Мэри Шелли

Смертный бессмертный

Сестры из Альбано

Альбано плещет меж соседних скал;

Вот Тибр сверкает лентой предо мною,

И омывает моря синий вал

Брег Лациума дальний… Песнь про Трою

Там загорелась яркою звездою.

Направо вилла: Туллий находил

В ней тишину, наскучив суетою.

А там, где кряж полнеба обхватил,

Измученный поэт в прелестной мызе жил[1].

В последнюю свою поездку перед тем, как покинуть Рим, я захотела взглянуть на это прекрасное озеро. Весна уже переходила в лето: деревья облеклись свежей зеленой листвой, и пел виноградарь, что, пробираясь между ними, подрезал лозы; цикады еще не завели свою песнь – а значит, не пришло время удушающей жары; но вечерами в холмах мерцали светляки, и крик азиолы[2] убеждал нас в том, в чем в этой стране нет нужды сомневаться – что завтра погода будет не хуже, чем вчера. Выехали мы ранним утром, чтобы избежать зноя, позавтракали в Альбано и с десяти часов утра делили время между мозаиками, Виллой Цицерона и другими достопримечательностями здешнего края. В середине дня мы устроились на отдых в шатре, раскинутом для нас на вершине холма. Отсюда открывался вид на окруженное холмами озеро и городок с церковью на дальнем его берегу. По склонам гор рассыпались деревушки и отдельные домики; а позади всего этого фоном раскинулось глубокое синее море, воспетое южными поэтами; Тибр, неутомимый и бессмертный, катил в него свои быстрые воды и растворялся в его глубине. Пал Колизей, рухнул Пантеон, и сами холмы Рима сгладило время – но Тибр все живет, все течет и вечно питает собою Средиземное море.

Компания у нас, искателей диковинок, собралась немаленькая, но более всех заинтересовала меня графиня Атанасия Д., прекрасная, как создание Рафаэля, и добросердечная, как идеал поэта. С ней были двое ее детей, в коих благовоспитанность сочеталась с веселостью, хорошие манеры – с любопытными взглядами. Я села с нею рядом, и мы вместе следили за нескончаемым бегом теней по холмам. Солнце, опускаясь к горизонту, пролило в долину озера поток света и жидким золотом окрасило глубокую расщелину между гор. Пылали и сверкали купола и башни городка, деревья купались в сиянии; два-три легких облачка, столь пронизанные светом, что, казалось, сами состояли теперь из солнечных лучей, золотистыми островками плыли в блистающих эмпиреях. Воды, отражающие сияние небес и тронутые лучами берега, сверкали у наших ног, словно второе небо и вторая земля. Средиземное море, взирающее на солнце – так туманятся глаза невесты, когда она ловит взор жениха, – впитывая его свет, забыло о себе и смешалось с солнцем так, что стало с ним единым целым. Долго смотрели мы – и души наши, как море, и холмы, и озеро, впивали в себя эту дивную красу: но наконец чаша переполнилась, и мы со вздохом отвели взоры.

У подножия холма простиралась полоска земли, образующая ближний план пейзажа: здесь высились на фоне неба два дерева, залитые золотистым светом, что, казалось, каплями росы повис на их листьях и ветвях; с другой стороны закрывала вид скала, увитая плющом и украшенная цветущим миртом; меж огромных камней пробирался ручей, а на берегу его, на обломках скалы, сидели двое или трое крестьян, привлекших наше внимание. Один был охотник – на это указывало его ружье, прислоненное к уступу неподалеку; однако грубая соломенная шляпа и живописный, но бедный костюм свидетельствовали о том, что он принадлежит к земледельческому сословию. Другая – contadina[3] в обычном для этой местности костюме с корзинкой на локте – возвращалась из деревни в свой уединенный домик. Они рассматривали товары коробейника, что, сняв шляпу, стоял перед ними, – в основном картинки с местными видами, изображения Мадонны и печатные издания. Наши крестьяне разглядывали все это с неподдельным интересом.

– Об этой паре легко сочинить историю, – заметила я. – Путь воображению укажет ружье: допустим, перед нами разбойник, гроза здешних мест, и его возлюбленная сontadina – и лишь ей, самому беззащитному созданию на свете, он не страшен…

– Вы так легко говорите о подобной связи, – отвечала прелестная графиня, – словно она по самой природе своей не должна приводить к ужасным трагедиям. Любовь и преступление – такое сочетание сулит только горе: беззаконная жизнь неизбежно приносит и самому преступнику, и всем, кто с ним связан, невыразимые несчастья. Я говорю об этом с таким чувством, ибо ваше замечание напомнило мне об одной злополучной девушке, ныне сестре милосердия в римском монастыре Санта-Кьяра, чья пагубная страсть именно к такому человеку, как вы упомянули, навлекла величайшие беды на всю ее семью.

Я стала упрашивать мою прелестную приятельницу, чтобы та поведала мне историю этой монахини. Долго она противилась моим уговорам, не желая омрачать удовольствие от поездки этой скорбной историей. Но я не отставала, и она согласилась. Нежная итальянская речь ее и сейчас звучит у меня в ушах, прекрасное лицо стоит перед глазами. Пока она рассказывала, село солнце, и по оставленному им сияющему следу выплыл в небеса серп месяца. Озеро сделалось из пурпурного серебристым, и деревья, еще недавно сияющие, теперь превратились в неясные темные тени: лишь верхушки их слабо серебрила луна. Меж камней замелькали светлячки, над головами у нас проносились летучие мыши, а графиня Атанасия рассказывала свою историю.

У монахини, о которой я поведу речь, была старшая сестра. Я помню обеих: детьми они носили яйца и фрукты на виллу моего отца. Мария и Анина были неразлучны. В широкополых соломенных шляпах, защищающих от палящего солнца, день-деньской трудились они на podere[4] своего отца; а вечерами, когда Мария, четырьмя годами старше, шла к источнику за водой, Анина всегда бежала рядом. Их хижина – отсюда ее не видно за холмом – находится на дальнем берегу озера, а источник, о котором я говорю, примерно в четверти мили выше по склону. Мария была тихой, серьезной, задумчивой; Анина – очаровательным веселым созданием с ангельским личиком. Когда старшей сестре исполнилось пятнадцать, слегла их мать: за ней ухаживали в монастыре Санта-Кьяра в Риме. День и ночь Мария не отходила от постели больной. Монахини видели в девушке ангела, она почитала их святыми; мать ее умерла, и монахини убедили Марию к ним присоединиться; отец ее не мог не одобрить такого святого намерения, и Мария сделалась одной из сестер милосердия, монахинь, ходящих за больными в Санта-Кьяре. Раз или два в году она бывала дома, давала мудрые и добрые советы Анине – и порой плакала, прощаясь с нею; но благочестие и неустанная забота о больных примиряли ее со своей судьбой. Анина еще более горевала о том, что лишилась общества сестры. Другие девушки в деревне не были ей интересны: она была хорошей дочерью, неустанно трудилась в отцовском доме, и лучшей наградой для нее становилось, когда отец расхваливал ее в письмах Марии, и та, приезжая, осыпала сестру нежными похвалами и ласками.

Вплоть до пятнадцати лет Анина не выказывала ни малейшего охлаждения к сестре. Впрочем, неверно здесь говорить об охлаждении: любила Анина сестру, быть может, еще сильнее прежнего, но теперь ее святое призвание и мудрые наставления лишали ее покоя, и Анина трепетала при мысли, что монахиня, преданная Небесам и благим деяниям, способна прочесть в ее глазах – и осудить – охватившую ее земную страсть. Быть может, отчасти ее тревога была связана со слухами, ходившими в окрестностях о ее возлюбленном, и несомненно, – с тем неодобрением, даже неприязнью к нему, что часто выражал ее отец. Несчастная Анина! Не знаю, умеют ли крестьяне у вас на севере любить так, как наши: но ее любовь была сплетена с корнями ее существа, стала ею самой – она могла умереть, но не могла перестать любить. Отец ее за что-то невзлюбил Доменико, и потому они встречались втайне. Юноша всегда ждал ее у источника, помогал наполнить кувшин водой и поставить на голову. Он ходил на те же церковные службы, что и она; а когда отцу ее случалось отправиться в Альбано, Веллетри или в Рим, Доменико, словно каким-то чутьем угадывая, что он отлучился, в тот же миг присоединялся к ней в podere и работал там вместе с ней и за нее, пока старик не показывался вдалеке на склоне холма. Доменико уверял, что батрачит на одного contadino[5] в Неми. Порой Анина спрашивала себя, как позволяет ему работа столько времени проводить с ней; но объяснения его были вполне правдоподобны, а встречи слишком радостны, чтобы невинная девушка что-то заподозрила и начала доискиваться до истины.

Бедный Доменико! Слухи, ходившие о нем в округе, были, увы, слишком обоснованны. Оправдывало его разве только то, что грабежом промышлял и его отец, и Доменико вырос среди разбойников. По натуре он не был пропащим – он мечтал о мирной жизни и чистой совести. Впрочем, едва ли можно сказать, что совесть его была нечиста; никакими ужасными преступлениями он себя не запятнал. И все же он был преступником, бандитом; и теперь, когда полюбил Анину, названия эти ядовитыми стрекалами жалили его совесть. Хотел бы он бежать от своих товарищей как можно дальше – но разве мог он бросить Анину? На беду как раз в это время французское правительство, в те годы владевшее Римом, учредило здесь полицию, а та начала бороться с бандитами. Ходили слухи, что против разбойников, обитающих на холмах близ Альбано, Веллетри и Неми, вот-вот будут приняты самые серьезные меры, и это заставило разбойничьи шайки сплотить свои ряды. Доменико, если бы и мог – не бросил бы товарищей в минуту опасности.

Однажды – было это в конце октября – Анина вместе с отцом вышла на festa[6] – праздничные гуляния, когда по всей Италии поселяне собираются и ходят толпой по деревне. Вокруг только было и разговоров, что о ladri[7] и о французах: рассказывали немало ужасов об истреблении banditti[8] в Неаполитанском королевстве, подробно описывали меры, при помощи которых французам удалось преуспеть в этом предприятии. Армейские отряды прочесывали местность, разоряли одно бандитское логово за другим, выкуривали оттуда разбойников, гнали их, как в этих краях гонят диких зверей на охоте, и, постепенно сужая круг, запирали в одном месте. Затем вокруг этого места выставляли кордоны и тщательнейшим образом его охраняли; местным жителям под страхом немедленной смерти запрещалось ходить туда и особенно носить провизию. Поскольку эта угроза неуклонно выполнялась, скоро осажденные бандиты начинали страдать от недостатка пищи, и голод принуждал их сдаться. Со дня на день французов ждали и здесь – их уже видели в Веллетри и в Неми; в то же время говорили уверенно, что несколько разбойников укрылись в Рокка-Джоване, брошенной деревушке на вершине одного из соседних холмов – и, должно быть, там и будут скрываться от облавы.

На следующий день, когда Анина работала в podere, по дороге, что отделяла их садик от озера, проскакал конный французский отряд. Любопытство заставило французов обратить внимание на девушку; красота ее не могла ускользнуть от их взглядов. Шутки и комплименты скоро заставили ее бежать: ведь любящая женщина посвящает себя любимому безраздельно, и восхищение из чужих уст кажется ей осквернением святыни. Анина пожаловалась на бесстыдство французов отцу; тот отвечал: слава богу, что они приехали, теперь-то разберутся с разбойничьими бандами, шныряющими по округе.

Тем же вечером, подходя к источнику, Анина боязливо озиралась по сторонам и надеялась, что встретит Доменико на привычном месте: вспоминая о французах, она не чувствовала себя в безопасности. В этот раз она пришла за водой позднее обыкновенного, а вечер был пасмурный и темный: ветер завывал в ветвях и клонил даже величественные кипарисы, высокие волны гуляли по озеру, и над вершинами холмов клубились, довершая мрачный пейзаж, темные, бесформенные грозовые тучи. Анина торопливо шла вверх по горной тропе. Наконец ей открылся источник, бьющий из грубо отесанных камней – и над ним Доменико: он стоял, прислонившись к скале, гордо скрестив руки на груди, шляпа надвинута на глаза, с плеч спадает tabaro[9]. Увидев Анину, он бросился к ней: слова его были отрывисты и несвязны, но никогда прежде он не взирал на нее с такой пламенной любовью, никогда не умолял ее остаться подольше с такой страстной нежностью.

– Как я рада, что ты здесь! – воскликнула она. – Я боялась встретить кого-нибудь из этих французских солдат; они пугают меня больше, чем banditti.

Доменико бросил на нее пристальный взгляд, а затем, отвернувшись, проговорил:

– Прости, я не смогу остаться в здешних краях, чтобы защищать тебя. Мне нужно на неделю или две уехать в Рим. Anina mia[10], ты ведь останешься мне верна? Будешь любить меня, даже если мы никогда больше не увидимся?

Разговор при этих обстоятельствах продлился дольше обычного. Доменико провожал ее вниз по тропе, пока впереди не показалась деревня; на этом месте влюбленные остановились. Вдруг из миртовых зарослей на берегу озера послышался тихий свист; Доменико вздрогнул и замер; свист повторился; Доменико засвистал в ответ. Испуганная, Анина хотела спросить, что это значит – но в этот миг он впервые прижал ее к сердцу, поцеловал в нежные губы и, прошептав: «Carissima, addio!»[11] – спрыгнул на берег, бросился бежать и исчез во тьме. В изумлении Анина вглядывалась во мрак – и скоро, когда в прогале меж тучами мелькнул лунный луч, увидела, как от берега отчаливает лодка. Девушка долго стояла в глубокой задумчивости, недоумевая и с острым наслаждением вспоминая быстрые объятия и страстное прощание своего возлюбленного. Она так долго не возвращалась домой, что отец вышел ей на- встречу.

После этого каждый вечер при звуках «Ave Maria»[12] Анина поднималась к источнику – но Доменико больше не приходил. Неизъяснимые страхи теснили ее сердце; каждый день казался вечностью.

Прошло около двух недель, и семья получила письмо от Марии. Она писала, что болела малярийной лихорадкой, теперь поправляется, но для выздоровления ей необходим свежий воздух, так что она получила отпуск и собирается провести месяц дома, в Альбано, поэтому просит отца приехать и забрать ее на следующий день. Для Анины это была радостная весть: она решилась все раскрыть сестре и не сомневалась, что за время долгого визита сестра сумеет успокоить ее и утешить. Наутро старый Андреа уехал – и весь день нежная дева провела в мечтах о скорой радости. К вечеру отец привез Марию, исхудалую и бледную, со следами перенесенной тяжелой болезни; однако та заверила сестру, что теперь чувствует себя вполне здоровой.

Семья села за скромный ужин. Несколько соседей пришли повидать Марию; но все разговоры их были лишь о французских солдатах и о грабителях – банде по меньшей мере из двадцати человек, нынче, как рассказывали, окруженных в Рокка-Джоване и сидящих там в осаде.

– Французов стоит поблагодарить за доброе дело, – заметил Андреа, – наконец-то страна избавится от этих негодяев!

– Верно, дружище, – отвечал другой. – И все же страшно подумать, что они там терпят: еда-то у них, должно быть, давно на исходе, так что теперь они голодают. У них ни единой унции макарон не осталось, и тот бедняга, которого схватили и казнили вчера, был сущий скелет: все косточки можно пересчитать!

– А какая беда, – прибавил третий, – случилась с тем стариком из Неми, у которого, говорят, сын сидит теперь с ними в Рокка-Джоване! Его застали на окруженной территории с baccalia[13], спрятанным под pastrano[14], – и пристрелили на месте.

– Второй такой отчаянной банды, – снова заговорил первый, – не видали ни в «княжествах», ни в regno[15]. Разбойники поклялись не сдаваться – и порешили выслеживать прохожих, захватывать их в заложники, а после торговаться с правительством и их головами выкупить себе свободу. Но французы безжалостны: они скорее допустят, чтобы ярость бандитов обрушилась на кого-нибудь из этих ни в чем не повинных бедолаг, чем пощадят хоть одного!

– Двоих бандиты уже схватили, – подтвердил другой. – Старая Бетта Тосси с ума сходит от страха: сын ее уже десять дней не появлялся дома, и она думает, что он попал в плен к разбойникам.

– А я так думаю, – заговорил один старик, – что сын ее и вправду у разбойников, вот только ушел к ним по доброй воле. Не зря этот бездельник повсюду таскался за Доменико Бальди из Неми!

– Худшей компании во всей стране не найти! – проворчал Андреа. – Этот Доменико – с дурного дерева дурная ветка! Он сейчас тоже в деревне с остальными?

– Точно так, я видел его там собственными глазами, – заговорил еще один крестьянин. – Я поднимался на холм – нес часовым яйца и кур, и вдруг вижу, закачались ветви падуба. Бедняга, должно быть, ослабел, не смог удержаться в своем укрытии и упал с дерева наземь. Все мушкеты нацелились на него – но он вскочил и бросился бежать, петляя, словно заяц, между скал. Но один раз обернулся, и тут я ясно увидел, что это Доменико: исхудал он знатно, бедняга, это уж точно, и все же я разглядел и узнал его так же ясно, как сейчас… Santa Virgine![16] Что такое с Ниной?

Анина лишилась чувств. Гости разошлись, а она осталась на попечении сестры. Придя в себя, бедняжка сразу все вспомнила и сообразила – и не вымолвила ни слова, кроме того, что хочет отдохнуть. Мария радовалась, что проведет долгий отпуск дома, и хотела бы вволю наговориться с сестрой, но теперь решила не тревожить больную: благословив ее и пожелав доброй ночи, она скоро уснула.

Доменико жестоко страждет от голода! Доменико суждено умереть голодной смертью – или погибнуть, пытаясь бежать! Это ужасное видение полностью овладело бедной Аниной. В иное время не меньшую боль причинило бы ей открытие, что ее возлюбленный – разбойник: но теперь эта мысль прошла почти незамеченной, оттесненная куда более страшными вестями. Мария спала крепким сном. Анина встала, бесшумно оделась и прокралась вниз. Здесь взяла корзинку, с которой ходила на рынок, наполнила ее всякой едой, какую нашла в доме, отперла дверь и выскользнула наружу, твердо решив добраться до Рокка-Джоване и спасти любимого от страшной гибели.

Ночь была темна – и к лучшему. Анина знала в холмах каждую тропинку, каждый поворот, каждый кустик и клочок земли по дороге от своего дома к заброшенной деревне на вершине холма. Рокко-Джоване находилась в двух часах пути от ее хижины; снизу смутно виднелись очертания далеких крыш. Ночь была темна и тиха: libeccio[17] согнал облака ниже горных вершин и заволок туманом горизонт; не колыхался ни один листок; шаги Анины гулко отдавались в ночной тиши, но ее решимость превозмогала страх.

Вот она вошла в падубовую рощу, о которой рассказывал сосед, – и уже радовалась успеху, как вдруг услышала окрик часового. Бежать было некуда. Страх оледенил ей кровь; корзинка выпала из рук, содержимое ее рассыпалось по земле; раздался выстрел, за ним другой и третий; так Анина попала в плен.

Наутро, проснувшись, Мария увидела, что сестры нет рядом. «Должно быть, я слишком крепко спала, – сказала она себе, – и Нина решила меня не будить». Но вот она спустилась вниз, поздоровалась с отцом – Анины не было ни здесь, ни в podere. Оба забеспокоились. Прошло два часа – Анина не появлялась, и Андреа отправился на поиски. Придя в деревню, он увидел, что contadini толпятся на улице, и приглушенный возглас: «Ecco il padre!»[18] подсказал ему – случилась беда. Сперва он решил, что дочка утонула; но истина – ее схватили французы, когда она с корзинкой провизии пыталась пробраться через кордон, – оказалась еще ужаснее. В безумном отчаянии бросился Андреа домой, чтобы рассказать о случившемся Марии, а затем бежать на холм – спасать свое дитя от казни. С ужасом выслушала Мария его историю; однако, трудясь в больнице, нельзя не научиться самообладанию и присутствию духа.

– Не ходите, отец, – сказала она. – Пойду я. Мое святое звание внушит этим людям трепет, мои слезы их тронут. Верьте мне: клянусь вам, я спасу сестру.

Пораженный ее мужеством и энергией, Андреа согласился.

Монахини Санта-Кьяры вне стен монастыря обыкновенно носят простые черные платья. Мария, однако, привезла с собой монашеское одеяние – и теперь облачилась в него, надеясь внушить уважение солдатам. Взяв благословение у отца, помолившись Деве Марии и всем святым, она отправилась в путь.

Мария стала подниматься на холм, и вскоре ее остановили часовые. Она объявила, что хочет поговорить с их командиром, и, проведенная к нему, назвалась сестрой той злосчастной девушки, которую они схватили ночью. До того офицер держался беззаботно и любезно, но, услышав об Анине, вдруг так грозно нахмурился, что Мария в ужасе всплеснула руками:

– Бедное дитя! Вы же не причинили ей вреда? Она цела?

– Пока цела, – поколебавшись, ответил он, – но на пощаду ей надеяться не стоит.

– Пресвятая Дева, сжалься над ней! Что же с ней будет?

– На этот счет у меня строгие распоряжения. Через два часа она умрет.

– Нет! Нет! – отчаянно вскричала Мария. – Такого быть не может! Не изверг же вы, чтобы убить сущее дитя!

– Мадам, – отвечал офицер, – она достаточно взрослая, чтобы понимать, что приказам следует повиноваться. Я тоже повинуюсь приказам своего начальства – и они яснее некуда: будь ей хоть девять лет, она умрет.

Эти ужасные слова преисполнили Марию новой решимости: она молила о милосердии, падала на колени, клялась, что не уйдет без сестры, взывала к Небесам и ко всем святым. Офицер, хоть и огрубевший на службе, был не злодеем и человеком благовоспитанным; мягко и сочувственно, как мог, уверял он, что все это ни к чему не приведет, что за такое преступление ему пришлось бы казнить даже собственную дочь. Он согласился лишь на одну уступку – позволил ей увидеться с сестрой.

Отчаяние придало монахине сил: вверх она почти бежала, обгоняя своего провожатого. На другой стороне холма ей предстала хижина – какой-то овечий загон, у дверей которого вышагивали часовые. В окнах не было стекол, ставни заперты; войдя в эту темную конуру после ясного солнечного дня, Мария едва различила скорчившуюся у стены фигурку сестры. Анина сидела, обхватив себя руками и склонив голову на грудь, ее черные волосы до пояса рассыпались по плечам. Услышав стук засова и шаги, Анина вздернула голову, дико оглянулась на дверь – увидела сестру и с душераздирающим криком бросилась ей в объятия.

Девушек оставили наедине. Анина, захлебываясь словами и слезами, молила сестру ее спасти; она дрожала при мысли о неминуемой страшной участи. С самой смерти матери Мария ощущала себя защитницей и опорой сестры и никогда не чувствовала такой необходимости исполнить это призвание, как сейчас, когда трепещущая, горько плачущая девушка, обхватив ее руками, сдавленным голосом умоляла о спасении. «О, если бы я могла пострадать вместо тебя!» – подумала Мария и уже готова была произнести это вслух, как вдруг ее поразила новая мысль – мысль, ставшая руководством к действию.

Сперва она успокоила Анину обещаниями помочь, затем огляделась кругом. В хижине они были совсем одни. Она подошла к окну и сквозь щель в ставнях увидела, что часовые разговаривают, стоя в некотором отдалении от дома.

– Да, дорогая сестра! – вскричала она. – Я спасу тебя – я смогу! Скорее, поменяемся одеждой! Нельзя терять времени! Переоденемся – и я… и ты сбежишь в моем облачении.

– А ты останешься здесь и погибнешь?

– Они не посмеют убить невинную – убить монахиню! Не бойся за меня – мне ничего не грозит.

Анина без споров повиновалась сестре; однако пальцы ее дрожали и путались в завязках платья. Мария была бледна, но спокойна и вполне владела собой. Длинные волосы сестры она собрала в узел и прикрыла покрывалом, сама расшнуровала на ней лиф, помогла надеть монашеское одеяние и с величайшим тщанием расправила все его складки; затем – куда более торопливо – надела на себя платье сестры, снова, после долгих лет вернувшись к привычному ей костюму сontadina. Анина стояла, дрожа и плача, едва слыша наставления сестры, которая учила ее как можно скорее вернуться домой, а затем, под водительством отца, искать защиты в святой обители. Охранник открыл дверь. Анина в ужасе прильнула к сестре – а та вполголоса уговаривала ее взять себя в руки.

Охранник объявил, что свидание окончено. Медлить более нельзя: пришел священник, чтобы исповедовать узницу.

Мысль о предсмертной исповеди для Анины была ужасна, а Марии подала надежду.

– Святой отец не даст меня в обиду, – прошептала она. – Не бойся! Беги к отцу!

Анина подчинилась, почти ничего не сознавая; рыдая, закрыв лицо платком, она прошла мимо солдат; они заперли дверь; узница бросилась к окну – и увидела, как ее сестра неверными шагами спускается с холма и исчезает за поворотом. Монахиня упала на колени; по лицу ее струился холодный пот. Ее снедал страх: Мария знала, что французские военные не питают особого почтения к монашеству – у себя во Франции они разоряли монастыри и оскверняли церкви. Смилуются ли они над ней? Пощадят ли невиновную? Увы! Ведь и Анина невиновна! Единственное преступление сестры в том, что нарушила приказ; но и Мария виновна в том же самом.

– Что ж, не стану поддаваться страху, – сказала себе Мария. – Быть может, я более сестры готова к смерти. Иисусе, прости мне мои грехи, ибо едва ли я доживу до конца этого дня!

Тем временем Анина, дрожа, медленно спускалась с холма. Она страшилась, что ее обман раскроют, страшилась за сестру – и более всего сейчас страшилась гнева и упреков отца. Это последнее опасение разрослось в ней до невыносимого ужаса, и она решила не возвращаться домой, а вместо этого, обойдя холмы кругом, самой пробраться в Альбано, где надеялась найти защиту у своего пастыря и духовника. Избегая открытых дорог и тропинок, пробираясь лесом наугад, неожиданно для себя она вышла к Рокко-Джоване. Всмотрелась в полуразрушенные дома и колокольню без колоколов, напрягая глаза в надежде увидеть его, виновника всех ее несчастий. Вдруг до слуха ее донесся негромкий, но отчетливый свист, раздавшийся где-то неподалеку. Анина вздрогнула и обернулась – ей вспомнился тот вечер, когда они с Доменико виделись в последний раз; тогда его позвали прочь от нее таким же свистом. Звук повторился, затем еще и еще, с разных сторон. Анина замерла в страхе, сцепив руки, грудь ее взволнованно вздымалась. Вдруг из-за ближайшего куста высунулась всклокоченная черноволосая голова, уставилась на нее дико блестящими глазами. Анина пронзительно закричала – но, прежде чем успела повторить свой крик, сзади выпрыгнули на нее из кустов трое мужчин, схватили за руки, замотали тряпкой лицо и поволокли вверх по склону.

По дороге похитители переговаривались между собой, и из их слов Анина поняла, в какой оказалась опасности. Очень жаль, говорили они, что французским отрядом не командует святой отец и его красные чулки[19]; тогда, схватив монашку, они могли бы диктовать ему условия! С грубыми шутками и прибаутками они втащили свою жертву в разоренную деревню. Мощеная улица под ногами подсказала Анине, что они уже в Рокко-Джоване, а изменившийся запах – что ее ввели в дом. Здесь ей развязали глаза. Что за жалкое, убогое зрелище предстало ее взору! Закопченные, выщербленные стены, пол, покрытый грязью и отбросами; из всей меблировки – грубо сколоченный стол и сломанная скамья; листья кукурузы, грудой набросанные в углу, по-видимому, служили постелью, ибо на них, опустив голову на скрещенные руки, лежал человек. Анина оглядывалась на своих похитителей – и в каждом лице читала лишь свирепую решимость, еще более страшную от того, что лица эти были измождены голодом и лишениями.

– Ох, здесь меня никто не спасет! – вырвалось у нее.

Ее возглас разбудил человека, спящего на полу, он вскочил – это был Доменико! Но как он изменился! Глаза и щеки ввалились, волосы потускнели, лицо, полное ярости и отчаяния, немногим отличалось от мрачных физиономий его товарищей. Возможно ли, чтобы это был ее возлюбленный?

Узнав Анину в непривычном платье, он потребовал объяснений. Услыхав, что использовать добычу им не удастся, разбойники сперва пришли в ярость; но, когда Анина рассказала, какой опасности подверглась, пытаясь принести им еды, они поклялись самыми страшными клятвами, что не причинят ей никакого вреда и, ежели она захочет остаться с ними, будут обращаться с ней честно и достойно, как с равной. Невинная девушка содрогнулась.

– Отпустите меня, – вскричала она, – дайте мне бежать и навеки укрыться в монастыре!

С мукой в глазах Доменико взглянул на нее.

– Бедное дитя! – отвечал он. – Пусть будет так: беги, спасайся; Бог не допустит тебе нового зла; и без того слишком многое погибло. – И, решительно повернувшись к своим товарищам, продолжал: – Вы слышали ее историю. Ее приговорили к расстрелу за то, что она несла нам еду; сестра заняла ее место. Мы знаем французов: одна жертва для них ничем не хуже другой, и Мария в их руках погибнет. Что ж, попробуем ее спасти! Наше время истекло: либо мы умрем, как мужчины, либо сдохнем с голоду, как собаки. У нас есть еще патроны; у нас еще остались силы. К оружию! Нападем на этих трусов, освободим узницу, бежим – или умрем!

Именно такой толчок требовался разбойникам, чтобы от отчаяния перейти к новой надежде. С видом свирепой решимости они начали готовиться к атаке. Тем временем Доменико вывел Анину из дома, дошел с ней до спуска с холма и спросил, куда же она теперь пойдет. В Альбано, отвечала она. На это он заметил:

– Едва ли там безопасно. Прошу тебя, послушай моего совета: возьми эти пиастры, найми первую повозку, какую найдешь, и поспеши в Рим, в монастырь Санта-Кьяры – ради всего святого, не задерживайся в наших краях!

– Я все исполню, Доменико, – отвечала она, – но денег твоих взять не могу; слишком дорого они тебе достались; не бойся, я спокойно доберусь до Рима и без этого злосчастного серебра.

Товарищи Доменико уже громко звали его – на уговоры времени не было; он швырнул презренные монеты к ее ногам.

– Нина, прощай навсегда! – воскликнул он. – Пусть следующая твоя любовь станет счастливее!

– Никогда! – отвечала она. – Бог спас меня в этом наряде, и снять его теперь будет святотатством. Никогда я не выйду из стен Санта-Кьяры!

Доменико немного проводил ее вниз по холму, пока на вершине не показались, громко зовя, его товарищи.

– Помоги тебе Бог! – воскликнул он. – Спеши в монастырь – еще до заката к тебе присоединится Мария. Прощай! – Торопливо поцеловал ей руку и бросился вверх по склону, к нетерпеливо ожидавшим его друзьям.

Долго ждал возвращения дочерей бедный Андреа. Безлистые деревья и чистый прозрачный воздух позволяли разглядеть каждую мелочь, однако их очертания так и не показались на склоне холма. Судя по направлению теней, время уже перевалило за полдень, когда, снедаемый нетерпением, коего не мог более сдерживать, Андреа начал взбираться по склону к тому месту, где схватили Анину. Тропа, по которой он поднимался, отчасти совпала с тем путем, что выбрала его дочь, спеша в Рим. Они встретились; сперва отец разглядел лишь монашеское платье – и то, что дочь одна; от страха и стыда Анина закрыла лицо руками; но когда, приняв ее за Марию, он начал в гневе и тоске спрашивать, где же ее младшая сестренка – та уронила руки, не в силах поднять глаза, из коих струились слезы.

– Несчастная! – вскричал Андреа. – Где твоя сестра?

Анина указала на тюремную хижину, едва различимую на крутом склоне холма.

– В безопасности, – ответила она. – Мария спасла меня; но ее они не осмелятся убить.

– Благослови ее Господь за это благое дело! – пламенно воскликнул старик. – Беги же, скорее – а я пойду к ней!

На том они и разошлись. Старик обогнул холм и потерял из виду хижину, где держали под стражей его дитя: он был в летах, а подъем крут и нелегок. Убогая постройка, с которой он не сводил глаз, скрылась за каменным выступом – а несколько мгновений спустя с той стороны грянул выстрел. Посох выпал из рук старика, ноги задрожали и подкосились; минуты мертвого молчания протекли, прежде чем он овладел собой и смог двигаться дальше; он шел с глазами, полными слез, и на следующем повороте снова увидел хижину. На открытой площадке перед ней стояла группа солдат, выстроившись в шеренгу, словно ожидая нападения. Еще несколько секунд – и откуда-то сверху загремели выстрелы, солдаты начали стрелять в ответ, и все заволоклось дымом. Андреа все взбирался вверх по холму, страстно желая узнать, что же стало с его дочерью – а наверху шла ожесточенная перестрелка. Время от времени, в паузах между выстрелами и эхом, гулко разносящимся в горах, доносилось до него погребальное пение; и вот на очередном повороте Андреа столкнулся со священником и группой contadini, несущих большой крест и тело на носилках. В безумном порыве старик ринулся вперед; крестьяне с благоговением и скорбью опустили свой груз – лицо мертвой было открыто, – и несчастный пал на тело своей убитой дочери.

Здесь графиня Атанасия остановилась, взволнованная своей же историей. Воцарилось долгое молчание, и наконец кто-то из слушателей заметил:

– Так Мария пала жертвой собственной доброты.

– Французы, – продолжала графиня, – не проявили уважения к ее святому призванию: одна крестьянская девушка была для них ничем не лучше другой. Им требовалось вселить страх в души окрестных крестьян, и для этого подходила любая жертва. Однако вскоре после того, как пуля пронзила ее сердце и безвинный дух вознесся на Небеса, в объятия святых, Доменико и его товарищи сбежали вниз по холму, чтобы отомстить за нее и за себя. Битва была свирепой и кровопролитной: французы потеряли двадцать солдат, а из banditti не ушел ни один – и Доменико, первым шедший в атаку, первым и пал.

– А что сталось с Аниной и ее отцом? – спросила я.

– Если пожелаете, – отвечала графиня, – можем заехать к ним на обратном пути. Анина теперь монахиня в Санта-Кьяре. Неустанные дела милосердия и благочестия помогли ей стяжать смирение и спокойствие духа. Каждый день она возносит молитвы за душу Доменико – и надеется, при посредничестве Святой Девы, соединиться с ним в мире ином.

Андреа уже очень стар; он пережил память о своих страданиях, но черпает утешение в любви и заботе дочери, оставшейся в живых. Но когда я смотрю на его дом там, на дальнем берегу озера, и вспоминаю смеющееся личико Анины среди виноградных лоз, то вздрагиваю, думая о страсти, что покрыла ее щеки бледностью, мысли обратила к смерти, а из всех желаний оставила единственное – найти покой в могиле.

Фердинандо Эболи

Наполеоновские войны давно позади, их потрясения и чудеса быстро изглаживаются из нашей памяти; какими-то обломками древней истории кажутся нашим детям имена былых покорителей Европы. То время было романтичнее нынешнего: судьбы, отмеченные революцией или военным вторжением, были полны приключений – и кто путешествует по местам, где происходили эти события, тот и сейчас может услышать странные и чудесные истории, в коих действительность столь похожа на выдумку, что, при всем увлечении рассказом, мы не в силах вполне поверить рассказчику. Именно такую историю услыхал я в Неаполе. Верно, ее герои пострадали не от превратностей войны – и все же кажется невероятным, что подобные события могли произойти при ярком свете мирного дня.

Когда Мюрат, в то время именуемый Иоахимом, королем неаполитанским, начал собирать свои итальянские полки, несколько молодых дворян, до того не многим отличавшихся от сельских виноградарей, воодушевленные любовью к оружию, встали под его знамена, мечтая о чести и воинской славе. Был среди них и молодой граф Эболи. Отец этого знатного юноши последовал за Фердинандом на Сицилию; однако земли свои, в основном лежащие близ Салерно, он, разумеется, желал сохранить – и, слыша, что французское правительство готово вести его страну к славе и процветанию, не раз сожалел о том, что ушел в изгнание вместе с законным, но бездарным королем. На смертном одре он завещал сыну вернуться в Неаполь, обратиться там к маркизу Спи́не, своему старому и надежному другу, ныне занимавшему важный пост в правительстве Мюрата, и через его посредство примириться с новым королем. Все это без труда совершилось. Юному графу позволили вступить во владение отцовским наследством, а вскоре – еще одна улыбка судьбы – он обручился с единственной дочерью маркиза Спины. Свадьбу отложили до окончания грядущей военной кампании.

Армия уже выступала в поход, и графу Эболи удалось получить лишь краткий отпуск – провести на вилле будущего тестя несколько часов, а затем надолго расстаться с ним и со своей нареченной. Вилла располагалась на одном из отрогов Апеннин, к северу от Салерно; оттуда открывался вид на калабрийскую равнину, Пестум и далее – на голубые просторы Средиземного моря. Обрывистый склон, шумный горный поток и падубовая роща добавляли прелести этим живописным местам. Граф Эболи верхом на своем скакуне бодро поднимался по горной дороге; энергия юности и большие надежды не давали ему медлить. На вилле он задержался недолго. Краткие наставления и благословение от маркиза, нежное, увлажненное слезами прощание с прекрасной Адалиндой – вот те воспоминания, что предстояло ему увезти с собой, что должны были придать ему мужества в опасности и надежды в разлуке. Солнце едва скрылось за скалами отдаленного острова Истрии, когда, поцеловав руку своей даме, граф наконец произнес: «Addio!»[20] – и медленно, задумчиво отправился в обратный путь.

В тот вечер Адалинда рано ушла к себе в покои и отпустила горничных; а затем, снедаемая тревогой и надеждой, распахнула стеклянную дверь, ведущую на балкон, что нависал над горным ручьем. Неумолчное журчание этого потока часто служило ей колыбельной, хотя воды его скрывали от взора могучие падубы, чьи верхушки вздымались над парапетом и затеняли балкон.

Склонив голову на руку, думала Адалинда об опасностях, грозящих ее возлюбленному, о своем грядущем одиночестве, представляла себе его письма, а затем возвращение. Но вдруг какой-то шорох коснулся ее слуха. Быть может, в ветвях падубов шумит ветер? Нет: ни одно, даже самое слабое дуновение не колыхало ее вуаль, не тревожило пышные локоны, что падали на плечи под тяжестью собственной красы. Шорох повторился. Что бы это значило? Кровь отхлынула от ее щек, руки задрожали. Вдруг закачалась верхушка ближайшего дерева; ветви раздвинулись, и в слабом звездном свете возникла между ними мужская фигура. Незнакомец готовился перепрыгнуть на балкон. О ужас! Но тут же Адалинда услышала нежный голос возлюбленного: «Не бойся!» – а в следующий миг и сам он стоял рядом, успокаивал ее страхи и молил прийти в себя, ибо изумление, ужас и радость, пережитые почти одновременно, едва не лишили чувств это нежное создание. Обвив рукою ее стан, жених Адалинды изливал тысячи ласковых слов, тысячи страстных заверений и любовных клятв; она плакала от волнения, прижавшись к его плечу, а он целовал ей руки и взирал на нее с пылким обожанием.

Немного успокоившись, они сели рядом. Стыдливый румянец играл на ее щеках – его взор светился радостью и торжеством, ибо ни разу еще Адалинда не оставалась с ним наедине, ни разу прежде не слышала ничем не стесненных признаний. Поистине настал час Любви. Звезды мерцали на кровле ее вечного храма; шум ручья, тепло летней ночи, таинственный мрак вокруг – все гласило, что ничто не потревожит влюбленных, и манило их обещаниями блаженства. Они говорили о том, что сердца их и в разлуке не утратят таинственную связь, о радости грядущей встречи и о том, что будущее сулит им ничем не омраченное счастье.

Наконец наступил миг разлуки.

– Один лишь локон этих шелковистых волос! – взмолился юноша, перебирая пальцами пышные кудри девы. – Я буду хранить его у сердца – пусть он защитит меня от сабель и ядер врага! – И он извлек из ножен острый кинжал. – Пусть смертоносное оружие послужит делу любви! – с такими словами юноша срезал локон, и в ту же секунду на прекрасную руку его дамы закапала кровь.

В ответ на встревоженные расспросы юноша показал глубокую царапину: он нечаянно порезал себе левую руку. Вначале он хотел удалиться со своей наградой, но, повинуясь нежным уговорам Адалинды, позволил перевязать себе рану; полусмеясь, полудосадуя, она обвязала ему руку лентой со своего платья.

– Теперь прощай! – воскликнул он. – До рассвета мне нужно проскакать двадцать миль, а, судя по тому, как клонится к горизонту Большая Медведица, полночь уже миновала.

Спуск был труден – но юноша легко добрался до земли, и скоро сладостные звуки песни, летящие из долины так, как возносится к небесам дым от приношения на алтаре, возвестили нетерпеливому слуху Адалинды, что возлюбленный ее в безопасности.

Когда собираешь сведения от очевидцев, труднее всего бывает установить даты. Так вышло и в этот раз: я так и не смог определить, когда именно произошли все эти события. Очевидно, они относятся ко времени царствования Мюрата в Неаполитанском королевстве. Известно, что граф Эболи вступил в его войско младшим офицером, вышел в поход вместе с прочей армией и отличился в боях – но неизвестно, в какой стране и в каком сражении проявил себя столь достойно, что был на месте произведен в капитаны.

Вскоре после этого, когда граф Эболи со своей ротой стоял на севере Италии, однажды поздним вечером Иоахим прислал за ним нарочного и доверил секретную миссию. Молодому офицеру предстояло пробраться по сельской местности, захваченной врагом, в город, где стояли французы, и передать депешу. Поручение было срочное: отправиться в путь следовало той же ночью и вернуться на следующий день. Сам король вручил ему депешу, назвал пароль – и юный граф скромно, но твердо заверил, что погибнет, выполняя задание, или вернется с победой.

Стояла ночь, и на западе клонился к горизонту месяц, когда граф Фердинандо Эболи, оседлав любимого коня, быстрым галопом проскакал по городским улицам, а затем, следуя данным ему указаниям, помчался напрямик через поля и виноградники, подальше от проезжих дорог. Стояла чудная тихая ночь; сон и покой объял землю; забылись дремотой кровавые псы войны, и, казалось, в этот молчаливый час в мире бодрствует только любовь. Наш молодой герой, воодушевленный надеждой на славу, мчался вперед: мысленному взору его представали упоительные картины воинских почестей и любви. Вдруг отдаленный звук вырвал его из сладостных фантазий; он придержал коня и прислушался. Чужие голоса! Распознав немецкую речь, граф свернул с тропы и поехал по бездорожью. Но голоса врагов и топот копыт приближались. Не колеблясь, Эболи спешился, привязал к дереву коня и стал пробираться к краю поля, надеясь уйти незамеченным. Около часа он медленно продвигался вперед и наконец достиг крутого берега реки, что, словно граница двух государств, отделяла землю, захваченную врагом, от территории, где гонцу более не угрожала опасность. Верхом на лошади граф легко переправился бы на другой берег – теперь же приходилось перебираться вплавь. Он взял в руку депешу, скинул плащ и хотел уже прыгнуть в воду, как вдруг из непроницаемой тени argine[21] кто-то вынырнул ему навстречу. Невидимые руки схватили его, бросили наземь, скрутили, заткнули рот, завязали глаза – втолкнули в лодку, и суденышко со страшной быстротой понеслось вниз по течению.

Трудно было счесть это простым совпадением – судя по всему, подстерегали именно его; однако поначалу Эболи решил, что попал в плен к австрийцам. Но пока он тщетно пытался понять, куда они плывут, суденышко ткнулось в берег, его выволокли из лодки, куда-то потащили, и скоро изменение воздуха подсказало Эболи, что он в доме. Здесь его быстро и аккуратно, в полном молчании раздели, сорвали с пальцев два кольца, набросили сверху какие-то тряпки; удаляющихся шагов он не слышал – но скоро услыхал вдалеке плеск весел и понял, что остался один.

Он лежал, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, единственное облегчение видя в том, что вместо прежнего кляпа похититель – или похитители – заткнули ему рот скрученным носовым платком. Долгие часы провел он в мучениях, извиваясь всем телом, сперва в тщетных попытках освободиться, затем просто от ярости, – разрываясь между гневом, нетерпением и отчаянием. Депешу у него отняли, а срок, когда его собственное появление еще могло хоть немного поправить дело, быстро истекал. Наступил рассвет: солнечные лучи не достигали завязанных глаз, однако Эболи ощущал их тепло. Когда перевалило за полдень, его начал мучить голод; поначалу юноша, поглощенный бо́льшим из своих несчастий, не обращал внимания на меньшее, но, по мере того как день клонился к вечеру, это чувство брало в нем верх над остальными. Близилась ночь; уже не раз и не два Эболи содрогался при мысли о том, как останется здесь, всеми забытый, и, быть может, умрет от голода, как вдруг до слуха его долетел веселый женский голос и детский смех. Он понял, что кто-то входит в дом; ощутил, как рот его освобождают от кляпа; услышал голос, спрашивающий на его родном языке, кто он и как здесь оказался. «Banditti!»[22] – только и сумел ответить граф. Неизвестные спасители быстро перерезали его путы и сняли повязку с глаз. Поначалу он ничего не мог различить; но чаша речной воды, поднесенная к губам, помогла Эболи прийти в себя, и он увидел, что находится в ветхой пастушьей сторожке, а рядом с ним – никого, кроме крестьянской девушки и мальчика, которые и стали его освободителями. Они растерли ему лодыжки и запястья, паренек предложил хлеба и яиц; подкрепившись и часок отдохнув, Фердинандо достаточно восстановил самообладание, чтобы обдумать свое приключение и решить, что делать дальше.

Он осмотрел платье, оставленное ему взамен украденного. Сущие лохмотья – дряннее и не придумаешь! Однако нельзя было терять время: единственное, что ему теперь оставалось – как можно скорее вернуться в штаб-квартиру неаполитанской армии и доложить о своей неудаче королю.

Долго описывать обратный путь Фердинанда, еще дольше рассказывать о том, как кипело его сердце негодованием и отчаянием. Всю ночь без отдыха он шел пешком, и в три часа утра достиг города, где стоял тогда Иоахим. У ворот его остановила стража: он произнес пароль, сообщенный Мюратом – и немедля попал под арест. Тщетно Эболи называл свое имя и звание, тщетно твердил, что ему как можно скорее нужно увидеться с королем! Солдаты отвели его в караульную, а дежуривший там офицер, презрительно выслушав его объяснения, объявил в ответ, что граф Фердинандо Эболи вернулся три часа назад и приказал допросить задержанного как шпиона. Эболи громко настаивал, что его имя присвоил какой-то самозванец; пока он рассказывал свою историю, в караульную вошел еще один офицер, знавший его в лицо; подошли и другие, также с ним знакомые; а поскольку самозванца никто, кроме дежурного офицера, не видал, Фердинанда начали слушать со вниманием и верить ему.

Молодой француз из высших чинов, в чьи обязанности входило делать королю утренний доклад, сообщил о происшествии самому Мюрату. История выходила столь странная, что король послал за молодым графом. Всего несколькими часами ранее он видел его двойника, выслушал отчет о безупречно исполненной миссии – и тогда у него не возникло никаких сомнений; однако внешность юного графа так его поразила, что он приказал послать за тем, кто предстал перед ним под именем графа Эболи несколько часов назад. Стоя перед королем, Фердинанд уголком глаза поймал свое отражение в большом роскошном зеркале. Всклокоченные волосы, налитые кровью глаза, изможденное лицо, грубые продранные лохмотья – все это лишило его облик привычного благородства; и еще менее походил он на блестящего графа Эболи, когда, к величайшему его изумлению и смятению, перед ним предстал двойник.

Все внешние признаки изобличали в нем высокое происхождение; и на того, чье имя присвоил, он походил так, что невозможно было их различить. Те же каштановые волосы и густые брови, тот же мягкий и живой взгляд карих глаз; и даже голос – словно эхо другого голоса. Достоинство и самообладание, с коим держался притворщик, заставили зрителей склониться на его сторону. Когда ему объявили о странном появлении второго графа Эболи, он рассмеялся с чистосердечным добродушием и, повернувшись к Фердинанду, отвечал:

– Польщен, что вы решили изобразить именно меня! Однако прошу извинить: с самим собою я с детства сроднился и как-то не готов обменять себя на вас!

Фердинанд хотел ответить – но фальшивый граф уже повернулся к королю и заговорил с достоинством:

– Быть может, Ваше Величество разрешит наш спор? Ссориться и браниться с такого рода людьми не в моих правилах.

Раздраженный таким явным презрением, Фердинанд немедля бросил обманщику вызов. Тот отвечал: ежели король и товарищи-офицеры не сочтут, что он унижает себя и позорит армию, сражаясь с безвестным бродягой, то охотно преподаст ему урок, пусть даже и с опасностью для собственной жизни. Но король, задав еще несколько вопросов и придя к выводу, что самозванец здесь – злополучный граф, в самых суровых и резких выражениях распек его за эту бесстыдную выходку, объявил, что только по монаршему милосердию его не расстреляют как шпиона, и приказал выпроводить за городские ворота, добавив, что, если негодяй осмелится еще где-нибудь выдавать себя за графа, его ждет самая суровая кара.

Едва ли возможно, не имея сильного воображения и опыта собственных несчастий, представить, что творилось на душе у бедного Фердинанда. С высоты своего положения, из мира славы, надежды и любви он рухнул на дно нищеты и бесчестья. Оскорбления торжествующего соперника, гнев и угрозы недавно столь благосклонного к нему суверена еще звенели у него в ушах, и каждый нерв содрогался в муке. По счастью, в юности люди крепки духом, и самая страшная беда в глазах юноши нередко подобна болезненному сну, что смягчается и рассеивается при пробуждении. В борьбе с нестерпимым горем надежда и мужество одержали верх – и вновь ожили в его сердце. Скоро он принял решение. Он отправится в Неаполь, расскажет свою историю маркизу Спине и через его посредничество добьется, чтобы король хотя бы беспристрастно его выслушал.

Впрочем, в положении злосчастного графа не так-то легко было воплотить это решение в жизнь. Он без гроша, в убогом одеянии; у него нет в этих краях ни родственника, ни друга, а все прежние знакомые видят в нем теперь самого наглого из мошенников. Однако мужество его не покинуло. Приближалась осень, и щедрая итальянская почва обильно снабжала путника орехами, дикой земляникой и виноградом. Шел он напрямик через холмы, избегая городов и сел, да и любого человеческого жилья; старался делать переходы ночью, в часы, когда королевские солдаты стоят на посту только в больших городах, а в сельской местности расходятся по своим квартирам. Трудно сказать, как удалось ему беспрепятственно добраться от одного конца Италии до другого; но несомненно, что несколько недель спустя он появился на пороге виллы Спины.

С немалым трудом добился он аудиенции у маркиза; тот встретил его стоя, окинув вопросительным взглядом, явно не признав благородного юношу. Фердинанд обратился с просьбой переговорить с ним наедине, ибо в зале присутствовало еще несколько гостей. Голос его поразил маркиза; тот согласился и перешел с ним в соседние покои. Здесь Фердинанд назвал себя и начал, торопясь и дрожа от волнения, излагать историю своих бедствий – как вдруг послышались топот копыт, громкий звон колокольчика, и дворецкий возвестил:

– Граф Фердинандо Эболи!

– Это я! – бледнея, вскричал юноша.

Странные слова – и еще более странными показались они, когда вошел объявленный гость. По мраморному полу просторного холла шагала точная копия молодого графа, чье имя присвоил самозванец – точь-в-точь таким же он покинул этот дом несколько месяцев назад! Он склонился перед бароном в изящном легком поклоне, затем с видом некоторого удивления и несомненного негодования обернулся к Фердинанду и воскликнул:

– Снова ты?!

Фердинанд выпрямился во весь рост. Несмотря на утомление, скудную пищу и нищенскую одежду, вид его был полон достоинства. Маркиз пристально смотрел на него: несомненно, он отметил и гордую осанку, и выразительное лицо – знакомые черты Эболи. Но смятение охватило его, когда, обернувшись, он увидал, словно в зеркале, те же черты, то же выражение лица. С гордостью и некоторым нетерпением вновь пришедший вытерпел это сравнение; затем коротко и раздраженно объявил маркизу, что этот наглый мошенник уже во второй раз пытается выдать себя за графа Эболи – в первый раз трюк не удался, но он, как видно, решил попробовать еще.

– Боюсь, нелегко будет, – добавил он со смехом, – доказать, что я – это я, против слова какого-то briccone[23], у которого нет за душой ничего, кроме внешнего сходства со мной и несравненного бесстыдства! – А затем со злобной усмешкой добавил: – Ты, приятель, заставляешь меня усомниться в себе: можно ли поверить, что человек, так похожий на меня, ничего лучшего в жизни не добился?

При этом язвительном выпаде кровь прихлынула к щекам Фердинанда. Чрезвычайным усилием воли он удержал себя от того, чтобы броситься на врага – лишь с уст сорвался возглас:

– Подлый самозванец!

Барон приказал разгневанному юноше умолкнуть, но затем, тронутый его порывом, так напомнившим ему Фердинанда, добавил уже мягче:

– Прошу вас из уважения ко мне сохранять терпение; не бойтесь, я рассужу дело беспристрастно.

После этого, повернувшись к ложному Эболи, он добавил, что не сомневается в том, кто здесь истинный граф, и просит извинить его прежнюю нерешительность. Тот поначалу смотрел гневно, но наконец расхохотался и, прося извинить его дурные манеры, продолжал от души смеяться над замешательством маркиза. Эта веселость, как видно, вызвала у его слушателя больше доверия, чем негодующие взгляды бедного Фердинанда. Затем фальшивый граф поведал, что после угроз короля никак не ожидал развлечься повторной постановкой этого фарса. Он получил отпуск, провел несколько дней в собственном палаццо в Неаполе, а дальше рассчитывал навестить будущего тестя… До того Фердинанд слушал молча, с любопытством, жадно стремясь как можно больше узнать о действиях и мотивах своего соперника; но при этих последних словах не мог долее сдерживать себя.

– Что?! – вскричал он. – Ты занял мое место в отцовском доме, осмелился распоряжаться в покоях моих предков?

Слезы выступили у юноши, и он закрыл глаза рукой. Лицо его соперника вспыхнуло гневом и гордостью.

– Клянусь предвечным Богом и его святым крестом, – отвечал он, – этот дворец – дворец моего отца, эти покои принадлежали моим предкам!

Фердинанд воззрился на него в изумлении.

– Неужто не разверзнется земля, – проговорил он, – и не поглотит клятвопреступника?

Затем по велению маркиза он рассказал о своих приключениях; соперник, слушая его, все более хмурился. Маркиз смотрел на обоих – и не мог освободиться от сомнений. Он поворачивался то к одному, то к другому; в бедном Фердинанде, несмотря на его дикий и растерзанный вид, ощущалось нечто такое, что не давало старшему другу заклеймить его как самозванца; но объявить мошенником второго – юношу самого благородного вида?.. Где найти для этого основания? Наконец маркиз позвал горничную и приказал привести сюда свою дочь.

– Это решение, – объявил он, – я оставляю на суд тонкому суждению женского ума и проницательности любящего сердца.

Молодые люди разом улыбнулись – одинаковой улыбкой: оба предвкушали свое торжество. Барон по-прежнему не понимал, что и думать.

Вошла Адалинда, сияя цветущей юностью и счастьем: ей сообщили о приезде графа Эболи. Быстро повернулась она к тому из двоих, кто больше походил на того, кого она ожидала увидеть, – но, когда знакомый голос назвал ее по имени, в изумлении воззрилась на точную копию своего возлюбленного. Отец, взяв ее за руку, вкратце разъяснил эту загадку и попросил дочь саму определить, который из двоих – ее нареченный супруг.

– Адалинда, – заговорил Фердинанд, – не отвергай меня за то, что я являюсь перед тобой в несчастье и позоре. Твоя любовь, твоя доброта восстановят меня и вернут мне счастье и благополучие!

– Не могу сказать, откуда я это знаю, – проговорила изумленная девушка, – но, несомненно, граф Эболи – вы!

– Адалинда, – воскликнул его молодой соперник, – не трать речей на этого негодяя! Моя прекрасная, моя обманутая любовь; трепещу, говоря об этом, но одним словом я могу доказать тебе, что Эболи – я!

– Адалинда, – вновь заговорил Фердинанд, – я надел тебе на палец обручальное кольцо; мне ты дала перед Богом обет верности!

Фальшивый граф приблизился к даме и, преклонив колено, извлек из-под мундира медальон, а в нем локон, перевязанный зеленой лентой, которую Адалинда узнала, и указал на крохотный шрам на запястье левой руки.

Девушка покраснела до корней волос и, обернувшись к отцу и указывая на коленопреклоненного юношу, объявила:

– Вот Фердинанд!

Все протесты злополучного Эболи были тщетны. Маркиз уже собирался бросить несчастного в подземелье и лишь по настоятельной просьбе его соперника пощадил – однако с позором вышвырнул за порог. Ярость дикого зверя, плененного и посаженного на цепь, не сравнится с той бурей негодования, что бушевала теперь в сердце Фердинанда. К душевной муке его прибавились телесные страдания от утомления и поста: на несколько часов им овладело безумие – если можно назвать безумцем того, кто и в исступлении не в силах забыть о причине своих мучений. Но вот, словно просвет в тучах, средь бури чувств проступила спасительная мысль: вернуться в отцовский дом, заявить на него свои права и, опустошив сокровищницу предков, взять верх над противником. Все оставшиеся силы собрал Фердинанд, чтобы как можно скорее добраться до Неаполя, вошел в свой фамильный дворец – и здесь узнали и приветствовали его изумленные слуги.

Прежде всего Фердинанд нашел в кабинете миниатюрный портрет своего отца в рамке, усыпанной драгоценными камнями; его он взял с собой, чтобы призывать на помощь отцовский дух. Отдых и купание отчасти помогли ему восстановить силы; с почти ребяческой радостью он ждал возможности наконец-то провести ночь в мире под кровлей отцовского дома. Но судьба судила иначе. Еще до полуночи зазвонил большой колокол: соперник его явился в палаццо как хозяин, в сопровождении маркиза Спины. Дальнейшее угадать нетрудно. Маркиз, казалось, негодовал еще более фальшивого Эболи. Он потребовал заточить несчастного юношу в тюрьму. На нем нашли портрет, стоивший целое состояние, и это дало повод обвинить его в грабеже. Фердинанд был передан в руки полиции и брошен в подземелье. Не хочу подробно останавливаться на всем последующем. Он предстал перед судом, был признан виновным и приговорен к пожизненной каторге.

Накануне дня, когда Фердинанда должны были отправить из неаполитанской тюрьмы на работу на дорогах Калабрии, в темнице его навестил соперник. Несколько мгновений оба в молчании смотрели друг на друга. Самозванец взирал на узника со смесью гордости и сострадания; в сердце его, как видно, происходила какая-то борьба. Ответный взгляд Фердинанда был спокоен, холоден и полон достоинства. Он не покорился своей тяжкой судьбе, но скорее бы умер, чем дал знать о своем отчаянии жестокому и торжествующему врагу. Наконец самозванец вздрогнул, словно от внезапной боли, и отвернулся, пытаясь восстановить привычное жестокосердие, до сих пор поддерживавшее его в этом преступном предприятии. Фердинанд заговорил первым.

– Что нужно торжествующему злодею от его невинной жертвы?

– Не смей применять ко мне подобные определения, – высокомерно ответил его посетитель, – иначе предоставлю тебя твоей судьбе: я – тот, кем себя называю.

– К чему это притворство? – с презрением возразил Фердинанд. – Впрочем, быть может, здешние стены имеют уши.

– По крайней мере, Небеса не глухи, – ответил обманщик. – Благодарение Небесам: они знают о моих притязаниях – и благосклонно их принимают. Но оставим эти пустые споры. Что привело меня сюда? Сострадание – нежелание видеть того, кто так на меня похож, в столь безысходной беде – быть может, дурацкий каприз. Не все ли равно? Так или иначе, можешь себя поздравить. Засовы на дверях открыты; вот кошель, полный золота; исполни одно простое условие – и ты свободен.

– Что за условие?

– Подпиши эту бумагу.

И он протянул Фердинанду лист исписанной бумаги, где содержалось признание во всех вменяемых ему преступлениях. Рука обманщика дрожала, в чертах лица и в беспокойных движениях глаз ощущались смятение и тревога. Хотел бы Фердинанд одним мощным словом, блистающим, как молния, и гремящим, как гром, излить все пламя своего негодования; но слова всегда слабы, и спокойствие таит в себе больше силы, чем самая свирепая буря. Не говоря ни слова, он разорвал бумагу надвое и бросил к ногам врага.

Вмиг переменив обращение, посетитель принялся пылко и красноречиво уговаривать его согласиться. Фердинанд отвечал лишь: «Оставь меня». Порой случайное слово или полслова срывалось с губ, но он вовремя себя останавливал. И все же он не смог сдержать волнения, когда, желая заставить его подчиниться, фальшивый граф заверил, что Адалинда уже стала его женой. Невыносимая душевная боль потрясла бедного Фердинанда; однако он сохранил внешнее спокойствие – и по-прежнему на все доводы отвечал отказом. Наконец, исчерпав и средства убеждения, и угрозы, соперник его ушел; цель, ради которой он приходил, осталась неисполненной. А наутро, вместе со множеством разнообразного человеческого отребья, графа Фердинандо Эболи погнали в кандалах на негостеприимные калабрийские поля для участия в дорожных работах.

Дальнейшие события я изложу вкратце; подробный рассказ о них мог бы занять несколько томов. Заявление похитителя прав Фердинанда, что он женат на Адалинде, было, как и все прочее, ложью. Однако уже назначили день свадьбы, когда внезапная болезнь и затем смерть маркиза Спины заставила их отложить празднование. На первые месяцы траура Адалинда удалилась в замок, принадлежавший ее покойному отцу: он располагался близ Арпино, городка в Неаполитанском королевстве, в самом сердце Апеннин, милях в пятидесяти от столицы. До отъезда самозванец настойчиво убеждал ее согласиться на тайный брак – должно быть, стремился поскорее завладеть невестой, страшась, что за время долгого ожидания свадьбы какой-нибудь случай раскроет его обман. К тому же по стране ходили слухи, что с каторги бежал один из нынешних товарищей Фердинанда, известный разбойник, и что юный граф стал его спутником в побеге. Но Адалинда отказалась подчиниться настойчивым домогательствам возлюбленного и уединилась в замке с одной лишь престарелой тетушкой – слепой и глухой, зато отличной дуэньей. Лже-Эболи редко навещал свою госпожу; однако в искусстве строить козни он был мастером – и, как показали дальнейшие события, должно быть, почти все время невидимкой проводил в окрестностях замка. Различными путями и способами, не вызывая подозрений, сумел он заменить всех слуг Адалинды своими креатурами[24]; так что, сама того не зная, она сделалась узницей в собственном доме.

Неизвестно, что первым заставило ее заподозрить обман. Адалинда обладала темпераментом истинной итальянки: томность и безмятежность в повседневной жизни соседствовали в ней с энергией и страстью, когда нечто пробуждало ее душу от сна. Едва в уме ее мелькнуло сомнение, она твердо решила добиться истины. Нескольких вопросов о былых сценах между нею и бедным Фердинандом оказалось достаточно. Свои вопросы Адалинда задала так внезапно и прямо, что застала обманщика врасплох: он смешался, начал запинаться и замедлил с ответом. Взгляды их встретились; в ее глазах он прочел свое разоблачение – она же прочла, что он понял свой промах. Взор самозванца сверкнул, благородные черты исказились в злобно-торжествующей усмешке – и все сомнения Адалинды развеялись. «Как могла я, – думала она, – принимать этого человека за моего доброго Эболи?» Снова их взоры встретились; выражение его глаз – особое выражение, ясно указывающее, что человек перед тобою играет чужую роль, – ужаснуло Адалинду, и она бросилась к себе в покои.

С решением она не медлила. Бессмысленно объяснять происшедшее старой тетке. Адалинда положила немедленно отправиться в Неаполь, броситься к ногам Иоахима, рассказать ему все и убедить в правдивости этой невероятной истории. Однако время для исполнения этого замысла было уже упущено. Обманщик сплел свою сеть – и Адалинда стала пленницей в собственном замке.

Избыток страха придал ей отваги, если не мужества. Она сама отправилась на поиски своего тюремщика. Всего пару минут назад легкомысленная юная девушка, наивная и покорная, как ребенок, и также не ведающая зла – теперь она, казалось, повзрослела и стала мудрее, словно за несколько секунд приобрела опыт долгих лет.

В разговоре Адалинда держалась осмотрительно и твердо; бессознательное превосходство невинности над преступлением придавало ее манерам спокойное величие. Виновник всех ее бед в первый миг дрогнул под ее взглядом. Поначалу он пытался стоять на своем и не признавал, что он не тот, за кого себя выдает; но энергия и красноречие истины взяли верх над искусным притворством. Наконец злодей был загнан в угол – и развернулся, словно олень перед охотниками, готовый защищаться. Теперь настал ее черед оробеть: сила и энергия мужчины сделали его господином положения. Он объявил правду: он – старший брат Фердинанда, незаконнорожденный сын графа Эболи. Мать его, жестоко обманутая графом, так и не простила своего погубителя: она воспитала сына в смертельной ненависти к отцу – и в убеждении, что все преимущества, коими наслаждается его более счастливый брат, по праву должны достаться ему. Образования он не получил почти никакого – однако обладал чисто итальянской одаренностью, умением схватывать на лету и способностью к актерству.

– Вы побледнели бы, как смерть, – говорил он своей трепещущей слушательнице, – решись я описать все, что претерпел, чтобы достичь цели. Никому нельзя было доверять – я все исполнил сам. Что за славная победа, когда мы вдвоем – я и брат, отнявший у меня все, я благородный рыцарь, он униженный изгой – стояли пред лицом короля! И всем этим я обязан самому себе, собственной стойкости и упорству!

Вкратце рассказав свою историю, теперь он пытался добиться сочувствия Адалинды, что стояла, хмурясь и не поднимая на него глаз. Тысячью изъявлений страсти и знаков нежной привязанности старался он тронуть ее сердце. В конце концов, разве не его она любит? Не с ним ли виделась ночью на балконе виллы Спины? Здесь он беззастенчиво прибег к тем аргументам, что почти безотказно действуют на нежные женские сердца. Он напоминал, как бурным потоком изливалась навстречу друг другу их любовь – и щеки Адалинды окрашивал румянец; но все прочие чувства побеждал в ней ужас перед самозванцем. Он клялся, что, едва узы брака соединят их, он освободит Фердинанда, вернет ему доброе имя и титул – да что там, если она пожелает, и все состояние! Она холодно отвечала, что скорее разделит с невиновным его цепи, чем с преступником – его преступление. Она потребовала вернуть ей свободу – но тут неукротимая, даже зверская натура, направившая обманщика на преступный путь, вырвалась наружу: страшные проклятия обрушил он на ее голову и поклялся, что она не выйдет из этого замка иначе, как его женой. Эта откровенная злоба и сознание своей власти ужаснули Адалинду; в глазах ее засверкало отвращение. Куда легче было бы ей умереть, чем в самой малости уступить человеку, хоть на миг давшему понять, как радует его несокрушимая власть над беззащитной женщиной, оказавшейся в его руках! Адалинда поспешно вернулась к себе, с чувством, словно едва ускользнула от занесенного меча убийцы.

Немного поразмыслив, она нашла способ бежать прочь из этого ужаса. В гардеробной замка с незапамятных пор хранился наряд пажа ее матери; паж внезапно скончался, а костюм с блестящим шитьем, ни разу не надетый, остался здесь. Переодевшись в костюм пажа, Адалинда подобрала наверх и спрятала под берет роскошные темные локоны и даже, с каким-то горьким чувством, закрепила на перевязи дополнение к костюму – кинжал в ножнах.

Затем бесшумными шагами проскользнула по тайному коридору, соединяющему ее покои с замковой часовней. Давно отзвенел колокол, призывающий к вечерне – он звонил обыкновенно в четыре часа; стоял ноябрьский вечер, и не приходилось сомневаться, что не менее получаса прошло после захода солнца. Ключ от часовни у Адалинды был; миг – дверь открылась от прикосновения; еще миг – дверь захлопнута, ключ повернут в замке, и она свободна. Вокруг высятся поросшие лесом холмы, звезды тускло мерцают в небесах, воет меж замковых стен холодный зимний ветер; но страх перед врагом победил все иные страхи, и Адалинда – нежная маркиза, ни разу в жизни не отходившая от дома пешком далее чем на одну или две мили, – теперь в каком-то безудержном восторге бросилась куда глаза глядят по каменистой горной тропе; она шла много часов, пока не стоптала до дыр туфли, не натерла себе ноги и не перестала понимать, куда идет. Рассвет застал ее посреди горного падубового леса: справа и слева – отроги Апеннин, и не видно ни людей, ни человеческого жилья.

Адалинда устала и проголодалась. С собой она взяла золото и драгоценности, однако не у кого было обменять их на еду. Ей вспоминались истории о banditti – но страшнее любых злодеев казался тот, от кого она бежала. Эта мысль, недолгий отдых и глоток воды из чистого горного родника вернули ей толику мужества, и она продолжила путь. Приближался полдень; а на юге Италии полуденное солнце, не скрытое за облаками, даже в ноябре опаляет жаром, особенно тяжким для итальянок, привыкших скрываться от его лучей. Слабость овладела Адалиндой. В горных склонах, мимо которых лежал ее путь, кое-где виднелись отверстия, заросшие лавром и земляникой; в одну такую пещеру она вошла, чтобы там отдохнуть. За одной глубокой пещерой последовала другая, а за той – обширный грот, в который проникало солнце; посреди его стоял грубо сколоченный стол, а на столе – разное угощение, виноград и бутыль вина. Адалинда с тревогой огляделась – вокруг никого. Она присела за стол и, по-прежнему дрожа от страха, немного поела; затем облокотилась на стол, опустила голову на маленькую белоснежную руку, и густые черные волосы ее, выбившись из-под берета, упали на лоб и рассыпались по плечам. Весь вид ее воплощал усталость и дремоту; нежные черные глаза по временам – стоило ей вспомнить о своем жестоком жребии – наполнялись слезами. Причудливый, но изящный наряд, женственные формы, красота и прелесть этой задумчивой девы, сидящей в одиночестве посреди первобытной природы – все составляло чудную натуру для художника и картину для поэта.

– Она казалась существом из иного мира; серафимом – ангелом света и красоты; Ганимедом, бежавшим с небес на родную Иду. Не сразу узнал я, глядя со склона холма, в этом чудном создании свою потерянную Адалинду! – Так молодой граф Эболи рассказывал эту историю, конец коей оказался столь же романтичным, как и начало.

Сделавшись каторжником в Калабрии, Фердинандо скоро узнал, что скован в паре с разбойником – отважным малым, ненавидевшим свои цепи из жажды свободы не менее, чем его товарищ-узник ненавидел их из отвращения к своему незаслуженному несчастью и позору. Вместе они разработали план побега и успешно его осуществили. По дороге Фердинанд рассказал разбойнику свою историю, и тот посоветовал не терять надежды – мало ли какие крутые перемены порой случаются в судьбе; а пока суд да дело, пригласил и убедил отчаявшегося изгнанника присоединиться к его шайке и вместе грабить путников в диких калабрийских холмах.

Пещера, в коей нашла приют Адалинда, стала одним из их потайных убежищ. Здесь они скрывались – лишь ради безопасности, ибо никакая добыча, кроме зверей и птиц, в этих безлюдных местах им пока не попадалась; но вот однажды, возвращаясь с охоты, нашли здесь беглянку, одинокую и испуганную – и никогда огонь маяка так не радовал измученного бурей капитана, как обрадовало явление Фердинанда его нежную возлюбленную.

