно били в ладоши. Сверстники и сверстницы именинницы отплясывали как придется. Пританцовывал даже одинокий солдатик с укороченной винтовкой М-16 за плечами, невесть как затесавшийся в толпу.

– Иди попрыгай, парень, – подтолкнул меня кэптэн Маэр. – Смотри, сколько красавиц. Где и познакомишься, как не здесь?

– Ага, как же, – мрачно кивнул я. – Что ж я, самоубийца – знакомиться с девушкой на кавказском празднике? Тут у каждой может оказаться по пять братьев с честью семьи в крепких грузинских зубах…

– Ну, как хочешь, – приподнимаясь со стула, сказал босс. – Нэтка вон уже танцует. Думаю, и мы с Оснат тряхнем стариной. Правда, Оснат?

Он выпрямился, и вдруг я обнаружил, что падаю на спину вместе со стулом – прямиком к уже лежащей на полу ошарашенной Оснат. Это кэптэн Маэр одним резким движением опрокинул вниз и жену, и меня, а вслед за тем рухнул и сам.

– Ты что… – еще успел вымолвить я, и тут загремели выстрелы.

Так это, во всяком случае, запомнилось мне: сначала падение и только потом автоматная очередь, хотя, возможно, на самом деле было ровно наоборот. Взвизгнув усилителем, оборвалась музыка; пронзительно заверещали сразу несколько женщин. Люди бросились врассыпную, падая под прикрытие столов и увлекая за собой других, застывших в столбняке, парализованных смертным ужасом. А в центре мгновенно опустевшего пространства стоял тот самый солдатик и, держа наперевес автомат, веером, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, поливал зал очередями.

Помню, мне показалось, что террорист стреляет вслепую, как заранее запрограммированный автомат. Когда он только-только поднял оружие и начал поливать пулями танцующих и сидящих за столами, его выстрелы наверняка достигали цели. Но теперь, когда все дружно попадали на пол, за исключением полудюжины истерически мечущихся по залу женщин, ему следовало искать жертв внизу, а он продолжал по-прежнему молотить зал на уровне пояса, круша оконные стекла, сметая со столов посуду и выбивая из стен штукатурную крошку.

Казалось, это будет длиться вечно, но в магазин штурмовой винтовки М-16 влезает всего тридцать патронов. Когда они кончились, террорист осознал это с некоторой задержкой. Секунду-другую он еще поводил стволом влево-вправо, но потом сбросил пустую обойму и полез в карман за новой. Я завороженно смотрел, как он тянет ее вверх, как она цепляется острыми щечками за ткань штанов, как он снова тянет, раздраженно дергая, потея и суетясь, а она снова цепляется, а он снова тянет и вот, наконец, выдергивает и, не с первого раза повернув правильной стороной, втыкает магазин в винтовку… И это тоже продолжалось вечно, причем под аккомпанемент невесть откуда взявшегося рева.

События, составляющие массовый теракт, всегда странно разделены по разным временным шкалам, хотя и происходят одномоментно – по крайней мере, так кажется мне. Вот и тогда я не сразу понял, откуда исходит тот дикий рев, и только потом увидел Шломо Ханукаева – увидел, как он, перепрыгивая через лежащих и спотыкаясь об них, несется к террористу с другого конца зала. Я никогда не слышал, как ревет разъяренный носорог, которому испортили долгожданный праздник, но думаю, что Шломо ревел именно так или еще страшней. Не подлежало никакому сомнению, что он сомнет и затопчет убийцу, если ему удастся добежать раньше, чем тот возобновит стрельбу.

В этом, собственно, и заключался вопрос: что раньше?.. – и весь зал, затаив дыхание, следил из-под столов, как Шломо бесконечно долго, спотыкаясь и перепрыгивая через тела, совершает свой бесконечный двадцатикилометровый двадцатиметровый забег. Выстрелы ударили одновременно с носорожьим толчком; оба упали на пол – террорист внизу, мертвое тело Шломо Ханукаева, продолжающее содрогаться от стрельбы в упор, – сверху.

И сразу к ним подскочили еще несколько мужчин, потом еще дюжина, и еще, и еще. Они сгрудились в кружок; кто-то выпихнул за пределы кружка умолкшую винтовку, и теперь она лежала на залитом кровью полу, как раздавленная змея на шоссе. Внешние стояли тесно, вытянув шеи и сжимая кулаки. Нам с нашего места были слышны только звуки ударов – звуки ударов и звериное рычание. Кэптэн Маэр обнимал дрожащую дочку – к счастью, ее не задело.

Брат Шломо, крича что-то на незнакомом мне языке, растолкал стоявших и протиснулся внутрь. В образовавшийся просвет я видел, как он наклонился, дернулся всем телом и, выпрямившись, поднял вверх окровавленные руки, держа в каждой из них по человеческому глазу. Кэптэн Маэр вздохнул и тронул меня за плечо:

– Эй, парень, ты как, жив? Присмотри за моими. Не давай им никуда уходить, окей? Я сейчас вернусь.

Он вразвалку подошел к винтовке, поднял ее, осмотрел и передернул затвор. Услышав этот звук, мужчины расступились. Террорист еще дышал, выдувая красные пузыри из отверстия, которое раньше называлось ртом. Кэптэн Маэр прицелился и вогнал в глазные ямы по пуле. Пузыри прекратились.

– Все, представление окончено, – сказал кэптэн. – Больше бить некого, так что займитесь своими семьями. Кто-нибудь уже вызвал медиков?

13

При дворе «Тульчинского герцога» мою женитьбу наверняка расценивали как ссылку. Если рабби Барух в свое время поехал со сватами на запад, в блестящую Вену к сановному банкиру, одному из главных поставщиков императорской армии, то меня отправили в прямо противоположном направлении – на восток, на самый край Правобережья, туда, где, как обрубленные топором, обрываются дороги хасидской Украины на берегу широчайшего Днепра. Добротный, но очень простой дом моего будущего тестя, реба Эфраима, стоял в глухом, затерянном в лесах хуторе, чей сонный покой нарушался лишь мычанием коров и гоготанием гусей, отчего само место именовалось Гусятином, хотя с таким же основанием могло бы называться и Коровином.

Ближайшая еврейская община с синагогой и миньяном находилась в нескольких верстах от хутора, в Медведовке – тоже довольно маленьком местечке, по сравнению с которым окрестные городки Смела и Чигирин с их ежегодными ярмарками выглядели настоящими европейскими столицами. Реб Эфраим зарабатывал издольщиной, то есть арендовал у местного магната князя Ксаверия Любомирского выгоны, поля и лесные угодья взамен доли от доходов. Рачительный и удачливый хозяин, он пользовался в округе всеобщим уважением, но тем не менее втайне полагал брак своей дочери с правнуком Бешта, мягко говоря, неравным, а потому довольно долго обращался со мной с чрезмерным почтением, как будто извиняясь за навязанную мне необходимость проживать в такой неимоверной глуши.

– Конечно, Гусятин не Вена, рабби Нахман, – то и дело говаривал он. – Нет-нет, не Вена, не Меджибож и даже не Смела. Но есть и у нас свои преимущества. Ежели, допустим, рабби Нахман спросит меня, отчего в той Смеле еще двадцать лет назад было три тысячи евреев, а сегодня раз-два и обчелся, то я скажу всего одно слово: город. Да-да, рабби Нахман, город, пусть и не такой большой, как Вена, но вполне достаточный, чтобы на него позарились кровопийцы-гайдамаки. И вот он результат: все три тысячи евреев Смелы, включая женщин и малых деточек, лежат зарезанные и порубанные в братских могилах на городском кладбище. Да и Вена-то, если припомнить, сожгла несколько сотен нашего брата на одном большом костре. Сожгла и даже обошлась без гайдамаков. А ежели, допустим, рабби Нахман возьмет наш медвежий угол, то тут ничего такого отродясь не бывало. По одной простой причине: не город. Ехать сюда далеко, а поживиться, считай, нечем. Разве это не лучше?

Завершив защитительную речь о главном достоинстве своего хутора, реб Эфраим всякий раз выжидательно смотрел на меня, готовый к любому возражению. Но я и не думал возражать. Я полюбил Гусятин сразу, с первого взгляда. Возможно, для гайдамаков он и впрямь не стоил того, чтобы проскакать десяток-другой верст по пыльному шляху, но мне его простые драгоценности казались намного дороже роскошного дворца дяди Баруха и всех царских столиц, вместе взятых. Просторные светлые леса с высокими соснами, мощными дубами и шелестящим березняком; мягкие, жужжащие пчелиными роями луга; задумчивая речка Тясмин, нисколько не торопящаяся к Днепру, а напротив, так и норовящая отвернуть в сторонку от его пугающей мощи; весенние дожди и летние грозы, разноцветье осени и ослепительная чистота зимы – все это неимоверно радовало мое сердце.

Но главное – в Гусятине не было дядиного двора! Не было ни единого цадика в окрестности многих верст! Не было надоедливых хасидов с их внимательными, все подмечающими, заискивающими, обожающими, безжалостными взглядами! Здесь от меня не ждали и не требовали ничего – ни образцового корпения над святыми фолиантами, ни чудес, ни благословений, ни амулетов. Здесь я принадлежал себе и только себе и мог целыми днями бродить в одиночестве по ласковой земле, не встречая при этом ни единого человека. Мог сесть в лодку, вывести ее на середину реки, лечь на спину и просто глядеть в небо, видя в нем отражение своего лица. Мог неделями не брать в руки книгу и чувствовать себя ешиботником из некогда слышанной мною притчи.

Четыре ешиботника так долго скрывались в лесу от неправедного навета, что потеряли счет времени и стали забывать Тору. Однажды на них набрел деревенский мальчишка, пришедший в чащу по грибы. Они дали ему денег и попросили сходить к цадику, чтобы тот прислал им Святое Учение. Мальчишка пообещал, но поленился идти в далекое местечко, стащил на деревенской ярмарке книгу китайской премудрости и принес ее ешиботникам.

Первый открыл том и тут же захлопнул, увидев незнакомые иероглифы. «Это не Тора», – сказал он и больше не прикасался к книге.

«Если прислано цадиком, то, несомненно, Тора, – возразил второй. – Но, видимо, мы настолько позабыли Учение, что оно кажется нам китайской грамотой…»

Третий пожал плечами: «Тора пребывает в любой книге – где хвалой, где поношением, где явно, где умолчанием. Значит, ее можно найти даже в китайской премудрости».

Четвертый молча схватил книгу и начал учить; он вовсе не заметил разницы, поскольку и раньше не понимал в Торе ни слова.

Был ли я кем-то из этой четверки? Иногда мне казалось, что да, причем всякий раз другим; иногда – что во мне живут все четверо одновременно. Впрочем, это ничуть не беспокоило меня: я чувствовал, что рано или поздно найду свою дорогу и тогда уже не то чтобы покину лес – нет-нет, этого мне как раз не хотелось, – но возьму его с собой, вместе с лугами, рекой и небом.

И вдобавок ко всему у меня была она. Или, наоборот, все это было вдобавок к ней. Мою жену звали Рэйзл, но при этом все называли ее польским именем Зося, которое действительно подходило намного лучше. Рэйзл звучит чересчур парадно: так и видишь мраморную лестницу богатого особняка и медленно спускающуюся по ней напудренную светскую даму. А вот Зося – веселое веснушчатое синеглазое существо, легкое на подъем, обожающее яблоки, речку и вишневое варенье и всегда готовое расхохотаться по любому поводу и без повода вообще.

Она тоже понравилась мне, едва лишь вошла в горницу, с первого взгляда – в точности как хутор Гусятин. Мы сидели в разных концах длинного стола, за которым сваты обстоятельно обговаривали размеры приданого. Потом нас вывели погулять – рука об руку, но в сопровождении наблюдателей с обеих сторон, которые чинно шествовали в двадцати шагах позади. Мое сердце билось так сильно, что я даже не запомнил, кто именно там был. До этого мне еще ни разу не довелось разговаривать с девушкой; наверно, поэтому я слегка оторопел, когда она произнесла первые слова. Хотя что в этом такого удивительного – не думал же я, что они немые от рождения?

Так или иначе, у меня заложило уши, отнялся язык и я смог только нечленораздельно промычать в ответ, как неразумный теленок с хутора Коровин. Тут-то она и рассмеялась – впервые за время нашего знакомства, и я сразу понял, что в жизни не слышал лучшей музыки.

– Я спросила, почему вы такой бледный, – повторила она не расслышанный мною вопрос. – Уж не болен ли мой жених, упаси Господь? Или в Меджибоже морят людей голодом?

– Н-нет… – выдавил я, – не болен. Я вообще никогда не болею, даже простудой. Иногда пощусь от субботы до субботы, оттого и бледность.

– От субботы до субботы! – ахнула Зося. – Вот ведь наказание… Но не думаю, что в Гусятине такое возможно.

– Почему же?

– Потому что тот, кто хоть раз попробовал мамино жаркое, заливную щуку, борщ, латкес или чолнт, уже никогда от этого не откажется! – воскликнула она и снова рассмеялась.

Мы прошли по дороге до конца ближнего поля и повернули обратно, продолжая обмениваться такими же пустячными фразами, которые в тот момент почему-то казались мне исполненными не меньшего смысла, чем целая глава книги «Зогар». Потом, уже у ворот, она церемонно поклонилась, попробовала было изобразить важный вид, но вдруг прыснула, махнула рукой и убежала в дом.

– Совсем девчонка, – сказал за моей спиной кто-то из сватов.

– Это пока, – ответил другой. – Наутро после свадьбы все они другие.

– С Божьей помощью, – прибавил первый.

– С Божьей… – согласился второй. – Пойдем, Нахман, что ты встал как громом пораженный?

Мысли о том, что произойдет, когда мы останемся наедине в темной комнате с открытой постелью, приводили меня в ужас. Страшным казалось все, начиная с первого прикосновения. Раньше право коснуться моего тела принадлежало исключительно мне, да и то в крайне ограниченных пределах. А уж если говорить о женщинах, то их я касался только взглядом, пока не узнал, что запрещено и это.

Еще перед хупой, опуская на лицо невесты фату, я случайно дотронулся до ее плеча, вернее, до платья на плече, но даже такая незначительная мелочь подействовала на меня, как удар молнии. Что же будет, когда мы… Глаголы, следующие вслед за этим местоимением, замещающим непозволительно слившуюся воедино пару имен «ЗосяНахман», попросту не совмещались с моим языком, не помещались в голове, наотрез отказывались подчиняться и судорожно сопротивлялись, выставляя вперед дрожащие закорючки букв.

Мое отчаянное положение усугублялось тем, что я вынужден был справляться со своим ужасом самостоятельно, поскольку о таких вещах у нас не принято говорить. Я бы скорее умер, чем стал задавать подобные вопросы кому бы то ни было, даже ребу Гиршу из Острополя – единственному, кто более-менее понимал мои чувства. Спасение пришло перед самой свадьбой, когда я, с трудом переживая свое одиночество, понуро сидел на скамье в стороне от предпраздничной суеты. Спасителя звали Шимон, сын Бера; подойдя ко мне, он первым делом почтительно представился, а затем попросил разрешения присесть рядом с уважаемым рабби Нахманом.

Я неохотно кивнул. Меня подташнивало, и кивок только добавил тошноты. Хасид уселся на скамью и принялся обмахиваться платком. На вид ему было лет двадцать: открытое доброе лицо, пухлый рот и наивно-беспомощное выражение глаз.

– Да будет мне позволено поздравить рабби Нахмана с радостным днем его жизни, – торжественно проговорил он. – Медведовка давно не знала такого большого праздника.

Я снова кивнул. Свадьбу справляли не на хуторе, а в соседнем местечке; по-видимому, дядя Барух не захотел унижать племянника еще сильнее, устраивая празднование в гусятинской глуши, хотя, конечно, мог бы. А Гершеле непременно отпустил бы по этому поводу одну из своих опасных шуток.

Мой сосед по скамье поерзал, вытирая пот с шеи.

– Жаль, что это радость для всех, кроме жениха, – сказал он. – Помню, как женили меня. Я чуть не помер со страху…

Шимон, сын Бера, продолжил самым благодушным тоном описывать свои тогдашние чувства, которые на удивление совпадали с моими, но при этом составляли разительный контраст с нынешней счастливой и полнокровной внешностью рассказчика. «Смотрите, каким я стал, – словно бы демонстрировал он, хотя и не произнося этого вслух. – А ведь тогда боялся еще больше, чем ты сейчас…»

– Обычно жениха утешают, говоря, что все женятся, а значит, и ему нечего опасаться. Но все также и умирают, а страх смерти от этого не становится меньше… – Шимон хохотнул, смягчив смехом тяжесть сравнения. – По крайней мере, мне эти утешения не помогали. А помог – поверит ли рабби Нахман? – петух. Да-да, пусть рабби Нахман не улыбается: обыкновенный петух.

Конечно, я и не думал улыбаться. Больше всего мне хотелось, чтобы разговорчивый хасид испарился, перестав мучить меня своими байками.

– Когда я, помирая от страха, сидел на скамье один-одинешенек, – продолжил тем временем Шимон, – на двор забежала курица, а следом петух. Он вскочил на нее прямо перед моим носом и принялся, что называется, топтать бедняжку самым откровенным образом. Завершив дело, пара отряхнулась и мгновенно утратила интерес друг к дружке. И тут, глядя, как они разгребают мусор у забора, я вдруг понял, что Господь послал мне этот знак, чтобы объяснить природу моего ужаса. Петух, баран и осел не боятся по одной-единственной причине: у них есть тело, но нет души. Или взять деревенских девок и парней, которые с детства спят вповалку на печи. Почему им легче? Потому что они почти не знают свою душу и в этом смысле ближе к петуху, чем к человеку. А человек боится тем больше, чем больше душа владеет его телом. Получается, сказал себе я, что мой страх – подарок души, подарок Всевышнего. И мне сразу стало легче. Но зачем я рассказываю это рабби Нахману, который наверняка понимает в таких вещах много лучше меня?

Он покосился в мою сторону и отвел взгляд, терпеливо ожидая ответа. Еще один ожидающий от меня чего-то, даже в такой тяжелый момент! Да когда же это кончится? Пришлось собраться с силами, чтобы не обидеть и не разочаровать доброго хасида.

– В этом все дело, реб Шимон, – едва выговорил я, преодолевая тошноту. – Душа учит человека тому, что он успевает у нее взять, перед тем как ляжет в могилу. Но кое-что он дает ей взамен, ведь душа смотрит на мир его глазами и тоже учится новому. Значит, нельзя осквернять ее видом телесных нечистот. Будет уже хорошо, если в миг ухода мы передадим ее дальше по крайней мере такой же незапятнанной, какой получили при рождении. Отсюда и страх, реб Шимон: мы боимся испортить подарок.

Шимон восторженно хлопнул себя по коленям:

– Ох как мудро сказано! Спасибо рабби Нахману! Это всё объясняет!

– Что именно? – удивился я.

– Всё! – выпалил он. – Всё! И прежде всего – совет, который дала мне тогда моя матушка, да упокоится душа праведницы. «Закрой глаза, Шули, – сказала она мне, – просто закрой глаза. Твоей невесте хорошо объяснили, что надо делать, когда вы останетесь вдвоем. Объяснила ребецн, объяснили в микве. Поэтому тебе лучше закрыть глаза и довериться жене». Так я, кстати, и поступил, когда пришел срок. Но теперь-то рабби Нахман открыл мне, что есть и другой, более важный смысл. Ведь если душа смотрит на мир нашим взглядом, то есть моменты, когда глаза следует закрывать! Закрывать, чтобы не испортить подарок!

Он вдруг наклонился, схватил мою руку и поцеловал ее. Я не знал, куда себя деть, но пока собирался с мыслями, хасид уже вскочил и, отвесив поклон, стал уходить прочь – вернее, не уходить, а пятиться, дабы не поворачиваться ко мне спиной. А я смотрел ему вслед и думал: «В самом деле, неужели это так просто: всего лишь закрыть глаза? Представить, как в детстве, что если не видишь страшного, то его нет…»

Сама свадьба, хупа, праздничный стол и пляски оставили во мне мало воспоминаний – как будто я закрыл глаза намного раньше, чем рекомендовала покойная мать Шимона. Зато потом, когда нас с Зосей оставили вдвоем, в комнате с закрытыми ставнями, я совершенно точно поспешил зажмуриться, хотя там стояла такая темь, что хоть глаз выколи.

– Почему ты там встал? – спросила она из темноты. – Иди сюда.

– Мне сказали закрыть глаза, – ответил я, поспешно перекладывая на нее всю ответственность. – Мне сказали, что ты знаешь, что делать.

– Это хорошо… – прошептала она. – Когда ты с закрытыми глазами, мне не так страшно.

– Почему?

– Я боюсь тебе не понравиться.

– Тут все равно ничего не видно.

– Не важно, продолжай жмуриться. Где ты? – Зося потянула меня за рукав и усадила на кровать. – Вот так. Теперь снимай этот кафтан. И сапоги, и всё.

– Зачем?

– Затем, что я знаю, что делать. Ты что, не помнишь? Только не открывай глаз, обещаешь?

Было легко ее слушаться – легко и совсем не страшно. Потом она велела мне лечь на бок и подвинуться. Я почувствовал на себе осторожные касания ее руки и приказал себе не думать о том, что происходит. Она знает, что делать. Зося придвинулась ко мне; ее волосы пахли дождем, а плечи – яблоками. «Она знает, что делать», – вертелось у меня в голове. Сердце стучало где-то у горла. Она придвинулась вплотную к моему животу, и тут я вдруг сам понял, что надо делать дальше. Зося охнула, ее рука сжала мою руку, но теперь я уже не нуждался в объяснениях. «Только бы не сцепиться, как те собаки… – думал я. – Только бы не сцепиться…»

К счастью, обошлось. Потом мы лежали рядом – все так же, на боку.

– Твои глаза еще закрыты?

– Закрыты, – ответил я. – По-моему, у нас получилось.

– По-моему, тоже, – сказала она. – А сейчас ты должен обнять меня. Только не спрашивай зачем. Мне так объяснили.

Я стал вытягивать руки, но тут она вдруг повернулась и прижалась ко мне всем телом, так что я разом ощутил ее губы на своем лице, ее грудь на моей груди, ее живот на моем животе, ее бедра на моих бедрах. Я, которого прежде не касалась ни одна женщина и который не касался ни одной женщины даже взглядом, вдруг превратился в одно сплошное прикосновение, объятие, поцелуй. И это было такое головокружительное чувство, что мне пришлось открыть глаза, чтобы уцепиться взглядом за что-нибудь твердое.

Выяснилось, что в комнате не так уж и темно. Щели в ставнях были достаточно велики, чтобы луна просунула в них свои серебристые пальцы. Но еще ярче луны светились передо мной два блестящих глаза моей жены, моей женщины, моей любимой.

– Ты обещал, – напомнила она. – Так-то вы храните свои обещания…

– Ты очень красивая, – сказал я. – И ты знаешь, что надо делать.

– Ой! – сказала она. – Опять? Да, похоже, что так…

– А что, нельзя?

– Да нет, можно, – тихонько рассмеялась она. – Мне объяснили, что бывает еще, и еще, и еще…

Но на этот раз глаза закрыла она. Мы заснули лишь под утро, когда вместо лунных пальцев в щели ставень потекли молочные струйки рассвета.

Зося была для меня лесом, в котором я забыл обо всем, наподобие тех четырех ешиботников. Зося – и сосновые боры вокруг хутора. Зося – и веселые березняки. Зося – и медлительная речка Тясмин, Зося – и шелковые луга, Зося – и высокие небеса с жаворонком, зависшим между мною и Богом. Там, в Гусятине, я узнал, что такое счастье… Вернее, узнал, что оно бывает.

Обычно счастье дается человеку в детстве – совершенно невовремя. Ребенок еще ничего не знает о жизни и потому уверен, что происходящее с ним и есть мир и что так оно будет всегда. Что мир – это ласка и беззаботность, забавные игры и исполнение капризов, тепло материнской груди и мощь отцовских рук. Оттого-то потом, когда он выходит на улицу и выясняется совсем-совсем иное, подросток, юноша, мужчина не может не испытать глубокого разочарования. За что его обделили, столь грубо и безосновательно лишив того, что он считал своей законной принадлежностью? В чем его вина? Какова причина этой вопиющей несправедливости?

К счастью, мое детство не было счастливым. Правильней будет сказать, что у меня вообще не было детства, я сразу родился в статусе будущего цадика. Моя мать Фейга, внучка великого Бааль-Шем-Това, не нашептывала в мое младенческое ушко ласковых скороговорок, больше напоминающих любовное воркование, чем членораздельную речь, но исполненных высшего смысла для самого ребенка. Нет, я с рождения слышал лишь о величии, наследии и предназначении, особенно о Предназначении. Собственно, я и не жил, а предназначался. По-моему, мне даже не пели колыбельных, а немедленно перешли на псалмы. И в точности как счастливое дитя уверено, что его счастье – законная неотъемлемая принадлежность и будет сопутствовать ему всегда, так и я полагал, что окружавшая меня ненормальная данность абсолютно нормальна, справедлива и предназначена мне изначально от сотворения мира.

Не знаю, что сталось бы со мной дальше, если бы ревнивый «Тульчинский герцог» не сослал меня в восточную глушь, за двести верст от своей хасидской столицы. Наверно, моя детская старость, перешедшая в юношескую старость, плавно перетекла бы затем в старость зрелую, а под конец и в старческую. Наверно, меня тоже женили бы на дочери какого-нибудь вельможного богача из Кракова, Праги или Вены и я несколько лет, как птица в клетке, клевал бы из золотой посуды еду, поданную ливрейными лакеями. Наверно, потом дядя Барух отправил бы меня отвоевывать Волынь у рабби Леви-Ицхака из Бердичева или объединять хасидские дворы австрийской Галичины, чтобы в итоге он мог наконец повысить себя в звании, превратившись из «Тульчинского герцога» в «Хасидского императора всея Европы».

Наверно… Но вышло иначе. Ссылка подарила мне счастье, о существовании которого я даже не подозревал. Счастье, которое я не принимал за данность, как неразумное дитя, но, напротив, видел в нем внезапный подарок Творца – немыслимо щедрый и не поддающийся объяснению, ибо за мной не числилось ни подвигов, ни праведности, ни особой учености. Там, где выходцы из счастливого детства разочарованно и гневно вопрошали, почему их постигла такая незаслуженная несправедливость, я неустанно благодарил Всевышнего за обрушившееся на меня незаслуженное счастье.

Одно лишь пятно не сходило с моего безоблачного гусятинского небосклона: я знал, что подарок вручен на время, что никто не отменял начертанного Предназначения, что не получится просидеть в лесу всю оставшуюся жизнь. И чем дальше, тем большее беспокойство нарастало в моем сердце – сродни страху забыть Тору, который мучил четырех ешиботников. Я отталкивал от себя это крайне неприятное чувство, но оно возвращалось с удвоенной силой и черной вдовой усаживалось напротив, не отрывая от меня скорбного взгляда. «Что тебе нужно? – кричал я, лежа на дне лодки и уже не видя в небе ничего, кроме черного платка, морщин и укоряющих глаз. – Скажи, наконец! Чего ты от меня хочешь? Только скажи – я сделаю!»

Молчание было мне ответом. Лодка, медленно кружась, уплывала к Днепру, с берегов речки смотрели высокие сосны; с запада, из страны благочестивых хасидов, вельможных панов и кровавых гайдамаков, неторопливо надвигался дождь. Неужели надо вернуться туда? Но зачем? Что меня ждет там, кроме прошлых постылых буден и постыдной мишуры при дворе дяди Баруха? А может, надо искать дорогу у стола других цадиков – учеников Магида и Бешта? Презрев запреты «Тульчинского герцога», отправиться на поклон в Бердичев к рабби Леви-Ицхаку или в Ляды к рабби Шнеуру-Залману? Но что могут добавить эти мудрецы к урокам могилы моего великого прадеда?

И снова я не знал, к кому обратиться за советом. Мой тесть, реб Эфраим, превосходно разбирался в сортах пшеницы, породах коров и видах на урожай и, наверно, лучше всех в мире умел договариваться с перекупщиками и повелевать батраками, но скромно воздерживался от бесед на какие-либо другие темы. Бесполезно было говорить и с круглолицым Шимоном, сыном Бера, который так помог мне перед свадьбой, а потом вдруг провозгласил себя моим учеником и стал по несколько раз в месяц наезжать в Гусятин с вопросами по тому или иному трактату Учения. Я отвечал как мог, Шимон вслушивался в каждое слово, восторженно кивал, кланялся и тут же отступал, по-прежнему пятясь, чтобы не осквернить мой сиятельный лик видом своего обширного седалища. А я, глядя на это, испытывал острое желание закричать, выругаться, ударить его палкой или прогнать каким-либо иным способом – главное, чтоб навсегда, – и лишь память о «сердитом цадике» удерживала меня от этого позора. Меньше всего мне хотелось стать похожим на дядю Баруха – что-что, а уж это я знал точно.

Пятно на небесах росло, а вместе с ним рос живот моей бесценной Зоси – она забеременела мгновенно, с первой же свадебной ночи. Я прикладывал ухо и слушал, как пихается и стучит наш первенец, праправнук Бааль-Шем-Това.

– Я ж говорила, что знаю, что делать! – смеялась Зося.

– Ты уверена, что это мальчик? – спрашивал я.

– Сколько тебе повторять: я знаю, что делать!

Она и в самом деле знала – в отличие от меня.

«Получить бы хоть какую-нибудь подсказку, знак, указание… – думал я, – пусть даже в виде книги китайской премудрости! Я смогу уловить смысл и в незнакомых иероглифах, но только не в глухом молчании!»

Я жаждал ответа и получил его – страшнее некуда. Когда настало время рожать, Зося три дня металась между жизнью и могилой. Видавшая виды повитуха смотрела на меня с непонятным упреком, печально покачивала головой, приговаривала:

– Вам-то что, а нам, бабам, помирать.

Я затыкал уши, убегал из дома и молился, молился, молился. «Возьми меня и спаси ее! – кричал я в пятно, разросшееся во всю ширь некогда голубого неба. – Чем я перед Тобой провинился – счастьем, которого не просил? Так возьми счастье и спаси ее!»

Зося выжила. Мальчик умер сразу после рождения. Тот, кому я молился, в точности исполнил мою просьбу: спас Зосю и забрал мое счастье. Наивный глупец, я рассчитывал разобраться в китайских иероглифах… Но в книге смерти, присланной в мой лес, вовсе не содержалось ни слов, ни знаков – лишь тысячи пустых страниц от обложки до обложки. Смерть одним махом вернула меня в мое стариковское детство – тогда я часто думал о ней, особенно во время молитвы.

Бешт говорил, что человек, который действительно молится так, как надо, а не просто проговаривает слова на манер попугая, думая при этом о чем угодно, остается жив только благодаря чуду. Я думал, что понимаю смысл этих слов. Ведь если молитва и в самом деле исходит из души, вовлекая ее в себя, подобно руслу высохшего ручья, которое вдруг наполняется бурлящей водой во время сильного ливня, то душе немудрено и полностью вытечь из тела в ее стремлении к Богу. Бааль-Шем-Тов молился именно так и оттого, завершив молитву, всякий раз поражался, что все еще жив. В детстве мне хотелось того же, никак не меньше, неспроста ведь мать утверждала, что душа прадеда переселилась в мою цыплячью грудь.

Я старался изо всех сил, но ничего не получалось. Проклятое тело постоянно напоминало о себе неуместными желаниями, потребностями, болями. Оно вцеплялось в душу как могло: ногтями, зубами, венами, жилами, связками… Оно связывало меня по рукам и ногам, жилило при каждой возможности, обманывало на каждом шагу. И тогда я решил зайти с другого конца: если не удается привлечь смерть посредством молитвы, то нельзя ли притянуть молитву при помощи смерти?

В Меджибоже трудно было уединиться; даже в окрестных рощах постоянно толклись люди. Я забирался на чердак после нескольких дней поста, ложился, закрывал глаза и представлял себя мертвым. Иногда это почти получалось: я словно взлетал над собой и, миновав эфемерную крышу, поднимался все выше и выше, так что мог охватить взглядом весь городок с его каменными домами, неряшливыми деревянными хатами и старой литовской крепостью на слиянии Буга и Бужка. А потом, словно ястреб, который умудряется выделить из такой же огромной общей разнокалиберной панорамы одну-единственную крошечную мышку под лопухом, я принимался вглядываться в похороны – мои похороны.

Вот скорбный отец в старой сорочке с надорванным воротом – отстраненный, ушедший в свое горе, чужой всем, кроме умершего сына. Вот плачущая безутешная мама в черной накидке. Вот величественный дядя Барух – как всегда, в центре событий, даже когда хоронят не его. Вот бесформенная толпа хасидов, рыдающих в голос, рвущих на себе одежды, бормочущих псалмы и молитвы… Я слышал стенания и поминальные речи, скрип деревянных носилок и мягкие хлопки земляных комьев, падающих с лопат в разверстую могилу. Видел, как растет небольшой холмик, как начинает накрапывать дождик, присоединяясь таким образом к общему плачу, как люди утирают слезы и, печально покачивая головой, бредут с кладбища в дом «сердитого цадика», чтобы выпить по стаканчику водки, закусить ломтем круто посоленного хлеба с кольцами лука и благословить праведного Судью, по чьему слову сотворен и вертится мир…

Я видел и слышал так много, что разбегались глаза, а звуки сливались в один неразборчивый гул. Одного лишь не хватало в этой чрезвычайно пестрой, распадающейся на тысячи деталей картине: меня самого. Мне никак не удавалось увидеть себя мертвым – ни на смертном одре, ни на носилках, ни в могиле перед тем, как засыплют землей. Никак – ни с открытым лицом, ни запеленатым в саван. Природу этого странного явления я осознал только теперь, со смертью своего первенца, чье мертвое личико стоит и будет стоять до конца жизни перед моими глазами.

До этого несчастья я был слишком замкнут на самого себя: думал только о себе, о своих страданиях и сомнениях, о своем Предназначении и своем будущем. Но в том-то и дело, что смерть – это не про нас. Смерть – это про других. Каждый человек до последнего своего вдоха пребывает в жизни, и это единственное, что он действительно знает, – жизнь. А потом приходят другие и говорят: «Он ушел». Но это вранье! Он никуда не уходил – это они пришли! Это они сказали, что он мертв; они омыли его тело, завернули в саван, снесли на кладбище и закопали в землю. Это они потом кивают печальными лицами и рассуждают о его смерти. Они, а не он!

