Владимир Торин

Моё пост-имаго

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Торин В., 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

И гаснет свет. История о живых куклах, человеке в маске и загадочных событиях в доме № 24 на Каштановой улице

Часть первая. Милые игрушки

Гудок штормовой тревоги прорезал густой грязно-серый туман и смолк.

Вскоре, ровно через десять минут, он раздался снова, завывая с аэробакенов, висящих в небе над крышами, и со столбов на перекрестках: сирена Срочного Тревожного Предупреждения оповещала жителей города, что ночью ожидается туманный шквал.

Мгла затопила Габен еще ранним утром, а к вечеру сгустилась уже настолько, что полеты над городом отменили. Даже наземный транспорт работал с перебоями: кебы исчезли, старенький омнибус не ходил, да и на трамваи было рискованно полагаться. Еще в полдень почтальоны прекратили доставлять письма и бандероли. При этом трубы пневмопочты, обвившие город металлической паутиной, дрожали, почти не успокаиваясь: личное общение заменили собой послания в капсулах.

Постепенно улицы опустели. Полицейские тумбы на перекрестках выглядели одинокими и покинутыми – констеблей распустили по домам; и сейчас вроде как было самое время для всяческой мерзости, что порой творится на габенских улочках, но различные грабители, убийцы, коварные заговорщики и им подобные малоприятные личности предпочли взять выходной. И то верно – кому захочется исчезнуть в тумане, раствориться в нем без следа?

Когда начало темнеть, уже почти ни у кого не осталось сомнений в том, что, пока шквал не закончится, нос из дома лучше не высовывать. Ну а те, у кого дома не было, забрались в подвалы и на чердаки, забились в щели, откуда их не вытянуть – разве что клещами.

А уж когда стемнело окончательно, Тремпл-Толл, который еще называют Саквояжным районом, словно бы и вовсе вымер. Мощенные брусчаткой улицы и мосты, обычно суетливые и бурлящие жизнью дворы-колодцы, еще вчера шумные рынки и нервная, как пациент психушки, Чемоданная площадь с хмурым зданием вокзала – все замерло…

Время будто остановилось в укутанном во мглу городе. Помимо звучащих порой гудков сирены, здесь сейчас не раздавалось ни единого звука.

Почти ни единого. Если прислушаться, на улице Даунинг, неподалеку от Беззубого моста, можно было различить звук быстрых шагов.

В тумане шел человек.

Совершенно не примечательный с первого взгляда человек – такой, знаете ли, обывательский обыватель породы серых клерков, которые целыми днями портят зрение, корпя над бумагами в полутемных конторах. Жизнь подобных клерков обычно монотонна и уныла: она проходит под скрип чернильных ручек, перестук клавиш печатных машинок и грохот штемпелей. Ничего особенного с такими людьми не случается – о них не сплетничают и не пишут в газетах, – слишком редко они попадают в истории.

Что ж, Джонатан Мортон, а так звали этого клерка, сам того не зная и уж точно не желая, как раз таки попал в историю. Волосы его были взъерошены, пальто распахнуто, шляпа-котелок танцевала в дрожащих пальцах, а зажатый под мышкой портфельчик все норовил выскользнуть.

День не задался с самого утра. Именно сегодня Джонатан должен был вернуться домой пораньше, но его начальник, мистер Лейпшиц-старший из конторы «Лейпшиц и Лейпшиц», будто назло никого не отпускал до тех пор, пока даже конторские часы не устали идти и не встали. Старый хрыч заставил всех своих служащих доделать отчеты, и никакие просьбы и мольбы не могли тронуть его сухую канцелярскую душу. Какие там просьбы, если даже сообщение о том, что на город надвигается жуткий шквал, в виде аргумента не принималось. И лишь после того, как все бланки были заполнены, папки завязаны, а чернила налиты в чернильницы, дотошный глава конторы смилостивился и распустил своих клерков по домам.

Когда Джонатан наконец вышел из унылого, как зубная боль, темно-серого здания, которое всей душой презирал, было восемь часов вечера, а туман поднялся до уровня третьего этажа. Погодка намекала: «Скорее отправляйся домой, не то отсыреешь так, что не поможет даже промокательная бумага». Джонатан намеку не внял: впереди у него было очень важное дело.

Перейдя улицу, он застегнул пальто, натянул на голову котелок и направился к трамвайной станции.

Еще издали он увидел, что во мгле под кованым козырьком, дожидаясь трамвая, стоит несколько человек. Ну а подойдя, отметил, что всех их кое-что объединяет: встревоженные взгляды, нахмуренные брови и нервно прикушенные губы. Эти люди напоминали лунатиков, которые вдруг вышли из своего сомнамбулического блуждания и явно не понимали при этом, где они оказались и как сюда забрели. Кто-то кивнул Джонатану, кто-то бросил на него быстрый взгляд и отвел глаза, а кто-то удовлетворенно осклабился, словно что-то шло по какому-то его плану.

Джонатан просунул в щель для монет четверть фунта и крутанул ручку. В тот же миг билетная тумба затряслась и заскрежетала, будто захихикала, и из нее выполз билетик.

Разогнав рукой туман перед лицом, Джонатан уставился на станционные часы. Выделывали они что-то странное: ячейки на датчике обратного отсчета до прибытия трамвая зависли между отметками «10» и «09». Судя по всему, часы были попросту сломаны…

Ни через девять, ни даже через десять минут трамвай не подошел. Джонатан и его собратья по несчастью прождали не меньше получаса, и за это время мимо не проехал ни один экипаж. Тревога и нервозность на станции всё нарастали. То и дело кто-то высказывал предположение, что трамвая сегодня можно уже и не дождаться. На что еще кто-то как заведенный твердил: «Нет, что вы! Трамвай точно будет! Можете мне поверить!»

Джонатан поймал себя на том, что достает из жилетного кармана свои старенькие часики уже едва ли не каждую минуту, и подумал, что со стороны сейчас, вероятно, напоминает какого-то невротика. Время от времени он порывался отправиться пешком, ведь, по сути, идти ему было не очень далеко – до следующей станции, но, как часто и бывает, он все надеялся, что вот-вот, ну вот прямо сейчас, ну почти-почти – и трамвай подъедет. Да и мысль «Но я ведь купил билет» не позволяла ему сделать и шага. Сугубо из-за своей нерешительности он и простоял так долго.

И все же этот мерзкий город, видимо, соизволил сменить гнев на милость, и, когда Джонатан уже окончательно отчаялся, в тумане раздался звонок. К станции, лязгая и скрежеща, медленно подкатил трамвай маршрута «Сонный сквер – площадь Неми-Дрё».

«Как хорошо, что я никуда не пошел», – подумал Джонатан и, забравшись в полупустой вагон, пробил билетик при помощи механического компостера, после чего занял место у окна.

Двери-гармошки закрылись. Из бронзовых вещателей над ними прозвучало трескучее: «Следующая станция – “Городская лечебница”», и вагон, качнувшись, тронулся.

Трамвайщик был вынужден зажечь дополнительные наружные фонари, но даже так было видно лишь ближайшие несколько футов впереди, поэтому он ежеминутно трезвонил, на всякий случай предупреждая котов, бродячих собак, пьянчуг и нищих детей, которые могли оказаться на пути, чтобы убирались с дороги.

Джонатан почти не обращал внимания на эти обычно раздражающие звуки. Погрузившись в себя, он представлял, как выйдет на следующей станции, быстренько преодолеет квартал и, наконец, окажется возле лавки, о которой думал весь день. Ему не терпелось поскорее увидеть яркие светящиеся витрины, услышать веселую мелодию механической шкатулки и ощутить это вышедшее прямиком из детства чувство – трепет, когда подарочную коробку упаковывают в пеструю бумагу и перевязывают ленточками. А еще…

Приятные мысли вдруг забились по углам, как испуганные дети с возвращением злобного отчима.

Сидевшие спереди две дамы со сложенными антитуманными зонтиками что-то горячо и довольно громко обсуждали. Джонатана не особо волновало, о чем они говорят, пока до его слуха не долетело знакомое название.

– «Тио-Тио» – лучшая игрушечная в Тремпл-Толл, – сообщила одна из дам важно. – А новая кукла Миранда из «Коллекции для послушных девочек» просто восхитительна! Марджори мне все уши прожужжала об этих куклах. Но мистер Догерти ее хвалил, и я поддалась на уговоры!

– Моя Клотильда вся обзавидуется, – проворчала другая дама. – Она тоже хочет себе эту… эту Миранду.

– А ты не говори ей пока, что у Марджори есть эта кукла. Подожди, пока шквал закончится, а потом пойди в «Тио-Тио» и купи ее.

– Может, сейчас купить? Это же Клотильда! Она точно как-то прознает и устроит нам с Говардом кавардак и катастрофу.

– Ничего не выйдет, – огорчила ее собеседница. – «Тио-Тио» уже не работает. Миссис Фрункель как раз закрывала, когда я уходила. Мы с одним лысым джентльменом, у которого отвратительные манеры и длинный нос (его этот нос точно будет сниться мне в кошмарах!), были последними покупателями.

– Какая жалость…

«Да уж! Вот именно – какая жалость! – Джонатан сжал ручку портфельчика так крепко, что даже пальцы заболели. – Не успел! Не успел до закрытия! Марго меня убьет… Бедный Калеб – он так ждет подарок!»

Трамвай остановился, двери открылись, и трамвайщик что-то проскрежетал через вещатели.

С тоской отметив наглый клок тумана, забравшийся в вагон, Джонатан уставился в окно, за которым ничего, кроме мглы, не было. Учитывая то, что он узнал, подслушав разговор попутчиц, выходить на станции больше не имело смысла. Ему отчетливо виделись разочарованные лица жены и сына, когда он сообщит им, что ничего не купил. Нет, он не сможет им этого сказать… просто не сможет… Калеб не должен остаться без подарка в свой день рождения!

Трамвай двинулся дальше, а Джонатан принялся вспоминать, нет ли поблизости других лавок игрушек. На ум, к его досаде, ничего не приходило, да и, вспомни он что-нибудь, в такое время и непогоду всё уже, вероятно, закрыто.

«Проклятье! – мысленно выругался Джонатан. – Сплошные напасти. Сперва этот туманный шквал объявили так не вовремя, потом бездушный мистер Лейпшиц со своими отчетами продержал меня допоздна, а затем еще и трамвая так долго не было, и вот я не успел в “Тио-Тио”. Разве может быть еще хуже?..»

Трамвай вдруг резко качнулся, вздрогнул, словно у трамвайщика прихватило сердце, и встал. Котел в рубке зарычал на весь вагон, салон наполнился паром и шипением. Погасли лампы. А следом и наружные фонари…

– Что стряслось? – раздались удивленные и испуганные голоса. – Мы на что-то наехали?

В ответ из вещателей проскрипело: «Поломка! Поломка! Трамвай дальше не идет!»

– Ну вот! Здорово! – прорычал себе под нос Джонатан и направился следом за прочими возмущенными пассажирами к открывшимся дверям-гармошкам.

Трамвай не дотянул до станции совсем чуть-чуть – остановился в нескольких футах от перекрестка Бремроук и Харт.

На углу стояла синяя полицейская тумба с четырьмя торчащими во все стороны сигнальными трубами. Рядом с ней, точно восковая фигура, замер констебль в шлеме и темно-синем мундире с гербовыми медными пуговицами. Наличие полицейского на посту удивило Джонатана: он полагал, что их всех на сегодня освободили от обязанностей.

И все же сейчас его волновало кое-что другое. Что делать дальше? Куда идти? Где искать подарок сыну?

Видимо, тревожные мысли отразились на лице Джонатана, поскольку констебль окинул его подозрительным взглядом и глухо пробасил:

– Вам нужна помощь, мистер? Вы выглядите так, будто попали в затруднительное положение.

– Я… э-э-э… да, – замялся Джонатан. – Все так, сэр. Вы не подскажете, поблизости, случайно, нет какой-нибудь лавки игрушек или кукольной мастерской?

Констебль поглядел на Джонатана как на сумасшедшего.

– Вы ведь знаете, что объявлено штормовое предупреждение?

– Да-да, сэр. Но это дело невероятной важности…

Полицейский задумчиво потер подбородок.

– Лавка игрушек… гм… С ходу ничего такого не припоминается, хотя… – он вдруг замолчал.

Джонатан с надеждой спросил:

– Хотя?

– В паре кварталов отсюда, на Бромвью, были «Детские манатки Монти». Небольшая лавчонка на третьем этаже углового дома, возле «Аптеки Медоуза».

– О, благодарю вас, сэр!

– Не спешите радоваться! – хмуро сказал констебль. – Совсем запамятовал: Монти ведь разорился в прошлом году.

Джонатан едва сдержался, чтобы не выругаться в присутствии представителя закона. Пожелав констеблю хорошего вечера, раздраженный и отчаявшийся, он поудобнее перехватил портфельчик и двинулся по улице Харт в сторону дома.

– Мистер! – окликнул его констебль, и Джонатан обернулся. – Я тут вспомнил. Когда-то здесь неподалеку была еще одна лавка игрушек. В переулке Фейр.

– Фейр?

– Это возле старого кабаре «Тутти-Бланш». Знаете его?

Джонатан мрачно кивнул – это кабаре знали все. Полицейский продолжил:

– Переулок будет справа, сразу за трамвайной станцией. Быть может, лавка все еще работает и вы найдете там то, что ищете.

Поблагодарив констебля, Джонатан торопливо перешел мостовую и, не оглядываясь, пошагал вниз по Бремроук, вдоль трамвайных путей.

Дождавшись, когда он скроется в тумане, констебль бросил взгляд на замершего в ожидании трамвайщика в окошке рубки и многозначительно кивнул ему. Затем открыл дверцу сигнальной тумбы и достал из кармана мундира блокнот и карандашик. Что-то быстро черканув, он оторвал страничку и сунул ее в продолговатую латунную капсулу, а саму капсулу опустил в чернеющий зев раструба на дне тумбы. Послание ушло…

Дверка с глухим стуком закрылась, блокнот с карандашиком вернулись в карман, и констебль, довольно насвистывая, потопал по улице Харт.

Поведение полицейского могло бы показаться Джонатану Мортону весьма подозрительным, если бы он, конечно, увидел то, что происходило у тумбы…

Улица Бремроук, одна из самых оживленных и широких улиц Саквояжного района, сейчас совершенно на себя не походила. Было непривычно наблюдать отсутствие очереди к чистильному шкафу и газетной тумбе. Еще страннее было видеть закрытым окошко местной живой достопримечательности, мадам Эдвины Эдвис, продающей советы.

Пустынный тротуар, на котором всегда было не протолкнуться, сейчас принадлежал одному лишь Джонатану, но он старался идти ближе к стене дома, чтобы не потерять направление.

Знакомые вывески оставались позади одна за другой. Цирюльня, мастерская по ремонту малых домашних механизмов, часовщик, башмачник… На дверях висели замки, окна прятались за ставнями, а механический сом над рыбной лавкой «Чешуя Филлипа», который обычно скрипел проволочными усами и скрежетал плавниками на полквартала, замер в безмолвии.

То и дело взгляд натыкался на висевшие тут и там афиши нового радиоспектакля:

То, чего вы так ждали!

То, о чем давно ходили слухи! Не пропустите! Не пропустите!

Аудиодрама

«ТАИНСТВЕННОЕ УБИЙСТВО»

История, от которой стынет кровь!

Маховик для вашего сердца!

Гример вашей бледности!

Жуткое и загадочное происшествие, которое не оставит вас равнодушным!

Начало: с двенадцатым ударом часов в полночь (вещание Старого центра).

Что ж, эта мрачная афиша, как ничто иное, иллюстрировала сегодняшний Габен, впавший в кому Тремпл-Толл и настроение самого Джонатана Мортона.

Пустая трамвайная станция меж тем осталась за спиной, а с ней и бакалея «Гнуфф», и булочная «Броттерри». Дом внезапно закончился, как газетная страница.

На стоявшем тут же фонарном столбе висел указатель: «Переулок Фейр». К столбу прислонился сколоченный из досок щит, к которому была прикреплена очередная афиша. Джонатан бросил на нее безразличный взгляд: еще одно объявление о радиоспектакле?

Но нет, это было кое-что совершенно иное. Изображенная на афише марионетка в шутовском колпаке выглядела настолько неровной и угловатой, будто ее нарисовал ребенок – и не просто ребенок, а ребенок-пьяница. Кривая надпись над рисунком гласила: «Лавка игрушек мистера Гудвина». Внизу стояла приписка: «Работаем без выходных, в любое время дня и ночи и в любую погоду».

С трудом придушив в себе любые происки надежды, Джонатан повернулся к переулку Фейр. И тут же поймал себя на мысли, что совершенно не хочет туда идти.

Переулок был темным и узким – дома по обе его стороны подступали почти вплотную друг к другу, а в глубине, как-то уж слишком нарочито приманивая к себе, светился одинокий фонарь. Веяло оттуда чем-то недобрым…

«Ну давай же, – подбодрил себя Джонатан. – Смелее! Это ведь всего лишь лавка игрушек…»

Крепко прижав к груди портфельчик, он вошел в переулок Фейр и осторожно двинулся к фонарю.

Под ногами шуршали наметенные с Бремроук опавшие листья. Пару раз Джонатан обо что-то споткнулся, а в какой-то момент прямо из-под его туфли в сторону прыснула тощая крыса.

Да уж, местечко было пренеприятным и навевало сплошь гнетущие мысли, но пугали Джонатана вовсе не черные окна, заколоченные досками двери и провалы подъездов, в которых поселился туман. Оторопь брала в первую очередь от нависающего слева мрачного здания – какие только слухи о нем ни ходили.

Старое кабаре «Тутти-Бланш» стояло заброшенным много лет. Одни говорили, что в нем когда-то случился пожар, в котором сгорела вся труппа. Другие утверждали, что в один из театральных вечеров в этих стенах произошла ужасная резня. Что там стряслось в действительности, не знал никто, но в любом случае это место пользовалось дурной славой. Слегка утешало, что из кабаре не раздавалось ни звука…

В темном закутке у стены «Тутти-Бланш» стоял старый футляр от контрабаса – судя по промелькнувшим на мгновение испуганным женским глазам и спешно захлопнувшейся крышке, внутри кто-то жил. Ну да, уж лучше такое укрытие от непогоды, чем никакого…

Вскоре Джонатан наконец добрался до тупика переулка. В тусклом свете газового фонаря он с трудом различил вывеску над дверью:

Лавка игрушек мистера Гудвина.

Большие окна-витрины темнели – не было похоже, что лавка работает. Как Джонатан ни вглядывался, он не смог разобрать ничего внутри, а учитывая наваленные у входа листья и мусор в виде мятых газет, парочки трухлявых чемоданов, дырявого граммофонного рога и окоченевшей кошки, напрашивался неутешительный вывод: сюда вряд ли кто-то недавно заходил и что-то здесь покупал.

«Что же делать, если и здесь закрыто? – подумал он. – Я ведь не могу…»

Снова взвыла сирена. Джонатан нахмурился: до начала шквала осталось не так много времени – нужно поторапливаться!

Пробравшись к двери через кучи мусора, он повернул ручку и потянул дверь на себя. Скрипнули старые петли, зазвенел колокольчик над притолокой.

Джонатан переступил порог. Как только дверь закрылась, фонарь у вывески мигнул и погас.

Лавка игрушек… Внутри это место выглядело как старый комод: повсюду полки и ящички. Почти все место в лавке занимали деревянные стеллажи. В глубине помещения располагалась стойка с ржавым кассовым аппаратом. Стоявшая на ней керосиновая лампа с засмоленным плафоном почти не давала света – неудивительно, что его не было видно с улицы. А вот для того, чтобы окончательно разувериться в жизни, Джонатану его хватило.

Подвох. Обман. Уловка. Всё в духе этого мерзкого города!

Быть может, лавка игрушек мистера Гудвина и работала в любое время и в любую погоду, вот только в ней не было никаких игрушек. Покрытые пылью и затянутые паутиной стеллажи, полки и ящики пустовали, лишь за стойкой стоял манекен в потертом фраке, старомодной двууголке на голове и в потрескавшейся белой маске с длинным носом. Штуковина эта была весьма непритязательной, если не сказать уродливой. Зачем она здесь? Для отпугивания грабителей? Или покупателей?

Решив, что увидел достаточно, Джонатан с досадой покачал головой и уже повернулся к двери, чтобы уйти, как тут из глубины лавки раздался скрип.

Джонатан вздрогнул, обернулся и с удивлением понял, что звук издал оживший манекен.

– Заблудились, мистер? – спросил тот неприятным и тягучим, но совершенно человеческим голосом.

«Да ведь это никакой не манекен!» – осенило Джонатана.

Человек за стойкой едва заметно повернул голову и… Джонатану показалось, будто из-под маски, прямо сквозь прорези для глаз, просочилось немного дымчатой тьмы, после чего она тут же забралась обратно.

В первый миг Джонатан почувствовал, как по спине побежали мурашки, но тут же через силу заставил себя успокоиться: видимо, это просто игра обманчивых теней от неровного света чадящей лампы. Тревожное ожидание шквала, переживания из-за подарка, мрачный переулок, само это отвратное место, да и пугающая фигура за стойкой… Все перечисленное никак не способствовало душевному покою – вот и мерещится разная жуть.

Молчание затягивалось, и с каждым мгновением тишина становилась все более вязкой, гнетущей. Взяв себя в руки, Джонатан кашлянул и ответил:

– Прошу прощения. Я, видимо, ошибся.

Человек за стойкой наклонил голову в двууголке набок, будто бы пристально разглядывая посетителя через прорези маски.

– Вы ошиблись?

– Ну да, я ведь так и сказал.

– Нет. Вы сказали, что вы, видимо, ошиблись. Смею вас заверить, это крошечное, недоуменно себя ведущее словечко подразумевает сплошную неуверенность и неопределенность. В вашем случае оно значит, что вы в равной степени могли как ошибиться, так и не ошибиться. И раз уж вы вышли из дома, несмотря на штормовое предупреждение, и добрались сюда, то, быть может, все же удостоверитесь, чтобы узнать наверняка?

– Это ведь лавка игрушек мистера Гудвина? – зачем-то уточнил Джонатан, сбитый с толку странными в своей последовательности и абсурдными в своей логичности словами человека за стойкой.

– В этой дыре, я имею в виду Тремпл-Толл, – сказал обладатель маски, – у всего есть свои бирки, этикетки и таблички. Здесь подписано буквально все – над каждой мышиной норой или собачьей конурой приколочена вывеска. И чаще всего их вывешивают скучные серые личности, которым незачем что-либо скрывать и обманывать.

– А вы? – спросил Джонатан. – Вам есть, зачем обманывать ваших посетителей?

Ответом ему стал многозначительный и весьма пугающий смех из-под маски.

– Я бы не назвал себя скучной и уж тем более серой личностью.

– Так вы и есть мистер Гудвин, владелец лавки? – спросил Джонатан. – Я надеялся купить у вас игрушку.

– Вы играете в игрушки?

– Игрушку своему сыну. У него сегодня день рождения.

Человек за стойкой склонил голову на другой бок. После недолгой, но томительной паузы он произнес:

– А… так вы из этих…

– Простите?

– Вы из этих… – мистер Гудвин на миг замолчал, словно подбирая нужное слово, – родителей, которые забывают о своих детях и покупают им подарки лишь в самый последний момент. Полагаю, вам стоит знать, что такие подарки – худшие на свете: выбранные в спешке, они вместо бумаги завернуты в равнодушие и перетянуты, словно ленточками, безразличием. Ребенка, открывшего коробку с таким подарком, ждет лишь разочарование. О, он поблагодарит. Возможно, даже улыбнется, но это будет точно не то, чего он хотел, совсем не то, чего ждал и о чем мечтал. И кажется, у нас здесь именно такой случай.

– Нет, я не из этих, – оскорбленно ответил Джонатан и тут же стыдливо потупился. – Так у вас… у вас ничего не осталось? Нет ни одной игрушки?

– Мои милые-милые игрушки… – протянул мистер Гудвин. – Вы их видите на полках? Где же они? Видимо, всё раскупили к праздникам!

– Простите, к каким праздникам?

– К разным.

Джонатан закусил губу:

– Что же делать?.. Что же делать?..

– Хм… я понял. – Мистер Гудвин внезапно наклонился над стойкой и чуть подался вперед. – Вы явились сюда только потому, что в «Тио-Тио» закрыто, а «Детские манатки Монти» разорились?

Этот вопрос застал Джонатана врасплох. Мистер Гудвин словно был осведомлен об истинном положении дел, что не могло не настораживать. При этом в его голосе прозвучала какая-то детская обида с примесью угрозы.

– Так что? Вы решили заглянуть к старине Гудвину только потому, что никого другого не осталось?

Обвинения мистера Гудвина Джонатану не понравились. И уж тем более он был не намерен оправдываться. Хозяин лавки вел себя очень странно – будто винил его в чем-то.

– Мне всего лишь нужна была игрушка. Простите за беспокойство. Хорошего вечера.

Джонатан уже взялся было за дверную ручку, когда хозяин лавки неожиданно произнес:

– Постойте-ка. Думаю, у меня все же кое-что найдется для вас.

Джонатан в недоумении обернулся:

– Но вы же сами сказали, что ничего нет. Что «всё раскупили к праздникам».

– Я сказал «видимо», – заметил мистер Гудвин.

– То самое «видимо»?

– Подойдите.

Подходить к этому странному хозяину лавки желания не было, но Джонатан пересилил себя и двинулся по проходу между стеллажами к стойке. Приблизившись, он отметил заплаты на фраке, дыры от моли на двууголке мистера Гудвина, а еще во всех подробностях рассмотрел его маску: нос-клюв, острый подбородок, чернеющую прорезь рта, похожую на улыбку от уха до уха. При этом он уловил исходящий от него запах… кисловатый запах плесени.

– Расскажите мне о вашем сыне, – не терпящим возражений голосом потребовал хозяин лавки. – Я должен знать, подойдет ли он моей игрушке.

– Вы имели в виду, подойдет ли ему ваша игрушка?

Мистер Гудвин не ответил. Рассказывать о сыне этому типу Джонатану хотелось меньше всего, но он понимал, что тот не сдвинется с места, пока не узнает все, что его волнует.

– Моего сына зовут Калеб, и ему сегодня исполнилось восемь лет. Он очень смышленый, учится в школе.

– А что насчет отметок?

– Учителя не жалуются.

– Но и не хвалят? – уточнил мистер Гудвин.

– Зачем все это нужно? – раздраженно спросил Джонатан.

– Таков порядок. Я всегда интересуюсь, к кому попадают мои игрушки. Это важно. Я сам их делаю – понимаете ли, они мне как дети. Ваш сын хорошо себя ведет? Или же таскает кошек за хвосты, топчет жуков, играет со спичками? Может быть, он ломает игрушки?

– Что? Нет! Калеб очень добрый и хорошо воспитанный ребенок. У него целый сундук с игрушками, и ни одна не сломана. Смею заверить вас, мистер Гудвин, ваша игрушка окажется в хороших руках.

Хозяин лавки молчал, словно раздумывая, и при этом постукивал пальцами по старой книге учета. Что именно в эти мгновения происходит на его лице, было непонятно. Джонатан вдруг поймал себя на том, что не видит его глаз в прорезях маски, и ему почудилось, что под костюмом у того пустота.

– Что ж, – наконец сказал мистер Гудвин. – Я узнал достаточно. Ждите здесь.

После чего развернулся и скрылся за невысокой дверкой.

Джонатан остался в лавке один, и ему стало совсем не по себе. Фитиль в лампе догорал – скоро здесь все погрузится в темноту. Даже думать об этом было страшно – кто знает, что на уме у мистера Гудвина и какой фокус он выкинет?

В нетерпении покачиваясь с носков на пятки, Джонатан глядел на дверку, ожидая, когда же та откроется.

В голову лезли непрошеные мысли об этом странном человеке. Зачем ему маска? К чему были его вопросы? Почему он говорит так… театрально?

Весь имевший место разговор походил на какую-то пьеску, разыгранную на подмостках провинциального балаганчика, а сам Джонатан чувствовал себя против воли втянутым в некий спектакль.

Лавка игрушек без игрушек в глубине переулка… скрывающий лицо хозяин… мудреные реплики вместо нормальной человеческой речи…

Джонатан все гадал, что же за игрушку предложит ему мистер Гудвин, и чем больше он об этом думал, тем сильнее его одолевало подозрение: кажется, хозяин лавки решил всучить ему какой-то хлам!

«Не попадись, Джонатан! – предостерег он себя. – Этот торгаш понял, что ты отчаялся и купишь все что угодно. Калеб заслуживает хорошего подарка. А вовсе не такого, как этот черствый Гудвин живописал: выбранного в спешке и…»

Дверца скрипнула. Мистер Гудвин вернулся. Увидев то, что сидело у него на руках, Джонатан почувствовал, как дрогнуло сердце: все его мрачные догадки подтвердились.

Это определенно было то, что при других обстоятельствах он ни за что не стал бы покупать, и, без сомнения, то, о чем он мог пожалеть, вздумай принести это домой.

– Вы можете его упаковать? – спросил Джонатан и тяжело, с внезапно подступившим ощущением совершаемой ошибки, вздохнул.

Если сравнить Саквояжный район Тремпл-Толл, собственно, с саквояжем, который забит различным хламом, то квартирка № 24 на Каштановой улице представляла бы собой какую-нибудь крошечную вещицу на его дне. Пришлось бы достаточно покопаться, чтобы ее отыскать. И дело вовсе не в том, что она пряталась, – о нет! – скорее, она просто была незаметной и совершенно неотличимой от прочих.

Коричневая дверь с едва читаемым номером и разбитым фонарем над ней была точно такой же, как и другие двери в этом доме. Она была такой же, как и двери дома напротив, и двери домов на соседней улице. Лишь престарелый почтальон мистер Лейни знал, кто здесь где живет.

На первом этаже квартирки, о которой идет речь, располагались кухня и гостиная, на втором – спальня и детская. Не очень просторное место, но довольно уютное.

Особенно этим вечером.

Горели едва ли не все лампы в доме, негромко мурлыкал радиофор. Кухня полнилась жаром, а в воздухе висела мучная пыль – в печи как раз подходили пироги.

Женщина в переднике суетилась возле нее и время от времени тревожно поглядывала на часы, висевшие на стене гостиной. Ее муж задерживался…

Он, разумеется, знал, что сегодня не обычный день, поэтому его отсутствие было вдвойне странным и втройне ее беспокоило. Помимо прочего, погода разыгралась не на шутку. Туман к ночи стал настолько плотным, что от него можно было отрезать кусочек, а затем сварить из этого кусочка пудинг.

Каждый раз, когда до женщины в переднике доносился отдаленный вой со штормовых бакенов, она выглядывала в окно, постоянно забывая, что за ним уже давно ничего не разглядеть. Пару раз она уже подумывала натянуть пальто, взять фонарь и выйти на улицу, пройтись до угла и обратно, но пока что пироги, за которыми нужен был глаз да глаз, требовали всего ее внимания.

Женщину эту звали Марго Мортон. Она жила в доме № 24 на Каштановой улице вместе с мужем Джонатаном, который временами вел себя как самый настоящий ребенок и никогда не давал ей скучать, и сыном Калебом, который каждый день находил новые способы ее удивить. И хоть Марго не была дерганой, нервной особой, склонной к паранойе, если что-то идет не так, – сейчас ей то и дело представлялись различные ужасы, которые могли приключиться с Джонатаном на предштормовых улочках Саквояжного района.

Несмотря на то что Тремпл-Толл был совершенно не похож на скрючившийся за каналом захолустный район Фли, напасти и невзгоды здесь также подстерегали на каждом углу, только зазевайся. Мошенники, приставучие нищие, грабители, злобные полицейские, различного рода сумасшедшие, бродячие собаки, да и просто выбоины под ногами. Здесь могло приключиться что угодно. А Джонатан был как раз из тех, с кем то и дело что-то приключалось. Еще и этот туманный шквал…

Когда раздался знакомый скрип ключа в замочной скважине, входная дверь открылась, а в прихожей, фыркая и отплевываясь от тумана, появился Джонатан, Марго почувствовала, как с души свалился тяжеленный чугунный якорь, и вздохнула с облегчением.

– О, мгла поселилась и у нас! – констатировал Джонатан с улыбкой, увидев замершую в мучном облаке супругу.

Марго вытерла руки о передник и, поджав губы, наделила мужа требовательно-вопросительным взглядом, в котором застыл немой укор: конечно же, он все на свете забыл! В понимании Марго «всё на свете» – это восьмой день рождения их сына, а еще это подарок, который Джонатан должен был купить. И это несмотря на то, что она ему напоминала. Говорила накануне: «Не забудь!» Написала сиропом на утренних блинчиках: «Не забудь!» Отправила в полдень ему в контору по пневмопочте записку: «Не забудь!» Но он все равно забыл! Ох, это так в его духе!

Тут на лестнице раздался топот, и вприпрыжку в гостиную спустилось растрепанное и немного сопливое русоволосое существо в шерстяных гетрах, клетчатых бриджах на подтяжках и криво застегнутой рубашке. Соскочив с последней ступеньки, существо со смехом и радостным визгом «Папа пришел! Папа пришел!» ринулось в прихожую.

Лишь завидев отца, мальчик окинул его взглядом опытного сыщика, но ему предстали лишь пропитанное туманом пальто, старый отцовский портфель и грустная бесподарочная пустота.

Джонатан снял котелок и повесил его на вешалку. Туда же переместилось и пальто.

– Папочка, ты что, мне ничего не купил? – жалобно спросил мальчик.

Джонатан бросил взгляд на Марго, которая осуждающе покачала головой, и заговорщически подмигнул ей. Это его подмигивание стало для нее вдруг теплее любых утешительных объятий, и она поняла, что он что-то затеял. Ох, это так в его духе!

Джонатан наклонился к сыну:

– Ты хорошо себя вел, Калеб?

– Да-да! Я хорошо себя вел! – Пытаясь придать словам как можно больше убедительности, мальчик едва ли не подпрыгивал на носочках.

Джонатан поглядел на Марго:

– Он хорошо себя вел? Ни в жизнь не поверю!

Марго рассмеялась и сказала:

– Ну, в сравнении с гремлинами вел он себя не так уж и плохо.

Джонатан кивнул и уже собрался было что-то сказать, как вдруг настороженно замер. В квартире поселилась не предвещающая ничего хорошего тишина – даже радиофор неожиданно смолк, лишь тикали настенные часы в гостиной да гудел огонь в кухонной печи.

Марго недоуменно поглядела на мужа, а Калеб непонимающе открыл рот. Джонатан поднял руку и медленно повернулся к двери.

– Вы слышите? – спросил он негромко. – Мне кажется, я слышу шорох. Как будто кто-то скребется в дверь. Слышите?

Марго и Калеб прислушались. Мальчик так напрягал слух, что даже покраснел.

– Я ничего не слышу, – прошептал он.

– Ну нет! – воскликнул Джонатан. – Говорю вам: кто-то точно скребется в дверь. Кто бы это мог быть?

Не прибавив больше ни слова, он шагнул к двери и распахнул ее. В дом тут же пополз туман, а за ним и запах старого отсыревшего башмака, выловленного в какой-нибудь канаве. За дверью было сплошное белесое марево.

Джонатан наклонился и нырнул головой в туман, словно тот, кто, по его словам, скребся в дверь, был исключительно низенького роста.

Калеб испуганно взял маму за руку. Предчувствуя неладное, Марго нахмурилась. Она знала: неладное весьма в духе Джонатана.

Тем временем Джонатан обернулся, с улыбкой поглядел на Калеба, а затем, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, достал из тумана большую коробку.

Марго поморщилась – устроил тут целое представление! Ну, хоть про подарок не забыл. И все же… Ее смутило, что коробка эта совершенно не похожа на праздничную. Скорее, она выглядела так, словно о ней давным-давно забыли и до сих пор не вспоминали, пока зачем-то не решили вытащить из подвала. В боку дыра, бечевка вот-вот истлеет прямо на глазах, никаких тебе лент, никакой упаковочной бумаги. Просто пожелтевший от времени и набравший туманной сырости картон с отчетливым запахом крыс.

– Что там внутри? – взволнованно спросил Калеб.

– Хм! – произнес Джонатан и вместе с коробкой двинулся в гостиную. Сын потопал следом. Марго, вздохнув, затворила входную дверь и присоединилась к ним.

Джонатан поставил коробку на пол возле журнального столика, на котором громоздился вновь оживший радиофор. Мальчик забрался с ногами на стул и, затаив дыхание, принялся наблюдать за каждым движением отца.

Вооружившись ножницами, Джонатан начал перекусывать бечевку, и в тот момент, когда она спала, – Марго могла бы в этом поклясться! – в коробке что-то негромко скрежетнуло…

Калеб сегодня получил несколько просто изумительных подарков.

С самого утра по почте приходили бандероли от бабушек, дедушек и всяких дальних родственников. Мальчик лично встречал ворчливого старика-почтальона у двери, вручал ему за каждую посылку выданный мамой пенс на чай и говорил: «Большое спасибо, мистер Лейни!» – после чего бежал в детскую и в нетерпении распаковывал посылки. Он был счастлив, и его настроение не смогла испортить даже скучная и занудная тетрадь, которую подарила сестра его мамы, строгая тетушка Джеральдин.

Весь день Калеб играл с подарком от мамы, заводным дирижаблем «Эринхарт». Тот поднимался на пару футов над полом и жужжа курсировал по комнате, пока завод не сходил на нет, – и тогда крошечный аэростат плавно опускался на ковер. Прочие игрушки тоже были прекрасны, чудесны, восхитительны, но ни одна из них ни в какое сравнение не шла с тем, что подарил мальчику папа.

Малыш Кобб. Так его звали. По крайней мере, это имя значилось на потрепанной бирке, прицепленной к тонкому деревянному пальцу.

Малыш Кобб был куклой с бледным, как у трупа в сахарной пудре, лицом, а его прическа вообще походила на сумасшествие. Большие круглые глаза Малыша Кобба глядели на семейство Мортонов пристально и будто бы с насмешкой. На его резных губах застыла нестираемая ухмылка, да и в целом папин подарок выглядел так, словно задумал неладное.

Весь вид куклы таил в себе угрозу – Марго сразу это почувствовала. И в какой-то момент ей показалось, что деревянный человечек прекрасно понимает ее тревогу – оттого и ухмыляется.

– Какая жуть, – проворчала она, не в силах отвести взгляд от куклы, когда Джонатан только вытащил ее из коробки. – Это так в твоем духе – подарить ребенку подобное страшилище.

– А вот он и не страшилище! – возопил Калеб. – Это самый лучший, самый замечательный подарок! Он… такой большой…

Кукла действительно была довольно большой. Когда ее поставили на пол и распрямили, оказалось, что она одного роста с Калебом, а учитывая ее торчащие кверху рыжеватые волосы – и того выше.

– А какой у него костюмчик! – восхищенно добавил мальчик.

Одет Малыш Кобб был как самый настоящий маленький джентльмен: рубашка с запоночками, брючки в тонкую белую полоску, такая же жилетка, имелся даже галстук. Лакированные туфельки очень походили на те, что сам Калеб надевал в школу, – только они были не в пример, что странно, лучше и дороже. Если бы не пыль, которая покрывала Малыша Кобба с ног до головы, то можно было бы даже предположить, что в этой гостиной он одет изысканнее всех. Но да, пыль все портила.

– Сейчас мы его почистим, – сказал Джонатан. – Тащи-ка сюда одежную щетку, Калеб.

Мальчик соскочил со стула и ринулся в прихожую за щеткой, а Джонатан поднял глаза на Марго, всем своим существом чувствуя пронизывающий его осуждающий взгляд.

– Он похож на какой-то чердачный хлам, – прошептала Марго, чтобы Калеб не услышал.

– Малыш Кобб долго пылился в лавке игрушек мистера Гудвина, – негромко пояснил супруге Джонатан, – никто его не покупал…

– Удивительно просто, – проворчала Марго. – Посмотри только, какой у него злобный взгляд. Если бы кто-нибудь подарил что-то подобное одному из сыновей Джеральдин, ее бы удар хватил.

– Но ты ведь не Джеральдин, – веско заметил Джонатан, и осуждающий взгляд супруги чуть потеплел.

– Что ж, – сказала Марго, – ясно, почему его не покупали. Этот Малыш Кобб выглядит так, что, наверное, при одном только взгляде на него в слезах начинали биться не только дети, но и их благочестивые мамаши из Клуба благочестивых мамаш.

Марго относилась с изрядной долей снисхождения к высокомерным габенским дамам, которые неукоснительно и до боли дотошно следуют всем-превсем правилам, ходят, высоко задрав нос, читают прочим лекции и мнят себя не менее чем профессорами по предмету «Воспитание чада. Академический курс». Она считала, что внутри у этих женщин живут подлинные плутовки, которых те сами стыдятся и всячески скрывают. Марго изо всех сил пыталась не походить на них, поэтому временами была с Калебом мягка, позволяла ему иногда просто побыть ребенком, в отличие от тех матерей, что либо пылинки сдувают со своих детей, либо с младенчества пытаются воспитать из них идеальных механических автоматонов. Ее старшая сестра Джеральдин, к слову, была как раз из последней категории, и отчасти поэтому их с Марго отношения напоминали натянутую ниточку, которая могла порваться в любой момент. Все усугублялось тем, что Джеральдин искренне не любила Джонатана и его склонную к непоседливости, рассеянности и некоторому авантюризму натуру. Впрочем, отчасти именно за все эти вещи сама Марго его и любила. Притащить домой жуткую пыльную игрушку, сделанную, вероятно, намеренно, чтобы пугать, мог догадаться лишь Джонатан; и Марго вдруг поймала себя на том, что совсем не злится на супруга, а, наоборот, считает его выходку хоть и глупой, но в чем-то даже забавной.

– Папа, держи! – Калеб вернулся со щеткой.

– Ну что, Малыш Кобб! – театрально провозгласил Джонатан, нацеливая щетку на куклу, словно револьвер. – Я вызываю вас на чистильный бой! Это дуэль, сэр! И она продлится до тех пор, пока вы не будете вычищены как следует!

Калеб рассмеялся, и Джонатан принялся возить щеткой по одежде куклы, по ее здоровенной голове и топорщащимся волосам. Пыль поднялась на всю гостиную.

Калеб расчихался, а Марго возмущенно завопила, чтобы Джонатан чистил «это чучело» в прихожей, поэтому никто не услышал, как чихнул Малыш Кобб.

– Нас выгоняют! Нас выгоняют! – с деланым ужасом воскликнул Джонатан, и Калеб снова рассмеялся.

– Вот именно! – задорно сказала Марго. Порой Джонатан подавал сыну не лучший пример, но он всегда мог его рассмешить, он был добрым человеком, и, глядя, как он несет Малыша Кобба в прихожую на руках, будто короля, распевая песенку «Важные персоны – дырявые кальсоны», а Калеб прыгает вокруг и подпевает, ее сердце наполнилось нежностью.

– Ой, пироги! – воскликнула Марго и ринулась к печи…

Вскоре пироги заняли почетное место на столе, а Малыш Кобб был приведен в какой-никакой порядок и усажен на стул в гостиной.

Калеб взял куклу за руку. Малыш Кобб чуть накренился, и внутри у него что-то громыхнуло.

– Должно быть, какая-то деталь отвалилась, – сказал Джонатан и добавил, тихонечко обращаясь к Марго: – Мистер Гудвин, хозяин лавки, кажется, был рад избавиться от этой куклы. Видимо, она сломана.

Последнее мальчик услышал.

– Нет! Она не сломана! Она хорошая!

– Утром я посмотрю. Может, получится приклеить то, что там отвалилось.

– Можно я с ней пока поиграю? Ну пожалуйста! Я недолго! Честно! Совсем немножко!

– Уже так поздно… – начала было Марго.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Джонатан и Марго переглянулись.

– Ну ладно, – сказала Марго. – Но как только я велю тебе идти спать, ты тут же гасишь свет. Договорились?

– Да-да!

– Хорошо. Джонатан, отнеси Малыша Кобба в комнату Калеба. Он слишком тяжелый.

Подмигнув ей, Джонатан поднял куклу на руки и направился к лестнице, декламируя хриплым голосом старого морского волка:

– Мы отбываем в дальнее плавание, до самой детской! Задраить люки! Поднять перископы! Покормить мышей!

– Каких еще мышей? – со смехом спросил не отстающий Калеб.

– Всяких мышей! Голодных! – веско заметил Джонатан, и они скрылись на втором этаже…

Когда он вернулся в гостиную, Марго обняла и поцеловала его.

– Ты молодец, – сказала она. – Он так счастлив. Кто бы мог подумать, что этот странный Малыш Кобб станет таким замечательным подарком.

Джонатан улыбнулся и поцеловал жену. Он и сам был рад, что мистер Гудвин оказался неправ, а вся его теория о подарках, купленных в последний момент, не стоила и выеденного яйца.

– А какой пирог вкусный? – спросил он и втянул носом душистый аромат, висевший в гостиной. – С рыбой? Или с грибами?

Марго поглядела на него с наигранной обидой.

– Они оба вкусные! – заявила она.

В детской горел камин. Тени от огня танцевали на стенах и потолке, вырисовывая на них таинственные узоры, похожие то ли на птичьи когти, то ли на вязь причудливого языка. Шторы были задернуты. За окном бушевал туманный шквал, и сирена потонула в нем, как в мешке.

Калеб давно переоделся в свою голубоватую полосатую пижаму, правда, находился он отнюдь не в кровати. Время было позднее, и мама уже трижды велела ему идти спать, но как он мог лечь и уснуть, когда здесь такое происходило!

Всякий раз, как Калеб забирался в постель и клал голову на подушку, его взгляд натыкался на Малыша Кобба, который сидел на ковре в центре детской.

Малыш Кобб был очень недоволен тем, что его оставляют, он обиженно складывал руки на груди и принимался канючить:

– Ну давай, поиграй со мной, не ложись спать. Все равно никто не узнает. Давай поиграем еще немножко.

Поддаваясь его увещеваниям, мальчик послушно выбирался из-под теплого одеяла, сползал с кровати на ковер и включался в игру.

Разумеется, Калеб понял, что Малыш Кобб живой, сразу же, как только папа вытащил его из коробки.

В тот миг он просто не мог поверить своему счастью. Девочке из его школы, курносой Глэдис Хейл, родители однажды подарили живую куклу по имени Сюзанна, и Калеб ей очень завидовал. Глэдис же ее кукла быстро наскучила, и она отослала ее своей кузине в другой город. Калеб эту курносую Хейл не понимал: он часто мечтал о том, что и ему дарят деревянного друга, воображал, как они играют вместе, гуляют, придумывают различные интересные штуки, – как такое может наскучить?!

Само собой, он был уверен, что ему никогда не подарят ничего подобного, потому что у его родителей нет столько денег. Мама однажды сказала, что такие куклы очень редкие, очень дорогие и это отнюдь не игрушки. Так что Калеб едва не умер от восторга, когда увидел Малыша Кобба. Он и представить себе не мог, чего папе стоило добыть такой подарок, и боялся даже предположить, сколько он потратил на него денег. Мама, в свою очередь, конечно же, злилась – наверное, этот Малыш Кобб стоил целое состояние.

Кажется, Малыш Кобб стеснялся маму и папу и поэтому в их присутствии не подавал вида, что он живой. Но лишь стоило двери детской за папой закрыться, как тут же поднял голову, уставился на мальчика и спросил хрипловатым, но при этом тоненьким голоском:

– Это моя новая комната?

Калеб сжал кулачки от восторга и кивнул.

– Ты будешь жить со мной! Будешь жить со мной! – От нахлынувших чувств мальчик попытался обнять своего нового друга, но Малыш Кобб отстранился.

– У меня правило – никаких объятий! И никаких… фу… тьфу… поцелуйчиков!

– Что? – оскорбился Калеб. – Я что, какая-то девчонка? Нет у меня никаких поцелуйчиков!

– Глупые девчонки, – кивнул Малыш Кобб. – Глупые поцелуйчики.

– Хочешь посмотреть, как летает мой новый дирижабль? – предложил Калеб.

– Угу.

Мальчик несколько раз крутанул ключик, поставил дирижабль на ковер – и спустя мгновение тот взлетел. Красно-золотой аэростатик принялся кружить по комнате, жужжа и стрекоча. Малыш Кобб попытался отогнать его рукой. Его раздражало это мельтешение.

– Ничего особенного! – презрительно заявил он. – Глупая финтифлюха!

– А вот и нет! – обиженно сказал Калеб. – Он замечательный!

– Нет, он глупый. Вот я летал на настоящем дирижабле!

– Врешь! – воскликнул мальчик. Глаза его едва на лоб не полезли.

Дирижабли были страстью Калеба: он мечтал однажды стать капитаном летающего судна и отправиться на нем в дальние страны, чтобы пережить там невероятные приключения. Сам-то он никогда не летал на дирижабле, хотя часто видел их огромные дымные туши, лениво ползущие по небу, видел пришвартованный на площади Неми-Дрё «Воблиш», а однажды на крышу школы ненадолго приземлился небольшой почтовый дирижабль – впечатлений хватило на неделю. Мама обещала, что, если он закончит этот год по всем предметам с отметками «Без нареканий», она купит для них троих билеты до парка Элмз. И Калеб, вылезая вон из кожи, добывал хорошие отметки, а еще очень переживал из-за плохих.

– Ничего я не вру! – Малыш Кобб тем временем подпер острый подбородок деревянной ладонью и лениво постучал длинными пальцами по скуле. – Я летал на настоящем дирижабле! Один раз. Хоть я и сидел в чемодане, но все видел через дырку в крышке. Там были красные ковры и бархатные шторы, а еще полированные золоченые перильца и обтянутые кожей сиденья. И там подавали яйца всмятку. И ходили всякие служители в форме. Меня выпустили только один раз. В каюте. Но я ничего там не успел рассмотреть. Мне велели залезть в крошечный проем воздуховода и перебраться в соседнюю каюту. Там был этот мерзкий Мистер Толстяк. Он спал и отвратительно храпел. Хотелось его задушить. Но мне запретили его душить, потому что могли остаться следы, и я просто обтер ему лицо мокрым платочком, который мне всучили. А потом я вернулся, и меня снова посадили в чемодан.

Калеба совершенно не впечатлила история о каком-то храпящем толстяке – его больше интересовали дирижабли. А еще он понял, что жизнь Малыша Кобба была очень насыщенной и состояла сплошь из приключений. Мальчик стал допытываться, и Малыш Кобб сперва нехотя, а потом, увлекшись и сам, начал рассказывать о том, где был, что видел, каких людей встречал. И хотя он очень редко покидал лавку игрушек, ему было о чем рассказать.

Многого Калеб не понимал, как будто какой-то взрослый вдруг решил поболтать с ним, как со своим старым приятелем, на свои взрослые темы, и все же он слушал раскрыв рот. Мальчик не замечал, что время уже перевалило за полночь, – просто слушал и боялся моргнуть, чтобы что-нибудь не пропустить. Поэтому даже вздрогнул, когда рассказ Малыша Кобба неожиданно прервали.

– Пора спать, Калеб! Гаси свет! – раздалось снизу.

Малыш Кобб со скрипом повернул голову и уставился на дверь детской. После чего снова повернулся к мальчику.

– Не слушай ее, – посоветовал он. – Взрослые – такие злые и строгие. Как будто ты умрешь, если сейчас не пойдешь и не ляжешь спать. Ты же не умрешь?

– Наверное, нет, – ответил Калеб. – Вряд ли.

– Вот видишь. Что она понимает!

И он продолжил рассказывать…

Поначалу истории Малыша Кобба были захватывающими. Он рассказывал о жизни на задворках старого кабаре и о прочих куклах, о том, какой он сам храбрец и интересная личность; и, пусть это немного походило на хвастовство и совсем чуть-чуть – на бессовестное хвастовство, Малыш Кобб был поистине чем-то совсем уж невероятным. Так, по крайней мере, казалось мальчику.

И все же постепенно Калеб стал замечать, что в рассказе его нового деревянного друга появляется все больше мрачных и по-настоящему пугающих деталей. То и дело он упоминал какого-то… Хозяина. В его историях порой проскальзывало красивое, отдающее грустными нотками имя Сабрина, раз за разом всплывало то, как кому-то делают больно… Малыш Кобб словно открывал один за другим внутренние ящички своей кукольной души, вытаскивая из них на свет все более неприятные подробности.

– Я люблю расхаживать повсюду голышом, – сообщил он. – И тогда Малыш Кобб становится Мистером Неглиже. А чинные костюмчики пусть поедаются молью в гардеробах. Не люблю свой костюм – вообще одежонку презираю.

По признанию Малыша Кобба, Хозяин издевался над ним – временами переодевал его в девичье платье, из-за чего он часами сидел в совершенно глупом и неподобающем виде, громко ругался и всех ненавидел. И тогда прочие куклы смеялись над бедолагой и унижали его. Помимо этого, за какую-нибудь провинность Хозяин мог, не усыпляя, разобрать его и разложить все его части в разных углах мастерской, и так он лежал дни напролет: нога в одном месте, рука еще где-то, голова бранится. И это, мол, было мучительно больно.

– У нас все строго, – подчеркнул Малыш Кобб. – Раздражаешь Хозяина – получаешь плеткой… Тебя били плеткой? Это очень неприятно.

А еще он рассказывал о каких-то жутких тварях, которые порой посещали Хозяина. Это были то ли черви, то ли спруты, сотканные из чернил.

– Да! И они носят людей как костюмы! Хотя, может, я это и выдумал. Не помню точно!

Слушая истории Малыша Кобба, Калеб неожиданно ощутил неподдельный страх. Он почти перестал дышать и шмыгать сопливым носом, а его сердце словно прекратило биться.

Малыш Кобб оказался если не подлинным злодеем, то как минимум фантазером с больным и очень темным воображением. Он рассказывал, как ябедничал и крал, как подставлял «эту глупую дуру в зеленом платье», постоянно говорил, как он ненавидит Хозяина. Ко всему прочему, Малыш Кобб поделился «по секрету» тем, что больше всего ему нравится наблюдать, как Хозяин издевается над бедной Сабриной. В эти моменты, по его словам, он получал просто невиданное наслаждение и, если бы мог, с радостью подключился бы к пыткам.

Калеб не замечал, что Малыш Кобб, смеясь и прибавляя к рассказу еще какую-нибудь отвратительную подробность из его богатой на мерзости жизни, играет его игрушками: взводит ключиком дирижаблик, крутит-вертит в руках деревянного солдата с нарисованными усами, грубо вминает пуговичный глаз в голову плюшевого медведя Броуди. И при этом порой скребет грудь, словно там, под рубашкой и жилеткой, что-то очень сильно чешется.

В какой-то момент Малыш Кобб пристально поглядел на Калеба, понял, что мальчик уже давно не шевелится, словно окоченевший покойник, и велел ему:

– Отомри.

И Калеб действительно отмер. Дернул головой и чуть подался назад, не спуская испуганного взгляда с этой куклы и все силясь понять, как она вообще могла показаться ему хорошей.

Огонь в камине почти погас, и тени поднялись до потолка, словно в комнате вмиг вырос черный лес. В коконе из этих теней Малыш Кобб явно чувствовал себя увереннее – он ведь, если верить его рассказам, всю свою жизнь провел в темных, мрачных местах: в чемоданах, сундуках и чуланах, на чердаках и в подвалах. Он больше не выглядел угловатым и неловким – его движения стали плавными, даже скрип деревянных шарниров вроде бы перестал раздаваться. Лицо, которое прежде казалось Калебу очень задорным и забавным, теперь походило на искаженную в гримасе рожу, не имеющую с человеческим лицом ничего общего.

Малыш Кобб презрительно оглядел мальчика с головы до ног и сказал:

– Хозяин говорит, что дети – совершенно бессмысленные существа. Полные ничтожества.

– Нет, это не так! – ответил Калеб. И хоть речь к нему вернулась, прозвучали его слова жалко и неуверенно.

– Неужели? – спросил Малыш Кобб. – И что же ты умеешь?

– Ну, не знаю. Всякое…

Малыш Кобб, казалось, улыбнулся еще шире. Его голова была повернута таким образом, что лицо все утонуло в тени – из этой тени торчал лишь кончик его носа да проглядывали круглые глаза.

– Например? Высунь язык. Ты умеешь показывать язык?

– А зачем?

– Когда тебе кто-то не нравится, ты показываешь ему язык. Высунь язык!

– Но…

– Я тебе нравлюсь или нет?!

– Я н-не…

– Видно же, что не нравлюсь! Показывай язык! Немедленно!

Калеб неуверенно сделал, что было велено, но Малыш Кобб одним движением подскочил к нему и схватил за язык.

– Больше показывай! Еще больше!

– Я йеее маау…

Калеб заплакал. Малыш Кобб поглядел на него с отвращением.

– Не смей реветь! – прошипел он в самое лицо мальчика. – Иначе хуже будет!

Малыш Кобб отпустил Калеба и снова уселся на ковер. Ткнул в него пальцем и рассмеялся:

– Плачут только грязные плаксы. Плаксы-ваксы.

Калеб обнял коленки и вытер рукавом пижамы слезы. Малыш Кобб по-настоящему его пугал – даже сильнее, чем Тревор и Хоули, задиры в школе.

Кукла яростно заскребла собственную грудь, после чего сложила длинные пальцы домиком. Калеб только и мог, что смотреть на эти руки, – они были словно специально предназначены, чтобы душить. И неважно, детскую шею или же взрослую, шею котенка или же собачонки.

– Что еще ты умеешь? – тем временем спросил Малыш Кобб.

– Я… я не знаю.

– Скажи, ты умеешь прятаться в чемодан?

– А зачем мне прятаться в чемодан?

– Всякий должен уметь прятаться в чемодан! – авторитетно заявил Малыш Кобб. – Так Хозяин говорит! Чтобы было удобно носить с собой по городу или брать в поездку!

– Я не знаю, я не пробовал…

– У тебя есть чемодан? Принеси чемодан!

За чемоданом пришлось идти на чердак. А еще пришлось делать это незаметно и тихо. Кукла велела мальчику солгать, если он попадется родителям. Малыш Кобб не боялся, что Калеб пожалуется на него. Он угрожал, что, если тот наябедничает или не вернется с чемоданом в ближайшее время, сломает и изуродует все его игрушки.

И Калеб ему поверил – он выполнил все в точности, как требовал Малыш Кобб. Осторожно приоткрыл дверь детской. На цыпочках вышел в коридор…

Снизу, из гостиной, раздавались какие-то жуткие звуки. Почти сразу мальчик понял, что родители слушают передачу по радиофору. Ему невероятно захотелось побежать туда, рассказать им про Малыша Кобба, но он вдруг ясно представил, как деревянные кукольные пальцы ломают все его игрушки, и это наполнило его душу таким глубоким чувством потери, что он не рискнул ослушаться своего нового… друга. Поднявшись по узенькой лесенке в конце коридора на чердак, он нашел там пыльный темно-зеленый чемодан, взял его за ручку и потащил вниз.

Вернувшись в комнату, Калеб обнаружил, что Малыш Кобб лежит на ковре, нелепо раскинув ручонки в стороны. На мгновение мальчик понадеялся, что тот сломался.

– Я заболел, – прохрипел Малыш Кобб, не поворачивая головы. – Мне так плохо!

– Ты врешь! – ответил на это Калеб.

Кукла судорожно дернула ручонками, но так и не поднялась. Мальчик поверил – выглядел его комнатный злодей действительно очень жалко.

– Это потому, что я плохо себя вел… – проканючила кукла. – Хозяин говорил, что я заболею, если буду плохо себя вести… Помоги мне… Я больше не буду себя плохо вести… Помоги мне подняться.

Мальчик осторожно двинулся к Малышу Коббу, опасаясь, что тот в любой момент может вскочить и схватить его, к примеру, за нос. Но тот продолжал валяться, как куча тряпья.

– Я же пошутил… – сказала кукла. – Просто пошутил… Помоги мне… Помоги мне подняться.

Калеб пожалел Малыша Кобба – столько неподдельного страдания было в его голосе. Он подошел и склонился над куклой, и та вдруг дернулась. Калеб успел отшатнуться в последнее мгновение – длинные пальцы Малыша Кобба клацнули, схватив пустоту. Оторвав спину от пола, кукла с удобством уселась, уперев руки в ковер.

– Попался! Попался! Попался! – мерзко захихикал Малыш Кобб. – Глупый мальчишка! Я просто прикидывался! На случай, если ты, дурачина, приведешь своих глупых родителей. Они бы увидели обычную деревянную игрушку на полу и не поверили бы тебе. А когда ты все-таки пришел один, я решил подшутить… ха-ха-ха… я такой остроумный!

Калеб почувствовал, как слезы подбираются к глазам.

– Открывай! – велел Малыш Кобб.

Мальчик положил чемодан на бок, немного повозился с защелками и откинул крышку. Малыш Кобб вытянул свою тонкую шею.

– Что тут у нас? Любопытненько!

В чемодане хранились старые, милые сердцу мамы и папы вещи – их любовные письма и прочие предметы, цена которых измеряется бессонными ночами, пролитыми слезами и часами ожидания. Это был чемодан, полный потаенных надежд, полузабытых страстей и прочих взрослых штук, которые Калеб пока что не понимал.

Малыш Кобб схватил одно из писем и принялся его громко читать, после чего, презрительно рассмеявшись, порвал вместе с конвертом на мелкие кусочки.

– Что за бездарность! Что за нелепость! Фу! Фу! – Он порвал еще несколько писем, после чего повернулся к Калебу и велел ему: – Доставай! Всё доставай!

Калеб начал аккуратненько вытаскивать связки писем и прочие вещи, что там хранились, чтобы они не помялись и не испортились, но Малыш Кобб нетерпеливо взвизгнул:

– Быстрее! Быстрее, я сказал!

После чего принялся сам вышвыривать все, что хранилось в чемодане, и, когда тот опустел, велел мальчику забираться внутрь. Перепуганный и оттого совершенно безвольный, Калеб покорно влез в чемодан.

– А теперь подгибай ноги! Сгибайся! Сгибайся сильнее!

Но Калеб никак не мог уместиться в чемодан – что бы ни делал, как бы ни сгибался, как бы ни ворочался.

Малыш Кобб был недоволен, он стучал ногами по полу, пинал чемодан и все твердил:

– Сгибайся! Всякий должен уметь прятаться в чемодан!

Но у Калеба ничего не выходило. Его шея, руки и ноги неимоверно болели. Он несколько раз получил крышкой чемодана по спине, но результат был все тем же. В какой-то момент кукла, видимо, поняла, что из этого ничего не выйдет, и велела:

– Вылазь! Вылазь, ты, жалкое ничтожество! Не зря Хозяин говорил, что дети – бессмысленные существа!

Когда заплаканный Калеб вылез наружу, кукла напомнила ему про грязных плакс, но отчаянного хныканья это не остановило. Мальчик шмыгал носом и вытирал всё прибывающие слезы рукавом пижамы.

– Ты плохой, – проныл Калеб. – Я думал, ты хороший, а ты плохой! Ты порвал мамины письма и дернул меня за язык. Очень больно! И в чемодан заставил залезать! Я думал, ты будешь моим другом и мы будем все время вместе. Думал, мы будем играть…

Малыш Кобб завертел головой.

– Ну, ладно-ладно, не плачь, – едва сдерживая отвращение, проговорил он. – Давай играть.

Калеб поднял на него мокрые глаза.

– А ты будешь хорошо себя вести? Обещаешь?

– У меня правило – никаких обещаний! – важно заявила кукла.

– Пообещай! – потребовал мальчик.

– Ну, ла-а-адно, – протянул Малыш Кобб. – Обеща-а-аю. Буду хорошо себя вести. Давай уже играть.

Но, разумеется, Малыш Кобб соврал. Он ни на мгновение не думал хорошо себя вести. А быть может, просто не знал, как это.

– Нам все еще нужно понять, что ты умеешь! – заявил он. – Хозяин говорит, что детям самое место на свалке и они ничего не умеют, потому что все они – полные ничтожества.

– Ты обещал! – напомнил ему Калеб, но Малыш Кобб поднял руку – мол, подожди, это еще не всё.

– Хозяин – дурак, – сказал он и вдруг огляделся по сторонам, бросил испуганный взгляд на зашторенное окно и в страхе вжал голову в плечи. – Что он может знать! Ты вот не такой уж и ничтожный. Тебе только надо немного научиться. И тогда ты перестанешь быть бессмысленным.

– Научиться? – удивился Калеб.

– Ну да, – кукла усмехнулась. – Так что давай тебя обучим хорошим манерам! Согласен?

Малыш Кобб не стал дожидаться ответа и принялся руководить Калебом: он заставлял его делать сперва одно, затем другое, после третье, но всякий раз был недоволен – прямо как строгий учитель. Он требовал, чтобы Калеб плевался и каркал по-вороньи, учил его показывать плохие жесты, велел ему браниться – да так, что мальчик не понимал практически ни слова из того, что был вынужден повторять. Малыш Кобб его шпынял, больно тыкал острыми пальцами, один раз даже дернул за ухо. И в какой-то момент Калеб почувствовал, что с некоторых пор вовсе не Малыш Кобб его игрушка, а что он сам – игрушка Малыша Кобба.

Он хотел позвать папу или маму, но не отваживался вызвать гнев куклы.

«Вот бы они зашли, просто зашли в комнату!» – думал мальчик с надеждой, но папа с мамой сидели внизу и ничего не слышали, кроме своей передачи по радиофору. Выхода, кроме как сбежать самому и позвать их, не было.

Калеб попытался незаметно прикинуть путь к двери так, чтобы Малыш Кобб его не схватил, но кукла поняла, что он задумал, и сказала:

– И что ты им скажешь? Посмотри, какой бедлам ты устроил в комнате! Твои мамочка и папочка ни за что не поверят, что это сделал я! Они решат, что это ты все здесь разворотил и порвал их слезовыжимательные любовные письма! Неужели ты обвинишь во всем куклу? Свалишь все на игрушку? Знаешь, что будет, если ты скажешь им: «Это все Малыш Кобб! Это все Малыш Кобб»?

Калеб отчаянно закачал головой, и Малыш Кобб продолжил:

– Тебя отдадут в психушку! Так и знай! А это ж-у-у-у-ткое место! Хозяин оттуда сбежал. Он говорит, что туда попадают только самые отъявленные безумцы. Их там ужасно мучают, морят голодом и держат в смирительных рубашках… ну, у которых рукава завязываются за спиной! У этих несчастных нет ни одной игрушки, им никогда-никогда не дают сладости и не рассказывают сказки на ночь! А еще их никто не навещает. Мамочки и папочки совсем по ним не скучают! Знаешь почему?

– Почему? – едва слышно спросил запуганный всеми этими ужасами Калеб.

– Потому что они заводят себе новых детей! Лучше прежних! Зачем им безумцы и вруны, которые сваливают все на игрушки! Они быстренько забывают таких, как ты! – Малыш Кобб на мгновение замолчал, а затем поспешно добавил: – Ну, так Хозяин рассказывал, конечно.

Кукла говорила очень убедительно, и Калеб поверил всем ее словам. Он во всех красках представил, как родители вызывают к нему страшного доктора, а доктор натягивает на него рубашку, завязывает рукава за спиной. Мама стоит, заплаканная, и прижимает к лицу платок, а папа понуро глядит в пол. Весь их вид выказывает разочарование в нем, завравшемся и не оправдавшем их надежд. А затем его засовывают в лязгающий ржавый фургон с решетчатыми окошками и везут в ужасное место, так подробно описанное Малышом Коббом.

Разумеется, он больше не думал о том, чтобы звать родителей или пытаться сбежать.

Тем временем Малыша Кобба, видимо, утомило сморщенное лицо мальчика. Он сказал, что знает о его сундуке с игрушками, и велел показать, что там хранится.

Дрожа от страха, Калеб потащил из-под кровати здоровенный сундук и, когда тот полностью оказался на ковре, откинул крышку.

Малыш Кобб оттолкнул его в сторону и принялся проводить смотр. Солдатики, щелкунчики, плюшевые медведи – каждую игрушку он критиковал, говорил, какая она отвратительная и уродливая, находил в каждой какие-то изъяны, и так игрушка за игрушкой маленький мир Калеба рушился. А Малыш Кобб продолжал отбраковывать и расшвыривать содержимое сундука по всей комнате. Похвалил он лишь старую дедушкину двууголку, которую Калеб надевал всякий раз, когда играл солдатиками, представляя себя их генералом. Вытащив шляпу из сундука, Малыш Кобб возопил: «Прямо как у Хозяина! Прямо как у Хозяина!» – после чего аккуратненько положил ее на ковер и вернулся к критике и унижениям таких любимых, таких дорогих для Калеба вещей.

Когда с игрушками было покончено и сундук оказался пуст, настал черед мальчика. Малыш Кобб вцепился в лицо Калеба и принялся ощупывать его своими жесткими деревянными пальцами.

Калебу было больно, но он не мог вырваться. А еще ему было отчаянно стыдно и неловко из-за того, что его так разглядывают. Казалось, будто он сам сейчас всего лишь очередной солдатик или плюшевый медведь, которого Малыш Кобб осматривает в поисках недостатков. Калеб ожидал, что злобная кукла вот-вот рассмеется и скажет, что у него кривой нос, или глаза выпученные, или рот как у лягушки. Но тем не менее Малыш Кобб никак не комментировал его внешность и мнимые недостатки, а вместо этого хмыкал, словно чему-то радуясь.

Проведя подробный осмотр лица Калеба, Малыш Кобб вдруг сказал:

– Расстегни-ка пуговички на моей жилетке.

Это было произнесено таким жутким голосом, что Калеб в руках куклы задрожал. Он понял, что Малыш Кобб вот-вот сделает что-то ужасное.

– У меня вообще-то правило – не повторять, но я тебе снова говорю: расстегни-ка пуговички на моей жилетке.

– Зачем? – только и выдавил мальчик.

– Быстро! – велел Малыш Кобб, сдавив плечи Калеба своими грубыми пальцами так сильно, что тот даже вскрикнул. – Или хуже будет.

Мальчик послушался и расстегнул.

– А теперь на рубашке расстегни.

И Калеб снова последовал приказу.

В деревянной груди Малыша Кобба была проделана дверка. Крошечная квадратная дверка, запертая на крючок.

– А теперь откинь крючок в сторону! – велел Малыш Кобб и, когда мальчик сделал это, оттолкнул его в сторону.

Засунув руку в чернеющее отверстие в собственной деревянной груди и покопавшись там, он извлек наружу большой кухонный нож.

– Никакая это не отвалившаяся деталь! – со смехом сказал Малыш Кобб. – А всего лишь то, что мой Хозяин положил внутрь меня! Здесь есть еще кое-что. Но это на потом! Да, на потом! У меня слишком длинные пальцы: ими удобно хватать и душить, но я не могу сам расстегнуть крохотные пуговички. Это очередная насмешка Хозяина. Но ты сделал все за меня! Благодарю тебя!

Калеб дрожащим голосом спросил:

– Зачем он тебе?

От нахлынувшего ужаса слезы мгновенно высохли, на лице остались лишь блестящие скользкие следы.

– Мой нож? А зачем нужны ножи? Чтобы резать, конечно! Хм… Он острый, очень острый! Не веришь?

В доказательство своих слов Малыш Кобб взял валявшегося на ковре плюшевого мишку Броуди и одним быстрым движением отрезал ему голову.

Калеб не успел никак отреагировать на это, поскольку Малыш Кобб тут же схватил его за ворот пижамной рубашки и притянул к себе. Их лица оказались совсем близко – напротив глаз мальчика застыли холодные мертвые глаза куклы.

– Отдай мне свое лицо, – прошептал Малыш Кобб дрожащим от предвкушения голосом.

Ледяное лезвие коснулось щеки Калеба, и кукла едва слышно зарычала-запела:

– Отдай мне свое лицо, маленький мальчик, и я надену его, будто маску. После чего я превращусь в тебя. Я так долго этого ждал, ты даже не представляешь… Так долго об этом просил Хозяина. И вот я здесь. Сперва я заберу себе эту хнычущую рожицу, затем твою комнату, а следом и твою жизнь. Я стану настоящим мальчиком, вот ведь номер! А затем возьму твои милые игрушки, и мы с ними устроим небольшое представление. Как в театре. Погаснет свет, загорится прожектор, и кукольное шоу уродцев даст первый спектакль для своего единственного маленького зрителя. О, уверен, такого спектакля ты еще не видел, но это потом, а сперва…

Малыш Кобб разжал перепуганному Калебу рот и запихнул туда отрезанную голову плюшевого мишки, чтобы заглушить крики.

– Я вырежу твое лицо, словно картину из рамы. Как тебе такая игра? Что, дружок, не ожидал такого?! Ты наивно думал, что твой глупый папочка купил тебе что-то необычное, что-то особенное в лавке игрушек мистера Гудвина?! Что ж, ты был прав. Я не какая-то там банальность. Я! Нечто! Особенное!

Сказав это, Малыш Кобб расхохотался, и в тот же миг Калеб почувствовал неописуемую боль – нож вспорол его тонкую кожу. Кукла принялась кромсать и резать. Калеб кричал, но наружу вырывалось лишь сдавленное мычание из-за странного и нелепого кляпа в виде головы плюшевого медведя у него во рту, а кукла продолжала, дико хохоча, свое страшное дело.

В конце концов Калеб почти перестал что-либо различать. Его мечущийся взгляд улавливал лишь фрагменты. Кровать с отвернутым в сторону одеялом. Камин – в нем за кованой решеткой тлеют угли. Штора на окне. Лицо куклы… жуткое, отвратительное лицо куклы так близко…

Тело Калеба по инерции еще дергалось, но тварь крепко держала его, не останавливая своей жуткой работы. Это все не могло быть взаправду. Это все просто ему снилось, ведь иначе он уже должен был умереть от того, что с ним творили.

Жуткий кошмар… Это все не более чем кошмар… и он вот-вот проснется… проснется…

Красные угли в камине стынут и чернеют, комната погружается в темноту, кошмар, как и любой сон, заканчивается. И все ужасы остаются в прошлом, и все снова хорошо и… гаснет свет.

Часть вторая. Колыбельная

– Ты слышал? – спросила Марго, глядя в потолок.

Вместе с Джонатаном они сидели в гостиной. Негромко звучало радио. Полуночная аудиодрама, транслируемая из Старого центра, вещала о некоторых подозрительных делах, таинственных встречах и запутанной интриге. Интрига эта привела к тому, что Мистер Убийца в черном плаще и цилиндре стоял у дома своей будущей жертвы, прятался под карнизом от проливного дождя и выжидал.

Вещание было настолько живым, что дождь, казалось, шел и в гостиной.

Джонатан устроился в кресле с газетой, смешивая скучные городские новости и зловещие нотки истории, пробивающиеся через шум помех. Марго вязала новую шапку Калебу в школу и всякий раз вздрагивала, стоило кому-то из персонажей радиоспектакля неожиданно распахнуть дверь, или обнаружить вырезанное на подушке угрожающее послание, или на мгновение заметить фигуру незнакомца в отблесках молнии. Она не могла понять Джонатана, которого совершенно не пугала вся эта жуть, – в то время как он «следил лишь за развитием сюжета», Марго, затаив дыхание, ловила каждый звук, каждый скрип или приглушенный вдох. Ну а когда посреди ночи дворецкий из дома, вокруг которого вращалось действие «Таинственного убийства», обнаружил дверь, ведущую в сад, открытой (несмотря на то, что лично ее закрывал), она даже прекратила вязать.

«Шорох за спиной привлек внимание дворецкого, он обернулся и…»

Марго не мигая глядела в темнеющие недра медного рога радиофора. «Что же будет дальше? Что же сейчас произойдет?!» Застыв в тревожном ожидании, она и сама будто бы превратилась в натянутую нить, которую кто-то собрался поддеть спицей…

И именно в этот момент, посреди драматично затянутой паузы, наверху что-то стукнуло.

Марго вздрогнула и уставилась в потолок – кажется, стук раздался из комнаты Калеба.

– Ты слышал?

Джонатан отвернул уголок газеты и удивленно поглядел на жену. Марго уточнила:

– Наверху что-то творится.

Джонатан сделал вид, что прислушался, а Марго вдруг почувствовала, как похолодела спина. В том, что она услышала, не было чего-то странного или жуткого – ничего такого, что прямо сейчас звучало из радиофора, но что-то все же испугало ее. Она не могла точно объяснить, что именно, не могла подобрать нужные слова.

– Я ничего не слышу. – Джонатан по-своему прочитал страх Марго и попытался успокоить ее: – Не бойся, милая, «Таинственное убийство» – выдуманная история. Это все не по-настоящему.

Посчитав, что потрудился на славу, он вновь уткнулся в газету.

Марго попыталась сосредоточиться на вязании, но ее сердце больше было не на месте…

С первого взгляда в гостиной дома № 24 на Каштановой улице ничего не изменилось. Спицы, как и до того, звенели, странички газеты порой шуршали, переворачиваемые, а Мистер Убийца под тягучий монолог рассказчика брел по коридору, с каждым шагом все приближаясь к двери спальни своей следующей жертвы.

Что именно произошло с несчастным дворецким, история умалчивала. Говорилось лишь: «Верный слуга увидел, как странная тень в двух шагах от него приобретает форму высокого человека в плаще и цилиндре. Его глаза расширились от ужаса, рот раскрылся в немом крике и…» После чего трансляция потонула в шуме помех, а когда вещание восстановилось, было уже: «Прошептав: “Тик-так, тик-так”, Мистер Убийца развернулся и направился к комнате слуг, где, как он знал, спала кухарка, жена дворецкого…»

Скрипнула вымышленная дверь комнаты вымышленных слуг, едва слышные шаги и шорох одежд выдали то, что Мистер Убийца приблизился к кровати, на которой негромко сопела кухарка. Мистер Убийца уже во второй раз прошептал: «Тик-так, тик-так…» – и женщина проснулась. Увидев черную фигуру у кровати, она закричала…

И тут, среди воплей, профессионально и очень реалистично записанных актрисой-«жертвой», Марго различила топот по потолку. Топот вовсе не в радиоспектакле, а над ее собственной головой.

Марго снова устремила взгляд в потолок. Судя по всему, хмурилась она так сильно, что Джонатан почувствовал это. Опустив газету, он посмотрел на жену.

– Ну уж это ты слышал? – спросила Марго.

– Он просто играет. У него же день рождения. Не будь как…

– Даже не думай договаривать! – прервала его Марго. Было очевидно, что Джонатан собирался сказать: «Не будь как Джеральдин», прекрасно зная, как сильно она раздражается, когда кто-то сравнивает ее с сестрой.

Джонатан пожал плечами и снова скрылся за газетой.

«И вовсе я не как Джеральдин!» – подумала Марго и вернулась к вязанию; ее движения стали резкими, нервными, она пропустила одну петлю и сделала парочку лишних, но даже не заметила этого. Как не заметила и того, что Мистер Убийца, покинув комнату слуг, пошагал вверх по лестнице, преодолел второй этаж и поднялся на третий, после чего вошел на чердак с большими часами, где его уже ждал тот, за кем он явился на самом деле, хозяин дома…

Марго теперь волновало лишь то, что происходило наверху, – игнорируя радиофор, она напряженно прислушивалась и в какой-то момент услышала. В детской как будто захлопнули крышку сундука. После чего раздался отчетливый лязг.

«Так, с меня достаточно!»

Отложив вязание, она поднялась с кресла и сказала:

– Он завтра будет как лунатик. Если его не уложить, он может проиграть так до самого утра.

– Как знаешь, – ответил Джонатан и добавил с многозначительной улыбкой: – Но то, что в детстве из своих родителей меньше я любил именно маму, должно тебе о чем-то сказать.

Марго, нахмурившись, направилась к лестнице. Она не была строгой женщиной – скорее, она была в меру строгой женщиной, а в сравнении с Джеральдин так и вовсе была очень даже доброй и мягкой. Джеральдин считала, что Марго и Джонатан слишком балуют Калеба и однажды из него непременно должен вырасти бродяга или, что хуже, какой-нибудь актер, а быть может, и вовсе продавец рыбы (рыбу и все с ней связанное она просто ненавидела). Марго не сильно полагалась на мнение сестры, поскольку Джеральдин была из тех матерей, которые за малейшую провинность сажают детей в чулан, бьют их по пальцам или по спине и используют едва ли не в качестве домашних слуг. И сегодня она уж точно не думала отправлять сына спать, лишив его возможности поиграть со своими новыми игрушками, но что-то внутри будто бы подталкивало ее, твердило не замолкая: «Тебе стоит пойти. Прямо сейчас… Иди…»

И вот она поднимается по лестнице, а ощущение тревоги крепнет в ней с каждой пройденной ступенькой.

– Когда будешь возвращаться, заведи, пожалуйста, варитель! – воскликнул Джонатан. – Что может быть лучше к убийству, чем горячий желудевый чай!

Марго не ответила.

Из детской доносился топот. Там кто-то ходил, меряя комнату тяжелыми шагами. А еще она услышала голос. Голос этот, как ей показалось, не принадлежал ее сыну.

– Джонатан! – шепотом позвала Марго, но тот ее не слышал. Радиоспектакль подходил к своей кульминации: крики, гром, «тик-так, тик-так…» и револьверные выстрелы заполонили гостиную…

Марго заглянула в чулан на лестничной площадке и взяла там метлу. Она не совсем понимала, что будет с ней делать, – сметет Калеба с ковра, как мышонка? Или пригрозит, что выметет все игрушки из детской, если он не станет слушаться?

Что-то ей подсказывало: «Метла тебе не за этим… Ты ее схватила только потому, что под рукой не нашлось ничего получше…»

Что именно это «получше» и для чего оно могло бы понадобиться, она боялась даже подумать.

Поднявшись на второй этаж и подойдя к двери детской, Марго прислушалась. Из комнаты раздавалось сиплое старческое бормотание, а еще тоненький писк, имитирующий женский голос, как будто Калеб и в самом деле всего лишь играл со своими игрушками: раздав им роли, озвучивал реплики на разный манер. Голоса о чем-то спорили, а потом внезапно смолкли. Повисла тишина.

Марго положила руку на дверную ручку, и тут из детской прозвучало ехидное и самодовольное:

– Конец первого действия! Как тебе представление, мой маленький зритель? Нравится?

«Это не Калеб, – испуганно подумала Марго. – Он бы не смог изобразить настолько мерзкий голосок. Там кто-то есть… кто-то в комнате с моим сыном…»

Она бросила взгляд в сторону лестницы – позвать Джонатана? И тут же покачала головой: а что, если она себе все это надумала? Вдруг это просто ее страхи?

Крепче сжав метлу, Марго повернула дверную ручку и вошла в комнату.

Свет в детской не горел, и все равно Марго разобрала, что в ней стоит такой бардак, словно здесь прогулялась армия мелких проказливых гремлинов.

Игрушки Калеба валялись по всей комнате. У порога под ногами у Марго лежал медвежонок Броуди. На самом деле Броуди было трудно опознать – голова его отсутствовала, а из дырки наружу лез белесый пух. Кто-то жестоко расправился с несчастным Броуди. Когда-то Калеб обожал этого медвежонка, был с ним неразлучен…

Марго подняла взгляд на сына.

– Калеб, – пытаясь унять дрожь в голосе, сказала она, – что ты делаешь?

Калеб даже не повернул головы. Никак не отреагировал, словно не услышал ее слов. Он сидел на ковре к ней спиной и передвигал туда-сюда перед собой – Марго пригляделась – игрушечный паровозик. На Калебе была его пижама, а еще он напялил на голову старую двууголку отца Джонатана, которую Марго давно порывалась выбросить, – шляпу сильно погрызла моль, и от нее пахло гремлинской отравой.

Марго оглядела комнату. Бросила взгляд на остывший камин, на затянутое шторой окно. Никого, кроме играющего на ковре сына, она не увидела. Тем не менее чувство тревоги никуда не делось, и его подкрепила мрачная мысль: «Почему он не оборачивается?»

– Калеб Мортон, – строго сказала Марго. – Хватит игр на сегодня. Пора спать.

Мальчик мелко затрясся и захихикал.

– Прячь игрушки. – Марго добавила в голос чуть больше строгости: – Пора отправляться спать, дружок. И даже не думай со мной спорить. Вряд ли туманный шквал скоро закончится – у тебя будет целый день для игр. Я позволю тебе немного поиграть даже перед завтраком.

– Зачем тебе метла, мамочка? – тихо спросил Калеб, не поворачивая головы. – Ты решила поубирать немного?

То, как он это сказал, заставило ее оцепенеть. Голос сына звучал так, будто его записали на граммофонную пластинку. В нем проскальзывали вкрадчивые, словно пробирающиеся под кожу нотки. Прежде Калеб с ней никогда так не говорил.

– Мне просто показалось, что ты здесь не один, – ответила Марго. – Решила, что кто-то залез в дом. Я услышала… странные звуки, шум…

– Я здесь один. Никого больше нет. Только я и мои игрушки. Мы ставим пьесу.

Вкрадчивость исчезла из голоса Калеба. Он снова говорил как всегда: слегка шепелявил, и только.

Марго прищурилась – она едва могла разобрать сына в темноте комнаты, и это притом, что стояла от него всего в нескольких шагах. Ей захотелось подойти, взять его за руку, но что-то ее останавливало.

– Почему ты вообще сидишь в темноте?

Калеб на это едва слышно что-то забубнил себе под нос, и из всего его невнятного бормотания Марго разобрала лишь концовку:

– …не какой-то там бессмысленный ребенок, а настоящий кукловод в этой кошмарной ми… ми… мистерии…

– Где ты его услышал, Калеб? – недоуменно спросила она.

– Что?

– Это слово. «Мистерия».

– Папочка сказал.

– Ясно.

– Папочка говорит много плохих слов, когда ты не слышишь, – принялся ябедничать мальчик. – Мерзавец, падаль, висельник, ублюдок, дурачина…

– Достаточно!

Марго глядела в спину сына, а тот как ни в чем не бывало продолжал водить паровозиком по ковру, снова что-то забубнив.

На этот раз Марго не разобрала ни слова. Ее сердце бешено колотилось. Она никак не могла взять в толк, что происходит. Здесь творилось нечто странное и неправильное, но… что именно?

– Я ведь говорила тебе, Калеб, что бормотать невежливо. Говори громче.

– Громче? Как пожелаешь… мамочка! – ответил Калеб, и в его голосе вдруг прорезалось что-то незнакомое, чужое, как будто до этого момента кто-то просто играл роль Калеба и он устал притворяться.

Этот кто-то был зол. Оттолкнув в сторону паровозик, он захрипел, словно выплевывая слово за словом:

– Мне надоело, что меня вечно воспитывают: «Гаси свет!», «Иди в кровать!», «Говори громче!», «Не отламывай палец Сабрине!» Ты думаешь, что, раз на мне глупая пижама, я какой-то рохля? Никто мне не указ! Делаю что хочу! Наверное, ты забыла надеть свои очки и не видишь, что, вообще-то, я очень занят – ставлю пьесу! И ты ее портишь! Появление родителей должно было произойти только в конце третьего действия, а сейчас второе! Но раз уж ты здесь… Прежде чем заходить в мою комнату, мамочка, тебе стоило бы купить билетик! Ведь это – театр! А в каждый театр вход только по билету! Только по билету!

Марго от потрясения не могла произнести ни слова. Это был не Калеб! Тот, кто называл ее мамочкой, сидел на ковре в комнате Калеба, он надел пижаму Калеба, играл игрушками Калеба. Но это был не ее сын!

Будто подслушав ее мысли, не-Калеб рассмеялся:

– Погляди, мамочка. Ты видишь этих куколок? Знаешь, что их ждет? Знаешь, о чем второе действие?

Свет плавно зажегся, и Марго поняла, что тот, кого она приняла за Калеба, держит в руках керосиновую лампу. А еще она увидела… Старые добрые и такие знакомые игрушки ее сына были выстроены в боевые порядки. Солдатики стояли со вскинутыми саблями, плюшевые медведи, марионетки и щелкунчики были поставлены под ружье – они словно ожидали приказа.

– Второе действие называется «Война», – злобно прошептал маленький генерал в двууголке и пижаме. – Мое любимое действие… Вот-вот деревянные мечи взмоют и опустятся! Игрушечные ружья начнут стрелять! А кровавая краска забрызжет во все стороны! И тогда они все встретят свою смерть! Один за другим! Падут на поле брани, раненые и убитые, со вспоротыми животами и пронзенными сердцами! Я натяну нити марионеток, чтобы им стало мучительно больно! Я повешу на этих нитях всех дезертиров! А потом будет третье действие… Полное страданий, горящих любовных писем и предательства! Кого-то ждет нож в спину, кого-то – чудесное спасение, а еще кого-то – совсем немного… немного мелодрамы… Третье действие так и называется: «Мелодрама». Ты ведь знаешь, что такое мелодрама, мамочка?!

Марго знала, что такое мелодрама. Она с ужасом глядела на маленького монстра, который играл с керосиновой лампой: крутил колесико фитиля, то погружая комнату в кромешную темноту, то ярко ее освещая.

Марго попыталась хоть что-то выдавить из себя. Голос ее дрожал, слова застревали где-то на полпути, но она все же проговорила:

– Кто ты такой?

– Кто я такой? – последовал удивленный ответ. – Ты что, ослепла? Это же я! Твой маленький сыночек! Твой малыш, твой дружочек! Кто же еще здесь может быть, в этой милой, прелестной комнатке? В этой пижамке? С этим лицом?!

Сидящая на ковре тварь вдруг резко дернула головой и повернулась. Марго предстало настолько ужасающее зрелище, что она выронила метлу, непроизвольно вскинув руки ко рту в попытке сдержать крик.

У твари было лицо ее сына! В буквальном смысле! Лицо ее сына, словно маска, было натянуто на чужую, уродливую рожу!

Края лица неровно топорщились, с подбородка на воротник пижамной рубашки капала кровь. Там, где было левое ухо, кожа сморщилась жуткими складками, а веки мерзко наползали на глаза, отчего тварь, казалось, прищуривается и подглядывает в щелочки.

– Что такое, мамочка? Я тебе не нравлюсь?

– Т-твое лицо, – запинаясь, произнесла Марго. – Твое л-лицо…

– Да, мое новое лицо… – тварь чуть склонила голову, – я немного приболел! На мне просто лица нет! Хотя… – уродец хмыкнул, – ты знаешь, мамочка, на самом деле как раз таки есть!

К горлу Марго подступил ком от посетившего ее внезапно осознания, и она почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Она поняла, что ее сын, ее маленький Калеб, мертв. Что его больше нет.

Ужас заполонил ее мысли. Она будто проглотила острый крючок на бечевке, крючок этот зацепился за что-то внутри, и его потянули наружу. Все ее естество при этом потянулось следом за ним, выворачиваемое наизнанку… Она отказывалась верить. Где-то на дне ее души кто-то крепко сжимал рубильник, пока что не позволяющий затопить ее всю тьмой, и этот кто-то отчаянно, непримиримо вопил во тьме: «Не-е-ет!» Все внутри восставало против мысли, что ее ребенок убит.

– Что не так, мамочка? – прохрипела тем временем тварь, после чего поднялась на ноги и пошагала к Марго неровной, угловатой походкой. – Неужели я не похож на мальчика с фотографии на каминной полке?

Из рукавов пижамы торчали руки с длинными, вырезанными из дерева пальцами, гладкие, лакированные ступни топали по ковру. Шарниры скрипели, большая голова на тонкой шее дергалась с каждым шагом.

Марго будто вросла в пол. Она узнала это существо. Это была та самая кукла! Малыш Кобб, которого Джонатан принес их сыну в подарок на день рождения. Живая колченогая кукла…

Малыш Кобб подошел к Марго и, задрав голову, поглядел на нее.

– Ну почему ты меня не узнаёшь? – Когда он говорил, лицо Калеба дрожало и шевелилось. – Это же я… Я всегда здесь жил. С тех самых пор, как однажды вылез из тебя наружу!

Марго не могла оторвать взгляд от кошмарной маски, не могла даже моргнуть. В легких будто закончился весь воздух.

– Нет, – одними губами произнесла она. – Ты не мой сын. Не мой!

Кукла медленно подняла руку, что-то в ней сжимая. Револьвер! Это была не какая-то глупая игрушка. Малыш Кобб направил на нее самое настоящее оружие!

– Я советую тебе следить за словами, мамочка, – сказал он. – Если ты попытаешься испортить мою пьесу, я выстрелю! Один, два, три, четыре, пять, шесть, восемь, двенадцать! Я плохо считаю, но стреляю я намного лучше. Может, самое время убраться отсюда и дать мне доиграть?

– Я никуда не уйду, – сжав зубы, процедила Марго.

Ей было все равно, убьет ее кукла или нет. Она останется здесь, пока не узнает, что эта тварь сделала с ее сыном. Она должна увидеть его…

И Малыш Кобб понял, что прогонять ее бессмысленно.

– Упрямая какая! – воскликнул он. – Хочешь собственными глазами увидеть мой спектакль? Я не рассчитывал на еще одного зрителя…

«Еще одного?»

Марго вспомнила слова, которые услышала из-за двери. «Маленький зритель!» – это ведь ее Калеб! Он по-прежнему где-то здесь, спрятан в комнате! Если кукла хочет, чтобы он наблюдал за спектаклем, о котором постоянно талдычит, то он рядом – и он… жив!

Первым порывом было закричать и позвать Джонатана, но Марго вовремя себя остановила – вдруг кукла выстрелит?

Она внезапно почувствовала, как ужас… нет, не отступил – он приобрел иную форму. Липкую, вязкую, холодную.

– Где он? – спросила Марго.

– Кто «он»? – Тварь в двууголке пожала плечами с наигранным непониманием.

Марго едва сдержала себя, чтобы не наброситься на куклу.

– Мой сын! Мой маленький мальчик! Где он? Куда ты его дел?

– Я ведь тебе уже сказал, – со злостью прорычал Малыш Кобб. – Ты что, еще и глухая? Я! Я твой сын! Живой! Настоящий мальчик! Это мое лицо, моя комната, моя жизнь!

Револьвер в его руке задрожал, но Марго не обратила на это внимания. Она прислушалась – не раздастся ли откуда-нибудь приглушенный стон – и снова оглядела комнату. Камин пуст. Окно заперто, и вряд ли Калеб или это низкорослое существо, которое им притворялось, смогли бы дотянуться до защелок. К тому же снаружи туманный шквал… Оставалось два варианта: либо в шкафу, либо под кроватью. Других мест, чтобы спрятать Калеба, здесь просто не было.

– Куда ты его дел? – повторила Марго.

– Я никого никуда не девал! – Малыш Кобб топнул ногой. – Ты немного, совсем чуть-чуть сошла с ума, да, мамочка? Женщины все слегка сумасшедшие, как однажды сказал мой… – Он внезапно замолчал. Не сводя с Марго взгляда, опустил револьвер, повел головой и жалобно проканючил голосом, один в один похожим на голос Калеба: – Мне очень жаль. Я больше не буду. Честно! Ты на меня злишься, потому что я устроил здесь беспорядок? Да, мамочка?

Марго застыла. Она внезапно поняла, что эта безумная тварь делает и зачем прикидывается. «Настоящий мальчик», «мамочка»… Малыш Кобб надеется занять место Калеба! Вот для чего он забрал лицо ее сына! Его заботит вовсе не пьеса…

А еще она поняла, что напрямую ответа не добьется.

Сквозь пелену отчаяния и боли в голову Марго, словно в нору, проникла идея: единственный способ все узнать у Малыша Кобба – это притвориться и подыграть ему. Как бы ей ни было мерзко и отвратительно, она должна сыграть свою роль. И сыграть ее как можно лучше, ведь, если кукла почует фальшь, она в любой момент вскинет револьвер и выстрелит, после чего выйдет за дверь, спустится в гостиную и убьет Джонатана. Их смерть точно никак не поможет бедному Калебу, если он… если он все еще жив.

Ненависть к твари вытекала из Марго, как кровь из раны, и она будто зажала эту рану рукой, надеясь, что не слишком много просочится сквозь пальцы.

– Д-да, дружок, – сказала Марго, сжав кулаки так крепко, что ногти впились в ладони. – Все верно. Я злюсь. Очень злюсь. Сама не знаю, что на меня нашло.

Она насильно заставила себя встать ровно и вскинуть подбородок. Кто бы только знал, чего ей сейчас стоило измениться в лице и сложить губы в слабую, блеклую, но все же улыбку.

Увидев эту улыбку, Малыш Кобб тут же затопал ногами – видимо, он был несказанно доволен тем, что «мамочка» поддержала его игру.

Марго подняла метлу, прислонила ее к стене и прикрыла дверь.

– Ты очень плохо себя вел, дружок! – сказала она, пряча ярость за поддельной строгостью. – И ты знаешь правила, юный джентльмен! Ты не должен разбрасывать игрушки по полу!

– Да-а-а! – Кукла затрясла руками в предвкушении. – И что ты сделаешь? Ты ведь накажешь меня? Накажешь?

– Да, ты не получишь сладкого!

– И это всё? – разочарованно произнес Малыш Кобб. – Может быть, еще что-то?

– И еще ты должен будешь прочитать до конца книжку! Ту, большую скучную книжку, которую так не хотел читать!

– Книжку? Что за детские глупости! Где настоящие наказания?

– Настоящие? – спросила Марго. Она почувствовала, что сейчас сорвется – просто не выдержит.

– Да, настоящие! Например, отрезать мне палец! Засунуть мне в рот мышь! Или даже двух – пусть дерутся внутри! Или еще что-нибудь в том же духе.

Марго всю передернуло.

– Я… я подумаю. А пока что нужно уложить тебя в постель. Уже слишком поздно!

– Да, слишком поздно! Но я совсем не хочу спать! Как же моя пьеса?!

– Пьеса никуда не денется. Продолжишь ее утром, а я принесу тебе целую банку с красной краской. Ты же хочешь, чтобы все было очень… кроваво?

– Да, но…

Марго прервала его:

– Ты знаешь, как себя ведут хорошие, – она осторожно добавила: – настоящие мальчики?

– Конечно, знаю! – воскликнул Малыш Кобб и тут же спросил: – А как себя ведут настоящие мальчики?

– Настоящие хорошие мальчики не спорят с мамой, ложатся спать вовремя, не разбрасывают и уж тем более не ломают игрушки. Что бы сказал мамочке сейчас настоящий мальчик, как думаешь?

– Гм… – Малыш Кобб задумчиво поскреб револьвером макушку и пробормотал, на мгновение выйдя из образа: – Хозяин предупреждал, что это будет непросто. Кажется, у меня закончились реплики… Кхм… что бы сказал, что бы сказал, что бы сказал сейчас на моем месте глупый ребенок? Попросил бы конфету? Пожелал бы спокойной ночи? Или?..

– Настоящий мальчик попросил бы разжечь камин, – подсказала Марго.

– Что? Зачем?

– В комнате так холодно, а дети… они постоянно мерзнут. В отличие от игрушек. Деревянные куклы никогда не мерзнут. Что ты об этом думаешь?

– Ничего не думаю. Я же не кукла.

– Так ты замерз, дружок?

Малыш Кобб чуть подумал и кивнул.

– Мне так холодно, мамочка. Кажется, я… кхе-кхе… – делано покашлял он, – простудился. Разожги камин, ну пожалуйста! Ты же не хочешь, чтобы я болел, мамочка?

– В кровать! Быстрее! – велела Марго.

Малыш Кобб ринулся к кровати, вскарабкался на нее и забрался в постель.

Подняв с пола лампу, Марго поставила ее на прикроватную тумбочку, после чего заботливо подоткнула кукле одеяло, не отрывая взгляда от револьвера, который та по-прежнему сжимала в руке.

– Камин, – напомнил Малыш Кобб. – Я все еще мерзну…

Марго подошла к камину и отодвинула кованую решетку – та лязгнула на петлях. Выложив на остывшие угли несколько сухих поленьев из стоявшего тут же ящика, она нашарила в кармане платья длинный спичечный коробок и достала из него тоненький цилиндр с этикеткой: «Чимнизз. Химрастопка для каминов». Марго подожгла его спичкой и быстро сунула под поленья. Почти сразу же из камина раздалось шипение, химрастопка испустила облачко багрового дыма, и жарко разгоревшийся за какие-то мгновения огонь жадно облизал приготовленную для него снедь.

Хлопоча у камина, боковым зрением Марго пыталась разобрать, что же делает проклятая тварь в постели ее сына. Малыш Кобб не шевелился – просто глядел на нее.

Добавив в огонь еще пару поленьев, Марго подошла к кровати и села на краешек.

– Долгий-долгий день, да, дружок? – спросила она, крепко сцепив дрожащие пальцы.

– Да, очень долгий.

– И такой насыщенный… День рождения! Тебе понравились подарки?

– Очень! Просто замечательные! Больше всего мне понравилось их ломать!

Марго на мгновение закрыла глаза и сглотнула. После чего вновь поглядела на тварь, стараясь не коситься на револьвер, который та держала поверх одеяла.

– Расскажи мне про свой спектакль. О чем было первое действие?

– Оно называется «Бал», – с гордостью сказал Малыш Кобб. – Куклы танцевали. Они дергались, крутились-вертелись, спотыкались и падали. Я велел им быть расторопнее. Я просто хотел увидеть прекрасный танец, понимаешь? А они не слушались, и мне пришлось отломать некоторым из них ручонки – для того, чтобы плясать, ручонки им без надобности! И тогда они стали танцевать лучше – дергались, как сверчки, проткнутые булавкой. Ох, что это был за танец! Крутясь и вертясь, они отламывали друг другу ножки и головешки, а затем безвольно падали на ковер – уродцы, бьющиеся в конвульсиях, скрипящие, скрежещущие и страдающие. Прямо как тот старикашка, которому я однажды отрезал пальцы, а потом засунул их ему в рот…

Слушая все это, Марго с трудом сдерживала тошноту. Буквально от каждой фразы маленького монстра ее едва ли не выворачивало наизнанку.

– Тебе понравилось первое действие? – спросила она.

– Да! Лучший танец!

– А твоим… – Марго замялась, – твоим зрителям?

– Каким еще зрителям? – с подозрением на нее глянув, спросил Малыш Кобб.

– Твоему маленькому зрителю… – едва слышно произнесла Марго.

– Никого здесь не было! – завопила кукла. – Только я! Только я! Ты что, пытаешься жульничать?!

Рука с револьвером уже начала подниматься, но Марго поспешила успокоить Малыша Кобба.

– Вовсе нет! – быстро проговорила она. – Конечно же, здесь никого не было. Только ты, дружок.

Когда Малыш Кобб успокоился, Марго вновь заговорила:

– Какой подарок понравился тебе больше всего? Расскажи! Тебе понравился мой дирижаблик?

– Нет, – презрительно бросил Малыш Кобб. – Глупая финтифлюха.

Иного ответа Марго и не ожидала.

– Если мне не изменяет память, – начала она осторожно, – был еще один подарок… м-м-м… изумительный подарок… Кажется, его принес Джонатан.

– Джонатан?

– Твой папа.

– А, ну да.

– Он принес его… – для пущей убедительности Марго даже приставила палец ко лбу, – откуда же? Из какой-то лавки игрушек в переулке Фейр. Как же она называлась?

– «Лавка игрушек мистера Гудвина»! – подсказала кукла. – Это мой… гм… вернее, его, Малыша Кобба, старый дом. Он там жил с Хозяином и другими деревянными уродцами.

– Владелец лавки мистер Гудвин и есть Хозяин Малыша Кобба?

Могла бы кукла морщиться, она явно сделала бы это прямо сейчас.

– Ты можешь мне рассказать про этого Малыша Кобба? – спросила Марго. – Кто он такой?

– Всего лишь резное полено! Хоть и не обделенное очарованием!

Тут Марго бы поспорила, но она не имела права выходить из роли.

– А как так вышло, что он… живой?

– Я не знаю, – сказал Малыш Кобб. – Это все Хозяин. Тьма однажды просто рассеялась, и Малыш Кобб открыл глаза. И ему очень не понравилось то место, где он оказался. Отвратительное, мерзкое место. Малыш Кобб презирает его.

– Это мистер Гудвин дал Малышу Коббу жизнь?

– Думаю, да.

– Как он это сделал? Он какой-то ученый?

– Что значит «ученый»?

– Ну, это очень умный человек, который знает всякие науки.

– Да, Хозяин очень умный! Он умнее всех!

– А почему он продал Малыша Кобба?

Кукла поежилась, как от несуществующего сквозняка.

– Малыш Кобб ему надоел. Он так и сказал: «Ты мне надоел, Малыш Кобб! Пусть с тобой возится кто-то другой!»

Марго отвела взгляд и уставилась на груду сваленных у шкафа бедных покалеченных игрушек, лишенных ручек, ножек, с отломанными головами и вспоротыми животами. Где-то здесь и Калеб. Сломанный и изувеченный, будто просто еще одна игрушка… Он там, в шкафу?

И тут Марго отметила кое-что странное. Расставленные на ковре для пьесы игрушки и те, что лежали возле шкафа, раньше хранились в сундуке, но где же в таком случае сам сундук? Под кроватью, на своем месте? Почему злобная кукла убрала его? Чтобы он не мешал или же?..

Марго прикусила губу и едва слышно застонала. Она поняла…

– Малыш Кобб очень похож на настоящего мальчика, – сказала Марго. – Я это поняла, как только его увидела. Но очень похож – это еще не значит, что он и есть настоящий мальчик. Всякие там переодевания ему не помогут. Нужно кое-что другое…

Кукла приподняла голову.

– Что? Что «другое»?

– Он должен ходить в школу, как другие дети…

– Это легко! Там много жалких маленьких бестолочей, которых можно бить и мучить!

– Еще он должен слушаться маму.

– Это сложнее, но Малыш Кобб умеет слушаться – он долго слушался Хозяина. Хотя ему очень не хотелось! Да, не хотелось!

– И самое сложное… То, чего никогда не сможет сделать никакая кукла…

– Что? Что это?

– То, что умеют делать лишь настоящие мальчики…

– Ну… что же это такое?

– Он должен отправляться спать, когда ему велят. И… – она пресекла его попытку что-то сказать в ответ, – не просто ложиться в кровать и укрываться одеялом, а спать по-настоящему. И в этом нельзя притворяться!

– Малыш Кобб умеет спать! По-настоящему!

– Нет. Это вряд ли.

– Умеет, говорю тебе!

– Но Малыш Кобб ведь всего лишь кукла.

– Что? Обзываешься?

– Нет-нет, дружок, что ты… Просто не понимаю. Ты можешь мне объяснить?

– Малыш Кобб умеет спать! Как самый настоящий мальчик! Он знает, что такое спать! Это когда все темнеет и ты видишь сны, а потом просыпаешься, а часы показывают другое время! Малыш Кобб часто спит. Хозяин его усыплял. Его и прочих деревянных уродцев…

– Ну-у-у… – Марго попыталась вложить в это короткое слово все возможное сомнение, на которое только была способна.

Малыш Кобб приподнялся в постели от возмущения.

– Не веришь?!

– В это сложно поверить. А ты можешь мне показать?

– Конечно, могу! Нужно только взять и уснуть! Могу хоть прямо сейчас…

Малыш Кобб опустил голову на подушку и изо всех сил напрягся… но ничего не происходило.

– Не выходит? – с деланым сочувствием спросила Марго.

– Так просто не получается, – вынужденно признал Малыш Кобб. – Кое-что нужно…

– Что же?!

– Куклу может усыпить только колыбельная.

– В самом деле?

– Ну да! Ты знаешь колыбельную «Уродцы, все спать! Уродцы, в кровать!»?

Марго вздрогнула.

– Нет. К сожалению, я ее не знаю. Но я знаю другую. Хочешь послушать?

– Ты ее пела этому… мне? Ты ее пела мне? Раньше, я имею в виду.

Не в силах сдержать накативший на нее приступ ненависти, Марго просто кивнула.

– Спой! Спой! Спой! – завизжал Малыш Кобб.

– Только ты должен лежать и не шевелиться, – предупредила Марго, – а то нипочем не заснешь.

Он кивнул, потянулся перед сном и замер в ожидании.

Марго показалось, что она вот-вот совершит нечто гадкое, отвратительное, нечто неправильное и извращенное. Все ее существо противилось петь такую дорогую для нее колыбельную этой твари. Баюкать монстра, как родного ребенка, было настолько противоестественно, что она возненавидела саму себя за то, что собиралась сделать. Марго чувствовала себя так, будто окунулась в чан, полный соплей, после чего отправилась на чаепитие в зловонную клоаку канализации, прикупив при этом пару фунтов человеческих глаз на сладкое. Но тем не менее она начала петь. Срывающимся робким голосом, пытаясь подавить всхлипы, вытирая слезы рукавом платья.

Тик-так. Тик-так,

Пусть навеки сгинет мрак.

Дин-дон. Дин-дон,

Пусть укутывает сон.

Стоило ей на мгновение замолчать, чтобы перевести дух, как Малыш Кобб дернулся и ткнул ее в руку револьверным дулом.

– Еще! Еще!

Марго кивнула и продолжила:

Пусть приснятся тебе стрелки часов,

Пусть приснятся мягкие лапки котов,

Пусть приснится ползущий дым из трубы,

Пусть приснятся волн крутые горбы!

На кораблик ты сядешь и вдаль поплывешь,

Заведешь своим ключиком правду и ложь,

Оседлаешь на дне рыбу в шляпе и фраке,

И пускай не смутят тебя все эти враки.

На зонте ты взмоешь в пенное небо

И увидишь внизу все места, где ты не был.

По дороге из мха – и в большие часы,

По мостам, что торчат, как кривые носы,

Вверх по ступенькам из фонарных столбов

Ты отправишься в путь, или дверь – на засов.

Малыш Кобб почти прекратил вертеться. Марго не верила своим глазам: деревянная кукла действительно засыпала, убаюканная колыбельной! До сего мгновения Марго считала, что Малыш Кобб нагло врет и ей придется как-то его заговорить, отвлечь, но он и правда… уснул.

Кукла захрапела.

Тик-так. Тик-так,

Пусть навеки сгинет мрак.

Дин-дон. Дин-дон,

Пусть укутывает сон.

Марго подняла руку и осторожно взяла ствол револьвера двумя пальцами, потянула. Но, видимо, она сделала это слишком резко, поскольку Малыш Кобб громко всхрапнул и еще крепче сжал рукоять. Вытащить револьвер было невозможно, и тогда Марго решилась на кое-что более опасное…

Пусть приснится тебе из мышей пирожок,

Пусть из пуговиц дождь тебя омоет, дружок,

Пусть приснится страна велосипедных колес,

Пусть приснятся наперстки, полные слез.

Ты возьмешь их и выпьешь и вспомнишь тогда,

Что возвел ты на звездах, на луне города.

Заберешься на дерево – взмоют в небо грачи,

Ты с веток сорвешь и съешь все ключи.

И в стране из подушек и сахарной пудры

По холмам, где растут золотистые кудри,

Из окошка в окошко, дружок, прыг да скок!

В кармашке спит кошка – ты не одинок.

Она песенку напоет тебе тихо свою,

Нашепчет-расскажет, как тебя я люблю.

С содроганием Марго прикоснулась к подбородку спящей куклы. Или, вернее, к подбородку собственного сына. Под ее пальцами была тонкая, нежная и влажная от крови кожа, и ее едва не стошнило.

Она почти перестала дышать. Потянула… медленно-медленно… И лицо поползло, словно простая тряпочка.

Тик-так. Тик-так,

Пусть навеки сгинет мрак.

Дин-дон. Дин-дон,

Пусть укутывает сон.

Дюйм за дюймом… она тянула лицо с проклятой куклы, и под ним все больше обнажалось лакированное окровавленное дерево.

В какой-то момент Малыш Кобб пошевелился, и ей показалось, что он проснулся. Марго замерла, ожидая, что Малыш Кобб вот-вот вскинет револьвер и выстрелит, но тот спал – храпел, как и раньше. Он не заметил ни того, как она стащила с него лицо, а затем с отчаянием и очередным приступом тошноты положила его на прикроватную тумбочку, ни того, как она потянулась к нему самому, а затем…

Одним движением Марго схватила куклу за ворот пижамной рубашки, вытащила из-под одеяла и зашвырнула в камин. А затем закрыла решетку.

Тварь мгновенно проснулась и заорала. Не понимая, что происходит, она разжала пальцы и выронила револьвер. Тот исчез в углях, но даже если бы кукла не потеряла его, нажала на спусковой крючок и выстрелила, Марго все равно не выпустила бы ее наружу.

Малыш Кобб принялся биться в решетку. Марго придавила ее всем телом, схватилась за раскаленные прутья, отчего ладони тут же покрылись ожогами, и закричала:

– Джонатан! Джонатан!

Подняв тучу золы, Малыш Кобб метался в камине и ревел, как дикий зверь. И все же огонь отчего-то не торопился охватывать его целиком. Он пропалил пижаму, обжигал ноги и руки куклы, но при этом едва облизывал тварь, словно ему был неприятен сам ее вкус.

Малыш Кобб неистово пинал решетку. С каждым ударом та дрожала и отпрыгивала, но Марго не отпускала прутья. Детская уже была вся в дыму – от него резало глаза, копоть и зола лезли в нос, из камина летел пепел, спину и затылок обдавал нестерпимый жар…

И тут прогремели выстрелы. Бам! Бам! Бам!

Марго решила, что кукла все-таки нашарила в углях револьвер, и мысленно простилась с жизнью.

Бам! Бам! Бам! Пуля прошла через прорезь меж прутьями и обожгла ей руку.

Марго вскрикнула и обернулась. Кукла и не думала стрелять – она прыгала, высоко задирая коленки, и дергала руками, как в каком-то жутком танце. А покрытый сажей револьвер по-прежнему лежал среди углей. Видимо, патроны в барабане нагрелись и взорвались.

«Где же Джонатан?! – пронеслось в голове. – Почему он не слышит?!»

Взгляд Марго упал на керосиновую лампу. Решение пришло мгновенно. На миг отпустив решетку, она схватила лампу и зашвырнула ее в камин. Звякнуло разбившееся стекло. Керосин попал на Малыша Кобба, на его волосы, пижаму – и он загорелся как фитиль.

Малыш Кобб завизжал еще громче. С удвоенной силой он начал биться в решетку, но, несмотря на жар, на дым, на душераздирающий визг, Марго по-прежнему держала ее. Нельзя выпускать тварь из камина! Ни за что нельзя!

Малыш Кобб вдруг прекратил бить по решетке, его крики смолкли.

Сгорел? Он сгорел?!

Марго повернула голову. В камине больше никого не было. Уловив шевеление наверху, она подняла взгляд и увидела кукольную ногу, торчащую из дымохода. Тварь пыталась сбежать по трубе!

Марго вскочила на ноги и отодвинула решетку. Схватив кочергу, крючком она подцепила куклу за лодыжку, а затем что было сил дернула. Малыш Кобб выскользнул из дымохода и рухнул в огонь. Чувствуя, как жар облизывает лицо, Марго придавила куклу кочергой ко дну камина, прямо к раскаленным углям.

Пламя объяло Малыша Кобба, он заорал, завизжал пуще прежнего. Пижама давно сгорела, как и волосы. Кукла сейчас напоминала уродливого черного ребенка, и казалось, что ее крики, вырываясь из дымохода, разлетаются по всему Тремпл-Толл не хуже штормовой тревоги.

Тварь трепыхалась и изворачивалась, сучила ногами, вздымая все больше золы и пепла, хватала руками кочергу. Деревянные конечности уже почти рассыпались, голова была обожжена до неузнаваемости, а Марго сжимала кочергу и давила, не замечая, что и сама кричит. Безумно кричит на весь дом. Глаза ее жгло от сажи, она готова была рухнуть в обморок от дыма и нестерпимого жара, но насильно держала себя в сознании, не позволяла себе ослабить хватку.

– Марго! – до нее донесся крик Джонатана. – Марго! Что здесь творится?! Марго!

– Помоги! Джонатан, помоги! Эта тварь… она пытается…

Джонатан схватил кочергу, оттолкнул жену в сторону и сам придавил изуродованную обугленную куклу ко дну камина.

Кукла все еще загребала уголь руками, из последних сил кричала: «Хозяин! Хозяин! Помоги мне!» – но никто не ответил на ее мольбы и призывы. И тут тварь наконец прекратила дергаться и замолкла. Огонь укутал ее, будто мягкое одеяло.

Малыш Кобб был мертв.

Марго, вся в саже и ожогах, растрепанная, с тлеющим платьем, едва стояла на ногах. Ее мутило, комната перед глазами кружилась и подпрыгивала. Но она и не думала тратить время на то, чтобы пытаться прийти в себя.

Ринувшись к кровати, Марго откинула в сторону край одеяла и, застонав от натуги, за ручку вытащила сундук, в котором Калеб держал свои игрушки.

Она откинула крышку…

То, что она увидела, ужасало. Внутри, свернувшись калачиком, совершенно голый, лежал ее сын, и на месте его лица была кровавая маска.

Мелко труся головой от невероятной боли, он поглядел на нее. Его лишенные век глаза встретились с глазами Марго… Из приоткрытого рта вырвалось:

– Ма… ма…

Часть третья. Ты все еще будешь любить меня утром, мама?

Капсула пневматической почты скользила внутри трубы, как кусок пирога в горле. Конечно, если представить, что данный кусочек способен преодолевать около шестидесяти миль в час, а мнимое горло растянулось на весь Саквояжный район.

Быстро преодолев участок пути вдоль домов Каштановой улицы (под карнизами на уровне второго этажа), капсула добралась до угла и нырнула под землю. Меньше чем за минуту она прошла по трубе, проложенной под сводами коллектора, достигла площади Неми-Дрё и уже внутри здания ведомства Пневмопочты, главной станции в Тремпл-Толл, поднялась до пересыльной рубки.

Навстречу капсуле был выпущен поток воздуха, и она, замедлившись, плавно подошла к точке приема. Мягко стукнув о круглую крышку, контейнер с посланием заявил о своем прибытии свистом. Руки в кожаных перчатках откинули крышку, извлекли его, перенесли через помещение и поместили в одну из нескольких дюжин зияющих в стене горловин.

Капсула продолжила путь – вдоль домов и по столбам, спускаясь под землю и выныривая обратно, пока не оказался на станции «Полицейская площадь». Здесь с ней проделали то же самое – переместили в новую трубу. Не успела капсула заскучать, а тут еще одна станция – «Чемоданная площадь» у вокзала. Очередной пересыльщик в рабочем фартуке и грубых перчатках прочитал адрес, указанный на ярлыке в ячейке капсулы, и отправил ее дальше по маршруту. Служащий ведомства машинально пожелал этой крохе удачного пути, но стоило ей исчезнуть, как тут же забыл о ней, поскольку его внимания требовала уже следующая…

А наша капсула тем временем на всех парах скользила по трубе над крышами домов, пробираясь между чердаками, птичниками и дымоходами на восток, в сторону канала Брилли-Моу. Пневматическая паровая почта Габена работала быстро, и спустя всего лишь пять минут после того, как капсулу отправили изначально, она уже подошла к точке своего назначения.

Снова раздался свист, крышка откинулась, и бледные руки извлекли пересыльный контейнер на свет. Открыв заслонку, достали конверт.

Прочитав письмо, высокий человек в черном костюме взял чистый листок бумаги и, макнув ручку в чернильницу, спешно написал список инструкций, пообещал скоро быть и вывел внизу лаконичную подпись: «Н. Ф. Доу». Изменив адрес на ярлыке в ячейке, поместил послание в ту же капсулу, а капсулу – в трубу.