Фортуна, должно быть, устала преследовать юного графа и сменила гнев на милость. История влюбленных тронула главаря разбойников, а еще более заинтересовало обещание награды. Фердинанд убедил Адалинду остаться на ночь в пещере, а следующим утром они вознамерились отправиться в Неаполь; но в самый миг отбытия появилось новое, неожиданное лицо; разбойники захватили пленника – это был самозванец! Обнаружив наутро, что Адалинда, залог его безопасности и успеха, скрылась неведомо куда, уверенный, что она не могла далеко уйти, он разослал своих эмиссаров в погоню во всех направлениях; и сам, присоединившись к поискам, отправился в путь той же дорогой, что и она – и был схвачен этими беззаконными людьми, решившими, что за человека, по виду богатого и знатного, им достанется немалый выкуп. Когда же они узнали, кто перед ними, то благородно отдали его в руки брата.

Фердинанд и Адалинда отправились в Неаполь. По прибытии девушка представилась королеве Каролине; от нее-то Мюрат с изумлением узнал о том, как пал жертвой хитроумного обмана. Молодому графу вернули титул и все владения, а несколько месяцев спустя он соединился со своей нареченной.

Сострадательная натура графа и графини побудила их принять живое участие в судьбе Людовико, сменившего преступную карьеру на путь не столь удачливый, но куда более почетный. По ходатайству родных Иоахим позволил ему вступить в армию, где Людовико скоро отличился и получил повышение. Братья вместе воевали в Москве и помогали друг другу выжить во время ужасов отступления. Однажды, охваченный сонливостью – зловещим симптомом переохлаждения, – Фердинанд отстал от товарищей; Людовико отказался его бросить и потащил дальше на себе; так они добрались до деревни, где огонь в очаге и еда вернули Фердинанду силы, и жизнь его была спасена. В другой раз, вечером, когда к прочим ужасам их положения прибавились ветер и мокрый снег, Людовико соскользнул с седла и остался недвижим; Фердинанд бросился к нему и, спешившись, принялся, как только мог, не жалея сил, растирать замерзшего и разгонять его застоявшуюся кровь. Их товарищи поехали дальше, и молодой граф остался с умирающим братом на руках в безбрежной белой пустыне. В какой-то миг Людовико открыл глаза и узнал брата; сжал ему руку, слабеющим голосом прошептал благословение – и скончался. В этот миг послышались шаги и чужая речь – приближались враги; их появление пробудило Фердинанда от отчаяния. Его взяли в плен – и тем спасли ему жизнь. Когда Наполеона отправили на Эльбу, Фердинанд, как и многие его соотечественники, получил свободу и вернулся в Неаполь.

Дурной Глаз

Красив албанец в юбочке с подбором,

В чалме, с ружьем в насечке золотой

И в куртке, шитой золотым узором;

Вот, в алых шарфах, македонцев рой.

Джордж Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда. Песнь вторая[25]

Мореот[26] Катустий Зиани держал путь по Янинскому пашалыку[27]. Он устал и страшился обитателей этой местности, известных своими разбойничьими привычками; однако бояться было нечего. В пустынных деревушках, где останавливался он, усталый и голодный, или в необитаемой глуши, порой окруженный шайкой клефтов[28], или в городах, где не встречался ему ни единый соотечественник – лишь дикие обитатели гор и деспотичные турки, – везде, едва объявлял он себя побратимом[29] Дмитрия Дурного Глаза, каждая рука протягивалась ему навстречу, каждые уста произносили приветствие.

Албанец Дмитрий родился в деревне Корво. Среди диких гор, что вздымаются между Яниной и Тепелене, протекает глубокий и широкий поток Аргирокастрон: с запада защищают его крутые лесистые холмы, с востока затеняют высокие горы. Высочайшая из них зовется горой Требуччи: на романтических склонах ее, заметная издали своей мечетью с куполами минаретов, что высятся над пирамидальными кипарисами, расположилась живописная деревушка Корво. Овцы и козы составляют явное достояние ее обитателей; но куда бо́льшие богатства доставляют им ружья и ятаганы, воинственные обычаи и благородное искусство грабежа. Среди народа, славного беззаветной отвагою и кровопролитным ремеслом, как никто другой был прославлен Дмитрий.

Говорили, что в молодости Дмитрий отличался более мягким нравом и утонченным вкусом, чем свойственно его соотечественникам. Он путешествовал и изучал европейские науки, чем, впрочем, нимало не возгордился. Он умел читать и писать по-гречески, и за кушак его, рядом с пистолетами, нередко бывала заткнута книга. Несколько лет он провел на Хиосе, самом цивилизованном из островов Греции, и женился на хиотке. Презрение к женщинам – характерная черта албанцев; но Дмитрий, став мужем Елены, перенял более рыцарские взгляды и обратился в лучшую веру. Часто отправлялся он в родные горы и становился под знамена славного Али, но неизменно возвращался назад, на остров, ставший ему домом. Любовь охватила все существо укрощенного варвара, более того – неразрывно слилась с его живым, бьющимся сердцем, стала благороднейшей частью его самого́, божественной формой, в которой переплавилась его грубая натура.

Вернувшись однажды из очередного албанского похода, он обнаружил, что дом его разграблен майнотами[30]. Елена… ему указали на ее могилу, но не осмелились рассказать, как она умерла; единственное его дитя, милая малютка-дочь, была похищена; дом – сокровище любви и счастья – разрушен; богатство исчезло без следа. Три года провел Дмитрий в поисках потерянной дочери. Он подвергался тысяче опасностей; выносил неописуемые лишения; он осмелился потревожить диких зверей в их логове – майнотов в их приморском убежище; он напал на них, а они на него. Знаком его отваги стал глубокий шрам, пересекший щеку и бровь. От этой раны он едва не умер – но Катустий, увидев стычку на берегу и человека, брошенного умирать, сошел с мореотской саколевы[31], взял раненого к себе, выходил и вылечил. Они обменялись клятвами дружбы, и некоторое время албанец разделял труды своего побратима; но мирное ремесло купца не пришлось ему по вкусу, и он вернулся в Корво.

Кто узнал бы в этом изуродованном дикаре красивейшего из арнаутов[32]? Вместе с переменой в облике изменился и нрав его: он сделался свиреп и жестокосерд; улыбался, лишь отправляясь на опасное предприятие. Он стал худшим из разбойников – разбойником, получающим наслаждение от кровопролития. Так прошли его зрелые годы; к старости натура его сделалась еще безжалостнее, взор – еще мрачнее; люди трепетали от его взгляда, женщины и дети восклицали в ужасе: «Дурной глаз!» Толки о дурном глазе распространились; соглашался с ними и сам Дмитрий и наслаждался своей ужасной способностью: когда жертва дрожала и слабела под его взглядом, злобный смех, коим увеличивал он торжество своей силы, вселял в трепещущее сердце околдованного еще больший ужас. Однако Дмитрий умел управлять стрелами своего взгляда: товарищи еще более уважали его за эту сверхъестественную силу, ибо не боялись, что он станет испытывать ее на них.

Дмитрий только что вернулся из похода на Превезу. Он и его товарищи захватили богатую добычу. В честь возвращения они зажарили целиком козу, осушили несколько бурдюков вина, а затем, собравшись вокруг костра, отдались наслаждению «танца с платками»: громогласным хором повторяя припев, то падали на колени, то снова вскакивали и самозабвенно кружились вокруг огня. Лишь у Дмитрия было тяжело на сердце: он не стал плясать со всеми и присел в стороне. Попробовал он было голосом и лютней подтягивать песню – но изменившаяся мелодия скоро напомнила ему о лучших днях; голос его затих, инструмент выпал из рук, и голова опустилась на грудь.

При звуке чужих шагов он приподнялся; в фигуре, представшей перед ним, узнал друга – и не ошибся. С радостным восклицанием приветствовал он Катустия Зиани, пожал ему руку и поцеловал в щеку. Катустий был утомлен путешествием; друзья удалились в дом Дмитрия – глинобитную беленую хижину, земляной пол которой был безукоризненно сух и чист, а стены увешаны оружием, в том числе богато изукрашенным, и другими трофеями его разбойничьих побед. Престарелая служанка разожгла огонь; друзья устроились на циновках из белого камыша, пока старуха варила ягненка и готовила пилав[33]. На деревянный чурбан перед ними она поставила блестящий жестяной поднос с кукурузными лепешками, козьим сыром, яйцами и маслинами; кувшин воды из чистейшего источника и мех с вином были призваны освежить и приободрить жаждущего путника.

После ужина гость заговорил о цели своего приезда.

– Я пришел к своему побратиму, – начал он, – чтобы потребовать исполнения клятвы. Когда я спас тебя в Буларии от свирепых каковуниев, ты обязался мне вечной благодарностью: исполнишь ли свой долг?

Дмитрий сдвинул брови.

– Брат мой! – воскликнул он. – Нет нужды напоминать мне о долге. Жизнь моя в твоих руках – какой подмоги ждет от горного клефта сын богача Зиани?

– Сын Зиани – нищий, – ответствовал Катустий, – и погибнет, если брат откажет ему в помощи.

И мореот рассказал свою историю.

Отец его, богатый коринфский купец, взрастил его как единственного сына. Часто Катустий плавал как каравокейри[34] на судах своего отца в Стамбул и даже в Калабрию. Несколько лет назад он попал в плен к берберским корсарам. С тех пор, рассказывал Катустий, жизнь его изобиловала опасностями; в действительности же она стала бесчестной, ибо мореот сделался вероотступником и завоевал расположение своих новых союзников не мужеством – он был труслив, – а хитростью, направленной к преумножению богатства. Однако посреди такой жизни какой-то суеверный страх овладел им, и он вернулся к своей прежней религии. Он бежал из Африки, странствовал по Сирии, перебрался в Европу, обосновался в Константинополе. Прошли годы. Наконец, уже собираясь жениться на фанариотской[35] красавице, он внезапно снова впал в бедность и вернулся в Коринф, чтобы узнать, не преумножилось ли за время его долгих странствий состояние отца. И что же? Отцовское богатство в самом деле возросло необычайно, но было навеки потеряно для Катустия. Во время его продолжительного отсутствия отец признал наследником другого сына и год назад, умирая, завещал все тому. Какой-то неведомый родственник, вместе с женой и сыном, получил долгожданное наследство! Правду сказать, Кирилл предлагал разделить с братом состояние отца: но Катустий желал всего и не хотел мириться на половине. Тысячи планов убийства и мести роились в его мозгу; но кровь брата была для него священна, к тому же он понимал, что нападение на Кирилла, человека известного и уважаемого в Коринфе, дело рискованное. Было и другое препятствие – его сын. Приняв наконец решение, Катустий поспешно отплыл в Бутринто и отправился за советом и помощью к своему побратиму-арнауту, которому когда-то спас жизнь. Историю свою он рассказал не так, как здесь изложено, а сильно приукрасил; на случай, если Дмитрий нуждается в оправдании своих поступков – ибо понятие справедливости было ему не чуждо – Катустий изобразил Кирилла негодяем, обманом втершимся в доверие к отцу, а передачу наследства – делом бесчестным и подлым.

Ночь напролет раздумывали побратимы, как передать богатство Зиани в руки старшего сына неразделенным. На рассвете Катустий уехал, а два дня спустя и Дмитрий покинул свою горную хижину. Прежде всего купил он коня, к которому уже долго присматривался, любуясь его красотой и быстрым бегом, запасся патронами и наполнил пороховой рог. Богатое снаряжение было на нем и праздничное платье; оружие его блистало на солнце. Длинные волосы черной волной ниспадали из-под обернутой вокруг головы шали до самого пояса; с плеча спускался белый плащ; лицо в морщинах от солнца и ветра, грозно нахмуренные брови, длинные смоляные усы, шрам на лице, дикий, безжалостный взгляд – весь вид его, любезный варварскому вкусу, но преисполненный свирепости и разбойничьей удали, внушал трепет. Неудивительно, что суеверные греки верили, будто во взгляде его обитает некий сверхъестественный злой дух, дух проклятия и разрушения! Подготовившись к путешествию, Дмитрий выехал из Корво, пересек леса Акарнании и направился в Морею.

– Отчего дрожит Зелла и прижимает сына к груди, словно страшится зла? – так спрашивал Кирилл Зиани, вернувшись из Коринфа в свою сельскую обитель.

Родное его селение было воплощением красоты. Крутые склоны холмов, покрытых оливами и апельсиновыми деревьями, смотрелись в синие воды Эгинского залива. Миртовые заросли, купающие в море свои темные блестящие листья, распространяли кругом сладостный аромат. Домик с низкой крышей тонул в тени двух огромных смоковниц; к северу, на равнине, простирались пшеничные поля и виноградники.

Увидев мужа, Зелла улыбнулась – но щеки ее были еще бледны и губы дрожали.

– Теперь, когда ты рядом, – отвечала она, – я ничего не боюсь; но нашему Констансу грозит опасность: я с дрожью вспоминаю, что на него взглянул Дурной Глаз.

Кирилл подхватил сына на руки.

– Клянусь головою, – воскликнул он, – не о сглазе ли ты говоришь? Франки[36] думают, что это суеверие, но мы лучше остережемся. Что ж, щечки у него по-прежнему розовые, кудри вьются чистым золотом… ну же, Констанс, мой храбрец, поздоровайся с отцом!

Боялись они недолго: никакой болезни не последовало, и супруги скоро забыли о случае, наполнившем их сердца тревогой. Неделю спустя Кирилл, по обыкновению, вернулся из плавания с грузом коринки[37] в свое прибежище на берегу моря. Стоял чудный летний вечер: скрип водяной мельницы перекликался с последней песней цикады; ленивые волны почти бесшумно наползали на прибрежную гальку и откатывались прочь. Вот и дом: но где же его милый цветок? Зелла не вышла Кириллу навстречу. Слуга указал на часовню на склоне соседнего холма; там Кирилл нашел жену; сын (которому было без малого три года) дремал на руках у кормилицы, а Зелла пламенно молилась, и по щекам ее струились слезы. В тревоге Кирилл стал спрашивать, что значит эта сцена; вместо ответа кормилица разрыдалась; Зелла продолжала молиться со слезами; видя, что плачут все вокруг, заплакал и мальчик. Этого отец вытерпеть не мог. Выйдя из часовни, Кирилл прислонился к орешнику и воскликнул (есть у греков такая поговорка): «Благословенно будь несчастье, лишь бы оно явилось одно!» Но что же произошло? Он ничего не мог понять – но дух зла всего страшнее, когда невидим. Кирилл был счастлив: прелестная жена, цветущий сын, мирный дом, успех в делах и надежда на богатство – всем одарила его судьба; но как часто Фортуна превращает жизненные блага в ловушку для простаков! Он – раб в порабощенной стране, смертный, подвластный неведомым судьбам; быть может, он обречен, и десять тысяч отравленных стрел уже нацелены ему в сердце.

Из часовни показалась Зелла – робкая, трепещущая; ее объяснение не успокоило его страхов. Снова Дурной Глаз взглянул на ребенка, и в этом втором посещении ясно проявилась недобрая цель. Тот же человек, арнаут со сверкающим оружием, в многоцветном платье, верхом на вороном скакуне, появившись из соседней падубовой рощи, на всем скаку подлетел к дому и у самого порога вдруг натянул поводья. Ребенок подбежал к нему; арнаут устремил на него свои страшные глаза.

– Как хорош ты, ясный мальчик, – проговорил он, – сияют твои голубые глаза, прекрасны твои золотые кудри – но красота твоя недолговечна: взгляни на меня!

Невинное дитя взглянуло, вскрикнуло и без чувств повалилось на землю. Женщины поспешили к нему; албанец пришпорил коня и, промчавшись галопом через равнину, скоро скрылся из глаз на склоне лесистого холма. Зелла с кормилицей отнесли ребенка в часовню, побрызгали на него святой водой и, едва он очнулся, обратились к Панагии[38] с усердными мольбами уберечь его от сглаза.

Прошло несколько недель: маленький Констанс становился все красивее и смышленее. Ничто не указывало, что цветок любви готов увянуть, и родители забыли о страхе. Временами Кирилл осмеливался даже шутить о Дурном Глазе; но Зелла считала, что смеяться над такими вещами – к несчастью, и крестилась всякий раз, когда об этом заходила речь.

В это время их жилище навестил Катустий. «Я направляюсь в Стамбул, – так он сказал, – и заехал узнать, не могу ли быть чем-нибудь полезен брату в его денежных делах». Кирилл и Зелла приняли его с сердечной теплотой и с радостью решили, что братская любовь, похоже, начала согревать его сердце. Он казался полон надежд и ожиданий. Братья долго обсуждали его планы, европейскую политику и интриги Фанара; касались в разговоре и мелких коринфских дел, поговорили и о том, что Кирилл, несмотря на молодость, может вскоре получить должность коджа-баши[39] провинции. Наутро Катустий стал готовиться к отъезду.

– Об одном одолжении, – сказал он на прощание, – просит вас добровольный изгнанник: не проводят ли меня брат и сестра по дороге к Навплии, где я сажусь на корабль?

Зелле не хотелось покидать дом пусть даже на несколько часов; но она позволила себя уговорить, и все вместе они прошли несколько миль по дороге к столице Мореи. В полуденный час они простились в тени дубовой рощи, а затем расстались.

На обратном пути супруги беседовали о своей безмятежной жизни и мирном счастье, столь отличном от одиноких наслаждений бездомного скитальца. Чем ближе подходили они к своей обители, тем сильнее возрастало в них блаженное чувство: радостно предвкушали они, как боготворимое дитя пролепечет им свой привет. Вот открылась плодородная долина, где стоял их дом: она была расположена на южной стороне устья и выходила на Эгинский залив; все здесь зеленело, все дышало покоем и красотой. Супруги спустились в долину: здесь странное зрелище привлекло их внимание. Плуг с впряженными в него быками был брошен посреди пашни; животные отволокли его к краю поля и старались лечь, насколько позволяло им ярмо. Солнце уже коснулось своего западного предела, и прощальные лучи его золотили верхушки деревьев. Все вокруг молчало; затихла даже вечная мельница; не видно было слуг за обычными деревенскими работами. И вдруг из дома отчетливо донесся звук рыданий.

– Мое дитя! – вскричала Зелла.

Кирилл начал ее успокаивать, но из дома послышались новые рыдания, и он поспешил вперед. Зелла спешилась и хотела бежать за ним, но бессильно упала у дороги. Муж ее скоро вернулся.

– Не отчаивайся, любимая, – воскликнул он, – я ни днем, ни ночью не буду знать покоя, пока не верну Констанса – верь мне – прощай!

С этими словами он поскакал прочь. Итак, сбылись ее худшие опасения; материнское сердце, еще недавно переполненное радостью, обратилось в приют от- чаяния.

Рассказ кормилицы о прискорбном происшествии прибавил к страху Зеллы новый, ужаснейший страх. Вот что произошло: снова появился незнакомец с дурным глазом, но не так, как раньше, проносясь мимо дома с орлиной быстротой, а словно возвращаясь из долгого путешествия; конь его хромал и шел, опустив голову, сам арнаут был покрыт пылью и, казалось, едва держался в седле.

– Ради жизни твоего дитяти, – обратился он к кормилице, – дай чашу воды умирающему от жажды.

Кормилица, не выпуская из рук Констанса, подала путнику кувшин. Едва растрескавшиеся губы незнакомца коснулись воды, сосуд вдруг выпал из его рук. Женщина отшатнулась – и в то же мгновение, рванувшись вперед, сильной рукой чужестранец выхватил ребенка из объятий кормилицы. Вмиг исчезли оба – со скоростью стрелы арнаут пересек равнину и углубился в чащу. Воплями и криками о помощи кормилица созвала домашних. Они бросились по следам похитителя, и пока ни один не вернулся.

По мере того как сгущались сумерки, слуги возвращались. Им нечего было сообщить: они обшарили холмы, прочесали рощи – но не узнали даже, какой дорогой уехал албанец.

К ночи вернулся и Кирилл, изнуренный, осунувшийся, убитый горем: он не нашел никаких следов сына. Наутро он снова отправился на поиски и на этот раз несколько дней не возвращался. Для Зеллы дни тянулись бесконечно: то она сидела, погруженная в безнадежное уныние, то всходила на близлежащий холм посмотреть, не едет ли муж. Но недолгим было спокойствие: слуги, оставленные для охраны, дрожа, предупредили ее, что вокруг бродят дикие арнауты; и сама она видела, как какой-то высокий человек, закутанный в потертый белый плащ, крался по мысу, но, заметив ее, мгновенно исчез; а однажды ночью ее пробудили от беспокойной дремоты стук копыт и фырканье коня. Несчастная, какой только может быть мать, потерявшая ребенка, сама она почти не страшилась беды; но она себе не принадлежала, жизнью ее владел тот, кто был ей невыразимо дорог, и сознание долга, как и любовь, заставляло ее заботиться о своей безопасности. Кирилл вернулся наконец – еще мрачнее прежнего, но в нахмуренных бровях его было больше решимости, в движениях – больше энергии; он нашел ключ к загадке, хоть этот ключ мог привести лишь в глубокое отчаяние.

Кирилл узнал, что Катустий не сел на корабль в Навплии. Он присоединился к шайке арнаутов, рыщущих близ Василико, и вместе с протоклефтом[40] отправился в Патры; там они сели на моноксилон[41] и отплыли к северным берегам залива Лепанто; с собой они везли ребенка, объятого тяжким, болезненным сном. У бедного Кирилла кровь стыла в жилах при мысли, что его мальчик, быть может, стал жертвой колдовства и злых чар. Он хотел последовать за разбойниками, но получил сообщение, что прочие клефты направились на юг, к Коринфу. Кирилл не мог пуститься в долгие поиски по глухому бездорожью Эпира, оставив Зеллу беззащитной перед нападением этих бандитов. Вот почему он вернулся – посоветоваться с ней и придумать какой-нибудь план, который сохранит ее в безопасности, а его розыскам посулит успех.

После долгих обсуждений было решено, что сперва Кирилл отвезет Зеллу в родительский дом и, прежде чем ринуться в гущу опасностей, поговорит с ее отцом, доверившись его военному опыту. Похищение сына может быть ловушкой, и не дело ему, единственному защитнику ребенка и его матери, безрассудно подвергать себя опасности.

Зелла, как ни странно (ибо этого никак нельзя было предположить по ее голубым глазам и светлой коже), была дочерью майнота: эти обитатели мыса Тенар, для прочего мира страшные и ненавистные, славятся семейными добродетелями и силой родственных уз. Зелла любила отца и свой дом на скалистом морском берегу, откуда в недобрый час ей пришлось бежать.

Ближайшие соседи майнотов, каковунии, населяют самые дикие и нецивилизованные районы Майны: это угрюмый и подозрительный народ, их низкорослые, приземистые фигуры являют разительный контраст с гармоничной красотой майнотов. Два племени проводят свой век в непрерывных раздорах: узкий гористый мыс, с трех сторон окруженный морем, предоставляет им разом безопасное укрытие от чужеземного врага и все удобства для междоусобной войны. Как-то раз, когда Кирилл плыл вдоль берега, непогода заставила его зайти в небольшой залив, на берегу которого стоит городок Кардамила. Поначалу моряки страшились пиратов, но приободрились, обнаружив, что пираты поглощены собственными разногласиями. Шайка каковуниев осаждала укрепленную скалу близ Кардамилы; разбойники обложили крепость, где нашли прибежище майнотский капитан и его семейство. Прошло два дня; жестокие ветры не позволяли Кириллу покинуть залив. На третий вечер порывы западного ветра утихли, и бриз, дующий с берега, возвестил путникам освобождение. Наступила ночь; моряки уже готовились сняться с якоря, как вдруг группа майнотов, подойдя, обратилась к ним с приветствием, и один из них, старик с властной осанкой, объявил, что хочет поговорить с хозяином судна. Это был капитан Кардамилы, командир крепости, осажденной теперь неумолимыми врагами: он не видит путей к бегству – он должен погибнуть, – единственное его желание в том, чтобы спасти от вражеских рук сокровища и семью. Кирилл согласился взять их на борт: семья состояла из старухи-матери, параманы[42] и юной красавицы-дочери. Кирилл доставил их в безопасное место – в Навплию. Вскоре после этого мать капитана и парамана вернулись в родной город, а прекрасная Зелла, заручившись отцовским согласием, стала своему избавителю женой. С тех пор дела майнота процветали: капитан Кардамилы стал вождем большого племени и человеком, уважаемым во всей округе.

К нему-то и направились убитые горем родители: маленькая саколева их вышла из Эгинского залива, прошла острова Скиллос и Керигос, обогнула крайнюю точку Тенара; скоро благодаря попутным ветрам супруги достигли желаемого порта и вошли в гостеприимный дом старого Камараза. Их историю он выслушал с гневом, поклялся бородою, что омоет свой кинжал кровью из сердца Катустия, и настоял на том, чтобы отправиться в Албанию вместе с зятем. Времени терять не стали – седой, но полный сил моряк торопил приготовления. Кирилл и Зелла расстались: тысячи страхов, тысячи часов горя пролегли между супругами, еще так недавно наслаждавшимися ничем не омраченным счастьем. Бурное море, дальние земли – вот ничтожнейшие из опасностей, их разделивших; они не устрашились бы и худшего; но надежда, хрупкий цветок, поблекла в их сердцах, когда, после прощальных объятий, они оторвались друг от друга.

Из плодородных окрестностей Коринфа Зелла вернулась к родным скалистым берегам. В миг, когда паруса саколевы растаяли вдали, казалось, всякая радость покинула осиротевшую мать. Дни, недели текли в одиночестве и горестном ожидании: Зелла не принимала участия ни в плясках, ни в собраниях деревенских женщин, что сходились по вечерам для песен, рассказов, танцев и веселья. Уединившись в самой пустынной части отцовского дома, неотрывно смотрела она сквозь решетчатое окно на плещущее внизу море или блуждала по каменистому берегу; когда же буря омрачала небеса и обрывистые скалы под сенью гонимых ветром туч делались пурпурными, когда рев моря разносился по побережью и белые хребты волн на глади океана казались овечьими стадами, бегущими по широкой равнине – тогда Зелла не ощущала ни ветра, ни холода, и не возвращалась домой, пока ее не призывали служанки. Покорная, шла она в дом – но недолго там оставалась: свирепые ветры взывали к ней, и бушующий океан упрекал в бесстрастии. Не в силах совладать с собой, спешила она из своего жилища на берег, не думая о том, что папуши ее забыты на горной тропе, платье в беспорядке и что негоже в такую непогоду выходить из дому без покрывала. Неисчислимые часы проводила Зелла – осиротевшее дитя счастия, – прислонившись к холодной, темной скале; над ней нависали хмурые утесы, волны разбивались у ее ног, брызги окатывали ее нежные ноги, а кудри трепал ветер. Она рыдала безутешно: но, стоило показаться на горизонте парусу, как Зелла осушала быстротекущие слезы; вперив взор вдаль, она не отрывала прекрасных глаз от тающих вдали очертаний корабля. Порою буря превращала тучи в гигантские башни, бушующее море темнело, становилось все свирепее – тогда естественная скорбь Зеллы усугублялась суеверным ужасом: Мойры, старухи-Судьбы ее родной земли, завывали в порывах урагана, призраки, твердящие, что дитя ее страждет от Дурного Глаза, а муж стал жертвою ужасного фракийского колдовства, вроде того, каким занимаются по соседству в Лариссе, наполняли ее прерывистый сон и страшными тенями преследовали по пробуждении. Померкла сияющая прелесть Зеллы, глаза потеряли блеск, тело – цветущую округлость; силы покинули ее, и с трудом спускалась она изо дня в день на свое всегдашнее место – чтобы снова, как прежде, смотреть и смотреть в пустоту.

Что страшнее ожидания грядущих бедствий? Порою среди слез – или, хуже того, среди бесслезных вздохов отчаяния – мы упрекаем себя за то, что своими мрачными предчувствиями кличем беду; но если на дрожащих губах скорбящего и показывается улыбка, ее останавливает стон муки. Увы! Не в такие ли часы седина окрашивает темные кудри юности и горестные морщины ложатся на цветущий лик красоты? Скорбь – более желанная гостья, когда является в мрачнейшем своем обличии и погружает нас во мглу без просвета; тогда сердце уже не терзается напрасной надеждой.

Кирилл и старый Камараз, не без труда огибая многочисленные мысы Мореи, плыли вдоль берега Кардамилы к заливу Арта, на север Кефалонии и к Сан-Мауро. В пути у них было довольно времени, чтобы разработать план. Отряд мореотов, путешествующих вместе, привлек бы слишком много внимания, поэтому они решили высадить своих товарищей в разных местах и пробираться в Албанию по отдельности; первую встречу они назначили в Янине. Кирилл и его тесть высадились в самой укромной из многочисленных бухточек, разрезающих крутые и ветреные берега залива. Шестеро членов команды должны были идти иным путем и встретиться с ними в столице. За себя путники не страшились: одни, но хорошо вооруженные и защищенные мужеством отчаяния, углубились они в дебри Эпира. Успех им не сопутствовал: они дошли до Янины, не найдя ни малейшего следа. Там к ним присоединились товарищи, кои получили указания ждать в городе три дня, а затем поодиночке выходить в Тепелене, куда Кирилл и его тесть немедля направили свой путь.

В первой же встречной деревне, в Зитце[43], ждали их вести, добрые, хоть и не указывающие направления поисков. Путники испросили приюта и гостеприимства в монастыре, расположенном сразу за деревушкой, на зеленой возвышенности, увенчанной дубовой рощей. Быть может, во всем мире не найти места столь же прекрасного и романтического: купы дерев скрывают его от мира; с возвышенности открывается вид на холм и долину, усаженную виноградниками, то здесь, то там испещренную белыми точками пасущихся стад; в глубине лощины оживляет пейзаж река Каламас, а с востока, запада, севера и юга возвышаются далекие голубые вершины Зумеркас, Загора, Сулли и Акрокеравния. Кирилл завидовал нерушимому спокойствию калуеров[44]. Они приняли путников просто, но радостно и с сердечным радушием. Расспросив их о цели путешествия, монахи душевно посочувствовали тревоге отца и охотно поведали все, что знали.

Две недели назад в монастырь явился арнаут, хорошо им известный – Дмитрий Дурной Глаз, знаменитый клефт из Корво, и с ним какой-то мореот; с собой они везли ребенка, прекрасного собою, смелого и смышленого мальчика, который с отвагой, удивительной для его возраста, попросил у калуеров защиты и обвинил своих спутников в том, что они насильно увезли его от родителей. «Клянусь головою! – воскликнул албанец, – храбрый паликар[45]; он держит слово, брат; ведь он поклялся Панагией, несмотря на наши угрозы сбросить его с утеса на пищу стервятникам, что обвинит нас перед первыми же добрыми людьми, каких встретит; он не чахнет от дурного глаза, не трусит наших угроз!» При этих похвалах Катустий нахмурился. Вскоре стало ясно, что в расположении к мальчику албанец и мореот меж собой не сходятся. Суровый житель гор, глядя на ребенка, забывал всю свою суровость. Когда маленький Констанс спал, Дмитрий не отходил от него, с женской заботливостью отгоняя от дитяти мух и комаров. Когда мальчик обращался к нему, Дмитрий отвечал самыми нежными словами, осыпал его подарками, учил – такого кроху! – подражать воинским упражнениям. Когда же мальчик преклонял колени и обращался к Панагии с мольбой вернуть его родителям – детский голосок его дрожал, и по щекам струились слезы, – глаза Дмитрия увлажнялись, и он прикрывал лицо плащом. «Так, быть может, молилась и моя дочь, – шептало ему сердце. – Но небеса нас не слышат – увы! – где-то она теперь?» Ободренный такими знаками сочувствия, которые дети скоро замечают, Констанс однажды обвил ручонки вокруг шеи арнаута и воскликнул, что любит его, что будет за него сражаться, когда вырастет – лишь бы Дмитрий вернул его в Коринф! При этих словах Дмитрий вскочил, бросился к Катустию, принялся его увещевать – в ответ безжалостный напомнил ему о данном обете. И все же албанец поклялся, что ни один волосок не упадет с головы ребенка; но Катустий, незнакомый с раскаянием, уже замыслил племяннику гибель. С этих пор начались меж побратимами частые и жестокие споры; наконец, устав от препирательств, Катустий решил достичь своей цели хитростью. Однажды ночью он тайно покинул монастырь, забрав с собой дитя. На Дмитрия, когда он услышал об их отъезде, добрым калуерам страшно было взглянуть: инстинктивно схватились они за всякие железные предметы, до которых могли дотянуться, дабы отвратить действие дурного глаза, сверкавшего с ни чем не сдерживаемой свирепостью. Несколько монахов в панике поспешили к обитой железом двери, ведущей из обители наружу; с мощью льва Дмитрий отшвырнул их, выбежал за ворота и, словно бурный поток, напоенный весенним таянием снегов, ринулся вниз по крутому холму. Не столь стремителен полет орла, не столь неукротим бег дикого зверя!

Таков был ключ, полученный Кириллом. Слишком долго было бы нам следовать за ним в дальнейших поисках: вместе со старым Камаразом он пересек долину Аргирокастрона, взошел на гору Требуччи и достиг Корво. Дмитрий, как выяснилось, вернулся, собрал отряд верных товарищей и снова покинул дом; куда он направился и что замышлял – о том односельчане судили розно. Одно из указаний направило наших путников в Тепелене, а оттуда назад в Янину, и здесь им снова улыбнулась удача. Они остановились на ночлег у священника в деревушке Мосме, лигах в трех к северу от Зитцы, где им встретился арнаут, покалеченный падением с лошади; некогда он принадлежал к шайке Дмитрия; от него они узнали, что арнаут выследил Катустия, гнался за ним по пятам и принудил искать убежища в монастыре Пророка Ильи, что стоит на одной из высоких вершин Загоры, в восьми лигах от Янины. Дмитрий последовал за ним и потребовал ребенка. Калуеры отказались его выдать, и теперь клефт в безумной ярости осаждает монастырь, стремясь силой вернуть мальчика, любовь к которому так нежданно оживила его окаменевшее сердце.

В Янине Камараз и Кирилл встретились с товарищами и вместе отправились в путь, чтобы присоединиться к своему невольному союзнику. Свирепее горного потока или бушующих океанских валов, тот вселял ужас в сердца осажденных непрестанными и неустрашимыми нападениями. Катустий, оставив ребенка в монастыре, отправился в ближайший загорийский город, дабы призвать на подмогу местного белук-баши. Загорийцы – мягкие, дружелюбные, общительные люди: они жизнерадостны, умны и откровенны, храбрость их известна всему свету, даже диким обитателям гор Зумеркас, а грабеж, убийство и иное насилие им неведомо. Эти добрые люди немало разгневались, услыхав, что шайка арнаутов осадила священный приют любимых ими калуеров. Отважнейшие из них собрались в отряд и, взяв с собой Катустия, поспешили к монастырю, чтобы изгнать нечестивых клефтов. Но они прибыли слишком поздно. В полночь, когда монахи горячо молились об избавлении их от врагов, Дмитрий и его молодцы вышибли обитую железом дверь и ворвались в святые пределы. Протоклефт подошел к вратам святилища и, возложив на них руки, поклялся, что пришел спасти, а не погубить. Его увидел Констанс. С криком радости мальчик вырвался из рук монаха и бросился в объятия арнаута: это была победа. Принеся монахам искренние извинения за причиненные волнения, клефт с товарищами покинул часовню, увезя с собой свой трофей.

Несколькими часами позже вернулся Катустий: и так ловко этот предатель изложил свою историю добрым загорийцам, так сокрушался о судьбе малютки-племянника в руках «этих злодеев», что загорийцы решились следовать за ним и, поскольку числом они превосходили разбойников, вырвать мальчика из их губительных рук. Катустий, обрадованный таким предложением, настоял на том, чтобы ехать немедля. На рассвете они пустились в путь по горным тропам следом за зумеркийцами.

Счастливый тем, что вернул своего маленького любимца, Дмитрий усадил его на коня впереди себя и во главе своих товарищей двинулся в путь вверх по горным склонам, поросшим древними дубами Додоны, а ближе к вершине – гигантскими угрюмыми соснами. После нескольких часов пути они спешились, чтобы передохнуть. Для привала избрали мрачное ущелье, угрюмость которого усугублялась широкими тенями темных падубов; густой подлесок и россыпь каменных обломков не давали лошадям идти быстро. Разбойники спешились и сели у ручья. Явилась небогатая трапеза, и Дмитрий тысячью ласковых слов убедил мальчика поесть. Вдруг один из его людей, поставленный на страже, принес весть, что от монастыря Пророка Ильи идет сюда отряд загорийцев, и Катустий предводительствует ими; и другой страж поднял тревогу, объявив, что по янинской дороге приближаются шесть или восемь хорошо вооруженных мореотов. В тот же миг исчезли все признаки бивака. Арнауты взбежали на холмы: одни укрылись за скалами, другие за стволами деревьев; все затаились, чтобы не спугнуть пришельцев. Скоро появились мореоты, взбираясь на гору по узкой тропе, позволявшей идти лишь двоим в ряд; не ведая об опасности, они шли беспечно, пока выстрел, что просвистел у одного из них над головой и сбил ветку дерева, не указал им на опасность. Греки, привычные к такому роду войны, также бросились под защиту скал и принялись стрелять оттуда, целясь в противников, занявших более возвышенные позиции; пригибаясь и перебегая от камня к камню, они палили так часто, как только успевали перезаряжать пистолеты. Один лишь старик остался на тропе. Камараз, старый моряк, не раз встречал врага на борту своего каика[46]; на судне он и сейчас был бы первым в бою, но лесная битва требовала недоступной ему быстроты. Кирилл звал его укрыться за низким широким камнем, но майнот лишь махнул рукой.

– Не страшись за меня, – крикнул он, – я знаю, как надлежит умирать!

Храбрец любит храбреца. Увидев, что старик стоит недвижимо, мишенью для всех пуль, Дмитрий поднялся из-за своего скалистого укрытия и приказал своим людям прекратить огонь. Затем, обращаясь к врагу, он крикнул:

– Кто ты? Откуда ты? Если пришел с миром, иди своим путем. Отвечай и не бойся!

Расправив плечи, старик ответил:

– Я майнот, и страх мне неведом. Вся Эллада трепещет перед пиратами с мыса Матапан, а я – один из них! Я пришел не с миром! Смотри – в своих руках ты держишь причину нашего раздора! Я – дед этого ребенка: отдай его мне!

Если бы Дмитрий держал в руках своих змею и она вдруг зашипела бы у него на груди – и тогда его чувства не изменились бы столь внезапно.

– Отпрыск майнотов!..

Он разжал руки, и Констанс упал бы, если бы не обхватил его за шею. Тем временем весь отряд покинул свои каменистые бастионы и сгрудился на тропе. Дмитрий оторвал ребенка от себя; в этот миг он мог бы сбросить его с утеса вниз – но в то самое мгновение, когда он замер, дрожа от избытка страстей, на тропе появился Катустий и с ним передовые загорийцы.

– Стой! – вскричал разъяренный арнаут. – Смотри, Катустий! Смотри, друг, которому я, влекомый неодолимой судьбой, дал безумную и бесчестную клятву! Теперь я исполняю твое желание – дитя майнота умрет! Сын проклятого племени падет жертвою моей праведной мести!

В порыве ужаса Кирилл бросился к албанцу: он навел мушкет, но не выстрелил, опасаясь поразить собственное дитя. Старый майнот, не столь робкий и более отчаянный, прицелился; Дмитрий это заметил и метнул в него кинжал, уже направленный на ребенка – кинжал вошел тому в бок, – но в это время Констанс, почувствовав, что хватка его былого защитника разомкнулась, бросился в объятия отца.

Камараз упал, однако рана его была незначительна. Он увидел, как окружают его загорийцы и арнауты, увидел, что его спутники стали пленниками. Дмитрий и Катустий бросились к Кириллу, стремясь завладеть плачущим мальчиком. Майнот поднялся: тело его ослабело, но сердце не знало слабости; заслонив своим телом отца и дитя, он перехватил подъятую руку Дмитрия.

– Пусть, – воскликнул он, – на меня падет твоя месть! Я – из проклятого племени; дитя невинно! Майна не может похвалиться, что это ее сын!

– Лживый пес! – вскричал разъяренный арнаут. – Этот обман тебе не поможет!

– Нет, ради душ тех, кого ты любил, выслушай меня! – продолжал Камараз. – И, если я не подтвержу своих слов, пусть смерть заберет меня и детей моих! Отец мальчика из Коринфа, а мать его – хиотка!

– Хиотка?! – От этого слова у Дмитрия кровь застыла в жилах. – Злодей! – вскричал он, отталкивая руку Катустия, занесенную над бедным Констансом. – Это дитя под моей охраной, не смей прикасаться к нему! Говори, старик, и ничего не страшись, если только говоришь правду.

– Пятнадцать лет назад, – начал Камараз, – я на своем каике в поисках добычи высадился на хиотский берег. Недалеко от моря стоял скромный дом из орешника – там обитала вдова богатого островитянина со своей единственной дочерью. Дочь вышла замуж за албанца; он в то время был в отъезде. Поговаривали, что у себя в доме добрая женщина прячет сокровище – да и дочь ее стала бы славной добычей! – и мы решили рискнуть. Мы ввели судно в узкую бухточку, дождавшись, когда луна пойдет на убыль, высадились и под покровом ночи прокрались к одинокому жилищу женщин…

Дмитрий схватился за рукоять кинжала – кинжала не было; наполовину выхватил из-за кушака пистолет – но маленький Констанс, вновь прильнув к своему былому другу, схватил его за руку. Клефт взглянул на мальчика; он страстно желал прижать его к груди, но боялся обмана. Он отвернулся и закрыл лицо плащом, пряча скорбь и не давая воли своим чувствам, пока не услышит все до конца. Камараз продолжал:

– Все обернулось куда хуже, чем я ожидал. У молодой женщины была дочь: страшась за жизнь ребенка, она боролась с моими молодцами, словно тигрица, защищающая потомство. Я в другой комнате разыскивал спрятанное сокровище, как вдруг душераздирающий вопль пронзил воздух. Хоть никогда прежде я не ведал жалости, этот крик проник мне в сердце – но было слишком поздно: женщина уже пала на землю, влага жизни сочилась из ее груди. Не знаю почему, но сострадание к зарубленной красавице пересилило во мне иные чувства. Я приказал перенести ее и дитя на борт, чтобы посмотреть, нельзя ли ее спасти, но она умерла, едва мы снялись с якоря. Я подумал, что она предпочла бы покоиться на родном острове, а кроме того, по правде сказать, боялся, что, если увезу ее, она обернется вампиром и начнет меня преследовать; вот почему мы оставили тело хиотским священникам, а девочку увезли с собой. Ей было около двух лет, она едва могла пролепетать несколько слов: мы разобрали только, что ее зовут Зеллой. Она-то и есть мать этого мальчика!

Много ночей бедная Зелла не смыкала глаз, следя за прибывающими в Кардамилу кораблями. Видя, что госпожа лишилась сна, служанка подмешала в пищу опиум и уговорила ее немного поесть; бедная женщина забыла, что дух сильнее плоти, а любовь одолевает все препятствия, и телесные, и духовные. С открытыми глазами лежала Зелла на своем ложе: дух ее затуманился, но сердце бодрствовало. Среди ночи, ведомая необъяснимым порывом, она прильнула к окну – и увидела, что в залив входит маленькая саколева: она шла быстро, подгоняемая попутным ветром, и скоро скрылась за выступающим утесом. Легко спрыгнула Зелла на мраморный пол своих покоев, окутав плечи шалью, спустилась по каменистой тропе и быстрым шагом достигла берега. Судно все не показывалось, и Зелла уж готова была поверить, что ее обмануло возбужденное воображение – однако не трогалась с места. Всякий раз, пытаясь шевельнуться, она ощущала слабость и тошноту; веки ее отяжелели и сами собой закрывались. Наконец желание заснуть стало необоримым: она прилегла на камни, плотнее завернулась в шаль и забылась сном.

Так глубоко было ее забытье, навеянное снотворным снадобьем, что много часов она не замечала, что творилось вокруг. Просыпалась она постепенно, и постепенно осознавала, что происходит. Веет прохладный свежий ветерок – значит, она по-прежнему на берегу моря; где-то рядом плещут волны – тот же плеск звучал у нее в ушах перед сном. Но ложе ее не из камня, и мрачный утес более не служит ей пологом. Зелла подняла голову… что это? Она на борту суденышка, разрезающего морские волны; под головой у нее соболья накидка; по левую руку – мыс Матапан; корабль идет прямо на полдень. Ее объял не страх – изумление; быстрой рукой отодвинула она занавес, скрывавший ее от глаз моряков…

Боже! Страшный албанец сидел с ней рядом, и на руках его покоился Констанс. Зелла испустила крик – Кирилл обернулся, и в следующий миг она упала к нему в объятия.

Сон

Che dice mal d’amore

Dice una falsità![47]

Итальянская песня

Легенда, которую мы сейчас расскажем, относится к началу царствования Генриха Четвертого, чье обращение и воцарение принесли мир измученной Франции, но не смогли залечить глубоких ран, нанесенных друг другу враждующими партиями. Память о раздорах и смертельных обидах еще жила меж примиренными, и часто, едва разняв руки после «дружеского» рукопожатия, былые враги непроизвольно хватались за кинжалы: язык оружия отвечал их страстям более галантного языка придворной любезности. Многие рьяные католики укрылись в отдаленных провинциях: там, в уединении, лелеяли они свое недовольство и с нетерпением дожидались дня, когда смогут заявить о нем открыто.

В большом, хорошо укрепленном шато на крутом берегу Луары, невдалеке от города Нанта, жила юная и прекрасная графиня де Вильнёв – последняя из рода, наследница семейного состояния. Целый год провела она в одиночестве в своей отдаленной обители, не появлялась при дворе, не участвовала в придворных празднествах: траур по отцу и братьям, погибшим в гражданских войнах, был тому понятной и уважительной причиной. Однако осиротевшая графиня унаследовала знатное имя и обширные земли. Скоро ей дали знать: король, ее опекун, желает, чтобы она отдала эти богатства вместе с рукой некоему дворянину, чье происхождение и состояние делают его достойным такого дара. В ответ Констанция изъявила желание принести обет безбрачия и уйти в монастырь. Король наложил на ее намерение решительный запрет: он видел в нем лишь плод скорби, охватившей чувствительную душу, и надеялся, что рано или поздно упругий дух юности прорвет мрачную пелену уныния.

Прошел год, но графиня упорствовала в своем решении. Наконец, не желая применять насилие – а кроме того, лично разобраться в том, что за причины побуждают юную, прекрасную, щедро одаренную судьбою девушку заживо похоронить себя в монастырских стенах, – Генрих объявил, что теперь, когда срок траура истек, намерен посетить ее замок; и если, добавил монарх, те доводы, что он представит, не склонят ее остаться в миру – что ж, тогда он не станет ей препятствовать.

Много дней Констанция провела в слезах, много ночей не знала покоя. Для всех затворив ворота, она, подобно леди Оливии в «Двенадцатой ночи», предавалась отшельничеству и унынию. Старших над ней не было; жалобы и упреки домашних скоро смолкли; ничто не мешало ей лелеять и пестовать свое горе. Но скорбь, горькая, жгучая, неотвязная гостья, постепенно сделалась ей ненавистна. Дух Констанции, юный, живой и пламенный, боролся с унынием, сопротивлялся ему, рвался его стряхнуть – однако приятные и радостные впечатления лишь оживляли сердечную муку, и графиня покорялась своей участи: пока она несла свою ношу безропотно, та хоть и давила на сердце, но не терзала его.

Часто Констанция покидала замок и бродила по окрестностям. Как ни просторны были ее покои, как ни высоки их своды, в четырех стенах и под лепными потолками она чувствовала себя, словно в клетке. Ясное небо, пологие холмы, древние леса, с которыми связывали Констанцию милые воспоминания прошлого, – все манило к себе, все звало найти покой под лиственным кровом. Нет неподвижности в природе: то ветерок прошелестит в ветвях, то солнце, скользя по небу, позолотит верхушки деревьев – все эти перемены успокаивали Констанцию и рассеивали глухую скорбь, что неотступно теснила ее сердце под крышей замка.

У границы густо заросшего парка располагался один укромный уголок, надежно скрытый от мира высокими тенистыми деревьями. Уголок этот был для Констанции под запретом – однако ноги ее сами находили к нему путь; вот и теперь, как ни старалась она держаться в стороне от заветной полянки, но уже в двадцатый раз за день возвращалась сюда, сама не понимая, как здесь очутилась. Присев на шелковистую траву, она устремила горестный взгляд на цветы, которые сама когда-то посадила, желая украсить свое зеленое убежище – храм воспоминаний и любви. В руке ее лежало письмо от короля – причина нового горя. На лице отражалось уныние; нежное сердце вопрошало судьбу, зачем та готовит ей – столь юной, одинокой, всеми покинутой – новые бедствия?

«Ничего иного не прошу, – думала Констанция, – только бы остаться навек в отцовском доме, где прошло мое детство, обливать слезами дорогие могилы, и здесь, в лесах, где когда-то снедала меня безумная мечта о счастье, вечно оплакивать свои погибшие надежды!»

Вдруг что-то зашелестело в кустах. Сердце у графини сильно забилось – но в тот же миг все утихло.

– Глупая! – пробормотала она. – Это все твое воображение! Здесь мы встречались, здесь сидела я, ожидая, когда шорох кустов возвестит о приближении любимого; и теперь, кролик ли пробежит мимо или птица пробудит лес от сна, – все говорит мне о нем. О Гаспар! Когда-то ты был моим – но никогда, никогда больше эта милая поляна не услышит твоих шагов!

Вновь зашелестели кусты, и из зарослей донеслись чьи-то шаги. Констанция поднялась; сердце ее затрепетало. Должно быть, это глупая Манон – снова будет уговаривать ее воротиться! Но нет, шаг звучит медленнее и тверже, чем у служанки; вот непрошеный гость показался из-за деревьев – теперь Констанция слишком ясно различала его черты. Первый порыв ее был – бежать. Бежать… не взглянув на него в последний раз, не услышав милого голоса перед тем, как монашеский обет разлучит их навеки? Нет, эта последняя встреча не оскорбит мертвецов – но, быть может, смягчит роковую скорбь, от которой так побледнели щеки юной графини.

Вот он стоит перед нею – возлюбленный, с которым Констанция некогда обменялась клятвами верности. Как и она, он печален; взор его молит: «Останься хоть на миг!» – и Констанция не в силах ему противиться.

– Не для того я пришел, госпожа, – заговорил молодой рыцарь, – чтобы бороться с твоей непреклонной волей. Я хотел лишь взглянуть на тебя в последний раз и проститься с тобою навеки. Я отправляюсь в Палестину. Молю, не хорони себя в монастырских стенах: того, кто тебе так ненавистен, ты больше не увидишь. Умру я на чужбине или останусь жив – Франция для меня навеки потеряна!

– Палестина! – воскликнула Констанция. – Страшное слово – но я ему не верю! Король Генрих не расстанется с храбрейшим из своих воинов. Ты помог ему взойти на трон – ты и должен его защищать. Нет, если мои слова хоть что-нибудь для тебя значат, не езди в Палестину!

– Одно твое слово… одна твоя улыбка… Констанция!

И юный влюбленный бросился перед ней на колени. Но образ его, когда-то милый и родной, а теперь чуждый и запретный, укрепил ее решимость.

– Прочь! – воскликнула она. – Ни слова, ни улыбки ты от меня не получишь! Зачем ты здесь – здесь, где бродят тени умерших и проклинают предательницу, что позволяет убийце смущать их священный покой?

– Когда любовь наша только расцветала и ты была ко мне добра, – отвечал рыцарь, – ты показала мне путь через лесную чащу, ты привела меня на эту поляну и здесь, под сводами древних дубов, поклялась, что будешь моей.

– Я согрешила, – отозвалась Констанция, – когда отворила двери родительского дома сыну врага; тяжек мой грех и страшно наказание!

От этих слов юный рыцарь преисполнился надеждой, однако ближе подойти не осмелился, видя, что девушка готова в любой миг обратиться в бегство. Вместо этого он заговорил:

– То была счастливая пора, Констанция: каждый вечер, когда я припадал к твоим ногам, дневной ужас в моем сердце сменялся блаженством. В мрачном моем замке царил дух ненависти и мести – но эта зеленая поляна, залитая звездным светом, стала для нас святилищем любви.

– Счастливая? – эхом откликнулась Констанция. – То была злосчастная пора: я нарушила свой долг – и воображала, что из этого выйдет что-то доброе и что Господь вознаградит меня за непослушание… Не говори мне о любви, Гаспар! – море крови разделяет нас! Не приближайся! Бледные тени мертвых и теперь стоят меж нами, предупреждают о моем проступке и грозят за то, что я слушаю речи убийцы.

– Но я не убийца! – воскликнул юноша. – Послушай, Констанция, я, как и ты, – последний в роду. Наши семьи смерть не пощадила: мы остались одни. Не так было, когда мы полюбили друг друга: тогда отец, братья, родные, да что там – даже мать моя дышала проклятьями роду Вильнёв… но я благословлял его. Я увидел тебя, любимая, и благословил твой род. Бог мира вселил в сердца наши любовь; много летних ночей провели мы втайне от всех на освещенных луною полянах, когда же день освещал землю, в этом милом приюте укрывались мы от его докучного надзора. Здесь, на этом самом месте, где я сейчас преклоняю колени пред тобою, мы, стоя на коленях, произнесли клятву верности. Неужели же ты отречешься от своего обета?

Слезы заструились по щекам Констанции; речи возлюбленного воскресили в ее памяти часы счастья.

– Замолчи! – вскричала она. – Ни слова более! Ты знаешь, Гаспар, или скоро узнаешь веру и решимость той, что не осмеливается стать твоей. Как могли мы говорить о любви и счастье, когда вокруг бушевали война, злоба и кровопролитие? Недолго цвели цветы, взращенные руками влюбленных: они погибли под ногами врагов. Мой отец погиб в схватке с твоим отцом; брат мой клялся, что твоя рука нанесла ему смертельный удар. Так это или нет – не знаю; но не все ли равно? Ты сражался на стороне тех, кто его убил. Молчи, ни слова более: слушать тебя – преступление пред душами усопших. Уходи, Гаспар, забудь обо мне. Генрих щедр и благороден, при его дворе тебе открыт славный путь; немало прекрасных дев пожелают, как я когда-то, обменяться с тобою клятвами, многие смогут даровать тебе счастье. Прощай! Да благословит тебя Пресвятая Дева! Я же не забуду высочайшую из заповедей Христовых – молиться за врагов. Прощай, Гаспар!

С этими словами она бросилась прочь, перебежала просеку и быстрыми шагами устремилась к замку. Оказавшись под защитою стен, Констанция отдалась порыву горя, бушующему в нежной груди. Ее терзала страшнейшая из скорбей – воспоминание о былых радостях, окрашенное горечью и угрызениями совести; любовь в ее сознании сплелась с воображаемой виной в страшный узел, словно живой человек, каким-то безжалостным палачом прикованный к мертвому телу.

Вдруг некая мысль посетила графиню. Сперва Констанция отринула ее как ребяческую и суеверную, но мысль не уходила. Девушка поспешно позвала служанку.

– Манон, – заговорила она, – спала ли ты когда-нибудь на ложе Святой Екатерины?

Манон перекрестилась.

– Господь сохрани! На моей памяти только две девицы на это отваживались: одна упала в Луару и утонула, а вторая только взглянула на узкое ложе и без лишних слов повернула назад. Страшное это место: если женщина не вела доброй и благочестивой жизни, горек будет час, когда она положит голову на святой камень!

Констанция также перекрестилась.

– Что говорить о доброй жизни? Лишь помощью Господа и святых его мы надеемся обрести праведность. Завтрашнюю ночь я проведу на ложе Святой Екатерины!

– Господи, помилуй! Да ведь завтра приезжает король!

– Тем более я нуждаюсь в помощи. Не может быть, чтобы от такой горькой скорби, как моя, не нашлось исцеления! Я надеялась принести мир обоим нашим домам; возможно ли, чтобы терновый венец стал моей наградой? Пусть Небеса направят мой путь. Завтра ночью я лягу спать на ложе Святой Екатерины: если правду говорят, будто святая является своим почитательницам во сне и указывает, что делать, я последую ее словам; а затем – что ж, зная, что дела мои угодны Небу, я покорюсь даже самому худшему.

Король направлялся из Парижа в Нант; в эту ночь он остановился в замке в нескольких милях от Шато Вильнёв. Перед рассветом в покои к нему ввели молодого кавалера. Рыцарь был прекрасен лицом и телом, но в чертах его отпечаталась усталость от долгой дороги, а сверх того, тревога и уныние. Молча предстал он перед Генрихом; тот, веселый и бодрый, обратил на него живые голубые глаза и заговорил ласково:

– Что, Гаспар, она все стоит на своем?

– По-прежнему намерена сделать несчастными нас обоих. Увы, не о себе я горюю, сир! – горько мне, что Констанция жертвует собственным счастьем!

– Полагаешь, она ответит «нет» блестящему кавалеру, которого представим ей мы сами?

– О сир! Надеюсь, что нет! Быть того не может. Сердце мое преисполнено благодарности к Вашему Величеству. Но если ее возлюбленный при свидании наедине, там, где и прелесть лесной поляны, и сладость воспоминаний были на его стороне, не смог ее убедить – что, если она воспротивится и вашим приказам? Она твердо решила заточить себя в монастыре, и если желание ее исполнится, позвольте и мне вас покинуть – я стану воином креста и встречу смерть в Палестине.

– Гаспар, – заговорил монарх, – я знаю женщин лучше твоего. Их покоряют не смирением и не слезными мольбами. Неудивительно, что гибель родных тяжелым камнем легла на сердце юной графини: пестуя в одиночестве свою скорбь и раскаяние, Констанция воображает, что сами Небеса воспрещают вам соединиться. Пусть достигнут ее голоса мира сего – земной власти и земной доброты, один повелевающий, другой молящий; оба найдут отклик в ее сердце, и, клянусь моей честью и святым Крестом, она станет твоей! Итак, будем придерживаться нашего плана. А теперь по коням: солнце взошло, уже утро!

Король прибыл во дворец епископа, а оттуда отправился отстоять мессу в соборе. За мессой последовал роскошный обед, и день уже клонился к вечеру, когда монарх, выехав из Нанта и проехав немного вверх по течению Луары, достиг Шато Вильнёв. Юная графиня встречала его у ворот. Тщетно Генрих искал в ее лице бледность и иные признаки уныния, которые ожидал увидеть. Щеки графини пылали, голос слегка дрожал, во всех движениях чувствовалось воодушевление. «Либо она его не любит, – сказал себе Генрих, – либо сердце ее уже смягчилось».

Для монарха приготовили легкий ужин; после некоторого колебания, вызванного очевидной бодростью Констанции, король заговорил о Гаспаре. Она не побледнела, но залилась румянцем и отвечала поспешно:

– Завтра, добрый мой сир, молю вас об отсрочке до завтра; тогда все решится – завтра я принесу обеты Богу, или…

Тут она смутилась, и король, удивленный и обрадованный, спросил:

– Так, значит, ты не ненавидишь юного де Водемона? Ты простила ему, что в жилах его течет враждебная кровь?

– Нас учили прощать и любить своих врагов, – с некоторым трепетом отвечала графиня.

– Клянусь святым Дионисием, ответ как нельзя более кстати! – рассмеявшись, воскликнул король. – Подойди поближе, верный мой слуга, и поблагодари даму за ее любовь!

До сих пор наш кавалер держался позади, в толпе придворных; видимое спокойствие и бодрость хозяйки замка наполнили его бесконечным изумлением. Слов ее он не слышал, но, полно ли, та ли это девушка, что дрожала и лила слезы прошлым вечером? – ее ли сердце рвут на части противоборствующие страсти? – ей ли являлись призраки отца и братьев и вставали между ней и обожаемым более жизни возлюбленным? Что за диво? Услышав зов короля, юноша так и рванулся вперед. Миг – и он у ее ног; в это мгновение страсть в сердце Констанции победила напускную холодность – увидев Гаспара, она испустила крик и рухнула наземь.

Все это было странно и непостижимо. Служанки привели ее в чувство, но за первым обмороком последовал второй, а за ним потоки слез. Монарх тем временем ждал в холле, взирая на недоеденный ужин и напевая себе под нос песенку о женском непостоянстве. Де Водемон бросал на него взгляды, полные тревоги и горького разочарования – король не знал, что на них ответить. Наконец главная горничная графини явилась с извинением: госпожа ее больна, очень больна, завтра она бросится к ногам короля, вымолит у него прощение и откроет загадку своего поведения – все завтра!

– Опять «завтра»! – вскричал король. – Да что за чары кроются в завтрашнем дне? Объясни мне эту загадку, красотка: что произойдет, почему завтра все решится?

Манон краснела, смотрела в пол и молчала. Но Генрих был не новичок в искусстве выпытывать у горничных тайны их хозяек. К тому же замысел госпожи пугал Манон, она согласилась нехотя и теперь рада была выдать секрет.

Провести ночь на ложе Святой Екатерины – узком уступе, нависающем над глубокой и бурной Луарой, рискнуть жизнью – и все ради того, чтобы дурные сны, какие, без сомнения, навеет это жесткое ложе, принять за указания свыше? Такого безумия Генрих не ожидал даже от женщины! Как могла Констанция, красота коей обличала глубокий ум и которую постоянно восхваляли за ее силу духа и таланты – как могла она поддаться столь странной фантазии? Так вот какие шутки играет с нами страсть! – подобно смерти, уравнивает она даже аристократию духа, и всех – мужика и дворянина, мудреца и простака – делает своими рабами! Странно… что ж, пусть Констанция поступает, как знает. Хорошо и то, что она колеблется: будем надеяться, сказал себе Генрих, святая Екатерина не подведет. Если же и так – решение, навеянное сном, можно изменить при пробуждении. Что же касается более материальных опасностей, о них король позаботится сам.

Нет чувства более ужасного, чем то, что сотрясает слабое человеческое сердце, когда его неодолимые порывы вступают в борьбу с велениями совести. Говорят, запретный плод всего слаще: быть может, это верно для грубых натур, для тех, кто любит бороться и брать свое с бою, кто счастье находит в битве и радость – в буре страстей. Но дух Констанции был мягче и нежнее: любовь и долг, схлестнувшись в поединке, рвали и крушили ее бедное сердце. Подчинение велениям религии – или, если угодно, суеверия – стало для нее благословенным исходом. Сами опасности, которыми было обставлено ее решение, придавали ему особую прелесть: рисковать собой ради Гаспара – одно это было счастьем; трудность пути, ведущего к исполнению желаний, насыщала ее любовь и отвлекала от уныния. Если же надежды напрасны и она должна всем пожертвовать – чего стоят опасность и смерть в сравнении с той мукой, что станет отныне ее вечной спутницей!

Ночь предвещала бурю: ветер бился в окна, и деревья размахивали огромными темными руками, словно великаны в фантастической пляске или жаркой ссоре. Никем не замеченные, Констанция и Манон выскользнули из замка черным ходом и направились вниз по холму. Луна еще не взошла; хотя дорога была обеим знакома, Манон дрожала и спотыкалась; графиня же, запахнув на себе шелковый плащ, твердым шагом спускалась по тропе. Они дошли до речного берега: здесь ожидала их лодка с гребцом. Констанция легко шагнула в лодку и помогла войти своей трепещущей спутнице. Несколько секунд – и они уже на середине реки. Теплый ночной ветерок обвевает их лица. В первый раз за время ее траура сердце Констанции затрепетало от наслаждения. Удвоенною радостью встретила она это чувство. «Не может быть, – думалось ей, – чтобы Небеса запретили мне любить Гаспара – храброго, великодушного, благородного Гаспара! Я никогда не полюблю другого; я умру, если навеки с ним расстанусь; неужели же это сердце, это тело, полное ярких ощущений бытия, обречено безвременной могиле? О нет! – слишком громко говорит в нем жизнь! Я буду жить – жить, чтобы любить. Не все ли на свете любит друг друга? Ветры нашептывают признания быстротекущим водам, а воды целуют цветущие берега и мчатся вперед, чтобы слиться с морем. Небо и земля – все движется, все живет одной любовью; ужели одна Констанция, в чьем сердце слит неиссякаемый родник истинной любви, должна завалить свой колодец камнем и замуровать его навеки?»

Подобные мысли навевают приятные сны: тем с большей готовностью графиня, поклонница слепого божества, им предавалась. Погруженная в нежные мечтания, она ничего вокруг себя не замечала, как вдруг Манон схватила ее за руку.

– Взгляните, госпожа, – воскликнула она. – Они гребут, а плеска мы не слышим! Оборони нас Пресвятая Дева! Ах, зачем мы не остались дома?

Темная лодка скользила мимо них. Четверо гребцов, закутанных в черные плащи, налегали на весла – и Манон была права, весла их не издавали ни звука; еще один сидел у руля; как и остальные, он был в черном плаще, но без капюшона, и, хоть не поворачивал головы, Констанция узнала в нем своего возлюбленного.

– Гаспар, – вскричала она, – жив ли ты?

Но человек у руля не повернул головы и не ответил, и скоро лодка скрылась в ночной тьме.

Как изменилось теперь настроение прекрасной графини! Видимо, чудеса уже начались: напряженно вперяла она глаза во мрак в поисках неземных созданий. Лодка, вызвавшая в ней ужас, то мелькала впереди, то скрывалась из виду; порой казалось графине, что она видит и другое судно, полное мертвецов, что с берега ей машет рукою отец и хмуро смотрят братья.

Наконец их суденышко причалило в небольшой заводи, и Констанция ступила на берег. Теперь она дрожала и уже готова была поддаться просьбам Манон о возвращении домой; но неразумная suivante[48] упомянула имена короля и де Водемона, а также ответ, который графиня должна дать завтра. Какой же может быть ответ, если сейчас она откажется от своего намерения?

Они поспешили вверх по обрывистому берегу и скоро поднялись на крутой холм, что высился над водами Луары. Здесь стояла часовенка. Дрожащими пальцами графиня достала ключ и отперла дверь. Женщины вошли. В часовне было темно – лишь бледный, трепещущий на ветру огонек лампадки бросал неясные отсветы на статую святой Екатерины. Женщины преклонили колени и помолились, а затем графиня, поднявшись, с преувеличенной бодростью пожелала служанке доброй ночи. С этими словами она отперла низенькую железную дверцу: та вела в узкий проход, вырубленный в скале. Снизу доносился отдаленный рокот реки.

– Не ходи за мной, бедная Манон, – сказала Констанция. – Вижу, тебе такие приключения не по душе – я пойду сама.

Едва ли справедливо было оставлять трепещущую горничную в часовне одну: ведь ее не терзали ни надежды, ни тревоги, ни любовь, ни горе – ничего, что отвлекает от страха. Но в то время приближенные знатных людей играли роль нижних чинов в нынешней армии: им доставались все шишки, а вся слава – вышестоящим. Кроме того, в святом месте Манон была в безопасности.

Графиня ощупью продвигалась во тьме по узкой извилистой пещере. Наконец глаза ее, уже привыкшие к темноте, заметили, что впереди становится светлее. Она достигла отверстия в склоне холма; внизу шумели бурные воды Луары. Констанция подошла к краю и взглянула вниз. Перед ней мчалась река, как мчится и поныне – вечно изменчивая и вечно та же; небо затянула пелена туч; ветер завывал в древесных кронах скорбно и зловеще, словно над могилой убийцы. Констанция слегка вздрогнула и перевела взгляд на свою «постель» – узкий, поросший мхом скалистый выступ на самом краю обрыва. Она сняла накидку – таково было одно из условий испытания, – склонив голову, распустила темные волосы, разулась и так, беззащитная перед ночным холодом, легла на узкое ложе, где едва мог поместиться человек; стоило повернуться во сне – и она стремглав полетела бы в холодную пучину.

Поначалу Констанции казалось, что она не заснет до утра. Неудивительно: холод, ветер и опасное положение не давали ей закрыть глаза. Но скоро она погрузилась в сладкие, успокоительные мечтания о том, что хотела бы увидеть во сне; мало-помалу мысли ее начали путаться; сейчас она еще на ложе Святой Екатерины, внизу шумит Луара, и воет над головою свирепый ветер – а в следующий миг… Куда же унесло ее забытье? Какие сны послала ей святая – ввергла ли в бездну отчаяния или даровала блаженство?

А тот, кто сидел в лодке над обрывистой кручей, над темной водой, не отводил глаз от уступа: тысячи страхов надрывали ему сердце, почти заглушая слабый голос надежды. Он думал опередить свою возлюбленную, но когда понял, что времени не остается, прыгнул в лодку и помчался за нею следом; весла он приказал обернуть тряпками, чтобы Констанция не услышала плеска, и не откликнулся на ее голос, страшась навлечь ее гнев и приказание вернуться. Он видел, как она вышла из пещеры, и вздрогнул, когда она облокотилась на утес. Видел, как она, в белом платье, шагнула вперед и легла на узкий уступ.

Нет усерднее часовых, чем влюбленные. Он знал, она думает о нем – и это сознание наполняло его грудь противоречивыми чувствами: любовь, любовь к нему привела ее на это гибельное ложе; теперь она со всех сторон окружена опасностями; все в ней умолкло, кроме тихого голоса сердца, нашептывающего сны, которые решат их судьбы. Быть может, она уже спит – но он не заснет до утра. Тянулись ночные часы: то воссылая молитвы к Небесам, то разрываясь между страхом и надеждой, сидел в лодке Гаспар и не сводил глаз с белого пятна на темном уступе.

Что это, рассвет пробивается сквозь тучи? А ему казалось, что эта ночь никогда не кончится! Спала ли она? Какие видения – во благо или на горе – посещали ее сон? Гаспар не мог больше ждать. Приказав своим гребцам дожидаться его внизу, он бросился вперед, стремясь взобраться на кручу. Напрасно они предупреждали его об опасности, да что там – о невозможности такого предприятия: смело хватался он за обветренные уступы и ставил ногу туда, где, казалось, для ноги места не найдется. Впрочем, склон был не слишком крут: опасность ложа Святой Екатерины происходила лишь от того, что человек, спящий на таком узком уступе, рисковал свалиться в реку. Все выше поднимался Гаспар по крутому склону: наконец он схватился за корни дерева совсем рядом с заветной целью. Цепляясь за его ветви, встал он на самом краю ложа, рядом с изголовьем, где покоилась непокрытая голова его возлюбленной. Руки ее были сложены на груди, темные волосы, разметавшись, прикрыли шею и щеку, на лице читалась безмятежность: Гаспар видел пред собою воплощение Сна во всей его невинности и беззащитности. Все волнения улеглись, и грудь Констанции теперь ровно вздымалась. Если бы поднять ее скрещенные руки, казалось, Гаспар смог бы увидать биение сердца. Ни одна мраморная статуя, изваянная искусным художником, не была столь прекрасна – ибо в этом нежном теле обитала душа правдивее, добрее и самоотверженнее всех, что когда-либо согревали человеческое дыхание.

С глубоким чувством смотрел на нее Гаспар. Какой надеждою наполняла его эта ангельская безмятежность! Вот на губах ее показалась улыбка – он и сам невольно улыбнулся и поздравил себя со счастливым предзнаменованием; но вдруг щеки ее заалели, грудь заволновалась, слеза скатилась из-под темных ресниц, а вслед за нею хлынул целый поток слез; приподнявшись, Констанция воскликнула:

– Нет! Он не умрет! Я разобью его цепи, я спасу его!

Гаспар был рядом; руки подхватили ее легкое тело, готовое скатиться с гибельного ложа. Констанция открыла глаза – и увидела своего возлюбленного, который всю ночь стерег ее сон, а теперь спас ее от гибели.

Манон сладко проспала всю ночь. Что ей снилось – сказать мудрено; только проснулась она от какого-то шума и, открыв глаза, увидала вокруг себя целую толпу. Бедная часовенка на пустынном берегу была увешана гобеленами, алтарь украшен золотыми чашами – священник служил мессу перед толпою коленопреклоненных рыцарей. Манон заметила, что и король Генрих здесь; поискала взглядом другого – не нашла; в этот миг отворилась железная дверца, и явился Гаспар де Водемон, ведя за собою прекрасную Констанцию. В белом платье, с распущенными волосами, то улыбаясь, то заливаясь румянцем от переполнявших ее чувств, подошла она к алтарю и, преклонив колени вместе со своим возлюбленным, произнесла клятву, связавшую их навеки.