Но кто они для него, эти другие? Они – всего лишь часть мира, на который смотрит глазами человека его бессмертная душа. Они существуют лишь постольку, поскольку человек их видит, осязает, слышит – каждый по-своему. Тот особенно зорок и наблюдателен – и потому окружен множеством других; этот слеп от рождения – и знает лишь нескольких. Но вот они – и зоркий, и слепой – перестают видеть, слышать и осязать… Что тогда происходит с другими, которые окружали их при жизни? Разве они не тают, как мираж, не угасают вместе с последним дыханием человека?

Смерть для нас всегда случается с другими, но только не с нами; ее попросту не существует в личном человеческом опыте. С нами она не происходит никогда, именно поэтому мы не можем рассказать о ней ничего. Но с чего тогда мы взяли, что она вообще существует? Из наблюдения за другими, с каждым из которых в отдельности этого не происходит, так же как и с нами? То, что мы называем смертью других, немногим отличается от испражнения. Опорожняя кишечник, человек избавляется от лишнего шлака и живет себе дальше. Оставляя изношенное тело, он тоже выбрасывает отработанный материал и… и что тогда?

Я знал, что обязан ответить на эти вопросы. Ведь страх смерти определяет слишком многое в жизни людей – всех без исключения. Это он искажает восприятие мира, толкает на преступления, заставляет совершать злодеяния. Чувствуя на плече его костлявую руку, человек постоянно рвется доказывать самому себе, что еще жив, что будет жить долго. Люди ищут и находят сомнительные доказательства своего бытия в погоне за золотом, властью, вещами, удовольствиями, славой… Но жизнь не должна определяться страхом смерти! Сколько бед и несчастий, сколько войн и страданий причиняет он человечеству…

Если смерть не более чем иллюзия, то и страхи напрасны! Спасти людей от страха смерти означает спасти весь человеческий мир, никак не меньше. Думая об этом, я горько корил себя за потраченные впустую месяцы своего бездумного гусятинского счастья. Как можно было забыть о долге, о Предназначении? В своей счастливой лесной ипостаси я немногим отличался от того петуха из рассказа круглолицего Шимона, моего самозваного ученика. И Всевышний напомнил мне об этом самым прямым и недвусмысленным образом, отказав в первенце и едва не убив жену.

14

Жертв было неожиданно много для беспорядочной стрельбы из автомата, выплеснувшего одной очередью всю тридцатизарядную обойму. Амбулансы увезли от четырех до пяти десятков гостей: кроме пулевых ранений была уйма травм, полученных во время бегства и падений; многие никак не могли выйти из состояния глубокого шока – отключки или, наоборот, истерики. На полу остались шесть черных пластиковых мешков. Кроме Шломо Ханукаева погибла девочка-именинница, две пожилые женщины, официант и гитарист ансамбля.

Мы с кэптэном Маэром уезжали, когда на стоянке уже почти не осталось машин. Жену с дочерью он отправил домой на два часа раньше, так что мне пришлось подвозить начальника на своем драндулете.

– Слушай, – сказал я, – если не ошибаюсь, мы оказались на полу за несколько секунд до первого выстрела. Как ты догадался?

Он пожал плечами:

– По ботинкам. У него шнурки были завязаны бантиком. В армии, сам знаешь, не завязывают, а запихивают внутрь. Жаль, разглядел это слишком поздно.

– Жалко Шломо. И девочку.

– Жалко, – кивнул кэптэн. – Мою дочку тоже чудом не задело. Не знаю, что бы со мной сейчас было, если бы…

– Да…

Зазвонил мой подключенный к переговорному устройству телефон. Я нажал на кнопку, и в машине послышался голос Лейлы Шхаде.

– Алло, Клайв?

– Да, привет.

– Ты как, цел? – спросила она по-арабски. – Жив-здоров? А то тут по телевизору…

– Все в порядке, – перебил ее я. – Извини, я сейчас занят. Пока.

Отключив разговор, я покосился на кэптэна Маэра. Тот молчал, сосредоточенно глядя перед собой.

– Лейла Шхаде, – сказал я. – Сестра Шейха…

– Это я понял, – медленно проговорил Маэр. – Ответь мне, пожалуйста, на другой вопрос. Откуда она знала, что ты там будешь?

Меня словно обожгло. Боже, какой идиот! Я затормозил и съехал на обочину.

– Меир, можешь пристрелить меня прямо сейчас. Мне нет прощения. Сам не знаю, как это получилось. Боже мой… Шломо…

Больше всего мне хотелось в тот момент сдохнуть прямо там, на обочине автострады на полпути между Хадерой и Нетанией. Никогда в жизни я еще не чувствовал себя так отвратительно.

– Погоди-погоди, – так же медленно произнес кэптэн. – Ты хочешь сказать, что разболтал сестре Джамиля Шхаде о сегодняшнем вечере?

Я опустил голову на руль:

– Да. И не только. По-моему, еще упомянул, что там будут сослуживцы… Пристрели меня прямо сейчас, пожалуйста.

– По-твоему или упомянул?

– Упомянул. Точно упомянул. Хотел объяснить ей, что причина отмены запланированной встречи достаточно уважительная. И сам не заметил, как упомянул и семейное торжество, и Хадеру, и сослуживцев. Боже мой, какой идиот…

Кэптэн Маэр вытряхнул последнюю сигарету из пачки, смял пустую обертку и отстегнул ремень.

– Пойду покурю. Пожалуйста, не рассказывай своей шлюхе хотя бы об этом. Ты с ней спишь?

– Нет! Клянусь тебе, нет!

Он вышел из машины, щелкнул зажигалкой и встал возле отбойника, задумчиво глядя на огоньки окон прибрежного поселка Бейт-Янай. Я смотрел на его массивную фигуру, на сигаретный дым и ждал решения своей участи. Мимо, завывая сиреной, промчался амбуланс, воскресив в памяти шесть черных мешков на полу. Мне стало дурно. Маэр выбросил окурок и вернулся ко мне.

– Вот что, сукин сын, – сказал он. – Будь это другое время, я немедленно отдал бы тебя под суд. Но сегодня от этого будет больше вреда, чем пользы. Так уж вышло, что у тебя наилучшие шансы поймать Шхаде. Никто в мире не знает Шейха лучше, чем ты, а твой контакт с его сестрой открывает дополнительные возможности. Все это делает тебя незаменимым. Пока что незаменимым. Поэтому о нашем разговоре не узнает никто.

– Кэптэн… – начал я.

– Заткнись! – рявкнул Маэр. – Заткнись и слушай. Это еще и моя ошибка. Нельзя полагаться на рассудок молоденького жеребенка, даже если он такой вундеркинд, как ты. Бывает, что и взрослые опытные жеребцы перестают думать головой при виде хорошенького кобыльего крупа, а уж жеребята тем более. Сколько уже таких случаев было… Это ведь элементарно, парень: когда ты работаешь с информатором, у тебя нету пола. Нет пола, нет сердца, нет живота, нет симпатий и антипатий. У тебя в эти моменты вообще не должно быть ничего, кроме башки. Ничего, кроме соображалки, глаз, ушей и нюха. Этому тебя учили на курсах, сукин ты сын. Ведь учили, верно?

– Учили…

– Ну вот… – он помолчал, пристегнул ремень и скомандовал: – Поехали, чего стоишь? Меня дома ждут.

Я нажал на газ, включил поворотник и с третьей попытки вернул машину на шоссе. Руки мои дрожали, я панически боялся двигаться быстрее шестидесяти. Казалось, навстречу мне, выкатив красные глаза автомобильных фонарей, с бешеной скоростью несется разъяренный, обманутый, требующий немедленного возмездия мир. Несется и кричит голосом погибшего Шломо Ханукаева: «Кавказцам не отказывает даже Всевышний! Даже Всевышний!»

– А теперь я скажу, что будет дальше, – сказал кэптэн Маэр. – После похорон Шломо я принесу тебе его портрет с траурной ленточкой, и ты повесишь его в кабинете напротив своей жеребячьей морды. Чтобы все время иметь перед глазами и помнить. Это раз. И второе: отныне я беру под контроль твои встречи с этой сучкой-сестрой. Где вы встречались обычно?

– В парках, рядом с университетом, на Подзорной горе. Иногда в машине.

– С этим покончено. Как показывает опыт, она слишком опасна… – он сокрушенно покачал головой. – Ох, парень, парень… В общем так: начиная с этого момента пусть приходит в безопасную квартиру. И после каждого свидания – отчет: в тот же день, на мой стол. Понятно?

«Безопасными квартирами» в Шеруте называли секретные жилые помещения, о которых знали лишь те, кто пользовался ими по долгу службы. Как правило, это были отдельно стоящие дома, окруженные стеной и защищенные, помимо видеокамер, решеток и замков, еще и одним-двумя сторожами – крепкими, хорошо вооруженными ребятами, которые изображали постоянных жильцов, но на деле тщательно охраняли периметр вокруг здания. Было решительно невозможно войти в такой дом или выйти из него, без того чтобы миновать по дороге бдительное око охраны, для чего обязательно требовалось особое предварительное разрешение.

Нечего и говорить, что, привязав меня к «безопасной квартире», кэптэн Маэр получал полный контроль над моими контактами с Лейлой Шхаде. В иной ситуации я, конечно, воспротивился бы. Существовала опасность, что Лейла попросту откажется от подобных свиданий: как-никак, речь тут шла об официальной площадке Шерута – в отличие от нейтральной территории парков. Сидя рядом со мной на садовой скамейке, она еще могла тешить себя иллюзией обычной беседы со знакомым сверстником, но только не здесь, в заведомо вражеском помещении под охраной вооруженных солдат. Согласие на регулярные встречи в стенах конспиративной квартиры автоматически и бесповоротно превращало ее в предательницу, в информатора Шерута.

Кроме того, регулярно наведываясь в этот дом, она неизбежно подвергала бы себя дополнительной опасности быть замеченной кем-либо: соседями, прохожими, проезжими… Да и обнаружить слежку, если за тобой следят посланники брата или арафатовская служба безопасности, куда проще во время невинной прогулки по аллеям. В общем, у меня нашлось бы достаточно веских причин, чтобы возразить боссу, но только не в тот ужасный момент, когда все мои силы уходили лишь на попытку уговорить самого себя, что еще есть смысл жить и дышать.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Маэр, когда мы уже въехали в Тель-Авив, – а потому приказываю как непосредственный начальник: сейчас же прекрати распускать нюни. У тебя есть дело, вот и займись делом. А что касается шлюхи, не беспокойся – она непременно согласится. Особенно после такого успеха. Прибежит как миленькая. Квартира, где вы будете встречаться, находится в квартале Шейх-Джаррах, недалеко от дома ее родственников. Объясни ей, что есть возможность войти туда незаметно, через заднюю калитку. Можно и въехать в ворота на автомобиле – хоть на заднем сиденье, хоть в багажнике. Проблем не будет. Останови здесь, на углу. Спасибо, что подвез. И еще раз прошу: без глупостей. Хорошо?

– Хорошо.

Он вышел, хлопнув дверцей, и я остался один. «Займись делом…» – легко сказать! А чем я занимался до этого вечера несколько лет – без отпусков, с утра до ночи, семь дней в неделю? Я ведь специально выбрал себе именно такую работу – чтобы нырнуть и не выныривать, чтобы ни на секунду не оставлять голову свободной. Намеренно выстроил каменную стену, натянул поверху колючую проволоку, посадил сторожей на охрану периметра – не дай бог, проникнет в эту «безопасную квартиру» смертельно опасное Нечто, колготящееся, колотящееся внутри. И вот она – твоя хваленая «безопасность»! Одна-единственная неосторожность – от усталости, от досады, от глупости – и сразу такая цена… И стены не помогают, и проволока не цепляет, и сторожа спят мертвым сном, а в распахнутые ворота вползает торжествующий враг… Или не враг?.. Тогда – непрошеный гость… Или не гость?

А вот другой вопрос: зачем она позвонила? Есть ли смысл сначала направлять к тебе убийцу, а потом беспокоиться о твоей судьбе, звонить и выяснять, остался ли ты цел и невредим? Гм… Отчего бы и нет? Разве сам я не подготовил в свое время операцию, которая могла привести к ее гибели, а вслед за тем радовался отмене? Выходит, я ей небезразличен – так же как и она мне?

Я зажал голову между ладонями и сильно потряс ее, чтобы выбросить, вытравить, вытрясти эти проклятые мысли. Правильно говорит кэптэн Маэр: надо забыть об этой вредной чуши, когда работаешь с информатором. Забыть о симпатиях и антипатиях, о сердце и о животе, о черных глазах и спутанной гриве волос. Выбросить в мусорный бак все, кроме соображалки, глаз, ушей и нюха… «Но сейчас-то у меня нет и этого, – вяло думал я. – Нет вообще ничего, ноль, нада, гурништ. Выжатый без остатка лимон – и тот годится в употребление намного больше меня».

Дорога домой в Иерусалим выглядела по меньшей мере путешествием на Марс, задачей немыслимой сложности. У меня достало сил лишь припарковаться в неположенном месте, откинуть сиденье и закрыть глаза. Телефон зазвонил, как мне показалось, почти сразу вслед за этим, но, взглянув на экранчик, я обнаружил, что проспал три с половиной часа.

– Да? Кто это? – мне с трудом удалось справиться с хрипотой.

– Это я. Не вешай трубку, пожалуйста, – быстро проговорила Лейла.

– Ты с ума сошла. Четвертый час ночи. Не могла дождаться утра? Я спал…

– Не могла. Не могла. Ты спал, а я не могла…

– Что ты от меня хочешь?

– Хочу встретиться.

– Нет. Не сейчас. Я найду тебя позже. Давай спать, Лейла.

– Подожди! – закричала она. – Я должна тебе сказать! Это не я! Слышишь? Это не я! Я тут ни при чем! Клянусь тебе, слышишь?!

Я отсоединился. Довольно. «Это я». «Это не я». Врет или не врет? Если есть сомнение, значит, врет. Ни симпатий, ни антипатий. Соображалка, глаза, уши и нюх. Не могла она… А я могу? Я могу теперь вечно смотреть на портрет Шломо Ханукаева?.. Так. Что нам говорит соображалка?

Соображалка утверждала, что трех с половиной часов вполне достаточно для частичного восстановления сил. Я завел двигатель и сорок минут спустя входил в дверь своей квартиры. На похоронах, которые состоялись днем, я уже был как новенький и, поймав вопросительный взгляд кэптэна Маэра, ответил ему бодрой улыбкой. Мол, не боись, босс. Мол, дел невпроворот, но мы справляемся. Он кивнул и отвернулся.

Дел действительно было невпроворот, но насчет «справляемся» я сильно преувеличил. Мы явно не справлялись. Джамиль Шхаде переигрывал нас по всем статьям. Подготовленные им человекобомбы взрывались в иерусалимских автобусах, за столиками тель-авивских кафе, в модных ресторанах Хайфы, в многолюдных залах ожидания автовокзалов. Страну накрыло облако страха – липкое, отвратительное, безнадежное. Люди боялись выходить из дому и отправлять в школу детей. Общественный транспорт и вовсе опустел: на железнодорожную станцию или на остановку автобуса шли лишь по крайней необходимости. Обычные соседские сплетни вытеснялись реальными рассказами о родственнике или знакомом, который чудесным образом спасся, случайно опоздав именно на «тот» междугородний рейс.

При этом Шейх постоянно совершенствовал методы, усложнял планы и старался не повторяться, чтобы снова и снова застигнуть нас врасплох. В какой-то момент смертники стали ходить парами. Сначала они взрывались одновременно: к примеру, в двух разных концах многолюдного рыночного ряда – в расчете на давку, которая должна была возникнуть, когда запаниковавшая толпа бросится от краев к середине, топча упавших и карабкаясь вверх по телам. Возможно, где-нибудь так бы и произошло, но только не в здесь, где люди в любую минуту бессознательно готовы к подобным сценариям. Они и в самом деле бросались бежать, но не от места взрыва, а, напротив, к нему – помогать раненым и искалеченным.

Учтя ошибку, Шхаде немедленно внес поправку: теперь второй смертник взрывался точно там же, где и первый, терпеливо подождав, пока вокруг стонущих и истекающих кровью жертв соберется достаточно много медиков, полицейских и добровольных помощников. Конечно, мы тоже не сидели сложа руки. Кто-то может подумать, что, разлетевшись на сотни ошметков, человекобомба не оставляет следов. Это далеко от реальности: как правило, спустя уже несколько часов на наши столы ложились меморандумы с именами убийц-самоубийц, их фотографиями, адресами и подробностями жизненного пути. Проходило еще несколько часов – и мы узнавали маршрут их последнего пути, включая номера автомашин, координаты их хозяев и фамилии таксистов.

Одна проблема: на этом все и обрывалось. Быстро миновав первые этапы, мы словно утыкались в непроницаемую стальную стену тотальной конспирации. И если бы только в одну – перед нами вырастала целая система стен, одна другой толще. Даже если удавалось заглянуть чуть дальше, то есть продвинуться от водителя, который привез шахида, к тому, кто доставил смертнику поясную бомбу, начиненную шурупами и металлическими шариками, это мало что давало. Пытки в подвалах арабского гестапо не прошли для Джамиля даром: теперь он утроил осторожность, максимально обезопасив не только себя, но весь ближний круг своих заместителей, полевых командиров, химиков, инженеров, изготовителей бомб и мастеров психологического давления, занятых поиском и мобилизацией смертников.

Взрыв в университетском кафетерии на Подзорной горе тоже стал для нас неожиданностью, потому что кампус был окружен забором и весьма неплохо охранялся. Этим терактом Шхаде словно говорил нам: «Смотрите, я могу проникнуть куда угодно, обойти любых сторожей!» Новым оказался и метод: на сей раз они обошлись без смертника, подложив в кафе начиненную взрывчаткой сумку. Кэптэн Маэр вызвал меня, чтобы спросить, почему бы мне не встретиться с Лейлой.

– Она ведь учится в университете, не так ли?

– Так, – согласился я. – Ну и что? Там многие учатся.

– Вызови ее, поговори, прощупай… – он ухмыльнулся. – «Прощупай» – в смысле «разузнай», не пойми буквально. Может, она слыхала чего от студентов-соплеменников. Сестре Джамиля должны доверять. Надави, если надо. Это ведь ты ей пропуск в Иерусалим устроил? Ну вот: ты устроил, ты и отменить можешь…

Я послал Лейле сообщение. Она перезвонила, но не сразу, а через два дня:

– Что случилось? Вдруг вспомнил обо мне? Старая любовь не ржавеет?

Она явно пыталась скрыть неловкость под наигранной бравадой. Но я не поддержал шутливого тона – просто назвал адрес и время.

– Так поздно? – удивилась Лейла. – И так близко к моим родственникам?

– Ты ведь бегаешь по вечерам, когда остаешься в Шейх-Джаррахе? Ну вот. Слегка измени маршрут, – сказал я и повесил трубку.

За пять минут до назначенного времени я, предупредив охрану, открыл заднюю калитку в полутемном переулке за «безопасной квартирой». Не знаю, чего мне хотелось больше – чтобы она пришла или нет. Казалось, что вместе со мной в сторону близкого перекрестка уставился со своего портрета Шломо Ханукаев. Мое сердце екнуло, когда, обогнув угол, она легкой трусцой миновала освещенный круг последнего фонаря и продолжила дальше – в темноту, туда, где в тени забора поджидал ее я. А ну-ка, спокойно, кэптэн Клайв! Ни симпатий, ни антипатий. Только соображалка и… и… не помню, как там дальше…

Когда Лейла поравнялась со мной, я шагнул вперед и, быстро схватив за локоть, втянул ее за собой в сад. Ахнув от неожиданности, она почти упала на меня.

– Бог ты мой, как я испугалась! Надо же предупреждать!

Мы снова стояли нос к носу, грудь к груди. Я вдохнул головокружительный запах ее волос и отстранился. Соображалка и нюх – вот как.

– Пойдем, Лейла. По этой дорожке.

– Что это за место? – начала она и осеклась, увидав у входных дверей охранника с автоматом.

– Место как место, – отрезал я. – Заходи.

Мы вошли в гостиную. Как и все «безопасные квартиры», эта была обставлена на манер третьеразрядной гостиницы. Впрочем, бедность обстановки компенсировалась богатым набором скрытых камер и микрофонов. Лейла села в продавленное кресло возле журнального столика и уставилась на меня:

– Зачем ты привел меня сюда?

Я пожал плечами:

– Это место принадлежит Шеруту. Отныне мы будем встречаться здесь.

– Вот еще! – возмущенно фыркнула она. – За кого ты меня принимаешь?

– За обманщицу. За манипулятора. За пособницу террористов. Я не верю тебе, Лейла. Не верю ни на грош. Ты использовала меня.

– Чушь! Кому ты нужен? Тоже мне, кэптэн…

Она состроила презрительную гримасу. Мы сидели друг против друга, обмениваясь неприязненными взглядами, как два непримиримых врага. Я использовал ее, чтобы добраться до Джамиля; она использовала меня, чтобы устроить теракт в Хадере. Я не верил ей, она не верила мне, мы были квиты.

– Что тебе от меня надо? Я арестована?

– Пока нет. Что ты знаешь о взрыве в университете?

– То, что написано в прессе и сказано по телевидению. С чего это я должна знать больше?

– Лейла, хватит играть в эти игры, – с нажимом проговорил я. – Ты сидишь сейчас в конспиративной квартире Шерута и говоришь с человеком из Шерута, но при этом не арестована. Шерут выписал тебе пропуск в Иерусалим и помог перевестись в университет. По-твоему, что это значит? Молчишь? Хорошо, я отвечу за тебя. Это значит, что ты информатор. Вот так, очень просто. А коли ты информатор, то будь добра и вести себя как информатор. Если не хочешь продолжать эти отношения, нет проблем. Тогда верни то, что получила. Верни пропуск, университет, свободу – всё. Возвращайся в свою чертову деревню, где все считают тебя еврейской подстилкой, опозорившей семью, и недоумевают, почему родной братец еще не перерезал тебе горло. Валяй, возвращайся!

Лейла скривила губы и поднялась из кресла. Если бы взгляд мог испепелять, от меня осталось бы не больше маленькой серой кучки.

– Если я не арестована, выведи меня отсюда. Сейчас же!

Мы снова миновали охранника и прошли через сад к калитке.

– Если надумаешь, позвони, – сказал я.

– Пошел ты… – даже не обернувшись, обматерила меня она.

Я запер калитку, вернулся в дом и составил подробный отчет для начальства. Кэптэн Маэр прочитал его на следующее утро.

– Молодец, – похвалил меня он. – Только ты должен был провести эту беседу сразу, а не ждать так долго. Это сэкономило бы нам уйму неприятностей.

– Она больше не придет.

– Конечно, придет, – возразил босс. – Иначе зачем она с тобой валандалась? Ты ей нужен, дурачок. Вернее, не ей, а ее братцу. Конечно, придет, даже не сомневайся.

Так или иначе, вскоре нам стало не до сомнений. Джамиль Шхаде становился все опасней, хотя временами и казалось, что дальше уже некуда. К продолжающейся угрозе смертников добавилась другая, еще не виданная прежде. В декабре нас с Маэром вызвали в модный ночной клуб, расположенный в старом промышленном районе Ришона. Я знал это место, бывал там, когда требовалось разрядиться – или зарядиться?.. – не знаю, в данном случае верны оба глагола. Клуб назывался «Даллас», занимал верхний этаж и крышу двухэтажного здания и отличался тем, что даже не пытался маскировать под туалетные кабинки целую дюжину укромных закутков, где в течение вечера уединялись на четверть часа парочки, оглушенные музыкой, кокаином и таблетками «экстази».

Днем «Даллас» был наглухо закрыт, так что клиенты находящегося внизу ремонтного гаража, а также работники окрестных складских павильонов и офисных зданий вряд ли могли предположить столь веселое соседство. Но с наступлением темноты, когда гасли окна офисов, закрывались склады и мастерские, а механики, загнав внутрь ждущие ремонта машины, запирали ворота нижнего этажа, опустевшей улице недолго приходилось скучать. За час до полуночи она вновь наполнялась автомобилями, унылая стена вспыхивала разноцветными огнями гирлянд, в небо втыкались лазерные лучи, диджей врубал бьющую по мозгам «умцу-умцу», у входа вырастали плечистые секьюрити в черных футболках с небезопасной надписью «Безопасность», и начиналось торжество вскипающих половых гормонов.

Но только не той ночью, когда туда вызвали нас с кэптэном Маэром. Той ночью там не было ни лазеров, ни селекторов, ни «умцы-умцы», да и гормонам пришлось, видимо, повременить с желанной разрядкой. Предъявив документ на полицейском кордоне, я въехал на совершенно пустую улицу. Мрачный Маэр ждал меня возле распахнутых ворот гаража.

– Иди сюда, – сказал он. – Взгляни на это.

Под «этим», как выяснилось, имелся в виду микроавтобус «форд-транзит», в чьем салоне были аккуратно упакованы четыре больших газовых баллона, в дополнение к центнеру взрывчатки и запальному устройству с прикрученным к нему мобильным телефоном. Взрыв этого «подарка», вне всякого сомнения, привел бы к полному разрушению здания – и, возможно, соседних строений. Клуб «Даллас» буквально взлетел бы на воздух, вместе с двумя-тремя сотнями танцующих, балдеющих, веселящихся молодых людей.

– Хозяин гаража обнаружил, – сказал Маэр. – Старик. Чудом. Он вообще здесь не каждый день бывает. Пора, говорит, на отдых, устал. Но тут вот пришел, да еще и задержался дольше всех за конторскими книгами. Сам, говорит, не знаю, почему меня торкнуло посмотреть, что там внутри. Наверно, арабский акцент парня, который привел «Транзит» на замену тормозов. Или слишком свежая краска на окнах и на задней двери, к которой был зачем-то приделан висячий замок. Или глухая перегородка между салоном и кабиной. В общем, старик уже запер ворота, но решил вернуться. Замок для механика не помеха, открыл гвоздиком. А там такое. Что скажешь?..

А что я мог сказать? Спецы к тому времени уже обезвредили заряд. По их словам, взрывчатку изготовили по рецепту группы Шхаде, хотя и с некоторым отличием: материалы те же, но приобретены в другом месте – не в Самарии, а где-то внутри «зеленой черты». Бросалась в глаза и наглая уверенность исполнителей, которая, скорее всего, подкреплялась наличием действующих легальных документов: удостоверением личности, водительскими правами. Судя по поведению, акценту и внешнему виду шофера, «транзит» привел сюда законный израильский гражданин, а не араб-нелегал с территорий.

– Что скажешь? – повторил начальник.

– Ты и сам все видишь, – сказал я. – Это новая группа. Группа новая, но командир тот же –  Шейх. Мы должны исходить из того, что у них легальные документы и их трудно будет отличить от обычных граждан. Они живут здесь, среди нас. И они не станут размениваться по мелочам. Для взрывов в кафе и на автовокзалах у Джамиля есть одноразовые смертники из деревень вокруг Рамаллы, Калькилии и Хеврона. Но людей из этой группы ему подбирали поштучно, и он не пошлет их на смерть ради двух десятков убитых. Теперь эта сволочь нацеливается на мегатеракт, с сотнями жертв, а лучше – с тысячами. Мы должны готовиться к худшему.

Три недели спустя это худшее почти произошло. Террористы едва не пустили под откос скоростной поезд по дороге в Беэр-Шеву. На этот раз их подвел недостаток опыта. Из двух мин, заложенных под рельсы, взорвалась только одна, и этого не хватило: вагоны благополучно проскочили опасное место. Взрывчатка оказалась той же, что и в Ришоне; по всем признакам, теракт подготовила та же самая «новая группа». А еще через месяц они же попытались нанести удар поистине сокрушительной силы: взорвать терминал «Глилот», где в огромных резервуарах хранились бензин, дизельное топливо и горючий газ.

Терминал строили в отдалении от жилых кварталов, но Тель-Авив с того времени сильно продвинулся на север. Вблизи «Глилот» находились также армейские базы, здания военной разведки, Моссада и Шерута. Если бы теракт удался, погибли бы по меньшей мере двадцать тысяч человек. И снова нам помогло чудо – чудо и невезение «новых». Они прицепили бомбу к огромной цистерне, которая должна была забрать с терминала горючее для последующей доставки на бензоколонки. Цистерна беспрепятственно прошла все этапы положенных по инструкции проверок и въехала на территорию «Глилот».

С этого момента террористы, которые, скорее всего, следили за бензовозом, утратили с ним визуальный контакт. Убедившись, что машина уже находится внутри, они отъехали на безопасное расстояние и выждали время, которое, по их расчетам, требовалось для наполнения цистерны горючим. А затем уже, восславив Аллаха, привели в действие взрывное устройство.

Чего «новые» никак не могли учесть, так это паршивое настроение водителя бензовоза, который как раз накануне крупно поссорился с начальником из-за задержки долгожданного повышения зарплаты. По дороге к терминалу он не переставал честить дирекцию, правительство, страну и весь мир в целом, изобретая все новые и новые аргументы к только что отзвучавшему спору – один другого убийственней. Вкалывать с утра до ночи за такие гроши? Да лучше уволиться, и пошли они все… Проехав внутренние ворота, водила даже не подумал встать в очередь на загрузку, а вырулил на стоянку и, с силой хлопнув дверцей, отправился в диспетчерскую – выпить кофе с давним знакомцем, а заодно и разделить с ним законное возмущение вопиющей бесчувственностью начальства, которое, как известно, везде одинаково.

Хлопок небольшой бомбы, запланированный как затравка к подрыву полной цистерны, а затем и всех резервуаров «Глилот», настолько потерялся в реве моторов и прочих шумах, что водила бензовоза обнаружил последствия в виде раскуроченного борта, лишь вернувшись к машине. Само собой, это происшествие запустило длинную цепочку последствий, то есть выяснений, обсуждений, заседаний, комиссий и прочих абсолютно бесполезных действий. Уволили одного-двух рядовых проверяющих, погрозили пальчиком нескольким начальникам, добавили новые пункты к несработавшим инструкциям и, дабы не вызывать излишней паники, решили сохранить случившееся в тайне от населения, пребывающего в наивной надежде, что «наверху» знают, что делают.

– Три чуда подряд, – мрачно заметил по этому поводу кэптэн Маэр. – Поневоле поверишь во Всевышнего и ангелов-хранителей. Но чудеса не могут продолжаться вечно. Когда-нибудь кончатся и Его милости. Надо что-то делать, парень. Только вот что?

Вот именно: только вот что? Мы сделали все, что могли: проанализировали записи дорожных видеокамер, выяснили детали маршрута бензовоза, составили и прочесали списки всех, кто приближался к машине и ее водителю, сопоставили результаты с данными, собранными в расследовании двух предыдущих «чудес»… и не получили ни одного определенного результата, ни одного, даже самого малого хвостика, за который можно было бы ухватиться. Оставалось лишь в полной безнадежности ждать нового удара и отчаянно надеяться на очередное чудо. В этот-то момент и позвонила она, моя Лейла. Лейла Шхаде, сестра и пособница террориста – самого опасного из всех, с какими когда-либо приходилось сталкиваться стране.

15

Четыре человека попались в добрый час на глаза великому царю, и он приказал подарить каждому из них по золотой монете.

Первый был праведником, поэтому гонец отдал ему все золотые, попросив оставить один себе, а остальные передать другим от имени царя.

Второй был беден и голоден. Даже не дослушав праведника, он схватил золото, разменял в трактире на медяки и пропил за несколько дней.

Третий был хитрецом. Он внимательно выслушал рассказ, взял подарок и ответил витиеватой благодарностью, подумав при этом так: «Понятия не имею, что это за царь и чего он хочет, но пока от его имени приходят монеты, лучше славить его погромче, чтобы присылал снова и снова. А перестанет присылать – плюнем, обругаем и найдем нового».

Четвертый, самый умный, внимал праведнику с большим недоверием, а потом долго молчал, обдумывая ответ.

«Что-то я не очень понял, – сказал он наконец. – С чего это кто-то просто так раздает кому попало золотые монеты? Нет ли тут обмана? Нет ли взяточничества и подкупа? Скажи, ты сам-то видел этого царя?»

«Нет, – признался праведник. – Гонец передал мне золото от его имени».

«Ну а коли не видел, откуда вообще известно, что он существует? Вот тебя я вижу и монету эту вижу, но брать деньги неизвестно от кого, извини, не стану. Себе дороже».

«В самом деле, – подумал праведник, – никто не видал великого царя вживую. Наверно, от этого и происходит вся неразбериха. Я-то верен ему, но вот остальные… Умник верит только глазам своим, хитреца интересует лишь собственная шкура, а бедняк даже слушать ничего не захотел. Зато я у всех на виду, да и золотые у меня в руках. Отчего бы не сказать людям, что я и есть царь? Ведь я так или иначе исполняю его волю. От этой маленькой лжи не случится ничего страшного – напротив, в мире будет больше веры, а значит, больше добра».

И стал праведник лжецом. Зато остальные дружно признали в нем царя. Бедняк попрошайничает у его дверей и требует дать на водку, а напившись, бьет стекла. Хитрец фальшиво славословит, хотя и зыркает все время по сторонам в надежде найти более выгодного покровителя. Ну а умник так и норовит свергнуть праведника-лжеца, чтобы усесться на трон самому. И никто из них при этом не верит в настоящего царя, да и сам бывший праведник уже порядком о нем подзабыл.

Я слышал эту историю от отца, а тот – от деда, моего тезки, рабби Нахмана из Городенки, который удостоился чести взойти в Землю Израиля и быть похороненным в ней еще до моего рождения. А ему, что вовсе не исключено, рассказал ее сам Бааль-Шем-Тов, чьим ближайшим учеником, другом и доверенным лицом был до самой смерти учителя отец моего отца.

Кому из четверых «попавшихся царю на глаза» можно было уподобить меня? Конечно, не умнику и не хитрецу. Я не испытывал ни малейшего сомнения в существовании Вседержителя. Я также не требовал ничего взамен своей веры; не проклинал Творца и не отказывался от Него при виде ужасающих испытаний, выпавших на долю моего несчастного, гонимого властями и вырезаемого казачьими клинками народа. Меня возмущала вопиющая глупость и неблагодарность тех, чья вера в небеса рушилась при виде земных бед и несчастий.

Бедняк – вот кем я ощущал себя после урока, преподанного мне в Гусятине. В точности как он, так и я жадно вцепился в протянутую мне золотую монету счастья. Так и я, не позаботившись разобраться в смысле происходящего, бросился разменивать драгоценное золото на медяки земных радостей. Так и я растратил подаренное богатство в трактирном пьянстве и обжорстве. И что с того, что не водка пьянила меня, а телесное наслаждение? Это сомнительное отличие не только не облегчало тяжесть моего похмелья, но, напротив, стократно усугубляло его.