Крышка закрылась, скрипнул вентиль – и контейнер отправился в обратном направлении.

– Мне нужно отлучиться, Джаспер, – сказал человек в черном костюме холодным строгим голосом. Он не был зол или расстроен – этот джентльмен всегда так говорил.

– Хорошо, дядюшка, – прозвучал ответ из глубокого кресла. Там кто-то сидел, закрывшись большой ветхой книгой с изображением бабочки на обложке.

Тот, кого назвали дядюшкой, надел пальто, перчатки и обтянутый черным шелком цилиндр, взял со стойки антитуманный зонтик, подхватил саквояж, но вместо того, чтобы направиться к входной двери, вошел в чулан в прихожей и потянул за рычаг на стене. Тут же в полу поднялась тяжелая крышка люка.

Цепляясь за железные скобы-ступени, вмонтированные в стену колодца, Н. Ф. Доу спустился под дом. Через какое-то время крышка люка в чулане закрылась…

В гостиной тикали часы.

Марго Мортон, застыв в кресле и почти не моргая, глядела на циферблат. Скованная страхами и ожиданием, она ничего не замечала кругом, кроме медленно сдвигающихся стрелок.

Джонатан сидел на ступенях, опустив лицо в ладони. Он мало что понимал. Сперва пытался расспрашивать Марго, но та могла лишь плакать. Поначалу. Теперь в ней не осталось даже слез.

На лестнице раздались шаги.

Джонатан обернулся и вскочил на ноги. Марго, поднявшись из кресла, бросилась к появившемуся в гостиной джентльмену с черным кожаным саквояжем.

– Вам удалось, доктор? Что с моим сыном?!

Доктор Доу прибыл на Каштановую улицу очень быстро – что удивительно, учитывая туманный шквал, бушующий в городе. Он словно прилетел сюда в капсуле пневмопочты и появился ненамного позже собственных инструкций.

Три часа назад, лишь только войдя в дом Мортонов, доктор Доу, не обременяя себя приветствиями, сложил зонт и окинул быстрым взглядом Марго – отметил ее ожоги, полоску разорванной кожи на плече.

– Боюсь, вам придется подождать своей очереди, миссис Мортон, – сказал он таким тоном, будто само присутствие Марго и то, что она позволила себе быть раненой, его невероятно утомляло.

Джонатан уже раскрыл было рот, чтобы возмутиться, но Марго кивнула.

– Конечно-конечно! Главное – мой сын! Позаботьтесь о Калебе, доктор, я молю вас! Сделайте все возможное…

– Я здесь именно для этого, – прервал грозящий разрастись на полчаса поток женских переживаний доктор. Отсутствие каких-либо эмоций на его бледном узком лице можно было принять за безразличие, а вскинутый подбородок и извечно прищуренные глаза – за надменность и презрительность. Никто не знал, что в действительности происходило в голове у доктора, но то, что он не слишком-то приятная в общении личность, было несомненно.

Без долгих рассуждений доктор отправился наверх. Изгнав Марго и Джонатана из детской, он запер дверь. Чета Мортонов прильнула к ней, пытаясь услышать, что там происходит, и до них тут же донеслось:

– Ваше сопение отвлекает! Попрошу вас избавить меня от себя на некоторое время!

Как бы Джонатану и Марго ни хотелось остаться, они послушались и вынужденно спустились в гостиную.

– Мне не нравится этот тип, – сказал Джонатан. – Я слышал о нем много дурного…

О докторе из переулка Трокар действительно ходили весьма неоднозначные слухи. Натаниэль Френсис Доу был мрачен, как тень, и холоден, как сквозняк, прошедшийся по спине. А еще он выглядел и вел себя так, словно перманентно раздражен. Кто-то назвал бы его черствым, но правда в том, что за черствость люди частенько принимают прямоту, с которой им сообщают неудобную для них правду. Они не любят тех, кто обходится без смягчения и не боится ранить чью-то чрезмерно чувствительную натуру. Ну а доктор Доу был профессиональным ранителем чрезмерно чувствительных натур. В какой-нибудь книжке он запросто мог бы состояться в качестве злодея, к которому ни за что не рекомендуется подпускать ребенка.

Тем не менее Марго гневно ответила:

– Он пришел сюда сразу же, как только я ему написала. Несмотря на то, что уже два часа ночи. Несмотря на туманный шквал. Мне нет дела до того, какие у него манеры, я хочу, чтобы он спас нашего сына.

– И все же, – продолжал ворчать Джонатан, – почему было не написать доктору Грейхиллу из Больницы Странных Болезней? У него хорошая репутация и…

– Доктор Грейхилл, – перебила Марго, – неторопливый, как Старый трамвай на Набережных. А репутацию ему делают старухи, которым спешить уже некуда. Думаешь, он пришел бы сюда посреди ночи? Да он даже за дверь нос не высунул бы, пока воет сирена! А между тем доктор Доу, который тебе так не нравится, уже здесь, борется за жизнь нашего сына. Я больше не хочу об этом говорить!

Джонатан вздохнул.

– Прости меня. Ты права. Я и сам не понимаю, что говорю. Это всё… – Он замолчал и уставился в пол, после чего поглядел на обожженные руки жены. – Позволь, я помогу тебе.

Марго кивнула…

Доктор Доу проводил свою операцию, казалось, целую вечность. Несколько раз он требовал: «Воды!» и «Полотенца!» – при этом не позволяя чете Мортон заглянуть в детскую даже краешком глаза. С каждым часом, проведенным в неведении, тревога в сердце Марго крепла, с каждой минутой ожидания что-то отмирало в душе. Когда же доктор наконец показался на лестнице, она со страхом отметила его хмурый, не предвещающий ничего хорошего взгляд.

– Ваш сын очень серьезно пострадал, – сказал доктор. – Несомненно, это один из сложнейших случаев в моей практике.

– Но вам удалось?! – нетерпеливо воскликнул Джонатан.

Доктор Доу перевел на него медленный, тягучий взгляд.

– Я пришил лицо на место, – сказал он с таким видом, будто речь шла о какой-то простой заплатке. – Пришлось применить шов Кеххлера. Также во время операции я использовал «Заживительную сыворотку Бёрра» и «Регенеративный ускоритель Пойшлитца». Вам очень повезло, ведь эти средства изобрели совсем недавно. Полагаю, хирург-коллегия из Старого центра заслуживает получить от вас благодарственное письмо. Упомянутые препараты – это регенераторы, они значительно ускоряют процесс заживления и восстановления тканей, хоть и имеют множество побочных эффектов. Самые серьезные – это заикание, временные судороги в левой ноге и непереносимость пения сверчков. Будут и другие, но они… гм… менее существенны. Я напишу полный список.

Ни Марго, ни Джонатан почти ничего не поняли, кроме того, что лицо их сына к нему вернулось.

– Он… он… – Марго не смогла продолжить.

– Выживет, да, – сказал доктор. – Но его лицо претерпело определенные изменения. Вы должны понимать, что убрать все следы никому не по силам. Я делал едва ли не самые тонкие швы за всю свою карьеру, но все равно шрамы останутся.

– Он станет?.. – начал Джонатан.

– Уродом? – безжалостно уточнил доктор Доу. – Нет, что вы. Внешние последствия будут минимальны, я полагаю. Вы четко следовали моим инструкциям, и это многое решило, но, если бы операция началась на каких-то двадцать минут позже, все могло закончиться значительно хуже.

Марго взяла доктора Доу за руки и зарыдала.

– Я не знаю, как вас благодарить, доктор! Просто не знаю…

Доктор Доу отстранил ее и поморщился – женские слезы его раздражали, о чем он тут же во всеуслышание заявил. Впрочем, на этот раз Мортоны никак не отреагировали на грубость этого начисто лишенного такта человека. Он спас их сына – лишь это их сейчас заботило.

Раскрыв саквояж, доктор Доу достал оттуда тюбик с этикеткой «Антижгин. Средство от ожогов доктора Перре» и протянул его Марго.

– Это для ваших ожогов. Втирать три раза в день. Побочные эффекты – заложенный нос, но только в правой ноздре, и галлюцинации в виде мухи в комнате.

– Благодарю, благодарю!

– С повязками вы и сами справились… – доктор, казалось, едва сдержался, чтобы не закатить глаза, – приемлемо.

Джонатан бросил опасливый взгляд на Марго и опустошенно сказал:

– Должно быть, вы хотите узнать, как… – он сглотнул, – как это произошло… с Калебом.

Доктор Доу покачал головой:

– Мне достаточно того, что вы написали в письме. Я приду через три дня – к тому времени «Бёрр» и «Пойшлитц» уже подействуют. Если все пройдет так, как я думаю, можно будет снять бинты и швы. Кое-какие обезболивающие препараты я оставил на тумбочке – они весьма действенны, но опять же много побочных эффектов. Также вам потребуется купить определенные лекарства – список я оставил там же, на тумбочке. Если состояние Калеба ухудшится, сразу же сообщите.

Не прибавив ни слова, доктор развернулся, раскрыл антитуманный зонтик, запустил винт на нем и вышел за дверь.

И это было едва ли не последнее, что Марго четко помнила, осознавала и понимала. Когда доктор ушел, ее буквально накрыло потоком чувств, эмоций, страхов, шумом, криками, спорами, чьими-то лицами…

Туманный шквал длился почти два дня. Когда он закончился, Габен вернулся к своей обычной жизни, а дом № 24 на Каштановой улице тем временем превратился в проходной двор. Хлопали двери, по коридору и лестнице сновали какие-то люди. Мальчишки-посыльные из «Аптеки Медоуза». Полицейские. Совсем непонятные личности…

Марго никого не впускала в детскую и постоянно призывала присутствующих вести себя потише. В какой-то момент ей надоела толкотня у комнаты сына, и не терпящим возражений тоном, которому не смогли не подчиниться даже констебли, она велела всем покинуть второй этаж.

Как только упомянутые «все» оказались в гостиной, важный сержант с рыжими подкрученными усами, глянув на чайный варитель, спросил:

– Полиция может рассчитывать на чашечку чая, мистер Мортон?

– Никакого чая, пока вы не арестуете этого мерзавца!

Сержант хмуро покачал головой.

– Мистер Мортон, я ведь уже сказал…

– Это все он! Он! – перебил Джонатан. – Вы должны мне поверить, мистер Кручинс! Проклятый кукольник стоит за тем, что произошло с моим сыном! Ему не должно сойти это с рук! Кто знает, вдруг у него есть и другие куклы? Вдруг он их еще кому-то продаст?! Весь город в опасности! Все дети в опасности!

Констебли обменялись многозначительными взглядами – один из них и вовсе щелкнул себя по шлему: мол, кто-то тут совсем спятил.

– Я ведь вам уже сказал, сэр, – непреклонно ответил сержант Кручинс. – Мы пришли по указанному вами адресу, но не похоже, что лавка работает. Вряд ли вы могли купить там… гм… игрушку. К тому же…

– Вряд ли мог купить?!

– К тому же, – продолжил сержант, – то, о чем вы рассказываете, смахивает на сущий бред или несмешную шутку. А я, знаете ли, не люблю шутки. Неужели вы думаете, что мы такие дураки и поверим в какую-то злобную живую куклу?

– То есть вы ничего не собираетесь делать?!

Сержант пожал плечами.

– Мы уже все сделали, мистер Мортон.

– Я этого так просто не оставлю! – негодующе воскликнул Джонатан. – Я сообщу в газеты! В «Сплетне» из этого раздуют настоящую сенсацию! Можете мне поверить, Бенни Трилби понравится наша история, а уж он, как вам известно, не упустит случая уделить пару абзацев доблестной габенской полиции!

Угроза привлечь ненавидимого едва ли не всеми в Тремпл-Толл ведущего репортера «Сплетни» и профессионального раздувателя слонов из мух, судя по звукам, раздавшимся из живота сержанта Кручинса, вызвала у него острое несварение.

– Вы бы это полегче, сэр, – угрюмо сказал полицейский. – Я понимаю, что у вас горе и все такое, но я бы на вашем месте поостерегся разбрасываться угрозами. Речь идет о клевете. Если вы продолжите настаивать на том, что почтенный мистер Гудвин, которого у нас подозревать нет никаких причин, является виновником произошедшего, то он подаст на вас в суд за попытку очернить его имя. И в таком случае, что-то мне подсказывает, шансы будут не в вашу пользу, поскольку это всего лишь ваше слово против его.

Джонатан решил, что ослышался.

– Подаст в суд?! На меня?!

Теряя терпение, сержант Кручинс сказал:

– Вы утверждаете, что сожгли куклу, – это очень подозрительно. Но даже если предположить, что она и правда существовала, у вас нет доказательств, что вы купили ее в лавке игрушек мистера Гудвина. Нет никаких квитанций, вас никто не видел в лавке или возле нее. Женщина, о которой вы нам сообщили, – та, что живет в футляре от контрабаса, – совершенно чокнутая и немая к тому же. Не слишком надежный свидетель. При этом в книге учета лавки игрушек не значатся сведения ни о каком… – сержант сверился с записями в блокноте, – Малыше Коббе. Мы всё тщательно проверили.

– Я был там! Говорил с Гудвином! И купил у него проклятую куклу!

– Мистер Гудвин заявляет, что незнаком с вами, никогда вас прежде не видел и уж тем более не продавал вам никакую куклу.

– Проклятый лжец! – закричал Джонатан, сжимая кулаки в бессильной ярости.

Он уже догадался, что ни в чем не переубедит этого сержанта и его синемундирных прихвостней. Лень и безразличие полиции его, разумеется, не удивили, но от подобной несправедливости у него даже перехватило дыхание. Их послушать, так они с Марго все придумали, никакой куклы не было, а их сын просто якобы неудачно порезался или что-то в том же духе.

Уяснив, что хозяин дома успокаиваться не намерен, сержант стал намекать, что, быть может, полиции стоит уделить особое внимание тому, как именно ребенок получил свои ранения во время туманного шквала, в запертой квартире, в присутствии отца и матери. И лишь тогда Джонатан понял, что, если продолжит настаивать на своей версии случившегося, из жертв их самих сделают виновными. Для Габена подобный исход был не редкостью.

Нехотя Джонатан заставил себя замолчать и, с трудом сдерживая бушующие внутри эмоции, проводил господ полицейских к двери.

Когда они покинули дом № 24, он еще какое-то время возмущался в пустоту, угрожал, проклинал констеблей, призывал на их головы падения дирижаблей, а под ноги – обрушения мостов, но вскоре его запал весь «сошел на нет». Он словно выгорел и потух…

Постепенно дом наполнился тишиной. Никто больше не топал по лестнице, никто не хлопал дверями, никто ни о чем ни с кем не говорил.

Марго полностью ушла в себя. Почти все время она проводила возле постели Калеба, кормила его с ложечки кашей из тертых желудей. Джонатан и вовсе превратился в тень. Он уходил на работу, возвращался поздно, молчал и часами глядел в пустоту, о чем-то раздумывая.

Слух о том, что в доме № 24 случилось что-то мрачное и зловещее, разошелся по Каштановой улице словно подхваченный ветром.

Перестал приходить старый почтальон мистер Лейни, а молочник мистер Миллн всякий раз, когда оставлял у порога свои бутылки, старался ретироваться от «жуткой» двери как можно быстрее. Судя по ковру опавших листьев и обрывкам газет у крыльца, которые никто не спешил убирать, даже дворник, мистер Тувиш, обходил, или в его случае, скорее, обметал, их порог стороной.

Марго и прежде не особо общалась с соседями, но сейчас она буквально чувствовала, как они все смотрят, пытаются пронзить любопытными взглядами затянутые занавесками окна, перешептываются между собой, выясняют, что же именно произошло в доме № 24. Даже не выходя за дверь, она ощущала тучу злорадства, которая будто зависла над их крышей. Таковы были Габен и его жители – никакого сочувствия, никакого сопереживания, лишь потаенная радость, что это случилось не с ними.

Даже сестра Марго Джеральдин вела себя с ней так отстраненно, словно они чужие. Явилась к ним домой лишь однажды, спросила с порога: «Это правда?» – и после того, как Марго со слезами бросилась к ней в объятия, отстранилась, развернулась и ушла. Она будто боялась заразиться несчастьем, постигшим семейство Мортон.

За эти дни Марго осунулась и постарела. Бледная, исхудавшая и поседевшая, похожая на призрак, она неслышно бродила по дому, то и дело заглушая рыдания платком.

Калеб ничего не говорил. Он лежал в кровати с закрытыми глазами и забинтованным лицом, и она понимала, что сын до сих пор жив, лишь по изредка поднимающейся при дыхании груди и по тонкому посвистывающему хрипу, вырывающемуся через неплотно сомкнутые губы. Обезболивающие средства доктора Доу вроде бы работали. Марго теперь всегда давала их Калебу заранее: у нее в ушах до сих пор стоял жуткий крик сына, когда действие одного из лекарств прошло.

На третий день доктор вернулся и снял повязки, снял швы. Марго очень боялась того, что ей откроется, когда бинты спадут, но, увидев такое родное и любимое, хоть и бледное лицо сына, она почти сразу же успокоилась. Доктор Доу справился просто замечательно – вряд ли можно было сделать лучше. О случившемся свидетельствовали лишь тоненький красный шрам, нитью протянувшийся по контуру лица, да несколько крошечных шрамиков у губ и в уголках глаз.

– Все, как я и предполагал, – сказал доктор Доу, осмотрев лицо маленького пациента. – Заживление и восстановление все еще продолжаются, но моя работа на этом закончена. Я оставлю вам новый список лекарств…

Он собрал бинты, сложил инструменты в саквояж и ушел.

С того момента, как дверь за ним закрылась, жизнь была готова вернуться в дом № 24 на Каштановой улице.

Средства для заживления ран, как и обещал доктор Доу, действовали довольно быстро, и в скором времени Калеб почти полностью пришел в себя.

Он уже мог сам есть, ходил, двигался. Моргать, правда, было все еще больно – глаза закрывались невпопад, по очереди, веки будто жили своей собственной жизнью: то дрожали и не сдвигались с места, то захлопывались, как крышки чемоданов. Это было довольно странное и пугающее зрелище. Примерно так же дело обстояло и с губами. Всякий раз, как Калеб шевелил ими, они или провисали, или растягивались в неестественной улыбке.

А еще от пилюль мальчик сильно заикался. Он едва мог выдавить из себя целое слово, и на это уходила почти минута. Поэтому вскоре Калеб и вовсе оставил все попытки говорить.

Тихий, молчаливый, задумчивый, он почти не покидал свою комнату, ел очень мало и реагировал, когда к нему обращались, не сразу, словно какое-то время пытался понять, что этим странным людям от него нужно.

Марго как могла пыталась его расшевелить, старалась окружить заботой, но было видно, что его это лишь раздражает. В какой-то момент ей удалось разговорить сына, и он, заикаясь и сбиваясь, признался, что лицо, его старое лицо, кажется ему чужим. Калеб боялся, что, если он резко наклонится или кашлянет, оно отпадет.

Марго хотела его утешить, но он отвернулся и замкнулся в себе, и ей не оставалось ничего иного, кроме как оставить его в покое. Она чувствовала себя совершенно беспомощной, понимала, что произошедшее травмировало Калеба сильнее внутри, чем снаружи, но ничего не могла с этим поделать.

О произошедшем, к слову, не говорили. Совсем. Эта тема висела в спертом воздухе квартиры, пряталась в пыли под кроватями, покоилась в ящичках комодов и гардеробов, но никто не хотел ее поднимать. Мортонам казалось, что, если только заговорить об этом, все вернется, ужас снова поселится в их доме, и они просто не смогут еще раз его пережить.

Марго между тем избавилась от всех следов трагедии, надеясь, что вместе с ними избавится и от ощущения безысходности. Вооружившись щетками и совком, она вычистила уголь, золу и пепел из камина в детской, собрала все это в мешок, а мешок выставила за дверь. Ей казалось, что пока эта тварь, пусть и в виде золы, находится в доме, ее семья не сможет оставить случившееся. Марго ощущала, что проклятая кукла как будто до сих пор здесь: сидит с ними за одним столом, бродит по лестнице, прячется на чердаке. Ей постоянно чудилось в тишине квартиры мерзкое и ехидное «м-м-мам-м-мочка».

Когда стемнело, она выглянула в окно, чтобы удостовериться, что праха куклы больше нет рядом с их домом, но вместо этого с раздражением отметила, что дворник снова «забыл» забрать мешок, а еще она увидела, как что-то копошится у двери. Что-то большое – вроде бы уличный пес, – опустив морду и лапы в мешок, обнюхивало его содержимое в поисках чего-нибудь съедобного.

Марго уже думала выйти за дверь и прогнать животное, но тут свет фонаря упал на его отвратную морду, на шесть тонких, поросших редкими волосами ног, и она в ужасе задернула штору. Блоха! Гигантская блоха из Фли! Откуда она здесь, в самом сердце Тремпл-Толл?!

Наутро ни блохи, ни мешка, ни ответов не было.

Улица Каштановая была тихой и сонной. Никаких драм, истерик и скандалов. Живущих здесь людей спокойно можно было принять за лунатиков, и это несмотря на то, что улица располагалась неподалеку от Неми-Дрё, шумной центральной площади Саквояжного района.

Росшие здесь каштаны почти полностью облетели. Клочки тумана, оставшегося после шквала, запутались в ветвях. Порой по выложенной брусчаткой узенькой мостовой стучали колеса экипажей, трещали звонки велоциклов. В какой-то момент прогромыхала дымная пароцистерна рыбника; «Карасики мистера Доуза» – было выведено черными трафаретными буквами на ее покатом боку. Девушка в твидовом платье и клетчатом коричневом пальто пронеслась на паровых роликовых коньках, из тоненьких выхлопных труб которых в воздух поднимались струйки красноватого дыма. Девушка исчезла так же быстро, как появилась, умчалась, и вряд ли ее ждало впереди что-то плохое.

Марго захотелось вот так же: надеть пылящиеся на дне обувного комода старые роликовые коньки, толкнуть дверь и… разумеется, она никуда никогда не отправилась бы.

Миссис Мортон сидела у окна. Она больше не могла находиться в этой темной затхлой квартире, но и мысль выйти на улицу была для нее невыносима. С недавних пор внешний мир ее пугал: слишком много зла бродит по улицам и переулкам, слишком много тьмы ездит в трамваях и ждет на станциях. Но эта затхлость… Марго тошнило от одного взгляда на полосатые обои, на обитую старым плюшем мебель, на стопки газет со всеми этими заголовками, криками восклицательных знаков, недоумением знаков вопросительных и нерешительностью многоточий. А еще здесь стоял запах… Нафталин и тягучее, вяло протекающее отчаяние.

Поэтому Марго просто поставила кресло напротив окна в гостиной и представила, будто она одновременно и дома, и на улице. Или, скорее, ее нет ни здесь, ни там. И просто часами сидела в кресле, безразличным взглядом провожая спешащих мимо прохожих и проезжающие экипажи. Мистер Миллн на своем трехколесном велоцикле развозит молоко. Откуда-то с той стороны улицы доносится шелест метлы – это мистер Тувиш сметает листья под каштанами. Мимо окна, что-то обсуждая, прошли миссис Тиззл и ее подруга миссис Хенн. Поравнявшись с № 24, они покосились на «зловещий дом», увидели Марго в окне и ускорили шаг. Ей было все равно.

Марго глядела на падающие листья, на кота, чешущегося на гидранте, на Пуффа, пса из дома № 18, который вечно ходил как в воду опущенный. Она так привыкла к сонной неторопливости происходящего за окном, что сперва не обратила внимания на неподвижную фигуру, стоящую на другой стороне улицы и глядящую будто бы прямо на нее. Куда именно незнакомец смотрит, она определить не смогла, поскольку человек в длинном пальто и двууголке был в маске – белой носатой маске. Не сразу Марго поняла, кто это такой, а когда до нее внезапно дошло, тут же вскочила на ноги, намереваясь позвать Джонатана, но, бросив еще один взгляд в окно, вдруг обнаружила, что там больше никого нет.

Она тряхнула головой, протерла глаза. Никого. Лишь Пуфф грустно уставился на свое отражение в луже.

– Уже мерещится, – пробормотала Марго и вернулась в кресло. – Все эти мысли…

Джонатану об этом, решила она, лучше не говорить, а то еще неизвестно, что он устроит.

И то верно – в последнее время с ним творилось много чего неладного. Он был совершенно на себя не похож: стал злым, грубым и дерганым – в те моменты, когда ей все-таки удавалось вытащить из него хоть слово. Они очень отдалились.

Радиофор Джонатан больше не включал, газет не читал. Было видно, что вина пожирает его, медленно отгрызает по кусочку. Из-за того, что принес эту проклятую куклу, из-за того, что в тот вечер слушал аудиодраму в то время, как настоящая драма разворачивалась в его собственном доме. Он винил себя за то, что не услышал крики сына из-за дурацкого радиоспектакля.

В один из дней, когда Джонатан был якобы на работе, засвистел датчик пневмопочты. Марго достала из капсулы конверт с печатью конторы «Лейпшиц и Лейпшиц». Внутри обнаружилось уведомление об увольнении за неявку на службу и пропуск подряд пяти дней без сообщения причины. Когда Джонатан вернулся поздно вечером, Марго ткнула рукой в раскрытое письмо, лежащее на столике у патрубка пневмопочты, и спросила:

– Куда ты ходишь, Джонатан?

Тот хмуро отвернулся.

– Куда ты ходишь, Джонатан? – повторила она.

– В переулок Фейр, – с ненавистью выдавил сквозь зубы Джонатан.

– Зачем? – испуганным шепотом произнесла Марго.

– Я хочу узнать…

– Что?

– Хочу узнать зачем. Зачем ему это понадобилось!

– Кому? Кукольнику?

– Да, этому проклятому кукольнику Гудвину. Зачем ему понадобилось уродовать нашего мальчика. Я не понимаю, что происходит. И это сводит меня с ума. Мне никто не верит! Почему никто не верит?!

– Джонатан, – сказала Марго. – Мы должны быть рады, что все закончилось так, как закончилось. Калеб выздоравливает. Мы должны верить, что он вернется, станет прежним. Я просто хочу, чтобы все это забылось как страшный сон.

– Это никакой не сон, – упрямо проговорил Джонатан. – Это никогда не забудется. Все это произошло не просто так. И я хочу знать почему.

– Ты сделаешь только хуже, – сказала Марго.

Он развернулся и, не проронив больше ни слова, отправился в комнату.

Что ж, в итоге Джонатан сделал хуже. Намного хуже.

Ветер носил по тротуару опавшие листья. С ветвей росших вдоль улицы каштанов время от времени срывались и падали новые.

Было довольно прохладно, и прохожие, подняв воротники и кутаясь в пальто, грели руки в карманах. Осень намекала некоторым забывчивым жителям Тремпл-Толл, что оставить дома перчатки было большой ошибкой.

Марго в очередной раз поправила Калебу шапку, чтобы она не сползала на глаза. Обычно он не любил, когда мама так делала, и восклицал: «Ну ма-ам!» – но сейчас вообще никак не отреагировал.

Да, раньше много чего было иначе. К примеру, Калеб вечно норовил высвободить свою руку из ее – он обожал носиться кругом, пиная листья, подбирая каштаны и швыряя их затем в уличных автоматонов, – мальчик полагал, что мама не видит. Автоматоны, по его мнению, невероятно забавно звенели, когда в них ударялся каштан…

Но это все было так давно – неделю назад, а кажется, в прошлой жизни. Сейчас Калеб молча шел рядом, понуро глядя под ноги. Рука сына в ладони Марго была вялой и постоянно выскальзывала, но та крепко держала – боялась отпустить.

Почти всю дорогу с момента, как они вышли из дома, молчали. Марго лишь однажды спросила: «Хочешь, я понесу твой портфель?» Калеб на это покачал головой и отвернулся.

Она знала, о чем он думает. А все потому, что думала о том же: «Что его ждет в школе? Как отреагируют прочие ученики на его шрамы и заикание? Что скажут учителя?..»

Марго не хотела вести туда сына, не хотела оставлять его одного. Еще утром у нее не было и мысли, чтобы отправить Калеба в школу так скоро после всего, что случилось. А потом пришло письмо, в котором помощник господина школьного директора сообщал, что Калеба ждет отчисление за прогулы («Больше трех прогулов – и вы изгоняетесь без права вернуться!»).

Марго написала ответ. Пыталась все объяснить – не вдаваясь в подробности, рассказала, что произошла трагедия, как могла старалась вызвать у школьного клерка сочувствие, обещала, что, как только Калеб окончательно придет в себя, он вернется в школу, и молила дать им время. Но все было тщетно – никакого сочувствия, никакой жалости: «Правила есть правила, и никаких исключений!» До отчисления оставался еще один прогул, но как Калеб мог пойти в школу в таком состоянии?!

Все это было настолько несправедливо, что Марго в стиле Джонатана, утратив самообладание, какое-то время разорялась и проклинала черствых людей, а потом рухнула в кресло без сил и заплакала.

И тогда Калеб подошел к ней, тронул ее за руку и сказал: «Я пойду».

Марго ответила, что никуда он не пойдет, пока не вылечится, но он просто повторил: «Я пойду» – и, заикаясь, добавил, что хочет выйти из дома, где все напоминает ему о случившемся, хотя бы ненадолго…

Калеб пристально на нее глядел, даже не моргал, и она поняла, что не переспорит его.

Тогда Марго написала доктору Доу, спросила, можно ли Калебу идти в школу и не последует ли из-за этого какое-нибудь ухудшение. Она надеялась, что доктор категорически запретит, но на удивление он не был против, лишь добавил, что в принципе считает посещение школы бесполезной тратой времени, поскольку, по его словам, там не учат ничему полезному. Также он весьма критически отозвался о нелепой школьной форме.

Не получив союзника в лице доктора Доу, Марго вынужденно согласилась и отправила в школу письмо, сообщив, что Калеб сегодня появится на занятиях.

И вот они туда идут. Как самые обычные мама и сын. Как те, с кем ничего не произошло, потому что они слишком обычные и скучные, чтобы с ними что-то происходило.

«Наверное, – подумала Марго, – со стороны может показаться, что мы просто…»

Она вдруг почувствовала, что кто-то за ними идет. И резко обернулась.

Прохожие, как и до того, торопились по своим делам или просто были слишком заняты, погруженные в себя и ничего не замечающие кругом… Какая-то дама с собачкой остановилась у фонарного столба, и собачка, задрав лапку, с довольным видом удобрила его. Два джентльмена стояли у газетной тумбы и спорили, стоит ли «Сплетня» своей четверти фунта или нет. Какой-то мистер в видавшем виды зеленом пальто, котелке и очках, почесывая короткую и неухоженную рыжую бороду, стучал по бронзовому боку уличного кофейного варителя, требуя немедленно выдать ему чашечку кофе, при этом он словно не замечал имевшуюся на нем прорезь для монет…

– Показалось… – задумчиво пробормотала Марго.

Они продолжили путь. Вот только Марго не знала, что за ними и правда кое-кто следил. Большой зловещий комок мрака полз за ними, цепляясь за проходящие вдоль дома трубы на третьем этаже, порой перебирался на балкончики и эркеры, а порой и вовсе перепрыгивал через улицу. Комок мрака неотступно следовал за Марго и Калебом, прыгая с крыши на крышу.

Но они его не замечали…

Мортоны между тем подошли к темно-коричневому кирпичному зданию с высокими дубовыми дверями и круглым окном под самой крышей.

У главного входа в школу толпились ученики и их родители. Некоторые дети традиционно упрашивали мам и пап не отправлять их в «это жуткое место». Кто-то из учеников цеплялся за пожарный гидрант и вопил, кто-то плакал, повиснув на руке у мамы, еще кто-то сучил ногами и прыгал на канализационном люке, пытаясь, видимо, заставить крышку перевернуться, – уж лучше угодить в канализацию, чем в школу. Одна маленькая девочка и вовсе ползала по отцу, как мартышка по дереву, цепляясь за его пальто, – вот она взобралась к нему на плечи, а вот уже переместилась за спину. Отец крутился-вертелся и все пытался поймать юркое создание, но пару раз девочка его чуть не укусила. Наконец ему удалось схватить ее за шкирку. Держа дочь на вытянутой руке, мужчина подбежал к двери школы, зашвырнул девочку в проем и бросился прочь, придерживая на бегу котелок.

Все это было обычным делом – Марго почти даже не обращала на происходящее внимания.

– Миссис Мортон!

Из двери выскользнул тощий сутулый и похожий на мышь субъект. Уродливо улыбнувшись (уголки его губ при этом всегда почему-то опускались), он принялся пробираться через очередь заходящих в школу учеников, самые высокие из которых достигали ему максимум до груди.

Марго поморщилась. Мистер Рутичч, помощник господина директора, был личностью на редкость лицемерной и гадливо приветливой. Очевидно, этот тип ждал их с Калебом и караулил у двери.

– Доброе утро, миссис Мортон, – сказал мистер Рутичч, подойдя и поправив круглые очки на носу. – Вы все же привели вашего сына, несмотря на то что мы просили вас этого не делать. Рад, бесконечно рад!

– Калеб сам захотел прийти сегодня в школу. Ему стало лучше и…

– Похвально-похвально, но ведь мы очень многозначительно намекали вам, что, согласно правилам школы, ваш сын будет отчислен за прогулы…

– Если так называемых прогулов будет больше трех! – негодующе перебила Марго. – Если бы мой сын сегодня не пришел, вы смогли бы его отчислить, согласно этим вашим дрянным правилам школы. Но он здесь, поэтому я не желаю больше слушать о каких-либо отчислениях.

Мистер Рутичч пожевал губами. Как бы ему ни хотелось спорить, миссис Мортон была права. Бюрократически говоря, строгие школьные правила пока что нарушены не были.

Склонившись к мальчику, он принялся беззастенчиво разглядывать его лицо.

– Вы писали, что произошла какая-то трагедия, – с любопытством сказал мистер Рутичч. – Какая именно?

– Вам не нужно это знать, – сухо ответила Марго.

– До нас дошли слухи, что мальчику… отрезали лицо?

Марго сжала губы с такой силой, что они побелели. «Слухи!» Несомненно, эти слухи разнес кто-то из соседей.

Мистер Рутичч продолжал:

– Понимаете ли, миссис Мортон, правилами школы установлена строгая форма учеников, а лицо… кхм… является важной часть этой формы.

– Вам дать платок, чтобы вы протерли свои очки? – теряя терпение, процедила Марго. – Внешний вид Калеба полностью соответствует вашим правилам.

– Это так, это так, – нехотя согласился помощник директора. – Что ж, к своему огорчению, вынужден признать, что вид мальчика соответствует, количество прогулов не достигло отметки для отчисления, а его… гм… шрамы, наверное, не будут особо смущать других учеников.

– К своему огорчению? – прищурилась Марго.

– Ну, мы надеялись, что его шрамы будут более… выделяющимися…

Марго не выдержала и, отпустив руку Калеба, шагнула к мистеру Рутиччу. Ее лицо полыхало от ярости, и помощник директора испуганно попятился.

– Вам не стоит меня злить, мистер Рутичч. Если вы еще хоть слово скажете о шрамах моего сына или я узнаю, что это как-то обсуждается в школе, вы пожалеете.

– Вы мне угрожаете, миссис Мор…

– Именно так. Если в школе будут потворствовать слухам о произошедшем с моим сыном… я очень не хочу этого делать, но, если потребуется, поговорю с близким другом моего отца, капитаном Криглихом, который живет на улице Гримо. Вы знаете, о ком я?

О, он знал, этот гадкий человечишка. Услышав имя капитана, услышав название улицы, он побледнел и затрясся так сильно, что очки запрыгали на его носу.

– В-враний п-полк? – заикаясь от страха, проговорил мистер Рутичч.

– Именно. Думаю, вы не хотите, чтобы господин капитан и его люди заглянули к вам в гости и поинтересовались, почему вы огорчаете миссис Марго Мортон.

На самом деле угроза Марго была пустой, как бумажник транжиры. Она ни за что не пошла бы на улицу Гримо, ни за что бы не попросила об услуге одного из самых жутких людей города. Но мистер Рутичч поверил.

– Конечно-конечно, мэм, – залепетал он. – Не стоит по пустякам беспокоить таких важных джентльменов. Не волнуйтесь, я лично придушу все слухи – изловлю их сачком, засуну в банку, а банку выброшу в канал. Не смею больше отнимать ваше время. Скоро ударит колокол. Вынужден откланяться.

Помощник директора развернулся и опрометью бросился к двери школы, расталкивая учеников в стороны и гневно покрикивая на них: «С дороги, бестолковые коротышки!»

Марго положила руку на плечо Калеба:

– Если ты хочешь, мы можем уйти. Просто вернемся домой и…

– Я н-не хочу быть д-дома, – чуть слышно произнес мальчик.

– Калеб…

– Н-нужно идти.

Марго кивнула, поцеловала его в лоб и крепко обняла – она не хотела отпускать сына, но он выскользнул из ее объятий и направился ко входу в школу. Уже почти все ученики скрылись внутри. Вскоре и Калеб исчез из виду.

– Я заберу тебя! – запоздало воскликнула Марго. – Я буду здесь, когда уроки закончатся!

Марго почувствовала на себе пристальные взгляды, и сбоку раздалось хихиканье из разряда такого хихиканья, которое вроде как пытаются заглушить перчаткой, но так, чтобы его непременно услышали.

Слева от дверей школы стояла троица дам в пальто с меховыми воротниками, в модных шляпках и с чудовищными, но не менее модными ридикюлями из змеиной кожи разных цветов. Марго знала этих дам, особенно хорошо она знала миссис Гриззелоу, мать Эдгара, одного из одноклассников Калеба.

– О, миссис Мортон, – с тонкой ядовитой улыбкой сказала миссис Гриззелоу. – Не ожидали вас здесь увидеть. Как и вашего невоспитанного мальчишку, который вечно грубит моему Эдгару.

– Я тоже не ожидала вас здесь увидеть, миссис Гриззелоу, – ответила Марго. – Не знала, что в городском зоосаду сегодня выходной и страусов отпустили погулять.

Миссис Гриззелоу и ее спутницы гневно заворковали, одна из дам так возмутилась, что нечаянно стукнула себя по лицу веером, которым до того обмахивалась.

– Каков сынок, такова и мамаша! – воскликнула миссис Гриззелоу. – Пойдемте, дамы. Нас ждет чаепитие и партия в бридж. В таком замечательном месте, где пахнет уж всяко получше, чем здесь!

Поджав губы, миссис Гриззелоу и ее спутницы сели в ожидавший их экипаж, и, как только дверцы за ними закрылись, тот тронулся в путь. Далеко, впрочем, он не проехал. Сделав разворот, экипаж подкатил к зданию на противоположной от школы стороне улицы, и все три дамы вышли на тротуар.

Миссис Гриззелоу с гордым видом повернулась к Марго и важно кивнула на вывеску «Трюмо мадам Деманш. Клуб для благородных дам» с намеком, что, мол, таких, как миссис Мортон, туда и на порог не пустят. После чего вся троица, по очереди стукнув по голове сложенными веерами открывшего им двери автоматона, отправилась пить чай и играть в карты.

Улица у школы опустела. Марго, быстро позабыв о различных высокомерных личностях, стояла и глядела на окна – пыталась угадать, за каким из них сейчас Калеб. Ей было страшно… ее сын сейчас там совсем один. Школа и в обычное время – довольно неприятное место, но сейчас…

«Он справится… – насильно успокоила себя Марго. – Не думать о плохом… Уроки продлятся не так уж и долго, а я тем временем порадую его чем-нибудь вкусным… загляну в кондитерскую, куплю конфет “Бонибон” – он их так любит… любил…»

Марго почувствовала, как к глазам подкатывают слезы, достала платок из-за отворота манжеты и, всхлипывая, направилась вниз по улице, в сторону дома.

Черный комок на крыше здания напротив, замерев на карнизе, глядел ей вслед.

Школьный двор с трех сторон был обнесен угрюмыми кирпичными стенами учебного здания, а с четвертой перегорожен высокой кованой оградой. По двору, напоминая больших унылых жаб в мире, где не осталось ни одной мухи, бродили дети в клетчатой темно-зеленой школьной форме. Понурые, не в силах сбросить с себя пристальные строгие взгляды, они были похожи на заключенных в тюрьме.

У ведущей во двор двери застыла сутулая фигура мистера Споллвуда, учителя манер и воспитания, которого, судя по его выражению лица, сейчас жутко пытали, – он ненавидел это место. В руках мистер Споллвуд держал шумомер с датчиком и следил, чтобы стоявший во дворе гул не достигал регламентированного школьными правилами предела детского шума. В глазах-окнах здания школы виднелись серые фигуры других учителей, неотрывно глядящих на двор: пусть сейчас и была большая перемена, дети не должны чувствовать себя слишком веселыми и радостными, ведь «радость – это прямая дорога к нарушению правил» – так считал Горнон Гокби, господин школьный директор.

По углам двора сиротливо жались оставшиеся от шквала клочья тумана – за прошедшие дни они так до конца и не развеялись. Кто-то из детей запускал в клочья руки и, с опаской оглядываясь на мистера Споллвуда, ел их. Больше от скуки и любопытства, чем от голода.

Калеб Мортон сидел отдельно от других на качелях в паре ярдов от решетки ограды – в паре ярдов от огромного шумного мира взрослых.

Уныло скрипели натянутые цепи. Мальчик покачивался совсем чуть-чуть, не отрывая ног от земли. Прочие дети глядели на него исподлобья, перешептывались, но, когда он смотрел на них в ответ, тут же отворачивались. Если бы учителя не били их по рукам указками, они непременно тыкали бы в него пальцами.

То, что с ним что-то произошло, ни для кого не было тайной. Когда Калеб вернулся в школу, его прежние друзья, Эмили, Фред и Картавый Суили, сделали вид, что незнакомы с ним. Признаться, у него и не было особого желания поддерживать общение как с ними, так и с кем бы то ни было вообще. Он говорил с трудом и, когда отвечал на какой-нибудь заданный учителем вопрос, выдавал слова коротко, отрывисто, с тяжелым придыханием. А еще он отчаянно заикался, отчего другие дети смеялись.

Ученикам было запрещено каким-либо образом привлекать внимание к случившемуся или поднимать эту тему, но, разумеется, несмотря на все запреты, какие только истории не ходили по школьным коридорам, а с ударом колокола, знаменующим начало большой перемены, эти истории выскользнули и во двор.

Старые друзья во что-то играли, лениво болтали о том, как тяжело учиться, а еще о том, что хочется поскорее вернуться домой. Картавый Суили хвастался новой игрушкой…

После всего, что произошло, Калеба не интересовали игрушки, игры и тому подобное. Ничто не приносило ему радости – откуда-то он знал, что больше никогда не сможет улыбаться. Впрочем, ему и не хотелось.

Так он и сидел первые десять минут перемены, думал о произошедшем, думал обо всем плохом, что еще случится впереди, когда вдруг почувствовал, что кто-то стоит у ограды со стороны улицы. Он обернулся и увидел… его.

Это был высокий худой человек в двууголке и длинном пальто. Лицо его скрывалось за белой носатой маской, а вокруг шеи был обмотан длинный красный шарф.

– Эй, мальчик, подойди-ка сюда, – негромко позвал незнакомец.

Калеб огляделся по сторонам. Другие дети совершенно о нем позабыли и занимались своими никому не нужными делами. Мистер Споллвуд, как обычно, мечтал об аэробомбе, которая просто обязана была вот-вот рухнуть прямо в центр этого двора. Всем было все равно. Мама часто твердила Калебу, что ни в коем случае нельзя заговаривать с незнакомцами, но все же что-то подтолкнуло его, он встал с качелей и подошел к ограде…

Вблизи незнакомец казался еще более высоким и тощим. В руках он держал трость.

Незнакомец заговорил. Все началось с вопроса, а затем переросло в целый монолог – человек в маске что-то спрашивал, уточнял, Калеб ему что-то отвечал. Речь была о чем-то настолько странном, что мальчик даже не особо понимал сути.

За спиной вдруг раздался строгий голос:

– Мортон!

Калеб вздрогнул, обернулся и увидел идущего к нему быстрой походкой мистера Споллвуда.

– Кто это был? – спросил учитель, подойдя.

Калеб повернулся к ограде, но за ней уже никого не было.

– К-к-какой-то джентльмен, – заикаясь, ответил мальчик. – С-с-спрашивал дорогу, с-с-сэр…

– Сейчас будет звонить колокол, – подозрительно косясь на опустевшую улицу за оградой, проговорил учитель, после чего поглядел на Калеба. – Возвращайтесь в школу, Мортон, и больше не заговаривайте с незнакомыми людьми.

– Х-х-хорошо, сэр.

– Мортон!

– Да, с-с-сэр?

– Куда нужно было этому джентльмену?

Калеб пожал плечами:

– Улица К-к-кошмаров, на к-к-которой находится дом… э-э-э… с т-т-тайнами.

– Не знаю такого места.

– Я т-т-тоже, сэр.

Калеб поплелся ко входу в школу, но не успел он пересечь двор, как к нему сзади подошли два старших ученика, Тревор и Хоули, известные задиры.

– Эй ты, уродец! – засмеялся Хоули. – У тебя лицо сползло! Не хочешь поправить?!

– Вы только поглядите! – вторил ему Тревор. – Его криворукая мамочка криворуко пришила ему личико на место. И что ты нам промямлишь на это, глупый заика?

Калеб вжал голову в плечи, он заставлял себя не оборачиваться, а задиры продолжали идти в паре шагов позади и шпыняли его, но тут ударил школьный колокол – и толпа учеников разделила их. Дети вернулись в классы. Занятия продолжились…

День тянулся неимоверно долго. Как в каком-то сне. В школе все было так же уныло, как и всегда. По коридорам и в классах летали мухи – здесь они водились в избытке. Окна были затянуты пылью. Учителя и вовсе представляли собой самых скучных существ на всем свете.

Первый день после возвращения Калеба в школу ничем особо примечательным не запомнился. После большой перемены прошло еще четыре урока. Колокол снова прозвенел. Родители пришли за учениками. А за Тревором и Хоули приехал больничный экипаж: кто-то столкнул их с лестницы и они переломали себе руки и ноги, а Хоули – свернул шею…

Почти сразу после возвращения из школы, Калеб переоделся в пижаму и лег спать, хотя было еще совсем рано. Теперь он почти все время спал. Весь день на уроках он мечтал лишь о том, как придет домой, опустит голову на подушку, укроется одеялом и… всё.

Калеб закрыл глаза и прислушался. В доме было тихо. Мама – внизу, сидит в своем кресле. Она привела его домой, не говоря ни слова. Ее рука была ледяной и совершенно… не маминой. Папа – в комнате за стеной, сидит на кровати, сходит с ума. А может, и нет. Может, просто о чем-то думает… Калеб больше не понимал родителей. Они очень изменились, как будто это были и не они вовсе, как будто это с них… с них сняли лица.

На улице раздался гудок клаксона, взвыла испуганная собака. Кто-то прошел по коридору, скрипнула половица прямо за дверью детской – словно этот кто-то застыл там в нерешительности, раздумывая, войти или нет. Калеб не открывал глаза, просто слушал.

Повернулась ручка, дверь открылась, кто-то подошел и сел на край кровати.

– Я знаю, что ты не спишь, – раздался голос, и это был совершенно не тот голос, который Калеб ожидал услышать. Принадлежал он тому странному человеку, подошедшему к нему на большой перемене.

Калеб открыл глаза, но веки, как и всегда после продолжительного времени в опущенном состоянии, задергались невпопад, и ему пришлось поправить их пальцами.

На краю кровати действительно сидел незнакомец в двууголке и маске. Воротник пальто поднят, длинный красный шарф стелется по постели, голова склонена набок. Калеб уже собирался было закричать, но из его горла вырвался лишь стон. Он ощущал себя совершенно беспомощным, как бывает в снах. Ни пошевелиться, ни убежать… можно только глядеть и в ужасе ожидать неминуемого…

– Улица Кошмаров… – сказал незнакомец, положил обе руки в тонких белых перчатках на маску и снял ее, словно оторвал с кожей. Под маской было лицо, которое… которое… Это казалось просто невозможным!

– Т-тетушка Джеральдин?

Женщина с бледным лицом, впалыми щеками и темными кругами под глазами глядела на него мрачно и самодовольно. Ее взгляд словно прибивал голову мальчика гвоздем к подушке, а тонкие губы были, как и всегда, недовольно поджаты. Калеб не любил и боялся тетушку. Ему не говорили об этом, но он знал, что она презирала папу и строила всяческие козни, пытаясь помешать их с мамой счастью, а после того, как ей это не удалось, делано смирилась, но при этом вела себя холодно, зло и отстраненно. Но почему она здесь? В этом костюме!

– Все это как-то уж слишком сложно, – сказала тетушка Джеральдин, презрительно глядя на Калеба. – Слишком мудрено. Я уверена, что это можно сделать намного проще…

– Что? – прошептал мальчик. – Что сделать?

Она покачала головой и надела маску.

– Улица Кошмаров… – сказала тетушка, только вот голос был уже отнюдь не тетушкин. Это снова был голос незнакомца, спрашивавшего дорогу.

Он в очередной раз снял-оторвал маску, и под ней было уже другое лицо. Такое же бледное, как и предыдущее, но мужское. Хмурое и строгое. Прямой нос, узкий подбородок и тьма в глазах.

– Д-доктор Доу?

Мужчина придвинулся и наклонился к Калебу. Он принялся его осматривать, словно проверял свою работу. Калеб очень боялся этого доктора. Энджи Уиткинс из школы рассказывала, что доктор Доу ставит опыты на детях, а еще что к нему ходят одни лишь убийцы и грабители… И что даже те его боятся. Все эти иглы, ледяные пальцы, придирчивый характер. Когда доктор приходил к Калебу, тот так трясся от страха, что, если бы мама не держала его за руку и не твердила, что все будет хорошо, он точно прятался бы в шкаф.

– Это совершенно невозможно с научной точки зрения, – сказал доктор Доу неожиданно пустым и глухим голосом. – Это очень… очень странная наука. Я с ней не знаком.

– Я… – начал Калеб, – доктор…

Но доктор его не слушал – он отстранился и вновь надел маску. После чего в очередной раз проговорил:

– Улица Кошмаров… Как мне ее найти?

– Я н-не знаю.

– Как? Где этот дом?

– К-какой дом?

– С тайнами…

– Я не знаю никаких т-т-тайн…

– Министерство Тайных Дел.

Калеб затряс головой. Он почувствовал, что не может дышать. Голос из-под маски превратился в шипение.

– Улица Кошмаров. Как мне дойти?

– Я…

Сидящий на краю кровати незнакомец снова снял маску. Под ней больше не было человеческого лица. Теперь там оказалась черная морда твари, огромного насекомого. Покатая и лоснящаяся морда, по бокам которой чернели круглые глаза без зрачков, большая пасть была полна длинных игольных зубов. Блоха. Гигантская блоха в пальто!

Тварь открыла пасть, и на красный шарф закапала вязкая желтая слюна.

– Я сожрал столько детей… – прошипела блоха, – столько детей… В этом городе не осталось ни одного приюта. Мои куклы спрашивают меня: «Хозяин, почему в Габене нет ни одного детского приюта? Куда делись все сироты?» Дело в том, что Гудвин сожрал всех сирот, но никто не заметил. Слепота и равнодушие… Я так их… люблю… просто обожаю…

Блоха наклонилась к мальчику, ее пальто распахнулось, и наружу вылезла еще одна пара конечностей – две покрытые мерзкими редкими волосками черные блошиные ноги.

Калеб дернулся изо всех сил, пытаясь отстраниться…

Он упал с кровати, завопил и проснулся.

Дверь распахнулась, и в комнату вбежал перепуганный Джонатан. Увидев, что сын лежит на полу, жалко и безвольно шевеля руками, он бросился к нему, поднял его и положил на кровать.

– Папочка… – прошептал Калеб. Его лицо было мокрым от пота и слез. Он задыхался.

– Что случилось, Калеб? Что случилось, малыш?

– Г-где он? К-куда он делся?

Джонатан ничего не понимал. Нервно оглядев Калеба, он убедился, что с ним вроде бы все в порядке, – сын тяжело дышал, но никакого недомогания, кажется, не испытывал.

– О ком ты говоришь, Калеб? – спросил он. – Кто делся?

– Х-хозяин… – прошептал Калеб.

– Какой еще хозяин?

– Кукольник Гудвин.

Джонатан сжал зубы. Поднявшись на ноги, он заглянул под кровать, открыл дверцы шкафа. Никого не обнаружив, он вновь поглядел на Калеба.

Мальчик сидел на кровати, трясясь от страха. В комнате никого, кроме них, не было.

– Ты просто заснул, малыш, – сказал Джонатан. – Это просто дурной сон. Его здесь не было. Просто сон…

– Но мне п-показалось…

– Не бойся, малыш, мы с мамой не подпустим его к тебе.

– Он хотел… хотел…

Джонатан подошел к окну, выглянул на улицу. Внизу все было как обычно. Серая габенская осень…

– Что он хотел?

– Он спрашивал п-п-про ми-министерство. Министерство Т-т-тайных Дел.

Джонатан удивленно обернулся:

– У нас нет такого министерства.

– Мне п-приснилось, – едва не плача проговорил Калеб. – Мне постоянно что-то с-с-снится… Я боюсь спать…

Джонатан глядел на него совершенно бессильным взглядом. Калеб слышал разговоры родителей и знал, что папа ненавидит себя за то, что ничем не может помочь сыну, за то, что не способен никак облегчить его муки.

– А доктор Д-Доу не даст мне что-нибудь… чтобы спать без снов? Ты можешь у него спросить?

– Я узнаю, сын. Прямо сейчас. Мы с мамой напишем ему. – Джонатан направился к двери. Он уже почти покинул детскую, когда Калеб негромко произнес, глядя в потолок:

– Марджори мне все уши прожужжала об этих куклах.

Джонатан замер и обернулся.

– Что?

– Моя Клотильда вся обзавидуется, – сказал Калеб, по-прежнему не сводя глаз с потолка.

Джонатан внезапно все понял и даже рот раскрыл от нахлынувшего на него осознания.

– Откуда ты знаешь? – спросил он дрогнувшим голосом. – Где ты это услышал?

Калеб будто очнулся, повернул голову и поглядел на него.

– Что? Что такое, папочка?

– То, что ты только что сказал. Где ты это услышал?

– Я не знаю… мне приснилось. Мне снится много чего плохого. А что такое, папочка?

– Ничего, малыш, – глухо ответил Джонатан и, пошатнувшись, вышел за дверь…

Дом № 24 на Каштановой улице снова наполнился шумом.

Марго глядела на Джонатана со страхом, а тот как заведенный твердил о каких-то странных вещах, о том, что все связано, что все произошло не случайно, что его и их семью выбрали заранее.

Марго пыталась утихомирить мужа, напоминала ему, что в доме больной ребенок, но он и не думал успокаиваться или хотя бы понизить голос.

– Лейпшиц-старший! – воскликнул Джонатан. Заложив руки за спину, он суматошно бродил по гостиной, задевая мебель и то, что на ней стояло. – Старый хрыч с ними заодно! Он намеренно задержал меня в конторе в тот день, чтобы я не успел в «Тио-Тио» до закрытия!

Марго ходила тенью следом за ним и возвращала все, что он опрокидывал и сдвигал, на место.

– Он и прежде тебя задерживал, – напомнила она. – Мистер Лейпшиц-старший просто строгий и дотошный начальник, вот и всё…

Джонатан ее будто не слышал.

– Лейпшиц-старший знал, что у моего сына день рождения! Что я собирался в «Тио-Тио»! – вслух рассуждал он, продолжив мысль на оборванном месте. – Я должен был попасть на станцию именно тогда, не раньше… Те дамы из трамвая тоже с ними заодно – они обманули меня: знали, что я подслушиваю. Нет! Они намеренно говорили громко, чтобы я не мог их не услышать! Лгуньи! На деле лавка «Тио-Тио» работала допоздна! Я узнал! Миссис Фрункель не закрывалась накануне шквала аж до десяти вечера – у нее были чаепития с куклами!

– Может, они просто что-то напутали… – Марго принялась собирать с пола газеты и письма, которые разлетелись по сторонам, когда Джонатан задел коленом журнальный столик.

– И знаешь что? «Детские манатки Монти» работают. Монти не разорился! Это все вранье! Более того – это заговор… Кругом уловки, подделки и мистификации. К примеру, констебль с угла Бремроук и Харт, о котором я тебе рассказывал, – это вовсе не констебль! Все дело в усах, понимаешь? В усах! На том углу обычно стоит мистер Домби!

– Может, тем вечером ты встретил как раз мистера Домби?

– Как бы не так, Марго! Я говорил сегодня с мистером Домби! И знаешь что? У него – усы! Пышные усы, а у самозванца их не было! Мнимый констебль, который направил меня в лавку к проклятому Гудвину, подставной!

– Что за чушь несусветная! Подставные констебли в Габене? Может, усы тоже участвовали в заговоре?

Джонатану было не до смеха: Марго совершенно не воспринимала его подозрения всерьез.

– Трамвай не случайно сломался прямо возле подставного констебля… – раздраженно продолжал Джонатан. – А еще я был на углу Бремроук и Фейр – там нет никакой афиши с названием лавки игрушек. Думаю, ее повесили тем вечером специально для меня. Все это связано, понимаешь? Меня вели, как по ниточке, в эту проклятую лавку! Все сходится! Они все в сговоре! Лейпшиц-старший, люди на станции, которые убедили меня, что трамвай приедет, дамы из трамвая, трамвайщик, подставной констебль… Ну, и не стоит забывать об этих полицейских во главе с сержантом Кручинсом, которые даже не удосужились ничего расследовать! Теперь все ясно! Конечно, они не стали бы искать улики и кого-то обвинять, ведь сами заодно с кукольником! Как же я был слеп! Как же я был глуп! Я их разгадал, раскрыл! А мистер Граймль… он пропал. Я тебе не рассказывал – боялся, что ты расстроишься.

– Так, постой-ка, – решительно прервала мужа Марго. – Что еще за мистер Граймль?

– Это частный сыщик с площади Неми-Дрё, он обладает богатым опытом негласного наблюдения, репутацией профессионального обнаружителя потерянных вещей и пропавших людей, а также цепким бульдожьим характером. Я нанял его, чтобы он выяснил, что происходит, и он решил проникнуть в лавку игрушек мистера Гудвина. Так вот, прошлым вечером он пропал! С того момента, как дверь лавки игрушек за ним закрылась, больше о мистере Граймле я ничего не слышал… Ты смотришь на меня так, как будто я с ума сошел!

– Может, так и есть? – тихо предположила Марго. Она слушала Джонатана, и ей действительно стало страшно: он уже не ограничивался угрозами, а перешел к решительным действиям! Нанял какого-то сыщика, велел ему шпионить за кукольником! Для нее все это было уж слишком – словно принять ванну, полную канцелярских кнопок.

Марго взяла Джонатана за руки, с тревогой заглянула ему в глаза.

– Только послушай себя, Джонатан! О чем ты говоришь? Может, еще и штормовое предупреждение было подстроено? Ну, чтобы город был пуст и никто не помешал планам коварных заговорщиков?

Глаза Джонатана округлились. Он словно впервые ее услышал.

– Конечно! И как я сразу не догадался! Туманный шквал! Лучше и не придумаешь, чтобы все это провернуть, – во время шквала город пуст, констебли (я имею в виду настоящие) сидят по домам, ничего не работает…

– Успокойся, Джонатан. Прошу тебя! Так больше не может продолжаться! До чего дошло! Ты уже каких-то сыщиков нанимаешь! Забудь об этом. Давай попытаемся жить дальше. Просто жить дальше.

– Как будто ничего и не было?! – возмущенно воскликнул он. – Как будто они не изуродовали нашего ребенка? Как будто они не изуродовали нашу семью?

– Да. Как будто они не изуродовали нашу семью.

– Он даже не может спать спокойно. Ему все это снится…

Марго схватила с каминной полки склянку с зеленоватым порошком и ткнула ее Джонатану под самый нос.

– Доктор Доу прислал «Сонный сон». Он избавит Калеба от кошмаров. Может, и нам с тобой принять немного этого порошка? Нам не помешает выспаться…

– Нет, – сказал Джонатан и отцепил руку Марго от своей. – Я высплюсь только тогда, когда этот мерзавец ответит по заслугам. Когда они все ответят по заслугам…

Калеб сидел на лестнице, слушал весь этот спор, и в какой-то миг его губы тронула едва заметная улыбка…

…Это определенно был сон. Ощущалось в нем что-то такое… лекарственное, с горько-гадостным привкусом.

Все дело в чае, который Марго выпила после обеда. Несмотря на отчаянное желание, сама она не сыпала в чай «Сонный сон», а больше усыпить ее никто не мог: почти сразу после их ссоры Джонатан ушел куда-то, хлопнув дверью, а Калеб… ну не Калеб же, в самом деле, подсыпал ей снотворное…

Дом № 24 полнился тишиной. Даже часы встали – никто вовремя не подтянул гирьки. Камин не горел, все лампы были погашены, в гостиную через окно воришкой проникал серый дневной свет.

Джонатан, вероятно, бродил сейчас по городу, вынашивал бессмысленные планы мести, ломал голову над тем, как доказать всем и каждому свою правоту. Калеб был наверху и лежал у себя в кровати – как и все эти дни.

Марго спала. В этом своем сне она, как обычно, сидела в кресле напротив окна, глядела на улицу. Прохожие медленно брели по своим делам. Лениво гудя в клаксон, проехал на служебном самокате констебль, после чего улочка снова погрузилась в монотонное тремпл-толльское жужжание.

Все вроде бы шло своим чередом, так почему же она думала, что это сон? Просто начали происходить странные вещи. Слишком странные и ненормальные, чтобы быть реальными.

К примеру, Марго увидела Джеральдин. Сестра выглядывала из окошка потертого черного экипажа «Трудс», стоявшего у обочины на другой стороне улицы. В руке у нее был театральный бинокль, и она глядела прямо на нее, Марго. Она следила… будто бы ждала чего-то.

Марго ни за что не заметила бы сестру, если бы рядом с экипажем не остановились какие-то мальчишки, швырявшие друг в друга каштаны. Джеральдин на мгновение высунулась из окошка и прогнала их. После чего вернулась к наблюдению за окнами дома № 24.

И зачем ей это понадобилось? Почему она просто не зайдет к ним в гости? Это было очень странно… по-сонному странно. Был бы здесь Джонатан, он непременно заявил бы, что и Джеральдин «с ними» в сговоре или еще что-то в том же духе.

Еще страннее было то, что над землей снова клубился туман. Он сплетался быстро, уверенно, будто под чьими-то спицами.

– Ву-у-у-у… ву-у-у-у-у… – неожиданно взвыла сирена.

Срочное Тревожное Предупреждение звучало уже второй раз за одну только неделю. Этого просто не могло быть! Туманные шквалы и прежде обрушивались на Габен, но не чаще одного раза за осень, а сейчас… Гудок сирены забрался в уши Марго и поселился в голове. Тревога наполнила ее всю, словно газ – воздушный шарик.

И тут входная дверь приотворилась – притом что Марго после ухода Джонатана заперла ее на замок!

Кто-то вошел в дом.

В прихожей раздались шаги и негромкое, но очень жуткое шипение.

Марго повернула голову и увидела высокого человека в пальто, маске и двууголке. В руке он держал поводок, на котором сидела блоха размером с собаку. Вернее, тварь очень походила на блоху, но кое-что ее все же отличало. В частности, наличие слюнявой пасти, полной острых зубов.

Даже не глянув на Марго, незваный гость и его питомец ринулись вверх по лестнице. Блоха прыгала по ступеням, взбудораженно носилась туда-сюда, как настоящая собачонка, которую вывели на прогулку.

Марго хотела было подняться с кресла и последовать за ними, она думала позвать кого-то, но не смогла пошевелить и пальцем. Проклятая сонная беспомощность…

Глянув в окно, Марго попыталась помахать Джеральдин. Туман становился все гуще, поднимался все выше – он уже вырос фута на два от земли, скрыв под собой брусчатку, гидранты, тротуар и котов… Он разрастался и ширился и вскоре затянул собой и экипаж Джеральдин.

Последним, что увидела Марго, была улыбка глядящей на нее в бинокль сестры. Самодовольная, вероломная улыбка, как будто сейчас происходило нечто, чего она очень долго ждала. То, что она каким-то образом самолично подстроила…

Джонатан вернулся домой. Морщась и фыркая, он повесил пальто и котелок на вешалку, разулся, вошел в гостиную.

В доме было холодно. Марго спала в кресле у открытого окна, легонько подрагивали занавески. Он не стал ее будить – просто закрыл окно и поднялся на второй этаж. Зайдя в спальню и притворив за собой дверь, сел на кровать. Задумался.

После ссоры с Марго он отправился на площадь Неми-Дрё, чтобы узнать, не объявился ли его сыщик. Не объявился. Мистера Граймля никто не видел уже два дня. Его контора, как и прежде, была заперта, соседи ничего не знали. И это притом, что каморка, в которой обретался Граймль, находилась по соседству с редакцией «Сплетни». Исчезновение сыщика никого не волновало: что был человек, что его нет!

После бессмысленного топтания у дверей мистера Граймля, Джонатан заглянул в редакцию газеты с намерением воплотить свою угрозу в жизнь и рассказать обо всем, что произошло, Бенни Трилби. Ведущего репортера «Сплетни» на месте, как назло, не оказалось. Прождав его почти час, злой и подавленный, Джонатан сел на трамвай и поехал на Полицейскую площадь, чтобы сообщить о пропаже мистера Граймля. В Доме-с-синей-крышей его слушать не стали – как только он назвал имя сыщика, констебли, не сговариваясь, расхохотались и посоветовали Джонатану поискать «этого никчемного пьянчугу» в какой-нибудь канаве.

Делать было нечего, и Джонатан пошагал домой. Тогда-то и появился этот подозрительный туман…

Застал врасплох, надо сказать, он не его одного. Обычно о том, что надвигается шквал, предупреждали заранее, но тут… сирены завыли совершенно неожиданно, да и то лишь когда туман уже накрыл тротуары и мостовые ковром в фут высотой…

Ступая по колено в грязно-серой мгле и ежась от сырости в своем старом пальто, Джонатан глядел на прохожих. Кто-то ускорил шаг, кто-то, задрав голову, с тревогой смотрел на бронзовый вещатель на столбе, еще кто-то лихорадочно листал полуденную газету, пытаясь найти метеорологическую рубрику и убедиться, что глаза и уши его не обманывают. Город постепенно вновь затягивало беспокойство…

Джонатан хмурился: все же тогда, в разговоре с Марго, он несколько перегнул с поддельным шквалом – организовать такое было бы слишком сложно, если не сказать невозможно. Это ведь погода – кому по силам ее контролировать?

С этими мыслями он и вернулся домой…

Тревога снова взвыла – проникла через дымоход в камин спальни. На сей раз она прозвучала так резко и пронзительно, что Джонатан невольно вздрогнул, пришел в себя и поднялся на ноги. Нужно разбудить Марго, извиниться перед ней за то, что накричал, и узнать, что на обед…

Джонатан вышел из комнаты и прислушался. С недавних пор он всякий раз так делал, когда оказывался в коридоре. Ему хотелось думать, что, если снова случится что-то ужасное, он вовремя услышит.

Сирена смолкла, и в повисшей в доме тишине до Джонатана донесся… приглушенный плач…

«Калеб!»

Джонатан бросился к детской и, распахнув дверь, быстро оглядел комнату. Калеба нигде не было.

– Сынок! – позвал он. – Это папа! Ты где?!

Плач не стихал. Кажется, раздавался он из шкафа.

Открыв дверцы, Джонатан раздвинул вешалки с верхней одеждой в стороны. Калеб сидел внизу, обхватив колени руками и опустив голову.

Джонатан потянулся к нему дрожащей рукой, но прикоснуться не успел. Калеб резко поднял голову – и Джонатан от неожиданности отшатнулся. В расширенных глазах мальчика застыл страх, словно он рассчитывал увидеть кого-то другого.

– Тебе плохо?! – испуганно спросил Джонатан. – Что случилось?

– Я боюсь…

– Боишься? Но чего?

– Тот человек. Он меня заберет!

– Какой человек? О ком ты говоришь?

– Тот человек, который приходил!

– Кто и куда приходил?

Губы Калеба дрожали, щеки были мокры от слез. Он отвел взгляд в сторону и направил его чуть левее от отца, будто пытался увидеть, не стоит ли кто за его спиной.

– Это был… – Мальчик схватился за лицо, словно боялся, что его снова у него отнимут. – Тот страшный человек сказал, что это он передал мне Малыша Кобба. Его зовут мистер Гудвин.

Джонатан пошатнулся. В глазах на миг потемнело.

– Гудвин был здесь? – чуть слышно произнес он, отказываясь верить в происходящее.

– Да.

– Марго! – Джонатан повернулся к двери. – Марго!

– С ним была большущая страшная блоха, – прошептал Калеб. – Она хотела меня укусить, но он не позволил ей. Мистер Гудвин сказал, что я ему нужен целым и невредимым. А еще он говорил о тебе.

– Обо мне?

– Он сказал, что ты раскрыл его заговор, но никто тебе не поверит, потому что полиция на его стороне. Потому что все на его стороне…

Джонатан так крепко сжал кулаки, что костяшки пальцев хрустнули.

– Когда он приходил?

– Сегодня… когда тебя не было, приходил.

– Марго! – снова закричал Джонатан. – Где была твоя мама? Где она была?

– Она… она заснула. Он сказал, что усыпил ее. Она спала внизу, а он поднялся по лестнице, вошел сюда и сказал, что доберется до меня! Что скоро доберется до меня!

– Ну уж нет, – ответил Джонатан. – Ничего не бойся, слышишь, Калеб? Ничего не бойся. Он не доберется до тебя. Поверь мне. Я тебе обещаю!

Джонатан вытащил сына из шкафа, усадил его на кровать и выбежал из детской. Ворвавшись в свою комнату, он достал из-под перины спрятанный там револьвер и с криком «Я не позволю ему забрать моего сына!» бросился вниз по лестнице.

Марго как раз поднималась. Она еще толком не пришла в себя после сна и ничего не понимала.

– Джонатан?

Он едва не сбил ее с ног, пронесшись мимо. В последний момент она успела отскочить в сторону и вжаться в стену.

– Джонатан! Что происходит?! Ты куда?! Джонатан, стой!

Но Джонатан не слушал ее. Он схватил пальто и, даже не обратив внимания на шляпу, бросился вон из дома. Хлопнула дверь.

– Мама! – раздался голос Калеба.

Марго ринулась наверх и забежала в детскую.

Калеб стоял у окна и глядел на улицу, следил немигающим взглядом за быстро отдаляющейся в тумане фигурой отца. Тот сжимал в руке оружие, а прохожие шарахались от него в стороны. Распахнутое пальто трепетало на бегу.

– А куда пошел папа? – спросил Калеб, обернувшись.

На лице мальчика не было и следа былых слез, весь страх куда-то исчез, а в уголках глаз поселился совершенно недетский прищур.

Марго стояла в центре гостиной. На ней было застегнутое на все пуговицы черное платье с удушливым воротником, обхватывающим горло, словно пальцами душителя. Беспросветно-угольное траурное платье. Рядом, на столе, лежала шляпка с черной вуалью.

За эти дни много чего произошло. Сюда приходили и полиция, и душеприказчик мистер Гришем из конторы «Гришем и Томм», и Джеральдин, которая внезапно оживилась, словно наконец дождалась того, о чем невероятно долго мечтала. Марго прекрасно чувствовала плохо прикрытое удовольствие, которое та испытывала. Джеральдин с порога принялась лживо утешать ее, играя роль любящей старшей сестры, заботливой нянюшки и строгой учительницы в одном лице. Она заверила Марго, что той не о чем беспокоиться, что она сама организует похороны и все с этим связанное.

После самоубийства Джонатана прошло целых пять дней. Квартира не то что опустела, в ней за это время будто появился черный угол, из которого разрасталась тьма, и он, этот угол, с каждой минутой затягивал в себя всю прежнюю жизнь дома № 24. Постепенно ничего не осталось. Никаких эмоций, мыслей и чувств.

Часы пробили девять утра. С их последним ударом внутри Марго словно заработал какой-то механизм. Она отмерла, медленно повернулась и направилась вверх по лестнице, сжимая в руке большой кухонный нож.

Марго знала, что именно произошло. Она все поняла. Но было слишком поздно. Было поздно корить себя за то, что не поверила Джонатану, за то, что не поддержала его и оставила наедине с отчаянием. Кто-то словно откачал из нее специальной машиной все сожаления. Их место с недавних пор заняло лишь какое-то придушенное подушкой холодное осознание происходящего.

Она поднялась по лестнице, прошла мимо их с Джонатаном спальни и двинулась прямиком к детской. Зайдя в комнату, тихонько прикрыла за собой дверь.

Калеб стоял возле кровати, глядел в пол и ждал. На нем был черный костюмчик: штаны, жилетка и пиджачок. Из руки свисал непослушный галстук, который он так и не смог завязать. Когда мама зашла, мальчик даже не посмотрел на нее, но его губы тронула улыбка.

– Зачем тебе нож, мамочка? Ты хочешь порезать пирог? – негромко произнес Калеб. Это было сказано тем же голосом, который она слышала в этой комнате в ночь туманного шквала. Голосом, который она изо всех сил пыталась забыть.

Марго не ответила.

– Все хуже не бывает, да, мамочка? – спросил Калеб. – Почему ты их всех терпишь? Тетушка Джеральдин слишком груба с тобой! Тетушке Джеральдин никто не позволял так говорить с моей мамочкой. А еще те злые полицейские… Как бы они не споткнулись и случайно не упали в канаву со свернутыми шейками. Они не пожалели мамочку – даже не предложили ей платочек.

Марго опустила взгляд и шагнула вперед, не в силах смотреть на мальчика. Нож в ее руке был направлен острием в пол.

– Я знаю, что у тебя на уме, мамочка, – сказал Калеб. – Я вижу, что ты задумала…

– Неужели?

– Да. Ты хочешь, чтобы тетушка Джеральдин организовала не одни похороны, а трое… трое грустных похорон! Это очень-очень плохая идея, мамочка.

– Да? – безразлично спросила она. – Почему же?

– Потому что мне очень хочется жить! Как ты не понимаешь?! Это же так хорошо, когда ты – настоящий мальчик. Когда у тебя есть комната, игрушки и даже мамочка! Это же просто чудесно!

– А как же… как же… – Марго не смогла произнести его имя.

– Папочка сошел с ума и застрелился. Выстрелил себе в рот на скамейке в парке Элмз.

– Он не застрелился! Он бы не стал этого делать!

– Но так сказал мистер констебль.

Марго зажмурилась до боли в веках, после чего открыла глаза и ненавидяще уставилась на мальчика.

– Зачем эти игры? – спросила она. – Мы ведь с тобой сейчас здесь одни. Зачем ты продолжаешь играть и прикидываться? Это твой Хозяин убил Джонатана.

– Хм… нет же! Папочка сошел с ума и застрелился. Выстрелил себе в рот на скамейке в парке Элмз, – слово в слово повторил мальчик. – Так сказал мистер констебль.

У нее не было сил спорить.

– Ты не должна делать то, что задумала, мамочка, – продолжил Калеб. – Я знаю, что ты хочешь вонзить нож сперва в своего любимого сыночка, а потом вонзить его в себя.

Она промолчала.

– Ты просто пока что не видишь, но у тебя есть выбор…

– Выбор? – усмехнулась Марго. Это существо говорило не так, как ее восьмилетний ребенок. Судя по словам, которые оно произносило, оно было намного, намного старше.

– Да, выбор, мамочка. Ты можешь умереть, а можешь продолжать жить. И все будет как прежде.

– Как прежде ничего не будет.

– Да. Но у тебя будет твой сыночек. Хозяин сказал…

Из ее горла вырвался отчаянный хрип.

– Твой проклятый Хозяин!

– Он сказал, – не обратил внимания на ее слова Калеб, – что любовь мамочки к своему сыночку безгранична, потому что он ее плоть и кровь. Потому что он – продолжение ее самой. И я – твое продолжение…

– Ты не мое продолжение! Ты маленький гаденыш…

– Гаденыш! Мне нравится это слово, – широко улыбаясь, проговорил мальчик. – Может, я и гаденыш, но где-то здесь, внутри, еще живет милый, загнанный, забитый в угол Калеб. Он плачет и зовет тебя: «Мама! Мама! Ты же не бросишь меня, мама?! Ты же не убьешь меня, мама?!»

Нож в ее руке дрогнул.

– Его уже нет. Он давно исчез.

– Не-ет, – протянул мальчик. – Он по-прежнему здесь, и, если хочешь, я буду его иногда выпускать.

– Ты лжешь.

– Я не лгу. Я никогда тебе не солгу. Знаешь почему?

– И почему же?

– Потому что я тебя люблю, мамочка.

– Любишь? – с ненавистью процедила она. – А Джонатана?

– Папочка сошел с ума и…

– Хватит! – закричала Марго.

Ее не интересовало, как именно проклятая кукла заняла место Калеба, было ли это как-то связано с отрезанным, а потом снова пришитым лицом, планировал ли заранее Малыш Кобб, чтобы его сожгли, или просто все удачно для него совпало. Она хотела узнать другое. Джонатан словно завещал ей непонимание и неуемное желание понять причины…

– Что мы сделали этому проклятому Гудвину? За что он так с нами? Что ему от нас нужно?

– Ой, ему ничего не нужно. У него всё есть. Это был… был… экс-пе-ри-мент…

– Эксперимент?

Калеб кивнул:

– Он просто пытался подарить мне мамочку. Подарить мне жизнь настоящего мальчика. У него не получалось до этого, а тут получилось. Но ты не должна об этом думать, мамочка. Лучше подумай о другом. Здесь есть я, есть ты, где-то внутри стенает тот, кто жил в этой комнате до меня. Я буду иногда его выпускать. Мы закопаем папочку, и все будет хорошо. Ты будешь готовить разное вкусное, а я буду учиться в школе и играть в игрушки. Я обещаю примерно себя вести… временами. Ну, или ты сейчас убьешь нас. Но только представь: а что, если я и правда не лгу и Калеб все еще здесь? Зная, что существует такая вероятность, ты сможешь убить его? Так что же ты выберешь, мамочка?

Она почувствовала, что сходит с ума. В этот момент Марго Мортон просто не стало. Как будто она уже взяла и сделала то, что собиралась сделать. Как будто вонзила нож сначала своему сыну, а потом и себе прямо в сердце. Ее просто не стало, ведь как еще объяснить то, что случилось дальше.

Марго положила нож на тумбочку, взяла из руки Калеба галстук и, обвив его вокруг воротника рубашки мальчика, принялась аккуратно повязывать: обернула, снова обернула, продела в петельку, затянула…

Калеб глядел на нее не моргая и улыбался.

Когда дело было сделано, Марго взяла мальчика за руку, и они покинули детскую.

Моё пост-имаго. История о таинственном происшествии, жуткой твари и кулинарных рецептах

Часть первая. Таинственное происшествие

Глава 1. Пассажир с поезда «Дурбурд»

Доктор Доу отчаянно не хотел этого делать, но в итоге все же надел шарф. Он потянул за неприметный шнурок – и шарф ожил, зашевелился: сам собой обернулся вокруг шеи и затянулся узлом.

Шарфы доктор не любил – было в них, по его мнению, что-то неизящное, неаккуратное. То же касалось и «Самозавязывающихся шарфов Хоффа». И хоть это новомодное изобретение считалось «выбором настоящего джентльмена», в понимании Натаниэля Френсиса Доу, своим легкомысленным видом оно не отличалось от старых, обычных шарфов.

«Утешает, что это хотя бы ненадолго», – подумал доктор.

Надев цилиндр и перчатки, он придирчиво осмотрел себя в зеркале, которое висело на стене у вешалки.

«Безупречно. За исключением шарфа…»

Его взгляд упал на торчавшую из прорези погодного датчика метеокарточку:

Внимание!

Объявлено Срочное Тревожное Предупреждение.

Близится туманный шквал.

Доктор Доу предпочел бы сейчас остаться дома, в удобном кресле у камина, в компании тостов, кофе и романа «Семнадцать миль на запад в сторону вчера», но у него было дело в городе. Дело, которое не отменить и не перенести.

Насилу отринув мысли о завтраке и книге, доктор взял саквояж и антитуманный зонтик, сообщил миссис Трикк, экономке, что скоро вернется, и, выйдя за дверь, нырнул во мглу Тремпл-Толл.

Тремпл-Толл, или, по-простому, Саквояжный район, и в лучшее время не слыл приятным местом, а сейчас и вовсе представлял собой нечто крайне тоскливое.

На улице было серо, мерзко и слякотно. Туманное утро напоминало дурной полузабытый сон. Дома проглядывали лишь фрагментами: там – окно, здесь – водосток, еще где-то – почтовый ящик или ржавая труба паропровода. Неприятные личности ворочались во мгле, словно куколки бабочек в коконах. Порой появлялись, но тут же исчезали, будто их никогда и не было… будто они просто приснились…

Доктор раскрыл антитуманный зонтик и переключил рычажок на ручке. Трехлопастный винт с шуршанием пришел в движение и завращался. По трубке, скрытой внутри ножки, на лопасти потек раствор «Дефогг», они подхватили его и принялись разбрызгивать по сторонам. Туман на пару футов вокруг начал таять.

Подняв зонтик повыше, доктор пошагал по переулку.

Короткий путь до Чемоданной площади занял бы у него минут пятнадцать, но пролегал он через задворки Рынка-в-сером-колодце, а места это были, мягко говоря, не слишком выдающиеся. К тому же тамошняя публика знала «га-аспадина дохтора» в лицо и, очевидно, не упустила бы случая к нему пристать, словно голодная моль к только что повешенной в гардероб новенькой шубе: «Ой, у меня болит то!», «Ой, у меня свербит это!», «А рука должна так гнуться?», «А у меня нос отпал – это же не нормально, да?»

Чтобы избежать всех этих мелких раздражающих глупостей, доктор и предпочел длинный путь.

Быстрым шагом дойдя до конца переулка Трокар, он оказался на улочке Худых Ставен.

Мимо проехал паровой экипаж, хлопнула какая-то дверь, у стены дома шмыгнула здоровенная крыса с кошкой в зубах.

Прислонившись к фонарному столбу, прямо на грязном тротуаре сидел престранный тип в ветхом, латаном-перелатаном мундире и шляпе-двууголке. У его ног бродила парочка ворон на тонких поводочках. Завидев доктора, черные птицы разразились карканьем, а тип прохрипел:

– Не найдется пары пенсов для старого ветерана? Враний полк, сэр, подайте…

Доктор Доу прошел мимо, не сдержав отвращения на лице. На месте этого человека он бы не разбрасывался подобными признаниями: Враний полк делал во время Старой войны ужасные, отвратительные вещи, и оставшиеся в живых солдаты, которые в нем когда-то служили, влачили свое ничтожное существование вполне заслуженно.

Вороны закаркали доктору вслед, но он даже не обернулся: пусть только тип в двууголке попробует натравить на него своих питомцев – пожалеет, что его не прикончили на войне. Впрочем, тот, видимо, предпочел не связываться и подыскать себе другую жертву. Жертву короткой памяти…

Доктор Доу свернул на Фили. Обычно шумная улица сейчас пустовала: на дверях лавчонок и мастерских висели замки, окна домов не светились – с сообщением о приближающемся шквале местные будто залегли в спячку.

Чем дальше доктор отходил от дома, тем сильнее портилось его настроение. И дело было не только в погоде. Натаниэль Доу относился к различного рода предчувствиям весьма скептически, но сейчас в его душе поселилась твердая убежденность, что грядет нечто крайне неприятное.

В Габене была примета: мол, встретить солдата из Враньего полка – не к добру.

Доктор Доу не верил ни в какие приметы, но мрачные мысли набросились на него всем скопом, словно стая бродячих собак, и он начал гадать, что сегодня может пойти не так. Все его предположения так или иначе сводились к туманному шквалу…

Из размышлений доктора вывел резкий, пронзительный звонок, и из мглы выполз дряхлый, как само время, трамвай.

Натаниэль Доу остановился. Подумать только: он и не заметил, как вышел на Бремроук!

Ну а улица Бремроук не заметила его появления. Мимо шли прохожие, гудели экипажи и лязгали велоциклы, грохот, стук и скрежет заполонили собой все. Туман тут и там смешивался с разноцветными облачками дыма от папиреток, трубок и сигар.

«А это еще что за новости?» – подумал доктор.

У афишной тумбы на углу толпились люди, во все глаза рассматривая то, что на ней висело.

Доктор пригляделся. Афиши сообщали, что сегодня, ровно в полночь, состоится премьера радиоспектакля «Таинственное убийство», великолепной в своей жути аудиодрамы, которую, если верить заявлениям с плакатов, «вы так ждали».

Натаниэль Доу удивился, ведь он ничего не ждал. Да и в принципе он считал себя человеком, которого невозможно завлечь на что бы то ни было громкими призывами с афиш, поскольку рассчитаны такие призывы сугубо на простаков. Но с другой стороны, что ему мешало обличить авторов афиш во вранье, ведь шансы того, что эта аудиодрама настолько великолепна, как о ней пишут, исчезающе малы.

Доктор Доу задумался: «В эту полночь у меня вроде бы нет никаких важных дел». И записал в свой мысленный блокнот: «Полночь. Кофе. “Таинственное убийство”».

После чего, начисто позабыв о любых аудиодрамах, с головой погрузился в уличную сутолоку.

На Бремроук было не протолкнуться. Дамы и господа спешили по своим делам, сжимая ручки антитуманных зонтиков и поводки с собачонками. На всех без исключения лицах (как и на мордах собачонок) читалась нервозность: туманный шквал все ближе и ближе – скоро мгла станет непроглядной, плотной, удушающей.

Доктор Доу разделял тревогу людей. Вспомнить только то, что творилось в городе во время прошлого туманного шквала. Хотя нет, лучше не вспоминать…

Преодолев два квартала и оставив за спиной меблированные комнаты Жубера, а с ними и «Пуговичный пассаж», он наконец оказался на Чемоданной площади.

Здесь было еще многолюднее, чем на Бремроук: громыхали бредущие по тротуару механоиды; экипажи, стоя в заторе, лихорадочно клаксонировали.

В тумане виднелись очертания причаленного дирижабля, но «Фоннир» там стоит или же «Бреннелинг», никак не удавалось разглядеть. Впрочем, для довольно внушительной толпы у трапа, какой именно дирижабль не отправится сегодня в Старый центр, значения не имело. Официальные представители причальной службы сообщали возмущенным людям с чемоданами, что все полеты над Габеном отменены из-за непогоды, и советовали воспользоваться кебом, паротрамваем или омнибусом. За что в ответ получали совет провалиться пропадом.

«Хорошо, что мне сегодня не нужно никуда лететь», – подумал доктор Доу.

Подойдя ко входу в здание вокзала, он достал жилетные часы. Без пяти восемь. Идеально!

Скрипучий во всех суставах, как старая пружинная кровать, латунный автоматон в темно-зеленой форме Паровозного ведомства открыл перед доктором двери и с почтением отошел в сторону.

Стоило Натаниэлю Доу сделать шаг в зал ожидания, как его тут же окружили чистильщики башмаков («Бриллиантовый блеск ваших туфель!»), продавцы газет («Свежая “Сплетня”!») и прочие раздражающие личности, которых, как он считал, стоило бы рассадить по спичечным коробкам и выпускать наружу лишь в случае крайней необходимости.

Отмахнувшись от приставал, доктор выключил зонтик и, дождавшись, когда лопасти остановятся, быстро сложил его. А затем погрузился в мышиный цирк Габенского вокзала.

Что-то невнятно бормотали бронзовые вещатели, чуть более разборчиво звучала музыка из рогов граммофонов, стоявших на столиках вокзального кафе, монотонно жужжали обладатели чемоданов и обладательницы ковровых сумок.

Для убежденного мизантропа Натаниэля Доу здесь было слишком много людей – прибывших, отправляющихся, блуждающих без определенного дела. Последние так и вовсе, в понимании доктора, являлись худшими представителями рода человеческого, и он каждому с удовольствием нашел бы чем заняться.

В толпе шныряли профессиональные и не очень нищие, промышляли воришки. Несмотря на то что в зале ожидания располагался полицейский пост, местные ловкачи без особой опаски обчищали рассеянных бедолаг, которые ни на что, кроме собственного билета, вокзальных часов и табличек с названиями перронов, не обращали внимания.

И словно в подтверждение этому в начале перрона под вывеской «Платформа “Корябб”» неожиданно раздалось гневное:

– Проклятый Габен! Мерзавцы! Прохиндеи! Целый ящик умыкнули! А вам и дела нет, зеленая вы жаба!

Скандалил лысый носатый господин в полосатом черно-сером пальто. Кипя от негодования, он размахивал цилиндром и тыкал пальцем в стоявшие рядом деревянные ящики, сплошь покрытые трафаретными надписями: «Хрупко!», «Очень хрупко!», «Невероятно хрупко!», «Не трясти, не дышать!»

Служащий Паровозного ведомства в темно-зеленой форме и фуражке с утомлением на лице выслушивал жалобы и оскорбления хозяина ящиков и отвечал унылым голосом, растягивая слова, как резиновые конфеты «Лизетто»:

– Сэр, Паровозное ведомство не в ответе за…

Носатый ничего не хотел слушать.

– Это ваша вина! – вопил он. – У вас из-под носа умыкнули целый ящик невообразимо ценного груза! Вы себе даже не представляете, какие я понес потери!

Тут служащий неподдельно заинтересовался. Сняв с пояса планшетку на цепочке, он перевернул на ней несколько листков и нашел в списке груз разгневанного пассажира.

– Согласно декларации, это какие-то куклы и…

– Это не просто куклы! – запротестовал носатый, важно вскинув указательный палец. – Это новейшие фарфоровые куклы «Миранда» из «Коллекции для послушных девочек». А воры…

Служащий Паровозного ведомства, с трудом сдержав улыбку, перебил его:

– Что ж, смею полагать, они будут очень разочарованы.

Доктор Доу был согласен. Он во всех красках представил себе недоуменные лица этих типов, когда они вскроют похищенный ящик и обнаружат там кукол. Для послушных девочек.

Оставив спорщиков за спиной, доктор Доу ступил на перрон, и ему предстал «Дурбурд», последний поезд, прибывший в город перед туманным шквалом.

В лучшие времена бордовый, а ныне бурый паровоз отчаянно не походил на те миленькие блестящие модели, которые продавались в лавках игрушек. Кривобокие горбатые трубы, черные от копоти окна, название на боку едва угадывалось под толстым слоем ржавчины. Неприятный и вызывающий горький привкус во рту, одним своим видом он напоминал прокуренного насквозь дедушку, валяющегося на постели любимого внука в алкогольном обмороке.

Сразу за локомотивом и угольным тендером шла пара багажных кофр-вагонов с откидывающимися на петлях боковыми стенками и складными крышами-гармошками.

Разгрузка багажа уже началась: крыши были сложены, а стенки откинуты, открывая взору чемоданы и футляры, сумки и свертки, коробки и мешки. Рядом, на перроне, стояли два механических багажных перегружателя – каждый с дюжиной многосуставных манипуляторов, оканчивающихся латунными кистями рук в белых перчатках. Вот только почему-то руки эти были опущены, а кожаные кресла механиков пустовали.

То, что перегружатели никто не обслуживал, вновь пробудило у доктора затихшее было по дороге нехорошее предчувствие.

Платформа «Корябб» меж тем, казалось, жила своей привычной жизнью. Тут и там сновали автоматоны-носильщики, толкая перед собой багажные тележки. Пассажиры покидали вагоны с угрюмыми, недовольными лицами – еще бы: кто будет рад тому, что сходит в Габене. Все как обычно… Ничего странного не…

– Разрешите, сэр! – раздалось за спиной, и доктор, вздрогнув, отошел в сторону. Мимо промчались трое станционных служащих.

Доктор Доу не любил спешку и считал, что куда бы то ни было спешат люди, которые не умеют распределять свое время, засиживаются до последней минуты, а потом стараются нагнать то, что от них давно ускользнуло. И лишь официальным лицам при исполнении он мог сделать небольшую поблажку.

Но сейчас именно вид упомянутых лиц – взволнованных и хмурых – подтвердил его опасения: «Что-то случилось…»

Ускорив шаг, Натаниэль Доу двинулся следом. Со стороны могло показаться, что он предельно спокоен, но с каждым оставленным позади вагоном дурное предчувствие в нем крепло все сильнее.

Еще издали доктор увидел столпотворение. Люди сгрудились у вагона «№ 9, второй класс». Натаниэль Доу похолодел: именно этот вагон ему и был нужен.

И пассажиры, и служащие вокзала стояли по пояс в клубах пара и заглядывали в занавешенные иллюминаторы. Люди в толпе шумели и толкались, топтались друг у друга по обуви и тянули шеи.

Доктор Доу ненавидел зевак. И тех, кто просто зевает, и тех, кто праздно толпится, – для него они все были недоумками и бездельниками. Сам он никогда не зевал и не бездельничал. К тому же, по его мнению, чаще всего вместе людей собирало то, что явно не стоило того, чтобы глазеть на это даже поодиночке.

Где-то в глубине людского сборища раздался громкий пронзительный звук – как будто заплакал младенец. Очень назойливый младенец. Доктор Доу придерживался мнения, что если ты несмышленый ребенок, это не является оправданием, чтобы нарушать общественный покой.

Из толпы, волоча здоровенный кофр, выбрался какой-то джентльмен в котелке, обмотавшийся шарфом по самые глаза, чтобы защититься от пара и станционной вони. Пассажир не заметил подошедшего доктора и наступил тому на ногу.

– Про-простите, – глухо проговорил человек с кофром, – я не хотел.

Доктор Доу уже собирался посоветовать этому неуклюжему господину хорошие глазные капли, как тут в толпе кто-то спросил:

– Что там стряслось? Вам видно?

На что ему ответили:

– Говорят, кого-то укачало.

– Да. До смерти, – добавил еще один зевака.

Кто-то умер…

Натаниэль Доу сжал зубы и принялся протискиваться через толпу.

– Пропустите! Пропустите меня! Я доктор!

Изрядно помятый и истыканный локтями, он все же попал в вагон.

Любопытствующие стояли и здесь, заполняя собой все узкое пространство обитого темным деревом прохода. Тускло горели газовые рожки, висевшие в простенках между дверями купе, в вагоне было неимоверно душно и жарко, ко всему прочему в толпе курили, а кто-то надрывно чахоточно кашлял.

– Да пр-р-ропустите вы! – прорычал доктор, пробираясь все глубже в вагон.

Кто-то ткнул его в бок, кто-то потянул за лацкан пальто, еще кто-то выдохнул ему прямо в лицо облако зловонного дыма от папиретки. Доктора посетило острое желание достать из саквояжа ланцет и проложить себе путь с его помощью, как вдруг он увидел впереди знакомый каштановый затылок.

– Джаспер! – позвал доктор Доу.

Мальчик в узеньком черном костюмчике, стоявший у двери в купе, обернулся. Он был настолько лохмат, что казалось, будто у него нет ни бровей, ни ушей. Густые волосы закрывали половину его лица, оставляя на виду лишь один большой карий глаз, тонкие губы и нос торчком.

Было видно, что Джаспер пытался причесаться, он даже галстук повязал – мальчик явно расстарался, чтобы привести себя в приличный вид перед прибытием в Габен. Что ж, вышло у него не очень: по мнению доктора, выглядел он как бродяга, которому сообщили, что через полчаса ему предстоит встреча с судьей. Но чего еще ждать от мальчишки…

Доктор нисколько не удивился тому, что Джаспер оказался в самом сердце этой толчеи: его двенадцатилетний племянник был существом раздражающе любопытным и утомительно прытким – отучить его совать всюду свой нос не смог даже Натаниэль Френсис Доу.

– О, дядюшка! – воскликнул Джаспер. – Пропустите! Мой дядюшка доктор! Пропустите его!

Служащие Паровозного ведомства дали доктору Доу дорогу, и стоило ему протиснуться к племяннику, как он тут же увидел, что стало причиной столпотворения.

В обшитом вишневой кожей купе на одном из сидений лежал человек. На пол капала кровь, рука, откинутая в сторону, застыла в судороге. Лицо человека пересекала длинная багровеющая рана, вид которой тут же вызвал у доктора легкое покалывание профессионального интереса.

Большой иллюминатор был задернут тяжелой бордовой шторой, обе газовые лампы светились едва ли не на пределе. В купе находились господин начальник перрона, старший проводник поезда «Дурбурд» и проводник вагона № 9, что явствовало из их медных жетонов. Начальник перрона, коренастый усатый мужчина с пышными бакенбардами, отодвинул проводников в сторону:

– Доктор, прошу вас.

Натаниэль Доу поглядел на племянника.

– Джаспер, с тобой все в порядке?

– Конечно, дядюшка! Тут такое происходит…

Доктор прищурился, изучая живое взбудораженное лицо мальчика. Так и не обнаружив на нем каких-либо признаков недомогания или хотя бы испуга перед увиденным, он повернулся к начальнику перрона и сказал:

– Боюсь, мои услуги здесь не пригодятся. Этому джентльмену нужен патологоанатом и…

– Господин доктор! – взволнованно перебил усач. – Мы сообщили в городскую лечебницу, но близится туманный шквал, и еще неизвестно, как скоро кто-то сюда доберется. Вы, в свою очередь, уже здесь, а я как официальный представитель Паровозного ведомства прошу вас помочь мне разобраться в этой… ситуации.

– Конечно, мой дядюшка вам поможет, сэр! – радостно сообщил Джаспер. – Ведь так, дядюшка?

Доктор Доу нахмурился. Он отчаянно не хотел во все это впутываться, но Джаспер с его длинным языком, кажется, не оставил ему выбора. А ведь он уверил миссис Трикк в том, что скоро вернется. Она очень огорчится, если они не успеют к чаю.

– Я могу рассчитывать на полную свободу действий? – спросил доктор Доу.

– Разумеется!

– Что ж, тогда я бы попросил вас очистить вагон от зевак, сэр. Помимо этого, я хотел бы, чтобы все присутствующие покинули купе. Здесь невыносимо шумно, нестерпимо людно и невероятно тесно.

– Конечно-конечно! – Начальник перрона повернулся к одному из подчиненных: – Паркер, разберитесь! Очистить вагон! И поставьте кого-то у подножки, чтобы никто не пролез обратно.

Доктор Доу меж тем вручил племяннику зонт и, войдя в купе, поставил саквояж на откидной столик, снял черные кожаные перчатки. А затем словно поднял иглу с граммофонной пластинки, отключив у себя в голове протестующие возгласы изгоняемых зевак, и, надев белые рабочие перчатки, склонился над телом.

Принадлежало оно мужчине сорока – сорока пяти лет. Чуть скругленное лицо обрамляли светлые волосы, спутанные и залитые кровью. У покойного были бакенбарды и кустистые брови. Нос, рот и левый глаз почти полностью отсутствовали.

Доктор достал из саквояжа линеечку и замерил края раны (длина – пять с половиной дюймов, ширина – чуть больше полутора). После чего зажег переносную лампу и через увеличительное стекло взглянул на рану поближе.

Края ее были рваными, в самых глубоких местах белел череп. При этом там, где кожа обрывалась, обнаружилось кое-что весьма странное…

Доктор взял пинцет и, поддев «странное», поместил его в пустую скляночку. Снова взглянув на рану, задумчиво покачал головой: он не понимал, что оставило такие повреждения. Может, осмотр тела даст хоть какие-то ответы?

Покойный был одет в коричневый твидовый костюм-тройку неплохого качества, но, видно, не новый: манжеты потертые, на локтях заплаты. Помимо раны на лице, других повреждений на теле не обнаружилось…

Пока доктор проводил осмотр, служащие Паровозного ведомства обсуждали мертвеца и обстоятельства происшествия.

– Согласно билету, – сообщил проводник вагона № 9, заглядывая в купе из прохода, – пассажира зовут Реджинальд М. Руффус. Сел на поезд он в порту Керруотер, заказывал чай и много-много сахара – я едва ли не весь запас рафинада на этого сладкоежку истратил…

– Кто-то еще ехал в этом купе? – спросил начальник перрона.

– Нет, сэр. Только мистер Руффус.

– Так что здесь произошло?

– Не знаю, сэр. Никто ничего не видел и не слышал.

– Как всегда, – раздраженно произнес начальник перрона. – Где носит этих полицейских?

– Их уже позвали, сэр…

Доктор слушал вполуха. Его заинтересовал исходящий от мертвеца запах… странный запах, обладающий явно лекарственной основой, – вероятно, какая-то мазь.

Он развязал галстук-бабочку покойного, расстегнул пару верхних пуговиц рубашки. На шее обнаружилась едва заметная сиреневатая сыпь – запах шел от нее: судя по всему, этот Реджинальд М. Руффус чем-то ее смазывал.

Доктор Доу принялся обыскивать карманы пиджака покойного в поисках тюбика мази, но нашел лишь носовой платок и пачку жевательного табака «Хюмм». При этом он нащупал завалившийся за подкладку какой-то предмет цилиндрической формы (слишком большой, как для тюбика).

– Кто обнаружил тело? – спросил доктор.

– Я, сэр. – Проводник дрожащей рукой промокнул пот на лбу платком. – Я шел по вагону, сообщая пассажирам, что мы прибыли. Как всегда, согласно инструкции, напоминал, чтобы не забывали вещи и оставляли чаевые. Дверь купе была приоткрыта, и я увидел его… гм… руку… Мне показалось, что пассажир заснул. Тогда я открыл дверь и увидел… увидел…

– Держите себя в руках, Хемфри, – велел начальник перрона.

– Когда вы видели этого человека живым в последний раз? – спросил доктор.

Проводник задумался:

– За десять минут до прибытия. Зашел сообщить ему, что мы вот-вот будем на месте. Он выглядел нетерпеливым и… был жив.

Доктор вывернул карман пиджака покойного, пытаясь достать непонятный цилиндрический предмет, но дыры так и не нашел – очевидно, тот не завалился, а был намеренно вшит под подкладку. Он потянулся к своему саквояжу за ланцетом, чтобы распороть шов, но тут его взгляд упал на пустующее сиденье напротив.

Доктор нахмурился.

– Взгляните, сэр, – сказал он начальнику перрона, и тот подошел.

Кожаная спинка сиденья была вспорота. Длинная кривая прореха начиналась почти у самого окна, доходила примерно до середины сиденья, обрывалась на два-три фута, а затем начиналась снова и тянулась до дверей. Как будто что-то вонзилось в кожу, прошло сверху по какой-то преграде, после чего вернулось на прежний маршрут.

– Поразительно! – начальник перрона недоуменно распахнул рот.

– Сэр, вы не присядете вот сюда? – доктор указал на место посередине, между двумя разрезанными участками, и начальник перрона исполнил его просьбу.

Доктор Доу кивнул – его догадка подтвердилась: и пусть вокзальный служащий занимал чуть больше места, чем требовалось, было ясно, что именно стало преградой для чьего-то немыслимого удара.

– Кто-то здесь был! Кто-то еще! – воскликнул Джаспер, любопытные глаза которого мелькали то тут, то там; неугомонный мальчишка выглядывал из-под рук и из-за спин служащих ведомства, тянул шею и вставал на цыпочки, пытаясь увидеть как можно больше.

Мальчик был прав, вот только, очевидно, в купе кое-чего не хватало. Второго трупа.

Доктор Доу уже собирался озвучить свое предположение, как тут вдруг заметил что-то на полу. Наклонившись, он подсветил находку лампой.

Вдоль сиденья была рассыпана… зола?

Натаниэль Доу взял щепотку черной пыли, растер между пальцами. Бросил взгляд на газовые рожки – все верно, золе здесь взяться было неоткуда.

Достав из кармашка саквояжа небольшой конвертик, доктор насыпал в него щепотку золы.

– Ваше мнение, доктор? – спросил начальник перрона, по-прежнему сидевший на месте неизвестного участника происшествия.

– Слишком шумно, – раздраженно бросил доктор Доу.

– А по поводу покойника?

Доктор покачал головой и прищурился.

– Я сейчас скажу то, с чего начинаются многие мрачные истории: я никогда прежде не видел таких ран… и не представляю, чем она была нанесена…

– Может, топором? – затаив дыхание от восторга, предположил Джаспер, для которого все происходящее явно было чем-то сродни театральному представлению.

– Точно не топором, – сказал доктор. – Я не могу определить орудие прямо здесь, нужно изучить все подробнее. К тому же этот шум очень отвлекает…

На перроне что-то происходило. У вагона раздались крики, кто-то басил, что-то требовал, велел всем и каждому убираться вон и щедро сыпал угрозами.

– Кажется, наша славная полиция прибыла, – заметил доктор.

И верно: в вагон, а затем и в купе, тяжело ступая, вошли двое констеблей в темно-синей форме, высоких шлемах и с дубинками на поясе. Один был толстым увальнем с глазами навыкат, а другой – настоящим громилой с квадратной челюстью и мелкими, как пуговички-пенни, глазками.

– Что здесь творится? – рявкнул толстяк. – Требую ответа!

– Найден человек, сэр, – сообщил начальник перрона, мгновенно оказавшись на ногах. – Мертвым. К счастью, тут поблизости оказался доктор и…

– К чьему это счастью? – гаркнул полицейский с квадратной челюстью. – Покойника? Хе-хе-хе!

Служащие Паровозного ведомства кто побелел, кто покраснел еще сильнее. Полицейских боялись. Начальник перрона неуверенно обратился к Натаниэлю Доу:

– Господин доктор, позвольте представить, это вокзальные констебли, господа Бэнкс и Хоппер.

– Доктор Доу, – представился доктор.

– Это место преступления, – сообщил Бэнкс.

– Убийства, – добавил Хоппер.

– Предположительно, господа, – уточнил доктор. Он был человеком педантичным и дотошным до мозга костей, и неточность – почти во всех ее проявлениях – вызывала у него зубную боль.

– Предположительно? – хмыкнул толстяк Бэнкс. – Да вы только поглядите на это кровавое месиво! Или вы думаете, что это несчастный случай? Или – что этот красавчик сам себе пол-лица сбрил?

– Да уж, – расхохотался громила Хоппер. – Мертвячник взял и распанахал себе рожу. А вы точно доктор? Всамделишный?

Натаниэль Доу поднял бровь. Он окончательно все для себя решил по поводу двух этих личностей: как можно всерьез относиться к человеку, употребляющему слово «всамделишный»? Даже отцеженное лично ему оскорбление в сравнении с этим отошло на второй план.

Констебль Бэнкс меж тем скривился и непохоже спародировал доктора.

– Самоубийца в поезде! – заголосил он на весь вагон. – Самоубийца в поезде! Свежие новости!

По толпе на перроне тут же пошли разговоры о самоубийце, что лишь усугубило раздражение доктора Доу: он терпеть не мог заблуждения, искажение фактов и невежество. Оба констебля, несомненно, были склонны ко всему вышеперечисленному.

И тут произошло то, чего никто не ожидал: побагровевший от возмущения Джаспер ткнул пальцем в спину констебля Бэнкса.

– Эй вы! Не смейте так непочтительно говорить с дядюшкой, глупые полицейские!

В купе повисла тишина. Служащие ведомства выпучили глаза – на лицах у паровозников было четко и ясно написано: «Ой! Что сейчас начнется!»

Бэнкс и Хоппер с треском и хрустом нахмурили брови, а затем… расхохотались: вагон наполнился гортанным ухающим смехом обоих констеблей.

– Что за наглый босяк! Нет, ну ты видал, Хоппер?

– Да, Бэнкс! Это просто нечто!

Джаспер выглядел таким злым, что, казалось, еще чуть-чуть – и он набросится на громадных полицейских со своими крошечными кулачками.

– Доктор, я советую вам утихомирить вашего щенка, – отсмеявшись, сказал Бэнкс, – а то мы его на цепь посадим и наденем на него намордник.

– Да! – добавил Хоппер, уперев руки в бока. – Маленький намордник для маленького щенка! У нас их полным-полно, намордников-то!

Натаниэль Доу кипел от ярости, но все же внешне сохранял самообладание, не желая терять лицо в присутствии этих двух невежд. Он поспешил напомнить констеблям о причине своего пребывания здесь:

– Меня попросили осмотреть тело. Быть может, вы все же обратите внимание на покойного?

– Мы и сами разберемся, – ответил Бэнкс. – Благодарим покойно… тьфу – покорно… но мы знаем, как расследовать такие вот дела.

Хоппер добавил:

– Да, есть… как она?.. процедура!

– Правда? – прищурился доктор. – И что же вы будете делать?

– Мы отправим мертвяка в полицейский морх.

– Да, бандеролью с подписью «С любовью от Бэнкса и Хоппера», и коронер все сам сделает. Он скажет, куда идти, кого бить дубинкой и кого тянуть за шиворот по лужам до самого Дома-с-синей-крышей.

Хоть Натаниэль Доу и представлял, как делаются дела на Полицейской площади, слова Бэнкса и Хоппера поразили его до глубины души. И даже не то самое «морх» через «х». С подобным непрофессионализмом от городских служащих он давно не сталкивался. Эти же, с позволения сказать, полицейские выглядели и вели себя как настоящие злыдни из Фли или откуда-то из трущоб у канала.

– То есть вы это называете «процедурой»?

– Разумеется. И вы сейчас портите нам нашу процедуру.

Доктор закрыл глаза и замер.

– Он что, заснул? – недоуменно спросил Бэнкс.

– Нет, – негодующе ответил Джаспер. – Он всегда так делает, когда рядом невежды. Набирается терпения.

Какими бы недалекими ни были эти констебли, они тут же поняли, что речь о них. Хоппер скрипнул зубами, отчего его квадратная челюсть сдвинулась, как каретка у печатной машинки, а Бэнкс сморщил распухший нос.

– Доктор, вам пора, – заявил толстяк, очевидно с трудом себя сдерживая, чтобы не разобраться с наглецом прямо сейчас. По констеблю Бэнксу было видно, что ему не дает наброситься на Натаниэля Доу лишь потаенный, вышедший прямиком из детства страх перед докторами. Перед докторами и их черными саквояжами. – Советую немедленно удалиться. Это полицейское дело. А не докторское.

– Да, в этом городе еще полно убийств, которые можно неверно обозвать самоубийствами, – добавил Хоппер. – Идите портите процедуру кому-нибудь другому – Тромперу, или Гуну, или еще кому…

Доктор поглядел на начальника перрона, на проводника и прочих служащих Паровозного ведомства, но те отводили глаза – никто не решался спорить с представителями синемундирной габенской полиции.

– Что ж, – сказал он, сложил инструменты в саквояж, нарочито медленно сменил перчатки, после чего повернулся к выходу из купе. – Пойдем, Джаспер.

Джаспер напоследок одарил констеблей грозным взглядом и, посчитав, что его явно недостаточно, показал им кулак. Толстяк Бэнкс, положив руку на рукоять дубинки, шагнул было в его сторону, но мальчик ринулся прочь и, обогнав дядюшку, выскользнул из вагона.

Натаниэль Доу, раздраженный и распаленный глубоко внутри, но снаружи являющий неизменное хладнокровие, медленно пошагал по проходу. Ощущая на себе голодные, алчущие сведений взгляды зевак, он сошел на перрон и двинулся через толпу.

Сверкнула белая магниевая вспышка. Среди любопытствующих стоял обладатель острого носа, клетчатой бабочки и причудливых очков с вмонтированным в оправу фотографическим аппаратом.

Это был Бенни Трилби, вечно ошивающийся в районе Чемоданной площади репортер из газеты «Сплетня», известный фантазер, опытный пугатель общественности и мастер перевирать факты – один из самых ценных кадров редакции.

Отметив широкую ехидную улыбочку Бенни Трилби, доктор Доу внутренне поморщился. Он уже предвкушал сегодняшние заголовки «Сплетни»: какая-то чушь несусветная, ни капли правды, зато множество восклицательных знаков.

В том, что Трилби все переиначит, сомневаться не приходилось. Скорее всего, в свежем номере будет что-то вроде: «НЕЗАДАЧЛИВЫЙ ДОКТОР ОБЪЯВИЛ ОЧЕВИДНОЕ УБИЙСТВО НЕЛЕПЫМ САМОУБИЙСТВОМ!», «СКОЛЬКО СТОИТ БИЛЕТ, ЕСЛИ ТЫ – МЕРТВЕЦ?!» и даже «ГЕНИИ ПОЛИЦЕЙСКОЙ СЛУЖБЫ БЭНКС И ХОППЕР В ДЕЛЕ! ПРЕСТУПНИКАМ НЕ СКРЫТЬСЯ!»

Доктор Доу был уверен, что ни Бенни Трилби, ни прочие газетчики из «Сплетни» ни за что не напечатают правду, поскольку для такой правды требуются чернила, которые в редакции давно закончились. Чернил марки «Беспросветность без прикрас» не осталось во всем городе.

Если бы вдруг во всей редакции «Сплетни» нашлась хотя бы одна честная печатная машинка, заметка, выпущенная из-под ее валика, гласила бы:

Человек, найденный мертвым в поезде, стал всего лишь очередной жертвой этого города. Жертвой, до которой, в общем-то, никому нет дела.

Кофейный варитель «Хноппиш» шипел.

В какой-то момент клепаная бронзовая махина, напоминающая толстяка на трех коротких ножках, запыхтела и затряслась. Из тонких, как сигары, труб повалил пар, а на датчике степени готовности ячейка «Немного подождать» сменилась на ячейку «Приятного кофепития». Несколько раз что-то щелкнуло, после чего котелок внутри брюха варителя перевернулся и вылил свежесваренный кофе в чашку. Механическая рука «Хноппиша» на разложившейся гармошке вытащила чашку и зависла в ожидании, когда же хозяин соизволит ее принять.

– Хм… – раздалось из-за раскрытой газеты, следом оттуда выбралась уже рука человеческая: длинные тонкие пальцы нащупали ручку и взяли чашку.

В гостиной дома № 7 в переулке Трокар всегда жил тягучий душистый запах кофе. Им пропитались кремовые обои с коричневым цветочным узором, обитые полосатой тканью кресла, шторы на окне и даже присутствовавшие здесь сейчас люди. Сильнее всего этот запах ощущался в районе девяти часов утра, в обед и ближе к полуночи.

Напольные часы в углу как раз отбили одиннадцать часов (время близилось к обеду), и только тогда Натаниэль Френсис Доу, доктор частной практики, заботливый дядюшка и мизантроп до корней волос, позволил себе отпить из чашки кофе с корицей.

Насладившись любимым напитком, он выглянул из-за газеты и пытливо уставился на племянника: пьет ли тот свой сиреневый чай?

Чай этот представлял собой особое лекарственное средство, которое дядюшка лично смешал и заварил для Джаспера, – оно должно было вернуть мальчика к жизни после долгой поездки и всего с ней связанного. Доктор глядел на чашку, стоящую у руки племянника, как кот, выжидающий, когда же мышка высунет голову из норки и потянется к кусочку сыра. Но мышка была слишком занята своими делами.

Джаспер сидел за столом для чаепитий и перебирал стопку журналов «Роман-с-продолжением», которые дядюшка выписывал специально для него. Публиковавшийся в них роман-фельетон всякий раз обрывался на самом неожиданном и интересном месте – по мнению Натаниэля Доу, ход примитивный и дешевый, да и в целом он считал это чтиво крайне наивным. По большей части в «Романе-с-продолжением» описывались невероятные и исключительно нереалистичные приключения, а еще он содержал множество неточностей и допущений. Доктор Доу ни за что бы не признался, что, несмотря на все это, он и сам с нетерпением ждет каждого нового выпуска.

Пока Джаспер отсутствовал, этих выпусков накопилось почти два десятка, и сейчас мальчик искал тот, на котором остановился перед отъездом. Джаспер просто жить не мог без бумажных приключений и во время каникул очень скучал по своему любимому герою.

– Мистер Суон побывал в Микении! – воскликнул он, листая один из номеров журнала. – Сколько же я всего пропустил! Я остановился на том, как субмарина «Летиция» дала течь после схватки с гигантской акулой!

– Глупые, смехотворные выдумки. Неужели, кроме тебя, это кто-то читает? – проворчал Натаниэль Доу, сам при этом вспоминая волнительный момент, когда дикие обезьяны в джунглях Микении прямо из-под носа мистера Суона похитили алмаз Гвенуи, за которым тот охотился.

Джаспер усмехнулся. Он-то знал, как обстоят дела на самом деле: дядюшку выдавали едва различимые складочки, где были загнуты уголки, и темно-красные пылинки между страницами – пепел от дядюшкиных папиреток.

– Да уж, – сказал мальчик. – Это все выдумки – не то, что происшествие в поезде!

Доктор Доу опустил газету и, с сомнением глянув на племянника, недовольно покачал головой. В отличие от Джаспера, сегодняшнее происшествие в поезде не показалось ему ни захватывающим, ни невероятным. Мрачным – бесспорно, непонятным – этого не отнять, но никакой прелести он в нем не видел. Ну а Джаспер… он был Джаспером, и этим все сказано.

Если бы доктору потребовалось кратко описать племянника, он бы использовал для этого лишь четыре слова: «сумбур», «суматоха» и «имбирное печенье». Последнее – из-за неуемной страсти мальчишки к этому кондитерскому изделию. К примеру, прямо сейчас тот уплетал уже, наверное, пятнадцатое по счету печенье «Твитти» и останавливаться на достигнутом явно не собирался.

Доктор Доу вернулся к статье, которую читал.

– Бенни Трилби разошелся не на шутку, – сообщил он. – «КРОВАВОЕ УБИЙСТВО В ПОЕЗДЕ!» – заголовок явно не для третьей страницы. Судя по всему, этот пронырливый тип попытается перебраться на передовицу в следующих номерах и подвинуть новости о туманном шквале. Он даже расстарался и придумал животрепещущие подзаголовки: «В город прибыл убийца!», «Кто станет следующей жертвой?!», «Тремпл-Толл в страхе ожидает продолжения кровавых событий!»

– «Сплетня» никогда не заслуживала доверия, – сказала миссис Трикк, появившись из дверей кухни с подносом в руках. – Давно стоило отказаться от подписки!

Экономка была невысокого роста, щупленькая и сухонькая, но характер ее походил на натянутую пружину мышеловки. Всем цветам в одежде миссис Трикк предпочитала серый и его оттенки, так что издали могло показаться, будто она с ног до головы покрыта пылью, а ее собранные в тугой пучок седые волосы лишь усугубляли это впечатление.

– «Сплетня» сплетничает, – выдал Джаспер с набитым ртом.

Миссис Трикк выразительно поглядела на мальчика, и он вдруг понял, что не влезшее печенье по-прежнему торчит у него изо рта. Джаспер быстренько затолкнул его поглубже и испуганно уставился на экономку: эта женщина была приверженкой строгих правил касательно сладкого перед едой, но сейчас, впервые на памяти Джаспера, она отчего-то не хмурилась и не ворчала из-за того, что он, мол, перебьет себе аппетит.

К удивлению мальчика, экономка открыла новую пачку «Твитти» и, высыпав печенье в вазу, поставила ее перед ним на стол. Позволительно кивнула и спросила:

– Как прошли каникулы у мадам Доу?