Много дней прошло, прежде чем счастливец Гаспар выведал у своей госпожи, что ей снилось. Слишком много вытерпела она и, несмотря на нынешнее счастье, не могла без ужаса вспоминать о тех днях, когда считала свою любовь преступною: все тогдашние события представлялись ей в мрачном свете. Множество видений, призналась она, явилось ей той страшной ночью. Она видела души отца и братьев в раю; видела, как Гаспар храбро сражается с неверными; видела его при дворе короля Генриха, прославленного, всеми любимого; видела и себя – то невестой, то монахиней, то благодарящей Небеса за свое блаженство, то горько оплакивающей свои несчастья. Наконец представилось ей, что она в Святой Земле и сама святая Екатерина ведет ее невидимкой по городу неверных. Войдя во дворец, увидала она, что нечестивцы празднуют победу. Спустившись затем в подземные темницы, ощупью нашли они путь под сырыми сводами по низким, сочащимся влагой переходам к одной камере, еще темнее и страшнее прочих. На полу ее лежал узник в грязных лохмотьях, обросший бородой. Тело его превратилось в скелет, обтянутый кожей, глаза утратили блеск, на исхудалых руках и ногах свободно болтались оковы.

– Неужели же мое явление в столь привлекательном виде и блестящем наряде смягчило неумолимое сердце Констанции? – спросил Гаспар, улыбаясь несбывшемуся видению.

– Именно так, – отвечала она. – Сердце прошептало мне, что это моя вина: но кто же вернет угасающую жизнь, кто спасет и восстановит погибающего? Никогда душа моя так не рвалась к живому, полному сил молодому рыцарю, как загорелась она во сне, когда я увидала тебя у своих ног, изможденного, близкого к смерти. С глаз словно спала пелена, и тьма передо мною рассеялась. Кажется, в первый раз я осознала, что такое жизнь и что – смерть. Только теперь я поняла, что счастье живых не оскорбляет мертвецов; только теперь ощутила, как суетны и ложны убеждения, что обращают доброту и благородство в злобу и ненависть. Нет, ты не умрешь, воскликнула я: я разобью твои цепи и спасу тебя, ты будешь жить для любви! Я бросилась вперед… Смерть, угрожавшая тебе во сне, настигла бы меня наяву – в тот самый миг, когда я впервые почувствовала истинную цену жизни, – но твоя рука удержала меня над пропастью, а милый голос призвал от скорби к нескончаемому блаженству.

Скорбящая

Роковой грозный призрак промчавшихся лет

Неизменен всегда, средь веселий и бед;

Целый мир его тенью туманной покрыт;

Не живит его радость, печаль не мрачит.

Томас Мур[49]

Что за великолепный вид открывается перед нами! По праву им гордятся короли[50]. Где еще, среди созданий природы или творений художников, глазу дано насладиться столь утонченно прекрасным ландшафтом, как на берегах озера Вирджиния-Уотер, что раскинулось среди лесов, точно зеркало небес, по краям затененное прихотливыми изгибами берегов, их темными бухточками и полукруглыми мысами? В этот час, когда солнце клонится к закату, любоваться озером почти мучительно: зрение устает, душа тяготится избытком красоты. Земля, воздух, вода – все здесь впивает сияние, струящееся из небесного родника; зелень листвы словно сочится золотым нектаром; озеро, кажется, полно не росой земной, а воздухом и светом; деревья и изящная беседка плывут в его глубине – и видятся отчетливее, и кажутся прекраснее, чем их двойники на берегу. И эта сцена не молчалива: звуки слаще колыбельной, под которую отходила ко сну Венера, выразительнее песни Тиресия, побудившей Александра к деяниям войны, торжественнее псалмов святой Цецилии, плывут над волнами и смешиваются с легким ветерком, не тревожащим поверхность воды. Странно: кажется, в этом роднике звуков, в этой сладостной мелодии, бессознательно связывающей шумы леса и гармонию, открывающую нашим очарованным чувствам рай, вновь и вновь повторяются в одном порядке три или четыре мрачные, тревожные ноты.

Солнце касается дальнего края озера, и нежные розоватые оттенки заката смешиваются с яростно-пламенными. Наша лодка долго уже плывет по широким водным просторам; пристанем теперь к тенистому берегу, где купают ветви в воде грациозные ивы. Потревоженная дикая утка, хлопая крыльями и рассыпая вокруг сверкающие брызги, взлетает из своего убежища. Неторопливо проплывает вдалеке пара статных лебедей; с плеском разбегается из-под наших весел разная водоплавающая мелочь. Сумерки здесь не омрачены тенями; все, что мы видим, – как постепенно и равномерно отступает великий прилив дня. Можно сойти на берег и прогуляться среди высокой травы; до настоящей темноты еще далеко. В парке нам встретятся все деревья, какие только растут в Англии, начиная с раскидистых старых дубов. Сплошной покров листвы отделяет нас от небес, ничего не скрывая, – так прячутся за шелковой вуалью прелестные женские черты. Под этим ажурным покровом можно предаться самым беззаботным размышлениям; а если грустные мысли увлекут нас на поиски какого-нибудь уголка потемнее – пойдем мимо водопада по направлению к Бельведеру и остановимся в сосновой роще с густым травяным подлеском; или присядем с другой стороны озера, под сенью среброствольного ясеня; или найдем себе укрытие под нерукотворным шатром одного из величественных старых буков, чьи выступающие из земли корни наводят на мысль о шутке природы; и пусть аромат густых зарослей восковницы ласкает наши ноздри, чтобы ни одно из чувств не оставалось без наслаждения.

Ныне в эти чу́дные места нет хода никому, кроме королевских особ; но в былые годы, когда домик на берегу озера именовался Коттеджем Регента, или еще раньше, когда в ней обитал помощник лесничего, лабиринт тропинок Чапел-Вуд был открыт для всех, и никакой Цербер, глухой к мольбам и рыданиям, не охранял чугунные ворота, преграждающие путь к Вирджиния-Уотер и в парк. Здесь-то однажды, летним вечером, плыли в лодке по безмятежной озерной глади Хорас Невилл и две его юные красавицы-кузины –

И радость светлых размышлений

Сменялась грустью мрачных дум[51].

Невилл умел красноречиво хвалить английские виды.

– В чужих краях, – говорил он, – можно найти ландшафты, полные дикого, варварского величия, или, как на юге, поражающие пышным цветением растительной жизни, или, как в Альпах, возвышающие дух строгой, величественной красотой. Можно – хоть и было бы сущей неблагодарностью в такой вечер, как нынешний, – сожалеть о блеклости и невыразительности английского неба. Но где найти места, сравнимые с зелеными долинами нашей родной страны, с их густыми лесами и изобилием вод? Где найти такие же деревенские хижины под сенью могучих старых вязов? Возле каждого домика – сад, пестреющий ранними цветами: каждая изгородь цветет геранями и розами; голубоглазое дитя, доедая на ходу ломоть белого хлеба, гонит корову на пастбище; отовсюду доносится аромат цветов; огороженные поля морями золотого зерна колышутся в такт легкому ветерку; вот лаз через изгородь, вот тропинка, что уводит нас в поле, все дальше, дальше – через рощу, где ветви дерев встречаются у нас над головой, и тень, и торжественная тишь превращают лес в подобие собора; извивы реки – «негромкий рокот вод, бегущих с гор»[52]; и словно всего этого недостаточно – такие места, как это: оазисы чистой красоты, сады Эдемские, труды великой и щедрой руки, выказывающие сразу и величайшее могущество, и величайшее желание творить красоту!

– И все же, – продолжал Невилл, – с немалым трудом убедил я себя сорвать лучшие плоды дядюшкиного завещания и вновь поселиться в этих местах, где прошло мое отрочество – местах, навеки связанных с бесплодными сожалениями и неотвязной болью.

Хорас Невилл, родовитый и богатый дворянин, едва ли заслуживал звания человека светского. Однако была в его натуре особая мягкость, задумчивость, обаятельная чувствительность, которая, вкупе с одаренностью и каким-то природным изяществом, даже самым простым его словам придавала глубину и заставляла слушателей вместе с ним переживать каждое его чувство. Младшая из кузин, несколькими годами моложе, питала к нему самую нежную привязанность; это долго оставалось тайной, но теперь они наконец обручились – и являли собой счастливую и любящую пару. При этих словах она вопросительно на него взглянула – но он, отвернувшись, коротко проговорил: «Довольно об этом» – и начал энергично грести к берегу.

Вместе они вышли из лодки и долго шли пешком по зеленым просторам Чапел-Вуда. Уже совсем стемнело, когда в Бишопсгейте трое сели в экипаж.

Неделю или две спустя Хорас получил письма, призывающие его в отдаленную часть страны. За несколько дней до отъезда он пригласил кузину прогуляться. Путь их лежал через несколько лощин к церковному кладбищу в Старом Виндзоре. Поначалу Хорас не отклонялся от привычной дороги, и разговоры влюбленных звучали беззаботно и весело. Стоял чудный солнечный день, у самых ног их, танцуя, плескались волны, деревенская церковь вздымала свой ржавый шпиль к сияющим небесам – все вокруг радовало и согревало сердце. Ничто в разговоре не могло бы навести кузину на мысль, что Невилл привел ее сюда с какой-то невеселой целью; однако, когда они уже собрались уходить с кладбища, вдруг, словно о чем-то вспомнив, он свернул с тропы, пересек дерновую лужайку и остановился у одной могилы возле реки. Здесь не было камня, хранящего память об усопшем; могила обильно заросла травой, сквозь которую проглядывали скромные маргаритки; покой ее нарушали несколько сухих листьев и сломанная ветвь ежевичного куста. Невилл отбросил этот мусор в сторону, а затем сказал:

– Джульет, пока я буду в отъезде, хочу поручить это священное место твоим заботам. Монумента здесь нет, ибо те двое, к кому она молчаливо обращала свою последнюю волю, свято ей повиновались. Настанет день – рядом с ней ляжет еще один, и его имя станет ей эпитафией. Я говорю не о себе, – добавил он с грустной улыбкой, приметив на лице кузины ужас, – но, Джульет, обещай мне оберегать эту могилу от любого посягательства. Не хочу огорчать тебя этой историей; если я возбудил в тебе любопытство, то его удовлетворю – но не здесь и не сейчас.

Однако лишь на следующий день, когда все они втроем отправились на берег Вирджиния-Уотер и сели там в тени сосен, чьи ветви раскачивались на ветру, словно в такт какой-то неземной мелодии, Хорас Невилл поведал свою историю.

– В одиннадцать лет меня отослали в Итон. Не стану останавливаться на том, что мне там пришлось претерпеть; я бы и вовсе не упоминал о своих страданиях, не будь они частью рассказа. Я оказался на побегушках у одного старшеклассника. Он стал мне жестоким хозяином: поручал самые тягостные и неприятные задания, какие только мог измыслить – а этот юный тиран был изобретателен; с утра до ночи я находился в его распоряжении, ради него вынужден был пренебрегать школьными обязанностями и порой навлекать на себя наказания. Приходилось терпеть кое-что и похуже: он с наслаждением выставлял меня на позор, а обнаружив, что в характере моем слишком много от матери и жестокость мне ненавистна, приказывал творить разные мерзости, против которых все во мне возмущалось. Я отказывался – и терпел за это. И нас еще пугают рабством в Вест-Индии! Надеюсь, сейчас дела обстоят получше; но в мое время каждый сын аристократа в самом нежном возрасте проходил через годы капризного, беспощадного, жестокого рабства, с которым не сравнится деспотизм Ямайки.

Однажды – это был второй год моего обучения, мне почти исполнилось тринадцать – мой тиран, иного имени ему не подберу, желая потешить свою властную и жестокую натуру, приказал мне убить бедного маленького снегиря, которого я приручил и держал в клетке. В недобрый час обнаружил он птицу у меня в дортуаре[53] – и пришел в ярость от того, что я позволил себе одно-единственное удовольствие. Я отвечал «нет», упрямо и бесстрашно – ибо за неповиновением следовало скорое и безжалостное наказание. В этот миг вошел посланный от наставника моего мучителя с сообщением, что к нему приехал отец. «Ну погоди, приятель, – воскликнул он, – я с тобой еще расквитаюсь!» И в тот же миг, схватив моего любимца, свернул ему шею, бросил к моим ногам и, злобно расхохотавшись, вышел за дверь.

Никогда прежде не испытывал я такой кипучей ярости, такой бури, разрывающей сердце! – и, быть может, не испытаю впредь. Вид питомца, издыхающего у моих ног – жажда мести – бессилие: все это воспламенило во мне Везувий, который не могли угасить никакие слезы. Если бы мог я выразить свой гнев, в слове или в действии – быть может, он стал бы не так мучителен; и в самом деле, стало чуть легче, когда я разразился потоком брани и проклятий. Словарь мой был довольно обширен: его изо дня в день пополнял тот, против кого он ныне обратился. Но что толку в словах? Мне хотелось дать своему гневу более весомое доказательство – и я уничтожил все его вещи, какие нашлись в дортуаре: с недетской силой все изорвал и изломал, побросал на пол и истоптал ногами. Последними схватил карманные часы, которыми мой тиран безмерно гордился, и швырнул об пол. Вид разбитых часов у моих ног вернул меня в чувство – и к буре, бушующей в сердце, добавилось нечто вроде страха. Я задумал скрыться: вышел из корпуса, бегом пробежал по аллее и бросился через луга прочь от Итона, на север. Меня заметил один старшеклассник, приятель моего мучителя. Он меня окликнул, подумав сперва, что я бегу по какому-то поручению; однако, видя, что я (как у нас говорили) стрельнул прочь, повторил громко и властно: «Иди сюда!» От этого на ногах у меня словно выросли крылья. К счастью, он не счел нужным за мной погнаться… Впрочем, дорогая моя Джульет, боюсь тебе наскучить: довольно сказать, что страх двойного наказания от учителей и от старших укрепил мою решимость бежать. Я добрался до берегов Темзы, переплыл ее, связав одежду в узел и держа над головой, пересек несколько полей и углубился в Виндзорский лес – со смутным ребяческим чувством, что в этой бескрайней пуще смогу затеряться навеки. Стояла ранняя осень; погода была хорошая, даже теплая, и дубы в лесу еще зеленели – лишь кусты подлеска уже тронулись желтизной. Я дошел до Чапел-Вуда. Питался каштанами и буковыми орехами, прятался от охотников и лесничих – и так прожил два дня.

Однако каштаны и орехи – скудная пища для растущего мальчишки тринадцати лет. К тому же зарядили дожди, и я начал считать себя несчастнейшим на свете ребенком. Смерть от голода представлялась мне довольно смутно: я вспомнил «Детей в лесу»[54], тела которых добрые малиновки прикрыли листвой, это привело на память моего бедного снегиря – и слезы ручьями заструились по щекам. Вспомнил об отце и матери, о тебе, милой маленькой подруге моих игр, и зарыдал с новой силой; а потом, утомленный рыданиями, свернулся клубком на куче сухих листьев, накопившихся под дубом, должно быть, за сотню осеней, и уснул.

Я пускаюсь в такие подробности, словно впереди еще целая история; на деле мне осталось немногим более, чем нарисовать портрет – или набросок, – который, быть может, заинтересует вас или развлечет. Я проснулся – и первое, на что упал мой взгляд, была маленькая ножка, обтянутая шелком и обутая в нежную ягнячью кожу. Я поднял взгляд – в смятении, ибо по этой нарядной обуви ожидал увидеть перед собой какую-нибудь пышно разодетую даму; но увидал девушку, должно быть, лет семнадцати, скромно одетую в темное хлопчатобумажное платье, в очень грубой соломенной шляпе, широкие поля которой затеняли лицо; она была бледна почти мраморной бледностью; каштановые волосы расчесаны на пробор и заплетены в две простые косы; лицо хранило следы глубокого горя, большие, голубые, полные скорби глаза, казалось, в любой миг готовы были наполниться слезами; но это скорбное выражение смягчали младенческая нежность и невинность, сквозившие в изгибе ее губ.

Она заговорила со мной. Я был слишком голоден, слишком измучен, слишком несчастен, чтобы противиться ее доброте – и с радостью согласился пойти с ней. Мы вышли из леса на пустошь Бишопсгейт-Хит, прошли мимо нескольких полуразвалившихся заборов и скоро оказались возле ее дома. Это был уединенный, сумрачный с виду коттедж; изгородь поломана, сад зарос сорняками, калитку не украшали ни цветы, ни вьюнки; внутри оказалось чисто и прибрано, но очень уж скудно и мрачно. Чтобы в таком крохотном домишке стало уютно, он должен быть приветливо и изящно обставлен. В этой же лачуге был голый, хоть и чистый пол, камышовые стулья, еловый стол, простые клетчатые шторы – все это не отвечало привычкам и самых бедных крестьян. И все же именно здесь обитала моя прелестная проводница, чья маленькая белая рука, затянутая в тонкую перчатку, так же странно контрастировала с безыскусным одеянием, как и весь ее нежный облик – с неуклюжей обстановкой чересчур скромного жилья.

Бедное дитя! – она стремилась полностью скрыть свое происхождение, умалиться до простой крестьянки и едва ли понимала, что постоянно выдает себя этими несообразностями. Так, приборы на столе были самые простые, выбор блюд скудный даже для отшельника; но стол покрыт тончайшей льняной скатертью без единого пятнышка, а в подсвечниках, каких постыдился бы и нищий, горели восковые свечи. Но все эти обстоятельства я приметил уже позднее: пока же замечал лишь аппетитный завтрак, который по приказу хозяйки поставила передо мной единственная девочка-служанка, и нежный голос, звучавший с такой лаской и добротой, каких я давно уже не слышал. Когда я утолил голод, новая знакомая вытянула из меня мою историю, посоветовала написать отцу и убедила пожить у нее несколько дней, пока я прощенным не вернусь в школу. А вскоре я перешел в старшие классы – и мое злосчастное рабство завершилось.

С тех пор, едва выпадала возможность, я шел навестить таинственную нимфу. Я отдалился от школьных товарищей; их устремления, их забавы казались теперь глупыми и пошлыми; одно лишь было у меня на уме – покончив с уроками, ускользнуть в коттедж Эллен Барнет.

Любимая, не смотри так сурово! Верно, и в столь юном возрасте иные уже способны любить, мог бы влюбиться и я – но не в Эллен. Ее глубокая и постоянная грусть, сестра отчаянию, – неизменно серьезный и печальный разговор – ум, отстраненный от всех земных забот, – воспрещали питать к ней столь легкомысленные чувства; но было в ее скорби какое-то очарование, в беседах с ней нечто завораживающее, приподнимающее над обыденностью; она очертила себя магическим кругом, в который я вступал, словно на святую землю; ощущение это не было сродни небесам – в нем господствовал дух скорби; но была в этой скорби некая возвышенность чувства, порыв, стремление к нездешнему, что делали ее неземной, безумной, неукротимой – и неотразимой. Ты не раз говорила, что я как-то отличаюсь от других: общаюсь с людьми, делю с ними и занятия, и развлечения, но словно бы оставляю в стороне какую-то священную часть себя – колодец живой воды, сокрытый глубоко в сердце и запечатанный, дабы избежать загрязнения; черпаю из него нечасто, но он всегда здесь. Этот колодец открыла во мне Эллен – и с тех пор он не пересыхает.

О чем мы разговаривали? Никогда она не рассказывала о своих прошлых приключениях, не упоминала ни родных, ни друзей. Говорила о различных горестях, преследующих человечество, о запутанных лабиринтах жизни, о бедах, которые приносит страсть, о любви, раскаянии и смерти, о том, на что мы можем надеяться или чего страшиться за гробом; говорила о неизбывной боли, живущей в ее разбитом сердце, – и тут становилась пугающе красноречива, но вдруг умолкала, а затем упрекала себя за то, что делится со мной скорбью, которой лучше оставаться безмолвной. «Я приношу тебе вред, – часто говорила она, – делаю тебя непригодным для общества; видя, как преследует тебя мир в миниатюре, искаженный, но восприявший все дурные черты большого мира, я стараюсь защитить тебя от его злого влияния; но, боюсь, сама стану для тебя источником страшнейшего вреда, чем повседневное общение с товарищами. Не зря говорят: несчастье заразительно!»

Встречались в той картине, что я сейчас рисую пред тобой, и более мрачные тени. Таковы были страдания Эллен, что ты, милая моя девочка, незнакомая с бедой, едва ли сможешь их вообразить. Порой она давала волю своему отчаянию, столь великому, что в нем, казалось, стиралась грань между духовным и физическим, и каждый удар сердца был содроганием боли. Начав говорить о своих скорбях, она порой прерывала себя мучительным стоном, словно вспоминала о чем-то невыносимом – и, дрожа, закрыв лицо руками, в тоске и муке умоляла меня уйти. Одна мысль преследовала ее неотступно, хоть Эллен и гнала ее от себя – мысль о самоубийстве: перерубить серебряный шнур, на который судьба нанизала столько доброты, мудрости и невинной прелести, лишить мир создания, которое могло так его украсить! Порой ее останавливало благочестие; но чаще невыносимые страдания наполняли сердце радостью при одной мысли об этом ужасном конце. Признаваясь в этом мне, она бранила себя и называла грешницей – но, кажется, скорее ради того, чтобы не стать мне примером и уберечь от дурного влияния, чем из искреннего убеждения, что Отец Всевышний гневно встретит это последнее деяние своего злосчастного дитяти. Однажды она приготовила себе яд; когда я вошел, чаша стояла перед ней на столе; она не скрывалась, не пыталась себя оправдать – лишь просила меня ее не возненавидеть и скрасить последние минуты своей добротой. «Я не могу жить!» – вот было все объяснение, все оправдание; и такая невыразимая мука звучала в нем, что казалось преступлением молить ее отсрочить смерть и продлить боль.

В тот миг я повел себя не как мальчик – как мужчина; по крайней мере, на это надеюсь. Я обратился к ней с одной лишь простой просьбой, на которую она тут же дала согласие: прогуляться со мной до Бельведера. Солнце садилось; воздух дышал красотой и любовью; и, указав на лес и поле, что красочный закат окрасил мягкими золотисто-розовыми тонами, я воскликнул:

– Взгляни, Эллен! Если есть в природе такая красота – стоит жить ради нее!

– Верно – если только неотвязная скорбь не чернит этот прекрасный пейзаж уродливыми тенями. Красота в глазах смотрящего; мои глаза все видят безобразным и злым.

С этими словами она прикрыла глаза; но все же Эллен была молода и чувствительна, и ласковые прикосновения ветерка уже начали дарить ей утешение.

– Милая Эллен, – продолжал я, – есть ли на свете хоть что-нибудь, чем я тебе не обязан? Я – твой ученик, твое создание; жил бы слепо, как другие, но ты открыла мне глаза; ты показала мне, что справедливо, добро, прекрасно – неужто все лишь ради того, чтобы обречь меня на горе? Если ты меня покинешь, что со мною станется? – В эти слова я вложил все свое сердце; из глаз моих брызнули слезы. – Не покидай меня, Эллен! – продолжал я. – Я не смогу жить без тебя – но и умереть не смогу: ведь у меня есть мать… отец…

Тут она быстро отвернулась со словами: «Да, этим тебя судьба благословила!» – и голос ее поразил меня своей неестественностью. Она побледнела как смерть и принуждена была присесть. Я не отходил от нее, умолял, плакал, пока она – прежде на моих глазах не пролившая ни слезинки – не разразилась бурными рыданиями.

После этого, казалось, она забыла о своем решении. Возвращались мы уже при лунном свете; разговор наш звучал даже спокойнее и веселее обыкновенного. Войдя в дом, я вылил смертоносный напиток. В ее «доброй ночи» не было уже и следа прежнего волнения; а на следующий день она сказала: «Безрассудно, даже порочно с моей стороны было, разорвав все прежние узы, связать себя новыми – и все же я буду верна долгу. Прости, что тебе пришлось встретиться со столь мучительными чувствами и участвовать в столь тягостных сценах; больше этого не повторится – я скреплю свое сердце и не покину тебя, пока связь между нами не ослабеет или не порвется и я не стану вновь свободна».

За все время нашего общения один лишь случай засвидетельствовал, что связь ее с миром не совсем утрачена. Порой я приносил Эллен газеты; времена были неспокойные, и, хотя до знакомства со мной она забыла все, кроме мира, в который заключила свое сердце, – теперь, чтобы меня порадовать, поддерживала беседы о Наполеоне, России, откуда император вернулся разбитым, и о надеждах на его конечное поражение. Однажды газета лежала на столе; вдруг какие-то строки привлекли ее взгляд; склонившись над столом, она начала с жадностью читать – и грудь ее бурно вздымалась; однако через несколько мгновений она овладела собой и попросила меня унести газету. Почти нестерпимое любопытство охватило меня, однако удовлетворить его было нечем, хоть позже я и обнаружил на этой странице объявление, гласившее:

Если строки сии прочтет кто-либо из пассажиров «Святой Марии», третьего мая сего года отплывшей на Ливерпуль с Барбадоса и в открытом море застигнутой пожаром, часть пассажиров коей спаслась на фрегате его величества «Беллерофон» – прошу связаться с подателем сего объявления; если же кому-либо известно что-либо о судьбе и нынешнем месте пребывания дост. мисс Эвершем, настоятельно прошу раскрыть эти сведения, обратившись к Л.Э., Страттон-стрит, Парк-Лейн.

Вскоре после этого случая с наступлением зимы хрупкий организм бедной моей Эллен начал являть признаки решительного нездоровья. Я часто подозревал, что, не покушаясь впрямую на свою жизнь, она предпринимала немало усилий, чтобы подорвать собственное здоровье и вызвать у себя смертельную болезнь. Теперь, в самом деле заболев, она отказывалась от врачей и лекарств; однако ей стало лучше, и, когда мы виделись в последний раз – перед тем, как я уехал домой на рождественские каникулы, – она выглядела почти здоровой. Обращение ее со мной было теплым и ласковым: она говорила, что уверена в продолжении нашей дружбы, и просила никогда ее не забывать, хоть и отказалась писать и мне запретила присылать ей письма.

И сейчас я вижу, как стоит она на пороге своей хижины. Если болезнь и страдание могут соединяться с нежной прелестью – в ней природа этого достигла. И все же чувствовалось, что это лишь остатки былой красы. Какой же была она в более счастливые времена – с этим ангельским выражением лица, с фигурой нимфы, с голосом, звучащим, как музыка? «Такая юная – и уже погибшая!» – вот что за мысль надрывала сердце даже мне, мальчишке, когда я махал рукой, посылая ей последний привет. Казалось, ей было не более пятнадцати лет; и все же никто бы не усомнился, что глубокие морщины скорби, избороздившие ее прекрасное чело, неизгладимыми шрамами легли и на душу. Я был уже далеко – но Эллен все стояла у меня перед глазами; я прикрывал веки руками – она все равно была здесь; и дни мои, и ночные сны полнились воспоминаниями о ней.

Во время зимних каникул, солнечным и не слишком холодным днем я поехал на охоту: ты, милая Джульет, конечно, помнишь это печальное происшествие – я упал с лошади и сломал ногу. Единственный, кто видел мое падение, был молодой человек верхом на самом прекрасном жеребце, какого мне до сих пор случалось увидать; должно быть, заглядевшись на его прыжок, я и вылетел из седла; он спешился и через минуту был со мною рядом. Моя лошадь убежала; он подозвал своего скакуна, и тот подчинился его голосу; без труда он поднял меня в седло – весил я немного, – пристроил поудобнее пострадавшую ногу и поскакал в сторожку, что располагалась невдалеке, в укромном лесистом уголке Элмор-парка, владения графа Д., чьим младшим сыном оказался мой спаситель. В первый день или два он ходил за мной один, и дальше изо дня в день по много часов проводил у моей постели. Он читал мне книги, рассказывал о самых невероятных приключениях во время службы на Полуострове[55] – а я не сводил с него глаз и думал: неужто судьба судила мне вечно привязываться к людям, щедро одаренным и глубоко несчастным?

Ближайшим соседом семьи Льюиса был лорд Эвершем. Женился он очень молодым – и в молодости овдовел. После этого несчастья, что гибельным ураганом пронеслось над всеми его надеждами и мечтами, превратив жизнерадостный пейзаж в сухую бесплодную пустыню, он оставил новорожденную дочь на попечение матери Льюиса, а сам много лет путешествовал по дальним странам. Вернулся он, когда Кларисе было около десяти: очаровательная и милая, она была гордостью и радостью всех, кто ее окружал. По возвращении лорд Эвершем – ему было тогда чуть больше тридцати – полностью посвятил себя образованию дочери. Они никогда не разлучались: он был хорошим музыкантом – и научил девочку играть на рояле лучше, чем умел сам. Вместе они читали, гуляли, совершали верховые прогулки. Когда отец становится для дочери всем, чувства детской преданности, полного доверия и совершенной уверенности в его любви, соединившись, образуют такую глубокую и сильную привязанность, какую не встретишь в иных местах – чистейшую из страстей, на которые способна наша природа. Клариса боготворила своего отца – а он в годы, когда в наивном ребенке пробуждается способность созерцать и мыслить, украсил ее повседневное существование всеми драгоценностями, какие могла даровать преданная и просветленная отцовская любовь. Он казался ей чудесным даром Провидения, ангелом-хранителем – только намного дороже, ибо этот ангел был ей родным. Она росла под его неусыпной опекой, в любви и заботе, взрослея сердцем и умом. И после обручения с Льюисом чувства ее к отцу не померкли – только укрепились. Льюис был назначен в действующую армию, и через несколько лет его службы влюбленные надеялись соединиться.

Среди тишины и спокойствия, когда мир, открытый жадному взору юности, кажется цветущим садом, где не найти ни терновника, ни сорняков, трудно по доброй воле покинуть этот сад и отправиться в дикую пустыню или в обитель бурь. Льюиса Элмора отправили в Испанию; в это же время дела призвали лорда Эвершема посетить свои заморские владения на Барбадосе. Он с радостью согласился вернуться в страну, запомнившуюся ему земным раем – и пожелал показать дочери новый, непривычный мир с тем, чтобы расширить ее кругозор и углубить понимание жизни. Они отправились, словно в летний круиз; поездка должна была занять три месяца. Клариса радовалась, что, пока возлюбленный набирается знаний и опыта в далекой стране, и она не остается без дела; утешалась тем, что может отвлечься от постоянной тревоги о его судьбе; но более всего радовала ее мысль о путешествии с любимым отцом, присутствие коего каждый час наполнит, каждую сцену украсит радостью и наслаждением. Они отплыли. С Мадейры Клариса прислала письмо, полное самых пылких изъявлений удовольствия и восторга; впрочем, добавляла она, без отца все эти чудные впечатления потеряли бы для нее свою прелесть. Более половины ее письма занимали выражения благодарности и любви обожаемому и почитаемому родителю. Написал домой и отец – в более сжатых выражениях, но с не меньшим чувством рассказывал о своем удовлетворении от успехов дочери, о гордости ее красотой, о благодарности за ее любовь и доброту.

Вдвоем они являли собой несравненный пример счастья, порожденного глубочайшей привязанностью, питаемого непрестанными знаками взаимной любви. Отец и дочь: он – воплощение заботы, мягкости, сочувствия, жизнь посвятивший дочери; она – неизменно послушная, ласковая, любящая; таковы были лорд Эвершем и Клариса – и где же они теперь, благородный, добрый, великодушный отец и его любимая и любящая дочь? Отплывая из Англии, они рассчитывали на несколько месяцев беззаботного отдыха; но безжалостная колесница судьбы, внезапно вылетев из-за угла, повергла их во прах и сокрушила тяжелыми колесами; любовь, надежду, радость – все смяла и снесла ревущая лавина. Оба исчезли: но куда? Мрак окутал судьбу беззащитной жертвы; и друг мой отчаянно стремился рассеять тучи, скрывшие от его взора Кларису Эвершем.

После нескольких месяцев отсутствия отец и дочь написали в Англию, что через пару дней отправляются с Барбадоса домой на «Святой Марии». В это же время вернулся из Испании Льюис; в первом же сражении он получил серьезную рану в бок и был комиссован вчистую. Он приехал – и со дня на день ожидал прибытия своих друзей, как вдруг газета, всеобщий вестовой, принесла новость, наполнившую его не просто тревогой – страхом и мучением неизвестности. В открытом море на «Святой Марии» вспыхнул пожар, и она сгорела дотла. Часть команды спаслась на фрегате «Беллерофон». Несмотря на ранение и запреты врача, в тот же день Льюис поспешил в Лондон, чтобы узнать о судьбе своей возлюбленной. Там он услышал, что фрегат должен пристать в Даунсе. Не выходя из экипажа, Льюис в лихорадочной спешке помчался туда. Он поднялся на борт, встретился с капитаном, поговорил с командой. Те рассказали кое-что о спасенных: оказывается, накануне они бросили якорь в Ливерпуле, и большая часть пассажиров, в том числе все спасенные со «Святой Марии», сошли там. Тут физические страдания на время взяли верх над Элмором: рана и последовавшая за раной лихорадка приковали его к постели – но, едва оправившись, он начал с удвоенной энергией разыскивать своих друзей. Все поиски, казалось, лишь подтверждали его худшие страхи; но он не терял надежды и был неутомим. Он посетил Ливерпуль, побывал и в Ирландии, где сошли с корабля несколько пассажиров – но слышал лишь разрозненные, несвязные подробности страшной трагедии, ничего не сообщавшие о нынешнем пребывании мисс Эвершем, хоть и подтверждавшие его подозрение, что она все еще жива.

Долго и свирепо бушевал пожар на борту «Святой Марии», прежде чем вдалеке показался «Беллерофон», и оттуда к «Марии» двинулись шлюпки для спасения терпящих бедствие. Первыми в шлюпки сажали женщин; но Клариса прильнула к отцу и отказывалась покинуть корабль без него. Пугающее предчувствие, что, если она спасется, он останется здесь и умрет, придало ей такой решимости, что ни уговоры отца, ни сердитые увещевания капитана не могли ее поколебать. С капитаном Льюис встретился два или три месяца спустя – и тот пролил больше всего света на эту мрачную сцену. Он хорошо помнил, как, в гневе на ее упрямство, воскликнул: «Отец ваш умрет из-за вас; это отцеубийство – все равно что плеснуть ему в стакан яду; вы не первая девушка, что вот так, из пустого каприза, убивает своего отца!» И все же Клариса упорно отказывалась сесть в шлюпку. На долгие уговоры времени не было – пришлось уступить, и она осталась, бледная, но твердая, рядом с отцом, который обнимал ее за плечи, поддерживая во время ужасного ожидания. На порядок и спокойствие рассчитывать не приходилось: поднималась буря, волны высоко вздымали свои гребни; белый день стремительно превращался в ночь; все, кроме горящего судна, погрузилось во тьму. Шлюпки вернулись с трудом, и лишь одна из них смогла подойти к кораблю вплотную; она была почти полна; лорд Эвершем и его дочь приблизились к краю палубы, чтобы спуститься.

– Мы сможем взять только одного! – выкрикнул кто-то из матросов. – Отойдите назад! Девушку бросьте нам – а за вами вернемся, если сможем!

Лорд Эвершем схватил свою дочь, совсем утратившую самообладание, и сильной рукой бросил ее в шлюпку; через минуту она очнулась – начала звать отца, простирая к нему руки, и бросилась бы в море, если бы ее не удержали матросы. Тем временем лорд Эвершем, понимая, что шлюпка за ним больше не придет, поднял валявшийся на палубе обломок мачты и, держась за него, прыгнул в море. Шлюпка ныряла вверх-вниз на гигантских волнах, матросы с трудом гребли к фрегату; в какой-то миг, оказавшись на гребне волны, Клариса увидала, как борется с судьбой ее отец – он отчаянно сражался со смертью, но та вышла победительницей; мачта все еще качалась на воде, но руки его бессильно соскользнули, а лицо… его ли это бледные черты? Клариса не зарыдала, не лишилась чувств, но как будто окаменела; лицо ее утратило краски жизни, и на палубу фрегата ее пришлось поднимать, словно бездыханное тело.

Капитан не стал скрывать, что по пути на родину люди шарахались от нее, видя в ней виновницу смерти отца; все слуги ее погибли, из выживших мало кто помнил, кто она; но, когда она проходила мимо, люди заговаривали о ней, даже не понижая голоса – и, должно быть, сотню раз приходилось ей слышать, что отец погиб из-за нее. Она ни с кем не разговаривала – лишь коротко отвечала, когда к ней обращались; чтобы избежать увещеваний, садилась со всеми за стол и ела, сколько могла; но на лице ее словно навеки застыла печать ужаса и смертной муки. Когда все высадились в Ливерпуле, капитан отвез ее в местный отель и там оставил, собираясь за ней вернуться; но в тот же вечер представилась возможность отплыть в Даунс, которой он и воспользовался, не исполнив свое намерение. Ему подумалось – так он объяснил Льюису, – что она ведь теперь в родной стране, что достаточно написать письмо, и толпа друзей сбежится ей на помощь; да и где найти более безопасное и цивилизованное место, чем в английском отеле – разумеется, если есть чем платить по счетам?

Более Элмор ничего не мог узнать, да и на то, чтобы собрать эти сведения, у него ушло много месяцев. Он поехал в ливерпульский отель. Там выяснилось вот что: как видно, едва появилась надежда спастись с горящего судна, лорд Эвершем передал дочери бумажник с векселями одного банкирского дома в Ливерпуле, всего на сумму в несколько сот фунтов. На второй день после своего прибытия Клариса послала за хозяином отеля и показала ему векселя. Он получил для нее наличные, и на следующий день она покинула Ливерпуль на маленьком каботажном судне. Тщетно Льюис разыскивал ее следы. Должно быть, она отплыла в Ирландию: но куда отправилась, что стала делать… как видно, Клариса очень постаралась от всех укрыться – и даже те следы, что она могла оставить, терялись в прошлом.

Льюис все не опускал рук; даже теперь он беспрестанно ездил на поиски, всюду рассылал эмиссаров, предпринимал все возможные меры, чтобы ее найти. С того дня, как он рассказал мне свою историю, мы не говорили ни о чем ином. Эта загадка увлекла меня безмерно: мы без конца обсуждали различные возможности и гадали, где она может скрываться. То, что Клариса не задумала убить себя, было очевидно из того, что она забрала деньги; и все же где могло укрыться это юное, прелестное, неопытное, совсем не знающее жизни создание? И что еще приготовила ему судьба?

Из-за сломанной ноги я почти три месяца провел в постели; по окончании этого срока начал потихоньку ходить и выбираться на улицу и теперь считал себя уже почти здоровым. Было решено, что в Итон я возвращаться не стану, а поступлю в Оксфорд; такой прыжок из детства к положению взрослого мужчины безмерно меня радовал. И все же я часто думал о бедной Эллен – и сердился на ее упрямое молчание. Раз или два, нарушив ее приказ, я написал ей, упомянул о несчастном случае и о заботе мистера Элмора. Но она не отвечала; и я начал бояться, что ее болезнь имела роковой исход. Она принудила меня торжественно поклясться не упоминать ее имени и никого о ней не расспрашивать во время отъезда; и я, полагая, что первый долг юного неопытного мальчика – повиноваться старшим, не позволял ни привязанности, ни страху побудить меня нарушить эту клятву.

Пришла весна, неся с собой дары распускающихся почек, благоуханных цветов и ясных солнечных дней. Я возвратился домой – и застал семью накануне отъезда в Лондон; долгое заточение меня ослабило, было решено, что дурной воздух и суета большого города могут мне повредить, и я остался в деревне. Я ездил верхом, охотился и думал об Эллен: тосковал по радости наших бесед, ощущал пустоту в сердце, которую прежде заполняла наша дружба. Наконец я начал думать о том, чтобы проскакать верхом от Шропшира до Беркса и с ней повидаться. Предстоящий путь уже завладел моим воображением: поля вокруг Итона – серебристая Темза – величественный лес – чудная зеркальная гладь Вирджиния-Уотер – пустошь, уединенный домик – а вот и она, бледная и согбенная болезнью, забыв о своих мрачных думах, с ласковым приветом протягивает руки мне навстречу. Сердечное желание увидеть ее, услышать, порадовать, как смогу, вниманием и лаской, прислушиваться к ее голосу, полному безутешного горя, словно к небесной гармонии, наконец обратилось во мне в страсть. Размышляя об этом, я словно непрестанно слышал голос, повторяющий: «Поезжай скорее, пока не поздно!» – и второй, куда мрачнее первого, что отвечал: «Ты никогда ее больше не увидишь!»

Занятый этими мыслями, однажды в лунную летнюю ночь я бродил по саду, не в силах расстаться с дивным ночным пейзажем, как вдруг кто-то меня окликнул: это был мистер Элмор, который заехал по пути на побережье. Он получил письмо из Ирландии, из коего следовало, что мисс Эвершем поселилась близ Эннискорти – странный выбор места, но вполне вероятный, если первой ее заботой было скрыться от всех. Все же Льюис не питал особых надежд и это путешествие предпринял скорее из желания проверить все возможности, чем из веры в счастливый исход. Он спросил, не хочу ли я составить ему компанию; я с радостью ответил согласием, и на следующее утро мы отправились в путь вдвоем.

Мы прибыли в Милфорд-Хейвен, где должны были сесть на корабль. Судно отплывало рано утром: мы прогулялись по песчаному берегу, скрашивая время беседой. Я никогда не рассказывал Льюису об Эллен, но теперь испытывал сильное желание нарушить свою клятву и поведать все свое приключение с ней; однако удержал себя, и говорили мы только о бедной Кларисе – об отчаянии, которое, должно быть, ее снедает, о ее раскаянии и бесплодных сожалениях.

Мы разошлись по своим комнатам; а наутро меня разбудили известием, что корабль уже готовится к отплытию. Я быстро оделся и постучал в дверь Льюиса: он впустил меня, уже одетый, хотя не все его вещи были собраны – некоторые лежали там и сям. На столе я заметил миниатюру в сафьяновом чехле и взял ее в руки.

– Неужто я тебе не показывал? – спросил Элмор. – Бедная моя Клариса! – когда с нее писали этот портрет, она была так счастлива!

Я открыл чехол… Густые блестящие кудри падали на лоб и наполовину скрывали белоснежную шею; в фигуре ощущалась легкость зефира; в лице читалось ничем не омраченное счастье; но эти кроткие голубиные глаза, эту сквозившую в изгибе губ невинность нельзя было не узнать – и с уст моих сорвалось имя Эллен Барнет.

Сомнений не было; да и как сомневаться? Все так очевидно! Кто, как не дочь, пережившая отца и считающая себя виновницей его смерти, могла быть так несчастна, как Эллен? Последовал поток объяснений; тысяча мелких подробностей, дотоле забытых, теперь пришли мне на память, и каждая утверждала нас в мысли, что моя печальная отшельница – возлюбленная Элмора. Никакого путешествия по морю! – ни секунды промедления! – в экипаж – на восток – со скоростью молнии – и все же слишком медленно, чтобы утолить наше нетерпение. Только когда мы прибыли в Вустер, ожидания схлынули, уступив место тревоге. В тот самый миг, когда я рассказывал Элмору какой-то случай, подтверждающий в моих глазах, что Эллен доступна утешению, мне вспомнились ее слабое здоровье и мои страхи. Льюис увидел, как изменилось мое лицо; несколько секунд я не мог совладать с голосом; и, когда наконец заговорил – мрачные предчувствия мои поразили душу моего друга, словно электрический удар.

Приехав в Оксфорд, мы остановились на час или два, не в силах двигаться дальше; однако не говорили о том, что занимало все наши мысли, – и, пока вдали не показался Виндзор, не сказали друг другу ни слова. Лишь тогда Элмор проговорил:

– Завтра, дорогой мой Невилл, ты навестишь Кларису; думаю, слишком торопиться нам не стоит.

Наступил следующий день. Я встал с невыносимой тяжестью на сердце – худшим из признаков скорби. Светило солнце, но мне все казалось черно, и сердце словно умерло в груди. Мы сели за стол, но есть ни один из нас не мог; после нескольких минут беспокойной нерешительности мы покинули гостиницу и, желая отдалить страшное открытие, пешком отправились в Бишопсгейт. Наш разговор противоречил чувствам; говорили мы так, словно ждали счастливого исхода – но оба предвидели, что надежды нет. Знакомой тропой мы пересекли пустошь. С одной стороны радостно зеленел весенний лес, с другой раскинулось болото; домик Эллен стоял на самом краю пустоши, и трудно было его заметить, не подойдя вплотную. Когда мы подошли ближе, Льюис велел мне идти дальше одному, сказав, что подождет здесь. Я повиновался – и неохотно двинулся навстречу подтверждению своих страхов. Наконец передо мной предстали одинокая хижина и заброшенный сад; незапертая калитка хлопала на ветру; все ставни в доме были закрыты.

Стоять недвижно и смотреть на эти символы худших моих предчувствий – вот все, что я мог сделать. Казалось, сердце громко зовет Эллен – ибо для меня она оставалась Эллен, другое имя казалось выдумкой, – но с губ моих, словно с губ мертвой, не срывалось ни звука. Нетерпеливыми шагами приблизился Льюис. Я долго не возвращался, и это внушило ему тень надежды; но надежда рассеялась, едва он увидел меня – и ее опустевшую обитель. Мы медленно повернулись и пошли прочь, как вдруг детский голос за спиной позвал меня по имени. Через поле бежала к нам девочка; не сразу я узнал в ней единственную служанку Эллен.

– Мистер Невилл, вам письмо! – кричала девочка.

– Письмо? Где? От кого?

– Хозяйка оставила для вас письмо. Идите в Старый Виндзор, к мистеру Куку: оно хранится у него.

«Оставила письмо; так, быть может, она отбыла в какое-то земное странствие?»

– Немедленно иду за ним! Мистер Кук? Старый Виндзор? Где его найти? Кто он такой?

– Ах, сэр, да его все знают! – отвечала девочка. – Он могильщик, живет возле кладбища. После похорон Нэнси отдала письмо ему и попросила сохранить.

И мы еще надеялись? На миг позволили себе поддаться мечте вновь увидеть нашу злосчастную подругу? Никогда, о, никогда! Не зря сердца твердили нам, что страдалица обрела покой – что в обители духов несчастная сирота встретилась со своим отцом! Зачем же пришли мы сюда? К чему на губах, сжатых скорбью, проступала улыбка? Сердца наши, переполненные горем, требовали одного утешения – поплакать над ее могилой, единственным, что еще связывало ее с нами, скорбящими. Там наконец излилась в слезах и жалобах моя детская печаль. Ты видела это место: холмик, поросший травой, легким бременем покоится на груди прекрасной Кларисы – моей бедной Эллен. Я распростерся на нем, целовал землю, сквозь которую едва пробивалась трава – и много часов ни единая мысль не посещала меня, кроме одной горестной мысли: она жила – а теперь потеряна для меня навеки!

Если Льюис хоть на миг и сомневался, что моя подруга и его возлюбленная – одно лицо, письмо, переданное нам в руки, рассеяло все сомнения: почерк принадлежал мисс Эвершем, адресовано оно было мне и гласило вот что:

11 апреля.

Я дала клятву никогда не упоминать дорогие и любимые имена, никогда не рассказывать о тех, кто прежде составлял для меня весь мир, кому я обязана глубочайшей признательностью; но теперь оплачиваю свои счета – так, как может оплатить их бедный банкрот. Быть может, дорогой мой Хорас, писать тебе об этом излишне; но – прости меня Боже! – боюсь, дух мой, лишенный даже этого утешения, не упокоится в мире, если я не смогу хоть так передать последнее «прости».

Ты знаешь его, Невилл; и знаешь, что он безутешно оплакивает потерянную любовь. Опиши ему свою бедную Эллен – и он скоро поймет, что его возлюбленная погибла в смертоносных волнах Атлантики. У Эллен нет с ней ничего общего – кроме любви к нему и заботы о нем. Скажи ему: быть может, брак с любимицей судьбы, взращенной в любви и неге, принес бы ему счастье – но страшной бедой, если бы даже он на это решился, стало бы соединение с отцеуби…

Не стану дописывать это слово. Болезнь и близость смерти смягчили остроту моего отчаяния. Та мучительная боль, которой ты был свидетелем, день ото дня растворяется в светлой печали и благочестивой надежде. Нет, теперь я не несчастна. Теперь? Когда ты прочтешь эти строки, рука, что пишет их, и глаза, что на них смотрят, превратятся в горсть праха, станут едины с землей. Ты – быть может, вместе с ним – навестишь мое тихое пристанище, прольешь несколько слез о моей судьбе – только пусть эти слезы останутся в тайне. Пусть прольются они на траву, зеленеющую на моей могиле – но прошу не украшать ее из ложного участия никакими иными памятниками. Это моя последняя воля: пусть не будет там ни имени, ни надгробного камня.

Прощай, дорогой Хорас! Прощай и ты, чье имя я не назову. Пусть Бог, коему я с верою и надеждой поручаю свой дух, благословит твой земной путь. Быть может, ты слепо пожалеешь обо мне – ради себя; но, думая обо мне, благодари Провидение, что разбивает тяжкую цепь, приковавшую меня к невыразимому горю, и позволяет из неприметной могилы сказать тебе: теперь я обрела покой.

ЭЛЛЕН

Лживое двустишие

Скажите, где найти мне деву,

Чье сердце любит без обмана, —

Чтоб преклонить пред ней колено,

Искать вовек я не устану.

Томас Мур

Солнечным июльским днем прекрасная Маргарита, королева Наварры, гостившая у своего брата, назначила на следующее утро пикник на открытом воздухе. Однако Франциск отклонил ее приглашение. Он был угрюм; причиной этому называли какую-то размолвку с фавориткой. Наступило утро – небо затянуло тучами, полил дождь, и от планов на прогулку пришлось отказаться. Маргарита досадовала, затем начала скучать; единственной надеждой развлечься был для нее Франциск, а он заперся у себя – что ж, тем более ей захотелось его увидеть. Она вошла к нему в покои; он стоял у окна, в которое монотонно стучал дождь, и что-то чертил бриллиантом на стекле. Лишь две прекрасные гончие составляли ему компанию. Когда вошла сестра, он поспешно задернул окно шелковой шторой – и выглядел при этом немного смущенным.

– Ваше Величество, – заговорила королева, – отчего так заалели ваши щеки? Там скрывается что-то дурное? Покажите мне!

– Дурное? Да, пожалуй, – отвечал король, – именно поэтому, милая сестричка, тебе смотреть не стоит.

Такой ответ лишь разжег любопытство Маргариты, и между братом и сестрой началась шутливая перепалка. Наконец Франциск уступил; он раскинулся на широком диване с высокой спинкой и, пока дама с лукавой улыбкой отодвигала штору, хмурился, вновь вспоминая о том, что стало причиной его брюзжания на весь женский род.

– Что это здесь у нас? – воскликнула Маргарита. – Да это же lêse majesté[56]:

Souvent femme varie,

Bien fou qui s’y fie![57]

Всего пара поправок сделает этот стишок куда ближе к истине! Не правда ли, лучше звучит так:

Souvent homme varie,

Bien folle qui s’y fie?[58]

Я могла бы вам поведать добрых двадцать историй о мужском непостоянстве!

– Мне хватило бы и одной правдивой – о женской верности, – сухо ответил Франциск. – Впрочем, не будем спорить. Ради тебя, моя милая, я вполне готов примириться с изменчивостью симпатий, свойственной вашему полу.

– Что ж, я бросаю Вашему Величеству вызов, – разгорячившись, отвечала Маргарита. – Докажите неверность хоть одной дамы знатного рода и доброго имени!

– Например, Эмили де Ланьи? – парировал король.

Для королевы это была больная тема. Эмили выросла при ее дворе, была прекраснейшей и добродетельнейшей из ее фрейлин. Долгое время она любила сира де Ланьи, и свадьба их стала для всех праздником – но, увы, счастье продлилось недолго. Не прошло и года, как де Ланьи был обвинен в том, что изменнически сдал императору[59] крепость, находившуюся под его командованием, и приговорен к пожизненному заключению. Некоторое время Эмили казалась безутешной: часто навещала она мужа в угрюмой темнице – и, видя его бедственное положение, страдала так, что пароксизмы горя заставляли опасаться за ее жизнь. Но посреди этих скорбей вдруг исчезла; и расследование показало – стыдно сказать! – что она бежала из Франции со всеми своими драгоценностями в обществе пажа по имени Робине Леру. Шептались, что в путешествии дама и юный паж нередко делили одну спальню. Придя в ярость от этих открытий, Маргарита приказала не искать более свою потерянную фаворитку.

Теперь же, защищаясь от насмешек брата, она объявила, что не верит в виновность Эмили, и пообещала даже в течение месяца раздобыть доказательство ее невинности.

– А ведь этот Робине красавчик! – смеясь, заметил Франциск.

– Что ж, давай поспорим! – воскликнула Маргарита. – Если проиграю – прикажу, чтобы этот твой злой стишок к стыду моему выбили как девиз на моем надгробном камне; а если выиграю…

– Тогда я разобью свое окно, а затем исполню любое твое желание.

Исход этого пари еще долго воспевали трубадуры и менестрели. Во все концы разослала королева сотню эмиссаров, повсюду распространила обещание награды за любые сведения об Эмили – все тщетно! Месяц близился к концу; Маргарита с радостью отдала бы все свои драгоценности, чтобы доказать свою правоту. Накануне рокового дня тюремщик из темницы, где был заключен сир де Ланьи, попросил у королевы аудиенции. По его словам, рыцарь передавал королеве, что поможет ей выиграть пари, если наградой станет помилование – и если Маргарита убедит своего брата, чтобы тот позволил узнику предстать перед ним. Прекрасная Маргарита, воспрянув духом, охотно пообещала, что все исполнит. Франциск не желал видеть своего неверного слугу; однако в тот день он был в добром расположении духа, ибо с утра гонец привез ему донесение о победе над императорской армией. Самого гонца депеша восхваляла как самого мужественного и бесстрашного из всех французских рыцарей. Король осыпал его дарами, сожалея лишь о том, что принесенный воином обет не позволяет тому ни поднять забрало, ни назвать свое имя.

В тот же вечер, когда лучи заходящего солнца играли на решетке окна и освещали обидное двустишие, Франциск устроился на том же диване, а прекрасная королева Наваррская, с победным блеском в глазах, села рядом. Появился узник в сопровождении стражи: изнуренный лишениями, он едва передвигал ноги. Преклонив колени перед Франциском, проситель обнажил голову… и впалые щеки и бледное чело скрылись за водопадом золотистых кудрей.

– Да здесь измена! – вскричал Франциск. – Господин тюремщик, где ваш заключенный?

– Не вините его, сир, – послышался слабый, дрожащий голос Эмили, – и мужчины мудрее его становились жертвами женского обмана. Мой дорогой господин невиновен в преступлении, за которое был наказан. Был лишь один способ его спасти – надеть его цепи; а он бежал вместе с бедным Робине Леру в моем наряде и присоединился к вашей армии: тот отважный молодой кавалер, что привез Вашему Величеству донесение и которого вы осыпали почестями и наградами, – мой Ангерран де Ланьи. Я ждала, пока он вернется с доказательствами своей невиновности, чтобы открыться королеве, своей госпоже. Что ж, разве она не выиграла спор? А ее награда…

– Помилование де Ланьи, – подхватила королева, тоже преклонив колени перед королем. – Пощадите своего верного вассала, сир, и вознаградите верность его дамы!

Франциск разбил окно, на котором запечатлелось лживое двустишие, а затем подошел к дамам и поднял обеих с колен.

На турнире, данном в честь «Победы дам», сир де Ланьи выиграл все награды. И среди знатных посетительниц этого праздника, гордых цветущим румянцем и женственными формами, ни одна не могла соперничать в нежной прелести с Эмили, чье исхудалое тело и поблекшие щеки громче слов свидетельствовали о ее верной любви.

История страсти, или Смерть Деспины

После смерти Манфреда, короля Неаполя, гибеллины[60] утратили первенство по всей Италии. Изгнанные гвельфы[61] вернулись в родные города и, не довольствуясь тем, что бразды правления вновь оказались у них в руках, простерли свой триумф до того, что теперь, в свою очередь, гибеллинам пришлось бежать и в изгнании оплакивать гибельный дух раздора, что прежде радовал их кровопролитными победами, а теперь нанес непоправимое поражение. После упрямого сопротивления вынуждены были покинуть город и флорентийские гибеллины; владения их были конфискованы; все попытки восстановиться в своих правах оканчивались ничем; отступая от замка к замку, они наконец нашли прибежище в Лукке и там с нетерпением ожидали прибытия из Германии Коррадино, благодаря которому надеялись вернуть себе главенство в империи.

Первый день мая всегда бывал во Флоренции большим праздником. Молодые люди обоих полов и всех званий прогуливались по улицам, украсив себя цветами, и распевали канцонетты, посвященные этому дню. Вечером все собирались на Пьяцца-дель-Дуомо[62], где устраивались танцы. По главным улицам возили кароччио[63], но звук его колокола тонул в перезвоне, летящем со всех городских колоколен, в пении флейт и бое барабанов идущей за ним праздничной процессии. По случаю недавней победы правящая во Флоренции партия праздновала Майский день 1268 года с особенным великолепием. Победители надеялись даже, что Карл Анжуйский, новый король Неаполя, глава всех итальянских гвельфов, а впоследствии и викаре (президент) их республики, будет здесь и почтит праздник своим присутствием. Однако в эти дни почти по всему королевству, взятому с бою и жестоко разгромленному, начались мятежи, вызванные ожиданием Коррадино, так что Карлу пришлось спешно покинуть Тоскану и мчаться на защиту своих недавних завоеваний, которые он из-за собственной алчности и жестокости едва не потерял.

Карл, быть может, опасался грядущей схватки с Коррадино – но флорентийские гвельфы, вернувшие себе и город, и все владения, не позволяли страху омрачить свое торжество. Видные городские семьи соперничали друг с другом в роскоши праздничных нарядов и изобилии украшений. За кароччио следовали верховые рыцари; из окон, украшенных расшитыми золотом тканями, любовались на них дамы, чьи наряды, простые и вместе с тем изящные, и прически, украшенные только цветами, являли собой контраст с разноцветьем и сверкающим золотым шитьем флагов разных общин. Все население Флоренции высыпало на главные улицы; никто, кроме больных и немощных, не сидел дома – разве только какой-нибудь недовольный гибеллин, коего страх, бедность или алчность заставили скрыть принадлежность к своей партии и избежать изгнания.

Отнюдь не недовольство помешало монне[64] Джеджии де Бекари быть сегодня в первых рядах празднующих; сердито поглядывала она на свою «ногу-гибеллинку», как ее называла, не дающую ей выйти из дома в такой торжественный день. Солнце во всей славе своей сияло с безоблачного неба, и прекрасные флорентийки прикрывали фазиолами (вуалями) черные глаза, что, на взгляд юношей, светили ярче солнца. Этот же ослепительный свет лился в окно одинокого жилища монны Джеджии, затмевая горящий в центре комнаты очаг, на котором кипел горшок с минестрой[65] – сегодняшним обедом почтенной дамы и ее мужа. Но она отошла от огня и теперь сидела у окна, с четками в руках, время от времени поглядывая из-за решетки (с высоты четвертого этажа) на узкую улицу внизу; на улице не было ни души. Посматривала она и в соседнее окно, где стоял горшок с гелиотропом и дремала кошка – но и там не видела ни одного живого человека: как видно, все отправились на Пьяцца-дель-Дуомо.

Монна Джеджия была уже стара; платье из зеленой кальрасио (материи) показывало, что она принадлежит к одному из Арли Минори (рабочих классов). Седые волосы она зачесывала назад с высокого морщинистого лба и повязывала голову красной косынкой, сложенной треугольником. Быстрота взгляда говорила о ее живом уме, и легкая раздражительность, заметная в складке губ, быть может, происходила от постоянного спора умственных способностей с физическими.

– Клянусь святым Иоанном, – заговорила она вслух, – я бы отдала свой золотой крест, чтобы оказаться сейчас на festa[66]! Хотя что толку отдавать то, без чего и праздник не в праздник? – При этих словах она задумчиво взглянула на золотой крест, довольно большой, но легкий, что висел на ленте, обвивающей ее морщинистую шею – когда-то черной, но давно уже побуревшей. – И что с ногой сделалось – ума не приложу! Ровно ее околдовали! Не удивлюсь, если мой муженек-гибеллин навел какую-нибудь порчу, чтобы не дать мне идти за кароччио вместе с лучшими людьми города!

Тут сетования доброй женщины прервал отдаленный звук, что-то вроде шагов по пустынной улице внизу.

– Должно быть, это монна Лизабетта. Или мессер[67] Джани деи Альи, ткач – тот, что первым ворвался в ворота, когда брали замок Поджибонси!

Она взглянула вниз, но никого не увидела и готова была уже вернуться к прерванному течению мыслей, когда новые шаги раздались гораздо ближе – на лестнице за дверью; эти шаги были медленны и тяжелы, и монна Джеджия поняла, кто идет, еще до того, как в замке повернулся ключ. Дверь отворилась, и на пороге, с неуверенным видом и опущенным в землю взглядом, появился ее муж.

Это был человек невысокий и плотный, возрастом более шестидесяти лет, с широкими и крепкими плечами; волосы его были гладки и черны, как уголь; над быстрыми черными глазами нависали кустистые брови; но рот словно спорил с суровостью верхней части лица, ибо мягкий изгиб губ выдавал тонкость чувств, а в улыбке ощущалась невыразимая доброта. Он снял красную матерчатую шапку, которую обычно надвигал на глаза, и, присев на низкую скамью у очага, испустил глубокий вздох. Мрачный вид его не располагал к беседе; однако монна Джеджия не собиралась позволить мужу предаваться молчаливому унынию.

– У мессы был, Чинколо? – заговорила она, начав с отдаленного и безобидного вопроса.

Тот неловко пожал плечами, но промолчал.

– Однако ты рано вернулся, – продолжала Джеджия, – обед еще не готов. Может, пойдешь еще погуляешь?

– Нет, – отрезал Чинколо тоном, ясно показывающим, что новых вопросов он слышать не желает.

Однако его явное нежелание говорить лишь подогрело в груди Джеджии дух противоречия.

– Не припомню такого, – вновь заговорила она, – чтобы в прошлые годы ты проводил майские деньки у очага!

Молчание.

– Что ж, не хочешь говорить – не надо!.. Однако, – продолжала она, вглядываясь ему в лицо, – по твоей вытянутой физиономии сдается мне, что из-за границы пришли хорошие новости: каковы бы они ни были, благодарю за них Пресвятую Деву. Ну же, расскажи, что за радость навела на тебя такую печаль!

Некоторое время Чинколо молчал; затем, повернувшись к жене вполоборота и не глядя на нее, промолвил:

– Что, если старый лев Марцио мертв?

От этой мысли Джеджия побледнела; однако, заметив на устах мужа легкую добродушную улыбку, сразу успокоилась.

– Ну нет, оборони нас святой Иоанн, – отвечала она, – это неправда! Смерть старика Марцио ни за что не загнала бы тебя домой – разве только для того, чтобы надо мной, старухой, позлорадствовать! Но, благословением святого Иоанна, никто из наших львов не умирал с самого кануна битвы при Монте-Аперто – да и тогда, думается мне, их отравили: ведь Мари, что кормил их в тот вечер, в душе на добрую половину гибеллин. И потом, в городе звонят колокола и бьют барабаны, а если бы помер старый Марцио, все бы стихло. Да и возможно ли такое в Майский день! Санта-Репарата[68] добра к нам, она не допустит такой беды – а ее-то, думаю, на седьмом небе слушают больше, чем всех гибеллинских святых из вашего календаря! Нет, добрый мой Чинколо, Марцио жив-здоров – как и Святой Отец, как и мессер Карло Неапольский; но свой золотой крест я прозакладываю против всего богатства твоих изгнанников, что гвельфы взяли Пизу – или Коррадино – или…

– И поэтому я здесь? Нет, Джеджия: хоть я и стар, хоть ты нуждаешься во мне (и это единственное, почему я здесь остался) – но, чтобы взять Пизу, им придется переступить через мое дряхлое тело, а чтобы убить Коррадино – сперва выпустить всю кровь из моих жил. Не спрашивай больше ни о чем, не тревожь меня попусту: не слыхал я никаких новостей, ни добрых, ни дурных. Но когда вижу, как Нери, Пульчи, Буондельмонти и все прочие, на чьих руках едва обсохла кровь моих родичей, скачут по улицам, словно короли; когда вижу, как их дочери украшают себя цветами, и вспоминаю, что дочь Арриго деи Элизеи сейчас где-то у чужого очага, посыпав голову пеплом, оплакивает убитого отца – о, нужно куда сильнее моего омертветь душою, чтобы желать веселиться вместе с ними! Был миг – я уже готов был выхватить меч и кровью окрасить их праздничные наряды; но вспомнил о тебе – и воротился домой, не запятнав рук.

– Не запятнав? Как бы не так! – вскричала монна Джеджия; на морщинистых щеках ее выступила краска гнева. – После битвы при Монте-Аперто ты вовек не отмоешься от крови, что пролил там вместе со своими конфедератами! Да и как? Ведь от нее даже воды Арно помутнели – и до сих пор не очистились!

– Да хоть бы и море покраснело от крови – с радостью пролью ее снова и снова, если это кровь гвельфов! Нет, я вернулся только из-за тебя. Вспоминаешь Монте-Аперто – так вспомни и то, над кем там теперь растет трава!

– Замолчи, Чинколо: у материнского сердца памяти больше, чем ты думаешь. Помню, как я молила на коленях, помню, кто меня оттолкнул, вырвал у меня единственное дитя, всего-то шестнадцати лет от роду – и повел умирать за зловерного Манфреда. В самом деле, лучше помолчать. Будь проклят день, когда я вышла за тебя! – в те счастливые дни никто не ведал ни гвельфов, ни гибеллинов; но, увы, те времена не воротятся!

– Не воротятся – пока, как ты говоришь, Арно не очистится от крови, пока я не вонжу копье в сердце последнего гвельфа или пока обе партии не упокоятся под одной могильной плитой.

– А мы с тобою, Чинколо?

– Да и мы с тобой, старый дурак да старая дура, под землей найдем больше мира, чем на земле. Ты из гвельфов, но я-то женился на тебе до того, как сделался гибеллином; вот и приходится мне нынче есть из одной тарелки с врагами Манфреда и тачать для гвельфов башмаки вместо того, чтобы вступить в войско Коррадино и с боевым топором в руке отправлять их покупать себе башмаки в Болонью!

– Тише, тише, добрый мой муж! Не говори об этом так громко: слышишь, кто-то стучится?

Чинколо, явно недовольный тем, что его прервали, пошел открывать: кажется, он готов был излить свой гнев на непрошеного гостя, ни сном ни духом не ведавшего, что помешал его красноречивым жалобам. Однако вид незнакомца вмиг успокоил его негодование. На пороге перед ним стоял юноша, по виду не более шестнадцати лет; однако в позе его чувствовалось самообладание, а в лице достоинство, приличное более зрелому возрасту. Был он невысок ростом, хрупкого сложения, лицом красив, но бел, словно мраморная статуя; густые вьющиеся каштановые волосы падали на лоб и белоснежную шею; шапка была надвинута на самые глаза. Чинколо хотел уже с поклоном впустить его в свое скромное жилище, но юноша зна́ком остановил его и прошептал почти беззвучно: «Швабия, кавальери!» – пароль, по которому привыкли узнавать друг друга гибеллины. Затем он спросил тихо и торопливо:

– Ваша жена здесь?

– Да.

– Тогда молчите. Мы с вами незнакомы, но я прибыл от старого друга. Приютите меня до заката; потом выйдем на улицу, и я объясню, какой помощи от вас жду. Зовите меня Риккардо де Россини из Милана, говорите, что здесь я проездом в Рим. Вечером я покину Флоренцию.

Произнеся все это и не дав Чинколо времени ответить, он сделал знак им обоим войти в комнату. С той секунды, как открылась дверь, монна Джеджия не сводила с нее глаз, полных нетерпеливого любопытства, и теперь не удержалась от восклицания: «Иисус, Мария!» – так непохож был незнакомец на любого из тех, кого она ожидала увидеть.

– Друг из Милана, – объяснил Чинколо.

– Скорее уж из Лукки, – заметила его жена, внимательно вглядываясь в гостя. – Вы, должно быть, из изгнанников; явиться сейчас в город – смелый шаг, но не слишком-то мудрый; впрочем, если вы не шпион, то меня вам бояться нечего.

Риккардо улыбнулся и тихим нежным голосом ее поблагодарил.

– Если вы согласитесь оказать мне гостеприимство, – молвил он, – почти все время, что предстоит мне оставаться во Флоренции, я проведу под вашей крышей и уйду вскоре после заката.

Джеджия снова воззрилась на гостя, да и Чинколо разглядывал его с не меньшим любопытством. На юноше была черная туника ниже колен, перехваченная черным кожаным поясом. Из-под нее виднелись штаны из грубой красной материи и короткие сапоги; с плеча свисал плащ из лисьего меха без подкладки. Однако нечто в облике гостя подсказывало, что этот простой наряд облекает отпрыска знатного рода. В то время итальянцы, даже знатные, отличались простотой и скромностью жизни; французская армия, приведенная в Неаполь Карлом Анжуйским, первой познакомила эту сторону Альп с привычкой к роскоши. Двор Манфреда был великолепен, однако именно его «святой» противник ввел в моду то щегольство в одежде и украшениях, что растлевает нацию и пророчит ее падение. Но вернемся к Риккардо: лицо его было чисто и правильно, словно у греческой статуи, голубые глаза, затененные длинными темными ресницами, смотрели мягко, но выразительно. Когда он поднимал взор, тяжелые веки его словно приоткрывали источник неземного света, а затем снова смыкались над ним, прикрывая от мира эту сияющую драгоценность. Изгиб губ выражал глубочайшую чувствительность, быть может, даже робость – но нет: эту мысль отрицала спокойная уверенность его манер и обращения.

Хозяин и хозяйка поначалу молчали; но гость, начав задавать естественные вопросы о городских постройках, мало-помалу вовлек их в беседу. Когда пробило полдень, Чинколо покосился на горшок с минестрой, и Риккардо, проследив за его взглядом, спросил, не обед ли это готовится.

– Вы очень меня обяжете, если разделите со мною трапезу, – добавил он, – я сегодня ничего еще не ел.

Стол пододвинули к окну, в середину его водрузили минестру, налитую в одну тарелку, каждый получил ложку; Чинколо налил из бочонка кувшин вина. Риккардо смотрел на стариков – и, казалось, слегка улыбался при мысли, что ест с ними из одной тарелки; однако поел, хотя и очень умеренно, и выпил всего несколько глотков. Не то Чинколо; под предлогом услужения гостю он наполнил кувшин во второй раз и готов был наполнить и в третий, когда Риккардо, положив маленькую белоснежную руку ему на плечо, сказал:

– Уж не немец ли вы, мой друг? Я слыхал, что они, начав пить, не могут остановиться. А вот флорентийцы, говорят, народ трезвый.

Чинколо такой упрек не порадовал, однако и сам он ощутил, что пора остановиться; так что отставил вино и, подогретый тем, что успел выпить, поинтересовался у гостя, какие новости из Германии и велика ли надежда на успех правого дела? При этих словах Джеджия сильно поморщилась, а Риккардо ответил:

– Из-за границы приходит немало вестей, и многие, особенно на севере Италии, уверены в успехе нашего похода. Коррадино прибыл в Геную, и есть надежда, что, хотя после дезертирства немцев его армия поредела, недостаток солдат быстро восполнят итальянцы: а они и храбрее, и вернее этих чужеземцев. Наша земля немцам не дорога – могут ли они с тем же пылом сражаться за наше дело?

– А сам Коррадино? Что вы о нем скажете?

– Он племянник Манфреда и отпрыск Швабского дома. Юн и неопытен – ему не более шестнадцати лет. Мать не хотела отпускать его в поход и горько плакала от страха перед тем, что ему придется вытерпеть: он ведь вырос в роскоши и довольстве, привык к нежным заботам женщины, которая, хоть и графиня, не подпускала к нему слуг и растила сама, не спуская с него глаз. Однако сердце у Коррадино доброе; он мягок и уступчив, но мужествен; повинуется более опытным друзьям, не обижает нижестоящих, благороден душою, и, кажется, расцветающий ум его одушевляет дух Манфреда; если сей славный король ныне обрел награду за свои непревзойденные добродетели – несомненно, он с радостью и одобрением смотрит с небес на того, кому, как я верю, предназначено занять трон.