Впрочем, и праведник из притчи никак не мог служить мне примером. Полученный им подарок пошел на покупку блестящей мишуры для мантии ложного царя. Подобную мерзость я слишком долго наблюдал при дворе дяди Баруха, «Тульчинского герцога». Наверно, отец и познакомил-то меня с историей об этой четверке, дабы предостеречь от неправедных шагов. Но для того чтобы изменить праведности, нужно сначала ее достичь, а я был все еще далек от этой цели. До Гусятина я непрерывно угнетал свое тело, полагая, что благодаря посту и ограничению оно избавляется от соблазнов. Увы, соблазны от этого только росли: чем настойчивей я отказывался от еды, тем больше мне хотелось есть; чем упорнее я устремлял взгляд в землю, тем сильнее меня тянуло смотреть на женские ноги.

– Пожалей себя, – качая головой, говорил реб Гирш из Острополя. – Разве ты не знаешь, что твой прадед терпеть не мог подобных самоистязаний?

Я знал. Знал, но не понимал причины. Почему Бешт запрещал своим ученикам заниматься умерщвлением плоти? Неужели их не мучили те же животные позывы, которые пытаются овладеть мною? Неужели я настолько безнадежен, что не в состоянии справиться с греховностью своего тела?

Гусятинский урок дал мне ответ на эти вопросы. Самоистязание – оборотная сторона соблазна. Оно произрастает из того же корня: из страсти, из желания. Именно поэтому пост и ограничения ведут лишь к усилению животных инстинктов. Секрет праведности – в бесстрастии и в равнодушии вместо греховной любви к собственному телу и вместо бесполезной ненависти к нему. Наверно, до Гусятина и до гибели моего первенца я был слишком молод и глуп, чтобы понять и почувствовать это на своем опыте. После Гусятина мне оставалось лишь благодарить Творца за то, что Он, в бесконечной милости Своей, положил в мой карман еще один золотой, научив бесстрастию, без которого нет и не может быть праведника.

Когда мне исполнилось восемнадцать, умерла жена моего тестя, Зосина мать, и реб Эфраим, как и положено овдовевшему добропорядочному еврею, немедленно женился снова. Его новая супруга оказалась немногим старше Зоси, и две женщины никак не могли поделить одно домашнее хозяйство. Вскоре тесть начал намекать, что гусятинское гнездо стало тесноватым для двух семей. Правду говоря, для этого имелись некоторые основания: у нас с Зосей к тому времени родилась уже вторая дочка. Но думаю, что главная причина заключалась в другом: я не демонстрировал и тени намерений превратиться в знаменитого цадика, то есть не оправдывал надежд, которые лелеял реб Эфраим, выдавая за меня свою дочь. Наконец он перешел от намеков к разговору напрямик.

– Бери семью, Нахман, и начинай самостоятельную жизнь в своем собственном доме, – сказал он.

– У меня нет собственного дома, – напомнил я.

– Не беда, – успокоил меня тесть. – В соседней Медведовке отродясь не было своего цадика. Тамошняя община будет счастлива, если правнук Бешта откроет там новый хасидский двор. К тебе станут ездить из всех окрестных сел и местечек. Так прокормишь семью и даже разбогатеешь. Известное дело: чем больше хасидов, тем богаче цадик. Посмотри хотя бы на своего дядю, рабби Баруха, да благословится имя праведника!

Я не стал возражать; напротив, искренне поблагодарил тестя за пять действительно благодатных гусятинских лет и спросил, каковы размеры Зосиного приданого, которое мы сможем забрать с собой для первоначального устройства на новом месте. Реб Эфраим рассмеялся:

– Какое приданое, Нахман? Вы давным-давно проели его и потратили! Скажи спасибо, что я не требую от тебя выплату долга!

«Проели и потратили, – подумал я. – Как тот бедняк из притчи…»

Мы с Зосей и маленькими дочками уехали из Гусятина в Медведовку на двух хозяйских подводах – мой тесть так торопился избавиться от нас, что не взял денег ни за переезд, ни за первый год аренды подслеповатой полуразрушенной хаты, где нам теперь предстояло жить. Когда возницы, сбросив на землю перед калиткой несколько узлов с нашим скудным имуществом, укатили назад, Зося обняла девочек и заплакала:

– Чем я буду вас кормить? Нухи! Что ты молчишь, Нухи?..

В ту минуту я попросту не знал, как ответить на этот вопрос. Самому мне было не привыкать поститься целыми неделями, но смогу ли я объяснить жене и детям, что такое равнодушие к еде? К счастью, реб Эфраим оказался прав в своей оценке настроений здешней общины. Мы еще не успели перетащить узлы в хату, как плетень облепила толпа любопытных. А затем прибежал запыхавшийся Шимон, сын Бера, и уверенно взял в руки бразды правления новорожденным хасидским двором Медведовки. Вскоре колченогий стол в горнице ломился от пирогов, караваев, копченой рыбы, вареного картофеля и прочих принесенных соседями угощений, так что стало ясно, что нам вряд ли угрожает голодная смерть – по крайней мере, не в ближайшем будущем.

Раскрасневшаяся Зося, мгновенно войдя в непривычный для себя статус супруги цадика, принимала подарки и подношения, распоряжалась, что куда положить, и одновременно добавляла Шимону новые и новые пункты к перечню неотложных завтрашних и послезавтрашних дел. Шимон кивал, морщил круглое доброе лицо и добросовестно повторял за хозяйкой:

– Крышу перекрыть, печку поправить, окна вставить, стол починить, сарай вычистить, огород вскопать…

А я сидел в стороне от этой суматохи и со страхом ждал, когда настанет моя очередь исполнять ремесло цадика, то есть раздавать благословения богачам, выслушивать жалобы обделенных, разрешать споры забияк, утешать безутешных вдов и давать уроки талмудической премудрости широкому кругу узколобых учеников. Ждал и в который уже раз благодарил Создателя за подаренные мне счастливые гусятинские годы, которые я провел в наивной надежде, что никогда не стану похожим на лжеправедника из притчи, восседающего на чужом троне в окружении умников, хитрецов и бедняков. Что я никогда не буду дядей Барухом… что, по крайней мере, до этого не дойдет! И вот – пожалуйста…

И словно в подтверждение этих унылых мыслей, молодой хасид, пробегавший мимо меня по дороге из комнаты в сени, вдруг подхватил кисть моей безвольно повисшей руки, запечатлел на ней мокрый поцелуй и, как ни в чем не бывало, продолжил свою суетливую побежку. Мне стало дурно, я поднялся и, пошатываясь, вышел из дома – и со двора, и дальше – в конец улицы, и еще дальше – за околицу, по шляху, в сторону темнеющего вдали спасительного леса. Никто не пробовал задержать меня или встать на моем пути, еще бы, цадик на то и цадик, что никто не осмеливается ему перечить.

Мне хотелось встать на рыночной площади и закричать: «Слушайте! Я ничем не отличаюсь от вас, а вы –  от меня! Я не царь и не наместник царя! Не смейте целовать мне руки!» Но я знал, что это не поможет – напротив, люди вокруг преисполнятся священного трепета перед таким невиданным уровнем святости. Мой прадед Бааль-Шем-Тов не раз пробовал вести себя скромнее любого простака, отрицать свою особость, пренебрегать атрибутами святости… И что в итоге? Ему кланялись еще ниже и подобострастней.

Я шел и шел в сторону леса и был очень близок к тому, чтобы уйти навсегда. Мне хотелось просто идти и идти, покуда хватит сил или пока не кончится дорога. И тут я вновь подумал о Беште. Его могила, на которую я приходил за советом в детстве, была в тот момент в двухстах верстах от меня, но я попробовал перенестись туда мысленно.

– Рабби Исраэль, что мне делать? – спросил я. – Я не хочу становиться дядей Барухом. Не хочу садиться на трон и изображать из себя царя. Не хочу…

– «Я, я, я!» – раздраженно перебил меня прадед. – Почему ты все время говоришь о себе и забываешь о других? «Я не хочу… я не могу… меня тошнит…» А другие? Те другие, которые, по твоим же словам, ничем не отличаются от тебя, чего хотят они? Утешения, благословения, урока, совета… Ты ведь сам сейчас пришел ко мне за советом! Как же тебе не стыдно обвинять в таком же желании других?

– Но почему я не могу быть скрытым цадиком, рабби Исраэль? Скрытым, каким был мой отец и многие-многие другие…

– Потому что быть скрытым слишком легко, – усмехнулся он, – а ты не из тех, кто любит легкую ношу. Возвращайся в Медведовку, Нахман. Возвращайся, и там, у околицы, ты увидишь пудовый мешок горя. Подними его, положи на плечи и иди дальше. У ворот твоего двора будет лежать другой такой же мешок – возьми и его. Третий ждет тебя в сенях дома, и он не станет последним. Время от времени тебе придется добавлять новую и новую ношу. Ты будешь носить эти мешки до самого конца, пока не рухнешь под их тяжестью. К этому ты предназначен, сынок, это и исполняй…

Я поднял голову и обнаружил, что сижу у края дороги. Вечерело. Слева, над уже близким лесом, висело оранжевое солнце, манило, звало за собой, обещая покой и свободу – как там, в Гусятине, в лодке на медленной реке. Справа ползли на косогор крытые соломой домишки Медведовки. Я встал и пошел направо. У околицы, как и предсказал Бешт, лежал пудовый мешок горя – первый из многих.

– Спасибо, прадед, – вздохнул я, нагружая ношу на плечи. – Значит, до самого конца, да? Ладно, попробуем.

И я начал пробовать. Одним из моих первых учеников стал некий Дов из местечка под названием Дашев. Он пришел в Медведовку, мучимый теми же сомнениями и страстями, которые разрывали и мое сердце. Вся разница между нами заключалась в том, что я лучше умел справляться с этой бедой – возможно, потому что просто имел больше времени для размышлений, а может, из-за веры в Предназначение, о котором мне твердили с младенческих лет. Так или иначе, я сразу угадал, какие слова попадут прямиком в цель, минуя заслоны недоверия и овраги безнадежности.

Дов ушел окрыленным и через месяц вернулся в компании полудюжины других искателей истины. Среди них выделялся высокий старик с гордой осанкой и сердитым взглядом близоруких глаз, выцветших от многого чтения. Оказалось, что это Юдл – дашевский раввин, которому не понравились славословия, расточаемые в мой адрес его лучшим учеником. Более того, как я понял, свой первый визит в Медведовку Дов совершил вопреки строгому запрету учителя. Теперь, столкнувшись с реальной опасностью потерять большую часть своих последователей, Юдл заявился сюда сам, рассчитывая доказать всем и каждому, что я не более чем самозванец.

Я поднялся с лавки, отдавая дань уважения пожилому мудрецу, но он едва ответил, заранее распаленный предстоящей схваткой. Так мы стояли друг против друга – ни дать ни взять два кота, претендующие на одну крышу. Это невесть откуда взявшееся в моей голове уподобление развеселило меня настолько, что я не смог удержаться от улыбки. В отличие от не на шутку разволновавшегося Юдла, я был совершенно спокоен, поскольку изначально не настаивал на своем положении ученого цадика. Меня вынудили им стать, и я с удовольствием вернулся бы в прежнюю безмятежную безвестность. Пока же мне предстояло выдержать еще и состязание со стариком – столь же вынужденное, сколь и нелепое.

Было и смешно, и больно смотреть на его мелочную обидчивость, на ущемленное самолюбие, на мстительность, недостойную столь пышных седин. Этот пожилой человек пережил ужасы гайдамацкой резни, а теперь пришел сражаться с юнцом в захолустную Медведовку за свой не менее захолустный Дашев, на который этот юнец даже не думал претендовать. Я видел его насквозь, и чем больше видел, тем больше за него стыдился. Нажив столько морщин, он так и не научился бесстрастию – главной добродетели праведника. Мудрец должен беречь свою страсть для молитвы и для общения с Творцом; нет ничего глупее, чем разменивать эту золотую монету на медяки земной суеты.

Юдл задал какой-то заранее заготовленный вопрос с подковыркой. Я что-то ответил и при этом снова подумал о состязании двух котов. Тот, кто хоть раз наблюдал за кошачьей битвой, знает, что, как правило, со стороны она вовсе не выглядит дракой. Кажется, что противники едва шевелятся, что они застыли в почти полной неподвижности. Но это не так – во всяком случае, не для кошачьих глаз. Они-то как раз прекрасно понимают значение любого мелкого изменения: слегка приподнявшейся лапы, чуть скосившегося взгляда, едва шевельнувшегося хвоста. Для них каждое такое движение содержит в себе полный вариант дальнейшего развития схватки, и умелый противник нейтрализует этот вариант своей ответной реакцией, столь же неуловимой для непосвященных.

Вот и в действительно ученой беседе можно обмениваться лишь очень короткими строчками из разных трактатов – и этот разговор, в точности как и кошачий бой, может казаться со стороны абсолютно бессодержательным. Его истинный смысл ведом лишь самим участникам. Старик снова что-то спросил. Я снова что-то ответил, и он изменился в лице. Но что поняли при этом ученики, сгрудившиеся вокруг в благоговейном молчании? Что они видели, помимо чисто внешней оболочки? Что запомнили и рассказали другим, а другие пересказали третьим, а третьи отважились написать книгу об этом сначала непонятом, а затем еще и трижды-четырежды перевранном событии?

Не знаю и знать не хочу, чтобы не расстраиваться. Наверняка там красуются такие выражения, как «сияние лица», «священный трепет», «благоговейный ужас», «пал на колени» и «поцеловал руку». Последнее, впрочем, верно. После нашего короткого «кошачьего боя» старый Юдл почтительно приложился к моей руке, и мне даже не стало от этого дурно. Человек ко всему привыкает – вот и я мало-помалу становился настоящим цадиком. Или нет? Меня продолжали мучить сомнения. Да, я, видимо, лучше подходил к этой роли, чем многие лжеправедники, объявившие себя царями, но что с того? Немудрено быть честнее записного лжеца. Я изо всех сил старался ни в чем не походить на дядю Баруха, ограничивался лишь самым необходимым, запрещал людям из других мест селиться рядом с моим домиком, а кого-то и вовсе прогонял. Тем не менее число хасидов, объявивших меня своим учителем, постоянно росло. Это радовало Зосю и круглолицего Шимона, но для меня означало лишь прибавление тяжести на плечах.

Говорят, некий богач свободно давал деньги в долг любым просителям – как серьезно нуждающимся, так и тем, кто брал без особой причины. Давать-то он давал, да только никто не возвращал ему ни копейки, и богачу оставалось лишь грустно взирать на гору толстенных долговых книг. Но вот среди миллионов его должников нашелся один не в меру совестливый… Хотя вполне возможно, что на самом деле совестливых было много – просто повиниться отважился только этот.

Он пришел к богачу и, проливая слезы искреннего раскаяния, стал просить прощения за то, что не мог расплатиться раньше, не может расплатиться сейчас и, скорее всего, не сможет расплатиться в будущем.

«Э, брось извиняться, – сказал ему богач. – Ты думаешь, меня волнует твой крохотный должок? Взгляни на эти книги: видишь, сколько там накопилось? Если ты действительно хочешь чем-то отплатить мне, помоги собрать деньги хотя бы с малой части моих должников…»

Вот и я ощущал себя именно таким цадиком – не слишком умелым сборщиком долгов, который и сам по себе неоплатный должник. Хасиды видели во мне рослое дерево с прекрасными ветвями. Но я-то знал, что корни этого дерева уходят в толщу темной душной земли – вплоть до черных адских пустот. Как и в случае с Довом из Дашева, мне удавалось помочь лишь тем, в ком я видел подобие своих горестей и разочарований. Они узнавались с первого взгляда: никто не поймет страдальца лучше, чем тот, кто сам страдал и привык преодолевать страдание. Я задавал несколько вопросов, и человек вдруг начинал сочиться слезами, как скала под жезлом Моисея.

Иногда мне казалось, что я – земледелец, который из последних сил трудится в выжженной пустыне человеческих сердец, превращая ее в цветущий сад. Это требовало неимоверных усилий, продолжительной работы киркой, заступом и тачкой. Сначала нужно было пробить толстый соляной слой подозрительности и неверия. Затем отыскать под ним хотя бы малый клочок плодородной почвы и тогда уже докопаться до живой души, живой воды, залегающей обычно глубоко-глубоко под толщей будничной суеты. Потом, забыв о брезгливости и чистоте, натаскать с далеких пастбищ засохший навоз слов, понятных любому, даже самому ограниченному разумению. Дождаться, пока проклюнутся первые ростки понимания, поддержать их, оросить собственным потом, убедиться, что теперь они выживут без тебя, и только тогда уйти на соседний пустынный солончак – лишь для того, чтобы, закончив там, вернуться и обнаружить, что саженцы зачахли и надо все начинать сначала.

Надеюсь, с учетом этого каторжного труда – при необходимости одновременно сражаться еще и с собственными сомнениями – мне простятся и приступы черной меланхолии, и излишняя раздражительность, с которой я встречал, вернее, выпроваживал тех, кто отвлекал меня по пустякам. Дядя Барух сделал целое состояние, давая туманные советы богатым торговцам, которые приезжали к цадику узнать, следует ли прямо сейчас продавать товар, или, напротив, придержать до лучших времен. Я же видел в подобных вопросах непозволительную трату времени.

Все чаще и чаще приходилось мне вспоминать слова прадеда, выхваченные мною из вечернего воздуха на дороге между Медведовкой и лесом: «Носить тебе эти мешки до самого конца, пока не рухнешь под их тяжестью…» В такие моменты ученики казались мне губителями, пиявками, которые жадно присосались к моему сердцу и вытягивают из него жизненные соки. Неужели я и впрямь предназначен для этого – таскать на себе их мелочные горести, пока не упаду замертво? Неужели правнук великого Бешта явился на свет, чтобы потешить десяток-другой скучающих хасидов из захолустного уезда?

Я как мог ограничил встречи с учениками, разрешив им наезжать в Медведовку лишь по праздникам и некоторым субботам. Зося сердилась на меня за это: меньше хасидов – меньше еды в доме, но я чувствовал, что должен посвятить себя другому занятию. Моя душа словно тянулась к своим предыдущим вместилищам – рабби Шимону бар-Йохаю и святому Ари, к книге «Зогар», к трактатам Моше Кордоверо, Хаима Виталя и Магарала из Праги. В ушах звучал голос отца, скрытого праведника.

– Ах, Нухи, Нухи… – все более требовательно приговаривал он. – Кому, как не тебе, собрать воедино мудрость святых каббалистов? Кому, как не тебе, спасти несчастный народ, забывший о радости под плетьми и клинками?

Исправить Божий мир, исправив человеческую душу, – от этой мысли захватывало дух и кружилась голова. «Осторожней, Нахман! – говорил себе я. – Сколько людей до тебя попадали в этот капкан, сколько праведников низвергались в глубочайшую яму, полагая, что взлетают в сердце небес! Слишком многие уже объявляли себя спасителем-машиахом… Кто-то из них остался в неизвестности, кого-то изгнали и прокляли, кто-то принес в мир неисчислимые страдания, но все они – слышишь? – все до одного! – ошиблись, приняв ложную иллюзию за свое великое Предназначение. Прежде чем сделать первый шаг, проверь и перепроверь каждую пядь этой дороги!»

Легко сказать: «Проверь каждую пядь дороги». Но как это сделать, не вступив на нее? Пройти сбоку? Нет, не получится: узок этот мостик над пропастью… Впрочем, самые первые его сажени были хорошо видны даже из Медведовки. Путь к Спасению лежал через Эрец-Исраэль, ведь, по общему мнению мудрецов, машиах непременно должен объявиться, то есть ощутить свою силу именно там, в Галилее. Неспроста Рашби, Аризаль, Рамбам, Рамбан и многие другие, проверяя себя, стремились в Святую землю, невзирая ни на какие опасности, хотя бы и под конец жизни.

Мой прадед Бааль-Шем-Тов тоже в какой-то момент засобирался туда и даже добрался до Кушты, но на середине пути вдруг осознал, что надо поворачивать назад. Понял, что не для него это ужасное бремя, этот неподъемный мешок мировых бед. Что у него иная задача – собирать один за другим малые мешки горя, ждущие на крыльцах и околицах подольских местечек. Что настанет час, и придет кто-то другой – тот, кому назначено – и, возможно, этим другим окажется как раз его родной правнук…

Что ж, правнук, то есть я, Нахман, сын Симхи, тоже был готов испытать свои силы. От Предназначения не отлынивают – этому меня, как и пророка Иону, научили достаточно жестокие уроки. Но, прежде чем пуститься в далекий путь к вершинам небесной чистоты, я собирался проверить себя грязными ямами грехопадения. Потому что нет смысла подступать к задаче спасения мира посредством распространения истинной веры, если ты не в состоянии справиться с мерзостью низменного вероотступничества. Что толку отправляться в Святую землю тому, кто не может очистить погрязший в скверне подольский городок?

О Каменце-Подольском я слышал с тех пор, как начал понимать слова. Название этого города избегали произносить вслух. Евреи старательно объезжали его стороной, а тем, кого заталкивали туда необоримые обстоятельства, к примеру наводнение, гроза или степной буран, строго-настрого запрещалось оставаться там на ночлег. Нам не привыкать к подобным ограничениям, когда они исходят от властей – королей, императоров, бургомистров или архиепископов. Но Каменец был объявлен запретным еще и раввинами – настолько страшные и отвратительные события – хуже чумы, потопа и резни – произошли там всего за пятнадцать лет до моего рождения.

Люди по-разному относятся к душе, которая теплится в их теле. Бедняк, мучимый голодом и нуждой, не знает о ней ничего, поскольку с утра до ночи озабочен лишь поисками хлеба и ночлега. Запасливый хитрец имеет ее в виду – а вдруг пригодится?.. – но, как правило, считает заботу о душе пустой тратой времени. Самоуверенный умник уверен, что души нет вовсе, а потому и говорить тут не о чем. Лжеправедник, напротив, говорит о ней без передышки, но при этом лжет и себе, и другим, выдавая свою выгоду за ее веления.

Тем не менее все четверо отнюдь не безнадежны: подобно уродливым, но пока еще годным сосудам, они продолжают хранить в себе божественную искру для последующей передачи другим, которые могут оказаться – и когда-нибудь непременно окажутся! – и лучше, и чище. Как знать, возможно, душа будущего машиаха прячется сегодня под лохмотьями голодного простака или под камзолом надменного умника? Нет ни прощения, ни оправдания тому, кто, злонамеренно вырезав из себя душу, не только отрекается от нее невежеством, отрицанием или враньем, но втаптывает ее в грязь, сжигает на костре или топит в помойной яме. Ведь таким образом он уничтожает саму возможность ее дальнейшего продвижения во времени.

Я не стану называть злодейское имя основателя секты, которая расползлась по городам и местечкам Подолии, Галичины и Балкан, скажу лишь, что главной ее целью было не столько собственно вероотступничество, сколько уничтожение истинной веры, поганый свальный грех и демонстративное осквернение святынь. Каменец-Подольский стал для сектантов местом решающей битвы. Крестившись в католичество с той же легкостью, с какой прежде приняла ислам, секта заручилась покровительством местного епископа и вынудила еврейских раввинов к религиозному диспуту, результат которого был заранее предрешен.

Епископ, взявший на себя роль верховного судьи, провозгласил победу сектантов, и те с торжественным пением разожгли на городской площади костер, где в течение нескольких дней горели свитки Торы и томики Талмуда. Евреев Каменца стали силой гнать к церковной купели; секта не скрывала намерений поднять волну насильственных крещений везде, куда только могла дотянуться – от Балтики до Средиземноморья, от Вильно и Познани до Багдада и Каира.

К счастью, этим планам не суждено было сбыться. Говорят, что каменецкий епископ Николай, главный союзник сектантов, почувствовал первый укол в сердце в тот самый момент, когда в костер полетел первый еврейский свиток. Не вняв этому предупреждению, он умер во цвете лет несколько дней спустя. Лишившись покровителя, проклятая секта потеряла большую часть своего влияния, а со временем и вовсе распалась на несколько обособленных гнезд. К тому моменту, когда я приехал в Каменец, там уже не осталось ни моего народа, ни злодейских предателей его веры.

Чего я ждал, обходя улицу за улицей и совершая обряд очищения перед домами, которые считались оскверненными из-за былого проживания там сектантов?

Знака.

Я ждал знака, который показал бы, что мои усилия значимы для мира, что они не тают, как след лодки на воде. Знак мог выразиться как угодно, к примеру природным явлением: ударом молнии, землетрясением, затмением солнца, внезапным мором кружащей над городом стаи черных грачей. А то и чем-то другим, идущим от людей: скажем, массовым преклонением или, напротив, арестом, избиением, мученичеством с последующим чудесным Избавлением…

Готовый ко всему, я бродил под холодным мартовским дождем, останавливаясь перед зданиями, на которые указывал мой пожилой спутник, некогда проживавший в Каменце и бывший свидетелем тех давних событий. Обратившись к фасаду, я совершал молитву, взывал к могущественным силам, чьи имена опасно произносить без веской на то причины, отпивал глоток освященного благословением вина и шел дальше. Так продолжалось с утра до вечера, пока мой провожатый не объявил, что мы обязаны покинуть город, чтобы не попасть под арест. Я пожал плечами:

– Уходи, если хочешь.

Он ушел, и дальше я продолжал уже в одиночку, угадывая в темноте нужные дома по их едва различимой мольбе о помощи, по скорбно стиснутым скулам ворот, по устремленным ввысь, истекающим слезами дождя оконным проемам. К полуночи я вымок до нитки, но так и не увидел обращенного ко мне знака; не было его и утром. Молчало холодное серое небо, молчали островерхие башни городской цитадели на другом берегу Смотрича, молчали крутые речные утесы и старый турецкий мост, молчали шатры колоколен и пики минаретов. А люди… люди попросту не обращали на меня внимания. Они спешили по своим делам, выгоняли на ранний выпас коров, везли на подводах корзины и мешки в сторону рыночной площади, где когда-то жгли книги моей веры, и ровным счетом никому, включая сонного будочника, не было дела до странного еврея, невесть как забредшего в запретный для него город.

В унынии покинул я Каменец-Подольский, а силы покинули меня. С трудом добравшись до ближнего села, где мы с провожатым ночевали накануне в сенном сарае, я упал на матрац и тут же заснул. Мне приснился мой прадед, сидящий рядом со мной на лавочке возле своей меджибожской могилы.

– Устал, мой мальчик? – сочувственно проговорил он. – То ли еще будет…

– Ничего страшного, рабби Исраэль, – отвечал ему я, утирая слезы. – Если вдуматься, это даже хорошо, что так получилось. Зато теперь я точно знаю, что мне не надо ехать в Эрец-Исраэль. Обидно было бы понять это в Куште, как это случилось с тобой. И знаешь, я испытал огромное облегчение. Огромное. Можно спокойно вернуться в Медведовку и тихо жить дальше. Просто жить дальше.

Бааль-Шем-Тов усмехнулся и потрепал меня по затылку.

– Не торопись, мальчик. Хотя какой ты теперь мальчик? Ты ведь уже сам и цадик, и рабби… – он шутливо тряхнул меня за плечо. – Теперь ты рабби Нахман… Рабби Нахман!.. Рабби Нахман!..

Я открыл глаза. Мой пожилой спутник, склонившись, тряс меня за плечо:

– Рабби Нахман! Рабби Нахман! Вы живы?

В открытую дверь сарая смотрел прозрачный весенний полдень.

– Жив, конечно. Что случилось? Зачем ты меня разбудил?

– Испугался… – округлив глаза, сообщил он. – Рабби проспал больше суток! Ну, думаю, надо проверить.

– Ну вот, проверил…

Со вкусом зевнув, я поднялся на ноги и стал потягиваться. Проспал больше суток! Не упомню, когда со мной такое случалось – разве что в детстве, когда болел. Зато какое облегчение! Какой покой в голове и какая свежесть в сердце!

– А еще у меня новости, – торжественно проговорил старик. – Из города. Там объявили, что вчерашнее собрание губернского дворянства постановило, что запрет отменен! Слышите, рабби? Помогли ваши молитвы! Отныне евреям разрешено селиться в Каменце-Подольском!

Ноги мои подкосились; я опустился на сенник и уставился в черную прорву мира, явственно проступающую сквозь обманчивую голубизну небес.

– Знак, знак, знак… – бормотала прорва, подмигивая невидимыми при свете дня звездами. – Ты ведь хотел знак, правда? Ну так вот он тебе, знак. Теперь доволен?

16

– Нам надо увидеться. Сегодня вечером, в девять. Будешь ждать меня у калитки, как в прошлый раз?

Лейла сразу взяла напористый, решительный тон.

– Сегодня? – с сомнением проговорил я. – Почему именно сегодня? Что за спешка?

Одно из основных правил работы с информаторами: нельзя позволять им устанавливать место и время встречи. Но Лейла не собиралась уступать:

– Если не ошибаюсь, это ведь ты хотел услышать от меня кое-что, не так ли?

– Ну да, хотел. Но почему именно сегодня? Сегодня я занят.

– Что ж, занят так занят, ты ведь из нас двоих кэптэн, тебе и решать. Но учти: дело срочное, как бы потом не пожалеть… – она понизила голос до шепота. – Скажу тебе только одно слово: «Глилот».

Я чуть не поперхнулся. В Шеруте сделали все, чтобы информация о попытке теракта на терминале не просочилась в прессу. Насколько нам было известно, по стране пока еще даже не поползли слухи. И если Лейла Шхаде все-таки знала о случившемся, это свидетельствовало только об одном – о ее связи с братом и его «новой группой».

– Хорошо, – сдался я. – Сегодня в девять у калитки.

Закончив разговор, я тут же позвонил начальнику. Кэптэн Маэр выслушал, покряхтел и согласился:

– Надо встречаться. Чем черт не шутит: вдруг тебе действительно удастся что-нибудь из нее вытянуть. Ничего лучшего у нас все равно нет. Сходи для очистки совести, чтобы не корить себя потом. Подозрительно, что она так настаивает, но эту проблему как раз можно решить. Пошлем туда еще нескольких ребят для наблюдения за округой. Если что, тебя предупредят.

Без четверти девять я стоял у калитки с внутренней стороны забора по соседству с двумя автоматчиками, готовыми к любой неожиданности. Улицы снаружи тоже охранялись. Группа наблюдателей просматривала каждую пядь района в радиусе двухсот метров: окна, крыши, тротуары, проезжающие автомобили – всё вообще. Если Шейх и в самом деле задумал нападение на «безопасную квартиру», вряд ли он мог застать нас врасплох. Сообщение о приближении Лейлы Шхаде я получил за пять минут до того, как она появилась из-за угла и легкой трусцой двинулась в нашу сторону. Охранник собрался было открыть перед ней калитку, но тут уже я воспротивился:

– Спасибо, парни, дальше я сам.

Лейла вошла внутрь, оценивающе посмотрела на автоматные стволы и хмыкнула:

– Да у тебя тут, вижу, целая армия. Неужели я такая страшная?

– Если и страшная, то не как женщина, – неуклюже пошутил я. – Пойдем.

Она снова хмыкнула, еще презрительней прежнего. Мы прошли по скупо освещенной дорожке в дом к знакомым учрежденческим креслам гостиной. Когда я включил свет, Лейла поморщилась:

– Зачем так ярко?

– Чтобы лучше тебя рассмотреть.

– Меня? А то ты раньше не рассмотрел… – она окинула взглядом комнату. – Или это для видеокамер? Признайся, они ведь тут, наверно, повсюду понатыканы.

Я пожал плечами:

– Само собой. Тебе ведь сказано: это квартира Шерута. А значит, и каждое слово тут – собственность Шерута.

– Каждое-каждое? – с издевкой проговорила она. – А что с другими материями? Например, со слезами? Каждая слеза тут – тоже ваша собственность?

– Перестань, Лейла.

– Или с другими… э-э… жидкостями? Когда вы идете в туалет, там тоже каждая капля на учете? И – страшно подумать – не только капля! Уж дерьмо-то Шерут никак не может пропустить без проверки. Так?

Я стукнул кулаком по журнальному столику:

– Довольно! Хватит! Туалеты тут не просматриваются, успокойся. Если тебе приспичило – милости просим, никому твоя задница не интересна. Но сначала расскажи, зачем ты просила эту встречу.

– Никому? Моя задница? Не интересна? А вот это уже обидно…

Лейла принужденно рассмеялась. Она казалась бледнее обычного, хотя и прежде не отличалась особой смуглостью: белое нежное лицо под черной курчавой гривой. Гостиную наполнял запах ее волос, а руки пребывали в постоянном движении: то сцеплялись – судорожно, до белизны в костяшках, то принимались нервно разглаживать складки на куртке и трениках.

– Перестань, – снова попросил я. – Эти шуточки не твои. Дочь семьи Шхаде не должна произносить грубых слов.

– Тебе-то откуда знать? – фыркнула она. – Теперь еще и ты метишь в защитники чести семьи Шхаде? Без тебя хватает… без тебя… хватает…

На последних словах она прерывисто вздохнула, как будто в попытке удержать нахлынувшие слезы. Удалось лишь частично: одна-две слезинки скатились-таки по каждой щеке. Сердце мое сжалось, и мне пришлось опустить глаза, чтобы усилием воли привести себя в правильное настроение. Ни симпатий, ни антипатий. Ни симпатий, ни антипатий…

– Лейла, ты ведь знаешь, что с этим можно покончить другим путем. Мы можем тебя защитить. Смотри: ты в квартире Шерута, и я говорю от имени Шерута, на запись. Другое имя, другая страна, другая жизнь.

– Да-да… – кивнула она, подняв лицо к потолку и часто-часто моргая, чтобы помешать новым слезам. – Новая жизнь. Ты уже говорил…

– Верно, говорил. А ты хотела что-то сообщить, – напомнил я. – Что именно?

Лейла снова вздохнула и выдавила жалкую улыбку:

– Боже, как ты торопишься… Куда, зачем? Дай мне еще минутку-другую, ну что тебе стоит? Подожди, пожалуйста.

Я состроил недовольную гримасу и посмотрел на часы:

– Но сколько можно, Лейла? Мы с тобой сидим тут уже десять минут и еще не продвинулись ни на шаг. Зачем ты меня сюда вызвала?

Она качнула головой и встала:

– Ладно, будь по-твоему. Но сначала туалет. Туалет, где не считают капли. Ты позволишь? – и дальше, повысив голос и скользя взглядом по стенам, словно обращаясь к невидимым видеокамерам: – Начальство позволит? Нет возражений?

– Иди уже, иди! – махнул рукой я. – По коридору, вторая дверь слева.