– Очень и очень скучно. – Не веря своему счастью, Джаспер осторожно взял имбирный кругляш. – В доме у бабушки все до невозможности занудные. Но зато я увидел море.

Миссис Трикк не была эмоциональной особой, но сейчас она глядела на Джаспера со слезами на глазах. Он уезжал совсем ненадолго, а она вела себя так, словно больше не надеялась его увидеть.

– У нас ведь тоже есть море…

– У бабушки – нормальное море, – уточнил мальчик. – Там совсем нет пыли…

Пыльное море, на берегу которого раскинулся Габен, не случайно получило свое название. Оно напоминало старый чердак, на который сотни лет не ступала нога человека. Воды там было совсем не видать – она скрывалась под сплошным ковром пыли.

– Вы так исхудали за каникулы, мастер Джаспер, – заметила экономка. – А эта бледность! Она мне не нравится. Бабушка будто морила вас голодом и держала в подвале!

За время отсутствия Джаспер действительно почти превратился в тень, способную пролезть под дверью, а его кожа выглядела так, словно он был чем-то перманентно испуган. Доктор надеялся, что сиреневый чай поможет, в частности, и от этого тоже.

– Ну, куда уж стряпне бабушкиного повара до ваших тостов с желудевым джемом, миссис Трикк, – сказал Джаспер, чем вызвал умильную улыбку пожилой экономки.

Миссис Трикк взяла опустевший поднос и направилась в кухню. На пороге обернулась и проговорила странным дрожащим голосом:

– Я так боялась, что вы… не вернетесь к нам. Но доктор сказал… он сделал все, чтобы…

– Миссис Трикк! – прервал ее доктор Доу. – У вас там ничего не подгорает на кухне?!

Экономка кивнула и поспешно скрылась за дверью.

– Что это с ней? – Джаспер недоуменно поглядел на дядюшку.

Со стороны могло показаться, будто доктор Доу не слушал разговор племянника и экономки, но в действительности он то и дело бросал на мальчика испытующие взгляды поверх газеты. Доктор волновался о самочувствии Джаспера, о том, как сказалась на нем поездка. И переживал он не зря, учитывая зрелище, которому тот стал свидетелем: страшно изуродованные мертвецы в купе поездов – это не то, что должны видеть дети.

Джаспер между тем выглядел совершенно беззаботным – он искренне не понимал, зачем ему впадать в какое-то уныние. Племянник доктора Доу будто просто не умел этого делать. Ничто не могло омрачить его настроение, кроме тех редких моментов, когда заходила речь о его родителях. Но о них в этом доме почти никогда не говорили.

– Это все из-за близости туманного шквала, – сказал доктор. – Все на нервах. Миссис Трикк немного расчувствовалась, потому что рада твоему возвращению.

Джаспер понял, что дядюшка чего-то недоговаривает: то, как миссис Трикк смотрела на него, ее поведение и необычная забота – все это было ей совершенно не свойственно. А что уж говорить о печенье вместо завтрака.

– Туманный шквал свел нашу экономку с ума и сделал из нее неэкономку, – усмехнулся мальчик. – Она же открыла тайные запасы «Твитти», к которым никогда меня не подпускала!

Джаспер кивнул на дядюшкину газету:

– Так что там пишут? Про нашего мертвеца. Тебя упоминают? А там есть про меня?

Доктор вздохнул и прочитал вслух:

– «Утро перед туманным шквалом ознаменовалось для Габена еще одной жертвой. В прибывшем в город восьмичасовом утреннем поезде “Дурбурд” был найден некий господин с разрезанным лицом. Как стало известно редакции, покойный, Реджинальд М. Руффус, был профессором и ученым, состоявшим в ГНОПМ. Нашим дорогим читателям будет любопытно узнать, что профессор, вне всяких сомнений, был убит. Расследованием занялись лучшие представители Дома-с-синей-крышей: констебли Грубберт Бэнкс и Хмырр Хоппер…»

– Лучшие представители, – проворчал Джаспер.

Доктор покачал головой:

– Полагаю, мистер Трилби здесь говорит в так называемом саркастическом ключе. Он их высмеивает.

– Хм, – только и произнес Джаспер, засовывая в рот еще одно печенье, – он не помнил, были ли «Твитти» и прежде такими вкусными, поскольку у бабушки они совершенно не водились. – А что такое ГНОПМ?

– Габенское научное общество Пыльного моря.

– А, всякие важные старикашки с раздутыми, как шары, головами?

– Почему раздутыми? – не понял доктор. – Какое-то опухание?

– Дядюшка! – рассмеялся Джаспер. – Ты такой шутник. Просто они же все очень умные, вот у них головы и распухают из-за мозгов.

– Сомнительно с медицинской точки зрения.

Джаспер на это ничего не ответил. Он знал, что с медицинской точки зрения у дядюшки ампутировано чувство юмора.

– А что еще там есть, в этой статье?

– Мистер Трилби пишет, что на данный момент следствие склоняется к мысли о серийном убийце…

– Серийном убийце! – восторженно прошептал Джаспер, и доктор наделил его очередным снисходительным взглядом.

– Разумеется, чтобы речь шла о серийном убийце, должны быть и другие жертвы, но о таковых пока нигде не сообщалось. Так что, вероятно, это еще одно прелестное заблуждение наших горячо уважаемых господ Грубберта Бэнкса и Хмырра Хоппера.

Натаниэль Доу продолжил чтение:

– «Тело профессора Руффуса отправлено в городской морг, в то время как проводивший осмотр на месте преступления некий доктор, оставшийся неизвестным, ничем не смог помочь полиции. Более того! Почтенные констебли сообщили, что этот доктор едва не испортил все расследование. Бэнкс и Хоппер между тем уверяют общественность, что справятся сами – без участия всяческих шарлатанов и сующих нос в полицейские дела зевак».

Последнее так поразило доктора Доу, что он едва не выронил газету. Его! Сравнили с зевакой! Хуже оскорбления в свой адрес он и представить не мог.

Джаспер запустил всю пятерню в волосы и принялся яростно чесаться, словно там что-то поселилось.

– Я его видел, – сказал он. – Этого профессора Руффуса. Всю дорогу профессор то и дело высовывался из купе и спрашивал у проводника, когда мы уже доедем.

– Он куда-то торопился?

– Не знаю. – Джаспер все чесался, не обращая внимания на многозначительный взгляд дядюшки. – Скорее, нервничал, не мог усидеть на месте.

– Что ж, знай профессор Руффус, чем для него обернется прибытие, он вряд ли так уж спешил бы в Габен. – Доктор не выдержал: – Джаспер, если ты продолжишь это делать, я буду вынужден отправить тебя к цирюльнику. Это совершенно невыносимое зрелище!

Джаспер нехотя прекратил чесаться.

– Он казался вполне дружелюбным, – задумчиво сказал мальчик. – Этот профессор. Только немного растерянным. Вполне себе приятный мистер. Как ты думаешь, что произошло в том купе?

– Ну, я не могу знать, Джаспер. Не хочу соревноваться с мистером Трилби в голословности и выдвигать ничем не подкрепленные, пустопорожние идеи.

– Дядюшка! – усмехнулся Джаспер. – Не будь занудой. Я уверен, ты уже сотню версий придумал.

Доктор Доу вздохнул, сложил газету и сказал:

– Очевидно, это не самоубийство, ведь где тогда орудие, которым нанесена рана? Версия с несчастным случаем также отпадает…

– Конечно! Конечно же, его убили! Это и так всем понятно! – нетерпеливо перебил доктора племянник.

– Все произошло за короткий промежуток времени между тем, когда проводник заходил в купе сообщить, что до прибытия осталось десять минут, и моментом, когда вагон начал пустеть. Я не знаю, убил ли профессора кто-то из пассажиров, или же к нему подсели уже здесь, в Габене, но с уверенностью могу сказать, что полиции следовало бы искать неизвестного, который был с профессором в купе.

– Человека с сиденья напротив, – вставил Джаспер.

– Верно. По всем признакам этот неизвестный также должен был стать жертвой нападения. Вот только второго тела мы не обнаружили.

– Да! Его ведь тоже должно было порезать!

– Несомненно. – Доктор кивнул. – А между тем все, что было обнаружено в купе, практически не помогает выстроить картину произошедшего и вызывает одни вопросы. Что это за черная пыль, которую я нашел под сиденьем? Что за сыпь была у профессора? Что это за предмет, вшитый под подкладку его пиджака? И еще эта рана… – Натаниэль Доу гневно поджал губы. – «Проводивший осмотр доктор ничем не смог помочь полиции…» Ну разумеется, ведь тогда я действительно не знал, чем именно нанесли рану!

Джаспер решил, что ослышался.

– Не знал?

– Сейчас я тоже не уверен на все сто процентов, но кое-какие предположения сделать все же осмелился бы. Меня беспокоит одна деталь…

– Какая?! Какая деталь?

– Вот эта.

Доктор извлек из кармана сюртука прозрачную скляночку. Спрыгнув со стула, Джаспер подошел к дядюшке и, взяв ее, поднес к глазам, поболтал в руке.

– Но тут же ничего нет!

– На самом дне, – подсказал доктор, и только после этого Джаспер разглядел тоненький полупрозрачный волосок… или нет… что-то жидкое?

– Слюна, – пояснил Натаниэль Доу.

– Слюна?

– Я нашел ее в ране. И это дает мне возможность предположить, что…

– Профессора кто-то облизал? – пораженно проговорил Джаспер.

Доктор поморщился от подобной формулировки и уточнил:

– Вернее, лизнул… один раз.

– То есть рану оставил чей-то язык? Что же это за… – Джаспер замолчал.

Доктор кивнул:

– Что бы ни лизнуло профессора Руффуса, это было нечто большое, сильное и весьма кровожадное.

– «Невероятная тварь, доселе невиданная природой…» – прошептал Джаспер.

Эту фразу он вычитал на афише заезжей кунсткамеры, посетившей однажды Тремпл-Толл. На деле там не оказалось ни одной настоящей твари, а в стеклянных ящиках с бальзамирующим раствором находились люди, странные и изуродованные. Джаспер тогда был очень разочарован и решил, что его подло обманули. Но сейчас заманивающая посетителей кунсткамеры фраза с афиши всплыла в его памяти сама собой.

Доктор Доу пожал плечами. Он был приверженцем научного метода, считал фантазию издержкой воспаленного разума и во что-либо фантастическое не верил. Он полагал, что все на свете можно объяснить, применяя сугубо логику и последовательный подход. Кроме разве что некоторых женских причесок – объяснить их была не в состоянии даже логическая машина его разума.

Джаспер, в свою очередь, ожидаемо был взбудоражен намного сильнее обычного. То, что убило профессора из поезда, завладело мыслями мальчика целиком и полностью. Он так и представлял себе огромного монстра со щупальцами, здоровенной клыкастой пастью и длинным языком. А еще у монстра, вне всяких сомнений, должно было быть множество глаз.

– Но как так вышло, что этого монстра никто не видел?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил доктор.

– И он сейчас где-то в городе?

– Вероятно.

– Конечно же, эти дуболомы Бэнкс и Хоппер не найдут его…

– Думаю, не найдут. Скорее всего, они о нем даже не догадываются.

– Нужно что-то сделать!

Доктор от удивления даже поднял бровь:

– Нам?

– Ну да! – Джаспер вернулся к столу, забрался на стул и взял из вазы печенюху «Твитти». – Дядюшка, как ты не понимаешь? Они вообще не станут искать монстра! Они не догадаются, что кто-то до смерти лизнул бедного профессора!

Доктор промолчал.

– А монстр, – продолжил племянник, – где-то там – бродит сейчас по городу в тумане… А вдруг он нападет на кого-то еще?

– Этого исключать никак нельзя.

– Мы должны отыскать его поскорее!

Доктор Доу пристально поглядел на племянника.

Несмотря на то что Джаспер был намного умнее сверстников (сказывалось воспитание Натаниэля Френсиса Доу), как и прочим детям, ему были присущи сугубо детские качества: нетерпение, непоседливость и склонность к необдуманным поступкам.

Доктор пытался изжить из Джаспера эти, по его мнению, недостойные юного джентльмена порывы, но чем больше он пытался сделать Джаспера своей уменьшенной копией, тот, будто назло ему, становился лишь все более не похож на любимого дядюшку.

– Дядюшка? – сказал мальчик, вырвав доктора из размышлений.

– Мы не станем искать никаких монстров и расследовать убийство этого профессора.

– Но почему?!

То, с какой искренней горячностью Джаспер сейчас глядел на дядюшку, в теории могло бы тронуть дядюшкино сердце, имейся оно, разумеется, в наличии и будь он, Натаниэль Френсис Доу, настолько беспечен, чтобы пускаться в какие-то авантюры.

– Это не наше дело, Джаспер, – твердо сказал доктор. – Мы не полицейские. Даже не частные сыщики.

– Но ты бы знал, с чего начать, если бы мы вдруг решили разгадать эту тайну? – прищурившись, спросил Джаспер.

– Я даже не хочу думать в этом направлении.

– Дядюшка!

– Ну, допустим, – утомленно проговорил доктор Доу.

– И куда бы ты отправился первым делом?

Доктор задумался:

– Я хотел бы узнать больше об этом профессоре.

Глаза Джаспера загорелись, словно лампочки в голове автоматона.

– Научное общество?

Доктор Доу кивнул.

– Я бы отправился прямиком туда.

– Эх, как жаль, что мы не можем этого сделать, – с наигранным огорчением проговорил мальчик. – Эти Бэнкс и Хоппер ни за что не позволили бы нам «портить им процедуру». Особенно после того, что они о тебе наговорили…

Джаспер Доу был опытным манипулятором, когда это касалось дядюшки. Он знал, за какие ниточки дергать и на что надавить, чтобы дядюшка отреагировал тем или иным образом. И сейчас тот предсказуемо вспылил.

– Эти невежды в глупых шлемах мне не указ! – воскликнул он и взял чашку. Отпил немного и поморщился: кофе успел остыть. Джаспер молчал, выжидая. – Я в любой момент могу написать самому комиссару Тремпл-Толл!

– Зачем? – удивился племянник.

– Чтобы он выдал мне официальное разрешение «влезать в дела полиции». Или как там это у них называется?! И мне, знаешь ли, даже не пришлось бы его уговаривать, ведь он прекрасно помнит, кто поставил ему механическое сердце вместо старого, продырявленного!

Джаспер видел, что дядюшка завелся, а именно этого он и добивался. Нужно было повернуть ключик еще пару раз…

– Только представь, как бы эти дуболомы огорчились, – сказал мальчик, – если бы тебе выдали такое официальное разрешение. Они бы точно лопнули от злости.

– Как минимум самодовольства у них точно поубавилось бы, – согласился дядюшка.

– Знаешь, что самое обидное? – спросил Джаспер. – Ты нашел столько всего важного в том купе, и все это просто пропадет. Разрез на сиденье, черная пыль, слюна в ране, сыпь. И еще тот непонятный предмет, вшитый под подкладку пиджака профессора Руффуса.

Доктор молчал. С каждым словом Джаспера его лицо становилось все белее, а мальчик продолжал:

– Интересно, что это за предмет. Наверное, что-то очень важное, раз его спрятали под подкладкой. Эх, как жаль, что нам никак не узнать, что же это такое…

Доктор Доу застыл, глядя прямо перед собой, и Джаспер понял, что пришло время вытаскивать из рукава козырь:

– Ты ведь не хотел во все это встревать – ты так и сказал тому паровознику с усами. Но все же решил помочь. И как Бэнкс с Хоппером отблагодарили тебя?

– Они меня выгнали из вагона! – процедил доктор. – И назвали… назвали зевакой!

– Да, это очень несправедливо, – кивнул Джаспер, пристально глядя на дядюшку из-под лезущих на глаза волос. – Ты хотел как лучше, а в этой газете всё врут! Ну, про тебя… Хотя на месте Бэнкса и Хоппера ты бы в два счета все выяснил. Если бы ты поймал монстра, тогда бы они поняли, что ты… – он на мгновение замолчал, – никакой не шарлатан из статьи Бенни Трилби. И не зевака. Кстати, а что делает зеваку зевакой?

– Зевака просто смотрит. Из праздного любопытства.

– И что он делает?

Натаниэль Френсис Доу дернул щекой:

– Ничего.

Он резко поднялся на ноги. От кипящей внутри него ярости, казалось, сейчас вся гостиная заполыхает – так вывести его из себя мог лишь Джаспер.

– Ты куда? – спросил племянник, когда дядюшка, не прибавив ни слова, направился в прихожую.

– Разве не ясно?! – раздраженно ответил доктор Доу. – Отправлю письмо господину комиссару Тремпл-Толл! Нужно узнать, что произошло в том купе, и отыскать это существо, пока оно еще кого-то не убило.

Доктор скрылся в прихожей, и до мальчика донеслось:

– Мы еще посмотрим, кто здесь шарлатан!

Джаспер хмыкнул и засунул в рот очередное печенье.

Глава 2. Добро пожаловать в ГНОПМ

Габенское научное общество Пыльного моря располагалось на самом севере Тремпл-Толл, на границе с тихим и кататонически вялым районом Сонн. Обществу принадлежало большое зеленое здание пяти этажей, и в городе многие думали, что оно битком набито умными людьми. Натаниэль Френсис Доу придерживался иного мнения: он считал, что этот дом набит людьми, которые много знают, но много знать и быть умным – это далеко не одно и то же.

– Гляди, дядюшка! – с восторгом воскликнул Джаспер. – Какая великолепная рухлядь!

В нише, рядом с пошарпанной дубовой дверью, стоял не подающий признаков жизни автоматон. Выглядел он довольно необычно и совсем не походил на тех механоидов, что сновали по улицам Саквояжного района. У здоровяка была большая круглая голова с массивным носом, глазами-лампами и жестяными гравированными усами; судя по заслонке топки на громадном круглом брюхе автоматона, приводился в движение он при помощи угля, ну а труба в виде шляпы-цилиндра исполняла роль дымохода.

Доктор Доу кивнул.

– Паровой Человек, – сказал он. – Когда-то все автоматоны были такими: громыхали неимоверно, чадили как паровозы.

Насквозь проржавевший и позеленевший от времени механоид с закисшими суставами казался настолько древним, будто вышел из мастерской еще при прадеде доктора Доу.

– Я думаю, его обнаружили во время одной из экспедиций, – сказал Джаспер. – Раскопали на месте какого-нибудь забытого, засыпанного песками города или достали прямиком с морского дна.

– Полагаю, все куда прозаичнее, – ответил доктор Доу, – и он просто состарился прямо здесь, в нише у главного входа в ГНОПМ.

Размышлять о происхождении ржавого механоида у доктора не было ни желания, ни времени, и он потянул на себя дверь.

– До встречи, мистер Паровой Человек! – воскликнул Джаспер и нырнул за дядюшкой в здание научного общества…

В вестибюле ГНОПМ было темно. Знание, быть может, и свет, но газ все же стоит денег, в то время как здешние профессора – народ небогатый и бережливый.

Если верить газетам, новых открытий давно не делали, а научные экспедиции в последнее время были большой редкостью: ни тебе грантов, ни вложений неравнодушных филантропов, ни поддержки со стороны господина бургомистра. Вот и вышло так, что нынешние ученые – это по большей части теоретики и домоседы, лениво чередующие чаепития и научные собрания, на которых они вечно склочничают, ругаются хуже портовых грузчиков и хватают друг друга за парики и бакенбарды в попытках доказать, что у какого-то там растения бутон именно чашеобразной формы, а ни в коем случае не бокалообразной, что, конечно же, в корне меняет дело.

Одинокий светильник тускло горел на высокой стойке управляющего. Сам управляющий, джентльмен средних лет с нафабренными русыми волосами и тонкими подкрученными усами, что-то записывал в большую тетрадь и негромко на кого-то покрикивал:

– Клара, уйди! Не топчись по книгам! Ну что за невоспитанная особа!

Доктор Доу и Джаспер подошли к стойке, и им открылось весьма причудливое зрелище: пчела размером с котенка, перебирая лапками и вальяжно шевеля усиками, бродила по раскрытым томам и рабочим тетрадям, разложенным перед управляющим общества.

Клара была дамой в теле – судя по ее округлому полосатому брюшку, в сладостях она себе не отказывала. Золотистый пух на груди и между крылышками, мягкий с виду и прилежно расчесанный, напоминал шикарную шубку из какой-нибудь модной лавки.

Пчела жужжала и презрительно поглядывала на управляющего, который явно был не в силах ее приструнить. В довершение всего она нагло уселась у чернильницы и принялась умываться.

Джаспер тут же углядел в этой Кларе родственную душу.

– Добрый день, сэр, – поздоровался доктор Доу.

– Э-э… да. Добрый день. Добро пожаловать в ГНОПМ. – Управляющий выглядел слегка удивленным: судя по всему, сюда не часто кто-то заходил. Он внимательно осмотрел посетителей и кивнул на медную табличку на стойке. – Мое имя Рональд Фенниг, чем я могу вам помочь?

– Мы здесь касательно профессора Руффуса, – сообщил доктор.

– Мы расследуем его убийство, – добавил Джаспер с таким важным видом, будто за его спиной стоял весь личный состав полиции Габена.

– Конечно-конечно! Это такая трагедия для многострадального Лепидоптерологического общества.

Джаспер даже рот раскрыл от удивления. Он и не предполагал, что существуют такие странные, длинные и неблагозвучные слова.

Доктор Доу нахмурился.

– Мы бы хотели поговорить с кем-нибудь из Лепидоптерологического общества, – сказал он.

Мистер Фенниг оценил то, что доктор произнес сложное слово без малейшей запинки, и кивнул.

– Вам нужен мистер Келпи, помощник профессора Гиблинга, главы общества.

– А где сам профессор Гиблинг? – поинтересовался доктор.

– Сейчас кафедрой заведует именно мистер Келпи, – уклончиво ответил управляющий. – К сожалению, я не могу отлучаться, а мистер Брик – это наш смотритель – куда-то отошел.

– С вашего позволения, мы сами найдем мистера Келпи, – сказал доктор.

– Я его предупрежу о вашем визите.

Мистер Фенниг макнул ручку в чернильницу и что-то быстренько черкнул на прямоугольном листе бумаги, после чего сложил его и засунул в небольшую стеклянную капсулу. Подняв на столешнице круглую крышку, он опустил капсулу в чернеющий патрубок внутренней пневмопочты – и цилиндр с легким хлопком исчез.

– Придется немного подождать. – Управляющий вернулся к своим бумагам.

Доктор кивнул и замер, словно выключился, – он что-то обдумывал, а Джаспер поманил к себе Клару. Взмахнув крылышками, пчела взлетела и опустилась на край стойки. С любопытством приблизилась к мальчику. Зажужжала.

– А ее можно погладить? – спросил Джаспер.

Мистер Фенниг оторвал взгляд от тетради:

– Клара – очень добрая, хоть ее манеры и оставляют желать лучшего. Ей нравится, когда ее гладят. Она не ужалит.

Джаспер осторожно прикоснулся к мохнатой полосатой спинке. Та оказалась очень мягкой и шелковистой на ощупь. Пчела задрожала от удовольствия.

Долго стоять у стойки доктору и его племяннику не пришлось. Меньше чем через пять минут раздался звонок и мигнула лампочка на столе. Капсула вернулась с ответом.

– Вас ожидают, – сообщил управляющий, прочитав послание.

– Как нам найти мистера Келпи?

– Поднимитесь по главной лестнице на третий этаж, а потом идите налево. Только не перепутайте: не направо, а налево…

Доктор поднял бровь – он не считал себя человеком, способным что-то путать.

– …там будет коридор. Он приведет вас к Ржавому залу – это сердце кафедры. В дальнем его конце будет еще один коридор. Пройдя по нему, вы упретесь в кабинет профессора Гиблинга. Мистер Келпи будет ждать вас там.

Доктор Доу кивнул, и они с Джаспером направились к лестнице. Уже поднимаясь по ступеням, они услышали возмущенное:

– Клара! Ну сколько можно?! Уйди с бумаг!..

…Научное общество представляло собой весьма мрачное место. Ни на лестнице, ни на этажах свет не горел, а из-за клубящегося за большими окнами тумана понять, что время близилось к полудню, было решительно невозможно.

Шаги посетителей по узорчатому, но довольно пыльному паркету отдавались эхом. ГНОПМ изнутри походил на запутанный лабиринт: узкие коридоры и лесенки, множество дверей. На обитых деревом стенах висели портреты в тяжелых рамах, с которых хмурились какие-то раздраженные старики. Глядя на них, Джаспер подумал, что все эти джентльмены, судя по их сморщенным носам, что-то унюхали, и тоже втянул носом воздух. Но пахло, к его огорчению, здесь лишь старостью.

Племянник доктора Доу был разочарован: отправляясь в научное общество, он полагал, что встретит в его стенах какого-нибудь безумного ученого с всклокоченными волосами и выпученными глазами или станет свидетелем поразительного эксперимента, но казалось, что здесь вообще никого нет. Порой откуда-то издалека доносились отзвуки голосов, вот только ни слова разобрать не удавалось.

За весь путь доктору Доу и Джасперу лишь однажды встретились люди – двое джентльменов в очках и длинных сюртуках, проигнорировав кивки посетителей, прошли мимо и исчезли в одном из темных проходов. На безумных ученых они не походили – лишь на заумных зануд.

Следуя указаниям мистера Феннига, доктор Доу и Джаспер обнаружили требуемый коридор, прошли его насквозь и оказались у двери с табличкой: «Ржавый зал».

– А кто такие лепидитологи? – задал мальчик мучивший его всю дорогу вопрос.

– Лепидоптерологи, – поправил дядюшка и открыл дверь. – Они изучают… вот это.

Перед доктором и его племянником предстала большая аудитория: ряды сидений уступами спускались к профессорской кафедре, на обитых бордовым крепом столах стояли погашенные лампы с круглыми плафонами и лежали какие-то пухлые книги – некоторые были открыты. Страничка одной из этих книг вдруг с шелестом перевернулась, и Джасперу почудилось, будто это сделал призрак. Уж что-что, а призраки в этом месте, по мнению мальчика, просто обязаны были водиться.

Ржавый зал тонул в потемках так же, как и все здание, но благодаря тусклому свету, который с трудом пробивался в помещение через стеклянную крышу, можно было разобрать, что всю противоположную стену аудитории занимает удивительное – если не сказать поразительное – нечто.

Название зала мгновенно обрело смысл. На стене висела огромная, размером с трехэтажный дом, засушенная буро-рыжая бабочка с ветвящимися золотистыми прожилками на крыльях. Вытянутое мохнатое тело, длинные усики и закрученный, как пожарный рукав, хоботок, казалось, вот-вот шевельнутся, но фасеточные глаза скрывались под толстым слоем пыли: щетка уборщика общества туда не добиралась, видимо, с момента, как бабочку здесь разместили. В любом случае это был величественный и жуткий экспонат, он вызвал у Джаспера трепет, а у доктора… ничего не вызвал: «Бабочка и есть бабочка – ну, большая бабочка, и что с того?»

Доктор Доу начал спуск по проходу между столами, направившись к профессорской кафедре. Джаспер припустил за ним.

Оказавшись внизу, мальчик задрал голову – отсюда бабочка казалась еще громаднее, а благодаря стеклянной крыше создавалось ощущение, будто это место – всего лишь очень большая банка. В темноте разобрать, что находится под сводами, не удалось, но, судя по всему, там прятались механизмы, которые разводили кровлю, – иначе бабочку сюда было просто не затащить.

Доктор Доу между тем думал о своем. В аудитории, по его мнению, не помешало бы как следует пройтись пневмоуборщиком. Кафедра, ряды кресел, проходы между ними – повсюду была пыль. Причем какая-то странная, коричневая. Доктор взял с профессорской стойки щепотку этой пыли и растер ее между пальцами – он ведь уже видел нечто подобное совсем недавно…

Подняв голову, доктор поглядел на бабочку. Ржавая пыль отделялась от ее крыльев, плавно парила по залу, медленно опускаясь…

– Пойдем, Джаспер.

Слева от грифельной доски, стоявшей прямо под гигантской бабочкой, располагалась еще одна дверь. Войдя в нее, посетители оказались в узком коридоре, стены которого были завешаны пожелтевшими от времени плакатами с изображением мотыльков.

Дверь в дальнем конце коридора была закрыта неплотно, и из щели на пол лился теплый дрожащий свет. До доктора Доу и его племянника донесся голос – грозный, рокочущий, как морские валы, накатывающиеся на прибрежные скалы:

– …Вы еще пожалеете, Келпи!

Джаспер удивленно поглядел на дядюшку, но тот поднял руку, призывая его сохранять тишину. Стараясь не шуметь, они подошли к двери. На ней висела табличка:

Профессор Генри Н. Гиблинг. Глава кафедры лепидоптерологии.

Суровый голос за дверью снова зазвучал:

– Лучше запомните ваши локти такими, какие они есть сейчас, Келпи, – целыми и невредимыми, потому что потом вы их кусать будете! Дейли, Хаксгроув, Гамильтон – все в деле! Когда еще представится такая возможность?

Доктор Доу подобрался, крепче сжал ручку саквояжа. Посмотрев на дядюшку, Джаспер вздрогнул: тот выглядел таким сосредоточенным, словно находился сейчас не в научном обществе, а в хирургическом театре со скальпелем в руке.

– Вы нужны в экспедиции, Келпи! – раздалось из кабинета. – Хватит протирать зад в библиотеках! Вспомните: когда в последний раз вы куда-то выбирались из этого пыльного чулана? Когда проводили настоящие исследования? По пути к месту обитания мухоловки Крейцвига вы сможете вдоволь поразмахивать сачком и понаблюдать ваших бабочек и прочую моль…

Доктор Доу разочарованно покачал головой. Он ожидал, что вот-вот раскроются какие-то грязные, мрачные подробности, как ему казалось, имевшего место заговора. А тут речь о какой-то экспедиции…

Посчитав, что услышал достаточно, он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул ее.

Войдя, посетители увидели двух мужчин, стоявших у большого дубового стола. Властный голос, очевидно, принадлежал высокому старику, который держал одну руку в кармане сюртука, а в другой сжимал кожаную папку для бумаг. Седые, слегка вьющиеся волосы почтенного джентльмена переходили в пышные бакенбарды, губы его были недовольно поджаты. Словно грозовая туча, он нависал над растерянным и слегка испуганным собеседником.

– Мое почтение, – сказал доктор. – Нам нужен мистер Келпи. Мистер Фенниг направил нас сюда. Мое имя Натаниэль Френсис Доу, это мой племянник Джаспер.

Испуганный джентльмен бросил взгляд на черный докторский саквояж в руке посетителя и кивнул.

– Я – Келпи. – Он повернулся к хмурому старику: – Профессор Грант, эти господа пришли в связи с кончиной бедного профессора Руффуса.

– Да-да, – буркнул старик. – Не буду мешать. И еще, Келпи. Я вам соболезную. Быть может, мы не всегда сходились с профессором во взглядах, но он был знаковой фигурой в ГНОПМ. Наука многое потеряла с его смертью.

Сказав это, он направился к выходу из кабинета, наделив посетителей тяжелым взглядом. В дверях профессор Грант обернулся:

– Подумайте как следует над моим предложением, Келпи. Теперь вы – глава этой кафедры, и именно вы принимаете все решения. Не будьте болваном.

После чего ушел, захлопнув за собой дверь.

Мистер Келпи, невысокий пухленький человечек в коричневом клетчатом костюме и твидовой бабочке, выглядел так, словно вдруг забыл, как здесь очутился: он лихорадочно моргал, крошечные пальцы теребили висящее на цепочке пенсне. Джасперу он сразу понравился: с виду этот мистер Келпи, с его большими любопытными глазами и носиком пуговкой, был наимилейшим существом. Наимилейшим существом с влажными манжетами.

Потеющие руки мистера Келпи не укрылись от пытливого взгляда Натаниэля Доу. Кто-то невнимательный мог бы решить, что мистер Келпи нервничает или чего-то боится, но доктор тут же отметил прочие, едва заметные признаки того, что этот человек чем-то болеет. О чем он тут же осведомился.

– Вы весьма наблюдательны, доктор, – кивнул мистер Келпи. – У меня болотная лихорадка. Подхватил в одной из экспедиций.

– Могу я узнать, что вы от нее принимаете?

– Лекарство Гиблинга. Профессор… гм… глава нашей кафедры сделал его специально для меня, когда я заболел. В состав входят надпочечники жаб и еще много чего такого, что я и не осмелюсь назвать…

– Этот господин, который ушел, – сказал Джаспер, глянув на дверь, – очень раздражен чем-то.

– О, это профессор Грант с кафедры ботаники. Он изучает плотоядные растения: росянки, мухоловки и прочие… хм… хищные сорняки. У него очень непростой характер – в одной из экспедиций Карниворум Гротум откусил ему руку, и после этого он стал… – Мистер Келпи замолчал, не в силах подобрать слова, а затем, так их и не подобрав, заговорил о другом: – Сейчас, впервые за многие годы, он получил финансирование и собирает новую экспедицию. Она отправляется через неделю, и он хочет, чтобы лепидоптеролог стал ее участником. Я прошу прощения за его поведение – страстная, увлекающаяся натура. Вы работаете с полицией?

Мистер Келпи надел на нос пенсне и с сомнением поглядел на Джаспера – даже через увеличительные стеклышки ему не удалось различить в мальчишке констебля.

У доктора Доу, в свою очередь, вопрос мистера Келпи вызвал на лице целую бурю эмоций, вложенную в его коронное лаконичное приподнимание левой брови. Он едва сдержался, чтобы не сказать, что думает о полиции в целом и о некоторых ее представителях в частности. Вместо этого холодно произнес:

– По воле случая мы с Джаспером оказались в том купе, где был найден профессор Руффус. Именно я проводил осмотр тела. Скажем так, мы здесь, чтобы выяснить причины гибели профессора и отыскать виновника произошедшего.

При этих словах мистер Келпи заметно вздрогнул и бросил быстрый взгляд на зашторенное окно.

– О бедный-бедный профессор Руффус! – запричитал он. – Это такое несчастье! И так скоро после несчастья, которое постигло профессора Гиблинга!

– А что за несчастье постигло профессора Гиблинга?

– Сердечный приступ, – опустошенно сказал мистер Келпи. – У него было очень доброе, но очень слабое сердце. Я так подавлен! Так подавлен! Нет сил даже покормить Клару – это любимая пчела профессора Гиблинга… она куда-то улетела… – Он кивнул на обшитую бордовым бархатом подушечку на письменном столе – видимо, Клара обычно на ней спала. – Это все так ужасно: сперва профессор Гиблинг, теперь профессор Руффус. Кафедра лепидоптерологии вымирает, словно совка чесночная. Я да пара студентов – вот и всё, что от нас осталось… Ну, и сэр Крамароу, разумеется.

Доктор был удивлен:

– Крамароу? Не тот ли это джентльмен, который раскритиковал лучшие рестораны в городе и стал личным врагом господина Борджилла из «Летрюфф» после того, как заявил, что…

Следующее, к полнейшему недоумению Джаспера, дядюшка и мистер Келпи произнесли хором:

– «Еда, которую там подают, не годится даже в качестве яда для гремлинов!»

Мистер Келпи грустно улыбнулся:

– Известная история. «Сплетня» обжевывала ее неделю. Сэр Крамароу просто ненавидит городские рестораны. Он гурман и весьма избирателен в том, что подают на стол в Тремпл-Толл и даже в Старом центре. Прошу вас, присаживайтесь. Простите мои манеры. Стоило сразу предложить.

Мистер Келпи обошел стол, опустился в кресло главы кафедры и указал рукой на два глубоких кожаных кресла напротив. Доктор и его племянник последовали приглашению.

Джаспер тут же завертел головой, с любопытством разглядывая кабинет.

Ох, сколько же всего здесь было необычного! Первое, что бросалось в глаза, – это развешанные повсюду засушенные бабочки в рамках под стеклом; каждая бабочка была подписана. Прежде Джаспер и не думал, что их бывает так много – разных, непохожих, неповторимых: одни напоминали простую комнатную моль, другие – лоскуты застывшего пламени.

Впрочем, и помимо бабочек, тут было на что взглянуть. Кабинет главы кафедры лепидоптерологии мог бы запросто потягаться с какой-нибудь библиотекой – книги, книги, повсюду книги! Они тесно стояли на полках шкафов, высились стопками у стен, занимали большую часть места на столе. Целой жизни не хватило бы, чтобы все это прочитать. Но настоящий восторг у мальчика вызвало другое. Словно в каком-нибудь музее, здесь хранилась настоящая коллекция привезенных из различных экспедиций диковинок: шипастые сушеные рыбы, рога и черепа зверей, морские кораллы и раковины. В шкафу под стеклом, среди перьев, наконечников стрел и каменных статуэток, притаилась сушеная человеческая голова – таких голов, Джаспер мог бы поклясться, не встретишь на скучных улочках Габена, на каком-нибудь рынке или у моста. Тонкие волосы-черви были собраны в пучок, сморщенную смуглую кожу покрывала вязь татуировок, а через усохший нос в виде украшения проходила острая точеная кость.

Джаспера посетила мысль: интересно, что сказал бы дядюшка, если бы я явился домой в таком виде?

Что ж, вероятно, дядюшка ничего не сказал бы, а вместо этого просто покончил бы с собой.

Кабинет профессора Гиблинга показался мальчику едва ли не лучшим местом, в котором он когда-либо бывал. Все здесь обладало собственным запахом, каждый из удивительных предметов в коллекции таил в себе какую-то историю. Даже этот пухлый человечек, Келпи, выглядел как всего лишь очередная диковинка, которую также однажды откуда-то привезли. И у него тоже явно была какая-то интригующая история…

Джаспер с удовольствием поселился бы в этом кабинете. Но ненадолго – лишь до того момента, как научное общество собрало бы очередную экспедицию в дальние неизведанные места…

На мгновение ему даже померещилось, будто он попал в один из выпусков своего «Романа-с-продолжением». А скучный дядюшка между тем, казалось, ничего не замечал кругом.

– Позвольте поинтересоваться, мистер Келпи, – спросил он, – какое отношение упомянутый господин имеет к бабочкам?

– Сэр Редьярд Крамароу – друг науки, – ответил помощник главы кафедры. – И в частности, друг лепидоптерологов – бабочки его страсть. Много лет он помогает нам пополнять коллекцию, лично организовал несколько экспедиций. К несчастью, вынужден признать, что Габенское научное общество Пыльного моря – это тот еще клубок змей, и я сейчас не о кафедре герпетологии. Хе-хе…

Он так и не дождался, чтобы его шутку оценили, – доктору было не смешно, а Джаспер не понял, что это еще за «герпетология» такая. Мистер Келпи кашлянул, пытаясь скрыть смущение, и продолжил:

– Здесь случаются свары и грызня не хуже, чем в гримуборной какого-нибудь кабаре, полного склочных танцовщиц и певичек. Многие профессора с других кафедр завидуют нам: мол, отчего «этим бабочникам» такое везение. Их можно понять: не каждый день в ГНОПМ появляется столь щедрый и, по мнению завистников, наивный филантроп, как сэр Крамароу. Профессор Хоррабс с кафедры арахнологов даже пытался переманить его, но сэра Крамароу всегда интересовали лишь бабочки.

Слушая мистера Келпи, Джаспер разглядывал висевшую на стене за его спиной большую, довольно старую карту. Почти все место на ней занимал лесной массив, и, судя по названию «Кейкут и область Микении», это были сырые, дождливые джунгли. Сквозь них изломанным зигзагом проходила красная пунктирная линия.

Джаспер просто обожал различные карты и планы – они неизменно ассоциировались у него с поиском сокровищ и приключениями.

– Простите, сэр, а что это за карта? – спросил он. – Что это за линия на ней?

Мистер Келпи обернулся и вздохнул. Когда он снова поглядел на мальчика, на его лице проявилась ностальгическая грусть, он вдруг будто вернулся на годы назад.

– Это маршрут профессора Гиблинга и его легендарной экспедиции в поисках Черного Мотылька. Двадцать лет прошло, подумать только…

– А что это за Черный Мотылек? – поинтересовался Джаспер.

Мистер Келпи снял пенсне и принялся вытирать стеклышки платком.

– Черный Мотылек – таинственное существо, обитающее в глубине джунглей Кейкута, – сказал он. – Многие утверждают, что его на самом деле не существует, и считают не более чем легендой, расхожей среди туземцев. Тамошние племена поклоняются Черному Мотыльку, приписывают ему различные невероятные сверхъестественные способности. Местные уверяют, что он крадет сны, и называют его предвестником скорой смерти.

– Что за чушь? – проворчал доктор. – Предвестник скорой смерти – это кашель с кровью, а не какая-то там бабочка.

– И тем не менее, – настоял на своем мистер Келпи, – туземцы верят во все это. Они живут в страхе перед приходом Купу-купу – Черного Мотылька. В поселениях, затерянных среди дождевых лесов, ему приносят жертвы, молят не являться. Согласно поверьям, в ночь перемены лун он приходит и забирает одного ребенка…

– Мне все это напоминает истории, которые печатают в журналах «Ужасы-за-пенни», – поморщился доктор. – Я так погляжу, этот ваш мотылек – тот еще воришка: крадет все, что под руку подвернется, – детей, сны и жизни.

Мистер Келпи покачал головой. Судя по его поджатым губам и побелевшему лицу, он относится к предмету своего рассказа предельно серьезно.

– Профессор Гиблинг видел Черного Мотылька собственными глазами. Он даже почти-почти поймал его. Черный Мотылек не вымысел – это жуткое существо, вызывающее ужас одним своим видом.

– Он что, больше той бабочки? – Джаспер ткнул пальцем в дверь, за которой располагалась аудитория с гигантским экспонатом.

– Нет. Намного меньше, но дело не в размерах…

Доктору Доу надоели разговоры о легендах и суевериях. К тому же они с Джаспером пришли сюда по определенному делу и до сих пор ничего полезного, по его мнению, не выяснили. А время все утекало…

Словно подслушав его мысли, напольные часы в углу кабинета отбили полдень.

– Мистер Келпи, – сказал доктор, – хочу напомнить: мы здесь, чтобы выяснить причину гибели профессора Руффуса. Предлагаю вернуться к более насущной теме.

– О, разумеется! Я отвечу на все ваши вопросы.

– Расскажите, каким человеком был профессор Руффус?

– Он был… очень хорошим. Настоящим джентльменом. И добрым другом.

– У профессора Руффуса были враги? Недоброжелатели? Упомянутые вами завистники способны на убийство?

Мистер Келпи округлил глаза и закачал головой.

– Нет, что вы! Эти профессора с других кафедр просто болтуны – каждый и мухи не обидит (многие буквально). Все, на что они способны, – это косые взгляды, проклятия вслед шепотом, немного желчи. Да и всё, пожалуй.

– Тело профессора Руффуса было обнаружено в купе поезда «Дурбурд». Все указывает на то, что он возвращался из поездки. Вы знаете, откуда ехал профессор?

Мистер Келпи горестно вздохнул:

– Профессор Руффус сегодня должен был вернуться из экспедиции. Из Кейкута.

Джаспер непроизвольно бросил взгляд на карту за спиной мистера Келпи.

– Какова была цель данной экспедиции? – спросил доктор.

– Я… Боюсь, у меня нет ни одной догадки. Все держалось в тайне. О цели экспедиции знали лишь профессор Руффус и профессор Гиблинг.

– Отчего такая таинственность?

Мистер Келпи снова нацепил пенсне и вытер платком взмокшие пальцы. По его лбу стекал пот.

– Это обычное дело. – Бабочник принялся суетливо искать что-то в карманах пиджака. – Конкуренты, алчные частные коллекционеры, беспринципные охотники за редкостями. В попытках заполучить бесценные виды все они могут помешать экспедиции. Мне известно лишь, что странствия профессора длились два с половиной месяца. Я с нетерпением ждал его возвращения.

– Насколько я понимаю, – заметил доктор, – подобные миссии в дикие страны – это весьма рискованные предприятия. И в одиночку в них не отправляются. У профессора Руффуса были спутники?

– Места там и правда опасные. Профессор мог договориться с кем-нибудь из Клуба охотников-путешественников. Когда такие вот экспедиции были не редкостью, джентльмены-охотники частенько принимали в них участие.

Мистер Келпи наконец нашарил в одном из карманов маленькую склянку с беспросветно-черной жидкостью, дрожащими пальцами вытащил пробку и одним махом выпил все содержимое пузырька. Стоило бабочнику сделать глоток, как его самочувствие заметно улучшилось. Он снова обтер платком руки, затем лоб и щеки, но потливость и так уже отступила.

– В качестве проводников часто берут местных – туземцев, – продолжил мистер Келпи. – Но у профессора Руффуса был свой собственный туземец – Вамба. Профессор привез его однажды из экспедиции и после этого снимал ему чердачок в меблированных комнатах Жубера.

– Этот Вамба мог отправиться в последнюю экспедицию с профессором?

– Весьма вероятно.

Повисла тишина. Доктор погрузился в размышления. Мистер Келпи рассеянно взял со стола пинцет и подравнял двух бабочек, которые лежали перед ним на отрезе тонкой кремовой ткани. Судя по всему, эти две крохи только лишь готовились отправиться под стекло.

– Какие они красивые… – сказал Джаспер. – Как они называются?

– Этот вид называется насмешник Вигрена. – Мистер Келпи коснулся кончиком пинцета большой бабочки с пурпурными крыльями.

– А эта? – мальчик ткнул пальцем, указывая на совсем крошечную бабочку с зелеными крыльями.

– Эта? Тоже насмешник Вигрена.

– Но почему они такие разные?

– Большая бабочка – самка. Другая – самец. В том, что они так отличаются, нет ничего странного. Это «половой диморфизм» – довольно частое явление у чешуекрылых.

– А вы тоже профессор? – Джаспер был заворожен этими сложными незнакомыми терминами.

– Нет, я только пишу диссертацию… Хотя и даю лекции для мистера Кромма и мистера Симпсона, наших единственных студентов. – Бывший помощник главы кафедры, а ныне фактически новый ее глава мгновенно погрустнел. – Новость о смерти профессора Руффуса их потрясла – они не могут поверить, что это произошло. Как и я…

Доктор Доу сплел пальцы и пристально поглядел на мистера Келпи.

– Вы ведь близко знали профессора Руффуса. Может быть, у вас есть какие-нибудь предположения касательно цели экспедиции? Вряд ли вы ни разу о ней не задумывались.

– Хотел бы я знать, – с печалью в голосе произнес мистер Келпи. – Но вот что я скажу! Это была последняя работа профессора. Его исследования не должны бесследно исчезнуть. Нет, сэр, не должны!

– Насколько я знаю, ученые в экспедициях тщательно все записывают, документируют, фотографируют.

– Да, это так.

– То есть где-то должны быть походные дневники из экспедиции.

Мистер Келпи не думал ни секунды.

– Да, сэр! – воскликнул он. – Определенно должны быть! Профессор Руффус отличался особым тщанием и методичностью во всем, что касалось описаний его странствий. Многие из его путевых заметок легли в основу нескольких книг не только по лепидоптерологии, но также и по географии, этнографии племен и даже для справочника по выживанию в диких условиях. Эта экспедиция не должна была стать исключением.

– Как вы думаете, мистер Келпи, где могут находиться данные дневники?

Бабочник в раздумьях постучал себя пальцем по лбу.

– «Рабочий дневник» – тот дневник, в котором ведутся текущие записи, – обычно находится при профессоре.

– При профессоре не было обнаружено дневника.

– Тогда… я бы предположил, что все дневники в его багаже.

– Насколько я заметил, в купе не было никакого багажа.

– Думаю, его доставили из багажного вагона прямиком в квартиру профессора, – сказал мистер Келпи. – Это обычное дело. Часто профессорам так не терпится поделиться с коллегами своими открытиями, что они с вокзала отправляются сразу сюда, в научное общество, даже не озаботившись принять ванну или переодеться после долгой поездки, в то время как доставкой багажа занимаются либо их помощники, либо чемоданная служба Паровозного ведомства.

– Где жил профессор?

– Недалеко отсюда: на улице Даунинг, у Шестереночной балки, но большую часть времени он проводил здесь, составляя справочники и давая лекции. – Доктор Доу покивал своим мыслям, и бабочник взволнованно подался вперед. – Могу я поинтересоваться, сэр? Вам уже что-то известно? Что именно произошло с профессором? В газетах пишут что-то странное, подробностей не сообщают, а в полицию я идти не осмелился…

– Кое-что нам известно, – уклончиво ответил доктор Доу. – Но все это пока лишь догадки.

– У вас есть версии, что убило профессора?

Доктор прищурился.

– Почему вы сказали «что», мистер Келпи?

– Ну… э-э-э… я имел в виду «кто». Кто его убил, – помощник главы кафедры замялся и опустил глаза, но отрицать было поздно. Его оговорка выдала, что он знает больше, чем пытается показать.

– Мистер Келпи, – жестяным голосом сказал доктор Доу, – позвольте, я опишу вам, как вижу всю ситуацию.

Бабочник кивнул и с трудом проглотил вставший в горле ком. Джаспер даже затаил дыхание – он видел, как напряжен дядюшка, и с легкостью уловил, как испуган мистер Келпи.

– Итак, профессор Реджинальд Руффус, ученый-лепидоптеролог, возвращается из тайной экспедиции на поезде в Габен, – начал доктор. – В купе по прибытии его убивает… какое-то существо. Не стоит, не стоит, мистер Келпи, ничего не говорите! Из нашей с вами беседы я могу сделать вывод, что профессор Руффус нашел что-то в своей экспедиции и привез это «что-то» с собой. А учитывая род деятельности профессора и общую таинственность всего связанного с экспедицией, не вызывает сомнений, что он привез с собой какую-то редкую бабочку.

В полной тишине доктор продолжал:

– Сопоставив найденную мною в купе пыль черного цвета, которая, как я полагаю, представляет собой чешуйки с крыльев, – он кивнул на дверь, подразумевая пыльную кафедру с гигантской ржавой бабочкой, отчего мистер Келпи задрожал, – с тем фактом, что профессор был в Кейкуте, сам собой напрашивается вывод: он побывал в тех же местах, в которых проходила упомянутая вами ранее экспедиция профессора Гиблинга. – Доктор Доу бросил многозначительный взгляд на карту. – Так что, думаю, я не ошибусь, если предположу, что профессор Руффус привез в Габен этого вашего легендарного Черного Мотылька.

Джаспер распахнул рот от изумления, а мистер Келпи, казалось, забыл, что у него есть веки, – он ни разу не моргнул за все время, что доктор говорил.

– И следовательно, – заключил Натаниэль Доу, – напрашивается логичный вопрос (ведь очевидно, что вы прекрасно обо всем этом осведомлены): почему вы лжете нам, мистер Келпи?

Помощник главы кафедры лепидоптерологии вытер платком снова взмокшие руки, но дрожь так просто было не унять.

Грязно-серый тремпл-толльский кеб небыстро катил в тумане по улице Даунинг, стуча колесами по неровной брусчатке.

Экипаж скрипел и трясся, паровой котел жарил в салон так, будто кебмен вознамерился сварить из пассажиров супчик. На крыше, передке и запятках кеба горели фонари, светились окна, и тем не менее вся эта иллюминация не могла победить сгущающуюся мглу.

Туманный шквал был все ближе. Ровно в полдень в городе впервые взвыла сирена штормовой тревоги, и с того момента она раздавалась уже каждые пятнадцать минут – к середине дня мутное белесое море накрыло весь город.

Когда экипаж поравнялся с мрачным и отдаленно похожим на гардероб зданием суда Тремпл-Толл, один из пассажиров, бледный доктор в черном цилиндре, на мгновение смог различить положение стрелок на часах под крышей (половина первого), после чего туман скрыл их, словно стер ластиком карандашный набросок.

– Я вас не виню, мистер Келпи, – сказал доктор, не отрывая взгляда от улицы за окном, придерживая при этом рукой в перчатке слегка порченную молью шторку. – В Дом-с-синей-крышей небезопасно приходить с какими бы то ни было заявлениями. А уж с признаниями так и подавно.

– Я… я боялся, – с трудом выговорил бабочник. Мистер Келпи сидел напротив доктора и сейчас пребывал не в лучших чувствах. Всякий раз, как за окном раздавался вой штормовой тревоги, он вздрагивал и нервно вжимался в кожаное сиденье. – Как я мог им все рассказать? Никто не стал бы ни в чем разбираться! Они тут же обвинили бы меня!

– Именно так они и поступили бы, скорее всего.

– Притом что я ничего не сделал!

– Если бы сделали, было бы не так обидно. Боюсь, в этом городе, чтобы получить справедливое наказание, жизненно необходимо являться преступником. Иначе ничего не стоит попасть за решетку незаслуженно…

– Я просто оказался в безвыходном положении, доктор.

– Это так.

– Я ведь не мог отправиться ловить Черного Мотылька сам!

– Разумеется.

Мистер Келпи все рассказал. Конечно же, он знал, в чем заключалась цель экспедиции профессора Руффуса, хоть и выяснил это случайно.

Накануне отбытия профессора в Кейкут мистер Келпи направился в кабинет главы кафедры, чтобы передать ему подготовленных для коллекции ежевичных крыломахов, когда услышал раздающиеся из-за двери звуки ссоры. Мистер Келпи был поражен, когда узнал голоса спорщиков, ведь профессор Руффус и профессор Гиблинг никогда не разговаривали друг с другом на повышенных тонах и всегда относились друг к другу с почтением. Но только не в тот раз.

Профессор Гиблинг выступал категорически против экспедиции и отчаянно умолял профессора Руффуса отказаться от этой затеи. Последний был непреклонен. А еще невероятно оскорблен тем, что глава кафедры не разделил его энтузиазма и не выказал ему поддержки. Он заявил, что старик просто завидует ему и что не хочет делиться славой: мол, его непременно удар хватит, если Черного Мотылька поймает кто-то другой.

И пусть профессор Гиблинг пытался убедить его, что дело здесь совершенно в другом, профессор Руффус не хотел ничего слушать. Прежде чем покинуть кабинет своего наставника, он поклялся, что отыщет Черного Мотылька, чего бы это ему ни стоило, отловит его и привезет в Габен. И тем самым вернет былую славу обществу лепидоптерологов, ну а если при этом прошлые достижения профессора Гиблинга канут в небытие, так тому и быть. После чего спешно покинул ГНОПМ, а на следующее утро отбыл в экспедицию.

С того дня прошло больше двух месяцев. Старого профессора постигло несчастье, а спустя несколько дней (сегодняшним утром) в газете появилась заметка о том, что Реджинальд М. Руффус был найден мертвым в своем купе по прибытии в Габен.

Прочитав статью, мистер Келпи все понял: профессору Руффусу удалось отыскать Черного Мотылька – он привез легендарное чешуекрылое в Габен, но оно убило профессора и вырвалось на свободу.

Свою осведомленность в том, что произошло, мистер Келпи пытался скрыть, поскольку боялся не столько даже за себя, сколько за кафедру. Прознай кто-то в полиции о том, что во всем виновата бабочка, в ГНОПМ сразу заявилась бы толпа дуболомов из Дома-с-синей-крышей: без лишних разговоров они арестовали бы всех, кого там нашли бы, после чего закрыли бы и саму кафедру – подобное стало бы ее окончательной и бесповоротной гибелью.

– Вам очень повезло, мистер Келпи, что к вам пришли мы, а не констебли, поставленные на это дело, – сказал доктор. – Уж от них здравомыслия ожидать не приходится. А лично нам повезло, что вы очень плохой лжец…

Экипаж затрясло еще сильнее – он въехал на Беззубый мост, пролегающий над Шестереночной балкой, – на мосту брусчатка была еще хуже, чем на улице. Сидевший рядом с доктором Джаспер пытался разглядеть через окно что-либо внизу, в балке, но она сейчас напоминала белесую, вышедшую из берегов реку. Издали доносились гул и скрежет механизмов с Железного рынка.

– Я надеюсь, вы больше ничего не скрываете, мистер Келпи, – доктор Доу пристально поглядел на бабочника.

– Разумеется, ничего! – воскликнул тот. – Я рассказал все, что мне известно. Если бы я только знал, где может находиться Черный Мотылек, я бы сообщил.

– Может, в этой книге есть что-то, что поможет отыскать Черного Мотылька? – спросил Джаспер. В руках он сжимал подаренную ему мистером Келпи большую черную книгу с изображением бабочки и наполовину истершимся, некогда золоченым названием «Купу-купу из сердца джунглей» за авторством самого профессора Гиблинга. В ней рассказывалось о его легендарной экспедиции и обо всем, что он пережил, охотясь на Черного Мотылька.

– Если только там содержатся сведения о том, как эта бабочка умеет становиться невидимой, – проворчал доктор Доу. – Я до сих пор не могу понять, как так вышло, что ни в поезде, ни на вокзале ее никто не заметил. Учитывая размеры раны на лице профессора Руффуса, нанесло ее довольно крупное существо.

– Черный Мотылек хоть и не ржавый мотт с кафедры, но все же довольно крупный представитель чешуекрылых, – сказал бабочник и кивнул на книгу. – Согласно описаниям профессора Гиблинга, встретившаяся ему особь обладала размахом крыльев в три фута.

– Куда же он тогда мог деться? – спросил Джаспер. – Так, чтобы никто его не заметил?

– Надеюсь, скоро мы это выясним, – сказал доктор.

Кеб встал и фыркнул, выдохнул из труб горячий пар.

– Прибыли! – хрипло сообщил кебмен. – Улица Даунинг, дом № 15, литера «а»!

Пассажиры открыли дверцы и вышли в туман. Доктор расплатился с кебменом, тот почтительно кивнул и толкнул рычаг. Экипаж затрясся и всего за несколько мгновений сгинул во мгле – вскоре даже рычание от его парового двигателя стихло.

– Прошу за мной, господа. – Мистер Келпи направился к двери дома. Доктор Доу и Джаспер двинулись следом.

Войдя в подъезд, они увидели, что окошко консьержа закрыто; из-за него раздавались голоса, время от времени прерываемые помехами трансляции, – шла передача по радиофору.

– Добрый день, мистер Боббин! – громко поздоровался с окошком мистер Келпи и, не останавливаясь у него, прошел дальше, к лестнице. – Мистер Боббин очень старый и почти все время спит, – пояснил он спутникам. – Его могут дозваться только какие-нибудь посыльные, да и то не всегда.

– Именно он принимал багаж профессора Руффуса?

– Полагаю, мистер Боббин сопроводил саквояжных курьеров и открыл им квартиру.

– Рискованно вот так впускать кого ни попадя, – заметил доктор, глядя под ноги, чтобы не споткнуться на плохо освещенной узкой лестнице.

– В Паровозном ведомстве все строго и надежно, ведь им руководят джентльмены из Старого центра, – сказал мистер Келпи. – Они держат там все в железных руках и не позволяют своим служащим вольностей. Думаю, если бы в ведомстве верховодили местные, отправления давно прекратились бы, а вокзал, наверное, разобрали бы на части.

– Только представь, дядюшка! – вставил Джаспер. – Едешь ты себе на поезде в Габен и за несколько миль узнаёшь, что ехать-то больше некуда! Вокзал разобрали! Ха-ха!

Доктор промолчал. Он считал, что невозможность заявиться в этот город – это не худшее в жизни упущение. А может быть, даже наоборот, весьма счастливое стечение обстоятельств.

– Домом владеет миссис Терноббль, но она здесь не живет, – сообщил тем временем мистер Келпи. – У нее коттедж в Сонн. Квартира профессора Руффуса на последнем этаже.

– Позвольте нескромный вопрос: а откуда у вас ключ? – спросил доктор.

– Раз в неделю я прихожу, чтобы покормить сонных малехов.

– Что-то мне кажется, что это не коты, – улыбнулся Джаспер.

– Это определенно не коты, – улыбнулся ему мистер Келпи. – Пока профессор был в экспедиции, я заботился о крошках, следил, чтобы требуемая им влажность сохранялась в норме, добавлял экстракт тропического воздуха им в инсектарий.

Помощник главы кафедры и его спутники наконец поднялись. На самом верхнем этаже были лишь две квартиры да крошечная лесенка, ведущая на чердак. Мистер Келпи направился к бурой обшарпанной двери, вставил ключ в замочную скважину и, приложив изрядную долю усилий, попытался его повернуть. Ничего не произошло, и, догадавшись в чем дело, бабочник проворчал:

– Эх, мистер Боббин… Он снова забыл запереть дверь. Уже не в первый раз такое.

Повернув ручку, мистер Келпи открыл дверь. Из квартиры тут же потянуло сладковатым приторным запахом.

Джаспер поморщился, и помощник главы кафедры поспешил объяснить:

– Это из-за инсектария…

Пройдя в квартиру, он зажег газовую лампу в прихожей. Доктор и его племянник вошли следом.

Джаспер ахнул:

– Будь я проклят!

– Джаспер, ты помнишь, что мы говорили о ругательствах?

– Да, дядюшка…

И все же реакцию мальчика можно было понять: не каждый день такое увидишь.

Все стены квартиры вплоть до потолка, да и сам потолок прятались под сотнями застекленных рамочек с засушенными бабочками внутри. Их здесь было намного больше, чем в кабинете профессора Гиблинга.

– Коллекция профессора Руффуса, – с грустью сказал мистер Келпи. – Лучшая в Габене.

Доктора Доу обстановка квартиры совершенно не волновала. Его интересовали чемоданы. Саквояжные курьеры обычно оставляли багаж рядом с дверью, но в этот раз они особо озаботились и внесли его в гостиную.

– Все интереснее и интереснее, – сказал доктор таким тоном, с каким обычно констатировал чью-то смерть.

Несколько чемоданов, цилиндрическая шляпная коробка и парочка больших саквояжей были перевернуты и разворочены; все их содержимое валялось на полу: инструменты, книги, переносной фонограф без записывающих цилиндров, фотографический аппарат без стекол для съемки. Дорожные костюмы профессора были свалены в кучу, кто-то вытащил из шляпной коробки и бросил рядом песочный пробковый шлем.

Доктор взглянул на зашторенное окно, быстро прошел через гостиную к спальне, толкнул дверь и, никого там не обнаружив, вернулся.

– Кто бы в квартире профессора ни побывал, – сказал он, – сейчас их здесь нет.

– Думаю, и дневников тут никаких нет, дядюшка. – Джаспер склонился над чемоданами, разглядывая перелопаченный багаж.

– Ну разумеется, нет. Кто-то либо отчаянно пытается сохранить то, что происходило в экспедиции, в тайне, либо, напротив, намерен первым узнать все подробности.

– Ой! Как же так! Как же так! – запричитал мистер Келпи, подняв с пола пробковый шлем профессора Руффуса.

Доктор Доу шумно втянул носом воздух.

– Мистер Келпи, вы чувствуете это? – спросил он.

– Приторный запах? Я ведь говорил… это из-за инсектария.

– Нет. Тут что-то другое.

– Чернослив! – воскликнул Джаспер, принюхавшись. – Когда миссис Трикк печет черносливовый пирог, у нас пахнет точно так же!

Доктор кивнул.

– В квартире есть чернослив? Запах довольно свежий.

Мистер Келпи огляделся по сторонам и покачал головой.

– Ничего такого здесь нет. Квартира пустовала больше двух месяцев. Сюда заходил лишь я… ну, и саквояжные курьеры сегодня утром.

– И еще консьерж, – добавил Джаспер. – Может быть, он ел пирог, когда приходил?

– Может быть…

Доктор опустился на обтянутый бурым вельветом диван, достал из внутреннего кармана пальто портсигар и закурил папиретку, добавив к запахам квартиры еще и аромат вишневого табака. Облако бордового дыма начало разрастаться над его головой.

– Кто бы мог подумать… – негромко проговорил доктор, глядя, как мистер Келпи, всхлипывая, складывает вещи коллеги. – У кого-то в этой истории, оказывается, есть свой собственный интерес. Любопытно-любопытно…

Доктор задумался: «Кто-то опередил нас и забрал дневники. Но кто это был? И зачем им это? Слишком мало сведений, слишком мало…»

Джаспер тем временем разглядывал гостиную. Особенно его вниманием завладела странная конструкция, стоявшая у противоположной от окна стены. Мальчик понял, что это и есть тот самый инсектарий, о котором говорил мистер Келпи. К большому стеклянному ящику были пристроены различные механизмы и датчики: видимо, регуляторы температуры и влажности. Почти все пространство внутри ящика занимали тонкие жерди, с которых на ниточках свисали сморщенные, похожие на древесные листы, продолговатые комки размером с Джасперову ладонь каждая.

– Это ведь не бабочки, – заметил мальчик.

– Это еще не бабочки, – уточнил мистер Келпи. Закрыв один из чемоданов профессора Руффуса, он подошел к стеклянному ящику. – Это куколки сонных малехов. Бабочки из них появятся лишь через две недели.

– А я думал, что бабочки появляются из гусениц.

– Так многие думают. У бабочки несколько стадий развития. Из яйца она превращается в гусеницу, а затем окукливается. После чего линяет и становится имаго.

– Имаго? – Джаспер подивился чудному слову.

– Взрослое насекомое, – сказал доктор Доу.

– Верно. – При помощи специального регулятора мистер Келпи повысил уровень влажности в инсектарии – на стеклянных стенках тут же проступили мелкие зеленоватые капельки. – Все те бабочки, которых вы видели у нас на кафедре, все эти, – он кивнул на стены квартиры, – это имаго.

– То есть люди – это тоже как бы имаго? – спросил мальчик.

Мистер Келпи удивленно поглядел на доктора, но тот лишь пожал плечами. Странные слова Джаспера то ли испугали, то ли взволновали помощника главы кафедры: он вдруг снова весь покрылся потом. Достав платок, бабочник принялся поспешно им обтираться.

Наивные детские суждения часто сбивают с толку и порой, каким бы ты ни был умным, ответить на вопрос, заданный ребенком, становится весьма сложно. Мистер Келпи не привык разговаривать на научные темы с мальчишками – обоим его студентам было за тридцать.

– Боюсь, это относится лишь к насекомым, мастер Джаспер, – сказал бабочник и извлек из кармана очередную склянку со своим лекарством от лихорадки. – Но если бы я сравнивал, то сравнил бы с бабочкой не самого человека, а, скорее, его разум. Сперва все мы мыслим как гусеницы: учимся ползать, познаем мир вокруг, пробуем то, отвергаем это. После чего нас обвивает кокон знаний, полученных в школе или от строгих воспитателей. К ним наслаиваются различные убеждения, навязываемые обществом, и мы погрязаем в чужих истинах и заблуждениях на целые годы, не в силах выбраться из этого кокона. Некоторые так и умирают в нем, оставшись куколками навсегда. Но есть те – редкие индивидуумы, – которые сбрасывают кокон, линяют от множества налипшей за жизнь чепухи и раскрывают крылья собственных суждений. Это их имаго. Финальная стадия развития – мышление, не зашоренное ни закостенелыми устоями дряхлого общества, ни патетичными господами, облаченными в важность опыта, ни мыслями, навязанными поколениями забивателей разума в рамки «правильных» суждений.

– Я не понял почти ничего, – признался Джаспер.

– Ничего, дружок, вот вылезешь из кокона и поймешь, – сказал доктор, и племянник на мгновение решил, что он шутит. А потом вспомнил, что это же дядюшка, который не умеет шутить.

Доктор Доу продолжил:

– Любопытное сравнение, мистер Келпи. Только вы упустили, что для подобного имаго человеческого разума наш мир – опасная, я бы даже сказал, враждебная среда обитания. Общество не приемлет очищенного от шелухи разума, оно пытается загнать его обратно в куколку, а если не получается, запирает в клетке, сжигает, травит газом. Лучшее, что имаго может сделать, если хочет выжить, – это замаскироваться: как следует прикинуться куколкой и повиснуть на жерди среди сотен точно таких же куколок.

Мистер Келпи откупорил склянку с лекарством и, судорожно глотая, опорожнил ее.

Доктор Доу поднялся с дивана и, подойдя к каминной полке, начал разглядывать стоявшие на ней фотографии в рамочках. На одной из них профессор Руффус, улыбающийся усатый мужчина в том же костюме, в каком его и нашли, сидел в кресле; за спинкой этого кресла замер смуглый человек – явно туземец из Кейкута, который весьма чудаковато смотрелся в костюме-тройке. У туземца были темная кожа, короткие черные волосы и огромные глаза – кажется, его испугала вспышка фотографического аппарата. В уголке фотокарточки значилось: «С Вамбой. Габен. После возвращения из экспедиции в приречье Хнили».

На другой фотокарточке профессор Руффус стоял рядом с тучным, опирающимся на трость стариком. Оба джентльмена курили сигары. Судя по интерьеру, фотокарточка была сделана на кафедре лепидоптерологии. Подпись гласила: «С профессором Гиблингом. Перед докладом о живых бумажных бабочках из Джин-Панга». Также на полке стояло несколько фотокарточек с мистером Келпи, подписанных: «С моим другом Келпи», «С верным Келпи», «С незаменимым Келпи».

Отдельного внимания доктора удостоилась, судя по всему, самая свежая фотокарточка, разместившаяся по центру каминной полки. На ней был запечатлен высокий широкоплечий джентльмен в цилиндре и пальто с меховым воротником. Он улыбался и являл собой сплошное обаяние. Рядом стоял профессор Руффус, они пожимали руки. Лицо профессора светилось от радости. Подпись все объясняла: «С сэром Редьярдом Крамароу. Передача гранта на экспедицию».

– А как понять, когда из них появятся бабочки? – спросил меж тем Джаспер, глядя, как мистер Келпи запускает из небольшого баллона в инсектарий через трубку экстракт тропического воздуха.

– За день-два до появления бабочки кокон куколки потемнеет, истончится, и сквозь него можно будет увидеть очертания крыльев. Это очень любопытное зрелище, и я бы с удовольствием…

Его слова прервала хлопнувшая где-то на этаже дверь. Раздался звук поспешных шагов, дверь квартиры профессора распахнулась, и в нее влетела немолодая женщина с всклокоченными седыми волосами и в расшитом цветами сиреневом платье. Женщина была сильно взволнована и никак не могла решить, что ей делать с руками: то ли трагично их заламывать, то ли с горечью потирать.

– О, миссис Бренньяк, – сказал враз приунывший мистер Келпи.

Если бы мистера Келпи попросили классифицировать миссис Бренньяк согласно биологической систематике рангов, он бы охарактеризовал ее следующим образом: миссис Бренньяк являлась ярким представителем класса «занудных старух», принадлежала к семейству «вездесущих соседок» рода «любопытных особ» и вида «подглядывающих, подслушивающих и вечно ошивающихся поблизости личностей».

– Мистер Келпи! – тяжело дыша, воскликнула соседка. – Я была уверена, что слышала ваш голос… Какой ужас!

– Ужас, мэм?

– Ну да! Что творится-то! Что творится-то!

Мистер Келпи выразительно поглядел на доктора, и тот, поймав его взгляд, повернулся к женщине:

– Мэм, вы что-то видели?

– Ой! Ну да! Ну да же! Как тут не увидеть, когда такое под самой твоей дверью творится?! И все это – вы не поверите! – среди бела дня!

Соседка прошла через гостиную и тяжело опустилась на диван. Она была так взбудоражена, словно услышала о резком падении цен на сплетни.

Мистер Келпи, казалось, сейчас только и мечтал исчезнуть куда-то – например, забраться в инсектарий и притвориться куколкой бабочки, – но о манерах не забыл.

– Позвольте представить, мэм, – сказал он. – Доктор Доу. А это Джаспер.

– Лавиния Бренньяк, живу напротив.

Миссис Бренньяк, очевидно, была склонна к излишней театральности, и в эту ее показную взволнованность никто не поверил. Нет, некий испуг в ее глазах все же присутствовал, но его не набралось бы даже на наперсток.

Чужая игра на публику всегда быстро утомляла доктора Доу. Он считал, что если бы хотел пойти в театр, то купил бы билет, чего, разумеется, делать ни за что бы не стал: драм и трагедий, как и раздражающего фарса, ему прекрасно хватало и на страницах «Сплетни».

– Прошу вас, прекратите ломать комедию, мэм. Если вам есть что…

– Что?! – оскорбилась соседка. – Я?! Комедию?!

Успокаиваться она была явно не намерена.

– Дядюшка, – встрял Джаспер – его губы разошлись в широкой недоброй улыбке, – ты ведь взял с собой свои иглы и шприцы? Миссис Бренньяк не помешает вколоть успокоительное.

– Думаю, ты прав, Джаспер, – кивнул доктор Доу и, щелкнув застежками, открыл саквояж.

Многими это его действие почему-то расценивалось как взвод курка. Натаниэль Френсис Доу подобную реакцию не понимал, ведь в саквояже содержалось лишь то, что должно было помочь (за исключением парочки особых ядов, но их он без особой надобности и четко выверенных пропорций ни за что не стал бы применять). Доктор недоумевал: неужели он настолько пугающе выглядит, что люди опасаются, будто он их отравит, заколет или еще что похуже. На деле многие подтвердили бы, что именно так доктор Доу и выглядит.

В любом случае миссис Бренньяк мгновенно прекратила истерику.

– Здесь были черные люди! – воскликнула она испуганно (уже по-настоящему). – Четверо жутких, черных как сажа людей!

– Не знал, что поблизости есть еще туземцы из Кейкута, кроме Вамбы…

Соседка услышала знакомое имя и принялась причитать:

– О, зачем вы напомнили мне про безобразного профессорского Вамбу! Куда только катится этот город! Сегодня он один, завтра их пятеро, спустя месяц они уже отбирают у нас работу и живут в наших квартирах. И еще едят наши пироги! Нет, только не пироги! Этим гуталинщикам нельзя верить! Перед тем как профессор отбыл за своими бабочками, он ссорился с туземцем, я слышала… они говорили… – миссис Бренньяк перешла на шепот, – о зубах… Этот Вамба требовал у бедного профессора больше зубов. Он говорил: «Мне нужно больше… больше зубов!»

– Какая жуть! – восторженно проговорил Джаспер и поглядел сперва на дядюшку, затем на мистера Келпи. – О чем шла речь, как думаете?

– Не имею ни малейшего понятия, – сказал доктор. – Но, полагаю, нам стоит наведаться к этому Вамбе. Миссис Бренньяк, прошу вас: расскажите, что здесь произошло. И постарайтесь ничего не упускать.

– Д-да… – кивнула соседка. – Утром доставили чемоданы. Старый мистер Боббин поднялся с курьерами. Он всегда так кряхтит и жалуется, будто у него на каждой ступеньке ломается какая-то кость. В общем, с ним были двое паровозников в зеленой форме и шапочках на тесемках, ну, вы знаете, как у гостиничных коридорных. Паровозники пытались клянчить чаевые. Нашли у кого! У старого хрыча Боббина! Да если бы от него требовалось раскошелиться, он бы сам затащил весь багаж на последний этаж и ни разу не крякнул бы, уж поверьте моему честному слову!

– Миссис Бренньяк, – дрожащим голосом произнес мистер Келпи, – что было, когда служащие ведомства ушли?

– Как только доставили чемоданы, а раздосадованные паровозники удалились, явились… они. – В актерском трагизме миссис Бренньяк не было равных. Она запросто могла бы озвучивать какие-нибудь остросюжетные аудиодрамы, которые порой крутили по радиофору. – Их было четверо… огромные, черные, будто из дымохода вылезшие. У одного я увидела пистолет. Вы представляете? Ну кто по утрам ходит с оружием?! Что за старомодность! Что за моветон! Соответствующий приличиям утренний набор – это газета, чашка чая и папиретка, но никак не пистолеты…

– Миссис Бренньяк.

– Да-да… – Соседка всхлипнула и добавила в голос еще больше драматизма: – Они окружили квартиру бедного профессора, точно слепни! Эти типы двигались очень быстро и почти бесшумно, как самые настоящие профессионалы. Один встал у лестницы, другой – у прохода на чердак, третий – прямо напротив моей двери, чтобы я ничего не увидела в дверной глазок! Хам, грубиян! Но откуда ему было знать, что я еще десять лет назад установила перископ – как раз для таких случаев! И через перископ я увидела, как четвертый черный человек склонился над замком двери бедного профессора. Клац! Клац! И дверь открыта. Те, у лестниц и у моей двери, остались сторожить, а взломавший замок тип прошмыгнул в квартиру в лучших жуликовских традициях…

Джаспер слушал рассказ соседки затаив дыхание. Он и представить себе не мог, что по возвращении домой его будет ждать такое невероятное и восхитительное приключение. От истории миссис Бренньяк откровенно веяло опасностью.

Женщина продолжала:

– А потом они исчезли. Быстро. Будто их ветром сдуло – ушли через чердак и соседние крыши.

– Вы можете описать этих людей, миссис Бренньяк? – спросил доктор.

– Ну, я ведь описала уже: черные, высокие и шустрые. Что вам еще нужно? А, их одежда? Длинные пальто, перчатки и котелки. Лиц этих типов я не видела, они прятали их под шарфами и здоровенными очками – из таких, знаете, какие на фабриках надевают, ну, и экипажники носят что-то похожее.

– Еще что-нибудь?

– Страшные они были, как эти… как эти… как все приезжие!

– С чего вы взяли, что они приезжие?

– Жители нашего тихого уютного Тремпл-Толл так себя не ведут!

– Гм. – Доктор потер виски. Было очевидно, что полезного от миссис Бренньяк больше можно не ждать.

За окном в очередной раз взвыла штормовая сирена. Она словно пробудила Натаниэля Френсиса Доу от его раздумий, и он решительно повернулся к племяннику.

– Джаспер, у меня будет для тебя очень важное дело.

Мальчик кивнул и прикусил губу от волнения.

– Ты должен как можно скорее отправиться к доктору Горрину. Нужно, чтобы ты нашел предмет, вшитый под подкладку пиджака профессора Руффуса.

Джаспер не поверил своим ушам. Отчасти он понимал, почему дядюшка посылает в городской морг его, а не отправляется туда сам. Пусть Натаниэль Доу никогда и не преуменьшал профессионализм и опыт доктора Горрина в качестве коронера и патологического анатома, он не мог выносить другую его сторону – патологического приставалы. Навязчивый, жутко болтливый, обладающий прескверным чувством юмора, доктор Горрин восхищался доктором Доу и пытался при любом удобном случае втянуть последнего в общение, невзирая на его холодность и недвусмысленную, подчеркнуто натянутую вежливость. Почему-то доктор Горрин искренне считал себя его добрым другом. Что также весьма раздражало доктора Доу – он не желал, чтобы у него были друзья.

– Ты хочешь, чтобы я пошел один? – тем не менее недоверчиво спросил Джаспер – дядюшка прежде не поручал ему таких ответственных дел.

Доктор кивнул:

– Нам нужно опередить тех, кто забрал дневники профессора, Джаспер. Думаю, пока что они не знают о предмете, который тот спрятал. Если мы сейчас разделимся, то успеем больше – близится туманный шквал, и хотелось бы все выяснить до его начала. Как добудешь предмет из пиджака профессора, сразу же отправляйся домой и жди меня там, ты все понял?

Джаспер кивнул и уточнил напоследок:

– А вы с мистером Келпи что в это время будете делать?

Лицо доктора Доу превратилось в лишенную эмоций маску.

– Мы отправимся к черному человеку Вамбе и узнаем у него, что это за история с зубами.

Глава 3. Зубы, туземцы и пирожки с рыбой

– А ну, открывай! – пророкотал гулкий недовольный голос.

– Да! Мы видели свет! – добавил второй, и его обладатель стукнул кулаком в деревянные ставни, на которых из кривобоких бурых букв было составлено: «Пирожковая Патти Пи».

– Мы закрыты! Туманный шквал близится, – раздался ответ из-за ставен.

– Какой шквал? – рявкнули с улицы. – Не видишь, кто пришел?

Звякнул замок, ставни приоткрылись, и в окошке показалось хмурое лицо лавочника. Раздражительность тут же сменилась испугом, стоило ему увидеть, кто так нагло и бесцеремонно к нему стучится.

– О! Господа констебли!

– А кто же еще?

И верно, кто еще мог ломиться в лавку за пирожками в преддверии шквала. У окошка стояли две громадные, облепленные клочьями тумана фигуры в темно-синей форме. Настроение у представителей закона соответствовало погоде: пока что вроде как все спокойно, но в любой момент может начаться шторм.

– Нам два пирожка с рыбой, – сказал один из них. – Да поживее.

– Слушаюсь. Все будет исполнено наилучшим образом.

– Пошевеливайся! Хватит болтать!

Лавочник поспешно отправился греть пирожки, а констебли остались стоять у окошка, опираясь на свои служебные темно-синие самокаты.

– Знаешь, что я думаю, Хоппер? – спросил напарника толстый констебль и шумно высморкался прямо на тротуар.

– Что, Бэнкс?

– Я думаю, этот слизняк нам рассказал не все, что знает. Стоило надавить на него посильнее.

– Да куда уж сильнее? – хмыкнул громила с синим, под цвет формы, квадратным подбородком. – Мы надавили так, что у него глаза едва из головы не вылезли. Я буквально видел, как он седеет от страха.

– Это да. Таких слизняков еще поискать.

– Паровозники, они все такие. Никчемные улитки. Стоит вытащить их из ракушек-вагонов – и слизняки слизняками.

Констебли расхохотались.

«Процедура» продвигалась довольно медленно, несмотря на то что и Бэнкс, и Хоппер уже приложили немало усилий для ее продвижения. Только за одно это утро они проявили больше рвения, чем едва ли не за всю свою службу. Еще там, на вокзале, они между собой все обговорили и решили: нужно было хватать подвернувшуюся возможность за хвост и действовать без промедления. Их цель стоила того, чтобы ради нее как следует расстараться, ведь речь шла, само собой, о повышении.

Просьба о повышении не шутка, и так просто с этим к господину комиссару не сунешься, поэтому Бэнксу с Хоппером требовался весомый козырь в рукаве. Таким козырем могло стать раскрытие утреннего убийства в поезде «Дурбурд».

Несмотря на то что констебли сказали этому отвратному докторишке и его злобной маленькой собачонке, они решили слегка отойти от процедуры. И вместо того чтобы первым делом отправиться к коронеру, Бэнкс и Хоппер выждали, когда проводник из вагона «№ 9, второй класс» сдаст дела, переоденется в городской костюм и отправится домой. Подкараулив его у здания вокзала, они двинулись следом и, когда он свернул в переулок, схватили его. Со всем своим пристрастием, а и Бэнкс, и Хоппер были весьма пристрастными персонами, констебли потребовали ответов.

Проводник пытался увиливать. Строил из себя ужа на сковороде и все твердил: «Я ничего не знаю! Я ничего не видел!»

Что ж, если бы Бэнксу и Хопперу давали пуговичный пенни каждый раз, когда им говорят «Я ничего не знаю, я ничего не видел», сейчас они могли бы уже купить весь Дом-с-синей-крышей с потрохами. Лучшим лекарством от провалов в памяти в таких случаях, как известно, является боль. Она неизменно возвращает требуемые воспоминания; правда, пальцы у больного при этом оказываются вывихнуты, а ноги отдавлены: у всех лекарств в Габене есть свои побочные эффекты, и это не исключение.

Паровозник вылечился практически сразу же и вспомнил то, о чем раньше не сообщал: незадолго до того, как он обнаружил покойника, по проходу между купе расхаживал какой-то странный тип со здоровенным кофром в руках. Лица типа с кофром проводник не видел, поскольку тот замотал его шарфом. Ни одного из пассажиров своего вагона он в этом человеке не узнал, особых примет не заметил.

Все это очень походило на зацепку, и оба констебля впились в нее как пиявки.

Странный тип с кофром был записан в блокнот Бэнкса в графу «Подозреваемые», и лишь после этого служители закона отпустили больше перепуганного, нежели потерпевшего проводника. Ну а затем парочка вокзальных констеблей с чистой совестью вернулась к устоявшейся, никогда не подводящей процедуре.

Сперва они заехали в Дом-с-синей-крышей, где выклянчили у господина старшего сержанта Гоббина позволение вести дело – у того не было особого желания «суетиться ради какого-то мертвяка перед туманным шквалом», но, проявив все свое лизоблюдство, Бэнкс и Хоппер получили то, что хотели. Правда, для этого им пришлось потратить пару часов на путешествия между этажами и заполнение целого вагона бумаг, а потом еще и раздать пару дюжин обещаний поставить всем заинтересованным по пинте «Синего зайца». В итоге на бланке с «Делом об убийстве в поезде “Дурбурд”» появилась печать господина комиссара, и оба констебля, взмокшие и раскрасневшиеся, вывалились из дверей Дома-с-синей-крышей.

Бэнкс и Хоппер едва-едва начали свое расследование, но оба считали, что уже потрудились на славу. Обычно прозябающие целыми днями у своей тумбы в зале ожидания вокзальные констебли не привыкли так много работать и думать, и это тут же сказалось как на их самочувствии, так и на настроении. А когда они начали грызться друг с другом, тут стало очевидно, что пришло время заглянуть за пирожками – пирожки всегда действовали на них ободряюще…

– Слизняки слизняками, – между тем повторил Хоппер задумчиво. – Но мне кажется, паровозник рассказал нам все, что знает.

– Что это за тип с кофром, а? И что у него было в том кофре?

– Скоро узнаем, Бэнкс, скоро узнаем.

– Эй ты! – гаркнул толстый констебль в окно пирожковой. – Заснул, что ли? Поживее!

– Конечно-конечно, сэр, – подобострастно отозвался лавочник. – Все готово, сэр.

Отдав констеблям коричневый бумажный пакет, пахнущий жареным маслом и тухловатой рыбой, он застыл в ожидании оплаты, но полицейские, судя по всему, доставать бумажники не собирались.

– Господа констебли… м-м-м…

– Что такое? – уставился на него Бэнкс с деланым непониманием на лице.

– Так ведь сдача еще! – заявил Хоппер.

– Хорошо, что напомнил, – усмехнулся его напарник. – Два фунта сдачи с пирожков. – Бэнкс скривился и добавил сквозь зубы: – И поживее.

Испуганный лавочник на миг скрылся в глубине пирожковой. Вернувшись к окошку, он трясущимися руками протянул две бумажки констеблям. Хоппер схватил их и засунул в карман.

– То-то же, – сказал Бэнкс, после чего оба полицейских встали на подножки самокатов и покатили в туман…

…На улице Бромвью, несмотря на непогоду, кипела своя, в общем-то, привычная жизнь. По мостовой, нервно сигналя, катили экипажи, звенели колокольчики над дверями тех лавок, что еще были открыты, у афишной тумбы на углу возле аптеки сгрудились зеваки, бурно обсуждая предстоящие выступления. Улица тонула в суете: лязгали городские автоматоны, носились посыльные, а местная кошатница миссис Птиччелоу вышла покормить своих маленьких хвостатых друзей.

В какой-то момент один из ожидавших обед котов, тощий полосатый доходяга с грустной мордой, отчаянно взвыл, когда по его хвосту проехалось безжалостное самокатное колесо.

– Будешь знать, как преграждать дорогу служителю закона, глупый кот! – рявкнул Бэнкс.

Потерпевший стремительно вскочил по водостоку и, перебравшись на карниз, зашипел вслед толстому констеблю. А душу толстяка вдруг тронула жалость: «Какая жалость, что и этим бестолковым прохожим хвосты не отдавить!»

Бэнкс сжал грушу клаксона. Следующий за ним Хоппер проделал то же самое и еще добавил от себя:

– С дороги, бестолочь! Полиция едет!

Хотя «едет» было слишком громко сказано – и не только потому, что Хоппер орал. Пробираясь через уличную толчею, констебли едва волочились. Самокаты под их тяжестью натужно скрипели. Раз в несколько ярдов служителям закона приходилось отталкиваться от тротуара ногой, и даже столь незначительное действие вызывало у них одышку напополам с раздражением.

«Ничего! – не сговариваясь, утешали себя Бэнкс и Хоппер. – Скоро эти старые ножные самокаты останутся в прошлом…»

После успешного раскрытия убийства в поезде «Дурбурд» они рассчитывали заполучить по новенькому паровому самокату, который прилагался к должности старшего констебля. Это же просто мечта: стоишь себе на подножке, любуешься видами, а крошечные котел да паровая машина работают за тебя…

Но до успешного раскрытия дела было еще далеко, о чем констеблям внезапно напомнили.

На перекрестке стоял мальчишка-газетчик. Размахивая над головой только отпечатанным выпуском «Сплетни», он голосил что есть сил:

– Свежие новости! Свежие новости! Утреннее убийство до сих пор не раскрыто! Трупы, прибывающие в поездах! Сколько их еще будет?! Все ли они купили билет?! Дом-с-синей-крышей пожимает плечами! Зловещий убийца водит полицию за нос!

Нахмурив брови, один за другим констебли пустили самокаты прямо через лужу и обдали мальчишку грязью из-под колес. Тот взвизгнул и, подвывая, как побитая собачонка, бросился прочь. Бэнкс и Хоппер проводили его дружным хохотом:

– Будешь знать, как порочить доброе имя синемундирной габенской полиции раньше времени, хорек!

Дождавшись, когда огни на семафоре переключатся с красного на синий, констебли оттолкнулись от неровной мостовой и поколесили дальше, вверх по Бромвью.

Подвешенные на рулях полицейские фонари с трудом справлялись со сгущающейся мглой, и с каждой минутой пользы от них становилось все меньше: констебли несколько раз лишь чудом избежали столкновения с гидрантом, почтовым ящиком и даже с чистильным шкафом. Плохая видимость раздражала служителей закона, на щеках оседала липкая морось, белесые клочья тумана пытались забраться под воротники мундиров. Сегодня явно был не лучший день, чтобы заявить о себе, но выбирать не приходилось.

Еще за полквартала до нужного Бэнксу и Хопперу здания в воздухе отчетливо запахло лекарствами, и вскоре констебли оказались у старого пассажа «Тримборкен», напротив которого и располагалось Это Место.

Больница Странных Болезней…

Вероятно, в каждом городе есть такая лечебница. Где похожие на безумных ученых доктора только и делают, что ищут повод применить свои пилы да опробовать новые иглы и скальпели. Где черствые престарелые медсестры, вместо того чтобы помогать, будто бы питаются мучениями пациентов. Где больные, снующие вдоль обшарпанных стен, напоминают бескровных неприкаянных призраков.

Габенская Больница Странных Болезней была худшим примером подобных лечебниц. Начать с того, что здешние доктора и правда будто сошли с афиш мрачных пьес-кошмаров. Ну а медсестры… Что ж, именно Гертруда Грехенмолл, старшая медсестра из Больницы Странных Болезней, стала прообразом жуткой медсестры мисс Крайверру из аудиодрамы «Ужасы палаты № 9», которая затачивала на глазах у несчастного пациента цепную пилу остеотома, а потом хохотала, когда остеотом вгрызся в его ногу. И уже одно это говорит о многом…

Свернув на улицу Синих Груш, Бэнкс и Хоппер направили самокаты вдоль задней стены больницы. Лекарствами здесь пахло уже так сильно, что констеблям пришлось натянуть на носы шарфы, чтобы не грохнуться в обморок прямо на ходу. И все же они оба успели ощутить в горле едкую горечь. Глаза защипало…

Вид этого угрюмого старого здания даже у бывалых служителей закона вызывал дурные мысли и пробуждал потаенные детские страхи.

В подслеповатых окнах, провожая констеблей долгими немигающими взглядами, замерли блеклые фигуры. У заднего входа в больницу толпились калеки: без ног, без рук, опирающиеся на костыли, пускающие слюни на инвалидных колясках. К трубе водостока прислонилось безголовое тело – никому до него не было дела. Откуда-то из здания больницы доносились жуткие отчаянные крики.

Бэнкс и Хоппер были несказанно рады, что им не нужно заходить в лечебный корпус.

Проехав мимо дверей паба «Трупоеды Пикарди», они нырнули под арку в ржавой решетчатой ограде, где в зарослях плюща едва проглядывала вывеска: «Морг Тремпл-Толл». Самокаты запрыгали по камням дорожки, проложенной через запущенный, как борода бродяги, палисадник, и вскоре Бэнкс с Хоппером добрались до кирпичного флигеля, рядом с которым стоял мертвецкий экипаж – угольный фургон с чернильной крышей-гармошкой.

Дверь в морг была открыта, являя взору темный проход в полуподвальное помещение.

Констебли прислонили самокаты к стене и, погасив фонари, двинулись по ступенькам вниз. Пройдя по длинному коридору с низким потолком, они оказались у двери, на которой висела табличка: «Грегори Горрин, доктор-аутопсист, полицейский коронер, судебный медицинский эксперт, ваш последний друг». Ниже была прикреплена еще одна табличка: «Стучите и поднимайте воротники – здесь холодно».

Из-за двери негромко звучал вальс «Мертвец из Рабберота» – доктор Горрин частенько ставил его во время своих вскрытий. Помимо заунывных тягучих звуков музыки, полицейские разобрали голоса: знакомый дребезжащий голос самого коронера и вроде бы детский – мальчишеский.

Доктор Горрин, кажется, был поражен чем-то до глубины души, чего за ним обычно не водилось:

– Я все еще н-не… н-не могу в это поверить…

Кто-то отвечал со смехом:

– Ай-ай-ай, у вас холодные пальцы, доктор, хватит нащупывать мой пульс…

Констебли переглянулись, и без какого бы то ни было стука Бэнкс толкнул дверь.

Секционный зал представлял собой плохо освещенное помещение, едва ли не полностью выложенное бледно-серым кафелем. Под стенами стояли медицинские столы-каталки, занятые покойниками, в дальней стене виднелись квадратные крышки холодильных камер.

На стуле у двери стоял граммофон – пластинка медленно крутилась, и игла буквально вырезала из нее звуки вальса. Мрачного, торжественного и нервного – по мнению констеблей, весьма отвратного: слишком много скрипок, виолончелей и прочих раздражающих инструментов. Зачем вообще нужна такая музыка, когда есть старые добрые и такие душевные песни под гармошку, стук кружек по столам и топот ног в пабе?

В центре зала был установлен секционный стол, рядом с которым – констебли дружно сглотнули – в полу зиял круглый окровавленный слив, перекрытый решеткой. Господин Так-что-тут-у-нас, как его порой называли в полиции, обнаружился там же, где и всегда: стоял, низко согнувшись над столом.

Доктор Горрин был высоким тощим субъектом со смоляными, зачесанными назад волосами и моноклем в левом глазу. Он всегда носил один и тот же черный костюм в тонкую белую полоску, поверх которого во время работы надевал грубый полотняный фартук. Сейчас этот фартук был обильно забрызган кровью. Рукава коронер закатал до локтей – в одной руке он держал линеечку и что-то замерял ею внутри развернутой, как конверт, грудины лежащего на столе покойника, в другой крепко сжимал окровавленный орган размером с яблоко. Доктор был в помещении совершенно один.

Когда скрипнула дверь и вошли полицейские, он поднял взгляд. Навесная лампа над головой аутопсиста высветила идеально расчесанную и нафабренную прическу, но при этом все его лицо утонуло в тени – лишь слегка поблескивало стеклышко монокля.

– О! Кто это тут к нам пожаловал?! – с напускным воодушевлением проговорил доктор Горрин. – Да это же мои самые любимые констебли!

«Самые любимые констебли» с подозрением оглядели зал.

– С кем вы говорили, док?

– С кем говорил? Конечно же, с мисс Фирнести. – Доктор кивнул на автоматона-ассистента, который стоял в углу, выключенный. На голове нескладного механоида сидел чепчик, какие носят медсестры.

– И она вам отвечала? – удивился Бэнкс.

– Мальчишеским голосом? – с сомнением добавил Хоппер.

– А, так вы об этом… – Доктор Горрин бросил взгляд на один из столов у стены. – Полагаю, вы слышали Тедди Прюитта, помощника трубочиста. Юного мистера Прюитта доставили вчера вечером – дымоходное удушье. Он из беспокойных: никак не может смириться с собственным безвременным уходом.

Констебли наделили аутопсиста хмурыми взглядами: неужели он рассчитывал, будто они поверят в подобное? Еще чего! Покойники ведь не разговаривают – об этом все знают!

Бэнкс с Хоппером неуверенно переглянулись: говоря откровенно, точно они-то как раз не знали. Не то чтобы вокзальные констебли были тупыми, просто в их жизни всегда оставалось место для этого, слегка детского и наивного, «А вдруг?».

– Господа, – доктор Горрин сменил тему, – я так понимаю, именно из-за вас в свой выходной я сейчас здесь, а не дома, в кресле у камина, с книгой «Семь способов вскрыть человека так, чтобы он не заплакал».

– У нас тут вообще-то расследование, док, – сказал Бэнкс. – Очень важное.

– Самый тихий пассажир поезда «Дурбурд», полагаю? – Аутопсист усмехнулся, и оба констебля дружно поморщились. Чувство юмора доктора Горрина не нравилось решительно никому.

Аутопсист продолжал:

– Уж не думал, что меня вытащили из дома накануне туманного шквала именно из-за вас. Я ждал мистера Мэйхью…

– Мэйхью болен, – буркнул Бэнкс.

– Да. Серьезно болен, – добавил Хоппер.

– Грустно слышать.

– В любом случае он сейчас не в почете на Полицейской площади. Не нужно было лезть со своими подозрениями к тем, к кому с подозрениями лезть не нужно. Его на время отстранили от дел.

– Жаль. – Доктор наконец положил окровавленный орган в оцинкованный судок, убрал линеечку в карман фартука и вытер руки полотенцем. – Мистер Мэйхью – талантливый господин в вопросах розыска и расследования.

– Не он один, док, не он один, – со значением осклабился Хоппер, намекая коронеру, что и они с Бэнксом – неплохие сыщики.

Горрин намека не уловил и глядел на них, как и прежде, – не мигая и улыбаясь своей жуткой плотоядной улыбкой.

– Что вы выяснили, док? – спросил Бэнкс, достав из кармана мундира блокнот с карандашиком.

– Насильно… насильно я заставил себя выйти сегодня на службу! – начал аутопсист. – Насильно… насильно я вдел себя в костюм, перешел улицу и прибыл сюда. Насильно… насильно…

– Док! – рявкнули хором Хоппер и Бэнкс.

– Да. Я ведь как раз и веду к тому, что смерть имела… насильный – или, вернее, насильственный – характер! Как логичное продолжение насилия надо мной в мой выходной…

– Док, нам не до ваших шуточек! – буркнул Бэнкс.

Доктор Горрин разочарованно склонился над изуродованным лицом покойника и произнес уже без какой-либо иронии в голосе:

– В целом материал весьма обыденный, если не учитывать…

– Что еще за материал? – удивился Хоппер.

– Труп, – пояснил Бэнкс.

– …если не учитывать характер повреждений. Я бы предположил, что рана нанесена чем-то, с виду напоминающим гибкий шланг.

– Хм, – выдавил Бэнкс.

– Гм, – выдавил Хоппер.

Доктор продолжал:

– Также я обнаружил в ране слюну.

– Его обслюнявили?

– Удивительное дело, – доктор Горрин напустил таинственности в голос, – этого джентльмена убило… какое-то животное.

Но ни драматичная пауза, ни зловещие нотки в голосе коронера ровным счетом ни к чему не привели – оба констебля не были ни удивлены, ни испуганы. Бэнкс заскрипел карандашиком в блокноте, выводя: «Животное». Ну а Хоппер почесал квадратный щетинистый подбородок.

– Значит, на этого типа всего лишь напало какое-то животное… – Толстяк поморщился и поглядел на напарника – тот также был подавлен. Им очень хотелось, чтобы зацепка о типе с кофром к чему-то привела.

– Это не «какое-то животное»! – Доктора Горрина искренне возмутило снисхождение констеблей. – А весьма большое и при этом, я полагаю, привезенное откуда-то из тропиков.

– А это вы еще откуда взяли?

– Я обнаружил у покойника сыпь и…

Оба констебля, не сговариваясь, отпрянули от хирургического стола на несколько шагов.

– Сы-ы-ыпь?!

– Не нужно беспокоиться, господа. Вас она не тронет. Помимо самой сыпи, я обнаружил, что ее пытались лечить. Определенной мазью. Я написал мистеру Медоузу из «Аптеки Медоуза», и он подтвердил, что это довольно редкая мазь от довольно редкого типа лихорадки. А именно болотной лихорадки Микении. Он сообщил, что мазь у него покупали в последний раз пару месяцев назад.

– Я так понимаю, покупал этот субчик? – кивнул на покойника Бэнкс.

– О, думаю, вам будет любопытно, что не только он один. Ее покупали еще двое. Некий, как выразился мистер Медоуз, неприятный субъект, очевидно приезжий. Чернокожий и едва говорящий по-нашему. А другой – что ж, это особо вас должно заинтересовать, господа! – другой был в мундире с нашивками Клуба охотников-путешественников.

– Клуб охотников-путешественников? Это который в Сонн? – недовольно уточнил Хоппер. Он лишь представил, сколько туда и обратно волочиться, – и ему сразу стало дурно. Дело грозило затянуться…

– Верно, – кивнул доктор Горрин.

– А как мы отыщем нужного охотника? – спросил Бэнкс. – По сыпи?

– Это что же, нам их всех раздевать да ощупывать? – добавил Хоппер. – Они ведь охотники, их так просто не разденешь – еще отстреливаться начнут.

– Что вы, господа! – рассмеялся коронер. – Просто узнайте у управляющего, кто из клуба недавно был в экспедиции в болотах Микении или в Кейкуте.

Бэнкс записал в блокнот: «Клуб охотников-путешественников – управляющий – болота Микении (Кейкут)».

– Я вот что подумал, – сказал Хоппер. – Все это, конечно же, связано. Мертвец в купе. Еще эти двое, лихорадочные: гуталиновый человек и охотник…

– Я вижу, к чему ты клонишь, – кивнул Бэнкс. – Они все были заодно. Охотник нужен, чтобы кого-то ловить; гуталиновый, вероятно, знает местность, а сам мертвец, может, руководитель, может, еще кто. Он же ученый… Они отправились в экспедицию в джунгли, кого-то нашли, поймали и привезли сюда. А потом эта тварь вырвалась и покромсала главного.

Хоппер хлопнул себя по шлему – его осенило:

– Тогда нашим типом с кофром может быть этот самый охотник.

– Почему не гуталиновый? – удивился Бэнкс.

– Потому что паровозник ничего не говорил о том, что он чернокожий.

– Но ведь тип с кофром был замотан в шарф. Может, как раз, чтобы скрыть свою эту… гуталиновость?

– Весомо.

Доктор Горрин покашлял, привлекая к себе внимание:

– Господа. – Он кивнул на человека, лежащего на секционном столе. – А что вам, собственно, известно об этом джентльмене?

Бэнкс нехотя перевернул назад в блокноте пару страниц и зачитал свои заметки:

– «Реджинальд М. Руффус. Вагон № 9, второй класс. Купе № 5. Сел на “Дурбурд” в порту Керруотер, туда прибыл на дирижабле. Заказывал чай с сахаром».

– Зачем вы записали про чай?

– Люблю чай с сахаром, – ответил Бэнкс. – Далее… Э-э-э… Вот, пожалуй, и все. Ну, и еще то, что он ученый. Это мы узнали из «Сплетни». Бенни Трилби откуда-то раскопал.

– Вот-вот! – заметил доктор Горрин. – Ученый. Быть может, вам стоит отправиться в Габенское научное общество Пыльного моря? Там о нем должны знать.

– Нет уж! – заявил Хоппер. – Это не срочно. Он ведь уже никуда не сбежит, верно? А вот гуталиновый и охотник могут. Кто-то из них и есть наш подозреваемый с кофром. Мы должны отыскать этих субчиков, покуда они того…

– От кофра не избавились или еще что, – закончил Бэнкс.

– Я бы все же посоветовал вам в первую очередь направиться в…

– Док! – перебил Бэнкс. – Чем хороши мертвецы? Они никогда не занимают первые места в очереди, если вы понимаете, к чему я клоню. Мертвецом мы всегда успеем заняться. А сейчас нам пора.

– Процедура есть процедура, – добавил напарник.

Хоппер вдруг пристально поглядел на вещи покойного, лежащие на соседнем столе. Отдельно отметил твидовый пиджак и, в частности, распоротую полу с торчащим наружу клоком подкладки…

– Пиджак порван, – сообщил констебль о своем наблюдении. – Утром не был.

– Трудности доставки! – сказал доктор Горрин. – Так куда вы, говорите, первым делом направитесь? В Клуб охотников-путешественников или займетесь поисками чернокожего человека?

– В клуб, разумеется, – ответил Бэнкс и спрятал блокнот в карман мундира. – Чернокожего ведь еще поди разыщи.

– Да, у нас тут половина Гари чернокожие ходят из-за фабричной копоти.

– А что вы будете делать с этим… гм… существом, которое убило господина ученого?

Бэнкс пожал плечами:

– Пока ничего. Мы ведь не звероловы.

Хоппер усмехнулся:

– Да. Мы скорее людоловы.

– Но ведь это существо может напасть на кого-нибудь еще!

– Что ж, – равнодушно заметил констебль Бэнкс, – в таком случае кому-то очень не повезет. В то время как нам нужно искать того, кого можно предъявить господину комиссару и поставить перед господином судьей.

Доктор Горрин кивнул.

– Что ж, тогда не стану вас задерживать, – сказал он. – У меня тут очередь уже выстроилась – ждут осмотра доброго доктора. И пусть, как вы выразились, покойники очередей не занимают, но кому-то все же нужно с кого-то начинать. Почему бы не начать с парочки выловленных в канале Брилли-Моу любителей попить промасленную воду? – Он указал на один из столов у стены. – Вон та мадам, к примеру, еще со вчерашнего утра пытается соблазнить меня своим чарующим ароматом разложения, но…

– Хорошего дня, док!

– Процедура не ждет!

Оба констебля приставили пальцы к шлемам, кивнули и гулко протопали к выходу из секционного зала. После чего скрылись за дверью.

Доктор Горрин не шевелился, и со стороны могло показаться, будто он просто слушает музыку, звучащую из граммофона, но на деле аутопсист вслушивался в гулкий отдаляющийся топот полицейских башмаков.

– Они ушли, – сказал он наконец, и из-под секционного стола, откинув свисавшую пологом простынь, выбрался Джаспер Доу.

– Теперь вы мне верите, доктор Горрин? – спросил мальчик. – Эти болваны даже не удосужились узнать у паровозников про багаж профессора! Зря вы им все так подробно рассказали.

– Вы ведь понимаете, мастер Джаспер, – угрюмо проговорил аутопсист, – что я не мог скрывать детали вскрытия от полиции? К тому же я все это рассказывал скорее вам, чем им. Надеюсь, вы обратили на это внимание.

– Конечно, доктор, – произнес Джаспер. – Я непременно сообщу все дядюшке.

Доктор Горрин подошел к мальчику и снова приложил два своих ледяных пальца к его шее, нащупывая пульс.

– Ой, доктор! – рассмеялся Джаспер. – Да все со мной в порядке. Инфлюэнца давно прошла.

– Инфлюэнца? Доктор Доу так сказал? В смысле, – он замялся, – вы ею болели в своей поездке?

– Ну да.

– Я очень рад вас видеть, мастер Джаспер. – Доктор Горрин опустил взгляд. – Как я уже сказал вам перед появлением констеблей, я полагал, что вы… переехали к своей бабушке навсегда.

«Ну вот, снова, – подумал Джаспер. – Это точно дядюшка! И зачем он им всем такое наплел?»

– Что вы, доктор! – воскликнул мальчик. – Как бы я смог оставить дядюшку здесь одного? Он бы точно пропал без меня.

– Так и есть. – Коронер взял себя в руки, вытащил монокль из глаза и, повернувшись к покойнику, принялся протирать стеклышко платком. – Я надеюсь, доктор Доу отыщет это существо, раз наши доблестные служители закона решили определить приоритеты иначе.

– Дядюшка сейчас как раз занят поиском существа. Уверен, он уже допрашивает Вамбу.

– Вамбу?

– Туземца с болотной лихорадкой.

Коронер кивнул:

– Будем надеяться, предмет, который был вшит под подкладку профессорского пиджака, поможет вам в расследовании, мастер Джаспер. Я так удивлен, что доктор Доу участвует во всем этом, так удивлен! Я полагал, что хорошо его знаю, – и как ему удавалось скрывать от меня свой дух авантюризма?!

– Да уж, – хмыкнул Джаспер и опустил взгляд на продолговатый, испещренный насечками бордовый цилиндр, который он все это время сжимал в руке. – Надеюсь, дядюшка и мистер Келпи отыщут вторую половину.

Предмет, который мальчик обнаружил под подкладкой пиджака профессора Руффуса, оказался половинкой записывающего фонографического цилиндра. Было очевидно, что цилиндр разделили намеренно. Зачем? Это еще предстояло выяснить. Джаспер полагал: сделано это было, чтобы какие-то важные сведения не достались тем таинственным людям в черном, которые влезли в квартиру профессора и перерыли багаж. Кто знает, вдруг они искали именно этот цилиндр?

Доктор Горрин не удержался и еще раз проверил пульс мальчика.

– Ай-ай-ай! – со смехом возопил Джаспер. – Ледяные пальцы! Ледяные пальцы!

После чего попрощался с коронером и убежал.

Доктор Горрин еще какое-то время задумчиво глядел ему вслед, затем вправил обратно в глаз свой монокль и, сунув нос в багровеющую грудину покойника, забормотал:

– Так, что тут у нас?.. Что тут у нас?..

Меблированные комнаты Жубера представляли собой весьма непритязательное место – слишком гаденькое даже по меркам Габена. Здание, в котором они располагались, находилось в двух шагах от вокзала и было битком набито приезжими. Жилье здесь считалось очень дешевым, но условия… что ж, сами стены буквально делали все возможное, чтобы стать последним пристанищем всякого, кто решит здесь поселиться.

Бедняки, безработные актеры и иммигранты – каждый приволок с собой свой особый уклад жизни. В темных коридорчиках смешались не только различные языки, но и болезни, как местные, так и привезенные из различных стран. Под крышей меблированных комнат эти болезни цвели, сплетались в узел и в итоге превращались в нечто неузнаваемое. И если маленькая девочка, сидящая на ступенях деревянной лестницы и прижимающая к груди облезлого, явно выброшенного кем-то на помойку плюшевого медведя, болела чахоткой, то чем болел скелетообразный субъект с зеленой кожей, на котором жилетка, рубашка и брюки висели, будто на вешалке, доктор Доу с ходу определить не мог. Но это, несомненно, было нечто весьма зловредное, так как мужчина громко кашлял и сплевывал прямо на лестницу зеленоватую слизь.

Кашель доносился отовсюду: снизу, сверху, из-за стен. Им здесь пропиталось буквально все. Стены тонкие: постараться – и пальцем можно проткнуть. Все слышно: детский плач, ругань, кто-то кому-то разбивает голову тяжелым чайником. Теснота неимоверная – в каждой комнатке жило сразу несколько человек, а в некоторых их число и вовсе доходило до дюжины. Хотя чего еще ждать за два фунта в день…

– Сам он не платит за свой угол. Все оплачивал тот мертвый господин из газет, – пропыхтел невероятно толстый мужчина, медленно поднимающийся по ступеням перед доктором Доу и мистером Келпи. Это был сам Жильбер Жубер, хозяин меблированных комнат.

Стоило постояльцам только услышать его рокочущий голос, как они сразу же начали прятаться, словно мыши при появлении кота. Захлопали двери, наверху кто-то кричал, предупреждая прочих: «Он идет! Он идет!»

Лестница пронизывала весь дом, словно кишка, и выглядела схожим образом. На ступенях в ржавом свете редких ламп влажно поблескивали склизкие потеки, по стенам ползали всевозможные паразиты, начиная с вездесущих клопов и заканчивая тварями, которых Натаниэль Доу не узнавал.

– Когда оплату внесли в последний раз? – спросил доктор.

– Э-э-э… еще до того, как этот гуталинщик исчез, – ответил господин Жубер. – Но закуток был оплачен наперед, и, когда он вернулся, я его не трогал. После утреннего сообщения в газете я уж собирался пойти и выставить гуталинщика вон: ясно же, что можно не ждать ни пенни от этого нищего чужака. И тут вы пожаловали…

– Он вернулся сегодня, так? Появился впервые после долгого отсутствия?

– Так и есть: заявился, будто его тут ждали, – перемежая слова натужными хрипами, сообщил господин Жубер. – Засел на чердаке и носу не кажет: боится, видать, что выпру его, как увижу.

– Вы не знаете, были у него какие-либо посетители?

– Да кому он нужен, навещать его? Да и не слежу я особо. Народу здесь тьма-тьмущая, жильцы постоянно меняются. Вот вчера только выселилось двадцать два человека, так сегодня еще три десятка на их место вселилось. Мой милый клоповничек…

Доктор Доу и мистер Келпи обменялись угрюмыми взглядами. Впрочем, господин Жубер не преувеличивал: самый настоящий «клоповник». Комнатки в этом доме были буквально повсюду – без карты не разобраться: многие двери выходили не только на лестничные площадки, но и на сами лестницы, а двери антресольных этажей размещались вторым ярусом прямо над нижними, и к ним вели лесенки со ступенями-скобами.

– Тэмзин, выметайся! – рявкнул господин Жубер, завидев знакомую тень, шмыгнувшую за одну из таких дверей. Хозяин походя стукнул в нее кулаком. – Нет оплаты – нет комнаты! Не заставляй меня в третий раз тебе повторять! Пошел вон! Собирай манатки и катись отсюда! – Он полуобернулся к посетителям и пояснил: – Все эти крысы сюда суются перед шквалом – боятся оставаться на улице.

Господин Жубер являлся личностью настолько отвратительной, что даже следующему за ним хладнокровному доктору Доу было трудно не морщиться. Прямо перед глазами доктора лоснился и покачивался затылок в несколько этажей складок, по которым стекал пот, редкие седые волоски влипли в кожу. Бордовый вельветовый костюм едва удерживал все телеса господина Жубера вместе, при этом его безразмерные брюки и жилет местами словно проржавели – так казалось из-за покрывавших одежду тут и там бурых пятен.

– Вы будете платить за этого гуталинщика? – задал господин Жубер наиболее интересующий его вопрос. – Или я стаскиваю его с лестницы прямо сейчас!

– Не нужно! – воскликнул мистер Келпи. – Конечно, я заплачу…

– Вот и славненько… вот и славненько, – проговорил господин Жубер.

Комната, в которой обретался Вамба, располагалась под самой крышей. И несмотря на то что изначально это помещение не было жилым, сейчас здесь ютилось не меньше двух десятков человек. Они нашли себе приют среди множества труб, кто-то устроился на горячем паропроводе, кто-то залег под ним. Чердак состоял из мелких «комнаток», или попросту закутков в несколько футов каждый, разделенных между собой грязными полосатыми простынями на натянутых веревках. Коптили переносные печки – под крышей все было затянуто дымом, в котором проглядывали рыжие пятна ламп и свечей. Ужасно воняло каким-то дешевым пойлом, немытыми телами и керосином.

Штормовая тревога на эдакой верхотуре была намного слышнее, чем внизу. Жильцы чердака явно не понимали, что она значит, но тем не менее вздрагивали и принимались трястись от страха, подвывая ей в такт каждый раз, когда она раздавалась.

Вамбу удалось обнаружить в дальнем от двери углу. Он сидел на грубом лежаке, чесался-скребся и, испуганно задрав голову, вглядывался в темноту под крышей, словно пытался отыскать место, откуда звучит сирена.

Доктору Доу предстал смуглый, сильно сгорбленный человек с покатой головой, поросшей короткими и очень густыми черными волосами, – точь-в-точь как на фотокарточке в квартире профессора Руффуса. Одет Вамба был в темно-коричневый костюм, вероятно, купленный у старьевщика. Пиджак висел на гвоздике над лежаком.

Когда посетители подошли, туземец опустил голову. Появившийся в его глазах при одном взгляде на господина Жубера страх переменился на надежду, стоило ему увидеть помощника главы кафедры лепидоптерологии.

– Мистер… мистер Келпи…

У Вамбы был весьма необычный акцент. Он говорил так, будто набрал в рот воды и боялся ее расплескать.

– Здравствуй, Вамба, – кивнул мистер Келпи.

– Вы прийти сюда, чтобы… – начал было туземец из Кейкута, после чего прервал себя. – Зачем вы сюда прийти, мистер Келпи?

Вамба с подозрением уставился на доктора Доу и с еще большим подозрением и зарождающимся ужасом – на его черный кожаный саквояж. Кажется, он решил, что его пришли усыплять, как больную собаку.

– Вы не оставите нас? – Доктор повернулся к господину Жуберу, и тот, безразлично махнув жирной рукой, покинул чердак, по пути пнув какого-то старика со словами: «Я помню о тебе, Макли!»

– Вамба, тебе не стоит бояться, – мягко заверил уроженца Кейкута мистер Келпи. – Это доктор Доу, он не причинит тебе вреда…

Вамба почесал грудь через рубаху и забрался на лежак с ногами, не снимая своих разбитых башмаков. На дощатой стене за его спиной, рядом с пиджаком, висели угольные рисунки, на которых были изображены темнокожая женщина с круглыми серьгами в ушах и девочка с торчащими во все стороны волосами, отчего ее голова походила на покрытый сажей одуванчик. «По всей видимости, это семья Вамбы…» – подумал доктор Доу.

Туземец проследил за его взглядом и испуганно прикрыл рисунки пиджаком, словно боялся, что жуткий доктор их заберет.

– Вамба, нам нужно задать вам кое-какие вопросы, – сказал доктор Доу. – Вы знаете, что произошло с профессором Руффусом?

– Я… э-э-э… знать, да. – Туземец обхватил себя за плечи руками и сгорбился еще сильнее. Было видно, что ему горько об этом говорить. – Господин Жубер сказать, что его… что он умереть. Профессор умереть. Еще он сказать, что выкидывать меня, когда профессор не смочь платить.

Доктор поглядел на мистера Келпи. Тот кивнул – его лицо выражало сочувствие к бедному Вамбе.

– Скажите, Вамба, – начал доктор Доу, – вы ведь сопровождали профессора в экспедиции?

– Да… я вернуться совсем недавно. Утром.

– Вы ехали в поезде «Дурбурд»?

– Я ехать в вагон для слуг. Там можно сидеть. Хороший вагон. Рядом, через перегородку, быть плохой вагон: там люди из… из разных мест. Они стоять… очень тесно… человек очень много… – Он задумался и попытался посчитать, но не смог: – Очень много… там жарко и дышать трудно. У женщины новорожденный ребенок умереть. Проводник велеть его выкинуть, и его выкинуть.

– Какой кошмар! – потрясенно проговорил мистер Келпи.

– Да, это так, – согласился доктор Доу, но от темы не отошел. – Вы не покидали вагон для слуг, Вамба?

– Что? Я… нет, все время пути я сидеть на месте. Профессор велеть сидеть, и я сидеть.

– Сразу же по прибытии вы прошли через поезд до вагона профессора? – спросил доктор. – Вы зашли к нему в купе?

– Нет! – испуганно воскликнул Вамба. – Я ничего такого не делать!

Доктор кивнул и продолжил:

– Хорошо. Вы прибыли в Габен. Что было после этого?

– Я отправиться сюда. Профессор велеть мне ждать, а вечером прийти в его дом – помочь с вещи, разбирать записи.

– Соседка профессора Руффуса сказала, что незадолго до экспедиции вы ссорились с профессором.