Риккардо говорил с глубоким чувством; бледные щеки его окрасились слабым румянцем, глаза блеснули влагой. Джеджии эта речь пришлась не по душе, но любопытство заставляло ее хранить молчание; а муж ее тем временем продолжал расспрашивать гостя:

– Вы, как видно, близко знакомы с Коррадино?

– Я встречался с ним в Милане и хорошо знал его близкого друга. Как я уже сказал, он прибыл в Геную, а теперь, быть может, уже высадился в Пизе; в этом городе он найдет множество доброжелателей. Каждый там станет ему другом: однако во время похода на юг ему придется столкнуться с нашей флорентийской армией под командованием маршалов узурпатора Карла, усиленной его войсками. Сам Карл нас покинул и уехал в Неаполь готовиться к войне. Но там его презирают, как грабителя и тирана, а Коррадино в Regno[69] встретят как спасителя; так что, стоит ему преодолеть эти препятствия, – в дальнейшем его успехе я не сомневаюсь. Верю, что не пройдет и месяца, как он будет коронован в Риме, а еще через неделю воссядет в Неаполе, на престоле своих предков.

– Да кто его коронует? – вскричала Джеджия, не в силах более сдерживать себя. – Не найдется в Италии столь низкого еретика, что решился бы на такое дело – разве что какой-нибудь еврей; либо придется ему посылать в Константинополь за греком, либо в Египет за магометанином. Будь навеки проклят Фридрих и весь его род! И трижды проклят всякий, кто хранит верность подлецу Манфреду! Не больно-то радостно мне, молодой человек, слышать в собственном доме такие разговоры!

Чинколо бросил взгляд на Риккардо, опасаясь, что нападки его жены вызовут гнев у столь пламенного защитника Швабского дома; однако тот смотрел на старуху с самой безмятежной доброжелательностью; ни тени недовольства не мелькнуло в мягкой улыбке, играющей на его губах.

– Хорошо, впредь удержусь, – ответил он и, повернувшись к Чинколо, заговорил с ним о более безопасных предметах: описывал разные итальянские города, где ему довелось побывать, и образ правления в каждом, рассказывал анекдоты об их обитателях – и все это с видом опытности, которая, по контрасту с его юношеской внешностью, произвела на Чинколо чрезвычайное впечатление; он смотрел на гостя с уважением и восхищением.

Настал вечер. Отзвонили и стихли в час «Ave Maria» колокола, и наступила тишина; лишь издалека плыли в вечернем воздухе звуки музыки. Риккардо хотел обратиться к Чинколо, как вдруг послышался стук в дверь. Вошел Бузечча-сарацин, знаменитый игрок в шахматы, что обыкновенно целыми днями прогуливался под колоннадой Дуомо[70], вызывая благородных юношей на поединок; порой эти шахматные партии привлекали общее внимание, и о победах и поражениях Бузеччи много толковали во Флоренции. Бузечча был высокий неуклюжий малый; слава, пусть и заработанная мастерством в столь пустячном искусстве, и привычка общаться на равных с вышестоящими, желавшими помериться с ним силами, выработали у него добродушную и грубовато-фамильярную манеру обращения. Он уже начал с обычного: «Эй, мессер!» – но, увидев Риккардо, воскликнул:

– Кто это тут у нас?

– Друг этих добрых людей, – с улыбкой ответил юноша.

– Коли так, клянусь Магометом, парень, ты и мой друг!

– Вы, судя по речи, сарацин? – спросил Риккардо.

– Так и есть, благодарю Пророка. Во времена Манфреда… впрочем, об этом не будем. Мы здесь о Манфреде не говорим, верно, монна Джеджия? Я Бузечча, шахматный игрок, к вашим услугам, мессер lo Forestiere[71].

Риккардо также назвал свое имя, и завязалась беседа о сегодняшнем празднике. Некоторое время спустя Бузечча перевел разговор на свою излюбленную тему – игру в шахматы: вспомнил несколько своих блестящих побед, поведал Риккардо, как перед Палаццо дель Пополо[72], в присутствии графа Гвидо Новелле де Джуди, тогдашнего викаре города, играл на трех досках с лучшими игроками Флоренции, с одним – глядя на доску, с двумя другими – вслепую, и выиграл две партии из трех. В довершение рассказа он предложил сыграть с хозяином дома.

– У тебя, Чинколо, светлая голова, играешь ты лучше многих дворян. Готов поклясться, ты, и тачая сапоги, думаешь о шахматах: каждое отверстие, которое ты проделываешь шилом, будто клетка на доске, каждый стежок – ход, а закончив пару сапог, ты ставишь мат своему противнику; верно, Чинколо? Доставай же поле боя, дружище!

– Через два часа я покину Флоренцию, – вмешался Риккардо, – и, прежде чем уеду, мессер Чинколо обещал проводить меня на Пьяцца-дель-Дуомо.

– Да у тебя, мой юный приятель, времени еще полно, – отвечал Бузечча, расставляя фигуры. – Я ведь хочу сыграть лишь одну партию, а мои партии не длятся дольше четверти часа; а потом мы оба тебя проводим, и пляши там, сколько хочешь, с черноглазыми пери – такими же назаретянками[73], как ты сам! Так что, парень, не загораживай мне свет; и прикрой-ка окно, а то ветер задует факел.

Властный тон шахматиста, кажется, позабавил Риккардо; он закрыл окно, поправил факел на стене – единственное вечернее освещение этой комнаты, и, остановившись у стола, стал наблюдать за игрой. Монна Джеджия поставила на огонь ужин и сидела молча, ерзая на месте и то и дело косясь на гостя, кажется, недовольная тем, что он с ней не заговаривает. Чинколо и Бузечча были поглощены игрой, когда снова послышался стук в дверь. Чинколо хотел встать и отворить, но Риккардо со словами: «Не беспокойтесь» – открыл сам, с видом человека, для которого и самые скромные труды ничем не хуже благородных, ибо оказывать услуги другим для него не унизительно и не тягостно.

С новым пришельцем поздоровалась одна Джеджия.

– А, мессер Беппе! – воскликнула она. – Вот хорошо, что вы к нам заглянули под вечер Майского дня!

Риккардо, едва взглянув на гостя, вернулся к игрокам. В самом деле, мессер Беппе едва ли мог привлечь благосклонный взгляд. Это был маленький, щуплый, сухой человечек с вытянутым, изборожденным морщинами лицом; из-под плотно прилегающей к черепу шапочки торчали остриженные кружком волосы; глубоко посаженные глаза, нахмуренные брови, тонкие губы и крючковатый нос довершали портрет. Он присел рядом с Джеджией и принялся скрипучим подобострастным голосом отвешивать ей комплименты, уверять, что она сегодня чудо как хороша; от хозяйки перешел к восхвалению некоторых флорентийских гвельфов, а закончил тем, что утомлен и голоден.

– Голоден, Беппе? – переспросила Джеджия. – Друг мой, так с этого бы и начал! Чинколо, накормишь гостя? Чинколо, да ты там оглох, что ли? И ослеп? Не слышишь меня? Не видишь, кто к нам пришел? Это же мессер Джузеппе де Бостиччи!

Чинколо начал медленно подниматься, не отрывая глаз от доски. Однако имя гостя, по-видимому, произвело магическое действие на Риккардо.

– Бостиччи? – вскричал он. – Джузеппе Бостиччи? Не ждал я, Чинколо, встретить под твоим кровом этого человека, такого же гвельфа, как твоя жена: ведь и она ела хлеб Элизеи. Прощайте! Чинколо, найдешь меня на улице внизу – и поторапливайся!

Он хотел уйти, но Бостиччи загородил ему путь и проговорил тоном, в котором угодливость странно сплелась с гневом:

– Чем же я так оскорбил этого молодого господина? Он мне не скажет?

– Не смей становиться у меня на пути, – воскликнул Риккардо, прикрыв глаза рукой, – не вынуждай меня снова смотреть на тебя. Убирайся!

Но Чинколо его остановил.

– Не спеши так, мой благородный гость, – заговорил он, – и успокойся; как бы ни оскорбил тебя этот человек, не стоит так на него нападать!

– Нападать?! – вскричал Риккардо, почти задыхаясь от переполнявших его чувств. – Пусть достанет свой кинжал и покажет на нем пятна крови – это кровь Арриго деи Элизеи!

Наступило мертвое молчание. Бостиччи тихо выскользнул из комнаты; Риккардо закрыл лицо ладонями, плечи его сотрясались от рыданий. Но скоро он усмирил свое волнение и заговорил:

– В самом деле, что за ребячество! Простите меня; этот человек уже ушел; прошу простить и забыть мою несдержанность. Продолжай игру, Чинколо, но постарайся поскорее закончить; нам уже пора. Слышишь, на кампаниле[74] бьет первый час ночи![75]

– Игра окончена, – печально заметил Бузечча. – Прости тебя Бог! – неудачно махнув плащом, ты погубил лучший задуманный мною мат!

– Мат?! – в негодовании вскричал Чинколо. – Да мой ферзь косил твои пешки, как траву!..

– Идем, – прервал его Риккардо. – Мессер Бузечча, доиграйте партию с монной Джеджией. Чинколо скоро к вам вернется. – И, подхватив хозяина под руку, вывел его из комнаты и начал спускаться по узкой и крутой лестнице с видом человека, которому эти ступени уже знакомы.

На улице он замедлил шаг и, оглядевшись сперва, чтобы убедиться, что никто не подслушивает их разговор, обратился к Чинколо:

– Прости, дорогой друг; нрав мой пылок, и при виде этого человека вся кровь вскипела у меня в жилах. Но не для того я пришел сюда, чтобы вспоминать свои скорби или искать мести за себя; ничто не должно меня волновать, кроме моего замысла. Мне необходимо как можно скорее втайне повидаться с мессером Гильельмо Лостендардо, командиром неаполитанской армии. У меня для него послание от графини Элизабет, матери Коррадино; быть может – надеюсь, – оно побудит его хотя бы отказаться от участия в близящейся схватке. Тебя, Чинколо, я попросил о помощи не только потому, что ты человек в городе не самый известный и сможешь действовать на моей стороне, не привлекая внимания, но и потому, что ты отважен и честен, и тебе можно довериться. Лостендардо пребывает сейчас в Палаццо дель Говерно[76]. Войдя во дворец, я окажусь в руках врагов – и, быть может, тайна моей дальнейшей судьбы будет навеки похоронена в его подземельях. Надеюсь на лучшее. И все же, если через два часа я не выйду и ты не получишь от меня вестей – отнеси этот пакет Коррадино в Пизу. Там ты узнаешь, кто я; и, если моя участь вызовет в тебе негодование – пусть это чувство крепче привяжет тебя к святому делу, ради которого я живу и за которое готов умереть!

Риккардо говорил на ходу – и Чинколо заметил, что он, не спрашивая указаний, безошибочно направляет свои стопы к Палаццо дель Говерно.

– Не пойму, право, – заговорил старик. – Какими доводами, если только не принесенными с того света, надеешься ты убедить мессера Гильельмо помочь Коррадино? Манфред так ему ненавистен, что даже сейчас, когда король мертв, услыхав его имя, Лостендардо инстинктивно хватается за кинжал. Я сам слышал, какими страшными проклятиями осыпал он весь Швабский дом!

Риккардо вздрогнул всем телом, но спокойно ответил:

– Прежде Лостендардо был одним из вернейших сподвижников этого дома и другом Манфреда. Странные обстоятельства породили в нем эту противоестественную ненависть, и он сделался предателем. Но, быть может, теперь, когда Манфред в раю, юность, неопытность и добродетели Коррадино внушат Лостендардо более благородные чувства и пробудят в нем былую веру. По крайней мере, я должен попытаться. Дело наше слишком велико, слишком свято, чтобы в защите его подчиняться привычкам и доводам рассудка. Племянник Манфреда должен воссесть на трон своих предков: ради этой цели я вытерплю все, что уготовила мне судьба.

Они уже подходили к дворцу, в большом холле которого шел пир.

– Добрый Чинколо, отнеси мессеру Гильельмо это кольцо и скажи, что я жду с ним встречи. Только поторопись – пусть ни мужество, ни самая жизнь не покинут меня в миг испытания!

Чинколо, бросив на своего необычайного спутника последний любопытный взгляд, повиновался; а юноша, прислонившись к одной из дворцовых колонн, возвел взгляд к безоблачной небесной тверди.

– О звезды! – проговорил он вполголоса. – Вы вечны; пусть цель моя будет постоянна, как вы, и воля так же тверда!

Немного успокоившись, Риккардо скрестил руки под плащом и долго стоял неподвижно; в душе его шла мучительная внутренняя борьба. Наконец появились несколько слуг и приказали ему следовать за ними. Снова он взглянул на небеса – и, прошептав: «Манфред!» – последовал за ними медленным, но твердым шагом. Его провели через несколько залов и коридоров и ввели в просторную комнату, украшенную гобеленами и освещенную множеством свечей; отблески их сияли на мраморном полу, и под сводчатым потолком эхом разносились шаги человека, нетерпеливо расхаживавшего взад-вперед. Это был Лостендардо. Он сделал слугам знак удалиться; тяжелая дверь закрылась за ними, и Риккардо остался с мессером Гильельмо наедине; лицо его было бледно, но спокойно, взгляд опущен – но в ожидании, не в страхе; лишь по судорожному подергиванию губ можно было догадаться, что в душе его бушует буря.

Лостендардо подошел ближе. Это был человек в расцвете лет, высокий и крепкий; казалось, он способен сокрушить хрупкого юношу одним ударом. Каждая черта лица говорила о борьбе страстей и о том чудовищном эгоизме, что способен и самого себя принести в жертву утверждению своей воли: черные брови были нахмурены, глубоко посаженные серые глаза смотрели прямо и жестко, во взгляде читалось, что он не щадит ни себя, ни других. Казалось, улыбка никогда не касалась этих сурово сжатых губ; высокий, уже лысеющий лоб был испещрен тысячью морщин.

– Откуда у тебя это кольцо? – поинтересовался он с наигранным бесстрастием.

Риккардо поднял глаза и встретился с ним взглядом.

В глазах Лостендардо вспыхнуло пламя.

– Деспина! – вскричал он, сжав ее руку в своей великанской ладони. – Об этом я молился день и ночь – и вот ты здесь! Нет, не пытайся со мной бороться; ты моя; клянусь своим спасением, я больше не позволю тебе убежать!

– Я сама отдалась в твои руки, – спокойно отвечала Деспина. – Уже из этого ты видишь: я не страшусь никакого зла, что ты можешь мне причинить, – иначе меня бы здесь не было. Я не боюсь тебя, ибо не боюсь смерти. Так отпусти мою руку и выслушай. Я пришла во имя добродетелей, которыми ты когда-то гордился, во имя всех благородных чувств, великодушия, былой верности. Верю, что, когда ты меня выслушаешь, твоя героическая натура начнет вторить моему голосу, и Лостендардо покинет ряды тех, кто бесконечно далек от всего великого и благого.

Лостендардо, казалось, ее почти не слушал. Он взирал на нее с торжеством и злобной радостью – и если продолжал сжимать ее руку, то не из опасения, что она убежит, а скорее из удовольствия ощущать над ней свою власть. На бледном лице и в застывшем взгляде Деспины ясно читалось: если она боится – то лишь собственной слабости; высокий замысел вознес ее над страхом смерти, и к любым событиям, неспособным помочь или повредить цели, приведшей ее сюда, она остается безразлична, как мраморная статуя. Оба молчали; наконец Лостендардо подвел ее к креслу и усадил, а сам встал напротив, скрестив руки на груди, глядя на нее с торжеством.

– Что ж, говори! – отрывисто приказал он наконец. – Что привело тебя ко мне?

– Я пришла просить, чтобы ты, если не можешь поддержать принца Коррадино в грядущей борьбе, по крайней мере, не участвовал в войне и не мешал ему взойти на трон предков.

Лостендардо расхохотался. Смех эхом раскатился под сводчатой крышей; но даже эхо, хоть и напоминало пронзительный вопль хищника, вонзившего когти в сердце врага, звучало не так дико и бесчеловечно, как сам хохот.

– И как же ты намерена убедить меня подчиниться? – воскликнул он. – Этот кинжал… – и он коснулся рукояти оружия у себя на поясе, – еще запятнан кровью Манфреда – и скоро напьется крови этого юного глупца!

Подавив ужас, рожденный в ней такими словами, Деспина ответила:

– Способен ли ты терпеливо меня выслушать?

– Готов уделить тебе несколько минут, и, если не буду так же терпелив, как в Палаццо Реале[77], пусть прекрасная Деспина меня извинит. Долготерпение не принадлежит к чтимым мною добродетелям.

– Верно, ты увидел меня впервые в Палаццо Реале в Неаполе. Ты был ближайшим другом Манфреда; тебя он избрал своим наперсником и советником. За что же ты его предал? Не вздрагивай от этого слова: вся Италия и даже те, что называют себя твоими друзьями, повторили бы его. Отчего же ты так унизил и очернил самого себя? Причиною ты называешь меня, но я в этом неповинна. Ты встретил меня при дворе своего господина; я была фрейлиной королевы Сибиллы – и в душе моей, неведомо для меня самой, уже зародилась готовность принести сердце, душу, волю, всю себя на алтарь живого святилища, воплотившего в себе все самое благородное, самое божественное в человеческой природе. Дух мой почитал Манфреда как святого; сердце во мне замирало, когда взор его падал на меня. Я чувствовала это, но не понимала. Ты пробудил меня от сна. Сказал, что любишь меня – и, словно в слишком правдивом зеркале, отразил мои собственные чувства; я увидела себя – и содрогнулась. Но страсть моя была глубока и вечна; это меня спасло. Я любила Манфреда. Любила солнце за то, что его согревает, воздух – за то, что он им дышит; обожествляла самое себя, ибо мое сердце стало ему храмом. Я посвятила себя Сибилле, ибо она была его женой, и никогда ни в мыслях, ни во снах не оскверняла чистоты моего чувства к нему. За это ты его возненавидел. Он не ведал о моей страсти; сердце мое хранило ее, как сокровище – и напрасно ты стремился отнять у меня этот клад. Скорее я рассталась бы с жизнью, чем с преданностью государю. Так ты стал предателем. Манфред погиб – и ты думал, что теперь я о нем забуду. Но любовь стала бы насмешкой над человечеством, не будь иллюзией сама смерть. Как может умереть тот, кто бессмертен в моих мыслях – мыслях, объемлющих вселенную, заключающих в своих пределах вечность? Что с того, что его земное одеяние сброшено, словно скошенный сорняк? – Манфред живет в моей душе, такой же прекрасный, благородный, цельный, как когда я впервые услышала его голос; нет, теперь его жизнь более полна, более истинна. Прежде он существовал лишь в скромном святилище, заключавшем в себе его дух – теперь же стал частью всего; этот дух окружает меня, проникает в меня; при жизни мы с ним были разделены, но смерть соединила нас навечно.

Лицо Лостендардо пугающе потемнело. Деспина умолкла; он ждал, словно море перед штормом, словно грозовая туча, готовая пролиться дождем. Буря страсти, вздымающаяся в его сердце, была слишком сильна, чтобы найти себе быстрое излияние; гнев копился и клубился в глубинах его души в ожидании первой молнии и раскатов грома.

– Твои доводы, красноречивая Деспина, – заговорил он наконец, – поистине неопровержимы. И как хорошо служат твоей цели! Я слышал, Коррадино теперь в Пизе; ты наточила мой кинжал – и, прежде чем роса завтрашней ночи заржавит его лезвие, за твои оскорбительные слова я отплачу делом!

– Как же ты ошибаешься во мне! Неужто моя любовь тебя оскорбляет? Лостендардо, когда ты впервые меня узнал, я была неопытной девушкой; я любила, не зная, что такое любовь, и, заключив свою страсть в узкие пределы, поклонялась Манфреду, как каменному идолу, которого можно разбить – и тем уничтожить. Теперь я стала иной. Прежде я могла обращаться с тобой презрительно или гневно, но теперь эти низменные чувства мертвы в моем сердце. Меня воодушевляет лишь одно: жажда иной жизни, иного бытия. Странное место наша земля – все доброе быстро ее покидает; и не сомневаюсь, что, стоит мне достаточно возвыситься над человеческими слабостями, – придет и мой черед покинуть это место скорби. Я готовлюсь лишь к этому мигу; и, стремясь стать достойной единения с тем отважнейшим, благороднейшим, мудрейшим из людей, что прежде украшал человечество, но теперь его покинул, я посвятила себя борьбе за его праведное дело. Ты несправедлив, если полагаешь, что в моих словах есть хоть капля ненависти, что сейчас, когда я пришла и по доброй воле отдалась на твою власть, к моей преданности делу примешались какие-либо низменные чувства. Можешь навеки заточить меня в подземельях этого дворца, как шпионку гибеллинов, можешь казнить, как преступницу. Но прежде, чем так поступить, ради самого себя – остановись, задумайся над выбором, который я предлагаю тебе: выбором между славой и бесчестием. Вспомни свою прежнюю любовь к Швабскому дому; подумай, что ты, ныне заклятый враг его наследника, можешь стать его ближайшим другом и из всех сердец исторгнуть себе хвалы за то, что вернешь Коррадино власть и почести, которые принадлежат ему по праву. Сравни этого принца с лицемерным, кровожадным, бесчестным Карлом. Когда погиб Манфред, я уехала в Германию и жила там при дворе графини Элизабет – и ежечасно была свидетельницей добродетелей, талантов и душевной высоты Коррадино. Отвага его духа превозмогает слабость неопытной юности; в нем воплотилось благородство всего Швабского дома, а кроме того, чистота и доброта, привлекающие к себе уважение и любовь даже старых, умудренных жизнью придворных Фридриха и Конрада. Ты отважен – и был бы великодушен, если бы пламенные страсти, подобно лесному пожару, не уничтожили в своей ярости все твои благородные чувства; как можешь ты служить орудием Карла? Его недобрый взгляд и хитрая усмешка ясно говорят о низости души. Алчность, жестокость, грубость, притворство – вот его главные свойства, и каждое из них делает его недостойным захваченного престола. Пусть возвращается в Прованс и там деспотически властвует над изнеженными, угодливыми французами; но итальянцы рождены свободными, и им нужен иной властитель. Они не могут склониться перед тем, кто обратил королевский дворец в притон менял, чьи полководцы – ростовщики, придворные – торговцы или монахи, кто подло присягнул на верность врагу свободы и добродетели Клименту, убийце Манфреда. Король их, как и они сами, должен быть облачен в броню доблести и простоты; украшения его – копье и щит, сокровища – благосостояние подданных, войско – их непоколебимая любовь. Карл видит в тебе орудие; Коррадино увидит друга. Карл сделает тебя ненавистным тираном провинции, стонущей под твоим игом; Коррадино – правителем процветающего и счастливого народа…

Она осеклась, умолкла на несколько мгновений, а затем продолжала:

– Хотела бы я понять по твоему лицу, находят ли мои слова хоть малый отклик в твоем сердце! В последний раз мы виделись в Неаполе. Тогда, быть может, я тебя ненавидела; теперь нет. Тогда твои проклятия Манфреду воспламенили во мне гнев; но после смерти его, как я и сказала, в моем сердце умерли все чувства, кроме любви, – и, думается мне, там, где есть любовь, вражде не место. Ты говорил, что любишь меня; и, хоть в былые времена та любовь была сестрой ненависти, а после – бедной узницей в твоем сердце, под охраной гнева, ревности, презрения и жестокости – все же, если то была любовь, мне думается, ее божественная природа должна очистить твое сердце от низменных чувств; и теперь, когда я, невеста Смерти, уже не принадлежу миру сему, быть может, добрые чувства пробудятся в твоей груди и склонят прислушаться к моему голосу? Если ты в самом деле меня любил, неужто теперь не станешь мне другом? Неужто не сможем мы рука об руку идти одним путем? Вернись к былой вере; и теперь, когда дверь в прошлое запечатана смертью, пусть дух Манфреда увидит с небес, как его раскаявшийся друг станет надежным союзником его преемнику, последнему и лучшему из отпрысков Швабского дома!..

Деспина умолкла; вид мрачного торжества, озарившего лицо Лостендардо, как озаряет окрестности ночной пожар, заставил ее прервать свои речи. Он не отвечал; однако, если прежде стоял неподвижно, вперив в нее взор – теперь принялся ходить по залу взад-вперед, опустив голову, словно обдумывая какой-то план. Неужто взвешивал ее доводы? Если сейчас он колеблется – несомненно, великодушие и прежняя верность возьмут в нем верх! И все же она не осмеливалась надеяться; сердце ее сильно билось; она упала бы пред ним на колени, но боялась пошевелиться, ибо ее движение могло нарушить ход его мыслей и остановить поток добрых чувств, которые, как она надеялась, в нем пробудились; она подняла взгляд и начала беззвучно молиться. Несмотря на яркий свет свечей, в темном окне мерцала одна далекая звездочка; взгляд Деспины остановился на ней, мысли обратились к бесконечному простору и вечности, символ которых мы видим в звездах; ей подумалось, что это дух Манфреда, и всей душой она обратилась к нему, молясь, чтобы он вселил благой свет в сердце Лостендардо.

Несколько минут прошли в напряженном молчании; наконец Лостендардо приблизился к ней.

– Деспина, позволь мне поразмыслить над твоими словами; завтра я дам ответ. Оставайся во дворце до утра, а наутро сама сможешь судить о моем раскаянии и возвращении к былой вере.

Он говорил с намеренной мягкостью. Лица его Деспина не видела: он стоял спиной к свету. Она подняла взгляд – звездочка в окне над головой Лостендардо мигнула, и это показалось ей добрым знаком. В сильном волнении мы порой становимся подвластны самым странным суевериям, а Деспина жила в суеверные времена. Ей подумалось, что звезда велит ей повиноваться и обещает защиту Небес; и верно, откуда еще ей ждать защиты?

– Я согласна, – ответила она. – Прошу об одном: найди человека, который передал тебе кольцо, и сообщи, что я в безопасности, чтобы он не боялся за меня.

– Сделаю, как ты просишь.

– А я доверюсь твоей заботе. Я не могу, не смею тебя бояться. Если ты меня предашь – останется верить лишь нашим святым защитникам на небесах.

Лицо ее было так спокойно, светилось такой ангельской верой в добро и готовностью предать себя в руки Божьи, что Лостендардо не осмеливался на нее взглянуть. На один лишь миг – когда она, умолкнув, не сводила глаз со звезды в окне – его охватило желание броситься к ее ногам, открыть свой дьявольский план, поручить свое тело и душу ее водительству, повиноваться ей, служить, боготворить. Но этот порыв мелькнул и исчез; на его место вернулась жажда мести.

С того дня, когда Деспина отвергла Лостендардо, огонь ярости бушевал в его сердце, пожирая все здравые и добрые чувства – благородство, сострадание, честь. Он поклялся не спать в постели и не пить ничего, кроме воды, пока не смешает свой первый кубок вина с кровью Манфреда. Эту клятву он исполнил. Но странная перемена произошла с ним в миг, когда он осушил нечестивый кубок. Словно дьявол вселился в него и неустанно подстрекал к преступлению, от которого удерживала лишь надежда довести свою месть до конца. Но теперь Деспина была в его власти – и, казалось, судьба хранила его столь долго лишь для того, чтобы он смог обрушить на пленницу всю свою ярость. Когда она говорила о любви, он размышлял о том, как обратить эту любовь в пытку. План был готов; и теперь, поборов минутную человеческую слабость, он направил все мысли к его исполнению. Однако долее оставаться с Деспиной он боялся и потому ее покинул, пообещав прислать слуг, которые покажут, где расположиться на ночь.

Прошло несколько часов; но никто не приходил. Свечи почти догорели и гасли одна за другой, мерцающие лучи небесных звезд теперь смело соперничали с их меркнущим светом. Тени от высоких окон, прежде невидимые, вытягивались на мраморном полу. Деспина смотрела на эти тени, сперва бессознательно, пока не заметила, что их считает: один, два, три… прутья железной решетки, надежно вделанные в камень.

– Какие толстые прутья! – промолвила она. – Эта комната могла бы быть просторной, но надежной тюрьмой!

И вдруг, словно по наитию, поняла, что это и есть тюрьма, а она узница. Ничего не изменилось с тех пор, как она смело вошла в эту комнату, считая себя свободной. Но сомнений в ее нынешнем положении не оставалось, и словно невидимые цепи сковали тело; воздух сделался затхлым и спертым, как в тюремной камере; звезды, чей свет прежде ее подбадривал, теперь казались мрачными вестницами грядущей опасности и крушения всех надежд на успех дорогого ей дела.

Сперва с нетерпением, затем с тревогой ждал Чинколо возвращения юного незнакомца. Он шагал взад и вперед под воротами дворца; проходил час за часом; то и дело по небесам проносилась падающая звезда. Сегодня их было не больше, чем обыкновенно в Италии ясной летней ночью; однако Чинколо казалось, что падающих звезд как-то многовато и что такое изобилие предвещает беду. Пробило полночь; и в этот миг появилась процессия монахов, несущих гроб и поющих торжественное «De Profundis»[78]. Холодная дрожь охватила старика; ему подумалось, что для юного искателя приключений, коего он провел во дворец, это дурное предзнаменование. Черные капюшоны монахов, их бесстрастные голоса, мрачная ноша – все вселяло в него ужас. Новый страх охватил его, хоть он и не признавался себе в таком малодушии – страх, что и сам он может разделить злую судьбу, наверняка ожидающую его спутника. Чинколо был человек отважный, не раз бывал в опасных положениях – и первым бросался в бой; но и у самых храбрых из нас порой падает сердце при мысли о неведомой и роковой опасности. Охваченный паникой, Чинколо смотрел вслед удаляющимся факелам процессии, прислушивался к стихающим голосам; колени у него задрожали, на лбу выступил холодный пот; наконец, не в силах противиться страху, он начал медленно отступать от Палаццо дель Говерно, словно верил, что, выйдя за пределы некоего невидимого круга, окажется в безопасности.

Едва он отошел от своего поста у ворот дворца, как увидел приближающийся свет факелов. Ворота раскрылись, из них вышел отряд: некоторые в нем были вооружены, судя по игре отблесков огня на остриях их копий; с собою воины несли черный паланкин, плотно закрытый со всех сторон. Чинколо словно врос в землю. Сам не зная почему, он вмиг уверился, что юный незнакомец там, в паланкине – и что его несут навстречу смерти. Побуждаемый любопытством и тревогой, он пошел следом за воинами в сторону Порта Романа; у ворот их окликнула стража, но те назвали пароль и прошли. Чинколо не осмелился последовать за ними; душа старика содрогалась от страха и сострадания. Тут он вспомнил о доверенном ему пакете; доставать его из-за пазухи он до сих пор не осмеливался, опасаясь, что какой-нибудь мимо проходящий гвельф заметит, что пакет адресован Коррадино; да и читать Чинколо не умел – но теперь хотел взглянуть на печать: в самом ли деле она несет на себе имперские инсигнии?

Он вернулся к Палаццо дель Говерно; здесь было темно и тихо; снова прошелся он взад-вперед перед воротами, поглядывая на окна дворца, но не заметил там никаких признаков жизни. Чинколо и сам не смог бы объяснить, почему так взволнован; что-то словно шептало ему, что от судьбы юного незнакомца зависит его будущее спокойствие. Он вспомнил о Джеджии, ее престарелых летах, о том, что без него она пропадет, и все же не мог сопротивляться овладевшему им порыву – и решил нынче же ночью отправиться в Пизу, передать пакет, выяснить, кто этот незнакомец и есть ли надежда на его спасение.

Он повернул домой, чтобы сообщить Джеджии о своем отъезде. Задача нелегкая; но еще хуже было бы уехать, оставив ее в неведении. С трепетом поднимался Чинколо по узкой лестнице. На верхней площадке мерцала лампадка перед образом Пресвятой Девы. Вечер за вечером Чинколо и Джеджия зажигали этот огонек, надеясь, что его сила оградит их скромный дом от всех опасностей, земных и потусторонних. Вид образка придал Чинколо мужества; он прочитал перед ним «Ave Maria», а затем, оглянувшись вокруг и удостоверившись, что никакие шпионы здесь, на узкой лестничной площадке, за ним не следят, извлек из-за пазухи пакет и рассмотрел печать. Все итальянцы в те времена отлично знали геральдику; по эмблеме на рыцарском щите было куда проще, чем по лицу или фигуре рыцаря, распознать, к какому дому или партии он принадлежит. Но, чтобы расшифровать эти символы, особых познаний не требовалось; Чинколо знал их с детства; они принадлежали Элизеи, знатной семье, которой он верно служил, под чьими знаменами шел в бой во время гражданских смут. Арриго деи Элизеи был их покровителем, и Джеджия выкормила грудью его единственную дочь в те счастливые дни, когда не было еще ни гвельфов, ни гибеллинов. Теперь вид этих символов пробудил в Чинколо все прежние тревоги. Неужто юноша принадлежит к дому Элизеи? Об этом гласила печать; это открытие укрепило в Чинколо решимость предпринять все возможное ради его спасения и придало мужества, чтобы вытерпеть опасения и упреки монны Джеджии.

Он отпер дверь; старуха спала в кресле, однако проснулась, едва он вошел. Сон лишь освежил ее любопытство, и на одном дыхании она выпалила тысячу вопросов, на которые Чинколо не отвечал; он стоял, скрестив руки на груди и глядя в огонь, не зная, как начать разговор о своем отъезде.

– После того, как ты ушел, – продолжала мона Джеджия, – у нас целый совет составился об этом сегодняшнем госте: я, Бузечча, Беппе де Бостиччи – он потом воротился, да мона Лиза с Меркато Нуово[79]. Все мы согласились, что это могут быть лишь два человека: и тот он или другой, если не уберется из Флоренции, к рассвету Стинчи[80] станет ему новым домом. Эй, Чинколо! – ты что-то помалкиваешь; где же ты расстался со своим принцем?

– Принцем? Ты с ума сошла, Джеджия? Каким еще принцем?

– Видишь ли, он либо принц, либо пекарь; или сам Коррадино, или Риккардо, сын мессера Томазо ди Манелли, того, что во времена, когда викарием был граф Гвидо де Джуди, жил на берегу Арно и пек булки для всего Сесто. Ведь этот мессер Томазо ушел в Милан вместе с Убальдо де Гаргаланди, и сын его Риккардо с ним – и сейчас этому Риккардо должно быть как раз лет шестнадцать. Рука у него была легкая, славно месил тесто, как и его отец, а все же идти на войну с Гаргаланди показалось ему слаще. Говорят, он был славный юноша и хорош собой – точь-в-точь, правду сказать, как наш утренний гость. Но мона Лиза уверена, что это сам Коррадино.

Чинколо слушал внимательно, словно эти старушечьи сплетни в самом деле могли разрешить загадку. Он даже начал сомневаться, не следует ли поверить второму предположению, как бы невероятно оно ни звучало. Все обстоятельства были против этого; но он вспоминал юность незнакомца, его поразительную красоту – и почти что начинал верить. В доме Элизеи никто не подходил по возрасту и внешности. Юный отпрыск этой семьи пал на поле Монте-Аперто; из нового поколения старшему не было и десяти лет, а все взрослые мужчины в роду – уже зрелого возраста.

Джеджия тем временем продолжала рассказ; теперь она заговорила о гневе Беппе де Бостиччи в ответ на обвинение в убийстве Арриго деи Элизеи.

– Да если бы он вправду совершил такое дело, – восклицала она, – неужто я бы ему позволила греться у своего очага? Но он клянется в своей невиновности; и в самом деле, грешно ему, бедняге, не верить.

Но если этот незнакомец не из дома Элизеи, почему же он испытал такой ужас при виде человека, которого счел убийцей главы семьи?.. Чинколо отвернулся от огня, проверил кинжал в ножнах и стал переобувать обычные свои сандалии на прочные сапоги, подбитые лисьим мехом и более пригодные для долгой дороги. Это привлекло внимание Джеджии.

– Что это ты делаешь, муженек? – воскликнула она. – Не время сейчас переодеваться – ложиться пора. Вижу, сегодня ты уже ничего не расскажешь; но завтра, надеюсь, я все из тебя вытяну!.. Да что это ты?

– Милая Джеджия, мне придется тебя покинуть. Пусть благословят тебя Небеса и позаботятся о тебе! А я уезжаю в Пизу.

Джеджия испустила пронзительный вопль и уже открыла рот, чтобы осыпать мужа красноречивыми упреками, но не смогла заговорить; по ее морщинистым щекам покатились слезы. Влага выступила и на глазах Чинколо.

– Я еду не для того, о чем ты подумала, – продолжал он. – Не стану вступать в армию Коррадино, хоть сердце мое и с ним. Просто отвезу письмо – и без отлагательств вернусь.

– Ты не вернешься! – вскричала старуха. – Коммуна не откроет перед тобой городские ворота, если нога твоя ступит на землю предательницы-Пизы. Но я не дам тебе уйти; я разбужу соседей; объявлю, что ты лишился рассудка…

– Довольно, Джеджия! Вот деньги – все, что у меня есть. Прежде чем уйду, пришлю к тебе твою кузину Нунциату. А теперь я должен идти. Не победа гибеллинов, не Коррадино вынуждают меня рисковать твоим благополучием; на кону стоит жизнь одного из Элизеи; если я могу его спасти – неужто ты вынудишь меня остаться, чтобы потом проклинать и тебя, и час своего рождения?

– Что?! Так он… Ну нет: среди Элизеи нет юношей такого возраста, да и таких красавцев тоже – если не считать ту, что я в младенчестве качала на руках, но она девушка. Нет, нет: ты выдумал эту сказку, чтобы меня одурачить и выманить согласие – никогда я не соглашусь тебя отпустить! Никогда! И вот тебе мое пророчество: если уедешь – твое путешествие нам обоим принесет смерть!

И она горько зарыдала. Горе сковало ее язык, а имя Элизеи поразило и лишило сил дольше сопротивляться воле мужа. Чинколо поцеловал ее в морщинистую щеку, смешал свои слезы с ее слезами; а затем, поручив ее заботам Девы Марии и всех святых, удалился.

Лишь в четыре часа отворились городские ворота, и Чинколо смог покинуть Флоренцию. Вначале он сокращал путь на телегах попутных contadini[81]; но чем ближе к Пизе, тем труднее становилось найти попутчика; здесь приходилось пробираться окольными тропами, оглядываясь по сторонам, чтобы не наткнуться на флорентийский аванпост или на каких-нибудь пламенных гвельфов, которые, сочтя его подозрительным, отведут к своему деревенскому подеста[82]; ведь, если Чинколо заподозрят и обыщут, пакет, адресованный Коррадино, его выдаст, и за свою неосторожность он заплатит жизнью. Прибыв в Викопизано, он встретил там отряд всадников из Пизы; многих из этих воинов Чинколо знал; они подвезли его до Пизы, однако к этому времени уже наступила ночь. Старик назвал гибеллинский пароль, и перед ним открыли ворота. Он спросил, где принц Коррадино; тот был в городе, во дворце Ланфранчи. Чинколо перешел Арно, и часовые у ворот впустили его во дворец.

Коррадино только что вернулся из успешного набега на Лукканские земли и отдыхал; но когда главный из его приближенных, граф Джерардо Донератико, увидел печать на пакете, то немедля провел гонца в небольшую комнату, где принц возлежал на брошенных на пол шкурах. От быстроты событий предыдущей ночи, усталости и недостатка сна в сознании старика все спуталось, и Чинколо в самом деле начал верить, что его гостем был не кто иной, как сам Коррадино; а когда услыхал, что принц в Пизе, упрямо продолжал считать их с Риккардо одним человеком, черный паланкин – игрой воображения и все свои страхи напрасными. Но один взгляд на Коррадино, светловолосого юношу с круглым саксонским лицом, уничтожил эту мысль; и глубокое горе пришло ей на смену, когда граф Джерардо возвестил о нем так:

– Гонец с письмом от мадонны Деспины деи Элизеи ждет приема у вашей светлости!

При этих словах, забыв о почтении к человеку столь высокого звания, как Коррадино, старик бросился вперед.

– От Деспины? Вы сказали, от Деспины?! О, возьмите свои слова назад! Только не она – только не моя приемная дочь, возлюбленная и потерянная!

И по щекам его покатились слезы. Коррадино, известный своей добротой, попытался его подбодрить.

– Милостивый мой господин, – ломая руки, взмолился Чинколо, – откройте пакет, увидим, точно ли он от моего благословенного дитяти! Неужто я сам отвел ее, в обличии Риккардо, на гибель?

Коррадино, побледнев как смерть при мысли о судьбе своей прекрасной и отважной подруги, сломал печать. В пакете лежал еще один конверт без надписи и письмо; Коррадино его проглядел – и лицо его исказилось от ужаса. Он передал письмо Джерардо.

– Верно, это от нее. Она пишет, что податель сего послания сможет поведать миру о ее судьбе. Слышишь, старик? – моя дорогая подруга приказывает тебе говорить. Уйми же свои горькие слезы и расскажи все, что знаешь о ней!

Прерывающимся голосом Чинколо поведал свою историю.

– Лучше бы навеки ослепнуть, – вскричал он, доведя рассказ до конца, – глазам, что не узнали Деспину по нежному взгляду и ангельской улыбке! Ах я старый дурень! Когда жена моя бранила вашу светлость, и всю вашу семью, и Манфреда, упокой Господь его душу – почему в долготерпении Деспины я не прочел ее тайну? Неужто она простила бы такие слова любому, кроме той, что нянчила ее во младенчестве, что после смерти мадонны Пии стала ей второй матерью? А когда обвиняла Бостиччи в убийстве своего отца – и тут я, старый слепой дурак, не разглядел в ее глазах духа Элизеи! Государь мой, прошу вас лишь об одном одолжении. Дайте мне услышать это письмо, дайте увидеть, осталась ли хоть какая-то надежда – хотя нет, нет, я и сам вижу, что надежды нет!

– Прочтите ему письмо, дорогой граф, – попросил принц. – Я не боюсь так, как он, – не осмеливаюсь бояться, что столь прекрасное, столь дорогое мне существо принесло себя в жертву ради моих ничтожных замыслов.

Джерардо прочитал письмо.

Чинколо де Бекари, мой приемный отец, доставит это письмо в ваши руки, дорогой и чтимый мною Коррадино. Предпринять этот шаг убедила меня графиня Элизабет; сама я не надеюсь на успех – лишь на то, что потружусь ради вашего дела и, быть может, благодаря этому предприятию чуть раньше окончу жизнь, в коей мой слабый ум давно уже не видит ничего, кроме тяжкого испытания. Я еду во Флоренцию, чтобы попытаться пробудить верность и великодушие в душе предателя Лостендардо; иду отдать себя в его руки – и не надеюсь снова из них бежать. Коррадино, последняя моя молитва будет об успехе вашего дела. Не оплакивайте ту, что после долгого, утомительного изгнания возвращается домой. Приложенный к этому письму конверт сожгите, не распечатывая. Да хранит вас Матерь Божья!

ДЕСПИНА

Слушая это послание, Коррадино плакал; но затем вскочил со своего ложа и воскликнул:

– Отомстим или умрем! Мы еще можем ее спасти!

Однако на Швабский дом пало какое-то проклятие, и все его усилия окончились ничем. Благородные, любимые подданными, имеющие на своей стороне все преимущества, кроме благословения Церкви, гибеллины терпели поражение в каждой попытке защитить себя от иноземного тирана, правящего одной лишь силой оружия. Юный и отважный Коррадино также был обречен погибнуть в этой борьбе. В Тоскане он разбил силы противника и двинулся дальше, полный надежд. Главный враг его, папа Климент Четвертый, заперся в Витербо под охраной многочисленного гарнизона. Триумфально, с самыми светлыми надеждами Коррадино прошел по городу и гордо провел всю свою армию, желая показать Святому Отцу свою силу и унизить его зрелищем своего успеха. Кардиналы, увидев протяженные ряды армии и ее безупречный строй, бросились в папский дворец. Климент молился у себя в часовне. Монахи, бледные и перепуганные, принялись рассказывать, как отлученный еретик осмеливается угрожать городу, где пребывает сам Святой Отец, добавляя к этому: когда к нападению прибавляется оскорбление, война становится особенно жестокой. Папа презрительно улыбнулся.

– Не бойтесь, – ответил он. – Замыслы этих людей развеются, как дым.

Поднявшись затем на крепостную стену, он увидел внизу, на равнине, ряды рыцарей, и перед ними на конях Коррадино и Фридриха Австрийского. Некоторое время он смотрел на них, а затем, обернувшись к своим кардиналам, сказал:

– Это жертвы, что позволяют вести себя на бойню.

Его слова стали пророческими. Несмотря на первые успехи Коррадино и на численное превосходство его армии, в ожесточенной битве Карл хитростью взял над ним верх. Коррадино бежал с поля боя и с несколькими друзьями прибыл к башне под названием Астури, принадлежавшей римскому семейству Франджипани. Здесь он нанял судно, сел на борт и отплыл, держа курс на Сицилию, где в то время шло восстание против Карла; там, надеялся он, его с радостью примут. Корабль уже отчалил, когда кто-то из Франджипани, увидев, что от берега отплывает судно, полное немцев, заподозрил, что это бегут уцелевшие в битве при Тальякоццо. Он бросился за ними в погоню на нескольких судах, захватил всех и взял в плен. Коррадино оказался для него лакомой добычей: он передал его в руки врага – и получил за это в дар поместье близ Беневенто.

Низменный дух Карла внушил ему самую подлую месть: на этих берегах разыгралась та же трагедия, что повторилась в наши дни. Отважный и славный принц был принесен в жертву шутовскому «правосудию», возложен на кровавый алтарь тирании и лицемерия. Коррадино привели на суд. Лишь один судья, провансалец, осмелился его осудить – и тут же поплатился за эту низость жизнью. Ибо едва он, единственный среди своих товарищей, произнес принцу смертный приговор, как Роберт Фландрский, зять самого Карла, ударил его в грудь своим посохом, вскричав:

– Не тебе, негодяй, приговаривать к смерти столь благородного и достойного рыцаря!

Судья рухнул мертвым на глазах у короля, и тот не решился вступиться за своего клеврета.

Двадцать шестого октября Коррадино и его друзей повели на смерть; казнь должна была состояться на приморской рыночной площади в Неаполе. Присутствовал Карл со всем своим двором, и бесчисленные толпы окружали короля-победителя, пришедшего посмотреть, как его более царственный противник примет позорную смерть. Погребальная процессия приближалась к месту своего назначения. Коррадино везли на открытой телеге: он был взволнован, но сохранял внешнее спокойствие. За ним несли паланкин, обтянутый черной материей; кто скрывается в паланкине – никто не знал. Далее следовали герцог Австрийский и еще несколько славных жертв. Стражу, сопровождавшую приговоренных на плаху, возглавлял Лостендардо; злобная радость плясала в его глазах; он ехал рядом с паланкином и часто посматривал то на него, то на Коррадино с таким выражением, с каким, быть может, демоны мучают грешников в аду. У подножия плахи процессия остановилась. Коррадино взглянул вдаль, на огонь, мерцающий на вершине Везувия, и его отражение в море. Солнце еще не взошло, но первые его лучи уже озарили Неаполитанский залив, острова и горы. Вершины далеких Байских холмов сверкали первыми отблесками рассвета. «Когда эти лучи коснутся площади, – сказал себе Коррадино, – и все эти люди вокруг меня, от князя до крестьянина, начнут отбрасывать тени – мой живой дух тени лишится». Затем он обратил взгляд к товарищам по несчастью и тут в первый раз заметил рядом с ними черный паланкин. Сперва он подумал: «Это мой гроб». И вдруг вспомнил об исчезновении Деспины – он готов был рвануться к паланкину, но его удержала стража; он поднял глаза – и встретился со взглядом Лостендардо, увидел его злобный оскал. Тут же благочестивые чувства, прежде успокаивавшие Коррадино, вновь снизошли на его душу; он сказал себе, что страданиям Деспины – как и его собственным – скоро настанет конец.

Впрочем, они уже окончились. Могильное молчание окутывает события между ночью, когда Чинколо видел, как Деспину увозили из Флоренции, и нынешним днем, когда злейший враг доставил ее на смерть племянника Манфреда. Должно быть, ей многое пришлось претерпеть. Как только Коррадино взошел на плаху, черный паланкин поставили напротив, и Лостендардо приказал отдернуть занавеси: белая рука безжизненно повисла, словно сухой лист, пепельно-бледное, прекрасное лицо в обрамлении растрепанных темных волос было измождено, а чудная синева глаз, казалось, пробивалась сквозь закрытые веки. Она была в том же наряде, в каком появилась в доме Чинколо. Быть может, мучитель решил, что ее появление в облике юноши вызовет меньше сострадания, чем вызвала бы прекрасная женщина, подвергшаяся столь противоестественной жестокости.

В миг, когда отдернули занавеси, Коррадино молился, преклонив колени. Он увидел ее – и то, что она мертва! Сам на пороге смерти, чистый и невинный, но обреченный на позорную гибель на глазах у своего низкого, торжествующего победителя – он не жалел о той, что теперь обрела покой; его сострадание принадлежало только живым; и, поднявшись с колен, он воскликнул:

– Возлюбленная моя матушка, какое глубокое горе принесет тебе весть обо мне!

Обведя взглядом волнующуюся перед ним толпу, он видел, что даже иные из сторонников узурпатора не скрывают слез; слышал рыдания покоренных и угнетенных; сняв с руки перчатку, Коррадино бросил ее в толпу, как знак, что не отрекается от своего дела – и подставил шею под топор палача.

Многие годы после этих событий Лостендардо наслаждался высоким положением, богатством и властью. Внезапно, на вершине славы и процветания, он ушел от мира, приняв монашеские обеты одного сурового ордена в монастыре, расположенном на пустынной, холодной и сырой приморской равнине в Калабрии; беспощадным самоистязанием заслужил славу святого – и умер с именами Коррадино, Манфреда и Деспины на устах.

Смертный бессмертный

16 июля 1833 года. – Нынче памятная годовщина: завершился мой триста двадцать третий год!

Вечный Жид? – разумеется, нет. Более восемнадцати столетий пронеслось над его головой. В сравнении с ним я совсем юный бессмертный.

Только бессмертен ли я? Триста лет и три года день и ночь задаюсь этим вопросом – и не могу найти ответ. Сегодня я обнаружил в своих каштановых кудрях седой волос – верный признак старения. Но, быть может, предыдущие триста лет я просто его не замечал? Случается ведь, что люди и полностью седеют, не достигнув двадцати.

Расскажу свою историю – и пусть судит читатель. Расскажу, чтобы скоротать несколько часов долгой, бесконечно долгой и утомительной вечности. Вечность! Возможно ли это – жить вечно? Я слыхал о том, как жертва колдовства, погруженная в зачарованный сон, век спустя просыпалась бодрой и свежей; слыхал и о Семерых Спящих[83] – что ж, когда спишь, бессмертие тебя не тяготит; но это бремя нескончаемого времени, эта томительная скука бесконечно тянущихся часов! Как счастлив был сказочный Нурджахад!..[84] Впрочем, вернемся к моей истории.

Весь мир знает Корнелия Агриппу. Память о нем бессмертна так же, как и я, обретший бессмертие благодаря его искусству. Слыхал весь мир и о его ученике, что однажды, в отсутствие учителя, нечаянно вызвал демона и был им погублен. Слухи об этом происшествии, истинные или ложные, принесли прославленному философу немало бед. Все ученики в один день его покинули, разбежались и слуги. Не осталось никого, кто мог бы, сменяя учителя, поддерживать негаснущий огонь в очаге или, пока тот занят чем-то другим, наблюдать за изменением цвета снадобий в колбах. Эксперимент за экспериментом оканчивался неудачей, ибо одной пары рук для работы не хватало; и духи тьмы смеялись над ученым, неспособным привлечь к себе на службу ни единого смертного.

В то время я был очень молод, очень беден и безмерно влюблен. Уже около года я пробыл в учениках у Корнелия, но во время того происшествия был в отъезде. По возвращении друзья умоляли меня не возвращаться в жилище алхимика. Слушая их жуткую историю, я дрожал как лист; второго предупреждения мне не потребовалось, и когда явился Корнелий и предложил полный кошель золота за то, чтобы я остался под его крышей, мне показалось, что сам Сатана искушает меня. Зубы у меня застучали, волосы встали дыбом – я бросился бежать так быстро, как только позволили трясущиеся колени.

Неверными шагами направился я туда, куда влекло меня каждый вечер вот уже два года – к тихо журчащему роднику чистой живой воды, возле коего темноволосая девушка не сводила сияющих глаз со знакомой тропы, ожидая моего появления. Не припомню дня и часа, когда бы я не любил Берту: с младенчества мы жили рядом и играли вместе; родители ее, как и мои, были люди небогатые, но достойные – и наша взаимная привязанность их только радовала. В недобрую годину трехдневная лихорадка унесла ее отца и мать, и Берта осталась сиротой. Она могла бы найти приют под нашей крышей, но, к несчастью, старая хозяйка близлежащего замка, богатая, одинокая и бездетная, пожелала сделать ее своей воспитанницей. С тех пор Берта ходила в шелках, обитала в мраморном дворце и казалась избранницей судьбы. Но и в новом своем положении, и среди новых знакомцев Берта оставалась верна другу своих прежних, более скромных дней: часто посещала она домик моего отца, а когда ей запретили ходить к нам, стала гулять в соседнем лесу и встречаться со мной тайно у источника.

Часто Берта уверяла, что благодарность новой покровительнице не превосходит и никогда не превзойдет для нее святых уз, связующих ее со мной. Однако я был слишком беден, чтобы жениться, а она начала уставать от тайных свиданий и постоянных домашних попреков. Дух ее был горд и нетерпелив; препятствия, не позволяющие нам соединиться, рождали в ней гнев. Теперь мы встретились после долгой разлуки: в мое отсутствие она не находила себе места, а теперь принялась горько жаловаться и едва ли не упрекать меня за бедность.

– Я беден, но честен, – вырвалось у меня, – а будь иначе, мог бы скоро разбогатеть!

Это восклицание породило тысячу вопросов. Я боялся испугать ее, раскрыв правду; но она вытянула из меня всю историю, а затем, смерив презрительным взглядом, воскликнула:

– Притворяешься влюбленным, а сам боишься встретиться лицом к лицу с Дьяволом ради меня!

Я отвечал, что страшусь лишь одного на свете – оскорбить ее; а она снова и снова заговаривала об обещанной мне богатой награде. Наконец, ободренный и пристыженный, ведомый любовью и надеждой, смеясь над своими былыми страхами, быстрым шагом и с легким сердцем я вернулся к алхимику, принял его предложение и немедля приступил к своим прежним обязанностям.

Прошел год. У меня завелись деньги, и немалые. Привычка развеяла мои страхи. Поначалу я был постоянно настороже, однако нигде не примечал и следа раздвоенного копыта, и ни разу вой и визг демонов не нарушил ученую тишину нашего жилища. По-прежнему я тайно встречался с Бертой, и передо мной брезжила надежда – надежда, но не совершенная радость; ибо Берта полагала, что любовь и спокойствие – враги, и делала все, чтобы в моем сердце они не соседствовали. Душой она была мне верна, но в обхождении сущая кокетка, а я ревнив, как турок. Тысячью способов она задевала и унижала меня, но ни разу не признала себя неправой. Она доводила меня до безумной ярости, а потом вынуждала молить о прощении. Порой ей казалось, что я недостаточно покорен; тогда она угощала меня историей о каком-нибудь сопернике, которому благоволит ее покровительница. Вокруг нее толпились поклонники: веселые, богатые, одетые в шелка. На что мог надеяться в сравнении с ними бедный ученик философа?

Однажды Корнелий задал мне столько работы, что я не смог, как надеялся, вырваться на свидание. Он затеял какой-то грандиозный труд, и мне пришлось день и ночь поддерживать огонь в печах и следить за химическими препаратами. Напрасно Берта ждала меня у родника. Гордый дух ее воспламенился от такого пренебрежения; и когда я наконец урвал несколько минут из времени, отведенного для сна, и бросился к ней в надежде на утешение – она встретила меня гневно и презрительно, изругала и прогнала прочь, поклявшись, что отдаст свою руку кому угодно, но не тому, кто ради нее неспособен быть одновременно в двух местах. Она мне еще отплатит!.. Так и вышло. Из своего угрюмого пристанища я слышал, как она скакала верхом в сопровождении Альберта Хоффера. Этого Хоффера привечала ее покровительница; я видел, как все трое блестящей кавалькадой промчались мимо моего закопченного окошка. Кажется, кто-то произнес мое имя; за сим последовал издевательский смех, и темные глаза Берты презрительно сверкнули в сторону моего окна.

Ревность охватила меня и наполнила грудь обжигающим ядом. То я лил потоки слез при мысли, что никогда не назову Берту своей, то проклинал ее тысячью проклятий за непостоянство. Однако мне по-прежнему приходилось ворошить угли для алхимика и наблюдать за изменениями его непостижимых зелий.

Три дня и три ночи, не смыкая глаз, Корнелий наблюдал за своим перегонным кубом. Превращение шло медленнее, чем он рассчитывал; несмотря на нетерпеливое ожидание, сон тяжелил его веки. Вновь и вновь нечеловеческим усилием он стряхивал дремоту – вновь и вновь овладевала она его сознанием. Наконец он задумчиво оглядел свои тигли.

– Опять не готово, – пробормотал он. – Неужто пройдет еще ночь, прежде чем процесс завершится? Винци, ты бдителен – тебе можно доверять, – и ты спал, мой мальчик, ты спал прошлой ночью. Взгляни на этот стеклянный сосуд. Жидкость, что содержится в нем, нежно-розового цвета: едва она начнет менять оттенок, разбуди меня – а до тех пор я посплю. Сперва она побелеет, затем начнет испускать золотые искры; но не дожидайся этого, разбуди меня, как только поблекнет розовый цвет.

Последние слова я едва расслышал; Корнелий пробормотал их уже в полусне. Но и теперь он не вполне покорился природе.

– Винци, мальчик мой, – заговорил он снова, – не трогай сосуд, не подноси к губам! В нем зелье – зелье, исцеляющее от любви; ты ведь не хочешь разлюбить свою Берту – так берегись, не пей!

С этим он уснул. Убеленная сединой голова его опустилась на грудь, и я едва различал его ровное дыхание. Несколько минут я наблюдал за сосудом, но розовый цвет жидкости оставался неизменным. Мысли мои начали блуждать – обратились к роднику, к тысяче милых сцен, которым не суждено повториться – никогда! Слово это – «никогда» – едва не сорвалось с моих губ, и сердце наполнилось змеями и аспидами. Лгунья! – лживая, жестокая обманщица! Никогда больше не улыбнется она мне так, как в тот вечер улыбалась Альберту. Презренная женщина без чести и совести! Но я не останусь неотомщенным – о нет! – Альберт умрет у ее ног, и сама она погибнет от моей мести!.. Как гордо, как презрительно она усмехалась! О, ей известны ее власть и мое ничтожество! Но в чем ее власть? Власть возбуждать во мне ненависть? Негодование? Или… о, да что угодно, кроме равнодушия! Если бы этого достичь – если бы я мог смотреть на нее безучастно, если бы мог перенести свою любовь на более достойный предмет – вот была бы победа!..

Вдруг перед глазами блеснула яркая вспышка. Я совсем позабыл о снадобье алхимика – и теперь воззрился на него в изумлении: искры поразительной красоты, ярче сверкающих на солнце бриллиантов вспыхивали и гасли на поверхности влаги; чувства мои пленил несравненно дивный аромат; сосуд словно бы превратился в живую сияющую звезду, он прельщал взор и еще более манил вкус. Первая мысль, невольно пришедшая мне на ум: осушить сосуд, осушить немедленно! Я поднес его к губам. «Это зелье исцелит меня от любви – от мучений!» Я прикончил уже более половины сладостного напитка – самого сладостного, какой когда-либо вкушали человеческие уста, – как вдруг философ зашевелился. Я вздрогнул – выронил сосуд, – жидкость полыхнула и заискрилась на полу, и в тот же миг Корнелий схватил меня за горло, вопя:

– Негодяй! Ты погубил труд всей моей жизни!

Философ не подозревал, что я успел выпить его зелья. Он думал – и я его не разубеждал, – что я из любопытства взял сосуд и стал рассматривать, а затем, испуганный сиянием и ослепительным блеском, выпустил его из рук. Я с ним не спорил. Пламя, зажженное снадобьем, угасло, аромат рассеялся; Корнелий утешился, как подобает философу даже в тяжелейших невзгодах, и отпустил меня отдыхать.

Не возьмусь описывать сладость и блаженство сновидений, вознесших мою душу в рай в оставшиеся часы той памятной ночи. Словами не передать ни восторги сна, ни радость, наполнившую мое сердце при пробуждении. Земля казалась мне небесами; мой земной удел погружал в какой-то тихий, созерцательный восторг. «Так вот каково исцелиться от любви! – думал я. – Сегодня встречусь с Бертой – и она увидит своего возлюбленного холодным и безразличным: он будет слишком счастлив ее презирать, при этом совершенно к ней равнодушен!»

Стремительно летели часы. Философ, уверенный, что преуспел и сумеет повторить свой успех, начал заново смешивать то же снадобье. Он обложился книгами и препаратами, а меня отпустил на весь день. Одевался я тщательно; полюбовался на себя в старый полированный щит, служивший мне зеркалом, и нашел, что внешность моя чудесно переменилась к лучшему. С радостью в душе я поспешил за городские стены, окруженный красотами земли и небес. Свои шаги я направил к замку – и с легким сердцем смотрел издалека на его высокие башни, ибо исцелился от любви. Моя Берта завидела меня издали, еще на аллее. Не знаю, что за внезапный порыв взволновал ее сердце; но, едва меня заметив, она с легкостью лани сбежала по мраморным ступеням и бросилась мне навстречу. Однако увидела меня не только она. Высокородная старая карга, что именовала себя ее покровительницей, а на деле была сущей тираншей, тоже меня заметила; тяжело дыша, она заковыляла вверх по террасе – а паж, безобразный, как и она сама, спешил за ней, поддерживал шлейф и обмахивал веером; она остановила мою красавицу окриком:

– Ну-ка, ну-ка, милая моя, куда это ты так сорвалась? Возвращайся назад, в клетку – подальше от ястребов!

Берта всплеснула руками, не отрывая от меня взгляда. На лице ее отражалась борьба. Как ненавидел я эту старую ведьму, препятствующую доброму порыву смягчившегося сердца моей Берты! До сих пор уважение к высокому положению хозяйки замка вынуждало меня ее избегать; теперь же я презирал все предрассудки и мелочные опасения. Я исцелился от любви – и стал выше всех человеческих страхов; я поспешил вперед и скоро достиг террасы. Как прекрасна была Берта! Глаза сверкали, щеки пылали румянцем нетерпения и гнева; сейчас она была в тысячу раз прелестнее и очаровательнее прежнего. Я не любил ее более – о нет! – обожал, боготворил, преклонялся перед ней!

В то утро ее особенно настойчиво принуждали немедля согласиться на брак с моим соперником, упрекали за поощрение, которое она ему выказывала, угрожали со стыдом и позором выгнать за ворота. В ответ на угрозу гордый дух ее вооружился негодованием; но, вспомнив, какое презрение она на меня обрушила, и осознав, что, быть может, потеряла единственного в мире друга, она горько разрыдалась от бессильного гнева и стыда. В тот самый миг появился я.

– О Винци! – вскричала она. – Забери меня в хижину своей матери! Скорее избавь от этой презренной роскоши, от дворянской обители, где мне все ненавистно – верни к бедности и счастью!

Я порывисто сжал ее в объятиях. Старуха онемела от ярости – и разразилась бранью, когда мы были уже на полпути к моей родимой хижине. Матушка радостно и ласково приняла прекрасную беглянку, выпорхнувшую из золотой клетки в вольный мир; отец мой, любивший Берту, приветствовал ее от всего сердца; то был такой счастливый день, что и небесное зелье алхимика ничего не прибавило бы к моему блаженству.

Вскоре после этого знаменательного дня Берта стала моей женой. Я более не служил Корнелию, но остался его другом. Меня не покидала благодарность за то, что он, сам того не зная, снабдил меня несколькими глотками того божественного эликсира, что вовсе не исцелил от любви (печальное лекарство! Унылое, безрадостное средство от зол, что теперь казались мне благословениями!), но придал мужества и решимости и помог завоевать бесценное сокровище – мою Берту.

Я часто и с каким-то трепетным изумлением вспоминал те первые месяцы и годы – время опьянения счастьем. Напиток Корнелия не исполнил задачу, для которой, по его словам, был предназначен: но действие его оказалось куда сильнее и благотворнее, чем можно описать словами. Счастье мое постепенно ослабевало, но длилось долго – и украшало мир чудными красками. Берта нередко удивлялась моему легкомыслию и непривычной веселости: ведь прежде я отличался нравом серьезным, даже угрюмым. За эту перемену она полюбила меня еще сильнее, и наши дни летели, окрыленные радостью.

Пять лет спустя меня нежданно призвали к одру умирающего Корнелия. Он спешно послал за мной и требовал явиться немедленно. Я нашел его распростертым на соломенном тюфяке, в предсмертном изнеможении; вся жизнь, какая оставалась в нем, казалось, сосредоточилась в пронзительном взоре – и взор этот был устремлен на стеклянный сосуд, полный нежно-розовой влаги.

– Смотри, – вымолвил он глухим, прерывистым голосом, – вот тщета человеческих желаний! Вновь мои надежды близки к осуществлению, и вновь им не суждено сбыться! Взгляни на этот напиток: помнишь, пять лет назад я приготовил такой же – и так же преуспел; как и сейчас, уста мои жаждали вкусить эликсира бессмертия, но ты разлил его! – а теперь слишком поздно!

С трудом проговорив все это, он откинулся на подушку. Я не удержался от вопроса:

– Достопочтенный мой учитель, но как лекарство от любви может вернуть к жизни?

Лицо его озарилось слабой улыбкой; со вниманием вслушивался я в почти неразличимый ответ.

– Лекарство от любви и от всего прочего – это Эликсир Бессмертия! Ах! – если бы выпить его сейчас, я мог бы жить вечно!

При этих словах в сосуде сверкнула золотистая молния, и воздух наполнился памятным мне благоуханием; Корнелий приподнялся – к нему словно чудесным образом вернулись силы – протянул руку – раздался взрыв – луч пламени вырвался из эликсира, и стеклянный сосуд с зельем разлетелся на мельчайшие частицы. Я взглянул на философа: он упал на подушки, глаза остекленели, лицо застыло – он был мертв.

А я остался жить – и буду жить вечно! Так сказал несчастный алхимик; и несколько дней я верил его словам. Я вспоминал чудное опьянение, последовавшее за несколькими украденными глотками, размышлял о переменах, что принесли они телу и душе: первое сделалось крепким и ловким, вторая – жизнерадостной и беспечной. Я рассматривал себя в зеркале – и не замечал за прошедшие пять лет никаких перемен в своем облике. Вспоминались мне и ослепительное сверкание, и дивный аромат волшебного напитка. Что за исцеление способно даровать столь сладостное лекарство? Итак, я БЕССМЕРТЕН!

Однако шли дни – и скоро я уже смеялся над своим легковерием. Старая пословица «Нет пророка в своем отечестве» для меня и моего усопшего наставника оказалась как нельзя более верна. Я любил его как человека, уважал как мудреца, однако со смехом отвергал мысль, что он мог повелевать силами тьмы, и потешался над суеверным страхом, с каким смотрела на него чернь. Он был мудрым философом – но незнакомым ни с какими духами, кроме облеченных плотью и кровью. Наука его была чисто человеческой: а человеческая наука, скоро убедил я себя, не в силах побороть законы природы настолько, чтобы навеки заточить душу в ее телесном обиталище. Корнелий сварил зелье, освежающее душу, – пьянее вина, слаще и благоуханнее любых плодов земных; быть может, обладает оно и серьезными целебными свойствами, укрепляет тело и вселяет в сердце радость; только действие его со временем выветривается – я ведь уже это чувствую. Мне повезло: из рук учителя я случайно заполучил крепкое здоровье, бодрость духа и, быть может, долгую жизнь – не более того; долголетие – совсем не то же, что бессмертие.

В таком убеждении я прожил много лет. Порой закрадывалась мысль: точно ли обманулся алхимик? Однако в целом я не сомневался, что в положенный срок – быть может, в глубокой старости, но не намного позже прочих людей, – разделю судьбу всех потомков Адама. Смущала меня лишь поразительная внешняя моложавость. Надо мной смеялись за тщеславие – я слишком часто смотрелся в зеркало; но тщетно обращался к нему – не видел на лбу ни единой морщины, и щеки, и глаза, и весь мой облик оставались такими же, как в двадцать лет.

Это меня тревожило. Красота Берты уже увядала; рядом с ней я начал походить на ее сына. Мало-помалу те же наблюдения стали делать и наши соседи, и наконец я узнал, что получил среди них прозвание «алхимика-колдуна». Все более беспокоило это и Берту. Она сделалась ревнивой и раздражительной, устраивала мне продолжительные допросы. Детей у нас не было; мы полностью принадлежали друг другу; с годами красота ее прискорбно угасала, а живость натуры все чаще находила себе выход в сварливости – и все же я нежно любил жену, боготворимую свою госпожу, которую завоевал и покорил терпеливой и верной любовью.

Наконец положение наше стало нестерпимо: Берте пятьдесят – мне двадцать. Стыдясь, я до некоторой степени усвоил привычки более почтенного возраста: больше не кружился в танцах с веселой молодежью, хоть сердцем и рвался в их круг; но какую же печальную фигуру являл я среди Несторов нашего селения! Но скоро все переменилось: соседи начали нас избегать, шепчась о том, что мы – по крайней мере, я – водим сомнительные знакомства с некоторыми предполагаемыми друзьями своего покойного учителя. Бедную Берту жалели, но обходили стороной. На меня же взирали с ужасом и отвращением.

Что было делать? Однажды зимой мы сидели у очага. Нужда давала о себе знать: никто не желал покупать товары из нашего хозяйства, и часто мне приходилось ехать за двадцать миль, туда, где меня никто не знал, чтобы выручить хоть немного денег. Верно, мы кое-что скопили на черный день – и теперь этот день настал.

Мы сидели у одинокого очага: юноша с сердцем старца и его дряхлеющая жена. Снова Берта требовала, чтобы я рассказал ей правду: повторяла все, что слышала обо мне, и присовокупляла к этому собственные наблюдения. Она молила меня сбросить заклятие; говорила о том, насколько седина в моем возрасте благообразнее каштановых кудрей; рассуждала о том, что старикам подобает уважение и почет – насколько же это лучше того пренебрежения, что обычно достается юнцам! Неужто презренные дары юности и красоты перевешивают в моих глазах позор, ненависть, опасные подозрения? Дождусь я, что меня сожгут на костре за чернокнижие – а ее, жену мою, с которой я не соизволил поделиться и толикой своего счастья, забьют камнями как пособницу! Наконец она потребовала, чтобы я раскрыл свой секрет и одарил ее теми же благами, коими наслаждаюсь сам, а иначе она сама на меня донесет – и с тем разразилась слезами.

Деваться было некуда – мне подумалось, что лучше всего сказать правду. Осторожно, как только мог, я открыл ей истину, сказав лишь об очень долгой жизни – не о бессмертии; что, впрочем, тогда отвечало и моим собственным представлениям. Закончив свой рассказ, я поднялся и произнес:

– Теперь, моя Берта, донесешь ли на друга юности своей? Знаю, что нет. Но ты, бедная моя жена, не должна страдать из-за моей неудачливости и злосчастного искусства Корнелия. Я оставлю тебя: денег у тебя достаточно, друзья воротятся, едва я исчезну. Пойду в чужие края: я силен, выгляжу молодо и среди чужих людей, никому не известный, никем не узнанный, смогу заработать себе на кусок хлеба. Я любил тебя в юности; Бог свидетель, не покинул бы и в старости – но теперь того требуют твои безопасность и благополучие.

Я взял шапку и направился к двери; но в тот же миг Берта обвила меня руками, и уста ее прижались к моим устам.

– Нет, мой муж, мой Винци! – отвечала она. – Не уходи один – возьми меня с собой! Мы уедем отсюда – и, как ты говоришь, среди чужих людей будем спокойны и в безопасности. Не так уж я стара, чтобы стыдиться меня, мой Винци; быть может, по милости Божьей, заклятие скоро спадет, и ты станешь выглядеть более сообразно своему возрасту; не покидай меня!