Оставшись один, я связался с охраной. Снаружи по-прежнему не было замечено ничего подозрительного.

– Кэптэн Маэр уже дважды звонил, – сказал старший группы. – Беспокоится о тебе.

– Передай, чтоб не беспокоился. Все под контролем.

Пустая гостиная действовала на нервы своим уныло-протокольным видом. Хоть бы какие картинки повесили… Я встал, подошел к окну и слегка отодвинул край шторы. За немытым стеклом с частой стальной решеткой беззвучно качал ветвями дворовый сад; судя по силе ветра, надвигалась гроза с ливнем. «Какая она бледная сегодня… – ни к селу ни к городу подумалось мне. – Бледная и странная. Может, и впрямь что-то сдвинулось? Вот сейчас вернется и начнет рассказывать…»

Я взглянул на часы: Лейла отсутствовала уже минут десять. Что она там – заснула? Подождав еще немного, я подошел к двери в туалет и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука.

– Лейла? Ты там? С тобой все в порядке?

Молчание.

– Лейла?.. Лейла! Я вхожу!

Туалеты в «безопасной квартире» не запирались.

– Уходи… – еле слышно прошелестело в ответ. – Отойди подальше…

Я отворил дверь. Лейла сидела на крышке унитаза, отставив в сторону руку и прижимая большим пальцем кнопку выключателя. Выключателя? Нет – включателя – из тех, которые включают, приводят в действие запальный механизм бомбы. Сама бомба – брикеты взрывчатки в кармашках широкого матерчатого пояса, напичканные обрезками гвоздей, гайками и шурупами, провода, запалы и панелька управления с мигающим красненьким светодиодом – виднелась под распахнутой курткой.

Картина была ясна с первого взгляда: Лейла вышла в туалет, чтобы беспрепятственно подготовить взрыв. Она не могла сделать этого раньше, прежде чем попала в дом – как видно, из опасения потратить заряд на незначительных охранников при входе в калитку. Если бы охранник заподозрил, что девушка держит палец на кнопке, он, конечно, не пропустил бы ее внутрь, к основной цели. Зато во мне и в своей способности обдурить меня она нисколько не сомневалась. Не сомневалась и в который уже раз оказалась права.

– Ты снова оказалась права… – Я вошел в туалет и плотно прикрыл за собой дверь. – Давай взрывай. Ты ведь за этим пришла?

Она всхлипнула и яростно замотала головой:

– Уходи! Прошу тебя, уходи… Я не хочу убивать тебя. Если уйдешь, я смогу сделать это одна. Пожалуйста. Мне все равно не жить. Очень тебя прошу…

Я подошел к ней вплотную и погладил по щеке. Ее лицо было мокрым от слез, они текли и текли, ручьем, не переставая.

– Что ж ты так сильно плачешь, глупенькая? Этак у тебя взрывчатка промокнет…

Лейла улыбнулась сквозь слезы:

– Уходи, Клайв, пожалуйста. У меня уже палец затек. Нужно было раньше отпустить. Но я не смогла. Не смогла. Мне так не хочется умирать. Мне так не хочется…

– Ш-ш… – прошептал я, опускаясь перед ней на колени. – Давай-ка посмотрим, что у нас тут.

Устройство «адских машинок», используемых боевыми группами и смертниками Джамиля, я знал довольно неплохо – как и все, связанное с Джамилем. К тому же в Шеруте регулярно проводились практические занятия по типам хамасовских бомб и способам их обезвреживания. Но одно дело практическое занятие и совсем другое…

– Клайв, – всхлипнула Лейла над моей головой. – Уходи, очень тебя прошу…

– Заткнись, а? – попросил я. – Заткнись и не мешай. Скажи мне только вот что: когда на тебя навязывали эту гадость, ты была в куртке или надела ее потом, на готовый пояс?

– Потом.

– Ладно. Тогда давай ее осторожненько снимем. Потихоньку, потихоньку…

Один рукав, второй рукав… Теперь, сняв куртку, я мог наконец рассмотреть все детали бомбы – и спереди, и сзади. Пояс был надет прямо на сорочку, но часть проводов пропущена под нею – к мобильному телефону, который был приклеен скотчем под мышкой. Я поднял голову и приблизил лицо к лицу Лейлы:

– Послушай меня, девочка. Ты не умрешь. Мы не умрем. Никто не умрет. Я сейчас отойду, возьму кое-что и сразу вернусь. Но только если ты обещаешь мне не делать глупостей. Обещаешь подождать меня? Чтобы никто не умер? Обещаешь?

Она часто-часто закивала. Я вышел на кухню и стал рыться в выдвижных ящиках. Нож. Ножницы. Липкая лента. Кусачек не нашлось, но я надеялся обойтись без них. Главное – найти нужный проводок и закоротить его – тогда, возможно, получится снять пояс. Мобильник тоже представлял немалую проблему: как видно, Джамиль не особо верил в решимость сестры и хотел подстраховаться, в случае необходимости подорвав бомбу телефонным звонком. Эта техника тоже была не новой. Вопрос только, когда он сделает этот звонок: до того, как я сниму пояс, или после? Если до, то кэптэну Маэру придется искать нового сотрудника.

Я не боялся смерти, то есть абсолютно не боялся, настолько, что это удивило меня самого. Напротив, чувствовал какой-то странный веселый подъем. Мне хотелось шутить, мурлыкать хорошую мелодию, хотелось думать о ее голом теле под сорочкой, которую, наверно, придется разрезать. Впрочем, почему «наверно»? Я разрежу ее совершенно точно: иначе не отклеить телефон. И вообще, в таких ситуациях не стесняются. Потом купит себе новую рубашку, не обеднеет. Перед тем как вернуться, я связался со старшим группы:

– Все в порядке?

– Да, нормально, – ответил охранник. – У тебя?

– У меня тоже. Слушай, тут у нас деликатный момент. Не мешайте, пока я не вызову. Кэптэн Маэр звонил?

– Нет. Значит, не мешать?

– Значит, так…

Я вернулся к Лейле и первым делом замотал кнопку, чтобы освободить затекший палец. Затем поднял ножницы:

– Ты уж прости, но сорочку придется… того… Не возражаешь?

Она снова закивала. Слез в глазах уже не было – их сменило что-то другое, глубокое и одновременно острое – такое, на что хотелось смотреть и смотреть, не отрываясь. Я аккуратно разрезал сорочку снизу доверху. Под нею не оказалось ничего, кроме одного мобильника, двух грудей и четырех проводов.

– Это тебя не отвлекает? – спросила она.

– Мобилизует, – ответил я, изучая провода.

В кино они всегда разноцветные, чтобы герой мог эффектно погадать, какой именно проводок перекусывать: красный или синий? Другие цвета обычно не рассматриваются ввиду своей очевидной скучности. Скажем, коричневый: ну какой уважающий себя кинотеррорист сделает Самый Главный Провод коричневым, допустив столь вопиющий эстетический промах? К сожалению, реальность далеко не столь живописна. Провода на поясе Лейлы были только коричневыми. Никакого разнообразия…

Ее соски качались перед моими глазами, и, чтобы исключить излишнее влияние мобилизации, я вызвал в памяти образ инструктора по имени Йоси, который вел у нас практические занятия по разминированию. Йоси, в отличие от того, чего я сейчас невольно касался то лбом, то щекой, выглядел абсолютно асексуально: маленький забавный толстячок со смешным венчиком волос вокруг обширной лысины. На левой руке у него не хватало двух пальцев – среднего и указательного.

– Вы, верно, думаете, что я потерял их в результате взрыва, – сказал он первым делом. – Но это не так. В результате взрыва минер теряет жизнь, а не пальцы. Эти два я отрезал себе сам, по глупости, когда пилил дома доски для навеса. И теперь я могу показывать «фак» только левой рукой, что навсегда закрыло мне возможность вождения машин с правым рулем. Почему я рассказываю вам это? Потому что и пальцы, и жизнь теряют исключительно по глупости. И если уж вы решили пойти на такую глупость, как попытка обезвредить пояс смертника своими неумелыми руками, вместо того чтобы просто бежать без оглядки, то хотя бы не делайте другой, еще большей глупости: оставьте в покое взрыватель. С этим вам точно не справиться. Попробуйте снять пояс – и тогда уже убегайте. Бывает, изготовители поясов не уделяют этому моменту достаточного внимания. В этом случае у вас появляется некоторый шанс…

Я вглядывался в коричневый клубок, стараясь определить в этой путанице «фальшаки» – лишние провода, поставленные специально, чтобы запутать минера. С этого следовало начинать, чтобы было чем закоротить контакты, препятствующие снятию пояса.

– Подержи здесь… а другой рукой – здесь… вот так.

Выбрав нужный проводок, я снова взялся за ножницы. Мысли о минере Йоси и его шуточках не помогали расслабиться, а, напротив, добавляли напряжения.

– Смотри, Лейла. Я сейчас разрежу вот здесь. Если это ошибка, мы о ней не узнаем – просто не успеем понять. Если нет, у нас появляется шанс. Готова?

Она вдруг наклонилась и слизнула пот с моего лба. Усмехнулась в ответ на мой недоуменный взгляд:

– Иначе не могу: руки заняты. Режь.

Ножницы щелкнули. Мы оба выдохнули: ничего не случилось. Я быстро счистил ножом изоляцию с двух проводов возле панельки и поставил шунт. Вроде все; теперь еще один щелчок ножницами, и, если останемся живы, можно снимать. На этот раз я не стал предупреждать Лейлу, а просто зажмурился и нажал. Щелк!.. Жив!

– Встань!

Отклеив мобильник, я развязал шнурки пояса, осторожно снял бомбу и уложил ее в угол между стеной и унитазом. Когда я выпрямился, Лейла стояла передо мной – просто стояла и молчала, уставившись на меня тем самым – странным, глубоким и острым – взглядом, от которого невозможно отвернуться.

– Ты не собираешься накинуть куртку… – начал было я, но она вдруг шагнула вперед и прижалась ко мне, крепко обвив руками мою шею.

Потом я почувствовал, как ее щека скользит по моей щеке, уступая место губам, как ее губы ищут мои и как находят, почувствовал мягкую сладость ее языка, ее нежную кожу под моими ладонями, проворство ее рук, срывающих с меня рубашку и уже берущихся за пряжку пояса, который, слава Создателю, оказалось возможным расстегнуть без опасения взлететь на воздух. Хотя нет, ошибка, мы с ней реально взлетели на воздух там, у стены учрежденческого туалета… Взлетели на черт знает какое небо и летали там, забыв обо всем на свете, слыша лишь свое звериное рычание, мычание, отчаяние, ощущая слитный трепет животов, уставившись зрачки в зрачки и боясь мигнуть, чтобы не упустить ни единого мгновения нашего общего содрогания, взрыва, улета.

Еще никогда в жизни я так не хотел женщину, никогда не испытывал такой свободы полета, такого счастья обладания, такой силы и остроты чувств. В метре от нас лежала «адская машинка», которая могла взорваться и убить нас в любую секунду. Это была любовь втроем – в обнимку со смертью. Хотя, может, и нет. Может, любовь как раз соревновалась со смертью: кто окажется быстрее? Кто сильнее? Кто из них двоих забудет раньше о своем долге: та –  о долге любить, эта – о долге убивать, так же как мы с Лейлой забыли о своих долгах. В итоге о долге забыла смерть; именно она проиграла – по крайней мере, тогда. Я не знаю, сколько это длилось: по ощущениям – несколько веков, по часам – не более минуты. Мы буквально взорвались друг в друге – взорвались безо всякой бомбы и в тысячу раз сильнее всех бомб на свете, включая ядерные.

– Скажи, что любишь меня, – прохрипела Лейла, оторвавшись от моих губ.

– Люблю… – прохрипел я, и она содрогнулась еще раз от одного этого слова.

Потом, когда отпустило, мы еще постояли, прижавшись и вслушиваясь в раскаты затихающего грома крови в висках. Потом я наклонился к ее уху и потрогал его губами, прежде чем сказать, что надо уходить, потому что пояс может вот-вот взорваться.

– Плевать, – ответила она. – Пусть взрывается. Мне теперь все равно. Мне теперь ничего не страшно.

– Я не хочу, чтобы мы умерли, – сказал я. – Хочу еще раз такое же, как сейчас. Хочу еще тысячу раз. Нам надо одеться и выйти в гостиную.

– Там камеры и микрофоны.

– Ничего. Мы как-нибудь дотерпим до момента, пока снова останемся одни. Без камер и без бомбы…

Одеваясь, она продолжала касаться меня лбом, плечом, спиной; продолжала держаться за меня то одной, то другой рукой, как будто боялась оторваться от источника… уж не знаю чего: жизни, энергии, безопасности. Да и потом, в гостиной, когда я уселся в кресло, Лейла примостилась рядом на подлокотнике.

– Камеры… – шепнул я.

– Плевать, – повторила она.

Мы помолчали.

– Лейла, – тихо проговорил я. – Ты можешь ответить честно на один вопрос? Теракт в Хадере на бат-мицве – твоих рук дело? Или ты действительно ни при чем?

Она слегка отстранилась:

– Моих. Тогда я ужасно на тебя обиделась. Ты ведь использовал меня, чтобы добраться до Джамиля. Думаешь, я не поняла? А отмена встречи стала последней каплей. Я решила: какого черта? Чего я от него жду? Он притворяется, как и все мужчины. Ну и рассказала Джамилю о Хадере. Рассказала и только потом поняла, что наделала. Испугалась за тебя. Боялась, что тебя убьют и мы больше никогда не увидимся. Боялась так, что не удержалась и позвонила. Ужасно глупо.

– Понятно, – кивнул я. – Я так и думал.

Лейла поднялась и пересела в другое кресло.

– Только вот не изображай невинную жертву, – произнесла она с оттенком досады. – Как будто только я играла с тобой в эти игры. Еще неизвестно, кто из нас двоих больше манипулировал и лгал.

Я с сомнением покачал головой:

– Ну, уж если сравнивать откровенно… Разве ты с самого начала не смотрела на меня как на охотничью дичь? Какое задание ты получила от брата? Убить меня? Похитить?

Секунду-другую она удивленно смотрела на меня, потом рассмеялась:

– Похитить? Тебя? Извини, милый, но ты не такая уж и великая цель для моего брата. Он всегда метит очень высоко, намного выше, чем какой-то малозначительный кэптэн Клайв. Пожалуйста, не обижайся.

– Тогда что? Зачем он позволил тебе общаться со мной?

– Не догадываешься? – усмехнулась она. – Ты дал мне возможность учиться и жить в Иерусалиме. Дал мне доступ в университет. Только поэтому.

– Продолжай…

– Моей задачей было мобилизовать людей, – устало проговорила Лейла. – Арабских студентов, граждан Израиля, с полным набором легальных документов и свободой передвижения. Я создала целую группу, Клайв. Вот этими вот руками и вот этим вот языком. Создала и передала Джамилю.

– Какова твоя роль во всем этом?

Она пожала плечами:

– Теперь уже никакой. Я отошла от дел после взрыва в кафетерии. Там погибла моя подруга, и я сказала Джамилю, что с меня хватит. Он не сразу поверил. А когда поверил…

– А когда поверил, надел на тебя этот пояс, – закончил за нее я.

– Да, – кивнула она. – Собственно, странно, что это случилось только сейчас. Моя роль завершилась с созданием группы. Теперь они получают приказы прямиком от брата, а я превратилась в обузу, даже стала опасной из-за знакомства с тобой. Думаю, Джамиль чувствовал, что меня привязывает к тебе что-то большее.

– К тому же, посылая тебя сюда смертницей, он еще и решал проблему семейной чести. Как я понимаю, от него давно этого ждут.

Лейла вздохнула:

– Так и есть. Вчера утром меня привезли к нему. Глаза завязали, но, скорее всего, куда-то в Рамаллу. Он сказал, что я должна выбрать одно из двух. Либо он убьет меня прямо сейчас – и тогда я умру как шлюха, опозорившая честь семьи. Либо я надеваю пояс и взрываюсь вместе с тобой – и тогда меня зачисляют в героини джихада. Я выбрала…

Ее прервал гром взрыва. Как видно, Джамилю надоело ждать подтверждения от местных наблюдателей и он решил взорвать сестренку дистанционно, звонком на мобильник. Как и предполагалось, разрушения от бомбы, изначально предназначенной для небольшого внутреннего пространства, оказались невелики: в туалете всего-навсего выбило форточку, сорвало с петель дверь, посекло кафель и начисто срезало унитаз. Я прикрутил брызжущий водой кран и вернулся в гостиную одновременно с вбежавшими туда ребятами из охраны.

– Все под контролем, а? – укоризненно проговорил старший. – Что я скажу кэптэну Маэру?

– Я сам все скажу. А ты пока вызови служебный амбуланс.

– Для кого? Есть раненые?

– Есть мертвые, – поправил его я. – Я и она. Нас должны вывезти отсюда в пластиковых мешках, как два трупа.

Потом я набрал номер кэптэна Маэра и вкратце обрисовал ситуацию.

– Ты обезумел, парень, – сказал он. – Она пришла к тебе с поясом смертника, а ты теперь требуешь инсценировать ее гибель и поселить эту якобы мертвую красотку в своей частной квартире? Тебе живых женщин не хватает, в некрофилы подался? И где гарантия, что она не раскается? Ты что, забыл: ни симпатий, ни…

– Это не обсуждается, Меир, – прервал его я. – Кроме того, моя квартира – временное решение. Шерут сделает ей новые документы, надежную легенду и переправит в хорошую безопасную страну. Канада подойдет.

– Да ну? – с издевкой произнес Маэр. – Может, ей еще и замок на озере построить, выдать замуж за принца и подарить миллиард долларов? За какие такие красивые глазки?

– За «новую группу». Она сдает нам «новую группу» и информацию о местонахождении Шейха. Этого достаточно?

Он присвистнул и помолчал, переваривая услышанное.

– Ну, если так, тогда… Ты уверен?

– На сто процентов, – заверил я. – Подтверди ребятам заказ амбуланса и готовь сообщение в прессу. О гибели террористки-смертницы Лейлы Шхаде и сотрудника Шерута, чье имя не разглашается из соображений секретности. У меня все.

По-видимому, что-то в моем голосе убедило кэптэна Маэра, что не стоит возражать. Думаю, он просто решил вернуться к этому разговору позже, а не сейчас, когда его сотрудник, то есть я, только что чудом избежал смерти, перенервничал и не в состоянии мыслить разумно. Амбуланс подъехал полчаса спустя. Нас с Лейлой вынесли на улицу в глухих пластиковых мешках, так что соседи – а с ними и наблюдатели Джамиля – могли своими глазами удостовериться в смертельных последствиях прозвучавшего взрыва. Из амбуланса мы выбрались только на подземной стоянке госпиталя «Хадаса Эйн-Керем», куда уже перегнали мою машину. Я уложил Лейлу на заднее сиденье, и мы поехали домой, где немедленно легли в постель. Вряд ли когда-нибудь кто-нибудь из живых занимался любовью с таким неослабевающим пылом, с каким это делали в ту ночь мы, два официально подтвержденных мертвеца.

17

О своем намерении посетить Эрец-Исраэль я объявил во время пасхальной трапезы. Поначалу ответом мне было благоговейное молчание, но затем ученики оправились от испуга и стали задавать вопросы. Старый Юдл напомнил о немалых опасностях долгого путешествия и осторожно поинтересовался мотивами столь ответственного решения. Я ожидал этого и заранее заготовил приемлемое объяснение – правдивое, но ни словом не упоминающее о главной причине. Думаю, меня бы просто не поняли, если бы я заговорил об Избавлении и Предназначении.

– Как вы знаете, некоторые из заповедей могут быть исполнены только на Святой земле, – сказал я. – Мы выходим из положения, говоря, что всегда пребываем там духовно. Но мне все же хотелось бы сравнить духовное пребывание с физическим. Возможно, второе добавляет первому новые уровни знания? Обещаю подробно рассказать вам об этом по возвращении. Кроме того, святой город Тверия – место упокоения моего деда со стороны отца, праведника рабби Нахмана из Городенки. В последнее время он часто является мне во сне – верный признак того, что настало время поклониться его могиле.

Ученики почтительно зашептались, и я, подождав, пока они успокоятся, перешел к практическим деталям:

– Нужно собрать деньги на дорогу. Поручаю это ребу Шимону. Он же будет сопровождать меня в пути. С Божьей помощью, мы отправимся в Галац сразу после окончания праздников.

Все завистливо уставились на круглолицего Шимона, но тут попросил слова другой ученик – Мендель из Плоскирова.

– Да простит меня учитель, но в Галац теперь нельзя, – сказал он. – Неделю назад я вернулся из Лемберга, где слышал страшные вещи о прошлогоднем несчастье, которое учинили там гои…

По словам Менделя, в Галаце – портовом городе в устье Дуная, где евреи Подолии, Волыни и Галичины обычно садились на попутные торговые суда, направляющиеся Черным морем в сторону столичной турецкой Кушты, произошел ужасающий погром. Вообще-то погромы не редкость в любом еврейском местечке, и Галац не был в этом смысле исключением. Но его особенность заключалась в том, что каждую зиму там скапливалось большое количество матросов, ждущих открытия речной навигации. Они пьянствовали и задирали горожан, а на Песах завели потешную традицию ходить по городу с одетым по-хасидски соломенным чучелом, которое в итоге торжественно сжигали на рыночной площади. Эти издевательские шествия обычно сопровождались избиениями, грабежами и изнасилованиями, но в прошлом году переросли в настоящую резню. К погрому присоединились и местные гои. Были убиты или покалечены все, кто не успел спрятаться или убежать, еврейские лавки и мастерские разграблены, синагоги сожжены…

– В Галаце сейчас не осталось никого, кто мог бы принять учителя и посадить его на попутный корабль, – Мендель печально покачал головой. – Надо подождать годик-другой, пока евреи туда вернутся. Мы ведь всегда возвращаемся…

Но рассказ ученика лишь укрепил мою решимость. Чем больше опасностей и невзгод, тем больше возможностей проверить себя, – так мне казалось еще до поездки в Каменец-Подольский. И то, что первое, будто бы непреодолимое препятствие обнаружилось так быстро, обрадовало меня как наилучшее предзнаменование.

– Мы выезжаем сразу после окончания праздников, – твердо проговорил я и взглянул на Шимона. – Но если ты хоть немного сомневаешься…

– Ни секунды! – горячо воскликнул мой верный ученик. – Не сомневаюсь ни секунды! Но, как я слышал, недавно появилась и другая возможность, помимо Галаца. Торговцы зерном отплывают теперь еще и из бывшего турецкого Хаджибея. В этом порту есть небольшая еврейская община. Они помогут. Если учитель позволит…

Я согласно кивнул. Неважно, каким именем звался порт – Хаджибей или Галац; неважно, кем были матросы нашего будущего корабля – пьяными греками или кровожадными албанцами – я ощущал острую необходимость выйти в море, которого еще не видывал никогда. Выйти в море, как пророк Иона. Правда, Иона бежал от своего Предназначения, а я, напротив, стремился к нему. Но сравнение подходило именно из-за моря – дикой необоримой стихии, глотающей людей и швыряющей на скалы их жалкие скорлупки.

Ведь если перед человеком действительно маячит Предназначение, то окажется бессильной любая стихия. Иона мог погибнуть, но выжил в неимоверном шторме. Иона мог утонуть, но его вернули на берег к исполнению миссии. Теперь моя очередь. Если на берегу меня ждет Предназначение, то не страшны ни штормы, ни погромы: невидимая рука защитит своего посланца от меча, извлечет из пучины и проведет сквозь пожары. Если нет, то я, скорее всего, погибну, но буду при этом знать, что, по крайней мере, пытался…

Вряд ли можно было найти лучшего попутчика, чем Шимон, сын Бера, с его непререкаемой верностью, практической сметкой и умением располагать к себе любого человека – от таможенного чиновника до разбойника с большой дороги. Соплеменники в порту Хаджибея быстро посадили нас на попутное судно, и четыре дня спустя, зеленоватые от морской болезни, мы сошли на берег в турецкой столице. Всего четыре дня в море! Нечего говорить, нас изрядно помотало, хотя греки-матросы и утверждали, что по сравнению с настоящим штормом нам пришлось пережить всего лишь слабое его подобие. Так или иначе, я понимал, что тошнотворная болтанка в трюме между ларями и мешками не может сойти за серьезное испытание.

И вообще, поездка развивалась слишком легко. Хаджибей – или, как его называли теперь, Одесса – оказался существенно ближе к Медведовке, чем зловещий Галац; иными словами, и тут вместо желанных препятствий мы получили облегчение и сокращение пути. То же самое продолжилось и в Куште: многочисленная и богатая еврейская община немедленно взяла нас под свое крыло и поселила на удобном постоялом дворе, где обычно останавливались путешественники по дороге в Эрец-Исраэль и обратно.

Эта подозрительная легкость не могла не беспокоить меня, ведь именно здесь, в Куште, мой прадед разглядел знаки, заставившие его повернуть назад. Понятно, что подобные решения не принимаются с легким сердцем. Видимо, Бешту пришлось в тот момент очень несладко, и я тоже не желал для себя никаких скидок. Перво-наперво я запретил Шимону открывать мое имя кому бы то ни было. Слух о Нахмане из Медведовки к тому времени уже прошел далеко за пределы Правобережья, и, конечно, цадика – правнука Бааль-Шем-Това приняли бы с распростертыми объятиями в любом еврейском доме. Но мне не хотелось ни славы, ни уважения. Я желал тогда начать жизнь с самого начала, с возможно полного умаления – до детских ребяческих лет, когда у человека нет еще ни опыта, ни знаний, ни авторитета и люди относятся к нему со снисходительным пренебрежением.

По утрам я вставал с тонкой, брошенной прямо на пол циновки, на которой спал, набрасывал на себя потертый дырявый халат, которым побрезговал бы и нищий, и как есть – босиком, без шляпы и кушака – бежал на рынок играть там в догонялки с местными мальчишками. На меня смотрели как на сумасшедшего, и это полностью совпадало с моими намерениями. Среди постояльцев выделялась группа хасидов из Тверии, которые следовали в противоположном направлении – собирать пожертвования на Эрец-Исраэль среди евреев Волыни. Они тоже изо всех сил пробовали дознаться, кто я и откуда, и мне приходилось обижать их, сочиняя откровенные небылицы – всякий раз другие, – пока эти добрые люди не оставили меня в покое.

Шимон явно не понимал моего поведения, но не смел перечить. Впрочем, он был слишком занят затянувшимися переговорами с теми, кто должен был посадить нас на попутное торговое судно, – а такого все никак не находилось. В Куште этим вопросом занимались самые уважаемые негоцианты. Попасть на корабль без их разрешения было почти невозможно, и это имело простое объяснение: в тех случаях, когда отплывшие отсюда еврейские путешественники попадали в рабство к пиратам, за выкупом прежде всего обращались именно в Кушту, в здешнюю богатую общину.

Однажды, вернувшись после очередной безуспешной попытки, Шимон заявил, что не видит возможности выйти в море в ближайшие месяцы или даже годы. К обычным для этих морей пиратству и работорговле с некоторых пор добавилась еще и война. В Восточном Средиземноморье хозяйничал французский флот, помогавший сухопутной армии генерала Бонапарта, чье имя мы услышали тогда впервые. Французы безжалостно топили как военные, так и торговые корабли, и община Кушты не желала рисковать, отправляя соплеменников на весьма вероятную гибель. Узнав об этом, я сильно приободрился: вот они, настоящие препятствия и настоящая опасность!

Я сбросил дырявый халат, умылся, надел подобающие цадику одежды и отправился прямиком к главе совета столичных евреев. Сначала он и слушать меня не хотел, но затем, придавленный тяжким авторитетом Бешта, признался, что одно судно в виде самого-самого-самого последнего исключения все же должно отплыть на этой неделе в направлении Яффы.

– Поймите, рабби Нахман, это действительно особый случай, – сказал он. – Престарелый каббалист реб Йехуда Алкалай из Салоников твердо намерен умереть в Иерусалиме и угрожает наслать на нас ужасные беды, если мы не позволим ему сесть на корабль. Но он, в отличие от вас, очень и очень стар – чуть ли не старше даже этого старого моря. Грешно так говорить, но реб Алкалай в любой момент может отправиться в лучший мир и без помощи французов. Зато вы молоды, вам еще жить и жить. Община не может взять на себя ответственность за жизнь правнука великого Бааль-Шем-Това.

– Мне и в самом деле еще далеко до ста двадцати, – ответил я. – Но, поверьте, мое знание заклятий каббалы ничуть не хуже, чем у престарелого рава Йехуды. Сочту за честь сопровождать его по дороге в Эрец-Исраэль…

Два дня спустя мы с Шимоном, поддерживая с обеих сторон древнего старца, который казался по меньшей мере современником Моисея, поднялись на палубу маленького торгового судна, следующего в Хайфу с заходом в порт Яффы. Поначалу погода баловала паруса попутным ветерком, но потом налетела буря. Тут-то мы и поняли, что имеется в виду, когда говорят о настоящем шторме.

Ураганный ветер и ливень превратили мир в одно сплошное пространство бушующей стихии – сверху, снизу, со всех сторон. Наш баркас то обрушивался в пенистую бездну, то взлетал на гребень огромных валов, напоминавших челюсти, которые твердо вознамерились сомкнуться на горле стонущего, свистящего, больного, невидимого неба. Промокшие до нитки, мы не успевали вычерпывать воду, и суденышко постепенно наполнялось водой. Одного из корабельщиков на моих глазах смыло за борт; он едва успел крикнуть. Хозяин велел нам привязаться и читать молитвы. Мои спутники плакали и стонали, умоляя Господа спасти их от, казалось, неминуемой смерти.

Зато мое сердце ликовало и праздновало: наконец-то! Теперь я мог с полным основанием уподобить себя пророку Ионе. Если бы корабельщики подступили ко мне с намерением выбросить за борт, я бы не только не удивился, но и не стал бы возражать. Напротив, сам прыгнул бы прямиком в пасть разъяренного моря, ища при этом глазами плавник Левиафана, посланного Творцом во исполнение моего Предназначения.

– Перестаньте ныть и скулить! – крикнул я своим спутникам. – Довольно молитв! Если утихнете вы, уймется и буря!

Они вцепились в меня дикими, смертельно испуганными взглядами и уже не выпускали из виду, черпая надежду в моем радостном спокойствии. И – о чудо! – шторм действительно пошел на убыль. Было ли это знаком, свидетельством моей чудотворной силы? Если спрашивать престарелого каббалиста и моего Шимона, то, несомненно, да. Но я-то знал, что получу истинный ответ лишь после того, как сойду на берег Земли обетованной. Глядя на присмиревшее море, я вспомнил старую историю, некогда рассказанную мне Гиршем из Острополя.

Четыре праведника провели полжизни в горной пещере, и открылась им великая тайна бытия. Первый сказал: «Теперь мне нечего делать в этой норе. Но я не сдвинусь отсюда до самой смерти, потому что тайна слишком опасна».

Второй сказал: «Нет смысла по-прежнему сидеть здесь. Я человек и должен вернуться к людям, но хранить тайну при себе, чтобы не причинить зла». Он спустился в долину, провел остаток дней под личиной тупого неграмотного батрака, и никто не заподозрил в нем мудреца.

Третий тоже вернулся в мир, но не стал притворяться невеждой, а решил продать малую толику тайны и безбедно жить на вырученные деньги. Однако правители окрестных земель быстро поняли, что он знает намного больше. Сначала они принялись воевать между собой, потому что каждый хотел сделать мудреца своим советником, но вскоре поняли, что куда проще убить его, дабы не достался никому. Отрубленную голову хранителя тайны насадили на кол перед городскими воротами, и в долине вновь воцарились мир и спокойствие.

Четвертый сказал: «Тайна принадлежит человечеству – вся, без остатка. Не скрою ее от людей и не стану торговать ею, но немедленно объявлю о ней во всеуслышание. И пусть каждый человек решает, что с нею делать». Но едва он открыл рот, как миллионные толпы ринулись к нему за тайной со всех концов света, и произошла ужасная давка. Когда пыль осела, уцелевшие попробовали отыскать мудреца среди сотен тысяч затоптанных и искалеченных, но не нашли.

Помню, закончив рассказ, Гершеле спросил, кто из мудрецов был, по-моему, прав.

– Не знаю, – пожал плечами я.

– Вот и я не знаю, – ухмыльнулся он.

Теперь мне казалось, что я знаю ответ: ошиблись все четверо. Первый зарыл знание в норе. Второй оскорбил истину маской тупости. Третий использовал ее в корыстных целях. Четвертый не подумал о последствиях. Но их главной ошибкой стали вовсе не эти просчеты, а сама уверенность, что они могут распорядиться тайной по своему усмотрению. Мудрецы не имели никакого права на самостоятельное решение, ведь знание принадлежало не им, а Творцу. Он всего лишь приоткрыл перед ними завесу, высветил небольшой закуток огромного дворца и позволил рассмотреть его содержимое. А значит, только Он мог решать, как поступать с этой тайной в дальнейшем. А мудрецы… Мудрецам оставалось лишь терпеливо ждать Его приговора – ждать знака, сомневаться, раскаиваться, ликовать, верить и снова сомневаться – в точности как поступал я с приоткрывшимся передо мной будущим. Ждать и быть готовым к любому исходу.

Проснувшись поутру и возблагодарив Создателя за милость пробуждения, человек должен первым делом спросить себя, готов ли он. В ответе на этот вопрос – вся его свобода. Другой не дано, да и не надо.

Через две недели мы подошли к порту Яффы, бросили якорь и стали ждать разрешения от турецких таможенников. Я рассчитывал сопроводить старого Алкалая до Иерусалима, но получилось иначе. Мой российский паспорт, истощенный вид и неумеренные почести, воздаваемые мне спутниками, произвели на чиновника столь странное впечатление, что он от греха подальше вовсе не позволил мне сойти на берег. Я не стал спорить, хотя и мог бы послать Шимона к таможенному начальству, чтобы попытаться настоять на своем при помощи бакшиша. Скорее всего, это волшебное средство сработало бы и в яффском порту – как, впрочем, повсюду в Османской империи. Но на меня подействовало необъяснимое упрямство таможенника – именно из-за его необъяснимости.

Казалось, сама судьба не дает мне увидеть Иерусалим – и как раз в этом можно было разглядеть и смысл, и причину. Ведь если машиах должен объявиться в Галилее, посещение Святого города станет лишь помехой, ненужной задержкой великого явления. Распрощавшись с престарелым каббалистом, мы продолжили плавание в направлении Хайфы. Как я и ожидал, тамошние чиновники не стали чинить никаких препятствий. Мы с Шимоном пересели в лодку, и полуголый арабский гребец в два счета доставил нас к портовому молу.