– Я?! Нет, я не ссориться!

– Она сказала, что вы требовали от него зубы. Это правда, Вамба?

Вамба испуганно поглядел на мистера Келпи, и тот ободряюще кивнул.

– Да, сэр. Я хотеть больше зубов… больше зубов!

– О чем речь, Вамба?

Вамба широко раскрыл рот, демонстрируя доктору почти полную пустоту в нем. В общей сложности там насчитывалось всего лишь шесть зубов.

– Профессор водить меня к доктор, – сказал Вамба. – Зубы… дыр-дыр… вставлять мне два зуба после успешная экспедиция. Каждый раз два зуба. Но я хотеть в этот раз три зуба. А профессор сказать, что дать мне целых четыре, если все у него получиться. Я быть рад…

– Что у него должно было получиться, Вамба? – спросил доктор.

Вамба снова почесался и вжал голову в плечи:

– Джунгли. Исследовать.

Было видно, что ему приказано молчать и что его запугали. Вероятно, это сделал сам профессор Руффус, опасаясь, что кто-то узнает о поисках Черного Мотылька. Учитывая, что он использовал несчастного туземца, обещая ему зубы в качестве оплаты за его труды, в это несложно было поверить.

– Вы что-то привезли оттуда, Вамба? Из джунглей?

– Я ничего не знать. – Вамба затряс головой. – Я ничего не привезти!

– Вы поймали Черного Мотылька и привезли его в Габен?

– Я… н-не знать… не знать… не знать…

– Чего вы боитесь, Вамба? Вы ведь хотите, чтобы мы узнали, что случилось с профессором? Помогите нам!

– Я н-не…

– Чего вы боитесь, Вамба? – повторил доктор. – Или, вернее, кого?

Туземец закачался, как Джек-из-табакерки, выпрыгнувший из своей коробочки на пружине.

– Профессор никому не верить. Он быть замкнутый. Бояться за свою жизнь…

– Профессор Руффус боялся за свою жизнь? – переспросил мистер Келпи. – Там, в экспедиции?

Вамба отчаянно закивал:

– Он сказать… заговор… сказать, что верить только мне. Он бояться его…

– Кого, Вамба? – испуганно спросил мистер Келпи.

– Злой человек, который быть с нами.

– С вами был еще кто-то? – нахмурился доктор. – Кто? Я должен знать!

– Он бояться, что его убить, как и старик-профессор.

– Что? – пораженно прошептал мистер Келпи.

Доктор Доу крепко сжал ручку саквояжа.

– Вамба, о чем вы говорите? Вы утверждаете, что профессора Гиблинга с кафедры убили?

– Это же был сердечный приступ… – едва дыша, произнес мистер Келпи и принялся дрожащими руками искать платок: его лицо блестело от пота.

– Вамба?

– Я… не мочь… не мочь… не мочь…

Он затрясся в ужасе, и доктор решил зайти с другой стороны.

– Вамба, профессор Руффус умер. Умер профессор Гиблинг. Мы здесь, чтобы понять, что произошло. Мы хотим поймать Черного Мотылька. Вы поможете нам?

Вамба огляделся по сторонам, словно боялся, что его подслушивают.

– Вамба?

– Профессор дать мне кое-что, – шепотом сказал туземец. – Он говорить никому это не давать. Ни за что не давать.

– Что он тебе дал, Вамба? – взволнованно проговорил мистер Келпи.

– Он дать мне говорящий штуковина!

– Покажите нам…

– Я…

– Покажите! – потребовал доктор, и Вамба, дернувшись от его голоса, словно от пощечины, поспешно засунул руку внутрь худой подушки и достал оттуда небольшой предмет. Доктор тут же узнал в нем фонографический цилиндр – тот был сломан, и у него недоставало части.

Дрожащими руками Вамба протянул его доктору. Доктор шагнул к нему, но взять цилиндр он уже не успел…

Раздался звук быстрых шагов по деревянному полу. Громыхнул перевернутый чайник. Кто-то вскрикнул.

– А ну, заткнись! – тут же глухо рявкнули со стороны окна. И только сейчас доктор Доу ощутил, как на чердаке стало холодно: кто-то открыл ставни…

Огонек стоявшей неподалеку свечи дрогнул и потух, натянутые простыни заходили ходуном. Тени тут же выросли и залили собой помещение.

Четыре мрачные фигуры проникли в меблированные комнаты Жубера через окно, и их не остановило то, что чердак располагался на высоте шестого этажа.

«Черные люди», о которых говорила миссис Бренньяк! Это были они!

Незнакомцы в длинных пальто и шляпах-котелках, вооруженные пистолетами, пробирались к закутку Вамбы, срывая занавески, отталкивая с дороги жильцов чердака и отшвыривая прочь их скарб. Затрещал чей-то чемодан, когда безжалостная нога в сапоге встала на него. Сильная рука в перчатке грубо отодвинула стоявшую у печки старуху, и та, потеряв равновесие, упала на пол.

Вамба заверещал и попытался забраться под матрас на лежаке. Доктор Доу попятился. Один из типов с пистолетом повернул к нему голову. Нижнюю часть его лица скрывал шарф, а глаза прятались под круглыми защитными очками с черными стеклами, в которых плясало отражение огонька керосиновой лампы.

Незнакомец шагнул было к доктору, но ему помешали. Кое-кто из обитателей чердака не хотел мириться с безобразием, которое учинили незваные гости.

– Кто вы такие?! Убирайтесь! – гаркнул высокий мужчина в моряцком бушлате, встав на пути у незнакомцев.

Еще один, старик в залатанном пальто, взял за горлышко бутылку, из которой до того пил, и попытался схватить типа с пистолетом за воротник.

Незнакомцы отреагировали мгновенно. Загрохотали выстрелы.

Доктор Доу успел лишь оттолкнуть в сторону мистера Келпи и выставить перед лицом саквояж. Пули засвистели со всех сторон, одна прошила простыню-перегородку и вонзилась в саквояж, другая скользнула по боку цилиндра, сорвав его с головы доктора.

– Стреляйте! – закричал мистер Келпи. – Стреляйте в них, доктор!

– У меня нет… нет оружия…

Доктор резко прильнул к полу и потянулся за утерянным головным убором. Он пронырнул под простыней-перегородкой. За ней сидела женщина, в ужасе прижимавшая к себе маленького плачущего мальчика.

Мистер Келпи забрался под трубу, а доктор, схватив цилиндр, замер там, где был.

Чердак полнился криками. Кто-то перевернул лампу, и она подожгла перьевой матрас. Пламя разрасталось…

– Нет! – кричал Вамба. – Пустить! Пустить меня! Нет!

Незнакомцы схватили туземца. Он пытался сопротивляться, но его крики вскоре оборвались. На чердаке раздавались стоны, ругань на каком-то незнакомом языке, детский плач и причитания женщин. Из простреленной трубы шипя била струйка пара.

Доктор Доу не сразу понял, что все закончилось. Он поднял голову и осмотрелся. Дым застлал собой все. Рядом лежал один из жильцов чердака – в его морщинистом лбу багровела дыра от пули. Вамба исчез.

– Келпи! – позвал доктор. – Мистер Келпи, вы живы?!

Сбоку кто-то закряхтел, и из-под трубы неуклюже выбрался перепуганный и перепачканный в саже помощник главы кафедры лепидоптерологии.

В едкой вони порохового дыма доктор разобрал будто бы преследующий его сегодня запах. Чернослив.

Трамвай покинул Сонн и въехал в Тремпл-Толл.

Ржавый вагон небыстро пробирался в тумане по северной части Саквояжного района, стонал и скрежетал, грозя развалиться на каждой стрелке. В трамвае сидело несколько выбравшихся в город, невзирая на непогоду, любителей тряски и качки: бесцельно катающиеся старухи, няня с ребенком, уткнувшийся в книгу парнишка, парочка клерков и две пухлые матроны, едущие до конечной и скрашивающие себе поездку вязанием и сплетнями.

На задней площадке, прислонив самокаты к дрожащей стенке вагона и подперев их огромными башмаками, чтобы не съезжали, стояли Бэнкс и Хоппер. Констебли глядели в окно на серые, тоскливые дома Тремпл-Толл, беседовали и ели пирожки с рыбой. Запах рыбы заполонил собой весь трамвай, и возмущенные пассажиры порой недовольно косились в сторону полицейских, но ничего, кроме негромкого бубнежа под нос, позволить себе не рисковали.

– Ну вот, – проворчал Хоппер. Он уныло кивнул на пустующую сигнальную тумбу на перекрестке, возле которой обычно стоял Тоббинс. – Всех уже распустили. Четыре часа дня, а мы по-прежнему не в «Колоколе и шаре», куда-то плетемся, сбиваем подметки. Наверное, мы сейчас единственные констебли на службе во всей Саквояжне.

– Не забывай, что все это не просто так, – напомнил Бэнкс. – Сегодня нужно как следует попотеть, зато потом…

– Не сильно люблю потеть, – сказал Хоппер.

– Потеющие хмыри вообще мерзкие и отвратные личности, я так считаю, – проворчал Бэнкс. – Будь моя воля, отправил бы за решетку всех, кто потеет.

– Это точно. Там им самое место.

Бэнкс засунул в рот последний кусок пирожка и облизал губы.

– Что думаешь по поводу этих толстосумов из клуба? – спросил он и презрительно хмыкнул. – Охотники-путешественники, тоже мне! Разъезжают по всяким там пустыням и джунглям, караулят зверье, снимают со зверья шкуры. Богатющие и самодовольные. А ты вот, Хоппер, хотел бы путешествовать – ошиваться по другим странам, места там разные разглядывать?..

– Да я и просто ходить не особо люблю, – признался Хоппер. – А еще и по пустыням топтаться? Это ж подумать только! Песок в башмаках, шлемы эти пробковые дурацкие, жарища, еще и зараза всяческая липнет.

– Это да, – согласился Бэнкс. – Вообще не понимаю, зачем куда-то волочиться? В Габене уж всяко поуютнее будет.

Бэнкс и Хоппер были едва ли не единственными в этом городе, кто считал, что здесь может быть хоть в какой-то степени уютно.

– У богатеев свои причуды, – сказал громила-констебль. – Может, мягкие кресла натирают им богатенькие зады, вот они и пакуют чемоданы.

– Но этот наш голубчик… как там его?.. – Толстяк достал из кармана блокнот и глянул в заметки. – Хэмилтон… Да, сэр Хэмилтон. Он не из особо богатых будет.

– С чего ты взял? – удивился напарник.

– Все просто, Хоппер, – с улыбкой сказал Бэнкс. – Мы вернулись обратно, в Саквояжню. Богатые здесь жить ни за что не станут.

– Гм. Весомо.

Трамвай как раз полз мимо здания суда, и оба констебля, вытянувшись по струнке, отдали честь, после чего вернулись к разговору.

– А ловко ты у этого хмыря фотокарточки заполучил, – похвалил напарника Бэнкс.

– Так я не рубанком же выструган, – осклабился Хоппер.

Клуб охотников-путешественников представлял собой место, куда не попасть, если только вы не являетесь его членом. В этом закрытом обществе состояли сугубо вальяжные усатые джентльмены, хвастающиеся тем, скольких тигров они подстрелили, но, по мнению обоих констеблей, вряд ли кто-то из них рискнул бы сунуться в те же трущобы Фли с той стороны канала.

Управляющий клуба – тип столь важный, будто он не просто стоит у конторки, а лично владеет каким-нибудь банком, – вовсю ставил палки в колеса господам полицейским и как мог старался помешать процедуре, но он еще не знал, с кем связался. Вряд ли среди всех джентльменов-охотников нашелся бы тот, кто смог бы продырявить носорожьи шкуры Бэнкса и Хоппера.

Тип за конторкой замямлил было, что не может разглашать никакие сведения о членах клуба, но тут огромный кулак Хоппера с грохотом стукнул по стойке так, что в воздух подпрыгнули и звонок, и книга учета, и сам управляющий. Тогда-то этот прощелыга и сообщил все, что требовалось господам полицейским, – лишь бы те поскорее ушли.

Сверившись с записями, он рассказал, что из всех джентльменов-охотников, которые недавно вернулись из своих путешествий, лишь один участвовал в экспедиции в Кейкут. Экспедицией этой руководил профессор Реджинальд М. Руффус, профессор из ГНОПМ, цель ее указана не была, но сэр Хэмилтон регулярно отправлял в клуб фотокарточки «с мест». Согласно одному из правил клуба, все охотники, будучи в путешествиях, должны делать и отсылать почтой фотоснимки – таким образом коллеги в Габене могли отслеживать их маршрут по карте мира, строить гипотезы, заключать пари. Экспедиция профессора Руффуса в Кейкут исключением не стала, разве что маршрут по фотокарточкам отследить не удалось – их было слишком мало.

Когда констебли потребовали немедленно предъявить и самого охотника, и указанные фотокарточки, служащий клуба снова было заартачился. Тогда Хоппер ему шепнул, что если «почтенный господин управляющий» сейчас же не прекратит «строить ужа и извиваться», они его арестуют и отправят в собачник Дома-с-синей-крышей, где с ним потолкуют по-особому. И никто им, мол, не помешает этого сделать, поскольку даже констебли из Дома-под-старыми-кленами района Сонн не рискуют лишний раз связываться с коллегами из Саквояжни.

Это сработало, и перепуганный управляющий сообщил, что еще не видел сэра Хэмилтона после возвращения. Он посоветовал разыскать упомянутого джентльмена по адресу его проживания, который тут же назвал, после чего любезно предоставил и конверт с фотокарточками.

И только после этого, к облегчению управляющего, Бэнкс и Хоппер покинули Клуб охотников-путешественников и отправились обратно, в свой родной район…

Трамвай едва волочился, пирожки давно были доедены, и Бэнкс решил, что лучше момента, чтобы изучить «новые улики», и не придумаешь. Он извлек из конверта фотокарточки и принялся их рассматривать. Констебля ничуть не смущало, что от его прикосновений на них остаются жирные следы от пальцев, которые он даже не вытер после того, как ел пирожок.

Джентльмен-охотник, также известный как сэр Хэмилтон, безошибочно угадывался на фотокарточках по мундиру с нашивками клуба. В его внешности Бэнкс ничего примечательного не нашел, впрочем, для толстяка-констебля все снобы были практически на одно лицо. К тому же как следует рассмотреть «сноба» не удавалось.

На одной фотокарточке джентльмен-охотник сидел в кают-ресторане дирижабля с бокалом и сигарой в руках – лицо его тонуло в сигарном дыму. На другой – стоял, опираясь на длинноствольный штуцер, на голове у него был высокий пробковый шлем, а к глазу приставлена подзорная труба. На третьей – сэр Хэмилтон замер на краю плота и глядел куда-то вдаль, в то время как четверо сгорбленных туземцев гребли короткими широкими веслами: группа сплавлялась по реке, прямо из воды которой росли деревья. Последняя фотокарточка и вовсе была подпорчена вспышкой – почти все лица стерлись, представляя собой размытые белые пятна, так что узнать обладателей этих лиц можно было разве что по костюмам. И все же эта фотокарточка привлекла внимание констебля Бэнкса особо.

– Хм, не сойти мне с места! – Толстяк поднял глаза на напарника. – Погляди-ка!

Он передал Хопперу фотокарточку. На ней были запечатлены три человека: профессор Руффус (в том же костюме, который был на нем, когда обнаружили тело), сам охотник и еще один. Лицо последнего единственное прорисовалось четко. Это был смуглый человек, навьюченный, казалось, всем скарбом обоих джентльменов-путешественников: несколькими чемоданами, дорожными сумками, кофром с вооружением и дюжиной банок, в которых сидели пойманные мотыльки.

– Гм. Ничего не понимаю. – Хоппер сморщил лоб. – Не узнаю этого места…

– Разумеется! Как ты можешь его узнать, если это где-то в треклятых джунглях? Посмотри на гуталинщика.

– Гм. Ты думаешь, это о нем говорил доктор Горрин?

– Шанс есть. Он одет в костюм. Не в те лохмотья, что у туземцев-гребцов, а в костюм, какие носят здесь, в Габене. Вероятность того, что он отправился в экспедицию с профессором отсюда, весьма высока, не будь я Грубберт Бэнкс! А значит…

– Значит, это тот же гуталинщик, который приходил к аптекарю Медоузу за мазью от лихорадки, – закончил Хоппер. – Гм. Ты видел подпись?

Бэнкс выхватил из руки у напарника карточку. На обратной стороне было аккуратненько выведено: «Профессор Руффус, сэр Хэмилтон и Вамба. Среднее течение реки Хнили».

– Вамба, значит, – прищурился толстяк.

– Н-да… Жаль, там не указан его адрес.

– Не все сразу, не все сразу. – Бэнкс даже закусил губу от предвкушения. – Сейчас мы наведаемся к сэру Хэмилтону, а у него уже и узнаем, где нам найти этого гуталинщика, который, скорее всего, и является тем типом с кофром с вокзала. Это если не сам сэр Хэмилтон – тот тип с кофром, разумеется. Хотя я все же ставлю на гуталинщика!

– О, наша станция! – взбудораженно воскликнул Хоппер, когда трамвай остановился и из вещателей раздалось: «Станция “Хайд. Площадь Семи Марок”». Констебли так заговорились, что и не заметили, как доехали.

– Жди! – крикнул толстяк трамвайщику через весь вагон. – Полиция сходит!

Подхватив самокаты, Бэнкс и Хоппер спешно покинули трамвай. Прочие пассажиры, не сговариваясь, испустили дружный вздох облегчения.

Следом за полицейскими прямо перед тем, как двери снова закрылись, из вагона выскользнула невысокая лохматая фигурка в черном костюмчике…

…Господа констебли Бэнкс и Хоппер катили в тумане на своих самокатах по Уирмур, которую еще называют улицей Треснутых Моноклей из-за старой лавки очков в ее начале – на вывеске лавки были изображены лица двух джентльменов-близнецов с теми самыми треснутыми моноклями.

Колеса скрипели, полицейские башмаки раз за разом гулко отталкивались от брусчатки, а подвешенные на рулях фонари высвечивали в тумане уже всего лишь пару ближайших футов.

Улица выглядела совершенно пустынной. Светились некоторые окна, но их, словно полуистлевшим театральным занавесом, затянула собой белесая поволока.

Джаспер Доу мчался следом за констеблями, пытаясь и не отставать, и в то же время не шуметь. Он очень жалел о том, что при нем не было его замечательных паровых роликовых коньков, которые подарили ему мама с папой и которые лежали в коробке на дне комода.

Как только он вспомнил о родителях, будто вспышками в его голове пронеслось: крики, мама зовет на помощь, белоснежное лицо отца, ветер, рвущийся через разбитый иллюминатор дирижабля, и сирена… штормовая сирена, взвизгнувшая из бронзового рупора на каком-то столбе.

Джаспер вздрогнул. Нет, сирена была здесь. Была сейчас. Дурные воспоминания словно выключили его прямо на бегу. Он споткнулся, потерял равновесие и с размаху шлепнулся на ржавую решетку, перекрывавшую сточную канаву. Решетка громыхнула, эхо разошлось в тумане.

Служители закона остановили самокаты. Джаспер застыл.

– Что такое, Хоппер? – прямо над головой мальчика раздался голос толстяка Бэнкса.

Громила Хоппер посветил фонарем в туман.

– Ты слышал? – негромко проговорил полицейский и шагнул в сторону затаившего дыхание Джаспера. – Кто-то идет за нами.

– Ой, да брось! – нетерпеливо воскликнул Бэнкс. – Поехали! Нет времени затягивать процедуру. Апчхи! – Констебль чихнул на всю улицу, чем поставил своеобразную точку, и, оттолкнувшись от мостовой, нырнул во мглу.

Хоппер еще пару мгновений простоял, вглядываясь в марево, затянувшее улицу, а потом, так никого и не обнаружив, вскочил на самокат и покатил за напарником.

Джаспер как следует обругал себя и, отыскав в грязи выпавшую из руки книгу профессора Гиблинга, поднялся на ноги. Его костюм был весь перепачкан – миссис Трикк точно не обрадуется. И все же сейчас он ни за что не мог себе позволить отстать и потерять полицейских в тумане. Рыжие кляксы фонарей всё отдалялись, и мальчик продолжил преследование.

За время пути племянник доктора Доу уже порядочно выдохся, его ноги болели, в боку кололо. Кашлять мальчик себе запрещал, и всякий раз, когда в горле начинало чесаться и першить, приглушенно «кхекал» в рукав. Он не без причины боялся, что грозные полицейские прибьют его, если поймают, – обычными извинениями в таком случае не отделаешься.

Оба констебля тем временем уже совершенно забыли о том, что кто-то там их якобы преследовал. Прямо на ходу, не слезая с самокатов, они умудрялись вести вполне непринужденную беседу. Джаспер улавливал лишь обрывки разговора и сильно переживал из-за этого, полагая, что с каждым упущенным словом теряет важные улики, которые, возможно, смогли бы помочь раскрыть тайну мертвого профессора. Но переживал он напрасно: констебли болтали о различных пустяках. К примеру, о предстоящем полуночном радиоспектакле, афиши которого висели на всех афишных тумбах, на углах многих домов и даже на некоторых деревьях.

– Нужно успеть в «Колокол и шар» к началу, – сказал Бэнкс. – Брекенрид непременно запустит «Таинственное убийство» на радиофоре у себя в пабе. Даже не терпится! Я слышал, что сами актеры, которые озвучивали персонажей, падали в обморок от того, как там все жутко.

– Гм. Не знал, что ты такой любитель подобных дурацких историй, Бэнкс, – ответил Хоппер.

– Это ты зря! Аудиодрамы, – толстый констебль произнес это слово с удовольствием, смакуя в нем каждую буковку, – очень занятная штука. Сидишь и не можешь оторваться – как будто ты сам все видишь, слышишь и вообще присутствуешь на месте этих происшествий. А тут еще и загадки, убийства, жуть!

– Будто нам этого в жизни не хватает, – проворчал Хоппер, но спорить не стал.

– Засядем в «Колоколе и шаре», закажем пару пинт «Зайца», мясной рулет, и ты изменишь свое мнение после первых же пяти минут.

– Ну-ну, поглядим, – с сомнением сказал Хоппер.

Джаспер тоже не отказался бы послушать радиоспектакль, но дядюшка вряд ли ему разрешит, учитывая, что трансляция должна начаться в полночь. Хотя… в том, что касается дядюшки Натаниэля, Джаспер был уже ни в чем не уверен.

После того как мальчик вернулся от бабушки, дядюшка вел себя с ним иначе. Как-то… странно, по-другому. Джаспер замечал непонятные взгляды; дядюшка стал более задумчив и меланхоличен – еще глубже погружен в свои мысли, чем прежде. А еще он будто бы стал чуть более снисходителен к племяннику, словно строгий и непоколебимый доктор Доу и правда испугался, что тот никогда не вернется. Похожим образом вела себя и миссис Трикк. Даже доктор Горрин.

Но почему они решили, что больше его не увидят? Джаспер этого понять не мог.

Остаться у бабушки навсегда? Еще чего не хватало! У бабушки ведь невероятно скучно! Бесконечные унылые правила, которые даже нет желания нарушать, – не то что забавные и причудливые строгости дядюшки, которые нарушать одно удовольствие.

Мадам Корнелия Доу, или бабушка, ледяная и неприступная, как маяк на скале, не позволяла ему практически ничего из того, что он любил. Нельзя есть печенье, потому что сладкое – для дураков, обжор и лентяев. Нельзя читать интересные книжки, потому что они легкомысленные и полны недопустимых фривольностей, словно это не истории о приключениях, а мемуары какой-нибудь певицы из кабаре. Но хуже всего были нескончаемые занятия. Мадам Доу заставляла внука учить занудные вещи, которые учили дети во времена ее молодости лет сто пятьдесят назад. И это был просто невозможный в исполнении бесконечный список манер и правил поведения, а некоторые из них и вовсе противоречили друг другу. Сидеть ссутулившись нельзя, но при этом нельзя и слишком распрямляться, потому что будешь выглядеть как истукан. Нельзя бегать, нельзя переступать через ступень, ходить следует чинно, не глядя под ноги и высоко подняв подбородок, но спотыкаться при этом запрещено. На часы глядеть не дозволено – это, мол, невежливо: как будто ты куда-то опаздываешь или выказываешь скуку. Смеяться тоже нельзя – даже улыбку внука бабушка измеряла линейкой, строго следя, чтобы эта его улыбка не выходила за допустимые нормы.

Нет уж. Увольте. Джаспер не мог дождаться момента, когда вернется домой. И дядюшка был просто не в своем уме, если он хотя бы на мгновение предположил, будто племянник захочет навсегда перебраться в особняк мадам Доу.

Впрочем, у странного дядюшкиного поведения были и свои положительные стороны. К примеру, прежде он ни за что бы не впутался в такую авантюру, как охота на Черного Мотылька и расследование убийства пассажира в поезде «Дурбурд». И уж тем более не позволил бы впутаться в нее Джасперу, посчитав все это «взрослыми делами, не относящимися к детскому разумению никоим образом». А что уж говорить о том, чтобы отправить племянника в город одного с очень важным заданием…

Джаспера грызло неприятное чувство, словно где-то внутри него ворочался крошечный червячок. Такое с ним случалось, когда он вытворял какую-то шалость и ожидал, что ему вот-вот за нее влетит. Дядюшка велел ему сразу же отправляться домой после встречи с доктором Горрином и, вероятно, сейчас места себе не находил. Но как он, Джаспер, мог просто проигнорировать то, что последовало за посещением морга?!

Попрощавшись с доктором Горрином, как самый послушный из всех живущих в Габене племянников, Джаспер Доу уже честно намеревался отправиться домой и сообщить дядюшке все, что узнал, но стоило ему выйти в палисадник у морга, как все мгновенно изменилось. Оба констебля по-прежнему были там, и Джаспер едва успел спрятаться за мертвецкий экипаж.

Полицейские с раздражающим самодовольством обсуждали расследование. По их словам, дело было почти раскрыто и господин комиссар теперь уж точно не отвертится от того, чтобы выдать им заслуженные повышение, прибавку и новенькие паровые самокаты.

Констебли намеревались отправиться в Сонн за «свежими уликами и подозреваемыми», и Джаспер решил за ними проследить. В нем заныла жилка соперничества: мальчик вдруг понял, что просто не может позволить двум этим остолопам опередить их с дядюшкой. Он решил вернуться домой, только когда выяснит все, что им удастся узнать.

По дороге ничего любопытного не произошло: констебль Хоппер жаловался на то, что сестра заставляет его носить колючий шарф, который ему связала, и каждый вечер проверяет – по раздражению на шее, – носит он его или нет. Джаспера это насмешило: огромный громила Хоппер не выглядел тем, кто лебезит перед строгими сестрами.

Бэнкс, в свою очередь, сетовал на вездесущих, как блохи, детей – он просто ненавидел детей. Согласно его словам, они все поголовно выглядели как ненастоящие, поддельные люди, которых пытаются выдать за нормальных человеческих существ, не понимая, что все прекрасно видят их огромные детские головы и короткие штанишки. По его оговоркам Джаспер понял, что сам он в детстве был толстым ребенком, а прочие дети над ним издевались.

Констебли и прокравшийся следом Джаспер сели на трамвай и уже через полчаса были в Сонн. Прежде племянник доктора Доу там не бывал, и соседний район его искренне поразил. В первую очередь количеством деревьев. Только возле здания Клуба охотников-путешественников их росло едва ли не больше, чем во всем Тремпл-Толл. Разумеется, это было не так, но то, что воздух в Сонном районе был намного чище и свежее, чем в его родном пыльном и задымленном Саквояжном, мальчик ощутил мгновенно. Непривычные к такому констебли и вовсе тут же закашлялись.

В клуб Джаспер решил не соваться и остался снаружи. Поначалу пытался заглядывать в окна, но, когда хмурый долговязый тип в ливрее у дверей, все время недовольно косившийся на «наглого мальчишку», направился в его сторону, чтобы прогнать, он ринулся прочь и притаился за деревом.

Прошло не больше десяти минут, и толстяк с громилой показались из высоких дверей здания клуба. По довольным лицам констеблей мальчик понял, что какие-то ответы они все же получили, попытался подслушать, но те обсуждали лишь высокомерие и снобизм «этих усатых толстосумов», отсутствие у них какого бы то ни было почтения к представителям закона и уродливую шкуру какого-то льва. Полицейские выражали надежду, что кто-то однажды откроет охоту на самих джентльменов-охотников.

Когда констебли сели в трамвай, идущий обратно в Тремпл-Толл, Джаспер вошел в вагон через другие двери и замер в некотором отдалении, повернувшись к господам полицейским спиной – еще не хватало, чтобы они его узнали. При этом он вслушивался в каждое слово из разговора констеблей и в итоге выяснил много чего любопытного: и про охотника, и про экспедицию, и про фотокарточки…

Как после такого он мог просто взять и отправиться домой? Джаспер считал, что непременно должен узнать, к чему же приведет Бэнкса и Хоппера их ниточка. При этом он не заметил, как и сам, будто рыба в пруду, попался на крючок и его медленно тянут и тянут за ту самую ниточку…

Констебли меж тем добрались до Заплатного переулка. Остановившись у дома № 8, они задрали головы и посветили себе, пытаясь рассмотреть верхние этажи, но в густом тумане не было видно ни одного окна. После чего затащили самокаты в подъезд и скрылись из виду.

Джаспер немного выждал и последовал за ними.

Консьержа в доме № 8 не было. В подъезде свет не горел. У основания лестницы стояла старая вешалка для верхней одежды, возле нее приютились самокаты Бэнкса и Хоппера. На мгновение мальчика посетила озорная мысль стащить их, но он тут же одернул себя: какие-то глупые детские шалости не должны отвлекать его от важного дела.

Вслушиваясь в то, что происходит наверху, Джаспер бесшумно двинулся к лестнице. Констебли успели отдалиться от него всего лишь на один этаж – тяжело топали по ступеням и кряхтели: Бэнкса мучила одышка, Хоппер подхрюкивал каждые пару секунд. У грузных служителей закона не было сил даже ворчать и ругаться, но в какой-то момент лестница, наконец, смилостивилась и привела их к нужной двери.

Это был четвертый этаж. Джаспер добрался почти до самой площадки и, вжавшись в стену, замер. Констебли направили свои фонари на облезлую дверь с висящим на ней ржавым номерком.

– Семнадцать, – негромко сказал Бэнкс. – Это наша.

Хоппер кивнул и, стукнув кулачищем в дверь, пророкотал:

– Откройте! Полиция!

Из квартиры в ответ не раздалось ни звука. Констебли немного выждали, а затем громила повторил:

– Откройте! Полиция!

Ответ был тем же.

– Сэр Хэмилтон, откройте немедленно! Или мы будем вынуждены…

– Постой, Хоппер, – прервал напарника Бэнкс и шумно втянул носом воздух. – Ты чувствуешь это?

Хоппер поморщился.

– Обычная тремпл-толльская вонь. Я вообще запахи того, не сильно разнюхиваю. Как говаривал мой дед, дыши ртом в Саквояжне. Сам он всегда носил специальную прищепку на носу. Вот и я не нюхаю ничего.

– Что ж ты врешь-то? – проворчал Бэнкс. – Я не раз слышал, как ты сопишь.

– Выражать раздражение и втягивать запахи – это не одно и то же, – заметил Хоппер. – Так что для меня все едино: что ваниль, что протухшая рыба.

– Вот-вот, – кивнул на дверь Бэнкс. – Протухшая рыба. Или что-то покрупнее…

– Крупная протухшая рыба?

– Эй, гляди-ка… – Бэнкс повернул ручку, дверь скрипнула. – Открыто!

– Да уж, – усмехнулся Хоппер. – Редко нас встречают таким гостеприимным образом.

Напарник вдруг схватил его за плечо и, понизив голос, сурово проговорил:

– Я бы не спешил так радоваться, Хоппер. Повнимательнее. – После чего снял с пояса дубинку.

Хоппер последовал примеру толстяка.

Констебли исчезли в квартире, при этом не удосужившись даже закрыть за собой дверь.

Джаспер поднялся на этаж и осторожно заглянул в темную прихожую. Он тоже почувствовал вонь. Казалось, здесь протухла не просто какая-то крупная рыба, а целый кашалот.

На цыпочках прокравшись в квартиру, Джаспер спрятался у вешалки.

Лучи полицейских фонарей блуждали по стенам, под сапогами констеблей надсадно скрипели половицы. Бэнкс вдруг выругался:

– Проклятье!

– Что такое?

– Я споткнулся обо чт… – он замолк.

Хоппер подошел к нему и уставился в пол. Пробурчал:

– Ну почему все обязательно должно было усложниться?

– Кажется, выходной доктора Горрина только что испортился окончательно! – с досадой проговорил Бэнкс и высветил фонарем на полу гостиной, в паре шагов от чернеющего камина, лежащий ничком труп. – Хоппер, проверь квартиру!

Хоппер кивнул и проследовал в спальню, затем – в небольшую кухоньку, заглянул в чулан.

– Никого, Бэнкс.

– Хорошо. Держи фонарь. Свети.

Передав напарнику фонарь, толстый констебль достал блокнот и принялся записывать. При этом он начал бубнить себе под нос:

– Мужчина. Явно убит…

– Рана на спине, – вставил Хоппер. – Ты видишь рану на спине?

– Глаза пока на месте, – ответил Бэнкс. – Из-за раны на спине я и решил, что он убит.

Констебль продолжил делать записи и озвучивать свои наблюдения:

– Мертвяк лежит на животе. Учитывая, что жертва убита в спину, она явно не подозревала о том, что произойдет. Не удивлюсь, если они были знакомы с убийцей.

– Погляди на нашивки! Погляди на его нашивки, Бэнкс!

– Вижу. Фонарем не качай! Полагаю, это и есть хозяин квартиры: наш охотник сэр Хэмилтон.

Джаспер, который, затаив дыхание, слушал разговор полицейских, недоуменно округлил глаза. Хоппер был удивлен не меньше.

– Даже без доктора Горрина понятно, – сказал громила-констебль, – что этот труп здесь лежит уже довольно давно. Как тогда сэр Хэмилтон может быть давно мертв, если он только сегодня должен был вернуться из экспедиции?

Повисла недобрая тишина.

– Мне все это очень не нравится, Хоппер, – сказал наконец Бэнкс. – Уж я не знаю, кто там ездил в эту треклятую экспедицию, но это был явно не сэр Хэмилтон.

– Тьфу! Кхе-кхе… – Хоппер закашлялся и закрыл лицо колючим сестриным шарфом – очевидно, констебль несколько приврал насчет своего обоняния и уже просто не мог сдерживаться. – Мертвяк как будто еще сильнее завонял. Дышать невозможно. Даже я теперь ощущаю эту гниль!

– Открой окно, Хоппер, и… постой! – Бэнкс вдруг поднял голову и принюхался. – Ты чувствуешь это? Еще какой-то запах. Как будто… торт? Или пирожное! Или… нет, не знаю…

Хоппер возмутился:

– Как здесь вообще можно что-то разобрать? Какой еще запах пирожного? Это важно сейчас?

– Наверное, нет. Открывай окно.

Что-то толкнуло Джаспера вперед. Зажав нос пальцами, он пробрался в гостиную. Воспользовавшись тем, что один констебль отправился открывать окно, а другой низко склонился над покойником, пристально его изучая, мальчик шмыгнул за диван.

Джаспер разжал пальцы и пустил в ноздри зловоние квартиры сэра Хэмилтона. Хуже запаха за всю свою жизнь он, без сомнения, не чувствовал. Первое время мальчик ощущал лишь трупную вонь залежавшегося тела, но вскоре к ней и правда добавился запах чего-то еще: это было что-то сладкое, приторное, что-то… и тут он вдруг понял, что это был за запах. Он сегодня его уже чувствовал!

Констебль Хоппер тем временем наконец распахнул окно, впуская в квартиру холод, порыв ветра и несколько клочьев тумана.

Дышать и правда стало легче, но Джаспера в этот миг посетила тревожная мысль: важная, быть может самая важная, улика уничтожалась прямо на его глазах.

К шести часам вечера улицы уже совершенно опустели, зато гостиные во всем городе наполнились светом, теплом и шумом. И гостиная дома № 7 в переулке Трокар мало чем отличалась от прочих.

Кипел варитель, под звуки вечерней передачи по радиофору миссис Трикк пекла крендельки и время от времени появлялась из дверей кухни с подносами, уставленными блюдами. В кресле у камина сидел мистер Келпи, что-то причитавший себе под нос, – после всех пережитых потрясений он все еще не до конца пришел в себя.

Специально для бабочника доктор заварил красный «не остывающий» чай «Франни-френн», который хранил для особых случаев. Что ж, нападение со стрельбой в размеренной жизни доктора Доу смело можно было отнести к особым случаям.

Незаметно для мистера Келпи доктор добавил в чай пол-ложечки успокоительного раствора. Впрочем, успокоиться бабочник до сих пор не смог – и неудивительно, ведь помощник главы кафедры лепидоптерологии так и не сделал ни одного глотка и просто грел руки о чашку, уставившись на плавающие по кругу чаинки.

Доктор Доу стоял у окна со своим цилиндром в руках и разглядывал дырку от пули, оставшуюся на головном уборе после посещения меблированных комнат. Неизвестные нападавшие промахнулись совсем немного…

– Полиция должна что-то с этим сделать, – пролепетал мистер Келпи.

– Хм.

– Нет, я серьезно! – возмущенно продолжил бабочник. – Неизвестные лица, вооруженные до зубов, напали на нас, едва не прикончили, убили несчастного мужчину на чердаке. Там были женщины, дети – они могли пострадать! Ко всему прочему эти мерзавцы утащили бедного Вамбу! И что сделал этот отвратительный человек, господин Жубер?! Попытался все замять! Тот гадкий констебль, что прибыл в меблированные комнаты, он ведь даже не поднялся на чердак, ничего не осмотрел! Просто удовлетворился заверением Жубера, что все тихо! А бедолага на чердаке… он как будто и не жил вовсе! А Вамба?! Всем все равно, доктор! Доктор, вы слышите?

– Что? – встрепенулся доктор Доу. – Да, простите, мистер Келпи. Я совершенно с вами согласен.

По непроницаемому лицу доктора Доу было невозможно понять, о чем он думает, – как и то, что в данную минуту он крайне взволнован. Джаспер до сих пор не вернулся. Миссис Трикк сказала, что весь день провела дома, но за это время мальчик не объявлялся. На улице стемнело. Близился туманный шквал – волнение доктора возрастало с каждым тоскливым завыванием проклятой сирены. Натаниэль Доу уже жалел, что отпустил Джаспера одного.

Как только они с мистером Келпи пришли и доктор убедился, что племянника нет, он тут же отправил пневмопочтой письмо в морг. Доктор Горрин ответил почти сразу. Он написал, что Джаспер давно ушел, и добавил в конце письма: «Как все это понимать, хотел бы я знать?!» Доктор Доу предпочел оставить этот вопрос без ответа.

Мистер Келпи тем временем продолжал:

– Кто эти жуткие люди?! И что им понадобилось от бедолаги Вамбы? У вас есть какие-то предположения, доктор?

Доктор задумчиво провел пальцем по краям прорехи в цилиндре.

– Сперва они появляются в квартире профессора Руффуса и устраивают там бедлам, после чего вторгаются в меблированные комнаты, где живет туземец из Кейкута. Вамба что-то знал. В экспедиции был еще кто-то… Тот, кого Вамба боялся.

– И тот, кого боялся профессор! – добавил мистер Келпи.

– Быть может, этот неизвестный и стоит за всем. Быть может, именно он – тот человек в купе.

– Человек в купе? – удивился мистер Келпи.

Доктор поглядел на него. Маленький пухленький мистер Келпи выглядел совершенно потерянным. Бабочник сейчас, наверное, ощущал себя крошечным воздушным змеем, попавшим в бурю. Мертвецы, убийцы с пистолетами… К такому он был явно не готов. Ожидая ответа, помощник главы кафедры лепидоптерологии смотрел на доктора, почти не моргая.

– Профессор встретился с кем-то в своем купе, – пояснил Натаниэль Доу. – Незадолго до смерти. Этот человек был свидетелем нападения Черного Мотылька. Быть может, даже спровоцировал его.

Мистер Келпи распахнул рот, после чего снова закрыл его, а потом еще раз открыл. Он намеревался что-то сказать, но добился лишь сходства с рыбой в костюме, которую выбросило на берег.

Наконец он выдавил:

– Но ведь в купе был найден только профессор…

– Все так, – доктор кивнул. – Вероятно, тот неизвестный пережил нападение и покинул купе до того, как проводник обнаружил профессора Руффуса.

– Кто бы это мог быть? – Мистер Келпи задумчиво сморщил лоб. – Это тот, третий из экспедиции?

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил доктор. – Но это все, несомненно, как-то связано с Черным Мотыльком. Мистер Келпи… – Натаниэль Доу отошел от окна, сел в свое кресло напротив бабочника и закурил папиретку. Его фигуру тут же окутал густой бордовый дым. – Меня интересует другое.

– Что именно?

Доктор выразительно на него поглядел.

– Отчего вас не заботит то, что сообщил нам Вамба, до того как его забрали?

– Ч-что? Что именно? – сбивчиво спросил мистер Келпи.

– Насчет вашего начальника, профессора Гиблинга. О том, что его…

– Нет! – воскликнул мистер Келпи. Его губы задрожали. – Я отказываюсь в это верить! Этого просто не может быть!

– Вамба сказал, что старого профессора убили, – напомнил доктор.

– Но он ведь был в экспедиции! Откуда ему знать?

– Хороший вопрос, мистер Келпи. – Доктор сцепил пальцы. – Хороший вопрос. Нам еще предстоит это выяснить…

– Но как вы будете это выяснять?

Вместо ответа доктор спросил:

– Как именно умер профессор Гиблинг?

– У него был сердечный приступ. Я ведь говорил вам.

– Хорошо. Расскажите подробнее, мистер Келпи: как это было? Кто обнаружил тело?

– Я… я его обнаружил! – резко ответил бабочник и тут же поник – его раздражительность и неверие сменились грустью. – Время перевалило за полночь, общество уже опустело. Я засиделся допоздна за составлением новой серии «Чешуекрылые пустыни Хартум». Видите ли, я часто засиживаюсь – могу так до самого утра провозиться с какими-нибудь редкими бабочками. Закончив работу, как и всегда в таком случае, я пошел к профессору Гиблингу, намереваясь оставить у него на столе новые каталоги и подготовленных для утренней лекции сумеречных вильм. Я полагал, что профессор уже давно ушел, но, к моему удивлению, он был у себя в кабинете, сидел в кресле, откинувшись на спинку. Свет не горел, и я еще подумал: «Как странно, что профессор сидит в темноте…»

Мистер Келпи прервался, достал платок и вытер выступившие на глазах слезы. После чего продолжил:

– Голова профессора была задрана, и я решил, что он снова заснул за работой. Попробовал его разбудить, но тут понял, что он… – помощник главы кафедры всхлипнул.

– Он был теплым? – спросил Натаниэль Доу.

Мистер Келпи испуганно поглядел на доктора, а тот невозмутимо и безжалостно продолжил:

– Вы ведь потрогали его? Он был теплым или холодным? Успел окоченеть?

– Он был… обычным, – опустошенно сказал мистер Келпи.

– Хм. Глаза его были открыты или закрыты?

– Глаза были открыты. Точно открыты! Я помню, ведь сам ему их закрыл.

Доктор покивал своим мыслям:

– Что было после того, как вы его обнаружили?

– Я тут же сообщил мистеру Феннигу, управляющему общества, а он поставил в известность полицию. Тело забрали в морг.

– У профессора Гиблинга не было родственников?

– Никого не было. Вся его жизнь была связана с наукой, – тяжко вздохнул мистер Келпи. – Связана с бабочками.

– Вскрытие проводилось?

– Я… я не знаю. Это ведь ваш друг работает в морге, доктор. Он вам может сказать точнее.

Доктор поморщился от слова «друг».

– Непременно узнаю у него при случае. Профессора, насколько я понимаю, похоронили в Тремпл-Толл…

– На Чемоданном кладбище, да. Была довольно скромная церемония. Пришли несколько профессоров из научного общества, сэр Крамароу выразил свои соболезнования и прочитал очень проникновенную речь. Погребальный оркестр господина Пруддса исполнил скорбнянс «Забудь меня, мой старый друг». Это было так… грустно.

– Вы ничего не заметили странного, когда увидели профессора в кабинете?

– Странного?! – воскликнул мистер Келпи раздраженно. – Да он был мертв! Я только об этом и мог думать! Этот человек меня научил всему, что я знаю. Он меня вытащил из… – он запнулся, не в силах совладать с чувствами, и спрятал глаза под платком.

– Конечно-конечно, – сказал доктор Доу и немного помолчал. – Еще один вопрос, мистер Келпи. Вы не почувствовали какой-нибудь необычный запах в кабинете, когда обнаружили профессора?

Мистер Келпи хмуро поглядел на доктора:

– Вы имеете в виду чернослив?

– Помимо прочего.

– Нет, ничего такого я не почувствовал.

– Пейте чай, мистер Келпи, он успокаивает…

Доктор задумчиво уставился в пустоту перед собой.

– Куда же все-таки делся Черный Мотылек? – негромко проговорил он. – Никто его не видел. Куда он мог деться?

– Может, он просто улетел?

– Это вряд ли. Очевидно, что на вокзале, в таком людном месте, его не могли не заметить. Тут же поднялась бы паника, крики, но всего этого не было. Черный Мотылек скрылся каким-то странным образом. Помнится, вы рассказывали о различных невероятных способностях, которые ему приписывают. Существуют бабочки, которые могут становиться невидимыми?

Мистер Келпи пожевал губами и сказал:

– Могут становиться невидимыми некоторые бабочки с островов Вирен и Паранезии, а еще, насколько мне известно, крохотули серебряные. Что касается Черного Мотылька, то, несмотря на все приписываемые ему невероятные способности, в книге профессора Гиблинга нигде не упоминалось о подобной. Но, боюсь, эта бабочка недостаточно изучена.

– Раз уж мы заговорили о книге, – начал доктор, – может быть, в ней есть то, о чем мне следует знать? То, что поможет нам разыскать это существо? Я был бы вам благодарен, если бы вы описали Черного Мотылька, мистер Келпи, ведь мне до сих пор не вполне ясно, с чем мы столкнулись.

– Конечно… эм-м… – бабочник замялся. – Черный Мотылек – ночное создание, солнечный свет ему крайне неприятен. У него две пары крыльев. Кромешно-черные. Без каких-либо узоров и пятен – сугубо чернильный пигмент. Размах крыльев самки, согласно книге профессора Гиблинга, может достигать четырех-пяти футов. А самец… – мистер Келпи замолчал, пытаясь подобрать слова. – Он… он отличается от самки.

– Половой диморфизм?

– Именно.

– Что вы можете рассказать о повадках бабочки?

Мистер Келпи отпил немного чая. Даже после первого глотка он немного успокоился.

– Черный Мотылек, помимо прочего, хищник, – сказал он. – Питается слезной жидкостью, кровью и, как и многие бабочки, падалью. Но нападает он, только когда голоден либо когда его провоцируют.

– Вы сказали «помимо прочего».

– Согласно книге профессора Гиблинга, Черный Мотылек еще и антофил, то есть его голод, помимо плоти, крови и слез живых существ, может быть утолен так же пыльцой некоторых цветов и растений. Сладкое усыпляет мотылька, делает его мирным и вялым.

Доктор тут же вспомнил о том, что говорил проводник.

– Много чая с сахаром… чай с сахаром… – сказал он, и бабочник недоуменно на него поглядел, не понимая, о чем идет речь. – Как нам отыскать Черного Мотылька, мистер Келпи? Как профессор Руффус его поймал?

– О, боюсь, это для меня загадка, – жалобно ответил бабочник. – Я был бы рад вам помочь, но это поистине либо чудо, либо удача – иных версий у меня нет…

– К какому семейству относится Черный Мотылек?

Мистер Келпи задумался.

– Профессор Гиблинг и сам не был уверен, – сказал он. – Ближайшее семейство, как он полагал, – это чернильные червоточцы.

– Есть какие-либо особенности у данного семейства? То, что может помочь?

– Что ж… Чернильные червоточцы, как и интересующий нас представитель чешуекрылых, – сугубо ночные создания, у них замечательный слух…

– В коллекции общества присутствуют представители данного семейства? Если присутствуют, то как их поймали?

– Их ловят на свет.

– Подробнее, пожалуйста.

Мистер Келпи сделал еще один глоток чая. Он уже настолько успокоился, что даже осмелился взять с подноса одну из коврижек миссис Трикк.

– Есть специальные фонари, которые применяются во время охоты на тех или иных мотыльков, – сказал бабочник. – Мы используем различные светофильтры для каждого вида мотыльков. «Ловчие фонари» – сложные оптические приборы, сделанные на заказ.

– Червоточцы. Какие вы используете фонари для них?

– Темный рубин. Стекло темно-рубинового цвета.

– Черный Мотылек – убийца, летящий на кроваво-красный свет, – сказал доктор Доу. – Весьма мрачно.

– Это все предположения, доктор, – напомнил мистер Келпи. – Речь ведь шла о червоточцах. Я не уверен, что Черный Мотылек так же отреагирует на подобный свет. И, позвольте узнать, уж не собираетесь ли вы…

Его слова прервал стук захлопнувшейся входной двери. Раздались шаги, и в гостиной, к облегчению дядюшки, появился Джаспер.

Вид племянника представлял сущий бардак: по меркам доктора Доу, выглядел мальчик сейчас немногим лучше канавной крысы, выползшей на мостовую после сильного ливня. Джаспер был взлохмачен (еще больше обычного), на щеке алела царапина, сюртук и брюки были все измазаны в грязи, галстук сидел вкривь.

«Какой кошмар!» – говорил взгляд дядюшки, но сам дядюшка молчал.

– Вы просто не поверите, что я узнал! – воскликнул Джаспер и, стянув с ног башмаки, потопал к камину. – Бр-р… как же холодно стало на улице, я весь продрог!

– Доктор Горрин сообщил, что ты покинул морг три часа назад. И что это за вид, позволь узнать? Ты что, – Натаниэль Доу поморщился, – дрался?

– Нет, просто упал! И вообще, – широко улыбнулся племянник, – ты тут же перестанешь на меня злиться, как только я расскажу тебе, что выяснил.

Он подтащил к камину стул, уселся и принялся рассказывать: о том, что подслушал в морге, прячась под секционным столом, о констеблях и о визите в Клуб охотников-путешественников, а еще о сэре Хэмилтоне.

При одном только упоминании об охотнике доктор Доу и мистер Келпи переглянулись. Судя по всему, это был тот самый «неизвестный из экспедиции», о котором говорил Вамба. Но при этом даже невозмутимого доктора поразило известие о том, что охотник был найден в квартире мертвым, что лежал он там очень давно и что, вероятно, под его видом в экспедицию отправился кто-то другой.

– А что насчет предмета под подкладкой пиджака профессора Руффуса? – напомнил доктор Доу. – Доктор Горрин передал его тебе?

– Конечно, вот же он! Совсем о нем забыл!

Джаспер извлек из кармана половинку фонографического цилиндра и вручил ее дядюшке. Доктор Доу даже скрипнул зубами от досады – он ведь уже почти держал в руках вторую часть!

– Уверен, эта штуковина, – добавил мальчик, – раскроет нам тайну загадочной экспедиции в джунгли Кейкута.

Из дверей кухни показалась миссис Трикк. Экономка выглядела очень недовольной. Джаспер тут же попытался сделать вид, будто он вовсе еще и не вернулся и что это не он сидит на стуле у камина.

– Хватит разговаривать обо всех этих ваших зловещих вещах на голодный желудок, – заявила миссис Трикк и принялась накрывать на стол.

Доктор Доу повернулся к бабочнику:

– Мистер Келпи, поужинаете с нами?

– Прошу прощения, но вынужден отказаться, – ответил тот, бросив взгляд на часы. – Скоро начнется шквал, а у меня при себе совсем не осталось моего лекарства. К сожалению, я не могу позволить себе застрять в гостях на все то время, что будет бушевать эта туманная мерзость.

– Конечно, мистер Келпи.

– Из-за всех этих треволнений я совсем потерял счет времени. – Бабочник поспешно поднялся. – Если я выйду прямо сейчас, то еще успею благополучно добраться домой. – Он кивнул доктору и Джасперу. – Благодарю вас за чай и… и за все, что вы делаете.

Натаниэль Доу встал с кресла и пошел проводить помощника главы кафедры до двери.

– Вызвать вам кэб?

– Нет-нет. Благодарю, я дойду до Бремроук и сяду там на трамвай. – Мистер Келпи надел пальто, котелок, замотал шею шарфом. – Надеюсь, вы сообщите мне о продвижении расследования.

Натаниэль Доу кивнул, и бабочник, набрав в грудь побольше воздуха, вышел за дверь, прямо в непроглядное туманное марево.

Доктор вернулся в гостиную и сел за стол. Он был все еще раздражен и злился на племянника. От мальчика это не укрылось, несмотря на то что дядюшка не сказал ни слова.

– Ну, не злись, – улыбнулся ему Джаспер. – Я был очень осторожен.

– Ты вообще думал о возможных последствиях? А если бы эти констебли тебя поймали?

Джаспер открыл было рот, чтобы ответить, но тут раздался свисток пневмопочты.

Доктор поднялся, прошел в прихожую и, открыв крышку на трубе, достал капсулу. Судя по тому, с каким напряженным видом он застыл, прочитав послание, там было что-то очень важное.

Дядюшка резко развернулся. Его совершенно белое лицо не предвещало ничего хорошего. Вернувшись в гостиную, он взял с журнального столика свой продырявленный цилиндр и проворчал:

– Это никуда не годится. Не расхаживать же по городу с дырками от пуль. Придется взять запасной.

– Дядюшка? – испуганно произнес Джаспер – он ничего не понимал.

Из двери кухни с очередным подносом в руках появилась экономка.

– Боюсь, ужин откладывается, миссис Трикк, – сказал доктор Доу.

– Как это откладывается, позвольте поинтересоваться?

Доктор не ответил. Повернувшись к племяннику, он велел:

– Джаспер, одевайся.

– Что произошло, дядюшка?

– Еще одно. Еще одно убийство. Черный Мотылек напал снова.

Часть вторая. Черный Мотылек

Глава 1. В преддверии шквала

Тяжелые дубовые двери отворились, и посетители – джентльмен с саквояжем и антитуманным зонтиком и мальчишка, державший руки в карманах, – оказались в просторном, если не сказать пустынном, вестибюле.

Высоко под сводами висели огромные часы: во мраке над головой медленно двигались шестерни, каждая размером с комнату, с громоподобным «р-рух» монструозные стрелки отсчитывали время, а два качающихся навстречу друг другу маятника создавали вздымающие волосы порывы ветра.

Помимо часов, в вестибюле ничего не было. Такие места будто специально предназначены, чтобы люди чувствовали себя в них жалкими, крошечными, а еще больными – в воздухе здесь витало нечто неуловимо больничное…

В дальнем конце вестибюля горела лампа. Висела она над открытыми дверями лифта, у которых бродил, не в силах найти себе места от беспокойства, толстый господин с неприкаянной, страдающей перееданием тенью. Наличие формы выдавало в нем департаментского служащего, а наличие трясущейся головы и рук – невротика. Господин у лифта то и дело замирал на месте, задирал голову и глядел на часы под сводами. При этом он тут же сверялся с карманными часиками на цепочке и качал головой – со стороны казалось, будто он считает, что какие-то из часов ему нагло лгут.

Посетители направились прямиком к служащему. Гулкое эхо от их быстрых шагов по мраморному полу тут же разошлось по вестибюлю, оттолкнулось от стен и ушло куда-то вверх, многократно усиленное.

Толстяк запыхтел и спрятал часы в жилетный карман. Затем поспешно застегнул верхние пуговицы мундира, поправил форму и только после этого сделал несколько шагов навстречу официальным персонам, присланным из Полицейского ведомства Тремпл-Толл. Если ему и показались странными эти «официальные персоны», одна из которых к тому же была слишком молода, чтобы служить где бы то ни было, то виду он не подал.

– Добрый вечер! – сказал толстяк низким сипловатым голосом, когда они подошли. – Меня зовут Эрнест Д. Фойл. Я начальник этой станции.

– Доктор Натаниэль Доу.

– Джаспер.

Господин начальник станции суетливо отступил в сторону и пригласил посетителей в лифт. Когда они зашли, проследовал за ними.

Стены кабинки были обшиты строгим бурым крепом, а под потолком горела лампа, но не слишком ярко – чтобы посетители не забывали, что пребывают в ведомственном здании. Автоматон-лифтер здесь отсутствовал, и мистер Фойл сам выбрал «4» на бронзовой полукруглой панели, переведя рычажок к означенной цифре. Двери закрылись, где-то внизу зашипели поршни – и кабинка поползла вверх.

– Насколько я понимаю, констебли еще не прибыли, – сказал доктор Доу.

– Нет, сэр, – ответил начальник станции. – Вы первые. Мне и моим людям было велено всячески вам содействовать. Благодарю, что добрались так быстро – полагаю, это было непросто, учитывая погоду…

– Мы были неподалеку, – уклончиво ответил доктор, не считая нужным вдаваться в подробности и сообщать мистеру Фойлу, что переулок Трокар находится буквально в двух шагах от Чемоданной площади, особенно если идти через дворы, мимо Рынка-в-сером-колодце и паба «В чемодане».

Доктор Доу пригляделся к начальнику станции. Мистер Эрнест Д. Фойл являлся обладателем широкого лица, крупного тяжелого носа и соломенных усов, тщательно расчесанных и напомаженных. Коричневая форма ведомства Пневмопочты Габена, несмотря на обхват фигуры этого господина, сидела на нем неплохо, была выглажена и вычищена (что редкость для Саквояжного района), два ряда гербовых пуговиц на мундире и кокарда на служебной фуражке блестели, как следует надраенные.

Начальник станции изо всех сил старался вести себя соответствующе занимаемому положению, но бледность скрыть не сумел, и сейчас лишь она выдавала его испуг и растерянность.

– Позвольте поинтересоваться, какие действия ведутся на месте происшествия?

– Действия, сэр? – Начальник станции нахмурился.

– Вы изолировали место происшествия от служащих?

– Я… э-э-э… можно и так сказать, сэр. Все выбежали из центральной рубки, как только… Никто не смеет туда соваться. Штат перепуган не на шутку. Все пересылки приостановлены. Ход капсулам дан лишь в полицейской рубке: мистер Перчинс отправил вызов в Дом-с-синей-крышей, откуда нам пришло предписание ожидать вас. Сэр, прошу заметить, что ситуация внештатная, уставом службы не предусмотренная. На станции пневматической почты «Чемоданная площадь» подобного никогда прежде не случалось. Нет, служащие, разумеется, умирали, но обычно своей смертью. А такое…

Лифт дополз до четвертого этажа, и двери со скрежетом открылись. Следуя за начальником станции, доктор Доу и Джаспер двинулись по узкому коридору, в который выходило не меньше дюжины дверей – из-за каждой выглядывали испуганные служащие ведомства. Над их головами висели газовые рожки, подсвечивающие медные таблички: «Вокзальная пересыльная рубка», «Биржевая пересыльная рубка», «Фабричное направление», «Район Набережные», «Канал Брилли-Моу». В нижней части каждой двери были пробиты круглые отверстия, по размеру и форме подходящие как раз для стандартных капсул. Доктор обратил внимание на тонкий рельс в полу, ползущий вдоль прохода.

Не останавливаясь ни у одной из рубок, мистер Фойл вел посетителей прямиком к помещению в конце коридора. Несмотря на страх, пересыльщики, мимо которых проходили их начальник, доктор и мальчик, по одному присоединялись к процессии, так что к месту происшествия подошла уже внушительная толпа.

Прежде чем войти в рубку, доктор остановился – следом остановились и все прочие. Натаниэль Доу повернулся к начальнику станции и недовольно проговорил:

– Мистер Фойл, я полагаю, вам стоит возобновить пересылки во всех помещениях, кроме этого. А вашим людям стоит вернуться к работе.

– Боюсь, это невозможно, доктор, – ответил начальник станции. – Все капсулы приходят сюда, в центральную, иначе, распределительную, рубку, а уже отсюда они расходятся по направлениям. Мы не можем возобновить работу, пока…

– Я понял. Но избавить меня от присутствия форменных зевак вы уж точно способны.

– Да-да, сэр. Хоуни, Тобинс, вы слышали?

– Но, сэр…

– Все по своим рубкам и нос не показывать! Вас вызовут, если понадобитесь.

Со всех сторон раздалось хмурое: «Да, сэр», «Слушаюсь, мистер Фойл», «Уже, сэр», и вскоре пересыльщики разошлись. Доктор Доу, Джаспер и мистер Фойл остались втроем.

Центральная рубка станции «Чемоданная площадь» представляла собой большое полуциркульное помещение, все стены которого, будто червоточинами, были испещрены отверстиями приемников капсул, закрытыми круглыми крышками с вентилями. Напротив входа висела карта-схема всей сети паропневмопочты, вычерченная поверх плана города и напоминающая спрута, охватившего кварталы своими щупальцами. По обе стороны от двери все пространство было занято чудовищным смешением из труб, шлангов, рычагов и датчиков, которые в своей совокупности, очевидно, являлись системой управления центральной рубки.

Происшествие оставило свой отпечаток на этом месте. Под высоким куполом висела газовая люстра, но сейчас она не горела: ее подменяли небольшие светильники, рыжие головки которых нависали над стоявшими полукругом распределительными столами. У столов разместились жесткие крутящиеся стулья на тонких ножках. Два колесных автоматона в форме и кепи замерли на тонком рельсе, проложенном по периметру помещения, – оба были выключены: механические руки с кистями-зацепами вытянуты по бокам, головы склонились долу.

– Внештатная ситуация не просто нарушила работу у нас, – сказал мистер Фойл. – Из-за нее застопорились все узловые станции, связанные с нашей. Все восточное направление вплоть до канала стоит.

И действительно: над крышками почти всех труб горели красные лампочки, сообщая о том, что пришла капсула, но при этом привычный свист не раздавался – вероятно, звуковое оповещение отключили, иначе сейчас здесь можно было бы оглохнуть от визжания многоголосого пересыльного оркестра.

Распределительная рубка оказалась вовсе не тем, что ожидал увидеть Джаспер. Разумеется, мальчик знал о станциях, но отчего-то полагал, что на них занимаются тем, что чинят трубы или изготавливают новые капсулы. До сего момента он и не догадывался, как это все работает. Прежде Джаспер считал, что нужно просто засунуть капсулу в трубу – и контейнер неким чудесным образом сам найдет адресата. На деле место, куда они пришли, оказалось сердцем невероятно сложной системы: ее обслуживание представляло собой тяжелую нервную работу – любое промедление или ошибка в ней грозили весьма дурными последствиями, ведь промедление пересыльщика отдалит адресата от получения посылки, а его ошибка – и вовсе лишит его ее.

Доктора Доу, в отличие от племянника, принцип действия пневматической почты сейчас совершенно не интересовал. Все его внимание занимал тот, кто лежал у одного из распределительных столов.

Лужа крови, натекшая из-под несчастного, походила на кляксу, а человек напоминал большую муху в форме ведомства Пневмопочты, залипшую в пролитом киселе. Лицо его было повернуто набок, руки безвольно отброшены в стороны. Служебное кепи так и осталось на голове. От доктора не укрылись также и осколки стекла, поблескивающие на полу рубки здесь и там.

Натаниэль Доу передал зонтик племяннику и подошел к покойнику. Джаспер и мистер Фойл шагнули за ним.

– Это мистер Моррис, сэр, – сообщил начальник станции. – Бедный-бедный мистер Моррис.

Покойного словно изрезало ножами. Фартук, как и рубаха с жилеткой под ним, были рассечены на лоскуты.

Доктор Доу приблизился к распростертой фигуре вплотную. Осматривая труп, он обошел его кругом, будто бы не замечая, что ступает по крови, а его туфли, погружаясь в нее, противно чавкают с каждым шагом. В подобных вопросах доктор был не особо щепетилен, в отличие от того, что касалось пожимания рук людям с грязью под ногтями, пребывания рядом с обладателями пыльных башмаков и выслушивания скучных рассуждений на тему погоды, цен или модных веяний.

– Семь ран, – сказал он негромко.

Джаспер остался стоять на краю жуткой лужи. Мальчик глядел на покойника во все глаза, но страха не испытывал – лишь любопытство. Это был уже третий мертвец, которого он видел за один только сегодняшний день (если не считать постояльцев доктора Горрина): старый недобрый Габен подобным отвратительным образом будто бы приветствовал его дома.

– Мистер Моррис, – продолжал начальник станции, – хороший работник. Восемь лет с нами. Службу не пропускал, добросовестно выполнял свои обязанности.

– Мне нужен свет, – сказал доктор.

– Простите, сэр, но это максимум света, который мы сейчас можем себе позволить. Люстра повреждена, в ее газоводе прореха. Я велел тут же перекрыть трубу, как только все это случилось.

– Откуда осколки? – спросил доктор. – От люстры?

– Не только. Это… это существо разбило стекло и проникло сюда через световое окно под куполом. Сейчас это окно почти не разглядеть. Оно там, – мистер Фойл указал рукой. – Круглое…

Доктор поставил саквояж на стол. Достав из него небольшую переносную лампу, быстро зажег ее.

– Джаспер, боюсь, тебе тоже придется замарать туфли. – Натаниэль Доу протянул лампу племяннику. – Посвети мне.

Закусив губу от напряжения и волнения, мальчик осторожно ступил в кровь, прошел два шага и взял протянутую лампу. С каждым кровавым хлюпаньем господин начальник станции вздрагивал от отвращения. Его лицо позеленело, дыхание перехватило – и зачем он только застегивал пуговки на воротнике?!

– Вы продолжайте, продолжайте, мистер Фойл, – сказал доктор, не прерывая осмотр. – Расскажите, что здесь произошло.

– Я… я не присутствовал.

– Тогда попрошу вас позвать тех, кто присутствовал. Мне нужно узнать о произошедшем из первых уст.

– Да-да, конечно. – Мистер Фойл вернулся к двери, выбрал среди рычагов и рукояток на системе управления какой-то крошечный тумблер и несколько раз его переключил: туда-обратно, туда-обратно. Вскоре в центральную рубку зашли трое испуганных служащих станции в коричневых кепи и фартуках; из фартучного кармана у каждого торчали кожаные перчатки.

– Это Томсон, Финли и Хейл, – представил начальник. – Господа, расскажите доктору всё, что вы видели.

Слово взял мужчина средних лет с вытянутым лицом. Учитывая желтоватый цвет его кожи, доктор предположил, что либо он болеет печенью, либо переедает лимонного мармелада.

– Это… э-э-э… Было шесть часов семнадцать минут. Пришло письмо с Флюгерной улицы. Я уже собирался переправить его на Файни, когда наверху раздался звон стекла и в рубку влетела эта… эта…

– Это была бабощка, шэр! – прошамкал еще один служащий, седовласый и полубеззубый. Если бы доктора попросили вынести профессиональное мнение насчет старика, ему пришлось бы, вероятно, озвучить надписи на корешках всех книг в библиотеке Недугов из Габенской Больницы Странных Болезней. – Большая! Большущая бабощка! Я таких и не видал никогда! Щерная… ощень щерная… Не верите?! Вот такая! – Он развел руки в стороны, демонстрируя размах крыльев описанной бабочки – около пяти футов.

– Что произошло дальше? – Доктор повернул голову мертвеца и отметил: «Восьмая рана».

– Мы все это видели, сэр, – добавил «лимонник», свидетель, говоривший первым. – Но поначалу никто ничего не понял.

– Сколько вас было в центральной рубке?

– Нас было четверо: мы трое и… мистер Моррис. Еще Боб и Роб, как всегда, работали на распределении между рубками.

– Это наши служебные автоматоны, – пояснил начальник станции, кивнув на механических работников, – занимаются доставкой капсул из центральной рубки по рубкам пересыльного коридора.

– Продолжайте, господа. – Доктор кивнул свидетелям происшествия.

– Все произошло так быстро, что мы ничего не успели сделать, – сказал третий служащий, до того молчавший. Судя по пустому, отсутствующему взгляду, мешкам под глазами и начисто лишенному эмоций голосу, он страдал затяжным недосыпанием. – Тварь залетела, начала кружить наверху, повредила люстру и, когда та погасла, рухнула вниз. Начала биться по полу. Ближе всех к ней оказался мистер Моррис. Тварь взмахнула крыльями и бросилась на него.

– Она напала на него, – добавил старик. – Ишрешала его крыльями. Они тонкие, как бумага, но оштрые как ноши.

– Мистер Моррис не успел даже закричать. Мы выбежали.

– Куда существо в итоге делось? – спросил доктор Доу.

– Никто не знает, сэр, – сказал начальник станции. – Я осмелился сюда заглянуть, только когда все затихло… минут через десять.

Доктор кивнул Джасперу, и тот погасил лампу.

– Итак, подытожу, – начал Натаниэль Доу. – В шесть семнадцать Черный Мотылек проник в центральную рубку через световое окно под куполом, разбил люстру, спустился вниз и напал на одного из ваших служащих, прочие служащие спаслись бегством. Черный Мотылек тем временем бесследно исчез. Все так?

– Да, сэр, – кивнул мистер Фойл. – После чего я пришел сюда, перекрыл поступление газа в люстру и отключил звуковое оповещение о приходе капсул.

– То есть у вас нет никаких предположений, куда существо могло деться?

– Никаких, сэр. Сожалею. Я лишь проверил, не прячется ли оно где-то здесь, но его нигде не было.

– До этого вы не замечали Черного Мотылька рядом со зданием или внутри него?

– Нет, сэр! Что вы! Мы бы сразу доложили о таком.

Доктор вышел из лужи, достал из саквояжа несколько салфеток, протянул парочку Джасперу и принялся очищать подошвы туфель от крови. Свидетели нападения предпочли отвернуться. Продолжал не мигая глядеть лишь «невыспавшийся» – кажется, его ничто не могло смутить или удивить, кроме разве что неожиданного выходного.

В рубку из коридора вошел еще один служащий. Торопливо приблизившись к начальнику станции, он что-то быстро, негромко сообщил ему на ухо.

– Понял. Проводить, – ответил мистер Фойл, после чего повернулся к доктору. – Сэр, мне сообщили, что прибыли констебли с Полицейской площади.

Доктор кивнул, подошел к карте-схеме, пристально оглядел столы распределения, бросил взгляд на ряды отверстий в стене.

– Мистер Фойл, скажите, что вот это за трубы?

Он указал на четыре больших (намного более широких, чем прочие) круглых проема; их крышки были откинуты в стороны, и в черную глотку каждого мог бы пролезть взрослый худощавый мужчина. Под трубами рядком стояли капсулы – каждая размером с добрый артиллерийский снаряд.

– Это трубы для скорых грузовых пересылок, – сказал начальник станции. – Направления «Канал», «Фабрики» и «Район Набережные». Четвертая труба предназначена для частных отправок. Но ею пользуются довольно редко: все предпочитают бандероли регулярной почты.

– Они сейчас подключены?

– Разумеется. Как и все прочие трубы в центральной рубке. Могу я узнать причину вашей заинтересованности грузовыми трубами, сэр?

– Конечно. Прошу вас, подойдите.

Начальник станции приблизился, осторожно обойдя тело мистера Морриса и лужу вокруг него, и доктор указал ему на нечто чернеющее на краю одной из труб. Среди похожей на золу пыли было несколько капель крови.

– Уж не думаете ли вы… – начал мистер Фойл.

– Куда ведет эта труба? – спросил доктор.

– Э-эм… северное направление. Станция «Пыльная площадь». Но… но как? Как она могла туда проникнуть? Если эта тварь настолько большая, как ее описывают, то как она смогла залезть в трубу?

Доктор пожал плечами. Ему оставалось лишь гадать: быть может, Черный Мотылек сложил крылья каким-то причудливым образом или же попросту обернулся ими.

– В любом случае, мистер Фойл, – доктор Доу мрачно поглядел на начальника станции, – эти черная пыль и капли крови говорят нам не только о том, куда именно делся Черный Мотылек.

– О чем же еще?

Доктор заглянул в темную непроглядную пасть грузовой трубы и сказал:

– О том, что, вероятно, на станции пневмопочты «Пыльная площадь» нас также будет ожидать чья-то смерть.

Интерьер, если можно так выразиться, паба «В чемодане» действительно чем-то напоминал внутренности чемодана. Клетчатая ткань, которой были обиты стены, походила именно что на обивку, а завсегдатаи – на клопов, непрестанно забивающихся внутрь и путешествующих среди вещей.

В преддверии шквала паб был битком забит. Сейчас здесь собрались все те, кто вызывал у доктора Доу справедливое раздражение одним своим видом, – общению с каждой из этих личностей он предпочел бы даже унылые затяжные рассуждения (с намеком) миссис Трикк на тему бесконечных племянниц ее многочисленных подруг. В глубине паба сидела компания шумных железнодорожников, за столиками у окон заливалось элем, играло в карты и гоготало местное отребье, у стойки терлись забежавшие промочить горло, пока жена не видит, соседские пьянчужки. В поисках одного из последних сюда и забрела миссис Герри.

– Прошу вас, не шевелитесь, миссис Герри, – попросил доктор Доу, осматривая сидящую на высоком стуле у стойки женщину.

– Ой, господин доктор, у вас такие холодные пальцы, что я даже не знаю…

Миссис Герри была яркой представительницей коренных жителей Саквояжни: волосы убраны и расчесаны, но при этом выглядят неряшливо и взлохмаченно, шляпка сидит набекрень, вокруг глаз чернеют синяки, а лицо едва угадывается где-то под толстым слоем дешевой пудры. Ох уж эта пудра – она делала местных женщин похожими то ли на мертвецов, то ли на клоунов, то ли на мертвых клоунов. Сейчас у миссис Герри сильно отекла левая щека, раздулась, словно она держала во рту кусок пирога размером с кеб.

– Я так понимаю, вам недавно удаляли зуб, – заметил доктор, ощупывая щеку и подбородок женщины.

– Да, было! – сказала она. – Болел неимоверно, вот и выдернули. Взяли у мистера Доррера, кузнеца, его клещи, оп – и нету зуба. Кровищи налилось – целая чашка!

– Боюсь, у вас абсцесс, миссис Герри, – сообщил доктор Доу. – Такое порой бывает после удаления зубов. Я советую вам поскорее обратиться в городскую лечебницу.

– Это в нашу мясницкую-то? – миссис Герри всплеснула руками. – Даже не уговаривайте, господин доктор! Они же только хуже сделают, еще и поиздеваются над бедной женщиной! Само пройдет!

Доктор поморщился. Вот это «Само пройдет!» раздражало его сильнее всего.

– Я бы все-таки посоветовал не затягивать с этим. Вам стоит пойти в лечебницу, сделать просвет и узнать у доктора по поводу операции.

– Свет-просвет? Это когда они червяка заставляют глотать, а потом фонарем светят?! Нет уж, никому Гертруда Герри не показывала свои косточки и никому не станет! Внутренности – это сугубо личное дело дамы. А там же все доктора, небось, джентльмены? Да и муженьку моему, мистеру Герри, больше нравятся пухленькие. – Она повернулась к доктору отекшим профилем. – С этой стороны, глядишь, и симпатичнее для него окажусь.

Доктор Доу едва сдержал тяжкий вздох. Местной приземленности мышления могло составить конкуренцию лишь местное невежество.

– Как вам будет угодно, миссис Герри, – сказал он. – Но мой совет остается прежним.

– Ой, спасибо, господин доктор! Вы сама забота, прямо как моя старенькая мамочка!

Доктор Доу понадеялся, что это все же не так. А миссис Герри отправилась искать мужа в следующий паб.

– Вам налить, господин доктор?! – пробасил на все помещение хозяин заведения Билли Криспи, получивший прозвище Кулаки за поистине огромные волосатые кулачищи, в которых здоровенные кружки для эля казались сущими наперстками.

Хоть на вид мистеру Криспи нельзя было дать и пятидесяти, но, говорят, он помнил еще те времена, когда на вокзале не было механических перегружателей, а грузчики из Саквояжни выбивали друг другу дубинками зубы за каждый чемодан и, соответственно, за каждую возможность получить на чай. Местные уважали мистера Криспи: в его пабе почти никогда не крушили мебель и дрались только тогда, когда этого хотел сам хозяин заведения. Никто не смел вызвать гнев трактирщика, поэтому, когда доктор Доу опустился на стул у стойки и его тут же облепили местные – каждый со своим недугом, мистеру Криспи хватило одного лишь рыка «Оставить в покое господина доктора!», чтобы все мгновенно вернулись к прерванным делам. Единственной, кого осмотрел доктор Доу, была миссис Герри, поскольку ее случай выглядел весьма тревожным и запущенным…

С отвращением оценив липкую стойку и не очень-то чистые бутылки, в которых плескалось явно не то, что значилось на этикетках, доктор ответил на предложение выпить отказом, после чего завел тему на нужную ему колею:

– Так вы говорите, мистер Криспи, слепой Бэзил и его прихвостни видели сегодня какое-то странное существо поблизости?

Трактирщик кивнул, и тут дверь «В чемодане» распахнулась. В паб вошли два довольно непритязательных – как раз под стать этому месту – типа. Непритязательные типы самозабвенно спорили, один уверял другого:

– Говорю тебе, я его видел, вот прям как тебя!

– Да ни в жизнь не поверю! – отвечал второй. – Гремлин? Говорящий?

– Он не только говорил, но и слушался того странного господина!

– Фу, врешь! Да и где же ты его видел?

– На Железном рынке, у Шестереночной балки. С джентльменом в полосатом пальто!

– Чтобы гремлин да с джентльменом? Что за сказочки, Артур?!

Доктор Доу знал этих двоих. Тот, который уверял, будто видел говорящего гремлина, держал под мышкой крошечный чемоданчик – Артур Клокворк из квартала Странные Окна продавал шестеренки вразнос. Этот чем-то напоминающий сверчка худощавый мужчина в потертом коричневом сюртучке, клетчатых штанах и перекошенном цилиндре был одним из тех немногих, кто почти не раздражал доктора Доу, – было в нем что-то слишком уж к себе располагающее. Спорил с ним его закадычный друг, воришка-неудачник Бикни, обладатель рыжих усов, такой же бороды и круглых очков для чтения, которые ему, в общем-то, были без надобности, так как читать он не умел. Угольный котелок на голове у воришки, его ношеное зеленое пальто и полосатый шарф были сплошь покрыты налипшими клочьями тумана.

– Док, – кивнул Бикни, подойдя к стойке.

– Господин доктор, – Артур Клокворк приподнял свой бедняцкий цилиндр.

– Добрый вечер, господа, – ответил доктор Доу. – Как ваш бок, Бикни?

Пару недель назад Бикни залез в чей-то карман на улице Меммоуз, ну а незнакомец, оскорбленный его поступком до глубины души, вытащил револьвер и выстрелил в него. Воришка из Бикни был хуже не придумаешь, несмотря на то что сам он искренне считал, будто шарить по чужим карманам едва ли не его призвание.

– Иногда ноет, док, – ответил Бикни с широкой улыбкой. – Как голодная жена. Хотя о чем это я? Я ведь никогда не был женат.

– А что это ты не в «Слюнявом Крилби», Бикни? – осведомился, уперев кулачищи в стойку, хозяин паба. – Прощелыга Дуддс недоливает? Или отказывается наливать в долг? Так ты у меня тоже на почетном месте значишься! – Он, не оборачиваясь, ткнул за спину, где меж рядами мутных бутылок висела квадратная грифельная доска, на которой мелом были написаны имена должников и суммы долга.

Бикни сглотнул, отметив, что его имя выделено жирным и стоит едва ли не во главе списка (его могли увидеть даже те, кто якобы не умеет читать).

– Артур, скажи ему…

– А что ты на мистера Клокворка вечно киваешь, а, Бикни? – неодобрительно спросил трактирщик, хмуря густые черные брови. – Мистер Клокворк стаптывает подметки, продавая эти несчастные шестеренки, пока ты и в ус свой рыжий не дуешь! Может, сам начнешь разгребать свои долги, а?

– Все нормально, мистер Криспи, – добродушно сказал Артур. – Я тут продал несколько шестеренок возле Железного рынка и еще парочку господам паровозникам. Вот… – Он выложил на стойку горсть пенни-пуговиц. – Тут два фунта тридцать пенсов. Два фунта в счет долга Бикни, а на остальное налейте нам, сделайте милость. У нас, к слову, к вам предложение имеется, мистер Криспи. Вы ведь в шквал работать будете?

– Ну, положим, – осторожно ответил хозяин паба.

– Как вы, должно быть, слыхали, сегодня в полночь состоится трансляция из Старого центра. Радиоспектакль «Зловещее убийство».

– Таинственное, – исправил Бикни. – Убийство не зловещее, а таинственное. Почти все убийства и так зловещие, а вот таинственными далеко не все бывают. Верно, док?

Доктор кивнул, даже удивившись столь логичной и последовательной мысли от воришки.

– Разумеется, слыхал, – проворчал трактирщик, игнорируя Бикни. – Перед рассветом кто-то приклеил афишу на дверь паба. Как будто это афишная тумба какая-то! Да и народ обсуждает весь день, залюбопытили совсем. Но у меня нет радиофора.

– Зато у нас есть! – радостно поднял указательный палец Бикни.

– Вернее, не у нас, – уточнил мистер Клокворк, – а у дворника нашего соседского, мистера Тоббса, но он будет рад его притащить. Что скажете, мистер Криспи? Устроим сегодня прослушивание?

– Гм. – Трактирщик уже прикидывал, сколько удастся выручить на продаже горячительного при таком поводе. Да он может забить паб народом под завязку и за ночь распродать все запасы. Даже старую, никому не нужную тошниль, дрянь и пьянь. Мистер Криспи давно понял, что, когда люди слушают, они не часто обращают внимание на то, что пьют.

– Я подумаю, – сказал он, хотя все уже для себя решил.

– Соглашайтесь, мистер Криспи, – принялся уговаривать наивный Бикни. – Это же не просто что-то там! Это «Таинственное убийство», а таинственные убийства случаются не так уж и часто, вы согласны, док? Док?

Натаниэль Доу не слушал – он выглядывал среди завсегдатаев «В чемодане» Джаспера. На мгновение доктору показалось, что непослушный мальчишка снова куда-то запропастился. Но нет, он был там же, где и десять минут назад: сидел в дальнем углу паба, обсуждал что-то со своим приятелем из числа местных уличных детей.

– Вы о чем, Бикни? – спросил доктор Доу, повернувшись к воришке.

– Таинственные убийства. Вам они попадались? В смысле их таинственные жертвы?

Натаниэль Доу проворчал:

– Что-то не припомню. – И тяжело вздохнул…

…Пока доктор Доу осматривал миссис Герри и общался с трактирщиком, его племянник разговаривал с маленьким бродяжкой, веснушчатым мальчишкой в огромной кепке и драном шарфе. Чумазый, словно только что вылез из-под паровоза, он жадно ел похлебку, размачивая в ней кусок сухой лепешки.

Мальчишке на вид было около семи лет, и все называли его Винки. На деле он носил гордое имя Винсент Килгроув – младший. В этих местах все знали, что его родители – какие-то богачи из Сонн и что они выкинули его прямо из едущего экипажа, когда ему было три года. По словам Винки, им не угодило то, что он был левшой.

– Гляди, Джаспер, что я умею! – воскликнул Винки и взял ложку в правую руку. Мальчик неумело зачерпнул похлебку. Рука его не слушалась, словно наскоро приделанный металлический протез, которым он еще не наловчился пользоваться. Винки дюйм за дюймом поднимал ложку, и чем выше она оказывалась, тем сильнее его трясло. На лбу выступил пот, рот перекосило, от натуги он даже выпучил глаза.

Не в силах глядеть на мучения приятеля, Джаспер остановил его, забрал ложку и вложил ее обратно ему в левую руку. Винки вернулся к еде.

– Я уже почти-почти научился! – заверил он. – Как думаешь, мои родители вернутся? Заберут меня, если я научусь? Если я стану как все нормальные дети?

– Думаю, тебе лучше без этих людей, Винки, – хмуро сказал Джаспер.

– Наверное. Но я надеюсь. Может, они уже не такие злые? Может, доктор Доу пропишет им что-то для доброты?

Джаспер с сомнением хмыкнул и поглядел на дядюшку. Тот как раз беседовал с двумя какими-то джентльменами. Джаспер знал, как ему претит это место и что лишь дело вынуждает его сейчас здесь находиться. Племянник доктора Доу мог бы поклясться, что дядюшка в эти мгновения испытывает невероятные мучения и считает, что, просто сидя у заплеванной стойки, уже совершает какой-то героический подвиг.

– Что слышно на площади? – спросил Джаспер у Винки.

Винки постоянно торчал у здания вокзала: чистил за плату выхлопные трубы кебов, бегал с поручениями у кебменов. Маленького мальчика, шныряющего среди огромных колес, никто никогда не замечал: он хоть и мелькал тут и там, но для взрослых был словно невидимкой и часто становился свидетелем различных прелюбопытных вещей.

– Ой, все заметушилось! – горячо проговорил Винки. – Туманный шквал перебудоражил народ на площади. Странные дела творятся…

– Странные?

– Знаешь фликов вокзальных Бэнкса и Хоппера?

– Как не знать, – нахмурился Джаспер. – Можно сказать, мы с ними близкие друзья…

Последняя встреча с незабвенными Бэнксом и Хоппером у Джаспера и его дядюшки состоялась меньше часа назад. Почти сразу же, как доктор Доу определил, куда именно Черный Мотылек скрылся со станции пневмопочты «Чемоданная площадь», в центральную рубку заявились обе указанные личности. И заявились они, разумеется, с помпой: громыхали, топали башмаками, ругались и разгоняли со своего пути испуганных пересыльщиков – едва ли не клаксонировали.

Увидев доктора Доу и Джаспера, они надулись до такого состояния, что к ним можно было цеплять гондолы и устраивать дирижабельные рейсы над городом. Толстяк Бэнкс, кипя от ярости, пытался что-то заявлять о носах, лезущих в чужие дела, о хвостах, прищемленных мышеловками, и о поджариваемых на углях пятках, а Хоппер традиционно жевал воздух, нелепо шевеля своей квадратной челюстью.

Шумным полицейским тут же была предъявлена подписанная самим господином комиссаром Тремпл-Толл бумага, которую доктор предусмотрительно прихватил с собой. В бумаге сообщалось, что Натаниэль Френсис Доу имеет полное право заниматься расследованием убийства, произошедшего в поезде «Дурбурд», а служащим различных ведомств и простым жителям города вменяется неукоснительно и всячески ему в этом содействовать.

Констебли сперва не поверили своим глазам. Джаспер даже испугался, что Бэнкса вот-вот хватит удар, а Хоппер немедленно совершит самоубийство в знак протеста. Хоппер, к слову, тут же склонился к напарнику и принялся что-то ему наговаривать. В его возмущенной речи проскальзывало: «…обскакать нас…», «…засовывать палки в колеса…», «…мне надоел старый самокат…» – но Бэнкс прервал напарника, велев тому заткнуться.

Доктор Доу напомнил собравшимся, что время уходит, а существо, убившее служащего ведомства Пневмопочты, скрылось и, вероятно, прямо сейчас занимается тем, что убивает прочих служащих этого же ведомства на другом конце грузовой трубы.

Это слегка отрезвило констеблей и заставило их отложить расправу над наглецом-доктором и его малолетним приспешником на потом. Тем более на лифте как раз поднялись в срочном порядке вызванные из морга доктор Горрин и два его помощника со сложенными носилками. Городской аутопсист не особо понимал, что происходит, но никто не торопился ему ничего объяснять.

Доктор Доу принялся руководить – действовал он решительно и строго, будто в больничном хирургическом театре на операции, разве что слегка ошарашенных его напором констеблей «сестрами» не называл. Первым делом он велел подчиненным доктора Горрина как можно скорее спустить труп и оставаться с мертвецким экипажем на месте, дожидаясь последующих указаний. После чего в сопровождении мистера Фойла отправился в полицейскую рубку и поручил пересыльщику отправить письмо с запросом на станцию «Пыльная площадь», чтобы узнать, что там происходит.

Все было проделано неукоснительно, и уже через три минуты пришел ответ, в котором говорилось, что через грузовую трубу на станцию прибыла жуткая черная тварь. Когда крышку открыли, тварь напала на служащего, после чего пролетела через главный коридор и, выбив окно, исчезла. На станции паника, потерпевший пересыльщик серьезно ранен, и в Больницу Странных Болезней отправлен срочный вызов, но ответа пока так и не последовало.

Доктор Доу велел отправить письмо с сообщением: «Ждите. Скоро будем». После чего прервал начавших было рассуждать и тем самым затягивать ситуацию Бэнкса и Хоппера и велел им следовать за ним.

Констебли хоть и были возмущены тем, что им приказывают, а все же подчинились. Оба полицейских, два доктора и Джаспер, спустившись на лифте, покинули станцию и забрались в черный фургон. Доктор Доу назвал мистеру Броуди, механику за рычагами, адрес станции пневмопочты у канала Брилли-Моу, и они тронулись в путь. Несмотря на густой туман, на место мертвецкий экипаж добрался минут за двадцать: благо мистер Броуди знал дорогу, а прочих экипажей, как и пешеходов, на улицах уже почти не было.

Раненый пересыльщик потерял много крови, а незадолго до приезда доктора Доу и его спутников еще и сознание. На одном из распределительных столов был устроен импровизированный стол хирургический, и доктор Доу занялся потерпевшим. Доктор Горрин ему ассистировал. Оба констебля тем временем отправились на поиски Черного Мотылька. Спустя час пациента удалось стабилизировать, и его перенесли в фургон, который под руководством доктора Горрина отбыл в больницу.

Как раз вернулись оба констебля.

Ни Бэнкс, ни Хоппер больше не выглядели сбитыми с толку, теперь они были настроены весьма решительным образом. Господа полицейские сообщили, что Черный Мотылек улетел и его в таком тумане не найти. После чего Бэнкс в максимально грубой манере заявил, что им с Хоппером плевать на всяческие бумажки от господина комиссара и никакими сведениями они делиться с «глупыми частными лицами» и «глупыми детскими лицами» не намерены. Мол, пусть доктор расследует себе дальше что хочет, но ему стоит знать, что они, Бэнкс и Хоппер, первыми отыщут как тварь, так и тех, кто за ней стоит. Напоследок толстый констебль посоветовал «лезущим в полицейские дела личностям» не пытаться их обскакать, не совать им палки в колеса и не пытаться украсть их новые самокаты (что бы это ни значило), иначе доктор ощутит на своей докторской шкуре, что будет, если связываться со служителями закона. Как следует высказавшись и вволю наугрожавшись, констебли гордо удалились – пешком (самокаты остались возле станции на Чемоданной площади).

Доктор на все это лишь пожал плечами – судя по всему, иного он и не ожидал. «Господа констебли, вероятно, продолжат поиски Черного Мотылька, – сказал он Джасперу, – но, во-первых, его и правда вряд ли удастся поймать в таком тумане, а во-вторых, его нынешнее местонахождение не даст нам ответов. Важнее не то, где Черный Мотылек сейчас. Важнее то, где он был раньше и как попал на станцию “Чемоданная площадь”. Мы начнем разматывать ниточку в обратную сторону – вплоть до вагона».

После этого они и отправились в паб «В чемодане»: под его крышу стекались слухи и сплетни со всех ближайших кварталов – сложно было представить, чтобы никто из местных ничего не слышал или не видел, учитывая, что здание станции пневмопочты «Чемоданная площадь» видно из окна паба…

– Флики забегали и запрыгали, точно блохами покусанные, – сказал между тем Винки. – Утром в поезде приехал мертвец. Ходят слухи, что теперь так часто будет – ну, мертвецы в вагонах.

– Да-да, что там по поводу фликов? – нетерпеливо спросил Джаспер.

– Они поймали и отделали кого-то из паровозников, пытались вызнать у него что-то. Сейчас все шарахаются от них, прячутся – даже если ничего не видели и не знают. Болтают, флики с цепи сорвались – по всем углам ищут, кто убил этого… ну… пассажира. Я слышал еще кое-что… Ты знаешь Шнырра Шнорринга?

– Как не знать, – поморщился Джаспер.

На самом деле Шнырра Шнорринга звали иначе – сперва этого типа так прозвали мальчишки-газетчики, а после прозвище прижилось. Шнырр Шнорринг представлял собой, наверное, наимерзейшую личность во всем Тремпл-Толл. Отвратный, низменный человек, вынюхивающий и подслушивающий, а затем докладывающий обо всем констеблям – не только за плату, но и из гадкого желания, чтобы кого-то взгрели или вздернули. Больше всего он ненавидел детей, а особенно уличных детей, и не упускал ни одного случая, чтобы не наябедничать на них полицейским.

– Так вот, я узнал… – начал Винки и заговорил быстрым-быстрым шепотом, вжав голову в плечи и озираясь по сторонам, словно опасался, что Шнырр Шнорринг может подслушать.

Джаспер кивал. В его глазах появился задорный блеск, а в голове с каждым словом Винки постепенно складывался план…

…Доктор Доу тем временем направился к человеку, устроившемуся на трехногой табуретке у камина. Тот кутался в подранный, видавший виды сюртук, на его голове сидела мятая шляпа, а на носу – круглые черные очки, какие носят слепые; рядом примостилась трость, на которой виднелись следы крысиных зубов.

Слепой Бэзил был главой шайки профессиональных нищих, что ошивались в окрестностях Чемоданной площади.

Этим вечером в пабе собралась почти вся шайка. Тут и там мелькал вечно голодный и невыспавшийся профиль шныряющего среди завсегдатаев парня шестнадцати лет по прозвищу Мелочь, протеже самого Бэзила. Даффи Бутылка Коллинз, чьей ролью было умело отыгрывать изрядно вонючего пьяницу, от которого люди откупались, лишь бы он отошел, сидел на полу у входа, обхватив дощатое ведро, и репетировал приступ тошноты, чтобы потом включить его в свой репертуар; реквизитная бутылка стояла тут же, под его залатанным локтем. Отталкиваясь толокушками-«утюжками» от грязного пола, по пабу колесил на своей тележке безногий Счастливчик. Никто не знал, как именно Счастливчик потерял ноги. Сам он часто рассказывал эту трагичную историю, и каждый раз финал оказывался иным: то ему ноги отрезало трамваем, то оторвало снарядом на войне, то ампутировал доктор-маньяк, охотившийся на несчастных жертв в трущобах, то бывшая ревнивая жена таким образом пыталась привязать его к себе, но в любом случае правды не знал никто, кроме самого Счастливчика.

Не хватало в пабе сейчас только Грэма Пыльного Клопа Суини. Согласно его «автобиографии», написанной на картонке, когда-то он был очень талантливым актером, сценический гений которого тупой, ханжеский зритель просто не оценил и не понял. Прозвище Пыльный Клоп ему дали за то, что он носил старый, невероятно пыльный фрак и цеплялся к прохожим со своими слезливыми историями, как самый настоящий подушечный клоп. Сейчас он, вероятно, выискивал, к кому бы прицепиться. В эти хмурые часы Клоп Суини мог на полную катушку применить свою сверхспособность – давить на жалость в надежде, что люди слишком торопятся перед шквалом домой и явно не хотят, чтобы он шел за ними до самого их упомянутого дома…

Доктор Доу хорошо знал всех этих, с позволения сказать, джентльменов и даже не стыдился прилюдно кивать им в ответ на улице при встрече. Никто из шайки никогда не приставал к нему с просьбами о подаянии, и на это были свои причины.

– О, знакомый запах вишневого табака, кофе с корицей и презрительности ко всему сущему, – усмехнулся слепой, когда доктор подошел.

– Добрый вечер, Бэзил. Уверен, вы знаете, что меня к вам привело.

– Да уж, слух у меня что надо, – ответил нищий. – Иначе как бы я услышал, о чем вы там выспрашивали у нашего доброго мистера Криспи.

Было в Бэзиле что-то неуловимо кошачье. Быть может, тонкие черные усики, или его поза, или то, что, в отличие от прочих посетителей паба, пил он сугубо молоко, порой прихлебывая из большой стеклянной бутылки.

Все признаки жизни на улице, вроде отсутствия некоторых пуговиц и дырок на одежде, имелись у Бэзила в наличии. Но при этом от внимательного взгляда доктора не укрылось, что побрит нищий превосходно, от него едва уловимо пахнет дорогим бальзамом, а усики подточены до идеальной линии – это явно была работа цирюльника из «Бритвы Шарли», что на площади Неми-Дрё, – лучшей цирюльни Тремпл-Толл.

Доктор знал, что Бэзил – существо коварное, в чем-то подлое и патологически лживое. Бэзилу палец в рот не клади. Почти всех кругом он воспринимает либо в качестве временных носителей кошельков, либо в качестве своих личных врагов. Исключение составлял разве что Натаниэль Френсис Доу, ведь Бэзил был у него в неоплатном долгу за все швы, залеченные раны и сиропы от несварения.

– Я рад, что могу перейти сразу к делу, Бэзил, – холодно проговорил доктор. – Мистер Криспи сказал, что вы видели поблизости странное существо. Это правда?

– Что? Я? Как я мог его видеть, господин доктор? – Бэзил взглянул на доктора Доу поверх очков. Его определенно зрячие (и получше зрячие, чем у многих) глаза хитро блестели. – Вы ведь сами подписывали мне лицензию на нищенство. Так кому, как не вам, знать, что видеть я уж точно ничего не мог.

– Бэзил, – твердо сказал доктор, – по округе летает очень опасная тварь. Она уже убила двоих, ранен еще один человек, и неизвестно, выживет ли он. Мне нужно знать. Прошу вас, помогите мне. Вы видели тварь?

– А! Так это не я! Это Мелочь видел! Сейчас позову его! Мелочь! Сюда шуруй!

Мелочь повернул голову, вздохнул и подкатил к камину своей развязной походочкой: локти в стороны, плечи не переставая двигаются вверх-вниз, вверх-вниз, голова при этом дергается, как у болванчика.

– Да, Бэзил, – сказал парень настолько хриплым голосом, что доктор непроизвольно потянулся к защелкам саквояжа, чтобы предложить ему пилюлю от кашля.

– Мелочь, расскажи доброму доктору, что ты видел.

– Да, я видел, сэр, – тупо уставившись на доктора Доу, ответил Мелочь, и доктор понял, что нищие разыгрывают какое-то представление.

– Расскажи ему, – продолжал Бэзил, – что мы с тобой были на задворках пересыльной станции, топтались у заколоченной двери сапожной мастерской.

– Да, мы топтались у двери, сэр, – подтвердил Мелочь.

– Расскажи, что у нас с тобой был разговор наедине по причине того, что ты решил зажать себе полфунта от толстосума в вишневом цилиндре из парка.

– Да. Так и есть, сэр. Решил зажать. – Мелочь потер синяк, сине-фиолетовую ссадину, обвившую его правый глаз неровным колечком.

– Расскажи, что было потом.

– Потом? Это когда мы услышали детский плач?

– Да, – кивнул Бэзил. – Вы ведь знаете, доктор: дети и их плач никогда к добру не приводят. Вот мы и спрятались.

– Спрятались, – словно эхо, повторил Мелочь.

– Мы немного подождали, но плач все не стихал. Любопытство взяло верх, и мы выглянули, ожидая увидеть какую-нибудь дамочку с коляской, ну или выброшенного в мусорку ребенка, что не редкость в Саквояжне, – вы и сами знаете, доктор…

Доктор Доу промолчал, а Бэзил вдруг перешел на серьезный тон и прекратил играть в слепого.

– Ни дамочки, ни ребенка в переулке я не увидел. А был там какой-то непримечательный типчик в котелке, обмотавшийся шарфом по самые глаза. Волочил он здоровенный кофр, из которого плач и раздавался. Еще, помню, подумал, что младенец там заперт. Типчик вел себя очень подозрительно – оглядывался по сторонам и все приговаривал: «Тише, молю тебя, тише». Ну, я и решил, что он украл где-то ребенка, чтобы продать его или… не знаю, съесть. Вообще без понятия, зачем еще нужны дети.

– Честно говоря, и я не имею ни малейшего понятия, – согласился доктор. – Что было дальше?

– Дальше… гм… Кофр дергался из стороны в сторону, а тот типчик пытался его удержать, хоть и было видно, что ему это не по силам. В какой-то момент кофр вырвался из его рук и рухнул на землю. От удара защелки открылись – и наружу вывалилась, разворачиваясь, как какой-то конверт, эта тварь… эта бесформенная тварь. Я сперва даже не понял, что это было, – думал, мне мерещится. Но когда тварь полностью развернулась… Вы ведь знаете о бабочках, доктор? Ну, крылатые прелестницы, которые садятся на цветочки красивеньких клумб в миленьких городках. Вот только эта тварь явно была не такой бабочкой и не из таких мест. Жуткая… Мелочь даже обмочился.

– Было дело, – вынужденно признал парнишка. – У меня просто аллергия на бабочек.

– Аллергии так не проявляются, – сказал доктор. – Что бабочка сделала, когда выбралась из кофра и развернулась?

– Напала на того типчика. Бросилась на него и будто обняла его крыльями, но тут… – Бэзил замолчал и покосился на парня. – Да, Мелочь, расскажи господину доктору, что случилось дальше. Ладно, молчи! Сам расскажу! А случилось то, что один болван взял и чихнул.

– Мне просто туман в нос попал, – жалобно проканючил Мелочь.

– Да. В общем, тварь услышала, дернулась и взмыла в воздух. Типчик испуганно огляделся, схватил свой кофр и в ужасе убежал прочь.

– Когда это было?

– Утром еще.

– И что тварь?

– Села себе на фонарь. Ну, тот старый битый фонарь у арки. Я велел Мелочи караулить ее, а сам отправился собирать парней.

– Зачем?

– Изловить ее, разумеется. Можно продать… ну или съесть. Вообще без понятия, зачем еще нужны эти твари.

– Насколько я понимаю, вам так и не удалось поймать бабочку.

– Пока я всех собрал, пока мы искали подходящий сачок, пока поняли, что сачка нужного размера не найдем, пока отыскали сеть… прошло много времени. Мы вернулись, когда стемнело, уже и не надеясь, что тварь там все еще сидит и нас дожидается. Но Мелочь по-прежнему был на своем посту, а тварь на фонаре словно заснула. И мы попытались ее поймать.

– Каким образом? – Доктор Доу сомневался, что подобная ловля была бы по достоинству оценена членами Клуба охотников-путешественников.

– Ну, а как обычно охотятся? – пожал плечами Бэзил. – Бутылка и Клопик надели сеть на палки и попытались поймать бабочку, вот только она хитрой оказалась – упорхнула. Но мы ж тоже в обиде – весь день шмыгали туда-сюда из-за нее. Попытались сбить ее камнями, Счастливчик даже попал, но она завизжала по-младенчески и в окно какое-то влетела. Разбила стекло и скрылась из виду. Мы только звон стекла и услыхали. А потом дали деру – еще нас обвинят, что мы влезли: мол, загнали в чью-то форточку свою ручную бабочку, чтобы она поворовала. Ну, вот и все. Больше мы ее не видели.

Туманный шквал уже был в городе.

В отличие от обычных гроз, бурь и штормов, он навалился на Габен в мертвенном молчании, и лишь Срочное Тревожное Предупреждение давало знать, что входную дверь открывать сейчас не стоит.

Сирена выла часто и рвано, но все равно она ни в какое сравнение не шла с сердитым ворчанием миссис Трикк. Экономка была вынуждена разогревать и подавать ужин во второй раз! За те десять лет, что она провела в этом доме, прежде подобного не случалось.

Господин доктор и Джаспер вернулись каких-то полчаса назад и с ходу принялись обсуждать это их дело, полное мрачных, неприятных подробностей. И если Джаспер всегда был склонен к легкомысленности и ребячеству, поскольку он, собственно, и был ребенком, то от доктора миссис Трикк такого не ожидала. Его незыблемое расписание было нарушено самым чудовищным образом! И более того, он словно и не жалел о нем, как будто и не был все эти долгие годы строгим приверженцем методичного и последовательного уклада собственной жизни, в которой даже срочные вызовы занимали строго отведенное им время.

Миссис Трикк не понимала, отчего нужно жертвовать манерами и воспитанием. И вообще, никто ведь не умрет, если они отложат свои расследования на попозже, хотя бы на после ужина. Что ж, могла ли она только знать…

– Значит, профессора Гиблинга тоже убили, – сказал Джаспер, наблюдая за тем, как раздраженно фыркающая миссис Трикк накрывает на стол.

Доктор Доу кивнул.

– Если верить словам Вамбы, профессор Руффус боялся, что его постигнет судьба старого профессора.

– Но кто его убил? Те же люди, которые похитили Вамбу?

– Полагаю, что так.

– Еще одна таинственная смерть, – хмуро произнес Джаспер. – Их уже столько накопилось!

Доктор покачал головой.

– На самом деле очередная жертва дает нам дополнительные мотивы и, соответственно, больше крючков, за которые можно зацепиться. Мистер Келпи не верит в убийство старого профессора, он убежден, что это был сердечный приступ, но мистер Келпи вряд ли сталкивался с ядами, парализующими настойками и тому подобным. Если сердечный приступ и имел место, то это нисколько не исключает того, что его что-то или же кто-то вызвал.

– Вы вызываете мой сердечный приступ вот прямо сейчас! – воскликнула экономка.

Миссис Трикк стояла у стола словно гвардеец, вытянув руки по швам и вскинув подбородок. Весь ее вид выражал недовольство.

– Миссис Трикк, вам дурно? – спросил доктор.

– Мне очень быстро полегчает, если вы прекратите говорить о всяческих вамбах, профессорах и убийствах и сядете за стол.

– О, разумеется! – Доктор кивнул, и вместе с племянником они мгновенно переместились за стол в гостиной.

– Ваши трупы давно остыли, – заметила миссис Трикк, – в то время как рагу и пирог с грибами еще можно спасти.

Сказав это, она с оскорбленным видом удалилась, а Натаниэль Доу и Джаспер взялись за ужин.

– Я уже совсем запутался, – признался мальчик, ковыряя вилкой рагу.

Дядюшка, в свою очередь, как и всегда, походил на какую-то «машину поедания». То, как он управлялся со столовыми принадлежностями, не сильно отличалось от того, как он управлялся с хирургическими инструментами, – движения короткие, четкие: накалывание, отрезание и поднесение ко рту. Все это занимало одни и те же отрезки времени – можно было сверять по секундомеру. При этом он еще умудрялся поддерживать беседу.

– Что ж, давай тогда выстроим по порядку все, что нам известно. Это никогда не помешает. – Племянник кивнул, и доктор продолжил: – Итак, профессор Руффус возвращается из экспедиции, в которой он пытался разыскать и поймать Черного Мотылька, неуловимое легендарное существо из джунглей. Цель экспедиции, очевидно, была достигнута. По приезде в Габен его обнаруживают мертвым, при этом становится известно, что в купе во время нападения присутствовал еще один человек, наш неизвестный. Этот неизвестный уносит из вагона в кофре Черного Мотылька, покидает вокзал, но далеко уйти ему не удается. Мотылек вырывается на свободу – наш неизвестный вынужден спастись бегством. После чего Черный Мотылек, испуганный господами нищими, врывается на пересыльную станцию, где убивает оказавшегося у него на пути служащего, затем забирается в одну из грузовых труб и вскоре оказывается на станции «Пыльная площадь». Там он ранит еще одного пересыльщика, разбивает окно и скрывается где-то в городе. Помимо этого, нам удалось выяснить, что вместе с профессором в Габен вернулись еще двое: туземец Вамба, прежде не раз составлявший профессору компанию в экспедициях, и охотник сэр Хэмилтон. – Джаспер хотел что-то вставить, но доктор предусмотрительно поднял палец, намереваясь продолжить: – Вамба сообщает нам, что убит не только профессор Руффус, но и старый профессор Гиблинг, глава кафедры лепидоптерологии, а еще то, что профессор Руффус опасался… «того человека». Очевидно, он говорил о сэре Хэмилтоне, который, в свою очередь, – доктор кивнул Джасперу, – является самозванцем, так как настоящий охотник был найден мертвым у себя в квартире и, судя по состоянию его тела, мертв он был все время, что длилась экспедиция. Также в деле возникает еще одна заинтересованная сторона. Таинственные, скрывающие лица люди появляются в разных местах, устраивают кавардак и приносят с собой, где бы ни объявились, запах чернослива. Эти неизвестные разворотили багаж профессора Руффуса, похитили Вамбу, прежде чем он передал нам вторую половину фонографического цилиндра (первая была найдена под подкладкой пиджака самого профессора), и участвовали в убийстве подлинного сэра Хэмилтона. Я что-то упустил, Джаспер?

Джаспер покачал головой. Заслушавшись, он так и сидел с вилкой и нанизанным на нее кусочком мяса, в то время как дядюшка каким-то невероятным образом умудрился опустошить тарелку с рагу и ополовинить грибной пирог.

– Думаю, тот, кто все время прикидывался сэром Хэмилтоном, – сказал мальчик, – один из этих неизвестных в черном, которые забрали Вамбу.

– Вполне вероятно. Было бы неплохо заполучить фотокарточки из экспедиции, – задумчиво проговорил доктор. – Тогда мы бы узнали, как выглядит лже-Хэмилтон. Вот только господа констебли так просто фотокарточки нам не покажут.

Джаспер хмыкнул: да уж, просить у Бэнкса с Хоппером поделиться уликами было бессмысленно.

– Как думаешь, что нужно этим людям? – спросил он. – Почему они забрали туземца?

– Полагаю, они ищут Черного Мотылька, и Вамба должен им как-то в этом помочь. Или же они опасаются, что он может их разоблачить. Нельзя исключать того, что они пытаются себя обезопасить: похитили дневники из квартиры профессора, похитили Вамбу… Мне очень хотелось бы узнать, что происходило в экспедиции. Надеюсь, сработает…

– Ты имеешь в виду нашу половинку цилиндра! – догадался Джаспер.

Доктор кивнул, вытер губы салфеткой и подошел к узкому столику вишневого дерева, стоявшему у стены. Там как раз сушился фонографический цилиндр. Доктор Доу склонился над ним так низко, что едва не задел его носом.

– Кажется, наш «Отто» как раз высох.

Дядюшка и племянник, огорченные потерей второй половинки фонографического цилиндра, все же не стали отчаиваться и решили прослушать то, что у них имелось, и поэтому пошли на хитрый трюк. Доктор взял несколько свечей, расплавил их и просто долепил недостающую часть на узенькой бутылке, размерами идеально совпадающей с валом фонографа. Таким образом он воссоздал оригинальные размеры цилиндра. Разумеется, на новой части записи не будет, но это позволяло обмануть машину и хотя бы запустить проигрывание. Обычно модели «Пухлый Отто» марки «Фоннерс» содержали в себе до часа записи, но это касалось целых и неповрежденных цилиндров.

– Только бы сработало, – нетерпеливо прошептал Джаспер, – только бы сработало!

Доктор аккуратно извлек форму-бутылку и надел свое творение на заблаговременно выдвинутый из стоящего рядом фонографа вал. После чего отодвинул защелку (цилиндр начал медленно вращаться) и нажал на рычажок.

Игла коснулась цилиндра. Из витого рога раздалось шуршание, как будто кто-то ритмично драил туфли обувной щеткой.

Джаспер даже замер от волнения. И тут зазвучал мягкий, чуть надтреснутый голос:

Говорит профессор Реджинальд Моллинер Руффус. Место записи – Зинаб, султанат Кейкут. Гостиница «Ваэр-дилла».

Шестой день после отправки из Габена. Восемь часов сорок пять минут утра.

Дирижабль «Делия» прибыл в столицу Кейкута с опозданием на два часа тринадцать минут в связи со штормом, настигшим нас над Пустым морем. Заселились в «Ваэр-дилла». Жарко. Невероятно душно и сыро. Сезон дождей в этом году затянулся, хотя по всем расчетам он должен был закончиться до нашего прибытия.

Вамба отправился на вокзал за расписанием поездов. Сэр Хэмилтон заперся в своем номере – с момента, как мы сошли в Зинабе, он постоянно ворчит и бранится. По прибытии в гостиницу устроил скандал – требовал поменять ему номер: в предыдущем, мол, слишком много комаров.

Манеры у этого господина, надо сказать, напрочь отсутствуют. Грубый, вульгарный и фамильярный человек. Соответствует своей неприятной внешности. Сэр Хэмилтон носит скрипучие сапоги, которые, если верить нескончаемым жалобам, ему натирают, и усы, которые ему совершенно не идут. Курит трубку, которую, по всем признакам, ненавидит.

Весь полет до Кейкута он страдал от воздушной болезни, как будто не привык долго пребывать на борту дирижабля. Кажется, сэр Хэмилтон в принципе терпеть не может путешествия, что весьма странно, учитывая его профессию и род занятий. Хочется верить, что его навыки следопыта и обращения с оружием действительно настолько хороши, как мне о них рассказывал сэр Крамароу.

Это наша первая совместная экспедиция, но я надеюсь, что он предпочтет вести себя по-джентльменски во имя науки.

Что-то негромко стукнуло – с той стороны остановили запись. Кроме шуршания, ничего не раздавалось, но цилиндр продолжал вращаться. Доктор Доу по-прежнему стоял у фонографа, не сводя взгляда с иглы. Джасперу уже казалось, что запись закончилась, но меньше чем через полминуты последовало продолжение.

Говорит профессор Реджинальд Моллинер Руффус. Место записи – станция Барберу, султанат Кейкут.

Восьмой день экспедиции. Одиннадцать часов утра.

Барберу – предпоследняя станция перед дикими джунглями. Проложенная через болота железная дорога ведет дальше на восток, в Эйлан, но нужная нам станция (Нагиби) находится в сорока милях от границы. Надеюсь, поезд доберется туда без происшествий.

Поезд наш, к слову, жуткая рухлядь на колесах, которую пустили по рельсам, вероятно, еще в те времена, когда Кейкут был колонией Льотомна. По пути от Зинаба он дважды ломался. Вагоны тесные, душные, никакого разделения на классы – все едут вместе. В нашем вагоне множество больных, стариков и женщин с детьми – жители ближайших поселений бегут от наползающих на Кейкут с запада грозовых туч.

Вамба рассказал, что местные называют то, что приближается, Вторым Днем Дождя и что такой «день» продлится не меньше месяца. Небо уже кромешно-черное. Ветер усилился, но сам дождь пока что лишь накрапывает. Опасаюсь, как бы непогода не нарушила наши планы. Вернуться и попробовать снова не удастся – в экспедицию вложены огромные средства, и сэр Крамароу даже…

– А вы все со своей машинкой балуетесь! – в монолог неожиданно вмешался хриплый насмешливый голос. – Слыхал, они высасывают душу через этот рог! Пора вернуться в нашу консервную банку, профессор. Объявили отправление…

– Я уже заканчиваю, сэр Хэмилтон. Нужно разбудить Вамбу и…

Остальное профессор Руффус договорил, видимо, уже при выключенном фонографе.

Цилиндр не останавливался, и вскоре профессор снова вернулся в комнату (образно выражаясь, естественно).

Говорит профессор Реджинальд Моллинер Руффус. Место записи – перевал Шураб, все еще султанат Кейкут.

Двенадцатый день экспедиции. Семь часов семнадцать минут вечера.

Мы углубились в джунгли и начали переход через хребет Микении. Проводники из Зинаба, как сообщил Вамба, последуют с нами лишь до поселения племени анураби-ши-ши. Далее придется уговаривать местных. Но Вамба, я уверен, с этим справится – он среди туземцев в своей стихии, словно моллюсковая прелестница в материнской колонии. Они слушаются его беспрекословно, относятся уважительно, постоянно кивают, как деревянные болванчики. У меня создается впечатление, что… – Запись прервалась. Вернулась: – Вамба – бесценное сокровище, и хорошо, что не подозревает об этом. Кажется, он даже заинтересовался наукой – поймал светлячка и посадил его в банку, сказал, что хочет привезти его с собой в Габен и изучить…

Сэр Хэмилтон по-прежнему ведет себя отвратительно. Он подгоняет туземцев, кричит на них, несмотря на то что они его не понимают. Один так перепугался, что отпрянул от него на тропе и сорвался с обрыва. Вамба сказал, что искать его нет смысла – если он и не разбился, его разорвали местные звери – гургеры. Кто такие гургеры, Вамба не объяснил, сказал лишь, что у них только глаза и пасти. Услышав это, сэр Хэмилтон задрожал. Очень странное поведение для опытного охотника.

Доктор Доу и Джаспер обменялись мрачными взглядами. Валик продолжал вращаться. Запись звучала дальше.

Говорит профессор Реджинальд Моллинер Руффус. Место записи – среднее течение реки Хнили. Квадрат исследований № 14.

Двадцать восьмой день экспедиции. Два часа дня.

Дождь идет, не прекращаясь, уже две недели. Река поднялась. Из-за ливня мы были вынуждены вернуться в поселение анураби-ши-ши. Последнее открытие – солянка Вайнрена. Поймана на закате у цветка филликоку. Ее присутствие в джунглях вызывает недоумение, ведь солянка – сугубо морская бабочка.

Что касается цели экспедиции, то здесь все туманно. Начинаю бояться, что сэр Крамароу, наш дорогой друг и вдохновитель, будет разочарован. Мы следовали по маршруту профессора Гиблинга почти три недели, не отходя от указанных отметок ни на шаг, но пока что так и не приблизились к обнаружению Черного Мотылька. Сэр Крамароу так рассчитывает на успех, и я лично приложу все усилия, чтобы не позволить Клубу… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Запись прервалась, игла перешла на восковую часть, и доктор тут же поднял ее, а затем быстро установил на край цилиндра. Профессор снова заговорил (это было явно не начало записи, учитывая звучавшие прежде однообразные приветствия ученого):

…должен поделиться тревожащими меня наблюдениями.

Сэр Хэмилтон, показавшийся мне поначалу человеком грубым и невоспитанным, обладает характером поистине невыносимым. С каждым днем поисков его настроение ухудшается, словно он складывает накопившиеся за переход разочарования в свой вещевой мешок и волочит их до следующего привала.

Я нечаянно подслушал разговор между ним и Вамбой. Сэр Хэмилтон требовал, чтобы Вамба «прекратил водить всех за нос и вывел группу к логову мотылька». Угрожал ему. Все это напрасно, ведь Вамба не может знать, где логово, поскольку он не был участником экспедиции профессора Гиблинга. Но сэр Хэмилтон отчего-то считает иначе. Также охотник заявил, что ему до смерти надоели эти джунгли и он хочет поскорее вернуться домой, в уютную гостиную. Это все очень странно…

После того разговора сэр Хэмилтон ведет себя как ни в чем не бывало… Вамба испуган, он постоянно косится на сэра Хэмилтона, и мне кажется, что… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Запись вернулась (голос профессора был тревожным и испуганным).

…Он не тот, кем кажется! Он самозванец! Мог ли сэр Крамароу знать, кого рекомендует? Или же этот человек просто прикидывается подлинным сэром Хэмилтоном, который, возможно, даже не подозревает ни о какой экспедиции там, в Габене?