В ответ я от всего сердца обнял свою добрую подругу.

– Ни за что, моя Берта! Лишь заботясь о тебе самой, я думал тебя покинуть. Покуда ты принадлежишь мне, я останусь преданным, верным супругом – и до конца исполню свой долг перед тобой.

На следующий день мы втайне начали готовиться к отъезду. Предстояли значительные расходы – без этого было не обойтись. Мы выручили сумму, достаточную, чтобы поддержать нас, по крайней мере, пока жива Берта; а затем, ни с кем не прощаясь, покинули родину и нашли прибежище в отдаленном уголке на западе Франции.

Жестоко было отрывать бедную Берту от родной деревни, от друзей юности и везти в чужую страну с непривычным языком и обычаями. Благодаря странной тайне моей судьбы сам я совсем не тяготился переездом; однако ей глубоко сочувствовал – и с радостью смотрел, как она находит утешение своим несчастьям в череде мелких, даже смехотворных уловок. Вдали от сплетников она стремилась сгладить разницу между нами тысячью женских хитростей: румянами, платьями не по возрасту, нарочито девическим поведением. Сердиться на нее я не мог. Разве сам я не носил маску? К чему же бранить ее маскарад, пусть и не столь успешный? Но горькая печаль сжимала мне сердце, когда я вспоминал, что это моя Берта, так нежно любимая, завоеванная в порыве чувств – темноглазая, темноволосая, легкая, как лань, красавица Берта с очаровательной лукавой улыбкой – сделалась манерной, жеманной, ревнивой старухой. Мне следовало бы почитать ее седину и морщины – но теперь… верно, я знал, что сам во всем повинен, и все же не мог сильнее оплакивать человеческую слабость.

Ревность Берты не утихала. Главным ее занятием стало выискивать во мне знаки приближения старости. Не сомневаюсь, бедняжка любила меня всем сердцем; но никогда еще женщина не находила более мучительного способа выказать свою нежность. Она разглядывала мое лицо в поисках морщин, искала в походке первые признаки дряхления – а я ходил с юношеской живостью и, поставь меня среди двадцати молодых людей, показался бы из них самым юным. На других женщин я не осмеливался и смотреть. Однажды, когда Берте показалось, что одна деревенская красотка благосклонно на меня взглянула, жена купила мне седой парик. Всем знакомым рассказывала, что выгляжу-то я молодо, но мой организм разрушается изнутри, и мой здоровый вид – не что иное, как опасный симптом. И мне самому твердила то же: молодость – болезнь, в любой миг я должен готовиться если не к внезапной и страшной смерти, то, по крайней мере, к тому, что в одно прекрасное утро проснусь дряхлым, согбенным, седым стариком. Я не мешал ей, часто даже поддакивал. Ее мрачные пророчества отвечали моим собственным раздумьям о своем положении, и я внимательно, даже с болезненным интересом прислушивался ко всему, что могли изобрести на эту тему ее быстрый ум и возбужденное воображение.

Однако к чему задерживаться на этих подробностях? Так мы прожили еще много лет. Берту разбил паралич; она оказалась прикована к постели, я ухаживал за ней, как за ребенком. Она сделалась сварливой и непрестанно тянула одну песню: о том, насколько я ее переживу. Единственное, что утешало меня тогда и утешает сейчас: я безупречно исполнил свой долг перед супругой. Моей она была в юности, моей осталась и в старости; и, наконец, забросав ее мертвое тело землею, я зарыдал от сознания, что ничто больше не связывает меня с человечеством.

Сколько минуло с тех пор бед и забот – и как скудны, как пусты были немногие радости! Здесь остановлюсь: нет смысла продолжать. Моряк без руля и без компаса, носимый волнами по бурному морю; путник, заблудившийся в широкой степи без единого приметного камня или межевого знака – таков я; только моя участь еще бесприютнее, еще безнадежнее. Моряка, быть может, спасет проплывающий мимо корабль, путника – огонек в окне далекой хижины; у меня же не осталось маяков, кроме надежды на смерть.

Смерть! – таинственная грозноликая подруга трепещущего человечества! Почему мне одному из всех смертных отказала ты в своем приюте? Как я жажду могильного покоя, глубокого безмолвия гробницы! Когда же прервется нескончаемый поток мыслей и сердце перестанет биться от волнений, являющих собой лишь тоску и скорбь в разных обличиях?

Бессмертен ли я? Я возвращаюсь к своему первому вопросу. Для начала, разве не более вероятно, что зелье алхимика заключало в себе лишь долголетие, а не вечную жизнь? Надеюсь на это. И потом, не стоит забывать, что я выпил лишь половину приготовленного препарата. Быть может, чтобы заклятие сработало полностью, следовало потребить весь? Наполовину осушив Эликсир Бессмертия, и бессмертным станешь только наполовину; а значит, моя Вечность – обман, ничто!..

Но кто исчислит, сколько лет составляют половину вечности? Я часто пытаюсь представить себе, по каким правилам можно делить бесконечность. Порой принимаюсь считать предстоящие мне годы. Один седой волос я уже отыскал. Глупец! – неужто я жалуюсь на седину? Да, порой в сердце вползает холодный страх перед старостью и смертью; чем долее живу, тем больше страшусь смерти – и тем более ненавистна мне жизнь. В такую загадку обращается человек, когда – рожденный для гибели – борется, как я, против неизменных законов собственной природы.

Не будь этой необъяснимой боязни, разумеется, я мог бы умереть: от огня, от меча, от глубокой воды не защитит и снадобье алхимика. Не раз я всматривался в кристальную глубину безмятежного озера или в бурный речной поток и говорил себе: там, на дне – покой; но вслед за тем поворачивался и уходил, чтобы прожить еще один день. Я спрашивал себя, станет ли самоубийство преступлением для того, кто никак иначе не в силах открыть для себя врата иного мира. Я испробовал все – разве только не делался военным или дуэлянтом, уязвимым для моих смертных со… но нет, здесь я отступал. Они мне не собратья. Неугасимая сила жизни в моем теле и их эфемерное существование разводят нас по разным полюсам. Ни на самого ничтожного из них, ни на самого могущественного не подниму я руку.

Так живу я уже долгие годы: одинокий, уставший от самого себя, жаждущий смерти, но неспособный умереть – смертный бессмертный. Ни алчность, ни желание славы или власти меня не посещают, и жажда любви напрасно точит сердце: ей не встретить взаимности, не найти равного, на кого она могла бы излиться – она живет лишь затем, чтобы мучить меня.

Но сегодня я понял, как положить этому конец, не поднимая руку на себя и другого не превращая в Каина. Отправлюсь в экспедицию, в которой не уцелеть смертному – даже такому, как я, полному сил и здоровья юности. Там я испытаю свое бессмертие, там найду вечный покой – или же вернусь, став чудом и благодетелем рода человеческого.

Перед отъездом жалкое тщеславие побудило меня исписать эти страницы. Не хочу умереть, не оставив о себе памяти. Три столетия протекли с тех пор, как я испил роковую чашу; прежде чем завершится следующий год, я, встречаясь с грозными опасностями – борясь с силами холода на их суровой родине, изнывая от голода, тяжких трудов и бурь, – предам это тело, слишком прочную клетку для жаждущего свободы духа, на растерзание стихиям; если же выживу, имя мое будет вписано в ряд знаменитейших сынов человеческих; и, выполнив свою задачу, я прибегну к более решительным мерам и, распылив и уничтожив атомы, составляющие мое тело, отпущу на свободу заточенную в нем жизнь, неспособную воспарить над этой тусклой землей в сферы, более сродные ее бессмертной сущности.

Превращение

Но с той поры в урочный срок

Мне боль сжимает грудь,

Я должен повторить рассказ,

Чтоб эту боль стряхнуть.

Брожу, как ночь, из края в край

И словом жгу сердца,

И среди тысяч узнаю,

Кто должен исповедь мою

Прослушать до конца.

Сэмюэл Кольридж. Сказание о Старом Мореходе[85]

Я слыхал, что, когда приключается с человеком нечто удивительное, сверхъестественное и ужасное, то, как бы ни стремился этот человек скрыть пережитое, время от времени некое внутреннее землетрясение разверзает перед изумленными зрителями глубины его души. Теперь я по себе знаю, что так оно и есть. Напрасно клялся я никогда не открывать человеческим ушам тех ужасов, которым однажды в припадке дьявольской гордыни подверг себя. Святой отец, выслушавший мою исповедь и воссоединивший меня с церковью, скончался. Никто не знает, что когда-то…

Почему же не оставить все как есть? К чему вести рассказ о нечестивце, искусившем Провидение, и о победе смирения над гордой душой? Зачем? Ответьте, мудрецы, проникшие в тайны человеческой природы! Знаю одно: ни гордость, от которой, увы, я до конца не избавился, ни стыд, ни даже страх стать ненавистным роду человеческому не помешают мне рассказать мою историю.

Генуя, моя родина! Гордый город, что глядится в голубые волны Средиземного моря! Помнишь ли ты меня в ребячестве, когда миром моим были твои отмели и прибрежные скалы, ясные небеса и веселые виноградники? Блаженная пора, когда сама ограниченность мира, сковывая физические силы, оставляет широкий простор юному воображению; единственное время в жизни, когда наслаждение неразлучно с невинностью. И однако кто, оглянувшись на детство, не вспомнит его печалей и мучительных тревог?

Я появился на свет с духом столь властным, надменным, неукротимым, какой только может быть дарован смертному. Трепетал я лишь перед отцом; а он, благородный и великодушный, но с характером прихотливым и деспотическим, требуя повиновения, не объяснял причин своих распоряжений и тем самым сдерживал порывы моей дикой гордости и одновременно лелеял ее. Поскорее стать взрослым – свободным, независимым (а лучше сказать, дерзким, наглым тираном) – вот о чем мечтало, о чем молилось мое мятежное сердце.

У отца был друг, богатый генуэзский дворянин, во время смуты его приговорили к изгнанию, а имущество конфисковали. Марчезе Торелла отправился в изгнание один. Как и отец, он был вдовцом; единственную дочь Джульетту, едва вышедшую из колыбели, он оставил на попечении моего родителя. Я бы, несомненно, стал для малютки недобрым властелином, если бы не оказался в положении ее защитника. Все наши детские приключения вели к одному: Джульетта приучалась видеть во мне защиту и опору, я же в ней – нежное, чувствительное существо, без моей заботы и опеки обреченное на гибель в нашем грубом мире.

Мы росли вместе. Майская роза, едва раскрывшаяся, не так прелестна, как была эта милая девочка. Лицо ее сияло красотою. Стан, походка, голос… и сейчас сердце мое стонет, вспоминая, какое спокойствие, нежность, любовь, чистота обитали в этом небесном создании! Когда мне было одиннадцать, а Джульетте восемь, один мой кузен, гораздо старше нас – нам он казался уже взрослым – не на шутку увлекся подругой моих игр: называл ее своей невестой и просил выйти за него замуж. Она отказывалась, он настаивал и, в конце концов, схватив ее, силой привлек к себе. С энергией и яростью безумца бросился я на него, попытался выхватить его меч, затем схватил за горло в свирепой решимости задушить; ему пришлось звать на помощь, чтобы освободиться от моей хватки. В тот же вечер я привел Джульетту в нашу домашнюю часовню, велел ей возложить руку на священные реликвии – и смутил ее детское сердечко и осквернил невинные уста, заставив поклясться, что она будет моей и только моей.

Те дни остались в прошлом. Шли годы; Торелла вернулся, преуспев в делах и став богаче прежнего. Когда мне было семнадцать, умер мой отец. Он был расточителен до мотовства, но Торелла говорил, что мое несовершеннолетие дает возможность укрепить пошатнувшееся состояние семейства. У смертного ложа отца мы с Джульеттой обручились, и Торелла стал мне вторым отцом.

Я стремился повидать мир – и желание мое исполнилось. Я побывал во Флоренции, в Риме, в Неаполе, затем отправился в Тулон и, наконец, достиг предела своих тогдашний мечтаний – Парижа.

В Париже в то время шла смута. Несчастный король Карл Шестой – то здравомыслящий, то помешанный, то монарх, то презренный раб – являл собой истинную насмешку над человеческой природой. Королева, дофин, герцог Бургундский переходили от дружбы к вражде, от пышных празднеств к кровопролитному соперничеству: слепые к несчастьям своей страны, к нависшим над ней опасностям, они отдавались попеременно то безрассудным наслаждениям, то бешеной борьбе.

Нрав мой не переменился. Я был высокомерен, самовластен, любил пышность и внешний блеск, а главное, был лишен всякого руководства. Да и кто бы мог руководить мною в Париже? Молодые приятели охотно разжигали во мне страсти, стремясь развлечься за мой счет. Меня считали красавцем, я знал толк в рыцарском обхождении. В политику я не ввязывался. Скоро я сделался всеобщим любимцем; мою дерзость и нетерпимость окружающие извиняли молодостью; я оказался в положении избалованного ребенка. Что могло меня остановить? Уж конечно, не письма и советы Тореллы – разве лишь суровая необходимость в отвратительном облике пустого кошелька. Однако находились средства пополнить эту пустоту. И я начал продавать свои земли – акр за акром, поместье за поместьем. Наряды мои, драгоценности, лошади и сбруя не знали себе равных в роскошном Париже – а наследственные владения одно за другим переходили в чужие руки.

Случилось, что герцог Орлеанский попал в засаду, устроенную герцогом Бургундским, и был убит. Страх и ужас охватили столицу. Дофин и королева заперлись во дворце, все развлечения прекратились. Мне стало скучно, и сердце потянуло меня в родные места. Да, я почти нищий – но брак с Джульеттой, думал я, восстановит мое состояние. Несколько удачных торговых сделок, и я снова богат!

И все же я не желал возвращаться усмиренным. Последнее свое поместье близ Альбаро я продал за полцены, лишь бы поскорее получить деньги. В единственное оставшееся у меня владение – отцовский дом в Генуе – я отправил множество различных ремесленников, роскошную мебель, гобелены непревзойденной красоты. Но и после этого медлил, страшась предстоящей мне роли «блудного сына». Я послал вперед лошадей, а своей нареченной отправил одного несравненного арабского жеребца: чепрак на нем пламенел золотым шитьем и драгоценными камнями; по всему полю его я приказал вышить инициалы Джульетты Торелла и Гвидо Карега. Этот подарок снискал благоволение в глазах Джульетты и ее отца.

И все же вернуться, ославившись мотом, сделаться предметом назойливого любопытства, а быть может, и осуждения, терпеть от сограждан насмешки и упреки… такое будущее меня не привлекало. Желая оградить себя от чужого порицания, я взял с собою в качестве щита нескольких самых безрассудных своих товарищей и так приехал, вооружившись против мира, скрывая мучительное чувство – полустрах, полураскаяние – за внешним бесстыдством и дерзкою маской удовлетворенного тщеславия.

Я прибыл в Геную, ступил на плиты дворца своих предков. Гордый вид мой не открывал того, что творилось в сердце; среди роскоши я еще острее чувствовал свою нищету. Первый же шаг за порог подтвердил мои опасения. На всех лицах я читал презрение или жалость. Нечистой совести везде чудится заслуженный упрек; так и мне мерещилось, что все – стар и млад, богач и бедняк – надо мной потешаются. Торелла ко мне не являлся. Приемный отец мой, разумеется, ожидал, что сыновняя почтительность подскажет мне прежде всего поспешить к нему. Но я, уязвленный и измученный сознанием своего безрассудства и низости, стремился переложить вину на других. Ночами мы устраивали в палаццо Карега разгульные пиры. За буйной бессонной ночью следовало тяжкое, ленивое утро. В час «Ave Maria» мы, щегольски разодевшись, выходили на улицу, презрительно фыркали при виде скромных горожан, бросали наглые взгляды на робких женщин. Джульетты среди них не было – о нет! – явись она у меня на пути, любовь бросила бы меня к ее ногам – или, быть может, стыд погнал бы прочь.

Наконец, устав от разгула, я отправился с визитом к Марчезе. Он жил у себя на вилле, в предместье Сан-Пьетро-д’Арена. Стоял май – месяц, когда весь мир обращается в сад: цветы фруктовых деревьев прячутся в густой зеленой листве, вьются молодые виноградные лозы, лепестки отцветающих олив усыпают землю, в живой изгороди миртов сверкают огоньки светлячков – словом, земля и небо облекаются в покров чарующей красоты. Торелла приветствовал меня ласково, хоть и серьезно; но скоро исчезла и эта тень неудовольствия. Мое сходство с отцом, юношеское воодушевление, горящее, несмотря на все мои грехи, во взоре и звучащее в голосе, – все это смягчило сердце доброго старика. Он послал за дочерью и представил ей меня как жениха. Едва она вошла, покой озарился неземным сиянием. Такие лица должны быть у херувимов: ласковый взгляд больших глаз, округлые щеки с ямочками, нежный младенческий ротик – во всем выражалось столь редкое единение довольства и любви. В первый миг меня охватило восхищение; «Она моя!» – была вторая гордая мысль, изогнувшая мои губы в торжествующей усмешке. С французскими красавицами я не играл в enfant gâté[86] и хорошо изучил науку угождения нежному женскому сердцу. С мужчинами я был дерзок и нахален – тем почтительнее казался с женщинами. Я расточал Джульетте тысячи комплиментов и знаков внимания; она же, преданная мне с младенчества, никогда не испытывала преданности других и, хотя привыкла к чужому восхищению, не слыхала еще ни слова на языке любви.

Несколько дней все шло как нельзя лучше. Торелла ни словом не упоминал о моих выходках и обходился со мной, как с нежно любимым сыном. Однако настало время обсудить условия брачного союза – тут-то и вышло на свет мое истинное положение. Брачный договор был подписан еще при жизни отца. Я обратил его в ничто, промотав богатство, которое должен был разделить с Джульеттой. Поэтому Торелла решил считать этот договор расторгнутым и предложил другой: в нем он безмерно увеличивал приданое за дочерью, но пользование им обставлял многочисленными ограничениями. Я же стремился к независимости (которую толковал как возможность ни с кем и ни с чем, кроме собственных желаний, не считаться); заявив, что он хочет воспользоваться моим бедственным положением, я с гневом отказался подписать договор. Старик попытался воззвать к моему рассудку. Но душой моей владела разъяренная гордость; я выслушал его доводы с негодованием – и с презрением отверг.

– Джульетта, ты моя! Не обменялись ли мы обетами в невинном детстве? Не супруги ли мы перед ликом Божьим? Неужели же твой бессердечный, бездушный отец нас разлучит? Будь великодушна, любовь моя, будь справедлива: не отнимай у Гвидо твоего дара, его последнего сокровища – не отрекайся от своих клятв! Бросим вызов миру, растопчем меркантильные расчеты века и в любви нашей найдем убежище от всякого зла!

Должно быть, дьявол овладел мною – с таким искусством я стремился влить яд в это святилище безгрешной мысли и чистой любви. Джульетта отпрянула от меня в испуге. Отец ее – лучший и добрейший из людей; она пыталась убедить меня, что разумнее всего будет ему повиноваться. Мое смирение он встретит любовью, и за покаянием последует великодушное прощение. Напрасно нежная дочь расточала слова перед человеком, привыкшим, что его воля – закон, и в сердце своем ощущающем деспота столь сурового и непреклонного, что никому и ничему он не мог повиноваться, кроме своих самовластных желаний.

Упорство мое от борьбы лишь возрастало; разгульные товарищи мои с готовностью подливали масла в огонь. Мы замыслили похитить Джульетту. Поначалу казалось, что план наш увенчался успехом. Однако по пути домой нас нагнал осиротевший отец со своими слугами. Завязалась схватка. Прежде чем появилась городская стража и решила исход в пользу наших противников, двое из слуг Тореллы получили опасные ранения.

Эта часть моей истории тяжелейшим грузом лежит на сердце. Теперь я переменился: себя прежнего я вспоминаю с ужасом и отвращением, каких не испытывал, быть может, никто из слушателей моего рассказа. Лошадь, понукаемая шпорами седока – и та была свободнее меня, раба тиранической власти собственного нрава. Дьявол овладел моей душою и довел ее до безумия. Голос совести не затих во мне, но если я покорялся ему – то лишь на мгновение, словно в затишье после шторма, и в следующий миг поток безудержного гнева уносил его прочь, оставляя меня игрушкою душевных бурь.

Меня заключили в темницу, но вскоре, по заступничеству Тореллы, освободили. Снова я взялся за свое, теперь решив похитить вместе с дочерью отца и увезти обоих во Францию. Эта несчастная страна, разоряемая наемниками и бандами беззаконной солдатни, мне – преступнику – казалась желанным прибежищем. Наши планы были раскрыты. Меня приговорили к изгнанию; а поскольку долги мои достигли огромных размеров, все, что у меня оставалось, было выставлено на продажу. Торелла снова предложил свое посредничество, взамен требуя лишь одного – обещания, что я не возобновлю посягательств на него и его дочь. Я отверг его предложение и, изгнанник, одиночка, без гроша в кармане, воображал, что торжествую победу. Товарищи мои скрылись; их выпроводили из города еще несколькими неделями раньше, и теперь они были уже во Франции. Я остался один – без единого друга рядом, без единого дуката в кошеле, даже без меча на поясе.

Я брел вдоль берега моря; вихрь страстей терзал и рвал мне душу. Сердце горело, словно в грудь мою вложили пылающий уголь. Сперва я задумался над тем, чем должен ответить. Что, если присоединиться к отряду наемников… Месть! – это слово стало бальзамом на мои раны: я играл этой мыслью и ласкал ее, пока она, как змея, меня не ужалила. И снова я принялся хулить и проклинать свою тихую родину. Вернусь в Париж – там у меня много друзей, там меня с радостью примут на службу, там я завоюю себе состояние мечом и, быть может, добьюсь успеха, а презренный город и лживого Тореллу заставлю пожалеть о том, что они изгнали меня, нового Кориолана, из городских стен!.. Но вернуться в Париж пешком, как нищему? Жалким бедняком предстать перед теми, кому я, бывало, швырял деньги, не считая? Сама мысль о том мне претила.

Постепенно ум мой начал проясняться; пришло понимание своего положения, а следом – отчаяние. Несколько месяцев я провел в заключении; тюрьма укрепила в непокорстве мой дух, но ослабила телесный состав. Я был бледен и слаб. Тысячи уловок использовал Торелла, чтобы улучшить мое содержание – все их я распознал и с презрением отверг и теперь пожинал плоды своего упрямства. Что же делать? Пасть во прах перед врагом, молить о прощении? Да лучше погибнуть тысячью смертей! Никогда им не торжествовать победы! Ненависть, вечная ненависть станет моей клятвой! Ненависть!.. Но чья? К кому? Скитальца-изгнанника – к богатому дворянину? Что для них я и мои чувства? – они, должно быть, уже забыли обо мне. А Джульетта… во мраке моего отчаяния на миг блеснуло ее ангельское личико, тонкий стан сильфиды… но что толку? Цветок мира, украшение вселенной навеки для меня потеряно! Другой назовет ее своей, другому дарует блаженство ее небесная улыбка!

Даже сейчас сердце в груди содрогается, когда вспоминаю бушевавшие во мне страсти. То дрожа от гнева, то с трудом сдерживая слезы, брел я по берегу моря – а берег меж тем становился все глуше и пустыннее. С одной стороны – седые утесы и мрачные пропасти, с другой – бьются о выщербленный морем берег бесплодные волны океана. Путь мой то сужался до узкой тропы, то загромождался обломками скал. Уже близился вечер; как вдруг, словно по мановению волшебного жезла, поднялась буря – затянула лазурное небо мрачной паутиной облаков, затемнила и возмутила спокойные глубины моря. Тучи принимали странные, фантастические очертания, извивались и сливались вместе, словно повинуясь некому могущественному заклятию. Вздымались белые хребты волн; гром сперва ворчал в отдалении, но скоро загрохотал в полную силу над пучиной, окрасившейся темным пурпуром с крапинками пены. С одной стороны от меня открывался вид на бескрайний океан, с другой – море скрывалось за крутым скалистым мысом. Вдруг из-за мыса показалось суденышко, гонимое ветром. Тщетно старались моряки повернуть свой корабль в открытое море – яростный ветер нес его прямо на скалы. Он разобьется! – погибнут все, кто на борту! Что, если бы я был с ними? В первый раз мысль о смерти явилась юному сердцу в радостном обличии. Ужасно было смотреть, как суденышко борется с судьбой. Я едва различал моряков, но слышал их голоса. Скоро все было кончено! Скала, скрытая за бушующими волнами и оттого неразличимая, лежа в засаде, поджидала свою добычу. Раскат грома прогремел над моей головой – и в тот же миг со страшным треском судно врезалось в своего невидимого врага. В мгновение ока оно разлетелось на куски. Я стоял на берегу, в безопасности – а там мои собратья, изнемогая, вели безнадежную борьбу со смертью. Казалось, я вижу их – так ясно звучали в моих ушах их вопли и предсмертные хрипы. Обломки судна еще влачились по темным валам, но скоро исчезли и они. Я смотрел, как завороженный; когда все было кончено, я упал на колени и закрыл лицо руками.

Наконец я снова поднял взгляд – и что же? На гребнях волн качается что-то темное; оно движется к берегу. Неужели человек? Непонятный предмет приближался; вот мощная волна, подхватив его, вынесла на отмель. В самом деле, человек верхом на матросском сундучке!.. Но полно, человек ли это? Таких людей не бывает на свете: уродливый карлик, косоглазый, с безобразным лицом и телом, столь искривленным и изуродованным, что на него и смотреть страшно! Кровь моя, едва согретая мыслью о том, что собрат мой спасся из водной могилы, снова заледенела в жилах.

Карлик спрыгнул с сундука и откинул со своего отвратительного лица длинные растрепанные волосы.

– Клянусь святым Вельзевулом, – воскликнул он, – недурно я повеселился! – Оглядевшись кругом, он заметил меня. – Черт побери! Вот и еще один союзник моего Властелина! Какому святому молился ты, дружок, если не моему? Но подожди-ка, я не припомню тебя на борту.

Я в ужасе отшатнулся от богохульствующего чудовища. Карлик повторил свой вопрос; я пробормотал что-то невнятное. Он продолжал:

– Твой голос тонет в реве и грохоте. Как умеет шуметь великан-океан! Школьники, бегущие прочь из своей тюрьмы – и те не вопят так, как вырвавшиеся на свободу волны! Но они мне мешают. Побуянили – и довольно: не желаю больше слышать этой музыки. Умолкни, ревун! Ветры, прочь, по домам! Тучи, летите к антиподам и не застилайте нам небо!

При этих словах он распростер свои длинные тощие руки, похожие на паучьи лапы, словно желал охватить ими пространство. И… что за диво? В тучах засияли лазурные просветы; миг – и от непогоды не осталось и следа, и над нами вновь распростерлось чистое покрывало небесной синевы; свирепый шквальный ветер сменился легким ветерком с запада; море успокоилось, улеглись бушующие валы.

– Ценю послушание даже в безмозглых стихиях, – заметил карлик. – Насколько же приятнее подчинить себе неукротимый дух человека! Согласись, дружок, недурной шторм у меня получился!

Вступать в разговор с этим колдуном означало искушать Провидение; однако Сила во всех ее обличиях неотразимо обаятельна для человека. Любопытство, смешанное со страхом и каким-то благоговейным трепетом, влекло меня к нему.

– Подойди, дружок, не бойся! – заговорил колдун. – Я добр с теми, кто мне по нраву; а твое ладное тело и красивое лицо мне пришлись по душе, хоть черты твои и говорят о каком-то тяжком горе. Видно, ты потерпел крушение на земле, как я на море. Может быть, твою бурю я сумею усмирить так же, как усмирил свою? Ну что, станем друзьями? – И он протянул руку, но я не в силах был к ней прикоснуться. – Хорошо, пусть не друзьями – просто добрыми знакомыми, это ничуть не хуже. Теперь я отдохну после схватки с волнами, а ты пока расскажи, отчего такой славный молодец бродит один в расстроенных чувствах по пустынному морскому берегу.

Голос урода звучал сипло и визгливо, а на ужимки и гримасы было страшно смотреть. И все же он возымел надо мною власть, которой я не мог противиться. Я рассказал ему свою историю. Когда я закончил, он расхохотался – хохотал долго и громко, смех его эхом отдавался в скалах, и казалось, будто ад потешается надо мной.

– Да ты Люциферу сродни! – воскликнул он. – Как и он, пал из-за гордости; был светел, как Сын Зари – а теперь готов лишиться и телесной красоты, и невесты, и от безбедной жизни отказаться, лишь бы не подчиняться тиранству добра. Клянусь душой, я хвалю твой выбор! Но что же дальше? Бежишь куда глаза глядят, собираешься умереть с голоду на этих скалах, чтобы птицы выклевали твои мертвые очи, а враг и невеста твоя посмеялись над твоей гибелью? Странная у тебя гордость, недалеко она отстоит от смирения!

От этих слов тысяча ужасных мыслей впились когтями мне в сердце.

– Что же мне делать? – воскликнул я.

– Тебе? Ничего. Ложись и читай молитвы, пока не помрешь. Но окажись я на твоем месте, уж я бы знал, что делать!

Я бросился к нему. Сверхъестественная сила сделала его в моих глазах оракулом; но какая-то странная, неземная дрожь прошла по моему телу, когда я произнес:

– Говори! Научи меня! Дай совет!

– Отомсти за себя, человек! Повергни своих врагов во прах! Наступи на горло старику и овладей его до- черью!

– Смотрю на восток, смотрю на запад, – отвечал я в отчаянии, – но нигде не вижу желанного средства! Будь у меня золото, я бы всего достиг, но нищий и одинокий – я бессилен!

Карлик слушал мою историю, сидя на своем сундуке. Теперь он встал, коснулся замка – сундук распахнулся. Какие сокровища предстали моим глазам: сияние золота, бледный свет серебра, блистание драгоценных камней! Вмиг меня охватило безумное желание завладеть этим богатством.

– Конечно, – проговорил я, – существу столь могущественному, как ты, все по плечу.

– Ну нет, – скромно ответил урод, – не такой уж я всемогущий, каким кажусь. Ты, видно, жаждешь получить хоть малую долю этих сокровищ; но я готов отдать тебе их все и за очень скромную плату – даже не плату, а заем.

– Все, что у меня есть, в твоем распоряжении, – горько ответил я. – Бедность, изгнание, отчаяние – выбирай!

– Отлично! Благодарю. Прибавь к своим дарам еще один – и мое богатство у тебя в руках.

– Все, что я имел, обратилось в ничто – чего же ты хочешь?

– Твое прекрасное лицо и ладно скроенное тело.

Я вздрогнул. Неужели это всесильное чудовище убьет меня? У меня нет даже кинжала! Я побледнел, но не вспомнил о молитве.

– Я ведь сказал, это не плата, а заем, – продолжал ужасный карлик. – Одолжи мне на три дня свое тело – а душу свою на этот срок запри в моей. Взамен получишь сундук. Ну, нравится тебе такая сделка? Всего на каких-то три дня!

Все мы слыхали, как опасно вести беседы с нечестивцами; и я – живое доказательство этой истины. Быть может, вам, читающим мою исповедь, кажется невероятным, что я склонил слух к подобному предложению; но, несмотря на сверхъестественное уродство моего собеседника, было что-то завораживающее в существе, голосу коего повинуются земля, воздух и море. Жгучее желание согласиться охватило меня: ведь с этим сундуком я смогу повелевать миром! Лишь одно меня останавливало – страх, что карлик нарушит слово. Но иначе, подумалось мне, я просто умру здесь, в пустынных песках, и все равно лишусь тела, коим хочет завладеть колдун – так что стоит рискнуть. Кроме того, я слыхал, что, по правилам магического искусства, существуют формулы и клятвы, которых ни один маг никогда не осмелится нарушить. Я колебался; он не смолкал – то перебирал передо мною свои богатства, то говорил о том, какую ничтожную просит цену, пока мое безумие не взяло верх над рассудком. Как лодка, оказавшись среди бушующего потока, мчится вниз по течению навстречу гибельному водопаду – так и мы, когда объяты вихрем страстей, несемся, сами не зная куда.

Он клялся многими клятвами; я заклинал его многими священными именами, пока не увидел, как этот всемогущий маг, этот повелитель стихий задрожал от моих слов, словно осенний лист. Дрожащим, надломленным голосом, как будто принужденный говорить некой неведомой силой, он наконец открыл мне заклятие, коему должен будет подчиниться, если меня обманет. Стоит, признался он, смешаться двум каплям нашей горячей крови – чары падут, и колдовство рассеется.

Но довольно речей о нечестивых делах. Я согласился. Рассвет застал меня на прибрежных камнях; я взглянул на собственную тень – и не узнал ее. Я почувствовал, что превратился в воплощение ужаса, и проклял свое легковерие и слепую доверчивость. Однако сундук был здесь – вот они, золото и драгоценности, за которые я продал дарованный мне природой облик! Вид сокровищ несколько усмирил мои чувства. Три дня, подумал я, – недолгий срок.

Карлик снабдил меня достаточным запасом пищи. Поначалу я едва ходил – так непривычно и неудобно казалось мне новое тело, а голос мой звучал, словно у самого дьявола. Но я не открывал рта, держался лицом к солнцу, чтобы не смотреть на свою тень, считал часы и перебирал в уме планы на будущее. Повергнуть Тореллу к своим ногам, отнять у него мою Джульетту – с нынешним моим богатством все возможно! Темными ночами, объятый сном, я грезил об исполнении своих желаний.

Два солнца опустились за горизонт, и третье поднялось на востоке. Я был полон волнением и тревогой. О, сколь ужасно ты, ожидание, когда тебя питает не надежда, а страх! Как больно сжимаешь ты трепещущее сердце! Какими неведомыми стрелами прожигаешь наш слабый состав: то он, кажется, готов разбиться, словно хрупкое стекло, и кануть в пустоту, то наполняется свежей силой – не ведущей, однако, к действию, а лишь терзающей нас теми муками, какие испытывает скованный силач, способный погнуть, но не разорвать свои цепи.

Медленно, медленно всходил пылающий круг по восточной стороне неба, долго висел в зените и еще медленнее плыл к западу; вот он коснулся горизонта – и исчез! Позолоченные закатом вершины утесов поблекли и посерели. Ярко вспыхнула в небе вечерняя звезда. «Он скоро придет», – думал я.

Он не пришел! – клянусь Небесами, не пришел! Усталая ночь опустилась над морем; вот и она подошла к концу, и «день посеребрил ее темноволосую голову»[87] – и солнце, едва взойдя, осветило самого несчастного урода, когда-либо встречавшего рассвет. Окончился третий день. Золото, драгоценности – о, как я их ненавидел!

Не стану марать этих страниц описанием своего бешенства. Безумный рой ужасных мыслей наполнял мне душу. Наконец я заснул; я не спал с третьего заката; мне снилось: я у ног Джульетты, она улыбается мне и вдруг отшатывается с криком – она заметила мое превращение, – и снова улыбается, ибо перед ней преклоняет колени ее прекрасный возлюбленный. Но это не я – это он, мой демонический враг простирает к ней руки, говорит моим голосом, моими нежными взорами побеждает ее сердце. Я хочу предупредить ее – язык мне не повинуется; хочу отшвырнуть его прочь – но я прирос к земле.

В ужасе я проснулся. Вокруг те же пустынные отмели – так же плещут волны, та же тишина на берегу, так же сияет над головой голубое небо. Что значил этот сон? Не отразилась ли в нем истина? Что, если враг сейчас очаровывает и завоевывает мою суженую? Скорее назад, в Геную… но я изгнан!.. Тут я рассмеялся – хриплый хохот карлика сорвался с моих уст. Я изгнан? О нет! Безобразное тело, что сейчас на мне, не приговорено к изгнанию, в нем я могу войти в родной город, не опасаясь смертного приговора.

Я двинулся к Генуе. К искореженному своему телу я мало-помалу начал привыкать, но не бывало на свете ног, менее приспособленных для ходьбы, так что я продвигался с величайшим трудом. К тому же я старался избегать поселений, разбросанных там и сям по берегу, ибо не желал показывать людям свое уродство. Мальчишки из простонародья, завидев меня, могли забросать камнями, как какое-то чудовище; подобные грубые приветствия я уже получил от нескольких крестьян и рыбаков, попавшихся на пути.

До Генуи я добрался уже в сумерках. Стоял чудный благоуханный вечер, и мне подумалось: должно быть, Марчезе и его дочь покинули город и удалились на свою деревенскую виллу. Именно с виллы Торелла я пытался похитить Джульетту: немало часов провел, разглядывая окрестности, и знал в этих местах каждую пядь земли. Вилла была расположена в живописном месте на берегу реки и окружена деревьями. Подойдя ближе, я понял, что предположение мое справедливо: более того, на вилле явно шло праздничное пиршество. Дом был ярко освещен, ветерок доносил ко мне обрывки музыки, то веселой, то нежной. У меня упало сердце. Таковы были доброта и великодушие Тореллы, что я не сомневался: он не стал бы устраивать пиров, когда еще свежа память о моем позорном изгнании – разве что в одном-единственном случае… в случае, о котором я даже думать боялся.

Навстречу начали попадаться сельские жители. Стоило подумать об укрытии; однако меня снедало желание к кому-нибудь обратиться, или подслушать чужой разговор, или любым иным способом выяснить, что здесь происходит. Наконец, уже поблизости от особняка, я нашел темную аллею, где сумрак ночи скрывал мое уродство; побродив по этой аллее взад-вперед и прислушавшись к разговорам гуляющих, я скоро узнал все, что хотел знать. Сердце мое сперва замерло от ужаса, а в следующий миг вскипело негодованием. Завтра Джульетта станет женой Гвидо – покаявшегося, исправившегося, прощенного Гвидо! Завтра моя суженая принесет брачные обеты дьяволу из ада! И во всем виноват я! Моя проклятая гордость, мое демоническое неистовство и порочное самообожествление привели к такому исходу! Если бы я поступил так же, как негодяй, укравший мое тело – смиренно, но не теряя достоинства, предстал бы перед Тореллой со словами: «Я поступил дурно, прости меня; я недостоин этого ангела – твоей дочери; но позволь мне просить ее руки позже, когда перемены в моем поведении докажут, что я отрекся от порока и хочу снова стать достойным Джульетты. Я устремлюсь на неверных, и когда моя ревность по вере и искреннее раскаяние загладят в твоих глазах мои преступления, позволь мне снова назвать тебя отцом!» Так, должно быть, говорил он – и раскаявшегося грешника приняли, словно блудного сына в Писании, заклали для него тучного тельца; а он, идя тем же путем, явил такое неподдельное сожаление о своих былых безумствах, такое смирение перед постигшей его карой, такую пламенную решимость загладить свои проступки раскаянием и добродетельной жизнью, что без труда склонил к себе сердце доброго старика, получив разом и полное прощение и Джульетту.

О, если бы ангел, слетев из рая, нашептал мне такой совет!.. Но что же будет теперь с невинной Джульеттой? Неужели Господь допустит свершиться нечестивому браку? Или какая-нибудь случайность откроет истину – и навеки свяжет имя Карега с худшим из преступлений? Завтра на рассвете они станут мужем и женой: есть лишь один способ этому помешать – встретиться с моим врагом и потребовать исполнения договора. Я чувствовал, что дело не обойдется без борьбы не на жизнь, а на смерть. Меча у меня не было – да мои изуродованные руки и не удержали бы воинского оружия – только кинжал; на него-то я и возложил все надежды. Размышлять и строить планы некогда: быть может, я умру – но, не говоря уж о жгучей ревности и душевном отчаянии, честь и сама человечность требовали, чтобы я, хотя бы ценою жизни, разрушил ухищрения врага.

Гости разошлись, начали гаснуть огни. Стало ясно, что обитатели виллы готовятся ко сну. Я скрылся среди деревьев. Сад опустел, ворота закрылись – обойдя дом, я подошел к окну. Ах! – я словно это предчувствовал! Мягкий свет сочился из спальни, шторы были приоткрыты. Святилище невинности и красоты! Великолепие его, как всегда, смягчалось легким беспорядком, дающим знать, что здесь живут; каждый предмет, каждая черта убранства носили на себе печать вкуса той, что освещала сей храм своим присутствием. Я видел, как она вошла легкими быстрыми шагами, как приблизилась к окну, отдернула штору и выглянула в сад. Прохладный ветерок играл ее кудрями, отбросив их с мраморного лба. Она сложила руки и устремила взгляд к небесам. Я услышал ее голос. «Гвидо! – шептала она. – Мой Гвидо!» – и вдруг, словно побежденная собственными чувствами, упала на колени. Ее воздетый к небу взор… наряд, небрежный, но прелестный… благодарность, освещающая лицо каким-то неземным сиянием… Впрочем, слова здесь бессильны! Сердце мое, ты помнишь, хоть и не можешь описать небесную красоту сей дочери света и любви!

Вдруг я услышал шаги – быстрый решительный шаг, доносящийся с темной аллеи. Скоро предстал мне кавалер, молодой, богато одетый и, как мне показалось, приятный с виду. Я отступил на шаг дальше в тень. Юноша приблизился и остановился перед окном. Джульетта поднялась, снова взглянула в окно и, увидав его, заговорила. Немало лет прошло, и теперь мне не вспомнить тех нежных слов, с какими она к нему обращалась; предназначались они мне – но отвечал на них он.

– Я не уйду! – воскликнул он. – Здесь, где была ты, моя Джульетта, где небесною гостьей еще витает память о тебе – здесь я останусь и проведу долгие ночные часы, пока мы не встретимся с тем, чтобы ни днем, ни ночью более не разлучаться. Но ты, любовь моя, ложись в постель: от утреннего холода и порывистого ветра побледнеют твои щеки, помутнеют сияющие любовью глаза. Ах, милая моя! Если бы мне запечатлеть на них хоть один поцелуй, я бы, кажется, уснул спокойно.

С этими словами он подошел ближе и, как мне показалось, хотел влезть к ней в окно. До сих пор я колебался, боясь испугать Джульетту; теперь же более не владел собою. Я бросился вперед, налетел на него и оттолкнул с криком:

– Ах ты грязный, мерзкий урод!..

Нет нужды повторять брань, обращенную к тому, с кем я до сих пор чувствую некую общность. Пронзительный крик сорвался с уст Джульетты. Я уже ничего не слышал и не видел – только чувствовал своего врага, которого схватил за горло, и рукоять кинжала. Враг боролся, но не мог освободиться от моей хватки; наконец сдавленным голосом он прохрипел:

– Бей! Рази насмерть! Уничтожь это тело! Ты останешься жив – пусть будет жизнь твоя долгой и радостной!

От этих слов кинжал мой замер на полпути; ощутив, что моя хватка ослабла, враг высвободился и выхватил меч. Шум в доме и мелькание огней в комнатах подсказали мне, что скоро нас разлучат, и тогда… о, лучше умереть! В безумии моем сверкнул холодный расчет: пусть я умру, пусть нанесу себе смертельный удар, но вместе с собой уничтожу и врага. Злодей, решив воспользоваться моим промедлением, ринулся вперед; я бросился на его меч и в тот же миг с силой, дарованной отчаянием, вонзил ему в бок кинжал. Мы рухнули вместе и покатились по земле; потоки нашей крови, хлынув из зияющих ран, смешались на траве. Больше я ничего не помню – я лишился сознания.

Вернувшись к жизни, я обнаружил, что, слабый, как мертвец, лежу на постели – и Джульетта склонилась надо мною. Не странно ли? – едва очнувшись, я дрожащим голосом попросил зеркало. Я был столь бледен и изможден, что бедная девочка, как она позже признавалась, не сразу решилась исполнить мою просьбу; однако, клянусь мессою, сам себе я показался истинным красавцем, когда увидал в стекле родные, милые черты. Не постыжусь признаться в слабости: до сих пор всякий раз, когда смотрю в зеркало, меня охватывает какая-то трепетная нежность к собственному облику; поэтому в доме у меня больше зеркал, и обращаюсь я к ним чаще, чем любая венецианская кокетка. Прежде чем обвинять меня в себялюбии, позвольте сказать, что никто лучше меня не знает цену собственного тела, ибо, полагаю, никому, кроме меня, не случалось отдать его в руки вора.

Поначалу я бессвязно твердил о карлике и его преступлениях и упрекал Джульетту за то, что она слишком легко поддалась его чарам. Она, разумеется, полагала, что я брежу. Некоторое время спустя я убедил себя признать, что Гвидо, раскаянием заслуживший прощение, был я. Осыпая бранью чудовищного урода и благословляя удачный выпад, лишивший его жизни, я вдруг остановил себя, когда услышал от Джульетты: «Аминь!» – и сообразил, что она проклинает меня самого. Эта мысль научила меня молчанию, и некоторое время спустя я привык говорить о той страшной ночи спокойно, не выдавая своих истинных чувств. Рана, которую я себе нанес, была нешуточной; я долго пролежал в постели. Великодушный, благородный Торелла, сидя у моего ложа, говорил о том, как раскаянием приобретаются друзья; милая моя Джульетта хлопотала надо мною, исполняла все мои желания, подбадривала улыбкой – и телесное мое исцеление шло рука об руку с исправлением душевным. Полностью здоровье ко мне так и не вернулось: я стал бледнее, и стан мой несколько согнулся. Порой Джульетта начинает бранить злодея, ставшего причиною этих перемен – но в тот же миг я прерываю ее поцелуем и уверяю, что все к лучшему. Теперь, когда я не могу более кичиться своей красотой, я стал нежным и верным мужем; кроме того (и это чистая правда!), не будь этой раны, я никогда не смог бы назвать Джульетту своей.

Я не возвращался на берег моря и не пытался разыскать сокровища колдуна; однако, когда задумываюсь о прошлом, мне часто кажется (с этой мыслью соглашался и мой духовник), что то был не злой, а добрый дух, посланный ангелом-хранителем, дабы показать мне тщету и низость гордыни. Суров был урок – но я так хорошо его усвоил, что теперь известен среди друзей и земляков под именем Guido il Cortese[88].

Швейцарская крестьянка

Почему ум человеческий так склонен бросаться из крайности в крайность? Почему воображение вечно рисует нам невозможное в самых блистательных красках, и непостоянные сердца смертных сильнее всего тянутся к тому, что, словно угорь, выскальзывает из рук? Почему – если говорить о себе – одиночество, коим я наконец безраздельно обладаю, сделалось мне противно? Эту пугливую нимфу я призывал в бальных залах, где перед сиянием сотен свечей меркнет свет звезд, о разлуке с ней сокрушался на пикниках, где скрипки заглушали пение соловья. Но теперь, о богиня одиночества! – в излюбленном твоем храме, в Швейцарии, среди гор, пронзающих облака под неумолчное биение озерных вод в каменистый берег, ты стала мне ненавистна.

Сейчас я на берегу Ури в Бруннене, в тех местах, где жил Вильгельм Телль и где клялись умереть за свободу швейцарские патриоты. Но погода нынче не располагает к романтическим воспоминаниям. Льет дождь; небо затянуто тучами; долины окутаны густым серым туманом. Слышны лишь удары грома и шум дождя, видно лишь, как сквозь пелену тумана порой проступает что-то темное – то ли крутой горный склон, то ли земляная насыпь, то ли остатки древнего крепостного вала, вроде того, что приковал взор Камберленда, когда он писал «Колесо Фортуны»[89].

Единственная книга, что у меня с собой, – «Шильонский узник»[90]. За час я уже трижды ее перечитал. Благородный автор сочинил своего «Узника», желая скоротать томительные часы, когда проливные дожди на три дня заточили его в маленькой гостинице близ Женевского озера; что, если и мне неверными шагами последовать за ним? Верно, до сих пор мне не случалось выдумать даже сущей мелочи. Я человек чести и, разумеется, никогда не лгу; но и в отрочестве, и даже в раннем детстве говорил только правду – и, сколько помню, просто потому что никогда не умел сочинять небылицы. Однако вспоминается мне одна правдивая история, услышанная от самой ее героини: эти события, вместе с воодушевленным взглядом и нежным серебристым голосом рассказчицы, и сейчас живы в моей памяти. Запишу их – хоть история в моем пересказе и потеряет главное свое очарование.

Неделю назад мы с моим другом Эшберном путешествовали в coupée[91] по церковным землям коммуны Субиако. Наш экипаж ехал вдоль берега быстрой Аньо; нависающие над долиной горы, тенистые деревья, отдаленный монастырь и живописная церквушка на холме – все вместе составляло пейзаж, пробудивший в моем друге пыл художника, так что он остановил coupée (хоть возница и твердил, что этак мы не попадем в гостиницу дотемна, а ночью тут дорога опасная), извлек папку для бумаг и начал делать наброски. Он рисовал – а я продолжал спор, начатый чуть ранее. Я жаловался на монотонность и скуку жизни. Эшберн же отвечал, что наше существование даже слишком разнообразно, полно трагических превратностей и самых невероятных приключений.

– Пусть небо, земля и вода и кажутся однообразными взгляду черни, – говорил художник, – человек одаренный и зоркий подмечает в них тысячи цветов и оттенков: то они облекаются пурпуром, то облачаются в траур, то блистают живым золотом, то погружаются в тихую, невзрачную серость – так и жизнь смертного многообразна и переменчива. Среди нас не найдется ни единого живого существа, неспособного поведать о задушевных радостях и разрывающих сердце печалях – повесть, которая, будь он поэтом, не уступала бы творениям Шекспира или Гете. Самая простенькая, побитая непогодой деревенская избушка может стать натурой для шедевра – так же и жизнь самого неотесанного крестьянина, на вид скудная и полная утомительной рутины, может содержать в себе драму со всеми ее актами.

– Романтические бредни, не более, – отвечал я. – Давай проверим! К примеру, вон та женщина, что горной тропою спускается к реке…

– Что за зрелище! – воскликнул Эшберн. – Вот бы она осталась здесь хоть на четверть часа!.. Она пришла искупать ребенка: подходит к воде – запрокинутая голова – темные волосы – живописный наряд – пухлый мальчишка, что сидит у нее на плечах – дикая и величественная природа вокруг…

– И романтическая повесть, которой ты от нее ждешь.

– Готов поставить луидор на то, что судьба у нее не из обыкновенных. Взгляни, она ступает как богиня! Походка, осанка – все полно величия!

Я рассмеялся над его восторгами – и принял пари. Мы поспешили к прекрасной крестьянке; так состоялось наше знакомство с Фанни Шомон. Пока мы беседовали с ней, разразилась гроза – частое явление в этих местах, – и она сердечно пригласила нас переждать непогоду в своей хижине.

Дом Фанни располагался на склоне холма, с солнечной стороны, но под уступом – естественным укрытием, защищающим от ветра и дождя. И снаружи, и внутри он производил впечатление спокойной радости и aisance[92], непривычной для этой части Швейцарии – скорее, дом Фанни напомнил мне жилища крестьян в свободных кантонах. Здесь мы встретились с ее мужем.

Видя женщину, проявляющую глубокий ум, прекрасную собой и образованную – а Фанни, несмотря на низкое положение, обладала и красотой, и образованием, и умом, – я всегда с нетерпением жду знакомства с ее мужем: любопытно знать, кого она сочла достойным себя. Луи Шомон был заметно старше жены: красивый малый с живыми карими глазами, вьющимися каштановыми волосами, с загорелым лицом, он носил на себе все следы деятельной, даже полной приключений жизни; в суровой складке меж бровей, в пламенных взглядах его порой ощущалось нечто неукротимое и мрачное, почти дикое – меж тем как Фанни, хоть высокий чистый лоб, большие выразительные глаза и спокойное достоинство в обращении придавали ей почти царственное величие, воплощала саму кротость, само терпение. Казалось, муж и жена не слишком-то друг другу подходят – и еще более странным показался нам этот союз, когда мы выслушали их историю. Она стоила мне луидора, однако доказала, что Фанни заслуживает стать героиней романа, и более того, показала, какие странные шутки порой играет с нами любовь, смешивая воду с огнем, сопрягая в гармоничном дуэте грубый бас и мелодичный тенор двух разных и по-разному настроенных инструментов. Хотя сыну их сравнялось уже пять лет, Фанни и Луи любили друг друга с нежностью и страстью молодоженов – и были счастливы: ее ангельская кротость и спокойствие умеряли его бурный нрав, а его энергичная, деятельная натура не давала ей унывать и вселяла силы, необходимые, чтобы добиваться своего среди житейских бурь и треволнений.

Фанни происходила из Бернского кантона; родилась она в бедном крестьянском семействе, одной из многих детей. Жили они на гребне одного холма и у подножия другого. Вокруг высились покрытые снегом горы, журчали питаемые оттепелями ручьи; не раз в ночи грохот, подобный грому, и треск ломаемых бурей сосен возвещал о недалекой лавине; не раз свирепая метель за окном грозила похоронить под снегом скромную хижину. Зима – мирное время лишь в глубоких ущельях; на склонах гор она несет беду. Нередко случается, что крестьянин не спит всю ночь, разгребая снег, грозящий завалить все входы и выходы из его жилища; или отправляется в бурю на поиски заплутавшей коровы, и семья со страхом считает часы до его возвращения. Однако постоянные труды и опасности чаще огрубляют и ожесточают, чем возвышают душу; и те из швейцарцев, что обитают в самых неприступных горах, нередко бывают тупоумны, замкнуты и угрюмы.

В таком-то краю открылся взор и проснулся ум маленькой Фанни. Она была из тех прелестных детей, чья красота с трудом поддается описанию, но трогает сердце: мягкий изгиб бровей, большие светло-карие глаза, полные то нежности, то неукротимости, круглые щеки с ямочками, чувственные губы, заостренный подбородок и, словно рама для этой картины, – роскошные каштановые кудри, а также голос, звучащий сладкой музыкой. Необычайная красота малютки Фанни привлекла внимание жены владельца шато, возвышавшегося на утесе – хозяин этого замка был в деревне полновластным господином. Фанни – ей было тогда десять лет – сделалась в шато частой гостьей. Детская душа ее была полна любви: скоро Фанни прочно завоевала сердце доброй госпожи, сделалась забавой для ее мужа и любимой подругой детских игр – для их единственного сына.

Однажды, в день какого-то праздника, Фанни обедала в шато. Теплый весенний день ближе к вечеру стал пасмурным и ветреным; на закате густо повалил снег, и было решено, что Фанни останется в замке на ночь. Но что-то звало ее домой; когда началась метель, Фанни пробралась в покои к своей покровительнице и стала умолять, чтобы ее отпустили к матери. «C’est impossible!»[93] – был ответ. Фанни не просила более, но прильнула к окну и тоскливо смотрела в ту сторону, где скрывалась за холмами хижина ее родителей. Та ночь стала роковой: грохот частых лавин, рев горных потоков, треск ломающихся деревьев – все говорило о гибели и разрушении, и главной добычей смерти стал дом Фанни. Отец, мать, братья и сестры – не выжил никто. Там, где еще вчера был дом, амбар, садик с цветами и лужайка, на которой она привыкла играть, теперь высился великанский сугроб да валялись там и сям разбросанные камни. Не осталось ни следа, ни живой души, чтобы рассказать о случившемся. После той ночи Фанни поселилась в шато.

Мадам де Марвиль решила дать Фанни буржуазное образование, которое возвысит ее над тяготами крестьянского существования, но и не сделает непригодной для скромной трудовой жизни. Растили ее в любви, но просто и скромно: достоинства ума и характера, а не прихотливое расположение благодетельницы возвышали девочку в глазах всех, кто ее знал. Ночь, когда погибла вся семья Фанни, не могла стереться из ее памяти; она наложила на детское чело печать безвременной серьезности, пробудила в младенческом сердце глубокие думы – и твердую решимость отплатить своим дорогим друзьям, насколько это в ее скромных силах, за добро только добром, сделать свою чудом спасенную жизнь для них источником одной лишь радости.

Итак, Фанни возрастала в красоте и добродетели. Улыбка ее сияла, как радуга родных небес; нежный голос, легкий шаг, неизменная ласковость, мягкость и готовность исполнять чужие желания сделали ее божеством для всей семьи.

Анри, единственный сын ее покровителей, был одного с ней возраста или несколькими месяцами старше. Всякий раз, приезжая из школы навестить родителей, он видел, что Фанни становилась еще прекраснее, еще добрее, еще привлекательнее прежнего; и в юном сердце его расцвела первая страсть к этой очаровательной крестьяночке, так оживившей и украсившей его родные пенаты. Несколько случайных взглядов и жестов выдали тайну матери: та обратила встревоженный взгляд на Фанни – но в ее лице прочла лишь невинность и доверие. Успокоенная только наполовину, мадам де Марвиль принялась раздумывать над средством от грозящего ее дому зла. Отослать Фанни было для нее нестерпимо; что же до сына – он окончил учение, и родители хотели, чтобы теперь он пожил с ними под одной крышей. Пока что красавица-крестьянка не замечает чувств своего юного сеньора: но долго ли продлится такое неведение? И долго ли горячее сердце, согревающее ее нежную грудь, останется неуязвимо для деспотической, всепоглощающей власти любви?

С удивлением – и с любопытной смесью разочарованной материнской гордости и искренней радости – мадам де Марвиль открыла наконец, что в сердце прекрасной Фанни пробудилась страсть к Луи Шомону, крестьянскому парню лет на десять ее старше. Пожалуй, для девушки, умеющей чувствовать глубоко и серьезно, как наша героиня, самым естественным было полюбить человека, превосходящего ее возрастом и опытом, а не товарища ее детских игр, веселого и легкомысленного Анри. Семья Луи, как и ее семья, стала жертвами нежданного несчастья; но причиною их беды была не стихия, а человеческая злая воля. Разоренными, лишенными всего, бежали они сюда из отдаленной коммуны, где их притеснял, довел до нищеты и выгнал из родного дома феодальный тиран. Мать Луи, привыкшая к покойной буржуазной жизни, умерла с разбитым сердцем; отец, человек необузданных страстей, взрастил в собственном сердце и в сердце сына ненависть и жажду мести «гордым угнетателям нашей земли». Жизнь отца и сына была нелегка, но в перерывах между тяжкими трудами они читали или вели между собой беседы о бедах человечества – и корень всех бед неизменно видели в общественном порядке, при котором над многими тиранически властвуют немногие.

Луи был хорош собой, отважен и полон сил, во всех трудных задачах превосходил сверстников; решимость и отвага сделали его, несмотря на бедность, своего рода деревенским вождем. Он был не безгрешен – слишком страстен, слишком полон духом сопротивления и мести; однако сердце у него было доброе, ум – там, где его не подавляли книжные теории, – проницательный, а способность чувствовать глубоко и сильно располагала его к любви. Фанни, ее простая, но величественная красота, мягкость и обходительность манер вкупе с глубочайшей чувствительностью – с первого взгляда запечатлелись глубоко в сердце молодого человека. Она же обратила на него внимание, по разговору поняв, что он отличается от своих товарищей и заметно их превосходит.

Ни с кем доселе Фанни не делилась душевными тайнами. Рядом с мадам де Марвиль привычное уважение заставляло ее молчать; Анри, веселый и беззаботный, словно chamois[94], едва ли бы ее понял; но Луи стал стражем и хранителем множества чувств, которые, пребывая в тайне и в молчании, прежде оставались пугающей загадкой даже для нее самой. В ее мысли, порожденные в темной глубине сердца, он привносил свет разума – или то, что считал таковым. Слыша, как эти двое говорят друг с другом о жизни, смерти и их значении, нельзя было не подивиться тому, что за дикая философия скрывается под крестьянским кафтаном – и не спросить себя, как забрела она из больших городов в эту глушь, где и школ-то никогда не бывало.

Мадам де Марвиль замечала и поощряла эту привязанность. Пусть Луи был не совсем тот человек, которого выбрала бы для Фанни она сама – он единственный, кому девушка выказывала предпочтение; а кроме того, опасность мезальянса, угрожавшая ее сыну, внушала почтенной даме желание поскорее выстроить между ним и предметом его вожделения непреодолимую стену. Так что сердце Фанни согревала двойная радость: с гордостью выслушивала она похвалы своему выбору от женщины, которую уважала и любила более всех на свете. Однако взаимная любовь пока таилась в тени, оставаясь бестелесной душой в общении влюбленных. Луи робел перед девушкой столь возвышенного духа; она же сама еще не понимала собственной тайны. Роковое открытие сделал за них Анри – Анри, который, со всей энергией живого и нетерпеливого характера, изобретал тысячу способов встать между ними, доведенный ревностью до несправедливых изречений, в коих неустанно чернил Луи за бедность, за тяжелую судьбу, за вольнодумство, – и тем возмутил ум, до того обращенный, как казалось Фанни, лишь к чистым и святым размышлениям, и пробудил в нем дух непокорства.

В тисках страстей быстро развернулась драма; без малого год в декорациях отрезанных от мира гор сменяли друг друга сцены, представлявшие интерес лишь для их участников – но для них тяжкие и предвещающие беду. Луи и Фанни дали друг другу слово; однако этого оказалось недостаточно. Фанни отстаивала свое право общаться с сыном благодетельницы по-доброму, несмотря на его заносчивость и несправедливые нападки. На деревенских праздниках соперники часто вступали в перепалки. Фанни старалась их примирить; но женщина – худший из возможных посредников между теми, кто борется за ее любовь. Порой Анри не останавливался и перед тем, чтобы пожаловаться на «невыносимую наглость» Луи отцу. Отголоски Французской революции доносились и до этих мирных мест, и «наглость» крестьянина казалась феодалу вдвойне нестерпимой; только беспристрастная доброта мадам де Марвиль пока защищала жениха Фанни – ибо все уже считали Луи ее женихом – от новых преследований.

Наконец было решено, что Анри на время покинет отчий дом и уедет в Париж. Это «изгнание», как сам он его назвал, разъярило его до крайности. От природы он был благороден и великодушен; но любовь, тиранически властвующая над душой, довела его почти до преступления. Накануне отъезда он затеял с соперником жаркую ссору, окончившуюся насилием и кровопролитием. Никто серьезно не пострадал; однако месье де Марвиль, которого и прежде жена едва удерживала от подобных мер, внезапно приказал, чтобы Луи (чей отец умер в прошедшем году) в двенадцать часов покинул земли коммуны. Фанни было велено, ежели она ценит благоволение своих покровителей, о нем забыть. Все произошло в мгновение ока; никто не успел вмешаться; оба молодых человека уехали, и в шато воцарился тот мир, что более всего напоминает покой могилы.

Помня, что сама поощряла привязанность к Фанни к низкородному возлюбленному, мадам де Марвиль не встала на сторону мужа; она лишь просила воспитанницу не предпринимать сейчас никаких решительных шагов и не уходить из-под опеки Марвилей до возвращения Анри, ожидаемого в будущем году. Фанни согласилась на такую отсрочку, хоть ей и пришлось вытерпеть бурю упреков от возлюбленного: он требовал, чтобы она ни часу более не оставалась под кровом его гонителей. То, что Фанни продолжит принимать от них благодеяния, оскорбляло его гордый дух, а то, что рядом с ней постоянно будет звучать имя соперника и обсуждаться его жизнь – больно ранило сердце. Тщетно Фанни говорила о своем долге благодарности, о том, что Анри в замке не будет, о невозможности для нее испытывать какие-либо недолжные чувства к молодому сеньору; одно то, что она не желала его возненавидеть, в глазах Луи было преступлением; но как могла Фанни возненавидеть товарища своих детских игр, пусть и пришлось от него порядком вытерпеть? Страсти Луи, никогда не знавшие удержу, теперь дошли до предела: в сердце его бушевали ревность и бессильный гнев. Парень поклялся отомстить Марвилям – возненавидеть и забыть свою возлюбленную! – и вместо прощания послал ей поток жестоких упреков, а им проклятие.

«Все еще уладится! – думала Фанни, стараясь успокоить смятения и болезненные чувства, что взбаламутил в ней необузданный гнев возлюбленного. – Бури случаются не только в природе, но и в человеческих сердцах. Что противопоставить их разрушительному буйству? – лишь терпение и стойкость. Пройдет год – я покину замок; Луи признает мою правоту и отречется от своих страшных угроз».

Итак, она продолжала с неизменной улыбкой выполнять свои привычные обязанности, не позволяя мыслям задерживаться на страхе, что, несмотря на все усилия, сжимал ее в своих когтях и не желал уходить – страхе, что Луи и через год отвергнет или забудет ее; Фанни предала свое желание Духу добра – и верила, что в конечном счете его влияние возобладает.

Однако ей многое пришлось претерпеть: шел месяц за месяцем, а от Луи не было ни слуху ни духу. Часто к груди подступала боль; часто Фанни становилась добычей мрачнейшего отчаяния; более всего тосковало ее чувствительное сердце по нежным выражениям любви, по блаженству знать, что она дарует другому счастье, по ничем не стесненным беседам, в которых давала себе выход взаимная привязанность. Всю свою веру она возложила на саму любовь, а не на несправедливого и бессердечного возлюбленного. Нелегко было хранить надежду: ведь Фанни не к кому было обратиться ни за утешением, ни за ободрением. Мадам де Марвиль с радостью отмечала полный разрыв между влюбленными. Теперь, когда опасность, грозившая сыну, была отвращена, она сожалела, что сама поощряла привязанность Фанни к человеку, оказавшемуся ее недостойным. Она удвоила свои ласки – и в чисто континентальной манере принялась неустанно подыскивать Фанни пару из числа ее многочисленных более состоятельных воздыхателей. В этом она не преуспела – но не отчаивалась; а между тем, по мере того как месяц шел за месяцем, и само имя Луи, казалось, позабыли все, кроме Фанни, все сильнее бледнели щеки бедной девушки, все более оставляли ее обычная живость и веселость.

Беспокойства Фанни добавляли тревожные и пугающие известия о французских событиях. С теориями, которые во Франции воплощались на практике, она была хорошо знакома – не раз обсуждала их с Шомоном. С каждой новой вестью о кровавых злодеяниях людей, движимых теми же идеями, что и ее возлюбленный, она все более за него боялась. Эту часть истории я перескажу вкратце. Из соседнего королевства волнения перекинулись на Швейцарию. То тут, то там крестьяне поднимали бунт; началось насилие и кровопролитие; сперва это происходило в отдаленных коммунах, но беспорядки быстро приближались к их уединенной долине, и наконец на площади в соседней деревне воздвигли дерево свободы. Месье де Марвиль разделял все предрассудки своего сословия. Напрасно ему твердили об опасности, напрасно доказывали, что его слуги не готовы к войне. Он вооружил свою свиту, поспешил в деревню, где крестьяне мирно праздновали триумф свободы, и неожиданно напал на них. При первой атаке крестьяне рассеялись, один или двое были ранены; шест, вокруг которого они собрались, слуги Марвиля разломали, фригийский колпак втоптали в землю. Правитель коммуны вернулся к себе в шато победителем.

Этот акт насилия со стороны Марвиля стал спичкой, воспламенившей организованное сопротивление его власти, о коем прежде никто и не помышлял. В долину стекались чужаки из других кантонов, собирались народные собрания, крестьяне упражнялись в воинском искусстве. Рассказывали, что со дня на день приедет и возглавит их опытный народный вождь, участвовавший в беспорядках в Женеве. Он приехал – это был Луи Шомон, борец за свободу, заклятый враг Марвиля. Его влияние скоро стало очевидно. Обитатели шато оказались в осаде. Стоило кому-нибудь отойти чуть дальше от замка, как на него нападали. Цель Луи была в том, чтобы все в стенах шато сдались ему на милость; впрочем, судя по гордо сжатым губам и огню, сверкающему в темных глазах, милосердия от него ждать не приходилось. Фанни не могла поверить в худшее о своем возлюбленном; но месье и мадам де Марвиль, более не стесненные деликатностью, отзывались о своем противнике с нескрываемым ужасом и отвращением, сравнивая его с теми чудовищами, что ныне правят Францией, – и опасность, коей они подвергались из-за него, добавляла их словам яду. С каждым днем беда становилась неотвратимее; в шато заканчивалась провизия; по донесениям «разведки» из более дружественно настроенных крестьян, враги готовились всерьез штурмовать замок. Наконец мятежники выставили свои условия. Они решили уничтожить замок – символ рабства, многовековой оплот своих тиранов. Завтра они сожгут шато – и призывают всех, кто остался внутри, покинуть замок, чтобы не погибнуть под его руинами. Они обещают сохранить жизнь и спокойно дать уйти всем, кроме самого правителя: он должен безо всяких условий сдаться на милость их вождя.

– Негодяй, – вскричала хозяйка замка, – он жаждет твоей крови! Беги! Пока еще есть время, беги: ты видишь, нам ничто не угрожает. Беги! Не дай этим подлецам, трусливым и жестоким, хвалиться твоим убийством!

Месье де Марвиль уступил этим мольбам и доводам. Перед тем он посылал в столицу за военной подмогой – в подмоге ему было отказано. Ясно было, что сам он, как главная мишень ненависти врагов, навлекает опасность и на свою семью. Было решено, что он отправится в шале, расположенное на горе лигах в десяти от замка, где сможет скрываться, пока к нему не присоединятся родные. Итак, в полночь, в грубой крестьянской одежде, он потихоньку спустился со стены, которую не сумел защитить.

Скорбная ночь для тех несчастных, что остались в замке! Завтрашний день принесет гибель их родовому гнезду; а сами они, бесприютные изгнанники, будут бродить по негостеприимным горам, пока, дрожа от страха, с тысячью предосторожностей не доберутся до отдаленного полуразрушенного шале – и там наконец не узнают судьбу несчастного беглеца. Для всех эта ночь стала бессонной. Словно этих страданий было недостаточно, страшилась мадам де Марвиль и за сына: из Парижа пришла весть, что жизнь его в опасности, что его разыскивают, и хотя пока не схватили – неизвестно, удалось ли ему бежать. Всю эту нескончаемую ночь провела она на башне замка, высящейся над скалой, откуда открывалась панорама долины внизу – прислушивалась к каждому звуку: не послышатся ли крики, не раздадутся ли ружейные выстрелы – свидетельства пленения ее мужа. Стоял сентябрь; ночами уже холодало; бледная и дрожащая, она ждала, когда над холмами загорится рассвет. Фанни же в эти тревожные часы готовила все необходимое для отъезда; перепуганные слуги давно разбежались кто куда, в замке остались только она, госпожа да старый хромоногий садовник. На рассвете Фанни вывела из конюшни мула и запрягла в крестьянскую повозку, которая должна была доставить их в убежище. Все самое ценное из замка давно вывезли или спрятали в потайных местах; осталось собрать лишь самое необходимое. Наконец Фанни поднялась на башню и, встав перед своей госпожой, объявила: все готово, пора отправляться. В этот последний миг силы изменили мадам де Мервиль: она попыталась встать, но рухнула на пол в обмороке. Забыв о том, что замок пуст, Фанни громко позвала на помощь – и в следующий миг сердце ее отчаянно забилось: на лестнице за дверью послышались быстрые уверенные шаги. Кто это может быть? – неужто он, виновник их несчастий, явился полюбоваться на причиненное им горе? Но с первого взгляда Фанни поняла, что бояться нечего. Анри подбежал к матери, смятенными восклицаниями и взволнованными жестами требуя объяснить, что произошло. Он бежал из Парижа в родительский дом – и нашел его пустым; первый голос, что он услышал, был призыв Фанни о помощи, первое, что увидел – тело матери, словно мертвой, распростертое на полу. Мадам пришла в себя; последовали краткие объяснения, а затем – совещание о том, что же теперь делать. Имя Шомона исторгло из груди Анри поток самых жгучих проклятий. С гордой решимостью воина он уже хотел выбежать из замка и помчаться на поединок с соперником – но мать припала к его ногам и, обняв колени, отчаянно молила не покидать ее. Еще более умирил его страстный порыв тихий, нежный голос Фанни.

– Шевалье[95], – заговорила она, – не так должно вам явить свое мужество, не так защитить невинных. Бросать вызов разъяренной толпе – значит навлечь на себя верную смерть; вы должны спастись ради вашей семьи – пожалейте мать, она вас не переживет! Молю вас, послушайте меня!