Трудно описать волнение, которое охватило меня, когда моя стопа впервые коснулась Земли Израиля. Был канун осенних праздников: Нового года, Судного дня, Суккота – и в этом знаменательном совпадении я усматривал особый знак, подтверждение, ниспосланное мне Небесами. Канун Нового года, нового времени, нового начала – что может быть символичней? Мне хотелось воздеть руки и закричать: «Я готов! Готов! Возьми и направь меня, великий Творец!»

Не знаю, чего именно я ожидал, – но точно чего-то огромного, типа землетрясения, грома среди ясного неба, всеобщего смятения и восторга. «Четырех шагов… – написано в одном старом трактате. – Четырех шагов достаточно машиаху, чтобы безвозвратно изменить этот мир…» Помню, я сосчитал до четырех и поразился тому, что все вокруг остается прежним: замусоренный причал, крики горластых торговцев, рев ослов и верблюдов. Мое торжественное сошествие на берег Земли обетованной не произвело на мир ни малейшего впечатления. Если кто-то и почувствовал здесь, что присутствует при долгожданном явлении машиаха, то не выдал этого ни усом, ни хвостом.

Пока я размышлял над этой странностью, вернулся Шимон, запыхавшийся в поисках повозки.

– Представьте себе, учитель! Здесь говорят только на арабском и турецком! Я перепробовал идиш, иврит, польский, русский – никто не понимает! На всем причале! Чудом нашел возницу, который знает два слова по-гречески…

«Наверно, поэтому, – подумал я, безуспешно пытаясь унять нарастающее разочарование. – Надо подождать встречи с теми, кто способен понять. А тут только гои и животные. Впрочем, машиах должен подействовать и на них тоже…»

Вечером на праздничной трапезе в хайфской общине меня посадили на почетное место в середине длинного стола. Когда пришло время, я встал и произнес зажигательную речь с толкованием о приходе машиаха. Евреи слушали почтительно, в нужных местах поддакивали «амен», но без особого воодушевления. Им явно не терпелось вернуться к еде, что и было проделано, как только я умолк. В этом смысле они мало чем отличались от гоев, ослов и верблюдов на портовом причале.

С заоблачных высот – в пропасть преисподней… Меня с раннего детства постоянно швыряло туда-сюда по этому жуткому маршруту: от восторга и упоения безграничностью собственной мощи – к горькому осознанию своей катастрофической ничтожности. И обратно: из тусклой тьмы унижения – в светлые чертоги Божественной мудрости. И снова – вниз. И снова – вверх. И снова, и снова, и снова… Вряд ли существовал на свете клинок, способный пройти такую безжалостную закалку, ведь даже лучшая сталь не в состоянии вынести испытаний, которые сплошь и рядом выпадают на долю человека. Сомнения и разочарования, раздиравшие мое бедное сердце, ранили глубже и сильней, чем когти самого страшного хищника. Так было всегда, сколько я себя помнил. Но никогда еще мне не приходилось испытывать столь тяжкого потрясения, как там, за праздничным столом гостеприимной хайфской общины.

Ошибка, ошибка! Ошибка? Я тщетно пытался понять, где именно сбился с пути. Какие знаки и знамения, принятые мною за ясный и отчетливый зов, оказались пустой иллюзией, пустынными миражами? Пытался понять и не понимал. Ни одно из событий, начиная с поездки в Каменец-Подольский и кончая ужасающим штормом у берегов Анатолии, невозможно было трактовать иначе. Я по-прежнему видел в них ряд дорожных указателей, которые самым недвусмысленным образом вели меня к заветному Предназначению. Неужели мои завидущие глаза и чересчур страстные чувства обманули слабый, невесть что о себе возомнивший разум? Неужели я впустую проделал весь этот изобилующий невзгодами и опасностями путь?

Я едва дождался возможности покинуть трапезу, оставив смущенного Шимона объясняться с недоумевающими хозяевами. Потом он поспешил ко мне, снедаемый тревогой за здоровье любимого учителя. А любимый учитель тем временем лежал пластом, не в силах шевельнуться от сковавшего его беспримерного отчаяния. Мой верный помощник неспроста испугался, что я вот-вот отдам Богу душу. Мне и в самом деле не хотелось жить дальше.

– Шимон, – едва смог вымолвить я, когда он наконец, где тряской, а где уговорами, добился от меня некоторых признаков жизни. – Шимон, сын Бера. Мы едем назад. Мы уезжаем отсюда. Если можно, сегодня же. Если нет – завтра. Мы уезжаем отсюда как можно скорей.

– Ку-ку-куда? – потрясенно прокуковал ученик. – Мы ведь только-только приехали… Уезжаем? Куда?

– Отсюда… – повторил я и провалился в спасительный сон.

Не помню, как долго я спал, – возможно, еще дольше, чем после прогулки по Каменцу, – но проснулся другим человеком. Кто-то назовет это чудом, совершенным Страной Израиля… Не уверен, что это как-то связано с чудесами. Скорее всего, я просто повзрослел, вышел наконец из детского возраста. Странно говорить это об ученом цадике, двадцатишестилетнем мужчине, отце семейства – особенно если учесть, что меня с младенческих лет называли маленьким старичком. И тем не менее я видел, насколько детскими были мои расчеты, надежды, обиды…

Подобно избалованному ребенку, я ждал сказочных превращений, потрясенного мира, всеобщего поклонения. Подобно ему же, я надул губы, обидевшись на Всевышнего за неисполнение своей глупой мечты. Ох эта извечная человеческая мечта о чуде, которая тем больше, чем глупей и беспомощней сам мечтатель! Как глуп и беспомощен был я, именовавший себя рабби Нахманом из Медведовки! А ведь достаточно взглянуть на Божий мир, каждая мелкая деталь которого – сама по себе чудо, чтобы понять: нет и не может быть иных чудес. По сути, желая чуда, человек мечтает об изменении существующего порядка вещей, который и без того изначально чудесен. Каким же нужно быть глупцом, чтобы вознамериться исправить изощренные чудеса Творца своими плоскими и нелепыми измышлениями!

Мой прадед Исраэль Бааль-Шем-Тов осознал это на полпути, в Куште; мне для того же понадобилось добраться до Хайфы. Забавно, что теперь именно Бешта глупая молва зовет великим целителем и чудотворцем. Несомненно, он был целителем душ… но чудотворцем? Уверен, что поначалу это ярмарочное звание, равняющее мудреца с дикарскими колдунами, очень сердило его. Но Бешт лучше других умел принимать и прощать людские слабости – принял и эту.

Машиах не балаганный фокусник; о, как долго я шел к этому пониманию! Его высшая мудрость – в единении с Творцом. Но поскольку Творец беспределен, то в таком единении нет и не может быть конечной цели, ведь конечность несовместима с беспредельностью. Тогда в чем заключается роль машиаха-избавителя, если не в окончательном исправлении мира?

В дороге. В пути.

Машиах – это бессмертная душа, путешествующая по тропе, ведущей в беспредельность. Она меняет бренные тела, но глядит на мир их глазами и таким образом совершенствует свое понимание Творения. Получается, что я все-таки машиах, только настоящий, без фальшивых фокусов и чудесных выкрутасов. Я – машиах, как Бешт, как Аризаль, как Рашби, как Моисей, как многие другие, оставшиеся скрытыми праведниками. Мы все – лишь станции на бесконечном пути. И как символично, что эта истина, это знание о дороге открывается именно в движении, в преодолении препятствий и угроз, косности и суеверия! Мог ли я осознать это, сидя в Медведовке? Вряд ли. Но значит ли это, что крошечная Медведовка меньше Святого Иерусалима, Цфата или Тверии? Нет, ни в коем случае. Одно присутствие там машиаха превращает Медведовку в Иерусалим, Тверию и Цфат – никак не меньше! Поэтому Бешт вернулся в Меджибож, поэтому и мне надлежит вернуться в Подолию…

Пока я сидел и размышлял обо всем этом, обратив просветлевшее лицо и постаревшее сердце к хайфскому заливу и к морю, уходящему за горизонт, обманчивый, как цель Спасения, Шимон, сын Бера, столь же бесцельно слонялся вокруг, не осмеливаясь нарушить уединение цадика. Наконец я обратил на него свое учительское внимание.

– Да, Шимон? Что-то случилось?

– Учитель твердо решил возвращаться домой? – робко спросил он. – Не заехав даже на могилу рабби Нахмана из Городенки?

Я помолчал, прежде чем ответить. Вообще говоря, если смысл путешествия заключался в самой дороге и в новом уровне понимания, то можно было поворачивать назад в ту же минуту, как мы сошли на берег, еще до четырех «шагов машиаха». Но, с другой стороны, этот разворот и в самом деле выглядел чересчур резким, слишком демонстративным для мудрого цадика. Отчего бы не задержаться здесь на неделю-другую, если такой невеликой ценой можно избежать великое множество лишних вопросов?

– Конечно, нет, – объявил я наконец свое премудрое решение. – Найди попутного возницу. Мы отправляемся в Тверию.

Мой верный спутник просиял. Он беспрекословно исполнил бы и мое указание о немедленном возвращении, но сделал бы это с очень тяжелым чувством. Причуды даже самого странного цадика не должны переходить предела, за которым начинается откровенное безумие.

Я думал задержаться в стране ненадолго, но не учел того, о чем не мог знать заранее: сильнейшего притяжения, действующего на всех, кто так или иначе оказывается на этой земле. Мы провели в Тверии почти полгода и, наверно, остались бы там навсегда, если бы не голос Бешта, настойчиво звавший меня вернуться. Тамошняя хасидская община была невелика – не больше узкого круга моих учеников, – но объединяла лишь тех, кто действительно посвятил себя Учению. Неудивительно, что жили они в крайней бедности, существуя на скудные пожертвования, которые по грошику, по копейке собирались в городах и местечках Подолии, Волыни, Полесья и Галичины. Время от времени я наезжал в Цфат и на гору Мерон – к могилам своих предшественников, и каждая встреча с ними еще больше убеждала меня в правильности избранного пути.

Не исключено, что я так и продолжал бы искать и находить причины не пускаться в обратное плавание, но война вынудила нас принять давно напрашивающееся решение. Генерал Бонапарт взял Хайфу и уже нацеливался на Акко. Никто не знал, как поведут себя новые власти. В худшем случае события могли задержать нас в Стране очень надолго – возможно, на годы. Быстро собравшись, мы распрощались с Тверией.

В Акко было не протолкнуться от обилия беженцев, и местный правитель, готовясь к осаде, потребовал от всех, кто не может держать оружие, немедленно покинуть город. Судя по его прозвищу – аль-Джаззар, что означает «мясник», к этому указу следовало прислушаться как можно скорее. И мой Шимон снова не подвел. В бурлящей на улицах жуткой неразберихе и панике он ухитрился найти нужного человека, и тот под покровом темноты провел нас на судно, которое отплывало на рассвете.

Утром, однако, выяснилось, что это вовсе не торговая посудина, как уверял нас посредник, а военный корабль под названием «Анадолу». Понятно, что ночью мы не могли разглядеть на нем пушек и солдат, но при свете дня в полной мере ощутили, что оказались совсем не там, где рассчитывали. На выходе из гавани дежурил французский фрегат, который немедленно приступил к обстрелу нашего судна. Я сохранял спокойствие, но Шимон ужасно перепугался и стал просить корабельного повара, которому заплатили за наш проезд до Кушты, сейчас же вернуть нас на берег. Конечно, это не помогло. Повар посадил нас под замок, и нам оставалось лишь ждать решения своей участи.

Мы чувствовали, как корабль сотрясается от ударов вражеских ядер; в каюту стал проникать дым – признак начавшегося пожара. Шимон стал целовать мне руки и умолять сотворить чудо. Я успокаивал его, как успокаивают малое дитя, но тут гром канонады стал удаляться, а вскоре и вовсе затих. Вернувшийся повар, ухмыляясь, объявил, что фрегат погнался за другой, более привлекательной добычей. С нами этот тип говорил по-гречески.

– Еще пять минут, и мы пошли бы на дно, – сказал он. – Хотя они так нас измочалили, что неизвестно, как корабль поплывет дальше…

Шимон, всхлипывая, прижимался лбом к моей руке и наотрез отказывался отпустить меня на свободу. Он был совершенно уверен, что чудесное спасение произошло лишь благодаря моему всесильному заступничеству. Впрочем, «Анадолу» и в самом деле едва держался на плаву: мы видели это по заметному крену палубы и черепашьей скорости, с которой он продвигался вперед.

– В это время года тут всегда шторма, – говорил повар и снова почему-то ухмылялся. – Непременно потонем, попомните мое слово.

Он вообще довольно часто поминал близкую и неминуемую гибель – причем всякий раз с такой вот странной ухмылкой, как будто посмеиваясь то ли над смертью, то ли над собой, то ли над Шимоном. Буря разразилась в конце третьей недели плавания – если, конечно, можно назвать плаванием это отчаянное вымучивание пути – аршин за аршином, сажень за саженью. Этим тягостным преодолением мы были очень друг на друга похожи – я и искалеченный корабль. Шторм казался не таким страшным, как по дороге из Кушты, но достаточным для исполнения предсказания нашего повара. Он прибежал в каюту, когда «Анадолу» стал погружаться.

– Вставайте! – крикнул он. – Наверх! Быстро!

– Зачем? – испуганно спросил Шимон.

Повар ухмыльнулся:

– Капитан приказал выбросить за борт весь груз. Так, может, не потонем. Хотя вряд ли.

– Груз – это мы? – уточнил я.

– Ну и вы тоже, – подтвердил он и с сожалением покачал головой. – Не получилось у нас с вами. Думали продать вас албанцам на островах. Молодые, здоровые – албанцы дали бы хорошие деньги. Но вот не получилось. Так что вставайте.

Он снова ухмыльнулся. Команда этого корабля с самого начала не собиралась везти нас в Кушту. Если бы французы не обстреляли корабль, мы уже сейчас стояли бы на невольничьем рынке в каком-нибудь албанском или алжирском порту.

– Послушай, рассуди здраво, – сказал я. – Ты можешь выручить за нас еще большие деньги. Уговори капитана зайти в порт, где много евреев. Они выкупят нас намного дороже, чем работорговцы.

Повар перестал ухмыляться и на минуту задумался. Затем отрицательно крутанул головой:

– Капитан приказал…

– Ты же сам говоришь, что это не поможет, – перебил его я. – Не знаю, какие еще грузы у вас в трюмах, но это наверняка чей-то чужой товар. А мы –  ваши чистые деньги. Оставь нас пока здесь, а капитану скажи, что выбросил.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но тут сильная волна ударила в дверь, и каюта стала быстро наполняться водой.

– А, шайтан с вами! – махнул рукой повар. – Тоните здесь!

Он убежал на палубу, а мы с Шимоном остались в своем затопляемом убежище. И снова бедный ученик дрожал, вцепившись в кисть моей руки, и снова ухмыляющаяся смерть приближалась к нам – на сей раз куда наглядней, чем при французской бомбардировке. И снова она отступила: вода перестала прибывать, когда уже была нам по грудь. Выбросив из трюма весь груз, команда выровняла корабль, и мы продолжили вымучивать морские сажени и аршины. Спустя почти месяц после отплытия «Анадолу» встал на якорь в какой-то портовой бухте. Остров назывался Родос и славился большим количеством наших соплеменников – так объяснил повар.

– Если вас не выкупят, будут сразу три смерти, – пообещал он со знакомой ухмылкой. – Сначала капитан повесит меня, а потом зарежет вас.

Родосская община выкупила нас через несколько дней, для порядка слегка поторговавшись. Трое суток спустя мы уже были в Куште. Не могу сказать, что дальше все прошло гладко: во время плавания из Кушты в Галац очередной шторм смыл с палубы нашего судна пятерых пассажиров. Но после «Анадолу» даже такие треволнения показались не слишком значительными.

– Посмотрите, рабби! – сказал Шимон, когда, направляясь в Яссы, мы проезжали мимо обугленных домов бывшего еврейского квартала Галаца. – Посмотрите, какой погром тут учинили! Теперь евреи уже точно сюда не вернутся. Это конец.

– Вернутся, вот увидишь, – уверенно возразил я. – Вернутся не потому, что забудут прошлую резню или не побоятся будущей. Вернутся, потому что надо продолжить путь. Мы всегда продолжаем путь, Шимон. Путь – это и есть наша вечная цель. Путь, на котором нет последних причалов и нет конца.

18

– А давай уедем вместе? – говорила она, опершись на локоть и прожигая меня черными угольками своих глаз. – Давай уедем туда, куда вы собираетесь меня сплавить – в Штаты, в Канаду, на Марс – все равно. Давай поженимся, и я нарожаю тебе детей. Сколько ты хочешь: пять, шесть, десять?

– Пятерых хватит, – смеялся я, гася угольки поцелуями.

– Нет, я серьезно, Клайв. Если надо, я стану еврейкой, пройду гиюр. Ты ведь сам говорил, что моя деревня – из ваших… Думаешь, я буду плохой женой? Я буду отличной женой, лучшей в мире! Ты не знаешь, как я умею готовить… Я буду ждать тебя дома с поварешкой в одной руке и пятью малышами в другой. Думаешь, я не удержу пятерых?

– Удержишь, – кивал я. – Удержишь что угодно, причем на одном мизинце. Я тебя знаю. Но давай сначала дождемся новых документов. Это требует времени: легенда, прошлое, будущее. Потерпи немного, хорошо?

– Я уже не могу сидеть тут взаперти, – жаловалась она. – Позвольте мне выходить хотя бы ненадолго. Недалеко – в кафе, в супер. Я хочу накупить еды и приготовить тебе обед, чтобы ты понял, как много потеряешь, если не возьмешь меня в жены.

– Это опасно, Лейла. Тебя могут опознать даже в этом тихом районе.

– Я надену парик! Заделаюсь рыжей или блондинкой. Ты ведь не разлюбишь меня, если я стану блондинкой? Ну пожалуйста, Клайв! Можно сойти с ума в этих четырех стенах!

– Хорошо, попробуем, – вздыхал я. – Подыщу тебе что-нибудь…

Изготовление документов задерживалось намного дольше, чем хотелось бы. Соответствующий отдел Шерута тянул резину и кормил меня обещаниями. Кэптэн Маэр тоже разводил руками: мол, извини, парень, не в моей власти.

– Ты понимаешь, чем мы ей обязаны? – кричал на него я. – Ты понимаешь, где мы были бы сейчас, если бы не она? Мы ей должны, Меир!..

Кэптэн кивал и ожесточенно тер ладонями лысину, как будто пытался произвести желанные бумаги посредством трения. «Должны, кто же спорит? – соглашался он всем своим видом. – Еще как должны!..»

В самом деле, сведения, полученные от Лейлы, были из породы бесценных. Она под нашим носом создала в университете крайне опасную террористическую ячейку, и она же сдала нам эту «новую группу» со всеми потрохами, то есть с именами, структурой, иерархией подчинения и адресами лабораторий. И лишь тогда, получив полную картину происходящего, мы осознали, на краю какой пропасти стояли. Нам просто жутко повезло с начальными неудачами «новых». Но сейчас наблюдение показывало, что они хорошо усвоили урок, приобрели необходимый опыт и с еще большим рвением нацеливаются на стратегический мегатеракт – не меньший, чем уничтожение нью-йоркских башен-близнецов.

Ничуть не смущенная прошлыми провалами, ячейка действовала уверенно, даже нагло. Вторая попытка взорвать терминал «Глилот» была подготовлена куда лучше первой. Вряд ли принятые на въезде внешние проверки могли обнаружить бомбу, спрятанную на сей раз не снаружи, а внутри цистерны. К тому же теперь «новые» спланировали теракт таким образом, чтобы задействовать взрывное устройство не вслепую, как раньше, а в самый нужный для них момент. Что, видимо, и произошло бы, если бы к тому времени мы не отслеживали каждый их шаг и не прослушивали каждый телефонный разговор.

Группу взяли «на горячем» в автомобиле сопровождения, по дороге к месту теракта, вместе с заранее обезвреженной бомбой в бензовозе. Одновременно арестовали и остальных боевиков, инженеров, связных и вспомогательный состав – почти две дюжины соучастников. Всех, с одним-единственным исключением. Я настоял, чтобы оставили на свободе парня, который, по словам Лейлы, обеспечивал связь с ее братом. Этот студент по имени Мухсин Омар учился на том же факультете Иерусалимского университета, что и Лейла. Как именно он связывался с Шейхом, не знал в ячейке никто. Так или иначе, я очень надеялся, что Шхаде захочет услышать подробности внезапной ликвидации столь перспективной ячейки в личной беседе, а не посредством обычных записочек-эшгаров.

Я знал, что Лейла не может чувствовать себя в безопасности, пока ее любящий братик расхаживает на свободе. Поверил ли он нашей инсценировке? Чтобы провести такого дьявольски умного врага, требовалось намного больше, чем звук взрыва и вид двух пластиковых мешков, загружаемых в амбуланс Шерута. Вдобавок ко всему, мы отказали семье Шхаде в выдаче останков ее дочери для похорон. В подобных отказах не было ничего экстраординарного: время от времени они случались по самым разным причинам, но все же, как правило, трупы террористов, в том числе и то, что оставалось от смертников, возвращали родственникам.

Вряд ли Шейх не предусмотрел возможность обмана. Он наверняка довольно точно представлял себе суть отношений сестры с молодым человеком из Шерута – эту взрывоопасную смесь взаимной подозрительности, страхов, ненависти, гнева, раскаянья и неудержимой подспудной тяги друг к другу. Представлял и использовал на всю катушку. Но при этом неизбежно должен был понимать, что такая взрывоопасность вовсе не обязательно завершится взрывом «пояса смертницы». Что вполне возможен взрыв иного рода – тот, который и произошел в реальности. А последующие повальные аресты «новой группы», несомненно, еще больше укрепили эти подозрения. Полностью обезопасить Лейлу, без того чтобы обезвредить ее брата, попросту не представлялось возможным. Тут не помогло бы даже бегство в Канаду с новыми документами.

Документы между тем задерживались, а с ними и возможность отъезда. Занимающийся этим отдел отделывался стандартными отговорками; кэптэн Маэр смущенно разводил руками. Честно говоря, эта задержка нас с Лейлой только радовала – особенно когда мы ложились в постель. Но при этом я понимал: что-то тут нечисто. Скорее всего, Шерут не хотел пока выпускать Лейлу из рук. Да, ее информация спасла жизнь тысячам людей. Да, в таких случаях полагается вознаградить информатора или, по меньшей мере, вытащить его из-под огня. Но профессионалы контрразведки не руководствуются соображениями благородства, благодарности или благопристойности. Единственное «благо», о котором должны думать работники подобных контор, – это благо защищаемой ими страны.

А в данном случае это благо требовало проверить, нельзя ли выдоить из создавшейся ситуации еще несколько капель молока. Лейла Шхаде все еще оставалась сестрой опаснейшего террориста и, следовательно, могла поспособствовать его поимке. Я сходил с ума от любви к ней, и, следовательно, охота на Шейха приобретала для меня чисто личный, кровный интерес. Было бы просто непрофессионально не использовать столь явные преимущества. Наверно, сидя на месте кэптэна Маэра, я рассуждал бы точно так же. Но я-то сидел на своем месте.

– Не держи меня за дурака, босс, – сказал я Маэру, после того как он в очередной раз развел руками. – Думаешь, я не понимаю, в чем дело? Понимаю.

Кэптэн Маэр почесал лысый затылок.

– А если понимаешь, зачем спрашиваешь? – проговорил он в еще большем смущении.

– Хочу, чтобы ты пообещал кое-что. Отпусти нас. Отпусти нас обоих, после того как я принесу тебе голову Джамиля. Я не прошу увольнять меня из Шерута. Но у нас ведь есть должности за границей. Сделай мне командировку в ту же Канаду. На два года, не больше. А потом мы вернемся, когда тут поутихнет.

– Неужели она тебе так дорога?

Теперь уже развел руками я:

– Как видишь.

Маэр помолчал, прежде чем ответить.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я провентилирую это с начальством. Думаю, директор не станет возражать. Ты хорошо поработал и имеешь право на отдых. Но при одном условии: ты приносишь сюда Джамиля Шхаде – живым или мертвым. Идет?

Он протянул над столом руку, и я ухватился за нее, как отчаявшийся банкрот, которому вдруг предложили спасительную сделку.

– Идет! Не обманешь? А то ведь… Знаю я наши методы…

– В таких вещах не жульничают, парень, – усмехнулся начальник. – Договор между своими не принято нарушать даже в Шеруте.

Поверил ли я этим словам? Конечно, нет, ни на секунду. Но в тот момент никто не предлагал мне ничего лучшего. Иной альтернативы не существовало, и я с удвоенной силой вцепился в слежку за Мухсином Омаром – в ту единственную ниточку, которая могла привести меня к Джамилю, а значит, к спасению любимой женщины, к нашему совместному отъезду и к относительно нормальной жизни как можно дальше от здешнего кровавого безумия. Когда я представлял нас вдвоем в гостиной домика где-нибудь в Ванкувере или в Альбукерке, у меня кружилась голова от счастья. Впрочем, почему вдвоем? Она ведь обещала родить ребенка… Тогда втроем, вчетвером, впятером… Мне вдруг остро захотелось детей – и не просто детей, а ее детей – как хотелось вообще всего, что связано с нею.

Раньше мою голову целиком заполняла работа и только работа – желательно поглощающая все мое время и все мои силы без остатка. Лишь в ней я видел спасение от туманной пугающей пропасти – или от «скуки», как я сызмальства предпочитал называть состояние, в которое могли завести человека мысли, неосмотрительно выпущенные на свободу. Теперь появилась еще и Лейла; это предоставляло голове двойную гарантию занятости, но оставляло меньше времени для Шерута. Сослуживцы с удивлением отмечали, что я начал уходить с работы вместе с другими, хотя раньше дневал и ночевал в своем кабинетике.

Однако разговор с кэптэном Маэром живо вернул меня в прежний режим. На следующее утро я объявил Лейле, что в течение ближайших дней вряд ли смогу вырываться домой больше, чем на несколько часов, и подсластил пилюлю, рассказав о реальной возможности уехать отсюда вдвоем, пожениться и жить нормальной семьей. Лицо ее осветилось радостью, но тут же потускнело.

– Вы, верно, напали на след Джамиля… – догадалась она.

– Тебе лучше ничего не знать, – сказал я. – Но даже если так, надо ли жалеть убийцу, надевшего на тебя пояс смертницы? Пойми, Лейла, твой брат – единственная причина, по которой ты вынуждена сидеть тут безвылазно.

Она отвернулась и кивнула:

– Хорошо, что ты заговорил об этом сейчас, а не вчера вечером.

– Почему?

– Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью.

Я поцеловал ее в склоненную курчавую макушку и ушел, сопровождаемый эхом ее последней фразы – отчего-то она запомнилась мне крепче других. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – звучало в моих ушах, пока я продвигался в ежеутренней пробке, тормозил перед светофорами и материл подрезавших меня наглецов. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – прошептал я, въезжая на стоянку под зданием Шерута. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – сообщил я портрету Шломо Ханукаева, едва войдя в кабинет. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – подумалось мне, когда на столе затрезвонил телефон и звенящий радостью голос дежурного сообщил, что Мухсин Омар выбрался из своей норы и держит путь в сторону центра Рамаллы.

Я спустился в бункер командного центра, чтобы проверить, запущены ли все заранее определенные процедуры, и проконтролировать их выполнение. В принципе, на этих ребят я всегда мог положиться с закрытыми глазами. Всегда, но не сейчас. Потому что сейчас от успеха зависело мое личное счастье и мое будущее. Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью…

Мухсина вели сразу несколько наземных групп и два беспилотника. Я позвонил кэптэну Маэру и попросил привести в готовность полицейский спецназ и предупредить армию, что, возможно, понадобится их срочная поддержка.

– Ты уверен, что он направляется к Шхаде? – спросил Маэр. – Может, сукин сын всего лишь меняет укрытие, а мы тут бьем тревогу. Нехорошо получится.

– Всякое может быть, – ответил я. – Но вряд ли Джамиль откажется от возможности своими ушами услышать отчет единственного уцелевшего.

– Почему ты так думаешь?

«Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – чуть было не сорвалось с моего языка.

– Потому что знаю Шейха, как самого себя, – проговорил я вслух.

– Как самого себя? – хмыкнул босс. – Если так, то вряд ли можно полагаться на это знание. Ладно, парень, черт с тобой. Считай, что спецназ твой. И армия тоже.

Возле площади Манара Мухсин отпустил такси, уселся за столик уличной кофейни и закурил. Спустя четверть часа у тротуара остановилось другое такси – мерседес с номерами арабской автономии. Мухсин встал, осмотрелся и влез на заднее сиденье. Машина неторопливо тронулась с места и свернула за угол. Пять минут спустя стало ясно, что такси просто объезжает квартал. Связной сел туда, чтобы поговорить с кем-то. Мы напряженно ждали сообщения от наземных наблюдателей. Информация поступила на втором витке вокруг квартала: на заднем сиденье находился, помимо Мухсина, человек с приметами Джамиля Шхаде!

Дрожащими пальцами я набрал номер начальника.

– В машине? – повторил Маэр. – Тут нужно разрешение сверху.

– Так получи его! – прокричал я. – Получи это чертово разрешение прямо сейчас! Когда еще будет такая возможность? Это срочно, Маэр!

Он перезвонил через две минуты:

– Сказали подождать. Проверяют обстановку. Это ведь полдень в центре Рамаллы. Вокруг кафе, женщины, дети…

– Маэр, это всего лишь одна ракета! – взмолился я. – Беспилотник может влепить ее точно в крышу машины. Ну кто там может еще пострадать? Какого-нибудь прохожего отшвырнет взрывной волной, только и всего. Скажи им, что это не просто какой-то рядовой боевик. Это сам Джамиль Шхаде! У него на руках…

– Заткнись! – перебил меня кэптэн Маэр. – Это не в нашей власти, парень. Это политика, как в прошлый раз. Будем следить за машиной. Когда-то ведь она перестанет ездить кругами. Вот тогда и пустят ракету.

Я застонал и бросил трубку. Машина и в самом деле вскоре перестала ездить кругами. Только не так, как того хотелось бы нам и операторам беспилотника: посредине очередного витка «мерседес» вдруг свернул в нору подземной автостоянки и исчез. Просто исчез из поля нашего зрения – как воздушного, так и наземного. Минут десять мы ждали, когда такси наконец соизволит вернуться на улицу – ждали и не дождались. Потом позвонил кэптэн Маэр.

– Я посылаю туда спецназ, – сказал он без особой уверенности в голосе.

– Давай лучше я пошлю тебя… – ответил я, указав точный, хотя и очень неприятный адрес. – Ты что, не понимаешь: там уже никого нет. Вы снова упустили этого подонка. Я уже второй раз подношу вам его на блюдечке, а вы второй раз позволяете ему уйти. Черт бы побрал всех вас, вашу дерьмовую политику, ваших хромых сестер и тупых матерей. Чтоб вы все передохли!

– Парень, я твой начальник, – напомнил он. – Выбирай выражения. С начальством так не говорят.

– Да пошел ты… – завизжал я и швырнул трубку на пол.

Никогда еще у меня не было приступа такой слепящей ярости. Я буквально перестал видеть происходящее вокруг – стены, столы, людей, экраны мониторов, клавиатуры компьютеров, снимки со спутника и прочую абсолютно бесполезную, бесполезную, бесполезную хреномуть. Меня качнуло; чтобы устоять, я ухватился за спинку попавшего под руку стула.

– Клайв! Что с тобой, Клайв?! – воскликнул кто-то. – Ребята, держите его!

Но было уже поздно: я воздел над головой ни в чем не повинный стул, хрястнул его об пол и принялся слепо крушить все, до чего мог дотянуться. К счастью, коллеги среагировали быстро. Прежде чем им удалось меня скрутить, я все же успел расколошматить два-три экрана и еще кое-что по мелочи. Потом, тяжело дыша в медвежьих объятиях самого сильного из усмирителей, я медленно приходил в себя. Мало-помалу сползала с глаз мутная пелена, возвращались острота зрения и слух.

– Пусти, – вяло попросил я.

– Уверен? Нам тут только Шимшона-героя не хватало…

– Уверен. Пусти. Что вообще происходит?

Происходило не так много существенного. Спецназ прибыл на место двадцать минут спустя и, прочесав автостоянку, обнаружил там пустое такси. Согласно записям арабской полиции, машина значилась в угоне с сегодняшнего утра. Джамиль, Мухсин и водитель как будто испарились. Спецназовцы забрали такси для дальнейшего обследования, но это было, что называется, в пользу бедных. Дело выглядело совершенно дохлым.

Некоторый, весьма сомнительный шанс заключался в анализе записей дорожных и уличных видеокамер, съемок с беспилотника и снимков со спутника. За неимением иного выбора мы обратились к этой крайне кропотливой и неблагодарной работе – без минимальной надежды на успех, а скорее чтобы занять себя хоть чем-нибудь и меньше переживать случившуюся неудачу. Для других это была именно неудача – очень досадная, испортившая настроение как минимум на ближайшую неделю, и все же всего лишь неудача. Но для меня речь шла о настоящей катастрофе – никак не меньше. Еще час назад я держал под прицелом Джамиля Шхаде. Еще час назад моя свобода, жизнь Лейлы и наше с ней счастливое будущее находились на расстоянии вытянутой руки – даже еще ближе: на расстоянии, отделяющем указательный палец оператора от кнопки пуска ракеты. Еще час назад…

Весь остаток дня мы изучали подслеповатые снимки и размытые кадры, безуспешно пытаясь выудить из моря зыбких изображений золотую рыбку желанного следа. Потом я разогнал ребят по домам и, оставшись один, стал заново перепроверять уже проверенное ими. А вдруг кто-то что-то пропустил? Бывает же такое – отвернулся, чтобы обменяться словечком-другим с соседом, и как раз в этот самый момент промелькнуло в толпе ненавистное лицо Шейха… Я занимался этим переливанием из пустого в порожнее большую часть ночи, пока не свалился: уснул прямо там же, в командном бункере, уронив голову на стол рядом с новым монитором, сменившим расколошмаченный мной.

Меня разбудил кэптэн Маэр.

– Пойдем к тебе, – сказал он, – есть разговор.

Часы показывали около двенадцати – видимо, дня. «Сейчас будет полоскать за ругань и разбитую мебель, – равнодушно думал я, следуя в фарватере босса. – Да и черт с тобой. Вычитай из зарплаты – нужна она мне, моя зарплата… Увольняй на фиг – нужна она мне, моя работа… Ставь меня к стенке – нужна она мне, моя жизнь…» Мы зашли в мой кабинетик; начальник, как и положено, сел в кресло и указал мне на стул. Для начала мы оба значительно помолчали, и я, как всегда в таких случаях, не выдержал первым:

– Что? Писать заявление?