Я зашел к этому человеку в палатку на рассвете, чтобы узнать его мнение по поводу переправки на другой берег Хнили. Он еще спал, я подошел ближе, намереваясь его разбудить, склонился над ним и, – профессор запнулся, – увидел, что его ус странным образом торчит кверху. Он отклеился! Должно быть, клей распарился от сырости джунглей…

Я выбежал из палатки прежде, чем сэр Хэмилтон, или кто он там на самом деле, проснулся. Мне надо быть осторожнее – это очень плохой, опасный человек. Уверен, его подослали из Клуба, чтобы саботировать экспедицию. Хотя это как-то не вяжется с тем, насколько серьезно он настроен на поимку Черного Мотылька. Ведь именно Хэмилтон нас все время подгоняет, именно его неудержимый гнев прокладывает нам путь через, казалось бы, непроходимые участки джунглей, именно он добыл сведения о настоящем маршруте профессора Гиблинга у отшельника Робертсона. Если его подослали из Клуба, он должен всячески нам мешать, а не пытаться ускорить процесс поисков. Я ничего не понимаю…

Джаспер был так взволнован записью, что и сам не заметил, как доел все, что было у него на тарелке. Не обратил он внимания и на то, что в какой-то момент появилась миссис Трикк, сменила блюда и поставила на стол десерт. Крошечные осколки таинственной экспедиции пока что не складывались в единое целое, но от того не были менее захватывающими и интригующими.

…Я доверял ему! Как я мог в нем ошибаться?! Мои подозрения подтвердились!

Я вижу его кровожадные взгляды; он всегда возникает там, где быть не должен, крадется, словно тень. От него никуда не скрыться. Мне уже кажется, что именно он ведет нашу группу, что именно он руководит экспедицией. Его показная вежливость с каждым днем становится все натянутее и натужнее. Это актерская игра. Теперь я понимаю.

Я… я боюсь его. Всегда держу под рукой нож, а в потайном кармане – револьвер. Но этот человек мне уже не кажется тем, с кем возможно совладать столь грубыми орудиями. Это какое-то злобное существо, лишь прикидывающееся простым смертным. Я боюсь спать, в горло ничего не лезет, я подавлен, мигрень не проходит. Даже в своей палатке я больше не чувствую себя в безопасности. Я вижу его фигуру, подсвеченную огнем костра, – он бродит где-то там, снаружи…

Если верить карте, которую нарисовал отшельник Робертсон, мы уже близко к логову Черного Мотылька, но хватит ли у меня сил? Я опасаюсь, что больше не выберусь из этих джунглей. А ведь я еще должен вернуться и выяснить у Робертсона о моем старом друге – какую-то его мрачную тайну, о которой безумный отшельник оговорился. Я должен притвориться, что ни о чем не догадываюсь… Моя экспедиция близится к концу, тому или иному. Нужно попытаться поговорить с… – запись на мгновение прервалась. – Вдвоем мы сможем ему противостоять. Мы не позволим завести нас в ловушку, не дадим ему расправиться с нами, пока спим, и… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Спустя пару минут сплошного шипения раздался щелчок, цилиндр замер, все смолкло.

– На самом интересном месте! – возмутился Джаспер. – Подлость прохиндейская!

– Следи за языком, Джаспер, – хмуро проговорил доктор Доу.

Дядюшка одернул племянника машинально. Он был погружен в свои мысли, а его отсутствующий взгляд бродил по узорам обоев.

– Как думаешь, в чем там было дело? – спросил мальчик. – Что произошло в экспедиции?

Дядюшка ответил не сразу. Он вернулся в свое кресло, достал портсигар, но так и не закурил.

– Как я и полагал, эта экспедиция полна тайн и загадок.

– Поддельный сэр Хэмилтон!

– Это и так очевидно, – поморщился доктор Доу. – Мы уже знали, что человек, отправившийся в Кейкут с профессором, на самом деле самозванец. Я о менее явном. Ты заметил, что на записи говорилось о «настоящем маршруте профессора Гиблинга»? Это значит, что в своей книге профессор всех обманул – видимо, он не хотел, чтобы кто-то отследил его путь. Это же подтверждают и слова профессора Руффуса о «мрачной тайне его старого друга». Интрига разрастается. Еще и Клуб этот, который, по мнению профессора Руффуса, хочет помешать экспедиции.

– Клуб охотников-путешественников? – удивился Джаспер. – Но зачем им это?

– Боюсь, я не знаю. Тут надо все хорошенько обдумать. Я что-то упускаю. Какое-то противоречие. Что-то в том, что мы услышали, показалось мне странным.

– Да там все странное, с ног на голову перевернутое! И жуткое-прежуткое…

– Это так, – согласился дядюшка. – Пустые места… пробелы… Они требуют заполнения и заставляют строить предположения, но эти предположения одно другого мрачнее…

Рассуждения доктора прервал свисток пневпомочты. Пришло письмо.

– Вероятно, это из Паровозного ведомства.

Дядюшка поднялся на ноги и направился в прихожую. Вернулся он с конверт-бланком. Быстро просмотрев записи и кивнув своим мыслям, доктор передал бумагу нетерпеливо елозящему на стуле Джасперу.

Джаспер жадно впился взглядом в прямоугольный конверт-бланк, от которого пахло углем и сосиской. Судя по всему, начальник поезда «Дурбурд», прежде чем передать эту бумагу начальству, устроил себе неплохой ужин у топки. Первым делом мальчик отыскал в списке пассажиров свое имя, затем – имена профессора Руффуса и Вамбы. Все прочие имена ни о чем ему не говорили, кроме одного…

– Сэр Патрик У. С. Хэмилтон, вагон «№ 5 второй класс», купе № 4.

– Наш самозванец, – кивнул доктор, – вернулся в Габен под все тем же краденым именем.

– Ты считаешь, что человек с кофром – это и есть поддельный сэр Хэмилтон?

Доктор достал из портсигара папиретку. Чиркнула спичка – и в воздух поднялось вишневое облако дыма.

– Я видел этого господина с кофром, – задумчиво проговорил дядюшка.

– Где?! Когда?! – потрясенно воскликнул Джаспер.

– На платформе утром. Он выбирался из толпы, и мы столкнулись. Я слышал, как плачет младенец, но в том-то и дело, что никакого младенца там не было. Думаю, это был Черный Мотылек.

– Подтяжечки мои!

– Незнакомец не показался мне тем, кто может выдавать себя за охотника. Он больше походил на какого-нибудь приказчика или клерка – фигурой, разумеется. Это был человек с явными признаками сугубо малоподвижного образа жизни. Боюсь, я не могу представить его расхаживающим по болотам и выслеживающим опасных зверей.

– Но наш самозванец ведь и не был охотником.

– Вот только ему требовалось играть роль – хотя бы в чем-то он должен был соответствовать.

– Наверное.

Доктор постучал пальцами по резному подлокотнику кресла.

– Мне не дает покоя эта странная экспедиция. В нее отправились трое. Профессор, туземец и охотник. Профессор мертв. Туземец похищен. Охотник оказался самозванцем. Все трое вернулись в Габен. Что именно произошло в экспедиции? Профессор Руффус был умным человеком, он раскусил-таки мнимого охотника. Он думал, что этот человек подослан к нему из Клуба охотников-путешественников, которые зачем-то хотят саботировать экспедицию… Я не могу увязать ниточки. У меня чувство, что я отстаю, что я завис над операционным столом в ступоре, что все глядят на меня: медсестры, ассистенты, джентльмены-доктора со своих мест в хирургическом театре. И я просто не знаю, что предпринять, как будто первый раз в жизни держу в руках скальпель и по неосторожности перерезал артерию. А кровь все вытекает…

Джаспер, как это ни странно, прекрасно понял дядюшкину аналогию. С самых младших классов родители после школы отправляли его в Больницу Странных Болезней, где дядюшка в то время был заместителем главного хирурга, и заставляли присутствовать почти на всех операциях. Мама с папой хотели, чтобы Джаспер стал доктором. И он сидел на одной из скамей хирургического театра, крошечный и скучающий, среди десятков незнакомых чопорных взрослых с накрахмаленными белоснежными воротничками, в схожих черных сюртуках и цилиндрах, наблюдал за тем, как дядюшка вспарывает людей, выкорчевывает из них болезни.

– Ты помнишь, что говорил мне, дядюшка? – спросил мальчик. – Об операциях? Если течет кровь, нужно взять прижигатель или зашить нитками.

– Хм. Кто-то слушал внимательнее, чем казалось. Я-то полагал, что ты все время спал.

– Я-то спал, но этот… как его… доктор Хемлок, с вислыми бакенбардами и большими ушами, вечно тыкал меня локтем, когда я начинал храпеть.

– Доктор Хемлок просто страдает синдромом непослушных локтей, – заметил доктор. – Ему стоило бы их прижечь или пришить нитками…

Племянник не поверил своим ушам. Дядюшка только что… пошутил? И пусть ни один мускул не дрогнул на его лице, а глаза так и остались холодными и жесткими, это определенно была шутка.

Джаспер глядел на человека, который сидел в кресле напротив, и ему вспомнилось то, о чем он думал, когда шпионил за констеблями. Что-то произошло с дядюшкой за то время, что его не было. Где же настоящий Натаниэль Френсис Доу, приверженец строгих правил и соблюдения манер?! Куда он подевался? Прежде он частенько говорил: «Нос еще не дорос», когда Джаспер пытался влезать во взрослые дела. И тогда Джаспер отправлялся в свою комнату, топая ногами по лестнице и хлопая напоследок дверью, чтобы дать дядюшке знать, что он, Джаспер, его в эту секунду ненавидит.

Разумеется, это было не так. Разумеется, он был просто обижен. Джаспер любил дядюшку, ведь, кроме дядюшки, у него никого не осталось. Он понимал, что тот хочет ему добра и пытается воспитывать его в традициях если не собственных, то хотя бы в традициях своей сестры, мамы Джаспера. И все же, несмотря на это, дядюшка не должен был расслабляться. Он должен был нервничать и переживать – ходить по струнке, иначе еще чего доброго возьмет за привычку тиранию и запретит племяннику буквально все на свете.

Поначалу, как только Джаспер поселился в этом доме, доктор Доу предстал для него настоящим деспотом, который совместил в себе худшие черты тюремного надсмотрщика, безжалостного учителя и холодного фонарного столба за окном. Это был мрачный человек, закованный в свой идеально сидящий костюм, несущий на лице печать плохо прикрытых ненависти и пренебрежения ко всему окружающему и глядевший на него, Джаспера, с разочарованием.

Не раз Джаспер засыпал с мыслью, что дядюшка на самом деле винит племянника за то, что его, доктора Доу, жизнь с некоторых пор претерпела глобальные изменения и из убежденного холостяка и затворника он был вынужден превратиться в замену обоих его родителей. Еще бы, ведь теперь ему приходилось не только тратить свое время на то, что в его словаре называлось «заботой» (в словаре Джаспера это звалось «надзором»), но и подвергать себя подлинным пыткам, а именно «говорить», а к тому же терпеть еще и худшую из всех напастей, а именно «слушать».

Постепенно Джаспер смог сделать из «автоматона доктора Доу» вполне сносного «дядюшку Натаниэля». И все было хорошо, пока в один день не произошла та жуткая ссора и Джаспер не наговорил ему все те ужасные вещи. Поезд отправлялся, Джаспер оставлял одиноко стоящего на перроне дядюшку, но его самого не покидало ощущение, что он схватился за уже торчащий в груди у Натаниэля Доу нож и несколько раз провернул его.

И пусть почти сразу, сидя в купе увозящего его из Габена поезда, Джаспер пожалел о своих словах, но не мог же он и в самом деле подумать, что дядюшка воспримет его слова всерьез. Хуже всего, он и не предполагал, что дядюшку эти его слова серьезно ранят и даже подкосят. До сегодняшнего дня он считал Натаниэля Френсиса Доу исключительно неуязвимым и непреклонным, с сердцем, покрытым плотной резиной, – его режешь, а прорехи затягиваются.

По возвращении Джасперу предстал совершенно другой человек. Сперва это не так бросалось в глаза, да и обрушившийся на него вихрь событий не позволял об этом особо задумываться. Но вот сейчас, когда они просто сидели у камина, обсуждая расследование и ожидая полуночную трансляцию, все признаки стали настолько явными, что мальчик и сам не понимал, как он не заметил их сразу же.

Тот хладнокровный, непреклонный человек вроде как и оставался прежним собой, но только не для тех, кто знал его так хорошо, как Джаспер. Дядюшка больше не казался невосприимчивым. Что-то надломилось в нем. Он больше не говорил с Джаспером тем железным автоматонским дядюшкиным голосом, почти ничего не запрещал ему, лишь своеобразно намекал, что, мол, то или иное нежелательно. Он действительно думал, что племянник никогда не вернется. Боялся того, что снова останется… один?

Дядюшка был недоволен тем, что он хочет послушать радиоспектакль. «В полночь дети должны спать!» – так считал доктор Доу, так считала миссис Трикк, так считали все взрослые в Габене, ну разве что кроме владельцев детских работных домов, где дети вкалывают почти круглые сутки. Прежде дядюшка никогда бы не позволил ему этого, но сейчас… сейчас они вместе сидели и просто ждали начала вещания…

– Спасибо, дядюшка, что позволил мне остаться и послушать «Таинственное убийство», – сказал Джаспер.

Доктор Доу на это как-то странно дернул подбородком, отвернулся и тихо произнес:

– Я уверен, твоя мама была бы против.

– Да, она была бы.

– А еще она была бы против того, – добавил дядюшка, – что ты участвуешь в опасных взрослых делах, связанных с убийствами, вооруженными людьми и злодействами. – На это племянник ничего не ответил, и дядюшка продолжил: – Хотя уж лучше так, чем все время торчать у мистера Киттона, который явно удумал сделать из тебя своего то ли помощника, то ли наследника, – подозреваю, он решил однажды передать тебе свое грязное, мерзкое дело.

– Ну, это ты уже хватил, дядюшка! – рассмеялся Джаспер. – Мистер Киттон не такой уж и злодей!

Доктор Доу пожал плечами. Он был в корне с этим не согласен. С мистером Киттоном у них были очень тесные отношения (ни в коем случае не дружеские), так уж сложились обстоятельства, а Джаспер считал этого человека своим другом. В любом случае говорить о мистере Киттоне доктор Доу не хотел, и вместо этого снова принялся рассуждать об экспедиции в Кейкут, а Джаспер стал фантазировать и представлять себя в джунглях, вооруженным мачете, в пробковом шлеме и с большим биноклем.

И вот так они просидели практически до самой полуночи. Обсуждали дело, строили планы. Дядюшка считал, что им нужно убедиться в том, что старый профессор Гиблинг был убит. Для этого требовалось отправиться на Чемоданное кладбище и эксгумировать его тело. Еще у него была мысль наведаться в Клуб охотников-путешественников и попытаться выяснить, чем им так могла навредить экспедиция профессора Руффуса. При этом нельзя было забывать и о самом мотыльке, который по-прежнему где-то в городе и в любой момент может на кого-то напасть. Дядюшка полагал, что фонарь, о котором говорил ему мистер Келпи, должен помочь изловить тварь.

Разумеется, все эти перемещения по Габену были возможны лишь после окончания шквала, а пока что доктор Доу всего лишь отправил послание мистеру Келпи по пневмопочте, в котором попросил его подготовить самый большой из всех имеющихся у него фонарей для привлечения чернильных червоточцев.

Почти сразу после этого часы в гостиной отбили полночь, и началась трансляция.

«Таинственное… убийство…» – сообщил низкий тягучий голос, и аудиодрама поглотила Джаспера Доу целиком. На целых полтора часа он утонул в шуме дождя, отзвуках грома и скрипе половиц. Он почти не шевелился и не дышал, завороженно глядя в черный рог радиофора. Это действительно была леденящая душу история. Мальчику стало так жутко, что порой ему казалось, будто эти страшные звуки раздаются в их доме – или над головой, в комнатах, или сбоку, в кухне. В какой-то момент Джаспер поймал себя на мысли, что пытается вспомнить, запирала ли миссис Трикк заднюю дверь, после того как отправилась в свой флигель…

Трансляция завершилась, но эхо от последних слов истории висело давящим и тревожным облаком в гостиной дома № 7 в переулке Трокар.

Джаспер пребывал в каком-то полусонном состоянии, но сон этот был не вялой муторной дремой, когда не понимаешь, что происходит, а все кругом просто кажется странным. Это было словно пробуждение после кошмара, когда ты еще не до конца проснулся и пережитые эмоции крепки, как желудевый чай. Сердце мальчика тяжело билось, в горле пересохло, и ему удалось проглотить вставший в нем ком лишь через несколько минут после завершения вещания.

Дядюшка встал, выключил радиофор и вернулся в кресло. Выглядел он откровенно скучающим.

– Мне не понравилось, – сказал доктор Доу, увидев недоумение на лице племянника. – Я не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Я не понимаю ажиотажа, вызванного этой аудиодрамой. Кругом столько афиш, люди в городе только и говорят о ней, но я так и не понял почему.

– Как, но там же… это же… он же… – Джаспер запутался в словах и замолчал.

– Для меня это просто жестокость ради жестокости, – сказал доктор и пояснил: – Я видел столько жестокости в своей жизни, Джаспер, что меня очень трудно удивить. Какая-то была оправданна, но чаще всего нет. Когда была война… – он резко одернул себя.

Джаспер знал, что дядюшка был на войне, но тот никогда об этом не говорил.

Мальчик молчал, и доктор вернулся к аудиодраме:

– Меня интересует почему. Я так и не понял почему.

– Что «почему»?

– Почему этих людей убили? Кто это сделал? Последние слова и вовсе поразили меня своей книжной патетикой и театральностью: «Убийца исчез в ночи, укрывшись пеленой дождя, словно плащом. И никому не было по силам его отыскать, обладай ты человеческим разумом или же разумом машины». Чрезмерно… мелодраматично. Что мы узнали из этой истории? Что кто-то пришел в некий дом, всех там убил и скрылся. Вот и все. Как по мне, это просто зря потраченное время.

– Неужели тебе совсем не было страшно?

– Нет. Совершенно.

Джаспер пригорюнился.

Доктор, увидев это, поспешил добавить:

– Но при этом я все же должен отметить кое-что положительное. Тот, кто сочинил эту историю, продумал все до мелочей. Описание улицы, описание дома, внутреннюю планировку, комнаты. Описания… гм… убийств, ранений, нанесенных убийцей. Должен признать, что все это звучало очень реалистично. В любом случае, Джаспер, – дядюшка глянул на часы, – предлагаю обсудить все это завтра. Туманный шквал вряд ли закончится до вечера, так что время будет. А ты к тому же еще так и не отдохнул после возвращения: пробегал весь день, и это после того, как преодолел столько миль в поезде. Полагаю, самое время отправляться спать.

– Дядюшка, если ты не против, я еще немного посижу, почитаю книгу, которую дал мистер Келпи. Может, узнаю что-то полезное про Черного Мотылька. – Джаспер зевнул и потянулся, словно действительно был сонным. – Вряд ли меня хватит так уж надолго. Минут десять-пятнадцать.

– Хорошо. – Доктор Доу поднялся и направился к лестнице, что вела на второй этаж. – Не забудь погасить свет. И не больше пятнадцати минут, договорились?

– Конечно, дядюшка.

Джаспер еще раз зевнул. После чего раскрыл книгу и спрятал за ней коварную улыбку. Может быть, дядюшка и стал другим, но на него по-прежнему безотказно действовали маленькие трюки. Джаспер сейчас ни в коем случае не мог отправляться спать, поскольку у него было невероятно важное и исключительно тайное (особенно от дядюшки) дело в городе. Он был уверен, что дядюшка, прознай он о его планах, несомненно, попытался бы ему помешать.

Доктор Доу уже почти поднялся на второй этаж, когда внезапно раздался свисток пневмопочты. Он поспешно спустился и пробормотал:

– Вероятно, ответ от мистера Келпи по поводу фонарей.

Пройдя в прихожую, доктор достал послание. Откуда-то Джаспер понял, что это вовсе не мистер Келпи. Он подозрительно поглядел на дядюшку поверх книги – тот был крайне хмур, даже сильнее обычного: брови сведены, губы поджаты. Так дядюшка выглядел, когда речь шла о спасении чьей-то жизни. Он быстро что-то написал в ответ, засунул послание в капсулу и отправил ее.

Доктор Доу поглядел на племянника.

– Мне нужно отлучиться, Джаспер, – сказал он.

– Хорошо, дядюшка, – ответил мальчик, пытаясь скрыть за книгой радость и нетерпение: «Он уходит! Наверное, случилось что-то срочное с каким-то его пациентом. Это даже лучше, чем если бы он пошел спать!»

Натаниэль Доу надел пальто, перчатки и цилиндр, взял саквояж и зонтик. Разумеется, прямиком в туманный шквал он отправляться и не думал, поэтому входная дверь как была заперта, так запертой и осталась. Скрипнула дверь чулана, и только тогда Джаспер снова выглянул из-за книги. Дядюшка исчез в чулане и, вероятно, спустился в подземный ход.

Стоило Натаниэлю Френсису Доу покинуть дом № 7, как Джаспер вскочил с кресла, швырнул в него книгу и опрометью ринулся на второй этаж. Нужно было подготовиться. Его ждало невероятно опасное приключение в духе мистера Суона из «Романа-с-продолжением» – главное только не попасть в лапы к каким-нибудь контрабандистам, или потрошителям, или… полицейским.

Глава 2. Тревожные дела

Давно перевалило за полночь. Опустившаяся на город мгла пожрала его и переварила – вместе с мостами, фонарными столбами, крышами и дымоходами. Туман пытался проникнуть за закрытые ставни, забивался в трубы, полз в щели. Во всем Габене на улице сейчас не осталось ни единой живой души, и жители, будто пациенты психиатрической лечебницы, каждый со своими маниями и страхами, оказались заперты в своих квартирках, в своих головах. Но кое-где их заперли в «общих палатах»…

Одной из таких «палат» был полицейский паб «Колокол и шар», который находился не где-нибудь, а на Полицейской площади и представлял собой весьма популярное местечко – разумеется, в определенных кругах. Несмотря на непогоду и время, он полнился народом. Все столы были заняты, а владелец паба, отставной старший констебль Брекенрид, едва успевал разливать эль. Накануне служителей закона в Тремпл-Толл отпустили домой еще в два часа дня, и первым делом многие из них отправились в излюбленный паб, а некоторые пребывали здесь до сих пор.

Свое название «Колокол и шар» получил в первую очередь благодаря старому колоколу над входной дверью заведения – такие колокола прежде висели на городских столбах, под которыми дежурили констебли в молодость мистера Брекенрида; впоследствии их заменили на сигнальные тумбы. Что касается шара, то и он был неподалеку – стоял на постаменте в центре общего зала: его серую каменную поверхность покрывали трещины и сколы, и тем не менее вырезанный на ней витиеватый герб Полицейского ведомства Габена с гордым девизом «Следить. Ограничивать. Не позволять» пребывал в целости и сохранности. Когда-то этот шар красовался на парапете кровли Дома-с-синей-крышей, но однажды взлетающий полицейский фургон, отнесенный ветром, случайно задел его – сбил колесом. Возвращать на место шар не стали, а вместо этого стащили вниз, и он долгое время лежал в луже на заднем дворе штаб-квартиры полиции Тремпл-Толл. Мистер Брекенрид посчитал, что негоже так обращаться со служебными реликвиями, и поставил паре молодых констеблей бутылку «Синего зайца», чтобы они принесли шар в паб. Никто не был против. Так шар поселился под этой крышей и быстро стал для посетителей привычной частью родной и уютной обстановки.

Полицейский паб… Сколько всего крылось в этих двух словах! По городу ходили жуткие – один страшнее другого – слухи о том, что творилось в стенах «Колокола и шара». Стоит отметить, что эти слухи были близки к правде и поговорка «Хуже констебля может быть только пьяный констебль» возникла отнюдь не на пустом месте. Полицейские пьянеют быстро, они не склонны к тихому, мирному, полусонному опьянению чьей-либо тетушки с бокалом шерри под мягкую музыку из граммофона. Под воздействием эля констебли порой превращаются в настоящих извергов, облаченных в форму и вооруженных дубинками, которые в это время редко остаются висеть на поясе.

Мистер Брекенрид, в свою очередь, подавал посетителям лишь эль собственного изобретения – «Синий заяц», иначе «Полицейскую пьянь». «Заяц» действительно имел синий цвет, помимо этого пах скипидаром, делал пьющих его чрезмерно агрессивными, а что хуже – вызывал очень быстрое привыкание: попробовавшие этот эль больше не могли пить ничего другого.

Вот и сейчас в пабе постоянно раздавались крики: «Подбавь, Брекенрид!», «Еще двух “Зайцев”!», «“Полицейской пьяни” нам!» – и бывший старший констебль щедро наливал большие пинтовые кружки, а мальчишки, которых в пабе было как блох на дворняге, спешно доставляли их к месту назначения, пробираясь через густые дымные тучи от трубок, сигар и папиреток.

Мальчишки эти были сыновьями, племянниками, а некоторые даже внуками господ полицейских, которых те приучали к славной жизни блюстителя закона с ранних лет. К примеру, в одном темном углу раздавался громкий хохот, который сопровождали многоголосые призывы: «Да! Бей его, Джимми!», «По голове! Нет! Не туда! Он же так сразу отрубится!», «В зубы бей!», «По лбу лупи!», «Про подбородок не забывай!» Джимми, мальчик девяти-десяти лет, испуганно молотил дубинкой какого-то несчастного смуглого человека, очевидно приезжего. Тот выл, орал, забивался в угол, вся его голова была в кровоподтеках, и с каждым ударом дубинки свежих ран на ней добавлялось. Ничего из ряда вон выходящего – просто некий отец учил своего сына, как правильно приветствовать в Габене господ иммигрантов.

В другом углу под одобрительный гогот старших двое мальчишек примерно одного возраста устроили драку – пытались повалить один другого на пол, запинать, даже выдавить глаза: «В деле поимки вертлявых любые методы сгодятся!» Заботливый дядюшка при этом учил племянника разбивать нос определенным образом: как разворачивать кулак, куда именно бить, чтобы «им» было больнее, чтобы «у них» все плыло перед глазами, но при этом «они» не теряли сознания. «Это целая наука, я бы даже сказал, искусство!» – важно сообщал дядюшка-констебль.

На втором этаже паба совсем мелкий мальчишка, чуть старше шести, но при этом ругающийся как портовый грузчик, под нетрезвые комментарии дымящих папиретками зрителей отбивался от здоровенной крысы. Крыса была едва ли не с него размером, худющая, с лысым хвостом и торчащими ребрами, с длинной оскаленной пастью. Всю ее плешивую шкуру покрывали уродливые черные отметины, словно о нее раз за разом тушили сигары и папиретки. Сражаясь с мальчиком, крыса свистела и рычала, разбрызгивая по сторонам слюну, пыталась ухватить ребенка зубами. А тот, держа своего жуткого противника за горло одной рукой, лупил его по морде сбитым в кровь кулачком другой. Проделывал он это весьма профессионально – было видно, что подобный бой для него не в новинку. Господа констебли кругом улюлюкали и хохотали: «Некоторые из них кусаются, Билли!», «Ты должен быть готов ко всяким грызунам, вылезающим из бедняцких вагонов!», «Наподдай как следует этому хвостатому!»

Посетители на обоих этажах паба шумели, как колесный пакетбот, запертый в железном банковском сейфе. Внизу, у стойки, было совсем не протолкнуться, на втором этаже было чуть поспокойнее и потише. Кое-кто там и вовсе пытался обсуждать дело, и означенным господам при этом почти даже не приходилось орать.

Для Бэнкса и Хоппера паб был вторым домом. Хотя для Бэнкса едва ли не первым – в «Колоколе и шаре» он появлялся чаще, чем в своей убогой квартирке над скобяной лавкой. Ну а сейчас, помимо, разумеется, мистера Брекенрида, вокзальные констебли были единственными, кто здесь работал.

Бэнкс и Хоппер чистили револьверы. Рядом с ними на столе стояли полупустые кружки и высокие стопки пачек с патронами.

– Думаешь, он сильно злится? – спросил Хоппер.

– Перебесится, – ответил Бэнкс.

Речь шла о старшем сержанте Гоббине. В сравнении с этим человеком Хоппер и Бэнкс были сущими невинными ягнятами. В Тремпл-Толл Гоббина боялись буквально все: лавочники, мастеровые, конторщики, ну и другие тоже. Если вы перешли ему дорогу, вас уже на следующее утро могли найти всплывшим в канале Брилли-Моу – и это в лучшем случае. В худшем ваше тело приняла бы городская канализация, и вас вообще никогда не нашли бы. Сержант Гоббин не терпел неповиновения, был до крайности жесток – в Доме-с-синей-крышей не нашлось бы тех, кто рискнул бы вызвать его неудовольствие.

И вот накануне вечером, прямо перед началом туманного шквала, неудовольствие господина сержанта ощутили на себе именно Бэнкс и Хоппер, которые частенько исполняли его личные поручения: ходили по различным адресам, выбивали долги, притесняли и запугивали.

На этот раз сержант злился на вокзальных констеблей, поскольку не смог их разыскать, когда возникло очередное такое поручение. Он сказал, что ему пришлось посылать Шоппли, который делал все правильно сугубо через раз, – повезло еще, что это был именно тот, удачный, раз.

– Это было очень важное поручение! – сжав зубы, процедил сержант.

– У вас все поручения важные, сэр, – ответил Хоппер, пытаясь подлизаться, но Гоббин поглядел на него так, что бедняге показалось, будто его кожу с лица начали срезать ножом.

– Это было из, – старший сержант понизил голос, – деликатных поручений.

– А-а-а, – понимающе закивали оба констебля. «Деликатное поручение» означало, что у него есть заказчик – скорее всего, богатый, влиятельный и непременно желающий остаться неизвестным.

– Так что вы прошляпили по двадцать фунтов на каждого, и это за дело на четверть часа.

– Какая жалость… – проскулил, искренне жалея об упущенной возможности, Хоппер.

– А что было за дело? – поинтересовался более любопытный Бэнкс.

– Требовалось встретить некоего мистера у кое-какой сигнальной тумбы, прикинуться, что стоишь на посту, и направить этого мистера по определенному адресу.

– И верно, дело – пшик.

Впрочем, оба констебля точно не смогли бы им заняться, так как в это самое время выслеживали Черного Мотылька, о чем они, разумеется, доложили сержанту. Тот для проформы накричал на них и для вида поугрожал, что они не только не получат паровые самокаты, но при этом он отберет у них старые, после чего с ноткой отеческой злобы заключил:

– Но раз уж взялись, извольте выполнить. Вот и будет повод утереть нос Мэйхью, а то что-то слишком уж возится с ним господин комиссар. «Лучший сыщик города», тоже мне! Нужно воспользоваться возможностью, пока Мэйхью отстранен, и изловить эту тварь, схватить виновников и доказать господину комиссару, что и без Мэйхью мы прекрасно справляемся. Глядишь, его и не вернут обратно.

– Но, сэр, – сказал Бэнкс, – дело приняло весьма острый оборот. Нам бы не помешало вооружение…

– А дубинки ваши вам на что? Затылки чесать?

– Сэр, тварь злобная – уже убила двоих, ранила еще одного, – начал было Хоппер, а Бэнкс поспешно добавил:

– Сэр, она летает. Дубинками нам ее не достать.

– Убедительно, Бэнкс, – сказал старший сержант Гоббин, выдал вокзальным констеблям два девятизарядных «реддинга» и велел взять к ним патроны в оружейной комнате. Бэнкс и Хоппер предусмотрительно запаслись патронами на случай целого нашествия Черных Мотыльков.

Так как в обычное время огнестрельное оружие уличным констеблям не выдавалось, «обновка» сразу же привлекла внимание всего паба, а Бэнкс с Хоппером к тому же, нисколько не стесняясь, устроились на самом видном месте и принялись чистить револьверы, не особенно при этом понимая, зачем их вообще нужно чистить. Каждому, кто подходил с вопросами, они важно сообщали, что им поручено невероятно опасное дело и что они охотятся на злобную тварь, которой какие-то шушерники с перекрестка неровня. Впрочем, вскоре, к досаде обоих констеблей, ажиотаж коллег поугас…

– Да где носит этого Шнырра? – проворчал Бэнкс. – Он должен был явиться еще час назад…

– Эй, помяни простуду – закашляешь, – усмехнулся Хоппер, заметив тщедушную фигуру в клетчатом пальто, пробирающуюся между столами.

Как ни пытался Шнырр Шнорринг выглядеть неприметно, он все время ловил на себе неприязненные взгляды. Еще бы – ведь что это был за тип! Тронутый плесенью коричневый котелок криво сидит на макушке – того и гляди сбежит с угловатой головы. Неровно поседевшие клочковатые бакенбарды – просто ночной кошмар любого цирюльника. Руки в карманах едва ли не по локоть, спина ссутулена, а взгляд шныряет по углам.

– И где тебя столько времени носило? – раздраженно спросил Бэнкс, когда Шнырр Шнорринг подошел к их столу.

– Да, мог бы и поторопиться, Шнырр, – добавил Хоппер.

Бродяга приподнял котелок в приветствии, на миг обнажив наканифоленную плешь.

– Прошу вас, господа хорошие, – сказал он заискивающим и хриплым пропитым голосом, – вы ведь знаете, как мне не нравится это прозвище.

– Тебя все знают как Шнырра Шнорринга, – веско заметил Бэнкс. – И нам плевать, что тебе там не нравится.

– Понял, Шнырр? – сдвинул брови Хоппер.

Шнырр Шнорринг недовольно пожевал покрытыми оспинами губами.

– Да, господа хорошие, понял.

– Как ты пробрался через шквал? – спросил Бэнкс.

– О, есть ходы, сэр. Если знать их, можно попасть куда угодно в Саквояжне, ни разу не выходя на улицу. Я спустился под землю, поднялся на чердак, прошел сквозь общий коридор меблированных комнат, по лестнице вниз, по лестнице вверх, еще один чердак – и вот я здесь.

– Занимательно, – безразлично произнес Хоппер. – Рассказывай, что узнал. А то, понимаешь ли, болтают, будто Шнырр Шнорринг где-то разнюхал, кто убийца из утреннего поезда.

– Да, сэр. Так и есть, сэр, – подобострастно ответил Шнырр. – Сегодня я, как всегда поутру, вышел прогуляться на Чемоданную площадь, поглядеть, послушать – вдруг увижу что-нибудь любопытненькое? К слову, я видел, как мальчишка из своры «Облезлые Хрипуны» украл кошелек у джентльмена на станции омнибуса. Я даже знаю, где он ошивается, этот тощий рыжий оборванец. Еще видел, как кебмен Джоунзи дурит приезжую даму: мол, нужный ей адрес (который на самом деле за углом) находится на другом конце города и добраться туда будет стоить на два фунта больше, чем в действительности…

– Ближе к делу, Шнырр, – приказал Бэнкс, и Шнырр Шнорринг, закивав, перешел к сути:

– Около девяти утра, когда двери ресторана госпожи Примм открылись, я увидел у здания вокзала двух занимательных цепочников.

– Цепочников, значит…

«Цепочниками» в Тремпл-Толл называли людей с более-менее терпимым достатком, что позволяло им обзавестись цепочкой для карманных часов.

– Ну да, – покивал Шнырр. – Одетые во все черное, лица скрыты шарфами, глаз не разглядеть из-за защитных очков. Это, в общем-то, дело обычное – в Саквояжне многие прячут лица от смога. Но тогда у вас может возникнуть вопрос: чем же означенные цепочники привлекли к себе внимание такого неусыпного наблюдателя, как я? Дело в том, что у них ничего не было в руках. Никаких портфелей, сумок, чемоданов – ничего!

– Неужели? – усмехнулся Бэнкс. – Именно это показалось тебе странным, Шнырр?

– Да, сэр. Все, кто появляется в окрестностях Чемоданной площади, что-то при себе имеют – хотя бы небольшой портфельчик. Как-нибудь обратите внимание – это сразу бросается в глаза, если глядеть на руки. Ничего не таскают только те, кто работает на площади: чистильщики разные, кебмены, члены причальной службы, лавочники, но тех я всех поголовно знаю.

– Ну, допустим.

– Эти же двое были одеты как джентльмены: хорошие новые пальто, шелковые шарфы, котелки из таких, что продают ближе к площади Неми-Дрё.

– Мы поняли, Шнырр. Дальше.

– Обойдя здание вокзала, цепочники эти зашли в переулок за Паровозным ведомством. Я понял, что должен за ними проследить, и прокрался следом. Цепочники остановились в переулке и принялись что-то обсуждать. Ну, я и спрятался неподалеку, прислушался-принюхался. Что ж, как вскоре выяснилось, мой нюх (самое ценное наследство, доставшееся мне от прабабушки), как обычно, меня не подвел. То, что я услышал, вам точно понравится, господа хорошие.

– Сами решим, понравится или нет, – буркнул Хоппер. – Что там с цепочниками?

– Сперва я подумал, что один из этих двоих был главным: он говорил другому, что и как делать, а другой лишь кивал и что-то уточнял. Но потом я понял: тот, который слушался, вовсе не подчиненный. Он как будто спрашивал совета у более опытного.

– А, это как среди нас двоих Хоппер, – сказал Бэнкс. – То есть они вроде как напарники?

Шнырр задумался, будет ли определение точным, – он был весьма дотошным доносчиком.

– У меня сложилось впечатление, что, скорее, один нанял другого в качестве… э-э-э… консультанта.

– Это откуда же ты такие слова мудреные знаешь? – завистливо спросил Хоппер.

– Как-то караулил одного клерка-счетовода, чтобы вам же, господа хорошие, сообщить. Думал, он уворовывает из конторы, но оказалось, что он просто считать не умеет. Этот клерк исполнял роль консультанта для некоторых важных господ.

– Так что такое «консультант»? – Хоппер все еще не понимал.

– Это значит советчик, – пояснил Бэнкс. – Ну, и о чем у них там речь шла? Не тяни…

Шнырр зыркнул по сторонам и приблизился к констеблям вплотную. Склонившись над столом и приставив ладонь к губам, по секрету им сообщил:

– Они обсуждали убийство профессора в купе прибывшего поезда и что некий Келпи их опередил. И еще: что какой-то экземпляр потерян – мол, его прихватил этот Келпи. И тогда я понял, что Келпи и есть тот самый убийца.

Оба констебля подобрались. Бэнкс облизнул враз пересохшие губы:

– О чем еще они говорили?

– Еще они говорили, что им нужно отыскать этого Келпи, – продолжил Шнырр, – он, мол, должен знать, где искать мотылька (тут я сперва не понял, о чем речь), ведь недаром он прихвостень старого профессора. Один из цепочников хотел отправиться за Келпи немедленно, но другой, советчик который, сказал, что Келпи от них никуда не денется и они знают, где его искать, поскольку тот почти не покидает ГНОПМ.

– ГНОПМ?

– Это научное общество на улице Даунинг – большущий зеленый дом, возле него еще станция кебов.

– Гм. Научное общество, значит… – скрежетнул зубами Хоппер: ему тут же вспомнился совет доктора Горрина отправиться в научное общество – эх, зря они ему сразу не последовали.

– Что еще говорил этот советчик? – спросил Бэнкс и, достав блокнот с карандашиком, принялся поспешно в нем писать.

– Он сказал, что прежде им нужно замести следы. Избавиться от каких-то дневников, что-то прибрать на Чемоданном кладбище. Он злился, что в дело кое-кто сунул нос – как я понял, доктор какой-то. Они-то, заговорщики, полагали, что особо тщательного осмотра тела не будет. Доктор, мол, влез и все усложнил.

– Да уж, – проворчал Бэнкс. – Этот треклятый доктор и его мерзкий щенок вечно все усложняют. Что было дальше?

– Они распрощались и разошлись – каждый в свой конец переулка. Я уж было решил вам доложить обо всем поскорее, но испугался, что сведения будут недостаточно достоверными.

– Хе-х! – прищурился Хоппер. – Признайся, Шнырр, ты просто решил поглубже сунуть свои грязные ручонки в наши карманы.

Шнырр Шнорринг, разумеется, работал не просто так. С каждой удачной наводки он получал небольшую выплату – это, как он говорил, «позволяло ему держаться на плаву», на что констебли постоянно шутили, что Шнырр и без того чувствует себя как старый башмак в канаве и прекрасно умеет держаться на ее поверхности.

Доносчик не стал спорить и продолжил рассказ. После подслушанного в переулке разговора первым же делом он отправился в ГНОПМ, решив вызнать как можно больше про этого Келпи. Он поговорил с управляющим и выяснил, что там действительно есть некий Келпи и что он – заместитель главы кафедры, которая занимается бабочками. При этих словах оба констебля переглянулись и даже на мгновение приподнялись на своих стульях.

– Бабочками занимается, ну надо же.

– Бабочками, дери их.

Также Шнырр Шнорринг сообщил, что прямой начальник этого Келпи несколько дней назад умер от сердечного удара или еще от чего-то в том же духе, а этот расчетливый Келпи – это же очевидно! – захотел занять его место и порешил профессора в поезде, чтобы тот конкуренцию на должность не составлял. То есть вот он, мол, и мотивчик: избавиться от начальства и самому стать начальством. Еще Шнырр выяснил, что глава кафедры получает на семь фунтов в неделю больше, чем его помощник.

– Хм.

– Гм.

Бэнкс и Хоппер оба задумались. Слишком это все звучало гладко, слишком походило на правду… но они ведь как раз любили, когда все просто, – кому вообще нужны лишние сложности? Шнырр Шнорринг, глядя на них, уже начал потирать руки.

– Не спеши слюни пускать, Шнырр, – сказал Бэнкс, заметив неосторожную улыбочку доносчика. – Ты еще не заработал свои денежки.

– Но я… это… как же?!

– Еще проверить нужно, что ты там навынюхивал.

– Нда-а, а то знаем мы таких.

– Оскорбляете?! – возопил Шнырр. – Да я! Столько лет! Верой и правдой!

– «Верой и правдой», говоришь? – прищурился Бэнкс. – Был у нас тут когда-то такой, который верой и правдой. А потом сочинять начал. Помнишь своего предшественника, Шнырр? Помнишь, что с ним стало, когда он решил подзаработать сверх положенного?

Шнырр помнил. Он прекрасно помнил. И поэтому его лицо непроизвольно передернулось. Свое место личного осведомителя у господ Хоппера и Бэнкса он получил не просто так. Прошли годы, а мозоли на его руках, натертые удавкой, до сих пор никуда не делись.

– Так когда я смогу получить свою плату? – Шнырр неуверенно поежился. – Я столько накаблучил сегодня по всему городу… и мои сведения… по такому-то делу! Это ведь важное дело, я прав, господа хорошие?

Хоппер уже было кивнул и раскрыл рот, собираясь согласиться, но Бэнкс его опередил:

– Это просто одно из текущих дел, – с деланым безразличием заявил он. – Сильно губы-то не раскатывай, Шнырр. Есть еще что доложить?

– Нет, сэр. Так когда я?..

– Как оформим арест твоего Келпи, так и тебя осчастливим. А теперь свободен.

– Да, сэр. Понял вас, сэр. Доброй вам ночи.

Шнырр попятился. Через шаг почтительно приподнимая котелок, прошел через зал, в котором уже почти все констебли спали в обнимку со своими кружками и храпели, завалившись на столы, напоследок кивнул и был таков.

– Что думаешь? – спросил Бэнкс, когда доносчик исчез в неприметной дверке сбоку от лестницы.

– Предположу, что этот малый заметно ускорил процедуру.

– Ты прав.

– Что будем делать? Подождем, пока закончится шквал, и тут же нагрянем в эту ГНУМП?

– ГНОПМ, вернее. – Бэнкс выглядел довольнее кота, упившегося ворованным молоком. – Разумеется, первым делом туда. Сцапаем бабочника, а уж бабочник приведет нас и к самой бабочке.

– А эти болваны, – самодовольно добавил Хоппер, – саквояжный докторишка и мелкий его приспешник, останутся с носом. Давай, что ли, выпьем за хорошо проделанную работу!

– Ну, за такое я ж всегда согласен.

Но радость констеблей была недолгой: оба с грустью и тоской обнаружили, что в почти пустых кружках плещется что-то лишь на дне, да и то эта гадость давно уже выдохлась.

И тут, будто специально по заказу, словно у мистера Брекенрида был день рождения и он вдруг решил облагодетельствовать всех кругом, перед столиком вокзальных констеблей возник мальчишка с зализанными назад волосами и узким лицом. Мальчишка этот появился столь внезапно, будто вылез из-под соседнего стола, – к слову, Хопперу показалось, что так оно и было, но кто в действительности доверяет боковому зрению? К тому же в руках мелкий с трудом удерживал две полные кружки, и это решительно придушило любые подозрения.

Паренек походил на юного родственника одного из коллег-полицейских. Рукава рубашки закатаны до локтей, взгляд дерзкий, воротник небрежно расстегнут, галстука нет. Мальчишка выглядел так, словно только что дрался в одном из углов паба и лично победил целую стаю здоровенных крыс. Подобная дерзость лично Бэнксу импонировала, и он даже пожалел, что это не его личный сын или на худой конец племянник.

– Это еще что значит? – тем не менее сурово спросил толстый констебль, кивая на кружки в руках у мальчишки.

– Счастливая случайность? – добавил Хоппер и сглотнул – его горло уже преждевременно ощущало, как по нему течет эта чарующая синеватая жидкость.

– Это вам, господа констебли, – сказал мальчишка. – С почтением от моего дядюшки, мистера Уилсона.

– Что еще, дери его, за Уилсон? – хмуро спросил Хоппер.

– Он констебль, сэр.

– Ясно, что не портовая девка, раз ты здесь, – усмехнулся Бэнкс.

– Мой дядюшка передает, что это уплата долга.

– Постой-ка, это Уилсон с угла Роузвуд и Паркс? – догадался Хоппер.

– Нет, – вставил Бэнкс и многозначительно поглядел на напарника. – Это Уилсон с Семафорной площади. Это тот долг, помнишь?

– А. Тот долг.

Мальчишка быстро закивал.

– Ну что ж, это неплохое начало. – Констебли взяли протянутые кружки. – Но передай дядюшке, что парой пинт он не отделается.

– Передам, сэр.

– Еще передашь дядюшке наше почтение. А теперь сгинь отсюда.

– Передам, сэр. Слушаюсь, сэр.

После этого мальчишка ретировался, прошмыгнул меж столов и опустился на пустующий стул в дальнем углу зала на втором этаже. Спящие кругом констебли, разумеется, не обращали на него внимания, а те двое, которым он доставил эль, о нем уже и думать забыли. Они решили как следует отметить прорыв в деле: кружки стукнули друг о друга, эль захлюпал, перетекая в жадные глотки.

Настроение констеблей улучшалось с каждым глотком, но при этом сами они становились все более вялыми и сонными, а мальчишка, глядя на них, нервно и нетерпеливо теребил в кармане стеклянный пузырек некоего раствора.

В какой-то момент толстяк Бэнкс отметил, что Хоппер уже вовсю храпит, спрятал лежавшие перед ним на столе револьверы и отправился догонять напарника в стране снов. Буквально через пару мгновений он уже протяжно и с присвистом храпел.

Что касается коварного мальчишки, то он еще какое-то время выжидал, после чего поднялся со стула, прошел через зал и подкрался к спящим вокзальным констеблям. Оглядевшись, он убедился, что никто не смотрит, и, затаив дыхание, засунул тоненькую кисть в карман мундира толстяка. Нащупав там конверт, осторожно потянул его и с ловкостью опытного воришки извлек на свет.

Завладев конвертом, мальчишка проверил его содержимое, улыбнулся и, стараясь не шуметь, спустился на первый этаж паба, а затем двинулся к двери, ведущей в погреб.

Возле стойки мистер Брекенрид все еще наливал парочке самых выносливых служителей закона, и их нетрезвая свара между собой сослужила мальчишке хорошую службу: пользуясь тем, что трактирщик отвлекся, он проскользнул в погреб. Спустившись по лесенке, мнимый племянник констебля Уилсона прошмыгнул между рядами бочек и стеллажами с винными бутылками, после чего открыл люк в дальнем углу погреба и нырнул под землю. Там он взял оставленный сюртук и двинулся в путь.

Где-то через полчаса, а то и меньше (он не следил за временем) паренек оказался уже под собственным домом, взобрался по металлическим скобам-ступеням, потянул за рычаг.

Круглая крышка люка поднялась, и он выбрался из подземелья в чулан. Затем на цыпочках выскользнул из него в прихожую и уже было двинулся к вешалке, чтобы повесить на нее свой сюртук. Но не успел сделать и шага…

Почуяв знакомый запах вишневого табака, мальчик потянул носом воздух и испуганно обернулся.

– А теперь расскажи мне, – раздался железный голос, – где тебя носило и что это за вид?

Кеб катил по тихой тенистой аллее, засаженной разлапистыми буками и грабами.

Ленивый, сонный ветерок подхватывал опавшие листья. От закончившегося прошлой ночью шквала не осталось и следа, если не считать редкие клочья тумана у корней деревьев.

По узкой зеленоватой мостовой неторопливо продвигались экипажи. По тротуару туда-сюда шмыгали люди на моноциклах и паровых роликовых коньках. Стучали каблуки и подбойки на тростях, скрипели колеса детских колясок. Прохожие здоровались друг с другом, приветливо улыбались. Как ни странно, улыбки эти были не туго натянутыми, словно бельевые веревки вечно ворчащих хозяюшек с Хартвью или Бремроук, а выглядели как настоящие, искренние улыбки из жизни, когда все хорошо и никаких серьезных бедствий не намечается.

Семафор переключился на красный – и кеб остановился на углу.

На перекрестке стоял вполне добродушный с виду констебль. Он весьма смутил одного из пассажиров остановившегося кеба, поскольку на его лице не читалось ни недовольства, ни презрительности, ни даже ехидства – полицейский просто желал прохожим доброго дня, следил за тем, чтобы никто не попадал в затруднительные ситуации, и явно был готов прийти на помощь в случае чего. Констебль отчаянно не походил на своих коллег, которые собирались в пабе «Колокол и шар». Впрочем, это был отнюдь и не Тремпл-Толл. Прошло уже примерно полчаса с момента, как кеб преодолел Угрюмый бульвар – негласную границу между Саквояжным районом и Сонным, который официально именуется Сонн…

Джаспер отвернулся от окна и посмотрел на дядюшку. Тот сидел напротив, как всегда хмурый и молчаливый. Глаза его холодно поблескивали в тени от полей цилиндра. Глядел он перед собой, о чем-то думал. Присутствия племянника доктор Доу словно не замечал.

– Ты все еще злишься? – спросил мальчик.

Что ж, повод действительно был. Джаспер не только нарушил данное дядюшке обещание отправиться спать, но и пустился в опаснейшую авантюру, которая лишь чудом, по мнению дядюшки, окончилась благополучно.

Когда Джаспер вернулся из полицейского паба домой и наткнулся на немигающий дядюшкин взгляд, он тут же понял, что все его предыдущие размышления о переменах, произошедших в Натаниэле Френсисе Доу, можно смело забыть, поскольку встретил его хорошо знакомый бессердечный автоматон.

Дядюшка не кричал на него, не устроил ему бесхитростную взбучку в стиле злобных взрослых из бедных кварталов Саквояжного района или хладнокровных, высокомерных, но намного более жутких взрослых из кварталов не-таких-уж-и-бедных. Он ничего не говорил. Даже не поднялся из кресла. Просто сидел и слушал.

Джаспер как на духу рассказал, что именно сообщил ему мальчишка из паба «В чемодане», рассказал, что побудило его отправиться в «Колокол и шар».

Как только он признался, где именно пропадал, дядюшку словно перемкнуло. Он ушел в себя и, казалось, зачерпнул ведром немного тьмы, плещущейся на дне души. До сего момента доктор полагал, что племянник отправился к мистеру Киттону, чтобы поздороваться после возвращения и поболтать о различных глупостях, вроде крыс с двумя головами, – ведь и правда, куда ему еще идти?

Он не сделал поблажку, даже когда узнал, какие важные сведения добыл Джаспер. И вообще вел себя так, словно племянник его то ли предал, то ли еще что-то в том же духе. В общем, это был старый недобрый дядюшка. Он лишь поинтересовался:

– Что это за ужас приключился с твоей головой? Ты что, боксер из порта?

– Это маскировка, – Джаспер ткнул пальцем в свои влажные, зачесанные назад волосы. – Так ходят констебли, когда они без шлемов.

– Никогда не видел констеблей без шлемов. Думал, у них вообще волос нет. Отвратительно.

Это было едва ли не последним, что сказал дядюшка.

Весь день, пока бушевал туманный шквал, Джаспер провел у себя в комнате. «Думал о своем поведении». Точнее, он должен был о нем думать, но все его мысли вращались лишь вокруг расследования. А еще Джаспер невероятно страдал: бездействие настолько противоречило его неугомонной натуре, что к вечеру следующего дня он уже не мог найти себе места.

Зашел молчаливый дядюшка – принес чашку сиреневого чая, так же молча ушел. Чай немного помог: наверное, дядюшка капнул туда успокоительную микстуру. И все равно ощущение бессмысленности растрачиваемого попусту времени никуда не делось. Нервное возбуждение постепенно переросло в скуку – особенно Джаспера злило, что ее нельзя было скрасить приключениями мистера Суона из «Романа-с-продолжением» – он ведь был наказан.

Ко всему прочему дядюшка запретил миссис Трикк давать племяннику печенье; ел Джаспер строго по расписанию, и то лишь различные гадости вроде тушеной капусты с капустными котлетами, капустного супа, капустной каши и «Шу-флёрр» – так витиевато и подло называлось рагу из цветной капусты. Вскоре на капусту Джаспер уже глядел с ненавистью. Более жестоким дядюшка быть просто не мог…

Джаспер сидел у окна, смотрел на белесую марь, пытался в ней что-либо различить. Больше всего он боялся за мистера Келпи, которого эти констебли-остолопы непременно арестуют, как только распогодится. Ну а когда шквал закончился, Джаспер понял, что просто не может оставаться на месте и ничего не делать. Он решился. Решился снова нарушить дядюшкин запрет и покинуть дом. Ему нужно было улизнуть втихаря и добраться до научного общества, чтобы предупредить мистера Келпи.

Собравшись с духом, Джаспер повернул дверную ручку и с ужасом понял, что дверь его комнаты заперта. Ну что за прохиндейство! Дядюшка перешел все границы!

В этот момент в самом Джаспере будто по щелчку включились прежние эмоции, которые он временами испытывал к своему личному злодею Натаниэлю Френсису Доу. Впрочем, они не успели как следует разгореться – неожиданно скрипнул ключ, дверь открылась, и в комнату, лязгая своим железным сердцем, вошел дядюшка Натаниэль. Он сказал:

– Собирайся, мы выезжаем.

Не прибавив больше ни слова, дядюшка развернулся и направился к лестнице…

Спустя минут десять доктор Доу и его племянник покинули дом в переулке Трокар и сели в ожидавший их кеб. Мальчик не обратил внимания на адрес, который дядюшка назвал кебмену, и, лишь когда они оказались на площади Неми-Дрё, а затем поехали дальше на запад, он понял, что путь их лежит отнюдь не в научное общество.

– Куда мы едем? – спросил Джаспер недоуменно.

– В Сонн, – последовал ответ. – В Клуб охотников-путешественников.

– Но зачем нам в этот клуб?! Нам нужно предупредить мистера Келпи!

– Успеется. – Доктор Доу пожал плечами, словно его совершенно не заботила судьба бедного помощника главы кафедры лепидоптерологии.

– Его арестуют! Его схватят! – начал было Джаспер, но дядюшка поднял руку, успокаивая его.

– Мы пробудем в Сонн недолго. К тому же все учтено.

Когда Джаспер поинтересовался, что это должно значить, дядюшка пояснил, что время у них есть, так как еще полдня, а то и больше все констебли Саквояжного района будут заняты последствиями туманного шквала.

После этого доктор Доу надолго замолчал, предоставив Джаспера самому себе, его мыслям и видам, открывавшимся из окна кеба…

Вот так и вышло, что они сидели в этом экипаже, ехали через Сонн. И когда молчание стало совсем уж невыносимым, Джаспер его нарушил:

– Ты все еще злишься?

Мальчик уже решил было, что дядюшка так и не ответит, но тот поглядел на него и сказал:

– Это не злость. Если бы я злился, я бы не взял тебя с собой.

– Дядюшка, я…

– Ты понимаешь, что случилось бы, поймай тебя кто-то в полицейском пабе?

– Я не…

– В лучшем случае тебя бы избили до полусмерти и вышвырнули бы оттуда прямо в туманный шквал. В худшем… – доктор на мгновение замолчал, будто пытался изобрести для племянника наиболее неблаговидную судьбу. – Если бы Бэнкс и Хоппер поймали тебя при попытке стащить фотокарточки, они бросили бы тебя в застенок Дома-с-синей-крышей. А после тобой занялся бы какой-нибудь изверг вроде судьи Сомма. И я не смог бы тебе никак помочь. Думаешь, мне хотелось бы стоять и смотреть, как тебя вешают где-то на задворках квартала Хайд?

– Дядюшка, я…

– Я не злюсь, – доктор Доу покачал головой, и в его голосе прозвучало не столько разочарование, сколько едва уловимая обида. Джасперу даже стало не по себе. – Я знал, что ты начнешь встревать во все что ни попадя, если мы возьмемся за это дело. Я сам тебя подтолкнул к этому. То, что произошло, – сугубо моя вина, и ответственность лежит на мне. Я совершил ошибку, полагая, что ты уже достаточно взрослый, чтобы обдумывать свои шаги и просчитывать последствия. Прежде наличие у тебя логики, не присущей детям твоего возраста, несколько притупляло чувство моего волнения за тебя, иначе я ни за что не оставлял бы тебя с мистером Киттоном и ему подобными наедине. Я знал, что ты умный, умнее многих взрослых… а еще я верил тебе, поскольку до недавнего времени ты от меня ничего не скрывал и никогда не лгал мне.

Джаспер покраснел от стыда и потупился, а дядюшка продолжал:

– Я обещал твоей матери, что ты не умрешь по нелепой случайности. Почему-то она боялась именно этого. И теперь я понимаю почему.

– Риск того стоил! – вспыхнул мальчик и вскинул глаза на дядюшку. – Если бы я рассказал тебе, что задумал, ты бы ни за что не позволил мне это сделать! И ты зря думаешь, что я, как какой-то дурак, попался бы! Нет! Я бы ни за что не попался! Я все продумал! Я даже замаскировался! И они бы ничего не заметили, потому что я взял твой «Сноррин доктора Глэдфью» из шкафа в кабинете и подлил его в эль Хопперу и Бэнксу.

– Я заметил его отсутствие. Почему ты предпочел «Сноррин доктора Глэдфью» хорошо зарекомендовавшему себя «Сонному сну» от доктора Слиппинга?

– Он быстрее действует, и в побочных эффектах у него чихота, тошнота и высыпание на…

– Весьма коварно.

– Спасибо.

– Это не был комплимент.

Дядюшка произнес это настолько отчужденным голосом, что у Джаспера не осталось сомнений по поводу того, что он думает о маленьких воришках, крадущих его лекарства. К своим скляночкам и тюбикам дядюшка относился с маниакальной дотошностью и едва ли не нежностью. В том, что касалось всяческих пилюль, драже, глоссет, различных линиментов, притирок, сиропов и порошков, он напоминал одержимого коллекционера, оправдывая свой заставленный лекарствами стеклянный шкаф в кабинете сугубо целесообразностью и желанием всегда иметь под рукой то, что может спасти чью-то жизнь. Но Джаспер знал, что на деле дядюшку просто умиляет все это многообразие форм и расцветок таблеточек, а каждую пилюлю для больного он едва ли не отрывает от сердца.

Пару раз в неделю дядюшка занимался тем, что, сидя за своим столом, с удовольствием и тщанием перераскладывал, каталогизировал все имеющиеся у него лекарства и подводил им учет. Что ж, вероятно, сейчас он уже восполнил потерю крошечной склянки с ускоренным снотворным, а чтобы не было так жаль утраты, наверное, побаловал себя походом в аптеку мистера Лемони и покупкой дюжины пилюль от сердечных паразитов или еще чего-то подобного.

– Ты учел, что стандартных трех капель для таких громил не хватит? – спросил дядюшка.

– Да. Я капнул по шесть.

Доктор покачал головой.

– Я узнал много важного, – хмуро проговорил Джаспер.

– Это так. – Дядюшка не стал спорить.

– Выяснил новые сведения о людях в черной одежде.

– Верно.

– Добыл фотокарточки.

– Я знаю.

– Я никуда не денусь.

Дядюшка вздрогнул.

– Что? – спросил он.

Джаспер пристально поглядел на него.

– Я все знаю, – сказал мальчик. – Миссис Трикк, доктор Горрин и ты сам… вы все ведете себя так, будто по-прежнему не верите, что я вернулся. Как будто думали, что я решил остаться у бабушки навсегда. Но я же здесь. И ни за что там не остался бы. Мне там ужасно не понравилось. Там скучно, занудно и невыносимо.

– Ну да, вряд ли моя мама позволила бы тебе участвовать в охоте на жутких тварей.

– Она не позволяла мне даже раскрывать рта в присутствии взрослых, – пожаловался мальчик. – И мне было разрешено заниматься только детскими делами. А детские дела в ее понимании – это складывать рубашки, начищать обувь и читать книжки о хороших манерах. Она говорила, что, если начнется война, я не смогу взять с собой на фронт слуг, которые будут складывать мои рубашки и чистить мне башмаки, но при этом даже на войне хорошие манеры мне не повредят.

Доктор Доу понимающе кивнул.

– Это вполне похоже на маму, – сказал он. – После курса идеального складывания рубашек следует курс идеальных воротничков – уголок к уголку, одинаковое расстояние…

Джаспер непроизвольно поглядел на дядюшкины воротнички – судя по всему, этот курс он освоил безукоризненно.

– Мы с Сиренией… с твоей мамой за все наше детство играли как самые обычные дети лишь шестнадцать раз. Хотя правильнее будет сказать, что я – шестнадцать, а твоя мама – пятнадцать. Как сейчас помню: у нее тогда был урок «Как отучить гувернантку от сплетен и какой клей лучше всего подойдет, чтобы склеить ей губы».

Джаспер рассмеялся. А потом вдруг вспомнил, что дядюшка никогда не шутит, вспомнил свое пребывание у бабушки, и ему стало совсем не до смеха.

– Она хотела меня постричь, – проворчал он. – Говорила, что я похож на ворону. Но я сказал ей, что у меня особая болезнь, которая передается только через ножницы и убивает наповал. И что ты прописал мне не стричься.

– Неужели? – Было видно, что дядюшка не знает, хмуриться ему или снисходительно поднять бровь.

– И знаешь, что она сделала? Принялась рассуждать, какой из цирюльников в округе менее всего ценен для общества. Она всерьез собиралась принести какого-то бедолагу в жертву, но постричь меня! Там было так отвратно, что я как будто умер. И все время хотел поскорее вернуться.

– Ну да, а здесь еще и таинственные убийства, расследования, приключения, как в твоем этом романе.

– Намного лучше! – заверил Джаспер и широко улыбнулся. Судя по всему, дядюшка действительно на него не злился. – Ты вообще думал о том, что я тебе рассказал? О том, что мне удалось узнать?

– Разумеется. Это слишком важные сведения, чтобы их игнорировать. И мы их проверим. Но прежде я хочу проверить кое-какую свою гипотезу.

– О, ты что-то придумал?

– Не спеши радоваться. Повторяю: это всего лишь гипотеза.

– Ну, раз мы едем в Клуб охотников-путешественников, то это не просто гипотеза, – блеснул своей «необычной для ребенка» логикой Джаспер.

Доктор Доу поглядел в окно. Кеб проезжал мимо ботанического сада. Над оградой нависали огромные бутоны-ловушки плотоядных мухоловок. Эти растения явно обладали нравом собак, выглядывающих из-за забора в поисках, кого бы цапнуть. Прохожие старались обходить ограду, поскольку хищные цветки и в самом деле выглядели голодными – вероятно, смотритель сада их еще сегодня не кормил…

– Это дело… – отстраненно проговорил доктор. – Я просто гляжу на него как на болезнь. Я пока что не знаю, что это за болезнь и как ее лечить. Я вижу симптомы, провожу анализы, прослеживаю развитие и стадии.

– Дело в Черном Мотыльке? – спросил Джаспер.

– Черный Мотылек – это мнимый симптом, за которым прячется истинный. Болезнь полагает, что я ухвачусь за то, что мне пытаются сунуть прямо под нос. Этот коварный недуг хочет, чтобы я применил лечение и… сам же и убил больного. Я надеюсь, ты уловил мою аналогию…

– Дело не в Черном Мотыльке, – заключил Джаспер.

– Вот именно. Меня не оставляет чувство… вернее, подозрение. Понимаешь ли, Черный Мотылек слишком явный, как это назвали бы господа констебли, фигурант в деле. Он настолько примечателен, что одним своим незримым присутствием затмевает собой все остальное. Причем настолько, что каждый вовлеченный в это расследование считает, что просто обязан надеть пробковый шлем, взять штуцер и отправиться на охоту за ним.

– Думаю, они это делают с сачком, – со смехом произнес Джаспер, тут же представив неловкого пухленького мистера Келпи, вооруженного длиннющим ружьем, которое тот, наверное, даже не удержит в руках.

Дядюшка задумчиво покачал головой.

– Тебе кажется, что Черный Мотылек – это просто… м-м-м… приманка? Но зачем?

– Гипотеза, о которой я говорил. Ты ведь следил за господами констеблями до Клуба охотников-путешественников, не так ли? Ты слышал, что они обсуждали. Что ты думаешь об этих джентльменах-охотниках?

Джаспер нахмурился и закусил губу.

– Ну, флики говорили…

– Господа констебли, – строго исправил дядюшка.

– Да. Господа констебли говорили, что члены этого клуба снобы, что они хвастаются тем, каких они зверей убивают, какие привозят шкуры.

– Вот именно. А еще, даже будучи в экспедиции, они отправляют в клуб фотокарточки, чтобы их товарищи прослеживали их путь, заключали пари и тому подобное.

– Я не совсем понимаю, дядюшка…

– Эти люди, словно заядлые курители дурмана из Гари, не могут жить без своего наркотика. А их наркотик – это острота ощущений и жажда отнимать жизни. Помешанные на убийстве живых существ, привилегированные и пользующиеся одобрением в обществе, они возвращаются с охоты и все время проводят дома в ожидании следующей охоты. Думаю, они многое готовы отдать, чтобы это ожидание сократилось. У меня есть предположение, что Черный Мотылек был привезен сюда и выпущен на свободу, чтобы стать предметом травли. Это сильный, опасный хищник, который может не только дать отпор, но и напасть первым, – он уже это доказал. Изловить его трудно. Более того – он и вовсе долгое время считался вымыслом. Просто превосходный зверь для всякого любителя охоты.

– Они решили устроить на улицах Габена… эм-м… как там было в «Романе-с-продолжением»? Ну, когда мистер Суон противостоял браконьерам в жаркой Занзибби.

– Сафари, – ненароком выдал, что читал роман, доктор Доу, но Джаспер не обратил внимания. Его поглотила дядюшкина гипотеза.

– Сафари, да. Думаешь, они устроили сафари и ловят Черного Мотылька по всему городу? И те типы в черном тоже из джентльменов-охотников?

– Быть может, они и были охотниками, но джентльменами точно не являлись, – презрительно сказал доктор Доу. – Джентльмены не стали бы стрелять там, где присутствуют женщины и дети. Да и вторжениями в чужие квартиры, как и похищениями, они нечасто занимаются…

Договорить доктор Доу не успел, так как экипаж качнулся и встал.

– Прибыли, господа! – сообщил кебмен с передка, и пассажиры, покинув кеб, ступили на мощенный зеленой плиткой тротуар Сонн…

…Весь обратный путь в Тремпл-Толл внутри экипажа царила атмосфера величайшего разочарования.

Доктор Доу сидел прямо, совершенно не шевелился и вообще не моргал. Джаспер даже испугался, что его парализовало. Как и предполагал дядюшка, в Клубе охотников-путешественников они пробыли недолго, но на этом его удачные догадки, к сожалению, закончились.

Как только они вошли, управляющий, невысокий, полноватый, но весьма бодренький старичок, с вежливой настойчивостью, которую доктор Доу называл пассивной агрессией, попытался не столько узнать, кто они и куда направляются, сколько выставить их (кто бы они ни были) вон – обратно по мраморным ступенькам на зеленоватый тротуар.

Но лишь стоило доктору Доу сообщить, что он хочет внести пожертвование в фонд клуба, отношение управляющего к посетителям коренным образом изменилось. Их спешно и весьма почтительно (на языке доктора Доу это называлось «мармеладное лицемерие») повели через широкий коридор, стены которого были сплошь увешаны головами различных животных. Глядя на них, Джаспер испытывал жалость: хоть все эти животные скалили пасти, в застывших глазах читался предсмертный ужас.

Коридор упирался в мраморную лестницу, устланную темно-красным ковром. Поднявшись на второй этаж, посетители оказались перед чучелом гигантской зеленой змеи, в основании которого стояла бронзовая табличка: «Наурийская анаконда. Трофей сэра У. Дж. Пемброуза».

Как следует рассмотреть жуткую змею Джасперу не дали (дядюшка лишь многозначительно покачал головой: мол, мы здесь не за этим). Управляющий провел их в полутемный, заставленный креслами и диванами зал. Там было трудно что-либо разглядеть из-за облаков табачного дыма. Джаспер видел усы, трубки, парочку механических собак, чьи-то блестящие туфли. Оставив посетителей у резной двери в глубине зала, управляющий вошел в кабинет. Пробыв там не больше минуты, он вернулся и сообщил, что их ожидают, после чего удалился.

В кабинете доктора Доу и его племянника встретил лично господин учредитель клуба, престарелый джентльмен с выправкой отставного военного. Позже доктор сказал Джасперу, что, вне всякого сомнения, когда-то глава клуба служил в колониальных войсках – Натаниэль Доу узнал работу военных врачей, приписанных к региону Хартум: след от старой раны на скуле господина учредителя почти стерся, но характерный шов (крест – крест – линия – крест) все еще угадывался. Помимо этого бронзовый загар въелся в старика так глубоко, что превратился в природный оттенок кожи, довольно причудливо контрастирующий с пышными седыми бакенбардами, переходящими в подкрученные усы.

Посетители представились, и глава клуба предложил им вино и сигары (не исключая Джаспера), на что доктор Доу вежливо, но настойчиво отказался и осуждающе глянул на племянника, придушив зарождающийся в глазах мальчика блеск.

Когда они опустились в удобные кожаные кресла, произошло то, чего Джаспер совершенно не ожидал. Ничуть не смущаясь, дядюшка выдал на его памяти самую сложную, продуманную и изощренную ложь собственного изобретения. Если бы племянник сам ее не услышал, он ни за что бы не поверил, что дядюшка на подобное способен. Доктор Доу сообщил господину учредителю о том, что намерен пожертвовать весьма крупную сумму на нужды клуба и, разумеется, за свое щедрое вложение он рассчитывает понаблюдать за охотой.

Судя по тому, что старик в ответ просто кивнул, просьба не была из ряда вон. Он тут же подтвердил это: состоятельные джентльмены в Габене нередко платят, чтобы тем или иным образом поучаствовать в экспедициях, в частности в охоте. Дядюшка сказал, что его интересует не просто охота, а ловля конкретного зверя, о котором ему сообщили… друзья. На слове «друзья» доктор Доу с видом профессионального заговорщика понизил голос и многозначительно прищурился. Жест был понят, и господин учредитель кивнул, мол, продолжайте.

– Речь идет о весьма необычном звере, на которого объявлена тайная охота, – сказал доктор Доу. – Спешу заверить вас, что со своей стороны готов соблюсти любые требования секретности касаемо данного мероприятия: никаких записей, никакой фотосъемки. Мои друзья… – очередная пауза, – убедили меня, что подобная охота, несомненно, лучшее приключение, которое я смог бы найти в наше скучное, монотонное, почти лишенное всяческих удовольствий время. И я просто не мог упустить такой шанс, вы понимаете?

Голова престарелого учредителя клуба, казалось, вот-вот отвалится от того, как часто он кивал.

– Вот я и хотел бы узнать, – добавил доктор, – каким образом я мог бы в этом поучаствовать. Повторяю: все будет сохранено в строжайшей тайне, инкогнито прочих участников сохранится.

– На какое животное вы хотите поохотиться?

– На легендарного Черного Мотылька.

Джаспер выжидающе поглядел на главу клуба – как тот отреагирует. Лицо старика никак не изменилось, он пожал плечами и лениво пригладил бакенбарды – в свете лампы блеснул золотом перстень, на гербе которого были изображены четыре клыка, будто бы грызущие патрон от винтовки.

– Что ж, – сказал господин учредитель, – я готов пойти навстречу такому достойному джентльмену. Позвольте мне уточнить всего пару нюансов.

– Конечно.

– Вы готовы внести аванс? – спросил старик. – Спешу напомнить, что вам предстоит лучшее приключение, которое только можно сыскать. Это ведь легендарная охота как-никак. Я бы даже сказал: событие! Ваши друзья, – он кивнул, – не ошиблись.

– Аванс, разумеется, – нетерпеливо проговорил доктор Доу. Нервозность дядюшки передалась и Джасперу. Мальчик даже слегка наклонился вперед и крепко сжал кисть одной руки другой, чтобы унять дрожь. – Какие еще нюансы вас интересуют?

– В какой стране вы желаете поохотиться на Черного… гм… вы сказали, Мотылька? Вроде бы речь шла о мотыльке, так ведь?

– Простите, я не совсем вас понимаю, – хмуро сказал доктор, и Джаспер вдруг отчетливо ощутил, что разгадка тайны ускользает от них, словно они пытаются поймать дирижабль сачком из паутины.

– В какой стране? – повторил глава клуба. – Я дам вам атлас, и вы укажете. Если вы пока не определились, то можете выбрать прямо сейчас. – Старик уже повернулся к тяжелому книжному шкафу, который стоял за его спиной.

– Простите, но я вообще не собираюсь куда-либо выезжать, – сказал доктор Доу.

– Постойте, но как же?

– Я рассчитывал поучаствовать в охоте здесь, в Габене.

– В Габене? – удивился господин учредитель клуба.

– Именно. В Габене, – раздраженно проговорил доктор Доу. – Позвольте уточнить: разве в городе в ближайшие дни не планируется охота на Черного Мотылька, организованная вашим почтенным Клубом охотников-путешественников?

– Боюсь, что нет… э-э-э… но, если вы желаете, мы можем попробовать поискать, чем…

– Нет, благодарю… – Доктор повернулся к племяннику, и тот понял его без слов – поднялся на ноги. – Видимо, произошло какое-то недоразумение. Прошу, простите нас за потраченное время, сэр. Видимо, мои… гм… друзья решили надо мной подшутить…

Разочарование. Оно поглотило доктора и его племянника, оплело их своими нитями. Всю дорогу обратно через зал, по лестнице вниз, по коридору и к выходу из здания разочарование, будто яд, травило их обоих, а когда они сели в экипаж, оно еще и усилилось.

Доктор хмурил брови и раздумывал, а Джаспер перебирал в уме все те клочки сведений, что у них имелись, вот только все равно ничего не складывалось.

– Я не могу понять, – сказал дядюшка, – как так вышло, что Клуб охотников-путешественников совершенно ни при чем, учитывая то, что мы слышали на записи. Если они даже не представляют, о чем речь… Непохоже, что господин учредитель солгал нам.

– Странно, да, – кивнул Джаспер. – Но мы могли бы узнать у него что-нибудь о сэре Хэмилтоне…

– Боюсь, этот след также ведет в тупик. Клуб, в котором мы побывали, не имеет никакого отношения к делу, кроме того, что сэр Хэмилтон (я имею в виду, настоящий) в нем состоял. Ну а фотокарточки… как жаль, что они совершенно бесполезны.

Это была правда. По добытым с таким риском у констеблей фотокарточкам разобрать лицо самозванца оказалось совершенно невозможно. На одной фотокарточке он просто стоял спиной, на другой – держал у глаза подзорную трубу, на третьей с его пробкового шлема до самой шеи свисала мелкая москитная сетка, а на общем портрете с профессором и Вамбой неудачный блик слишком подозрительно прошелся как раз поперек его носа, размыв и засветив лицо.

Почти всю дальнейшую дорогу доктор Доу и Джаспер просидели в молчании. Каждый думал о своем, но, как только кеб оказался в Тремпл-Толл и затрясся по кривой, горбатой брусчатке Саквояжного района, мальчик решил, что более откладывать другой важный разговор нельзя.

– Мы скоро приедем, дядюшка, – многозначительно сказал Джаспер.

До этого момента доктор и его племянник не обсуждали мистера Келпи и его участие во всем происходящем. Джаспер не верил в историю Шнырра Шнорринга, но даже он не мог спорить с тем, что выдумать ее полицейскому осведомителю бы не удалось, – слишком уж многое в ней соответствовало тому, что уже знали они с дядюшкой: люди в черной одежде, их планы, фамилия Келпи, упоминание ГНОПМ и профессоров.

– Ты ведь говорил, что видел человека с кофром на вокзале, – напомнил Джаспер. – Неужели это был мистер Келпи?

Доктор наделил племянника тяжелым взглядом.

– Теперь, когда у нас есть сведения из полицейского паба, я не могу со стопроцентной уверенностью утверждать, что это был не мистер Келпи. – Предвосхищая возмущение Джаспера, он добавил: – Рост и комплекция соответствуют.

– Ты правда думаешь, что мистер Келпи мог взять и убить профессора Гиблинга? Они же были так близки! Мистер Келпи… он ведь… он такой добрый.

– Это Габен, Джаспер, – угрюмо проговорил дядюшка. – Здесь с кем угодно может произойти что угодно. И даже люди, которые кажутся нам хорошими и порядочными, в любой момент способны нас неприятно удивить. Я бы предпочел не строить предположения, а выяснить у мистера Келпи все лично. И скоро мы выясним.

Он кивнул на окно. Кеб подъезжал к Габенскому научному обществу Пыльного моря…

…Лишь только Джаспер и доктор Доу зашли в кабинет профессора Гиблинга, как мистер Келпи, сидевший за столом и что-то писавший в большой тетради, бросил на них быстрый испуганный взгляд, который тут же попытался замаскировать добродушной улыбкой.

Разумеется, у него ничего не вышло. Джаспера кольнуло неприятное ощущение. Ему впервые показалось, будто подслушанное им в полицейском пабе – правда.

– О, господин доктор, мастер Джаспер! Мое почтение! – воскликнул мистер Келпи и задел локтем чернильницу. – Вы, верно, пришли за фонарем. Он еще не готов. К сожалению, все имеющиеся у нас фонари для ловли чернильных червоточцев либо битые, либо слишком малы, чтобы привлечь Черного Мотылька. Этим утром я сделал заказ стекольщику из «Френн и Тоуард», он приступил к работе всего пару часов назад. Вы понимаете, туманный шквал – мастерские и лавки только-только открываются.

Мистер Келпи выглядел еще более нервным, чем обычно. Еще сильнее потел, часто-часто моргал, постоянно тянулся за платком. Быть может, он таким был и раньше, просто теперь Джаспер глядел на него совершенно другими глазами. Подмечал то, на что прежде не обращал внимания, так как при знакомстве нарочитая нелепость и неловкость этого маленького человечка совершенно не вязались с образом жестокого убийцы или таинственного заговорщика, который мальчик нарисовал в своем воображении.

– Мы пришли не только за этим, мистер Келпи, – сказал доктор. – В деле появились новые сведения.

– Да? Я весь внимание.

– Прежде я бы хотел спросить: мистер Келпи, вы ничего не хотите нам рассказать?

– Что? Э-э-э… я… – бабочник отвел взгляд. Было видно, что он то ли стыдится, то ли чего-то боится. – Я…

– Тогда я с вами сам поделюсь, – неприкрытую враждебность в тоне доктора Доу не уловить было попросту невозможно, но мистер Келпи ее не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Бабочник суетился, словно забыл, что собирался сделать. То он что-то искал среди бумаг на столе профессора, то пытался промокнуть тряпицей пролитые чернила, то рылся в карманах в поисках платка. Доктору Доу его мельтешение быстро надоело.

– Мистер Келпи, – резко сказал он, – извольте прекратить весь этот сумбур. Вам стоит меня выслушать.

– Э-э-э… хорошо, – негромко произнес помощник главы кафедры лепидоптерологии. – Вы ведь не будете против, если я при этом займусь раскрытием?

– Простите, чем?

– Раскрытием. Это важный этап в подготовке экземпляров для занесения их в коллекцию общества.

– Сейчас на это нет времени ни у нас, ни у вас, и я бы советовал вам…

– О, нет-нет! – воскликнул бабочник. – Боюсь, я не могу отложить это дело на потом, поскольку многие экземпляры будут безнадежно испорчены.

Мистер Келпи торопливо поднялся на ноги и вышел из-за стола:

– Мы прекрасно можем поговорить и во время раскрытия, уверяю вас. Прошу, проследуйте за мной в эксикаторную комнату.

Мистер Келпи прошел мимо пылающего молчаливым возмущением доктора и недоуменного Джаспера и покинул кабинет. Посетителям не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ним.

Помощник главы кафедры отворил соседнюю дверь, повернул газовый вентиль и осветил небольшое помещение, отдаленно похожее на хирургическую операционную. Белый кафель, непонятного назначения машины, множество банок на полках. Стоявший у стены эксикаторной комнаты оцинкованный рабочий стол тут же пробудил в голове у Джаспера дурные мысли об вскрытиях и разрезаниях.

– Здесь мы разглаживаем бабочек, – пояснил мистер Келпи и, сняв с вешалки белый полотняный фартук, быстро надел его. – Не все они поступают к нам в развернутом виде – часто приходится особо готовить некоторых для экспозиций и коллекций.

Мистер Келпи подошел к одной из машин и, потянув за рычаг, включил ее. Механизм загудел. Лепидоптеролог извлек из кармана пачку спичек и поджег горелку, открутил вентиль, поддавая жару; жидкость в стеклянных сосудах, установленных в верхней части машины, начала нагреваться.

– Мы используем здесь пар, – добавил бабочник. – Пар расправляет сморщенные, слепленные крылышки. Эти стеклянные эксикаторы, – он указал на сосуды, – основной инструмент для того, чтобы экспонат стал, собственно, экспонатом. До тех пор это всего лишь заготовки.

Мистер Келпи повернул одну из ручек на корпусе машины – и в эксикаторы посыпались бесцветные игольчатые кристаллы.

– А это фенол, карболовая кислота, чтобы предохранить заготовки от гнили и плесени. Заплесневелая бабочка – что может быть хуже!

– Фенол токсичен, – заметил доктор Доу. – Вы ведь это знаете?

– Разумеется. – Мистер Келпи указал на тонкие трубки-гармошки, ведущие от котлов куда-то прочь из помещения. – Мы отводим кислотные пары прямо к арахнологам. Никогда не любил пауков… – Он хихикнул, но наткнулся на настороженные и преисполненные подозрительности взгляды посетителей. – Я шучу! Что же вы!

Мистер Келпи позволил машине работать автономно, а сам сел за стол. Зажег лампу и, взяв пинцет, склонился над сложной системой увеличительных стекол.

– Ой-ой-ой, – пробормотал он себе под нос. – Головка глядит набок. Это так некрасиво, так неизящно… Но ничего, крошка, мы все поправим…

Джаспер разглядывал бабочек, которые уже сохли на столе, прицепленные к лентам булавками. Ему вдруг на мгновение стало нехорошо. Что-то кольнуло глубоко в груди, словно его самого укололи булавкой. Но недомогание прошло почти сразу, как появилось.

Жидкость в емкостях забурлила, раздался свист, и мистер Келпи направился к машине. Взяв тонкую лопаточку, на которой лежали два сморщенных комка, он положил их на тонкую сеточку, натянутую на обруч. Сам этот обруч поставил на специальную подставку в сухой части стеклянного эксикатора и плотно закрыл крышку, предоставив пару проходить через сеточку из нижней части сосуда в верхнюю.

Доктор Доу устал ходить вокруг да около, или же, что более соответствовало ситуации, бессмысленно топтаться на месте и тратить драгоценное время:

– Мистер Келпи, скоро сюда прибудет полиция.

– Полиция? – удивился мистер Келпи. Он взял со столешницы несколько булавок.

– Именно. Они явятся арестовать вас.

– Но за что?! – Бабочник вдруг замер и испуганно глянул на доктора, перевел взгляд на Джаспера. – Я ведь ничего не сделал.

Доктор покачал головой, а мальчик сказал:

– Они думают, что вы убили профессора Руффуса, мистер Келпи.

– Что? Я… я не убивал его… Зачем мне это делать?! Мы были очень дружны с профессором! Я его знаю двадцать лет!

– Они считают, что вы убили его, а до того убили и профессора Гиблинга, чтобы занять место главы кафедры.

– Смехотворно! – презрительно рассмеялся мистер Келпи.

Доктор шагнул к нему, и бабочник отпрянул. После чего понял, как это подозрительно выглядело, и, собрав всю свою волю в кулак, с вызовом дернул головой и отправился к рабочему столу, где принялся нервно протыкать булавками уже расправленных бабочек.

– Мистер Келпи, вы ведь были на вокзале в то утро, – сказал доктор Доу. – Не отрицайте, я узнал вас – вы натолкнулись на меня, когда пытались скрыться с Черным Мотыльком в кофре. Просто расскажите нам, что случилось.

– Я не убивал профессора Руффуса!

– Разумеется. Это сделал Черный Мотылек. Расскажите, что произошло в купе.

– Я ничего не знаю…

– Достаточно, мистер Келпи, – сказал доктор Доу таким голосом, что бабочник понял: юлить ему больше не следует.

Помощник главы кафедры вскочил из-за стола, быстро подошел к эксикатору и дернул рычаг, останавливая шипящую и пыхтящую машину, а затем обернулся к посетителям. Он был бледен и совершенно подавлен.

– Я должен перед вами извиниться, доктор, – сказал мистер Келпи, опустив голову. – Я действительно хотел вам помочь, когда вы пришли ко мне перед шквалом. Но я боялся, что вы все неверно поймете.

– Мы не из полиции. Мы вам поможем.

– Мне никто не поможет…

– Просто расскажите нам все.

Мистер Келпи попытался нащупать в кармане свое лекарство.

– Кажется, я забыл средство от лихорадки в кабинете…

– Мистер Келпи!

– Да-да. – Бабочник вздохнул. – Все верно, я был на вокзале. Профессор Руффус прислал мне письмо из порта Керруотер семафорной почтой. В нем он просил меня прийти на вокзал и встретить его, но велел держать это в секрете. Даже от профессора Гиблинга – он полагал, что профессор жив. Профессор Руффус просил не опаздывать, поскольку любая задержка, по его словам, могла грозить жуткими последствиями. Я должен был явиться на перрон незадолго до прибытия поезда «Дурбурд», а когда он придет, сразу же зайти в указанный вагон и найти купе профессора. Я сделал все, как он мне велел. Хотя и был очень испуган.

– Испуганы?

– Профессор написал, что за ним наблюдают очень плохие люди. Он сказал, что может доверять лишь мне, – хотел меня предупредить о чем-то и еще…

– Передать вам Черного Мотылька?

Мистер Келпи кивнул.

– Я должен был доставить его в секретное хранилище. Должен был спрятать его от людей, которые захотят навредить Черному Мотыльку, захотят убить его… Я пришел на вокзал, дождался прибытия поезда и нашел указанное купе. Профессор Руффус… он был несказанно рад меня видеть. Я прежде не видел его таким нервным и дерганым. Экспедиция очень состарила моего друга, на его лице появились новые морщины, добавилось седины, но сильнее всего его старил страх. Профессор вздрагивал от любого громкого звука, время от времени украдкой выглядывал в иллюминатор, прислушивался к шагам и голосам в вагоне. Наблюдая все это, я испугался еще больше – не только за его физическое, но и за душевное самочувствие.

– Где был Черный Мотылек?

Мистер Келпи ответил не сразу. Было видно, что ему больно вспоминать случившееся.

– Он тоже был там, в купе. Профессор держал его в кофре и… Я потребовал ответов, понимаете, мне нужно было понять, что происходит. Профессор начал говорить о каких-то самозванцах, о том, что все это заговор, а экспедиция не то, чем кажется. При этом он бубнил совершеннейшую бессмыслицу – что-то про рецепт рагу и про деревянных людей. Я практически ничего не понял: его речь была путаной, обрывочной, он не договаривал одну фразу, как тут же начинал следующую. Я попросил рассказать все по порядку, и тогда он немного успокоился. Профессор сообщил, что стал частью заговора, что его спутник в экспедиции был подослан к нему кем-то и что я должен спрятать Черного Мотылька, потому что, скорее всего, за ним самим будут следить. Он все время твердил, что находится в смертельной опасности, ведь у самозванца есть сообщники. Я спросил, кого именно он боится, и… и вот тогда… – мистер Келпи закрыл лицо руками и замолчал.

– Все хорошо, мистер Келпи, – попытался успокоить бабочника доктор Доу. – Что было дальше?

Помощник главы кафедры всхлипнул, но нашел в себе силы продолжить:

– Черный Мотылек проснулся. Вероятно, он почувствовал мое присутствие или еще что… Он взбесился. До такой степени, что кофр не смог его удержать. Мотылек вырвался, заметался по купе и напал на нас.

– Я видел след на сиденье. Как вам удалось выжить?

– Мотылек убил бы меня, но профессор Руффус схватил его, оттянул прочь в самый последний момент. Он пытался сложить ему крылья и кричал: «Засунь его обратно в кофр!» Мотылек повернулся к нему и ударил его своим хоботком. Не знаю, что толкнуло меня вперед – какая-то незримая сила, не иначе. Я пришел к профессору на помощь. Каким-то чудом мне удалось сложить крылья мотылька и засунуть его в кофр. Как только замки щелкнули, сработал встроенный механизм, подающий внутрь кофра сонный газ, – и мотылек затих. Газ был слишком слаб, чтобы усыпить его, зато он его хотя бы успокоил. Мотылек принялся негромко скулить.

– Его голос похож на плач ребенка, так?

Мистер Келпи кивнул и продолжил:

– Когда мотылек оказался взаперти, я повернулся к профессору, и… и… он был мертв. Лежал на сиденье, а его лицо… Я был так этим поражен, что просто впал в ступор. Но тут поблизости раздались голоса. Они вырвали меня из оцепенения, я схватил кофр и потащил его прочь – нужно было сделать то, о чем просил профессор Руффус: спрятать мотылька, уберечь это создание от плохих людей. У вагона толпились пассажиры, и мне не удалось его быстро покинуть. Кто-то закричал: «Здесь мертвец!» – и люди стали прибывать, привлеченные словно со всего вокзала. Платформу заполонили зеваки. Кто-то позвал полицию и начальника перрона. Я пытался пробраться сквозь толпу, но это было сложно с тяжеленным кофром. В любой момент я ждал, что кто-то закричит: «Это он! Он убийца!» – и покажет на меня, но этого так и не произошло. Преодолев платформу и зал ожидания, я вышел из здания вокзала, и тут – как будто и без того мне не хватало несчастий! – действие сонного газа ослабело. Я думал взять кеб на Чемоданной площади, но мой пленник принялся биться в кофре, завизжал. Люди стали оборачиваться. Кто-то спросил, что происходит. Все искали ребенка. Нужно было бежать оттуда, пока кто-нибудь не решил, что у меня в кофре младенец, – это бы обернулось катастрофой. Я зашел в переулок за зданием вокзала: думал, смогу без свидетелей спокойно разобраться с механизмом подачи газа, но тут моих сил уже просто не хватило. Мотылек так резко рванулся, что я не удержал кофр. Крышка открылась – и мотылек вырвался. Рядом кто-то был, и я…

– Вы убежали, – закончил доктор. – Что было дальше?

– Я отправился сюда, в ГНОПМ. Не помню, как добрался. Повсюду был туман, но больше его было в моей голове. Я пытался привести в порядок мысли, пытался осознать, что произошло. Я просто не знал, что делать дальше! Нужно было кому-то рассказать о случившемся, но профессор Руффус словно заразил меня своими страхами и паранойей. А потом пришли вы. И все завертелось еще сильнее. Я не хотел ничего дурного! Я просто…

– Оказались не в том месте не в то время.

Мистер Келпи кивнул.

– Черный Мотылек убил бедного профессора Руффуса, и я никак не смог ему помешать. Все произошло так быстро!

– Мы вам верим, мистер Келпи, – сказал доктор. – Нельзя допустить, чтобы вас арестовали. Нам нужна ваша помощь в поимке Черного Мотылька – нападения должны быть остановлены.

– Дядюшка, – вставил Джаспер, – но полиция… они думают, что мистер Келпи виновен. Они за ним придут! Эти Бэнкс и Хоппер…

И тут у двери эксикаторной комнаты кто-то хмыкнул. Раздался недобрый голос:

– Помяни простуду – тут же закашляешь.

Мистер Келпи попятился, а доктор Доу досадливо скрипнул зубами.

У порога стояли оба констебля. Весь их вид выражал триумф. Самодовольно глядя на мистера Келпи, они направили на него револьверы. В руке у громилы Хоппера висела жуткая вороненая цепь.

В тишине эксикаторной, столкнувшись друг с другом, звякнули кандалы.

Глава 3. Мальчик и его бабочка

Когда несчастного мистера Келпи силой засовывали в полицейский фургон, его глаза были полны ужаса и безысходности. Дверь фургона захлопнулась, мистер Келпи схватился за решетку окошка и в отчаянии прокричал:

– Я ничего не делал! Ничего не делал!

– Мы что-нибудь придумаем, мистер Келпи! – воскликнул Джаспер, на что Бэнкс и Хоппер расхохотались.

Громила-констебль повесил на дверь фургона здоровенный замок, а его толстый напарник повернулся к доктору и его племяннику:

– Какая жалость, но сейчас ваша бумажка от господина комиссара не поможет! У нас есть надежный свидетель, и этого проходимца, – он кивнул на мистера Келпи, – ждут худшие… да-да, самые худшие деньки в его жизни.

Бэнкс шутливо козырнул и взобрался на передок фургона, где его уже ожидал глядящий с презрением на доктора Доу и Джаспера Хоппер. Вероятно, тот уже предвкушал скорое повышение, увеличение жалованья и, что важнее, новенький паровой самокат.

Полицейский фургон, покачиваясь, двинулся к выезду на Даунинг. За прутьями решетки в квадратном окошке дверцы белело перепуганное лицо мистера Келпи. Он еще что-то кричал про свое лекарство, но ветер и шум улицы поглотили его крики.

Не прошло и минуты, как полицейский фургон скрылся за углом.

– Что здесь происходит?! – раздался сердитый и очень властный голос.

Доктор и Джаспер обернулись и увидели стоящий в некотором отдалении от входа в ГНОПМ экипаж. Довольно красивый для Тремпл-Толл экипаж: с черными лакированными бортами, коваными фонарями, иллюминаторами на месте привычных прямоугольных окошек. Но больше всего внимание привлекала продолговатая чернильная оболочка над его крышей; на пере ее руля виднелась изящная белая буква «К» с вензелями и завитушками. Направляющие винты, роторы для маневренности и противоветровые стабилизаторы – все это блестело, начищенное и полированное.

У аэрокеба стояли двое. Один – широкоплечий джентльмен в пальто с меховой оторочкой, в высоком цилиндре на голове и с тростью в руке – являлся обладателем густых черных бакенбард, тяжелого подбородка и хмурых мохнатых бровей. Весь его вид выражал внушительность и значительность, словно этот человек вышел из своего роскошного аэрокеба не на грязную тремпл-толльскую мостовую, а как минимум на чистенький тротуарчик Сонн или района Набережных. Рядом с ним стоял менее импозантный мужчина, одетый в темно-серый деловой костюм, на голове его был непримечательный котелок, а на шее – скучнейший из возможных галстук. В руках этот мистер сжимал небольшой кожаный портфельчик для бумаг.

Человек с портфелем поспешил затворить дверцу экипажа, а его спутник быстрым широким шагом направился ко входу в научное общество. Черная трость с серебряным набалдашником постукивала по брусчатке, джентльмен активно жестикулировал ею при ходьбе.

– Что здесь происходит? – гневно повторил он, подойдя к доктору Доу и Джасперу.

– Прошу прощения, – сказал доктор. – Могу я узнать, с кем имею честь говорить?

– Сэр Редьярд Наррей Крамароу, – представился важный джентльмен. – А это мистер Сайлас Пиммз. – Он кивнул на подошедшего мужчину с портфельчиком.

Мистер Пиммз при ближайшем рассмотрении еще больше походил на клерка: он был сутул, видимо из-за постоянного сидения за печатной машинкой, щурился и часто моргал – должно быть, испортил зрение из-за плохого конторского освещения. Движения этого человека были мелкими, скупыми – зачем их растрачивать, если за них не доплачивают. Очевидно, при сэре Крамароу он исполнял роль то ли секретаря, то ли личного помощника, то ли адвоката. Хотя в последнем доктор тут же усомнился: отсутствовали та сугубо адвокатская важность в складке губ и явная желчь во взгляде. Да и костюмы господа адвокаты носят получше.

– Констебли только что арестовали мистера Келпи, заместителя главы кафедры лепидоптерологии, – сказал доктор Доу, – по обвинению в убийстве его коллеги профессора Руффуса.

– Это вопиюще! Неслыханно! Возмутительно! – в ярости исказив лицо, воскликнул сэр Крамароу.

– Мой почтенный спутник, господа, – сказал мистер Пиммз, – если перевести его слова на менее экспрессивный язык, имел в виду, что произошла чудовищная ошибка. Мистер Келпи вовсе не из тех, кто способен на подобное. Они были дружны с профессором Руффусом, и столь ужасные обвинения не могут быть…

– Да дери их, ваши смягчения, Пиммз! – возмущенно перебил сэр Крамароу. – Сейчас не до того. Почему полиция считает, что мистер Келпи виновен? И позвольте поинтересоваться, кто вы такие?

– Натаниэль Доу, – ответил доктор. – А это Джаспер. Мы занимаемся расследованием происшествия в поезде «Дурбурд». У нас есть особое предписание от господина комиссара Тремпл-Толл.

Доктор тут же предъявил бумагу. Принял ее мистер Пиммз, после чего, пристально изучив, кивнул сэру Крамароу. Предписание вернулось к доктору Доу.

– То есть вы пришли к заключению, что мистер Келпи виновен? – еще сильнее возмутился сэр Крамароу.

– Нет, сэр. Я считаю, что мистер Келпи как раз таки невиновен.

– Но почему же тогда…

– Понимаете ли, у констеблей из Дома-с-синей-крышей свои разумения на сей счет и, к сожалению, я никак не могу на них повлиять.

– Что ж, ясно, – сказал сэр Крамароу и повернулся к секретарю. – Мы должны как-то помочь мистеру Келпи.

– Конечно-конечно, – покивал помощник. – Я озабочусь поиском адвоката.

– Лучшего, Пиммз!

– Разумеется, сэр. Я озабочусь поиском лучшего адвоката, которого вообще можно найти и которого мы сможем себе позволить.

Мистер Пиммз кивал как заведенный. Доктор отметил у него явный синдром беспокойных рук – свидетельство того, что этот человек привык что-то в них держать либо постоянно производить ими какую-то работу: писать, печатать, использовать счетные машины. Сейчас же он явно не знал, куда их деть, и нервно почесывал запястья.

– Сэр Крамароу, – сказал доктор Доу, – если вы не возражаете, у меня есть к вам несколько вопросов. Быть может, в дальнейшем это как-то поможет мистеру Келпи. А также поможет выяснить истинные причины произошедшего с профессором Руффусом.

Сэр Крамароу указал тростью на свой аэрокеб.

– Прошу вас, господа, пройдемте в более комфортную обстановку. Я постараюсь ответить на ваши вопросы…

Внутри экипаж оказался довольно вместительным – снаружи аэрокеб выглядел скромнее. Доктор Доу, Джаспер, мистер Пиммз и сэр Крамароу с удобством разместились на кожаных сиденьях, и при этом до любого возможного ощущения тесноты было еще далеко. В салоне неярко горели две лампы с полукруглыми плафонами, над иллюминаторами висели бархатные шторки, создавая в экипаже уютную полутьму. Как только дверцы закрылись, звуки улицы почти полностью стихли, в салоне повисла тишина, и лишь мистер Пиммз едва слышно то ли поправлял галстук, то ли шкрябал пуговицу на жилетке.

Когда все разместились, сэр Крамароу спросил:

– Что вы хотите знать, мистер Доу?

– Доктор Доу, – уточнил доктор. Сэр Крамароу удивленно поднял бровь, но ничего не сказал. – Я хотел бы расспросить вас об экспедиции профессора Руффуса.

При этих словах мистер Пиммз неуверенно поглядел на сэра Крамароу, а сам сэр Крамароу заметно помрачнел, в его взгляде появилась странная помесь надежды и горечи.

– Боюсь, это тайные сведения, – сказал он.

– Уже нет, – твердо сказал доктор. – Мы знаем о Черном Мотыльке. И о прочем. Сейчас ваша откровенность, сэр Крамароу, значительно увеличит шансы мистера Келпи на освобождение.

– Что ж, – чуть подумав, кивнул сэр Крамароу. – Полагаю, вы правы, и теперь, когда профессор Руффус мертв, скрывать что-либо дальше не имеет смысла. Спрашивайте.

– Мы знаем, что вы профинансировали экспедицию в Кейкут, которой руководил профессор Руффус. Целью этой экспедиции было отыскать, поймать и привезти в Габен легендарного Черного Мотылька. Также мы знаем, что профессору Руффусу и его спутникам это удалось. Черный Мотылек в Габене.

Услышав это, сэр Крамароу вздрогнул. Его руки даже побелели от того, с какой силой он сжал их на трости. Он тяжело задышал, поглядел на мистера Пиммза. Тот горячо закивал.

– Да, сэр. Слухи не врали! Он здесь! В городе! Им удалось!

– Прошу простить нашу несдержанность, – сказал сэр Крамароу, его лицо засияло от неприкрытой радости. – Эти эмоции давно были надежно заперты…

– Я должен пояснить, господа, – добавил мистер Пиммз. – Доказать научному сообществу факт существования Черного Мотылька – это давняя мечта сэра Крамароу, и мы оба рады, что она наконец осуществилась.

– Близка к осуществлению, – уточнил сэр Крамароу. – Не спешите обрывать листья перед ветром, Пиммз.

– К сожалению, не все так просто, – не стал лишний раз обнадеживать этих джентльменов доктор Доу. – Черный Мотылек выпущен на свободу и летает где-то по городу.

Сэр Крамароу снова поглядел на мистера Пиммза – на этот раз с тревогой, тот ответил зеркальным взглядом.

– И, боюсь, это еще не все, – добавил доктор. – Кто-то охотится на него.

– Кто?

– Мы как раз и пытаемся это выяснить.

– Простите, сэр Крамароу, – вставил молчавший до того Джаспер, – а профессор Руффус не написал вам, что его экспедиция закончилась удачно? И что они отыскали Черного Мотылька и везут его в Габен?

– Профессор был крайне лаконичен в своем последнем послании, – сказал мистер Пиммз. – Сэр, вы не возражаете?

Сэр Крамароу не возражал, и мистер Пиммз извлек из портфельчика какую-то бумагу, развернул ее и протянул доктору.

В верхней части листа стоял штемпель Междугородней семафорной службы (МСС). Печатный текст гласил:

Адресат: Габен. Сонн. Уинстон-Хилл. Дом № 21. Сэр Редьярд Н. Крамароу (лично в руки).

Отправитель: порт Керруотер. Центральная станция МСС. Реджинальд М. Руффус.

Сэр Крамароу, экспедиция завершилась. Мало времени. Опасаюсь перлюстрации. Сообщу все на месте. Ждите.

Больше в письме ничего не было.

– Что ж, и правда весьма лаконично, – признал доктор Доу.

– Профессор боялся этой, – сказал Джаспер, – перелюстрации… перлюстрации. Что это такое?

Мистер Пиммз пояснил:

– Это вскрытие корреспонденции либо нечистыми на руку работниками почтовых служб, либо различными лицами, которые не являются адресатами.

– Профессор боялся, что перехватят письмо! – понял Джаспер.

– Именно поэтому он и не указывал никаких подробностей, – кивнул мистер Пиммз.

– Полагаю, это имеет какое-то отношение к тем людям, о которых вы говорили, доктор, – взволнованно заключил сэр Крамароу. – Мы должны опередить их, должны первыми поймать Черного Мотылька!

– К сожалению, сэр Крамароу, – сказал доктор Доу, – вы не можете принимать участие в розыске Черного Мотылька, учитывая, что вы – заинтересованное в деле лицо с неясными мотивами.

– Возмутительно и неслыханно! – сэр Крамароу побагровел. Он явно не привык, чтобы с ним говорили в подобном тоне.

– Господин доктор, – сказал мистер Пиммз, – мы понимаем, что ваше недоверие продиктовано крайне противоречивыми обстоятельствами, связанными с этим делом. Но нам вы можете верить: хоть сэр Крамароу и является, как вы сказали, заинтересованным лицом, но он заинтересован лишь в том, чтобы труды профессора Руффуса не пропали даром, а мистер Келпи избежал несправедливого обвинения. Эти господа и их работа очень важны для сэра Крамароу.

– Позволите говорить откровенно? – спросил доктор, и, когда сэр Крамароу раздраженно кивнул, он продолжил: – Когда я сказал о неясных мотивах, я имел в виду, что мне до сих пор не ясны ваши личные интересы во всем этом. Вы финансировали экспедиции, вы готовы помочь мистеру Келпи и заняться поисками Черного Мотылька. Мистер Келпи говорил, что вас не раз безуспешно пытались переманить с прочих кафедр. Я знаю многих влиятельных людей из Сонн, Старого центра и Набережных, обычно я понимаю, что ими движет, но ваш случай, признаюсь, для меня загадка. Я навел справки: вы не коллекционер, что сразу бы все объяснило. Так какое отношение такой человек, как вы, на самом деле имеет к кафедре лепидоптерологии? Зачем лично вам поиски Черного Мотылька? Что именно вы с этого получаете? Ведь это Габен, и я ни за что, уж простите, не поверю в то, что человек в наше время станет тратить подобные капиталы на… бабочек? Должно быть что-то, что возместит вам все затраты. Доказательство существования Черного Мотылька перед научным сообществом выглядит крайне сомнительным аргументом…

Сэр Крамароу хмурился так сильно, что казалось, будто его брови вот-вот сжуют его глаза.

– Ваш скептицизм оскорбителен. Как и ваши нападки, доктор.

– Они продиктованы крайне противоречивыми обстоятельствами, связанными с этим делом, – повторил слово в слово доктор Доу то, что до этого говорил мистер Пиммз.

Те, кто хорошо знал Натаниэля Френсиса Доу, особого значения его скептицизму не придавали – доктор относился скептически даже к ванили и велосипедам-тандемам. Скептицизм был его обычным состоянием, он надевал его вместе с костюмом поутру, а перед сном снимал и убирал в шкаф.

Вот только сэр Крамароу, очевидно, был едва ли не ранен в самое сердце проявленным недоверием. Он уже готовил гневную отповедь, но его помощник поспешил вмешаться, пока не разразилась настоящая буря.

– Сэр Крамароу, – сказал он мягко, будто успокаивая расшалившегося ребенка, – в словах господина доктора есть логика: человеку со стороны ваш интерес может показаться… кхм… странным. Доктор Доу вовсе не пытался вас оскорбить – он просто ведет расследование, и его непонимание лишь следствие недостатка сведений.

Доктор Доу уважительно кивнул мистеру Пиммзу – этот человек своей рассудительностью сразу же завоевал его расположение.

Помощник сэра Крамароу продолжал:

– Так пусть они узнают. Расскажите им. Все. С самого начала.

Сэр Крамароу угрюмо глядел на доктора. Молчание затягивалось…

И тут что-то зазвенело.

Сэр Крамароу сунул руку во внутренний карман пальто и извлек… в первый миг доктору показалось, что это часы, вот только они были довольно необычной квадратной формы. На золоченой крышке стояла гравировка в виде буквы «С».

Откинув крышку, сэр Крамароу вдавил палец в центр странного циферблата (доктор успел разобрать, что значения на нем совершенно не похожи на цифры) – и звон тут же смолк.

– У меня срочное дело в Старом центре, – сказал сэр Крамароу, вернув часы на место. – Наш разговор закончен.

Доктор Доу прищурился и покачал головой.

– Кажется, вы рады его закончить.

– А что, если и так?! – вскинулся сэр Крамароу. Мистер Пиммз попытался взять его за рукав и успокоить, но сэр Крамароу лишь распалился еще сильнее.

– Хотите начистоту? Что ж! Извольте! Я вас не знаю. И не доверяю вам.

– Вам есть что скрывать?

– Разумеется! – гневно воскликнул сэр Крамароу, и Джаспер от этого даже вжался в сиденье. Доктор Доу между тем не повел и бровью. – Всем есть что скрывать. А то, что связано с экспедицией и Черным Мотыльком, касается только меня и профессора Руффуса.

– Мистер Келпи арестован, – напомнил доктор Доу. – Полагаю, его это теперь тоже касается.

– О, не переживайте, – развел губы в презрительной усмешке сэр Крамароу, – я вызволю мистера Келпи.

Мистер Пиммз кашлянул:

– Сэр, быть может, все же стоит…

Сэр Крамароу глянул на него так, что тот мгновенно осекся.

– Ваш отказ говорить с нами вызывает подозрения, – сказал доктор Доу. – Мы здесь, чтобы помочь.

– Мне не нужна помощь, – отрезал сэр Крамароу. – Я сам все выясню, отыщу Черного Мотылька и верну мистера Келпи туда, где он и должен быть, – на кафедру лепидоптерологии. Пиммз, откройте дверцу для доктора и его спутника – им пора.

Доктор не сдавался:

– Быть может, мне стоит еще раз продемонстрировать предписание от господина комиссара? Вы обязаны оказывать нам содействие.

– И что вы мне сделаете, если я откажусь? Пиммз, я должен дважды повторять?

Мистер Пиммз со вздохом открыл дверцу.

– Хорошего дня. – Сэр Крамароу демонстративно отвернулся.

Доктор кивнул племяннику:

– Пойдем, Джаспер.

Мальчик выскользнул из аэрокеба, доктор последовал за ним. Прежде чем закрыть дверцу, мистер Пиммз виновато поглядел на доктора и одними губами прошептал: «Простите».

Дверца закрылась. Доктор Доу и Джаспер негодующе глядели в иллюминатор. На миг тяжелое лицо сэра Крамароу повернулось к ним, он что-то сказал, а затем шторку задернули.

Доктор ожидал, что вот-вот заработает двигатель, винты начнут вращаться, экипаж взмоет в небо и помчится сквозь низкие серые тучи. Но этого не произошло. Аэрокеб тронулся, описал круг перед входом в здание научного общества, после чего земным ходом двинулся к улице Даунинг.

Когда он затерялся в потоке экипажей, Джаспер возмущенно топнул ногой.

– Этот сэр Крямаряк точно замешан! – воскликнул он.

– Его зовут Крамароу.

– Я знаю! Я просто изменил его фамилию, чтобы обиднее звучало.

– Он не слышит, – проворчал доктор Доу. – К тому же коверкать чужие фамилии – дурной тон, Джаспер. Ты этого нахватался у мистера Киттона или у его людей?

– Нет, сам придумал, – с гордостью ответил племянник. – Так что мы будем делать? Отправимся в Дом-с-синей-крышей и расскажем им, что мистер Келпи не виноват? Ты же сможешь попросить господина комиссара, чтобы его отпустили?

Доктор Доу вздохнул:

– Боюсь, все не так просто. Мне нужно подумать. – Достав из жилетного кармашка часы, он проверил время. – Нас ждет миссис Трикк – не стоит ее огорчать. Если мы прямо сейчас отправимся домой, то еще успеем к обеду.

– Как можно думать о каком-то обеде, когда такое происходит?!

Джаспер повернулся к двери ГНОПМ, хмуро посмотрел на стоящего в нише Парового Человека. Старый автоматон ответил безразличным взглядом.

– Помнишь, что сказал мистер Келпи? – с грустью спросил Джаспер. – Что кафедра лепидоптерологии вымирает. Там же и правда почти никого не осталось. Только два каких-то студента и… – он вдруг оборвал себя.

Доктор глянул на племянника с подозрением:

– Что случилось, Джаспер?

– Дядюшка, – мальчик улыбнулся. И наделил доктора взглядом, в котором из-под одеяла грусти медленно выбиралась и потягивалась в поисках тапочек обычная джасперова жизнерадостность, – кажется, он придумал что-то, что могло так или иначе весьма не понравиться Натаниэлю Френсису Доу. – Мы должны кое-что сделать.

– Мы должны? – удивился дядюшка.

– Да, – кивнул Джаспер. – Мы должны кое-кому помочь. Кроме нас, некому.

После чего ринулся к дверям здания Габенского научного общества Пыльного моря.

– Не шевелитесь, доктор! – воскликнула миссис Трикк. Экономка тяжело дышала, в ее округленных глазах застыл испуг. – Я открою окно, возьму полотенце и прогоню этого монстра!

Джаспер рассмеялся, а доктор Доу поджал губы.

– Как бы мне ни хотелось изгнать этого монстра, – сказал он, – к сожалению, монстр пока останется здесь.

– Что?!

Непонимание экономки было вполне объяснимо. Она приготовила обед, доктор и его племянник приятно удивили ее тем, что вернулись вовремя, она уже даже собиралась их похвалить за пунктуальность, и тут… на столе в гостиной, среди расставленных блюд и разложенных приборов, ползает… это!

Большая пчела, лениво жужжа, глядела на миссис Трикк – она явно не понимала, отчего ее появление вызвало такой шум.

– Это пчела профессора Гиблинга, – пояснил Джаспер. – Ее зовут Клара, она хорошая и не ужалит. Мистер Келпи присматривал за ней, но его арестовали. Мы не могли оставить ее в ГНОПМ одну.

– И вы не придумали ничего лучше, чем притащить ее сюда?

– Это была идея Джаспера, – совершенно по-детски наябедничал доктор Доу.

– Не сомневаюсь, – проворчала экономка. – Но чем ее прикажете кормить?

– Клара любит сладкое, – сказал Джаспер.

– Я не спрашивала, что она любит, – ответила миссис Трикк. – Я спрашивала, чем ее кормить. – Хмуро глянув на пчелу, она сказала: – Да будет вам известно, юная мисс, что в этом доме строгие порядки и я не потерплю…

Договорить она не успела. Пчела взмыла в воздух и, опустившись экономке на плечо, издала:

– Жуж-жу-у-у.

Миссис Трикк вдруг сделала то, чего от нее Джаспер не ожидал: она смущенно потупилась и порозовела.

– Сладкое, значит? Пойдем в кухню, юная мисс, поглядим, что там есть. У меня где-то была еще не распакованная пачка печенья «Твитти».

– Только не «Твитти»! – в ужасе возопил Джаспер, но экономка, больше ничего не добавив, скрылась за дверью кухни.

Доктор Доу и Джаспер остались в гостиной одни.

– Ты же знаешь, что я терпеть не могу этих существ, – сказал доктор, сев за стол.

– Пчел?

– Домашних питомцев. Мне с головой хватает и одного.

– Ну же, дядюшка, – хмыкнул Джаспер, сделав вид, что не понял, о ком речь. – Экономки вовсе не питомцы.

Доктор Доу не ответил. Подняв крышку со стоявшего на столе блюда и вдохнув чарующий аромат запеченного кролика с желудями, он взял нож и принялся отрезать от него ножку. Коричневая корочка слегка похрустывала…

– Мне уши, – улыбнулся Джаспер, но дядюшка традиционно шутки не уловил:

– Кролики запекаются без ушей.

– Ладно, тогда ножку. И еще ровно пять желудей, только со шляпками.

– Миссис Трикк сняла все шляпки.

Джаспер горестно вздохнул и, дождавшись, когда обед окажется у него на тарелке, принялся обгладывать кроличью ножку. Просто есть молча было скучно, и он завел разговор о расследовании.

– Яффефуфаю… – произнес Джаспер с набитым ртом, но дядюшка его остановил:

– Сначала прожуй.

– Я все думаю, – повторил Джаспер, – а не был ли этот сэр Крамароу из тех… ну, которые в черном. Ты не понюхал его? Черносливом в аэрокебе вроде бы не пахло.

Доктор покачал головой:

– Не думаю, что сэр Крамароу был из числа людей в черном. И хоть его мотивы пока что нам непонятны…

– Он отказался с нами говорить, – вставил Джаспер. – Это очень подозрительно. Думаю, сэр Крамароу замешан в заговоре. Иначе почему он вел себя так злобно?

Ловко просунув зубчики в трещинку, доктор нанизал на вилку желудь, но есть не торопился, задумчиво осматривая его со всех сторон.

– Знаешь, – сказал он отстраненно, – я думаю, тут дело в другом. Мне кажется, это что-то личное.

Джаспер кивнул и со знанием дела отметил:

– Заговор – это всегда личное. Ты же лично принимаешь в нем участие.

– Мне показалось, что сэр Крамароу пытался спрятать за своими неподобающими эмоциями какие-то весьма болезненные переживания. Даже краткого разговора мне хватило, чтобы понять: человек он влиятельный, привыкший к тому, чтобы его беспрекословно слушались, и совершенно не привыкший, чтобы ему перечили. И уж тем более уличали в чем-либо. Он воспламеняется так же легко, как и клочок ваты, несдержан и обладает манерами, которые оставляют желать лучшего. И все же, несмотря на то что сэр Крамароу повел себя довольно грубо, а также, должен признать, и правда весьма подозрительно, я сомневаюсь, что он…

Из прихожей раздался свист пневмопочты, но доктор закончил мысль:

– …состоит в числе заговорщиков.

Положив вилку, доктор Доу встал из-за стола и отправился за прибывшим посланием. Вернулся он с письмом.

– Пишет мистер Пиммз, – сообщил доктор. – Он просит прощения за поведение своего спутника и приглашает нас посетить дом сэра Крамароу в Сонн – там нас, по его словам, будут ждать ответы на все вопросы.

Джаспер усмехнулся и лукаво посмотрел на дядюшку.

– На все вопросы?

– Мистер Пиммз пишет, что на все.

– Даже на то, почему кролики запекаются без ушей, хотя все знают, что уши – это самое вкусное?

Доктор Доу вздохнул:

– Ешь свои желуди, Джаспер.

– Прибыли, господа, – сообщил кебмен. – Сонн. Уинстон-Хилл. Дом № 21.

Доктор Доу потянулся было к дверной ручке, но дверь тут же распахнулась. У кеба стоял мистер Пиммз.

– Благодарю, что вы так скоро прибыли, господа, – дрожащим от холода голосом проговорил он. – Сэр Крамароу вас ожидает.

Доктор и Джаспер вышли на тротуар, и волосы мальчика тут же взъерошил сырой промозглый ветер.

Мистер Пиммз заплатил кебмену. Тот толкнул рычаг – и экипаж, фыркая и чуть пружиня колесами по мостовой, покатил вверх по улице.

– Прошу за мной, – сказал мистер Пиммз и направился к заросшей темно-красным плющом ограде сада. Доктор и его племянник шагнули следом.