Анри повиновался ее голосу и согласился на более разумный план. Отъезда мадам де Марвиль и Фанни в деревне ждали; мятежники дали обещание, что их пропустят и не причинят никакого вреда. Однако сопроводили свои слова суровой клятвой: если окажется, что вместе с ними пытались бежать правитель или его сын (мятежники подозревали, что тот уже прибыл в замок) – все будут немедля принесены в жертву правосудию. Никакая маскировка не поможет: несомненно, враги будут внимательно следить за отъезжающими. Все обитатели замка известны наперечет, судьба каждого установлена – кроме двоих самых ненавистных: правителя, чей побег еще неизвестен, и его сына, так неожиданно и не ко времени вернувшегося домой. Пока они совещались, из долины внизу донесся бой барабанов: сигнал, возвещающий, что вот-вот начнется атака на опустевший замок. На колебания и промедления времени не оставалось. Анри лег на дно charrette[96]; сверху его забросали соломой и разными вещами; две женщины, трепеща, уселись в телегу, а хромой садовник сел впереди и взялся за вожжи.

Вследствие возбужденного состояния коммун, через которые им предстояло проехать – где один вид человека из высшего класса возбуждал свирепейшую вражду, так что их, несомненно, ждали там жестокие оскорбления, если не смерть, – мадам де Марвиль и Фанни оделись в крестьянское платье. Телега начала спускаться по извилистой горной дороге; несчастная хозяйка замка горько рыдала – Фанни, бледная, с сухими глазами и плотно сжатыми губами, не сводила глаз с жилища, под кровлей которого она нашла приют, оставшись в детстве беспомощной сиротой, где ее всегда ждали благоволение и доброта, где дни ее текли в невинности и в мире. «И он гонит нас прочь! – он, тот, кого я любила! – кого люблю до сих пор! – о горе!»

Они спустились с возвышенности, где располагался замок, и двинулись дальше по дороге, ведущей прямо через деревню. Опасность приближалась; из груди снедаемой страхом матери вырвались восклицания ужаса; Фанни постаралась ее успокоить. Навстречу уже попадались крестьяне – и каждый, видя хозяйку замка, провожал ее бранью или проклятием; стали попадаться кучки из двух-трех человек – эти уже угрожали словами и жестами; как вдруг ушей их достиг согласный топот множества ног, и на повороте дороги пред ними появился Шомон во главе отряда из двадцати вооруженных бойцов.

– Не бойтесь, – обратился он к мадам де Марвиль, – в этой деревне вы под моей защитой.

Вместо ответа хозяйка с криком бросилась в объятия Фанни.

– Не бойтесь, мадам, он не осмелится причинить вам зло!.. Уходи, Луи. Не оскорбляй нас своим присутствием. Убирайся, говорю я!

Фанни говорила с гневом. Сперва она хотела принять совсем иной тон, но ужас мадам де Марвиль и мысль, что молодой воин, скорчившийся у ее ног, в любой миг может вскочить и броситься на врага, заставили ее воспользоваться той властью, которой, как обычно верят женщины, влюбленный не может не повиноваться.

– Я не оскорбляю вас, – повторил Шомон, – я вас спасаю. С госпожой я не в ссоре; страшиться меня стоит только тиранам. Без сопровождения вы здесь не в безопасности. Не зли меня, бесчестная обманщица: я обещал госпоже, что она уйдет невредимой, но ты – ты здесь в моей власти!

Фанни ощутила на дне charette яростное движение, и это пробудило в ней худшие страхи.

– Так схвати меня! – вскричала она. – Делай со мной, что пожелаешь; но ты не можешь, ты не осмелишься и пальцем коснуться невинной! Убирайся, говорю тебе! Не желаю больше тебя видеть!

– Что ж, повинуюсь. Не жалуйся на последствия.

Так-то, после долгих месяцев разлуки, встретилась Фанни со своим возлюбленным. Прежде она собиралась, встретившись с ним, воззвать к лучшему, что в нем есть, – к разуму; надеялась своим проникновенным голосом убедить его сойти с опасной тропы. С самого его приезда в долину не раз она пыталась добиться с ним встречи – но он страшился ее влияния: он твердо решился мстить и боялся, прислушавшись к ней, повернуть назад. Но теперь нежданное присутствие его соперника лишило Фанни самообладания и заставило изменить планы. Встреча врагов означала бы гибель – и Фанни приложила все силы, чтобы поскорее избавиться от того, кого все еще любила.

Луи и его спутники направились к шато, а charette с беглецами двинулась в противоположном направлении. По дороге им встретилось немало крестьян, со свирепым торжеством спешащих поучаствовать в разрушении замка – и в этот страшный миг несчастные радовались уже и тому, что ярость восставших направлена не на них. Дорога, по которой они ехали, вилась по узкой долине: с одной стороны возвышалась неприступная гора, с другой бурлил речной поток. Дорога то шла в гору, то спускалась под уклон; камни, оставшиеся от камнепадов, и ручьи, через нее прокладывающие себе путь, делали ее во многих местах почти непроходимой. Оставить деревню позади и выбраться невредимыми – вот был предел их мечтаний; но что это? – прямо на въезде в селение, посреди шумной толпы, спешащей к замку, charette вдруг провалилась в глубокую канаву; одно колесо наполовину соскочило с оси и растеряло все спицы, так что телега сделалась совершенно бесполезной.

Фанни спрыгнула наземь, чтобы осмотреть колесо и понять, есть ли надежда: надежды не было.

– Grand Dieu![97] Мы погибли! – были ее первые слова.

Мадам де Марвиль застыла, вся дрожа, почти лишившись чувств, зная, что единственная ее надежда спасти сына теперь висит на волоске.

Один крестьянин, в прошлом по-доброму относившийся к Фанни, теперь приблизился, сняв шляпу, словно хотел смягчить грубость своих слов этим вежливым жестом, и заговорил: ему, мол, так не терпится избавиться от дворян, что он готов собственную телегу им одолжить – пусть перегрузят вещички туда и катятся подобру-поздорову! И, не дожидаясь ответа, принялся сам перекладывать вещи из одной телеги в другую.

– Нет, нет! – вскричала мадам де Марвиль и, вскочив со своего места, схватила крестьянина за руку – за миг до того, как тот должен был обнаружить укрытие ее сына. – Мы ничего не примем от наших гнусных врагов! Убирайтесь прочь со своими предложениями! Лучше умереть на месте, чем принять помощь от такой canaille[98]!

Оскорбление взорвало толпу. Ярость мятежников, возбужденная преступлением, к которому они сейчас готовились, бурным потоком устремилась в новое русло. Со свирепой бранью набросились они на несчастную женщину – и выволокли бы ее из телеги, но в этот миг сын ее вскочил из своего укрытия и нанес ближайшему из нападавших сокрушительный удар, чем на мгновение остановил остальных. Мгновение – и селяне с воплями, достойными диких индейцев, вновь бросились на свою добычу. Мать и сына схватили и оттащили друг от друга; крики: «A bas les aristocrats!»[99] —«A la lanterne!»[100] – ясно свидетельствовали о кровожадных намерениях нападавших.

В эту-то минуту появился Луи, чей страх за Фанни превозмог негодование, – Луи, вернувшийся, чтобы ее охранять; и та с криком радости бросилась к нему, моля спасти своих друзей.

– Arretez-vous![101] – приказал он громовым голосом, перекрыв рев толпы.

Ему повиновались; и что же он увидел? Соперник, гонитель, враг – у него в руках! Ярость воспламенила его черты, а в следующий миг сменилась выражением торжества и неумолимой ненависти. Фанни заметила, как вспыхнули его глаза – и побелела. Она заговорила, дрожа всем телом, но пытаясь сохранять спокойствие:

– Да, как видишь, он здесь. Ты должен спасти его – и свою душу. Избавь Анри от смерти – и возблагодари Бога за то, что избранный тобою преступный путь позволил тебе совершить хоть одно доброе дело.

Несколько секунд, казалось, Луи искал ответ: так в приступе ярости человек ищет рукой на поясе рукоять кинжала.

– Друзья мои, – сказал он наконец, – дайте женщинам уйти, как мы им обещали. А этому юному аристократу можете воздать по заслугам.

– A la lanterne! – раздался дружный рев сотни голосов.

– Только сперва дайте уехать его матери!

Неужто эти слова звучат из уст Луи? И этого человека она любила? Молить его о пощаде – то же, что дразнить тигра в его логове… Вдруг новая мысль промелькнула в уме Фанни; она едва понимала, что говорит и что делает; но мятежники уже выхватили ножи; она же, дрожа от ужаса, почти видела, как кровь товарища ее детских игр льется на мостовую. Не раздумывая, Фанни бросилась вперед и перехватила занесенную руку с ножом:

– Он не аристократ! – вскричала она. – Он мой муж! Убьете ли вы того, кто, забыв о своем происхождении, о чести, о долге, женился на крестьянке – на одной из вас?

И этот крик почти не возымел действия на толпу – однако странно отозвался в душе ее жестокого возлюбленного. Схватив ее железными пальцами за плечо, Луи воскликнул:

– Правда это или ложь? Ты замужем за этим человеком – ты его жена?

– Жена! – Едва это слово сорвалось с уст, Фанни умолкла в ужасе, вполне осознав его значение для Луи – и то действие, какое оно может произвести.

На лице Шомона отражалась неописуемая смена чувств: ярость, порожденная ревностью, на миг накалилась почти до безумия – и вдруг рассеялась без следа. Каменное сердце в груди разом смягчилось. Какое-то новое, жаркое, всепоглощающее чувство хлынуло в душу; он взглянул на ту, которую любил, которую потерял навеки; она, дрожа, стояла перед ним – и к глазам его подступили слезы.

– Не бойся, – сказал он наконец, – не бойся ни за него, ни за себя. Бедное дитя! – ты так молода – нет, тебе не стать юной вдовой! Он останется жить!

Однако усмирить пробужденную страсть толпы к кровопролитию даже для него было нелегкой задачей. Много часов потратил Луи на то, чтобы возбудить крестьян против сеньоров – и теперь вмиг задушить жажду насилия, которую он сам же и выпестовал, казалось невозможным. И все же его энергия и сильная воля преодолели сопротивление. Шомон победил. Он взял под уздцы мула и повел их прочь из деревни. Все молчали: Фанни не знала, что сказать, остальным замкнуло уста изумление. Луи дошел с ними до поворота дороги, скрывшего их от взглядов крестьян. О чем он думал, никто не догадывался; выглядел он спокойным. На повороте передал поводья шевалье, сказал негромко: «Прощайте» – и притронулся к шляпе в ответ на их восклицания. Семья двинулась дальше, а Фанни обернулась, чтобы взглянуть на любимого в последний раз: словно в раздумье, он стоял на том же месте – и вдруг вместо того, чтобы вернуться в деревню, начал взбираться вверх по крутому склону горы, по знакомой тропе, уводящей его прочь от сцены недавних подвигов. Он спешил, словно бежал от погони; несколько мгновений – и скрылся из виду.

Еще немного беглецы прошли в потрясенном молчании и лишь затем дали волю радости: мадам де Марвиль то и дело прижимала к груди сына, тот пылко и нежно благодарил Фанни за спасение своей жизни – а та молчала и лишь горько плакала.

Уже поздно ночью они достигли известного шале и нашли там месье де Марвиля. Домик был самый жалкий: полуразвалина, наполовину занесенная снегом, внутри голо и пусто; еда самая грубая, запас ее скуден, и все вокруг дышит опасностью. Фанни принялась с обычной своей энергией заботиться об опекунах; о сцене в деревне она не заговаривала, но, хоть и старалась выглядеть прежней, всякий раз, как к ней обращался Анри, бледнела, и голос у нее дрожал. Проникнуть в мысли далекого возлюбленного она не могла, но знала: он поверил, что она замужем за другим, – и этот другой, как ни старалась она совладать со своими чувствами, стал для нее предметом ужаса и отвращения.

Три недели провела семья в этом жалком убежище – три недели, полные тревог, ибо повсюду в округе, громко суля смерть месье де Марвилю, бродили вооруженные мятежники. Беглецы не спали ночами, страшась приближения убийц, страдали от голода, холода и непогоды. Фанни, казалось, не ощущала никаких неудобств: голос ее звучал, как всегда, весело и ласково; утешать и подбадривать друзей, служить им опорой – в этом словно заключилась вся ее жизнь. Однажды ночью семью разбудил громкий стук в дверь лачуги: месье де Марвиль и Анри в мгновение ока вскочили на ноги и выхватили оружие. Но за дверью оказался верный слуга с донесением: с беспорядками покончено, повсюду в стране восстановлена власть законного правительства, и месье де Марвиля призывают вернуться в Берн.

Беглецы спустились из своего горного убежища к людям. Имя Луи дрожало на устах у Фанни, но она молчала. Казалось, повсюду о нем забыли. Лишь некоторое время спустя девушка разузнала, что с того утра, когда он помог им бежать, никто не видел Луи Шомона и ничего о нем не слышал. Напрасно деревенские жители прождали его до вечера; пришлось им отложить свои замыслы, ибо все в их планах зависело от него – а он так и не вернулся.

Месье и мадам де Марвиль вместе с сыном воротились в шато – но уже без Фанни. Она не смогла бы жить под одной крышей с Анри; ей претила даже мысль по-прежнему пользоваться благодеяниями его семейства. Что же делать? Вернувшись, Луи скоро узнал бы, что ее «брак» с Анри – ложь; только он не возвращался. А она – хоть и по-прежнему его любит, сможет ли связать свою судьбу с человеком, увы, слишком справедливо обвиняемым в самых чудовищных преступлениях? Поначалу эти сомнения не давали ей покоя; но шло время, и на имя Шомона опускался покров забвения: он не появлялся, от него не приходило вестей – для нее он словно умер. Тогда воспоминания о прошлом ожили в ее сердце; пробудилась любовь – вместе с отчаянием; только его таинственный побег теперь и занимал ее мысли. А время текло дальше и приносило с собой перемены. Умерла мадам де Марвиль – Анри женился на другой – и Фанни осталась, как казалось ей, одна на всем белом свете. Одна родственница, жившая в Субиако, пригласила ее переехать к себе поближе; так Фанни обрела новый дом. Тщетно пыталась она избавиться от воспоминаний о Луи; любовь к нему, словно призрак, преследовала ее душу.

В Европе началась война, и мужчин стали призывать в солдаты: за каждой победой или поражением следовал новый призыв, и мужское население в стране сильно поредело. Наконец, ко всеобщей радости, наступил мир. Многие вернулись домой, и среди них – один бездомный. Незнакомец, изможденный и слабый, как видно, страдающий от недавних ран, постучался к Фанни с просьбой о ночлеге; та без колебаний открыла дверь – солдат присел у очага и снял фуражку. Плечи его согнулись, щеки впали; но этот огонь в глазах, эти быстрые дерзкие взгляды, что даже сейчас придавали ему почти юношеский облик, она не забыла бы никогда. Фанни смотрела на него – сначала почти в тревоге, потом с радостью – и наконец промолвила своим нежным серебристым голосом:

– Et toi, Louis – tu aussi es de retour![102]

Луи претерпел немало лишений и скорбей; но самые жестокие битвы пришлось вести с собственным огненным духом. Ярость и ненависть, которые он много лет пестовал в себе, вдруг обернулись для него мучением – в тот самый миг, когда любовь, прежде тесно с ними связанная, освободилась из-под их власти. Любовь, источник самопожертвования, высоких намерений, всего самого благородного и великодушного в нашей природе, отделилась от грязной примеси, с которой он ее смешивал, и обрела над ним безраздельную власть: и произошло это, как ни странно, в тот самый миг, когда он уверился, что возлюбленная для него навеки потеряна!

До того он мечтал только о мести. Уничтожить семейство, так жестоко его оскорбившее; разобрать по камню их гордый наследственный приют; в изгнании и в бедности стать для своей возлюбленной единственным прибежищем, единственной опорой. Только ради этого замысла шел он по преступному пути – и в конце дороги рассчитывал осыпать Фанни всевозможными благами и дарами фортуны. Но все предпринятые им шаги – как виделось теперь – вели к поражению. Он потерял ее, чудную, прекрасную Фанни – потерял, доказав, что ее недостоин; но все же не настолько недостоин, чтобы сделать ее жертвой своего преступления. Семья, которую он поклялся истребить, – теперь ее семья; каждый удар, который он нанесет им, падет на ее голову; ради ее спасения он должен разорвать собственную гибельную паутину, ради ее безопасности – втоптать в грязь свои драгоценнейшие замыслы.

Словно пелена спала с его очей; он бежал – и не вернулся, ибо слишком мучительно было знать, что Фанни теперь замужем за другим. Луи завербовался во французскую армию: но и там неотступно преследовали его эти обновленные чувства, и в службе он стремился лишь к одному – доказать, что стал достоин той, которую потерял. Служил он отлично и получил повышение; но несчастье уже ждало за поворотом. Он был ранен, тяжело и опасно, сделался неспособен к службе и был комиссован вчистую. Произошло это в конце суровой германской кампании; Луи решил отправиться в Италию, где один армейский приятель обещал выхлопотать ему должность на государственной службе. По дороге он проходил через Субиако, в поисках ночлега постучался в первый встречный дом – и потерянная возлюбленная открыла ему дверь.

Если правда, как учит нас религия, что покаянием и исправлением можно искупить вину – Луи свою вину искупил. А если постоянство в любви заслуживает награды, эти двое влюбленных заслужили соединение и долгие годы безмятежного счастья. Образ Фанни, неразлучный со всем, что есть в мире прекрасного и благого, обитал в его сердце – и стал наконец святыней, в жертву которой Луи принес все свои порочные страсти. И какое же блаженство охватило его, когда он понял, что, истребляя зло в себе, трудился и ради ее блага – что потерянное и боготворимое существо, перед коим он преклонялся, обрело счастье в его возвращении к добродетели и в постоянстве его любви.

Дева-невидимка

Рассказец мой не претендует ни на литературную отделку, ни на подробное описание обстоятельств и переживаний: это лишь краткий набросок одного происшествия, которое я передам почти в тех же словах, что сам услыхал от неискусной рассказчицы. Не стану и присочинять живописных деталей – истинные перипетии самой истории уже достаточно своеобычны и примечательны. Вкратце упомяну лишь о собственном изумлении, когда, войдя в полуразрушенную с виду башню, венчающую мрачный утес над проливом между Уэльсом и Ирландией, я обнаружил, что, несмотря на свой грубый и дикий внешний облик, внутри она больше походит на изящный летний домик; иное сравнение не подходило из-за небольших размеров помещения. Нижний этаж башни служил прихожей; лестница, вырубленная в стене, вела в единственную комнатушку наверху. Комната была изящно обставлена, дощатый пол покрыт ковром; но главное внимание и любопытство привлекала простенькая акварель, висящая над камином (по всей видимости, его сложили для защиты от сырости тогда же, когда башня обрела новое назначение). Судя по его одинокому положению – ибо в комнате не было иных украшений, – рисунок представлял собою не случайную безделушку, призванную смягчить скудость обстановки. Акварель изображала прелестную девушку в расцвете юности, одетую просто, по моде нашего времени (помни, читатель, что пишу я в начале восемнадцатого столетия); черты ее, отражавшие невинность и ум, светились душевным покоем и природной веселостью. Она склонилась над романом – из тех, что в то время увлекали пылкие юные сердца; у ног ее лежала мандолина, а рядом смотрелся в большое зеркало ручной попугай; мебель и вся обстановка говорили о роскоши; наряд девушки был по-домашнему прост – однако легкость и девичья кокетливость его обличали желание нравиться. Подпись под рисунком, сделанная золотыми буквами, гласила: «Дева-невидимка».

Я наткнулся на эту угрюмую с виду постройку, что гордым символом одиночества высилась над морем, однажды заблудившись в почти необитаемой местности и застигнутый непогодой. Дождь лил как из ведра; я бросал на башню унылые взгляды и проклинал злую судьбу, направившую меня искать приюта в бесполезных развалинах – как вдруг из бойницы в стене показалась и снова скрылась чья-то голова, а минуту спустя женский голос пригласил меня войти. Продравшись сквозь ежевичные заросли, я обнаружил дверь, которой прежде не заметил – так искусно скрывали ее колючие кусты. На пороге стояла старая крестьянка; она пригласила меня спрятаться в башне от дождя.

– Только я пришла сюда из нашей лачуги – я ведь каждый день здесь прибираюсь, – объяснила она, – как зарядил ливень; коли желаете, можете наверху переждать, пока он закончится.

Я хотел было заметить, что от дождя любая лачуга защитит лучше этих развалин, и спросить добрую хозяйку, что же она здесь «прибирает» – вороньи гнезда, что ли? – как вдруг увидел, что пол в башне застлан циновками, а ступеньки лестницы покрыты ковром. Еще сильнее я изумился, когда глазам моим предстала комната наверху; более всего поразила мое воображение картина и странная подпись под ней, объявляющая «невидимкой» девушку, которую художник изобразил совершенно видимой. Я обратился с расспросами к старушке; моя любезность и ее природная словоохотливость сделали свое дело. Своими вопросами я прояснил сбивчивый рассказ крестьянки, а то, чего в нем не хватало, дорисовало мое воображение.

Несколько лет назад, сентябрьским днем, ясным, но, по многим приметам, предвещавшим к вечеру шторм, в прибрежную деревушку милях в десяти от этого места приехал некий джентльмен; он желал нанять лодку и отплыть в город ***, милях в пятнадцати дальше по берегу. Грозные признаки надвигающейся бури не располагали рыбаков принять его предложение; наконец согласились двое – один, обремененный большой семьей, прельстился обещанным вознаграждением, другого же, сына моей рассказчицы, гнала в путь беззаветная отвага юности. Дул попутный ветер; моряки надеялись проделать большую часть пути до заката и войти в порт прежде, чем разразится буря. Поначалу они были бодры – я говорю о рыбаках; что же до незнакомца, глубокий траур его наряда и вполовину не был так мрачен, как душа, объятая неодолимой скорбью. Он смотрел так, словно никогда в жизни не улыбался; казалось, некая невыразимая мысль, темнее ночи и горше смерти, навеки угнездилась в его груди; имя свое он не назвал, но кто-то из деревенских жителей признал в нем Генри Вернона, сына баронета, владевшего особняком милях в трех от деревни. Особняк этот был почти заброшен: только года три назад Генри из романтических чувств посетил старый дом, да прошлой весною пару месяцев провел в нем сэр Питер.

Судно шло не так быстро, как ожидали рыбаки: едва они вышли в море, попутный ветер стих, и им пришлось налечь на весла, чтобы обогнуть мыс, отделяющий их от порта, куда они стремились попасть. Они были еще далеки от цели, как вдруг поднялся встречный ветер, порывистый и сильный. Настала ночь; вокруг потемнело, словно в погребе; яростные волны вздымались с ужасным воем, грозя перевернуть суденышко, осмелившееся противиться стихии. Пришлось спустить парус и положиться только на весла; одного человека приставили вычерпывать воду; сам Вернон взялся за весло и греб с энергией отчаяния, не уступавшей силе опытных моряков. Пока не разразилась буря, рыбаки весело болтали между собою; теперь же слышались только отрывистые команды. Один думал о жене и детях и мысленно проклинал прихоть незнакомца, грозившую обречь самого его на гибель, а его семью на нищету; другой – дерзкий юнец – не столько страшился смерти, сколько отдавал все силы гребле, и ему было не до разговоров. Сам Вернон горько жалел о безрассудстве, навлекшем опасность не только на него – о себе он не думал, – но и на сторонних людей. Словами, полными отваги и воодушевления, старался он поднять дух своих попутчиков – и все сильнее налегал на весло. Лишь тот, кто вычерпывал воду, не был полностью поглощен работой; он то и дело озирался, словно надеясь различить что-то в волнах бушующего моря. Но все было пустынно – лишь высокие волны вздымали к небесам свои белые гребни, да вдали, на горизонте, громоздились тучи, предвещая еще более свирепое буйство стихии. Вдруг он вскричал:

– Вижу, вижу! По левому борту! Вон там! Правьте на тот огонек: если доберемся до него, мы спасены!

Оба гребца инстинктивно повернули головы, но взорам их предстала лишь непроглядная тьма.

– Вы его не видите, – воскликнул их товарищ, – но мы плывем прямо к нему; если Господь поможет, мы переживем эту ночь.

Скоро он взял весло у Вернона, который от изнеможения едва мог грести. Поднявшись, молодой баронет устремил взор на маяк, обещавший спасение – тот мерцал слабым светом, то появляясь, то исчезая во мраке. Однако лодка приближалась к берегу, и луч маяка становился все ярче: он пронизывал бурные воды, и море, казалось, успокаивалось, словно мерцание этого огонька имело власть усмирять непогоду.

– Что за маяк спасает нас в беде? – спросил Вернон.

Морякам уже не нужно было грести, выбиваясь из сил, и старый рыбак нашел в себе силы ответить на вопрос путешественника.

– Огонек этот, по всему видать, волшебный, – так начал он свой рассказ, – однако самый что ни на есть настоящий: светит он из старой полуразрушенной башни, что стоит над морем на вершине скалы. До нынешнего лета его не было, а теперь он появляется каждую ночь – по крайней мере, насколько можно судить: ведь из деревни его не видать, а в эти дикие места люди попадают разве что случайно, вот как мы сейчас. Одни говорят, огонь жгут ведьмы, другие толкуют о контрабандистах. Но вот что я вам скажу: дважды мы ходили взглянуть, что там делается – и, кроме голых стен, ничегошеньки не обнаруживали. Днем там пусто, ночью темно; пока мы были подле башни, свет не горел, а зажигался, только когда мы выходили в море.

– Я слыхал, – заметил молодой моряк, – что свет зажигает призрак девушки, которая у этого самого берега потеряла своего милого; корабль его разбился, и волны выбросили тело к подножию башни; у нас это привидение зовут «девой-невидимкой».

Тем временем путники достигли берега. Генри Вернон поднял голову – свет все горел. С немалым трудом, борясь с прибоем и с ночной тьмой, моряки пристали к берегу и вытащили лодку на песок. Вместе с рыбаками, коим эти места были знакомы, Вернон поднялся по крутой обрывистой тропе, заросшей травою и кустарником, и оказался у входа в башню. Ни двери, ни ворот здесь не было; кругом темно, тихо и холодно, словно в могиле.

– Если хозяйка не хочет показаться сама, – заметил Генри, – пусть хотя бы свет зажжет и осветит наше пристанище!

– Мы поднимемся наверх, – ответил моряк, – если не упадем – лестница здесь совсем раскрошилась; но, ручаюсь, ни самой Невидимки, ни ее огня вы не увидите.

– Не по душе мне такие романтические приключения, – ворчал Вернон, ощупью находя путь по неровному полу. – Должно быть, хозяйка маяка – какая-нибудь безобразная старая карга; иначе зачем прятаться от гостей?

С большим трудом, набив себе немало синяков и шишек, путники поднялись наконец на второй этаж: но и здесь все было голо и пустынно, и нашим искателям приключений оставалось лишь растянуться на голом полу, где усталость телесная и душевная скоро склонила их ко сну.

Моряки спали крепко; Вернон же забылся не более чем на час. Очнувшись от дремоты и чувствуя, что больше не заснет на этом жестком ложе, он встал, подошел к бойнице – название окна к ней не подходило, ибо она не имела ни стекла, ни самого грубого подобия подоконника – и облокотился на амбразуру. Об опасности, о таинственном маяке и его невидимой хранительнице он уже забыл; мысли молодого человека вновь обратились к ужасам собственной судьбы, к невыразимому и нескончаемому кошмару, терзавшему его сердце.

Чтобы рассказать, как беззаботный счастливец Вернон превратился в несчастнейшего из облаченных в траур, потребовалась бы длинная повесть. Сэр Питер боготворил своего единственного сына и баловал его так, как только позволял старому баронету раздражительный и деспотичний нрав. В доме Вернонов росла сиротка, приемная дочь баронета: сэр Питер обходился с ней по-доброму, она же благоговела перед его властью. Старик давно овдовел, и двое детей составляли все его семейство: они одни были ему подвластны, они одни пользовались его расположением. Розина, веселая и живая, но робкая, страшилась вызвать гнев своего опекуна; но эта нежная, добросердечная и ласковая девочка раздражала старика еще реже, чем обожаемый Генри.

Что же дальше? История известная: детьми они играли вместе, выросли – и полюбили друг друга. Розина трепетала при одной мысли о том, что их взаимная привязанность и тайный обмен клятвами могут разгневать сэра Питера. Однако она успокаивала себя: быть может, старик, взявший ее в свой дом и вырастивший вместе с сыном, заранее предназначил ее Генри в жены. Сам Генри не обманывался таким предположением: он решил подождать до совершеннолетия и тогда прямо объявить отцу, что жаждет назвать милую Розину своей женой – пока же тщательно скрывал свои намерения, опасаясь подвергнуть возлюбленную оскорблениям и преследованиям.

Старый джентльмен был слеп к их чувствам: к тому же семья почти не выезжала из деревни, и влюбленные все дни проводили вместе, не зная докучливого надзора, не опасаясь подозрений. Каждый день после обеда Розина играла сэру Питеру на мандолине, пока тот не засыпал – а после этого становилась сама себе хозяйкой: единственная женщина в доме, не считая служанок, она могла распоряжаться своим временем, как пожелает. Стоило сэру Питеру нахмуриться – невинные ласки и нежный голосок воспитанницы разгоняли его угрюмость. Если когда-либо случалось человеку жить в земном раю – так жила Розина: чистая любовь ее вполне удовлетворялась неотлучным присутствием Генри; вера в чувства друг друга и уверенность, с какою оба они смотрели в будущее, устилала их путь розами под безоблачным небом. Даже досадная помеха в лице сэра Питера лишь укрепляла их взаимную привязанность и заставляла еще больше ценить часы свиданий.

Но вот в Вернон-Плейс явилось новое действующее лицо – овдовевшая сестра сэра Питера. Мужа и детей она уже свела в могилу и теперь, словно гарпия в поисках новой добычи, устремилась под кров брата. Слишком скоро чувства наших влюбленных стали для нее ясны. Немедля выложила она брату все, что успела прознать, и принялась раздувать в нем пламя гнева. По ее предложению отец отослал Генри за границу, чтобы Розина осталась без защиты; затем из многочисленных поклонников прелестной девушки был избран один, самый богатый, которого сэр Питер еще при своем единоличном владычестве позволил Розине (да что там, почти приказал!) отвергнуть, ибо не желал с нею расставаться; теперь же бедняжка получила приказ выйти за него замуж. Дикие сцены, за сим последовавшие – безудержная ярость сэра Питера и ядовитые обвинения злобной миссис Бейнбридж, – тем ужаснее стали для Розины, что были ей в новинку. На все упреки она отвечала молчанием и слезами, но непоколебимо стояла на своем: ни угрозы, ни ярость мучителей не могли исторгнуть у нее ничего, кроме слезной мольбы не терзать ее за то, что она не может им повиноваться.

– Что-то скрывается за этим упорством, – говорила миссис Бейнбридж. – Помяни мое слово, братец, она тайком переписывается с Генри! Отвезем-ка ее в твое валлийское поместье, где она не сможет передавать ему письма через прикормленных нищих; посмотрим, как-то она там запоет!

Сэр Питер согласился; все трое переехали в ***шир и обосновались в мрачном уединенном особняке, о котором я уже упоминал. Здесь страдания бедной Розины стали нестерпимы: доселе родные места и знакомые добрые лица помогали ей не поддаваться отчаянию. Прежде она не писала Генри; жестокие опекуны не упоминали ни его имени, ни их взаимной привязанности, и Розина не хотела тревожить его мольбами о защите; она боялась, что их любовь откроется, страшилась злого языка тетки и жестоких проклятий отца. Но в Уэльсе, где Розина сделалась пленницей в четырех стенах, среди гор, чьи кремнистые склоны не могли сравниться твердостью с сердцами ее родных, мужество начало ее покидать. Единственная служанка, допущенная к ней, была горничная миссис Бейнбридж: дьявольская хитрость госпожи превратила эту женщину в шпионку, ее задачей было войти в доверие к бедной узнице, а затем ее предать. Простодушная добросердечная Розина стала легкой добычей: в порыве отчаяния она написала Генри и умолила горничную отослать письмо. Едва ли нужно говорить, что чернила еще не высохли и печать не остыла, а злосчастное послание уже лежало на столе у сестрицы сэра Питера.

Письмо это могло бы смягчить и камень: о взаимных клятвах в нем не было ни слова – Розина лишь молила Генри защитить ее от гнева отца, вернуть в сердце старика былую любовь к ней, спасти от жестокости, которая ее погубит. «Ибо я лучше умру, – писала несчастная девушка, – чем стану женой другому!» Одно лишь это слово выдавало ее секрет, впрочем, и без того уже известный; но миссис Бейнбридж с торжеством указала сэру Питеру на эту строчку, и невольное признание Розины пробудило в нем дикую ярость. Обвиняемая предстала пред очи неправедных судей; что было дальше – точно не скажешь, ибо впоследствии мучители всячески старались оправдать и обелить себя. Поднялся крик; еле слышные ответы Розины тонули в воплях сэра Питера и визге его сестрицы. «Вон! – вопил старик. – Ни одной ночи не проведешь ты более под моей крышей!» Слуги, подслушивая у дверей, разобрали слова «бесстыдная соблазнительница» и еще худшую брань, какой бедная девушка никогда прежде и не слыхивала; и к каждому яростному возгласу баронета миссис Бейнбридж прибавляла свои стрелы, напоенные ядом и разящие без промаха.

Наконец Розине позволили уйти. Ни жива ни мертва вернулась она к себе в покои; отчаяние ли помутило ее рассудок, или она буквально приняла угрозы сэра Питера, или же сестра его отдала более решительные приказания – этого никто не знал; но в тот же день Розина покинула дом. Кто-то из слуг видел, как она, рыдая и заламывая руки, бежала через парк. Что случилось дальше – осталось загадкой; сэр Питер узнал о ее исчезновении лишь на следующий день, и тревога, с какою он отдавал приказы о розысках, ясно показала, что его слова накануне были не более чем пустыми угрозами. Хоть сэр Питер и был готов на многое, чтобы предотвратить брак единственного своего наследника с бедной сиротою, взятой в дом из милосердия, – в глубине души он любил Розину, и чем яростнее обрушивал на нее упреки, тем сильнее снедало его сознание собственной бессердечности. Слуги, отправленные на поиски, возвращались один за другим; никто не нашел и следа бедной девушки. Раскаяние терзало сэра Питера; в худших своих страхах он не осмеливался признаться даже самому себе, и когда бесчеловечная сестра его, желая жестокими словами заглушить угрызения совести, воскликнула: «Не удивлюсь, если эта бесстыжая руки на себя наложила, чтобы нам отплатить!» – ужасное богохульство и взгляд, способный даже в нее вселить страх, заставили ее умолкнуть. Догадка ее, увы, казалась всего вероятнее: по всей видимости, темные воды быстрой реки, протекавшей по окраине парка, приняли нежное тело несчастной и стали для нее последним прибежищем. Все поиски были тщетны; наконец сэр Питер вернулся в город, преследуемый неотступным сожалением о своей жертве. Теперь-то он готов был жизнь отдать, лишь бы снова ее увидеть; теперь согласился бы и обручить ее со своим сыном, свидания с которым сам страшился, как жалкий трус.

Услыхав о внезапной смерти Розины, Генри немедля вернулся в Англию, дабы узнать, что произошло, и оплакать ее в тех рощах и долинах, что когда-то были свидетелями безмятежного счастья. Тысячи вопросов задавал он – зловещее молчание служило ему ответом. Он не умолкал, он настаивал – и, в конце концов, узнал от слуг, домашних и от самой злобной тетки всю ужасную правду. Тогда отчаяние воцарилось в его сердце. Он бежал от отца; мысль, что человек, коего он обязан почитать и любить, виновен в таком злодействе, преследовала и терзала его душу, как древле Эвмениды души осужденных на муки. Первым и единственным его желанием было отправиться в Уэльс, узнать, нет ли вестей о Розине, приложить все силы, чтобы отыскать хотя бы останки потерянной возлюбленной; вот все, к чему стремилось безутешное сердце. Так он оказался в деревне, о чем мы уже рассказывали; и теперь, в развалинах башни, мысли его вновь наполнились образами отчаяния и смерти. Снова и снова воображал он страдания, что вытерпела его возлюбленная, прежде чем нежная душа ее решилась на такое страшное деяние.

Так, в мрачных раздумьях под монотонный шум моря текли ночные часы. Наконец первые лучи утра засияли на востоке и осветили бушующий океан, в свирепом бешенстве бьющийся о скалистый берег. Товарищи Вернона проснулись. Запас еды, который они взяли с собой, был попорчен морской водой; голод, усиленный долгой тяжелой работой, становился нестерпимым. Пускаться в море на покалеченном суденышке было невозможно; однако милях в двух оттуда, на берегу залива, одну сторону которого составлял мыс с утесом, увенчанным башней, стояла рыбацкая лачуга – туда-то они и поспешили в поисках более гостеприимного убежища, ни секунды дольше не раздумывая ни об огоньке, даровавшем им спасение, ни о его таинственной причине. Выходя из башни, Генри осмотрелся кругом – но не увидел ни следа, указывавшего, что развалины обитаемы, и, в конце концов, сказал себе, что, должно быть, и сам маяк был плодом воображения.

Добравшись до хижины, где жил рыбак со своей семьей, путники подкрепились простым завтраком, а затем решили вернуться к башне, чтобы починить лодку и, если удастся, возобновить путь. Вернон вместе с хозяином и его сыном отправились с ними. По дороге разговор зашел о деве-невидимке и ее маяке: все соглашались, что свет в башне стал загораться недавно, но никто не мог объяснить, отчего неизвестная причина сего явления получила такое, а не другое имя. Впрочем, оба рыбака из лачуги подтвердили, что раз или два замечали в близлежащем лесу какую-то женщину и что в соседнюю хижину в миле отсюда, по другую сторону мыса, несколько раз являлась какая-то девушка и покупала хлеб; оба подозревали, что это одна и та же особа, но точно сказать не могли, ибо даже не пытались ничего разузнать. Поистине любознательность явно не тревожила эти простые умы.

Весь день провели моряки за починкой судна; стук молотков и голоса мужчин за работой гулко разносились по берегу, смешиваясь с неумолчным плеском волн. Не время было исследовать башню в поисках ее таинственной обитательницы – сверхъестественной или земной, но явно избегающей встречи со всяким живым существом. Вернон, однако, обошел вокруг башни и внимательно осмотрел все закутки внутри: но голые грязные стены ее не являли никаких признаков обитаемого жилья, и даже ниша в стене у лестницы, которую он утром не заметил, выглядела столь же пустой и заброшенной. Покинув башню, он отправился бродить по близлежащему сосновому лесу; скоро он оставил все попытки разрешить загадку и снова погрузился в мысли, более близкие его сердцу – как вдруг заметил на земле у своих ног женскую туфельку. Со времен Золушки не видывал мир таких крошечных туфелек; все в ней говорило о юности, изяществе и красоте. Вернон ее поднял: он часто восхищался маленькими ножками Розины, и первая мысль его была – подойдет ли ей этот башмачок? Странно, очень странно! – должно быть, это туфелька девы-невидимки! Так, значит, огонь в башне и вправду зажигает некий призрак – призрак довольно-таки материальный, раз ноги его нуждаются в обуви; и какой обуви? – с таким изящным подъемом, такого прекрасного кроя, во всем сходной с туфельками Розины! Снова образ покойной возлюбленной овладел его душою, и сердце наполнили тысячи воспоминаний, пустячных и ребяческих, но для влюбленного исполненных невыразимой прелести; бросившись на землю, горько, горько зарыдал Вернон над злосчастной судьбой нежной сироты.

К вечеру моряки закончили работу, и наш герой вернулся вместе с ними в лачугу, где они решили переночевать, а завтра с утра, если позволит погода, продолжить путешествие. Вернон не рассказал своим спутникам о туфельке. Часто он оглядывался назад – но башня темным силуэтом возвышалась над серыми волнами, и огонек не светился в окне. Хозяйка лачуги постлала гостям на полу, а единственную кровать предложила благородному гостю; но тот отказался лишать хозяев их законных владений и, завернувшись в плащ, бросился на охапку сухих листьев, надеясь забыться сном. Он проспал несколько часов: проснулся – все вокруг молчало, лишь тяжелое дыхание спящих моряков нарушало тишину. Он встал и, подойдя к окну, взглянул на башню; огонек горел, бросая слабые лучи во мрак утихшего моря. Поздравив себя с нежданной удачей, молодой баронет тихо вышел из хижины и, плотнее запахнув плащ, быстрым шагом направился вокруг залива к башне. Вот он на месте: огонь все горит. Войти и вернуть даме туфельку – этого даже вежливость требовала; однако Вернон решил подойти незамеченным, чтобы на сей раз хозяйка башмачка не сумела улизнуть. К несчастью, поднимаясь по узкой тропе, он наступил на шатающийся камень; тот оторвался и с грохотом покатился вниз. Генри бросился вперед, желая быстротой натиска поправить свою неуклюжесть. Вот он у двери – входит – все вокруг молчаливо и темно. Он подождал в нижней комнате – и ему почудился едва слышный звук. Вот он взбирается по лестнице, вот поднимается наверх – но здесь его встречает непроглядная тьма; ночь беззвездна, и ни один луч света не проникает сквозь единственное отверстие. Молодой человек зажмурил глаза, затем снова открыл, надеясь хоть так уловить какой-нибудь слабый блуждающий отсвет – все напрасно. Ощупью он обошел комнату, остановился и затаил дыхание – и, прислушавшись, уверился ясно, что рядом с ним в комнате есть кто-то еще, что воздух слегка колеблется от чужого дыхания. Ему вспомнилась ниша у лестницы; но прежде, чем идти туда, Вернон решил заговорить – и несколько мгновений колебался, не зная, что сказать.

– Должно быть, – отважился он наконец, – какое-то несчастие стало причиною вашего отшельничества; и если помощь мужчины… джентльмена…

Слова его были прерваны восклицанием; голос из могилы произнес его имя – милый голос Розины:

– Генри! Генри, тебя ли я слышу?

Он бросился на голос – и заключил в объятия живое прекрасное тело своей оплаканной возлюбленной, своей Невидимки; ведь даже сейчас он не видел ее, хотя сердца их бились грудью в грудь, а рукою, обвитой вкруг талии, он удерживал ее от падения – ибо она готова была лишиться чувств; а поскольку рыдания мешали ей говорить, не рассудок, а лишь инстинкт, наполнивший сердце бурной радостью, подсказал Вернону: здесь, рядом с ним, в его объятиях – та, кого он обожает всем своим существом, живая и невредимая.

Утро застало влюбленных, столь чудесным образом нашедших друг друга, на волнах умиротворенного моря: при попутном ветре отплыли они в город Л***, а после – в поместье сэра Питера, откуда Розина три месяца назад бежала в таком ужасе и отчаянии. Солнечный свет рассеял тени и открыл прекрасный облик девы-невидимки. Страдание и скорбь оставили на нем свою печать, но все та же милая улыбка играла на губах, и голубые глаза сияли все тем же нежным светом. Вернон показал ей туфельку и объяснил, что побудило его раскрыть тайну хранительницы маяка; даже сейчас он не осмеливался спросить, как сумела она выжить в этих безлюдных местах, зачем пряталась от людских глаз, почему не нашла его, не бросилась к нему за помощью – ведь под его защитой ей нечего бояться, и любовь оградила бы ее от любых опасностей! Но, едва он заговорил, Розина отпрянула, смертельная бледность выступила на ее щеках, и прерывающимся голосом она прошептала: «Проклятие твоего отца… те ужасные угрозы!..» Так выяснилось, что гнев сэра Питера и жестокость миссис Бейнбридж наполнили Розину безумным, непобедимым ужасом. Она бежала из дома, охваченная страхом – не раздумывая, не строя планов, почти без гроша в кармане; опомнившись, она поняла, что теперь все пути для нее закрыты. В целом мире кроме Генри у нее не было друзей. Куда идти? Найти любимого значило и его, и себя ввергнуть в пучину несчастия, ибо сэр Питер заявил, подтвердив свою речь божбой и проклятиями, что скорее согласится увидеть их обоих в гробах, чем мужем и женой. Несколько дней несчастная блуждала по округе, днем пряталась и выходила только по ночам. Наконец она набрела на заброшенную башню и здесь нашла приют. Как она тут выжила, Розина и сама толком не могла рассказать: днем она бродила по лесам или спала в подвале башни – укрытии, никому не известном и никем не обнаруженном, по ночам же сидела у окна при свете горящих сосновых шишек. Ночь стала для нее любимейшим временем: ей казалось, что вместе с темнотой приходит безопасность. Она не знала, что сэр Питер покинул свое поместье, и страшилась, вдруг он откроет ее убежище. Единственная надежда ее была на Генри: он вернется, он не успокоится, пока ее не отыщет! Она призналась, что приближение зимы ее страшило: она слабела, худела и боялась умереть, не дождавшись своего возлюбленного.

Несмотря на все его заботы, за возвращением Розины к безопасности и удобствам цивилизованной жизни последовала болезнь: много месяцев прошло, прежде чем на щеках ее расцвел румянец, к рукам и ногам вернулась прежняя округлость, и она снова начала походить на свой портрет, написанный в дни блаженства, до всех печалей и тревог. Копия с этого портрета украсила башню, где страдала Розина и где, несколько лет спустя, я нашел приют. Сэр Питер, счастливый избавлением от мук совести и возвращением приемной дочери, забыл все свои возражения и с величайшей охотой благословил ее на брак с сыном; миссис Бейнбридж в их доме более не появлялась. Но каждый год они проводят несколько месяцев в своем валлийском имении, где бедная Розина после жестоких гонений вновь обрела жизнь и счастье. Генри позаботился обустроить и обставить башню так, как я описал; часто приходит он сюда со своей «невидимкой», дабы на самом месте действия обновить воспоминания о происшествиях, которые среди ночных теней, в забытых миром развалинах привели их в объятия друг друга.

Брат и сестра

Итальянская повесть

Известно, что ненависть между двумя семьями или борьба партий, в средневековых итальянских городах часто приводившая к кровопролитию и столь живо описанная Шекспиром в «Ромео и Джульетте», не ограничивалась лишь веронскими семьями Монтекки и Капулетти: история подобной вражды отыщется чуть ли не в каждом городе этого прекрасного полуострова. Жертвами ее становились даже самые знатные и славные; то и дело можно было видеть изгнанников: семьи, еще вчера утопавшие в роскоши и наслаждавшиеся всеми радостями жизни в родном доме, а ныне лишенные всего, что имели, выходили из ворот города и медленно, скорбной поступью двигались к какому-нибудь близлежащему убежищу, где им предстояло начать новую жизнь, в бедности и зависимости – и до конца дней мыкать горе, если только счастливый случай не помогал им поменяться местами со своими противниками, сделав страдальцами вчерашних тиранов. В стране, где каждый город являл собою независимое государство, сменить один на другой означало покинуть родные края и отправиться в чужие земли – или и того хуже: ибо каждый город питал к своему соседу презрение или ненависть, и часто случалось, что скорбному изгнаннику предстояло отныне влачить существование среди людей, которых он прежде оскорблял или унижал. Молодые и смелые могли поступить на иностранную службу. Но это означало покинуть милую Италию, навеки порвать связь и с семьей, и с родиной! А это несчастье для итальянцев всегда особенно нестерпимо. Родные стены, жилища предков, знакомые картины своей юности они любят с жаром под стать итальянскому климату.

Вот почему нередко случалось, что иные из них, как Фоскари в Венеции, предпочитали нищету и тяготы в родном городе опасному существованию среди чужаков в отдаленных землях; или же, если их все-таки вынуждали покинуть излюбленные пределы, старались поселиться где-нибудь поблизости, чтобы, едва представится случай, воротиться и отменить решение, приговорившее их к скорбной доле.

Три дня и три ночи длилась схватка на улицах Сиены. Кровь текла ручьями, крики и стоны павших не пробуждали милосердия в их врагах, а в друзьях воспламеняли лишь жажду мщения. На четвертое утро Уго Манчини с сильно поредевшим отрядом сторонников был изгнан из города; к врагам его подоспела подмога из Флоренции, и пришлось уступить. Пылая яростью, кипя бессильной жаждой мести, Уго бросился в окрестные селения и пытался возбудить их на бунт – не против своего родного города, но против победителей, семьи Толомеи. Эти усилия не увенчались успехом, и он предпринял следующий, более сомнительный шаг – попробовал найти военную помощь в Пизе. Однако Пиза во всем оглядывалась на Флоренцию, и там, где надеялся приобрести активных союзников, Уго нашел лишь бесславное убежище. В бою он был изранен; вначале, воодушевляемый сверхчеловеческой энергией, забывал о боли и превозмогал слабость – но, когда все его энергические увещевания завершились холодным отказом, физические страдания взяли над ним верх. Лежа на одре мучений, он получил известие: в Сиене против него издан эдикт о вечном изгнании и конфискации всего имущества. Двоих детей, разом ставших нищими, отослали к нему. Жена его скончалась, другой близкой родни не было. Поначалу горечь недавнего поражения не давала успокоиться присутствием детей; однако и этот пылкий гнев впоследствии походил лишь на отзвук былого счастья в сравнении с тем, что пришло ему на смену, – изнурительной болезнью, бедностью, бессилием и крушением всех надежд.

Пять лет Уго Манчини лежал в постели, то мучимый острой болью, то раздавленный непреодолимой слабостью, а затем скончался. Все эти годы остатки былого богатства – доход от небольшого крестьянского хозяйства и проценты от денег, ссуженных взаймы – едва поддерживали его существование. Немногочисленным родичам и сторонникам пришлось искать себе пропитания в других местах, и Уго остался наедине со своей болью и с двумя детьми – единственными, кто не бросил отца.

Ненависть к врагам и любовь к родному городу – два чувства владели его душой; и Уго приложил все силы, чтобы передать их сыну, гибкий ум коего, словно расплавленный металл, принимал ту форму, какую желал отец. Во время изгнания Лоренцо едва сравнялось двенадцать; разумеется, он с нежностью вспоминал о месте, где прошло его детство, где каждый час был полон безоблачного счастья и веселья, где на каждом шагу он встречал доброту и заботу многочисленных отцовских слуг и приближенных. А теперь – что за печальный контраст! – мрачной тенью окутали его переменчивый жребий беспросветная нужда, одиночество, в котором не встретишь ободряющей улыбки, не услышишь льстивого привета, и бесконечный, почти непосильный для ребенка уход за беспомощным отцом.

Лоренцо был несколькими годами старше сестры. В одинокой и нищей семье изгнанника именно он взял на себя распоряжение скудными расходами, отцу стал сиделкой, сестре – опекуном и, в сущности, вел себя как глава семьи, заменяя тяжко больного родителя. Но эти бремена не сломили его, не прибили к земле; напротив, в борьбе с лишениями дух его возрос и обратился к высшим целям, словно само тяжелое призвание наделило юное сердце гордостью и благородством. Вид Лоренцо был всегда серьезен, но не уныл; обращение спокойно, но не приниженно; голос звучал с женственной мягкостью, но во взгляде сверкал огонь и читалась гордость героя.

Несчастный отец угасал на глазах, и Лоренцо почти все время проводил у его постели. В заботах о больном он был неутомим – казалось, вовсе не знал усталости: двигался с неизменной живостью, говорил ласково и ободряюще. Единственный досуг его состоял в том, что порой, когда страдания утихали, отец рассказывал сыну о родном городе – и о тех бесчисленных обидах, что с незапамятных времен Манчини претерпели от Толомеи. Лоренцо, хоть и преисполненный благородства, оставался итальянцем; и пламенная любовь к месту рождения, и свирепая ненависть к врагам дома прочно поселились в его сердце. Обе эти страсти, взращенные в одиночестве, обрели силу; бессонными ночами у кровати отца Лоренцо размышлял о том, какой путь изберет после его кончины – и не сомневался, что вернется в Сиену и отомстит врагам.

«Я изгнанник и потому умираю», – часто говаривал Уго; наконец эти слова исполнились, и несчастный пал под тяжестью ударов судьбы. Нежно любимый отец испустил последний вздох у сына на руках. Казалось, с собой в неприметную могилу унес он все на свете, что заслуживало уважения и почестей; идя прочь с кладбища, Лоренцо оплакивал окончание своего скорбного труда – и жалел, что бдения у отцовского одра сменились для него одинокой, нежеланной свободой.

Первое, что сделал он, обретя свободу – вернулся вместе с сестрой в Сиену. В родной город Лоренцо входил, словно в рай, – а встретил там пустыню во всем, за исключением ярких красок, какими привык наделять родину в своем воображении. В круге, очерченном городскими стенами, не нашлось никого, кто предложил бы ему дружбу. По варварскому обычаю тех времен, дворец его отца был снесен, и печальные руины стояли, словно гробница воспоминаний о былом великолепии. Но не такими видел их Лоренцо: часто после заката, когда одни лишь звезды были свидетелями его энтузиазма, прокрадывался он туда, взбирался на самую высокую из разрушенных стен и долгие часы проводил в мечтах, мысленно восстанавливая оскверненный и разоренный дворец, вновь посвящая заросший сорняками очаг родственной любви и щедрому гостеприимству. Ему казалось, что и воздух, дышащий картинами прошлого, здесь как-то по-особому легок и ароматен; здесь сердце согревалось воспоминаниями о предках рода Манчини и мечтами о том, каким станет он сам.

Однако стоило ему трезво задуматься о своем положении – приходилось признать, что оно внушает жалость и боль; пожалуй, именно родной город был единственным в мире местом, где его высокие стремления едва ли могли осуществиться. Здесь правили Толомеи. Они успешно вели войны и обогатили горожан военной добычей. Их обожали; и, чтобы им польстить, городская чернь готова была сквернить и втаптывать в грязь имя Манчини. У Лоренцо не было в этих стенах ни единого друга; проходя по улицам, он слышал за спиною шепот ненависти – а враги его тем временем восседали на вершине власти и почестей; и все же так странно устроено человеческое сердце, что он по-прежнему любил Сиену, и свое бедное и мрачное жилище в ее стенах не променял бы и на высокую должность при дворе германского императора. Такое место, благодаря отцовскому воспитанию и естественным человеческим предрассудкам, заняла в его воображении Сиена, что бедность и неизвестность здесь казались ему более благородным жребием, чем величие в любом ином краю.

Вновь завоевать дружбу горожан и смирить своих врагов – эта мечта поддерживала Лоренцо и освещала его безрадостное существование. Всего себя он посвятил этой задаче и не сомневался, что рано или поздно преуспеет. Дом Толомеи возглавлял в то время молодой человек, всего на год или два старше его самого: с ним-то, если представится случай, Лоренцо и надеялся помериться силами. Казалось, по милости своей Провидение послало ему почти равного противника; а пока не настало время им схлестнуться, Лоренцо решил все силы положить на то, чтобы получше подготовиться к грядущей схватке. Граф Фабиан деи Толомеи пользовался репутацией талантливого, многообещающего юноши, и Лоренцо радостно предвкушал встречу с достойным противником. Он упражнялся в искусстве владеть оружием и от корки до корки изучил те несколько книг, что попали ему в руки. В дни праздников и народных собраний он появлялся на рыночной площади в скромном наряде, однако высокий рост, полная достоинства осанка, задумчивое выражение благородного лица привлекали к нему внимание прохожих; хотя таково было предубеждение против его имени и таково желание польстить партии-победительнице, что вслед ему летели насмешки и проклятия. Он держался с достоинством – его упрекали в спесивости; разговаривал обходительно и учтиво – обвиняли в угодливости; высказывал возвышенные взгляды – видели в этом крамолу; и все сходились на том, что счастлив будет день, когда Лоренцо Манчини прекратит пятнать солнечный свет своей тенью. Тот лишь улыбался в ответ, не позволяя себе негодовать или даже замечать пустые оскорбления толпы, которая, чуть счастье ему улыбнется, на следующий же день начнет приветствовать нового героя, бросая шапки в воздух. Только завидя врагов более высокого звания, он выпрямлялся во весь рост, хмурился и отвечал на их презрительные взгляды своими, полными гнева и ненависти.

Но хоть сам Лоренцо был готов противостоять оскорблениям сограждан и все их усмешки и злые слова встречал невозмутимо – свою сестру он тщательно оберегал от подобных сцен. Каждое утро в сопровождении брата и под плотной вуалью она ходила к мессе в небольшую, никому не известную церковь. А когда в праздничные дни на главных улицах города толпились кавалеры и дамы в роскошных нарядах, когда и простолюдины, надев лучшее свое платье, высыпали на площадь – брат и сестра не смешивались с толпой, но оставались вдвоем в каком-нибудь уединенном тенистом уголке. В жизни Флоры не было никого, кроме брата – под его присмотром она росла с младенчества; а когда он ухаживал за больным Уго, то и ей стал отцом, братом, наставником, стражем – всем на свете; ни одна самая нежная мать не баловала свое дитя, как он Флору; однако к его поведению с нею примешивалось и нечто особенное, связанное с разницей полов. Лоренцо был не только добр и заботлив; он обращался с Флорой, как с высокородной дамой.

Одевалась она просто – но так, как, по его словам, не постыдилась бы одеться любая дама; вышивала так, что ее рукоделию позавидовала бы и княгиня; и когда, следуя наставлениям брата, училась быть сдержанной, не привлекать к себе внимания и не сидеть в праздности, вместе с тем узнавала, что эти добродетели свойственны ее полу, так что мысль о бедности или зависимости даже не приходила ей в голову. Будь Лоренцо единственным известным ей человеком, Флора могла бы почитать себя среди цариц и княгинь земных; однако, имея дело с посторонними, постепенно поняла свое истинное положение – и вместе с тем научилась понимать и ценить несравненную доброту и тонкость чувств брата.

Прошло два года; брат и сестра, в бедности, никому не известные, хранили свою честь, лелеяли взаимную любовь и питали надежды на будущее. Одна мысль порой тревожила Лоренцо – мысль о судьбе Флоры, прелесть коей еще в отрочестве обещала замечательную красоту. Ради нее он стремился скорее двинуться по избранному пути и наконец решил не откладывать долее попытки возродить в Сиене свою партию и уже не избегать, а искать схватки с молодым графом Фабианом, на поражении коего надеялся возвести собственный успех – графом Фабианом, любимым горожанами, примером для молодых кавалеров, изобилующим достоинствами, столь украшенным галантностью, остроумием, непринужденной веселостью и обаянием, что, казалось, на пьедестал всеми обожаемого идола возвело его не только право рождения, но и закон природы.

В день городского праздника Лоренцо впервые заявил о себе, как о сопернике Фабиану. Граф его не знал, и во всей красе богатого наряда и блистающей упряжи, с покровительственной улыбкой смотрел на бедно одетого юношу верхом на плохонькой лошади, желающего состязаться с ним на скачках. Однако, прежде чем вызов был принят, кто-то прошептал Фабиану имя его противника; вся горечь раздоров меж двумя семьями всколыхнулась в сердце юного графа, его охватил дух мщения, которому в те времена учили, как Закону Божьему; он развернул коня и, грубо оттеснив соперника, приказал ему немедленно убраться с дороги и не оскорблять взоры горожан ненавистным присутствием Манчини. Лоренцо отвечал равным оскорблением, и Фабиан, охваченный неудержимым гневом, приказал своим сторонникам схватить наглеца и с позором вытолкать с поля. Целый отряд двинулся на ненавистного изгнанника; но, будь врагов и втрое больше, гордый дух Лоренцо не задрожал бы перед ними. Один пал, второй был ранен прежде, чем Лоренцо разоружили и пленили; однако и храбрость его не вызвала восхищения у предубежденных врагов; его бранили, называли злодеем, с торжеством потащили в темницу – и громко требовали покарать смертью.

Вдали от схватки и кровопролития, в бедной, но тихой комнатке в отдаленной и малопосещаемой части города сидела Флора, занятая вышиванием; за работой она размышляла о планах брата и мысленно желала ему успеха. Текли часы, но Лоренцо не возвращался; уже и день клонился к вечеру, а его все не было. Живое воображение Флоры изобрело уже тысячу причин, по которым он мог задержаться. Что, если доблесть ее брата пробудила прежний жар в былых сторонниках Манчини? Да, должно быть, сейчас он пирует среди них и тем закладывает первый камень в фундамент восстановления их дома!.. Но вдруг на лестнице послышались торопливые шаги, и сразу несколько женских голосов, взволнованно зовущих Флору, заставили ее встать и отворить дверь; вбежали соседки – на лицах ужас – речи льются бурным потоком – не в силах выразить все свои чувства словами, они усердно помогали себе жестами; не сразу и не без труда, но Флора сумела понять, что брат схвачен и брошен в темницу – он замарал руки кровью, и за это преступление народ требует его казни. Флора побледнела, как мрамор. Юное сердце наполнилось невыразимым ужасом; она не могла даже ясно осознать, чего боится – сама неизвестность была страшнее любых известных бед. Лоренцо в тюрьме – брошен туда графом Фабианом – Лоренцо умрет! На мгновение ужас сковал ее; но, стряхнув с себя оцепенение, она вскочила, не говоря ни слова, не отвечая на вопросы и восклицания соседок, пронеслась мимо них, сбежала по высокой лестнице на улицу, а затем двинулась быстрым шагом туда, где располагалась городская тюрьма. Флора знала место, до которого хотела добраться, однако ей так редко случалось выходить из дома, что скоро она заплутала в лабиринте улиц, сбилась с пути и пошла дальше наугад. Наконец, задыхаясь от быстрой ходьбы, она остановилась перед входом в какой-то огромный дворец. Поблизости никого не было; сумерки итальянского вечера быстро угасали и сменялись полной темнотой. В этот миг улицу осветил яркий блеск факелов – впереди показались верховые; они ехали, разговаривая и весело смеясь. Флора услышала, как один называет другого графом Фабианом; невольно она отпрянула, охваченная инстинктивной ненавистью, но в следующий миг бросилась вперед, прямо под копыта его коня, с криком:

– Спасите моего брата!

Молодой кавалер натянул узду, остановив коня на скаку, гневно выговорил бедной девушке за ее безрассудство и, не промолвив более ни слова, повернул во двор. Быть может, он и не услышал ее просьбу – скорее всего, и не разглядел просительницу, а выкрикнул первое, что пришло на ум; но бедное дитя, глубоко уязвленное тем, что показалось ей личным оскорблением, гордо отвернулось от двери, не позволяя горьким слезам скатиться с ресниц.

Флора пошла прочь; ночная тьма лишила ее всякой возможности отыскать тюрьму, так что она решила вернуться и попросить кого-нибудь из соседок сходить с ней вместе. Но даже найти обратный путь в темноте оказалось нелегко; она брела наугад, не понимая, где находится, робея спрашивать дорогу у встречных. К прочим ее скорбям добавились утомление и страх, и слезы обильно заструились по щекам злосчастной путешественницы. Наконец на углу улицы она увидела образок Мадонны в нише и горящую перед ним лампадку; знакомая примета подсказала, что Флора уже недалеко от дома. С привычным благочестием она преклонила колени перед образом, вознесла благодарность и начала молиться за Лоренцо – как вдруг рядом раздались шаги, послышался знакомый голос, а затем и знакомые руки сжали ее в объятиях; это казалось чудом – но брат был здесь, и всем ее страхам пришел конец.

Лоренцо с тревогой спросил, как она оказалась здесь ночью; Флора объяснила, а он в ответ поведал о своих утренних злоключениях – грозившая ему смерть была отменена великодушным вмешательством самого молодого Фабиана; однако… Лоренцо поколебался, прежде чем открыть горькую истину… однако он не прощен – наказание всего лишь заменено другим: перед Флорой стоит изгнанник, и, если рассвет застанет его в стенах Сиены, он будет казнен.

За этим разговором они вошли в дом; с женской заботой Флора поставила перед братом простой ужин, а сама начала собирать вещи в дорогу. Лоренцо в глубоком раздумье расхаживал по комнате; наконец остановился и, поцеловав сестру, сказал:

– В каком же безопасном месте мне тебя оставить? Как сохранить тебя, мой прекрасный цветок, пока мы с тобою будем в разлуке?

Флора со страхом подняла на него взгляд.

– Разве мы не уедем вместе? – спросила она. – Я уже собрала все, что нужно для путешествия!

– Милая, это невозможно; меня ждут тяжкие труды и лишения.

– Я разделю их с тобой!

– Не выйдет, милая сестра, – отвечал Лоренцо, – судьба нас разлучает, и мы должны повиноваться. Я стану наемником, буду жить в лагере среди грубых солдат; мне это не повредит, а для тебя такая участь будет поистине гибельна. Нет, моя Флора, придется где-то в этом городе найти надежного и достойного опекуна!

Снова Лоренцо глубоко задумался над этой задачей; и вдруг у него мелькнула мысль.

– Дело рискованное, – пробормотал он, – однако… нет, я к нему несправедлив. Случись нам поменяться местами – разве не счел бы я высокой честью для себя такое доверие?

Затем он приказал сестре надеть лучшее платье, да поскорее, спрятать лицо под вуалью и идти с ним. Флора подчинилась – повиновение брату всегда было для нее первым и священнейшим долгом; однако, торопливо переодеваясь и заплетая свои длинные волосы, она горько плакала.

Они снова тронулись в путь и теперь шли медленно; в эти драгоценные минуты Лоренцо хотел утешить сестру и дать ей последние наставления. Он обещал вернуться так скоро, как только сможет; но если это не удастся – торжественно поклялся, что, если будет жив и свободен, вновь увидится с Флорой через пять лет после расставания. На случай, если он не приедет раньше, Лоренцо настоятельно просил сестру набраться терпения и надеяться на лучшее, пока не окончится этот срок; также он взял с нее обещание до истечения пяти лет не связывать себя ни брачными узами, ни обетом безбрачия. Тем временем они приблизились к месту своего назначения – и вошли во двор великолепного дворца. Слуги им не встретились; они пересекли двор и начали подниматься по широкой лестнице. Флора вся обратилась в слух. Брат повторял все то же: терпеливо ждать, не унывать, надеяться – и обещал вернуться через пять лет: для юного сердца почти немыслимо долгий срок! Она обещала повиноваться, но голос ее прерывался от рыданий, колени дрожали; она не смогла бы идти без его поддержки. Вот они вошли в ярко освещенную залу, богато обставленную и полную людей; Флора постаралась сдержать слезы и плотнее запахнула вуаль. Они переходили из комнаты в комнату – и везде видели приготовления к празднику; слуги пропускали их, словно приглашенных гостей, и наконец ввели в холл, полный сиенской знати обоих полов. Все взгляды с удивлением и любопытством обратились к брату и сестре. Высокая статная фигура Лоренцо, правильные черты и гордое выражение лица привлекли взоры дам – а кавалеры старались заглянуть под вуаль Флоры.

– Да это же сущий ребенок! – говорили они. – И, смотрите, она плачет; что бы это значило?

Молодой хозяин дома, однако, сразу узнал незваных и нежданных гостей; но прежде, чем успел спросить о цели их прихода, Лоренцо с сестрой шагнул вперед и обратился к нему так:

– Граф Фабиан, никогда бы я не подумал по доброй воле ступить под ваш кров, а тем более явиться к вам просителем. Такое бедствие наслала на меня Высшая Сила, перед решениями которой все мы должны склониться – и которая, если будет на то Ее воля, может посетить и вас, хоть вы сейчас и окружены друзьями и купаетесь в благополучии. Вот я стою перед вами – изгнанник и нищий. Нет, я не ропщу на судьбу. Ничего я так не желаю, как собственной рукой собрать себе состояние – и, если на то будет благословение Божье, пойдя этим путем, со временем встретиться с вами уже на равных. В такой надежде я покидаю этот город без жалоб, без слез – как ни дорого его имя моему сердцу, как ни напоминают его гордые башни о деяниях моих предков. Я стану солдатом удачи; вернусь ли, и когда, и каким вернусь – о том написано в книге судеб, где значатся все истории: и ваша, и моя. Но я призван заботиться не только о себе. Умирая, отец поручил мне это дитя, мою осиротевшую сестру, и до сего дня я смотрел за ней с родительской любовью. Дурно я выполнил бы порученную мне задачу, если бы вырвал этот нежный цветок из родной почвы и потащил за собой по грубым дорогам жизни. Синьор Фабиан, ни одного человека я не могу назвать своим другом; вы победили – и отвратили от меня сердца сограждан; а наш дом так свыкся со смертью и изгнанием, что в стенах Сиены не осталось никого, кто носил бы одно со мной имя. Только вам могу я доверить это драгоценное сокровище. Примете ли вы его на сохранение, пока не будете призваны вернуть либо мне, брату, либо в более справедливые руки нашего Создателя, столь же чистым и непорочным, каким я вам его вручаю? Прошу вас защищать это беспомощное создание и охранять его честь; сможете ли – осмелитесь ли вы принять эту драгоценность и пообещать вернуть ее нетронутой?

Глубокий выразительный голос юноши, его торжественная речь приковали к себе слух всего собрания; и когда он умолк, Фабиан, гордясь, что в блистательном кругу его родичей и друзей враг обратил к нему такую просьбу, и не видя в ней ничего обременительного, с готовностью ответил:

– Согласен, и пусть свидетелем моего согласия станет Небо. Я объявляю себя опекуном и защитником твоей сестры; она будет жить здесь, в безопасности, под надзором моей доброй матушки – и, если все святые позволят тебе вернуться, я вручу ее тебе такой же непорочной, как сейчас.

Лоренцо склонил голову; что-то сжало ему горло при мысли, что они с Флорой расстаются, быть может, навсегда; но он не собирался показывать врагам свою слабость. Взяв сестру за руку, с глубокой нежностью окинул он взором ее детскую фигурку; затем прошептал благословение, поцеловал ее в лоб, еще раз поклонился графу Фабиану – и тихими шагами, с той же спокойной гордостью на лице покинул зал. Флора едва понимала, что происходит; она дрожала и горько плакала. Фабиан взял ее за руку – она не противилась – и, подведя к своей матери, произнес:

– Мадам, зная вашу доброту и материнскую снисходительность, прошу вас помочь мне исполнить данное обещание. Предоставляю эту юную сироту вашим милостивым заботам.

– Распоряжаетесь здесь вы, сын мой, – отвечала графиня, – а мы все подчиняемся вашей воле.

Она сделала знак одной из своих фрейлин – и Флору увели из холла туда, где она могла в одиночестве и тишине оплакать разлуку с братом и странную перемену в своем положении.

Так Флора поселилась в доме своих заклятых врагов, и злейший ненавистник их рода сделался ее опекуном. Лоренцо ушел Бог знает куда, и единственное утешение она находила в том, чтобы следовать его прощальным наказам. Жизнь текла спокойно и монотонно. Флора занималась вышивкой гобеленов и проявляла в этом вкус и мастерство. Иногда случалось ей выполнять и более унизительные поручения – прислуживать графине деи Толомеи, которая, потеряв в последней схватке с Манчини двоих братьев, питала глубокую ненависть ко всему их роду и никогда даже не улыбалась злосчастной сироте. Флора повиновалась любым приказам. Ее поддерживала мысль, что Лоренцо сейчас, быть может, приходится гораздо хуже; запрещая себе роптать, она утешалась тем, что разделяет с ним его бедствия. Ни возражений, ни жалоб не срывалось с ее уст, хоть гордая и независимая натура не раз бывала жестоко оскорблена высокомерием и придирками благодетельницы-хозяйки; та не была злой женщиной, однако дурно обходиться с Манчини почитала добродетелью. Но часто Флора вовсе не слышала и не замечала придирок. Мысли ее уплывали далеко, и разлука с братом опускалась на плечи таким тяжелым грузом, что в сравнении с ней собственные горести удостаивались лишь краткого вздоха.

Графиня обращалась с Флорой высокомерно и предвзято, однако нельзя сказать того же о прислужницах – добрых и дружелюбных девушках либо из семей состоятельных горожан, либо дочерей клиентов дома Толомеи. Годы, протекшие после поражения Манчини, стерли из их юных умов горький долг ненависти; для них невозможно было изо дня в день общаться с осиротевшей дочерью этого злополучного рода – и всей душой ее не полюбить. За Флорой совсем не замечалось самолюбия; свои ежедневные труды она выполняла охотно, без жалоб, в кротком молчании. Ни зависти, ни желания блистать, ни жажды удовольствий она не знала – однако всегда готова была сочувствовать своим товаркам и всем, что только в ее силах, способствовать их счастью. Помогать им в работе; выполнять за них какое-нибудь сложное рукоделие; оставаясь скромной и сдержанной, сочувственно выслушивать рассказы об их сентиментальных приключениях, от чистого сердца давать советы, выручать в любых трудностях – вот те простые средства, какими она завоевала их неискушенные сердца. Они называли ее ангелом, смотрели на нее, как на святую, и уважали, быть может, более, чем саму графиню.