Кэптэн Маэр тяжело вздохнул:

– Какое заявление, парень? Ты ведь герой. Я не шучу. Настоящий герой. Ты один стоишь целого отдела. Думаешь, наверху этого не понимают?

– Спасибо, босс, – усмехнулся я. – Жду продолжения. Ты ведь наверняка припас какое-то «но».

– Какое «но»?

– Простое. Есть такая частица – «но», отменяющая все, сказанное прежде. Ты, парень, неплохо работаешь, но придется дать тебе пинка под зад и выпереть к чертовой бабушке. Ты герой, но посылаешь начальство куда не следует. Ты временами полезен, но во все остальное время приносишь только вред. И так далее. Где оно, твое «но»?

Кэптэн снова вздохнул:

– Ладно. Вот тебе мое «но». Ты герой, но начальство у тебя дерьмовое. Доволен?

– И это все? – не поверил я.

– Все, – кивнул он.

Мы снова немного помолчали, и снова сломался именно я:

– Босс, я, наверно, чего-то не догоняю. Ты меня зачем сюда позвал?

– Ну как… – кэптэн Маэр воздел глаза к потолку. – Позвал, чтобы извиниться за вчерашнее. Правильно ты меня послал. Но, думаешь, я до этого не послал директора? Думаешь, он еще раньше не послал главу правительства? Думаешь, глава правительства не послал самого Создателя? Так уж устроена эта пирамида, парень, ничего не попишешь.

Он стал барабанить пальцами по столу.

– Ясное дело, – сказал я. – Все понятно, босс, не переживай. Мы ведь не вчера родились, кое-что видели. Ты меня тоже прости за ругань и за… Можешь вычесть из зарплаты, если что. В общем, проехали. Я пойду?

– Сиди! – остановил меня кэптэн. – Сиди, я еще не закончил. Хочу, чтоб ты знал: тебя тут очень ценят. И уважают. Ты не один. Мы все тут за тебя, в любой ситуации. А мне ты вообще как сын. Усек?

Я вытаращил глаза. Чем дольше продолжался наш разговор, тем более непонятным он становился. Чего от меня хотят? На столе зазвонил телефон внутренней связи. Кэптэн Маэр схватил было трубку, но я оказался проворней.

– Дай мне! – крикнул босс. – Я жду звонка!

Вот еще. Мой кабинет, мой телефон. А ты жди звонка на свой и в своем. На проводе был один из моих ребят:

– Клайв, объявился Мухсин! Громко объявился. Взорвался в кафешке, гад. Шестеро убитых. В Иерусалиме…

Затем он назвал улицу – метрах в двухстах от моей квартиры. Я перевел взгляд на напряженное лицо Маэра и вдруг всё понял. Я. Понял. Всё. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью», – такой была ее последняя фраза. Ее последняя услышанная мною фраза. Я аккуратно опустил трубку на рычаг и взял со стола ключи от своей машины.

– Не надо, – безнадежно проговорил за моей спиной кэптэн Маэр. – Не надо тебе туда, парень. Не надо…

Но я уже бежал по коридору, и к лифту, и – не дождавшись лифта – по лестнице, и к машине, и – под едва успевший подняться шлагбаум – наружу, по улицам, по улицам, по улицам и к желтым лентам заграждения, мимо полицейских – туда, откуда отъезжали последние амбулансы с ранеными, где суетились облаченные в пластик криминалисты, а ультрарелигиозные добровольцы собирали с земли, со стен, с мостовой, с мебели, с деревьев и кустов ошметки человеческой плоти. Лейла оказалась в четвертом по счету мешке. Черные спутанные волосы, бледная щека, раскрытые невидящие глаза. «Потому что иначе мы не смогли бы заниматься любовью…»

Меня отвели в сторонку, усадили, налили воды. Потом рядом постоянно находился кто-то: клал руку на плечо, обнимал, приносил воду, произносил какие-то неразличимые бессмысленные слова, поднимал со стула, сажал на стул, снова приносил воду и снова клал руку на плечо – неизвестно зачем и для чего. Впрочем, кэптэн Маэр предупредил меня об этом заранее: «Ты не один». А мне-то как раз больше всего хотелось остаться одному. Хотелось, но просто не было сил прогнать этого кого-то, скинуть с плеча эту руку, отодвинуть этот чертов стакан с этой чертовой водой.

Конечно, Джамиль не поверил в инсценировку. Как выяснилось впоследствии, они следили за моей квартирой из овощной лавки напротив, отрядив для этой цели двоюродного брата одного из арестованных боевиков «новой группы». Он нанялся туда в помощники и опознал Лейлу, когда та, вопреки моим запретам, вышла на улицу глотнуть свежего воздуха. Оказалось, что вот уже несколько дней подряд она выбиралась в ближайшую кафешку за утренним круассаном. Всего десять минут туда и обратно. Не сидеть же все время взаперти.

Почему пояс смертника надели именно на Мухсина? Зная Джамиля Шхаде, я не сомневался в ответе: он всегда предпочитал перестраховаться и потому не мог больше доверять единственному уцелевшему связнику, даже если тот по всем признакам заслуживал полного доверия. Почему спасся от ареста именно он? Не следят ли за ним? Не завербовали ли его? Есть ли смысл искать ответ на эти вопросы, когда можно решить проблему одним нажатием кнопки? И он таки нажал, в отличие от нас, не нажавших. Иногда кажется, что «не нажать» – значит воздержаться от действия. Но это не так: ненажатие – тоже действие. Действие, убившее мою Лейлу, а с нею еще пятерых. Вот только имел ли я право упрекать кого-то больше, чем самого себя? Ведь решение оставить на свободе Мухсина Омара принадлежало именно мне – мне и никому другому. А значит, я был причастен к ее смерти ничуть не меньше проклятого Шейха.

Я вышел на работу утром следующего дня.

– Ты уверен, что так лучше? – спросил кэптэн Маэр. – Если хочешь, дам отпуск.

– Уверен, – кивнул я.

Он кивнул в ответ, и на этом мы закрыли тему Лейлы раз и навсегда. Ее имя здесь никогда больше не упоминалось – во всяком случае, в моем присутствии. То ли и в самом деле забыли, то ли усиленно проявляли тактичность, не слишком характерную для здешней ментальности нараспашку.

А я? Что происходило со мной? Сложно сказать… или, напротив, просто. Я полностью исключил из своей жизни условное наклонение, то есть запретил себе думать о том, «что могло бы быть, если…». Для меня осталась только безусловность, и этой единственной безусловностью был он, Джамиль Шхаде. Я просыпался с мыслью о нем и так же засыпал. Его ненавистное лицо постепенно заняло в моей памяти место любимого лица Лейлы. Неудивительно: как-никак родные брат и сестра. Их общие схожие черты сливались для меня в одно целое, как ненависть и любовь. Джамиль виделся мне повсюду – в каждом прохожем, за ветровым стеклом каждого автомобиля, в каждом окне каждого дома, даже в зеркале – в те редкие моменты, когда я находил время побриться.

Он был везде и нигде. Находящийся в поле любого взгляда и в то же время невидимый, неуловимый, не оставляющий следов. И раньше непревзойденный мастер конспирации, теперь он возвел эти свои умения в ранг искусства. Не помогали ни новейшие средства слежения и прослушки, ни изощренная электроника. Ни беспилотники в небе, ни наблюдатели на земле. Ни подкупленные информаторы в городах, ни личные враги семьи Шхаде в деревнях… Вся эта немалая мощь вдребезги разбивалась о несокрушимую скалу его системы безопасности. Казалось, он видел дальше нас на два шага вперед, предугадывая и нейтрализуя наши ухищрения задолго до того, как мы пускали их в ход.

Мы расставляли хитроумные ловушки – он обходил их с издевательской легкостью. Мы засылали к нему шпионов – и день-другой спустя находили их с перерезанным горлом, подвешенными за ноги на столбе наподобие баранов. Мы пытались расколоть арестованных наудачу боевиков – они могли петь о чем угодно, но едва лишь разговор касался Шейха, становились молчаливей могилы. Его боялись больше, чем смерти, и, уж конечно, намного больше, чем нас.

После очередной неудачи я пришел к боссу и попросил не трогать меня как минимум неделю.

– Все-таки хочешь в отпуск? – уточнил он.

– Нет. Хочу запереться у себя в кабинете, отключить телефоны и повесить на дверь табличку «Стучать запрещено». Впрочем, если надо, можешь считать это отпуском.

Кэптэн Маэр пожал плечами:

– Окей. Неделя так неделя. Могу я спросить зачем?

Я помотал головой:

– Пока и сам не знаю. Но есть одна идея…

Идея и в самом деле была. Не уверен, что впервые она пришла в голову именно мне. Одна из наших видеонаблюдательниц поставляла намного больше значимой информации, чем другие. Девушки вообще в два-три раза внимательней, чем парни, но эта Сигалит проявляла поистине необычайную зоркость. Когда я спросил ее, в чем секрет, девушка рассмеялась:

– Да нет никакого секрета. Есть норма и есть отклонения от нормы. Вот, взгляни на экран. На улице встретились двое. Они знакомы, но не слишком. Кивнули, помахали рукой и идут себе дальше. Это нормально. А вот встретились близкие друзья или родственники. Видишь – обнялись, чмокнули губами, похлопали друг друга по спине. Теперь они непременно поговорят минут десять или, если очень спешат, минуты две-три. Это тоже нормально. Но когда два прохожих обнялись и тут же разошлись – это ненормально. Тут что-то не то. Так не бывает или бывает очень редко. А вот старик вошел в кафе и взял в руки газету. Развернул, просмотрел заголовки, задержался тут и там, перевернул страницу, дошел до спортивного раздела, почитал про футбол, свернул, отложил. Это нормально. Ненормально, когда человек сидит, полчаса уставившись на один и тот же разворот. Он не может читать так долго одно и то же. Значит, газета тут не для чтения, а для прикрытия. Нормально, когда транспорт едет из пункта А в пункт Б. Ненормально, когда машина делает круг за кругом на площади…

«А ведь она совершенно права, – подумал я тогда. – Мы пытаемся разглядеть свои цели в суматохе человеческого хаоса. Это как смотреть на лист бумаги, беспорядочно заполненный случайными буквами, и стараться выделить из этого месива осмысленный текст. Но если наложить на такой лист другой трафарет – что-то типа фильтра с прорезями в нужных местах – то будут видны только те буквы, из которых можно составить слова. Умная девочка Сигалит работает как раз на манер такого монитора. Отчего бы не создать компьютерную систему, реагирующую на такие вот «ненормальности», и посадить ее на весь видеопоток?»

Понятно, что нечего было и пытаться решить подобную задачу в одиночку, тем более за неделю. К счастью, к тому моменту в моем распоряжении уже было с полдюжины ребят, принятых в Шерут по образу и подобию кэптэна Клайва. Для начала требовалось сформулировать концепцию, набросать алгоритмы, разложить проект на составные части и распределить работу между людьми. Всевышний сотворил мир в течение семи дней; я вознамерился за то же время сотворить фильтр для Его Творения – всего лишь фильтр.

Неделю спустя я вышел из кабинета с первым наброском системы. Кэптэн Маэр выслушал и минуту-другую кряхтел, зажав между ладонями лысую голову. Потом спросил:

– Это вообще возможно?

– При двух условиях, – сказал я. – Во-первых, освободи меня и моих ребят от всех других заданий минимум на четыре месяца. Во-вторых, нужны новые компьютерные мощности. Те, что есть, не потянут.

Маэр пристукнул кулаком по столу.

– Знаешь что? – сказал он. – К директору пойдем вместе. Когда ты смотришь на начальство этим вот сумасшедшим взглядом, оно может поверить во что угодно. Даже в такую неимоверную фантастику…

Бета-версия самообучающейся программной системы была готова через полгода. Мы назвали ее по-простому: «Фильтр». Системе потребовалось еще два месяца, чтобы накопить достаточно материала, который позволял отличить ненормальное поведение от нормы. А затем перед нашими изумленными взорами предстала совершенно иная реальность. Конечно, далеко не всякий завсегдатай уличного кафе, часами взирающий на один и тот же газетный разворот, являлся при этом сигнальщиком боевой группы ХАМАС – как и молодой человек, разгуливающий под дождем в солнцезащитных очках. Странностями и нелогичными выходками отличаются отнюдь не только нелегалы. Но теперь благодаря «Фильтру» от операторов требовалось следить не за диким хаосом неупорядоченных кадров, как раньше, а всего лишь за десятком-другим подозрительных картинок – и нередко та или иная из них оказывалась попаданием в самое яблочко.

Мы набросили на Рамаллу густую мелкоячеистую сеть и день за днем просеивали улов. Каждое утро, глядя на карту территорий, мы видели, что на ней, как на плавающем в проявителе фотоснимке, проступают все новые и новые невидимые прежде люди, связи, дома, мечети, квартиры, склады, лавки, пещеры… Это был настоящий прорыв, переворот, революция. Даже кэптэн Маэр утратил свою обычную невозмутимость.

– Теперь главное – не торопиться, – твердил он, лихорадочно блестя глазами. – На этот раз мы свалим их одним ударом. Не волнуйся, парень, никто не уйдет. Слава богу, сейчас уже не те времена, когда на заход в Рамаллу требовалось разрешение американского дяди. Выжжем все гнезда одновременно. Сколько их уже выявлено? Семь? Восемь? Не беда – спецназовцев и бульдозеров хватит на всех. Если надо, призовем дивизию из запаса.

Семь… восемь… В итоге пришлось планировать операцию в двадцати трех местах одновременно. Но кэптэн Маэр не соврал: спецназовцев, техники и бригад оцепления действительно хватило на все змеиные норы. Меня же интересовали всего две из них: каменоломня к северу от Рамаллы и заброшенный постоялый двор турецких времен в юго-западном районе города. По некоторым данным, Джамиль Шхаде чаще всего использовал как раз эти убежища, хотя у меня и не было полной уверенности, что удастся застигнуть его врасплох именно там. При всей изощренности нашего «Фильтра» ему так ни разу и не удалось поймать на свои экраны даже тень от следа этого гения конспирации.

Больше всего на свете мне хотелось увидеть его труп, плюнуть в его мерзкую мертвую рожу. Но куда для этого отправиться, к какой группе присоединиться? Изрядно посомневавшись, я бросил монетку – выпал постоялый двор.

– Ладно, езжай туда, а я поеду в каменоломню, – сказал кэптэн Маэр. – Ты заслужил право выбора. Но только без глупостей, парень. Я буду очень рад, если он сдохнет – но не после того, как выйдет с поднятыми руками, задерет рубашку и спустит штаны – показать, что на нем нет пояса. Мы не убиваем пленных. Договорились?

– Договорились, – кивнул я.

Операцию планировали долго, зато теперь она шла гладенько, без происшествий. Ночная Рамалла, застигнутая врасплох мощью трех боевых бригад, не решилась оказать и минимального сопротивления. Армия без единого выстрела разделила город на сектора; даже кошка не смогла бы проскочить через эти границы незамеченной. Угрюмая ненависть смотрела сквозь щели ставень на наши джипы и бронетранспортеры; смотреть смотрела, но наружу не лезла. Всем было ясно, что на этот раз речь идет о чем-то серьезном, нешуточном.

Мой джип подъехал к постоялому двору, когда его уже надежно оцепили. Этот двухэтажный дом мало чем отличался от других зданий турецкого периода: толстые стены с узкими окнами-бойницами, плоская крыша, железная входная дверь. По словам сержанта из группы наблюдателей, внутри находились как минимум пятеро мужчин, один из них – Шейх.

– Уверен? – спросил я.

Сержант пожал плечами:

– Насколько можно быть уверенным. Не сто процентов, но похож. Видели только мельком.

Тем временем спецназ приступил к обычной процедуре осады, именуемой на армейском жаргоне «котел под давлением»: стрельба по стенам, включенные прожектора, великодушное предложение сдаться, угроза развалить или взорвать дом. На что боевики, как и ожидалось, открыли ответный огонь из автоматов по облакам – опять-таки, согласно обычной процедуре. Минут через десять в моем кармане проснулся телефон.

– В каменоломне его не было, – сказал кэптэн Маэр. – Семеро субчиков, сдались сразу, без трюков и штюков. Что у тебя?

– Наблюдатели говорят, что он там, внутри, – доложил я. – И не сдается, сволочь. Думаю, надо пустить бульдозер.

– Зачем? – возразил босс. – Так рано? Пускай созреют. Дай им выпустить обойму-другую для порядка. Они предпочитают сдаваться, парень, ты знаешь это не хуже меня. Я ведь уже сказал и повторю еще раз: не дури. Без глупостей, понял?

– Понял, – подтвердил я, положил мобильник в карман и подошел к командиру спецназовцев.

– Пора запускать D-9.

– Прямо сейчас? – удивился молоденький капитан. – Не рановато?

– Прямо сейчас, – как можно тверже проговорил я. – Только что пришло подтверждение от директора. Давай, запускай.

Из-за большого числа одновременно осаждаемых объектов старших офицеров заведомо не хватило на всю огромную операцию. Мне достался этот юный вчерашний лейтенант, и было бы глупо не использовать такой подарок. Немного поколебавшись, паренек дал команду, и тяжелая громада бульдозера поползла к зданию. Стрельба из бойниц прекратилась, послышались крики, едва различимые в реве бронированного чудовища. Капитан вопросительно взглянул на меня.

– Продолжать! – во весь голос скомандовал я.

«Труп! – стучало в моем виске. – Скоро я увижу его труп! Сейчас или позже, когда разгребут обломки. Джамиль Шхаде сдохнет прямо сейчас… Слышишь, Лейла? Прямо сейчас!»

Дом поддался не сразу, устояв после первого толчка, которого, как правило, с избытком хватало для сноса хлипких современных строений. Озадаченно взревев, D-9 подцепил ножом угол здания и потянул его вверх. Посыпались каменные глыбы. Бульдозер еще поднажал, выбросив из-под гусениц струю мелкого щебня и пыли. Стены старого постоялого двора застонали, качнулись и вдруг с грохотом обрушились внутрь, вслед за упавшими перекрытиями. Там, где еще минуту назад стоял крепкий каменный куб, теперь клубилось в свете прожекторов облако белой пыли.

– Силен, бродяга! – восторженно проговорил кто-то за моей спиной.

«Ну вот и все, – подумал я. – Кончилась охота. Вали теперь в ад, проклятая сволочь. Специально приду в морг плюнуть на тебя. Правда, сначала саперы должны вытащить на свет твою грязную тушку. Она теперь очень напоминает свиную отбивную: ни одной целой кости…»

Зазвонил телефон. Я посмотрел на экранчик: кэптэн Маэр… – и не стал отвечать. Перебьется начальничек. Потом напишу отчет, и пусть делает со мной что хочет. Главное, охота наконец-то закончена.

Операция увенчалась оглушительным, беспрецедентным успехом. Мы одним ударом уничтожили всю боевую инфраструктуру ХАМАС, которую гений террора и конспирации Джамиль Шхаде выстраивал столь долго и тщательно. Утренние сводки новостей взахлеб перечисляли впечатляющие достижения армии и Шерута. Двадцать три уничтоженных террористических гнезда: склады, лаборатории, бункера, убежища. Свыше ста арестованных боевиков и их помощников. Сотни единиц стрелкового оружия, патроны, взрывчатка и даже наплечные противотанковые ракеты. И – вишенкой на торте – ликвидированный при попытке сопротивления главнокомандующий отрядами ХАМАС – легендарный Шейх…

– Отдать бы тебя под суд, – сказал мне кэптэн Маэр, – но больно уж праздник велик. Так что взамен получишь знак отличия и премию. Взамен – это вместо суда, который уже давно по тебе плачет.

Суд, премия, медалька – эти дурацкие мелочи не волновали меня вовсе. В те дни мне впервые стало ясно, что значит «быть на седьмом небе». Как воздушный шар, я парил в голубой вышине, не чувствуя своего веса, ощущая лишь необыкновенную легкость тела и звонкую пустоту в голове – ни одной мысли вообще! Но затем шар приступил к снижению, и где-то на входе в облака родилось первое беспокойство. Что мне осталось теперь, когда охота завершена, а цель достигнута? Дальше больше: к концу недели я уже ходил мрачнее тучи. Из степи непривычного вынужденного безделья на меня неотвратимо надвигалась темная орда скуки – вернее, того, что я всегда называл этим словом.

Неудивительно, что я почти обрадовался известию, полученному от саперной бригады, которая занималась разбором руин постоялого двора. В пяти мертвых телах, извлеченных из-под обломков, действительно, не было ни одной целой кости. Но не было там и еще кое-чего. Не было самого главного: трупа Джамиля Шхаде. Шейх опять выскользнул из уже затянутой, казалось бы, петли. Возможно, он ушел по не обнаруженному нами подземному ходу? Или покончил с собой во время осады, приказав соратникам скрыть труп в какой-нибудь норе, чтобы не доставаться врагу ни живым, ни мертвым? Или – что вернее всего – его попросту не было ни в одном из двадцати трех осажденных гнезд?

Так или иначе, эти вопросы требовали ответа, и я с радостью приступил к новому сезону охоты. Еще бы! Моей ненависти несказанно повезло, ведь редко когда смертельного врага можно убить больше одного раза. Джамиль Шхаде от своих щедрот подарил мне такую бесценную возможность.

Скорчившись на стуле в своем кабинетике, я пытался поставить себя на его место. Еще недавно Шейху казалось, что в его распоряжении целая армия: хорошо вооруженные и обученные отряды боевиков, десятки готовых к действию человекобомб, несколько лабораторий по изготовлению «адских машин», разветвленная сеть наблюдателей и связников и вдобавок ко всему – созданная для стратегических терактов «новая группа» с легальным гражданством, свободой передвижения по стране и способностью раствориться в обычной тель-авивской публике. И вот сначала приказали долго жить «новые», а менее года спустя рухнуло, как от бульдозерного ножа, и все остальное. Теперь Шейх остался один-одинешенек или с одним-двумя особо засекреченными телохранителями. Что дальше?

Конечно, на первых порах он постарается не высовываться вообще. Поди знай, что смогут выжать следователи Шерута из арестованных соратников… Значит, с полгода-год Джамиль будет просто прятаться, не предпринимая ничего. Потом начнет собирать – по зернышку, по зернышку – сведения о возможных кандидатах в новые рекруты. Они ведь подрастают уже сегодня – в университете Бир-Зейта, в мечетях Хеврона, в деревнях и в лагерях беженцев – отравленные ненавистью подростки и юноши, для которых Шейх – живая легенда, образец для подражания, современный Салах ад-Дин. По зернышку, по крупице, с крайней осторожностью, продвигая проверенных и без колебаний убивая не прошедших проверку, составит себе ближний круг и двинется дальше – к набору новой армии, еще более эффективной и безжалостной, чем прежняя.

По-хорошему, Шхаде следовало брать именно сейчас, в минуту слабости и беспомощности, когда он не в состоянии даже сменить убежище без риска быть немедленно схваченным. Но та же самая слабость служила ему и защитой: почти невозможно обнаружить человека, который не кажет носа на улицу и общается лишь с одним «чистым» помощником, чье прошлое и настоящее не вызывают никаких подозрений.

Впрочем, была у Шейха и другая слабость, никак не связанная с террором или с необходимостью скрываться. Именно ее я и намеревался использовать.

– Выслать жену и дочь? – удивленно переспросил кэптэн Маэр, когда я изложил ему суть дела. – Зачем? На каком основании?

– Хазима – гражданка Иордании, – пояснил я. – Она никогда не получала здесь вида на жительство. Вот тебе и законное основание. А что касается «зачем»… Для Джамиля сейчас единственная отдушина – мысли о семье. Только это ему пока и осталось: молиться и целовать фотокарточки жены и дочурки. Туда и надо бить, под дых. Авось задохнется, да и выскочит наружу за глотком свежего воздуха.

Две недели спустя Хазиму с дочерью высадили из машины по ту сторону моста Алленби, на территории Иорданского королевства. Само собой, немедленно последовала реакция возмущенных правозащитников, но высылка – по крайней мере, временная – превратилась в реальность. Рассмотрение апелляций в суде могло затянуться на несколько месяцев; собственно, этого-то я и добивался.

Социальные сети в те годы еще не стали массовыми, люди переписывались по электронной почте. Конечно, мы не рассчитывали, что такой мастер конспирации, как Шейх, выйдет в Сеть с домашнего компьютера. Все мои надежды – честно говоря, довольно сомнительные – возлагались на городские интернет-кафе. Почему сомнительные? Потому что в течение всей своей нелегальной карьеры Джамиль Шхаде держался на расстоянии пушечного выстрела от любой электроники – и уж тем более от интернета.

– Пустые хлопоты, парень, – говорил кэптэн Маэр. – Чтобы Шейх связался с интернетом? Не такой он дурак.

– Вот и посмотрим, – отвечал я. – У тебя есть что-то лучше? Нет ведь, правда?

Босс пожимал плечами: ничего лучше нам и в самом деле не предлагалось. Но я-то не считал, что мы работаем вхолостую. Шанс на успех был, пусть и совсем небольшой. В ящике моего стола еще лежал снимок Джамиля с маленькой дочерью, я помнил его полный любви взгляд. Помнил я и свой давний разговор с Хазимой; этих троих, без сомнения, связывало поистине сильное и глубокое чувство. Если что и могло перевесить у Шейха соображения безопасности, так это беспокойство о любимой семье.

В Рамалле тогда работало около дюжины интернет-кафе. Мы оседлали каждое из них, обращая главное внимание на обмен мейлами с Иорданией, и всего через несколько дней обнаружили их переписку. Понятно, что Джамиль не ходил в кафе сам – посылал помощника, того самого, единственного, не запятнанного ничем. Но дальнейшее было уже просто.

Когда мы окружили дом, не понадобился даже «котел под давлением». Шхаде был там один. Он сразу приоткрыл дверь, высунул в щель обе руки ладонями вперед и прокричал, что сдается.

– Не стреляйте! Я безоружен! Я выхожу! Не стреляйте!

Стоявший рядом со мной спецназовец сплюнул:

– Вот же трусливая сволочь! Хоть бы для приличия пострелял.

– А на фига ему? – ухмыльнулся другой. – Посидит лет пять в нашем санатории, а там и до обмена пленными недалеко. Выйдет как новенький. Смотри-ка, он вроде бы обмочился…

На штанах Шейха действительно темнело мокрое пятно. Такое иногда случается с людьми, которые впервые оказываются в прицеле нескольких готовых открыть огонь автоматов. Вот и наш убийца сам еще ни разу не побывал в реальной перестрелке. Других посылал десятками – и взрываться, и умирать под пулями, и быть затоптанными живьем, как тот смертник на бат-мицве семьи Ханукаевых, – а вот сам ни-ни. Попробуй-ка докажи, что он вообще как-то причастен…

Впрочем, к моменту допроса в здании Шерута Джамиль уже полностью пришел в себя, да и штаны подсохли. Я добился права допросить его первым – в конце концов, это была прежде всего моя победа. Кэптэн Маэр не смог отказать.

Когда я вошел в комнату, Шейх воззрился на меня с веселой фамильярностью и приветственно звякнул наручниками.

– Так и знал, что это будешь ты! – воскликнул он. – Старый знакомец. Есть что вспомнить.

Я сел напротив, положил папку на стол и уставился на него. Сукин сын почти не изменился за эти несколько лет. Такое же превосходство во взгляде, та же уверенность, то же спокойствие, то же итальянское обаяние… Помнится, в прошлый раз он показался мне вылитым Марчелло Мастроянни. Я осматривал его подробно, неторопливо, со всем тщанием, как ученые-археологи изучают редкий экспонат, только что извлеченный из раскопа. Если бы на нем была пыль, я бы смахнул ее щеточкой. Но пыли не было – даже без роскошной обуви, шелкового галстука и модной прически Джамиль Шхаде выглядел весьма презентабельным джентльменом.

Он воздел глаза к потолку в поисках воспоминаний:

– О чем мы тогда беседовали? Не поможешь вспомнить?

Я молчал.

– Ах да! – воскликнул Шхаде и пристукнул ладонью по столу. – О средневековом фанатизме! Не веришь? Точно тебе говорю! Вот это память! Сам себе удивляюсь.

Я посмотрел на его левую руку – тогда на ней были дорогие швейцарские часы.

– Сняли! – с сожалением произнес он, проследив за моим взглядом. – Говорят, в тюрьму нельзя с часами. А то бы тебе подарил. Чай, не чужие.

Он подмигнул, но я не отреагировал и на это. Внутри меня было сухо и горячо, как в пустыне. В глазах Мастроянни мелькнуло беспокойство.

– Что ж ты все молчишь и молчишь? Кто тут кого допрашивает?

Я встал, взял стул и подпер им ручку двери. Динамик допросной кашлянул и проговорил голосом кэптэна Маэра:

– Парень, без глупостей!

Само собой, без глупостей. Беспокойство в глазах Шейха сменилось страхом. «Сейчас снова обмочится, – подумал я. – Только теперь по делу». Пистолет был спрятан у меня за поясом, под курткой. Странно, что босс не догадался обыскать такого проблемного сотрудника. Поверил на слово, наивняк. Непохоже на такого зубра…

Я подошел к Шхаде вплотную и выстрелил ему в висок. В дверь уже ломились, но я еще успел собрать в своей пустыне слюну, чтобы плюнуть в его мертвую рожу. Как, собственно, и планировал.

19

Четыре врача пробовали исцелить царского сына, который вдруг вообразил себя индюком, разделся догола и залез под стол, чтобы клевать там упавшие на пол крошки.

Первый сказал: «Я исцелю его личным примером. Увидев, как мне хорошо, он и сам поймет, что намного приятней быть человеком». Целый месяц, нахваливая свою удобную одежду, вкусную еду и радости жизни, он расхаживал перед несчастным царевичем, но тот лишь квохтал, клевал крошки и оставался индюком.

Второй сказал: «Я урезоню его добрым словом. Доводы рассудка выводят на свет заблудшие души». Две недели взывал он к разуму безумца, но тот лишь квохтал, клевал крошки и оставался индюком.

Третий сердито воскликнул: «Это не болезнь, а распущенность! Нельзя потворствовать капризам юнца. Я задам ему хорошую трепку, и он тут же перестанет блажить». Он силой вытащил сумасшедшего из-под стола и бил его кнутом, пока тот не потерял сознание от боли. Но, едва придя в себя, царевич вновь залез под стол, чтобы квохтать и подбирать крошки.

Четвертый врач скинул с себя всю одежду и присоединился к больному.

«Ты кто?» – спросил он безумца.

«Индюк».

«И я индюк, – сказал врач. – Что ты тут делаешь?»

«Клюю крошки».

«Давай клевать вместе», – сказал врач, и они стали клевать вдвоем.

Некоторое время спустя врач мигнул своим помощникам, и те кинули ему под стол две рубахи.

«Дураки думают, что индюк не может носить рубашку, – сказал врач сумасшедшему. – Но это полнейшая чушь. Вот, смотри: я надеваю рубашку – оп! – и остаюсь индюком! Попробуй и ты! Ну как? Остался индюком?»

«Остался… – радостно проквохтал царевич. – Я индюк! Индюк!»

«Конечно! – заверил его врач. – Мы оба индюки!»

Затем он повторил тот же трюк со штанами. Потом убедил безумца, что индюки могут сидеть на стуле… И так мало-помалу добился положения, при котором царевич уже ничем не отличался от нормальных людей. Царь щедро наградил целителя, а три других врача, преодолев зависть, пришли поздравить коллегу с блестящей победой.

«Тебе удалось невозможное: превратить индюка в человека! – сказали они. – У кого ты научился этой премудрости?»

Врач резко вскинул голову и посмотрел на них одним глазом:

«Не городите чепухи! Царевич по-прежнему индюк. Как, собственно, и я!»

Он взмахнул руками, как крыльями, подобрал с пола крошку и, квохча что-то невнятное, удалился по своим индюшачьим делам…

Я гляжу в окно на клены, желтеющие рядом со старым кладбищем, и вспоминаю эту притчу. Сейчас уже и не упомнить, откуда она взялась. Возможно, ее рассказал отец? Или рабби Авраам Калискер из Тверии? Или один из моих учеников? А может, я услышал ее от шутника-бадхана Гершеле Острополера? Не исключено, впрочем, что она впервые привиделась мне во сне, изрядно рассмешив наутро. Так я воспринимал ее сначала – с улыбкой. Это потом уже она превратилась в кошмар.

Как вернуть на путь истинный свихнувшийся мир? Личным примером? Но мало кто обращает на это внимание; напротив, равнодушные, грешники и злодеи с радостью толкнут праведника в грязь, да еще и растопчут. Праведность для них – признак слабости, приглашение к нападению. Доводами разума? В этом тоже нет толку: любой сытый невежда уверен в правоте своей самовлюбленной глупости. И неудивительно, ведь ценности и законы свихнулись вместе с миром. «Если вы такие умные, где тогда ваши деньги?» – вопрошают беспомощные дураки и не желают ничего слушать.

Силой? О-хо-хо… Отправляясь в Эрец-Исраэль, я верил, что обрету там святую силу, которая выпрямит кривое и прояснит темное. Думал, что можно уничтожить уродство и зло войной и насилием, оружием и кнутом. Ошибка, ошибка! Когда зло таится в сердцах, есть ли смысл стегать плетью по спинам? Распрямившись, наказанные станут лишь хитрей и коварней, но не откажутся от зла. А ужасней всего исправлять мир посредством обмана, ухищрений, одурачивания простаков. Когда индюк похож на индюка, невозможно ошибиться в диагнозе. Куда страшней, когда он изображает из себя человека и садится за общий стол. Или когда превращается в индюка и сам врач, затянутый в болото безумия его поначалу невинной имитацией.

Индюк останется индюком, покуда сам не решит стать человеком – эту истину я выстрадал всей своей жизнью. Но значит ли это, что такие, как я, должны прекратить старания? Дело солдата – нести службу. Да-да, вот так просто: всего лишь нести службу, быть готовым к исполнению приказа и не роптать, если приказ медлит с прибытием или не прибывает вовсе. Срок известен только самому главному генералу; его труба может протрубить в любой момент – как при твоей смене, так и позже, спустя месяц, год, век, тысячелетие. Нам ли торопить события? Стой на посту и служи – для этого ты и родился на свет. А кончилась смена – просто передай свою бессмертную душу следующему солдату – на его жизнь, его службу, его ожидание. Да-да, вот так просто… Жаль, что я не осознал этого раньше.