Джаспер с интересом вертел головой. Уинстон-Хилл представлял собой старый тихий квартал, заросший каштанами. Кроме скрипа ветвей на ветру и порой раздающегося «плюк» от падающих на землю каштанов, здесь не было слышно ни звука.

Мистер Пиммз открыл калитку и повел посетителей через сад. Сад этот был небольшим и весьма запущенным. Колючие кусты шиповника разрослись так сильно, что наползали на дорожку. Дорожку, к слову, тоже не убирали, и ее покрывал ковер из опавших листьев и каштанов.

На миг обернувшись, мистер Пиммз, словно извиняясь, сказал:

– Сэр Крамароу переживает сейчас не лучшие времена. Садовнику был дан расчет в прошлом месяце.

Они подошли к дому – узкому особняку, который лишь подтверждал слова мистера Пиммза о не лучших временах. Окна чернели и были покрыты пылью, тут и там в темно-зеленой кладке отсутствовали кирпичи, краска на двери облупилась, а дверной молоток покосился.

Открыв дверь, мистер Пиммз первым переступил порог, и посетители вошли за ним.

В довольно тесном холле было так темно, что Джасперу стало не по себе. Он прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, но смог разобрать лишь очертания камина, диван перед ним и портреты на стенах – кто на них изображен, так и осталось загадкой.

Мистер Пиммз и его спутники пошагали вверх по лестнице. Джаспер старался держаться поближе к дядюшке – этот дом ему совсем не нравился.

– Слугам, очевидно, также был дан расчет, – сказал доктор Доу, отметив, что его перчатка покрылась пылью, когда он взялся за перила.

– Сэр Крамароу нечасто здесь бывает, – шепотом, словно боялся потревожить здешних призраков, ответил мистер Пиммз. – Он весьма занятой джентльмен, и большую часть времени проводит в Старом центре.

– Могу я поинтересоваться, чем именно занимается сэр Крамароу?

– Вам лишь стоит знать, господин доктор, что его внимания требуют очень важные дела. К сожалению, я не могу об этом говорить. Признаюсь, я и сам в них не особо посвящен.

Поднявшись на второй этаж, они оказались в коридоре. Здесь было чуть светлее, чем в холле, и Джаспер увидел расставленные у стен стулья с витыми ножками, напольные часы и узкие столики, на которых стояли вазы с сухими цветами. Как и внизу, в коридоре тоже имелись картины – на них были изображены члены семейства: джентльмен с весьма строгим, если не сказать злым лицом, отдаленно похожий на сэра Крамароу, полная дама с лорнетом и мальчик, в котором лишь отдаленно угадывался тот человек, с которым доктор и его племянник свели знакомство у входа в научное общество.

Мистер Пиммз подошел к одной из выходивших в коридор дверей и открыл ее, пропуская вперед доктора и его племянника.

Это был кабинет, и, в отличие от прочих частей дома, в нем ощущалась жизнь. Горел камин. Светились две лампы под круглыми абажурами: одна – на большом письменном столе; другая – на стене над диванчиком.

Посетители вошли, и сэр Крамароу поднялся из-за стола, шагнул к ним навстречу. На нем был идеально сидящий по фигуре черный костюм, цилиндр на голове отсутствовал – густые и в меру напомаженные волосы чуть поблескивали.

Выражение лица сэра Крамароу весьма удивило Джаспера: в нем больше не было злости и высокомерия – лишь смущение.

– Я признателен, что вы ответили согласием на мое приглашение, доктор Доу, – сказал хозяин дома, кивнул Джасперу. – Юный джентльмен… прошу прощения, я забыл ваше имя. Джеральд?

– Джаспер, – буркнул мальчик с легкой обидой. Он считал, что уж точно не похож ни на каких Джеральдов.

Сэр Крамароу кивнул.

– Я хотел бы попросить прощения у вас, доктор, и у вас, Джаспер, за свое недостойное поведение при нашей прошлой встрече. Понимаете ли, столько всего произошло за такое короткое время. Я узнал о кончине профессора Руффуса лишь этим утром – я был слишком занят и не читал газет. После арестовали мистера Келпи, а вы сообщили мне о Черном Мотыльке. Я был ошарашен всеми этими новостями и не совладал с эмоциями.

– Я понимаю, сэр Крамароу, – ответил доктор Доу. – Ваши извинения приняты. Я рад, что вы все же решились поговорить с нами.

Сэр Крамароу усмехнулся.

– Это все Пиммз. Он два часа занудничал и рассказывал мне о том, как грубо я поступил, напоминал о манерах и, не побоюсь этого слова, требовал, чтобы я внял голосу разума. Порой он бывает невыносим, но в итоге всегда оказывается прав. Вам знакомы такие люди?

– Мне – да, – сказал Джаспер.

Доктор Доу и мистер Пиммз переглянулись – на лицах обоих появилось одинаковое выражение, в котором явственно читалось взаимопонимание и невероятное утомление.

Мистер Пиммз указал на изящный варитель, стоявший на столике у камина, – старенький «Хноппиш» доктора Доу в сравнении с ним выглядел как дальний и очень уродливый родственник, которого никогда не встретишь на семейных фотографиях.

– Мы можем предложить вам чай?

– Я бы предпочел кофе, – ответил доктор. – С корицей и без сахара.

– Мастер Джаспер? – спросил мистер Пиммз.

– Я буду чай. Без мерзкой корицы. И четыре кубика сахара. А у вас есть «Твитти»?

– Джаспер! – возмущенно одернул его дядюшка.

Сэр Крамароу рассмеялся.

– «Твитти» нет, – сказал он и, прежде чем Джаспер успел огорчиться, добавил: – Но, уверен, вас не разочарует печенье «Туфф» с шоколадной крошкой, юный джентльмен.

Сэр Крамароу открыл стоявшую на столе круглую металлическую коробку и пододвинул ее к мальчику. Тот тут же взял печенье и под осуждающим взглядом дядюшки выгрыз с него всю шоколадную крошку.

– Прошу вас, присаживайтесь. Разговор будет долгим.

Доктор Доу и Джаспер сели в глубокие удобные кресла у стола. Сэр Крамароу занял свое, а мистер Пиммз тем временем завел варитель и уселся на диванчик.

Сэр Крамароу неуверенно поглядел на своего помощника, тот ободряюще кивнул.

– Что ж… – сказал хозяин дома. – Я должен был все рассказать сразу. Но, видите ли, это очень личное.

Джаспер поморщился: «Дядюшка, как обычно, оказался прав».

Сэр Крамароу отвернулся и с тоской поглядел куда-то в сторону. Джаспер проследил за его взглядом и увидел четыре стеклянных футляра на каминной полке – под ними на тоненьких веточках сидели, чуть шевеля крылышками, белые бабочки, будто сделанные из бумаги.

– Бумажные бабочки из Джин-Панга, – сказал сэр Крамароу. – Красивые, правда?

Доктор Доу лаконично кивнул, а Джаспер сказал:

– Очень. – И потянулся за новым печеньем. «Туфф» и правда его не разочаровало.

– Бабочки… они занимают в моей жизни важное место. Невероятно важное…

Сэр Крамароу замолчал. Повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине, бульканьем закипающего варителя и тревожным почесыванием мистера Пиммза – кажется, он опасался, что его наниматель передумал что-либо говорить.

Переживал он, впрочем, напрасно. Сэр Крамароу тяжело вздохнул и начал рассказывать…

– Чтобы вы поняли, чем для меня была экспедиция профессора Руффуса и что для меня Черный Мотылек, я действительно должен рассказать все с самого начала. Вы спрашивали о том, что я с этого получаю. Ответ на этот вопрос преследует меня всю мою жизнь.

Сейчас по этому дому и не скажешь, но наша семья была довольно богата. Все детство я провел в этих стенах, и многие годы меня не выпускали за порог. Мои родители были крайне строгими и даже жестокими людьми – они ненавидели праздность и пытались всячески искоренить ее во мне, считая, что почти каждая минута в жизни их единственного сына должна быть чем-то занята. Игрушек у меня не было, так как родители полагали, будто игрушки балуют юного джентльмена и мешают ему стать достойным человеком. За любую провинность меня наказывали, и я, признаюсь вам, даже не считал это чем-то ужасным. Так как я никуда не выходил, ни с кем, помимо домочадцев и воспитателей, не общался, то и не догадывался, что наказания – это нечто невыносимое: просто считал их частью рутины, частью стандартного воспитания юного джентльмена. Учили меня приходящие учителя, люди разной степени мерзости и непременно пользующиеся большим уважением в обществе. Обычно юных джентльменов обучают разносторонне, но мне преподавали в основном лишь точные науки и утомительные спортивные дисциплины, при этом даже речи не шло о какой-либо музыке или о рисовании. Хотя последнему меня тайком от родителей обучала Кэти, младшая гувернантка, пока ее не выставили вон, когда на нее нажаловалась мисс Амброуз, старшая гувернантка.

Мой отец почти все время проводил в этом кабинете, читал старинные книги по истории войн, и больше его практически ничто не заботило, матушка пропадала в дамском клубе светских львиц, и я долгое время считал, что это нечто вроде зоопарка, но сугубо для благородных дам. Вы не понимаете, зачем я все это рассказываю? Удивляетесь, быть может, отчего я делюсь самым сокровенным с совершенно незнакомыми людьми? Что ж, когда вы узнаете все, то поймете, что мною двигало при организации экспедиций, почему я раз за разом вкладывал немыслимые средства в то, что другие назвали бы заведомо провальным предприятием.

Возвращаясь к моему детству… Единственный перерыв в нескончаемой учебе у меня начинался сразу после обеда и длился совсем недолго. Каждый день ровно на двадцать минут меня выпускали в обнесенный высокой кирпичной стеной сад, где за мной неусыпно следила няня. Разумеется, бегать, прыгать или праздно сидеть на лавочке у куста шиповника было строго запрещено, и я просто слонялся по саду, пока меня не звали обратно в дом.

То, что изменило мою жизнь, произошло в одну из таких «прогулок». Мне было около восьми лет, и я бродил по саду вдоль поросшей плющом стены и вслушивался в звуки, доносящиеся с улицы. Представлял, что там разливается море, по которому плавают корабли и лодчонки; думал: «Что будет, если проковырять в стене дырочку: не польется ли мое вымышленное море в сад?» Няня закричала со скамейки у крыльца: «Осталось шесть минут!» Я хорошо все это запомнил, так как именно тогда я впервые увидел… ее.

Над оградой что-то трепыхалось. Это что-то было размером с мою детскую ладонь, сине-зеленое, с несравненной красоты крылышками – порхало, временами замирая в воздухе. Теперь-то я знаю, что это была совка-искусница, самая обычная бабочка из тех, что водятся в парках и скверах Сонн, но тогда для меня это существо стало подлинным чудом. Прекраснее создания я не встречал в своей жизни. Бабочка мельтешила кругом, порой садилась на цветки плюща, шевелила усиками. А потом просто улетела…

После того раза больше я не видел в саду совку-искусницу, но стал замечать прочих бабочек. Неподалеку располагается Уинстон-парк, и там их водилось, да и сейчас водится, очень много. К слову, именно бабочки заставили меня впервые в жизни рисковать. Из ящика отцовского письменного стола я стащил старый военный бинокль, принадлежавший моему деду, и в любую свободную минуту, прячась от всех с этим биноклем, я наблюдал за парком через окно. Выискивал бабочек. И находил. А потом зарисовывал их в свою тетрадку, которую прятал под периной. У меня не было цветных карандашей, и все бабочки, появлявшиеся в тетради, выходили в разных оттенках серого, но в моих глазах это ни в коем случае не умаляло их великолепия.

А однажды я пошел на совсем уж рискованный шаг. Как-то к нам пришел адвокат отца, очень старый джентльмен, служивший еще моему прадеду. Подгадав, когда он уже уходил, я догнал его у лестницы и попросил в следующий раз, когда он придет, принести с собой книгу о бабочках. Якобы ее просил мой отец, но он забыл сразу ему о ней сказать. Старик спросил, какая именно книга о бабочках интересует моего отца, и я ответил, что любая. Теперь я, разумеется, осознаю, что старик все понял. А тогда я был горд собой, думал, как хитро я все обставил, в то время как моя ложь была неочевидна лишь для меня самого.

Через неделю старый адвокат вернулся. Я ждал его больше, чем праздника Нового года, единственного дня, когда меня освобождали от учебы на целых два часа. Прежде чем зайти в отцовский кабинет, старик подошел ко мне в коридоре и вручил крошечную книгу в зеленом переплете. Она так и называлась: «Маленькая книга о бабочках». Это было мое первое учебное пособие, связанное с чешуекрылыми, и, скажу вам, я выучил его наизусть…

Лет с одиннадцати меня стали выпускать. При каждой возможности, когда я куда-то выходил с няней, я выискивал взглядом бабочек, запоминал их, а после пытался выяснить, как они называются. И так, благодаря этим бабочкам, оставшаяся часть моего детства прошла довольно сносно.

Родители хотели, чтобы я пошел по стопам деда – стал военным аэронавтом, и решили, что мне следует поступить в Академию аэронавтики Райтломм. Не уверен, что они задумывались о моей карьере, ведь на тот момент воздушный флот Габена представлял собой весьма жалкое зрелище: большинство боевых и экспедиционных дирижаблей времен колониальных войн ржавели на пустыре за городом, служба на Военно-воздушном флоте давно утратила былой престиж, но меня волновало лишь то, что я наконец смог освободиться от гнета родителей, домашних учителей и нянь-надсмотрщиц.

Учась в академии, я не забывал о бабочках. Читал книги, изучал чешуекрылых и мог уже не скрывать свой к ним интерес. Когда выдавались выходные, я брал бинокль, ходил в парк или выезжал за город в поисках этих прелестных созданий. Мне было достаточно их увидеть, зарисовать, сравнить с каталогом. Разумеется, тогда меня еще не заботили никакие исследования и открытия – я просто этим жил и был рад тому, что никто меня не накажет всего лишь за то, что мне нравятся бабочки.

Ближе к концу моего обучения в городе произошло громкое событие. Из дальней экспедиции вернулся почетный член Габенского научного общества Пыльного моря, профессор Гиблинг, звезда кафедры. Он привез в Габен несколько до того неизвестных науке бабочек, сделал несколько новых открытий. Выставка должна была пройти прямо в научном обществе, о ней писали в газетах, а в то время многие интересовались наукой – не то что сейчас. Разумеется, я не мог туда не прийти.

Профессор Гиблинг предстал для меня великолепным джентльменом-ученым. Он посетил Небесные острова над Вельветовым морем и представил сообществу сизую женевку, лазурницу Креппа и бурого махаона. Гвоздем программы на выставке была штормовка Рели, бабочка, чьи крылышки будто сплетены из крошечных живых молний. Подобное зрелище не так часто увидишь… Тогда эти бабочки произвели фурор, это теперь о них знают буквально все… Вы не знаете? Что ж, досадно…

После выставки я подошел к профессору и представился, рассказал ему о своей любви к чешуекрылым. Генри Гиблинг оказался весьма открытым человеком, простым и добродушным. Профессор провел мне экскурсию по кафедре, показал эксикаторную комнату, гигантского ржавого мотта, позволил поприсутствовать на лекции (тогда Ржавый зал был полон народу – не протолкнуться, это сейчас он пустует).

Мы с профессором стали переписываться, поддерживали общение лично – в свободное от учебы время я старался встретиться с ним. Мы беседовали о бабочках, он рассказывал о дальних странах и об опасностях, которые его подстерегали во время экспедиций. Мы говорили часами, засиживаясь порой до позднего вечера. В один из таких вечеров я и узнал о Черном Мотыльке из джунглей Кейкута. Профессор Гиблинг назвал его последним великим открытием в мире чешуекрылых.

То, о чем рассказал профессор, поразило меня до глубины души – еще бы, ведь бабочка эта, по его словам, обладала невероятными способностями, которые иначе как фантастическими и не назвать. Профессор показал мне фотокарточки, сделанные в разное время и в разных местах: в поселении туземцев, на нехоженой тропе, в горах, в глубине джунглей. На всех этих фотокарточках было кое-что общее, а именно некий символ – две дуги, раскрытые наружу, с крестовиной меж ними и двумя точками по центру каждой дуги. Вырезанный на дереве, нарисованный на земле, на стене пещеры, на костях мертвеца, он навевал мысли о чем-то древнем и диком, потустороннем. Профессор сказал, что этим символом – знаком Купу-купу – местные племена обозначают присутствие жуткого духа, который обретает форму Черного Мотылька. Он был уверен, что знак Купу-купу – тот самый след, по которому можно найти бабочку.

Профессор Гиблинг признался, что давно мечтает отыскать Черного Мотылька, и этой своей мечтой, той страстью, которая звучала в каждом его слове, он заразил и меня.

Я поинтересовался у профессора, почему же он не отправится на поиски, и он с горечью рассказал, что в существование Черного Мотылька никто, кроме него, не верит. Хуже всего было то, что глава кафедры лепидоптерологии (тогда ее возглавлял человек, которого больше заботило благосостояние общества, чем бабочки) наотрез отказывался организовывать экспедицию и тратиться на какой-то «глупый вымысел». И тогда я подумал: «Почему бы мне самому не помочь профессору организовать экспедицию?»

Это желание было настолько сильным и отчаянным, что я решился на шаг, которого очень боялся. Сообщив профессору, что попытаюсь раздобыть необходимые средства, я отправился сюда, к родителям, и рассказал им все. Когда они поняли, что речь идет о какой-то бабочке, отец едва не подавился смехом, а мать лишь дернула головой и покинула гостиную. Я был унижен, растоптан и не представлял, как сообщить неприятное известие профессору Гиблингу, – думал, что он начнет меня презирать за то, что я дал ему ложную надежду, но этого не произошло. Он отнесся с пониманием, и я пообещал ему, что непременно, рано или поздно, сделаю так, чтобы эта экспедиция состоялась.

После завершения учебы в академии меня призвали на службу. В скором времени нас отправили в воздушный поход на запад с целью картографировать белые пятна в океане Немых. Это был долгий, тяжелый поход. Исследовательское направление – самое безжалостное: постоянные бои, переброска, картография под обстрелом. Порой приказы командования казались нам безумием, но мы им следовали, бросали себя в неизвестность.

Несмотря на чувство безысходности и тоску, что были моими неизменными спутниками в походе, я собирал любые сведения о местных бабочках, зарисовывал их, копил мысли для бесед с моим другом профессором Гиблингом. Каких только бабочек я не видел на своем пути: сотканных из дыма, из песка, сросшихся с цветками… Они немного усмиряли мою мятущуюся душу.

Спустя шесть лет поход завершился. Белых пятен на карте стало чуть меньше. Из трех дирижаблей назад вернулся лишь один. Много позже я узнал, что наш поход был глупой, бессмысленной затеей. Были даже слухи, что нас нарочно отправили в него, чтобы раз и навсегда искоренить воздушный флот Габена, и все это были интриги прямиком из Ворбурга. О, вы понимаете, о чем я говорю; вы знаете, что такое Ворбург, – вижу, как вы побледнели… С вашего позволения, я оставлю эту тему.

По прибытии в Габен меня ждало известие о том, что незадолго до моего возвращения родители скончались. На отца упал книжный шкаф, и его раздавили книги по истории войн, которые он так любил, а мать… одна из дам клуба светских львиц притащила на собрание настоящую львицу, и… в подробности я вдаваться не буду, полагаю, вы и сами догадываетесь, что произошло.

В любом случае, рискуя прослыть в ваших глазах черствым человеком, признаюсь, что я не горевал ни минуты. Как бы отец с матерью меня ни презирали, все же они были приверженцами строгих традиций, и я стал их единственным наследником: дом и семейное состояние дожидались моего возвращения. Сожалел я лишь о том, что неудачно разминулся с профессором Гиблингом – он уже месяц как был в одной из своих экспедиций.

Примерно через год он вернулся, мы с ним встретились, и я с потаенным страхом спросил у него, не нашел ли он за то время, что меня не было, Черного Мотылька: я искренне переживал, что все обошлось без моего участия. Он невесело рассмеялся тогда, но в его глазах была горечь. Профессор признался, что и думать забыл о Черном Мотыльке, что подобные «глупые вымыслы» портят жизнь, портят отношения с окружающими, рушат карьеры и любые перспективы. И что он прекратил с кем-либо разговаривать о мотыльке, давно оставив любые надежды.

Не сказать, что я был рад это слышать, но все же вздохнул с облегчением: профессор не разыскал мотылька без меня. И тогда я предложил ему организовать экспедицию в Кейкут. Он сперва не поверил, поначалу даже отказывался, спорил, но я напомнил ему о наших беседах, повторил ему его же собственные слова, вернул ему хранимую во мне, будто в банковской ячейке, крупицу его мечты. Я сумел переубедить профессора. Мы все подготовили, он собрал экспедицию и отправился в путь. К сожалению, я не мог поехать с ним: моего вмешательства требовали срочные дела здесь – так уж вышло, что моя жизнь намертво связана с Габеном и из-за службы я не могу надолго покидать город. Но я с нетерпением и надеждой ожидал любых вестей из экспедиции.

И вскоре я дождался. Спустя три месяца профессор и его спутники вернулись. След оборвался, поиск зашел в тупик. Местные жители боялись и отказывались разговаривать с чужаками о Черном Мотыльке. Члены экспедиции то и дело находили в джунглях знак Купу-купу, но на этом все и заканчивалось.

К сожалению, то же произошло и со второй, и с последующими экспедициями. Дожди, ловушки и трясина, хищные звери и племена людоедов, ложные слухи и неверные направления – раз за разом профессор Гиблинг возвращался в Габен ни с чем. Полагаю, вы догадываетесь, что организовать подобную экспедицию стоит немалых денег, и вскоре я уже не мог себе этого позволить. Последняя экспедиция профессора Гиблинга в Кейкут, которая легла в основу его знаменитой книги, состоялась двадцать лет назад. И для нее мне пришлось собрать едва ли не все средства, которые у меня имелись, да еще и занять у парочки знакомых весьма значительные суммы. Но тогда я считал, что это того стоило, ведь все коренным образом изменилось: профессор Гиблинг сделал поистине невероятное открытие.

Он занимался каталогизацией бабочек, найденных в болотах Кейкута, заносил их в справочники, составлял подробные описания, когда его внимание привлекла некая странность. У двух бабочек разных видов обнаружилось кое-что удивительным образом общее: узор жилок на крылышках корневицы сырой был словно неким продолжением узора на крылышках ливневого наперстника. Вижу ваше недоумение. Что ж, профессор Гиблинг также сперва решил, будто его находка – это всего лишь совпадение. Но когда у третьей бабочки из той же области, а именно у зеленой крылатки, узор на крылышках продолжил узор двух предшественниц, он понял, что это неспроста.

Профессор Гиблинг принялся работать не покладая рук, почти не ел и не спал, и вот спустя две недели раскрытия экземпляров и изучения всех конвертов, привезенных им из прошлых экспедиций, он убедился, что никакого совпадения быть не может. Во-первых, у двадцати семи бабочек разных видов, найденных им в джунглях Кейкута, узоры на крылышках образовывали нечто наподобие единой сети. А во-вторых, он узнал одну из самых толстых и явных, переходящих с крылышка на крылышко, жилок: ее очертания точь-в-точь повторяли изгибы и рукава реки Хнили. Все верно. Кто в здравом уме смог бы предположить, что бабочки из джунглей являются кусочками карты? Поразительно, правда?

Что ж, так или иначе, у профессора была карта, но это ведь еще не все. Нужно было установить, что именно она пытается показать, куда привести. И здесь профессор зашел в тупик: как ни бился, он не мог обнаружить тот своеобразный крестик, который поможет ему найти, как он был уверен, логово короля всех бабочек из джунглей, Черного Мотылька. Он показывал карту коллегам, но никто не смог помочь: загадка, выписанная жилками на крыльях бабочек, не далась самым ярким умам научного общества… Что ж, опустив ложную скромность, скажу вам, что ему помог именно я. Профессор показал мне карту, и в хитросплетении этих изломанных линий я сразу же увидел упомянутый мною ранее символ – знак Купу-купу. Я так долго и пристально изучал фотокарточки с ритуальными племенными знаками, которые делал профессор Гиблинг в своих странствиях, что просто не мог его не заметить. Когда я показал профессору свою находку, он едва не разрыдался от охватившего его счастья.

С того момента и началась последняя за долгие годы экспедиция в Кейкут. Профессор все продумал: выбрал время, чтобы прошел сезон ливней, подобрал надежных проводников, нанял опытных охотников и следопытов. К тому же теперь у него был маршрут. В научном обществе все затаили дыхание: мало кто верил в успех предприятия, но уверенность и едва ли не фанатизм профессора убедили даже самых ярых скептиков. Профессор клялся, что не вернется в Габен без Черного Мотылька. И… тем не менее он вернулся. Примерно через полгода. Он предусмотрел почти все. Кроме войны.

Первый месяц в джунглях все шло как по маслу: с продвижением вглубь болот здесь и там члены экспедиции встречали знаки, подтверждающие, что они идут в нужном направлении, но дальше все покатилось под откос. Началась война между Эйланом и Кейкутом. Султан Кейкута вывел свои гарнизоны из джунглей, и лишившиеся надзора солдат приграничные городки захлестнула повальная анархия, власть захватили местные банды, а племена, обитающие в глуши, словно и вовсе обезумели – туземцы принялись охотиться на чужаков, как на зверей.

Профессор потерял всех своих спутников – он сам едва выжил. Но тем не менее лишения, тяготы и смертельная опасность не смогли увести его в сторону, и он упорно продолжал идти по следу Черного Мотылька. Воле этого человека можно только позавидовать, и его непреклонность в итоге была вознаграждена: в какой-то момент в самом сердце джунглей, у хребта Микении, профессор Гиблинг обнаружил пещеру. Черный Мотылек был оглушен канонадами, эхо которых долетало до его логова, и почти все время пребывал в пассивном, сонном состоянии. Профессор выждал, когда тот будет наиболее уязвим, и изловил его. Черный Мотылек сопротивлялся, разорвал две лучшие профессорские сети, но все-таки был схвачен.

Все еще не веря своей удаче и благодаря счастливую звезду, профессор Гиблинг отправился в обратный путь, но по дороге в Зинаб, столицу султаната Кейкут, на него напали охотники за головами. Во время стычки с ними Черный Мотылек вырвался на свободу, а сам профессор угодил в плен. Среди пленников он, к слову, встретил молодого исследователя из Льотомна, который был болен горячечной лихорадкой, – профессор как мог пытался облегчить его страдания. В плену, впрочем, они пробыли недолго: охотники за головами столкнулись с отрядом регулярной армии султана и после непродолжительной схватки пленники были освобождены. Профессор вернулся в Зинаб, там провел еще около двух недель, восстанавливая силы и пытаясь помочь своему новому знакомому, – именно тогда он и открыл лекарство от горячечной лихорадки.

Вскоре профессор Гиблинг вернулся в Габен. Вместе с ним в город приехал и его бывший товарищ по несчастью мистер Келпи. Экспедиция бесславно завершилась. Когда мы с профессором встретились, он принес мне глубочайшие извинения и сказал, что больше никогда не заговорит о новых экспедициях в Кейкут и что с него достаточно поисков этой проклятой бабочки, которую просто невозможно изловить. После этого мы с ним практически не виделись. Господин бургомистр начал восстанавливать военно-воздушный флот, и я был задействован: на долгие годы я забыл о Черном Мотыльке и о его поисках. Неуловимая легенда осталось легендой…

Пока однажды, двадцать лет спустя (то есть примерно полгода назад), ко мне не пришел профессор Реджинальд Руффус, лепидоптеролог и коллега профессора Гиблинга. Он огорошил меня заявлением, что ему по силам отыскать и изловить Черного Мотылька и что его начальник, профессор Гиблинг, и слышать об этом ничего не хочет. С появлением профессора Руффуса неуемное, яростное желание отыскать легендарного Черного Мотылька будто пробудилось во мне ото сна, и все доводы разума прекратили действовать. Я собрал нужную сумму, и профессор Руффус отправился в путь. Из Зинаба он прислал сообщение о том, что вскоре выступает в джунгли, и мне, как и прежде, не осталось ничего иного, как ждать.

А потом случилось горестное событие: мой старый друг профессор Гиблинг скончался от удара. Он так и не дождался возвращения своего коллеги. Его мечта привезти в Габен Черного Мотылька и представить его научному сообществу так и не осуществилась.

Буквально на следующий день после похорон семафорной почтой пришло то самое письмо, что мы с мистером Пиммзом вам показали, а этим утром я узнал из газет, что профессор Руффус был убит в поезде «Дурбурд» по прибытии в Габен. Сказать, что я был поражен этим известием, – значит ничего не сказать. Эти две смерти, одна за другой…

Вот, собственно, и все. Теперь вы знаете, что для меня Черный Мотылек и кем для меня были оба профессора. И надеюсь, понимаете, почему я так отреагировал, когда услышал от вас подтверждение того, что Черный Мотылек, тот, кто жил в моих мыслях многие годы, сейчас здесь, в городе.

Я невероятно обеспокоен тем, что он в этом ужасном месте, где любой может ему навредить, где любой может стать его жертвой. А этот воздух… пропитанный чадом, мерзкий габенский воздух! Это была бы величайшая из потерь – потратить столько усилий, отдать столько жизней, чтобы по прибытии он погиб от зловонного фабричного смога…

Сэр Крамароу закончил рассказ и сделал глоток кофе. Джаспер почти не шевелился, глядел на хозяина дома и уже продолжительное время держал в руке надкушенное печенье.

После услышанного он изменил мнение о сэре Крамароу кардинальным образом: теперь тот казался ему человеком невероятной доброты и щедрости. Он понравился мальчику, и ему вдруг очень захотелось, чтобы сэр Крамароу все-таки обрел свое счастье, достиг исполнения заветной мечты и представил на выставке Черного Мотылька.

Что касается доктора Доу, то его вниманием владел в основном мистер Пиммз. Доктор отметил, с каким воодушевлением тот слушает, судя по всему, уже не впервые эту историю, с каким обожанием глядит на сэра Крамароу. Доктор Доу не был знаком с профессором Гиблингом и ничего не мог бы сказать о заразности его страсти, но страсть самого сэра Крамароу походила на лихорадку: она завладела его помощником так, что временами он забывал дышать, слушая о детстве своего работодателя. С неподдельной горечью он воспринимал его тяготы, с ужасом – провалы. Что ж, магнетизм сэра Крамароу действительно был весьма силен, этого не отнять.

Сам почтенный джентльмен показался доктору, как и его племяннику, искренним и надломленным. Отпечатки многократно несбывшихся надежд явно проступали на лице сэра Крамароу – печалью в уголках губ, морщинками над переносицей и у глаз, в самих глазах проглядывала тень пережитых горестей. Доктор вдруг ощутил, что против своей воли испытывает жалость к этому человеку.

– Теперь вы можете рассказать, что произошло с профессором Руффусом? – спросил сэр Крамароу. – Ведь не мистер же Келпи его в самом деле убил?

– Его убил Черный Мотылек, – сказал доктор. – Мистер Келпи прибыл на вокзал, чтобы отвезти мотылька в хранилище, но не смог этого сделать. Мотылек взбесился, вырвался и убил профессора.

– Трагично… – опустошенно ответил сэр Крамароу.

– Очень трагично, – кивнул мистер Пиммз.

– Вы были несправедливы к нему, Пиммз, – сказал сэр Крамароу. – Вы всегда считали его ненадежным, говорили, что он не способен отыскать Черного Мотылька.

– И я искренне сожалею об этом. Если бы я только мог принести ему свои извинения. Профессор доказал, что я ошибался.

– А что же сэр Хэмилтон? – спросил сэр Крамароу. – Что он говорит?

Доктор покачал головой.

– Это ведь вы порекомендовали профессору сэра Хэмилтона? – уточнил он. – Вы хорошо его знаете?

– Не особо. Я искал опытного следопыта, знакомого с климатом и особенностями джунглей, и в Клубе охотников-путешественников мне посоветовали его как профессионала своего дела и джентльмена, на которого можно положиться. Он был там? Когда мотылек убил профессора?

– Вынужден огорчить вас, сэр Крамароу, но человек, представлявшийся сэром Хэмилтоном в экспедиции, оказался самозванцем.

– Самозванцем?! – воскликнул мистер Пиммз.

– Именно так. Настоящий сэр Хэмилтон был найден у себя в квартире убитым, и, боюсь, Габен он так и не покинул.

– Какой ужас, – прошептал сэр Крамароу. – Но что все это значит?

– Вот мы и пытаемся это выяснить. Полагаю, сэром Хэмилтоном прикидывался один из тех, кто открыл в Габене охоту на Черного Мотылька. Профессор Руффус опасался, что самозванец намерен саботировать экспедицию, что его подослал кто-то из клуба.

При этих словах сэр Крамароу и мистер Пиммз переглянулись.

– Насколько я понял, вы знаете, о чем идет речь, – заметил доктор.

– Этот гадкий клуб… – поморщился мистер Пиммз. – От них можно ожидать чего угодно…

– Прошу вас, Пиммз, – прервал помощника сэр Крамароу. – Убийство, саботаж! Они вряд ли пошли бы на такое…

– Прошу простить меня, сэр, но вы слишком снисходительны к ним, – убежденно проговорил мистер Пиммз. – Эти люди пойдут на что угодно, лишь бы утереть всем окружающим носы и выиграть пари. Чего только стоит их заводила сэр Уолтер!

– Вы можете рассказать поподробнее о пари и об упомянутом джентльмене? – спросил доктор.

Было видно, что сэр Крамароу очень не хочет развивать данную тему, и это вызывало удивление, учитывая, что он буквально только что поделился с доктором и его племянником едва ли не всей своей жизнью. По его опущенным в стол глазам и налившимся багрянцем щекам доктор Доу сделал вывод, что он испытывает невероятный стыд.

– Насколько я понял, – сказал доктор, – речь идет вовсе не о Клубе охотников-путешественников.

– О нет, что вы, – раздраженно ответил мистер Пиммз. Сэр Крамароу нехотя кивнул, и секретарь продолжил: – Речь о клубе «Гидеон». Он считается местом, в котором собираются влиятельные джентльмены, интересующиеся всем, так или иначе связанным с последними открытиями, научными достижениями, экспедициями и тому подобным.

– Вот только интересует их отнюдь не наука, – добавил сэр Крамароу. – Однажды я имел глупость вступить в этот клуб, так как считал, что найду там единомышленников и истовых поклонников научных достижений. Каково же было мое разочарование, когда я обнаружил там лишь скучающих снобов, которые просто ищут любую возможность себя развлечь. Они к науке не имеют ровным счетом никакого отношения, а ученые в экспедициях для них всего лишь скаковые блохи или бойцовые крысы в ямах.

– И вы заключили пари, – подытожил доктор. – Верно?

– Джентльмены из клуба, в частности сэр Уолтер Фенниуорт, не верят в существование Черного Мотылька. Они считают, что я наивный дурак, раз отправляю экспедицию за экспедицией в никуда. Многие из них также нелестно отзывались о профессоре Гиблинге.

– Неужели?

– Они говорили, что он, словно пиявка, присосался к моему кошельку.

– В чем именно суть упомянутого пари? – спросил доктор Доу.

– Я уверил их, что смогу представить Черного Мотылька на открытой выставке в Габене, тем самым доказав его существование.

– И какова же, позволю себе нескромность, была ставка?

Сэр Крамароу скрипнул зубами, а мистер Пиммз почесал запястье и сказал:

– Сэр Крамароу искренне поверил словам профессора Руффуса, что Черный Мотылек будет наконец пойман.

– Только не говорите, что вы пошли ва-банк в этом пари! – поразился доктор Доу.

Зубовный скрежет сэра Крамароу зазвучал громче.

На лице доктора четко проявились его мысли: он не понимал азартных людей и полагал, что любое стремление поймать судьбу за нос – это болезнь. И сэру Крамароу, в частности, он мог бы посоветовать неплохую психохирургическую операцию на островковой доле мозга (нет области, отвечающей за азарт, – нет и азарта) ну или как минимум завести строгого финансового советника, который будет лупить его тростью по пальцам всякий раз, как он потянется за ручкой, чтобы поставить свою подпись на каком-нибудь сомнительном документе.

– Благодарю вас, доктор, что не стали осуждать меня, – сказал сэр Крамароу: очевидно, он не понял выражения лица Натаниэля Доу. – По крайней мере, вслух. Я понимаю ваши сомнения: ставить все, что у меня осталось, на какую-то, – он поглядел на мистера Пиммза, – как там говорил сэр Фенниуорт?.. – «эфемерную иллюзию» глупо. А учитывая, сколько экспедиций провалилось и что никаких подлинных свидетельств о существовании мотылька якобы не было, это все выглядит еще нелепее. Но дело как раз в том, что свидетельства были! Профессор Гиблинг однажды уже поймал мотылька и, если бы не обстоятельства, привез бы его в Габен. Все изложено в его книге. – Увидев очередной полный сомнения взгляд доктора, сэр Крамароу поспешил добавить: – Ну, и еще нельзя забывать о тех сведениях, которые и убедили меня организовать экспедицию профессора Руффуса.

– Каких сведениях? – взволнованно спросил Джаспер.

– Черного Мотылька видели в джунглях Кейкута несколько месяцев назад, – сказал сэр Крамароу. – Источник, сообщивший нам это, весьма надежен…

– И что это за источник?

– Туземец, которого профессор Руффус привез как-то из экспедиции. Вамба.

Джаспер перевел недоуменный взгляд на дядюшку, но тот глядел на сэра Крамароу, ожидая продолжения.

– Он пришел к профессору Руффусу и сообщил, что в Габене появился его родственник, который рассказал, что, мол, Черного Мотылька видели в определенном месте, и видели не один раз и даже не два – он появлялся там около шести-семи раз.

– Но позвольте, слов какого-то туземца, пусть и участника предыдущих исследовательских миссий, слишком мало, чтобы организовать такое сложное и затратное предприятие, как экспедиция в Кейкут, вы не находите?

– Все так, но родственник Вамбы передал ему кое-что в качестве доказательства.

– Что именно?

Сэр Крамароу кивнул мистеру Пиммзу – и тот, достав из своего портфельчика небольшой конверт, протянул его доктору. Конверт был наполовину заполнен черной пылью, идентичной той, которая была обнаружена в купе профессора Руффуса и на станции пневматической почты.

– Прибывший в Габен туземец хотел получить немного денег, чтобы купить еды и снять уголок в меблированных комнатах, – сказал мистер Пиммз, – поэтому он и обратился к Вамбе – он знал, что Вамба служит тем, кто ищет бабочек. Эта пыль совпадает с экземплярами из коллекции профессора Гиблинга.

– Полагаю, вы не знаете имени этого туземца и как его найти.

– Нет, чешуек крыльев Черного Мотылька хватило с головой. К тому же Вамба за него поручился.

– И теперь Вамбы нет, – с досадой сказал мистер Пиммз. – Мерзавцы схватили его. Вероятно, хотят выпытать сведения о Черном Мотыльке!

– Вероятно, – кивнул доктор.

– А откуда вы знаете, что Вамбу схватили? – спросил Джаспер, и все воззрились на него. Что ж, это был справедливый вопрос, поскольку доктор Доу не сообщал сэру Крамароу и его помощнику о нападении людей в черной одежде.

– Как только закончился шквал, я отправился в меблированные комнаты господина Жубера, где Вамба жил, – ответил мистер Пиммз. – Хотел узнать у него о случившемся с бедным профессором и расспросить об экспедиции, но хозяин дома сообщил, что прямо перед шквалом заявились какие-то люди, открыли пальбу и уволокли куда-то, как он выразился, «грязного гуталинщика». Я не позволял себе даже робкой мысли о том, что его похищение как-то связано с Черным Мотыльком. Ведь это значило бы, что мотылек здесь, но я все же более прагматичный человек, чем сэр Крамароу, и не могу позволить себе необоснованную надежду. Узнав о похищении, мы хотели разыскать Вамбу, заплатить выкуп, если потребуется… Мы как раз и прибыли в ГНОПМ, чтобы обсудить с мистером Келпи похищение бедняги Вамбы и сообща решить, что именно предпринять для его поисков.

– В любом случае, – сказал доктор, – Вамба им без надобности – он не может знать, где мотылек.

– А вы знаете? – спросил сэр Крамароу. – Есть какие-нибудь догадки?

– Есть догадка, как его изловить. Но для этого нужен мистер Келпи. Он опытный лепидоптеролог, к тому же он уже имел неудовольствие столкнуться с Черным Мотыльком.

– Конечно! – воскликнул мистер Пиммз. – Хороший адвокат вытащит его, и моргнуть не успеете. Ведь нет никаких доказательств, что мистер Келпи – убийца.

Доктор резонно добавил:

– Если коронер засвидетельствует, что рану нанесла тварь, это поможет. Со своей стороны я бы попросил вас пока воздержаться от поисков Черного Мотылька, сэр Крамароу.

– Разумеется, – сказал сэр Крамароу. – Я надеюсь, вы будете держать нас в курсе происходящего.

Доктор Доу глянул на часы и поставил чашку на стол.

– Мы сообщим, если узнаем что-то новое по делу.

– И если будет нужна какая-либо помощь – любая, – сообщите нам.

– Пока что нужно освободить мистера Келпи. Не хотелось бы, чтобы он успел как следует прочувствовать на себе гостеприимство Дома-с-синей-крышей.

Сэр Крамароу кивнул.

– Что ж, господа, – сказал доктор. – Благодарю за кофе и за беседу. Она была весьма… содержательна, но нам, к сожалению, пора.

Они с Джаспером поднялись.

Сэр Крамароу протянул мальчику коробку с печеньем, и тот взял парочку кругляшей «Туфф».

Попрощавшись с сэром Крамароу, доктор и его племянник покинули кабинет. Мистер Пиммз отправился проводить их до двери…

На улице стало еще холоднее. Уже стемнело – вдоль мостовой на Уинстон-Хилл зажгли фонари. Светились окна других особняков неподалеку – чернел лишь дом сэра Крамароу.

Выйдя за калитку, доктор Доу и Джаспер пошагали в сторону Уинстон-парка – по словам дядюшки, там располагалась станция кебов.

Джаспер быстро съел все печенье, но настроение его не улучшилось.

В голове после разговора с сэром Крамароу был сплошной сумбур. Черный Мотылек, оба профессора, Вамба, мистер Келпи, клуб «Гидеон», пари… А еще Джаспера искренне возмущала вопиющая несправедливость: такой благородный человек, как сэр Крамароу, может потерять все, что имеет, если негодяи опередят его и схватят Черного Мотылька. На душе было отвратно – кошки там будто устроили конкурс по скрежету.

У дядюшки, по всей видимости, настроение также основательно испортилось: похоже, с него уже было предостаточно всех этих джунглей и экспедиций и он мечтал как можно скорее оказаться в своем любимом кресле в гостиной, где нет никаких туземцев, каннибалов, тайных знаков, секретных маршрутов, нет ни одного заговорщика и уж точно нет ни одной бабочки.

Ночью в Габене подул довольно сильный ветер.

Откуда он взялся, никто не знал. Быть может, этот ветер проснулся и вылез из какой-то подворотни или же вообще он был не отсюда – просто один из наглых гастролирующих ветров с моря, который решил мимоходом прошвырнуться по улочкам ворчащего во сне города. В любом случае характер у него был зловредный, а настроение – устроить кому-нибудь неприятности. Он поднял в воздух ворох листьев на Бремроук, пошелестел старыми полуоборванными афишами у заброшенного кабаре «Тутти-Бланш», заглянул в квартал Странные Окна, где проказливо швырнул пару охапок каминной золы на натянутые поперек двора бельевые веревки – чьим-то сушившимся панталонам не повезло, – и, лихо закрутившись, развернулся и понесся над городом в сторону Чемоданной площади.

На крыше гостиницы «Габенн» человек в длинном черном пальто и котелке едва не сорвался от злобного порыва ветра вниз, вцепился пальцами в кирпичный дымоход и выругался. Ему было нелегко удержаться на крыше, в то время как его спутники, четверо молчаливых мужчин, одетых так же, как и он, застыли на самом краю, у карниза, не шевелясь, словно ветер и вовсе не доставлял им неудобств.

Человека, который едва не свалился с крыши, звали мистер Грей (разумеется, псевдоним). Он практически ничего не видел через затемненные защитные очки, поэтому, недолго думая, поднял их на тулью своего котелка. Стало немного лучше – теперь он хотя бы мог разобрать, что творится у него под ногами.

Внизу, на расстоянии в пять этажей, были разбросаны рыжие клубки уличных фонарей Чемоданной площади. Вдали светились окна вокзала, у станции кебов горел одинокий семафор, изредка мигали сигнальные огни причаленного посреди площади дирижабля «Бреннелинг». С крыши гостиницы экипажи внизу казались миниатюрными заводными игрушками, словно снятыми кем-то с полок лавки «Тио-Тио» и расставленными здесь и там; людей на площади почти не было – до прибытия ночного поезда «Тромм» оставалось около часа.

– Наденьте обратно, – раздался приглушенный шарфом неприятный тягучий голос, и мистер Грей повернулся к человеку, отдавшему приказ.

– Зачем? – с вызовом спросил он. – Как будто меня кто-то здесь увидит. Как будто кто-то узнает меня по одним лишь глазам.

Человек, с которым он говорил, даже не обернулся – он стоял на самом краю карниза и глядел в подзорную трубу, нацеленную куда-то в небо над площадью Неми-Дрё.

– Наденьте обратно, – повторил человек с подзорной трубой. – Вы бы очень удивились, узнав, какая мелочь может вас выдать. Тот же Мэйхью, к примеру…

– Но вы ведь сделали так, что нет никакого Мэйхью! – перебил мистер Грей. – Сделали так, что он отстранен от любых полицейских дел!

– Вы полагаете, что мистер Мэйхью единственный в Габене отличается достаточной наблюдательностью?

Мистер Грей вспылил:

– Уж не хотите ли вы сказать, что этот доктор со своим мальчишкой могут нас разоблачить?

Человек с подзорной трубой покрутил цилиндры, переключил рычажок, сменив линзу. Ох уж этот хитроумный мистер Блохх (также вымышленное имя)… Его машинное хладнокровие просто выводило из себя его протеже: мистер Грей не понимал, как можно так безразлично относиться к неудачам, задержкам на целые недели и прочим неудовлетворительным, по его меркам, результатам, но при этом с такими тщанием и принципиальностью подходить к вопросам, буквально ничего не значащим. Мистер Блохх мог исключительно равнодушно отнестись к едва ли не провалу, но при этом мелочи вроде опоздания на полминуты или малейшего отклонения от установленного внешнего вида могли вывести его из себя, как какую-то дотошную тетушку.

Мистер Грей уже давно перестал улавливать нить его плана, хотя поначалу пытался не выпускать ее из рук, держать все под личным контролем, и это злило его еще сильнее. Учитывая, что мистер Грей, как и многие заговорщики, был подвержен мнительности и паранойе, ему постоянно казалось, что его водят за нос. Ощущение обмана усиливалось в те моменты, когда приказы этого хоть и гениального, но крайне несносного человека становились странными и абсурдными. Хуже всего было то, что с некоторых пор почти все приказы мистера Блохха казались ему странными – они даже не пытались сложиться в целую картину.

– Я так вижу, вас что-то беспокоит, – негромко проговорил мистер Блохх. В его голосе не было какой бы то ни было заинтересованности – просто констатация факта.

– Меня беспокоит, – ответил мистер Грей, – что наша цель по-прежнему не близка. И обязательства с вашей стороны до сих пор не выполнены. Я нанял вас, чтобы…

– Достаточно, – прервал его мистер Блохх. – Залог исполнения всех долгосрочных планов – это терпение, друг мой. Я гарантирую: вскоре все мои, как вы выразились, обязательства будут выполнены. Все продвигается как и должно.

– Что продвигается? Мы пока не приблизились к поимке Черного Мотылька ни на шаг. Мы по-прежнему не знаем, где он. А проклятый старик унес свою тайну в могилу…

Мистер Блохх снова покрутил что-то на своей подзорной трубе. Мистер Грей не понимал, как он сейчас вообще может что-то видеть, ведь даже луна скрылась за низкими тучами. Но почти сразу вспомнил, с кем имеет дело: это был человек исключительных способностей, а еще тот, кто ничего не делает просто так, а это значило, что и его наблюдение за чем-то или за кем-то в подзорную трубу тоже какая-то часть, будь он неладен, плана.

– Согласно плану, – человек с подзорной трубой будто прочитал мысли мистера Грея, – старик и должен был унести свою тайну в могилу. Он должен был выбыть из игры, и он выбыл. Иначе непременно влез бы в самый неподходящий момент и помешал бы. От этой переменной проще было избавиться, чем просчитывать ее и встраивать в общую схему.

– Никакая схема не понадобилась бы, если бы он все выдал и… – Мистер Грей поморщился и замолчал. Он знал, что последует дальше, что именно ему ответит человек с подзорной трубой. Он не боялся мистера Блохха, ведь это он нанял Блохха, а не наоборот, но занудство и упреки консультанта его невероятно утомляли.

– У меня такое ощущение, что вы пытаетесь сорвать план, – по-прежнему безэмоционально проговорил мистер Блохх. – И если бы я не был уверен в обратном, после вашей выходки я бы решил, что вы играете против меня, то есть против себя же. Но я понимаю, что виной всему нетерпение и ваша… – он сделал паузу, сменил линзу, – приземленность.

– Приземленность?

– В моей практике негласной помощи и консультирования определенных лиц, – сказал мистер Блохх, – уже бывали случаи, когда нетерпение нанимателя портило мои схемы и планы. Поэтому в контракте четко прописан пункт, что исполняющая сторона снимает с себя любую ответственность, если нанимающая сторона, – он впервые добавил в голос железных ноток, – каким-либо образом препятствует выполнению мной моей работы.

– Я… э-э-э… и не думал препятствовать! – Мистер Грей еще сильнее вцепился рукой в дымоход. Другую он держал в кармане пальто, где был револьвер.

– Вам очень повезло, что ваше вмешательство не сыграло особой роли. Вы успели замести следы своей глупости и вовремя убрать все улики с Чемоданного кладбища, но что произошло бы, если бы у нас не было запаса необходимого времени? Если бы вдруг вмешалась еще какая-то переменная? Надейтесь на то, что никто больше в это дело не влезет.

– Вы зря все так воспринимаете, – сказал мистер Грей. – Никто ничего…

– Может, вы и позаботились о трупе профессора Гиблинга, но это еще не значит, что никто не докопается, уж простите за каламбур, до причины его смерти.

– Причина его смерти – сердечный приступ.

– Вы поняли, что я имел в виду. Сердечный приступ был моей идеей, но вы привнесли в нее свою ненужную… гм… идею. Смерть профессора за неделю до того, как в городе объявляется его коллега с Черным Мотыльком из Кейкута, пусть и была подозрительной, но могла значить все что угодно. Даже если бы кто-то и заподозрил злой умысел, мотив он бы ни за что не просчитал. Но следы пыток… это совсем другое дело. Добрый доктор, к примеру, сразу же сопоставит одно с другим: поймет, что раз профессора пытали, то намеревались что-то у него вызнать.

– Доктор Доу уже побывал сегодня на Чемоданном кладбище, – заметил мистер Грей с ноткой самодовольства в голосе. – Смотритель кладбища за небольшое вложение в его фонд «Напейся до состояния мертвеца» сообщил о том, что доктор ничего не обнаружил…

– Это лишь вопрос времени, когда обнаружит, – сказал мистер Блохх. – Вы понимаете, что из-за вашего нетерпения все дело поставлено под угрозу, и я в любой момент могу разорвать контракт? Вы усомнились в моем плане и решили лично ускорить идущий своим чередом процесс. И чего вы добились? Того, что даже распоследний болван теперь не может не понять, что имеет место заговор? Я говорил вам, что это бессмысленно: намереваться выпытать у профессора то, что он столько лет скрывал. Ведь именно для этого и был организован весь план – с экспедицией, с подставным охотником. Но вы решили пойти быстрым путем, не поверили мне на слово. Теперь вы расхлебываете то, что сделали.

Мистер Грей внутренне сжался: он надеялся, что все закончится лишь упреками и что мистер Блохх не сложит прямо сейчас подзорную трубу и не уведет своих подчиненных, свернув весь план, тем самым решив наказать своего нанимателя. Утешало одно: если верить репутации мистера Блохха, он ни разу не бросал дело не доведенным до конца. Ну, и еще он по-прежнему что-то высматривал в небе – теперь над Полицейской площадью. Направление нельзя было спутать, ведь данная площадь располагалась всего в паре кварталов от гостиницы.

– Этот доктор, – сказал мистер Грей. – Он все усложняет. Почему бы нам от него не избавиться? Все бы стало намного проще.

– Проще не значит так, как нужно, – последовал ответ.

Повисла тишина. Мистер Грей поморщился под шарфом.

– Я вижу, вас беспокоит что-то еще, – проговорил мистер Блохх.

Мистер Грей сжал ладонь на рукояти револьвера в кармане так крепко, что скрипнула кожа перчатки.

– Да. Меня беспокоят ваши… кхм… люди.

Он кивнул, указывая на застывшие чуть в стороне фигуры. Подчиненные мистера Блохха, казалось, не дышали. Они глядели вниз, на Чемоданную площадь, и не принимали никакого участия в разговоре. За все время совместной работы мистер Грей не услышал от них буквально ни одного слова, будто им предусмотрительно отрезали языки. Даже когда они работали сугубо под его началом, без вмешательства Блохха, они реагировали на его указания лишь кивками.

– С ними что-то не так? – равнодушно спросил человек с подзорной трубой. Казалось, ему плевать на любой последующий ответ. – Я думал, они исключительно исполнительны.

– Так и есть. Но я не уверен в их лояльности.

– Лояльности?

– Они служат лишь вам, и я…

– Мы с вами делаем одно дело, – напомнил мистер Блохх. – Вернее, я делаю так, чтобы ваше дело было исполнено. Мои люди – надежные и умелые, равных им найти тяжело. Они хоть раз вас подвели?

– Нет, – вынужденно признал мистер Грей.

– Они хоть раз нарушили ваш приказ?

– Нет.

– В таком случае ваши сомнения мне непонятны, но давайте уж их развеем окончательно. – Не поворачивая головы, человек с подзорной трубой обратился к одному из молчаливых спутников: – Мистер Паппи, вы продолжите беспрекословно выполнять приказания этого господина до тех пор, пока действие контракта не истечет?

Мистер Грей так и не понял, кто из них Паппи, когда все трое резко и четко кивнули, словно у них одновременно подломились шеи. Один раз, другой, третий. От этого механического кивания ему стало совсем не по себе.

– Надеюсь, вы удовлетворены.

Мистер Грей был отнюдь не удовлетворен. Он до сих пор практически ничего не понимал, кроме разве того, что происходят вещи, которые не должны происходить, согласно даже изначальному плану, так красиво расписанному мистером Блоххом, когда они с ним только подписывали контракт.

– Мы до сих пор не знаем, где Черный Мотылек. Где проклятый старик и его прихвостень спрятали его. Вся затея с экспедицией ни к чему не привела.

– Она привела к тому, что все фигуры на своих местах. Приманки – на крючках мышеловок. Игра запущена, а нам просто нужно поглядеть, кто куда пойдет.

– Меня уже тошнит от игр, от переодеваний и интриг. Но больше всего меня тошнит от ваших недосказанностей, Блохх. Те, кто вас рекомендовал, отчего-то опустили тот факт, что вы держите своих нанимателей в тайне, но при этом управляете ими самими, как какими-то марионетками.

– Быть может, они просто были рады, что получили желаемое, а все издержки ни в какое сравнение не шли с результатом? – предположил мистер Блохх. – Уверен, так случится и с вами. И ваши рекомендации будут столь же положительными.

– Вы должны мне рассказать хоть что-то, Блохх. – Мистер Грей включил деловой тон. С этим человеком срабатывала лишь логика, и он решил ее применить: – Если я буду и дальше блуждать в потемках, то могу ненароком еще как-то повредить плану. Я должен знать, что вы делаете. Келпи арестован. Как мы до него теперь доберемся? Доктор Доу уже заявился в клуб – он не теряет времени.

– Келпи как раз там, где нужно, – сообщил мистер Блохх. – Или вы полагали, что этим болванам-констеблям сообщили о нем случайно?

– Но я…

– Просто поверьте, я знаю, что делаю, и именно сейчас пытаюсь подтвердить кое-какую догадку.

– Догадку? – возмутился мистер Грей. – Вы сказали, что Келпи там, где нужно, но что, если его отпустят? Этот адвокат, и полицейский коронер, и доктор Доу – они предоставят свидетельства, что он ни при чем. Его не смогут держать долго.

– Все верно, но этого времени мне как раз хватит и… – Блохх вдруг замолчал. Мистер Грей напрягся – его консультант обычно не прерывался так резко, посреди фразы.

– Вы что-то увидели?

В линзе подзорной трубы мистера Блохха мелькнуло отражение черных крыльев. Эти крылья закрыли собой фонарь, пронеслись перед другим, на миг скрыли из виду светящееся окно. Черный Мотылек сел на крышу четырехэтажного здания, выложенную, хоть сейчас этого и не было видно, синей черепицей.

– Это очень странно, – негромко сказал мистер Блохх. И то, что он чему-то удивляется, было для мистера Грея странным вдвойне. – Он же не может таскать его с собой. Это было бы…

Он снова оборвал себя, сложил подзорную трубу и спрятал ее во внутренний карман пальто. После чего развернулся к недоуменному мистеру Грею.

– Завтра будьте наготове. У вас будет важное дело. Мне требуется провести эксперимент, и вы в нем поучаствуете. И еще кое-что, Грей.

– Что? – испуганно спросил мистер Грей – в голосе Блохха зазвучала недвусмысленная угроза.

– Наденьте уже обратно эти проклятые очки.

Часть третья. Кое-что о странных рецептах

Глава 1. Купу-купу из сердца джунглей

Доктор Доу сидел в своем кресле у камина, курил папиретку и, лениво отмахиваясь от вишневого дыма, раскладывал мысли по коробочкам, предварительно протирая их от воображаемой пыли, подписывая и дотошно занося в каталог.

Всего за день новых сведений накопилось как неразобранных писем в почтовом ящике закоренелого эпистолофоба, и нужно было как следует сконцентрироваться, чтобы ничего не упустить. А эта мерзкая пчела отвлекала своим жужжанием и явно пыталась сбить его с мысли.

– Клара!

Доктор Доу никогда не любил гостей, а что уж говорить о тех, кто одним своим присутствием нарушал порядок и вносил сумятицу в размеренную жизнь почтенного джентльмена. Конечно же, речь шла о домашних животных. Практичный доктор никак не мог понять их предназначения, ведь большинство из тех, кого люди называют глупым словом «питомец», не подходят, даже чтобы отпугнуть взломщика или хотя бы пойти на ужин в голодное время.

Клара доктору не нравилась особо. Она была важной, высокомерной и неуместно счастливой. А еще она была сладкоежкой и постоянно лезла на руки, на стол, на буфет. Подушечка, которую они с Джаспером специально для нее забрали из научного общества, больше пчелу, судя по всему, не устраивала, и она то и дело пыталась занять его, Натаниэля Доу, любимое кресло. Временами это невоспитанное создание даже приходилось сгонять, причем оно не понимало вежливых обращений и нагло игнорировало все его приказания. Но лишь стоило Джасперу позвать пчелу («Клара! Не зли дядюшку! Лети сюда!»), она тут же взмывала в воздух и, бросив непочтительный взгляд на доктора Доу, летела к мальчику. Доктор знал, что эта Клара умная, хитрая и мелочная; и это также выступало в пользу того, что он был не рад ее присутствию в своем доме.

Особенно раздражало, что Джаспер возится с их новым постояльцем как с каким-то милым ласковым щеночком. Доктор Доу не видел в этой Кларе ничего милого или хотя бы примечательного – просто жужжащая, летающая по гостиной толстая пчела. Так она еще, видите ли, носом кривит, выбирая между печеньем, зефиринкой и кусочком мармелада. Натаниэль Доу относился к подобным привередам крайне отрицательно. Он считал, что воспитанные пчелы должны есть то, что им дают, иначе пусть ходят (или, вернее, летают) голодными.

Джаспер, как и говорилось, своей новой любимице просто не мог нарадоваться. Он был от Клары в восторге, и, глядя на то, как горят его глаза, в какой-то момент доктор поймал себя на мысли: «Быть может, эта пчела и правда вызывает раздражение, но все же пусть лучше Джаспер проводит время с ней, чем в компании мистера Киттона».

Стараясь не думать о пчеле, Натаниэль Френсис Доу вернулся к расследованию.

Денек у них с Джаспером выдался, надо сказать, весьма насыщенным.

После разговора с сэром Крамароу они отправились в клуб «Гидеон» – благо, располагался он недалеко от Уинстон-Хилл. Вычурный кремовый фасад здания глядел на парк, поросший высокими деревьями с сиреневыми листьями. У входа стояло несколько дорогих экипажей, вид которых вызвал у Джаспера восторженное «Подтяжечки мои!».

Доктор был вынужден согласиться: экипажи и правда выглядели великолепно.

Новенький автоматон в ливрее открыл для посетителей дверь. Они вошли, представились, и управляющий нехотя провел их в курительный салон, который был сердцем клуба «Гидеон».

Здешние интерьеры были более роскошными и напыщенными, чем даже интерьеры Клуба охотников-путешественников. Шикарные цилиндры, белые перчатки и чопорные галстуки важных господ казались неотъемлемой частью обстановки. В воздухе висели облака дыма от невероятно дорогого табака, который можно было приобрести лишь в Старом центре. С легким шорохом сменялись ячейки механических часов – шел какой-то обратный отсчет.

В этих стенах проводили досуг банкиры, дорогие адвокаты, владельцы компаний и просто состоятельные джентльмены, не обремененные какими-либо занятиями. Даже если бы разговор с сэром Крамароу не состоялся, доктор Доу ни за что бы не подумал, что этих господ объединяет любовь к науке.

Когда доктор и Джаспер вошли, в курительном салоне как раз развернулось бурное обсуждение: присутствующие гадали, провалится ли строительство нового дирижабля, отправляющегося на Тренаду, а также насколько обещанное вкладчикам путешествие на остров в океане, где легкая и счастливая жизнь ожидает каждого, кто ступит на его песок, – фикция и мошенничество. Судя по смеху и выкрикам ставок, этих джентльменов нисколько не заботило, потеряют ли люди, вложившиеся в акции конторы «Новая счастливая жизнь на Тренаду», все, что имели, или нет. Их волновало лишь соотношение котировок (ставка была 100/1 – почти никто не сомневался, что все это – афера).

Сэр Уолтер Фенниуорт присутствовал. Он смеялся громче всех, делал наиболее рискованные ставки, да и вообще подзуживал товарищей по клубу как только мог, заводя споры и провоцируя пари буквально на пустом месте. Какой-нибудь крысиный притон из Гари многое потерял в лице сэра Уолтера в качестве распорядителя боев.

Сидя в глубоком кожаном кресле, в центре дымного темно-зеленого облака, он руководил прочими джентльменами, будто дирижер оркестром. Все его движения были медленными, плавными, словно он боялся потревожить сам воздух вокруг себя, а лакей-автоматон, который носился на своем моноколесе по салону, жужжа шестеренками и шурша шиной по ковру, не забывал обновлять ему бокал или сигару.

Раздался свист, и на клубный приемник пневмопочты пришло послание, вызвавшее недюжинный ажиотаж – судя по всему, его здесь ждали. Почти все присутствовавшие в салоне джентльмены сгрудились у трубы, походя при этом на ворон, галдящих вокруг собачьего трупа.

– Я хотел бы сообщить почтенному сообществу, – громким, хорошо поставленным голосом начал джентльмен, доставший из капсулы письмо, – что эксперимент доктора Грюэлла по оживлению человеческой головы отдельно от тела окончился неудачей! А это значит, что… да-да, раскошеливайтесь, Хьюберт! Что же вы так погрустнели, Хэмиш?!

Реакция членов клуба на прибывшее послание очень удивила доктора Доу, ведь упомянутый эксперимент и подобные ему обычно обществом порицаются и проводятся в строжайшем секрете, так как запрещены и за них можно запросто угодить в тюрьму Хайд. Но почтенных джентльменов из «Гидеона» подобные мелочи, видимо, нисколько не волновали, а судя по тому, как громко смеялись проигравшие, было очевидно, что победить здесь не главное – в клубе балом правил азарт.

Сэр Уолтер единственный остался сидеть в своем кресле в тени огромного портрета сэра Джеральда Дж. Дженнинга. Доктор Доу подумал, что более подходящего покровителя и вдохновителя для здешних джентльменов просто не найти. Сэр Дженнинг был одним из самых успешных и влиятельных ученых прошлых лет, и о нем ходили крайне противоречивые слухи: одни утверждали, будто он гений и самый яркий разум столетия; другие уверяли, что его люди путем шантажа, похищений и прочих различных неблаговидных ухищрений вынуждают молодых ученых отказываться от своих изобретений и отписывать все патенты на них сэру Дженнингу. Натаниэль Доу склонялся к последней версии, в то время как сэр Уолтер Фенниуорт, судя по всему, был равнодушен к сомнительной славе сэра Дженнинга и очень гордился подобным соседством.

На вид сэру Уолтеру было около шестидесяти. Он являлся гордым обладателем прически «Влажный бархат Барбье» (волосы зачесываются с пробором набок, при этом прядь у лба подкручивается изящным завитком). Окладистые бакенбарды и пышные брови джентльмена были стильно всклокочены, а дряблая кожа скрывалась под тонким слоем пудры – все согласно моде зажиточных стариков из Старого центра.

Когда доктор Доу и Джаспер в сопровождении управляющего подошли, он даже не взглянул на них. И лишь после того, как управляющий сообщил о цели визита посетителей и представил их, он соизволил бросить легкий, безразличный, с оттенком снисхождения взгляд на доктора; мальчика он и вовсе проигнорировал.

Сэр Уолтер выпустил в воздух кольцо темно-зеленого дыма и сказал:

– Боюсь, я здесь не обсуждаю дела, господа. Вам придется удалиться, поскольку в этих стенах позволяются разговоры лишь о науке и связанных с нею вещах.

– Как удачно вышло, – начал доктор Доу, попытавшись вложить в свои слова как можно больше презрения, – что мы здесь как раз из-за одного из ваших пари.

– Так, значит, вы доктор? – Сэр Уолтер несколько заинтересовался. – И в какой же вы области доктор, доктор?

– Хирургия.

– О, вы из тех сумасшедших докторов, которые проводят кровавые эксперименты в хирургическом театре Больницы Странных Болезней?

Доктор Доу придушил в себе неприятные воспоминания из тех времен, когда он буквально являлся тем, кого только что описал сэр Уолтер, после чего ответил:

– Нет. У меня частная практика.

– Неужели? – Любопытство сэра Уолтера мгновенно иссякло. – Вы сказали, что вы здесь по поводу пари. Какого именно?

– Черный Мотылек из Кейкута.

– А-а-а! Бедняга Крамароу! – рассмеялся сэр Уолтер.

Смех этот вызвал у доктора Доу острый приступ мизантропии. Сиплый, кашляюще-харкающий, недобрый и циничный. Когда сэр Уолтер затрусил головой, стряхивая пудру с лица на воротнички рубашки и черный шелковый галстук, Натаниэль Доу поймал себя на мысли, что с радостью увидел бы этого человека у себя на операционном столе.

С откровенной неприязнью, разделяя слова, словно отсекая скальпелем по кусочку, он начал:

– Я полагаю, вы осведомлены о том, что профессор Руффус, отправленный сэром Крамароу в экспедицию на поиски Черного Мотылька, был найден мертвым по прибытии в Габен.

– О да! Какое разочарование! Для бедняги Крамароу, разумеется, – усмехнулся сэр Уолтер. – Жду от него публичного признания собственной неправоты. Унижение века! Это будет просто нечто!

Джаспер засопел, но, очевидно, он понимал, что сейчас не время встревать в разговор, и продолжал выказывать непочтение к важному джентльмену молча.

– Спешу вас огорчить, – заметил Натаниэль Доу, – но пока рано праздновать победу.

Доктору показалось, будто при этих словах в глазах сэра Уолтера, что удивительно, появился неуверенный, но радостный блеск, но почти сразу же тот взял себя в руки и вернул губам кривой изгиб.

– Что это должно значить?

Тут уж доктор Доу позволил себе капельку торжества. Он видел, что маска показного безразличия сэра Уолтера слегка сползла и тот заинтересовался не на шутку. Доктор не спешил утолять любопытство этого отвратительного старика – сперва нужно было узнать сведения, ради которых они сюда пришли.

– Быть может, вы расскажете об этом пари? И тогда я поделюсь с вами тем, что мне известно.

Сэр Уолтер нетерпеливо качнул головой, слишком резко поднес к губам руку с сигарой и поморщился, словно кисть свело судорогой.

– Пари? – проворчал он. – Обычное пари. Этот Крамароу… его давно нужно было кому-то приструнить. Самодовольный, но при этом слепой как крот! Он все никак не возьмет в толк, что эти из ГНОПМ выкачивают из него денежки, в то время как они проделывают это годами! Насколько же нужно быть глупой рыбиной, чтобы раз за разом попадаться в ту же сеть! Крамароу пытался убеждать всех, что Черный Мотылек существует, ссылался на этого полоумного Гиблинга с его дурацкой, состоящей из сплошных выдумок книжкой. Но никто из нас и подумать не мог, что спустя двадцать лет он снова поддастся на их уговоры и снова засунет голову в горящий камин… Если вы с ним говорили, то должны были заметить, что он помешанный. Поначалу нелепая и смешная восторженность Крамароу забавляла нас, но со временем стала лишь раздражать. Он вам говорил о том, что появился песок… какая-то пыльца, которая все якобы доказывает? Тоже мне, доказательство: набрали где-то золы и всучили ему. А с каким видом он здесь расхаживал, тыкал каждому под нос «пыльцу легендарного Черного Мотылька», который якобы может исцелять любые болезни, возвращать молодость, красть сны, высасывать души и тому подобный бред. И в итоге он захотел заключить пари…

– Я не знал, что именно сэр Крамароу предложил заключить пари, – сказал доктор.

Сэр Уолтер пожал плечами:

– У него даже пенни за душой нет. Никто из здешних джентльменов не хотел с ним связываться. Нет интереса в пари с тем, кто вызывает лишь жалость и раздражение…

– Но тем не менее пари вы заключили.

Сэр Уолтер прищурился и ткнул сигарой в столпившихся под часами обратного отсчета прочих членов клуба. Те как раз принялись хором озвучивать цифры на ячейках: «Девять! Восемь! Семь!..»

Когда отсчет завершился и где-то в салоне ударил колокол, джентльмены завопили: «Он не успел!», «Уже восемь часов вечера! А его все нет!», «Каммингс проиграл!», «А вы чего так радуетесь, Дортмур, вы ведь тоже проиграли!», «Проверьте кто-то сводки! Проверьте сводки!».

После чего вся компания дружно отправилась проверять только что прибывшую по почте капсулу и взорвалась смехом, аплодисментами и поздравлениями, когда новости были оглашены. Один из джентльменов отделился от компании, подошел к сэру Уолтеру и почтительно кивнул ему.

– Как вы и говорили, сэр Уолтер, – сказал он, – дирижабль «Корнелия» из Льотомна не успел к положенному сроку. Открытая неделю назад доктором Карлоффом вакцина от серебряного кашля не доставлена вовремя, и в больнице Фрайден все семеро больных скончались. Мои поздравления!

– Благодарю, Говардс. В следующий раз прислушивайтесь к моим советам. И тоже окажетесь в выигрыше. Что по сводкам? Причина опоздания?

– Буря. Но как ее можно было спрогнозировать? Как вам это удалось?

– Просто расчеты, Говардс, просто расчеты…

– Еще раз, мои поздравления.

Говардс вернулся к товарищам. Некоторые из них уже доставали бумажники, а оппоненты осыпали их при этом различными оскорблениями и упреками. Было видно, что это всего лишь часть традиции: никто зла не таил.

Доктора Доу больше поразил тот цинизм, с которым эти господа отнеслись к смертям, о которых узнали всего несколько секунд назад. Смерть от серебряного кашля была мучительной – больной, прежде чем умереть, выкашливает легкие, которые превращаются в серебристую пыль (оттого такое название). Он слышал о вакцине Карлоффа и надеялся, что ее успеют доставить, чтобы излечить очередную партию заразившихся…

Сэр Уолтер явно наслаждался его реакцией – он испытующе глядел на доктора, отметил его поджатые губы и сузившиеся глаза.

– Мы здесь, – сказал старик, – не для того, чтобы зарабатывать деньги, доктор. Клуб «Гидеон» не биржа.

– Скорее, игорный дом, – холодно произнес доктор.

– Наши пари – это всего лишь попытка развеять скуку, – сказал сэр Уолтер. – А что касается Крамароу, то я заключил с ним пари, только чтобы он угомонился.

– И каковы же были условия этого пари?

– Крамароу должен был представить живого Черного Мотылька, и тогда я бы погасил все его многочисленные долги, которые он успел понаделать в погоне за этой бабочкой.

– А что ставил он?

– Собственное публичное признание неправоты, унижение, изгнание из клуба и своего дома, лишение всех привилегий и мгновенное переселение в долговую тюрьму Браммл. Все именно к этому и идет. Крамароу просчитался, доверившись не тем людям. Он нежеланный гость в свете, многие двери для него уже закрыты. Ему никто не верит. Говорят, что ему нечем платить слугам, что он сам чистит свой сюртук и, вы не поверите, даже туфли! Он с вами, небось, не поделился тем, что его счета опустошены, что посещать он вынужден лишь дешевые рестораны и посредственных цирюльников, что из всей прислуги у него остался лишь повар, ну и этот Пиммз, который не отстает от него ни на шаг и жадно ловит каждое его слово…

– Секретарь сэра Крамароу… – начал было доктор, но сэр Уолтер его перебил:

– Секретарь? Вы так думаете? Пиммз вовсе не секретарь сэра Крамароу. Пиммз – служащий «Ригсберг-банка», в котором сэр Крамароу взял ссуду, заложив свой дом и остатки имущества, чтобы оплатить последнюю экспедицию. Пиммз был приставлен банком, чтобы следить, как и куда именно вкладываются средства этого банка.

Повисла тишина. Доктор обдумывал услышанное. Джаспер был мрачнее тучи.

Сэр Уолтер, казалось, утомился ждать:

– Что ж, я всё рассказал. Предлагаю наконец обсудить то, зачем вы сюда пришли.

– Как сообщил вам управляющий клуба, мы расследуем обстоятельства смерти профессора Руффуса в поезде «Дурбурд», – произнес доктор Доу. – И полагаю, вам будет любопытно узнать: убил его не кто иной, как предмет вашего пари, Черный Мотылек.

Сэр Уолтер едва не выронил сигару. Он замер, бокал слегка дрогнул в его пальцах.

– С чего вы взяли, что это был именно Черный Мотылек?

– Мы нашли улики, подтверждающие это. К тому же был убит еще один человек. Черного Мотылька видели в городе.

– Значит, Крамароу близок к тому, чтобы выиграть пари…

Сэр Уолтер нахмурился. И тут он вдруг понял, зачем именно к нему явились эти люди.

– Я, конечно, сочувствую этому профессору… и тому, другому, – было видно, что сэр Уолтер нисколько не сочувствует, – но какое отношение ко всему этому имею я?

– Понимаете ли, сэр Уолтер, – сказал доктор, пристально следя за мимикой собеседника, – в ходе расследования на меня и на мистера Келпи из ГНОПМ напали люди, явно заинтересованные в том, чтобы сэр Крамароу не получил Черного Мотылька. Ими был похищен участник экспедиции, туземец Вамба…

– И вы пришли сюда! – со злостью воскликнул сэр Уолтер. – Вы полагаете, что я кого-то нанял, чтобы выиграть пари? Смехотворно!

– И тем не менее вам было бы выгодно, чтобы сэр Крамароу проиграл это пари.

– Мы здесь, в клубе «Гидеон», доктор, никак не влияем на тот или иной исход интересующего нас предприятия. Весь смысл тогда исчез бы! Если бы мы поддерживали денежными вложениями свои ставки, все это превратилось бы в противостояние бумажников. Взять, к примеру, последнее пари. Дирижабль «Корнелия» из Льотомна успел бы к сроку – что нам стоило снабдить его самой дорогой химрастопкой, выкупить все каюты, чтобы пассажиры не утяжеляли гондолу, и заправить оболочку лучшим газом? Но это было бы неинтересно. Мы предпочитаем никак не влиять на науку, мы ограничиваемся лишь тем, что ею интересуемся. За любое вмешательство в ход пари нарушителя правил могут изгнать из нашего клуба, а таких дураков в этих стенах, поверьте, нет. «Гидеон» – это почетный статус, и далеко не каждый может его получить.

Слова сэра Уолтера показались доктору Доу крайне сомнительными. Он знал многих людей, которые ради собственной выгоды пошли бы на что угодно. А учитывая мерзкий характер заводилы этих так называемых любителей науки, Натаниэлю Доу было сложно поверить в то, что тот не хотел бы как-нибудь помешать сэру Крамароу поймать Черного Мотылька.

Сэр Уолтер, видимо, прочитал на лице доктора посетившие того мысли и покачал головой.

– Мне плевать, верите вы мне или нет, – с утомлением в голосе произнес он. – Никаких доказательств моей вины у вас нет и быть не может. Посему…

Он недвусмысленно кивнул на двери.

– Я бы хотел… – начал было доктор Доу, но тут вдруг кое-что произошло.

Мимо проехал механический лакей с серебряным подносом, уставленным бокалами с пузырящимся золотистым вином. Доктор пропустил его, сделав шаг вперед и подойдя почти вплотную к креслу сэра Уолтера. И он почувствовал…

– …задать еще один вопрос, сэр Уолтер, прежде чем мы уйдем.

Сэр Уолтер кивнул.

– Здесь пахнет черносливом, я прав?

Джаспер распахнул рот и шумно засопел, принюхиваясь.

Сэр Уолтер возмущенно вскинул подбородок:

– Даже если и так, то что с того?

– Я все же настаиваю на ответе, сэр Уолтер.

– Один джентльмен ни за что не спросит у другого джентльмена о таком, но раз уж вы… – он презрительно скривился, – настаиваете, отвечу. Это мой парфюм «Винньярд» с эссенцией чернослива.

– «Винньярд», говорите? Приятный аромат. Не подскажете, где бы я мог тоже приобрести такой парфюм?

– Гм. Не хочу вас оскорбить, доктор, но, боюсь, он будет вам не по карману.

– Что ж, прискорбно, – сказал Натаниэль Доу. – В таком случае не будем больше вам досаждать. Пожалуй, мы откланяемся.

– Пожалуй, это было бы разумно…

Доктор и его племянник направились к двери курительного салона и вскоре покинули клуб «Гидеон».

Стоило им оказаться на улице, Джаспера прорвало: он был так возбужден, что едва не подпрыгивал на месте. Мальчик порывался тут же бежать прямиком на Полицейскую площадь за господином комиссаром. А доктор Доу, как бы ему ни хотелось так поступить, заставил себя не спешить, подойти к вопросу рассудительно, все как следует обдумать, а уже потом что-либо предпринимать…

Они вернулись домой. Поужинали. Из кухни в гостиную пополз запах выпечки – миссис Трикк взялась готовить свои коврижки. В ожидании их Джаспер уселся в кресло с одним из выпусков «Романа-с-продолжением».

Натаниэль Доу закурил и погрузился в себя. Тем временем назойливая пчела, видимо, уяснив, что доктор ее не замечает, переключила внимание на Джаспера, и он отвлекся от чтения.

– Я тоже жду коврижки, Клара, – сказал Джаспер. – Еще чуть-чуть. Миссис Трикк скоро их испечет. Даже не терпится… я уже успел проголодаться и сам превратился в червя-голодняка. Дядюшка, ты слышал? Я – червь-голодняк! Хи-хи…

Доктор проигнорировал неуместное сравнение племянника, и все же то, что тот сказал, направило его мысли на определенную колею.

«Черви-голодняки…»

Сразу, как закончился туманный шквал, доктор посетил Чемоданное кладбище и убедился в том, что заговорщики действительно там «прибрались» – всё так, как и сообщил констеблям Шнырр Шнорринг.

Спустя час раскопки, ворчания и приглушенной брани двух могильщиков, которые не испытывали особого восторга от того, что им приходится бесплатно работать, гроб был поднят и вскрыт. Зрелище, представившееся обладателю чудесной бумажки от господина комиссара, оказалось настолько отталкивающим, что даже привычному к тому, что прочие называют емким словом «мерзость», и обладающему жестяным желудком доктору стало слегка дурно. Тело, захороненное всего несколько дней назад, было почти полностью сожрано сонмом могильных червей-голодняков. Эти прожорливые твари встречались крайне редко, но профессорский гроб ими просто кишел: труп будто был погружен в извивающиеся и клубящиеся склизкие чернила. Разумеется, ни о каком осмотре и вскрытии речи не шло.

Доктор наскоро обследовал гроб и, не обнаружив на нем никаких трещин или проломов (очевидно, червей запустили прямо под крышку), велел могильщикам вернуть его на место.

Свидетелей того, как заговорщики провернули свое грязное червивое дело, когда они это сделали и при каких обстоятельствах, на кладбище не нашлось. Разумеется, у злоумышленников все было продумано, а смотритель кладбища очень удачно (дли них) оказался весьма больным человеком, который страдал одновременно и глухотой, и слепотой, и к тому же плохой памятью. Одним из симптомов его многочисленных недугов был удушливый смрад дешевого пойла, которым пропиталась вся его одежда. На вопрос о том, откуда в гробу взялись черви-голодняки, смотритель промямлил, что они, видимо, расплодились после дождя. Разумеется, это был абсурд, но допытываться дальше доктор не стал – вряд ли этот человек мог сообщить действительно полезные сведения, ведь, скорее всего, он просто глядел в другую сторону, когда преступники хозяйничали на кладбище…

И все же после разговора в клубе «Гидеон» и знакомства с сэром Уолтером Фенниуортом он просто не мог себе представить, как этот старик бродит среди могил, руководит раскопкой гроба и велит запустить в него голодняков.

– Что ты думаешь о том, что мы выяснили в клубе «Гидеон», Джаспер? – спросил доктор, глянув на племянника.

– Я думаю, дядюшка, – со смехом отозвался племянник, – что бедные-несчастные Бэнкс и Хоппер останутся без новых самокатов.

– А ты жесток! – сказал доктор. – Но все же…

– Это точно сэр Уолтер Фиглишпротт! В смысле Фенниуорт! Все сходится! И запах чернослива, и пари. Ты же не поверил ему про это их правило в клубе?

– Разумеется, нет, – раздраженно проговорил дядюшка. – Но все же этот человек мне показался каким-то… странным.

– Странным? – удивился Джаспер. – Он мерзкий, гадкий! Именно таким и должен быть подлый заговорщик и злодей.

– Быть может, и так, – задумчиво сказал доктор. – Но я бы пока не спешил с докладом к господину комиссару. Такие люди, как сэр Уолтер, обладают влиянием, властью и деньгами – всем тем, что не позволит арестовать его без должных оснований. Прежде чем дело дойдет до судьи, нужно иметь неопровержимые доказательства.

– Мы можем проследить за гадким сэром Уолтером.

– Как вариант. Но это…

Доктор замолчал. Джаспер недоуменно уставился на него.

Пчела вдруг прекратила жужжать. Буквально оборвала себя на полужуже и скрылась под столом, чего-то испугавшись.

И спустя всего какой-то миг во входную дверь дома № 7 в переулке Трокар раздался стук. Недобрый, угрожающий, вызывающий чувство неясной тревоги стук.

Прежде чем открыть дверь, Натаниэль Доу достал из саквояжа скальпель.

Стук повторился.

Доктор обернулся, негромко велел племяннику:

– Будь здесь.

Джаспер, разумеется, тут же нарушил приказ: отложил журнал и, выбравшись из кресла, на цыпочках двинулся в прихожую.

Спрятав за спину скальпель, доктор Доу отпер замок и открыл дверь.

За порогом в свете висевшего над входом фонаря стоял человек в одних штанах, жилетке и рубашке. Ни пальто, ни шляпы у него не было. Лица гостя мальчик все никак не мог рассмотреть.

– Вы? – поразился доктор. – Вы один?

– Один, да.

Натаниэль Доу вышел за порог, осмотрел переулок. Особо заинтересовался крышей дома напротив. Удостоверившись, что вечерний гость действительно явился один, он пропустил его в дом и поспешно закрыл за ним дверь.

Это был до невозможности странный человек, но Джаспер сразу же понял, кто это такой.

– Знакомьтесь, Вамба, – сказал доктор Доу, – это мой племянник Джаспер.

Недоуменно распахнув рот, мальчик разглядывал гостя. У туземца была довольно большая голова, нос занимал чуть ли не пол-лица, пухлые губы дрожали, а глаза моргали часто и нервно. До сего момента Джаспер думал, что Вамба выглядит так, словно извалялся в саже, но его кожа была скорее коричневой.

– Вы ранены? – спросил доктор.

– Нет. Не ранен. Нет.

Это было не совсем так. На скуле Вамбы расплылась ссадина, а на губе багровела запекшаяся кровь. Одежда туземца также подтверждала то, что он побывал в передряге: галстук отсутствовал, порванная рубашка выбилась из штанов, а жилетка была застегнута лишь на одну пуговицу.

Сцепив руки, Вамба озирался кругом, осматривая прихожую. Увидев свое отражение в зеркале, он вздрогнул. На Джаспера туземец старался не смотреть, словно боялся его.

– Вы… доктор… хотеть помочь, – проговорил он с сильным акцентом. В первое мгновение мальчику это показалось смешным, но лишь в первое. – Мистер Келпи говорить, вы хотеть помочь.

– Прошу вас, проходите.

Доктор провел туземца в гостиную.

Из дверей кухни вышла миссис Трикк. В руках у нее был поднос со свежеиспеченными коврижками.

– Я хотела узнать, достаточно ли корицы и не нужно ли… – Экономка замолчала, увидев позднего гостя, содрогнулась и выронила поднос. Тот с грохотом упал на пол – коврижки рассыпались по ковру.

Натаниэль Доу неодобрительно покачал головой: удивление удивлением, но не столь же бурно реагировать. И все же в защиту миссис Трикк можно было сказать, что не каждый день в этот дом заносило чернокожих людей. Быть может, до сего момента она их вообще никогда и не видела.

– Ну что же вы, миссис Трикк, – упрекнул экономку доктор, – испугали нашего гостя.

И верно, Вамба весь съежился от страха. Схватившись за перила лестницы, он попытался за ними спрятаться.

Миссис Трикк, нужно отдать ей должное, быстро овладела собой, вскинула подбородок и отчеканила:

– Прошу прощения, сэр. Я просто не ожидала… – она на мгновение замолчала и окинула пристальным взглядом туземца из Кейкута, – столь экстравагантных гостей на ночь глядя.

– Признаться, мы тоже не ожидали, миссис Трикк, – сказал доктор. – Если вам не сложно, заведите варитель. – Он повернулся к туземцу. – Вы ведь не откажетесь от чашечки чая, Вамба?

Тот, все еще испуганно глядя на строгую женщину, промямлил:

– Чай? Не пить чай. Простить, чай не пить. От чай язык увядать… э-э-э… сохнуть…

– Что ж, тогда кофе. И будьте добры, новые коврижки, миссис Трикк.

Экономка кивнула, собрала с пола рассыпанную выпечку и отправилась на кухню. Ее напряженная спина сейчас походила на подошву утюга, да и вообще весь вид миссис Трикк выражал крайнее недовольство: она предпочитала, чтобы ей заранее сообщали о приходе гостей. Тем более она с большим подозрением относилась к различным иностранцам, в особенности к тем, кто, как говорила ее лучшая подруга, миссис Баттори, уж слишком подкоптился на солнце. По словам миссис Баттори, а у миссис Трикк не было причин ей не верить, чернокожие люди по своей природе склонны к воровству, мошенничеству и похищению детей. Она уверяла, что всех похищенных детей они вымачивают в бадье с гуталином, чтобы те тоже стали черными.

Доктор Доу, в свою очередь, считал, что миссис Баттори плохо влияет на его экономку, но ничего с этим поделать не мог. Лично он склонялся к мнению, что цвет кожи совершенно неважен: доктор получше многих знал, что внутри все одинаковые. А предосудительно он относился лишь к подлецам, негодяям, лицемерам, людям, которые задают риторические вопросы, и к миссис Баттори. Самого доктора подруга его экономки просто ненавидела и всякий раз при встрече с миссис Трикк поражалась, отчего та не уйдет от него к более достойному джентльмену. А ненавидела она его из-за того, что доктор Доу однажды предложил ей немного ушить ее рот. Он искренне не понимал возмущения миссис Баттори, ведь он даже предложил ей свои собственные услуги в данной, жизненно необходимой для окружающих процедуре.

– Присаживайтесь, Вамба. – Доктор кивнул на обтянутое полосатой тканью кресло. – Вы совсем продрогли. Обогрейтесь у камина. Я пока займусь вашими ссадинами.

Он уже повернулся было к саквояжу, но туземец отчаянно закачал головой.

– Нет! Не брать саквояж! Не хотеть! Не хотеть!

– Как скажете. Прошу вас, присаживайтесь.

Вамба бросил быстрый взгляд на Джаспера и осторожно, словно опасаясь, будто под обивкой спрятаны ножи или еще какая-то гадость, сел на краешек кресла.

– Во время нашей последней встречи, – начал доктор, – вас схватили те люди в меблированных комнатах. Что с вами произошло?

При одном лишь упоминании похитителей туземец затрясся и вжал голову в плечи:

– Я быть у них… но больше не быть. Сбежать…

– Вы сбежали! – понял Джаспер.

– Вамба сбежать от злые люди. Они спорить, громко ссориться. Они не заметить, как я перегрызть веревку.

В доказательство своих слов туземец продемонстрировал почти пустой рот, в котором от силы было зубов шесть, и клацнул двумя из них, приходящимися друг на друга.

Джаспер почувствовал боль в собственных глазах – это был признак того, что дальше им вылезать из орбит было просто некуда. Этот человек перегрыз веревку всего лишь двумя зубами! Какой же он испытывал страх, если смог проделать подобное!

– Где они сейчас?

– Я не знать. Я бежать долго. Очень долго. Высокий дом. Га-бен…

– Гостиница «Габенн»? – догадался доктор.

– Га-бен, – повторил Вамба.

Тут из-под стола вылетела Клара. Она зажужжала и опустилась на плечо к Джасперу. Казалось, туземца сейчас удар хватит, и все же причудливое насекомое не торопилось нападать. Судя по всему, пчела даже не обратила на гостя внимания.

Доктор сел в свое кресло. Решил было закурить, но передумал.

– Гостиница «Габенн» располагается на Чемоданной площади, – сказал он. – В нескольких кварталах отсюда. Как вы оказались здесь? И почему пришли именно ко мне?

– Вы хотеть помочь у Жубера. Вы еще хотеть помочь? Пожалуйста, помочь мне… нет мистера Келпи… никого нет… Вамбе некуда идти…

Туземец Вамба, вне всяких сомнений, был самым жалким существом, которого видел в своей жизни Джаспер. Даже нищие габенские дети, которые ошиваются возле вокзала и живут под открытым небом или в каких-нибудь подвалах, имеют больше гордости и уважения к себе. Этот же человек, видимо, боялся всего на свете: слишком громких звуков, слишком резких движений. Казалось, он боялся даже взглядов. Туземец не смел поднять глаза, безостановочно трясся.

– Разумеется, мы вам поможем. Попытайтесь успокоиться, Вамба. Здесь вам не причинят вреда. Вот-вот кофе будет готов. Миссис Трикк сейчас принесет новые коврижки. А вы пока расскажите нам, что с вами произошло. Что эти люди хотели от вас?

– Они забрать то, что дать мне профессор Руффус.

– Половинку цилиндра? – спросил Джаспер и бросил взгляд на фонограф, в который по-прежнему была заправлена половинка «Пухлого Отто» из-под подкладки пиджака профессора Руффуса.

Вамба проследил за его взглядом, после чего закивал, обхватил себя руками и закачался взад-вперед, словно маятник.

– Вы могли бы описать кого-то из похитителей?

– Я… я…

Вамба не сдержался и зарыдал. Доктор Доу недовольно поморщился, в то время как Джаспер почувствовал, как защемило сердце: этот человек выглядел таким несчастным…

– Сколько их было? – спросил доктор.

Судя по всему, математические подсчеты и плач были для туземца действиями несовместимыми, поэтому он мгновенно успокоился и задумался. Уставившись на собственную руку, принялся загибать пальцы.

– Э-э-э… пять.

– Вы узнали кого-нибудь?

– Узнать голос, – испуганно произнес туземец.

– Кому он принадлежал? – взволнованно спросил Джаспер.

– Злой охотник. Сэр Хэмилтон. Я узнать его голос. Он кричать на Вамбу в Кейкут. Кричать на Вамбу здесь.

Доктор и Джаспер переглянулись: все это подтверждало их предыдущие догадки – теперь они знали точно.

– Сэр Хэмилтон был главным среди похитителей?

– Там быть еще один, – прошептал Вамба. – Страшный-престрашный человек. Он быть главный. Нет, – туземец прервал себя, словно передумав. – Он проводник. Нет. Он советовать. Консул.

– Консул? – недоуменно спросил Джаспер.

– Может, консультант? – уточнил доктор.

Вамба закивал:

– Так он себя называть.

– А имя было у этого консультанта?

Вамба задрожал и едва слышно прошептал:

– Блохх.

Доктор Доу потер веки, помассировал переносицу. На мгновение Джасперу показалось, будто дядюшка уже слышал это имя.

В гостиную вошла миссис Трикк. Она поставила поднос с коврижками на стол и молча удалилась. Клара устремилась за ней – пчела уже давно поняла, кто в этом доме отвечает за сладкое.

– Вы помните, о чем они говорили? – спросил тем временем доктор. – Сэр Хэмилтон и этот Блохх? Хоть что-то?

– Они искать Черный Мотылек. Думать, я знать, где он. Но я ничего не знать. Я не знать!

– Как вы сюда добрались? – спросил доктор Доу. – Как узнали, где меня искать?

– Город – джунгли. Я уметь находить дорогу в джунгли. Найти дорогу здесь. Я слушать, спрашивать. Говорить местным: «Доктор!» Один человек с рыжая борода, очки и зеленый пальто пытаться украсть у меня что-то, но у меня ничего нет. Я спросить его, где доктор. Он рассказать.

– Кажется, старине Бикни снова не повезло, – проворчал доктор. – Варитель почти закипел. Джаспер, будь добр, подай кофе нашему гостю. Я сейчас вернусь.

Он исчез за дверью кухни, а Джаспер подошел к варителю и впился в него взглядом, ожидая, когда ячейки на датчике готовности сменятся. Раздался свисток. Механическая рука вытащила чашку и подала ее мальчику. Тот сказал ей: «Спасибо!» (для него эта рука являлась такой же личностью, как и все его знакомые) – и протянул чашку Вамбе.

Туземец вопросительно поглядел на Джаспера, словно дрессированная собачонка, ожидающая дозволения, и мальчик кивнул.

– Благодарить! – сказал Вамба и подул на чашку.

– Правильно говорить: «Благодарю», – исправил его Джаспер.

– Благода… ррю?

– Да.

Вернулся дядюшка. Он принес с собой большую стеклянную банку, примерно на треть заполненную сморщенными черными комочками, влажно поблескивающими в каминном свете.

– Если вы не против, Вамба, я бы проверил одну догадку. – Натаниэль Доу поднял крышку и протянул банку туземцу. – Понюхайте. Вы узнаёте этот запах?

Вамба втянул своими здоровенными ноздрями воздух из банки с черносливом для выпечки миссис Трикк и отшатнулся.

– Это… это…

– Так пах один из ваших похитителей? Я правильно понял?

– Сэр Хэмилтон! Его запах. Сладкий, но ядовитый! Как плотоядный росянка! Сладкий запах подманивать жертва, и жертву… хвать! хвать!

Доктор кивнул своим мыслям, закрыл банку и поставил ее на стол.

Вамба осмелился отпить кофе из чашки и бросил короткий волнительный взгляд на блюдо с коврижками.

– Конечно-конечно, – кивнул доктор. – Вы, верно, голодны. Угощайтесь. И пока едите, расскажите, о чем еще говорили ваши похитители.

Туземец быстро схватил коврижку, словно боялся, что та убежит или упрыгает, как древесная лягушка, надкусил и заговорил с набитым ртом. Глаза его по-прежнему бегали по сторонам, не в силах остановиться.

– Они сказать, что добрый-добрый мистер Келпи… быть плох?.. Да? Не знать точно. Он плох? Болеть?

– Мистер Келпи действительно болен. Болотная лихорадка.

Вамба пригорюнился. Он доел коврижку, сделал глоток кофе и почесал грудь неровными надколотыми ногтями.

– Мистер Келпи добр к Вамбе, – сказал туземец. – Мистер Келпи хороший. Он помогать. Он никогда не кричать на Вамбу. Я не хотеть, чтоб он болеть. Он давно болеть?

– Очень давно. Он заболел еще в Кейкуте, перед приездом в Габен. Но от его болезни есть лекарство. Я передам его ему при первой же возможности.

– Они говорить, мистер Келпи арестовать! – шепотом от охватившего его ужаса проговорил Вамба. – Запереть и бить.

– Его скоро выпустят. Не переживайте, Вамба.

– Мистер Келпи – последний хороший человек. Он говорить мне, что я прийти к нему, если мне нужно помочь. Если у меня нет… э-э-э… деньги. Или кто-то меня побить. Он говорить, что я прийти к нему и ночью и днем. Он хороший. Он болеть, а его арестовать и бить. Этот город злой. Злой город. Я ненавидеть Габен. Люди плевать в меня. Они бить меня, кричать на меня. Говорить, я зверь. Но Вамба не зверь! Вамба – из люди! У него есть костюм и зубной порошок. Нет только зубов! Вамба уметь завязывать шнурки и просовывать пуговицы. Зверь не мочь завязывать шнурки. А господин Жубер говорить, что я обезьяна.

Джасперу хотелось сказать что-то утешительное, что-то, что смогло бы взбодрить этого человека, но он никак не мог подобрать нужных слов. Да и в любом случае вряд ли Вамба ему поверил бы.

– Что ж, мы не согласны с… – доктор поморщился, – господином Жубером. Вы больше ничего не слышали? Хоть что-то, что помогло бы нам понять планы похитителей?

– Нет. Только то, что они выслеживать Черный Мотылек.

– У меня к вам важный вопрос, Вамба. Пожалуйста, соберитесь и ответьте. Если бы я показал вам фотокарточку, вы бы смогли сказать, является ли изображенный на ней человек сэром Хэмилтоном? При условии, что у человека на фотокарточке нет усов.

Вамба задумался, не совсем понимая, что от него хотят, и Джаспер решил ему помочь:

– Вы бы узнали сэра Хэмилтона без усов?

– Я узнать его! Да! Этот человек… я так бояться его… в экспедиции. Когда мы ловить Купу-купу – Черный Мотылек…

– Вы можете рассказать нам о Черном Мотыльке, Вамба? Рассказать об экспедиции? С самого начала…

Вамба поглядел на него, почесал шею и заговорил своим жалобным неровным голосом:

– Сын брата моего деда, Туругва, ходить собирать коренья вади в джунгли и увидеть Купу-купу. Купу-купу сидеть на горячем камне и поедать тепло. Туругва упасть на колени и начать молиться. Он испугаться, потому что Купу-купу – ужасный предвестник смерти. Но Туругва не умереть. Купу-купу улететь, а Туругва вернуться в поселение и рассказать все старейшина. Но старейшина не поверить. Он говорить, что Туругва лгать, ведь он жить, а все, кто встречать Купу-купу, умереть. Но Туругва быть храбрый – он подумать, Купу-купу благословить его. Он снова пойти в то место на следующий день. Купу-купу питаться теплом горячего камня, как и день до этого. Туругва быть обижен, что старейшина ему не поверить, решить ничего ему не рассказывать. Он снова молиться. И снова не умереть. А когда Купу-купу улететь, он решить снова пойти туда – на следующий день. И Купу-купу снова быть там, будто ждать Туругва, но Туругва честный – он отринуть обиду и сказать старейшина, что видеть Купу-купу, чтобы люди из племени прийти молиться к горячий камень. Туругва верить, что болезни уйти, а дети перестать пропадать. Он говорить, что Купу-купу добрый на самом деле. Он не нападать. Старейшина снова ему не поверить, он знать: Купу-купу – дух смерти, он пить кровь, похищать дети, нести болезнь и страх. Он требовать доказать, и тогда Туругва снова отправиться к горячий камень, а когда Купу-купу улетать, он собрать черная пыль с крыльев и принести ее старейшина. Старейшина верить, и несколько человек из племени пойти. Но не молиться. Они взять оружие, чтобы убивать Купу-купу и снять проклятие с джунгли. Но Купу-купу больше не явиться. Старейшина разозлиться и изгнать Туругва. В Кейкут никто не верить Туругва – все считать там его лжец. Туругва уйти из родные земли и добраться сюда. Он найти меня. Он приносить мне пыль. Я отдать ее профессор Руффус. Профессор хотеть говорить с Туругва, но он уже уйти. Профессор взять сверток и велеть никому о нем не говорить, он велеть мне не покидать комнаты господина Жубера. Луна пойти на убыль, и он послать за мной, а когда я прийти, он сказать, что мы снова ехать в экспедицию. Я захотеть больше зубов. Я заслуживать больше зубов. Профессор согласиться. А потом мы поехать в экспедицию. И мы брать с собой очень злой человек, охотник сэр Хэмилтон.

– Расскажите о нем подробнее.

– Я раньше не видеть его. Он никогда не ездить с нами. Но профессор сказать, что это условие богатый господин, который оплатить экспедицию. Он не хотеть провал, и охотник увеличить шансы поймать Черный Мотылек. Мы встретиться с сэр Хэмилтон на вокзале. Он не любить меня сразу, как увидеть. Грубый, злой, плохой человек. Я знать такие. Они приходить в мою страну, забирать алмазы, убивать дети и женщины. Я бояться его. Он взять много… э-э-э… футляры с оружием. Ружья, пистолеты – очень много оружия. Он ненавидеть джунгли. «Мы продвигаться слишком медленно», – говорить он. Они ссориться с профессор. Сэр Хэмилтон говорить, что профессор не хотеть найти Черный Мотылек. Говорить, что он такой же, как старый профессор Гиблинг. Он сказать, что знать: они обманщики и выдумать Черный Мотылек, чтобы ездить в джунгли и ловить свои никому не нужные бабочки. Профессор говорить ему, что это не так, но сэр Хэмилтон не поверить. Этот человек съесть сам почти все припасы, он быть всегда пьяный, бить наших проводников и даже убить одного. А меня все время толкать и угрожать. Говорить, что в Габен я не вернуться, что трясина стать моя могила. А потом я понять: он бояться джунгли. Он не знать, что делать, и поэтому злиться. Профессор Руффус тоже подозревать его. Они враждовать. Я видеть: профессор держать при себе револьвер, а у входа в палатку насыпать сухие ветки, чтобы они хрустеть, если сэр Хэмилтон зайти. Охотник всегда злой. Всегда. Но он помочь поймать Черный Мотылек.

– Расскажите, как вам удалось поймать Черного Мотылька, – попросил доктор.

Вамба воззрился в потолок и нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Мы идти через джунгли, искать горячий камень. У нас быть след. Мы говорить с жители джунгли, и профессор найти старый отшельник Робертсон. След привести нас к утес на скале. В пещере жить Черный Мотылек. Профессор Руффус зажечь свой фонарь и выманить Черный Мотылек.

– Какой именно фонарь, Вамба?

– Красный-красный страшный фонарь.

– И Черный Мотылек прилетел на его свет?

– Не сразу. Мы ждать. Долго ждать. Черный Мотылек вылезти. Когда он схватить фонарь, ловушка сработать. Железная сеть его поймать. Но он быть сильный, и сэр Хэмилтон его держать, пока его не усыпить сонный газ.

– Значит, фонарь, сеть и сонный газ, – задумчиво произнес Натаниэль Доу, многозначительно поглядев на племянника.

– Черный Мотылек – священный для народ из джунгли, – продолжил Вамба. – Это наш страх, наша смерть, живое сердце джунгли. Он здесь чужой. Просто зверь для охота. Унизительно для племен из джунгли. Побеждать духи должен герой из народа Кейкут – не такие, как сэр Хэмилтон. Черный Мотылек здесь не выжить. Его убить или съесть. Он плохо здесь.

– Я совершенно согласен с вами, Вамба, – сказал Натаниэль Доу. – Габен – это не место для Черного Мотылька.

– Дядюшка! – Джаспера вдруг словно озарило. – А что если мы отправим Черного Мотылька обратно в джунгли! После того как сэр Крамароу выиграет пари. Это же возможно?

Дядюшка, видимо, собирался сказать что-то в своем занудном духе, вроде «Не забегай вперед раньше времени, Джаспер», но промолчал.

– А пока что, – вдохновенно продолжил мальчик, глядя на Вамбу, – вы можете остаться у нас! Ведь так, дядюшка?

– Джаспер, можешь помочь мне кое с чем на кухне? – Дядюшка выразительно поглядел на племянника, тот кивнул, и они вышли.

Миссис Трикк демонстративно отвернулась от них и, нарезая коврижку для жужжащей рядом и едва ли не трущейся о ее ноги, словно котенок, Клары, принялась чуть слышно ворчать что-то о незваных гостях. И было неясно: то ли она имеет в виду Вамбу, то ли их, вторженцев на ее кухню.

– Что? – недоуменно спросил Джаспер. Дядюшка хмурился.

– Нам нужно решить, что делать с Вамбой, – ответил Натаниэль Доу. – Здесь ему оставаться опасно. Это опасно также и для нас.

– И что? Просто выгнать его? Пусть его сцапают эти прихвостни Хэмилтона?

– Мне кажется, стоит отвезти его на Полицейскую площадь.

– Что?! – поразился Джаспер. Ему показалось, что он ослышался. – Эти злыдни арестовали мистера Келпи, а мы им еще и Вамбу подарим?

Дядюшка покачал головой.

– Дело принимает весьма скверный оборот, Джаспер, – сказал он. – Мы не сможем защитить Вамбу, если за ним придут сюда. Мы и себя защитить не сможем.

– Но…

– Я ведь не предлагаю отдавать его Бэнксу и Хопперу. Мы отдадим его напрямую господину комиссару. Я лично сообщу ему, что это важный свидетель, ценный для дела, и он выделит для его охраны людей, которым доверяет. Вамба ведь еще должен опознать по фотокарточке сэра Уолтера из клуба. Осталось только как-то ее добыть… А сам он тем временем будет под надежной охраной. У констеблей есть оружие – они и близко не подпустят шайку Хэмилтона.

– Мне не нравится название «Шайка Хэмилтона», – проворчал Джаспер. – Глупое название. Лучше пусть они зовутся… э-э-э… м-м-м… – он на мгновение задумался, после чего улыбнулся: – Придумал! Клуб заговорщиков! Под руководством таинственного и коварного интригана мистера Блохха. Вот это я понимаю – звучит!

Доктор ожидаемо наделил племянника снисходительным взглядом.

– Ты согласен со мной по поводу Вамбы?

– У господина комиссара Вамбе будет безопаснее, – вынужденно признал Джаспер. – Но надо сказать ему, чтобы он не отдавал Вамбу Бэнксу и Хопперу – они будут над ним издеваться.

– Непременно. Что ж, пойдем сообщим гостю наше решение. Только нужно сделать это осторожно, учитывая его пугливость.

Натаниэль Доу и Джаспер вернулись в гостиную.

Доктор не успел ничего сказать, поскольку в кресле у камина больше никого не было. Вамба исчез.

Дом-с-синей-крышей можно было сравнить со старой трухлявой подушкой, забытой в чулане. Это сырая, покрытая плесенью подушка, под ветхую полосатую наволочку которой вам ни за что не захотелось бы заглядывать. Вы бы лишь увидели это мерзкое копошение внутри – и тут же отдернули бы руку с омерзением.

Настоящее клоповье копошение… Вальяжно бродили по коридорам и вверх-вниз по лестнице опытные констебли, суетились молодые, торопясь исполнить поручения и не получить при этом нагоняй. Гудели пересыльные трубы внутренней почты, постоянно что-то звякало, звенело, дребезжало. Громко стучали клавиши пишущих машинок, раздавались топот ног в тяжелых башмаках, смех, чьи-то крики, а старый констебль Лоусон, которому было под сто лет, шамкая беззубым ртом, жаловался о том, что за все годы никто так и не удосужился установить здесь лифт.

Младший констебль Дилби был из тех, кто своими ногами регулярно ощущал все прелести отсутствия лифта в Доме-с-синей-крышей и терпеть не мог эту кривобокую темную лестницу. Хотя у него даже мысли не возникало, чтобы роптать или жаловаться. Служил он уже около трех лет, старался не выделяться, старшим коллегам предпочитал не перечить. Дилби вообще был исключительно неконфликтным человеком, и эта его неконфликтность заметно отличала его от прочих служащих Дома-с-синей-крышей. Если поставить десять констеблей в ряд, то Дилби среди них выделяло бы отсутствие злобы и коварства в глазах, нередкая на его губах добродушная улыбка и существенно менее выпуклый, в сравнении с коллегами, живот. В общем, не будь он полицейским, что все же накладывало свой отпечаток, его можно было бы даже счесть довольно приятным парнем.

– Эй, Дилби! – прокряхтел толстый констебль Брюзггс, медленно поднимающийся по лестнице на третий этаж и столкнувшийся с Дилби и его спутником на угловой площадке. – Не подсобишь? Нужно отнести эту треклятую тяжеленную папку к архивным крысам. А то я уж запыхался, да и без того полным-полно дел.

– Простите, мистер Брюзггс, – ответил Дилби. – Господин комиссар велел мне сопроводить почтенного доктора.

Брюзггс окинул доктора взглядом, ничего почтенного в нем не увидел и кряхтя двинулся дальше по лестнице. Сам же Дилби и его спутник продолжили путь вниз.

– Вы, сэр, как я заметил, на особом счету у господина комиссара, – сказал Дилби доктору. – Он мало кого принимает лично.

– На это есть свои причины, – таинственно ответил доктор.

– У нас тут говорят, – продолжил констебль, – вы расследуете какое-то дело.

– Весьма неоднозначное дело, – кивнул Натаниэль Доу.

– Из таких, которыми обычно занимается мистер Мэйхью, значит, – прокомментировал Дилби. – Он как раз таки специализируется на неоднозначном.

– Я слышал, он отстранен.

– О да, сэр, совсем недавно. – Было видно, что Дилби не хочет вдаваться в подробности.

За спиной раздались голоса и громкие шаги: вниз поспешно направлялись два огромных, совершенно одинаковых констебля – судя по всему, братья-близнецы. Дилби и доктор Доу уступили им дорогу, поскольку, очевидно, останавливаться они и не думали.

Завидев коллегу, один из них воскликнул:

– Эгей, Дилбс! Ты сегодня с нами?

– Конечно! – ответил сопровождающий доктора полицейский. – Не могу дождаться конца смены!

Близнецы захохотали и ускорили шаг.

Когда констебли скрылись на втором этаже, доктор поинтересовался:

– Могу я узнать, что за шум стоит? Что происходит?

И верно, что-то происходило в Доме-с-синей-крышей: как один, полицейские были чем-то взбудоражены, а еще веселы… опасно веселы… Единственным хмурым существом, встретившимся доктору Доу под упомянутой синей крышей, была пожилая дама в клетчатом платье, которая угрожала какому-то громиле-констеблю, что скормит его своему плотоядному растению в горшке, если услышит от него хотя бы еще одно ругательство. При этом здоровенный полицейский, очевидно, всерьез воспринял угрозу безобидной с виду старушки.

– О! – обрадовался Дилби. – Хорошая новость. Бэнкс и Хоппер, констебли с вокзала, раскрыли запутанное дело и арестовали убийцу. Сегодня они проставляются в «Колоколе и шаре».

– Но я слышал, дело еще далеко от завершения, – заметил доктор. – И что арестованный ими человек всего лишь свидетель.

– Это еще нужно доказать, а пока что он и есть убийца – раз сидит за решеткой-то.

Доктор на это хмуро промолчал.

Вскоре они спустились на первый этаж. Внимание Натаниэля Доу привлек оживленный спор у сержантской стойки, располагавшейся напротив главного входа.

Дежурил сегодня старший сержант Гоббин, существо злобное, мстительное и исключительно коварное. Восседая на своем высоком стуле за стойкой, старший сержант походил на важного ворона в гнезде. Гоббин являлся обладателем узкого лица, вечно суженных глаз с бельмом на правом, угольно-черных бакенбард и крючковатого носа.

Обычно у сержантской стойки посетителей не бывает: жители Саквояжного района не приходят сюда жаловаться или подавать какие бы то ни было заявления, а последние записи в толстой сержантской Книге обращений датированы еще временами, когда констебли в Тремпл-Толл работали на благо общества, примерно шестьдесят лет назад, при деде нынешнего бургомистра.

Но сейчас, напоминающий крошечную лодчонку, которую шторм почти прибил к скале, у стойки стоял и возмущался некий джентльмен с очевидной склонностью к самоубийству.

– Это неслыханно! Возмутительно! – вопил он, а старший сержант Гоббин лишь криво усмехался. Злобного полицейского забавляло то, как пыжится этот нелепый человек в темно-сером костюме, как шляпа-котелок едва ли не подпрыгивает на его макушке, как трясутся его ручонки, сжимающие портфельчик.

– Мистер Пиммз, что здесь происходит? – спросил доктор, когда они с констеблем Дилби подошли.

Мистер Пиммз резко обернулся, но, увидев того, кто к нему обратился, вздохнул с облегчением.

– О! Господин доктор! Хорошо, что вы здесь! Они… эти… – он гневно замолчал, сдерживая ругательство, – отказываются отпускать мистера Келпи! Вы можете с этим что-то сделать?!

– К сожалению для вас, он ничего не сможет с этим сделать, – процедил старший сержант. – Убийца сидит, где ему и положено. И да, к слову: этот ваш законник, который заявился утром, ничего здесь не решает.

– Вы… это… вы пожалеете!

– Ну-ну, – Гоббин рассмеялся.

– Мистер Пиммз, – сказал доктор. – Я только что от господина комиссара. Он заверил меня, что мистера Келпи отпустят, как только судья Сомм подпишет все бумаги. Судья еще спит – обычно он просыпается часа в два-три пополудни, после чего еще примерно два с половиной часа собирается. Чтобы добраться сюда, ему нужно еще около часа. Папку с делом мистера Келпи положили на самый верх стопки первоочередных дел. Думаю, к вечеру мистер Келпи уже будет свободен.

При этих словах улыбка сползла с губ старшего сержанта Гоббина. Он явно до последнего рассчитывал, что устоявшаяся за годы процедура не даст сбой. И то правда: обычно те, кто сюда попадал, выходили наружу только через заднюю дверь, закованные в кандалы. Да и то идти им было всего пару футов к тюремному фургону, после чего они отправлялись прямиком в квартал Хайд.

– Парни проделали большую работу! Отыскали убийцу… – начал он.

– Им придется поискать кого-нибудь другого, – сухо проговорил доктор.

Старший сержант Гоббин приподнялся на своем стуле и до хруста сжал кулаки. Он устремил на Натаниэля Доу яростный взгляд и уже собирался ответить по всей форме и существу этому чистоплюйному скользкому докторишке, но тут его грубо прервали:

– Стоять! Вы арестованы! – пророкотал на весь первый этаж Дома-с-синей-крышей обладатель трескучего механического голоса. – Гражданин, вы совершили противозаконное действие! Именем полиции Габена! Стоять! Вы арестованы!

Орал один из полицейских – громила двинулся к стойке, вел он себя при этом исключительно странно, если не сказать безумно. Вся верхняя половина его тела с металлическим скрежетом раскачивалась взад-вперед, а вытянутые руки хаотично болтались из стороны в сторону, описывая круги, словно лопасти пропеллера.

– Проклятье! – в ярости закричал сержант Гоббин. – Шарки снова сломался!

Шарки был констеблем-автоматоном. На первый взгляд его можно было принять за обычного полицейского: темно-синяя форма, высокий шлем с кокардой, дубинка на поясе. Но вблизи все сразу становилось ясно: у Шарки были глаза-лампы (сейчас горела лишь одна из них), а рот, все исторгающий свои угрозы, напоминал раструб клаксона. Но даже если не обращать внимания на ржавое лицо, лишь отдаленно похожее на человеческое, нельзя было не заметить, что форма механоида давно устарела, так же как и он сам. К примеру, на мундире старого образца были два ряда гербовых пуговиц вместо одного.

«Латунный полицейский на службе закона!» – под таким гордым лозунгом механическое пополнение персонала должно было стать новой вехой в защите правопорядка, но, как и всё в Габене, стало лишь очередным разочарованием. Когда-то около трех дюжин латунных констеблей служили в Тремпл-Толл, подчиняясь своим человеческим коллегам, – их использовали для оповещения, поддержки, связи и конвоя, но всего за несколько лет они безнадежно устарели, а заменить на новые их никто не удосужился. Постепенно латунных констеблей на улицах города не осталось. Кто-то из них окончил свои дни на железной свалке Ружж, кто-то – на дне канала Брилли-Моу, кого-то продали на черном рынке автоматонов во Фли, а Шарки, последний представитель своего вида, мог арестовать разве что слепого паралитика, да и то вряд ли: он, скорее, покалечил бы его своими беспорядочно размахивающими руками.

– Дилби! – орал старший сержант Гоббин, зажимая уши ладонями. – Сделай что-нибудь! Заткни его! Пока он не начал свистеть!

– Что мне с ним сделать, сэр?!

– Мне почем знать?! Убери его отсюда! Сломай! Выкинь на свалку! Делай все что хочешь, но пусть эта консервная банка заткнется!

Гоббин явно был рад выместить свою злобу хотя бы на ком-то.

Дилби засуетился вокруг Шарки, пытаясь найти выключатель. Вжав голову в плечи и скорчив бессмысленную в данной ситуации страшную рожу, он запрыгал вокруг латунного полицейского, изворачиваясь и пригибаясь, чтобы не получить по голове одной из его тяжелых металлических рук. Не найдя, как отключить взбесившийся механизм, констебль улучил момент, схватил автоматона за мундир и поволок его прочь. Всему этому сопутствовал хриплый смех старика Лоусона, который сидел в уголке, под доской с плакатами о розыске злоумышленников.

– Заткнись! – прикрикнул на старого констебля сержант Гоббин. – Я знаю, что это твоих рук дело, нафталин!

Воспользовавшись неразберихой, доктор Доу отвел мистера Пиммза в сторону.

– Что они себе позволяют? Никакой порядочности! – Банковский клерк зажал портфельчик под мышкой и яростно почесал затылок, глядя на констеблей, собравшихся, казалось, со всего участка поглядеть на представление. – А этот гнусный сержант хуже всех!

– Уверен, он особо огорчен тем, что вечер в пабе за счет Бэнкса и Хоппера, проводивших арест мистера Келпи, отменяется.