Лишь одно нарушало безмятежную меланхолию Флоры. Со всех сторон доносились до нее хвалы графу Фабиану, слишком успешному сопернику и гонителю брата – и это дополнение ко всем ее горестям казалось нестерпимым. Довольная собственной незаметностью, все свои надежды, мечты, всю гордость Флора перенесла на брата. Она ненавидела графа Фабиана как погубителя Лоренцо, причину его злополучного изгнания. Все, чем он блистал, она презирала, как пустое фатовство; сам он был ей невыносим, ибо во всем противоположен брату. Его голубые глаза, открытые и ясные, как день; светлая кожа и темно-русые волосы; невысокий рост и изящная фигура; чудный голос, который, когда граф пел, покорял слушателей тонами нежности и любви; остроумие, прихотливый поток мыслей, постоянная готовность улыбаться и шутить – все это казалось чем-то легкомысленным и пошлым для той, что, словно святыню, хранила воспоминания о брате, его неизменной серьезности, благородной душе и пылком сердце, что его стойкость и возвышенную учтивость считала венцом и славой человечества; как несхожи со всем этим были всегдашняя веселость и легкомыслие Фабиана!

– При слове «орел», – сказала Флора как-то раз, – мы поднимаем глаза к небесам и любуемся одним из прекраснейших творений Природы; а мотылек, что сегодня порхает по цветам, а завтра исчезает, не стоит того, чтобы думать о нем.

О таких или подобных ее словах какой-то доброжелатель немедля донес матери молодого графа, которая боготворила сына, считала его украшением юношества и родной страны. Она сурово распекла неосторожную Флору – и та впервые выслушала ее гордо и непокорно. С этого времени жить во дворце стало куда тяжелее; все, что она могла сделать, – пореже попадаться графине на глаза, в совершенстве выполнять все, что ей поручали, и еще более, чем прежде, тосковать о брате.

Так пролетели два или три года – и из двенадцатилетней девочки, на вид сущего дитяти, Флора выросла в обворожительную красавицу пятнадцати лет. Она распускалась, как цветок, прекраснейшие лепестки коего еще сжаты – но тем привлекательнее эта полураскрытая красота. И как раз случилось так, что какой-то французский принц по дороге в Неаполь проезжал через Сиену, и графиня Толомеи и ее сын решили, дабы оказать почтение царственному путешественнику, выехать ему навстречу вместе с пышной свитой друзей и приближенных и некоторое время его сопровождать. Все собрались в холле дворца, и в ожидании тех, кто еще не появился, граф Фабиан обходил фрейлин и прислужниц своей матери, со всеми здоровался, всем по очереди говорил что-нибудь лестное или шутливое. Веселый блеск его голубых глаз девушки встречала улыбками – и каждая таяла от удовольствия, слыша его безобидные комплименты. После нескольких галантных реплик граф заметил Флору, державшуюся за спинами подруг.

– А это что за цветок, – промолвил он, – прячет от нас свою красу? – И, приметив скромность в выражении нежного лица, стыдливо опущенные глаза и выступивший на щеках румянец, добавил: – Что за дивный ангел почтил нас своим присутствием?

– В самом деле, ангел, милорд! – подтвердила одна девица помоложе, горячо любившая свою лучшую подругу. – Это Флора Манчини!

– Манчини? – воскликнул Фабиан. Обхождение его вмиг переменилось; теперь в словах звучали уважение и доброта. – Так ты осиротевшая дочь Уго, сестра Лоренцо, которую он поручил моим заботам?

До этого мига Фабиан ни разу не видел свою прекрасную подопечную, ибо Флора старательно его избегала. Теперь она склонила голову в молчаливом согласии; переполненное сердце не давало ей вымолвить ни слова. Фабиан, повернувшись, обратился к матери:

– Мадам, ради вашей собственной чести надеюсь, что прежде такого не случалось. Пусть злосчастная судьба повергла эту юную даму в безвестность – но не нам же превращать в прислугу отпрыска одного из благороднейших родов в Италии! Позвольте просить вас впредь такого не допускать. Как я оправдаюсь перед ее братом, как объясню такое недостойное унижение?

– Вы желаете, чтобы Манчини сделалась моей подругой и компаньонкой? – с порозовевшими щеками возразила графиня.

– Матушка, я не прошу ни о чем таком, что хоть самую малость вам претит, – отвечал молодой дворянин, – но Флора моя подопечная, а не наша служанка – позвольте же ей уйти; быть может, сама она домашнюю тишину предпочтет шуму и толчее в гуще врагов ее дома. Если же и нет, пусть выбор останется за ней. Скажи, милая, ты хочешь поехать с нами?

Она не отвечала – лишь остановила на графе свой выразительный взгляд, сделала реверанс ему, его матери и быстро вышла из комнаты, без слов сообщив о своем выборе.

С этих пор Флора больше не покидала уединенных покоев в глубине дворца – и не встречала Фабиана. Она не ведала, что теперь он часто и красноречиво восхвалял ее красоту, однако, на словах выражая интерес к своей подопечной, на деле скорее избегал опасных сетей ее прелести. Жизнь Флоры текла, словно в тюрьме; из дворца она выходила только в сад – и то, когда знала, что никого там не застанет; в остальном была предоставлена самой себе, и никакие приказы больше не нарушали ее свободы. Если она трудилась – трудилась по собственной воле. Графиня ее почти не видела, и среди прислужниц старой дамы Флора жила, словно пансионерка в монастыре – не может покинуть его стены, однако и не подчиняется принятому в обители уставу. Теперь она еще усерднее занималась вышиванием, ибо графиня хвалила ее работу, и Флора стремилась хоть в малой мере отблагодарить ту за покровительство. О Фабиане она никогда не упоминала – напротив, просила замолчать, если подруги заговаривали о нем; однако отзывалась о нем с неизменным уважением.

– Он благородный враг, признаю, – говорила она, – но все же враг: из-за него брат мой сделался странником и скитальцем на земле, так что мне больно даже слышать его имя.

После многих месяцев, проведенных в полном уединении и спокойствии, в течении жизни Флоры настала перемена. Графиня вдруг решила отпраздновать Пасху в Риме. Подруги Флоры, в восторге от предстоящего путешествия, от возможности увидеть новые места и от развлечений, которые обещала им эта поездка, жалели, что достоинство Флоры не позволяет ей присоединиться к свите госпожи; ибо скоро стало ясно, что ее оставят дома; Флоре сообщили, что на время отсутствия графини она переселится на принадлежащую семье виллу, расположенную в уединенном месте между двумя отрогами близлежащих Апеннин.

Графиня гордо и пышно отправилась в свое так называемое паломничество в святой град – и в тот же день Флору увезли в ее тихий сельский приют. На вилле жил лишь крестьянин со своей семьей, работавший на прилегающем к дому podere, или земельном участке, да старая cassiére, то есть экономка. Здесь, в деревне, Флора узнала неведомую прежде свободу и радость; а полное уединение вполне отвечало нраву задумчивой девушки, привыкшей к тесноте большого города, к постоянному обществу и неумолчной болтовне своих товарок. Занималась весна – и щедро дарила миру красоту, какую это время года всегда проливает на излюбленную им Италию. Миндальные и персиковые деревья стояли в цвету; виноградарь подрезал лозы садовым ножом и пел за работой. Землю покрывал узорчатый ковер бутонов и цветов; деревья, набухшие готовыми распуститься почками, кажется, ощущали бродящие в их старых черных ветвях соки молодой жизни. Флора была очарована; ее интересовали все деревенские работы, а богатый опыт старухи Сандры стал для нее неиссякаемой сокровищницей и мудрости, и развлечения. До того все ее внимание сосредоточивалось на том, как выбрать самые яркие краски и соблюсти верность форм, перенося какую-либо картину иглой на шелк; здесь же у нее появились новые занятия. Она училась понимать пчел, наблюдала за привычками птиц, расспрашивала об уходе за растениями. Сандра была только рада, что у нее появилась компаньонка; хоть она и славилась ворчливостью, Флоре ее иссушенные годами уста дарили лишь улыбку.

Желая отплатить опекуну и его матери за доброту, Флора по-прежнему много времени посвящала своей иголке. Но эта работа занимала ее внимание едва ли наполовину; сидя за пяльцами, она забывалась, уносясь мыслью в бесконечные фантазии о странствиях Лоренцо. Уже три года прошло с тех пор, как он ее покинул; через месяц после его ухода пилигрим из Милана принес ей золотой крестик – и больше от брата вестей не было. Отправился ли он из Милана во Францию, в Германию или в Святую Землю – Флора не ведала. Воображение по очереди вело ее в каждое из этих мест и разворачивало пред ней череду событий, которые могли там с ним приключиться. Мысленно она рисовала себе трудные путешествия – бивачную жизнь – военные подвиги – почести, которыми осыпают Лоренцо герцоги и короли; щеки ее горели от принимаемых им похвал, глаза вспыхивали от радости, когда она представляла, как брат, полный спокойного достоинства, со скромной гордостью стоит перед ними. Но порой прекрасная мечтательница останавливала себя; словно тень, прокрадывалась к ней мысль, что, случись Лоренцо получить богатую награду – он давно вернулся бы с состоянием; и упавшее сердце шептало, что его продолжительному отсутствию стоит искать иные, не столь радостные объяснения.

Обыкновенно Флора сидела за работой либо под деревом в саду, либо, если на улице было слишком жарко, у своего любимого окна с северной стороны дома, откуда открывался вид на узкую лощину, заросшую величественным лесом, и доносился шум водопада. Однажды, когда пальцы ее были заняты тем, чтобы придать гончей на сцене охоты, которую вышивала она для графини, сходство с живой, вдруг в ушах ее раздался пронзительный, душераздирающий крик, а сразу за ним – стук копыт, и торопливые шаги, и громкие мужские восклицания. Топот и голоса доносились с южной стороны виллы, противоположной от окна; шум продолжался, и Флора уже встала, чтобы пойти и узнать, что произошло, как вдруг к ней в комнату вбежала Сандра с криком:

– О Мадонна! Он погиб – лошадь сбросила – ему конец!

В первый миг Флора подумала о брате. Она пробежала мимо старухи в центральный холл – и там, на самодельных носилках, наскоро сплетенных из веток, увидела бездыханное тело графа Фабиана. Слуги и крестьяне окружили его со всех сторон: всплескивали руками, рвали на себе волосы, с испуганными криками теснились вокруг своего господина – но никто не пытался вернуть его к жизни. Первым желанием Флоры было убежать; однако, бросив второй взгляд на смертельно бледное чело молодого графа, она заметила, что ресницы его вздрагивают, а из-под волос на пол быстрыми каплями струится кровь.

– Он жив! – вскричала она. – Смотрите, у него идет кровь! Кто-нибудь, скорее, бегите за лекарем!

А сама поспешила принести воды, брызнула ему в лицо, заставила разойтись толпу, что, сгрудившись вокруг него, перекрывала доступ воздуха – и, едва свежий ветерок подул ему в лицо, граф начал подавать признаки жизни; подоспевший вскоре врач установил, что, хотя раны серьезны и даже опасны, есть все основания надеяться на выздоровление.

Флора заняла при графе место сиделки – и исполняла свои обязанности с неослабным вниманием. Она дежурила у его постели ночью и присматривала за ним днем с тем духом христианского смирения и кротости, что воодушевляет сестер милосердия, когда они ходят за больными. Несколько дней душа Фабиана, казалось, едва держалась в теле, готовая вспорхнуть и улететь; после полной бесчувственности больной пришел в сознание, но оставался пугающе слаб. Не сразу начал он узнавать Флору и понимать, что она для него делает; и после этого лишь ей удавалось успокаивать Фабиана и возвращать ему здравый рассудок во время буйных приступов, неразлучных с лихорадкой. Ничто, кроме ее присутствия, не могло сдержать его раздражения; с ней он был тих и ласков, как ягненок, так что она едва верила чужим рассказам о его грубости и строптивости – и не поверила бы, если бы, возвращаясь откуда-нибудь, сама не слышала громкий гневный голос больного, не находила его с раскрасневшимися щеками и пылающими глазами – и не видела бы, что при ее появлении все эти признаки ярости мгновенно утихают и сменяются ангельской кротостью.

Через несколько недель он уже мог отлучаться из спальни; однако любой шум, даже внезапный звук почти сводил его с ума. У итальянцев и самые тихие передвижения выходят очень громко, так что Флоре пришлось запретить всем прочим беспокоить больного; а ее бесшумная походка и мягкий голос оказались для пациента сладчайшими лекарствами. Тяжело ей было неустанно ухаживать за врагом и соперником Лоренцо, однако она подчинила сердце долгу, а со временем и привычка помогла с этим примириться. По мере того как Фабиану становилось лучше, Флора не могла не отметить разумности его речей, доброты и сердечности обращения. Беседуя с ней, он бывал столь деликатен, столь внимателен и вместе с тем ненавязчив, что скоро эти разговоры сделались ей приятны. Темы его бесед с Флорой были разнообразны и всегда занимательны. В памяти его хранилось множество фаблио, новелл и рыцарских романов – и, быстро обнаружив, что именно рыцарские повести Флору очень занимают, он с готовностью делился с ней новыми и новыми историями из этого неисчерпаемого источника. Эти романтические сюжеты напоминали Флоре те приключения, что сама она, в уединении и тишине, придумывала для своего брата; каждая повесть о далеких странах обладала для нее особым обаянием; девушка слушала, затаив дыхание, с таким одушевленным лицом, что Фабиан готов был говорить вечно – лишь бы наблюдать за сменой ее выражений. Однако эти привлекательные черты в нем она признавала так же, как католическая монахиня могла бы признать некоторые добродетели за еретиком; и, если молодой граф стремился изо дня в день увеличить ее радость от своего общества, она успокаивала свою совесть перед братом тем, что в глубине души, словно под спудом, продолжает тайно лелеять семейную вражду; и всякий раз, когда ей случалось вспоминать об этом в присутствии Фабиана, принимала холодный и церемонный тон, от души наслаждаясь его замешательством и недовольством.

Прошло почти два месяца; больной окреп настолько, что Флора начала уже удивляться, почему он не возвращается в Сиену. Разумеется, долг требовал, чтобы она желала его отъезда; и все же, видя, что лицо юноши осунулось, а походка стала медленной и утратила прежнюю пружинистость, она, как сиделка, жаждущая довести свой благой труд до конца, не хотела, чтобы он слишком быстро вернулся в многолюдный город с его шумными увеселениями. Наконец навестить графа приехали двое или трое друзей, и он согласился вернуться домой с ними вместе. Быть может, на решение его повлияли те значительные взгляды, что бросали они на юную сиделку. С Флорой он расстался не в обычной своей манере – был изысканно и церемонно вежлив, излил поток благодарностей – и ускакал, даже не упомянув о том, встретятся ли они когда-нибудь вновь.

Флора воображала, как будет рада освободиться от бремени; но скоро с удивлением и стыдом обнаружила, что дни теперь тянутся невыносимо долго и что мысли ее, гуляя по собственной воле, обращаются вовсе не к брату. Эти несколько недель совершенно перевернули строй ее сердца и разума; поэтому, переживая отсутствие Фабиана, досадовала на него еще и за то, что он, в дополнение к прочим своим прегрешениям, вторгся в ее неприкосновенное внутреннее святилище. Она решила себя победить и уже с удвоенным рвением обратилась к прежним занятиям, но примерно через неделю после отъезда Фабиан внезапно вернулся. Он подошел, когда она в саду собирала цветы для часовни Мадонны; увидев его, Флора сделалась краснее роз, которые держала в руках. Выглядел Фабиан куда хуже, чем при отъезде. Ввалившиеся щеки и запавшие глаза возбудили в ней тревогу; однако ее вопросы, полные заботы и доброты, казалось, немного его оживили. Он поцеловал ей руку и не отходил, пока она собирала букет. Если бы кто-нибудь заметил в этот миг, какие нежные и радостные взгляды бросает юный граф на девушку с цветами – даже старуха Сандра без труда предсказала бы, что в ее заботливых руках его ждет полное выздоровление.

Флора не подозревала ни о чувствах, пробужденных ею в сердце Фабиана, ни о том, какие усилия предпринимал он для борьбы с этим сладостным соблазном. Еще раньше он был поражен ее красотой – и с тех пор избегал. Именно по его предложению время паломничества графини она проводила на уединенной вилле. Он и не думал ее там навещать; но однажды, когда приехал посмотреть, как подрастает один племенной жеребенок, конь сбросил его, и в падении Фабиан разбился так, что в одном жилище с Флорой ему пришлось задержаться надолго. Он был уже готов ею восхищаться – и ее доброта, мягкость, неутомимость и терпение во время его болезни легко покорили сердце, не желающее, но все же согласное покориться. В Сиену он уехал с твердым намерением о ней позабыть – но не прошло и недели, как вернулся обратно, уверенный, что теперь жизнь и смерть его в ее руках.

Поначалу граф Фабиан и не вспоминал, что ему придется преодолевать чью-то неприязнь и предрассудки, кроме собственных – а также своей матушки и других родичей; но, когда собственные его чувства склонились пред тиранией любви, он начал опасаться, что новое и более неодолимое препятствие найдет во Флоре. Первый шепот любви прозвучал для нее, как смертный грех; встревоженная, даже разгневанная, она отвечала:

– Вы, должно быть, совершенно забыли, кто вы и кто я. Говорю сейчас не о древней родовой вражде – хотя и ее довольно, чтобы разделить нас навеки. Но знайте, что я ненавижу вас как врага и преследователя брата. Верните мне Лоренцо, призовите его из изгнания, сотрите память обо всем, что претерпел он от вас, завоюйте его любовь и одобрение; когда исполните все это – чему, разумеется, не бывать, – тогда и говорите со мною языком, который сейчас для меня горек, как смерть!

С этими словами она поспешно удалилась и у себя в комнате разрыдалась, как сама полагала, от нанесенного ей оскорбления; и еще горше прежнего оплакивала свое зависимое положение и разлуку с братом.

Нелегко было заставить Фабиана умолкнуть; но Флора не желала возобновления споров и бурных сцен, столь чуждых ее натуре. Надеясь искоренить любовь своего покровителя – любовь, от которой не ждала ничего хорошего, – она наложила на себя строгий устав. Сколько могла, она пряталась от Фабиана; если же оказывалась в его обществе – принимала такой неприступный и равнодушный вид, на все увещевания отвечала таким ледяным молчанием, что молодой граф непременно пришел бы в отчаяние, не владей безраздельно его сердцем любовь, неразлучная с неугасимой надеждой. Он перестал говорить о своих чувствах – вместо этого приложил все силы, чтобы завоевать ее прежнюю доброту. Поначалу ему пришлось нелегко; Флора была робка, как птичка, присевшая на ветку и в любой миг готовая упорхнуть. Но, неопытная и от природы доверчивая, скоро она начала думать, что тревоги ее были преувеличены, и вернулась к привычному близкому и доверительному общению. Понемногу Фабиан начал напоминать, что любит ее, и стараться примирить девушку с этим чувством – впрочем, скрыть свою любовь он не мог, если бы и хотел. Он не просил взаимности, обещал терпеливо ждать возвращения Лоренцо, которое, как верил, уже недалеко. Ее упреки не изменяли его чувств, молчание не могло их уничтожить; и в упреках, и в молчании он продолжал любить. Облекшись в броню холода и неприступности, Флора надеялась утомить пылкость юноши этой оборонительной войной и воображала, что скоро он в изнеможении отступит.

Графиня долго отсутствовала; из Рима она решила поехать на праздник Сан-Дженнаро в Неаполе, так что ничего не ведала о ранении и выздоровлении сына. Теперь в доме ждали ее возвращения, и Фабиан хотел вовремя вернуться в Сиену, чтобы ее там приветствовать. Каково же было их удивление, когда в один прекрасный день графиня появилась на вилле и застала их вместе. Флора постоянно просила, чтобы Фабиан не отвлекал ее от работы, когда она сидит за пяльцами; но в тот день юноша изобрел такой удачный предлог, что ему позволили войти и даже остаться на несколько минут – а надолго ли растянулись эти минуты, никто из них не знал; она была занята работой, он сидел рядом, без помех любовался ее стройным изящным станом и безмятежным лицом – и чувствовал себя счастливейшим из смертных.

Графиня была весьма удивлена и даже разгневана; однако не успела она издать и первого восклицания, как Фабиан вмешался и принялся умолять не становиться у него на пути. Он отвел ее прочь, все объяснил и изложил свои цели так убедительно и настойчиво, что она не могла ему противостоять. Мать привыкла потакать сыну во всех желаниях – и отказать в том, чего он, как видно, желал сильнее жизни, было для нее невозможно; его настойчивость, волнение, упорные просьбы уже наполовину ее победили; а рассказ о болезни и уверения, подтвержденные всем домом, что Флора спасла ему жизнь, довершили дело – и вот графиня стала просительницей за сына перед осиротевшей дочерью Манчини.

До двенадцати лет Флору воспитывал тот, кто руководствовался в жизни не собственными желаниями, не поиском наслаждений, но неуклонно следовал по пути долга, какие бы страдания или разочарования это ему ни приносило; так что ей и в мысль не вступала возможность делать то или иное просто потому, что так хочется – или потому, что этого хотят другие. После двенадцати лет она была предоставлена самой себе и ревниво оберегала свою независимость, и каждое сердечное чувство ее подкреплялось одиночеством и мыслью, что полагаться она может лишь на себя. Так что менее кого-либо иного она была склонна плыть по течению или поддаваться влиянию обстоятельств. Она чувствовала – знала, как следует поступать, и долг свой видела в том, чтобы так и поступать вопреки любым аргументам.

Тщетны были все просьбы и уговоры графини. Флора дала брату обещание не связывать себя клятвами до истечения пяти лет; произнесенное в скорбный и торжественный час расставания, это слово вдвойне для нее свято – и никакие силы не заставят его нарушить. Так тверды и постоянны были ее чувства, что самомалейшее желание, даже тень или отблеск желания, выраженного братом, имели для нее более веса, чем самые настоятельные и убедительные просьбы кого-либо другого. Лоренцо был частью ее веры; любовь и преклонение перед ним с младенчества стали самой сутью ее души; и от разлуки эта любовь сделалась только крепче. О брате Флора тосковала много лет; там, где не встречала ни сочувствия, ни великодушной доброты – ибо графиня обращалась с ней, как с низшей и зависимой, а Фабиан вовсе забыл о ее существовании – месяц за месяцем, год за годом она жила лишь образом брата; он один позволял ей выносить все жизненные тяготы, она утешала себя тем, что терпение, стойкость и повиновение суть приношения на алтарь желаний дорогого ее сердцу Лоренцо.

Верно, доброе и великодушное расположение Фабиана побудило ее смотреть на него благосклонно; но это новое чувство было лишь легким колебанием волн в сравнении с тем мощным приливом любви, что все ее желания направлял к одному, все делал незначительным и пошлым, кроме Лоренцо – его возвращения – повиновения ему. Уговоры влюбленного графа Флора выслушивала так непреклонно, что графиня даже попрекала ее бездушием; но и эти упреки девушка выносила так безмятежно, с такой доброй улыбкой, что только сильнее очаровывала Фабиана. Она допускала, что в некоторой степени обязана ему повиновением как опекуну, избранному ее братом; молодой граф с радостью променял бы эту власть на возможность подчиняться ее велениям; но такое счастье было недоступно, и оставалось довольствоваться тем, чтобы игриво вынуждать у нее разные уступки. По его желанию она начала появляться в обществе, одеваться так, как подобало ее званию, и заняла в доме положение, какое могла бы занимать его сестра. Сама она предпочитала уединение, но споры ей претили, а уступки были совсем невелики; цель же, на которой сосредоточилась ее душа, оставалась прежней.

Пятый год скитаний Лоренцо уже подходил к концу, а он все не появлялся; не было от него и никаких вестей. Указ об его изгнании был отменен, состояние ему возвращено, дворец Манчини восстановлен – таков был щедрый дар Фабиана. Все это имело целью вызвать благодарность Флоры – так и случилось; однако Фабиан не выставлял свое великодушие напоказ, и выглядело так, словно граждане Сиены вдруг сделались мудры и справедливы без его вмешательства. Но время шло – и все это обращалось в пустяки, а отсутствие Лоренцо становилось источником нескончаемой муки. Даже молчаливые призывы к ее добрым чувствам теперь, когда Флора не могла думать ни о чем, кроме брата, повергали ее в отчаяние. Она не могла более выносить тягостную двойственность своего положения; не могла терпеть ни неведение о судьбе брата, ни укоризненные взгляды матери Фабиана и его друзей. Сам он был великодушнее – он читал в ее сердце и к концу пятого года уже ни словом, ни жестом не намекал на свои чувства, а лишь разделял с ней тревогу о судьбе благородного юноши, надежда на возвращение коего таяла с каждым днем. Но для Флоры это было невеликим утешением. Она приняла решение: когда исход пятого года покажет, что брат для нее навеки потерян – она расстанется и с Фабианом. Вначале Флора хотела найти убежище в монастыре, в святости религиозных обетов. Но затем вспомнила, что такой выбор жизненного пути Лоренцо никогда не одобрял, что и ее он предпочел оставить под кровом у врага, чем в стенах женского монастыря. Кроме того, Флора была молода и, вопреки себе, полна надежд; она содрогалась при мысли, что врата жизни навеки закроются пред нею. Однако, невзирая на страхи и скорбь, она цеплялась за веру, что Лоренцо жив; и это подсказало ей другой план. Пять лет назад вместе с золотым крестиком она получила от брата записку, где он писал, что познакомился и даже сдружился с миланским архиепископом. Быть может, этот прелат знает, куда Лоренцо уплыл по морю? К нему-то Флора и вознамерилась отправиться. План сложился быстро. Она раздобыла плащ и шляпу паломника и решила на следующий день после завершения пятого года покинуть Сиену и направить свои стопы в Ломбардию, в надежде разыскать там какие-нибудь следы брата.

Тем временем схожее решение принял и Фабиан. Узнав от Флоры, что Лоренцо сперва направился в Милан, он положил ехать в этот город и не возвращаться, пока хоть что-нибудь не выяснит. Своим планом он поделился с матерью, однако умолил не рассказывать об этом Флоре, чтобы в его отсутствие она не мучилась неизвестностью вдвое сильнее.

Завершился пятый год; настала пора каждому отправляться в свое путешествие. Накануне бегства Флора удалилась за город и весь день провела на вилле, нами уже упоминавшейся. Там она скрылась по нескольким причинам. Бежать с виллы было проще, чем из города; кроме того, в эти последние часы, понимая, что нанесет Фабиану и его матери жестокий удар, она стремилась избежать с ними встреч. Весь день она провела на вилле и в окрестных садах, раздумывая о своих планах, сожалея о тихой жизни, которую покидает, грустя при мысли о Фабиане – и горько скорбя о Лоренцо. Она была не одна: для подготовки побега ей пришлось довериться одной из бывших товарок и прибегнуть к ее помощи. Бедная малютка Анджелина, услышав признания Флоры, перепугалась до полусмерти, но не посмела ни отговаривать подругу, ни выдать; весь этот последний день она была с ней рядом, то пыталась утешать, то вместе с нею плакала.

Ближе к вечеру они вышли на прогулку в лес, прилегающий к вилле. Флора захватила с собой арфу, однако дрожащими пальцами не смогла взять ни одного аккорда; оставив и арфу, и свою спутницу, она двинулась к месту, где бывала уже не раз. Ее обступили тенистые деревья, прикрывая от солнца своим ажурным зеленым покрывалом; здесь водный поток с шумом падал со скалы в рукотворное озерцо – каменную плиту с выдолбленной серединой, переливался через край, ступенчатой дорогой катился вниз и наконец достигал дна небольшого ущелья, откуда уже тихо и неторопливо продолжал свой путь. Для Флоры это было любимым прибежищем. Вечные сумерки чащи, неустанное течение, шум, бурление и плеск водопада, соединение стихий, бесконечно разнообразных, но каждый день все тех же – все это отвечало ее меланхолическим размышлениям и нескончаемой череде фантазий. Сюда пришла она и теперь; долго смотрела на прозрачную водную завесу – в последний раз; нежная влага блестела на глазах, и во всем облике отражалось переполнявшее ее чувство светлой печали; длинные белокурые локоны, в изящном беспорядке струящиеся по плечам, легкая вуаль, простой, но дорогой наряд – все отражалось, словно в зеркале, в спокойных речных водах. Вдруг слуха ее достиг звук шагов, более твердых и тяжелых, чем шаги Анджелины; миг – и перед ней стоял сам Фабиан; он не в силах был покинуть дом, в последний раз с ней не повидавшись. Он поскакал на виллу, услышал, что ее здесь нет, отправился искать – и нашел Флору в этом уединенном уголке, где столько блаженных часов они провели вместе. Флоре больно было его видеть; признание дрожало у нее на устах, но она не желала раскрывать ему свою тайну. Те же чувства обуревали и Фабиана. Разговор их был краток – и ни один не упомянул о том, что лежало на сердце у обоих. Разошлись они с простым «Спокойной ночи», словно надеялись увидеться утром; каждый обманывал другого – и сам, в свою очередь, был обманут. В обращении Флоры с ним Фабиан ощутил какую-то особенную нежность, и это его подбодрило; она же про себя извиняла эту минутную мягкость к врагу брата тем, что завтра нанесет ему тяжелый удар.

Ночь Фабиан провел на вилле, а на следующий день рано утром отправился в Милан. Ему не терпелось добраться до цели; часто вонзал он шпоры в бока коня и побуждал его скакать в полную силу – но и это казалось ему слишком медленно. Однако он понимал, что прибытие в Милан может ни на йоту не приблизить его к конечной цели путешествия, и про себя называл Флору жестокой и недоброй – но тут же его утешало и ободряло воспоминание об их прощальной встрече.

Первую ночь юноша провел в Эмполи, а затем, переправившись через Арно, начал взбираться на Апеннины с северной стороны. Скоро он преодолел крутой склон и углубился в падубовые леса. Множество препятствий вырастало на пути, преисполняя его нетерпением; но он упорно продвигался вперед. Наконец к полудню третьего дня граф остановился у маленького деревенского трактира, затерянного в лесах, где, судя по всему, нечасто появлялись посетители. Солнце палило нещадно, и Фабиан был рад укрыться от зноя; он оставил жеребца в конюшне, где уже стоял красивый вороной конь, и вошел в трактир, чтобы перекусить. Однако найти здесь обед оказалось не так-то просто. Прислуги в трактире не было, всем занималась одна хозяйка – и та долго не появлялась, а когда наконец вышла в обеденный зал, выглядела очень расстроенной. Женщина пребывала в хлопотах и заботах о больном на ее попечении: проезжающий дворянин остановился у нее, а сам слег с лихорадкой и как бы не помер! Конь, туго набитый кошель, богатое платье – все говорит, что человек он небедный; вот жалость-то будет, если помрет! А лекарей в здешней глуши не найдешь, да и вывезти его отсюда нет никакой возможности. А как он, бедняга, спешил в Сиену, как сокрушается, что теперь, быть может, туда не попадет!.. Название родного города возбудило в графе Фабиане интерес, и, пока хозяйка готовила обед, он пошел навестить больного.

Флора проснулась вместе с жаворонками и с помощью Анджелины облачилась в свой паломнический наряд. По шуму внизу она с удивлением поняла, что граф Фабиан провел ночь на вилле – и оставалась наверху, пока тот не уехал, как она полагала, назад в Сиену. Затем обняла свою подругу и, обменявшись с ней множеством благословений и благодарностей, одна, забыв о женской робости ради достижения заветной цели, веря, что Небеса укажут ей путь, покинула гостеприимный кров и отправилась в свое паломничество. Шла она пешком – и потому медленно; возлюбленный опередил ее уже на много миль, и Флора не думала его нагнать. Лишь когда вилла скрылась вдали, Флора осознала всю огромность стоящей перед ней задачи, и мужество едва ее не покинуло. Нещадно жгли ее лучи полуденного солнца; преследовали тысячи страхов – ибо впервые в жизни она оказалась одна на большой дороге; скоро она так устала, что не могла идти далее. По совету хозяйки гостиницы, где остановилась передохнуть, Флора купила себе мула и продолжила путь в седле. Однако и верхом добралась до Эмполи лишь на третью ночь; а когда пересекла Арно, вступила в темные Апеннинские леса и обнаружила себя посреди необъятной и безлюдной чащи, трудности ее стали почти непреодолимы. Наряд пилигрима внушал к себе уважение, так что по дороге Флора останавливалась в монастырях. Благочестивые сестры всплескивали руками в восхищении перед ее мужеством, но их похвалы не радовали бедняжку; она-то знала, что никакого мужества у нее нет. Она лишь упорно повторяла себе: стоит перевалить через Апеннины – и худшее останется позади. И шла, и шла вперед, преодолевая и усталость, и страх, жалея лишь о том, что не может двигаться быстрее.

Вечером седьмого дня после ухода из дома Флора все еще пробиралась по лабиринтам диких, поросших густым лесом холмов. Ночевать она намеревалась в монастыре на вершине холма, а назавтра надеялась попасть в Болонью. Эта надежда приободряла ее весь день; однако подступал вечер, лес вокруг становился гуще, а монастырь все не появлялся. Уже и солнце село; Флора тревожно прислушивалась – не раздастся ли колокол, звонящий к вечерне, не подскажет ли, что цель близка? Но все молчало кругом, кроме шелеста ветвей и робкого стука ее сердца. Сгущалась тьма, вместе с ней подступало отчаяние; но вдруг среди деревьев Флора заметила мигающий огонек. Вздохнув с облегчением, она направилась на свет этого маяка – и оказалась в маленькой харчевне, где добрая на вид хозяйка и обещание безопасного убежища развеяли ее страхи и наполнили благодарной радостью.

Видя, как она измучена дорогой, заботливая хозяйка поспешила поставить перед ней ужин, а затем отвела в маленькую комнатку, где уже была приготовлена постель.

– Прошу прощения, госпожа, – объяснила она шепотом, – что не могу устроить вас получше; но, видите ли, лучшую мою комнату – ту, что рядом с вашей, – занимает больной кавалер: он сейчас спит, и я не хочу его тревожить. Бедняга! Я уж думала, ему не встать; видит Небо, жизнью своей он обязан тому второму приезжему – не знаю уж, родственник он тому или кто, приехали-то они по отдельности. Четыре дня назад он приехал, я ему рассказала о своей беде – что у меня тут гость умирает; и он принялся за ним ухаживать, все эти дни от него не отходит, да с такой заботой, будто это родной брат, а не чужой человек.

Добрая женщина болтала и дальше, но Флора почти ее не слушала; побежденная усталостью и сонливостью, она не обратила внимания на этот рассказ. Прочтя вечерние молитвы и уронив голову на подушку, она заснула крепким сладким сном, так ей сейчас необходимым.

Ранним утром Флору разбудило бормотание голосов в соседней комнате. Она села на кровати и, собирая разрозненные мысли, попыталась припомнить, что рассказывала прошлым вечером хозяйка. Один голос – должно быть, это больной; но говорит он тихо, и Флора не может разобрать ни слова; а тот, что ему отвечает… верить ли собственным ушам? Этот голос ей знаком!

– Ничего не опасайся; сладкий сон пошел тебе на пользу, и я уверен, что ты быстро поправишься. Я уже послал в Сиену за твоей сестрой и надеюсь, что Флора прибудет сегодня…

Он говорил что-то еще, но девушка ничего более не слышала; она вскочила, торопливо оделась – и через несколько минут была уже в комнате брата, у постели Лоренцо, целовала его исхудалую руку и заверяла, что да, она действительно Флора!

– Ну и чудеса! – промолвил он наконец. – Если ты и вправду Флора, может быть, скажешь мне, кто этот благородный господин, что смотрел за мною день и ночь, словно мать за единственным ребенком, не давая себе ни часу отдыха, истязая себя ради меня?

– Милый мой брат, – молвила Флора, – как мне правдиво ответить на твой вопрос? Назвав имя нашего благодетеля, я опишу лишь маску, внешнее обличье, но не истину. Он мой защитник и опекун, что хранил и оберегал меня, пока ты странствовал вдали от дома; ему принадлежит самое великодушное сердце в Италии; и прошлую вражду, и семейную гордость он принес на алтарь благородства и истины. Он восстановил все твои владения в нашем родном городе…

– И еще он любит мою милую сестру! Я слышал об этом – и спешил домой, чтобы благословить ваше счастье и обрести свое, когда болезнь уложила меня в постель и могла бы навеки погубить нас обоих, если бы не Фабиан Толомеи…

– … Который теперь своею властью кладет этой сцене конец! – прервал его молодой граф. – Подождем, пока Лоренцо сможет без опасности для здоровья выслушать все объяснения; сейчас слишком долгая беседа ему навредит. Всю эту историю, как и рассказ о его долгих странствиях, ныне счастливо оконченных, отложим на будущее; когда соберемся все вместе в нашей любимой Сиене, больше не изгнанники и не враги, в предвкушении прочного счастья, которым, после многих испытаний, обильно наградило нас Провидение.

Неравный брак

Зачем я пишу эту печальную историю? Хочу ли преподать урок другим – научить их не желать возвыситься из того положения, в коем они рождены? Нет! Я несчастна, но не сомневаюсь, что другие в тех же обстоятельствах могут быть счастливы; только для меня кубок оказался полон яда. Неужто я согрешила? Неужто была порочна? За какие проступки потеряла все и стала жалкой изгнанницей? Расскажу свою историю – и пусть меня судят другие: сама я в недоумении и не знаю, как судить себя.

Отец мой был управляющим в поместье одного знатного дворянина. Женился он рано и имел нескольких детей. Затем овдовел, пятнадцать лет оставался вдовцом, но вновь женился на молодой девице, дочери священника, который скончался, оставив многочисленное потомство в полной нищете. Был он человек разумный, чувствительный и даровитый, и матушка унаследовала многие из его достоинств. Она была ангел во плоти: все дела ее являли милосердие, все мысли наполняла любовь.

Через год после свадьбы молодая жена подарила жизнь близнецам – мне и моей сестре; однако вскоре после родов захворала и с тех пор отличалась слабым здоровьем. Всякое напряжение было для нее непосильно, и она почти не поднималась с кресел. Вижу ее и сейчас: изящные белоснежные руки заняты шитьем, на меня устремлен нежный взор, сияющий любовью. Я была еще мала, когда у отца приключились какие-то неприятности, и нам пришлось переехать из той части страны, где мы жили прежде, в отдаленную деревню и снять там домик с небольшим участком. Жили мы бедно, но дружно. Старшие сводные сестры мои были настоящие крестьянки, сильные, крепкие и неутомимые: жизнь, полная тяжелой работы, не утомляла их, а радовала. Отец ходил за плугом, братья смотрели за скотом; но и самые тяжкие труды давались им в охоту.

Как счастливо протекало мое детство! Рука об руку с милой сестрой мы срывали на лугах весенние цветы, сгребали сено на летних покосах, осенью стрясали с яблонь сладкие румяные яблоки – и во все времена года беззаботно резвились на вольном воздухе; или же, сидя у ног матери, я принимала от нее ласки и впивала сладчайшие уроки милосердия и любви. Старшие сестры были добры ко мне; всех нас связывала взаимная привязанность. Однообразную крестьянскую жизнь освещала матушка – ее хрупкость, воспитание и добродетели словно озаряли наш скромный быт каким-то благодатным сиянием.

Мы с сестрою, хоть и близнецы, совсем не походили друг на дружку. Сестра была невысокой и пухленькой, цветущей, полной жизни и энергии; я – высокой и тоненькой, белокурой и бледной. Я любила играть с ней, но скоро уставала – и тогда бежала к матушке, забиралась к ней на колени, и та прижимала меня к груди и убаюкивала колыбельной, глядя на меня со своей ангельской улыбкой. С ранних лет она стала моей наставницей – и неустанно внушала, что важно не хвалиться знанием, а знать. Она развертывала передо мною чудеса видимого мира – и каждую историю о звере, о птице, об огнедышащем вулкане или бурной реке сопровождала какая-нибудь мораль, подсказанная горячим сердцем и пылким воображением. Более всего матушка заботилась о том, чтобы внушить мне евангельские заповеди: милосердие ко всему живому, братские узы, связующие человечество, мысль, что каждое разумное существо имеет право на нашу доброту. Я раздавала от ее имени милостыню; ибо, хоть мы и были бедны, она помогала тем, кто еще беднее. Тяжелая работа мне не давалась, и часто я садилась рядом и шила вместе с ней, в то время как сестра занималась чем-нибудь по дому или во дворе.

Когда мне было семнадцать, на нашу семью обрушилась беда. Загорелся стог сена; с него огонь перекинулся на сараи, а затем и на дом. Разбуженные пожаром в полночь, мы вскочили с постелей и выбежали из дому, в чем были. Отец вынес мать на руках, а затем снова бросился в дом, чтобы спасти хоть что-нибудь из имущества. Тут на него рухнула крыша. Вытащили его спустя час; он был жив, но страшно обожжен, изуродован – и на всю жизнь остался калекой.

Все остались живы, но я спаслась лишь чудом. Мы с сестрой проснулись от криков: «Пожар!» Дом был уже охвачен пламенем. Сьюзан со своим обычным бесстрашием бросилась бежать прямо через огонь – и выбралась наружу; я же сразу вспомнила о матушке – и поспешила к ней. Огонь бушевал вокруг меня, окружал со всех сторон; дым не давал дышать. Я уже прощалась с жизнью, как вдруг кто-то схватил меня и потащил прочь. Я подняла глаза на своего спасителя – им оказался лорд Реджинальд Десборо.

В следующие воскресенья в церкви я то и дело замечала, что лорд Реджинальд не сводит с меня глаз. Он попадался нам со Сьюзан навстречу на прогулках, наведывался к нам домой. В серьезности его взгляда и мягкости голоса было что-то завораживающее; сердце мое трепетало, и я думала: сомнений нет, он влюблен! То, что именно он спас меня от гибели, сделало дар жизни вдвойне драгоценным.

В этой части истории многое неясно и мне самой. Верно, лорд Реджинальд меня полюбил; но почему он, впоследствии не пренебрегавший предрассудками и привычками богатых и знатных, влюбился так, что позабыл и о своем положении, и о надеждах на будущее – не могу сказать, мне самой это кажется странным. Он любил меня и прежде, но с того дня, как спас мне жизнь, чувство его обратилось во всепоглощающую страсть. Он предложил нам приют в охотничьем домике у себя в поместье; и, пока мы жили там, то и дело присылал дичь и, что еще ценнее, цветы и фрукты в подарок матери; захаживал и сам, особенно когда дома оставались только мы с матушкой, подолгу сидел и беседовал с нами. Скоро я научилась ждать его нежно-вопросительных взоров – и почти осмеливалась на них отвечать. Матушка, заметив этот обмен взглядами, улучила случай поговорить с лордом Реджинальдом наедине и, взывая к его добрым чувствам, просила не делать меня на всю жизнь несчастной, внушая мне привязанность, из коей ничего доброго не выйдет. В ответ лорд попросил у нее моей руки.

Нет нужды рассказывать, с какой радостью и благодарностью согласилась мать; как отец, после пожара прикованный к постели, со слезами благодарил Бога; в какой восторг пришли сестры; я была менее всех удивлена, но всех более счастлива. Теперь часто спрашиваю себя, что он во мне разглядел? На свете так много богатых и знатных девушек красивее меня! Я же была необразованна, низкого происхождения, да еще и бесприданница. Право, очень странно!

Но тогда я думала лишь о счастье любить и быть любимой – стать его женой, прожить с ним жизнь. Назначили день свадьбы. У лорда Реджинальда не было ни отца, ни матери, никто не мог ему помешать. Его родни я и не видала – а сам он в дни между обручением и свадьбой стал почти что членом нашей семьи. Он не замечал никаких недостатков ни в нашем образе жизни, ни в моих нарядах; всем был доволен; со всеми – даже с моими старшими сестрами – добр, приветлив и ласков; матушку мою, казалось, обожал, а Сьюзан сделался братом. Она в то время была влюблена и попросила его стать посредником между нею и родителями и защитить ее выбор. Он так и сделал; Лоуренс Купер, деревенский плотник, до того не пользовался расположением отца и матери, но с поддержкой лорда получил их согласие на брак с моей сестрой. Это был молодой парень, пригожий собою, добродушный и неподдельно любивший Сьюзан.

Настал день свадьбы. Матушка нежно меня поцеловала, отец гордо и радостно благословил; сестры окружили, сияя улыбками. Лишь одно омрачало это всеобщее счастье: сразу после свадьбы мне предстояло уехать за границу.

Едва выйдя из церкви, я поднялась в экипаж. Последнее объятие любимой матушки – экипаж тронулся – мы двинулись в путь. Я смотрела из окна: вот они, дорогие мои родные, все вместе! Старик отец, дряхлый и седой, в покойном кресле; матушка, скрестив руки на груди, улыбается сквозь слезы, на лице ее благословение и надежда на долгое, ничем не омраченное счастье любимого дитяти; Сьюзан и Лоуренс стоят рука об руку, вовсе не завидуя моей удаче – они полны друг другом; сестры с радостью и гордостью разворачивают подарки и восхищаются щедростью моего мужа. Все счастливы – и причина их счастья во мне. Мы спаслись от страшных бед; пожар, уничтоживший наше жилище, оказался и счастливым случаем, доставившим нам нежданную перемену к лучшему. Я была и рада, и горда. Я любила их всех. Думала, что теперь вся наша семья процветет благодаря мне! И от этой мысли горячая благодарность мужу согревала мое сердце.

За границей мы провели два года. Мне, привыкшей, так сказать, к собственному густонаселенному миру, среди незнакомцев и чужеземцев жилось очень одиноко; обычаи в высшем свете таковы, что большую часть времени мужчины и женщины проводят вдали друг от друга, так что уже через несколько месяцев уединение стало моим верным спутником. Я не роптала: жизнь часто поворачивалась ко мне суровой стороной, и встречать невзгоды я привыкла если не бестрепетно, то терпеливо. Да и на что жаловаться? У людей небольшого достатка семейная жизнь полна забот и хлопот – а у меня их не было вовсе; муж меня любил, и хоть я часто тосковала по дорогим, родным лицам, с которыми никогда доселе не расставалась, и более всего скучала по ласкам и мудрым наставлениям матушки – пока что мне достаточно было думать о них и надеяться на воссоединение.

И все же многое меня расстраивало. Прежде я была бедна, росла среди таких же бедняков; и, кажется, ни разу с тех пор, как начала что-то понимать, ничто не огорчало и не смущало меня так, как мысль о том, сколько же тратят на себя богачи, когда такое множество их собратьев-людей прозябает в нищете! Аристократическая благотворительность (хоть и вполне похвальная), раздача жидкого супа и грубого фланелевого белья меня не удовлетворяла: в уме моем глубоко укоренился некий инстинкт или чувство справедливости, внушенное скромностью нашего семейного очага и просвещенным благочестием матушки – и твердящее, что все на свете имеют право жить так же покойно и удобно, как я или даже как мой муж. Моя «благотворительность» – так называли ее другие, хотя сама я считала, что лишь отдаю должное собратьям по человечеству – превышала всякое разумение. Лорд Реджинальд категорически отказывал просителям; но мне выделял довольно большие средства, которыми я могла свободно распоряжаться, – и я экономила на тысяче мелочей, чтобы накормить голодных. Впрочем, дело было не только в благотворительности: я никак не могла привыкнуть тратить деньги на себя, и роскошь была мне противна. Муж называл такое отношение «скаредностью» и сурово попрекал меня, когда я, вместо того чтобы перещеголять нарядом всех соперниц, являлась на прием одетой очень скромно и горячо отвечала ему, что не могу и не буду выбрасывать по двадцать гиней на платье, когда за эти деньги можно одарить улыбками множество хмурых лиц, принести радость во множество несчастных сердец.

Права ли я была? Несомненно, любой богач ответил бы, что нет: что первый долг мой состоял в том, чтобы радовать мужа и быть ему в свете достойной спутницей. И все же – признаться ли? – даже сейчас, удрученная и почти уничтоженная своей ошибкой… нет, это не то слово – назову ее несчастьем, – будто на медленном огне горю я при мысли, что потеряла любовь мужа из-за того, что, по совести, считала своим долгом!

Но об этом речь впереди. Настоящая беда обрушилась на меня по возвращении в Англию. Мои родные часто обращались к нам за денежной помощью, и лорд Реджинальд удовлетворял почти все их просьбы. После двухлетнего отсутствия мы приехали в Лондон, и первым моим желанием была встреча с матушкой. В то время ради поправки ее здоровья вся семья жила в Маргейте. Решено было, что я поеду туда одна и ненадолго. Перед отъездом лорд Реджинальд сообщил мне, что родные мои все чаще и чаще просят у него какие-то непомерные суммы, и он решил отныне им отказывать. Еще он сказал, что вовсе не собирается оплачивать моей семье переход на более высокое положение в обществе; что, на его взгляд, лишь двое моих родственников – мать и родная сестра – имеют хоть какое-то право ждать от него помощи, но первая неспособна к попрошайничеству, а вторая, выйдя замуж за Купера, сама определила свое место в жизни, и благосостояние ее теперь всецело зависит от мужа. На это я отвечала: он сам знает, что скромный достаток я почитаю для жизни наилучшим и никогда не соглашусь на непомерные денежные требования, пусть и от дорогих мне людей.

Реджинальд был удовлетворен таким ответом; мы нежно попрощались, и в Маргейт я выехала с легким и радостным сердцем, а искренние приветствия всей собравшейся семьи сделали меня вдвое счастливее. Омрачило радость лишь состояние матушки: она стала похожа на тень. Все расселись вокруг нее, весело болтали и смеялись, но я видела, что жить ей остается недолго.

В маленьком меблированном домике, где теснилась вся семья, для меня места не нашлось, так что я осталась в отеле. Рано утром, прежде чем я встала, меня навестил отец. Он умолял поговорить с мужем и попросить у него помощи: как выяснилось, рассчитывая на его поддержку, он ввязался в биржевые спекуляции, требующие крупного капитала; но расчеты его рухнули, и теперь множество семей будет погублено, а сам он обесчещен, если не сумеет срочно вложить в дело несколько сот фунтов. Я пообещала сделать все, что смогу, – а про себя решила спросить совета у матушки и поступить, как та скажет. Отец расцеловал меня, рассыпался в благодарностях и удалился.

Не стану излагать свою историю во всех печальных подробностях; одним словом, братья и сестры уже обзавелись семьями и, строя планы на будущее, твердо рассчитывали на помощь лорда Реджинальда. Все они явно полагали, что, не претендуя на равное со мной богатство и роскошь, уже делают нам одолжение; но у каждого из них что-то было неладно – каждому требовалась серьезная помощь и помощи все ждали от меня.

Позже подошла и заговорила со мной отдельно сестра Сьюзан, однако ее запросы оказались самыми скромными: она просила только двадцать фунтов. Я немедленно дала ей деньги из собственного кошелька.

Едва встретившись с матушкой, я рассказала ей о своих затруднениях. Она отвечала, что ничего иного не ждала и это надрывает ей сердце; что я должна набраться мужества и сопротивляться этим домогательствам. Отца, продолжала она, погубила собственная опрометчивость, и теперь пусть встретится со злом, которое сам на себя навлек; а многочисленные мои родственники совершенно помешались на мысли жить за мой счет. Я слушала с горечью, предвидя будущие беды; чувствовала свою слабость – и понимала, что не смогу смело и твердо противостоять наседающей на меня родне. Той же ночью у матушки начались конвульсии; ее с трудом привели в чувство. От Сьюзан я узнала причину припадка. У матушки вышла жестокая ссора с отцом; она настаивала, чтобы он не просил у меня денег, а тот гневно отвечал, что она учит дочь непочтительности и готова навлечь на его седины позор и гибель. Видя бедную матушку бледной, дрожащей, едва живой, понимая, что, если не покорюсь, отец и дальше будет вымещать на ней гнев – стоит ли удивляться, что в горе и тоске, не зная, на что решиться, я написала мужу с мольбой о нескольких сотнях фунтов для отца?

О, что за тучи сгущались над моей головой! – с содроганием вспоминаю я даже теперь бескрайнее море, белые утесы и песчаные дюны Маргейта! Летний день, приветствовавший мой приезд, в дни, когда я с трепетом и тоской ждала письма от мужа, сменился пасмурной и ветреной погодой. Хорошо помню вечер, когда пришло письмо: волны высоко вздымали белые гребни, ни одно судно не осмеливалось войти в порт иначе, как со спущенными парусами; ветер разогнал тучи, и с ясного неба опускалось в море кроваво-красное солнце. Я смотрела на неспокойные волны – и мечтала, чтобы они подхватили меня и унесли куда-нибудь подальше от горя и забот. В этот миг подошел слуга и подал письмо от мужа; в нем заключался отказ. Я не осмелилась сказать об этом родным. Отец мой всегда был груб и вспыльчив; а угроза банкротства, сознание, что он многим внушил ложные надежды, страх позора – все это превратило его чуть ли не в дикого зверя. Жизнь едва теплилась в теле дорогой матушки – а заслышав шаги отца, она всякий раз словно оказывалась на пороге смерти; если он входил со спокойным лицом, бледные губы ее изгибались в обычной ласковой улыбке и на иссохших щеках проступал слабый румянец; если же он хмурился и повышал голос, она, дрожа всем телом, утыкалась лицом в подушку и разражалась судорожными рыданиями, казалось, угрожавшими самой ее жизни. Однажды, когда я в горестной задумчивости прогуливалась по дюнам, отец разыскал меня и завел тот же разговор: он клялся, что не перенесет бесчестья. «И неужто ты думаешь, Фанни, – добавил он, – что мать твоя долго проживет, узнав о моем печальном конце?» В лице его я прочла решимость отчаяния.

Я спросила, какая сумма ему нужна и в какой срок. Тысяча фунтов через два дня – был ответ. Я отправилась в Лондон, чтобы умолить о помощи мужа.

Нет, нет! – не могу шаг за шагом описывать историю своих бедствий! Деньги я получила – вырвала их у лорда Реджинальда, хоть и ясно видела: обретя чек, я потеряла его сердце. Однако на том дело не кончилось. Двадцать фунтов, которые я ссудила Сьюзан, та использовала, чтобы добраться до города, броситься в ноги моему мужу и молить о сострадании. Купер, совершенно обезумев от мысли, что приходится свояком лорду, пустился сорить деньгами, тратя их на столь же дорогостоящие, сколь и порочные увеселения. Он залез в долги на несколько тысяч фунтов, и, когда лорд Реджинальд отказался снабжать его деньгами далее, несчастный совершил подлог. Двести фунтов предотвратили разоблачение и спасли семью от ужасного конца. Еще пятьсот были истрачены на то, чтобы отправить его с женой в Америку и устроить на новом месте, подальше от искушений. Так я разлучилась с милой сестрой – а я так ее любила; к преступлению мужа она была непричастна, но не хотела его покидать, к тому же их связывал ребенок; и они отправились в скорбное изгнание.

– Ах, если бы мы остались в добродетельной бедности, – восклицала, прощаясь со мной, злосчастная Сьюзан, – мне не пришлось бы теперь расставаться с умирающей матушкой!

Тысяча фунтов, выданных отцу, оказались каплей в море. Вновь он явился ко мне; вновь я ощутила, что жизнь матери висит на тонком волоске – и зависит от того, сумею ли я раздобыть денег. Вновь я, дрожа и плача, предстала перед мужем и взмолилась о мило- сердии.

– Я согласен, – отвечал он, – сделать то, что ты просишь, и даже более того; но помни, какую цену ты за это заплатишь – или оставишь своих родителей и всех родных, чья алчность и бесчестность не заслуживают милосердия, или мы расстанемся навеки. Ты будешь получать приличное содержание – хватит, если захочешь, на всю твою семью; но я не желаю больше о них слышать. Выбирай: они или я.

Правильно ли я выбрала? Не знаю, не могу сказать. Знаю одно: этот выбор принес мне горе, невыносимое, бесконечное, ничем не искупимое. Матушка была для меня дороже всего мира. Я молча бросилась к себе в комнату и тем же вечером, в полубреду от ужаса и горя, уехала в Маргейт – таков был мой ответ.

С тех пор прошло три года, и все это время я благодарила Небеса за то, что мне было позволено исполнить свой дочерний долг; горько оплакивая отчуждение от мужа, я не раскаивалась. Матушки, моего ангела-хранителя, со мною больше нет. Отец пережил ее лишь на два месяца; тяжесть того, что он натворил, и сожаление о моих страданиях ускорили его конец. Теперь вокруг собралась вся сводная родня: умоляют, требуют, вымогают, грабят, сводят меня в могилу. На прошлой неделе я написала лорду Реджинальду: сообщила о смерти родителей, о том, что положение мое изменилось, и добавила: если несчастная жена ему еще не совсем безразлична, мы можем попробовать начать сначала. Вчера пришел ответ. «Поздно, – гласил он, – ты сама разорвала связующие нас узы – теперь их уж не связать заново».

Той же почтой пришло письмо от Сьюзан. Она счастлива. Купер совершенно исправился: суровая трудовая жизнь вернула ему и здравомыслие, и чувство долга. Он работает без устали, и семья процветает. Сьюзан просит меня к ней присоединиться. Я решилась ехать. О милый дом мой, и воспоминания юности! – где вы теперь? – все отравлено тысячью змеиных жал, все сцены прошлого окрасились черным. Отправлюсь же в чужую страну – страну, земля которой скоро станет мне могилой. Я жажду умереть. Мне передают, что лорд Реджинальд полюбил другую, девицу из благородного семейства, и открыто проклинает наш союз, ставший препятствием к его счастью. Я ищу забвения – но память о прошлом отравляет мою жизнь и не дает забыться. Скоро, скоро рука, которую он нежно сжимал пред алтарем – рука, что сейчас, дрожа от горя, выводит эти строки, – найдет себе приют во гробе и рассыплется в прах.

Поляк

День уже клонился к вечеру, когда на дороге из Рима в Мола-ди-Гаэта показалась calèche[103], мчащаяся на полном скаку. Дорога, ведущая к гостинице, была узкой и каменистой; с одной стороны ее отделяла от моря апельсиновая роща, с другой высился старый римский крепостной вал, почти скрытый за цветущими кустами, огромными алоэ, плетями дикого винограда и всевозможными вьющимися растениями, обычными для Юга. Едва коляска въехала на этот узкий участок пути, как беспечный кучер наехал на торчащий камень, и коляска перевернулась; в следующий же миг на место происшествия высыпала толпа народу. Никто, однако, и не подумал помочь путешественнику выбраться из-под опрокинувшегося экипажа; вместо этого зеваки, с громкими криками и энергичными жестами, принялись осматривать повреждения и прикидывать, какую из них извлечь выгоду. Колесник объявил, что тут не осталось ни одного целого колеса; плотник – что треснула оглобля; кузнец молча ходил вокруг экипажа, заглядывал под него, брался за каждый гвоздь, винт или скобу, дергал их и тряс со всей силой, необходимой, чтобы обеспечить себя работой на ближайшие несколько дней. Тем временем путешественник, молча выпутавшись из-под разнообразных плащей, книг, дорожных карт, неспешно выбрался наружу, и шумная толпа на миг позабыла свою суету – так поразила всех благородная внешность незнакомца. Ему казалось не более двадцати двух лет; он был высок и крепок, с фигурой столь совершенных пропорций, что она являла собой редкое по гармоничности сочетание юношеской стройности и мужской силы. Лицо его, если бы не выражение глубокой задумчивости и не отпечаток спокойного несокрушимого мужества, могло бы принадлежать прелестнейшей из женщин; так бела была его кожа, так нежен румянец, так правильны черты, так густы светлые волосы. Похоже, он был менее всех взволнован происшествием: даже не взглянул на коляску, не обратил внимания и на тех, кто вопил в десять глоток, предлагая помощь – лишь достал часы и спросил у слуги, сильно ли пострадал экипаж.

– Пан[104], оглобли выскочили, чеку выбило да две рессоры поломались.

– Долго ли все это чинить?

– За день починим.

– Сейчас четыре часа. Проследи, чтобы завтра к рассвету все было в порядке.

– Пан, боюсь, это невозможно – с этими ленивыми итальянцами…

– Я пасвалам[105], – холодно и решительно ответил путешественник. – Заплати, сколько хочешь, но чтобы к сказанному часу все было готово.

Не проронив более ни слова, он направился к гостинице, а толпа побежала за ним, выпрашивая милостыню. Несколько секунд назад все это были крепкие энергичные люди, да еще и так занятые своими делами, что разве только за чрезвычайное вознаграждение могли взяться за починку calèche; теперь же все мужчины объявили себя убогими калеками, все дети оказались сиротами, все женщины беспомощными вдовами – и всем грозила голодная смерть, если только Eccelenza[106] не ссудит их несколькими grani[107].

– Что за докучливый народ! – воскликнул путешественник, бросив на землю пригоршню монет; это вызвало всеобщую толкотню и потасовку, а он, избавившись от домогательств, смог уйти. Однако в гостинице его ждали новые мучения: еще одна толпа, состоящая из хозяина, хозяйки, коридорных и конюхов, собравшись вокруг, забросала его бесчисленными вопросами. Хозяин выражал надежду, что он не поломал себе ни рук, ни ног, и предлагал ему считать себя не гостем, а господином этого дома; коридорные желали знать, в котором часу он хочет ужинать, какие блюда предпочитает, надолго ли намерен остановиться, откуда едет и куда; а хозяйка торжественно провела его по всем номерам, бесконечно распространяясь об особых и неописуемых достоинствах каждого. Несказанно утомленный всей этой суетой, путешественник пересек наконец длинный и просторный холл и нашел себе укрытие на балконе, выходящем на залив Гаэта.

Гостиница располагалась над самой Виллой Цицерона. Под балконом с обеих сторон вдоль закругленных берегов залива тянулись густые апельсиновые рощи, спускавшиеся к самому морю. Золотистые плоды и благоуханные цветы, прекрасные, как звезды, усеивали темный покров листвы; верхушки дерев купались в волнах жидкого света, и голубое великолепие небес смешивалось с зеленью земного рая. Каждая гора, каждая скала так пылала и переливалась всеми оттенками заходящего солнца, что казалось, это розово-лиловые облака тают в бледном сиянии небес. Вдали над бескрайней океанской гладью возвышались гористые острова Иския и Прочида, а меж ними виднелись зубцы Везувия, над которыми курился белоснежный дымок. Одинокие небеса – без солнца, без луны, без единой звезды или облака – словно улыбаясь, источали тихий и ясный свет, говорящий о вечном, неизменном мире.

Трудно описать чувства нашего путешественника, когда он взирал на этот пейзаж; лицо его, обращенное к небесам, было полно глубокой и страстной меланхолии, в нем читалась пламенная мольба об отвращении какого-то огромного и неизбежного зла. Он думал о своей родине; и, сравнивая ее разоренные деревни и опустошенные поля с сиянием и блеском дивной страны, простершейся теперь перед ним, каждым вздохом своим протестовал против слепой и жестокой судьбы, подчинившей Польшу опустошительной власти российского деспотизма[108]. Вдруг размышления его были прерваны; внизу, в апельсиновой роще, женский голос запел по-польски. Певицу он не видел, но нежность ее голоса и смысл песни (приведем здесь ее прозаический перевод), в точности отвечавший его мыслям, сильно удивили путешественника.

– Когда взираешь на лазурные небеса, столь могущественные и спокойные, не говори: о сияющий свод небес, нет в тебе жалости, раз ты дразнишь мой усталый от жизни взор своей недоступной красой!

Когда южный ветерок мягко дышит тебе в лицо, не говори с упреком: колыбель твоя – эфир или утреннее солнце, ты впиваешь благоуханную эссенцию миртовых и лимоновых соцветий, ты носишь на крылах самые нежные чувства и сладостные желания; отчего же не принесешь исцеления моей тоске?

И в темный час, когда подумаешь о своей родине и друзьях, не говори печально: они погибли! Их нет! Лучше скажи с радостью: как они были славны! Блаженство – знать, что они были!

«Мудрый совет, милая певица; если бы только я мог ему последовать!» – сказал себе путешественник, а сам, размышляя над словами этой необычайной серенады, продолжал вглядываться в рощу. Не шевелилась в ней ни одна ветвь, ни один звук не свидетельствовал, что под ее зеленым покровом скрыт человек; песня умолкла, и воцарилась тишина, нарушаемая почти неощутимыми дуновениями ветерка в вечернем воздухе. Полно, существовала ли певица и ее песня где-нибудь, кроме как в воображении поэта? Он почти готов был поверить, что дух этой сказочной рощи, желая утешить его меланхолию, зазвучал человеческим голосом – столь воздушно, почти бесплотно было это пение и столь глубокая тишина за ним последовала. Но еще мгновение – и с того же места донесся громкий крик по-итальянски: «Помогите!», а за ним новые вопли, столь пронзительные, что гость с быстротой молнии пронесся через просторный холл и сбежал по лестнице в сад. Первое, что предстало его глазам, была девушка лет шестнадцати: одной рукой она крепко вцепилась в ствол дерева, а другой сердито отталкивала молодого человека, который пытался ее оттащить.

– Нет, не пойду с тобой! – я больше не люблю тебя, Джорджио! Сказала же, не пойду! – пронзительно кричала девушка; в ее голосе смешались гнев и страх.

– Нет, пойдешь! – грозным тоном отвечал нападавший. – Наконец-то я нашел тебя, Мариетта, и твои уловки больше меня не одурачат!.. А вы кто такой и кто вас просил вмешиваться? – гневно поинтересовался он, оборачиваясь к путешественнику, сильная рука которого оторвала его от Мариетты. – Офицер, судя по вашему платью? Так вот, имейте в виду: я тоже офицер, и со мной лучше не ссориться!

– Ни один офицер не позволит себе дурно обращаться с беззащитной девушкой, – со спокойным презрением ответил поляк.

При этом упреке Джорджио затрясся от ярости. Лицо его, красивое и с правильными чертами, как у большинства итальянцев, исказилось. Рука судорожно нащупывала спрятанный на груди кинжал, а сверкающие черные глаза метали в противника молнии, словно их обладатель надеялся, что в них вспыхнет адское пламя и испепелит его на месте.

– Будьте осторожны, он на все способен! – вскричала Мариетта, устремившись к своему защитнику.

Однако дальнейшую схватку предотвратило появление нескольких слуг из гостиницы; они оттащили Джорджио, приговаривая, что он не вправе, пусть она ему и сестра, отрывать ее от corps d’opera[109], с которой она проезжает через Гаэта.

– E vero è verissimo![110] – победно воскликнула девушка. – Если я люблю свободу, если предпочитаю бродить здесь и там и петь, как вольная птица, – ему-то что?

– Берегись, Мариетта! Не смей дурно говорить обо мне! – уходя, бросил через плечо Джорджио и сопроводил эту угрозу таким свирепым взглядом, что его сестра сразу умолкла.

В тревожном молчании она следила, как он ушел – а затем, с театральным смирением и такой грациозной быстротой, что незнакомец не успел ее остановить, опустилась на колени и прижала его руку к губам.

– Вы более чем щедро отплатили за песню, которую я для вас спела, – сказала она, поднявшись и ведя его за собой в гостиницу, – и, если пожелаете, за ужином спою вам что-нибудь еще.

– Вы полячка? – спросил путешественник.

– Вот так вопрос! Как могу я быть полячкой? Разве вы сами не говорили, что такой страны, как Польша, больше нет на свете?

– Я? Не припомню такого.

– Что ж, если и не говорили, по крайней мере, признайтесь, что думали! Все поляки нынче сделались русскими – а я, синьор, русской не стану ни за что на свете! Подумайте, ведь в их языке даже нет слова, означающего «честь»[111]! Ну нет – даже уехать с Джорджио, как мне это ни противно, будет лучше, чем стать русской!

– Так вы итальянка?

– Нет – не совсем.

– Кто же вы?

– Та, кто я есть; разве можно быть чем-то большим? Только, синьор, должна попросить вас об одном: не задавайте вопросов ни обо мне, ни о Джорджио. Я буду вам петь, с вами говорить, вам прислуживать – все, что пожелаете; но на такие вопросы отвечать не буду.

Сев на табурет в самом темном углу номера, как можно дальше от постояльца, Мариетта весь вечер играла ему на гитаре и пела. Певицей она в самом деле была прекрасной – легко и с безупречным мастерством использовала все тонкости своего искусства; однако истинное восхищение вызывала природная красота ее голоса. С нежностью в нем сочеталась сила и какая-то глубокая меланхолия, погрузившая душу путешественника в светлую печаль. Все дорогие воспоминания прошлого – радости дома и детства, сладость и верность первой мальчишеской дружбы, сияние любви к родине; каждый счастливый час, каждый дорогой уголок, все, что он любил и потерял на земле, – все оживало, проходило перед его глазами и снова меркло, пока он слушал ее дивные напевы. Не обращая на него внимания и, кажется, безо всякого труда она переходила от мелодии к мелодии ради собственного удовольствия, подобно одинокому соловью среди листвы, что скрашивает свое уединение сладостными звуками. Стан и лицо ее были бы прекрасны, будь они более развиты; сейчас она напоминала набросок великого художника – несколько небрежных линий, но столь полных жизни и значения, что легко вообразить себе, в какой шедевр они превратятся, когда картина будет окончена.

На следующий день, прибыв в Неаполь, путешественник первым делом нанес визит княгине Дашковой. Эта высокородная русская дама, обладательница огромного богатства и немалого таланта к интригам, была на короткой ноге с половиной царствующих домов Европы, а при Санкт-Петербургском дворе почти всесильна. Ненавидя холод и варварство своей родины и страстно восторгаясь Италией, она обосновалась в Неаполе, в роскошном особняке близ Страда-Нуова; щедрое покровительство искусствам и художникам, постоянная демонстрация собственных талантов в рисовании, музицировании, танцах и сценической игре стяжали ей имя Северной Коринны[112]. Ее салон стал ежевечерней пристанью мудрецов, остроумцев, ветреников и светских бездельников. Кто не знал Коринну, с тем и знаться не стоило; не посещать ее conversazioni[113] означало в свете быть отрезанным от всего, что только есть в Неаполе модного и привлекательного.

Был час вечернего приема. Поляк горел нетерпением переговорить с княгиней, ибо от ее влияния в Петербурге зависела судьба его единственного брата. Ему открылась череда великолепных залов, многолюдных и сияющих огнями; не дав объявить о своем прибытии, он вошел. Когда живой и пылкий ум поглощен каким-то одним чувством, все противоположное, все яркое и поражающее воображение, что встречается ему на пути, лишь добавляет этому чувству глубины и значительности. Праздничный вид мраморных колонн, увитых розами, венецианские зеркала во всю стену, в которых отражался свет бесчисленных свечей, прекрасные дамы и беззаботные кавалеры, скользящие в причудливом танце, – все это казалось ему обманом, цветастой завесой, за которой скрываются ужас и мрак; быстрым и решительным шагом шел он мимо, подчиняясь лишь приказам собственных мыслей. Наконец, сам не зная, как, нашел княгиню – и вот уже стоял рядом с ней на открытой террасе с мраморной колоннадой, при свете луны и звезд, со всех сторон окруженный благоуханием цветущего миндаля из близлежащих садов.

– Владислав! – с удивлением воскликнула княгиня. – Возможно ли? Встретить вас здесь – такому почти нельзя поверить!

Несколько секунд поляк молчал, собираясь с мыслями, а затем заговорил. Беседа шла вполголоса, так что никому, кроме самих говорящих, не удалось бы расслышать ни слова; однако по выражениям лиц и жестам можно было понять, что Владислав рассказывает некую горестную историю, сопровождая ее самыми жаркими и пламенными мольбами, а княгиня внимает ему с глубоким сочувствием, старается утешить и приободрить.

За разговором они покинули свой тихий уголок, прошли по колоннаде и вошли в маленький храм. Из центра невесомого на вид купола свисал алебастровый светильник в форме лодки; а под ним юная девушка набрасывала в альбоме холмы, освещенные лунным светом, что виднелись за колоннами вдалеке.