Осенний месяц Тишрей в этом году поздний. Едва перевалил через середину, а платья на деревьях уже совсем поизносились. Очень хочется распахнуть окно и впустить в комнату воздух – прохладный, сырой, насыщенный запахами дыма, мокрых листьев и разбухшей от дождей земли. Но нельзя: сразу начнется кашель. И не в том беда, что начнется, а в том беда, что не кончится, пока не выбросит наружу еще несколько кровавых кусков. Насколько их еще хватит, моих истерзанных легких? На день, на два, на неделю? Срок моей персональной трубы, в отличие от той, всеобщей, почти определен.

Надо бы поправить подушки, чтобы лучше видеть кладбище, но сил нет и на это. Позвать, что ли, Натана? Он теперь управляет всем: и окном, и подушками, и едой, и уходом. Управляет – и непрестанно пишет, пишет, пишет… Надо бы проверить, что он там намарал – наверняка уйму чепухи. Ученик всегда перевирает слова учителя, даже когда повторяет их в точности. Надо бы… Но зачем? Тому, кто сдает смену, не следует заглядывать вперед. Стремление узнать, что будет «потом», отдает себялюбием и недостатком смирения. С точки зрения службы нет никакой разницы, что именно будут говорить «потом» об отслужившем солдате.

Натан, сын Нафтали, пришел ко мне позже других и сразу отодвинул в сторонку простодушного Шимона. Я не противился этому: в то время мне, как двум первым врачам из притчи, казалось, что можно исправить мир убеждением и примером, а для этого требовались несколько иные ученики, чем раньше, более начитанные, знающие, умеющие проповедовать и влиять на умы. Из путешествия в Эрец-Исраэль я вернулся другим человеком – вернее, другим цадиком.

Нет-нет, я не оставил притязаний на роль машиаха-избавителя. Но уроки, потрясения и разочарования, полученные мною в Земле Израиля, а также по дороге туда и обратно, убеждали, что моя прежняя трактовка этого вручаемого самим Творцом звания была наивной и ошибочной. Не меча, огня, разрушения и войн ждал от меня Всевышний, но Правды – настоящей, идущей не столько от священных книг, сколько от страдающей души. Правды глубоко пережитой и усвоенной, чьи главы и абзацы записаны шрамами на сердце и морщинами на лице.

И все же меня, как обычно, мучили сомнения. Временами мне казалось, что стоит лишь произнести начальные слова моей правды – и люди без колебаний ринутся за мной, как за новым Моисеем. В такие моменты я отчетливо видел себя Величайшим Праведником Поколения. А уже назавтра корчился от сознания собственной ничтожности, горько насмехаясь над своими ни на чем не основанными фантазиями. С чего это вдруг мне поверят? Кто я такой? Всего лишь правнук Бешта? Цадик с десятком-другим учеников из крошечной Медведовки – Богом забытой деревеньки на самом краю Правобережья…

С этого, видимо, и следовало начинать: переехать в более значимое, людное место, набрать побольше учеников, а затем, открывшись им в роли Величайшего, разослать гонцов во все концы Подолии, Волыни и Галиции с благой вестью о рождении новой Правды. Я чувствовал в себе силу убедить людей, что они не индюки. Что каждый человек просто обязан задуматься о благой сути Творения и о своем месте в нем, о своей малой клеточке в огромном организме мира. Что каждый должен своей волей перестать квохтать и клевать крошки, выбраться из-под стола и жить по-человечески, ежедневно исправляя себя и поверяя свой личный путь великими помыслами Творца. Сначала эта правда увлечет за собой всех хасидов Польши и Украины, а потом, набрав силу, двинется дальше в Европу, к другим странам и народам. Это и есть спасение, разве не так? Это и есть шаг к всеобщему счастью, не правда ли?

Я понятия не имел, какая именно роль в этом гигантском движении будет в итоге отведена мне. Скромный рядовой солдат, сделавший первый выстрел первого сражения последней войны? Машиах бен-Йосеф – предшественник главного спасителя, генерал, одержавший в этом сражении победу и таким образом проложивший путь для решающего явления Машиаха бен-Давида? Или, возможно, сам бен-Давид? Я был готов ко всему: к позору и к успеху, к триумфу и к провалу. Моя собственная судьба не то чтобы заботила меня в последнюю очередь – она не волновала меня вовсе. Во всяком случае, так мне казалось тогда.

Передо мной, как перед полководцем, лежала карта грядущих завоеваний: с берегов Днепра – к берегам Эльбы, от Балтики до Причерноморья. И дальше, дальше – через земли Ашкеназа и Царфата, по дорогам, хранящим следы ног Рамбама и Рамбана, Йегуды Галеви и Моше Кордоверо – к великому океану… И что с того, что я не намеревался звенеть мечами, уничтожать вражеские армии и жечь осажденные города? Моя задача была куда благородней – распространять Правду, нести миру Избавление, соединять души с сердцами. Ведь что такое жизнь человека, как не погоня бессмертной чистой души за плотским, кровоточащим и смертным сердцем?

Мой поход был наступлением света на тьму, вторжением высшего знания туда, где окопалось узколобое, завистливое, злобное, себялюбивое невежество. Такой враг никогда не сдается без боя; ему чужды великодушие и благородство. Для первой пробы сил я избрал местечко Златополь, расположенное в восьмидесяти верстах к западу от Медведовки. Почему именно его, а не, скажем, город Смелу, куда более значительный и населенный, чья община не раз выражала желание пригласить меня к себе в качестве главного раввина?

Не в последнюю очередь из-за названия: Златое поле – поле битвы истинных беспримесных ценностей с ржавчиной и грязью. Но главное, я искал столкновения, а не благоденствия для себя и своей семьи – благоденствия, которое обрел бы в Смеле без каких-либо усилий. Смела была «бесхозной», в то время как Златополь считался частью владений одного из самых авторитетных цадиков Подолии – семидесятипятилетнего рабби Арье-Лейба, прозванного Шполянским старцем, или просто Зейде.

Арье-Лейб начинал еще при моем прадеде – служкой в захолустной златопольской синагоге. Не отличаясь особыми знаниями, он взял от Бешта сердечную искренность, незамысловатость толкований и доходчивый язык, понятный даже неучам. Правда, у Бааль-Шем-Това за внешней простонародностью крылась глубина мудрости и страстное желание приникнуть к Творцу, доходящее временами до полного забвения телесной оболочки. Как говорил сам Бешт, при правильной, настоящей молитве человек только чудом остается в живых. Таким когда-то был основанный прадедом хасидизм; но что осталось от него теперь, спустя всего полвека после смерти великого Бешта?

Большинство нынешних цадиков, поделив между собой Подолию, Волынь и Полесье, думали лишь о богатстве и влиянии своего двора. Алчные и завистливые, они ревниво следили за тем, чтобы никто не нарушал границ их наследственных вотчин. Превратив молитву в пустой звук, а святые праздники – в ярмарки продажи амулетов, эти «рабби» больше напоминали языческих колдунов и чародеев, чем последователей Бааль-Шем-Това. И старый рабби Арье-Лейб, чья столица Шпола находилась в нескольких верстах от Златополя, выглядел живым олицетворением этого отвратительного упадка. С ним-то я и собирался сразиться в первую очередь, не сомневаясь, что весть об этом мгновенно разлетится по всем хасидским городам и местечкам.

В конце лета я собрал учеников и объявил, что мы переезжаем. Они радостно зашумели: по общему мнению, мой двор уже сильно перерос скромную Медведовку.

– Значит, в Смелу? – полуутвердительно проговорил Шимон. – Давно пора, рабби.

– В Златополь, – остудил я всеобщее воодушевление.

– В Златополь?..

Послышались вздохи разочарования, но никто не посмел возражать.

– Вы всё поймете позднее, – сказал я и отпустил их готовиться к переезду.

Златопольская община встретила нас с благоговейным трепетом: столь непритязательное местечко даже в самых смелых мечтах не рассчитывало на приезд правнука самого Бешта. К тому же они и представить не могли, что я заявился туда без приглашения Зейде, признанного хозяина этих мест. Габай главной синагоги пришел, чтобы поприветствовать почетного гостя, а заодно и поинтересоваться, надолго ли я завернул в их тесный уголок.

– Пока не планирую уезжать, – ответил я.

– Значит, рабби останется на осенние праздники? – обрадовался габай. – Возможно, рабби окажет нам честь и возглавит молитвы Нового года и Судного дня?

Я милостиво согласился. Взрыв как раз и произошел в канун Судного дня, во время исполнения молитвы «Коль Нидрей». Местный хазан, как видно, считал, что располагает двумя чрезвычайно весомыми причинами для гордости – красивым голосом и красивой женой. Распевая молитвы на церемонии Нового года, он то и дело переглядывался, перемигивался и обменивался улыбками с супругой, которая наблюдала за мужем с галереи и пыжилась ничуть не меньше него. Этот праздник тщеславия раздражал меня с самого начала, но когда хазан стал подмигивать еще и во время «Коль Нидрей», обращенной к Всевышнему покаянной мольбы освободить нас от взятых на себя, но неисполненных обетов, я не выдержал и остановил молитву.

– Довольно! – приказал я хазану. – Вижу, здесь привыкли к чему-то другому, но я не позволю осквернять эту священную молитву в моем присутствии. Церемония Судного дня не концерт и не повод для суетной гордости. Тот, кто желает распускать павлиний хвост, может делать это дома, вдали от людских глаз. Уверен, что Творец оценит это по достоинству, ведь Судный день – время покаяния и приговора. Шимон, подойди и начни сначала.

Хазан, побагровев от обиды, уступил свое место Шимону, и тот довел молитву до конца – пусть и не столь мелодично, но с полной душевной отдачей, слезами и искренним волнением. Думаю, эту разницу отметили все присутствующие. В следующую субботу я произнес проповедь, в которой объяснил, что точно так же можно отличить истинного цадика от ложного. Только полный дурак не понял бы, что имеется в виду прежде всего Зейде. Мои ученики согласно кивали, златопольцы испуганно переглядывались.

Как и следовало ожидать, оскорбленный хазан при первой же возможности побежал в Шполу жаловаться и ябедничать. Зейде примчался в Златополь в сопровождении внушительной свиты, остановился в своей местной резиденции и потребовал меня к ответу. Судя по виду гонца, его хозяин рассвирепел не на шутку. Но я даже не привстал со стула: истинный цадик не ходит на поклон к ложному. Арье-Лейбу не оставалось ничего, кроме как принять вызов и ответить войной на войну. Меня громогласно обвинили в преступном неуважении к святому старцу.

– Я запрещаю ему оставаться в Златополе! – кричал Зейде в синагоге. – Я запрещаю своим хасидам приближаться к этому наглецу!

Смущенный габай снова пришел ко мне с вопросами.

– Пока не планирую уезжать, – ответил я точно теми же словами, что и раньше. – Напротив, хочу помочь Златополю и его общине очиститься.

– Очиститься? От чего? – изумился габай.

– От греха идолопоклонства. Сразу после праздников мы непременно проведем церемонию очищения. Советую участвовать в ней всем, кто не хочет вступать в новый год с душой, запятнанной грехом Йеровоама. Помните? У этого проклятого царя, поклонявшегося золотому тельцу, нет доли в будущем мире…

Захолустный Златополь не переживал такого волнения со времен гайдамаков. Война продолжилась. Зейде не гнушался ничем – ни насилием, ни ложью. По сути, он не мог обвинить меня ни в чем: раздел территории не был закреплен никаким законом и держался лишь на добровольном согласии цадиков не претендовать на чужие владения и не переманивать чужих хасидов. Поэтому в ход пошла клевета: несколько месяцев спустя старец разослал гонцов к самым уважаемым цадикам, называя Нахмана из Медведовки последователем лжемашиахов Шабтая Цви и Яакова Франка. Никто не принял этого всерьез. Думаю, в тот момент цадики еще не оценили исходящую от меня опасность. Возможно, дядя Барух и другие полагали, что я всего лишь намерен захватить вотчину старого Арье-Лейба и на этом успокоиться.

Тем временем я упорно держался за Златополь. Нельзя сказать, что хасиды Зейде перебегали ко мне толпами. Старый цадик требовал от них всего лишь денег и подчинения, и это делало его понятным. В отличие от этой дешевой, но лживой ясности истинная молитва требует полной отдачи. Душа, преследующая сердце, пугает и лишает сна; кажется, что намного проще отгородиться от нее, отговориться житейскими проблемами, отделаться покупкой амулета. Именно это и предлагали простому люду такие цадики, как Зейде, и простой люд соглашался из соображений легкости и удобства. Мог ли я рассчитывать, что большинство откажется от легкого и удобного в пользу трудного и опасного? Конечно, нет – по крайней мере, не на этом этапе.

Пока что мне хватало и тех немногих, которые понимали, чем оборачиваются иллюзорная легкость и обманчивое удобство. Число моих учеников росло медленно, но верно. Понимали ли они меня до конца? Знали ли о том, что я задумал? Не думаю. Как тот четвертый врач из притчи, я действовал постепенно, не торопя события, мало-помалу приучая их к мысли о грядущем Избавлении. Они должны были понять, что перед ними Величайший Праведник Поколения, еще до того, как я объявлю об этом, – понять и поверить всем своим существом. Лишь тогда я мог положиться на них как на вестников Правды, призванных донести ее во все уголки заблудшего мира.

Но любая постепенность имеет предел. Поэтому я даже обрадовался, когда в Златополь прибыл дядя Барух собственной персоной. Жалобы оскорбленного Зейде порядком приелись властительным цадикам. Скандалы не всегда излишни: временами они как раз поставляют тему для разговора и не дают хасидам соскучиться. Но чересчур затянувшаяся свара надоедает всем и своим дурным примером оказывает разрушительное действие на соседей. Старый Арье-Лейб продолжал рассылать письма, требуя справедливости и защиты. В конце концов мой дядя, «Тульчинский герцог», все еще претендовавший на трон наследника Бааль-Шем-Това, счел своим долгом положить конец застарелому конфликту.

После первых приветствий и обмена новостями о здоровье и благополучии близких он поинтересовался, как долго еще я намерен оставаться в местечке.

– Пока не планирую уезжать.

– Так я и думал, – усмехнулся «Тульчинский герцог». – Знаешь, Нахман, во многом ты прав. Я бы на твоем месте вел себя еще хуже.

– Хуже? – переспросил я. – Значит ли это, что я веду себя плохо?

Дядя отмахнулся от моего вопроса, как от мухи:

– Перестань, Нахман. Мы с тобой оба понимаем, зачем ты затеял эту заваруху. Признаю, что в твоей законной обиде есть и моя вина. Наверно, я ошибся, отправляя тебя в такую глушь. Но эту ошибку можно исправить. За этим я и приехал: исправить ошибку.

Я улыбнулся. Так вот, значит, как дядя объяснял себе златопольскую «выходку» мятежного племянника… Он полагал, что я просто решил отомстить цадикам за свою давнюю ссылку в Гусятин и теперь жду достойной компенсации. Интересно, что же он предложит?

– Уверен, тебя обрадует мое предложение, – степенно продолжил «Тульчинский герцог». – Подобную честь не оказывают кому попало, но ты, как-никак, происходишь из великой семьи. Бреслев. Я предлагаю тебе место главного раввина и цадика города Бреслева. Гои называют его Брацлав. Это тебе не какая-нибудь занюханная Медведовка, захолустный Златополь или маленькая Шпола. Бреслев – важный уездный город, бывшая столица губернии и воеводства. Огромная община. Тысячи хасидов. Я даже не спрашиваю, согласен ли ты, Нахман, потому что от таких предложений не отказываются. Отныне тебя будут звать рабби Нахман из Бреслева.

Я помолчал, прежде чем ответить. Меня так и подмывало сказать «нет» только для того, чтобы насладиться растерянностью надменного цадика, и впрямь вообразившего себя герцогом, жалующим покорному вассалу землю и замок. Но нельзя было отрицать, что столь щедрый подарок мог сильно поспособствовать исполнению моего замысла. Бреслев, большой уездный город в сердце Подолии, действительно ставил меня в один ряд с наиболее авторитетными действующими цадиками: рабби Леви-Ицхаком из Бердичева, рабби Шнеуром-Залманом из Ляд и самим рабби Барухом из Меджибожа.

– Ты будто не рад, – прервал мои размышления дядя.

– Отчего же, рад. Спасибо.

– Ну, слава Всевышнему, – он вздохнул с явным облегчением. – Значит, всё? Теперь без обид?

– Без обид, – подтвердил я.

Как бы не так! Обиды предстояли, и немалые – только не с моей стороны. В противоположность мнению дяди я и не думал обижаться на него за «ссылку» в Гусятин, ведь именно там я впервые понял, что такое счастье. Ошибся он и в оценке будущего, полагая, что на новом месте я превращусь наконец в «нормального» цадика, то есть заведу себе богатый дворец, золоченую карету, выезд с восьмеркой лошадей и начну собирать обильную дань со своих благодатных угодий, не посягая, боже упаси, на сопредельные территории соседей.

Тульчин, подсобная столица дяди Баруха, находился всего лишь в двадцати верстах от Бреслева – немногим дальше, чем Шпола от Златополя, и «Тульчинский герцог» довольно быстро почувствовал себя в шкуре Шполянского старца. Я продолжил собирать отборную гвардию учеников – будущих вестников Правды – и не скрывал своего мнения о том, во что превратили учение Бааль-Шем-Това нынешние ложные цадики. Теперь уже и дядя осознал, что причины моего «бунта» крылись вовсе не в обидах на него или на вредного старикашку из Шполы, но было уже поздно.

Люди прислушивались к моим словам и, даже сохраняя верность своим прежним цадикам, начинали задумываться и иначе смотреть на вещи. В Бреслев стекались хасиды со всей Подолии, но я не гнался за количеством и деньгами. Меня заботило лишь чистое серебро понимания, которого пока что, увы, было не так уж много. «Терпение, Нахман, – говорил я себе. – На этот раз ты не должен торопиться. Нельзя ждать всходов сразу после посева. Еще год, другой, третий… Всевышний сам пошлет тебе знак, когда придет время».

Шла третья весна моей бреслевской подготовки и накапливания сил, когда Зося разрешилась от бремени прекрасным здоровеньким мальчуганом. Мы дали ему имя Шломо-Эфраим. До этого жена рожала мне только девочек, так что я уже утратил надежду на сына – и вот, такой внезапный подарок небес!

Хотя почему внезапный? Мой самый первый мертворожденный сынок был одновременно и наказанием, и знаком. Наказанием за мою гусятинскую беспечность и легкомысленный отказ от Предназначения; знаком – что настало время служить Творцу всерьез, не отвлекаясь на поиски личного счастья и призывы слабого сердца. Рождение Шломо-Эфраима тоже не могло не быть знаком, но при этом еще и наградой! Наградой – за правильность избранного пути. Знаком – что подготовка завершена и пора переходить в наступление. Так рассуждал я, беря на руки своего ненаглядного малыша.

– Ах, Шлёма, Шлёма… – повторял я, узнавая в своем голосе интонации покойного отца, когда он точно так же поднимал меня, маленького Нухи, высоко-высоко над полом меджибожской горницы. – Ах, Шлёма, Шлёма… Неспроста ты родился в этот год, золотой мой мальчик. Кому же, как не тебе, собрать в душе мудрость святых праведников? Кому, как не тебе, принять от меня неподъемную ношу Правды и завершить начатое мною Избавление?

И маленький Шлёма точно так же, как некогда я, улыбался в ответ беззубым младенческим ртом, не имея ни малейшего представления о смысле и значении отцовских надежд.

Для начала я собрал лишь самый близкий круг учеников.

– Отправляйтесь в путь, – сказал я им. – Идите в местечки Подолии и города Галиции, в синагоги Полесья и йешивы Волыни. Идите и оповещайте людей: Избавление близко! Грядет приход спасителя-машиаха! Не меч принесет он народам, но слово Правды, залог радости и добра. Не в завоевании стран и соседей, не в исправлении кажущихся несправедливостей мира найдут люди желанное счастье, но в завоевании собственной души, в исправлении своего сердца. Скажите им: мир прекрасен и благ. Чем сильнее человек радуется его красоте, тем ближе они – и мир, и человек – к цели, к душе, к замыслу Творца. Скажите им: радуйтесь, несмотря ни на что, танцуйте и бейте в ладоши, ибо тем самым вы приближаете мир и себя к Избавлению!

Так сказал я своим ближайшим ученикам и по свету, вспыхнувшему в их глазах, понял, что годы подготовки не прошли даром. И хотя в моем поучении не прозвучало явного имени спасителя-машиаха, они, несомненно, поняли, кого я имею в виду. Поняли – и не удивились, и это тоже было хорошим знаком: меня ждут. Ученики отправились в путь через неделю. Им предстояло преодолеть немало трудностей: отчаянное сопротивление цадиков, изгнание из синагог, клевету, а кое-где и прямое насилие. Но вслед за этой малой стайкой разведчиков я намеревался отправить в поход сотни, а затем и тысячи других, в точности как Моисей за Калебом и Йегошуа.

На Шавуот, праздник дарования Торы, я надел белые одежды, подобающие лишь тому, кем я собирался вскоре явиться перед людьми. Это был мой предпоследний шаг к окончательному объявлению себя Величайшим Праведником Поколения и, возможно, самим Машиахом бен-Йосефом. И снова ученики – на сей раз широкий их круг – поняли и не удивились. Уверенный в себе, я ждал лишь осенних праздников, чтобы начать в новом качестве новый год и новую эпоху.

Тем страшнее был удар, который обрушился на меня накануне поста Семнадцатого Тамуза – того самого дня, когда Моисей, увидев непотребного золотого тельца, разбил Скрижали Завета, римляне обрушили стену Иерусалима и мерзкий идол осквернил Святую Святых. Я сидел с учениками, когда вбежала Зося и позвала меня к сыну. Она еще никогда не осмеливалась мешать мне в такие моменты, и я сразу понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Нухи, нашему сыну плохо…

Я похолодел. Как так? Почему? Еще утром мальчик был весел и здоров. Мы вбежали в комнату. Шломо-Эфраим метался в лихорадке на постели и что-то бессвязно бормотал. Женщины едва успевали менять на его лбу смоченные уксусом тряпицы. Я склонился к сыну. «Нельзя… нельзя… нельзя…» – повторял он. Нельзя? Чего нельзя? Взяв его на руки, я носил по комнате пылающее жаром тельце и молил Всевышнего о милости, пока ребенок не затих. Я не сразу понял, что он умер, и долго отказывался отдать уже мертвое тело своего мальчика.

И все это время в моем виске стучало одно-единственное слово: «Опять! Опять! Опять!..» Опять – потому что такое уже происходило со мной. Правда, тогда меня звали не Нахманом из Бреслева, а Ицхаком бен-Шломо Лурия, по прозвищу Ашкенази, или просто Ари. Мой главный ученик Хаим Виталь приставал ко мне, моля открыть тайное толкование одного стиха из книги «Зогар», а я отнекивался, говоря, что это запрещено. Но Хаим продолжал настаивать – здоровый, сильный человек, обиженный моим отказом, который он принимал за недоверие и неприязнь. Болезнь к тому времени уже одолевала меня, дыхания не хватало, в голове мутилось, в груди накапливался кашель.

– Мне нельзя этого делать, Хаим, – говорил я устало. – Меня накажут, если соглашусь. Пожалей своего учителя.

Но он в ответ обижался еще больше и через слово напоминал, как я однажды сказал, что, возможно, затем и явился в мир, чтобы взять в ученики его, рабби Хаима Виталя. «Господи, неужели и в самом деле с моего языка слетела такая чепуха?» – думал я и отнекивался из последних сил. Не знаю, кто в итоге заставил меня сдаться – Хаим или болезнь. Помню, подумал вдруг, что мне уже нечего бояться, жить осталось совсем недолго, скажу ему, так уж и быть. В конце концов, как Всевышний может наказать смертельно больного?

Оказалось, может. Мой сын умер на следующий день от непонятной болезни. В точности как теперь Шлёма, на втором году жизни. Потому что нельзя. Нельзя!

После похорон Зося села поплакать рядом со мной. Если кто и понимал меня в этом мире, так это она, моя жена.

– Ты кашляешь чаще, чем обычно, – сказал я.

– Заметил? – она слабо улыбнулась сквозь слезы. – Я давно уже больна, Нухи. Не хотела тебя отвлекать, но, раз уж зашел разговор… Это чахотка. Мне осталось несколько месяцев.

Она откашлялась в платок – кровью. Тут-то, сидя на полу после похорон любимого сына, бок о бок с обреченной на близкую смерть любимой женой, я наконец и осознал свое место. Машиах? Величайший Праведник Поколения? Величайший глупец – так будет вернее! Мне казалось, что Творец назначил меня в Ионы, но в Его планах был как раз Иов. Где же я ошибся? Какие знаки истолковал неверно? Не знаю – да и так ли это важно? Важно, что я снова поторопился, примерив на себя чужие белые одежды…

Моей первой мыслью было уехать. Просто бросить всё: учеников, Бреслев, дом и, уж конечно, фантазии об Избавлении – и уехать. Взять жену и отвезти ее к ученым профессорам. Говорят, иногда чахотка лечится. Говорят, говорят, говорят… Мало ли что говорят: моя Зося умерла меньше чем через год. А спустя еще месяц-другой, откашлявшись, я увидел кровь и на своем платке. Что, в общем, справедливо: событий и страданий моих тридцати восьми лет хватило бы на все сто двадцать.

Сейчас уже можно сказать, что я не раз принимал посторонние шумы за дальний отголосок трубы Всевышнего. Иногда это был даже не гром, а всего лишь крик пролетевшей птицы. Но разве это повод для насмешек? Разве это делает меня плохим солдатом? Что лучше – сидеть сиднем в циничном неверии или вскакивать по первому звуку, опасаясь пропустить тревогу? Я выбрал второе и ни капельки не жалею.

Умирать я приехал сюда, в Умань, в комнату с окнами на кладбище, где в братских могилах лежат тысячи жертв гайдамацкой резни, случившейся тут сорок два года назад. Мне кажется, я вижу их: призраки младенцев, наколотых по трое – по четверо на одну казацкую пику, стариков, разрубленных шашкой от плеча до пояса, изнасилованных женщин со вспоротыми животами. Вижу утопленных в крови, замученных зверскими пытками, затоптанных заживо, брошенных в огонь вместе со свитками Торы.

Бесплотные, невидимые никому, кроме меня, кружат они вокруг надгробий с немым вопросом на кровоточащих губах: «Почему?»

– Не знаю, – шепчу я им. – Я всего лишь солдат, так же как и вы. Не в моих силах постичь пути и замысел Творения. Но о себе могу ответить точно: я сражался за вас – сражался и умер сражаясь. Именно поэтому мое место здесь, с вами. Пожалуйста, примите меня к себе…

– Учитель… Учитель, вы что-то сказали?

Это Натан с тетрадью наготове. Первый ученик никогда не упустит возможности записать последнее слово учителя. Я улыбаюсь.

– Слушай, Натан, – говорю я. – Четыре мудреца толковали о том, что такое мир. Первый сказал: «Мир – это то, что мы знаем. Знаем о земле, знаем о небе, знаем о море, и нет ничего, кроме этого знания». Второй сказал: «Мир – это то, чего мы не знаем. Наш разум слаб, наша фантазия убога; может ли муравей объять необъятное?» Третий сказал: «Мир – это узенькая доска, соединяющая берега ведомого и неведомого. Мы сидим на ней в сомнении, свесив ноги в пустоту и не решаясь сдвинуться с места – ни туда ни сюда…» Последний молча топнул ногой, мостик надломился, и все четверо легли на ладонь Всевышнего. Понял?

Натан восторженно кивает и пятится к двери. Я слышу, как он выскакивает в горницу, где ждут моей смерти другие ученики, и произносит свистящим полушепотом:

– Учитель сказал, что весь мир – это очень узенький мостик!

Я вздыхаю и закрываю глаза.

20

Дождь кончился; в Иерусалиме он гневлив и силен, но скоротечен, словно заботится не о том, как получше напоить землю, а о том, как побыстрее очистить ее от всевозможного – в основном человеческого – хлама. Мне становится жарко. Болезнь швыряет мое тело-личинку из холода в жар и обратно – раскачивает туда-сюда, как стоматолог, ухватившийся щипцами за выдираемый зуб. Я выпрастываю руки из кокона, привстаю и отодвигаю занавеску.

Воздух свеж и чудесен и пахнет пряностями – воришка, стащивший запахи тимьяна, базилика и кардамона с близкого рынка. Он вонзается в меня, подобно клинку, и мои легкие немедленно рвутся наружу надрывным кашлем. Я знал, что этим кончится, но что ж теперь – не дышать вовсе? Одной рукой я придерживаю грудь, чтобы не лопнула раньше времени, другой – бумажную салфетку, чтобы не заляпать все вокруг. Салфетка краснеет то ли от стыда, то ли от возмущения, но мне дела нет до ее чувств. Приступ проходит. Теперь можно попробовать осторожный вдох – помалу, помалу, чтобы заново не разбудить зверя… вот так… вот так…

Утирая выступившие от напряжения слезы, я смотрю на мокрый асфальт мостовой и на тротуар, выложенный удивительным иерусалимским камнем, который любит менять цвет в зависимости от настроения и погоды. Золотой в солнечный полдень, он розовеет к вечеру, а сейчас, сразу после дождя, отливает желтым и коричневым. Жарко. Я сдергиваю шапку, приглаживаю волосы и натыкаюсь ладонью на кипу. За прошедшие годы она словно приросла к моей голове; наверно, теперь ее можно снять только по-индейски, вместе со скальпом. Эту кипу подарил мне кэптэн Маэр во время нашей последней встречи в одиночной камере следственной тюрьмы на Русском подворье.

– Что же ты наделал, парень? – сказал он, после того как уселся на койку рядом со мной. – Сам-то хоть понимаешь, в каком ты сейчас положении?

Я улыбнулся. Он всегда нравился мне, этот мой босс. Предсказуемый и сердечный пожилой человек, во многом заменивший мне свалившую в Штаты семью, он гордился мною, как сыном.

– Я не дурак, Меир. Не переживай, все в порядке.

– Какое «в порядке»? – с досадой возразил кэптэн. – Думаешь, Шерут о тебе позаботится? После всего, что случилось?

«Случилось» и в самом деле много неприятностей. Убийство на допросе любого подследственного вызывает протест даже в самой жестокой диктатуре, обездвиженной крепко-накрепко закрученными гайками. Что уж говорить о здешних местах, где на любое мало-мальски заметное событие тут же находится новостной спрос не только внутри, но и по всему миру… К тому же в данном случае речь шла не о «любом подследственном», а о легендарной личности, обожаемом арабской молвой командире «сопротивления».

За арестом Джамиля Шхаде наблюдали как минимум два десятка соседей. Видели, как он без единого выстрела вышел из укрытия, как разделся до трусов в доказательство безоружности, как живым-невредимым сел в армейский бронированный джип. В здание Шерута он входил под линзами фото- и телекамер многочисленных журналистов: наши болтливые пресс-службы не упустили возможности похвастаться перед всем миром блестящими успехами войны с террором. У Шерута при всем желании не было ни единого шанса замять или тем более скрыть случившееся.

После моего выстрела бунты и погромы на улицах и дорогах Газы, Иудеи и Самарии бушевали почти две недели: стрельба по автомобилям, горящие покрышки, камни, бутылки с зажигательной смесью. Мировые телеканалы полоскали нас в грязевых лужах. Кнессет объявил о создании правительственной комиссии по расследованию обстоятельств «постыдного инцидента». Глава правительства что ни день приносил извинения и клятвенно обещал сурово наказать виновных.

Потом, надеясь перешибить политику романтикой, в прессу поспешно слили историю моей связи с Лейлой, и репортеры действительно заглотили привлекательную наживку. Теперь хотя бы часть газет и каналов переключилась с затертой пластинки «преступлений израильской военщины» на еще более заигранную, но по-прежнему волнующую тему «запретной любви и личной вендетты». Назначенный мне общественной адвокатурой защитничек, старик по фамилии Шапира, вздыхал: никогда еще у него не было клиента со столь широкой мировой известностью.

– Зачем мне эти цуресы, молодой человек? – жаловался он. – Вам все равно уже не поможешь, поверьте старому Шапире, который повидал в своей жизни много кое-чего. Эти поцы не могут пока позвонить вам, так они на минуточку звонят мне. На минуточку тут, на минуточку там – вместе получается целая жизнь, а сколько мне ее осталось, этой жизни? Вы только подумайте!

– Какие поцы? Зачем звонят?

– Хотят купить, – объяснял старик. – Зачем еще поцу из «Нью-Йорк таймс» звонить старому Шапире из Кирьят-Ювеля? Купить!

– Купить вас?

– Ну зачем покупать меня? В молодости я еще стоил кое-чего, это вам подтвердит даже моя Ханна. Но сейчас? Сейчас, увы, увы и ах. Хотят купить вас, молодой человек. Вернее, права на книжку с картинками, которую вы им напишете, когда у вас будет свободное время. А у вас таки будет уйма свободного времени, поверьте старому Шапире… – он наклонялся поближе и заговорщицки шептал: – Мой вам совет: пока не продавайте. Когда цена растет, главное не продешевить…

Я тоже наклонялся к нему, ответно подмигивал и улыбался. Старик нравился мне, и это служило нелишним подтверждением правильности моего изначального решения не искать себе юридической защиты и последовательно отказываться от дорогущих адвокатов, которых пытались навязать мне родители, срочно прилетевшие из Пенсильвании спасать преступного сына. С мамой и отцом я встретился ровно один раз – сугубо из вежливости, а также чтоб убедиться, насколько мы с ними отвыкли друг от друга. Встретился, а затем уклонялся от дальнейших свиданий под разными предлогами. В итоге они, как и следовало ожидать, махнули на меня рукой и вернулись к внукам, которые, несомненно, нуждались в их опеке существенно больше, чем я.

Признавал ли я свою вину? Конечно. Да и как не признать – мой выстрел зафиксировали сразу три видеокамеры с трех разных направлений. Раскаивался ли я в этом преступлении? Нисколько. Вспоминая простреленный калган Джамиля и лужицу крови, расплывающуюся по столу из-под его виска, я испытывал лишь одно чувство – радость – и сожалел, что плюнул в его мертвую рожу лишь однажды. Если бы это было возможно, я повесил бы такую картинку на стену своей камеры, чтобы любоваться ею ежеминутно. Кто-то скажет, что это желание делает меня психопатом… Не страшно, пусть будет так.