– Незаконный арест! – уточнил мистер Пиммз. – Что за город! Волокут в застенок кого хотят!

– Они не смогут пойти против приказа господина комиссара, мистер Пиммз, – заверил собеседника Натаниэль Доу. – Он получил все бумаги (свидетельства и прочее) от вашего адвоката. Благодаря вам мистер Келпи вскоре снова будет дома.

Мистер Пиммз тяжело вздохнул, поправил галстук и котелок. Уверенность доктора подействовала на него ободряюще, да и в целом тот излучал спокойствие и хладнокровие. Паниковать и нервничать рядом с таким невозмутимым человеком казалось глупо и неуместно.

– У вас есть какие-нибудь новости о… – мистер Пиммз понизил голос, – Черном Мотыльке?

– Кое-какие есть, но немного. Мы знаем, как его поймать, но для этого нужен мистер Келпи.

Мистер Пиммз закивал.

– Предложение сэра Крамароу о любой возможной помощи остается в силе, – сказал он. – Его волнует судьба Черного Мотылька как никого.

– Да, я знаю это.

– Что-то известно о тех, кто хочет нас опередить? О тех, кто похитил Вамбу.

– Раз уж вы об этом заговорили, мистер Пиммз, у нас есть кое-какие подвижки в данном направлении. Есть даже подозреваемый. Тот, кто прикидывался сэром Хэмилтоном в экспедиции.

– Правда? И кто же это?

– Боюсь, я вынужден пока что держать это в тайне. Того требует дело, вы понимаете?

Мистер Пиммз был явно разочарован. Плечи его опустились, взгляд уткнулся в пол.

– Я осведомлен о печальном положении дел сэра Крамароу, – сказал доктор Доу. – И знаю, что именно стоит на кону.

– Гм. – Пиммз с досадой поглядел на доктора. – Вы побывали в этом змеином логове…

– Простите?

– В клубе «Гидеон». Уж они явно не упустили случая возвести как можно больше напраслины на сэра Крамароу. Должно быть, сэр Уолтер просто счастлив.

– Он сообщил все лишь в общих чертах. Сказал, что если сэр Крамароу выиграет пари, он погасит все его долги.

– Это так, – вынужденно признал мистер Пиммз.

– А еще он сказал, что вы служите в банке господ Ригсбергов и приставлены к сэру Крамароу, чтобы проследить, куда тратятся их деньги. Зная репутацию этого банковского дома, можно уверенно заявлять, что они уже давно бы отобрали у сэра Крамароу залог, а именно его особняк в Сонн, но так как этого не произошло… полагаю, вы не сообщили начальству о реальном положении дел.

– Вероятно, как друг я лучше, чем как служащий банка, – сказал мистер Пиммз, грустно улыбнувшись. – Сэр Крамароу… вы понимаете, его обаяние, его… Да что я вам рассказываю! Вы и сами имели счастье познакомиться с этим джентльменом. Несправедливо, что этот город так с ним обходится.

– Вы правы, мистер Пиммз. Хочется верить, скоро череда неудач сэра Крамароу завершится. Вы еще будете здесь, в участке?

– Недолго. Нужно кое-что подписать у этого злыдня. Потом я должен буду вернуться в банк.

– Меня ждет пациент, поэтому я отдам вам лекарство для мистера Келпи. Это запас из его кабинета в ГНОПМ. – Доктор достал из саквояжа три небольшие склянки с черной жидкостью: – Пожалуйста, передайте их ему как можно скорее.

– Но до его освобождения меня к нему вряд ли пустят…

– Констебль Дилби. Он создает впечатление хорошего человека. Передайте через него.

Мистер Пиммз кивнул.

Шум в участке стих, Шарки был выключен и надежно упрятан в чулан, все вернулись к прерванным делам.

Попрощавшись с клерком, доктор Доу бросил быстрый взгляд на старшего сержанта Гоббина, который разговаривал с кем-то из коллег, и направился к выходу.

Прежде чем покинуть Дом-с-синей-крышей, уже на самом пороге он услышал то, что заставило его замереть на месте:

– …И этот тип заявляет, что кукла отрезала его сыну лицо, можете поверить, сэр?!

Натаниэль Доу резко обернулся.

Мистер Пиммз чуть в стороне тихо разговаривал с констеблем Дилби; старик Лоусон что-то ворчал себе под нос, бросая взгляды на дверь чулана и гадая, подходящий ли момент снова выпустить Шарки, или еще рановато. А у стойки мистера Гоббина стоял, вальяжно облокотившись на нее, толстый полицейский с рыжеватыми усами. Судя по нашивкам, тоже сержант. Говорил именно он:

– Этот папаша совсем с цепи сорвался! Бездоказательно клевещет на почтенных людей, грозится сообщить в газеты. Заявил, что пойдет к писаке Трилби. Уверен, они же сами с женушкой морду мальчишке и отчекрыжили!

– Шалил, небось, или огрызался, – усмехнулся Гоббин – по его лицу было видно, что он получает удовольствие от жуткой истории, которую рассказал ему коллега. – А ты видел этого мальчишку, Кручинс? Там совсем кровавое месиво? Тошнотворное?

– Да я тоже хотел бы глянуть, – сказал сержант Кручинс. – Но он весь замотан бинтами, ничего не увидишь. Да и, говорят, уже пришили ему лицо обратно.

– Жаль. Вот бы поглядеть на его первый денек в школе без кожи.

– Да уж, презабавное было бы зрелище…

Натаниэль Доу сжал зубы. Он видел этого бедного мальчика, он лично пришивал ему лицо на место. В его ушах до сих пор стоял дрожащий голос его матери, а в памяти четко застыли ее полные слез глаза. Более того, прямо сейчас этот самый ребенок ждет его, доктора Доу, чтобы он снял швы.

Семейство Мортонов постигло ужасное несчастье – они не заслуживали, чтобы о них такое говорили, но поделать с этим доктор ничего не мог. Единственное, что ему оставалось, – это избавить себя от мерзости Полицейского ведомства, которая, словно липкая маслянистая пленка, оседала на коже.

Он развернулся, толкнул дверь и покинул Дом-с-синей-крышей.

Человек, забившийся в угол тесной камеры застенка, походил на старую, потерявшую форму перину с набивкой, съехавшей куда-то книзу. На нем были лишь штаны да рубаха. Грязные босые ноги стояли на заплеванном ледяном полу, на них алели следы, оставленные полицейскими дубинками.

Заключенный трясся, но не от холода или полученных травм. Его колотило, а от одолевающего жара, казалось, кипела кровь. Перед глазами все плыло. Он запустил дрожащие пальцы в спутанные, слипшиеся от пота волосы. Его осунувшееся лицо совсем не походило на лицо того, кого вчера втолкнули в этот застенок: кожа побелела и словно бы даже истончилась, под глазами прорисовались черные покойницкие круги, жутким узором на лбу и висках проступила сеть ветвистых синеватых вен. Этому человеку было плохо. Лихорадка разрывала его на куски.

– Я… не знаю. Не знаю я… – прохрипел заключенный. – Я… не… знаю…

– Всё ты знаешь, – последовал ответ, произнесенный негромким тягучим голосом. – И ты все мне расскажешь.

Заключенный поднял испуганный взгляд, но увидел лишь черную тень, стоящую по ту сторону решетки.

В каталажке Дома-с-синей-крышей, которую часто называют «собачником», свет был погашен. Прочие арестованные забились в разные щели, перепуганные до смерти. Человек-тень повторил:

– Ты мне все расскажешь.

Казалось, у него и вовсе нет лица – оно было туго замотано черным шарфом, а глаза скрывались под защитными очками с затемненными стеклами. Этот человек вел себя так спокойно, как будто не только застенок, но и весь полицейский участок принадлежали сугубо ему.

– Ты никогда отсюда не выйдешь, никогда, – угрожающе проговорил он. – Ты слышишь? Отвечай мне!

– Я не знаю.

– Где Черный Мотылек?

– Я не знаю. Он где-то в городе… выпущен на свободу.

– Не пытайся запудрить мне мозги. Ты ведь знаешь, о чем я. Другой Черный Мотылек.

– Что? Я не понимаю…

– Я всё знаю, – зашипел человек в черном. – Гиблинг, старый мерзавец, всех провел. Вы с ним привезли сюда Черного Мотылька еще двадцать лет назад и спрятали его. Спрятали его ото всех.

– Профессор Гиблинг ничего не спрятал. Я ничего не прятал!

Человек в черном рассмеялся:

– Профессор Гиблинг, очевидно, считал, что его жизнь менее ценна, чем жизнь какой-то твари из джунглей. Он тоже ничего не сказал, когда его убивали.

– Что… вы… убили профессора?

– Мы и тебя убьем, Келпи. Если ты сейчас же все мне не расскажешь.

– Я ничего не знаю! – заскулил заключенный. – Ничего! Нет никакого другого мотылька!

– Конечно же есть! И хватит лгать мне. Я знаю. Не ту сказочку, которую вы сочинили для Крамароу и прочих. Я все выяснил.

Мистер Келпи отчаянно завопил:

– Нет! Это была правда!

– Мистер Робертсон тоже так считает? – спросил человек в черном, и мистер Келпи содрогнулся уже в большей степени от ужаса, чем от лихорадки. – Он тоже полагает, что это правда?

– Мистер Робертсон? Но… как?

– Я отправился в джунгли, Келпи. Я отыскал брошенного там Гиблингом человека. Он все мне рассказал. Из того безумного бреда, который он говорил, мне удалось вычленить крохи правдивых сведений. И правда в том, Келпи, что вся ваша история – это ложь. Ну же, Келпи, скажи, сколько еще смертей должна принести эта тварь? Зачем жертвовать ради нее жизнью? Расскажи мне все – и твои мучения окончатся. Где тайник?

– Нет никакого тайника!

– Хватит, Келпи. Я же вижу, как тебе плохо. Лихорадка убивает тебя. Расскажи мне – и тебя ждет облегчение.

Человек в черном достал из кармана небольшую склянку и показал ее заключенному. Тот потянулся к ней и, брызгая слюной, взмолился:

– Дайте! Дайте мое лекарство! Прошу вас! Мне очень плохо! Я горю… я умираю…

– Не раньше, чем ты расскажешь мне, что тебе известно. Ну же! Говори! – Человек в черном утратил последнее терпение. – Говори сейчас же!

– Он… он мертв… мертв!

– Что?!

– Черный Мотылек. Это правда: мы с профессором привезли Черного Мотылька в Габен. Но он погиб. Профессор Гиблинг и я… мы убили его.

– Как это – убили?

– Он вырвался. Вырвался сразу после приезда в Габен. Прямо как этот. Нам удалось… удалось поймать его. Мы были вынуждены… нам пришлось его убить.

– Это ложь! Гнусная ложь!

– Нет, я не лгу. Профессор узнал, что мотылек несет в себе проклятие. Из-за него погибли все в экспедиции, мотылек стравил их друг с другом. Он свел с ума мистера Робертсона и заставил профессора бросить его в джунглях. Он почти свел с ума самого профессора. Мы должны были убить его. Это был единственный выход.

Человек в черном схватился за прутья решетки и придвинул к ним голову.

– Как вы могли убить это бесценное существо?

– Оно сеет страх и безумие, плодит паранойю, заставляет повернуть против самых близких. Черному Мотыльку не место в Габене. Здесь, где все и так всех ненавидят и презирают… он просто свел бы город с ума. Мы видели, как два брата закололи друг друга, пытаясь заполучить Черного Мотылька, видели, как мать бросила своего ребенка в топку паровоза, решив, что тот хочет завладеть Черным Мотыльком. Это безумие нужно было остановить! Поэтому профессор Гиблинг так противился новой экспедиции! Он взял с меня слово, что, если она увенчается успехом, я приложу все усилия, чтобы убить нового Черного Мотылька. Но я… я не успел…

– Какая замысловатая ложь, Келпи, – тихо сказал человек в черном. – Вы долго ее придумывали с профессором? Именно это вы должны были рассказать в случае, если бы вас раскрыли или стали пытать?

– Это не ложь! Как вы не понимаете… Дайте… дайте мне лекарство… я больше… больше не могу! – мистер Келпи издал совершенно нечеловеческий крик. Казалось, он вот-вот вывернется наизнанку либо сорвет с себя кожу.

Человек в черном просунул руку между прутьев решетки и разжал пальцы. Склянка упала на пол и со звоном разбилась, а лекарственная смесь расплескалась по грязной каменной плитке.

– Не-е-ет!

Мистер Келпи бросился к разбитой баночке и принялся слизывать с пола свое лекарство, не замечая, что режет губы и язык об острые осколки.

– Никчемность, – прошипел человек в черном, глядя на него. – Полнейшее ничтожество.

Мистер Келпи поднял голову, но никого по ту сторону решетки уже не было.

В собачнике Дома-с-синей-крышей зажегся свет, звякнули ключи и раздался скрип башмаков дежурного констебля.

– Не спать! Не спать! – прогудел он, стуча дубинкой по прутьям камер. – В гробу отоспитесь!

Площадь Неми-Дрё была шумной и оживленной, как поминки никем не любимого родственника. В ее центре стоял, помигивая фонарями, старенький дирижабль «Воблиш». Грязно-серый пассажирский аэростат маршрута «Площадь – парк Элмз – Фонарная набережная» вот-вот должен был отчалить: громко раздавал приказы человек в фуражке, а причальная команда мельтешила у катушечных машин, готовясь отдать швартовые тросы-гайдропы. Пассажиры уже были на борту, станционный смотритель зазвонил в колокол.

По мостовой вокруг дирижабля медленно полз поток экипажей: «Трудсы», городские кебы, фургоны и трициклы сигналили и стучали колесами – из-за них площадь тонула в никогда не рассеивающемся дыму. Клаксонирование и вытье труб полицейских тумб на Неми-Дрё почти не смолкало, а ворчание толпы пешеходов напоминало мушиный гомон в запертой комнате…

Шуму для ушей конкуренцию составлял «шум для глаз» – от вездесущих рекламных афиш нигде было не скрыться – даже в небе. На аэробакенах, зависших над площадью, располагалось множество вывесок: «Купите хряккса в лавке домашних любимцев “Питомцы Перегрина” – розовые хрякксы сейчас самый визг моды!», «Помадка для волос Креббла! Купите тюбик представительности и жестянку великолепия!», «“Ригсберг-банк”. Ваши деньги здесь!» – и тому подобное…

Шум, вонь, смог, лезущие в глаза вывески… Тех, кто жил в выходящих на Неми-Дрё домах, можно было бы лишь пожалеть, если бы не одно «но»: на их месте мечтал оказаться едва ли не каждый в Тремпл-Толл. Эта площадь была своеобразным центром Саквояжного района. На нее глядели окна пассажа Грюммлера, упомянутого банка Ригсбергов, апартаментов «Доббль» и прочих уважаемых мест. Свои двери для посетителей открывали: лучшая цирюльня, шикарный ресторан «Паулинн», три джентльменских и два дамских клуба. Помимо прочего, шанс отравиться в местных кафе и кондитерских был очень мал, а кто-то даже видел поблизости гуляющего на поводке пуделя (почти чистого).

Жизнь на Неми-Дрё закручивалась и замешивалась, будто в каком-то котле, и заметно ее ускоряла местная газета «Сплетня», чья редакция приютилась тут же, неподалеку от трамвайной станции. Как бы кто ни относился к тому, что печатали в «Сплетне», читали ее почти все – никто не хотел отставать от событий, а благодаря фантазии и автоматонной работоспособности неугомонных репортеров события эти сменялись с невиданной скоростью. Так уже к вечеру полуденные новости могли настолько устареть, что их иначе как «прошлым веком» было и не назвать.

Но сейчас большие часы на здании банка пробили полдень, а значит, новый тираж только отпечатали. Из дверей редакции, словно тараканы из коробка, выскочили две дюжины мальчишек-газетчиков: с визгом и гиканьем они разбежались в разные стороны, разнося сплетни и неподтвержденные слухи по всему Саквояжному району.

И тогда, будто только того и ждал, из узенького, соседствующего с дверями редакции подъезда показался ничем не примечательный с виду субъект – таких в Тремпл-Толл и на Неми-Дрё множество: слегка помятый, отягощенный брюшком и небритый. Господин этот кривобоко обмотал шею полосатым шарфом и глубоко засунул руки в карманы ношеного пальто. Под мышкой он сжимал зонтик, обтянутый газетной тканью.

Обладатель вислых щек и цепкого взгляда с недовольством отметил клубящийся уже по пояс молочный туман, подошел к окошку под редакцией и купил свежую, еще горячую «Сплетню», после чего двинулся в сторону трамвайной станции. Шагал этот мистер неуверенно: спотыкался, пошатывался, наталкивался при этом на людей, собирая с каждого, словно налог, возмущенные окрики, – он явно был нетрезв, да и выглядел так, будто не спал уже третьи сутки.

Оказавшись на станции, нетрезвый мистер слился с толпой, стал ее частью – всего лишь одним из хмурых жителей Тремпл-Толл, ожидающих свой трамвай. Трамвай вскоре подошел, проглотил толпу, словно ржавый копченый кит – клин вялых мальков в шляпах-котелках, и отбыл дальше, в сторону вокзала.

На станции практически никого не осталось – лишь тот самый нетрезвый мистер и какой-то человек, мерзнущий на скамейке под навесом, – он тонул в тумане практически по грудь. Человек на скамейке поднял воротник пальто, низко надвинул котелок на лоб. Чтобы защититься от гари, копоти и пыли дорожного движения, он замотал лицо шарфом и опустил на глаза защитные очки. В руках незнакомец сжимал жилетные часы и глядел на них, словно сверял трамвайное расписание или же чего-то (может, кого-то) ожидал.

Нетрезвый мистер кряхтя опустился на скамейку рядом с ним, раскрыл газету и уткнулся в нее.

– Кхе-хе-хе, – он кудахтающе рассмеялся. – Кто-то подшутил над людишками – перевел все часы в Саквояжне на час назад. Как такое может быть? «Сплетня» завралась вконец.

Его сосед по скамейке глухо произнес:

– Скоро заголовки в «Сплетне» будут не в пример более громкими.

Это прозвучало весьма угрожающе, но мистер с газетой не придал значения сказанному, словно и вовсе ничего не услышал. Лишь кашлянул и перелистнул страницу.

– Мне сообщили, что Джонатан Мортон меня искал, – произнес он. – Миссис Бремм, соседка, как ей и было велено, уверила мистера Мортона, что после нашей с ним встречи меня никто не видел. Она сообщила, что он сильно нервничал и был испуган. Все так, как вы и говорили.

– Совсем скоро наш друг по делу Каштановой улицы уже все завершит – осталось совсем недолго, – прошептал сосед по скамейке, по-прежнему не отрывая взгляда от часов.

– Как вам это удалось?

– Людское поведение, мистер Граймль, столь же предсказуемо, как и погода над городом, – был ответ. – Провокация – это рычаг. Все остальное лишь закономерный ход шестерней.

– Вы уверены, что он больше ко мне не заявится?

– Разумеется. Он придет прямо ко мне. Осталось его немного подтолкнуть.

– Учитывая, что вы ничего не делаете просто так, мистер Блохх, то я предположу, что провокация Джонатана Мортона – это часть чего-то большего.

Мистер Блохх едва заметно кивнул. Он задумался о чем-то своем, отстраненно поглядел на темное зловещее здание с колоннами на противоположной стороне площади.

Это был банк, единственный в Тремпл-Толл. Им владели монополисты и пираньи своего дела – семейство Ригсбергов. Именно так, считал мистер Блохх, и должен выглядеть настоящий банк: мрачным, отталкивающим местом, куда приходят лишь исключительно и бесповоротно отчаявшиеся люди.

– Признаюсь вам, для меня все это в новинку, – тем временем продолжил мистер Граймль. – Прежде я просто брел по следу, вынюхивал да подслушивал, иногда выбивал долги. Но это… слишком хитроумная обманка даже для старика Граймля. Свести с ума человека несложно, сложно подстроить так, чтобы сумасшедший делал то, что вам нужно.

– С сумасшедшими проще, мистер Граймль, – ответил мистер Блохх. – Они действуют еще более предсказуемо, чем обычные, нормальные люди. Главное – понять, какой именно вид безумия имеет место. И паранойя… один из наиболее легко контролируемых. Обожаю паранойю. Вы не забыли вручить нашему другу с Каштановой улицы револьвер? Без револьвера ничего не получится.

– Как я мог забыть? – недовольно пробурчал мистер Граймль. – Я все-таки не новичок какой, а частный сыщик с опытом более…

– Да-да, мистер частный сыщик, – перебил его мистер Блохх, – если мне не изменяет память, вы исчезали не просто так, а должны были кое-кого отыскать.

Мистер Граймль нахмурился, перевернул очередную газетную страницу и уставился на чернильное полотно статей. Едва шевеля губами, словно зачитывая их себе под нос, произнес:

– Я всё узнал. Интересующая вас личность действительно еще жива. Этот человек… вы никогда не поверите, где он.

– Удивите меня.

– Он сидит в карцере в Хайд. Никто его не видел годами, прочие заключенные и вовсе не имеют о нем ни малейшего представления. Но мне удалось разговорить бывшего надзирателя: он подтвердил, что интересующая нас личность действительно там. Все вами описанные симптомы присутствуют. Этот сумасшедший твердит, что у него украли жизнь, украли его память, что якобы годами он ходил на службу, но при этом он не может ответить, что это за служба такая.

– Хайд? Вы уверены?

Мистер Граймль хмыкнул и осторожно, чтобы не нарушить свою маскировку, за газетой протянул соседу по скамейке мятый конверт, пухлый из-за обилия в нем бумаг.

– Здесь всё, – сказал он и, когда мистер Блохх спрятал конверт в карман пальто, перевернул очередную страницу газеты. – Весь мой след: бумажный и действительный – я все записал.

– Хорошая работа, мистер Граймль.

– Меня волнует, как вы до него собираетесь добраться. В карцеры Хайд невозможно попасть. Они охраняются лучше, чем банковское хранилище Ригсбергов.

Мистер Блохх несколько помедлил с ответом:

– У меня есть человек на эту роль.

– У вас всегда есть какой-нибудь человек на какую-нибудь роль, – прокомментировал мистер Граймль.

Мистер Блохх ничего на это не ответил. Он снова поглядел на свои часы и, улучив момент, вдруг нажал на небольшую кнопку, останавливающую ход стрелок.

В этот миг с аэробакенов и столбов на площади завыла штормовая тревога. Движение на проезжей части на мгновение как по команде остановилось, пешеходы застыли, подняли головы и, не сговариваясь, нахмурились, но уже в следующую секунду все вернулось на круги своя, лишь туман поднялся еще на пару дюймов, но теперь это был уже не просто туман – это был предвестник скорого шквала. Второго за одну только эту неделю.

– Как вы это делаете, хотел бы я знать, – пробурчал частный сыщик, но вместо ответа мистер Блохх сказал:

– Все произойдет сегодня. Будьте готовы, Граймль. Фиш сделает свою часть, вы должны выполнить свою. Не подведите меня.

После чего встал и, не прощаясь, двинулся к мостовой. Мистер Граймль покачал головой, сложил газету и отправился обратно, в сторону своей крошечной конторки возле редакции газеты «Сплетня».

Мистер Блохх тем временем замер на бордюре, поднял высоко над головой правую руку и принялся раз за разом, словно сигнализируя кому-то, распрямлять пальцы: пять… пять… четыре… два… четыре… один… три… пять… один… один…

После чего он как ни в чем не бывало опустил руку, дождался, когда из потока экипажей отделится небольшой черный «Трудс» и подкатит к нему. Боковой фонарь на экипаже пару раз мигнул, дверь открылась, и мистер Блохх забрался внутрь.

Как только он оказался в экипаже, «Трудс» тронулся и покатил в сторону улицы Бремроук.

– Я вижу, вы чем-то сильно возмущены, мадам, – сказал мистер Блохх, пряча часы в жилетный кармашек.

На сиденье напротив застыла холодная статуя в черном, будто бы траурном, платье. На голове ее была шляпка с перьями и торчащими кверху двумя острыми шляпными булавками. Бледное лицо со впалыми щеками и тонкими губами этой женщины являло собой саму суть строгости, и мистер Блохх, как бы парадоксально это ни было, ощутил, что его сейчас начнут воспитывать, хуже того – наказывать за что-то.

– У меня есть право быть возмущенной, мистер Блохх, – сказала женщина. – Я наняла вас, чтобы вы разрешили мое затруднение, но, насколько я поняла, вы слишком заняты другими делами.

Мистер Блохх улыбнулся под своим шарфом.

– Мадам, спешу уверить вас, что ваше дело занимает все мои мысли. Я как раз только что встречался с исполнителем ключевой роли в нем.

– Неужели?

– Нам остается лишь ждать. Я ведь говорил, что ваше дело требует особого подхода, выдержки и терпения. Оно из разряда самоисполняющихся, но на то, чтобы оно… – Он протянул: – Самоисполнилось, нужно время. Рычаги, заводящие маятники, дернуть просто, но эти маятники должны раскачаться с достаточной силой, чтобы зацепить нужные нам крючки, а те, в свою очередь, потянут цепи и…

– Маятники, крючки, цепи! Я не понимаю всей этой вашей машинерии!

– Уверен, это не так и вы все понимаете. Вы очень умная женщина, миссис Четвин, иначе вы бы не работали там, где работаете.

– Но дело никуда не движется!

– Вы заблуждаетесь, миссис Четвин, – сказал мистер Блохх. – Неужели вы назначили эту встречу, потому что усомнились во мне и в моих методах? Вы ведь помните, о чем мы говорили? Терпение, миссис Четвин. Терпение и хладнокровие. Это очень сложные планы. Если вы не хотите, чтобы вас заподозрили, вы должны быть очень осторожны.

– Я помню, – произнесла миссис Четвин таким тоном, каким уместнее было бы сказать: «Чтоб ты сдох и тебя собаки жрали». – Я не за этим назначила встречу, мистер Блохх. Мне пришло извещение.

Мистер Блохх, каким бы бесстрастным он ни казался, все же чуть подался вперед. Слова собеседницы взволновали и обрадовали его. Наконец-то!

Миссис Четвин угрюмо продолжала:

– У вас меньше недели, мистер Блохх. Если за это время вы не успеете передать мне вашу Вещь, то я отправлюсь без нее, вы понимаете это?

– Конечно, миссис Четвин, – размеренно проговорил мистер Блохх. – Я все понимаю: в министерстве не терпят непунктуальность.

– Вот именно, – со злостью сказала женщина. – Но зато в вопросах кражи чужих жизней они соблюдают весьма недвусмысленный подход. Ваша Вещь будет готова ко времени моего отправления?

– О, она будет готова уже на днях, – заверил ее мистер Блохх. – Все движется. Все идет своим чередом.

– Не забывайте о вашей части уговора, мистер Блохх, – сказала миссис Четвин. – Вы должны избавиться от этого человека, он мне больше не нужен. Когда я вернусь, я хочу, чтобы моя сестра была лишь моей.

Мистер Блохх пристально поглядел на собеседницу сквозь стекла защитных очков. Эта женщина прекрасно знала, чего хочет, и вела себя соответственно – никаких двусмысленностей, никакой многозначительности, никаких намеков – лишь уверенное движение к намеченной цели. В какой-то степени он уважал это, но при том еще и презирал, поскольку таких людей не составляло труда просчитать. С ними можно было выстраивать схемы на множество шагов вперед, и они, как правило, примерно следовали по намеченным траекториям, послушно шагали на уготованные им клеточки и двигались сугубо туда, куда было нужно ему. Ведь они привыкли ходить таким образом.

Что касается миссис Четвин, то она страдала болезненным чувством собственничества и неизлечимой манией по отношению к своей младшей сестре. Ее ничто не волновало, кроме желания остаться с сестрой лишь вдвоем, как в выдуманном ею детстве, когда они были неразлучны. Вот только перед ней встало некое препятствие на пути к достижению желаемого, и это препятствие она решила убрать самым жестоким образом. До недавнего времени у нее не было подходящего средства для этого; и какая все-таки удача, что ее доверенный адвокат посоветовал ей некоего мистера Блохха, которого назвал «консьержем преступного мира» и «талантливым устранителем чужих препятствий»…

«Трудс» тем временем вырулил на Бремроук, проехал два квартала и подкатил к обочине. Остановился. Экипажник постучал в окошко за своим местом, давая пассажирам знать, что они прибыли.

– Вам не стоит переживать, миссис Четвин, – сказал мистер Блохх. – Ваше дело близится к завершению и будет исполнено еще прежде, чем я добуду Вещь. Сегодня вам стоит наведаться на Каштановую улицу примерно к часу дня. Устройтесь напротив дома, не покидайте экипаж, ну а мне как раз нужно выгулять Карину – что-то она засиделась взаперти.

Миссис Четвин поморщилась – она прекрасно знала, кто такая Карина, – но почти сразу на ее тонких губах появилась отвратительная улыбка. Этой вероломной и коварной женщине улыбаться совершенно не шло.

Мистер Блохх открыл дверцу экипажа и вышел в туман. Напоследок проговорил:

– И возьмите с собой ваш театральный бинокль, миссис Четвин.

После чего захлопнул дверцу и отошел в сторону, глядя, как черный «Трудс» снова возвращается в ленивый поток экипажей. Вскоре тот стал лишь грязной чернильной каплей в этом потоке и исчез в клубах дыма, вырывающегося из десятков выхлопных труб.

Мистер Блохх огляделся по сторонам, плотнее закутался в пальто и двинулся вглубь переулка Фейр.

Глава 2. В свете багрового фонаря

– Увели! Проклятые ублюдки! Увели! Украли нашего убийцу!

Лицо констебля Хоппера было морковного цвета от ярости. Он схватил за грудки несчастного бродягу и швырнул его в стену дома. Тот сполз по ней и захрипел на земле. Хоппер с размаху пнул бедолагу носком башмака под ребра.

– Проклятые адвокаты! Ненавижу проклятых адвокатов!

В Габене полицейские и адвокаты были злейшими врагами, и чувства констебля Хоппера разделяли все его коллеги без исключения.

Гильдия адвокатов представляла собой довольно внушительную силу в Тремпл-Толл, в ней состояло не менее трех дюжин жеманных высокомерных личностей, которых не запугать, которые сами кого хочешь запугают. Это были известные мастера вертеть на палочке законы и жонглировать ими с ловкостью цирковых клоунов – в собственную пользу, разумеется. При этом каждый из адвокатов будто считал своим долгом обвести вокруг пальца пару-тройку констеблей и сержантом закусить (и все это до обеда). Полицейских можно было понять: представьте, что вы сидите за столиком в ресторане, едите чудесный ростбиф, а какая-то тварь в белых перчатках, обернувшись мерзкой сороконожкой, хватает ваш ростбиф и тащит его прочь, выставляя вас посмешищем. Хуже всего для констеблей было даже не то, что эти законники крали их трофеи (различных арестованных), а то, что на них практически не было управы: адвокатишку не арестуешь, в застенок не швырнешь, дубинкой не отделаешь, с ним не работают угрозы – еще чего доброго пойдет и нажалуется господину судье. А тогда бед не оберешься. И что тут поделаешь, когда упомянутые типы просто заходят в Дом-с-синей-крышей как к себе домой, с пренебрежением раздают приказы, а потом с таким же гордым видом удаляются, прихватив с собой добычу и записав очередного несчастного констебля в свой список униженных и побежденных. Хорошо еще, что нанять адвоката могут лишь единицы, иначе «служить и защищать» в этом городе было бы просто невозможно!

В данном случае констебль Хоппер гневался, разумеется, не на всю «адвокатскую шайку» в целом, а на конкретного ее представителя, обладателя воскового лица и вялой шеи, мистера Водянистые Глаза, явившегося с утра пораньше в Дом-с-синей-крышей вымогать (иначе это и не назовешь), чтобы отпустили честно и справедливо арестованного бабочника Келпи.

Хоппер продолжал негодовать:

– Ублюдок доктор! Это все он, не иначе! Подослал этого… как его…

– Мистера Бемброка, эсквайра, – подсказал напарник.

– Да! Подослал этого мистера Бемброка, эсквайра!

Бэнкс и Хоппер стояли в узеньком переулке Браммс, который еще называли Шепотным переулком, так как именно здесь служащие Дома-с-синей-крышей порой встречались со своими доносчиками. А что, местечко удобное: фонари не горят, выходит сюда лишь одно окно, да и за тем обретается глухая и слепая старуха, тут даже коты не водятся. В Шепотном переулке всегда мертвенно-тихо, всегда уютный для ведения неприглядных дел полумрак. Забрести сюда по ошибке может разве что бродяга, который не в ладах с головой и который вдруг решил попасться кое-кому под горячую руку…

Где-то неподалеку со столба выла штормовая тревога, приглушенно выл упомянутый бродяга. А Хоппер топал ножищами в бессильной ярости, как ребенок, у которого забрали игрушку.

Толстяк Бэнкс, в свою очередь, что удивительно, негодование напарника не разделял.

– Уймись, Хоппер. – Констебль уселся на выброшенный кем-то стул, влажное сиденье которого тут же под ним чавкнуло. – Пока ничто не кончено. Мы еще добудем наше повышение.

– Каким это, спрашивается, образом? – рявкнул Хоппер. – Через пару часов Келпи окажется на свободе. Упорхнула наша птичка…

– Еще нет, – заявил Бэнкс важно.

– Почему ты так спокоен? Почему ты улыбаешься, Бэнкс?

– Все идет как задумано.

– Как задумано?

– Келпи все равно скоро бы вышвырнули обратно на улицу, – сообщил толстый констебль. – И без вмешательства этого законника. Я бы сам его выпустил.

Хоппер не поверил своим ушам.

– Ты? Выпустил бы?

– Именно, – усмехнулся Бэнкс. – Это дело не такое простое, каким кажется.

Хоппер досадливо подвигал челюстью.

– То есть ты думаешь, что Келпи и правда не наш убийца?

– Конечно. Я так с самого начала думал.

Хоппер выглядел так, словно его как следует прихлопнули по голове парой десятков пыльных мешков. Может, даже не пустых.

– Но… постой… я не… не понимаю. Шнырр ведь говорил…

– Ничего конкретного он не сказал, а вместо этого выдал кучу домыслов, чтобы получить вознаграждение. Но то, что мы услышали в ГНОПМ перед арестом Келпи, нельзя просто взять и проигнорировать. Было непохоже, чтобы бабочник врал доктору. Тот схватил его за горло – тут не сильно-то повыкручиваешься: можно и шейку скрутить.

– Но я думал…

– Ты вообще видел этого коротышку? – презрительно бросил Бэнкс. – Этого тюфяка и рохлю? Кого он смог бы убить?! Разве что парочку тарелок пудинга, да и то, скорее всего, они победили бы его несварением.

– Гм. – Хоппер почесал квадратный подбородок.

Бэнкс продолжал:

– Если бы Келпи отправился в Хайд, а убийства продолжились бы, нам ни за что не дали бы новенькие самокаты. Понимаешь это, Хоппер?

Хоппер мрачно кивнул: уж это он понимал.

– Вот я и подумал, – продолжил Бэнкс, – что завязнувший в этой истории по самые уши Келпи выведет нас на тех самых типов в черном, о которых говорил Шнырр, а еще… – он сделал выразительную паузу, – поможет пристрелить проклятую тварь. Знаешь, что мы сделаем?

Глаза Хоппера зажглись, как семафоры. Он распахнул рот и побагровел. Догадка вот-вот готова была его посетить. Он, кажется, уже… уже почти-почти понимал, что… а-а-а… Нет! Констебль захлопнул рот и нахмурился. Он так и не понял, что задумал его напарник.

Бэнкс, глядя на него, утомленно вздохнул и пояснил:

– Мы проведем «н. н.», конечно же.

– «Н. н.», точно!

Судя по лицу Хоппера, расшифровал служебное сокращение он как-то по-своему. В то время как толстяк подразумевал «негласное наблюдение», громила думал о «навязчивых носках» и недоумевал, каким это они, спрашивается, боком относятся к их делу.

– Мы проведем «н. н.» – и сразу все станет ясно, – тем не менее важно добавил Хоппер. – И как я сам об этом не подумал?

Бэнкс веско заметил:

– Ну, ты ведь до последнего был убежден, что Келпи и есть наш убийца.

– Ну, не то чтобы… – пошел на попятную Хоппер. – Я просто… э-э-э… рассматривал варианты. Но если вдуматься, он действительно не слишком-то похож на одного из наших обычных супчиков.

– Да, наши обычные супчики не такие наваристые и…

Неподалеку в тумане раздалось шарканье башмаков, и Бэнкс замолчал. К ним кто-то приближался. Приближался, немелодично насвистывая.

– О, господа хорошие! – сказал этот кто-то, и из тумана выплыла покрытая оспинами мерзкая улыбка. – Мое почтение!

Походочкой вразвалку к констеблям подошел Шнырр Шнорринг.

– О, вы кого-то лупите?! – с восторгом воскликнул он и склонился над человеком, стонущим в грязи. – Хе! Да это же Отсталый Друберт! Позвольте, я ему тоже как следует пару раз наподдам! Кто ж упустит шанс пнуть Отсталого Друберта.

Друберт действительно слыл отсталым: ему было около тридцати лет, но при этом он обладал разумом восьмилетнего ребенка – говорят, его никогда не просыхавшие родители били его по голове, и это сыграло свою роль. Друберта в Саквояжне знали многие. Его вечно открытый слюнявый рот и отсутствующий взгляд не могли не привлекать как внимание, так и насмешки. Он бродяжничал, порой вылавливал из канала мертвецов и оттаскивал их в морг. Разумеется, подобного рода услуги были неоплачиваемыми, но доктор Горрин жалел Отсталого Друберта и втихаря выдавал ему за каждый труп по три фунтовые пуговицы. Друберта частенько били на улице, пользуясь тем, что он не может дать сдачи.

– Ты сможешь его пнуть, – сказал Бэнкс, – только если твои сведения окажутся полезными. Ты понял, Шнырр?

Услышав собственное прозвище, доносчик в очередной раз скривился, но тут же улыбнулся Бэнксу и Хопперу и в предвкушении потер руки.

– О, вам понравятся мои сведения! Можете мне поверить! Я уж расстарался, чтобы угодить моим любимым господам констеблям!

– Ближе к делу, Шнырр!

– Да-да! – покивал доносчик. – Как и было велено, я проследил за мальчишкой.

– Почему за мальчишкой? – не понял Хоппер. – И когда, спрашивается, ты ему это велел, Бэнкс?

– Когда ты выбивал долг из кондитера Плюмма, – пояснил Бэнкс. – Помнишь, ты еще говорил, что от него в воздух поднималась мука, как пыль от подушки.

– Помню: Мучной Плюмм. Но почему ты велел Шнырру следить за мальчишкой, а не за доктором?

– У меня есть подозрение, – сказал Бэнкс, – что мальчишка не так-то прост. Странный он какой-то. Ходит постоянно за доктором. Молчит почти все время. А когда не молчит, огрызается – наглый до жути. Ты часто видел, чтобы детям дозволялось совать нос во взрослые дела? Я уж молчу о полицейских расследованиях. Думаю, из этих двоих он – главный.

– Гм.

– Так что, Шнырр? – Бэнкс поглядел на доносчика. – Подтвердились мои подозрения?

– Я не вполне уверен, – ответил Шнырр Шнорринг. – Но мальчишка и правда занят очень странными делами. Совсем недетскими, если вы понимаете, о чем я толкую.

– Мы как раз таки не понимаем, о чем ты толкуешь, поэтому и спрашиваем.

– Да, поживее, Шнырр! – добавил Хоппер. – Ты испытываешь наше терпение.

Шнырр Шнорринг запахнул пальто и сунул руки в карманы. Меньше всего на свете он хотел испытывать терпение этих господ.

– Мальчишка заходил в стекольную мастерскую «Френн и Тоуард», что на улице Визгляков. Вышел он оттуда с каким-то большим приспособлением. Он вез его на тележке, и оно было накрыто полотнищем. Я не смог разглядеть, что там, но, когда тележка наткнулась на кочку, звякнуло стекло. Мальчишка отвез эту штуковину к себе домой, в переулок Трокар, а потом отправился бродить по закоулкам возле Чемоданной площади, встречался там с различными отвратными личностями из местных, говорил с ними и отправлялся дальше. Я узнал у одного из них, что было нужно мальчишке. Так вот: он ищет чернокожего человека. Туземца по имени…

– Вамба, – вставил Бэнкс.

– О, вы знаете о нем?

– Ты не так уж и много выяснил, – вместо ответа проворчал толстый констебль.

– Ты мог бы постараться и получше, – подтвердил его напарник.

– Я… я… думал о том, чтобы загнать мальчишку в какую-то подворотню и выпытать, выбить у него, что он задумал…

– Что же тебе помешало?

– Я узнал кое-что. Мальчишка находится под защитой… – Шнырр Шнорринг на мгновение испуганно замолчал, – под защитой мистера Киттона.

– Что? – громыхнул Хоппер. – А он еще каким боком к этому делу относится?

– Мне кажется, никаким.

Хоппер мрачно поглядел на напарника.

– Что думаешь? – спросил он. – Мистер Киттон – это не шутки.

– Да уж, – согласился Бэнкс. – Но это ничего не меняет. Просто будем вести себя чуточку осмотрительнее. Слушай сюда, Шнырр: у тебя будет новое задание. Ты должен отыскать гуталинщика прежде, чем это сделают мальчишка и его доктор. Ты понял, Шнырр?

– Да-да, господа хорошие. Конечно.

– Вот и славно. А мы, – Бэнкс достал револьвер, крутанул барабан, проверил патроны в нем и усмехнулся, – немного поохотимся.

Стемнело рано. Туман сгустился, но шквал, если верить метеорологической службе, должен был начаться лишь к утру.

Джаспер нервничал и, чтобы немного успокоиться, грыз «Твитти», наблюдая за тем, как дядюшка в свете двух переносных фонарей помогает мистеру Келпи собирать механизм. Сам мальчик в некотором отдалении от них сидел на ящике у своего небольшого фонаря и приманивал пока что лишь наглых стрекоз.

На охоту или, правильнее будет сказать, ловлю вышли втроем. Решили никого больше не привлекать.

Мистер Келпи, которого из-за неторопливости судьи Сомма и козней сержанта Гоббина отпустили из застенка Дома-с-синей-крышей только этим утром, выглядел не очень здоровым. На все вопросы о своем самочувствии бабочник тем не менее отвечал, что с ним все в порядке и что как следует отдохнет, лишь когда мотылек будет пойман. При этом, несмотря на бледность и черные мешки под глазами, мистер Келпи изо всех сил старался казаться бодрым и суетился, ни на мгновение не оставаясь на одном месте.

В любом случае он больше руководил, в то время как всю работу по установке и подготовке механизма делал доктор Доу. Выглядела так называемая световая ловушка весьма причудливо. Основа ее представляла собой плафон фонаря – короб из темно-красного, почти черного, стекла. Сверху к фонарю крепился похожий на рог граммофона раструб с большой линзой на конце, которая должна была рассеять луч в ночном небе над Габеном.

Для засады выбрали оканчивающийся тупиком переулок неподалеку от пожарной станции. Окна сюда не выходили, дверей также не было, да и вообще этот узкий проход между домами местные, очевидно, использовали, чтобы избавляться от мусора. Повсюду громоздились горы трухлявых ящиков, прогнивших бочек, какой-то старой мебели и тому подобного хлама. Пахло здесь просто отвратительно – Джаспер назвал бы этот запах вонью недопереваренных носков старого бродяги, найденных в желудке крысы, которую, в свою очередь, проглотил престарелый кот с недержанием. И все же мальчик надеялся, что эта вонь не позволит Черному Мотыльку почуять ловцов. А еще хотелось думать, что механизм сработает…

Джаспер глядел на туман, колышущийся и покачивающийся у кирпичной стены, слушал торопливые нервные инструкции мистера Келпи и лаконичные, рубленые уточнения дядюшки – все уже было почти готово, и… ему вдруг стало страшно. Перед глазами Джаспера очень некстати предстал мертвый профессор Руффус с разорванным лицом, предстал убитый пересыльщик со станции пневматической почты, а еще – тот, другой, которого Черный Мотылек зацепил лишь слегка, при этом нанеся ему жуткие, кошмарные раны.

Джаспер вспомнил, что сам он просто мальчишка – всего лишь слабый, беззащитный ребенок. Как он может противостоять злобному монстру, если уже пострадало столько взрослых? И вообще, на что они надеются? Что тот с ходу попадется в ловушку? Что не набросится на них прежде? Что не почует обман?

От этих мыслей Джасперу становилось все более не по себе, и каждый раз, когда его одолевал очередной приступ тревоги, а руки начинали дрожать, он бросал беспокойный взгляд на дядюшку.

Доктор Доу, как всегда, был холоден, собран, решителен. И все же по некоторым малозаметным признакам Джаспер отметил, что дядюшка тоже нервничает. И кажется, нервничал он вовсе не из-за предстоящей ловли, а из-за того, что сегодня произошло…

Доктор Доу не просто так отправил племянника за фонарем одного.

Примерно в два часа дня по пневмопочте пришло послание. Джаспер как раз был в прихожей и сам достал его из капсулы. Сложенный вдвое листок бумаги даже не озаботились положить в конверт, как будто отправитель спешил. Сверху на листке было написано: «Марго Мортон». Джаспер не знал, кто это.

– Дядюшка! – Мальчик вошел в гостиную, разглядывая странную записку. – Пришло послание от какой-то Марго Мортон…

Джаспер машинально развернул бумагу и успел прочитать лишь: «Помогите! Мне больше не к кому обратиться…» – когда моментально оказавшийся рядом дядюшка выхватил у него из рук записку, стремительно прочитал ее и сообщил недоуменному племяннику:

– Тебе придется пойти в «Френн и Тоуард» самому, Джаспер. У меня срочное дело… очень срочное…

Джаспер решил, что речь о каком-то пациенте, о чем сразу же поинтересовался. Дядюшка не ответил – быстро надел пальто и цилиндр, схватил саквояж и, даже не попрощавшись, исчез в чулане. Это все очень смутило Джаспера: они никогда не пользовались подземным ходом днем – кто бы не удивился, увидев внезапно вылезающего из канализационного люка посреди улицы почтенного джентльмена? Дело, верно, было и впрямь невероятно срочным.

Когда дядюшка вернулся домой – уже ближе к вечеру, – он выглядел угрюмым, задумчивым и подавленным.

«Кажется, пациент не выжил», – решил мальчик.

Дядюшка все бормотал себе под нос, словно заучивал: «Я не успел… простите… я не успел… простите…» После чего, вновь нацепив привычное хладнокровие, отправил кому-то послание по пневмопочте. Объяснять что-либо племяннику он отказался, а тот не стал допытываться…

Любой, кто плохо знал Натаниэля Френсиса Доу, мог бы подумать, что сейчас в грязном, заваленном мусором тупике он просто переживает за результат их рискованного предприятия, пытается удержать все в голове, опасается просчета, но Джаспер видел, что произошедшее сегодня его не отпускает.

Ко всему прочему – и Джаспер это знал – доктор Доу еще и боялся за него. Разумеется, дядюшка хотел, чтобы Джаспер остался дома, но при этом понимал, что попытка удержать его подальше от ловли – затея бессмысленная. Взвесив все за и против, доктор решил, что лучше все время знать, где племянник находится, и сразу ограничить его строгими правилами, чем постоянно ожидать, что мальчишка возьмет и заявится в самый неподходящий момент.

Согласно плану, Джаспер должен был оставаться там, где сейчас и сидел, ровно в пятидесяти шагах от места проведения ловли. И самое главное: ему строго-настрого было запрещено приближаться, пока Черный Мотылек не окажется в кофре.

Дядюшка, к слову, лично несколько раз проверил надежность замков, чтобы мотылек не смог вырваться на свободу, когда будет пойман. Он вообще подошел к ловле с особой педантичностью – изучил переулок и крыши ближайших домов, провел множество каких-то непонятных племяннику расчетов, а перед выходом даже надел один из своих старых костюмов. По мнению Джаспера, «старый» костюм ничем не отличался от того, который был на дядюшке до этого…

Доктор Доу будто в сачок поймал мысль Джаспера о себе, повернул голову и коротко кивнул – все было готово. Они с мистером Келпи погасили свои фонари, и мальчик сделал то же самое.

Переулок погрузился во тьму…

…Мистер Блохх глядел на происходящее в подзорную трубу. Он видел двух мужчин в тупиковом переулке, суетящихся возле фонаря-ловушки. Видел мальчишку, сидящего на ящике неподалеку.

На мгновение опустив подзорную трубу, он задрал рукав пальто, под которым на руке крепилась широкая кожаная манжета с жужжащими погодными датчиками. Сверившись с ними, он вернул рукав на место, а трубу – к глазу. Все это он проделал четко, механично, застыв всего в дюйме от края обрывающегося перед ним карниза.

Стоявший рядом с мистером Блоххом мистер Грей, в отличие от спутника, был весь на нервах – разве что не перетаптывался на месте. Господин заговорщик снова поднял защитные очки на тулью котелка, но на сей раз он предусмотрительно запасся мичманским аэробиноклем – теперь хоть в какой-то мере мистер Грей мог чувствовать себя причастным к происходящему. Правда вот, происходящее ему совершенно не нравилось.

– Мы слишком далеко, чтобы отреагировать вовремя, – сказал он.

Ответом ему было невыносимое коронное молчание мистера Блохха.

– Вы ведь не намерены позволить им это сделать? – удивился мистер Грей. – Я все же советовал бы вам отправить туда мистера Паппи и прочих – иначе у доктора действительно есть все шансы поймать Черного Мотылька.

– Спокойнее, мистер Грей, спокойнее, – негромко проговорил мистер Блохх. – Пока что рано вмешиваться. Я уже устал призывать вас к терпению. Нам нужно выждать.

– Выждать? Чего выждать, я не… э-э-э… – он вздрогнул и отшатнулся от края карниза. – Они зажгли! Зажгли фонарь!

– Я вижу, мистер Грей. – Мистер Блохх тут же опустил на окуляр подзорной трубы затеняющую линзу. Мистер Грей не мог последовать его примеру по причине отсутствия подобных линз на его бинокле.

А тем временем в паре кварталов западнее, прорезая туман и ночь, из тупика вырастал и раскрывался бутон багрового света. Бинокль мистера Грея стал бесполезен, так как, кроме этой мерцающей красной воронки, в него ничего не было видно.

– Раз, два, три… – начал считать мистер Блохх, но ничего не происходило. – Любопытно…

– Что вам кажется любопытным?

– Должна была сработать тревога на пожарной станции. Видимо, наш доктор предупредил господина брандмейстера, чтобы его пожарные никак не реагировали, когда увидят со смотровой башни странный свет неподалеку.

– Я не могу понять, почему вы так спокойны. – Мистер Грей с тревогой глядел на установленную доктором Доу и мистером Келпи ловушку. – Если Черный Мотылек прилетит и они его поймают, все будет кончено!

– Вы глядите на все под неверным углом, мистер Грей, – бесстрастно проговорил мистер Блохх. – Вам бы увидеть то, что вижу я.

– И что же вы видите?

– Всего лишь финальную стадию эксперимента. Мне нужно последнее доказательство, и наше дело будет сделано.

– Какое еще доказательство? Если они схватят мотылька Руффуса сейчас, в то время как мы не знаем, где находится тайник с мотыльком Гиблинга, дело будет провалено, и… постойте! – Мистер Грей оборвал сам себя. – Кажется, я понял! Вы позволите им поймать Черного Мотылька, а потом просто отберете его у них тепленьким? Пусть они выполнят всю грязную работу за нас! В этом ваш план? Что ж, мистер Блохх, я должен принести вам извинения – это действительно облегчит нам работу, поскольку, обладая одним Черным Мотыльком, мы быстро отыщем тайник с другим…

Мистер Блохх молчал, оглядывая крыши спящего города и выискивая любые признаки движения среди каминных труб, птичников, чердачных окон и флюгеров.

– Почему вы молчите? Я ведь угадал? Мы найдем тайник, и все будет…

– Я уже нашел тайник, мистер Грей.

– Что? Но как?! Когда?!

– Эксперимент вот-вот подтвердит мое предположение либо, в чем я очень сомневаюсь, опровергнет его.

– Полицейский застенок… – понял мистер Грей. – Вы что-то выяснили у Келпи?

– Более того. Я выяснил все что хотел.

– Но почему вы мне ничего не сказали?

– Потому что я не уверен на все сто процентов.

Мистер Блохх замолчал. Мистер Грей обдумывал услышанное.

– Какой прекрасный свет… – прошептал человек с подзорной трубой.

Мистер Грей был с ним в корне не согласен. Он не видел ничего прекрасного в омывающем крыши багровом свечении, которое походило на фонтан крови из проколотой раны. А еще он был удивлен – человек, который на его памяти ни к чему не испытывал никаких эмоций, вдруг чем-то восхитился.

– Вы же знаете, что этот фонарь для нас бесполезен, – сказал мистер Грей. – Лучше других знаете. Наш мотылек на него не клюнет. Гиблинг намеренно солгал в своей книге, если вдруг кто-то вознамерится выманить его тварь из тайника.

– Разумеется, для меня это не секрет, – ответил мистер Блохх. – Но кое на кого он все же подействует. В этом есть своя… м-м-м… поэзия, наверное. Ирония. Все так похоже. Вы уже второй раз участвуете в охоте на того самого мотылька, летящего в ту же самую ловушку. Вы согласны со мной, – мистер Блохх усмехнулся, – многоопытный профессиональный охотник и отважный ловец диких зверей сэр Хэмилтон?

Мистер Грей поморщился под своим шарфом.

Мистер Блохх вдруг напрягся и слегка подался вперед.

– Что? – встревоженно спросил мистер Грей. – Что там? Вы что-то увидели?

– Он здесь. – Мистер Блохх различил в подзорную трубу черную тень, мелькнувшую в небе над улицей. – Летит на свет. Ловушка сработала…

…Время тянулось невероятно медленно. Оно словно и вовсе остановилось.

Джаспер, почти не моргая, глядел на рассеивающую багровый свет линзу фонаря. Ничего не происходило… А пять минут назад, как только мистер Келпи поджег светильный газ под плафоном, он сразу же принялся лихорадочно вертеть головой во все стороны, пытаясь увидеть, не приближается ли Черный Мотылек, но, похоже, у того были дела поважнее.

Дядюшка и мистер Келпи замерли в засаде в нескольких ярдах от фонаря, а сам Джаспер вынужденно укрылся за большой трухлявой бочкой чуть ли не на другом конце света. Он был так испуган и напряжен, что совершенно забыл о недоеденной печенюхе «Твитти» в руке.

Джаспер не знал, что будет делать, когда явится мотылек. Если все пройдет согласно плану и ловушка захлопнется, тогда все хорошо. А если что-то пойдет не так и жуткая тварь нападет на дядюшку или мистера Келпи… нет, он просто не представлял, как сможет оставаться в стороне. При этом Джаспер понимал, что, если вдруг Черный Мотылек, страшно подумать, убьет дядюшку, тот сразу же лично воскреснет, чтобы наказать Джаспера, вздумай он сунуться.

Эти мрачные мысли выдавливали невидимыми поршнями из души все хорошее. Тревога с каждой минутой лишь крепла, а Черного Мотылька по-прежнему не было видно.

У Джаспера заболела спина, заныли ноги от неподвижной позы, он замерз в своем тонком сюртучке. Мерзкий молочный туман оседал на его лице.

Чтобы хоть как-то унять страх и тревожное ожидание, мальчик перебирал в уме все, что читал в книге профессора Гиблинга о Черном Мотыльке, – вдруг это могло бы помочь в ловле. Но на ум ему приходили одни лишь какие-то глупые факты, вроде того, что у Черного Мотылька слезы светятся в темноте, что его глаза приобретают рубиновый оттенок, когда он глядит на северо-запад, что под дождем его крылья начинают будто бы течь, что мясо самки Черного Мотылька ядовито и непригодно в пищу, как будто кому-то в здравом уме пришло бы в голову есть бабочку, и прочие бесполезные вещи…

Дядюшка прервал его мысли. Он вдруг поднял руку и тут же резко ее опустил, давая ему знак: «Внимание!»

Что-то начало происходить…

Сперва Джаспер даже не понял, что именно видит. Это был лишь клок – чернильно-черный клок будто бы взметенной порывом ветра ткани.

А потом мальчик во всех подробностях рассмотрел того, кто наделал столько шума в городе.

Как и говорил мистер Келпи, Черный Мотылек был намного меньше ржавого мотта из ГНОПМ, но при этом от него откровенно веяло могильным холодом и кромешным отчаянием. Глядя на комок мрака, кружащий в кровавом свете фонаря, Джаспер вдруг ощутил себя запертым в глухом колодце, из которого никак не выбраться и который постепенно заполняет тьма.

Ловушка сработала. Но Джасперу вдруг показалось, что она поймала его самого…

– Ловушка сработала, – кивнул мистер Грей. – Как и в первый раз. Они сделали буквально то же, что и мы с профессором Руффусом в Кейкуте какие-то две недели назад, а эта глупая тварь снова попалась на тот же трюк!

– Я полагаю, это никак не связано с ее интеллектом, – прокомментировал мистер Блохх. – Лететь на свет – ее инстинкт, а свои инстинкты живые существа практически не могут преодолеть. Когда речь идет о противостоянии своей природе, у многих начинаются трудности. Вот у вас, к примеру, прирожденная и, вероятно, непреодолимая склонность к интригам и убийствам, мистер Грей.

– Никакая это не склонность, а необходимость, – огрызнулся мистер Грей и, поймав себя на мысли, что было бы неплохо столкнуть этого отвратительного человека вниз, с карниза, тут же усомнился в собственных словах. Пересилив свой опасный порыв, он продолжил и попытался вложить в голос как можно больше убедительности:

– Вы знаете, зачем я все это делаю.

– Мне кажется, вы делаете это, чтобы покормить голодную тварь в душе, которая с каждым днем становится все наглее и просит все больше добавки. Тварь в черной комнате без окон и дверей, с единственной щелью, через которую вы проталкиваете ей обед. Вам нравится ощущение контроля, когда люди делают то, что вам хочется, поступают так, как вы задумали. О, не нужно возмущаться, я ведь вас нисколько не осуждаю! Я понимаю вас, как никто другой, поскольку страдаю от этой болезни в гораздо большей степени, чем вы. В моей душе тварь уже отъелась до размеров окружающей ее комнаты.

Мистер Грей поглядел на собеседника со злостью. И все же он не мог не признать, что в чем-то тот прав – хотя бы в том, что он, мистер Блохх, консультант по претворению в жизнь незаконных и мрачных планов, прогнил намного сильнее, чем какой-то мистер Грей, убивший всего парочку ничего не значащих людей.

Если у мистера Грея все его злодеяния еще хоть как-то можно было списать на необходимость и следование плану, который за него придумали, то мистер Блохх относился к людским жизням совершенно иначе. Для него окружающие были всего лишь куклами – болванчиками, которых при необходимости можно пустить под зубья пилы либо без жалости и сомнений швырнуть в камин. Главное, чтобы они, эти безвольные детали механизма, исполняли то, что нужно: кто-то представлял собой рычаг, кто-то – поршень, а кто-то был жалкой крошечной шестереночкой, которая закручивала и приводила в движение прочие, более массивные колеса.

Мистер Блохх будто подслушал его мысли:

– Колеса… колеса сошли с путей. Что-то происходит.

И верно: до крыши, на которой стояли заговорщики, донеслись громкие отчаянные крики и еще кое-что…

– Что-то пошло не по плану…

…Все шло по плану. Черный Мотылек опускался, постепенно приближаясь к источнику света. Линза фонаря была все ближе…

Джаспер попытался успокоиться и унять лихорадочное сердцебиение – он знал, что у мотыльков превосходный слух. Хотя не помнил, есть ли у них уши. В любом случае Черный Мотылек явно не слышал испуганный стук детского сердечка поблизости или ничуть не менее взволнованный грохот двух взрослых сердец. Словно загипнотизированный под влиянием салонного месмериста, он летел к фонарю, завороженный его свечением.

Затаив дыхание, Джаспер наблюдал, как Черный Мотылек будто бы танцует в воронке кровавого света. Это было невероятное и вместе с тем весьма жуткое зрелище. Все звуки кругом словно умерли. Джаспер позабыл и о времени, и о холоде, и о собственной усталости. Все его мысли были стерты этим кошмарно-прекрасным явлением. Он мог лишь глядеть, и его веки начали болеть от того, как долго он удерживал их раскрытыми.

Чем ниже мотылек опускался, тем больше его окутывал багровый свет. Насекомое купалось в нем. Издали казалось, что оно тает, истончается, но раз за разом прорехи затягивались. Фонарь его не жег – и не случайно: специальный светильный газ в баллоне не позволял ни плафону, ни линзе нагреваться. Эту технологию ловцы бабочек изобрели много лет назад – им нужны были целые и неповрежденные образцы, они не могли позволить себе даже слегка обжечь уникальных бабочек, которых выслеживали годами.

Черный Мотылек нырнул в переулок, словно в некое подобие кирпичной коробки…

Вот он опускается ниже… уровень третьего этажа… второй этаж…

Вот уже до фонаря остается пять ярдов… три ярда… ярд…

«Ну, давай же… давай… – мысленно подгонял жуткое создание Джаспер. – Еще немного… еще совсем чуть-чуть…»

Черный Мотылек был уже почти у самой линзы…

Мистер Келпи подробно описывал метод действия ловушки, и Джаспер знал, что должно произойти. Как только мотылек коснется выпуклого стекла, сработают чувствительные цепочки, оттягивающие зажимы на запорно-пусковых устройствах баллонов с сонным газом. При этом раскроется короб, выпуская металлическую сеть, которая, в свою очередь, опутает мотылька и притянет его к земле…

Черного Мотылька и линзу фонаря отделяли уже считаные дюймы… Ловушка вот-вот должна была сработать… дюйм и…

И тут переулок будто взорвался. В узком рукаве кирпичного прохода между домами грянул выстрел.

Джаспер вскрикнул от неожиданности и пригнулся. Черный Мотылек дернулся в сторону, но в него уже летели следующие пули.

– Не-е-ет! – закричал дядюшка. Он поднялся из укрытия и резко развернулся.

Джаспер повернул голову и увидел, как к тупику бегут двое мужчин в полицейской форме. Оба держали в руках револьверы, нацеленные на мотылька. Они стреляли на бегу.

– Остановитесь! – кричал мистер Келпи. – Не стреляйте!

Констебли не слышали. Либо намеренно игнорировали. Они палили в Черного Мотылька, но особой меткостью ни один из них не отличался.

– Проклятье! – Доктор Доу ринулся навстречу констеблям, намереваясь помешать им.

Толстяк Бэнкс ревел, пытаясь перекрыть грохот выстрелов:

– Стреляй в него, Хоппер! Стреляй!

Констебли остановились, но пальбы не прекратили.

– Да я… – Хоппер совсем запыхался. – Я… пытаюсь…

Одна пуля попала в фонарь, пробила трубу и разбила плафон. Ловушка сработала – сеть выстрелила, но, так ни за что не зацепившись, со звоном рухнула на землю; зашипели баллоны, выпуская в воздух синеватый газ. Сонный газ не был горючим, но вот тот, что питал фонарь…

– Вы всех нас взорвете! – кричал доктор Доу. – Прекратите огонь! Прекратите!

Но констебли ничего не слышали – они стреляли и стреляли, пока у них не закончились патроны. Повезло еще, что целились они вверх, и большинство пуль прошли над фонарем.

– Ты видишь его?! – Бэнкс задрал голову, пытаясь различить что-то в небе над переулком.

– Не-а… а ты?! – отвечал Хоппер.

– Он улетел! – завопил мистер Келпи. – Сбежал!

Джаспер был в ужасе. Он выбрался из-за своей бочки. В голове шумело. Все произошло так быстро…

Покачнувшийся фонарь по-прежнему горел, труба накренилась, а луч залил собой стену дома и красным полукругом вычертил над крышами размытую багровую арку.

Мистер Келпи дрожал, глядя в небо. Констебли все высматривали улетевшего Черного Мотылька.

Грохот в переулке стих, и лишь крики доктора Доу прорезали ночь и туман:

– Болваны! Идиоты! Что вы наделали?! Что вы наделали?! Мы его почти поймали! Что вы наделали?!

В подобной ярости Джаспер никогда прежде не видел своего дядюшку. Его лицо было жутко искажено, он тяжело дышал, а его глаза, казалось, могли свежевать не хуже скальпелей.

– Он сбежал… – негромко проговорил дрожащим от потаенной радости голосом мистер Келпи. – Его не поймали… он сбежал…

В гостиной дома № 7 в переулке Трокар пахло кофе даже сильнее, чем обычно.

Варитель недовольно бурлил, шипел и фыркал, явно намекая на то, что подобное обращение его не устраивает. Латунный толстяк работал без передышки всю ночь напролет, словно кочегар на фабрике в Гари, и, будь у него ноги, как у автоматонов, он бы непременно отправился с жалобами в какой-нибудь профсоюз дряхлых железяк, если бы такой, разумеется, существовал. Но в любом случае ног у него не было, зато имелась рука, которая на гармошечном механизме раз за разом подавала все новые и новые чашки кофе, а доктор Доу принимал их, опустошал, после чего безжалостно заводил варитель снова.

Было следующее после ловли Черного Мотылька утро.

Всю ночь доктор, мистер Келпи и Джаспер провели в этой гостиной, каждый в своем кресле. Обсуждали провал, время от времени поругивались на тупоголовых констеблей и пытались строить планы на ближайшее будущее. Поиски ускользнувшего Черного Мотылька теперь явно должны были усложниться тем, что тот испуган и взбудоражен пальбой.

Доктор Доу вроде бы отошел после своей ночной вспышки ярости и вновь стал походить на себя обычного – утомленного несовершенством окружающего мира и населяющих его людей мизантропа, и только. Да и как тут гневаться, когда отправляешь в себя кофе чашку за чашкой – Натаниэль Доу был тем, на кого кофе действовал успокаивающе.

Шквал так и не наступил. После полуночи туман перестал густеть и подниматься, а ближе к утру и вовсе превратился в рваное пуховое одеяло. Штормовая тревога давно прекратила выть, и никто не мог вспомнить точно, когда именно. Метеорологическая служба обманула – что ж, такое случалось и прежде, как в тот раз, когда обещали дождь из лягушек, который, ко всеобщему огорчению, так и не пошел.

Ночные треволнения постепенно отпустили Джаспера, его клонило в сон, и он все порывался отправиться спать. От усталости почти все мысли покинули его голову, будто зрители – скучную постановку в сиротском театре, и он просто наблюдал за ползающей по столу пчелой.

Клара, неугомонное создание, уплетала печенье, и мальчик вдруг понял, что теперь у него появился достойный конкурент. Он уже начал опасаться, что «Твитти» на них обоих не хватит.

– А она здесь прижилась, как я погляжу, – сказал мистер Келпи.

– Да уж, – хмуро кивнул доктор. – Она, видимо, считает, что у нас приют для наглых беспризорных пчел.

– Миссис Трикк постоянно ее подкармливает, – добавил Джаспер. – Скоро Клара станет такой толстой, что не сможет взлететь!

Пчела согласно жужжнула.

– Ей здесь хорошо, – с грустью проговорил мистер Келпи. – Лучше, чем в научном обществе. Здесь о ней, по крайней мере, могут позаботиться.

– Уж не хотите ли вы сказать… – начал было доктор, но Джаспер опередил его, радостно воскликнув:

– Да! Конечно, мы о ней позаботимся, мистер Келпи! Не волнуйтесь!

Доктор Доу покачал головой, но сказать ничего не успел, поскольку из прихожей раздался едва слышный звон колокольчика – в щель для газет и писем что-то просунули. На часах было без пятнадцати семь – в это время почтальон мистер Уигли как раз разносил утреннюю почту.

Доктор отправился в прихожую и вскоре вернулся в гостиную со стопкой корреспонденции. В понимании Джаспера у него был неплохой улов: свежий номер «Сплетни», пара писем да открытка от неблагодарного пациента, обвиняющего доктора в том, что тот не должен был прерывать его самоубийство. Спасенный желал доктору, чтобы ему однажды тоже помешали оставить всю эту суету, когда жизнь станет совсем невыносимой.

Прочитав послание на открытке, Натаниэль Доу почти даже улыбнулся. Он опустился в кресло и принялся разбирать оставшуюся почту.

– Вы позволите? – мистер Келпи кивнул на газету.

Доктор протянул ему «Сплетню», а бабочник, лишь стоило ему бросить взгляд на передовицу, тут же огласил гостиную недоуменным:

– Подумать только!

– Что вас так удивило, мистер Келпи? – спросил доктор Доу, не поднимая глаз от письма из стопки и пытаясь понять, кто такая мисс П. У. Трикк, обозначенная на конверте как отправитель.

Мистер Келпи взволнованно сообщил:

– Ночью кто-то ограбил «Ригсберг-банк»!

– Ограбление банка! – воскликнул Джаспер. Сон как рукой сняло. – Ух ты!

– Быть того не может, – равнодушно пробормотал доктор и попытался на просвет разглядеть содержимое конверта от непонятной П. У. Трикк.

– Но здесь так написано! – Мистер Келпи принял его реакцию за неподдельный интерес. – Разумеется, статья вышла из-под пера Бенни Трилби. Мистер Трилби сообщает, что в пять часов утра (отдадим дань расторопности редакции, ведь сколько там прошло?.. два часа?) управляющий банка, господин Портер, обнаружил, что хранилище вскрыто, как консервная банка, а круглая сейфовая дверь исчезла в неизвестном направлении. Охранники в недоумении – они ничего не слышали и не видели. Семейство Ригсбергов от комментариев пока что воздерживается. Они не признаются, сколько именно украли злоумышленники, но мистер Трилби выдвигает предположение, что те взяли не меньше ста тысяч фунтов.

– Ого! – восхитился Джаспер. – Целых сто тысяч?!

– Мистер Трилби в этот раз поскромничал – видимо, приболел, – сказал доктор Доу. – Убежден, грабители взяли намного, намного больше…

– Любопытно, кто же осмелился провернуть подобное! – продолжал мистер Келпи. – Все знают, что вставать на пути у Ригсбергов опасно и чревато последствиями, но ограбить их банк…

– Да уж. Дерзости и авантюризма злоумышленникам не занимать. – Доктор хмурился, но не из-за ограбления банка – его по-прежнему заботило письмо, которое почему-то оказалось в его почтовом ящике: – Миссис Трикк что-то такое мне говорила… вчера или позавчера, если бы я еще ее слушал…

– Дядюшка! – укоризненно воскликнул Джаспер. – Как ты не можешь помнить, что говорила миссис Трикк?!

– Я ее вообще почти не слушаю, – признался доктор Доу. – О чем же она говорила? Вроде бы кто-то должен приехать… Кажется, ее племянница из Льотомна обещала ее навестить. Племянница по имени П. У. Трикк? Хотя меня больше волнует другое: когда уже мистер Уигли начнет доставлять письма миссис Трикк в ее собственный почтовый ящик?

– Нам ведь не тяжело ей передать, дядюшка, – сказал Джаспер. – Да что с тобой такое, Клара?

Пчела вела себя странно. Она топталась на своей подушке и никак не могла устроиться – все крутилась кругом и при этом раздраженно жужжала. Клара так резко царапала подушечку ножками, что Джаспер решил ей помочь.

– Сейчас-сейчас, погоди. – Мальчик аккуратно переправил пчелу на стол, попытался взбить подушечку, но получилось лишь ее помять. Что-то зашуршало внутри. – Хм… а это еще что такое?..

Мистер Келпи тем временем рассуждал об ограблении и о неведомых злоумышленниках:

– Как же им удалось все провернуть? Я слышал, что хранилище Ригсбергов неприступно. Там ведь… э-э-э… стоит лучший в мире сейф. А газ, а решетки-ловушки, а непробиваемая стальная дверь, в конце концов!

– Ну, – сказал Натаниэль Доу, – к каждому замку можно подобрать свой ключик. Или же, как говорил доктор Коллинз, мой учитель и военный врач, к каждой кости найдется своя пила…

– Дядюшка! Мистер Келпи! – воскликнул Джаспер, и оба джентльмена недоуменно поглядели на него. – Смотрите, что я нашел!

В руках у Джаспера был какой-то клочок бумаги, а рядом лежала подушечка пчелы, из которой наружу лез пух.

– Я нащупал это в подушке Клары – оно было спрятано внутри!

– Что там написано? – спросил мистер Келпи, и Джаспер прочитал вслух:

Куллинариус Треннье. Рагу из Черного Мотылька

Ингредиенты:

– сиреневый лук;

– селезневая морковь;

– томаты «багровник» и томатный соус «Трогвар» (приготовленный заранее);

– картофель;

– зелень майорана;

– кардамон;

– масло «Белорр»;

– вино «Леру» – выдержка не менее сорока лет;

– мясо Черного Мотылька.

1. Черного Мотылька (крылышки отдельно – тело отдельно) подготавливаем как рыбу: вспарываем, убираем внутренности, готовим к жарке. Нарезаем небольшими кусочками, сдабриваем вином «Леру» – оно размягчает мясо, делает его нежнее, привносит сливовые нотки. Обжариваем в казане на среднем огне до появления на мясе румяной корочки.

2. Нарезаем сиреневый лук мелкими кубиками, а селезневую морковь длинной соломкой. Сперва добавляем к обжаренному мясу лук. Помешивая, обжариваем 2–3 минуты. Затем добавляем морковь. Обжариваем также 2–3 минуты.

3. Добавляем соус «Трогвар». Перемешиваем и обжариваем примерно минуту, после чего насыпаем в казан натертые на крупной терке томаты. Тушим все это, помешивая. Добавляем соль, перец. Щепотку кардамона.

4. Добавляем нарезанный кубиками картофель и мелко нарезанную зелень. На минимальном огне все это тушим до средней готовности мяса. Блюдо должно походить на очень густой суп.

5. Отдельно на масле «Белорр» поджариваем крылья – до состояния хрустящей корочки. Крошим в казан, перемешиваем, добавляем щепотку соли. Тушим еще 10–15 минут. Выключаем огонь и даем блюду настояться под крышкой 5 минут.

…Приправы по вкусу.

Блюдо готово.

Джаспер дочитал до конца и замолчал. В гостиной поселилась тягучая тишина.

Мальчик испытывал отвращение от одной мысли, чтобы хотя бы прикоснуться к Черному Мотыльку – не то что его… есть. Для него это было примерно то же, что есть пирог с начинкой из тараканов или вареный человеческий труп. Как только он об этом задумался, к горлу подступила тошнота.

– Н-да… – Доктор Доу пригубил было кофе из чашки, но она оказалась пустой.

– Почему это было спрятано в подушке Клары, дядюшка?

– Не имею ни малейшего понятия. – Доктор Доу посмотрел на бабочника. – Может быть, вы как-нибудь нам это объясните?

Мистер Келпи выглядел настолько раздраженным, что даже побагровел.

– Мотыльков порой едят. В некоторых ресторанах Старого центра, к примеру, они считаются деликатесом, а у племен, обитающих в джунглях Кейкута, бабочки и вовсе являются простой повседневной пищей. Отвратительно! Уничтожать таких прекрасных существ, чтобы пожирать их!

– Вамба во время нашего с ним разговора был обеспокоен тем, что кто-то может захотеть съесть Черного Мотылька, – вспомнил доктор.

– Нет, это невозможно! – воскликнул Джаспер. – Черный Мотылек ядовит – его нельзя есть, об этом написано в книге профессора Гиблинга. Я помню! Я еще подумал: кто захочет есть бабочку? – это же так… – он поморщился, – мерзко.

Мистер Келпи поглядел на него и подтвердил:

– Так и есть. Согласно книге профессора Гиблинга, мясо Черного Мотылька ядовито и непригодно в пищу. Ну а Вамбе или кому-либо из его соплеменников, я смею предположить, вряд ли доводилось есть Черного Мотылька.

– Но кому-то все же доводилось, раз существует рецепт. Зачем делать рецепт по приготовлению того, кого нельзя съесть?

– Еще одна загадка… – пробормотал Джаспер.

– Я слышал об этом Треннье, – сказал мистер Келпи. – Его рецепты запрещены во многих странах, поскольку для того или иного блюда он рекомендует отлавливать редкие и уникальные виды. Ходят слухи, что у него даже есть рецепт приготовления человека.

Джаспер пораженно открыл рот: мистер Келпи едва ли не дословно озвучил его прежние мысли.

Доктора же приготовление людей явно не интересовало. Он считал, что никакие приправы не способны сделать человека… удобоваримее – под силу это только воспитанию.

– А есть какой-нибудь способ извлечь яд? – спросил он. – Вроде как при извлечении желчного пузыря? Чтобы не испортить мясо? Или же само мясо ядовито?

– Я… я не знаю, доктор, – возмущенно ответил мистер Келпи. – Я об этом вообще не хочу думать.

– В рецепте ничего не говорится об избавлении мяса от яда и…

– Это не «мясо»! – вскипел мистер Келпи. – Это бабочки! Прекрасные, изумительные создания! Совершенные, в отличие от грязных, мерзких людей, которые тянут в свою ненасытную пасть все, что видят.

– Мистер Келпи, – начал Джаспер, – уверен, дядюшка не хотел…

– Меня больше занимает другое, – вставил Натаниэль Доу, глядя на подушку пчелы. – Почему профессор спрятал там этот рецепт?

Мистер Келпи уже собирался было что-то ответить, когда в двери раздался стук. Даже, скорее, не стук, а грохот: в дверь дома № 7 именно что забарабанили.

Мистер Келпи от неожиданности даже выронил газету, которую до сих пор сжимал в руках. Клара тут же скрылась под столом. Джаспер замер.

Натаниэль Доу быстро поднялся на ноги и направился к двери.

– Кто там? – резко спросил он.

– Это Винки, сэр! – раздалось с улицы. – С Чемоданной площади!

– И что тебе нужно, Винки с Чемоданной площади?

Доктор приоткрыл дверь и поглядел на незваного гостя. У порога стоял мальчишка. Он смотрел на доктора снизу вверх, тяжело дышал и раскраснелся так, словно и правда бежал сюда от самого вокзала.

– Я… я нашел его!

– Кого ты нашел?!

Джаспер ринулся к двери.

– Дядюшка, это Винки?

Уличный мальчишка попытался протиснуться мимо доктора:

– Да, Джаспер, это я!

– Ты нашел его?

Доктор строго поглядел на племянника.

– Что происходит, Джаспер?

– Я попросил Винки кое-кого найти…

– Кого?

– Черного человека! – вставил Винки. – Я нашел его! Он прячется в заброшенном подвале в переулке Трамм! Это недалеко! Я вас отведу! Скорее! Он еще там!

Доктор Доу действовал без промедления. Надел пальто и цилиндр, взял саквояж и повернулся к Джасперу – тот уже натягивал свои башмаки. Бабочник испуганно выглядывал из гостиной.

– Вы с нами, мистер Келпи?

– Разумеется…

Вскоре они покинули уютный дом доктора и поспешили вслед за припустившим по переулку Винки с Чемоданной площади.

Кто-то стукнул в дверной молоток, а потом еще раз и еще.

Мисс Лиззи отправилась открывать: «Кто это пришел так рано?»

Почтальон обычно не стучал в дверь, молочник всегда оставлял бутылки за порогом, а булочник сегодня приходить не должен был.

Девушка открыла, но лишь стоило ей увидеть человека на крыльце – ее лицо мгновенно помрачнело.

– Доброго вам утречка, Лиззи, – с улыбкой проговорил гость.

Этот человек вызывал у мисс Лиззи чувство отвращения буквально всем. Своими сальными отекшими щеками, выпученными зловредными глазами, привычкой облизывать пересохшие губы, когда он на нее глядит. Ее раздражала даже его манера двигаться – с нарочитой неспешностью, словно ему некуда торопиться, а весь мир пускай обождет. Большущий, а для миниатюрной мисс Лиззи так и вовсе необъятный, этот мужчина пугал ее неимоверно – так, что порой даже снился ей в кошмарах: тяжело топал своими башмачищами по коридору, натужно дышал, стоя за ее дверью, поворачивал ручку и входил в комнату…

– Я снова вынуждена напомнить вам, мистер Бэнкс, что для вас я – мисс Хоппер. Вы, верно, пришли к моему брату?

– Именно так.

Ничуть не смущаясь из-за того, что его поставили на место, констебль усмехнулся и пожал плечами – от этого его незначительного движения натужно заскрипел служебный самокат, на руль которого толстяк опирался. «И как тот только выдерживает его вес и его самодовольство?!» – частенько думала мисс Лиззи.

– Он еще спит, мистер Бэнкс, – холодно ответила девушка. – Еще совсем рано.

– Не для полиции Тремпл-Толл… мисс Хоппер, – сказал констебль Бэнкс, сделав особое ударение на обращение. – Мы всегда на посту. Так где там ваш братец?

– Хмырр почти не высыпается, вот я и подумала…

– Должно было прийти уведомление – срочный вызов! – Толстый констебль начал багроветь, и девушке стоило огромных усилий не отпрянуть прочь, захлопнув дверь. – Вы что, снова отключили сигнал на пневмопочте?

Мисс Лиззи не сочла нужным отвечать, лишь сказала:

– Я позову брата. Обождите здесь, мистер Бэнкс.

– Я… э-э-э… – начал было констебль, но дверь уже закрылась.

Полицейский рассмеялся. Сестра Хоппера была очень миловидной девушкой, и констебль Бэнкс испытывал к ней весьма недружественные и довольно нездоровые чувства. Разумеется, он знал, что сам вызывает у нее отвращение, но это лишь добавляло ему интереса. Мисс Лиззи Хоппер работала швеей у какой-то важной дамы с площади Неми-Дрё, и ее исколотые иглами, опухшие кончики пальцев были единственным, что ее портило. Несговорчивый характер девушки и ее наивная непримиримость констебля Бэнкса забавляли. Он частенько представлял, как учит ее манерам.

Не прошло и пяти минут, как дверь дома открылась и на пороге появился сам Хоппер, невыспавшийся и взлохмаченный. Его квадратный подбородок синел из-за жесткой щетины, а лицо было взбитым, как подушка человека, страдающего бессонницей.

– Что стряслось, Бэнкс? – спросил он, зевая и на ходу застегивая пуговицы мундира. – Мы же собирались встретиться в полдень в пабе.

– Планы изменились, – сказал Бэнкс. – Объявили общий сбор. Все подробности по дороге. Бери самокат, и покатили…

Хоппер снова скрылся в доме, но не пробыл там и двух минут. Когда он вернулся, в зубах у него был зажат толстенный, как папка с делом особо опасного преступника, сэндвич. Громила спустил свой самокат со ступеней крыльца, застегнул под подбородком тесемки шлема. При этом он, кажется, умудрялся жевать сэндвич без помощи рук – хлеб колыхался в его рту из стороны в сторону.

Констебли покатили вниз по улочке. Бэнкс на ходу сообщал напарнику последние новости:

– Всех вызвали! Ночью кто-то взял банк Ригсбергов на площади!

Хоппер даже поперхнулся сэндвичем:

– Ты шутишь!

Но напарник не шутил.

– Занятненькое дельце! – Выискивая выбоины, Бэнкс вглядывался в стелющийся над тротуаром туман – сейчас угодить в яму ему совсем не хотелось. – Похоже, в этом никчемном городишке появился кто-то с характером. И это не может не радовать, а то меня уже порядком тошнит от местных тюфяков и трусов! Хотя не удивлюсь, если парни, щелкнувшие Ригсбергов по их лощеным длинным носам, приехали сюда откуда-то из других мест.

– Я думал, хоть сегодня высплюсь… – проворчал Хоппер. Он уже расправился со своим неказистым завтраком и теперь бросал тоскливые взгляды на ставни еще закрытых лавок и кофеен. – Я бы не отказался сейчас от чашечки…

– Никаких чашечек! – прервал его Бэнкс. – И никаких плошечек! Нет времени! Там, на площади, собирают всех! Ригсберги в бешенстве – они хотят поскорее найти грабителей, пока весть о том, как их облапошили, не разошлась по городу. И если бы твоя сестра не имела дурную привычку отключать свисток пневмопочты, мы бы не были вынуждены являться туда самыми последними – подбирать крохи за остальными. Пока мы доберемся, там останутся только дурацкие обременительные задания, вроде «Стоять фонарным столбом!» и «Не подпускать прессу!».

– Ну, Бэнкс, – Хоппер попытался вступиться за сестру, – у Лиззи мигрень, ее раздражает этот свисток. Он ей напоминает…

– Ты слишком мягок с ней, – заявил Бэнкс. – Я бы на твоем месте…

Что на месте напарника толстяк сделал бы с его сестрой, озвучить ему не удалось, поскольку на перекрестке прямо наперерез его самокату вдруг выскочил человек весьма убогого вида в распахнутом пальто и со сползшей на затылок шляпой-котелком.

– Шнырр! – заорал Бэнкс и резко остановил самокат.

Хоппер вильнул в сторону, описал дугу вокруг осведомителя и также остановил служебное средство передвижения.

– Если ты еще хоть раз вот так выбежишь прямо перед нами, то будешь сбит! Ты понял меня?!

Шнырр Шнорринг, казалось, даже не заметил угрозы. Как ни странно, он был рад, что его едва не переехали. К тому же он сейчас даже не обратил внимания на свое нелюбимое прозвище.

– Господа хорошие! Господа хорошие! – завопил он. – Наконец я вас отыскал! Я ищу вас уже полчаса!

– Что стряслось, Шнырр?!

– Я нашел его! Нашел гуталинщика! Он неподалеку! Скрывается в переулке Трамм! Затихарился!

Констебли переглянулись. Перед ними встала дилемма. С одной стороны, им было велено ехать на общий сбор на площадь Неми-Дрё, но с другой… у них все еще было их дело, на которое они уже потратили столько сил, в которое вложили частичку своей сухой полицейской души.

Раздумывать особо было не о чем, и Бэнкс коротко рявкнул:

– Веди!

– Джаспер! Не поднимайся! Не вылезай! – кричал Натаниэль Доу, с тревогой глядя на племянника, спрятавшегося за пожарным гидрантом.

Пуля просвистела возле головы доктора, но он успел отшатнуться в самый последний момент.

Грохот выстрелов наполнил переулок Трамм. Кто-то что-то кричал, но разобрать что именно не было возможности. Фигуры людей в тумане казались наполовину стертыми, на земле валялись полицейские самокаты, рядом с одним из них лежал разбившийся служебный фонарь. В грязи на боку сиротливо покачивался плесневелый котелок Шнырра Шнорринга. В нем зияло рваное пулевое отверстие. Сам Шнырр лежал в паре шагов от своего головного убора, раскинув руки и не шевелясь.

Винки скрылся, как только объявились констебли – уличные мальчишки стараются избегать любого взаимодействия со служителями закона. Уже будучи в квартале оттуда и услышав отдаленное эхо от выстрелов, он поблагодарил свою прозорливость и припустил еще шустрее…

– Стреляй по ним, Хоппер! Стреляй! – орал констебль Бэнкс, пытаясь перезарядить револьвер, но патроны выскальзывали из неловких пальцев и падали в грязь. Он нагнулся, чтобы подобрать их.

– Я и стреляю! – кричал в ответ Хоппер.

– Ты не стреляешь, а мажешь!

– Я не мажу! Клянусь, я попал в двоих! Попал! – Он продолжал стрелять, но никто по-прежнему так и не упал. Может, все дело было в том, что он держал револьвер второй раз в жизни, а может, в том, что он просто не выспался.

Безумие… Оно висело в воздухе среди клочьев тумана, а неразбериха оплела переулок Трамм своими щупальцами.

Пуля высекла искры из фонарного столба, за которым притаился Натаниэль Доу, и срикошетила в чей-то почтовый ящик. Этот выстрел также был очень близок к тому, чтобы оборвать жизнь некоего беспечного доктора, но тот этого не заметил – его сейчас волновало, все ли в порядке с Джаспером.

Мальчишка постоянно норовил вылезти из своего укрытия, но пули, вгрызающиеся в брусчатку в каком-то футе от него и звенящие по рифленому боку гидранта, очень настойчиво советовали ему сидеть и не высовывать нос.

Вамба в отчаянии выл на одной ноте. Распластавшись на земле, он прикрывал голову руками. По его штанам расплылось мокрое пятно – он попросту обмочился от страха.

Мистер Келпи прятался за выступом дома и потел так, словно сунул голову в глубокую лужу. Дрожащими пальцами он пытался нащупать в кармане свое лекарство, но никак не мог унять тремор. Бабочник зажмурился и взмолился, чтобы все это поскорее закончилось. А ведь еще пять минут назад ничто не предвещало того, что сейчас здесь творилось…

Винки привел их к подвалу, в котором прятался Вамба.

– Он там! Там! Внизу! Засел! – голосил он. – Я его видел!

В крошечном окошке показались испуганные глаза туземца, но стоило ему увидеть, кто пришел, как он тут же переборол страх и выбрался из подвала.

– Мистер Келпи, вы прийти! Вас отпустить!

– Да, Вамба. Меня освободили.

– Почему вы сбежали, позвольте спросить? – сухим раздраженным тоном поинтересовался доктор Доу, и туземец испуганно отпрянул.

– Я бояться! Не верить никому! Вы говорить, что отвести меня полиция! Я услышать…

– Но мы же хотели тебя защитить, Вамба, – сказал Джаспер.

– И вы… и вы… – Туземец вдруг так задергался, словно его принялся трясти за плечи невидимка. Глаза Вамбы расширились настолько, что веки практически исчезли. Он ткнул пальцем куда-то за спину доктора. – Вы привести их за мной! Я верить вам! А вы их привести!

Доктор и его спутники обернулись.

– Это он! Это он, господа хорошие! – вопил Шнырр Шнорринг. – Гуталинщик, о котором я говорил!

К подвалу на служебных темно-синих самокатах, клаксонируя, словно их можно было не заметить, подкатили Бэнкс и Хоппер. Они остановились в нескольких шагах от доктора и его спутников и достали револьверы.

– Хех! – зло хохотнул толстый констебль. – Кто бы сомневался, что мы вас здесь увидим.

– Да уж, – сказал доктор Доу. – Явились еще что-то испортить?

Констебли заскрипели зубами. Любой намек на любезность испарился, словно пирожное в качестве вещественного доказательства по делу обжоры.

– Мы забираем этого гуталинщика, – заявил Хоппер. – Он арестован.

– Это кто так сказал? – спросил доктор.

– Это мы так говорим, – последовал полицейский ответ.

– Прошу прощения, господа, – побелев, сказал Натаниэль Доу, – но Вамба с вами никуда не пойдет. Он – важный свидетель и может опознать…

– Да плевать нам, что вы там бубните! Мы его забираем, и все тут! Еще не расшаркивались со всякими…

– Может быть, напомнить вам, – Натаниэль Доу шагнул вперед так угрожающе, что констеблям потребовалось собрать всю волю в кулак, чтобы не отшатнуться, – что у меня есть предписание для таких, как вы, оказывать мне всяческое содействие?

– Ну-ну, я так не думаю, – ответил Бэнкс.

– Меня не волнует, что вы думаете! – закипая, бросил доктор Доу. – Мы вам его не отдадим, это решено.

– Мы еще поглядим, что решено, а что – нет.

Шнырр Шнорринг мерзко захихикал.

Бэнкс двинулся вперед, а Вамба спрятался за спиной у мистера Келпи. И вот, когда констебль практически поравнялся с доктором, началось…

Без предупреждения, без какого-либо приказа или провозглашения требований совершенно неожиданно полетели пули. В переулке появилась третья сторона, должно быть, также желавшая заполучить многострадального туземца Вамбу.

Четверо людей в черном действовали стремительно. Они ловко двигались, молниеносно перезаряжали и вскидывали оружие и так же быстро разряжали очередной барабан. Их лица были скрыты за шарфами и круглыми защитными очками, а фигуры казались совершенно одинаковыми…

Констебль Бэнкс был ранен – по крайней мере, он сам так считал, поскольку пуля пробила шлем. И все же отчего-то он не торопился падать замертво, а продолжал отстреливаться: видимо, пуля прошла через пустое пространство между его макушкой и внутренней частью шлема. Его напарнику, констеблю Хопперу, повезло меньше. Уже трижды пули прошли вскользь по его мундиру, чиркнули по плечу, одна вонзилась в ногу. Он с яростным ревом завалился набок, пытаясь нащупать в кармане запасные патроны.

Злодеи, планировавшие отбить Вамбу, будто потешались над констеблями – они явно целились мимо. К тому же убивать туземца им, судя по всему, было строго-настрого запрещено, поскольку в него никто ни разу не выстрелил. Один из нападавших ринулся к Вамбе под прикрытием своих сообщников, схватил его за воротник рубахи и рывком поднял на ноги.

Доктор Доу, выглядывавший из-за своего фонарного столба, улучил момент и ринулся на человека в черном, оттолкнул Вамбу в сторону и сцепился с незнакомцем. Лишь в последний момент он отбросил от себя его руку с револьвером. Раздался выстрел, пуля прошла над плечом доктора и, судя по звону разбившегося стекла, попала в одно из ближайших окон.

Доктор был безоружен – его саквояж валялся в нескольких ярдах в стороне. Без своего скальпеля или на худой конец ланцета он ничего не мог противопоставить человеку в черном. Тот схватил его за горло и приставил горячее дуло прямо к его скуле – Натаниэль Доу почувствовал боль, услышал шипение, но даже не поморщился. В голове появилась мысль: «Нужно будет сразу же обработать “антижгином доктора Перре”, чтобы не остался ожог… если только меня сейчас не пристрелят».

– Стоило сразу же пристрелить тебя, – прошипел человек в черном в самое ухо доктору Доу, – чтобы ты не путался под ногами.

Он взвел курок – доктор Доу дернулся. Человек в черном сдавил его горло еще крепче. Доктор увидел грубые очертания лица под шарфом, различил каждую ворсинку на этом шарфе. Под темными стеклами защитных очков проглядывали злые прищуренные глаза.

Натаниэль Доу чувствовал едкий запах пороха от револьверного ствола у своего лица. Он вдруг подумал, что запах чернослива намного приятнее, и машинально попытался его уловить, но вместо этого почувствовал какой-то другой запах. Очень знакомый запах, вот только он не смог вспомнить, что это такое.

Доктор услышал отчаянный крик Джаспера…

Мальчик был в ужасе.

Все повторялось. Он ничего не мог поделать, и его последнего родного человека сейчас убьют!

Это его вина! Он заставил дядюшку в этом участвовать! Он его сюда привел! Из-за него дядюшка беспомощно болтается в руке у человека в черном, и тот вот-вот…

– Не убивать! Не убивать доктор! Доктор хороший! – неожиданно завопил Вамба.

Сидя на земле, он тянул человека в черном за штанину, но тот его словно не слышал. Зато он услышал резкий протяжный свист, доносящийся уже буквально из-за угла и с каждым мгновением все приближающийся. Полицейские свистки было ни с чем не спутать…

– Уходим!

Человек в черном отшвырнул доктора Доу от себя прочь и ринулся в темнеющую подворотню. Его сообщники, отстреливаясь от Бэнкса и Хоппера, все еще палящих без особого толка, бросились следом за ним…

Все закончилось. Доктор кашлял и тер горло, Вамба испуганно отполз в сторону, а Шнырр Шнорринг прекратил прикидываться мертвым, подобрал свой котелок и напялил его на голову.

– Клянусь, я попадал в них! – сквозь сжатые зубы процедил Хоппер. Выронив револьвер, он схватился за простреленную ногу.

– Я и сам попадал! – Бэнкс подошел к тому месту, где совсем недавно стоял тот, чью грудь, констебль мог бы поклясться чем угодно, он пару раз продырявил, в то время как незнакомец не то что не упал, а лишь слегка отдернулся, как от легкого толчка. Крови на камнях брусчатки не было – только какие-то щепки.

В переулке появились еще полицейские. Четверо. Все с дубинками в руках. Один держал перед собой фонарь.

– Бэнкс? Хоппер? – удивленно проговорил констебль с фонарем. – Что здесь творится?

– Появились неизвестные и открыли по нам огонь, – сообщил Бэнкс. – Они скрылись в подворотне. Гнаться за ними бессмысленно – это проходной двор…

Джаспер не слушал, о чем говорили констебли. У него в ушах все еще раздавались звуки выстрелов, а во рту был мерзкий привкус, будто он только что сжевал пригоршню пороха.

– Дядюшка! Ты цел?

Доктор поглядел на Джаспера. Может, физически с ним и было все в порядке, но выражение лица дядюшки очень испугало племянника. Что-то в нем изменилось, словно кто-то переключил некий невидимый рычаг.

– Мне надоела эта возня, – сказал он глухо. – Мы знаем, кто убийца и заговорщик. И мне плевать на возможные последствия. Мы пойдем и схватим его прямо сейчас. Бэнкс!

Он повернулся к констеблю, который как раз помогал своему напарнику. Нога Хоппера была серьезно повреждена, кровь залила штанину.

– Вы еще намерены получить свои улучшенные самокаты?

Губы констебля Бэнкса растянулись в улыбке. В его глазах появилась заинтересованность. Даже раненый Хоппер от этих слов встрепенулся так, словно забыл, что ранен – он был так взбудоражен, что даже его кровь, казалось, перестала течь.

– О, мы не успокоимся, пока их не получим.

– Замечательно. Думаю, это произойдет уже очень скоро.

Дальнейшие события разворачивались стремительно.

Кеб подъехал ко входу в здание, где располагался клуб «Гидеон». Из экипажа вышли доктор, Джаспер, мистер Келпи и Вамба. Из полицейского фургона, затормозившего тут же лишь минутой позже, выбрались Бэнкс и Хоппер.

Доктор Доу осмотрел констебля Хоппера еще на месте перестрелки. Перевязал ему ногу. Пуля пока что осталась гостить в ней, но при этом полицейский был снабжен целым батальоном пилюль, порошков и настоек. Одни уняли боль, другие – головокружение, а прочие дали ему неплохой запас сил.

Сейчас констебль выглядел весьма сносно: если не знать о его ранении и не обращать внимания на продырявленную окровавленную штанину, то нельзя было даже подумать, что с ним что-то не так. Доктор Доу, разумеется, знал, что вскоре констебля настигнет сонм побочных эффектов, и тогда ему нельзя будет позавидовать: более реакционные медикаменты вызывают более страшные и болезненные побочные эффекты. Если бы доктор был мелочным и мстительным человеком, это бы потешило его душу, но сейчас его действия были продиктованы сугубо срочностью.

Автоматон в ливрее открыл двери клуба, и вся компания быстро прошла через вестибюль, игнорируя требования управляющего остановиться и недоуменные возгласы парочки лениво прогуливавшихся у дверей курительного салона джентльменов.

– Сэр Уолтер Фенниуорт! – воскликнул доктор Доу. – Где он?!

– Что вы себе позволяете? – пропыхтел в ответ управляющий. – Это возмутительно!

– Непотребство! Непотребство! – вторили джентльмены.

– Это полицейское дело! Где сэр Фенниуорт?

Управляющий бросил быстрый испуганный взгляд на прикрытые двустворчатые двери, из-за которых раздавались голоса и смех, и доктор решительно направился к ним. Где же еще сэру Уолтеру быть, как не в курительном салоне…

Стоило незваным гостям нырнуть в дымную тучу, как к ним повернулась пара дюжин голов. Кто-то что-то гневно воскликнул, а кто-то стал рассыпаться угрозами, мол, сейчас сюда немедленно будет вызвана настоящая полиция, которая относится к благородным джентльменам не иначе, как с заслуженным почтением. Еще кто-то грозился пожаловаться господину главному судье Сонн.

Натаниэлю Доу было не до того. Он двинулся прямиком туда, где висел портрет Джеральджа Дж. Дженнинга.

Джаспер нервничал, мистер Келпи чувствовал себя неуютно, а Вамба традиционно трясся от страха. Что касается обоих констеблей, то они, напротив, лучились от счастья – и Бэнкс, и Хоппер просто обожали использовать собственные полномочия при любой возможности, а присутствие уязвленных толстосумов делало происходящее лишь приятнее.

– Неприемлемо! Негодую! – в ярости проговорил сэр Уолтер. – Своим вторжением вы нарушаете все правила этого места!

Натаниэль Доу бросил на почтенного джентльмена презрительный взгляд. Сэр Уолтер Фенниуорт сидел в том же кресле и, казалось, в той же позе, что и во время их прошлой встречи. Даже клубы дыма от его сигары висели будто бы там же.

– Вы знаете, нам нет дела до ваших правил, – сказал доктор Доу. – Мы пришли сюда, чтобы прекратить ваши злодеяния, сэр Фенниуорт.

– Мои… что? – не понял сэр Уолтер, но тут он заметил среди незваных гостей чернокожего человека и, потрясенно задышав, ткнул сигарой в Вамбу. – Вы унизили и опорочили клуб «Гидеон», приведя сюда его! Что… – он втянул носом воздух, – что это за мерзкий запах?!

Взгляд сэра Уолтера наткнулся на пятно на штанах туземца, и его лицо стало напоминать старое увядшее яблоко, забытое на дне мешка.

– Будьте начеку, Бэнкс, – предупредил Натаниэль Доу. – Среди членов клуба могут быть его сообщники – люди, которые стреляли в нас.

Оба констебля восприняли слова доктора как приказ достать оружие. Они направили револьверы на пораженного джентльмена в кресле.

Возмущенный гомон в салоне мгновенно стих – здесь уже все поняли, что с полицейскими из Тремпл-Толл шутить не стоит и на них не подействуют угрозы вызвать их местных коллег: считалось, что констебли Саквояжного района ничуть не лучше тамошних преступников.

Что касается сэра Уолтера, то он все же не зря являлся самым почетным членом этого клуба. Его не испугало оружие, не испугали искаженные злобой лица констеблей. Его больше встревожили слова доктора.

– Какие еще сообщники?! – воскликнул он. – О чем вы говорите?!

– Вы арестованы, сэр Фенниуорт, – сказал доктор Доу.

Судя по лицу престарелого джентльмена, было неясно, начнет он сейчас сыпать проклятиями или же вот-вот рассмеется во всю мощь легких. Все, что сейчас здесь творилось, напоминало дешевый фарс, когда не понимаешь, происходит все на самом деле или все кругом прикидываются.

– И в чем же меня обвиняют?

– В убийствах, в похищениях, в краже личности…

– Если это какая-то глупая шутка Стаффордса и остальных… – начал было сэр Уолтер.

– Смею вас заверить, никакой Стаффордс здесь ни при чем.

– И кого же я в таком случае убил?

– Члена Клуба охотников-путешественников, сэра Патрика У.С. Хэмилтона. Вы присвоили себе его личность, заняли его место и отправились в экспедицию в Кейкут. При этом вы причастны к убийству профессора Генри Н. Гиблинга из ГНОПМ.

– Вы бредите, уважаемый, – сказал сэр Уолтер. – Я никого не убивал и уж тем более я не был ни в каком Кейкуте! Это могут подтвердить!

– Ваши сообщники?

– Как минимум моя супруга.

– Вы меня простите, если я не поверю словам такого свидетеля?

Сэр Уолтер прищурился:

– Тогда скажите на милость, зачем мне все это и… да опустите вы уже оружие! Я никуда не собираюсь сбегать! Зачем мне убивать какого-то охотника, им прикидываться, ехать в Кейкут?

– Ваше пари, сэр, – напомнил Натаниэль Доу. – Вы заключили пари с сэром Редьярдом Крамароу. Неужели вы забыли? Черный Мотылек… Вы не хотели проигрывать и не могли позволить, чтобы сэр Крамароу получил бабочку.

– Я ведь вам уже говорил… – начал было сэр Уолтер.

– Говорили. И тем не менее мы вам не поверили.

– Вы смешны! Я вовсе не собирался препятствовать Крамароу, как вы не понимаете!

– То есть это не вы только что напали на нас?! И это не ваши люди нас только что едва не прикончили?

– Какие еще люди? У меня нет никаких людей. Есть только почтенные джентльмены, мои друзья.

Все почтенные джентльмены сейчас, к слову, расползлись по углам салона, пытаясь собрать вокруг себя как можно больше дымных туч и в них же и спрятаться.

– У меня не было желания препятствовать Крамароу, – продолжал сэр Уолтер. – Я не мог бы поехать ни в какой Кейкут. Я вообще давно никуда не езжу – не выезжаю из Габена. Все мои путешествия – это поездки из дома в клуб и обратно. Вы совсем спятили со своими беспочвенными инсинуациями. Вы болван! И ничего… ничего не понимаете!

– Так расскажите нам все! Вы ведь догадываетесь, что так просто мы отсюда не уйдем?!

– Мне нужен был… – сорвавшимся голосом воскликнул сэр Уолтер, – нужен был проклятый Черный Мотылек! Мне не было смысла вредить Крамароу, пытаться сорвать экспедицию или еще что-то там! Черный Мотылек нужен был мне здесь, в Габене! – Он замолчал, стиснув зубы, после чего добавил, но уже тише: – Я не смог бы отправиться ни в какую экспедицию. Я наихудший кандидат на роль каких-то там убийц и похитителей!

– Потому что вы больны? – спросил доктор.

Джаспер был поражен. От ярости и злости его дядюшки не осталось и следа. И тут до него дошло, что все это было показным – попыткой убедить окружающих, что глаза Натаниэля Доу застланы пеленой гнева, что сейчас он способен на что угодно. Мальчик понял, что дядюшка себя прекрасно контролировал с самого начала. Подобного от всегда прямолинейного и бесхитростного доктора Доу Джаспер не ожидал. Это больше походило на изворотливость и хитроумные игры мистера Киттона, когда ему что-то нужно от окружающих.

В любом случае это подействовало на сэра Уолтера.

– Да! Потому что я болен! – гневно ответил джентльмен. – Как вы узнали?

– Я ведь доктор, – просто сказал Натаниэль Доу. – Мне сразу бросились в глаза некоторые симптомы, но я не сразу смог понять, что с вами. А сейчас… ваша реакция на мои нападки все доказала. Ваши скованные движения, ваши истонченные руки, ваша бледность: вы используете пудру вовсе не из желания следовать модным веяниям – вы пытаетесь скрыть пятна на лице. Ваши гримасы, когда вас заставили резко двигаться, рассказали мне больше, чем все ваши слова во время нашей предыдущей встречи.

Было видно, что сэру Уолтеру неприятно все это выслушивать и он предпочел бы, чтобы о его личных невзгодах было осведомлено как можно меньше людей, но, учитывая обстоятельства, что-либо скрывать больше не имело смысла.

– Чем вы больны? – спросил доктор Доу.

– Как вы думаете, – с дрожью в голосе проговорил сэр Уолтер, – сколько мне лет?

– Пятьдесят пять? – предположил Натаниэль Доу.

– Шестьдесят! – сказал Джаспер.

– Восемьдесят? – бесцеремонно вставил констебль Бэнкс.

Сэр Уолтер Фенниуорт поморщился и сказал:

– Мне тридцать шесть лет.

Такого не ожидал никто, кроме доктора Доу. Он понимающе кивнул.

– Прогерия Эриха, – сказал он. – Синдром ускоренного старения.

Сэр Уолтер поджал губы.

– До тридцати лет все было в порядке, а затем я вдруг начал разменивать год на десять – подобная ставка, знаете ли, мне совершенно не по нраву. Доктора не знали, как это со мной произошло. Одни сходились во мнении, что это врожденная болезнь и она просто спала, ожидая своего часа; другие – что это из-за… кхм… чрезмерно экспрессивного и вольного образа моей жизни; третьи уверили меня, что я заразился прогерией, съев какой-то иноземный фрукт или что-то вроде того. При этом никто не мог сказать, что мне делать, как излечить это. Я перепробовал практически все, обращался даже к месмеристам и им подобным, но… как видите, все они оказались мошенниками.

– Я сразу заподозрил неладное, – сказал доктор, – когда первой среди многочисленных невероятных способностей, которыми славится Черный Мотылек, вы упомянули его способность излечить любую болезнь. Полагаю, речь шла о слезах бабочки. Когда вы услышали о Черном Мотыльке впервые?

– О, я услышал о нем очень давно. Крамароу на все лады расхваливал своего мотылька, но тогда я не придал его словам значения – ему никто не верил, и я, признаться, был среди их числа. Но все изменилось около трех месяцев назад. Ко мне пришел человек. Его лица я не видел – оно было скрыто шарфом и защитными очками. Когда, намереваясь отправиться домой, я сел в свой экипаж, он уже поджидал меня там. Назвался этот человек мистером Блоххом. Он сказал, что занимается тем, что решает чужие затруднения.

– И кого же он представлял?

– Он сказал, что есть лицо, заинтересованное в том, чтобы Черный Мотылек появился в Габене. Помимо этого, он предложил свои услуги мне самому: мол, у меня есть затруднение, а у него есть решение.

– Он пообещал излечить вас?

– Он сказал, что слезы мотылька мне помогут.

– И вы поверили ему?

– Он говорил очень убедительно, а я, как вы понимаете, очень хотел поверить. Он рассказал, что человек, заинтересованный в появлении Черного Мотылька (весьма честолюбивая личность с весьма амбициозным планом), якобы хочет поставить слезы Черного Мотылька на поток и выпускать «лекарство от всего», продавая его за баснословные деньги. Что ж, я могу лишь позавидовать хватке этого джентльмена: продажа панацеи – что может быть перспективнее? Уж если бы он стал выпускать свои акции, я бы не отказался прикупить парочку. Мистер Блохх сказал, что план уже запущен в действие, Черный Мотылек найден и осталось лишь привезти его в Габен, а для этого им нужно подставное лицо, тот, кто все организует, но не будет приобщен к делу. Впечатленный полезный болван.

– Сэр Крамароу, – догадался доктор. – Что требовалось от вас?

– Я должен был спровоцировать Крамароу. Подвести его к тому, чтобы он предложил пари. Это дало бы ход всему предприятию. Разумеется, мне ничего не было сообщено ни о каких убийствах и похищениях. Это было просто деловое предложение с хорошим потенциалом и…

– Понимаю: вы не смогли устоять, – закончил доктор.

– В высшем свете многие знают о моей… напасти. И я бы стал лучшим доказательством того, что лекарство работает. Я им был нужен, в частности за этим. Я не тот, кого вы ищете. Вам нужны Блохх и человек, стоящий за ним. Теперь вы понимаете, что даже если бы я захотел, то попросту не смог бы кого-то убить? Я уж не говорю о путешествии в джунгли. Мне подчас не хватает сил справляться даже с проклятой лестницей в собственном доме. Я борюсь со своей ужасной болезнью – куда мне еще всяческие местные болотные лихорадки, которые цепляются, словно проклятые наследники, ожидающие, когда же ты уже отправишься в могилу.

Доктор вздрогнул. Он вдруг словно что-то понял. Или же… он понял все.

– Я вам верю, сэр Уолтер, – сказал доктор Доу. – Но вы ведь понимаете, что я должен убедиться?

– Да убеждайтесь вы в чем хотите, – раздраженно бросил сэр Фенниуорт, и Натаниэль Доу, повернувшись к Вамбе, подозвал его:

– Вамба, вы ведь говорили, что можете узнать сэра Хэмилтона даже без усов. Это он?

Вамба выпучил глаза, уставившись на сэра Уолтера. Тот отвел взгляд – ему было нестерпимо мерзко находиться столь близко, во-первых, от иноземца, а во-вторых, от обмочившегося иноземца.

– Э-э-э… н-нет… н-нет, доктор. Простить Вамбу. Это не он. Это не сэр Хэмилтон.

– Что ж, я так и думал. – Доктор кивнул. – Сэр Уолтер, прошу простить наше вторжение и что отняли у вас время. Но благодаря вам мы теперь знаем о планах заговорщиков. Настоящий убийца вскоре будет схвачен. Полагаю, позже вам придется прийти в Дом-с-синей-крышей и рассказать о том, что знаете, ну а пока…

– Это… это все? – удивленно спросил сэр Уолтер. – Мне не нужно вызывать адвоката?

– Я бы посоветовал вам вызвать автоматона-лакея – ваша сигара практически догорела. Мое почтение.

Доктор кивнул и направился к выходу из курительного салона. Констебли разочарованно двинулись за ним, следом потянулись мистер Келпи, Вамба и Джаспер.

– Доктор! – окликнул Натаниэля Доу сэр Уолтер. – Черный Мотылек! Он… он здесь? Вы нашли его?

Доктор повернулся к нему и сказал:

– Боюсь, сэр Уолтер, вы стали жертвой очередного мошенника. Будучи врачом с большим опытом, я сомневаюсь в самом существовании лекарства от всех болезней. Панацея – это миф. Мне очень жаль, сэр.

Плечи сэра Уолтера Фенниуорта дрогнули, он опустил голову. Из глаз потекли слезы, проедая грязные уродливые дорожки в пудре на его старческом лице.

Глава 3. Человек из «Грабьего списка»

Когда вы появляетесь где-либо в сопровождении полицейского фургона, вас, вне всякого сомнения, начинают воспринимать всерьез. И порой это бывает очень удобно.

К примеру, кебмен, которому доктор Доу велел дожидаться, бросив: «Это полицейское дело! Ждите нас!» – просто не мог ослушаться, он лишь раздраженно фыркнул в свой поднятый воротник пальто.

Кебмены в Саквояжном районе обычно работали из рук вон плохо: помимо того что они взвинчивали цены, так еще и грубили, хамили, преспокойно могли не дождаться пассажира, в пути порой едва волочились (если им не прибавят за срочность), а порой неслись по ухабистым улочкам так, что у желудка того, кто сидел в салоне, были все шансы стать лучшим танцором танго в Габене. Но при этом кебмены всегда знали, с кем им не стоит показывать характер, поскольку обладали «наметанным глазом» – сложным механизмом, состоящим из различных датчиков, счетчиков миль и прибыли, определителя уровня дохода и измерителя уровня стиля потенциального пассажира. Механизм этот совершенствовался с опытом, годами, каждой новой сотней пассажиров, и однажды кебмен уже мог мгновенно определить, стоит ли тот или иной господин растопки, дороги, возможных издержек и вообще мороки…

К слову, о мороке. Так называемые заморочные входили в особую категорию пассажиров – они тащили с собой в салон домашних животных, автоматонов и детей, а в худшем случае – немытых и вонючих (особенно вонючих – потом никак после них не проветришь) иностранцев.

Джентльмен в черном пальто и высоком цилиндре, сжимающий в руках саквояж, был как раз из заморочных. Причем он являлся худшим представителем данной категории: от него не представлялось возможным отделаться. Ко всему прочему он бесцеремонно провел в экипаж чернокожего типа, который выглядел так, словно только что дрался с целой армией безумных кошек и кошки победили. От гуталинщика сильно пахло мочой, но это кебмена не особо удивило, поскольку он считал, что так обычно пахнет от всех неблагонадежных иностранцев без исключения. Поделать с нежелательным субъектом он ничего не мог, и ему оставалось разве что скрипеть зубами и бубнить ругательства себе под нос всю дорогу до адреса назначения.

А все потому, что джентльмена с саквояжем сопровождал уже упомянутый неотступно следующий за кебом темно-синий фургон. Жуткий, громыхающий полицейский фургон – с синими фонарями на крыше, золоченой надписью «Полиция Габена. Полицейское ведомство Тремпл-Толл» на борту и огромным, как переевший медведь, констеблем в штурманских очках за рычагами управления. Все то время, что пассажиры кеба провели в вычурном кремовом здании напротив Сиреневого парка, этот фургон продолжал стоять неподалеку. И ждал их до тех пор, пока они не вышли.

Раздосадованному кебмену за ожидание доплачивать, очевидно, никто не собирался. На него и вовсе не обратили внимания…

И то правда: заморочный джентльмен, будто назло экипажнику, открыл дверцу, и в салон вновь забрались мальчишка, потеющий человечек в котелке и, трижды будь он неладен, чернокожий тип.

Кебмен тихо зарычал…

…Игнорируя странный приступ рычания с передка кеба, доктор Доу, прежде чем сесть в экипаж, повернулся к толстому констеблю.

– Вы все поняли, мистер Бэнкс?

– Все понял, сэр.

По лицу Бэнкса было видно, что ему неприятно обращаться к доктору почтительно, но сейчас они работали сообща, и он рассматривал все это лишь как временное неудобство и вынужденное перемирие для достижения цели. А еще констебль был крайне огорчен: они уже почти сцапали того напудренного толстосума, но в итоге им пришлось покинуть клуб «Гидеон» с пустыми руками. К тому же выполнять поручения, не понимая их сути, казалось констеблю Бэнксу унизительным. Но новенький самокат, повышение… что ж, это того стоило…

Вместе с Хоппером они забрались в полицейский фургон, и тот двинулся в сторону Дома-с-синей-крышей.

Что касается кеба доктора Доу, то он обогнул парк и рванул как угорелый по новому озвученному адресу: заверение «Это полицейское дело» обычно является неплохим погонщиком для различного рода личностей, которые поторапливаться не привыкли.

Внутри кеб был полон напряженного молчания и… запаха, исходящего от Вамбы.

Доктор искоса поглядел на сидящего напротив туземца и приоткрыл окошко. В салон тут же проникли холодный воздух и звуки уличного движения.

Вамба сидел тихо, словно опасался, что его вот-вот выгонят и заставят бежать следом за экипажем. В кебе он ехал второй раз в жизни (первый был, когда они прибыли в клуб «Гидеон»).

Дышать в салоне стало немного легче, но от напряжения, облачившего пассажиров в невидимые тесные и глухие костюмы, так просто было не избавиться.

Мистер Келпи в одной дрожащей руке сжимал котелок, другой обтирал лоб платком и часто-часто моргал, словно ему в глаза попало целое облако соринок. Лекарства при бабочнике больше не было, и ему не терпелось вернуться в ГНОПМ, где хранился его запас. Подбирающаяся все ближе лихорадка делала его нервным и раздражительным.

– Доктор, я ничего не понимаю, – сказал он. – Что там произошло, в клубе? Вы обвиняли сэра Уолтера Фенниуорта, но… я не уверен, что вы вообще считали его подозреваемым. Или я не прав? У вас ведь был только лишь мотив?

– Еще был запах чернослива, – вставил Джаспер.

– О, этот запах чернослива… – сказал доктор Доу. – Очень умно…

– Вас нисколько не удивило известие о болезни сэра Уолтера, – продолжил бабочник. – Если вы и прежде не считали его убийцей, то зачем в таком случае ввели всех в заблуждение?

– Мне нужно было узнать все о пари, мистер Келпи. В прошлый раз, когда речь зашла о Черном Мотыльке, я отметил странную реакцию сэра Уолтера – он был возбужден и, как мне показалось, обрадован. Что никак не вязалось с нашими подозрениями и противоречило им. Вся эта история с пари не давала мне покоя с самого начала – уж очень она походила на изворотливую попытку получить желаемое и скрыть при этом свою заинтересованность. Так что по сути меня волновало лишь то, как они обыграли, чтобы пари предложил сэр Крамароу. Мы уже были в клубе «Гидеон», говорили с этим джентльменом, и он ничего не рассказал. Что ж, я решил применить встряску – образно выражаясь, погрузил сэра Уолтера в ванну со льдом, чтобы у него не было возможности юлить и скрытничать. Я знал, что сэр Уолтер из-за его болезни лишь косвенный участник всего этого дела. Но панацея из слез Черного Мотылька… Подумать только! Как… смело!

– Вы хотели сказать «отвратительно»? – Мистер Келпи крепко сжал в руках поля котелка, смяв их. – Эти мерзавцы собирались мучить бедное создание – выжимать из него слезы, чтобы получить лекарство для богачей… Гнусно!

Натаниэль Доу пожал плечами. Он был не согласен с мистером Келпи: да, методы заговорщиков оставляли желать лучшего, но результат… Как практикующий доктор он знал, что многие революционные открытия были сделаны в весьма неоднозначных условиях и то, что сейчас спасает жизни, когда-то было открыто и изобретено на костях, слезах и крови – причем буквально.

– С медицинской и научной точки зрения… – начал было доктор, но бабочник гневно перебил его:

– Это гнусно с любой точки зрения!

Доктор Доу не стал спорить и промолчал. К тому же он признавал, что стрелка на компасе его личной морали слегка отклонена вбок от общепринятой, и ему не хотелось лишний раз огорчать такого приятного и доброго (хоть и наивного) человека, как мистер Келпи.

– Вы сказали, что знаете, кто убийца, – добавил помощник главы кафедры лепидоптерологии. – Что именно вы имели в виду, велев тем констеблям обратить особое внимание на подпол и простучать стены? И кому вы отправляли письма по пневмопочте из клуба? Кто же? Кто настоящий убийца?

– Ох, мистер Келпи, – только и сказал доктор и уставился в окно.

Уяснив, что ответа не получит, мистер Келпи раздраженно засопел и тоже повернулся к окну.

Джаспер был раздражен не меньше. Он глядел на дядюшку и мысленно представлял себе, как при помощи дрели для черепа проникает в дядюшкину голову, чтобы выудить оттуда то, что тот так подло держит при себе, невзирая на пожирающее его племянника любопытство. До того, как они пришли в клуб, Джаспер нисколько не сомневался, что сэр Уолтер и есть убийца, и, когда выяснилось, что это не так, его постигло ни с чем не сравнимое разочарование. А еще он очень злился на дядюшку из-за того, что тот держал его в неведении. Он мог понять, почему дядюшка не доверился констеблям, но отчего он продолжает скрывать все от него, Джаспера? Потому что и сам не уверен? Или есть другая причина?

– Почему мы его все равно не арестовали? – спросил мальчик. – Он ведь участвовал в заговоре!

– Провоцировать кого-то на пари даже в Габене не является преступлением, – ответил доктор Доу. – Вот если бы предметом спора было убийство или же самоубийство, это другое дело…

Джаспера этот ответ не удовлетворил. Мертвы два профессора, убит пересыльщик, незаслуженно арестовали и едва не отправили в тюрьму мистера Келпи, Вамбу похищали, их самих едва не застрелили…

Джаспер не понимал, как так вышло, что сэру Уолтеру удалось задурить всем головы. Он считал, что этот мнимый старик тоже виноват, так как прекрасно знал, что делает. Мальчика не отпускала мысль, что в действительности этот гадкий человек участвовал в заговоре с самого начала. При этом он понимал, что дядюшка не станет слушать. Ему подавай какие-то доказательства – что еще взять с такого зануды…

Для Джаспера время в пути тянулось неимоверно медленно. И это несмотря на то, что кебмен торопился как мог. Он лавировал между экипажами, толкал рычаг на полный ход, стоило семафорам только подумать о том, чтобы мигнуть, и не обращал внимания ни на возмущенные крики лишь чудом не задетых прохожих, ни на предсмертные визги или посмертный хруст парочки голубей, нашедших свой конец под колесами.

Джаспер сидел как на иголках – он знал, что с каждым ярдом, с каждым футом, которые преодолевает их экипаж, они всё ближе. И в конце пути их ждет человек, затеявший коварный сговор, организатор жутких и зловещих событий. Там их ждет человек, который напал на них этим утром. И вот они едут прямо к нему в лапы, в то время как полицейский фургон отправился совершенно в другую сторону! Бэнкс и Хоппер, которые, как бы он к ним ни относился, были способны защитить их от злодеев, занялись исполнением непонятных дядюшкиных инструкций; и Джаспер надеялся, что констебли успеют приехать до того, как их с дядюшкой застрелят.

Вскоре кеб замедлился и в какой-то момент встал, изрыгнув целую тучу молочного пара.

– Прибыли, сэр! – гаркнул кебмен, и, к его облегчению, заморочный пассажир вместе со своими попутчиками наконец покинули экипаж.

– Да где же оно? – бубнил мистер Келпи. – Куда я его положил?

Помощник главы кафедры лепидоптерологии отодвигал ящик за ящиком, но так и не находил свое лекарство.

Часы недавно пробили полдень. В кабинете профессора Гиблинга тем не менее висела зыбкая полутьма. Шторы были задернуты, горела лишь одна лампа – на письменном столе профессора. Из-за этого многочисленные диковинки в шкафах приобрели еще более причудливые и даже пугающие очертания. К примеру, в какой-то момент Джасперу, который сидел на стуле у стены, померещилось, будто сушеный осьминог, оплетший своими щупальцами глобус, вдруг зашевелился.

– Как жаль, что здесь не подают чай, – с легкой укоризной сказал джентльмен в дорогом костюме и подкурил сигару.

– Или омлет, – добавил его спутник, человек в темно-сером конторском костюме. Он потянулся к жилетному карману за часами, чтобы проверить время, но передумал и почесал бок.

– Да где же оно? – Мистер Келпи с грохотом задвинул очередной ящик стола, и Натаниэль Доу не выдержал:

– Мистер Келпи, прошу вас!

Бабочник фыркнул. Он вынужденно прекратил поиски, хотя глаза его по-прежнему обыскивали стол.

– Сейчас время ланча, – сказал джентльмен с сигарой. – Вы ведь вызвали нас по делу, доктор?

– У вас появились новости о Черном Мотыльке? – спросил человек в конторском костюме.

– Все так, сэр Крамароу. Все так, мистер Пиммз.

– Наконец! – Сэр Крамароу струсил сигарный пепел с перчатки.

Доктор Доу достал из кармана сюртука портсигар, ловко извлек папиретку и спичку. Пальцы его дрогнули, и ему удалось зажечь огонек лишь со второго раза. Кажется, никто, кроме притихшего Джаспера, этого не заметил.

– Сегодня утром мы посетили клуб «Гидеон», господа, и выяснили там кое-что прелюбопытное. Сэр Крамароу, – доктор кивнул джентльмену с сигарой, – вынужден сообщить, что ваше пари с сэром Уолтером Фенниуортом – это часть хитроумного плана, целью которого было заполучить Черного Мотылька.

– О чем вы говорите? – сэр Крамароу чуть подался вперед. – Но я же сам предложил заключить пари. Оно спасло бы меня от разорения, вы ведь знаете…

Доктор покачал головой.

– В действительности именно заговорщики устроили так, чтобы вы предложили пари сэру Уолтеру. Более того, сэр Уолтер лично манипулировал вами. Я полагаю, он использовал для этого целый набор различных ухищрений, вроде насмешек, разного рода оскорблений и нападок – он сделал так, что вы просто не могли не заключить с ним пари. И в итоге все произошло так, как им было нужно.

– Сэр Уолтер признался в этом? – удивился сэр Крамароу. – В том, что он участвовал в заговоре?

– Он признался, что в определенной мере принимал участие.

– Он сообщил вам, кто за всем этим стоит?

Доктор кивнул.

– Некий мистер Блохх, – сказал он. – Вам говорит что-то это имя?

Сэр Крамароу нахмурился:

– Боюсь, что нет.

– Этот господин, – продолжил Натаниэль Доу, – является всего лишь консультантом, неким тайным советником лица, которое и задумало привезти Черного Мотылька в Габен.

– И кто же это? Кто это лицо? – взволнованно спросил сэр Крамароу.

Доктор поглядел на мистера Пиммза.

– Прошу вас, – сказал он. – Вы сами расскажете или мне это сделать за вас?

Мистер Пиммз покачал головой и усмехнулся. Эта его усмешка стала намного более явным признанием, чем могли бы стать любые слова.

Сэр Крамароу недоуменно поглядел на банковского клерка:

– Что это значит, Пиммз? Что здесь происходит?

Мистер Пиммз властно поднял руку, прервав сэра Крамароу. Тот был так ошеломлен этим его жестом, что тут же замолчал и тяжело задышал, не в силах подобрать слова.

– Как вы узнали? – только и спросил мистер Пиммз.

Судя по всему, банковский клерк решил не устраивать дешевую мелодраму с озадаченно расширенными глазами, возмущенно распахнутым ртом, рукой, небрежно прижатой к груди, и традиционным оскорбленным восклицанием «Да как вы смеете?!».

– В чем я просчитался?

Сэр Крамароу не верил своим ушам. Он так побагровел, что его лицо, казалось, вот-вот лопнет.

– Запах, мистер Пиммз, – сказал доктор Доу.

– Гм. Проклятая мазь от лихорадки, так ведь?

– Именно. Когда вы схватили меня сегодня утром, намереваясь застрелить, я почувствовал этот запах. Сперва я не мог вспомнить, что же это такое. Но слова сэра Уолтера открыли мне глаза, и все тут же встало на свои места.

– Что же он такое сказал?

– Что ему часто не хватает сил справиться с собственной болезнью, куда ему еще эти болотные лихорадки. Это буквально напомнило мне то, о чем я беспечно позабыл. Самое начало этого запутанного дела – запах мази, который исходил от убитого профессора в купе поезда «Дурбурд». К мистеру Медоузу в аптеку за мазью приходили трое: профессор Руффус, туземец Вамба и охотник сэр Хэмилтон. Вамба все время чешется, вы также постоянно чешетесь. Вас выдала чесотка, мистер Пиммз, и если я сейчас попрошу вас расстегнуть пуговицы на жилетке и рубашке, то, уверен, мы увидим сыпь. А это значит, что вы и есть тот самый самозванец, прикидывавшийся охотником сэром Хэмилтоном в экспедиции в Кейкут.

– Н-да… Кто бы мог подумать, – сказал мистер Пиммз с ноткой сожаления в голосе. – Дурацкая лихорадка…

– Я должен был сразу все понять, ведь я доктор, как-никак. Но меня отвлекли совершенно другие симптомы лихорадки мистера Келпи: потливость, тремор…

– У меня… у меня другая лихорадка, – сказал бабочник. – Джунгли Кейкута таят в себе множество разных болезней.

– Я так и понял.

Мистер Пиммз больше не походил на себя прежнего. С него будто слезла кожа клерка-бюрократа, въедливого, слегка занудного бумажного червя. Теперь это был человек дела, хладнокровный и решительный – слишком спокойный для злоумышленника, которого только что разоблачили.

– Вамба меня узнал, так ведь? – спросил мистер Пиммз. – Когда мы проходили через Ржавый зал, я заметил шевеление в темноте, уловил шепот. Я уже тогда все понял.

– Но почему вы в таком случае не сбежали?

– А какой в этом смысл? – Служащий банка закинул ногу на ногу и сцепил пальцы. – Вы устроили хорошую засаду. Я знаю, что стоит мне только попытаться улизнуть, как меня тут же арестуют ваши люди… И вы можете вытащить руку из кармана, доктор. Что у вас там, скальпель? Я не стану бросаться на вас, как какой-то невоспитанный психопат. Вы удивлены? Я не хочу убегать и прятаться, нет уж.

– Но ведь побег всяко лучше, чем виселица, – заметил доктор Доу.

– Прошу вас, доктор, у меня есть свои причины не бояться веревок или узлов.

– И что же это за причины?

Мистер Пиммз покачал головой и промолчал.

– А зачем вам понадобилось вот это?

Доктор Доу достал из коробки, которая стояла у его кресла, стеклянный флакон с резиновой трубкой и «грушей». Во флаконе плескалась фиолетовая жидкость, напоминающая сильно разбавленные чернила.

Мистер Пиммз улыбнулся:

– О! Мой парфюм «Винньярд» с эссенцией чернослива.

– Неужели вы полагали, что мы поверим, будто немощный сэр Фенниуорт бегает по улицам, стреляет в людей и ездит в экспедиции?

– Разумеется, нет. – Мистер Пиммз самодовольно вскинул подбородок. – Это было сделано, всего лишь чтобы выиграть больше времени: я разбрызгивал духи тут и там, чтобы вы подольше пребывали в своем неведении. Еще немного – и мне удалось бы поймать Черного Мотылька, пока вы ломаете голову, каким же образом к этому всему причастен сэр Уолтер.

– Вы не боялись, что он вас выдаст?

– Он ничего обо мне не знает, – безразлично проговорил мистер Пиммз. – Кто мог подумать, что его никоим образом ко мне не относящаяся фраза наведет вас на мысль, которая в итоге меня разоблачит.

– А мистер Блохх? О нем сэр Уолтер осведомлен.

– Хм. Сообщить, что в деле замешан мистер Блохх, – это всего лишь признать тот факт, что имеет место какое-то дело. Мистер Блохх – тень. Мистер Блохх – темнота под лестницей. Мистер Блохх – клочок тумана. Его невозможно поймать, его невозможно узнать. Это просто имя. Вы не против, если я к вам присоединюсь?

Мистер Пиммз медленно и аккуратно достал из кармана небольшой портсигар, извлек оттуда папиретку и закурил. Поднялся синий, довольно зловонный дым.

– Вы ведь не курите! – потрясенно произнес сэр Крамароу. Кажется, его мир трещал по швам и вот-вот грозил разлезться на лоскуты.

– «Синий морж». – Мистер Пиммз с отвращением поглядел на папиретку. – Излюбленный табак нашей славной полиции. Сэр Хэмилтон курил такой табак – его к нему приучил отец-констебль. Ну а я пристрастился в экспедиции: начиналось все сугубо как часть образа, а потом привык. Что еще у вас там в коробке, доктор? Кобра? Карлик? Пулемет? Хотя, кажется, я и так догадываюсь.

– Ваши защитные очки, шарф и котелок, мистер Пиммз, – сказал доктор Доу. – Ну, и револьвер, само собой. Мы нашли все это у вас дома. Вы полагали, что тайник в стене не обнаружат?

– И как же я мог быть таким беспечным?! – со смесью иронии и презрения сказал мистер Пиммз. – Вы решили подойти к моему аресту со всей возможной дотошностью? Наверное, скупали дотошность на рынке скрупулезности в рядах педантичности… Ничего не упустили и, вероятно, гордитесь собой.

Доктор Доу проигнорировал шпильку.

– Вы окажете нам честь, мистер Пиммз? – спросил он. – Прошу вас, расскажите, как обстояло дело. С самого начала.

Банковский служащий кивнул, выпустил в воздух струю синего дыма и почесал грудь.

– Вы можете позвать ваших констеблей, доктор, – сказал он. – Очень грубо с нашей стороны было бы заставлять их и дальше томиться в соседнем кабинете.

Доктор бросил быстрый взгляд на Джаспера – тот понял его, вскочил со стула и ринулся к двери. Спустя минуту он вернулся в сопровождении шумно топающего Бэнкса, Хоппера, который уже заметно припадал на раненую ногу (действие пилюль ослабевало), и трясущегося от страха Вамбы. Туземец штаны все же переодел – мистер Келпи вручил ему запасные, хранившиеся на кафедре для прогулок по саду ГНОПМ.

Констебли хмурились, играли бровями и желваками, исподлобья глядели на сэра Крамароу и клерка в соседнем кресле. Они пока что не слишком-то разобрались в ситуации, и более подозрительным им казался именно солидный джентльмен. Тем более что клерк курил «Моржа», а это уже достойно уважения.

Дождавшись, когда возня прекратится и новые зрители займут свои места, доктор кивнул мистеру Пиммзу.

Тот на мгновение задумчиво уставился перед собой и начал рассказывать…

…Как вы знаете, я служу в банке господ Ригсбергов. Должность моя отношения к делу не имеет – скажу лишь, что по карьерной лестнице в нашем банке я поднялся примерно на два этажа: я уже давно не топчусь возле вешалки, но и до кабинета с круглым окном мне пока далековато.

Банкиров Ригсбергов и их служащих в городе называют пираньями, но правильнее было бы сравнить их (себя я к ним уже какое-то время не причисляю) со спрутами: если хотя бы одно щупальце прицепило к вам хотя бы одну присоску, вас затянут на дно. Это черное, беспросветное дно, куда не опускаются даже батисферы. Улочки и подворотни Тремпл-Толл кишат «утопленниками», из которых выкачали все до последней пенни-пуговки.

Банк на площади Неми-Дрё – мрачное место, и люди, что там служат, ему под стать. Пустодушные, черствосердые, безразличные. Их волнует лишь процент, который начисляется им с каждого отобранного у вас пенса. Обыватели не знают, что их грабят, – не хотят знать – и упрямо продолжают вставать в серую очередь к конторским столам и грабительским кассам. Ну а служащие банка, скажу вам по секрету, не зовут их посетителями, клиентами или еще как-то в том же духе – они называют их «безнадегами» по причине того, что они, мол, уже безнадежно пропали, хоть пока что и не догадываются об этом.

Все те, кто входит в двери «Ригсберг-банка», с виду не похожи друг на друга, но тем не менее их объединяет одна общая черта – вера в то, что если напасть приключится с ними завтра, а не сегодня – это вполне неплохой итог. Безнадеги думают, что им в банке помогут – главное как можно слезливее рассказать свою личную драму. Знали бы вы только, какие истории они порой с собой приносят в попытке выпросить ссуду…

Меня всегда раздражали эти истории – понимаете ли, как бы ты ни пытался отстраниться, все равно нет-нет, да и принимаешь что-то слишком близко к сердцу. Много лет я прекрасно исполнял свою работу, но с пустодушием, черствосердием и безразличием у меня были кое-какие трудности и порой мне даже приходилось напоминать себе, что лучше быть тем, кто заносит безнадег в так называемый «Грабий список», чем самому быть безнадегой.

«Грабий список»… Лучше оказаться на койке в Больнице Странных Болезней или даже в застенке Дома-с-синей-крышей, чем в нем. И вот однажды в этом списке оказался некий джентльмен, долгое время считавшийся одним из самых состоятельных людей в Сонн. Я никогда не говорил вам этого, сэр Крамароу, но, безусловно, худшим днем вашей жизни был тот, когда вы пришли в «Ригсберг-банк» и взяли там ссуду на организацию экспедиции – вы ушли довольным, не замечая, что к вашей спине прицепилось щупальце, тянущееся за вами из глубин банка…

К чему я веду?

Хм… Я веду к тому, с чего все началось. А началось все с того, что однажды утром дело сэра Крамароу было поручено не кому-то там, а именно вашему покорному слуге.

Поначалу сэр Крамароу для меня предстал не более чем тускло пропечатанной на бланке фамилией, одной из сотен. Но когда мне сверху пришел номерок его дела и я полез за нужной папкой, все изменилось. Что ж, скажу вам, в тот миг я и предположить не мог, чем это все обернется лично для меня.

Я всегда подходил к работе с методичностью и въедливостью. Это дело исключением не стало: я внимательно изучил бумаги, лично познакомился с сэром Крамароу, услышал его историю, даже прочел книгу профессора Гиблинга. Исследуя весь путь разорения Редьярда Крамароу и выискивая все возможные краники, из которых может высыпаться пару лишних пенни, если как следует стукнуть по трубе, я и сам не заметил, как погрузился в историю Черного Мотылька с головой.

Все эти джунгли, дикие племена и экспедиции, эти бабочки, в конце концов, были настолько чужды моему унылому этажу с обшарпанными стенами, потрескавшимися колоннами и тусклыми лампами, что, казалось, я открыл крошечное окошко в другую жизнь. В жизнь, похожую на какой-то роман.

Я будто очнулся от многолетнего сна и взглянул на себя со стороны – серый и ничем не примечательный пыльный конторский призрак Пиммз в окружении точно таких же призраков с блеклыми глазами и скучными фамилиями, вроде Тоддс, Томмс, Гиббс…

Я жил в коробке. И эта коробка вдруг стала очень тесной. Прежняя жизнь теперь казалась мне бессмысленной и постылой, у меня больше не было желания каждое утро приходить на площадь Неми-Дрё, подниматься на свой этаж, садиться за стол и открывать очередную папку очередного безнадеги. Меня буквально тошнило от всей этой обыденности, и я стал искать любой повод, чтобы встретиться с вами, сэр Крамароу, ненадолго вырваться из мира бумаг, чернил и пресс-папье и послушать ваши истории. Вы даже не представляете, как тяжело мне было всякий раз после наших бесед возвращаться в банк, который я всей душой возненавидел.

И однажды я решил, что с меня хватит – слишком долго я занимался тем, что обогащал господ Ригсбергов, которые и так богаче всех в городе. Я должен был… гм… выбраться из-за стола…

Конечно, я мог просто взять и уволиться, но беда в том, что у меня за душой ничего не было. Стоило подумать о личном благосостоянии. О, прошу вас, не нужно этих презрительных взглядов. Это Габен, господа. Мой мотив – всего лишь главный мотив этого проклятого города каждое утро продирать глаза и запускать свое механическое сердце.

Уж не помню, когда именно – то ли во время одной из бесед с сэром Крамароу, то ли когда я работал с бумагами по его делу – у меня родилась идея. Идея, как разбогатеть. Черный Мотылек!

Сэр Крамароу рассказывал о Черном Мотыльке с такой горячностью, он был так убежден, что тот существует и все истории о нем правда, что я просто не мог не поверить. Да, многие считали его безумцем, страдающим манией, но это не означало, что он был неправ. Сперва по своей недальновидности я расценивал Черного Мотылька просто как уникального зверя, заработать на котором можно именно благодаря его уникальности, но, изучая его, узнавая о нем все больше, постепенно я понял, что самое ценное – это его слезы.

Разумеется, рассказы о его слезах были всего лишь слухами, которые шепотом передавали туземцы из джунглей друг другу. Все это звучало как вымысел, и не более, но меня мучил вопрос: а что если никакой это не вымысел? Я просто представил себе потенциал данной идеи: лекарство, излечивающее от всех болезней! Да даже за одну каплю такого лекарства сильные мира сего выложили бы все свои семейные состояния! Но я не мечтатель, нет. Я бюрократ, признаюсь в этом без тени стыда. Годы, проведенные в банке, оставили на мне свой отпечаток: я много лет видел мир в серо-желтых бумажных цветах, воспринимал людей и их чаяния по большей части лишь в виде колонок цифр. Поэтому ничего удивительного нет в том, что я решил подойти ко всему этому предприятию основательно, все продумать и просчитать заранее.

Дело вставало только лишь за планом. Тут у меня, стоит отметить, начались кое-какие затруднения, поскольку я не обладал нужными связями и не имел денег, чтобы вложиться в предприятие подобного масштаба, да и идей, с чего начать, тоже особо не было. Но, как я вам уже рассказал, в банк заносит совершенно разных людей – и кое-кто из них вскользь упоминал о некоем джентльмене, решающем чужие затруднения, джентльмене, который всегда исполняет условия соглашения, надежном, хитроумном, расчетливом человеке, который не останавливается ни перед чем в достижении поставленных целей. Да, это все – мистер Блохх. Таинственный мистер Блохх…

Мне нужно было найти его, и, пойдя по слухам, словно по звеньям цепочки, постепенно я добрался до человека, который знал, как именно связаться с мистером Блоххом. Все оказалось на удивление просто. О, вы будете смеяться, доктор. Хотя… уж вы все же вряд ли будете смеяться…

Я дал объявление в газету «Сплетня». Как сейчас помню: «Заинтересованное лицо нуждается в услугах консультанта по неоднозначным делам, обладающего познаниями в планировании и начисто лишенного сожалений». И на объявление откликнулись…

О, мистер Блохх… Боюсь, я мало что могу о нем рассказать. Этот человек действительно невероятно умен, расчетлив, и порой мне казалось, что он обладает подлинным даром предвидения, поскольку практически все его планы осуществлялись. Этим человеком нельзя не восхищаться. Я не могу выдать вам его местонахождение или же раскрыть тайну его личности, поскольку и сам ничего не знаю. Уверен, предвидя мое разоблачение, он уже скрылся на той стороне канала, исчез где-то в Блошином районе, а там его и его людей вы ни за что не разыщете…

Что ж, у нас появился план. Мистер Блохх его разработал, а я пытался следовать ему даже в мельчайших деталях. Многие моменты мне не нравились, кое-что меня смущало, но спорить я не стал. В самом начале мы подписали с мистером Блоххом контракт – что мне особо импонировало, так это его подход к делу! – в котором было четко указано, что все свои сомнения касательно любой из частей плана я могу оставлять при себе: главное в работе с мистером Блоххом – это доверие и терпение. И все же порой я злостно нарушал этот пункт и делился с ним тем, что меня тревожило…

Итак, первой частью плана, своеобразным прологом, было обратиться к сэру Уолтеру Фенниуорту. Нам нужен был рычаг – тот рычаг, который запустит все дело. Мистер Блохх лично явился к сэру Уолтеру, пообещал ему излечение от его редкой и вроде как неизлечимой болезни, если тот спровоцирует сэра Крамароу на заключение пари. Разумеется, сэр Уолтер согласился, ведь мистер Блохх давил на самое… хм… больное, и в итоге сэр Крамароу сделал все, как нам было нужно…

Я вижу, вы киваете, доктор. Полагаю, вы уже знаете, что случилось дальше. Следующим нашим шагом было привести в движение основную часть плана. Туземец из Кейкута, родственник Вамбы, который «так вовремя» привез сообщение о новом появлении Черного Мотылька, был нашим агентом. Он пришел к Вамбе со свертком чешуек с крыльев Черного Мотылька, а дальше все пошло гладко и ровно, будто по рельсам. Вамба побежал к профессору Руффусу, а тот – к сэру Крамароу, и они принялись организовывать экспедицию. Я опасался, как бы профессор Гиблинг не нарушил наши планы, но мистер Блохх уверил меня, что все обойдется, что все учтено и по поводу старого профессора волноваться не стоит. Скрепя сердце, я ему поверил, запасся терпением, и в итоге все произошло так, как предсказывал мистер Блохх. Экспедиция была успешно организована и готовилась к отправке.

Чтобы все прошло, как задумано, я должен был лично проконтролировать поиски Черного Мотылька, а для этого мне требовалось стать участником экспедиции. Не нужно, сэр Крамароу, не стоит! Я знаю, что вы хотите сказать! Да, я вовсе не помогал все это время своей несчастной больной матушке в Уиллабете.

Как вы, вероятно, догадываетесь, изобретать новую личность, давать ей жизнь, знакомства и рекомендации гораздо сложнее и утомительнее, чем просто взять уже готовую. Учитывая печальный опыт предыдущих экспедиций, я посоветовал сэру Крамароу подстраховаться и отправить в помощь профессору Руффусу профессионала – охотника и следопыта, который в состоянии как защитить членов экспедиции, так и гарантировать сохранность добычи (в случае успешной охоты на мотылька). И на эту роль подошел некий сэр Патрик У.С. Хэмилтон, участник легендарных сафари в Микении и Занзибби, опытный следопыт, скалолаз и обладатель еще множества заслуг и регалий. Учитывая, что он являлся членом Клуба охотников-путешественников и его рекомендации были безупречны, сэр Крамароу предсказуемо поддержал данный выбор. Разумеется, мы с мистером Блоххом выбрали сэра Хэмилтона не случайно: он обладал комплекцией и ростом, схожими с моими, даже размер ноги у нас почти совпадал. Но что важнее, сэр Хэмилтон был одиноким человеком, родственники у него отсутствовали и он редко бывал в Габене, пропадая в нескончаемых экспедициях, что значит – его бы не хватились.

Итак, он был нанят, сообщил в свой клуб об отправке в Кейкут и собрался в дорогу (сделал все за меня, ведь я не очень-то представлял, что охотники берут с собой в подобные странствия).

Незадолго перед отправкой я пришел к нему домой, чтобы обсудить последние нюансы и выдать ему билеты и деньги на расходы в дороге. Вы ведь обнаружили его тело, а значит, мне нет смысла вдаваться в подробности касательно того, что произошло дальше. В общем, я переоделся, отправился в аптеку за мазью (единственное, что не успел сделать сэр Хэмилтон), после чего взял его багаж и поехал на вокзал. Так я стал участником экспедиции, целью которой было поймать и привезти в Габен легендарного Черного Мотылька.

Я не стану подробно рассказывать об экспедиции, отмечу лишь, что каждый день в этих джунглях казался мне мучением. Нескончаемый ливень, никакой мостовой, никаких экипажей, вонючие туземцы, комары размером с собаку, огромные мерзкие жуки, а что уж говорить о тварях, скрывающихся в дебрях… Каждый день я порывался бросить все и сожалел о том, что вообще затеял эту нелепую авантюру. Но я постоянно напоминал себе, что цель того стоит, и ни разу не отклонился от плана мистера Блохха.

Поначалу мы шли по маршруту, указанному в книге профессора Гиблинга, и, разумеется, он ни к чему нас не привел: старый лжец нарочно запутал следы. Я знал об этом, и все равно следовал глупым приказам профессора Руффуса, искренне верившего главе своей кафедры. Это также была часть плана мистера Блохха – пройти по ложному маршруту до конца, позволить профессору отчаяться и разувериться в себе настолько, чтобы потом было легко взять все в свои руки и отправиться по маршруту, составленному мистером Блоххом. Представьте, каким испытаниям подвергалась моя выдержка всякий раз, как глупец Руффус заводил нас в осиные логовища или заставлял карабкаться по краю над отвесными обрывами, а я при этом знал, что все это бессмысленно и ни к чему не ведет.

Что ж, в какой-то момент Руффус уперся в стену – образно выражаясь, естественно. И тогда я убедил его пройти моим путем. Я сделал так, что он набрел на след, который привел нас к единственному выжившему в прошлой экспедиции, мистеру Робертсону, отшельнику, обитавшему в лачуге в самом сердце джунглей.

Уж не знаю, как именно мистер Блохх его разыскал, но это ведь мистер Блохх, о чем тут говорить. В общем, из путаного рассказа мистера Робертсона выяснилось, что, когда профессор Гиблинг двадцать лет назад поймал Черного Мотылька, бабочка заразила всех членов экспедиции безумием и паранойей. Кто-то погиб, кого-то убили, сам Робертсон сошел с ума, и его бросили в джунглях. Мистер Блохх каким-то образом разгадал код безумной болтовни отшельника Робертсона, и из нее я по крупицам выделил направление, ключевые места и переправы.

Все дальнейшее прошло довольно быстро. Мы отыскали и поймали Черного Мотылька. Мои злоключения в этих проклятых джунглях скоро должны были закончиться…

Просто блуждать по болотам довольно тяжкое предприятие, скажу я вам, а еще и притворяться при этом бравым охотником… мой запас терпения и сил был уже на исходе, нервное напряжение было таковым, что я едва не падал в обморок. Я не обладал выносливостью и силой настоящего сэра Хэмилтона – я ведь просто банковский клерк, который до того никогда не покидал Габен. Пару раз я был близок к провалу, и профессор стал что-то подозревать, а уже ближе к концу экспедиции я понял, что он раскусил обман. Разумеется, он не знал, кто я такой, не имел ни малейших догадок о моих истинных целях. Он был уверен, что меня подослали из клуба «Гидеон» из-за пари сэра Крамароу, чтобы я каким-то образом сорвал охоту. Но дело уже было сделано – впереди нас ждал путь домой.

Всю обратную дорогу в Габен я восстанавливал силы, ведь еще ничего не было кончено. На вокзале мы с мистером Блоххом и его людьми должны были перехватить Черного Мотылька, а профессор – исчезнуть, но кое-что пошло не по плану. Мы недооценили паранойю профессора Руффуса: он заранее вызвал мистера Келпи, которому доверял, и решил передать ему Черного Мотылька. А потом вмешались вы, доктор, и полиция…

Тогда мне пришлось действовать на опережение. Чтобы скрыть свою причастность, я похитил дневники профессора Руффуса, которые могли бросить на меня подозрения. Следом мы похитили Вамбу и даже успели прежде, чем он поделился с вами подробностями об экспедиции, но каким-то образом он умудрился сбежать… Сегодня утром мы выяснили, где он прячется, и явились туда, но вы снова влезли и все испортили.

Вероятно, я должен принести вам, доктор, свои извинения за то, что едва вас не убил. Правда, если бы я не упустил тогда возможность, полагаю, нынешнего разговора бы не было. Секундное промедление, мгновенное сомнение – и вот я сижу здесь, а вы сидите там… И если бы я тогда не колебался… Наверное, очень грубо с моей стороны жалеть вслух о том, что я вас не прикончил, так, доктор? Прошу прощения. Но правда такова: если бы вы не встряли в это дело, со всем моим уважением (хотя о каком уважении речь?) к полиции Тремпл-Толл, они бы ни за что меня не разоблачили.

Запах мази и чесотка… Подумать только… Ну да ладно. Что ж, вот, пожалуй, и вся история…

В кабинете профессора Гиблинга тикали часы – это был единственный звук, который сейчас здесь раздавался. Ну, и еще порой урчал живот констебля Бэнкса.

Все молча обдумывали услышанное. Полицейские недоуменно переглядывались – судя по всему, они впервые присутствовали при том, что на их языке зовется «чистосердечным признанием», и не знали, как себя вести, что делать. Их к такому не готовили. Их учили, что признание можно получить лишь одним способом – выбить, но этот клерк… он не выглядел так, будто его как следует отделали перед всем этим весьма затянутым и подробным рассказом.

– Но это ведь далеко не вся история, – нарушил молчание доктор Доу. – Вы опустили ваш поиск второго Черного Мотылька…

– Второго? – пораженно прошептал сэр Крамароу.

Пиммз поднял бровь и усмехнулся:

– Вы и об этом знаете?

– Но откуда бы взяться второму Черному Мотыльку? – удивленно спросил констебль Бэнкс.

– Профессор Гиблинг, – просто сказал доктор Доу.

– Все верно, – подтвердил мистер Пиммз. – Вы ведь сами говорили, сэр Крамароу, что не верите профессору Гиблингу, считаете, будто он солгал и все же привез тогда, двадцать лет назад, в Габен Черного Мотылька, мол, он спрятал его в каком-то тайнике, чтобы тот никому не достался.

– Я говорил эти недостойные вещи в тяжелые минуты обиды и разочарования! Я и предположить не мог…

– Что ж, Гиблинг действительно солгал. Двадцать лет назад он все-таки привез сюда Черного Мотылька, и все эти годы тот был здесь, спрятан.

– Ваши люди поэтому пытали старого профессора перед убийством? – угрюмо спросил доктор.

– Да, – безразлично ответил мистер Пиммз. – Но это ни к чему не привело: старик унес свою тайну в могилу. В любом случае у нас оставался след. Мы знали, что мистер Келпи, который и привез сюда Черного Мотылька с профессором Гиблингом, просто не может ничего об этом не знать. Мы подстроили так, что его арестовали… Да-да, господа констебли, не удивляйтесь так… Неужели вы полагаете, что мистер Блохх мог допустить, чтобы ваш осведомитель случайно оказался поблизости и все подслушал? Нет уж, сведения ему были подброшены намеренно. А уже в застенке Дома-с-синей-крышей мистер Блохх лично допросил мистера Келпи.

Мистер Келпи слушал все это с ужасом. Он зажимал рот руками, не в силах сдержать эмоции.

Мистер Пиммз продолжал, глядя на него:

– Его лихорадка – весьма мучительная штука, а вы так вовремя передали нам лекарство, доктор, чтобы можно было манипулировать бедным мистером Келпи и выпытать у него местонахождение второго Черного Мотылька.

– Вы узнали, где он? – спросил сэр Крамароу дрожащим голосом.

– Черный Мотылек профессора Гиблинга мертв! – вставил мистер Келпи. – Он умер сразу после нашего приезда в Габен. Он был безумен и нес за собой смерть и отчаяние. Профессор был вынужден его убить. Он не мог вам признаться в этом, сэр Крамароу, поэтому все и скрывал, поэтому и придумал историю о том, что Черный Мотылек вырвался на свободу еще в Кейкуте.

– Именно это мистеру Блохху и сообщил, сотрясаясь в агонии от лихорадки, мистер Келпи. Что ж, идея заполучить двух мотыльков, чтобы они дали потомство, а я получил неограниченный запас слез, не увенчалась успехом, к моему разочарованию. Но один мотылек по-прежнему был в Габене – мотылек профессора Руффуса. Мне не хватило совсем немного, чтобы его поймать…

– Вы так это рассказываете… – Доктор наделил мистера Пиммза настороженным взглядом. – Так просто, беспечно… Я не могу понять, почему вы не боитесь. У вас все-таки есть какой-то план побега?

При этих словах оба констебля напряглись, а Джаспер застыл на своем стуле, бросив быстрый взгляд сперва на дверь кабинета, после – на зашторенное окно.

– План побега не требуется, – сказал мистер Пиммз. – Как я уже говорил, не будет никакой виселицы, да и тюрьмы, я думаю, тоже не будет.

– Как это? – поразился констебль Бэнкс.

– Да, – кивнул констебль Хоппер. – Без тюрьмы?

– Это приятное дополнение к договору с мистером Блоххом, – с ноткой самодовольства заявил мистер Пиммз. – Недаром у него лишь положительные рекомендации. Речь идет о компенсации в случае провала предприятия.

– Что? Компенсации? – тут уж поразился доктор Доу. Этот Блохх… его подход действительно ужасал, но при этом не мог не впечатлить.

– Это также прописано в контракте, – сказал мистер Пиммз. – Если предприятие потерпело крах, то консультант (мистер Блохх) обязуется выполнить условия компенсации. В моем случае это скромный домик в районе Набережных и небольшое состояние для безбедной жизни на пару десятков лет.

– Но… как? – только и смог выдавить из себя сэр Крамароу.

– Понимаете ли, репутация для мистера Блохха – все. Его клиенты не должны быть разочарованы. Все подробности оговариваются при заключении контракта. Обе стороны сходятся на удовлетворительных для них условиях при том или ином варианте окончания сотрудничества. И если по каким-либо причинам основной вариант недоступен, в силу вступает альтернативный…

– И каким же образом этот ваш Блохх убережет вас от тюрьмы? – хмуро спросил Бэнкс.

– Я точно не знаю, – ответил мистер Пиммз. – Быть может, это как-то связано с теми тремя склянками слез Черного Мотылька, что я добыл еще в Кейкуте, до посадки на дирижабль.

Доктор Доу скрипнул зубами.

Джаспер не понимал, что происходит. Нет, он вроде бы улавливал суть, но не мог поверить своим ушам. Вот же он, злодей! Сидит в паре шагов! Он все подробно рассказал, признался во всем! Неужели его даже не посадят в тюрьму?!

Сэр Крамароу, судя по всему, разделял его чувства. Предательство мистера Пиммза, наглость и показное ощущение безнаказанности клерка совершенно выбили его из колеи.

– Вы… – начал он. – Вы прикидывались моим другом. Я верил вам. Как вы могли, Пиммз? Убили профессора Гиблинга…

– Вы несправедливы, сэр Крамароу, – нахмурившись, ответил мистер Пиммз. – Я действительно был вашим другом. А профессор Гиблинг… Именно он предал вас – не я. Профессор подвел вас, его кафедра высасывала из вас деньги годами… эти бабочники сделали из вас безнадегу. Старик заручился вашим доверием, он раз за разом убеждал вас, что отыщет Черного Мотылька, но чем все обернулось? Он его уничтожил и, боясь признаться в содеянном, солгал вам! Именно Гиблинг довел вас до нищеты, он – причина вашего позора. Единственный костюм, предпоследняя сигара, из всех слуг остался один только повар! У вас нет денег даже на газ для аэрокеба: ездить на нем по земле – как это унизительно! Именно из-за этого проклятого старика над вами смеются в клубе! Именно из-за него Ригсберги оплели вас своими щупальцами. Кому-то нужно было за вас вступиться. Кому-то нужно было вернуть то, что вы потеряли из-за этого самодура. Вы мягкий и добрый человек, сэр Крамароу, вы привыкли терпеть несправедливое обращение. Я сделал все это во многом ради вас! Вы заразили меня своей мечтой, своими чаяниями; больше всего на свете я желал, чтобы вы получили то, чего заслуживаете. И вы бы это получили, ведь при успехе предприятия пари было бы выиграно, вы бы выбрались из нищеты и доказали всем, что все эти годы вы – именно вы! – были правы!

– Нет, – потрясенно проговорил сэр Крамароу. – Не такими средствами…

Доктор Доу посчитал, что все, что должно было быть сказано, уже сказано. Какой смысл тянуть?

– Что ж, – произнес он голосом, в который попытался вложить как можно больше черствости. – Я не знаю, действительно ли вас выручат ваши могущественные заступники, не знаю, выполнит ли свою часть сделки ваш таинственный мистер Блохх, но одно я знаю точно: вашим злодеяниям, Пиммз, пришел конец. И пока что – он кивнул Бэнксу и Хопперу, и те шагнули к банковскому служащему, – вы арестованы за убийства, коварный сговор, похищения, присвоение личности, мошенничество… как жаль, что вас нельзя арестовать еще за ваше самодовольство и за то, что вы предали доверие человека, считавшего вас своим другом.

– Ну, – усмехнулся констебль Бэнкс, – с последним мы не можем помочь, но вот за самодовольство мы этого типчика прекрасно можем арестовать.

– Разумеется, можем! – поддержал констебль Хоппер. – Нельзя быть чрезмерно самодовольным в Тремпл-Толл… Сколько самодовольных типчиков мы уже арестовали – не перечесть.

Натаниэль Доу пристально поглядел в глаза мистера Пиммза, в которых было одно лишь безразличие.

– Просто обожаю абсурдные габенские законы, – сказал доктор и отвернулся.

Глава 4. Моё пост-имаго

Натаниэль Френсис Доу сидел в своем кресле у камина и тонул в вишневом дыму от папиретки. Подрагивал закипающий варитель, и от него расползался тягучий запах кофе.

Миссис Трикк сновала из кухни в гостиную и недовольно ворчала, отмахиваясь от дыма. Она не любила, когда доктор много курил – особенно ее раздражало, когда он курил перед обедом, ведь потом пироги пахнут табаком! Но сейчас у экономки был новый повод поворчать.

– Вы помните, о чем мы с вами говорили, сэр? – спросила она.

– Помню-помню, миссис Трикк: ваша племянница.

– Она приедет через два дня. Через два дня, доктор!

– Да-да, два дня, – утомленно ответил доктор Доу.

– Я размещу ее в своем флигеле. Она совершенно не будет вас смущать.

– Смущать? – Доктор Доу поднял на экономку сконфуженный взгляд, на что миссис Трикк лишь лукаво улыбнулась, после чего снова скрылась за дверью кухни.

Клара жужжа летала по гостиной, прорезая вишневые тучи под потолком, словно крошечный полосатый дирижабль в закатном небе. Она будто играла с дымными клубами, протыкая их своим тельцем. Пчела прекрасно себя чувствовала в этом доме и, судя по всему, никуда перебираться не планировала, чему доктор Доу, в отличие от племянника, был не очень-то рад.

Пользуясь тем, что Джаспера не было дома, доктор наконец-то смог почти спокойно, в тишине (с монотонным жужжанием над головой и периодическими возникновениями занудной экономки он каким-то чудом свыкся), почитать свежий выпуск «Романа-с-продолжением».

В этом номере журнала храбрый археолог и пилот биплана мистер Суон снова повстречал роковую женщину, коварную мадам де Норре. Доктор ее просто ненавидел: эта дама постоянно пыталась навредить мистеру Суону, помешать его планам и опутать его своими женскими сетями. Она вносила слишком много сумбура в приключения мистера Суона. Даже больше, чем глупый помощник славного путешественника, Найджел. Найджела доктор тоже ненавидел, но не так сильно, как мадам де Норре: первый был просто болваном, в то время как последняя являлась подлой, лживой мегерой, которую, по мнению доктора Доу, стоило посадить в клетку, клетку погрузить в ящик, а ящик закопать на каком-нибудь необитаемом острове. Да, Натаниэль Френсис Доу принимал эту выдуманную историю слишком близко к сердцу.

И все же, каким бы повествование ни казалось увлекательным, доктор время от времени поглядывал на часы – отсутствие Джаспера его нервировало. Племянник ушел еще утром, и его все не было.

«Неужели эта выставка в ГНОПМ так затянулась? – думал Натаниэль Доу. – И на что там вообще смотреть? Выставки – это такая потеря времени! Их изобрели специально, чтобы скучающим лентяям становилось еще скучнее… Но где же Джаспер? Он ведь обещал вернуться к обеду…»

Словно ответом на его мысли, в двери раздался стук. Доктор поднялся на ноги.

– Вы слышите, доктор?! – возопила из кухни миссис Трикк. – В двери стучат! Наверное, это Джаспер!

– Я слышу, миссис Трикк!

– Так почему вы не откроете?!

Порой экономка вела себя как какая-то утомительная тетушка, но доктору приходилось с этим мириться – без нее он был бы как без рук. Он даже не знал, как выглядит их молочник, и определенно не имел ни малейшего понятия, как именно называется сорт хлеба, который она подает к столу.

Натаниэль Доу покачал головой и отправился в прихожую. Как только он открыл дверь, отступившее было волнение вернулось – и заметно усилилось. Так бывает, когда вы подозреваете недоброе и вам кажется, что вы промочили ноги в луже, но, сняв башмаки, обнаруживаете свои носки совершенно сухими. А потом вы находите нож, торчащий у вас из спины.

Это и правда был Джаспер. И он был напуган. Мальчик поддерживал под локоть нетвердо стоящего на ногах мистера Келпи, который выглядел так, словно его только что выловили со дна канала Брилли-Моу.

– Дядюшка, помоги! Мистеру Келпи стало плохо!

Вдвоем они провели мистера Келпи в гостиную, усадили его в кресло.

Доктор раскрыл саквояж и принялся искать в нем лично собранный им набор пилюль и прочих средств именно на такой случай – если кому-нибудь неожиданно стало плохо.

– На что вы жалуетесь, мистер Келпи? – спросил он. – Вы ведь жалуетесь, я правильно понял?

– Мое… мое лекарство… за-закончилось, – выдохнул мистер Келпи и потерял сознание.

Джаспер ахнул.

Доктор быстро подошел, взял мистера Келпи за запястье, послушал его дыхание. Отметил сильный жар и избыточную (даже сильнее обычного) потливость.

– Вот! – Джаспер протянул дядюшке бумажный сверток и тут же пояснил, увидев его непонимающий взгляд: – Здесь ингредиенты и рецепт. Мистер Келпи подумал, что ты сможешь смешать для него средство от лихорадки.

– Как так вышло, что у него закончилось лекарство?

– Кто-то украл лекарство из его кабинета.

– Украл?

– Еще до того, как мы поймали Черного Мотылька. Еще до того, как арестовали мистера Пиммза.

– Гм.

Доктор Доу развернул сверток, пробежал глазами список, покивал своим мыслям и, сказав племяннику «Нюхательная соль» и «Миссис Трикк», отправился в кабинет смешивать ингредиенты.

Джаспер позвал миссис Трикк, и она захлопотала вокруг мистера Келпи. Мальчик тем временем нашел в саквояже флакон нюхательной соли, подставил его под нос бабочника. Тот пришел в себя, но выглядел еще хуже, чем минуту назад.

Вскоре доктор Доу вновь спустился в гостиную. В руках он держал небольшой судок, в котором уже были нарезаны и мелко натерты ингредиенты из свертка: внутренности жабы, сушеные пурпурные листья и прочее… Доктор добавил туда немного спиртового раствора и принялся замешивать.

Мистер Келпи неотрывно следил за руками доктора, ни на что кругом больше не реагируя. Помощник главы кафедры лепидоптерологии сейчас походил на курильщика дурмана из Гари, лишенного своего зелья. Он дрожал, не в силах унять тремор, из уголка его рта вытекла и поползла по подбородку тонкая струйка слюны. Губы мистера Келпи шевелились, он что-то бормотал о бабочках…

– Эта история все никак не заканчивается, – проворчал доктор Доу. – Я-то полагал, что после того, как мы поймали Черного Мотылька, бабочки в нашей жизни на какое-то время… усохнут.

Черный Мотылек профессора Руффуса был пойман в первую же ночь после ареста мистера Пиммза. Охота проходила точно так же, как и в первый раз: фонарь, ловушка и засада. С помощью Вамбы и сэра Крамароу, который лично изъявил желание принять участие в ловле, и без вмешательства констеблей предприятие завершилось успехом…

– Я так понимаю, можно не спрашивать, как прошла выставка, – проронил доктор, добавляя в смесь желтоватый порошок, напоминающий высушенную ушную серу.

– Очень, очень хорошо прошла! – ответил Джаспер. – Было много народу – в Ржавом зале собралось чуть ли не полгорода. Были даже газетчики – они фотографировали. Сэр Крамароу и мистер Келпи показали всем Черного Мотылька. Он сидел в клетке и спал из-за сонного газа, но все равно зрители были впечатлены.

– Я так понимаю, больше всех был впечатлен сэр Уолтер Фенниуорт.

Джаспер улыбнулся, но, стоило ему бросить взгляд на мистера Келпи, улыбка тут же увяла.

– Он был сильно огорчен. Все ходил за сэром Крамароу, пытался уговорить его выдавить из бабочки хотя бы пару слезинок для него. Но сэр Крамароу был непреклонен. Он сказал, что не станет мучить бедное существо и что у сэра Уолтера совсем нет совести, если он смеет просить о таком после всего, что сделал.

– Сэр Крамароу – благородный человек, – сказал доктор. – Радует, что не все в этом городе кем-то прикидываются и что в нем мы не ошиблись. Как он держится после предательства мистера Пиммза?

– Он сказал, что сделает все возможное, чтобы мистер Пиммз получил по заслугам. А еще он очень доволен… – мальчик задумался, припоминая, – э-э-э… бюрократичной ленивой неспешностью судебной системы в Тремпл-Толл.

Доктор кивнул. Мистер Пиммз, к радости прочих участников истории с Черным Мотыльком, по-прежнему сидел в застенке Дома-с-синей-крышей: судья Сомм так и не сподобился явиться, чтобы рассмотреть его дело, хотя прошло уже два дня. Видимо, мистер Блохх не торопился исполнять свой хваленый вариант компенсации. Доктор Доу подозревал, что мистер Пиммз сам виноват – похоже, он неосознанно нарушил какой-то из пунктов контракта мистера Блохха или же мистер Блохх все это время просто создавал вокруг своей персоны эффект мнимого могущества, чтобы в процессе тех или иных злодеяний никто из нанимателей не мог усомниться в его словах. В общем, вероятность того, что мистера Пиммза ждет заслуженное наказание, была высокой.

– Черный Мотылек… Черный Мотылек… – выдавил мистер Келпи.

– Что такое, мистер Келпи? – с тревогой спросил Джаспер. – Вам стало хуже?

– Черный Мотылек… он уже отправился обратно? Обратно в Кейкут…

– Еще нет, мистер Келпи! – Джаспер попытался его успокоить. – Но скоро! Скоро отправится. Вы что, не помните? Поезд, который увезет его, отходит послезавтра утром.

– Да. Поезд… утром…

Речь мистера Келпи становилась все более бессвязной, а глаза, покрывшиеся сеткой лопнувших сосудов, пугающе дрожали в глазницах.

Доктор торопился как мог, замешивая лекарство Гиблинга, но при этом он недовольно морщился и ежесекундно втягивал носом воздух. Запахи казались ему не то чтобы неприятными – скорее, подозрительными. Он не знал свойств листьев из числа ингредиентов, не знал, какой эффект имеют надпочечники конкретной жабы. И уж точно не мог предположить, как именно эти два ингредиента влияют на человека, будучи соединены вместе. Он просто терпеть не мог не понимать, что делает.

– Можно не мешать… – прохрипел бабочник, – ложка…

Джаспер подбежал к столу, взял чайную ложечку и передал дядюшке. Тот набрал в нее зелено-бурую смесь и просунул ложку меж приоткрытых губ бабочника. Мистер Келпи судорожно проглотил лекарство и снова потерял сознание. После этого начался сущий кошмар…

Мистеру Келпи становилось все хуже и хуже. В себя он не приходил, лишь порой что-то бессвязно бормотал. Лицо его побелело, а волосы словно поредели и выцвели. Доктор Доу и Джаспер затащили бабочника в кабинет на втором этаже, переодели в больничную рубаху из запасов доктора и уложили его на хирургический стол.

– Что же будет? – испуганно спросил Джаспер.

– Боюсь, нам остается лишь ждать. А пока я сделаю лекарство по рецепту до конца. Я незнаком с этой лихорадкой. Ее действие очень-очень странное: симптомы будто собраны у нескольких различных болезней. Такое ощущение, что…

Он замолчал, опустив взгляд.

– Какое ощущение?

Доктор Доу взял руку мистера Келпи.

– Его кожа отмирает. Погляди на пальцы. Это начальные стадии некроза.

Пальцы мистера Келпи выглядели так, словно он опустил их в чернильницу.

– Те ингредиенты… – продолжил доктор, – я не знаю практически ничего из списка…

К ночи мистеру Келпи стало совсем худо. Жар усилился. Помощник главы кафедры лепидоптерологии потел так, что простыни на столе были мокры насквозь – постоянно приходилось их менять. В сознание мистер Келпи не приходил.

Джаспер не отходил от него ни на шаг. То, что мистер Келпи умирает, было ясно и без медицинского опыта дядюшки. Уже не только пальцы бабочника, но и его руки, вплоть до запястий, покрылись чернильными кляксами пятен. По шее проходил спазм, жутко повторяющийся сперва каждую минуту, затем – каждые полминуты, а в итоге и каждые десять секунд. Сквозь истончившуюся кожу стали проступать пульсирующие вены, шевелящиеся, словно ветки деревьев на ветру.

За пару часов до рассвета состояние мистера Келпи изменилось – он будто бы начал усыхать. Потливость внезапно прошла, но кожа бабочника стала такой раскаленной, что о нее буквально можно было обжечься. И тогда начались странности.

Лекарство Гиблинга было готово – оно выглядело точно так же, как и то, что обычно принимал мистер Келпи: черная, похожая на кофе жидкость.

Доктор Доу набрал ее в шприц и расстегнул мистеру Келпи больничную рубаху. Прежде чем ввести лекарство, он намеревался послушать сердце бабочника, но то, что ему открылось, заставило даже его, обычно хладнокровного и бесстрастного, отшатнуться.

Стоявший тут же, у стола, Джаспер вскрикнул.

Внутри у мистера Келпи что-то шевелилось. Кожа стала тонкой, как бумага, натянутая на фонарь, – под ней просвечивали ребра. Под ребрами двигалось что-то большое, гладкое, отдаленно напоминающее лепестки цветов.

– Что… что это такое? – потрясенно прошептал мальчик.

Доктор взял себя в руки и ввел бабочнику под сгиб локтя, прямо в пульсирующую черную вену, лекарство Гиблинга. Мистер Келпи дернулся, но тут же затих.

Джаспер ничего не понимал. Он с ужасом глядел на таинственное зловещее шевеление под кожей помощника главы кафедры лепидоптерологии, пока дядюшка не застегнул рубаху.

– Этого не может быть… – едва слышно проговорил Натаниэль Доу, задумчиво глядя прямо перед собой, – только если… Нет, этого не может… но почему нет, когда… Да… все сходится.

– Что сходится? – спросил племянник, и дядюшка будто очнулся от сна.

– Подождем, – сказал он твердо, – подождем, пока он не придет в себя.

– Может, он вообще не придет в себя!

– Лекарство Гиблинга должно подействовать. Если к утру ему не полегчает, нужно будет принять меры.

– Какие еще меры? – испуганно спросил Джаспер, но дядюшка не ответил, опустил голову и покинул кабинет.

Ближе к утру мистеру Келпи начало становиться лучше. Его кожа поначалу приобрела обычный болезненный оттенок, как при затяжной инфлюэнце, после чего рассосались пятна. Шевеление внутри бабочника исчезло – казалось, его никогда и не было, будто оно было всего лишь навеяно на свидетелей этого поразительного пугающего явления пережитым волнением и усталостью.

Когда кожа мистера Келпи слегка порозовела, а отеки вокруг шеи спали, он открыл глаза. Не сразу – веки будто вклеились в лицо.

Первым, что бабочник увидел, был потрескавшийся потолок незнакомого помещения. Он повернул голову и понял, что лежит на высоком жестком столе. Мистер Келпи даже не успел испугаться – почти сразу он увидел сидящего на стуле в нескольких шагах от него Джаспера, племянника доктора Доу. Присутствие мальчика успокоило мистера Келпи – он приподнялся на локте.

– Что случилось? – спросил бабочник и тут понял, что Джаспер ведет себя очень странно. Мальчик держал в руке скальпель своего дядюшки и глядел на него, Келпи, не моргая. Кажется, он был испуган.

– Что такое, мастер Джаспер? – Мистер Келпи развернулся и попытался спустить ноги со стола – это удалось ему не сразу, поскольку тело плохо слушалось.

– Дядюшка! – крикнул Джаспер. – Он очнулся!

Спустя какое-то мгновение дверь открылась, и в кабинет вошел Натаниэль Доу. В отличие от племянника, на его лице не отображалось ни единого чувства. Выглядел он как обычно, разве что был чуть более напряжен.

– Как ваше самочувствие, мистер Келпи? – спросил он ровным деловитым голосом.

– Я… э-э-э… в голове звенит… а еще все кругом как-то темно и тускло…

– Так лучше? – Доктор крутанул вентиль на газовом рожке.

Кабинет ярко осветился, но лучше не стало, потому что взору мистера Келпи открылись столики на колесиках; на них были разложены жуткие с виду инструменты-клювы, пилы, щипцы и лезвия различных форм.

– Видимо, мне стало дурно, – пробормотал мистер Келпи и с удивлением обнаружил, что одет в больничную рубаху. – Моя… моя одежда…

– Мы были вынуждены вас переодеть, мистер Келпи. Этого требовало лечение.

Доктор Доу подошел к мистеру Келпи, ощупал его пульс, велел бабочнику открыть рот, заглянул туда, оттянул одно веко, другое, приложил слуховую трубку к его груди, покивал.

– Моя… лихорадка, – начал было бабочник, но доктор его перебил:

– Прошу вас, мистер Келпи, оставьте это. Вы можете больше ничего не скрывать. Мы всё видели.

– Видели?! – испуганно воскликнул, не сдержав чувств, пациент. Он вцепился в край стола и принялся суматошно озираться по сторонам в поисках своей одежды.

– Прошу вас, успокойтесь, мистер Келпи. Мы вас не выдадим. Здесь вы можете чувствовать себя в безопасности. Вам сейчас не стоит нервничать: вы еще не до конца пришли в себя.

Мистер Келпи тем не менее нервничал очень сильно: в его глазах стояли слезы, щеки тряслись – казалось, он вот-вот зарыдает в голос.

– Ваша одежда постирана, выглажена и сложена. Миссис Трикк позаботилась об этом. – Доктор кивнул на стул в углу – там действительно аккуратной стопочкой лежали вещи мистера Келпи. – Прошу вас, переоденьтесь и спускайтесь в гостиную. Чай будет вас ждать. Вы ведь хотите чай, мистер Келпи?

– Да… да, хочу.

– Что ж, тогда поговорим внизу…

Вскоре все уже были в гостиной. Варитель готовил чашку за чашкой. Мистер Келпи сидел в кресле у камина, крепко сжимая руками свою и дул на чай. Он переводил неуверенный взгляд с доктора на мальчика. Те глядели на него.

– Вы… вы и правда меня не выдадите?

– Разумеется. Мы умеем хранить тайны, так, Джаспер?

Мальчик закивал. В его глазах все еще был страх. Он не знал, как реагировать на происходящее…

– Особенно чужие тайны, – добавил доктор Доу.

Мистер Келпи молчал. Было видно, что, как бы он ни хотел довериться доктору и его племяннику, бабочник просто не мог заставить себя начать говорить. Очевидно, он ни разу ни с кем не делился своей тайной, и сейчас дело было даже не в недоверии, а в отсутствии подходящих слов, чтобы описать эту из ряда вон выходящую ситуацию.

Доктор решил ему помочь:

– Я предположу, что вы, мистер Келпи, – сказал он, – не привозили в Габен вместе с профессором Гиблингом Черного Мотылька, так ведь? Вы и есть Черный Мотылек профессора Гиблинга.

Мистер Келпи отвернулся.

Джаспер словно проглотил живую летучую рыбу, и она принялась хлопать крыльями где-то в его животе. Он не понимал, как это возможно, ведь мистер Келпи – добрый, немного наивный… нелепый мистер Келпи – их друг. Как он может быть Черным Мотыльком?! Он не верил в это. Он думал, что мистер Келпи вот-вот развенчает абсурдное предположение дядюшки, что он вот-вот воскликнет: «Что?! Это все неправда!» – но он молчал, а рыба в животе все сильнее и сильнее хлопала крыльями.

– Вы… вы какой-то оборотень? – спросил мальчик.

Мистер Келпи наделил его долгим, тягучим взглядом.

– Если бы, – сказал он. – Тогда все было бы проще. У меня было бы целых две жизни вместо одной, а так я вынужден воровать по кусочку всего лишь одну жизнь.

– Полагаю, все дело в вашем лекарстве от… кхм… болотной лихорадки, – предположил доктор, и мистер Келпи кивнул. – Оно замедляет превращение, и вы остаетесь человеком.

Мистер Келпи снова кивнул.

– Но если вы не оборотень, что же вы… такое? – Мальчик до сих пор терялся в догадках. Все это было как-то слишком уж сложно и непонятно. – Вы же не мотылек! У вас есть руки, и ноги, и волосы…

– Ну, волос, положим, могло бы быть и побольше, – невесело улыбнулся мистер Келпи, намекая на свои высокие залысины, но его собеседникам было не до смеха.

– Мы видели внутри вас… оно шевелилось… – прошептал Джаспер.

Доктор Доу принял из руки варителя очередную чашку. Втянул носом запах кофе.

– Как только я это увидел, – сказал он, – мне сразу вспомнилось, что вы рассказывали в квартире профессора Руффуса. Мотыльки в инсектарии. Вы сказали, что перед превращением кокон становится тоньше и можно различить очертания крыльев.

Мистер Келпи покивал и, отпив немного чая, сказал:

– Кажется, это было так давно… Мы с вами говорили о стадиях развития чешуекрылых.

Джаспер попытался припомнить:

– Там было что-то про… м-м-м… магу… маги…

– Имаго, – поправил доктор Доу.

– Все верно. Сперва гусеница, потом куколка и в итоге – имаго, взрослый мотылек.

– Но вы же человек, как вы можете быть мотыльком?!

– Я вовсе не человек, мастер Джаспер, – сказал помощник главы кафедры лепидоптерологии. – Я просто очень похож на человека. То, что вы видите перед собой, это… это тело – всего лишь оболочка. Самодостаточный кокон. Я – куколка, которая может читать газету, торговаться с булочником или обмениваться сплетнями о новых веяниях моды в ателье мадам Клерару. Но при этом я остаюсь простой оболочкой. Недозрелым чешуекрылым.

– Почему вы все эти годы прикидывались человеком? – спросил доктор. – Почему не завершили цикл?

От этих слов мистера Келпи передернуло. На его лбу проступили капельки пота. Он привычно потянулся в карман за платком. Промокнув лоб, бабочник заговорил, и его слова прозвучали очень мрачно:

– Внутри меня сидит… существо. Его зовут не Келпи. Думаю, его никак не зовут. Я жил с ним с того самого момента, как впервые открыл глаза. Вы с ним не знакомы, он вам не друг – он вообще никому не друг. Если бы вы с ним встретились, вы бы не стали обсуждать погоду, сорта помадки для волос или повышение цен на нафталин. Он бы набросился на вас и разорвал в клочья или сожрал – принялся бы отрывать от вас по кусочку, пока вы кричите от боли и истекаете кровью. Это существо не человек, и мерить его стандартными для людей мерками нельзя, вы для него – обед, не более. Лучше его никому не видеть, и я не даю ему пробудиться. Вы спрашиваете почему, доктор? Почему я не выпускаю его? Но я ведь тоже хочу жить, понимаете? Лекарство Гиблинга – это снотворное для мотылька. Когда он вылезет наружу, я умру. Келпи исчезнет навсегда. Он сбросит меня, словно старую линялую шкуру…

Мистер Келпи замолчал, оборвав себя резко, будто одним движением захлопнул дверь. Джаспер сидел с открытым ртом – это стало входить у него в привычку, но не столько из-за отсутствия манер (хотя и не без этого), сколько по причине диковинности и дикости происходящего.

– У вас одна пищеварительная система? – спросил доктор Доу. – А сердце? Оно одно или внутри бьется еще одно? И вообще как…

– Дядюшка! – укоризненно воскликнул Джаспер. – Ты смущаешь мистера Келпи.

Мистер Келпи печально улыбнулся:

– Я в любом случае не смог бы ответить на ваши вопросы, доктор. Так как и сам не знаю. Мне нужно довольно много есть, и тогда насыщаемся мы оба – мотылек забирает часть себе. Единственное, что он терпеть не может, – это чай.

В гостиную вошла миссис Трикк, поставила на стол поднос с печеньем и, одобрительно поглядев на бабочника, сказала:

– Рада, что вам уже получше, мистер Келпи. – После чего вновь отправилась на кухню. Ее появления ни доктор, ни его племянник и вовсе, казалось, не заметили.

– Я все еще ничего не понимаю, – сказал Джаспер.

– Мистер Келпи, – поддержал Натаниэль Доу, – быть может, вы расскажете нам, как так вышло, что куколка Черного Мотылька из джунглей Кейкута последние двадцать лет преспокойно живет себе в Габене, более того – считается весьма неплохим малым, сделала карьеру в научном обществе и преподает студентам?

Мистер Келпи взял с подноса печенье, надкусил его, прожевал и заговорил…

…Быть может, это и неприятно будет звучать, но то, во что превратилась гусеница Черного Мотылька, мало походило на существо, достойное сочувствия или сопереживания.

Закономерной реакцией на один лишь его вид было бы мгновенное опорожнение желудка, и я не могу осуждать людей, которых вывернуло, когда они впервые увидели то, что пряталось в пещере. Много лет спустя профессор Гиблинг показывал мне фотокарточки, на которых я был запечатлен сразу после обнаружения. Это было голое безволосое существо, выделяющее из всех отверстий мерзкую белесую жидкость и в ней же и ползающее. Вросшая неповоротливая шея, голова задрана к затылку – только так, ползая на брюхе, можно разобрать что-то перед собой, – сросшиеся пальцы на руках и ногах, лишенная пигмента кожа, белая, как оцинкованные судки из вашего кабинета, практически не моргающие веки, косоглазие…

Когда я увидел себя в таком виде, мне стало дурно. И это, замечу, только внешние особенности. Обычно куколка Черного Мотылька не успевает стать полноценной личностью. Она валяется в пещере, ползает, так как не умеет ходить, не говорит – лишь издает нечленораздельные гортанные звуки, страдает около двух с половиной недель во все усиливающейся лихорадке метаморфозы, пока внутри нее не созреет мотылек. А потом мотылек прорывается наружу – и куколка умирает, отброшенная как постельное одеяло поутру. И мотылек поедает ее первым делом. Но в моем случае все было иначе.

Прошло около четырех дней после того, как я выбрался из первичного кокона и открыл глаза. Тогда я не понимал, что такое время и как его отсчитывать – много позже мне все это рассказал профессор. Я видел лишь тьму в пещере, и мои глаза стали привыкать к ней; еще немного – и я не смог бы переносить дневной свет…

А потом внезапно зажегся огонь, появились люди. Они громко говорили, ходили повсюду. Я боялся, пытался уползти, но у них были ноги – сильные ноги – и руки, которыми они управлялись в совершенстве. Не удивляйтесь, что я так это вам описываю: на тот момент мои собственные конечности были для меня просто какими-то непослушными нелепыми отростками, которые не давали мне перекатываться и вечно цеплялись за камни. Я не мог даже пошевелить этими своеобразными зачатками крыльев – так называемыми протоптеронами. А люди… они схватили меня.

Сперва они думали, что Черный Мотылек поймал, изувечил и свел с ума одного из них – человека, но профессор Гиблинг все понял. Хоть и не сразу. Он поделился своими наблюдениями с прочими членами экспедиции, и многие, разумеется, не поверили – настолько жутко и невозможно это звучало. Но время шло, и куколка начала испытывать все большие и большие мучения – вы видели процесс и сопутствующие… вы это называете «симптомы»…

У профессора было средство, при помощи которого лепидоптерологи замедляют метаморфозу, чтобы перевозить живых бабочек в коконах и они появлялись на свет в нужном для ученых месте: этого требуют некоторые эксперименты, показательные выставки, наглядные демонстрации для студентов… В общем, он напоил меня этим средством. Оно подействовало, но очень слабо: буквально через пять минут жар и потливость вернулись и я снова стал испытывать мучения.

И тогда профессор взялся за исследования. Я знаю лишь, что в процессе поисков он добавил в замедлитель два новых ингредиента: надпочечники червяной жабы и листья дерева пиоки. Обновленное средство работало. Сейчас, после многих лет его приема, я уже знаю, что, когда я не испытываю нервного потрясения и хорошо питаюсь, оно действует максимум тридцать девять часов. В самый первый раз действие лекарства длилось всего шесть часов, но этого хватило, чтобы боль отступила и я начал осознавать происходящее. Я пока что ничего не понимал, но именно тогда тот, кого вы знаете под именем Келпи, стал частью этого мира, словно… родился.

А потом действие лекарства закончилось. Я этого не помню, но в период невероятных мук от процесса превращения мне причинили еще больше боли: выломали и вставили заново суставы конечностей, разрезали пальцы на руках и ногах. После всех изменений моего тела мне снова дали лекарство, и я снова стал способен мыслить. Пока что на уровне рефлексов. Все тело, переломанное и пересобранное, болело, я не мог даже пошевелиться, но зажили мои травмы меньше чем через неделю.

Вскоре после того, как была обнаружена пещера и меня оттуда вытащили, начался наш путь через джунгли. Профессор ухаживал за мной как мог. Из-за меня группа продвигалась очень медленно – сперва меня несли на носилках, а после я учился идти сам – переставлял ноги вяло, неумело. Это вызывало возмущение в группе, но профессор убеждал своих спутников, что всем будет хуже, если я не научусь хотя бы какой-то самостоятельности.

Профессор стал учить меня: сдерживать жидкости организма, управляться с конечностями (сложнее всего было овладеть мелкой моторикой – пальцы не слушались очень долго), он научил меня фокусировать взгляд, стоять и сидеть, ходить, есть приборами, застегивать одежду. Спустя две недели у меня начали расти волосы, а кожа под солнцем джунглей потемнела и стала напоминать кожу туземцев, которых в экспедиции было очень много. К слову, потом, когда мы остались с профессором одни, она снова изменила цвет и стала такой, какую вы видите прямо сейчас: кожей обывателя промышленного города. Профессор назвал это мимикрией, способностью маскироваться.

Профессор много со мной говорил, очень много – он научил меня разговаривать, и он же дал мне имя. Келпи. Оно напоминало те звуки, которые я произносил, когда меня нашли: «Клпл, клпл, клпл». Это сейчас я понимаю значимость имени, но тогда я, конечно же, не осознавал, что, получив его, я перестал быть диким зверем, просто тварью из джунглей – я стал одним из тех, на кого был похож. И это многим не понравилось. То, что я получил имя, еще сильнее раззадорило наших спутников…

Многие в экспедиции были настроены против меня. Кто-то не понимал, почему профессор вообще со мной возится, другие пытались испортить или отнять лекарство, кто-то хотел заполучить меня себе, но практически все сходились во мнении, что они проделали такой долгий путь, подвергались опасностям и рисковали жизнями не для того, чтобы привезти из джунглей какого-то бессмысленного человечишку. Они шли за Черным Мотыльком и желали получить Черного Мотылька. И из-за злости, из-за своей ярости и ненависти они стали опрометчивыми, неосмотрительными.

Эмоции, которые они ко мне испытывали, ослепили их, а джунгли не прощают слепоты. Кто-то не проверил однажды свой спальный мешок – и туда заползли ядовитые пауки. Кто-то отравился недоспелыми плодами дерева ферун. Кто-то вместо того, чтобы глядеть под ноги, сверлил меня злобным взглядом и угодил в ловушку туземцев.

Так продолжалось, пока из всей группы, помимо нас с профессором, не осталось всего лишь пятеро человек. И разумеется, они стали винить меня во всех их бедах. Кто-то вспомнил местные поверья о проклятии. Оставшиеся члены группы захотели вспороть меня, вытащить Черного Мотылька на свет, но лишь для того, чтобы тут же его убить и уже мертвого привезти в Габен. Они выждали, когда профессор заснет, и схватили нас троих: его, меня и мистера Робертсона, который единственный среди всех был на нашей стороне. Они связали нас и приготовили ножи. Профессор пытался объяснить им, что я живой, что я умею думать, чувствовать, что я не просто какой-то… костюм для Черного Мотылька. Что я – человек. Но они только смеялись над его словами. «Человек? – говорили они. – Нет уж, это просто тварь, злобный дух, который проклял экспедицию и своими колдовскими силами задурил вам голову, профессор!» Они считали, что, пока они все не окончили свои дни в этом отвратном болоте, от меня нужно избавиться.

И вот, когда они уже почти приступили к потрошению, на лагерь напали охотники за головами. Те самые, которые фигурировали в книге профессора Гиблинга. Они убили тех, кто нас связал, а пленников взяли и увели с собой. Затем последовало наше освобождение регулярными войсками султана, и нас отправили в Зинаб. Но напасти не закончились.

Мистер Робертсон вовсе не был таким уж добрым, каким пытался казаться. Выяснилось, что его нанял кто-то из Габена – тот, у кого был собственный интерес в поимке Черного Мотылька. Насколько я понял, речь шла о том, чтобы меня съесть. Мол, Черный Мотылек – это деликатес, описанный в каком-то из легендарных рецептов, и многие мечтают его попробовать. По мнению профессора, мистера Робертсона послал кто-то из видных городских рестораторов.

Вы и сами слышали, что говорил мистер Пиммз. О том, что мистер Робертсон обезумел и живет отшельником в глубине джунглей. Боюсь, это моя вина. Тогда я еще не умел себя контролировать, и, когда во время одной из ночевок по пути в Зинаб мистер Робертсон ударил профессора по голове камнем и потащил меня прочь, мое тело рефлекторно отреагировало. Скажем так: при некоторых обстоятельствах мой пот может быть крайне ядовит. Он подействовал на мистера Робертсона очень сильно. Все в его голове перемешалось, и он перестал понимать, что происходит, где он оказался и тому подобное. Профессор нашел меня спустя несколько часов сидящим возле мистера Робертсона, который не замечал ничего кругом и разговаривал с невидимыми собеседниками. Он забрал меня, а мистер Робертсон остался в джунглях. Отныне нас с профессором было лишь двое – вся группа сгинула…

В Зинабе мы провели еще около двух недель, а после профессор купил билеты на дирижабль до порта Керруотер – уже там мы пересели на экспресс до Габена.

Профессор говорил мне, что есть люди, которые захотят причинить мне зло, и я поверил ему: во что бы то ни стало я должен был хранить тайну о том, кто я такой на самом деле. Я быстро учился, и вскоре профессору уже не нужно было объяснять окружающим мое странное поведение тем, будто я умственно отсталый. Я осваивал язык, счет, правила поведения, манеры. Учился быть человеком. Никто так и не догадался, что во мне сидит Черный Мотылек…

Все эти двадцать лет я жил рядом с кафедрой, работал на ней, постигал науку лепидоптерологии. При этом кто-то может подумать, что это мерзко и странно – заниматься тем, чем занимаюсь я: подготовкой сородичей-бабочек для выставок, превращением сморщенных комочков в прекрасные экземпляры, распрямлением крылышек. Но я не считаю это каким-то извращением – вы ведь не станете звать безумцем гробовщика или служителя похоронного бюро, который переодевает усопших, приводит их внешность в порядок, готовит их к своеобразной выставке перед скорбящими родственниками и знакомыми.

Я жил спокойно целых двадцать лет, исправно пил свое лекарство, постепенно стал заместителем профессора Гиблинга, начал подменять его в преподавании. Мой друг, профессор Гиблинг, любил меня, а я любил его. Он считал меня чудом. Даже изобрел название для моего состояния – «человеческое имаго». Он видел во мне уже финальную, завершенную стадию. К слову, то, что сидит внутри меня, он назвал – «пост-имаго».

Да… оглядываясь назад, я вижу годы жизни, которой не было ни у одной куколки Черного Мотылька. И все благодаря этому человеку. Каково же было мое горе – его просто не передать словами! – когда профессор Гиблинг скончался. Он был мне как отец, этот человек, подаривший мне жизнь. Прекрасную жизнь, жизнь, которую я люблю.

У меня появились друзья, люди, которые не считали, что меня нужно вспороть, но которые видели во мне интересную личность, приятного собеседника, человека, способного выручить в трудную минуту, джентльмена! О как бы они удивились… Но не все! Нет! К примеру, мой старый друг, профессор Реджинальд Моллинер Руффус. Этот человек опроверг мои потаенные страхи, ведь я так боялся, что от меня все отвернутся, что все возненавидят меня и начнут презирать, стоит кому-то узнать правду.

Я солгал вам, доктор, вы понимаете, у меня были причины оставить это при себе, но речь в купе профессора в поезде «Дурбурд» шла не только о сохранности самки Черного Мотылька, которую профессор поймал во время своей экспедиции. Более того, он вовсе не за нее опасался. Он опасался за меня.

В джунглях профессор нашел мистера Робертсона и из разговора с ним все понял – сопоставил факты. Но он не возненавидел меня – напротив! Он понял, что должен меня предупредить… Профессор выяснил, что меня ищут – кто-то знал, что я в Габене. А еще ему стало известно, что меня схватят и в лучшем случае пустят под нож. Мы были знакомы с Реджинальдом Руффусом почти все то время, что я провел в Габене. Он не видел во мне жуткую тварь, прикидывавшуюся человеком, – он видел во мне своего друга и не хотел, чтобы меня убили. Но он так и не успел меня предупредить обо всем. Сказал лишь, что мне угрожает опасность, и тут самка вырвалась на волю. Понимаете ли, она вырвалась именно потому, что я был рядом – она почуяла мое присутствие и обезумела. И она убила профессора. Так я потерял второго близкого человека за какую-то одну неделю… Ну а все дальнейшее вам известно.

Это моя жизнь, доктор. Не стоит так удивляться, мастер Джаспер. Я не хочу вдаваться в философствование, но кто на самом деле может знать, что делает человека человеком? Его предки, родители, окружение? Или выбор? Или воля добрых людей, которым не наплевать?

Профессор Гиблинг вовсе не сделал меня человеком – он дал мне шанс им стать, показал, как это – им быть. А стать человеком захотел я сам. Мое желание сделало меня тем, кого вы знаете. Мистером Келпи из Тремпл-Толл, большим любителем послеобеденного сна, сахарных ватрушек и виолонтубной музыки. Я ем, пью, я очень люблю чай, я сплю, сижу, говорю с вами, думаю, работаю на кафедре, преподаю – это моя жизнь. Жизнь куколки.

Это и есть ответ на тот ваш вопрос почему, доктор. Я не хочу это терять – мне нравится быть… являться человеком.

Мистер Келпи шел по узенькой улочке Фили в сторону Бремроук. Был ранний вечер. Лаяла дворовая собака, хозяйки переругивались через открытые окна. Где-то готовили ужин – запах печеной рыбы заполонил собой весь квартал, – еще где-то звучал нестройный скриппенхарм, его заунывному струнному голосу подыгрывал хор жужжащих швейных машин.

Два подслеповатых механика с ключами и масленками наперевес у входа в мастерскую под вывеской «Чиним всё!» пытались «вылечить» автоматон, у которого отсутствовала нога. Несчастный механоид опирался на костыль, как самый настоящий калека. Один из мастеров все никак не мог приладить ему ногу от другого автоматона – механику легче было бы прицепить к искусственному человеку свою собственную конечность.

Стали уютно загораться окна. Постоянно грохотали двери лавчонок по левую руку – лавчонки эти напоминали карманы в обветшалой стене-пальто Рынка-в-сером-колодце. В низеньких, проходящих на уровне тротуара окошках туда-сюда шныряли головы, принадлежащие приказчикам и покупателям.

По разбитой мостовой Фили, возвышаясь над прочими, на ходулях прошел горбун-фонарщик, опирающийся на шест с фитилем, как на трость. Стайка ребятишек с визгом прошмыгнула мимо, преследуя костлявого полосатого кота, стащившего сосиску.

Навстречу вразвалочку прошла женщина средних лет в потертой шляпке, голубином боа и бордовом, расшитом цветами платье. Она крепко прижимала к себе корзину с шитьем. Мистер Келпи улыбнулся ей и почтительно приподнял котелок – женщина лишь поморщилась. Более благодушно к бабочнику отнеслась девушка в твидовом платье и клетчатом коричневом пальто. Она едва не врезалась в него на своих паровых роликовых коньках, обдала его красноватым дымом из тонких выхлопных труб и хихикая унеслась прочь – судя по всему, доставлять посылку, которую сжимала под мышкой.

Это был суетливый Саквояжный район, негостеприимный к чужакам, со своими странностями, со своими чудаками, с большими бедами и крохами счастья, запертыми в спичечных коробках. И мистер Келпи был некоей его частью – крошечным существом, затерянным среди нависающих над улочкой домишек.

Он попрощался с доктором Доу и Джаспером, взял с собой сверток, в котором были две большие бутылки с лекарством Гиблинга, и двинулся на улицу Даунинг, где располагалось Габенское научное общество Пыльного моря.

На душе у него – странное дело! – было довольно легко. То ли на него так действовал этот уютный вечер, то ли легкий ветерок, мягко гладивший его по лицу, но вероятнее всего, дело было в том огромном камне, который он оставил в гостиной дома № 7 в переулке Трокар. Мистер Келпи знал, что ни доктор, ни его племянник не выдадут его тайну и, честно говоря, почувствовал несказанное облегчение оттого, что смог ее с ними разделить. Все эти годы он и не предполагал, как сильно эта тайна давит на него, а сейчас… что ж, сегодняшний день снова подтвердил то, что все же есть в этом мире люди, которым не важно твое происхождение, которые судят тебя по тому, какой ты человек.

Доктор поинтересовался о его планах, что он намерен делать дальше. Для начала мистер Келпи собирался принять предложение профессора Гранта и отправиться с ним в экспедицию. А после, по возвращении, принять на себя обязанности главы кафедры лепидоптерологии. Он был уверен, что после успеха выставки кафедра оживет, выйдет из затянувшейся спячки, словно сонница серая.

Мистер Келпи был весьма странным жителем Тремпл-Толл, и основная его странность заключалась в том, что он глядел в будущее воодушевленно. Он был рад, что все закончилось, что завтра утром, как только самка Черного Мотылька покинет Габен, все горести и опасности останутся в прошлом. А эти дни и все, что произошло с момента прибытия поезда «Дурбурд», покажутся просто страшным сном.

Доктор не разделял его восторгов и оптимизма. Он был хмур, задумчив и, когда мистер Келпи спросил, что его беспокоит, ответил, что до сих пор не понимает некоторых связанных с этим делом вещей. К примеру, того, как мистер Пиммз смог убить профессора Гиблинга, если в это время он все еще был в экспедиции. На что Джаспер резонно заметил, что убить профессора мог мистер Блохх или кто-то из подручных мистера Пиммза, но это доктора отчего-то не убедило. Также его смущала так и не раскрытая тайна рецепта Треннье, спрятанного в подушечке Клары.

Мистер Келпи даже не хотел задумываться об этом мерзком рецепте… Он не хотел возвращаться мыслями назад, не хотел снова погружаться во мрак прошедших дней. К тому же, как бы он ни уважал доктора Доу, он считал его человеком темным, холодным. Из таких людей, которых ни за что не устроит даже самый благоприятный исход, и они станут искать в нем какой-нибудь подвох. Была в душе у Натаниэля Френсиса Доу зияющая червоточина, которую он как мог пытался скрыть под ледяной неприступностью, показной бесчувственностью и строгими черными костюмами.

Улочка Фили почти закончилась, и вдали, на Бремроук, прогрохотал трамвай. «Ничего, сяду на следующий», – успокоил себя мистер Келпи.

Стало чуть холоднее, порыв ветра сорвал несколько листьев со старого клена, закружив их в изящном танце. Мистер Келпи захотел поскорее вернуться в ГНОПМ, выпить чашечку горячего чая. По дороге можно зайти в кондитерскую «Плюмм», купить пару ватрушек. А с ними и работа пойдет веселее: ему нужно было немного посидеть над книгами и картами, чтобы изучить местность, куда намеревается отправиться профессор Грант.

Жизнь человека на самом деле не так уж и плоха, даже в Габене. Но это могут оценить лишь те, кому есть с чем сравнивать.

Стоило мистеру Келпи об этом подумать, как лицо его будто осветилось, губы тронула легкая незамутненная улыбка – все налаживалось: у него было любимое дело, у него был запас лекарств, а это значило, что…

Мысль мистера Келпи оборвалась резко. Внезапно. Он даже не понял, что произошло. Ему показалось, что он услышал быстрые шаги за спиной, а затем что-то горячее разлилось по его затылку. Темнота накрыла его с головой, словно его засунули в чемодан…

…Пришел в себя мистер Келпи от приступа тошноты. Он чувствовал, как горло его сотрясается в спазмах, а голова готова разорваться на тысячу кусочков. Все его тело горело. Такой боли он не испытывал уже давно – даже когда мастер Джаспер привел его к доктору, даже в застенке на Полицейской площади ему не было так больно.

Он с трудом разлепил глаза, и их тут же залил горячий пот. Мистер Келпи попытался протереть их рукой, но не вышло – руки его были связаны. Он сразу понял, что на нем нет одежды – холодный камень упирался в поясницу и плечи, давил в подогнутые колени.

Что происходит?!

Он огляделся и практически ничего не увидел – это было какое-то темное помещение, сырое и затхлое – кажется, подвал. На дальней стене на крюке висела керосиновая лампа. Возле лампы кто-то стоял. Мистер Келпи разобрал какие-то расплывающиеся черные фигуры…

Пытаясь превозмочь головокружение, он присмотрелся и… и тут что-то внутри словно подтолкнуло пробку в его горле, и эта пробка поползла вверх – ко рту, пока не вырвалась приступом рвоты. Мистер Келпи упер связанные руки в губы, пытаясь сдержать спазмы. И внезапно почувствовал. Он понял, что происходит. Существо внутри него проснулось и начало шевелиться. В груди и животе, словно прокручивался барабан, словно проворачивались шестерни.

Из ушей и носа потекло что-то мокрое и склизкое. Хотелось кричать, но он не смог издать ни звука. От очередного приступа боли кровь ударила в виски с такой силой, что мистер Келпи лишь чудом остался в сознании – отказали руки, он их больше не чувствовал.

– Подумать только, – раздался насмешливый голос. – Все это время он был так близко…

Вроде бы мистер Келпи узнал этот голос, но он не был уверен – головокружение мешало ему рассмотреть говорившего, а заливающий глаза пот – сфокусироваться на нем. В ушах появился звон, словно несчастный помощник главы кафедры лепидоптерологии вдруг оказался в центре часового механизма, сердце колотилось как безумное.

– Сложнее увидеть то, что находится к нам ближе всего, – назидательно заметил кто-то в ответ.

Этот голос мистер Келпи не узнал, хотя… что-то в нем угадывалось смутно знакомое… нотки, нюансы… Но звон в ушах становился все сильнее. При этом бабочник ощутил, как внутри все начало гореть.

– Это просто удивительное зрелище. – Первый говоривший подошел к мистеру Келпи и навис над ним. – Мерзкое, но удивительное, да. Как ваше самочувствие, мистер Келпи? – Он наклонился еще ниже, разглядывая несчастного бабочника, словно одну из бабочек под стеклом. – Кажется, вам дурно?

Мистер Келпи поднял тяжелую голову и различил знакомые черты: широкие скулы, высокий лоб, проницательные глаза.

– Сэр… сэр Крамароу, – выдавил он. – Помогите… помогите мне… мое лекарство…

– Боюсь, больше нет никакого лекарства, мистер Келпи, – жестоко сказал сэр Крамароу.

– Что… что происходит? Почему… вы…

– О, мистер Келпи, – с легкой укоризной проговорил сэр Крамароу. – Вы так ничего и не поняли…

Мистера Келпи снова стошнило, он завалился на бок и затрясся. Кому-то из присутствующих это зрелище, очевидно, пришлось не по вкусу.

– Сэр Крамароу, – раздался третий голос. – Я бы хотел напомнить вам о нашей договоренности. Мне здесь находиться не обязательно. Я бы предпочел получить свое и удалиться.

Сэр Крамароу отвернулся от мистера Келпи с явной неохотой, словно его отрывали от любимой игрушки.

– Конечно-конечно, сэр Уолтер. – Он достал из кармана сюртука продолговатую склянку с мерцающей сапфировой жидкостью. – Вы все сделали так, как от вас требовалось. Сыграли как по нотам. Вы заслужили свое лекарство, сэр Уолтер.

– О, благодарю… я так признателен.

Сэр Уолтер Фенниуорт подошел, принял дрожащими руками склянку и церемонно пожал руку сэру Крамароу, после чего повернулся к человеку в дальнем углу – там стояла закутанная во мрак тень, на которую не падал ни один отсвет от лампы.

– Вам я особенно благодарен, мистер Блохх, – сказал почетный член клуба «Гидеон». – Вы сдержали обещание, выполнили свои обязательства.

– Разумеется, – ответил человек в потемках. – Надеюсь, если к вам обратятся за рекомендациями, вы отзоветесь лестно о нашей совместной работе. И еще я жду от вас то, о чем мы говорили.

– Конечно, мой знакомый не дал точного адреса, он знает лишь то, что Министерство Тайных Дел находится не в Старом центре, а в Тремпл-Толл и…

– Не здесь! Не сейчас! – резко прервал его мистер Блохх. – Прошу вас, соблюдайте формальности! Действуйте согласно инструкциям: изложите все в письме.

– Прошу меня простить, мистер Блохх, – кивнул сэр Уолтер. – Формальности, разумеется. Что ж, я оставлю вас, господа. Кеб уже ждет. Всего хорошего.

– Счастливого излечения, сэр Уолтер, – проговорил сэр Крамароу и снова повернулся к мистеру Келпи.

Раздался звук отдаляющихся шагов, стук трости по камням, джентльмен поднялся по лесенке, а затем скрипнула на старых петлях дверь. В подвале остались лишь сэр Крамароу, мистер Блохх и бьющийся в агонии мистер Келпи.

– Но вы же… вы же… это невозможно! – выплевывал слова вместе с черной пеной изо рта бабочник. – Вы не можете… вы – хороший человек, сэр Крамароу…

Сэр Крамароу смотрел на него с презрением. Оглядывал его истончившуюся молочно-белую кожу, покрытую уродливым узором черных вен, ввалившиеся щеки, налитые багрянцем мешки под глазами. Он протянул руку и осторожно потрогал просвечивающуюся грудь мистера Келпи; в ответ на его прикосновение нечто внутри бабочника резко колыхнулось, словно почувствовало – ему это не понравилось, и оно попыталось отстраниться.

– Как я погляжу, профессор передал вам свою закостенелость взглядов, – сказал сэр Крамароу. – Но при этом так и не поделился своими подозрениями… Старый лжец и лицемер, этого стоило ожидать…

– Но это же мистер Пиммз… Он за всем стоял…

– Мистер Пиммз также прекрасно отыграл свою роль. Как он все изумительно рассказал! Его история тронула меня до глубины души. И тронула бы еще сильнее, если бы я не знал вторую ее часть. О том, что это я нанял мистера Блохха и все организовал. А он просто взял всю вину на себя, как и было задумано. Пожертвовал собой, чтобы никто не догадался об истинных целях заговора. Что все это было сделано ради того, чтобы отыскать вас, мистер Келпи.

Мистер Келпи застонал и заплакал, но слез не было. Он не верил в происходящее, не хотел верить. Ведь все закончилось! Все уже снова стало хорошо!

– Любопытно, Ротфорт уже вернулся с рынка? – тем временем спросил сам себя сэр Крамароу. – Надеюсь, он выбрал селезневую морковь посвежее… хотя о чем это я? Ротфорт – настоящий мастер своего дела…

Мистер Келпи все понял. Он знал, что Ротфорт – это повар сэра Крамароу.

– Вы хотите съесть меня? – с ужасом выдавил он.

– О, не вас, что я, монстр какой-то? Я хочу съесть то, что находится внутри вас.

– Рецепт Треннье. Профессор знал…

– Он подозревал, что это я, что Робертсон работал на меня. Поэтому он и прекратил общение со мной, поэтому отказывался от денег на новые экспедиции, поэтому пытался отговорить Руффуса.

– Вы все это делали просто ради… ужина? – в отчаянии просипел мистер Келпи.

Сэр Крамароу рассмеялся:

– У каждого своя навязчивая идея, своя – мне нравится это слово – мания. Я просто слишком долго думал об этом, слишком глубоко погряз в своих фантазиях. Чем я хуже господина Барбатина из детской считалки, объездившего весь мир в поисках самой вкусной шоколадки? Что ж, как и он, в итоге я обнаружил то, что искал, у себя дома, на соседней улице.

– Безумный… ненормальный…

– И о нормальности мне что-то говорит куколка мотылька из джунглей, прикидывавшаяся человеком?

– Но я… я ядовитый… меня нельзя есть.

– Прошу вас, мистер Келпи. Мы оба знаем, что ядовиты лишь самки Черного Мотылька.

Мистер Келпи застонал:

– Не надо… прошу вас…

Сэр Крамароу словно не услышал.

– Я столько лет этого ждал, – вдохновенно проговорил он. – С тех самых пор, как ко мне в руки попал рецепт… Вы же знаете, какой я гурман. Но вы не огорчайтесь так, Келпи, – вы станете коронным блюдом вечера… коронным блюдом всей моей жизни…

– Меня станут искать… Доктор Доу…

Сэр Крамароу снова рассмеялся.

– Боюсь, никто не узнает о том, что с вами произошло, Келпи. Никто не станет вас искать. Все будут думать, что вы отправились в экспедицию с профессором Грантом. Кстати, нужно не забыть выписать в «Ригсберг-банке» чек на имя профессора. Я ведь человек науки, как-никак. А он был так рад, что получил средства для экспедиции. И всего-то ему нужно было для этого позвать вас с собой, Келпи.

– И он… он тоже?

Мистер Келпи не хотел в это верить. Безнадежность сковала его. Он весь трясся, но при этом мог думать лишь о том, как не хочет умирать. Ведь он еще столько всего не попробовал, столько всего не узнал, он так мало прожил… Это нечестно! Несправедливо! Почему его кто-то должен есть? Они ведь не в джунглях Кейкута, а в цивилизованном городе, где люди не едят людей… И тут он вспомнил, что он не человек. И заплакал. Горько, жалобно заплакал.

– Я хочу… жить…

– Вы достаточно пожили, Келпи, – последовал безжалостный ответ. – Выиграли себе целых двадцать лет. Знаете, я очень надеюсь, что мясо мотылька, как вино, с годами стало лишь выдержаннее.

– Я… хочу… жить!

Больше мистер Келпи не слышал и не видел ничего. Ничего не осознавал. Его просто не стало. Шевеление внутри него на какой-то миг прекратилось, после чего резко, одним движением существо под кожей вонзило конечности в его плоть и принялось разрывать его, словно всего лишь слишком тесный костюм. Голова мистера Келпи откинулась набок, глаза закатились, и из образовавшейся в груди прорехи полезли тонкие бледные отростки.

В подземелье сильно запахло чем-то напоминающим смесь керосина и нашатыря, и сэр Крамароу отступил на несколько шагов.

– Начинается! – воскликнул он.

Это была действительно жуткая, отвратительная метаморфоза. Труп мистера Келпи или, вернее, его кожа с мерзким хлюпаньем упала на каменный пол, когда тварь выбралась наружу. Словно ребенок в пеленки, она была обернута кромешно-черными крылышками – высвободившись из тела мертвого бабочника, тварь медленно развернула их, как бутон цветка.

Восхищенному и пораженному взгляду сэра Крамароу предстало веретенообразное белокожее тело с узкой головой на тонкой шее. Голова эта не желала походить на голову мистера Келпи, но чем-то она все же отдаленно напоминала человеческую. Точеный лоб, длинный заостренный нос, два больших морщинистых века, доходящих до середины щек. На месте рта у монстра был закрученный спиралью хоботок. По бокам головы чернели ушные прорези. У существа даже были волосы: белесые, длинные и редкие, волокнистыми нитями влипшие в узкие плечи. Помимо крыльев, у него имелись и другие конечности – руки и ноги; худые острые колени, как и костлявые локти, торчали в стороны. Тварь могла похвастаться невероятно длинными пальцами: такими не то что чье-то горло можно обхватить – такими можно обхватить чью-то талию.

Существо, появившееся на свет в подвале особняка сэра Крамароу, еще не проснулось. Его глаза по-прежнему были закрыты, сморщенная грудь рвано сотрясалась, а нос шевелился и подергивался, когда ноздри шумно втягивали воздух. Оружие, приготовленное на всякий случай, пока что не требовалось.

Черный Мотылек был явно не тем, что предполагал увидеть сэр Крамароу. Тварь походила на бабочку лишь хоботком да крыльями – хватало лишь взгляда на это, словно порожденное чьей-то больной фантазией, создание, чтобы понять, отчего его так боялись туземцы Кейкута.

– Почему мотылек выглядит не так, как самка? – изумленно спросил сэр Крамароу.

Мистер Блохх, молчаливо наблюдавший сперва за разговором с мистером Келпи, а после и за всей метаморфозой, пояснил:

– Это называется половой диморфизм, когда самец и самка одного вида отличаются внешне. Любопытное явление, должен заметить.

– Весьма.

– Мне нужны его…

– Да, я помню, – перебил сэр Крамароу, – вам нужны его железы, выделяющие феромоны. Я предположу, что именно благодаря этим железам вы поняли, где мотылек скрывается на самом деле. Это так?

– Поведение самки казалось мне странным с самого начала, – сказал мистер Блохх. – Я знал, что она должна была лететь к тайнику. Но также я был весьма удивлен тому, что она неотступно следовала за мистером Келпи. Я должен был понять все с самого начала, как только узнал, что она вырвалась в купе в поезде. Когда после ареста мистера Келпи она последовала за ним на Полицейскую площадь, все встало на свои места. Необходимо было лишь подтвердить это. Странная болезнь мистера Келпи, лекарство, которое он постоянно принимал, – все это заполнило пробелы.

– Что ж, мистер Блохх, – с уважением проговорил сэр Крамароу, – должен отдать вам дань. Поскольку, признаюсь, до самого момента, как эта тварь…

– Пост-имаго.

– Да, буквально до самого момента, как это пост-имаго вылезло, я все еще сомневался. Ведь насколько же это безумие – верить в то, что мистер Келпи вынашивает в себе Черного Мотылька, что он и есть тайник.

– В своей практике, сэр Крамароу, – сказал мистер Блохх, – я нередко встречал недоверие и сомнение со стороны моих нанимателей. Но еще ни разу не было случая, чтобы в итоге они не признали, что я был прав.

– И этот раз не стал исключением. Вы скажете, зачем вам нужны эти железы?

– Боюсь, это относится к совершенно другому делу.

– Министерство Тайных Дел, о котором упомянул сэр Уолтер?

Мистер Блохх промолчал. Сэр Крамароу бросил в его сторону подозрительный взгляд, но вдаваться в подробности не стал. Если он правильно понял по оговорке сэра Уолтера, мистер Блохх занят куда более мрачными и темными делами, чем все это предприятие с ловлей Черного Мотылька. Сэру Крамароу стало любопытно, каким образом то, что он сам должен отдать мистеру Блохху в ответ на его услугу, повлияет на это «совершенно другое дело».

– Я бы на вашем месте поспешил, сэр Крамароу, – заметил мистер Блохх. – Пока что Черный Мотылек вял – его сковывает остаточное действие лекарства Гиблинга, да и потрясение при метаморфозе дает о себе знать, но вскоре он очнется. И тогда с ним не удастся совладать. Зовите вашего… – он сделал паузу, – повара…

Ротфорт вскоре спустился в подвал. В руках у него были ножи для разделки рыбы. Тонкие и острые.

Черный Мотылек так и не открыл глаза, когда лезвие вошло в его тонкое горло. Он издал лишь протяжный визг, словно заплакал младенец, и из его медленно развернувшегося хоботка потекла черная жижа. Он завалился набок и забился в судорогах, стегая крыльями по стене и полу. Повар в своем фартуке склонился над ним и принялся отрезать крылья. Черная кровь потекла на плиты.

От этого зрелища у сэра Крамароу во рту образовалась голодная слюна.

Эпилог

Утро ознаменовалось гудками локомотива, сигнализирующими о скором отбытии поезда. Платформа «Корябб» тонула в белом клубящемся пару, словно где-то неподалеку из берегов вышло кипящее море. Механические погрузчики багажа переправляли в кофр-вагоны последние чемоданы и сундуки, а станционные воришки совершали свои последние кражи.

Все больше лиц появлялось за иллюминаторами. Проводники у подножек проверяли билеты, отбывающие занимали места в вагонах. Кто-то из служащих Паровозного ведомства неудачно пошутил о том, что гремлинов запрещается лишь ввозить, а вывозить – наоборот, не только позволяется, но и особо поощряется. На что ему в грубой и раздраженной манере было сообщено, что лысое существо с ушами, как у летучей мыши, на руках у мадам – ее дочь и что она просто такой родилась.

На платформе «Корябб» раздавались разговоры, крики, смех, проклятия и пожелания никогда не возвращаться, в меньшей степени – пожелания доброго пути. Кто-то плакал, расставаясь навсегда. Кто-то бубнил себе под нос: «Поскорее бы убраться из “этой дыры”», кого-то, напротив, в вагон насильно заталкивали люди в полицейской форме, а он отбивался и кричал: «Вы не имеете права! Я гражданин Габена! Я не совершал того, что мне приписывают! Я еще вернусь!»

Люди толкались. Люди плевались. Люди воняли и огрызались. Утро на вокзале перед отправкой походило на рыночную давку и сцену в Театре оттоптанных башмаков.

Терпение Натаниэля Френсиса Доу с каждым толчком и чьим-то выкриком в самое его ухо все уменьшалось.

Вместе с Джаспером и Вамбой они стояли у вагона «№ 12, третий класс». Туземец, одетый в новый, весьма неплохой костюм, не мог поверить своему счастью: у него был билет в вагон, в котором ездят люди – настоящие люди! О подобном комфорте он никогда и не мечтал. Ему не терпелось поскорее опуститься на обтянутое кожей сиденье и, если достанет смелости, попросить у проводника разрешения раздвинуть шторы в купе. Мыслями туземец уже был в вагоне, и тем не менее он тянул шею, выглядывая кого-то в толпе.

– Мистер Келпи не прийти, – сказал он грустно. – Я думать, мистер Келпи прощаться.

У ног туземца стоял большой темно-зеленый кофр. Сонный газ действовал, и самка Черного Мотылька, запертая внутри, спала глубоким сном.

Вамба спросил:

– Он готовиться к экспедиция?

– Очень вероятно, – ответил доктор. – Но я полагаю, что мистер Келпи намеренно не пришел. Думаю, он не желал своим присутствием как-нибудь спровоцировать нашего крылатого пассажира.

– А где вы выпустите его, Вамба? – спросил Джаспер. – Прямо в джунглях?

Вамба кивнул.

– Я вернуть его туда, где мы его поймать, – сказал он. – Черный Мотылек вернуться домой.

Откидные стенки кофр-вагонов поднимались на петлях, один за другим клацали замки, крыши-гармошки уже закрывались. Что-то объявили по станционным вещателям, но на платформе «Корябб» ничего невозможно было разобрать.

– Поезд отходит! Поезд отходит! Пассажиры, занимаем свои места! Все в вагоны! Поезд отходит! – звеня в колокол на ручке, кричал зычным голосом перронщик, бредущий от локомотива к хвосту поезда.

Пассажиры прощались с провожающими и исчезали в вагонах.

– Прощайте, Вамба, – сказал доктор Доу. – Я желаю вам хорошего пути.

– Благодарить, – сказал туземец, неуверенно поглядел на Джаспера и исправился: – Благодарю.

Он протянул руку, и доктор с мальчиком по очереди ее пожали.

После этого Вамба взял кофр и под неодобрительным взглядом проводника исчез в вагоне.

Когда уже почти все пассажиры были в своих купе, двери вагонов закрыли. Поезд дрогнул и тронулся.

Вамба, волоча тяжелый кофр с Черным Мотыльком, двинулся по проходу. Он не глядел по сторонам, не читал номерки на дверях, словно его нисколько не заботило, где именно находится его место. Из купе раздавались голоса, из щелей тянуло табачным дымом разных сортов – учитывая, что это был третий класс, табак оставлял желать лучшего.

Вамба прошел мимо указанного на его билете купе, отворил дверь в дальнем конце вагона, но не перебрался в следующий, а спустился с подножки обратно на перрон. Никто его не остановил – видимо, проводник посчитал, что «грязного гуталинщика» выгнали из вагона, и был не против.

Платформа «Корябб» заметно опустела. Лишь служащие Паровозного ведомства о чем-то переговаривались, да пара констеблей пристально наблюдала, чтобы тот, кого они выгнали из города, не вздумал сойти раньше времени. Доктора Доу и его племянника уже не было.

Вамба двинулся к началу платформы – никто его не окликал, никто его не замечал. Он прошел здание вокзала насквозь и под трескучее приветствие «Добро пож-ж-жаловать в Габен!» вышел в туман Чемоданной площади.

Оказавшись под открытым небом, туземец из Кейкута, не раздумывая, свернул направо и побрел вверх по Бремроук, мимо «Пуговичного пассажа» и меблированных комнат господина Жубера. Вамба даже не думал возвращаться в этот клоповник и просто шел себе дальше – вдоль трамвайных путей. Он нигде не останавливался и никуда не сворачивал, пока спустя примерно двадцать минут не оказался у заброшенного кабаре «Тутти-Бланш».

Оглядевшись по сторонам, Вамба нырнул в переулок Фейр и направился туда, где висела старая вывеска: «Лавка игрушек мистера Гудвина». Подойдя к ней, он снова оглянулся, затем бросил быстрые взгляды на окна и крыши ближайших домов, но ни тайных наблюдателей, ни блеска оптических приспособлений для слежки так и не заметил. Кивнув своим мыслям, туземец достал из кармана связку ключей, отпер замок и под негостеприимный звон дверного колокольчика вошел в лавку.

Закрыв за собой дверь и на всякий случай бросив последний подозрительный взгляд через пыльное окно на переулок, Вамба прошел лавку насквозь, после чего отворил низенькую дверку за стойкой. Оказавшись в задних помещениях или, вернее, в одном довольно большом помещении, он зажег свет.

Это место напоминало одновременно и гостиную, и гримерку театра. От гостиной здесь были камин и удобное кресло, от гримерки – пара вешалок с костюмами, множеством шляп, тростей и зонтов. На одной из стен был изображен мрачный осенний бульвар: голые деревья, черные ветви, очертания фонарей и скамейка, на которой замерла одинокая фигура.

Вамба поставил кофр в углу и подошел к сооружению, накрытому ветхим полотнищем. Одним движением он сорвал ткань – под ней оказалось овальное зеркало-стойка в человеческий рост. Туземец окинул свое отражение пытливым взором, достал что-то из кармана.

У дальней от входа стены стоял небольшой столик, на котором теснились радиофор, граммофон с несколькими рогами и небольшой фонограф. Именно фонограф сейчас и был нужен Вамбе. Он установил в него продолговатый цилиндр «Пухлый Отто», по центру которого проходила кривая бледная полоса, похожая на шрам: две половинки снова стали единым целым – туземец заранее соединил их. Несколько раз Вамба крутанул ручку, заводя механизм, после чего вернулся к зеркалу.

Из рога фонографа зазвучал голос профессора Руффуса, а Вамба тем временем достал из-под зеркала небольшую коробку. Внутри оказались баночки, тюбики и кисти. Первым делом Вамба вытащил изо рта жуткую полубеззубую челюсть, всю покрытую слюнями. Под ней удивительным образом оказалась обычная челюсть – все зубы были на месте, все были ровненькими – один к одному, поблескивали. С исчезновением вставной челюсти форма лица заметно изменилась – оно сузилось, скулы стали более выраженными.

Далее последовали волосы. Вамба завел оба больших пальца за голову, подцепил жесткую курчавую шевелюру на затылке и одним уверенным движением снял парик. Из-под него выбились гладкие темно-каштановые пряди.

Следом Вамба или, правильнее будет сказать, тот, кто прикидывался Вамбой, вытащил одну линзу, другую, обнажив карие глаза с небольшой рыжинкой, которые могли бы даже показаться красивыми, если бы в их глубине не проглядывала беспросветная пустота. Достав из коробки баночку с мутной белесой жидкостью и небольшой клочок тряпицы, человек, прикидывавшийся Вамбой, принялся стирать с рук и лица то, что на поверку оказалось темным гримирующим раствором.

Все то время, что лже-Вамба разгримировывался, в гостиной звучал голос профессора. Тот рассказывал о начале экспедиции, о том, как он стал подозревать сэра Хэмилтона, но это не сильно интересовало человека у зеркала. Когда же речь зашла о том, кого профессор боялся на самом деле, человек, прикидывавшийся Вамбой, даже на мгновение отвлекся и повернул голову.

…Я доверял ему! Как я мог в нем ошибаться?! Мои подозрения подтвердились!

Я вижу его кровожадные взгляды; он всегда возникает там, где быть не должен, крадется, словно тень. От него никуда не скрыться. Мне уже кажется, что именно он ведет нашу группу, что именно он руководит экспедицией. Его показная вежливость с каждым днем становится все натянутее и натужнее. Это актерская игра. Теперь я понимаю.

Я… я боюсь его. Всегда держу под рукой нож, а в потайном кармане – револьвер. Но этот человек мне уже не кажется тем, с кем возможно совладать столь грубыми орудиями. Это какое-то злобное существо, лишь прикидывающееся простым смертным. Я боюсь спать, в горло ничего не лезет, я подавлен, мигрень не проходит. Даже в своей палатке я больше не чувствую себя в безопасности. Я вижу его фигуру, подсвеченную огнем костра, – он бродит где-то там, снаружи…

Если верить карте, которую нарисовал отшельник Робертсон, мы уже близко к логову Черного Мотылька, но хватит ли у меня сил? Я опасаюсь, что больше не выберусь из этих джунглей. А ведь я еще должен вернуться и выяснить у Робертсона о моем старом друге – какую-то его мрачную тайну, о которой безумный отшельник оговорился. Я должен притвориться, что ни о чем не догадываюсь… Моя экспедиция близится к концу, тому или иному. Нужно попытаться поговорить с… хр… хрр… с сэром Хэмилтоном – пусть у него и есть собственные цели, но мы выберемся отсюда живыми, только если будем действовать сообща. Вдвоем мы сможем ему противостоять. Мы не позволим завести нас в ловушку, не дадим ему расправиться с нами, пока спим и… Нет, я опоздал! Я уже слышу его шаги… он идет за мной и… нет, это не он, это доктор Феррис из миссии в Зинабе. Проклятая паранойя. Но кто может меня осуждать? Когда все, в чем ты был уверен, рушится. Когда ты перестаешь понимать, где правда, а где обман. Когда уже никому не веришь…

Вамба. Старый добрый Вамба. Верный Вамба… Я совершенно его не знаю, хотя всегда считал, что он для меня – открытая книга. Незнакомец, который все эти годы прикидывался послушным и жалким туземцем, готовым переживать любые тяготы и лишения ради парочки новых зубов в свою челюсть, – кто он такой?

Сейчас, в джунглях, он стал намного увереннее. Он что-то задумал – это ясно: что-то темное. Больше он не кажется наивным дурачком. Теперь одна мысль о нем вгоняет меня в трепет. Он имеет некую странную, необъяснимую власть над прочими туземцами. Они слушаются его безоговорочно, ничего не делают без его приказа – не смеют даже повернуть головы без его разрешения. Мои былые страхи касательно сэра Хэмилтона кажутся глупыми и детскими в сравнении с подлинным ужасом, который вызывает во мне этот человек и произошедшие в нем перемены. Меня терзает ощущение, что группу ведут куда-то по ниточке и незнакомец тянет всех нас в глубь нехоженых джунглей, чтобы сожрать.

Я вижу кромешную тьму в этих черных глазах, когда гляжу в них, я вижу потаенную ярость в каждой черте, в каждой морщине на этом ставшем для меня всего за какие-то пару недель ненавистным лице. Как могли произойти с ним столь разительные перемены? Как я мог быть так слеп? Это не тот человек, который клянчил у меня зубы в Габене. Это тот, кто, если захочет, отберет мои собственные и повесит их себе на шею в виде украшения…

Нет, пока что он не выступает против в открытую. Но когда он выслушивает мои указания, я замечаю змеиную ухмылку, которую ни с чем не спутать – это и презрение, и исключительное равнодушие к моим словам. Он ведет нас по течению реки Хнили, он знает здесь каждый поворот тропы, каждое дерево, мне кажется, что даже каждую обитающую в джунглях тварь.

В последние дни я уже практически перестал понимать, что происходит. Мы прошли маршрут, описанный в книге профессора Гиблинга, но он никуда нас не привел. Как и говорил сэр Хэмилтон, вероятно, профессор намеренно запутал следы – с этим я вынужден согласиться. Когда маршрут закончился, Вамба рассмеялся. Я никогда не забуду этот смех. Он будет сниться мне до самой смерти…

Сняв с себя одежду и «лицо» туземца, человек, прикидывавшийся Вамбой, расправил плечи, разогнул спину. С обратной стороны зеркала на вешалке висел костюм, и лже-Вамба быстро надел угольные штаны и белую рубашку, застегнул жилетку, всунул руки во фрак. Далее последовали белая маска с длинным горбатым носом и двууголка. Завершили метаморфозу перчатки, длинный алый шарф и черные лакированные туфли.

Цилиндр фонографа замер, запись остановилась, и прибор выключился. И тут кукольник Гудвин, он же – мистер Блохх, услышал шум из спальни. Кто-то царапал дверь и бился в нее, явно требуя, чтобы его выпустили.

– Да-да, юная мисс, сейчас! – воскликнул мистер Блохх и направился к двери. На миг замер перед ней, глубоко вздохнул, после чего повернул ручку.

Не дожидаясь, пока дверь откроется полностью, из комнатки вырвался будто бы огромный ком сажи. Ни на юную, ни тем более на мисс тварь не походила. Это была блоха в три фута в холке, с лоснящимися боками, смоляными глазами без зрачков, слюнявой пастью и шестью сильными ногами.

Блоха запрыгала вокруг кукольника, словно соскучившаяся собачонка.

– Все, Карина. Успокойся, – велел хозяин, и тварь недовольно заворчала.

Блоха подобралась и прыгнула. Преодолев все помещение, она приземлилась в кресло у камина, жутко затрещавшее и едва под ней не развалившееся.

– Так, – продолжил мистер Блохх, – как я погляжу, почта пришла.

И действительно – над одним из патрубков пневмопочты горела тусклая лампочка.

– Что ж, этого стоило ждать, – проворчал мистер Блохх. – Я догадываюсь, что внутри.

Это была особая труба. Второй такой не сыскать во всем Габене – она не отходила ни от одной из узловых станций, к ней не имели доступа местные пересыльщики. Более того, во всем этом городе никто о ней даже не догадывался. Труба эта соединяла два берега Пыльного моря, шла по дну, а после под землей. Эта труба предназначалась для отправки посланий из страны, с которой в Габене были разорваны все дипломатические отношения, и не будет преувеличением сказать, что это была вражеская страна.

Мистер Блохх открыл крышку и, достав капсулу, извлек конверт. На конверте ничего не было написано – лишь по центру стояла восьмиугольная печать: изображение существа, отдаленно напоминающего спрута со множеством щупалец, и надпись «Ворбург» по краю.

Мистер Блохх улыбнулся под своей маской. Только лишь за то, что он держал в руках предмет с подобной символикой, его могли арестовать. Но ему не было дела до подобных рисков. Разорвав конверт, он достал письмо:

Вы до сих пор не исполнили вашу часть договоренности. Маяк по-прежнему включен.

Мы устали ждать.

Мы высылаем Чернильника.

Моро

Мистер Блохх скомкал письмо и повернулся к негромко ворчащей в кресле блохе.

– Ох уж это нетерпение нанимателей, – утомленно проговорил он. – И почему никто из них не умеет ждать?! Всякий раз одно и то же. А нам только Чернильника здесь и не хватало.

Блоха что-то проскулила.

– Ты права, Карина, – сказал мистер Блохх. – Тем не менее дела не ждут. Не ждут, да… Что там у нас дальше в планах? Ах да, носы. Носы и замки… Знаешь, Карина, кажется, этот сонный Габен успел покрыться пылью и провонять нафталином. Кажется, его слишком давно не встряхивали. А что может его встряхнуть лучше, чем… Преступление Века?

Мистер Блохх повернулся к вешалке.

– Думаю, пора примерить новый костюм. Что скажешь?

Карина посмотрела на хозяина и довольно заурчала.

От автора

Дорогой читатель! История доктора Доу, Джаспера и мистера Блохха, констеблей Бэнкса и Хоппера, а также семейства Мортон продолжится на страницах романа «О носах и замках».

Действие этого романа начинается в тот же вечер, как мистер Келпи ушел от доктора Доу. Нашему доктору приносят кое-что странное. Именно это «кое-что странное» и запускает цепочку невероятных событий, неожиданных происшествий и незабываемых встреч. Крошечные тени, смеющиеся в потемках, заполонили город; ходят слухи о том, что в Габене появилась Машина Счастья. А газеты вещают ни много ни мало о Преступлении Века.

В этой истории вас ждут: тайны, невероятные злодеи, головокружительные приключения, неожиданные повороты сюжета, еще больше забавной мизантропии доктора Доу, иронии Джаспера и интриг мистера Блохха.

И кто знает, возможно, у этой истории даже будет счастливый конец. До встречи в Габене!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Галина Ересина

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце, внутренние иллюстрации Ана Награни

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Лилия Семухина, Анна Быкова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Владимир Торин
Моё пост-имаго

И гаснет свет. История о живых куклах, человеке в маске и загадочных событиях в доме № 24 на Каштановой улице

Часть первая. Милые игрушки

Часть вторая. Колыбельная

Часть третья. Ты все еще будешь любить меня утром, мама?

Моё пост-имаго. История о таинственном происшествии, жуткой твари и кулинарных рецептах

Часть первая. Таинственное происшествие

Глава 1. Пассажир с поезда «Дурбурд»

Глава 2. Добро пожаловать в ГНОПМ

Глава 3. Зубы, туземцы и пирожки с рыбой

Часть вторая. Черный Мотылек

Глава 1. В преддверии шквала

Глава 2. Тревожные дела

Глава 3. Мальчик и его бабочка

Часть третья. Кое-что о странных рецептах

Глава 1. Купу-купу из сердца джунглей

Глава 2. В свете багрового фонаря

Глава 3. Человек из «Грабьего списка»

Глава 4. Моё пост-имаго

Эпилог

От автора

Над книгой работали