Даже самая сложная компьютерная игра подходит к концу и нуждается в правильном логическом окончании. Ты сражаешься с гоблинами и драконами, теряешь жизни и заново приобретаешь их, обнаруживаешь волшебные сундучки и мечи-кладенцы, переходишь с уровня на уровень и при этом непрерывно гонишься за Главным Злодеем, то и дело почти настигая, упуская и снова догоняя его. Тебе нелегко, даже очень, временами ты обнаруживаешь себя на грани отчаяния, ведь Главный тоже не лыком шит и умеет не хуже тебя обзаводиться новыми жизнями. Вы оба кровоточите, только его кровь похожа на зеленую слизь. Вы оба умеете убивать, но охотник из вас двоих – ты.

Ты идешь по его слизистому следу, и наконец вот она – последняя пещера. И вот он в пещере, запутавшийся в цепях, беспомощный и беззащитный. Но только на первый взгляд! Уж ты-то знаешь, что, если позволить, он заново наберется сил, сбросит цепи, откопает еще один сундучок и еще один кладенец – и тогда поди поймай его снова. Но у тебя и в мыслях нет предоставить ему такую возможность. И ты поднимаешь пистолет и без лишних разговоров пускаешь ему пулю в висок, слегка удивляясь тому, что из раны вытекает не зеленая слизь, а красная кровь, но это, видимо, его очередная, а точнее последняя уловка, на которую ты тоже ни за что не поддашься.

Конец игры. Я жил тогда в ощущении конца игры – новом, незнакомом, и это единственное, что беспокоило меня в первые недели после ареста. Моя голова вдруг оказалась свободной, то есть угрожающе беззащитной перед наступлением того, что я называл скукой. Правда, поначалу меня не оставляли наедине с собой, то есть постоянно дергали, таскали на допросы и утомляли всевозможными следовательскими уловками, которые были прекрасно известны мне по собственному опыту, хотя и с другой стороны стола. По долгу службы им требовалось проверить, на самом ли деле я действовал в одиночку. Быть может, мой выстрел стал результатом заговора неведомых врагов? Или кто-то со стороны разрушительно повлиял на мою психику? Или я пал жертвой чьего-либо шантажа?

Я реагировал на потуги следователей с легко объяснимым сарказмом – не слишком, впрочем, ядовитым, ибо был благодарен им за то, что не бросали меня на произвол «скуки». Но, к несчастью, это не могло продолжаться вечно…

– Жаль, что я ничего не могу поделать, – печально сказал мне тогда кэптэн Маэр. – Ты заварил слишком густую кашу. Сейчас ищут виноватых для показательной порки. Имеется в виду, кроме тебя. Наверно, отправят в отставку директора и меня тоже.

– Сожалею.

Он сердито отмахнулся:

– Ни черта ты не сожалеешь! Да и я, честно говоря, тоже. Пора уже на пенсию, к жене-детям-внукам. И поделом: это ведь я тебя привел в Шерут. Привел и прикрывал как мог, хотя и видел, что ты сумасшедший. Ты ведь сумасшедший, правда?

Я пожал плечами:

– Пусть будет правда.

– Вот видишь, – кивнул Маэр, – не отрицаешь. Тебе вроде как все равно. Почему, парень? Ты ведь идешь в тюрягу – хорошо, если лет на пятнадцать. Ну, что ты молчишь?

– А что говорить, Меир? Ты же видел, как я работал – сутками, не выходя. Какая разница, где сидеть взаперти? Думаешь, мой кабинетик просторней этой камеры?

– Это сейчас одиночка, – хмыкнул он, – пока следствие. Потом-то тебя посадят в общую – там ты по своему кабинетику и затоскуешь.

Кэптэн Маэр полез в карман и достал оттуда маленькую черную кипу.

– Вот, возьми.

Я вытаращил глаза от неожиданности. До этого мне приходилось накрывать голову кипой лишь в тринадцать лет во время бар-мицвы – если не считать похоронные церемонии.

– Ты что, босс? Я ж не религиозный…

– Дурак ты, – вздохнул он. – Религиозность тут ни при чем. Кипочка в тюрьме – типа знака отличия. Потом поймешь. Бери, кому говорю!

Я взял. Кэптэн Маэр хлопнул себя по коленям и поднялся с койки:

– Ну, теперь всё. Прощай, парень. Бог знает, когда еще свидимся. Если тебе чего надо – типа носков, одеяла, шампуня и так далее – говори сейчас.

Я помялся, не зная, стоит ли продолжать, но искушение было слишком велико:

– Мне бы фотографию, босс. Она наверняка есть в деле.

Он кивнул:

– Фотографию? Хорошо, попробую. Чью, Лейлы? Родителей?

– Нет, – смущенно проговорил я. – Джамиля Шхаде. После выстрела. Как он лежит щекой на столе с дыркой в виске.

Кэптэн Маэр как стоял, так и застыл с приоткрытым ртом. Потом повернулся и, не вымолвив больше ни слова, покинул камеру. Из чего я резонно заключил, что моя просьба, скорее всего, останется невыполненной, и оказался в итоге прав. Больше мы не виделись – кэптэн, как и другие мои стеснительные коллеги, не присутствовал даже при оглашении приговора. Кстати, о суде: Шапира, мой защитничек-старик, проявил себя с неожиданно сильной стороны. Пускаясь на всевозможные ухищрения, он всячески затягивал процесс, так что к моменту решающего заседания общественная значимость дела была во многом позабыта. Учитывая смягчающие обстоятельства, связанные с личной трагедией, мне дали всего десятку вместо первоначально светившего пожизненного.

Тюремная камера, куда я попал, была небольшой, зато малонаселенной. Кроме меня там обретались еще трое: знатный уголовный авторитет Чико Абутбуль, его оруженосец Ави Загури по прозвищу Шаркан и русский бомж Коста, чьего полного имени не знал никто, включая, возможно, его самого. К тому моменту вся тюрьма уже не только знала мельчайшие подробности моего дела, но и успела детально обсудить их. В этом отделении сидели только за убийство: боссы-заказчики типа Абутбуля, солдаты-киллеры типа Шаркана и случайные «бытовики» типа женоубийц или такого вот Косты, по пьяни зарезавшего своего лучшего друга-бомжа.

Мой случай выглядел уникальным на фоне этой привычной классификации и потому возбуждал всеобщее любопытство. Высокая честь соседства с главой мафиозной семьи Чико Абутбулем выпала мне именно по этой причине: ему просто захотелось поближе познакомиться со столь необычным фруктом. Жизнь за решеткой бедна событиями, а приход «человека из Шерута» был, как ни крути, событием. Администрация не стала возражать. Абутбулю вообще мало кто отваживался возражать, в том числе и тюремное начальство. Себе дороже.

Внешне Чико напоминал драного помоечного кота: худющий, костлявый, с круглой продувной физиономией и редкой порослью на верхней губе. Меня он принял в «свои, правильные» сразу и безоговорочно.

– Молодец, мужчина. Завалил арабона-маньюка и правильно сделал! Всех их надо под корешок, ублюдков… – Абутбуль перевел взгляд на мою голову и осуждающе хмыкнул: – А где ж твоя кипа, братан? Тут все свои с кипочкой ходят. Или ты не свой? Промежуточный, вроде Косты? Кто ж тогда твою спину от арабонов прикроет?

Я вспомнил слова кэптэна Маэра про «знак отличия» и машинально полез в карман. Подаренная боссом черная кипа так и пролежала там невостребованной все время следствия и суда. Я вытащил ее и нахлобучил на макушку. Чико одобрительно ухмыльнулся. Кэптэн и в самом деле знал, о чем говорил. Можно счесть это уступкой или малодушием, ведь я всегда был далек от религии. Но в тюрьме трудно жить одиночкой, да и зачем? Разве на воле люди не объединяются в группы? Группа семьи, группа друзей, группа однокашников, группа коллег, группа однопартийцев…

Понятно, что единодушное одобрение моего поступка со стороны заключенных-евреев уравновешивалось столь же единодушной ненавистью арабов. Вряд ли я прожил бы дольше десяти минут, если бы оказался в пределах досягаемости их заточек. К счастью, администрация заботилась, чтобы две эти группировки практически не встречались. Мы и они выходили на прогулку в разное время и даже питались отдельно. Так что обещанная Абутбулем защита моей спины «от арабонов», в общем, не понадобилась. Но кипочку я так и не снял – это выглядело бы некрасиво. Да я и не возражал против того, чтоб остаться «своим» с Чико, Шарканом и другими убийцами. В конце концов они не так уж и отличались от меня… А потом мы с кипой и вовсе привыкли друг к дружке – притерлись в самом буквальном смысле этого слова.

Русский человек Коста кипы не носил, хотя всей душой стремился попасть в «свои».

– Эх, был бы на киче гиюр, я бы точно заделался евреем, – сказал он мне однажды.

– Почему обязательно на киче? – спросил я. – Ты же выйдешь когда-нибудь. Выйдешь – найди раввина и сделай.

Коста отрицательно покачал головой:

– На хрена мне кипа на воле? Она тут нужна. Кипа и кича чем отличаются?

– Одной буквой, – сообразил я, уже тогда использовавший Косту для обучения русскому языку.

– Ну вот! – рассмеялся он. – Всего одной буквой!

Чико держал его при себе как прислугу – убирать в камере и бегать по мелким поручениям. «Промежуточный», то есть не «свой», которого не хотелось бы унижать, и не «чужой», которого следовало бы опасаться, представлял для этой должности идеальный вариант, устраивающий и Абутбуля, и самого Косту. Для меня бывший бомж стал желанной отдушиной, бесценной возможностью хоть чем-то занять одуревшую от безделья голову. Учитель из него был никакой, но я компенсировал этот недостаток своей редкой способностью схватывать новые языки.

Начали мы с русских песен, которых Коста знал великое множество.

– Сидел я в несознанке, ждал от силы пятерик, когда внезапно вскрылось это дело… – пел он, пощипывая гитарные струны. – Пришел ко мне Шапира, мой защитничек-старик, сказал: «Не миновать тебе расстрела».

Сейчас я уже сомневаюсь, действительно ли так звали назначенного мне общественной адвокатурой старичка, или, напротив, годы вытеснили из моей памяти реальное имя, заместив его вымышленным «защитничком» из русской блатной песни. Так или иначе, я довольно быстро вычерпал до дна небогатый колодезь знаний «промежуточного» Косты и в отчаянной попытке продолжить борьбу со «скукой» отправился в тюремную библиотеку. Ею у нас заведовал сефардский раввин Моше Суисса из отделения экономических преступлений. До того как сесть в тюрьму, он сидел в кнессете в качестве депутата от одной из религиозных партий.

– Достоевский? Толстой? Да еще и по-русски? – изумленно переспросил он. – Сразу видно, что ты из убийц.

– Почему? – опешил я.

– Ты меня просто убил своим запросом!

Мы вместе посмеялись над этой неплохой шуткой.

– Так что с Достоевским? – спросил я затем.

Суисса развел руками:

– Нету тут таких книг. Ни на русском, ни на английском, ни на иврите.

– Каких «таких»?

– Беллетристики. Нету вообще. Начальство считает, что тюрьма не место для развлечений.

– А что у тебя на полках?

– Только религиозная литература, – вздохнул он. – Религию они запретить не могут, это противозаконно. Так что выбирай между Моше и Мухаммадом. Есть, правда кое-что промежуточное, но совсем немного.

Я вспомнил Косту и помотал головой:

– Промежуточное уже пройдено. Дай мне, пожалуй…

Не договорив, я задумался. Сначала мне показалось, что с точки зрения лучшей загруженности головы предпочтительней нырнуть в совершенно незнакомую область исламской литературы. Арабский я знал всего лишь на уровне газетных статей и Корана. Мухаддисы и суфии могли бы занять меня как минимум на год-другой. Но одна мысль о том, как на это посмотрят Чико Абутбуль и прочие «свои», заставила меня переменить уже созревшее было решение.

– Дай мне что-нибудь от Моше. Для начала на твой выбор…

– Для начала? – прищурился раввин. – Ну, коли так, начнем с первой буквы, с Берешит. Вот возьми, тут с картинками…

И он снял с полки первый том Танаха с комментариями профессора Кассуто. Я вернул книгу на следующее утро.

– Что, не пошло? – расстроился Суисса. – Даже с картинками? Ну извини, другого тут нету.

– Уже прочитал, – сказал я. – Давай дальше. И не жадничай, выдай сразу пять томов, чтоб не ходить каждый день.

Суисса осуждающе покачал головой:

– Кто ж так читает? Скользнул глазами и все? Нет чтоб подумать, вникнуть…

– А ты проверь, – усмехнулся я. – Начни любой абзац с любого места, а я продолжу. Включая комментарии. Вот и посмотрим, кто как скользит глазами.

Десять минут спустя рав Суисса уже смотрел на меня как на сошедшего с небес пророка Элиягу. Но с моей точки зрения не происходило ровным счетом ничего удивительного. Мозг, стосковавшийся по пище любого рода, впитывал информацию, как иссохшая почва – воду. Я и не хотел бы ничего запоминать, но опустевшая память сама сохраняла отпечатки страниц и глав – сохраняла и жадно требовала еще. Еще, еще, еще! Суисса, конечно, объяснял мои удивительные способности чудотворным влиянием святого текста, но, по правде говоря, я с таким же успехом усваивал бы и телефонный справочник.

Месяц спустя мы перешли к Талмуду, и тут уже я увлекся по-настоящему. Язык! Он по-прежнему был для меня самым притягательным магнитом. При этом секрет моего увлечения заключался даже не в постижении арамейского – с этим я справился в считаные недели – и не в новых понятиях, чьи значения приходилось либо отгадывать самому, либо выяснять у Суиссы. Главное, что поражало и привлекало: весь огромный корпус Мишны и Гемары походил на сложнейшую компьютерную игру с многоуровневыми блоками, внезапно всплывающими операндами, константами и переменными. Даже сам вид страницы напоминал систему вложенных друг в друга программных циклов: небольшая подпрограмма параграфа плотно обертывалась циклом первого толкования, который, в свою очередь, оказывался включенным в новый, более пространный цикл – и так далее, снова и снова.

Здесь тоже, как в игре, неожиданно открывшийся волшебный сундучок дарил уже отжившему, неоднократно пережеванному и расстрелянному под разными углами тексту совершенно новую жизнь, а затаившийся в самом низу книжного листа меч-кладенец внезапного озарения вдруг рассекал застывший игровой фон надвое, заставляя играть на срезе еще более яркими живыми красками. В чем был смысл этой игры? Видимо, в самой игре – как, собственно, и во всех играх. Разве у игр или у жизни есть какая-либо практическая цель, кроме постоянного продвижения по уровням сложности, кроме восхищения красотой алгоритма, кроме радости от роста твоего мастерства?

К тому же в этой игре, довольно быстро захватившей меня целиком, имелось одно важное отличие от других компьютерных игр: я не мог предугадать или даже просто предположить ее конца. Скажу больше: в определенный момент я стал сомневаться, что такой конец вообще существует. Захватить и подчинить все территории на карте, как в стратегических играх? Обнаружить и убить Главного Злодея, как в стрелялках? Выйти из запутанного лабиринта? Добраться до заветной цели? Нет, нет и нет! Теперь передо мной не стояло никакой конкретной цели, не было ни карты, ни Злодея, ни лабиринта. Чистая игра ради игры – без смысла и без конца – что может быть лучше?

Так казалось мне в первые два года, пока я не осознал наконец всю вопиющую нелепость своей наивной ученической ошибки. Хорошо помню этот момент. В тот день я прощался с Суиссой: ему скостили треть и выпускали на свободу следующим утром. Мы обнялись, и я поблагодарил его за помощь.

Он отмахнулся:

– Оставь. Ты уже знаешь намного больше меня, а ведь я официально признанный рав. Если хочешь, можешь теперь стать библиотекарем. Я уже порекомендовал тебя начальству, и они вроде не возражают. При условии, что согласишься проводить вместо меня уроки Торы для заключенных.

Я отрицательно помотал головой:

– Что ты, Суисса… Где я и где уроки Торы?

– А что такое? Ты знаешь все наизусть. Я в жизни не встречал такой огромной памяти.

– Дело не в памяти, – улыбнулся я. – Дело в том, что я далек от религии. В жизни не соблюдал ни шаббата, ни кашрута. Да и начинать не намерен. Зачем? Старого кобеля новым трюкам не выучишь.

– Какой же ты старый? – возразил он. – Сколько тебе? Тридцать? Рабби Акива не умел читать до сорока!

– Рабби Акива не умел читать, но сызмальства верил в заповеди, – мягко, как взрослый ребенку, напомнил ему я.

– А ты? Не веришь? Зачем тогда прочитал треть этой библиотеки? Из любопытства?

– Отчасти… – я пожал плечами. – Понимаешь, для меня это игра.

– Игра? Игра? – явно опешив, повторил рав Моше Суисса.

Какое-то время он стоял молча, потом поднял дрожащую руку и тихо произнес, указывая на книжные стеллажи:

– Это не игра, брат. Это проект. Запомни хорошенько: это проект Божьего мира, каким мы его видим…

Меня как током пронзило. Вот же оно: проект! Не игра, а проект!

Бывает такое: пытаешься разобраться в чем-нибудь очень трудном, к примеру в чужой замысловатой программе, автор которой то ли специально, то ли по небрежности не оставил ни одного комментария. И вот смотришь на нее как последний дурак, ищешь закономерности и связи, но не видишь ничего, кроме нагромождения операторов и хаоса знаков. Но ты продолжаешь искать, потому что знаешь: наступит волшебный момент, когда откуда ни возьмись явится перед тобой заветный кирпичик, скользнет сам собой в беспорядочную груду кажущейся бессмыслицы, и вдруг – р-р-раз! – вся картина обретет и смысл, и стройность, и красоту необыкновенную. Надо лишь дождаться его, этого кирпичика, дать ему время долететь, доехать, доползти до твоей закостеневшей башки, до твоего лба, превратившегося в сплошную шишку от безуспешных попыток силой пробиться сквозь глухую стену…

Именно таким кирпичиком стала для меня оброненная Суиссой фраза. Не игра, а проект! Осиленные мною тома тюремной библиотеки действительно могли считаться частью великой программы познания реального мира и попыткой сотворения его максимально точной словесной копии, портрета, описания. «Это проект Божьего мира, каким мы его видим…» – сказал раввин и, видимо, не ошибся.

Как ни посмотри, этот проект нельзя было не признать грандиозным. Человеческое зрение слабо и обманчиво, разум ограничен негнущимися жесткими рамками, опыт ничтожен и куц. Зато мир огромен и вряд ли вообще постижим в своей бесконечной многообразности. До какой же наглости должен дойти крошечный муравей, видящий чуть дальше своего муравейника, чтобы брать на себя задачу создания копии Вселенной? Не окрестной полянки, не ближней рощицы, не окружающего леса и даже не островка, где этот лес произрастает, – Вселенной!

От сознания масштабов этой гигантской задачи захватывало дух. Я не собирался вовсе отказываться от сравнения с игрой. Конечно, вложенные друг в друга циклы постоянно усложняющихся толкований более простых стихов и абзацев продвигали Проект вширь и вглубь. Но их по-прежнему можно было уподобить переходам на последовательные уровни компьютерной программы. Кроме того, теперь нашлось объяснение и ее мнимой «бесцельности»: разве когда-нибудь человек сможет уверенно утверждать, что наконец-то сотворил точную копию мира? Мы можем лишь более-менее приблизиться к заведомо недостижимому результату. Это и есть цель – приближение!

Со временем я осознал еще кое-что. Меня перестал мучить страх скуки, ведь я тоже был частью реального мира и, следовательно, размышляя о Проекте, мог без опаски заглянуть в свои самые укромные уголки. Скука! Каким же глупцом я предстал теперь перед собственными глазами! Сказано: «Жизнь человека – это погоня души за сердцем»; глядя назад, я видел лишь свои многолетние усилия сделать эту погоню безрезультатной. Ведь что такое душа или то, что казалось мне скукой?

Возможно, рав Суисса ответил бы на этот вопрос другими словами, но мое новое понимание – опять же, в привычных мне терминах компьютерной игры – представляло душу шпионом реального мира, его колонией в туповатом и ограниченном человеческом сознании. Это не значит, что шпион может выдать вам все тайны Вселенной, но дверь в истинную реальность находится именно там, в этой колонии; именно там, на ее территории, сложены крайне необходимые в походе и восхождении инструменты, волшебные сундучки, мечи-кладенцы, крючья и веревки; именно оттуда удобней всего двигаться дальше. Лишь там, на этом клочке, человек может ощутить себя частью реального мира, проникнуть в него, обрести желанное равновесие.

Вот только я упорно проделывал нечто прямо противоположное: возводил своему «шпиону» преграды, ставил ему капканы и, главное, бежал от него сломя голову, изо всех сил стараясь не оставить себе ни секунды свободного времени, ни единого шанса оглянуться, чтобы взглянуть в его удивленное и расстроенное лицо. Я забивал голову без остатка – языками, играми, работой, обсессивной погоней за Джамилем, обсессивной любовью к Лейле… Но что толку в сотне других языков, если ты отказываешься обменяться словечком с собственной душой, с миром вокруг тебя?

Кому-то может показаться, что эти разговоры – пустая фантазия, что душа иллюзорна, в противоположность реальной работе, реальному террору и реальной женщине. Но на самом деле все обстоит ровно наоборот: иллюзорны наши страхи, поражения и победы. Иллюзорен искалеченный, изуродованный, невозможный человеческий мир, который мы построили себе сами в полном разбалансе и несогласии с истинным, построили и теперь упорно пытаемся в нем существовать. Но можно ли найти согласие в заведомом несогласии? Оттого-то люди раз за разом обнаруживают себя у разбитого корыта – в точности как это случилось со мной после моей иллюзорной «победы». Обычно это кончается полным крушением, но я, к счастью, сразу попал в тюрьму, которая вынудила меня научиться оставаться наедине с самим собой, и душа в итоге догнала сердце.

Отказавшись от проведения уроков Торы, я не получил и места библиотекаря. Однако тюремная молва упорно навязывала мне не только звание раввина, но и особую праведность в сочетании с чудотворными каббалистическими силами. Мои старания опровергнуть эту чепуху не принесли результата: в нашу камеру стали приходить с исповедью, а также за советом и утешением. Вообще говоря, просители не были здесь новостью – просто раньше они искали помощи только у Чико Абутбуля – некоронованного властителя тюрьмы. Теперь, с воцарением в камере редкого симбиоза «святого каббалиста» с мафиозным боссом, она быстро превратилась в центр паломничества. Сначала приходили лишь заключенные, но вскоре, после того как слухи приписали мне несколько «чудес», сюда зачастили надзиратели и прочее начальство. Так у меня нежданно-негаданно появилось новое имя: Рабби.

Продувная бестия Абутбуль немедленно воспользовался ситуацией, выбив для нас более просторное помещение с двумя окнами и дополнительными удобствами. Мне отвели место у торцовой стены; Чико в шутку именовал ее «стеной плача». Он же ограничивал и допуск к моей святой персоне, что полностью меня устраивало: без такого контроля ко мне ежедневно стояла бы очередь страждущих. Абутбуль клялся, что взимает плату только за свои услуги, но верилось в это слабо.

Я не хочу обсуждать слухи о якобы сотворенных мною «чудесах»; при упоминании об этом меня всякий раз одолевает тошнота. Если религия означает веру в чудеса, то я как был, так и остался абсолютно нерелигиозным человеком. Тяга к чудесному – всего лишь еще один вид бегства от собственной души. За украденное или доставшееся по дешевке так или иначе приходится потом платить тройную цену. Я всего лишь старался помочь людям, подбодрить отчаявшуюся душу в ее погоне за сердцем, пристыдить погрязшее в суете трусливое сердце, сбежавшее и отвернувшееся от души.

Без сомнения, это отнимало время и отвлекало меня от главного: от Проекта. Я продолжал глотать книги. Их авторы пытались добавить к громаде уже сделанного что-то свое, новое, еще не сказанное прежде. Иногда у них получалось, иногда нет. И чем дальше, тем меньше нового находил я в томах библиотеки. Особенно же занимал меня вопрос цели, пользы Проекта. Не подлежала сомнению его ценность для человечества, ведь оно способно достичь благоденствия лишь при условии достаточно хорошего понимания реального мира. Но какова при этом польза для самого мира или, как сказал бы Суисса, для Творения и для Творца?

Разве всеведущий Творец допустил бы существование Проекта, если бы это не отвечало какой-то общей цели, намного большей и значимой, чем люди и их частное благо? Если все в этом мире подчинено глобальным законам и развивается в направлении глобальной цели, то какое место занимает в этом мощном потоке наш маленький человеческий проектик? Я искал ответа на эти вопросы – искал и не находил.

Срок мой между тем подошел к концу: комиссия скостила треть, и я вышел наружу. В таких случаях принято говорить «на свободу», но так уж получилось, что за решеткой я чувствовал себя куда свободней, чем на так называемой воле. Перед этим выяснилось, что Чико Абутбуль строит на меня далеко идущие планы.

– Как выйдешь, рабби, тебя встретят мои ребята и отвезут куда надо, – пообещал он, поблескивая хитрыми глазками.

– А куда надо? – осторожно поинтересовался я.

– Во дворец! – торжествующе воскликнул Чико. – Все уже готово. Жить будешь в Нетивот, как и положено святому каббалисту. И ни в чем себе не отказывай. Ты, как я понял, любишь книжки. Нет проблем – заказывай сколько угодно. А я тебе буду клиентуру подгонять. Не много, не часто, чтоб не напрягать попусту. Политиков, банкиров, богатых подрядчиков – вот уж у кого грехов на сто тюрем хватит. Не хочешь брать у них деньги – не бери. Хотя каждое твое слово стоит килограмм золота – поверь Чико Абутбулю, который знает цену и золоту, и словам.

– Пусть сначала отвезут в Иерусалим, – сказал я, подумав. – Хочу посмотреть на памятные места.

– Само собой, рабби! Твое слово – закон!

Понятное дело, я не собирался менять тюремную свободу на золотую клетку Чико Абутбуля. Не намеревался я и возвращаться к прежней «нормальной» жизни. Минимум обязательств перед другими и минимум личных владений, требующих излишних усилий и отвлекающих от главного, – вот чего мне хотелось. Я мог бы вернуться в свою квартиру, но там меня сразу нашли бы, а найдя, снова навесили бы ярмо постылой нормы. Жизнь бомжа – вот что виделось мне самым подходящим вариантом. Готовясь к нему, я много беседовал с Костой. Его экспертная оценка была однозначной: лучше всего бомжевать в Тель-Авиве; другие прибрежные города похуже, хотя тоже годятся; но уж ни в коем случае не в Иерусалиме.

– Почему?

Коста стал разгибать пальцы:

– Холодно – раз. Мало подают – два. Труднее достать дармовую жратву – три. Дороже все радости жизни: выпивка, травка, таблетка – четыре. Мало госпомощи – пять. Меньше фраеров-добровольцев – шесть. Одно там хорошо: конкуренция невелика, за место платить не надо, пристают меньше. Бомжи ведь люди ревнивые, могут и обидеть. Взять хоть дружка моего закадычного… Да, было дело… – он помолчал, отгоняя неприятные воспоминания, и закончил: – В Тель-Авиве нашего брата тысячи три, не меньше. А в Иерусалиме и трех сотенок не наберется.

Судя по этому описанию, как раз Иерусалим подходил для моей цели лучше всего. Машина с молодцами Чико Абутбуля забрала меня от ворот тюрьмы и доставила прямиком в город. На улице Бецалель я попросил их остановиться и ушел проходными дворами. Чико понял намек. Он мог бы отыскать меня без труда, но решил не упорствовать, рассудив, что у святых каббалистов есть право на странности. А может, просто опасался моей ужасающей «каббалистической мощи». Время было летнее, и уроки теории бомжевания от Косты помогли мне быстро приноровиться к уличной жизни. Первую зиму я перекантовался в ночлежке возле рынка, где на площади в двадцать квадратных метров умещалось не менее дюжины бездомных. Что устраивало меня вполне, пока слухи о моей «святости» не добрались и до столицы.

Не знаю, как бы я справился с устремившимися ко мне просителями и искателями чудес. К счастью, оказалось, что подобные явления тоже подчиняются определенным законам природы, как волны, которые разбегаются от упавшей в воду капли именно кругами, а не треугольником. Вокруг цадика непременно образуется плотное кольцо хасидов во главе с первым учеником, и мой случай не стал исключением. Меир и его ребята нашли мне эту вот нишу в одном из тихих переулков и с тех пор пускали пред мои светлые очи лишь самых избранных.

Это оставляло массу времени для моих собственных поисков. Допустим, я помогаю людям, но помогаю ли при этом Творцу? И не слишком ли самонадеянно думать, что мои ничтожные усилия хоть что-то значат для самодостаточного и совершенного Творения? Ведь сам факт его совершенства означает ненужность каких-либо исправлений… Но коли так, зачем мне дарована способность выбирать и поступать по своей воле – по своей свободной воле, а не согласно строгим законам природы, как прочие живые существа? Зачем я человек, а не собака, не мышь, не муравей, не змея, которые проходят, пролетают, проползают от рождения к смерти в жестком желобке запрограммированного алгоритма инстинктов? Зачем?

Я вызывал в памяти бесчисленные страницы прочитанных книг; перед моим мысленным взором садились в кружок великие мудрецы; сердце и догнавшая его душа сплетались, пытаясь выжать из этого объятия желанный ответ, но его все не находилось. Однажды я проснулся ночью, как от толчка. В голове еще не отзвучало эхо от старой притчи, слышанной мною и прежде в разных вариантах от разных рассказчиков. Я повторил ее вслух, чтобы понять, что именно так поразило меня во сне. Интересно, что как раз сон и был ее главной темой.

Четверых уложили спать в стране спящих. Люди там видели разные сны – хорошие и плохие, приятные и кошмарные, но, как и свойственно снам, иллюзия в них ничем не отличалась от реальности, а правда от лжи. Первому спящему досталось жесткое бугристое ложе, поэтому и сны его были дурны; проспав от рождения до смерти, он умер с гримасой недовольства на лице. Второй лежал на перине и тоже не просыпался, но почти не видел кошмаров и скончался с улыбкой на устах; как и первый, он так и не понял, что спит. Третий, в отличие от них, осознал, что пребывает во сне и потому не может отделить истину от фантазии, а добро от зла. По этой причине он считал себя мудрецом и умер, сохраняя многозначительное выражение лица. И лишь четвертый заставил себя проснуться, открыть глаза и выйти наружу.

Я слышал все это и раньше, но лишь в тот момент осознал, что рассказ неполон, что в нем не хватает самого важного: последней фразы. Как выяснилось, главным было именно это: осознание неполноты. Едва лишь я пришел к такому заключению, как нужные слова принялись слетаться ко мне, умоляя расставить их в нужном порядке. Четвертый, вышедший наружу, – что он увидел там, кого услышал? Минуту спустя мы уже ликовали, празднуя радость открытия – все трое: я, мое сердце и пока еще моя душа. Мы наконец-то нашли ответ на мои вопросы в последней, недостающей фразе притчи. Вот она:

«Наконец-то! – сказал Отец. – Теперь хоть кто-то может рассказать мне, что вы там видите во сне…»

В этом все дело! Затем-то мы и нужны Ему: рассказать, что видим во сне. Ведь наши тяжкие сны, наша постылая свобода, наши слова и в конечном счете наш Проект творятся именно нами, без прямого участия Творца. Он, присутствующий в каждой капле реального мира, не может лишь одного – выйти наружу, чтобы взглянуть на Себя Самого. И наш Проект, наша неумелая, наивная, искаженная копия Творения – единственное зеркало, которое доступно Ему. В этом и заключается наше Предназначение, смысл нашего бытия: выйти наружу и рассказать, что мы видим во сне…

В тот день я был по-настоящему счастлив. А вечером, откашлявшись и впервые увидев кровь на тыльной стороне ладони, понял, что это ниспосланный мне знак великой моей правоты. «Ты прав, бедный путник и путаник, – словно бы говорило Творение. – Тебе выпала огромная честь добавить к Проекту несколько своих слов. Ты прав и тем до конца исполнил свое предназначение. Твоей душе пора выходить наружу…» Что ж, по всем признакам так оно и есть. Мне тридцать восемь – в точности как и некоторым другим носителям этой души, чьи имена сохранила история.

В жар – и в холод, снова в жар – и снова в холод… Я опять натягиваю на голову шапку и заворачиваюсь в свой байковый кокон. Я – созревшая личинка, которая вот-вот раскроется, распадется, выпустит в мир радужную бабочку вечной души. Я не боюсь того, что в нашем сне именуется смертью. Смерти нет – есть лишь бесконечный процесс созревания.

Перед моей нишей блестит мокрая гладь мостовой, и я смотрю на нее, как, возможно, Творец глядится в кривые зеркала наших человеческих снов, фантазий и проектов. Солнце играет в пятнашки с облаками. В мерцающих тенях роятся образы – знакомые и неизвестные, любимые и ненавистные. Нет-нет да блеснет там безупречная лысина кэптэна Маэра; вздрогнут, рассыпавшись по плиткам, черные кудри Лейлы; острым лучиком вспыхнет и погаснет насмешливый взгляд Джамиля; давнишним укором уставятся на меня с противоположной стены глаза Шломо Ханукаева…

Кем был я в той своей жизни? Ничтожным трусом, больше всего на свете боявшимся встречи с собственной душой. Заядлым игроком, севшим играть за один стол с Любовью и Смертью. Безжалостным убийцей, застрелившим в упор скованного по рукам и ногам пленника. Спасителем многих людей, которых почему-то принято называть невинными, хотя все мы –  и злодеи, и праведники – разделяем общую вину человеческого упрямства и глупости. Ловцом иллюзий, дремлющим дураком в стране спящих невежд.

Глупость – страшная заразная болезнь; пока от этой эпидемии не привьется подавляющее большинство людей, человечество вряд ли может рассчитывать на Избавление. На место ушедших Клайвов и Джамилей, Лейл и Маэров непременно придут новые, еще глупей и изобретательней прежних, и сон продолжится, бросая спящих то в кошмар, то в мираж, то в жар, то в холод. Продолжится, пока не привьются все, пока души не догонят сердца. Я верю, что так в итоге и будет, ведь терпение Творца столь же безгранично, как и Он сам.

То в жар, то в холод… Клубящееся облако застилает мой взгляд… Хотя нет, никакое это не облако – это овечья шерсть. Четыре овцы спускаются к ручью, скользя ногами по мокрому склону.

Бейт-Арье, лето – осень 2021 г.

Примечания

1

«Шма Исраэль», «Слушай, Израиль», – короткая молитва, одна из главных в иудаизме.

Content

Алекс Тарн
Четыре овцы у ручья

Примечания