– Идалия, – заговорила княгиня, – я привела новую модель для твоего карандаша. И какую модель, моя дорогая! Ты заочно знаешь этого храброго воина, и его слава уже дорога твоему сердцу; она не уступает славе героев Остроленки[114] и Вистулы. Так призови же на помощь свой гений во всей его силе и красе и укрась мой альбом его изображением! – С этими словами она положила перед Идалией свой альбом.

Человеку, только что оказавшему тебе важную услугу, трудно отказать в любой просьбе. Владислав подчинился и сел; едва княгиня их покинула, как тень, сопроводившая упоминания об Остроленке и Вистуле, сошла с его чела. Право, красота юной художницы и самую тяжкую епитимью обратила бы в наслаждение. Она была прекрасна, как одна из Рафаэлевых Мадонн; и, как и у них, молчаливая глубина ее красоты поразила бы изумлением и восторгом даже самого поверхностного наблюдателя. Ее золотисто-рыжие волосы цвета осенней листвы в лучах заходящего солнца тонкими кольцами обрамляли лицо, ниспадали на шею и плечи. Невысокий чистый лоб, сияющий мягкой задумчивостью; нежный изгиб розовых губ; тонкие черты нижней части лица, говорящие о чистоте и цельности натуры, – все было совершенно, словно у античной статуи. Светло-карие глаза с выгнутыми бровями и темными стрелами ресниц пронзали душу чарующей, проникновенной нежностью. На ней было простое, но изящное платье до пола, белое как снег; но и это одеяние казалось лишь грубым прикрытием красоты, что скрывалась под ним. Теплый свет алебастровой лампы над головой виделся слабым подобием неописуемого духа любви, коим лучился безупречный облик Идалии; и мерцающая в небе первая звезда, та, при взгляде на которую сильнее бьются сердца счастливых влюбленных, не казалась Владиславу и вполовину столь же божественной и прекрасной, как звезда земная, что сидела перед ним, то устремляя на него робкий, но внимательный взгляд, то вновь опуская его на рисунок. И не одному Владиславу этот вечерний час принес рассвет любви. То же чудо свершилось в сердце Идалии. Едва взгляды их встретились – оба прочли в глазах друг друга клятву возвышенной вечной любви, немой, блаженной, невыразимой. Вмиг пали две крепости. Восторг объял обоих и наполнил их сердца; недвижимые, в глубоком молчании, словно благоговение лишило их сил и дара речи, сидели они друг против друга – и взгляды их говорили куда более, чем могли сказать слова.

Не знаю, был ли закончен портрет. Скорее всего, нет. Идалия бесшумно встала и отправилась искать княгиню, а Владислав последовал за ней.

– Что за прелестное создание! – воскликнул немного спустя какой-то английский путешественник, указывая на Идалию среди других дам.

– Эта юная полячка, моя протеже, – отозвалась княгиня, – дочь одного из злополучных сподвижников Косцюшко, что умер здесь в бедности и безвестности. У нее большой талант к рисованию и живописи, однако по натуре она так несходна с большинством людей, что, боюсь, никогда не сможет ладить с обществом. В их семье все отличаются странностями и необузданными характерами. Есть у нее брат – о нем говорят, что он законченный негодяй: отважен, как поляк, и беспринципен, как итальянец! – чистой воды романтический злодей, в духе байроновских корсаров и гяуров. Есть еще младшая сестра: дикое, неукротимое создание – объявила, что у меня в доме ей невыносимо, и сбежала в Калабрию или в Кампанью, чтобы сделаться примадонной. Впрочем, оба они дети от второй жены, итальянки: в Идалии, надо признать, нет ничего от их беззаконного духа – она девица тихая и благонравная.

Поморщившись от этой бездушной болтовни, смутившей его восторг, Владислав поспешно покинул дом Дашковой и направился в Вилла-Реале, надеясь там, под сенью древесных крон, найти уединение. В этот полночный час парк с прямыми аллеями, утопающими во мраке и тенях, со спящими каменными фонтанами, мраморными статуями и указующими в небеса обелисками был тих, словно покинутый храм, в коем стихли вечерние песнопения, догорели последние свечи, погасли угли кадильниц, разошлись и священники, и молящиеся. Владислав устало опустился на каменную скамью в падубовой роще, окаймляющей берег Залива.

– Я не мечтал о любви, – воскликнул он вслух, – я ее не искал! Я отрекся от жизни – от всех восторгов, радостей и надежд. Холодная тень смерти, уничтожающая все желания, лежала у меня на сердце; но вдруг она предстала предо мною, прекрасная, как ангел, возвещающий духам умерших загробное блаженство. Нежный и бесстрашный взгляд ее устремился мне в самую душу – и сотворил чудо. Вот мое слово: она будет моею – или мне не жить!

Здесь, в падубовой роще, Владислав провел оставшиеся часы слишком короткой ночи в каком-то блаженном полузабытьи; перед мысленным взором его сиял светлый образ возлюбленной. Постепенно внимание его привлекла дивная, воспетая многими поэтами красота Неаполитанского залива. Над стройными вязами Посилиппо вставала огромная луна; звездный свет, дрожащий на поверхности воды, волны, мягко бьющиеся о берег у самых его ног, пурпурный мыс Сорренто и веющий оттуда легкий ветерок, одинокое величие гористого острова Капри, вздымающегося из самой середины залива, словно гигантский сфинкс в окружении двух водоемов сияющей лазури, Везувий, выдыхающий в безоблачные небеса белый дым, искры и языки пламени – все это слилось с едва зародившейся любовью в какой-то неизъяснимой гармонии и навеки отпечаталось в сердце.

Следующим утром Идалия делала наброски в Вилла-Реале. Она сидела с внешней стороны одной тенистой аллеи. Мимо проходили мужчина и женщина – и вдруг капризный ребячливый голосок привлек ее внимание; этот голос, нежный даже в нетерпении, мог принадлежать только ее беглянке-сестре.

– Это она! – вскричала Идалия и, быстрее мысли проскользнув между деревьями, прижала девушку к груди. – Мариетта, милая моя малютка Мариетта! Наконец-то ты вернулась! Cattivella![115] – теперь пообещай, что останешься со мной! Ты не знаешь, как несчастна была я без тебя!

– Ну нет, ничего подобного обещать не стану! – отвечала Мариетта, играя лентами своей гитары. – Я выбираю свободу!

Руки Идалии упали, она опустила взгляд, услышав холодный и решительный тон, каким был произнесен этот отказ. Но вот, вновь подняв глаза, она обратила внимание на спутника сестры – и с неизъяснимым чувством узнала в нем Владислава, избранника своего сердца.

– Я встретил вашу сестру несколько минут назад, – пояснил он, угадав ее чувства, – а пару дней назад был счастлив оказать ей небольшую услугу…

– О да, – подхватила Мариетта, – это было в Гаэта, и в благодарность я пела для него весь вечер. Любопытное вышло приключение! Его экипаж перевернулся в двух шагах от гостиницы. Я приехала туда получасом раньше, прогуливалась рядом в апельсиновой роще, увидела это происшествие и услышала, как приезжий говорит со слугой по-польски. Сердце мое забилось от радости. У приезжего был такой грустный вид! Я подумала: должно быть, он тоскует по родине – и тихо, как мышка, прокравшись к нему под балкон, начала петь на польском языке. Песню я сочинила сама, тут же, на ходу. Сейчас уже плохо ее помню; но там были лазурные небеса, ветер с юга, миртовые и лимонные цветы и славные изгнанники; такое должно было ему понравиться. Не успела я закончить, как вдруг из гостиницы выбегает Джорджио, наш дорогой братец, и в излюбленной своей манере устраивает мне отвратительный скандал. Вообрази, как я испугалась – я-то думала, что он со своим полком сейчас на Сицилии! Но его прогнали, а я пошла к незнакомцу в номер и весь остаток вечера ему пела. Все мои лучшие номера: и «Mio ben quando verrà», и «Nina pazza per Amore», и «All’ armi» of Generali; и «Dolce cara patria» из «Танкреди»; и «Deh calma» из «Отелло» – уверяю тебя, он выслушал весь мой репертуар! – Так болтала Мариетта; и вдруг, как будто ее быстрый взгляд подметил тайну их взаимной связи, добавила с лукавой улыбкой: – Не беспокойся, Идалия; хоть этот сармат и слушал меня, как и ты, со слезами на глазах – не удостоил меня ни единым словом похвалы!

– Так вернись домой, дорогая Мариетта, живи со мной – я буду хвалить тебя, сколько пожелаешь и даже более!

– Santa Maria del Piê di Grotta! Как же ты утомительна, Идалия! Вобьешь себе что-то в голову – и даже землетрясением этого из тебя не выбить! Разве я не говорила, что не вернусь? Если бы ты знала, почему, то и сама одобрила бы мое решение. Я говорила, что люблю свободу – так и есть; но сбежала не поэтому. Не хочу иметь ничего общего с Джорджио и княгиней; ибо, поверь мне, милая Идалия, нынешний мой образ жизни, хоть тебе он и кажется позорным, – сама невинность в сравнении с преступлениями, в которые они хотели меня втянуть!

– Мне приходило на ум такое подозрение, – со вздохом отвечала ее сестра, – но я его отвергла: это слишком ужасно. Милое мое дитя, не думай о них больше! Или ты не знаешь, что я покинула дворец княгини и теперь живу в летнем домике в дальнем конце Страда-Нуова? Теперь тебе нет нужды страшиться их домогательств.

– А Джорджио не с тобой?

– Нет, его я уже давно не видела. Вряд ли он сейчас в Неаполе.

– Что ж, мессер Джорджио, выходит, вы опять меня обманули! Впрочем, следовало помнить, что он ни слова правды не говорит. Однако, будь уверена, он в Неаполе: не далее как сегодня утром я видела, как он поднимался на холм по дороге, ведущей к казармам Пиццофальконе. Да и с княгиней он по-прежнему на дружеской ноге, хоть она и делает вид, что прогнала его со двора. Что же до меня, я получила ангажемент в Сан-Карло: контракт подписан, поставлена печать, и если я откажусь, придется платить крупную неустойку; если бы не это, я была бы счастлива вернуться к мирной жизни с тобой; ведь ты не знаешь, Идалия, что мне приходилось терпеть; как со мной дурно обращались, как преследовали меня голод и нужда! – хуже того – преследовал Джорджио: вбил себе в голову, что не оставит меня в покое, появлялся на всех спектаклях, садился в первый ряд и, когда я пела, сверлил меня свирепым взглядом; сколько раз приходилось убегать из театра и проводить ночи где-нибудь в лесу, в обители разбойников, буйволов и диких кабанов, не зная, что делать, и едва с ума не сходя от страха! Должно быть, на нашей семье лежит проклятие. Правда ведь, что отец наш когда-то жил в роскошном замке, окруженный сотнею слуг; и помнишь жалкий чердак, где он умер? Однако не могу дольше с тобой оставаться. Мне пора на репетицию; прощай, милая Идалия! Хоть ты будь счастлива – а меня предоставь злой судьбе, преследующей весь наш род.

– Нет, нет! – воскликнул Владислав. – Такого допустить нельзя – контракт необходимо разорвать! – И тут же с братской заботой вошел в дела обеих сестер; мягкими, но убедительными доводами он преодолел их нежелание оказаться у него в долгу и, взяв Мариетту под руку, сам повел ее в Сан-Карло, чтобы освободить от контракта.

Час спустя контракт был разорван, Мариетта вновь свободна и радостна; словно старые друзья, все трое встретились в летнем домике, где теперь обитала Идалия. Он стоял в отдалении от других, в миртовой роще на последнем из зеленых холмов, что образуют Страда-Нуова и отделяют Неаполитанский залив от залива Байя – одинокое жилище отшельницы, вдали от шума и суеты большого города, где не бывало посетителей, кроме утреннего и вечернего бриза, улыбок дивного итальянского неба, странников-облаков да иной раз одинокой залетной птицы. Со всех сторон сверкал на солнце океан; меж колонн портика и из окон виднелись далекие горы на другом берегу залива: драгоценными аметистами сияли в прозрачном морском воздухе их четкие очертания, безмятежные, почти нереальные – пожалуй, поэт мог бы выбрать их символом Елисейских островов, обители вечного мира и радости.

Мариетта скоро покинула дом и присоединилась к мальчишкам-рыбакам, отплясывающим тарантеллу на песчаном берегу моря. Идалия села за мольберт; она рисовала ежедневно и этим зарабатывала себе на жизнь – а Владислав расположился рядом. Не слышалось за окном ни стука экипажей, ни шума шагов и топота копыт, ни отдаленного пения, ни человеческой речи; ветер не шуршал миртовыми листьями, и даже волны бесшумно бились о берег. Хрустальную тишину полуденного часа нарушал лишь глубокий мелодичный голос Владислава. Вокруг сияла Италия, облаченная в две великолепные ризы – голубую и зеленую; но он был изгнанником, и память его жгли воспоминания о родине. Все три месяца, что потребовались ему, чтобы бежать из Варшавы и добраться до Неаполя, на устах его лежала печать молчания, а перед мысленным взором стояли страшные картины. Невинность и высота души, внутренняя сила и чистота, которую прочел он в лице Идалии, вызвала в нем восторженный трепет и побудила к внезапной откровенности. Возлюбленная казалась ему сверхъестественным существом, что идет по свету, неподвластное его порокам, одним взглядом и прикосновением принося утешение и мир; Владиславу чудилось, что, если поведать ей о бедах родной страны – быть может, ее сострадание сделает их не столь невыносимыми. Сильно и выразительно описывал он борьбу Польши за освобождение; победу – и восторг, наполнивший все сердца в те несколько месяцев, что поляки были свободны; трудности и лишения; отчаянную смелость мужчин и героизм, пробудившийся в женщинах; а затем поражение – возвращение русских; страшный российский деспотизм, его безжалостность и коварство, гордыню и самодовольное невежество; крушение общественной и частной жизни, потерю веры в добро, унылую, безрадостную, безнадежную участь тех, кто стонет под его игом.

Так прошло время до полудня. Затем Владислав, обратив взгляд на берег Байи, заметил, что хотел бы посетить этот древний приют героев и императоров – и Идалия повела его узкой тропинкой вниз по склону холма, к берегу моря. Там они нашли ялик, сели в него и отплыли от причала между скал. Сладостное зрелище представляла эта легкая лодочка, несущая счастливых влюбленных, что мчалась под парусом по узкому проливу между выступающими мысами большой земли и скалистыми утесами острова Нисида; а потом, плавно повернув, выскользнула на открытый простор залива Байя и двинулась напрямик по его сверкающим водам, над руинами храмов и дворцов, обвитых водорослями, на которых играют солнечные лучи и создают тысячи различных оттенков, меняющихся с каждым движением волн. Во всем этом океане голубого сияния двигался лишь ялик; словно дитя моря, по коему плыл, и солнца, взиравшего на него с высоты, озаренный их улыбками, весело скользил он мимо крепости, где искали себе прибежища Брут и Кассий после убийства Цезаря; мимо храмов Юпитера и Нептуна; мимо развалин замка, где трое римлян однажды делили между собой мир – к Кумскому холму, отбрасывающему тень на Линтернум Сципиона Африканского, любимое его имение, где он и умер. Весь этот берег – райская обитель, где красоты природы бросают свой отблеск и на руины былых времен; вечно живое настоящее наделяет здесь своею силой и красотой одряхлевшее прошлое; на развалинах и призраках былого цветет вечная весна. В укромных уголках тенистых рощ на берегах залива скрываются мраморные обломки – останки жилищ древних героев; сочная зелень обрамляет колонны давно рухнувших храмов или роскошным покрывалом вечно цветущей природы прикрывает бледные погребальные урны ушедших богов; и шелест листвы, и журчание родников, и бьющиеся о берег волны поют им вечную песнь радости и любви. Земля, море и небо, словно троица богов, сияют безмятежной, но одушевленной красой: их великолепие не ослепляет, их богатством нельзя насытиться. Воздух на этих чудных теплых берегах полон благоухания: освежающий морской бриз дует будто бы прямо из Рая, обостряя чувства и неся с собой тысячи неведомых ароматов.

– Что это за мир? – в восхищении восклицал Владислав; и казалось, в самом вопросе заключался ответ. – Я словно бы вошел в зачарованный сад: четыре неба окружают меня – одно вверху, другое внизу, в этой чистой стихии, в сияющих и мерцающих, как звезды, волнах, третье – полная красот земля меж небом и морем, а четвертое заключено в моем сердце. «Утро здесь – роза, день – тюльпан, ночь – лилия, и вечер, как утро, подобен розе, и жизнь – радостный гимн, что я пою, ступая этой вечной тропою цветов».

В летний домик они вернулись уже ночью. Тихим, пустынным предстал им дом в ясном лунном свете; двери были заперты. Долго они звали и стучали, но не получали ответа; наконец стало очевидно, что Мариетты дома нет. В первый миг, пораженные удивлением, они не заметили сложенный вчетверо лист бумаги, хоть он и был довольно велик и лежал прямо перед дверью. Теперь же Идалия подняла его и прочитала строки, написанные рукой сестры:

Ах, Идалия! – всего несколько часов назад мы наслаждались безмятежным счастьем, но теперь наш удел – опасность и, быть может, гибель. Остается лишь один шанс: едва прочтешь эту записку, убеди – нет, не убеди, заставь этого очаровательного поляка немедля бежать из Неаполя! Ни единой секунды нельзя ему оставаться здесь. Не сомневайся в моих словах, иначе подвергнешь опасности саму его жизнь. Как мне убедить тебя, что это правда? Я не хочу никого выдавать, но как еще его спасти? Здесь был Джорджио. О, как он меня пугает! Он рвал и метал, как бешеный, и бросал темные и кровожадные намеки, открывшие передо мной бездны ужаса. Я ухожу, чтобы выяснить все, что смогу. Я знаю, где он скрывается, знаю его сообщников – и скоро узнаю, есть ли правда в его угрозах. Не могу ждать вашего возвращения и не осмеливаюсь оставить дом открытым. Что, если, пока меня не будет, в дом проберется убийца; ты войдешь – и первое, что увидишь, будет труп Владислава, падающий к твоим ногам! Он приговорен к смерти; за каждым его шагом следят шпионы. Не знаю, что делать – и все же, быть может, смогу предотвратить катастрофу.

МАРИЕТТА

Владислава эти строки не взволновали; однако Идалию письмо страшно напугало. Она сразу ему поверила, и каждое слово прозвучало для нее как погребальный звон. Всякое присутствие духа покинуло ее; все размышления над тем, как отвратить грозящий удар, казались невозможны, ибо ее охватило такое отчаяние, словно черное дело, о коем шла речь, уже свершилось. Что может быть труднее, чем описать всепоглощающую муку, в которую повергает человека тяжкое и нежданное горе? Прожить такой день, какой прожила Идалия, – день, когда до самых глубин открывается тебе красота бытия; мечтать, как мечтала она, о любви, наполняющей душу божественной, почти невыразимой радостью; и вдруг рухнуть с этой вершины счастья в беспросветно темную пещеру, обитель смерти, чей призрачный облик и холодное дыхание ясно ощущаются во тьме! Но и это лишь слабая метафора того перехода от восторга к ужасу и скорби, какой испытала Идалия. Она взирала на Владислава – и видела его цветущим и полным жизни; на щеках здоровый румянец, глаза сияют мирной радостью, благородные черты, привычные к спокойствию, одушевлены сладостным волнением. Но воображение ярко рисовало пред нею роковой миг, когда под ударом кинжала убийцы это обожаемое существо падет раненным, окровавленным, а затем смерть навеки разлучит их – и при этой мысли сердце у Идалии замирало и обливалось кровью, а перед глазами вставал туман ужаса. С болью Владислав смотрел на ее страх – но не только с болью; сочувствие в нем смешалось с тем победным восторгом, с каким влюбленный впервые убеждается, что предмет любви отвечает ему столь же сильным и страстным чувством, как его собственное.

Немного восстановив присутствие духа, Идалия принялась страстно умолять Владислава ее покинуть, бежать из этого уединенного места и искать безопасности на многолюдных улицах Неаполя. Слушать он не стал; вместо этого постарался мягко показать, как беспочвенны ее страхи, убедив, что прошедший их rencontre[116] с Джорджио в Гаэта едва ли мог пробудить в итальянце такой смертоносный дух мщения, как описывала Мариетта. На всю эту историю он смотрел легко, приписывая ее либо живости воображения Мариетты, придавшего нескольким гневным словам брата какой-то чудовищный смысл, либо розыгрышу с намерением их напугать; он успокаивал Идалию уверениями, что ее сестра вот-вот вернется, смеясь, желая посмотреть, удалась ли ее шутка. В ожидании прошло два часа, однако та не появлялась; и поздний час не позволял отправиться на поиски другого прибежища, где Идалия была бы в безопасности от косых взглядов и сплетен. Остаток ночи они провели в портике между колонн; девушка то бледнела и задыхалась от волнения, ибо возвращались ее страхи, то успокаивалась и радовалась, ибо слышала от Владислава заверения в страстной любви. Его же чувства, напротив, были чисты и ничем не омрачены. Где Идалия – там был для него весь мир; без нее оставалась лишь безжизненная пустыня. Жажда быть с нею лишь росла от насыщения; он благословлял счастливый случай, позволивший им провести вместе часы, которые иначе он бы провел, томясь в разлуке. Ничто иное его не тревожило. Он взирал на ее безупречный стан и прелестное лицо – и глаза его сияли дивным светом, и ангелы в этот миг позавидовали бы его счастью.

Наступило утро, безмятежное и ясное; взошло солнце, горы и море вновь окунулись в волшебное сияние; и миртовые заросли, и каждая травинка, каждый цветок в саду засверкали под солнечными лучами, и вся земля вновь нежилась в океане света. Тут Владислав и Идалия вспомнили, что обещали нынче к восьми утра присоединиться к княгине Дашковой, собравшей большую дружескую компанию для экскурсии в Пестум.

Местом встречи назначили пристань Вилла-Реале; там экскурсанты должны были сесть на пакетбот, нанятый специально для этого случая. В нынешней бездомности и неопределенности положения Идалии этот план был очень кстати. Он позволял влюбленным провести целый день в обществе друг друга под присмотром княгини – и надеяться, что, когда они вернутся, загадка исчезновения Мариетты разрешится и дом Идалии снова будет для нее открыт. Они уже собрались идти, как вдруг увидели, что по дороге мчится к ним один из тех calessini[117], что колесят по улицам Неаполя. На облучке сидел, распевая песню, оборванный возница; еще один парень в лохмотьях стоял, как лакей, сзади; а между ними сидела Мариетта – бледная, как смерть, и с таким ужасом в глазах, словно увидела нечто невыносимо жуткое. Она торопливо сошла, приказала calessino отъехать немного подальше и ждать приказаний.

– Почему вы еще здесь? – вскричала она, обращаясь к сестре. – Глупая, слепая Идалия, почему же ты меня не послушалась? – слишком горда ты, должно быть, чтобы повиноваться кому-то, кроме себя; но если не внемлешь моим предостережениям – он погибнет, и причиною его смерти будешь ты!

Затем с яростной жестикуляцией, свойственной итальянцам, она бросилась к ногам Владислава и с видом полной убежденности в том, что говорит, принялась упрашивать его немедля уехать не только из Неаполя, но и из Италии, ибо в этой стране предателей и убийц жизнь его не будет в безопасности. Владислав и Идалия почти с таким же нетерпением молили ее объясниться, но это лишь вызвало новый страстный монолог: опасность слишком близка, слишком неотвратима, чтобы тратить время на объяснения – дорога каждая секунда, лишний час промедления в Неаполе будет означать смерть.

Владислав оказался в любопытном положении. Он участвовал в российских кампаниях против Персии и Турции, где смерть угрожала ему ежечасно; в последней войне между Россией и Польшей он совершил чудеса храбрости, сделавшие его имя славным для соотечественников и ужасом для врагов. Во всех этих подвигах он настолько не заботился о своей жизни, что ее сохранение казалось не иначе как чудесным вмешательством Небес. Можно ли было ожидать, что этот Марс в человеческом облике, этот Ахилл, встречавший смерть в тысяче обличий, теперь согласится бежать из-за пустой болтовни и страхов юной фантазерки, какой казалась ему Мариетта? Он сожалел о ее страданиях, старался ее утешить и ободрить, однако твердо отвечал, что не видит причин покидать Неаполь.

Не менее четверти часа прошло, прежде чем им удалось вытянуть из Мариетты объяснение. Легко вообразить себе хаос, царивший в ее мыслях! Она стала обладательницей тайны, угрожающей жизни двоих. Владислав отказывался спасаться, пока она не откроет секрет – и тем не подвергнет опасности жизнь ее брата. Куда ни смотрела она, смерть заслоняла ей взор. Природа наградила Мариетту сердцем чутким, открытым для чужих страданий, быстрым умом, легко отличающим дурное от доброго, и сильной волей, помогающей исполнять предписания совести. Все отклонения от этих принципов в ее поведении были плодами судьбы, мощной и неукротимой, как буря, что легко гнет слабый тростник юности. Когда-то она любила Джорджио; он нянчил ее и играл с ней ребенком – любовь и забота старшего брата стали одной из немногих отрад ее сиротского детства. Сестринская любовь громко взывала к ней, моля не подвергать опасности жизнь брата; благодарность столь же громко призывала не допустить, чтобы жертвою Джорджио стал ее благодетель. Сама мысль об этом была невыносима! Но в юности человек подвержен чужому влиянию – и, в конце концов, Мариетта поведала все, что знала.

Поистине бедняжке было от чего прийти в такое смятение и расстройство! Она провела ночь в катакомбах Сан-Дженнаро под Капо-ди-Монте. В этих подземных галереях встречалась по ночам банда отчаянных bravi[118] – и не кто иной, как Джорджио, был их тайным главарем. Вход в катакомбы располагался в заброшенном винограднике и был закрыт от посторонних глаз огромными кустами алоэ; растущие среди камней и острых скал, они вздымали свои колючие листья над входом и полностью скрывали его от взора. Одинокое фиговое дерево, стоящее рядом и легко заметное издали, служило приметой для всякого, кому секрет катакомб был уже известен. Сами катакомбы представляют собой широкие и извилистые коридоры; в былые века там хоронили покойников. Вдоль каменных стен этих пещер грудами сложены выбеленные временем кости. Во времена, когда Джорджио с Мариеттой еще были друзьями, однажды он взял ее с собою под землю и показал место тайных собраний. В те дни он не страшился доверять ей свои тайны; в обыденной жизни девочка была дика и строптива, но, когда дело касалось интересов тех, кого она любила, становилась молчалива и сдержанна, как Эпихарис[119]. Угрозы, услышанные от Джорджио накануне, возбудили в ней глубочайшую тревогу, и она решила, несмотря на риск, разузнать, какой опасности подвергается чужеземец. Тщетно прождав до конца вечера возвращения Идалии, она поспешила в Капо-ди-Монте, в одиночку вошла в катакомбы и там, спрятавшись за грудой костей, дождалась появления заговорщиков.

Они собрались в полночь. Первым предметом их обсуждения стал Владислав. Джорджио рассказал им его историю, как он объяснил, поведанную ему сегодня утром некой знатной дамой из России; от нее же он получил задание, которое далее им открыл. Он говорил, что Владислав – беглец, его не защищает ни одно правительство; что при себе у него некие бумаги, найденные в Варшавском дворце – конфиденциальная переписка российского самодержца с братом его, наместником Царства Польского, которая, если ее опубликуют, может возбудить против автора писем всю Европу. Эти бумаги были доверены Владиславу; его задача – опубликовать их в Париже. Однако личное дело величайшей важности побудило его прежде посетить Неаполь. Российское правительство проследило его путь до Неаполя и поручило некой русской даме любым способом, не брезгуя никакими мерами, заполучить от Владислава эти бумаги. Эта-то дама и сделала Джорджио своим эмиссаром; имя ее он тщательно скрывал, но Мариетта догадалась по описанию, что это может быть лишь княгиня Дашкова. Долго длилось совещание, и наконец бандиты решили, что поляка придется убить. Это виделось единственным верным средством: ибо бумаги он постоянно носил при себе, был известен своей храбростью, и ясно было, что при нападении он будет защищаться до последнего. Джорджио вообще не брезговал никакими средствами – а в этом случае, заявил он товарищам, и вовсе стесняться нечего; он получил заверения из самых высших сфер, что преступление останется безнаказанным, а преступники получат огромную награду. Владислав в Неаполе почти неизвестен; правительство не волнует судьба беглеца без паспорта, без страны, без имени; и какие друзья здесь станут входить в обстоятельства его убийства или пытаться за него отомстить?

Вот что поведала Мариетта – и, выслушав ее, Владислав поверил в необходимость бежать. Слишком хорошо знал он вероломство русских, чтобы сомневаться: даже дама столь высокого звания и положения, как княгиня Дашкова, способна заниматься столь грязным делом, в каком обвиняет ее Мариетта. За светскими и утонченными манерами этой дамы, будь она итальянкой или француженкой, могли бы скрываться разве что привычка к интригам; однако русские, незнакомые с понятием о святости человеческой жизни, наученные правительством собственной страны, что убийство и предательство суть мелкие грехи, полностью лишенные чувства чести, способны скрывать за таким фасадом самые одиозные пороки и склонность к преступлениям, немыслимую в более цивилизованных странах. Об этом знал Владислав; знал и то, что неаполитанское правительство предоставляет преступникам свободу, в других местах немыслимую; и потому понимал, что должен как можно скорее убраться из страны, где ему грозит опасность.

Он размышлял обо всем этом, а Идалия не сводила с него глаз, красноречивым взором умоляя бежать. Наконец он согласился, но с одним условием: она убежит с ним вместе. С пылким чувством изложил он ей свой замысел: обратиться к духовнику Идалии, убедить его немедля связать их брачными клятвами – стать мужем и женой и скрыться вместе. К мольбам влюбленного присоединилась Мариетта, и Идалия, краснея и смущаясь, могла лишь ответить:

– Но, если мы уедем вдвоем, опасность увеличится – убийцам станет проще вас выследить. И где я добуду паспорт? Как покину страну?

– Я все продумал, – отвечал Владислав; а затем объяснил, что в порту Неаполя сейчас стоит пакетбот «Сюлли», готовый отплыть по первому требованию; он наймет судно – и они отправятся морем во Францию, простившись и с красотами Неаполя, и со всеми его опасностями.

– Но ведь этот пакетбот, – воскликнула Идалия, – тот самый, что княгиня наняла для сегодняшней экскурсии в Пестум!

На миг показалось, это расстроит их планы; однако, подумав, они пришли к мысли, что на увеселительной прогулке с княгиней Владислав будет в безопасности, к тому же его присутствие не позволит заподозрить, что он готовится к бегству. Ночью, после возвращения из Пестума, когда все прочее общество сойдет на пристани в Неаполе, Владислав и Идалия останутся на борту, и корабль немедля начнет путешествие во Францию. Казалось, такой план решал все затруднения. Идалия колебалась; Владислав тоном мягкого упрека спрашивал, неужто она откажется разделить его судьбу; а Мариетта, хлопая в ладоши, восклицала:

– Она согласна! Согласна! Не спрашивайте ее более, она уже покорилась! Мы вместе вернемся в Неаполь. Владислав сразу пойдет разыскивать капитана «Сюлли» и с ним договариваться; а мы, не теряя времени, отправимся в монастырь к отцу Базилио и все подготовим к приходу Владислава – только, бога ради, пусть он не задерживается!

Наконец Идалия молча кивнула; с горячей, трепетной благодарностью Владислав поцеловал ей руку. Втроем они сели в кабриолет, и, когда уже отъезжали, поляк воскликнул:

– Однако мы совсем позабыли о будущей судьбе нашей милой Мариетты! Она останется здесь без единого друга, и это меня тревожит. Она спасла мне жизнь, и теперь мы оба перед нею в безмерном долгу. Мариетта, что ты будешь делать, когда мы уедем?

– За меня не бойтесь, – воскликнула бесстрашная девушка, – я должна буду остаться, чтобы привести в порядок дела Идалии – но скоро присоединюсь к вам в Париже; какая же сила заставит меня разлучиться с сестрой?

На подъезде к Неаполю Владислав вышел из экипажа и направил свои стопы в порт, а прекрасные дамы поехали дальше, в монастырь. Трудно и предположить, что бы стала делать застенчивая и робкая Идалия, не будь рядом сестры! Мариетта все взяла на себя: уговорила священника немедленно обвенчать молодых, раздобыла дорожное платье для новобрачной – словом, обо всем подумала, обо всем позаботилась, словно ангел-хранитель влюбленных. Вот появился Владислав: он договорился с капитаном пакетбота, и все было решено. Мариетта услышала об этом из его собственных уст и побежала сообщить Идалии радостную новость. Он не видал невесту, пока они не встретились у алтаря – и там, преклонив колени перед достопочтенным служителем Божьим, соединились навеки. Но время летело стремительно – и не оставило им ни секунды, чтобы отдаться чувствам, переполнявшим обоих. Идалия то и дело обнимала сестру, просила как можно скорее присоединиться к ним в Париже; взяла с нее обещание писать – а затем в сопровождении мужа отправилась в порт, где на борту «Сюлли» уже собралась большая часть веселой компании.

Пакетбот двинулся своим курсом. Прощай, Неаполь! – любимец неба, моря и земли, город-рай, как справедливо именует его поэт. За бортом проплывали холмы, чьи крутые склоны ближе к городу сглаживаются, переходят в пологие спуски и открытые долины, сплошь усеянные домами. Храмы, купола, мраморные дворцы полукругом выстроились вокруг залива, а над ними высились темные массивы гор, и поросшие лесами ущелья, и прекрасные сады с вечнозелеными деревьями. Море, древнее и могущественное, вечно бьется в эти берега и ласкает их нежными прикосновениями волн, что целуют гальку и серебристый песок и со сладким шепотом льнут к выступающим мысам. И небо – кто же не слыхал о небе Италии? – вездесущем, вечном, безмятежном, что улыбается над бескрайним морем и с материнской нежностью склоняется над призрачными очертаниями далеких гор.

Сперва пакетбот проплыл Кастель-а-Маре; затем впереди показались обрывистые скалистые берега, на которых расположены Сорренто и древний Амальфи. Возвышенная красота прибрежных пейзажей наполнила восторгом все сердца. Холмы, заросшие падубом, темным лавром и светлолистыми миртами, словно в зеркале, отражались в прозрачных водах, едва волнуемых ветерком, к которым склонялись и будто целовали их нижние ветви дерев. За этими холмами высились другие, также покрытые лесом; а еще дальше, завершая картину, вырисовывалась на фоне неба огромная гряда гордых Апеннин. Пакетбот шел в Пестум – и скоро скалистые утесы сменились пологими и мрачными берегами. Сумрачные горы отступили в глубь полуострова, оставив у моря пустоши – обители малярии, прибежища разбойников, – и романтическая, живописная прелесть природы, так очаровавшая путешественников, сменилась мрачно-величественными пейзажами.

Владислав, облокотившись о борт парохода, взирал на красоты Италии; но на сердце у него было слишком тревожно, чтобы безмятежно любоваться природой. Неистребимое присутствие праздных и веселящихся гостей безмерно его раздражало. Идалия была среди них – а он опасался даже к ней подойти, чтобы не вызвать подозрений. Он ушел в себя и старался, забыв о неудобствах своего нынешнего положения, полностью отдаться раю, в который, словно желая воздать ему за скорбь о родине, привела его любовь. Он приготовился терпеливо вынести тяготы этого бесконечного дня, большую часть которого ему придется играть роль и смотреть, как за его молодой женой волочатся другие. За этими размышлениями внимание его привлек голос княгини Дашковой – и, обернувшись, он спросил себя, как за столь приветливым лицом, за столь нежным и искренним голосом может скрываться такая бездна порока и обмана.

Тянулись часы, и положение его становилось нестерпимым. Несколько раз приближался он к Идалии, пытался увести ее от толпы – но всякий раз замечал, что за ним исподтишка следит княгиня; а молодая жена его, движимая и скромностью, и осторожностью, отвергала все попытки поговорить с нею наедине. Владислав уже не мог этого вынести. Он воображал, что должен сказать ей тысячу важных вещей, что общая их безопасность зависит от того, удастся ли ему переговорить с Идалией. Достав карандаш, он торопливо набросал пару строк на обратной стороне письма; в них заклинал жену найти способ уединиться с ним на несколько минут – и добавлял, что, если не удастся сделать это раньше, вечером он выберет момент, когда вся компания будет занята чем-нибудь другим, ускользнет в большой храм и будет ждать ее там, ибо от того, удастся ли им перемолвиться хоть словом, зависит все. Едва ли сам Владислав понимал, когда писал, что под этим имеет в виду; но его раздирало нетерпение, он хотел точно знать, как поступит Идалия, когда княгиня со своими гостями будет сходить на берег в Неаполе – и казалось необычайно важным, чтобы она услышала его просьбу. Он уже складывал записку, когда рядом раздался голос княгини:

– Что это у вас, граф Владислав? Стихи? Должно быть, эти чудные места вдохновили вас на сонет; позволите мне прочесть?

И она протянула руку. Захваченный врасплох, Владислав метнул на нее взгляд, заставивший ее вздрогнуть и в удивлении отступить. Что, если она догадалась?.. Эта мысль пронзила его ужасом. Однако, сообразив, что ведет себя подозрительно, Владислав замаскировал свои истинные чувства любезной улыбкой и отвечал:

– Это слова одной польской песни; хочу попросить Идалию перевести ее для развлечения ваших друзей.

И, шагнув вперед, он отдал Идалии записку и громко повторил свою просьбу. Все столпились вокруг; всем хотелось послушать песню. Девушка развернула записку, взглянула – и, изменившись в лице, едва владея голосом, пробормотала, что для этого потребуется время, и она не сможет выполнить его просьбу прямо сейчас; а затем, зажав скомканную бумагу меж дрожащих пальцев, поспешно и неловко заговорила о чем-то другом. Все общество обменялось улыбками, и даже княгиня не заподозрила в записке ничего, кроме любовных комплиментов или признаний в адрес ее протеже.

– Однако, – промолвила она, – хотелось бы знать, по крайней мере, тему этих стихов. Скажите нам, прошу вас! О чем они?

– О предательстве, – не в силах более сдерживать свои чувства, отрезал Владислав.

Княгиня побелела как мел; все самообладание ее покинуло, к сердцу подступила тошнота, и она торопливо отвернулась от пронзительного взгляда поляка.

Судно уже приближалось к месту назначения. Идалия сжимала в руке письмо; ей хотелось прочесть его до того, как пакетбот пристанет к берегу. Она старалась незаметно отделиться от толпы, и Владислав, приметив эти маневры и желая облегчить исполнение ее замысла, вступил в беседу с княгиней. Он возбудил в ней страх и любопытство, и теперь она жадно ухватилась за возможность с ним побеседовать, желая понять, в самом ли деле он что-то подозревает или отпрянул лишь от неожиданности, а тревогу возбудила в ней нечистая совесть. Так Владиславу удалось полностью завладеть ее вниманием и незаметно увести на корму; здесь они оперлись о борт и вместе смотрели в лазурные волны – а Идалия тем временем оказалась предоставлена самой себе. Отделившись от прочих гостей и пройдя ближе к носу корабля, она прочла строки, торопливо нацарапанные карандашом Владислава. Затем, страшась того, что сокрытый в них секрет попадет в чужие руки, разорвала записку и хотела выбросить обрывки в море – но тут заметила на корме Владислава с княгиней и поняла, что острый взор дамы немедля приметит клочки бумаги, качающиеся на волнах. Идалию страшила и тень опасности, так что она отошла подальше от борта; однако от порванной записки нужно было избавиться, и она решила выбросить обрывки в трюм. Она подошла к трюмному люку и заглянула вниз.

Предстань ее взору ядовитая змея – и это не поразило бы ее таким ужасом! Пронзительный вопль замер у нее на устах; страшным усилием воли Идалия подавила в себе желание закричать, на подгибающихся ногах отошла к мачте и прислонилась к ней, дрожа и едва дыша. Сомнений не было; из трюма смотрел на нее Джорджио – это мрачное лицо и зловещий взгляд она узнала бы повсюду! Неужто опасность так близка, так неотвратима, так неизбежна?! Как передать роковое известие мужу, как предупредить, чтобы он был настороже? Она вспомнила его письменную просьбу, которой из осторожности совсем было решила не повиноваться. Но теперь свидание предоставляло возможность сообщить об увиденном.

Так по глади моря, под лазурными небесами, вдоль очарованных берегов скользил корабль, полный людей, живущих в роскоши, осыпанных всеми благословениями жизни, – людей, которых беглый наблюдатель счел бы избранными мира сего, рожденными для безмятежного счастья; однако в сердцах их царили вероломство, ненависть и страх. И солнечные небеса, и смеющееся море казались теперь Идалии ловушкой, прибежищем тигров и скорпионов; темная туча заволокла для нее сияние небес, и порочные души собратьев-людей отбрасывали на прекрасный мир уродливые тени.

Пакетбот уже подплывал к невысокому берегу; у самой воды ждали две или три легкие коляски, запряженные лошадьми и готовые доставить экскурсантов к храмам. Корабль бросил якорь. Владислав протянул Идалии руку и помог сойти по трапу на берег.

– Да? – тихо, с нежной просьбой в голосе прошептал он и сжал ее ладонь.

Идалия ответила таким же пожатием; слово «Берегись!» трепетало у нее на устах – но в этот миг молодой англичанин, что давно уже ею восхищался и сегодня весь день старался занять ее внимание, снова оказался рядом, дабы сообщить, что княгиня ждет в коляске и просит ее не задерживаться.

Экскурсанты отправились туда, где меж горами и небом, на бесплодной пустоши посреди сумрачного берега высятся в одиночестве славные останки древности. У подножия колонн паслись несколько овец, а рядом слонялись двое или трое пастухов с лицами дикарей и в одежде из овечьих шкур. При виде храмов из всех уст вырвались восклицания изумления и восторга; а Владислав, отстав от толпы и задержавшись у отдаленных руин, вздохнул с облегчением и погрузился в одинокие раздумья. «Что есть человек в высшей славе своей? – думал он. – Допустим, мы разорвали бы оковы Польши; допустим, в свободе она возвысилась бы до небес и своими достижениями сравнялась с Грецией; но время, эта ядовитая змея, ползущая сквозь века, властно над всеми – и по прошествии нескольких столетий наши монументы пали бы, как эти, превратились бы в новый Пестум, служащий лишь пустому любопытству и дешевому увеселению праздных чужеземцев!»

Как видим, Владислав был отнюдь не в добром расположении духа. Два обстоятельства нарушали спокойствие молодого философа: он любовался картиной, чья величественная красота наполняла душу трепетом и благоговением, в толпе бездельников, озабоченных предстоящим пикником и ужином куда более, чем созерцанием древних красот; и видел свою молодую жену среди посторонних, со всех сторон окруженную их болтовней и лестью, в то время как сам не мог обменяться с ней ни словом, ни взглядом. Он вздыхал теперь о ночных часах, проведенных под портиком уединенного дома Идалии, и даже скорый отъезд вдвоем не примирял его с нынешними тяготами; душа возмущалась необходимостью обмениваться любезностями с врагом, перед мысленным взором вставали попытки вероломного нападения, от коего не защитит даже доблесть.

Решено было, что экскурсанты поужинают во дворце архиепископа и вновь сядут на пакетбот не ранее десяти, когда взойдет луна. Среди руин они провели еще пару часов, а затем слуги сообщили, что их ждет ужин; было почти шесть, и после ужина оставалось еще более двух часов до отъезда. На землю уже опустилась ночь, и полная темнота даже самые романтические натуры не располагала к прогулкам по развалинам; княгиня, желая развлечь гостей, раздобыла где-то скрипку, флейту и гобой и с помощью этих инструментов, в руках итальянских крестьян звучавших столь сообразно времени и обстановке, словно ими дирижировал сам Вейперт, устроила танцы. Англичанин немедля завладел рукой Идалии; та оглянулась – Владислава нигде не было; без сомнения, он ждет ее в храме, не ведая о присутствии Джорджио, не подозревая об опасности; и – Боже, что теперь с ним будет? От этой мысли кровь застыла у нее в жилах; она решительно отказалась танцевать и, видя, что княгиня кружится в вальсе и не смотрит в ее сторону, поспешно вышла из дома и побежала по траве к руинам. Едва сойдя с крыльца, она оказалась окружена непроглядной тьмой; но в небе светили звезды, и скоро Идалия начала различать очертания руин и построек. Подойдя ближе к храму, она заметила мужской силуэт в плаще, медленно движущийся среди колонн – и сперва не усомнилась, что видит своего мужа. Она поспешила к нему – но несколько секунд спустя увидела Владислава, что стоял, прислонившись к колонне; и в тот же миг человек в плаще, подойдя к нему почти вплотную, сменил крадущийся шаг на прыжок тигра. Идалия увидела, как в его руке блеснул кинжал; рванулась вперед, чтобы перехватить руку – и удар обрушился на нее. Слабо вскрикнув, она упала наземь, а Владислав развернулся и бросился на убийцу; завязалась смертельная схватка; поляк сумел выбить у злодея кинжал, но тот выхватил второй нож. Владислав отбил удар и вонзил в грудь убийцы его собственный стилет; тот с хриплым стоном пал на землю, и над этой сценой воцарилось могильное молчание; оглянувшись, Владислав увидел белое платье Идалии, что без чувств лежала чуть поодаль, – и поспешил к ней. В безмолвной муке поднял он ее, с ужасом видя, что белое платье залито кровью; но в этот миг она очнулась от обморока, прошептала: «Это ничего… это пустяк…» – и снова потеряла сознание. Вмиг в уме его родился план – и Владислав привел его в исполнение, не дожидаясь, пока осторожность заставит его передумать. Он и прежде решил не возвращаться к остальным во дворец архиепископа, а, переговорив с Идалией, поспешить на борт пакетбота; поэтому приказал оседлать свою лошадь, привел ее к храму и привязал к одной из колонн. Теперь он осторожно поднял бесчувственное тело жены, положил на седло и торопливо двинулся прочь от освещенных и шумных окон дворца, по извилистой тропе к пустынному берегу, где капитан и команда уже готовили пакетбот к отплытию. С помощью матросов Идалию перенесли на борт, и Владислав приказал немедля поднять якорь и плыть в Неаполь.

– А как же остальные? – спросил капитан.

– Вернутся по суше, – ответил поляк.

При этих словах он ощутил легкий укол совести, вспомнив, как труден путь по суше и как опасны в ночное время дороги в стране, полной разбойников; но бледность и безжизненный вид Идалии рассеяли эти мысли; скорее в Неаполь, оказать ей помощь и, если рана в самом деле неопасна, продолжить путешествие до возвращения княгини Дашковой – это единственное желание, владевшее им сейчас, не позволяло колебаться. Капитан «Сюлли» больше не задавал вопросов; подняли якорь; в серебристом свете луны пакетбот отплыл от берега и двинулся в обратный путь. Корабль не успел отойти далеко, когда заботы Владислава помогли его молодой жене очнуться. В самом деле, оказалось, что она ранена в плечо, и очень легко; кинжал едва поцарапал кожу. Не боль или потеря крови лишила ее сознания, но страх за любимого и ужас перед кровавой схваткой, угрожавшей его жизни. Она сама перевязала себе рану; и, видя, что помощь врача ей не требуется, Владислав отменил свое первоначальное распоряжение вернуться в Неаполь; корабль вышел в открытое море и взял курс на Марсель.

Тем временем между двумя танцами веселое общество в архиепископском дворце заметило отсутствие Владислава и Идалии. Это вызвало череду шуток; влюбленные не появлялись, и шутки становились все более ядовитыми. К ним присоединилась и княгиня Дашкова, хоть сердце ее было полно тревоги. Она знала о присутствии Джорджио, знала о его замыслах, и, исчезни Владислав один, нашла бы этому объяснение; однако вместе с ним пропала Идалия – а это означало, что у преступления может появиться свидетельница, начнется расследование и, быть может, вскроется ее роль в этом кровавом злодеянии. Наконец восход луны возвестил, что пора возвращаться на берег. Лошади и экипажи уже стояли у дверей; тут оказалось, что исчез и конь Владислава.

– А как же синьора Идалия? Неужто для нее не нашлось дамской лошади? – с усмешкой поинтересовался англичанин.

Все готовы были ехать, но тут кто-то предложил в последний раз взглянуть на храмы при лунном свете. Княгиня спорила, но тщетно; нечистая совесть ослабила ее голос и лишила привычной настойчивости; вместе со всеми пошла она к руинам, каждый миг страшась наступить на что-нибудь ужасное, в страхе ожидая, что веселые восклицания и смех гостей сменятся испуганными криками; казалось, призрачные лунные лучи вот-вот озарят застывшее бледное лицо, раскинутые руки и ноги мертвеца – и даже ночная роса представлялась княгине каплями крови ее жертвы.

Едва они подошли к храму, как прибежал крестьянин с известием, что пакетбот отплыл; он привел коня Владислава, которого тот, садясь на корабль, привязал у причала, и добавил, что с собой поляк увез бесчувственную Идалию. Страх при мысли о том, как возвращаться домой в темноте, негодование на эгоистичных влюбленных возвысили против них все голоса; и княгиня, которую доселе совесть понуждала молчать, услышав, что Владислав жив и невредим, принялась бранить его пуще и злее прочих. Все собрались толпой, громко негодуя и обсуждая, что же теперь делать, и княгиня самыми безжалостными словами поносила бесстыдство и неблагодарность Идалии, добавляя, что лишь поляки способны на такую низость и обман – как вдруг у самых ее ног поднялась из травы темная фигура, вся в крови, и лунные лучи пролили бледный свет на ее мертвенное лицо – это был Джорджио. Дамы завопили, мужчины бросились ему на помощь, а княгиня стояла, словно окаменев, желая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее, взирая на умирающего с ужасом и отчаянием.

– Он ушел, госпожа, – вымолвил Джорджио. – Владислав избежал ваших козней; а я – я пал их жертвой!

Произнеся эти слова, он рухнул наземь. Англичанин первым подбежал к нему, склонился над телом – и увидел, что убийцу покинула жизнь.

Так окончились приключения поляка в Неаполе. Княгиня вернулась в своей calèche одна; никто не желал находиться с нею рядом; на следующий день она покинула Неаполь и уехала в Россию, где о ее преступлении не знал никто, кроме его вдохновителей и сообщников. Мариетта распространила известие о свадьбе сестры и тем полностью очистила доброе имя Идалии; а вскоре после этого, покинув Италию, присоединилась к счастливой молодой паре в Париже.

Эфразия

Греческая повесть

Гарри Вэйленси прибыл в Грецию вскоре после начала Революции. В то время многие англичане стремились туда, влекомые духом приключений, – и многие там погибли. Вэйленси не сравнялось и девятнадцати; он был отважен и беззаботен – ни думы, ни тревоги не омрачали еще его чела, и сердце было слишком легковесно для любви. Деятельный и беспокойный, он жаждал на чем-нибудь испытать свои силы – тот же инстинкт, что побуждает молодых оленей бодать деревья или бороться друг с другом в лесной чаще. Он был единственным сыном овдовевшей матери, составлял для нее всю жизнь и сам ее нежно любил; однако оставил дом, снедаемый жаждой приключений, не в силах понять, что значат для нее волнения и страх; он с нетерпением ждал встречи даже с бедою – лишь бы она позволила ему вступить в борьбу, проявить силу и отвагу. Рьяно стремился он украсить первые страницы жизни деяниями, о которых впоследствии сможет с удовольствием вспоминать. Греческая война воспламенила его душу. В каком-то самозабвенном восторге ступал он по берегам этой древней земли, любовался горами и горными потоками, чьи имена навеки связаны с бессмертными подвигами, чьи красоты вдохновляли величайших в человечестве поэтов. Да, наконец он в Греции! И будет сражаться за свободу этой великой страны против поработителей-турок. Готовясь к путешествию, он тщательно изучил новогреческий язык и теперь намеревался предложить свои услуги правительству. Однако передвижение по стране было затруднено; немало дорог находилось в руках турок. Наконец Вэйленси узнал, что отряд примерно из пятидесяти бойцов, возглавляемых молодым, но храбрым и уже прославленным командиром, направляется к столице; он попросил разрешения их сопровождать – и его получил.

Как радовало пылкого юношу начало путешествия! Что за прекрасная страна открывалась взору: крутые склоны холмов и долины, серые оливковые рощи, стройные вязы с зелеными купами, кое-где тронутыми золотом позднего лета, и вьющиеся вокруг них виноградные лозы. Одни вершины гор были обнажены, другие поросли сосновым лесом; с тех и с других сбегали ручьи, сливались вместе и впадали в горные реки. Воздух был напоен ароматами; громко и весело пели цикады – жизнь казалась счастьем! Вэйленси ехал на бодром молодом жеребце, заставляя того прыгать и гарцевать. То он метал дротик в древесный ствол и стрелой мчался его вытащить, то на полном скаку стрелял в цель: неукротимому духу всего казалось мало.

Командир отряда следил за ним взглядом; в лице его читалась глубокая меланхолия. Он был известен как храбрец из храбрецов, но человек по-женски добрый и мягкий, да к тому же был молод и примечательно хорош собой; лицо говорило об уме, образованности и тонкости чувств, в высокой и стройной фигуре сила столь гармонично сочеталась с ловкостью, что стан молодого грека напоминал творения его великого земляка Праксителя. Когда-то он был красивее; не только воинский пыл воспламенял его взгляд – намного чаще глаза светились радостью и нежностью, на устах всегда жила улыбка, на челе отражались мысли тихие, ясные, светлые, как само это богоподобное чело. Но теперь все изменилось. Неотвязной спутницей его стала скорбь; щеки ввалились; в глазах стояла тень горьких воспоминаний; голос, мелодичный и выразительный, уже не отпускал шуток, не издавал веселых восклицаний – лишь отдавал товарищам необходимые приказы и снова погружался в угрюмое молчание. Соратники уважали его печаль: все знали, что причиной ее стала недавняя тяжкая потеря. Теперь, если кто-то из отряда хотел повеселиться – отходил подальше. Странен был для них беззаботный смех юного англичанина, эхом отдающийся в роще; странно слышать, как их новый спутник распевает во весь голос какую-нибудь из самых веселых песен своей родины. Командир смотрел на него с интересом. В юноше было какое-то очаровательное простодушие; почти ребенок, который вел себя сообразно возрасту. «Мы схожи по летам, – думал командир, – однако как различны! Но, быть может, скоро он станет таким же, как я. Сейчас он парит, словно орленок, едва вставший на крыло; но нагрянет срок – и раненый орел падет на землю, хранительницу тайн и сожалений».

В нетерпении Вэйленси опередил своих спутников примерно на сотню ярдов; вдруг впереди показался грек, что со всей мочи скакал навстречу приближающемуся отряду.

– Назад! Назад! Тихо! – закричал он.

Это был разведчик, ранее посланный вперед; он принес известие, что в долину входит отряд из трехсот или четырехсот турок, и горстка людей, которых сопровождал Вэйленси, вот-вот с ними столкнется. Разведчик поскакал прямиком к командиру, доложил обо всем и прибавил:

– Время еще есть. Если отступить на четверть мили, там будет одна известная мне тропа; я смогу перевести отряд через гору. По ту сторону горы мы будем в безопасности.

При слове «безопасность» презрительная усмешка тронула губы командира – и тут же уступила место привычной скорби. Отряд остановился; все взоры обратились на вождя. Не сводил с него глаз и Вэйленси; он заметил усмешку – и осознал, что этот человек никогда не отступит перед опасностью.

– Товарищи! – обратился к своим людям командир. – Пусть никто не скажет, что греки бежали и открыли путь врагу. Прежде этой оливковой рощи мы проезжали через темный лес в тени высокой горы, где густая трава и громкий рокот стремнины заглушали топот копыт. Там мы устроим засаду; там враги встретят смерть.

Он повернул коня и в несколько минут доскакал до указанного места. Соратники поспешили за ним: большинство из них с нетерпением ожидали битвы, но один или двое косились на горный склон и на тропу, ведущую в деревню, откуда отряд выехал утром. Командир приметил, куда они смотрят; затем бросил взгляд на юного англичанина, который уже сошел с коня и теперь заряжал пистолеты. Командир подъехал к нему.

– Вы наш спутник и гость, – заговорил он, – но не товарищ нам в бою. Мы готовимся к встрече со смертью; может статься, что ни один из нас не останется в живых. Вам не за что мстить туркам, незачем защищать от них свою свободу; на родине у вас остались друзья, быть может, мать. Вы не должны погибать вместе с нами. Я хочу предупредить жителей деревни, через которую мы недавно проезжали – отправляйтесь туда с моими вестниками!

Вначале Вэйленси внимательно его слушал, но скоро отвернулся и снова занялся своими пистолетами. При последних же словах лицо его окрасилось гневным румянцем.

– Вы обращаетесь со мной, как с мальчишкой! – воскликнул он. – Быть может, на вид я и молод – но сердцем мужчина, и сегодня вы в этом убедитесь! Вы тоже молоды – я не заслужил от вас такого презрения!

Командир встретился взглядом с пылающими глазами юноши и, не колеблясь, протянул ему руку.

– Простите меня, – сказал он.

– Хорошо, – ответил Вэйленси, – но при одном условии: поставьте меня на самое опасное – самое почетное место! Вы нанесли мне оскорбление и теперь должны его загладить.

– Пусть будет так, – отвечал командир. – Ваше место – рядом со мной.

Еще несколько минут – и все было готово к бою: двое робких отправились предупредить в деревню, остальные скрылись за камнями, под кустами, в расщелинах, за мощными древесными стволами, за обломками скал – везде, где природа предоставляла укрытие, попрятались люди; сам командир занял место на невысоком пригорке и оттуда, скрывшись за деревом, следил за дорогой. Скоро сквозь шум потока донеслись стук копыт и громкие голоса; через покров зелени уже можно было различить тюрбаны и блеск мушкетов; враги приближались.

Крики битвы, стрельба, звон сабель – все затихло. Над вершиною холма, на склоне которого греки устроили засаду, висел месяц, уже готовый скрыться за горизонтом; яркими светильниками сияли с небесной тверди звезды; в зарослях под миртовыми деревьями мерцали светлячки; и порою свет, с небес и с земли, отражался в стали, выпавшей из руки мертвеца. Повсюду распростерлись убитые. Враги, которым удалось прорубить себе путь через засаду, были уже далеко – стук копыт их коней стих вдали. Греки, бежавшие горной тропой, тоже были в безопасности. Здесь остались лишь мертвые: бездыханные лежали они, и бледный свет луны скользил по таким же бледным лицам. Все было тихо и недвижимо: под кустами на склоне холма или на открытой дороге – везде только мертвецы, люди и кони вперемешку – никто не двигается – никто не дышит.

Но вот послышался вздох – и растворился в шуме потока. Следом раздался стон, а за ним слабый, дрожащий голос произнес:

– Матушка, бедная моя матушка!

Бледные уста, выговорившие эти слова, не могли произнести ничего более; за этим призывом последовал поток слез.

Стон и плач, казалось, пробудили к жизни еще одного мертвеца. Одно из распростертых тел медленно, с трудом приподнялось на локте. Лицо раненого было покрыто восковой бледностью, глаза заволокла предсмертная муть; но голосом тихим, но твердым он спросил:

– Кто говорит? Кто плачет? Кто еще жив?

При этом вопросе раненый, устыдившись, прервал рыдания и умолк.

– Голос не грека, – снова заговорил второй. – Неужели тот отважный юноша… я думал, что спас его… пуля, выпущенная в него, теперь в моем боку… Это ты, англичанин? Скажи что-нибудь еще! Кого ты зовешь?

– Матушку, что будет горько оплакивать мою гибель, – отвечал Вэйленси; из глаз его вновь заструились слезы.

– Ты ранен смертельно? – спросил командир.

– Здесь, без помощи, я непременно умру, – ответил тот. – Хотя… если бы добраться до воды – может быть… попробую!

Вэйленси поднялся, прошел, шатаясь, несколько шагов – и рухнул к ногам своего командира. Он лишился сознания. Грек долго всматривался в его лицо, покрытое восковой бледностью. Собственная рана не кровоточила, но была смертельна – он это чувствовал; смертный холод уже подбирался к сердцу и леденил чело; но он попытался встать, думая, что, быть может, еще успеет спасти этого английского юношу. От усилий на лбу его выступили капли холодного пота, но он поднялся на колени, склонился над Вэйленси, попытался приподнять ему голову – и вздрогнул, ощутив на руке теплую влагу. «Это кровь, – сказал он себе, – его кровь – его жизнь». Он опустил голову юноши на землю и несколько минут оставался неподвижен, собирая еще не иссякшие силы. Затем решительным усилием встал и, шатаясь, побрел к берегу реки. При нем была стальная кружка – теперь он присел и попытался набрать воды; но от этого усилия земля ушла из-под ног, и он упал. В ушах зазвенело, на лбу выступила холодная роса, дыхание участилось, кружка выпала из рук – он умирал. Рядом лежала толстая ветка дерева, отломанная в утренней схватке; ум человеческий, даже у умирающего, способен действовать быстро и безошибочно; это был последний шанс – изнемогая, раненый нащупал ветку, опустил ее листьями в воду, а затем брызнул живительными каплями себе в лицо; это придало ему энергии, он сумел сесть, набрать воды в кружку и сделал большой глоток – на несколько минут силы к нему вернулись. Он отнес воду Вэйленси; затем намочил в реке размотанный тюрбан какого-то турка, промыл и перевязал ему обильно кровоточащую сабельную рану на плече. Англичанин ожил – тепло жизни вновь согревало ему сердце; лицо, хоть по-прежнему бледное, утратило предсмертный пепельный оттенок, руки и ноги, казалось, вновь повиновались его воле – он сумел сесть, но сразу уронил голову, ибо был очень слаб. Греческий командир ухаживал за ним, словно мать за больным первенцем; подстелил ему под голову плащ, нашел в чьей-то седельной сумке неподалеку ломоть хлеба и пару гроздей винограда; предложил их юноше, и тот немного поел. Теперь Вэйленси узнал своего спасителя; поначалу он удивился, видя, как тот хлопочет над ним и кажется невредимым; но скоро командир устало опустился на землю – и теперь юноша разглядел в его лице ту бледность, застылость и призрачную заостренность черт, что предвещает смерть. В свою очередь он хотел помочь товарищу, но командир его остановил:

– Будешь двигаться – умрешь, – предупредил он. – Снова откроется кровотечение, и ты погибнешь, а мне не поможешь. Моя слабость – не только от потери крови. Пуля задела средоточие жизни; еще немного, и душа моя покорится зову вестника смерти. Как долго тянется освобождение! Но рано или поздно придет долгожданный час, и я буду свободен.

– Не говори так! – вскричал Вэйленси. – Я теперь в силах – я пойду за помощью…

– Для меня нет помощи, – отвечал командир, – кроме смерти, которой я жажду. Приказываю тебе оставаться на месте.

Вэйленси попытался встать, но тщетно: колени подогнулись, голова закружилась, и, не успев подняться, он рухнул наземь.

– К чему себя мучить? – продолжал командир. – К утру подоспеет помощь: пара часов под ясным небом тебе не повредят. Те трусы, что бежали в деревню, расскажут о нас; к рассвету подмога будет здесь; просто подожди. Я тоже буду ждать – не помощи, но смерти. Мысль о кончине под этим небом, под неумолчный рокот потока, в тени родных гор меня даже успокаивает. Если бы что-то могло меня спасти – то было бы благоухание сей благословенной ночи; тело мое слабеет и уже холодеет, но душа ощущает блаженство. Не таким был час, когда погибла Эфразия, милая моя сестра, с которой мы скоро встретимся на небесах!

Странно, рассказывал после Вэйленси, что в такую минуту, сам лишь наполовину избавленный от смерти, видя своего спасителя в ее безжалостных когтях, он вдруг загорелся любопытством и пожелал услышать историю умирающего. Но его молодость, красота, доблесть (Вэйленси хорошо помнил, как командир прыгнул вперед и своим телом заслонил его от выстрела), последние слова и мысли, посвященные любимой сестре, – все это пробудило в нем интерес, возвышающий помыслы над борьбой со смертью и надеждой выжить. Он спросил, как погибла Эфразия. У командира, как видно, слабость сменилась лихорадкой, обманчиво придающей сил и даже побуждающей говорить; ибо этот умирающий воин без помощи, без крыши над головой, один под звездным небом охотно обратился к тому несчастью, что несколько месяцев назад затмило для него солнце и сделало желанной смерть.

Брат и сестра, Константин и Эфразия, были последними отпрысками своего рода. Они росли сиротами; отрочество их прошло под опекой приемного брата отца, которого они называли отцом и любили. Это был величественный старик, получивший классическое образование: с деяниями древних героев, прославивших его страну тысячелетия назад, он был знаком куда лучше, чем со знаменитостями наших дней. Однако всех, кто страдал и совершал подвиги ради Греции, он возносил на пьедестал и почитал как мучеников за святое дело. Учился он в Париже, в молодости объездил Европу и Америку и знал, какие перемены принесла в цивилизованный мир новая политическая наука. Он чувствовал, что плоды этих благотворных перемен скоро разделит и Греция – и с нетерпением ждал освобождения родины от иноземного ига. К этому счастливому дню готовил он и своего юного воспитанника. Уверуй он, что Греция останется в рабстве навеки, воспитал бы из него ученого отшельника; но, веря, что борьба и победа недалека, растил мальчика воином, внушал ему ненависть к угнетателям, пламенную любовь к священным дарам свободы и благородное желание вписать свое имя в ряды освободителей страны. Еще своеобразнее было воспитание Эфразии. Приемный отец понимал: хоть свободу завоевывают и хранят мечом – высшие блага ее немыслимы без знаний и даров цивилизации; а хранить знания, полагал он, приличнее всего женщине. Пусть она не может держать меч, не в силах физически трудиться на благо родины; но способна просвещать своих родных и детей, возвышать их души, внушать им представления о чести, истине и мудрости. Итак, приемную дочь он воспитал ученой.

От природы Эфразия была мечтательница, одаренная поэтической душой. Изучение родной классической литературы облагородило ее вкус и наделило любовью к прекрасному. Еще ребенком она импровизировала страстные гимны свободе; когда же возросла в летах и в красоте, сердце ее открылось для любви, и Эфразия начала понимать, что честь и счастье для женщины быть мужчине подругой, а не рабой. Она возблагодарила Бога за то, что родилась гречанкой и христианкой; и, дорожа преимуществами, связанными с этими двумя именами, с нетерпением ждала дня, когда магометанство прекратит грязнить собою ее родину, соотечественницы ее пробудятся от нынешнего невежества и уныния и познают свое истинное призвание в мире: быть матерями героев и наставницами мудрецов.

Брат стал для нее идолом, радостью и надеждой. И сам он, наученный ценить дела превыше слов, все же жадно слушал ее стихи и пламенные речи: Эфразия побуждала его еще сильнее жаждать славы, еще полнее, с еще более чистым жаром посвятить себя надежде жить и однажды умереть ради своей страны. Первой скорбью для сирот стала смерть приемного отца. Он сошел в могилу, обремененный летами и всеми чтимый. Константину было тогда восемнадцать, его прекрасной сестре едва пошел пятнадцатый год. Часто проводили они ночи у священной для них могилы потерянного друга, говоря между собой о надеждах на будущее, что он внушил им. Лишь юность способна питать столь возвышенные и прекрасные мечты! Ни разочарование, ни зло, ни дурные страсти еще не затеняют ее взор. Сражаться и совершать подвиги за Грецию – вот о чем мечтал Константин. Неустанно помогать брату, подбадривать, утешать, усмирять его бурный дух, небесными красками расписывать его будущность – в этом видела свою задачу Эфразия.

– Есть небеса, – говорил умирающий, рассказывая свою историю, – есть рай для тех, кто гибнет за правое дело! Не знаю, что за радости уготованы блаженным; но едва ли они превосходят ту, что испытывал я, когда слушал милую сестру и чувствовал, как сердце мое преисполняется горячей любви к родине.

Наконец в стране начались волнения; Константин сорвался с места и проделал неблизкий путь, чтобы связаться с горными капитанами и принять участие в подготовке революции. Гроза разразилась даже раньше, чем он ожидал. Как прикованный орел, чья цепь разбита, мощно взмахивает крыльями и, устремив немигающий взгляд на солнце, взлетает все выше в небеса – так и Константин бросился на боевой клич, провозглашающий свободу Греции. Он был еще в горах, когда священное, одушевленное слово «свобода» эхом пронеслось по его родным долинам. Вместо того чтобы вернуться, как собирался, домой в Афины, он поспешил в Западную Грецию и, всей душою веря в успех восстания, бросился в бой.

Неожиданно горячка радости, овладевшая его душой, сменилась тревогой. Он перестал получать письма от сестры – ангельские вести, учившие его терпению к недостойным, надежде в разочарованиях, уверенности в конечной победе. Эти дорогие ему письма внезапно прекратились; и по лицам товарищей Константину казалось, что они знают и скрывают от него какую-то дурную весть. Он спрашивал – они отвечали уклончиво и старались поскорее перевести разговор на свои боевые задачи, в коих его присутствие и участие были необходимы. День шел за днем – а Константин не мог оставить свой пост, не нанеся ущерба делу и не запятнав себя бесчестием. Он был тогда в отряде албанцев; они принимали его, как брата, а сам он не согласился бы покинуть их в минуту опасности. Но напряжение становилось невыносимо; и наконец, дождавшись затишья на несколько дней, он оставил лагерь; скакал, не отдыхая ни днем, ни ночью; сходил с коня только для того, чтобы оседлать другого; и так в сорок восемь часов добрался до Афин – до своего разоренного, оскверненного дома. Скоро ему поведали ужасную повесть. Афины еще оставались в руках турок; сестра мятежника стала для врагов лакомой добычей. Не нашлось никого, кто смог бы ее защитить. Несравненная красота Эфразии привлекла внимание сына паши; и вот уже два месяца она заточена в его гареме.

– Отчаяние – темное, холодное чувство, – рассказывал умирающий воин, – но можно ли говорить об отчаянии там, где есть надежда – уверенность – цель? Умри Эфразия, я бы рыдал над ее могилой. Но теперь глаза мои оставались сухими, а сердце обратилось в камень. Я молчал. Не проклинал, не говорил о мести. Днем я скрывался, а ночами бродил вокруг жилища тирана. Это был дворец для наслаждений, один из самых роскошных в нашем родном городе. В то время он тщательно охранялся; турки понимали ценность Эфразии, знали, на что способен я, и негодяй страшился исхода своего злодеяния. Однако под покровом тьмы я сумел подобраться к самым стенам дворца. Я узнал, где держат женщин, заметил число и расположение стражи, выяснил, когда и как она сменяется – и возвратился в лагерь. Здесь я открыл нескольким избранным товарищам свой план. Всех их воспламенила моя история; все охотно согласились помочь мне освободить Эфразию…

Константин прервался; судорога боли сотрясла его тело. Потом несколько минут он лежал неподвижно; затем резко сел – должно быть, от усилий говорить и от мучительных воспоминаний лихорадка с бредом всецело овладела им.

– Что это? – вскричал он. – Пожар? Да, дворец в огне! Слышите, как ревет пламя? И этот гром – о, сами Небеса обратили на нечестивцев свою артиллерию! Ха! – выстрел! – враг падает! – они бегут! – хватайте факелы! – слышите треск? – сюда, сюда, комнаты женщин здесь! – бедные жертвы, смотрите, они дрожат и бегут в страхе! – не бойтесь; отдайте мне только Эфразию! Моя Эфразия! – вот ты, в турецком платье, с венком невесты на голове – но чужеземный наряд тебя не скроет; прекрасное лицо полно невыразимой скорби – но, милая сестра, даже здесь, в дыму и пламени, ты мой ангел! Скорее же ко мне, бедная испуганная птичка; держись за меня – прильни ко мне – да, это она – ее голос – прекрасные руки обвились вкруг меня – и что мне развалины? – что пламя? – что ядовитый дым? – какая гроза, какая буря меня остановит? Тише! – там, в коридоре, слышатся шаги! – дым мешает рассмотреть – не бойся, дорогая, я тверд – чьи глаза сверкнули там? – не бойся, Эфразия, он мертв! – жалкие слуги тирана отступают перед нами! – ха! – еще выстрел! – милостивая Панагия, ты ли меня защищаешь?

Так бредил Константин: нападение, пожар во дворце, освобождение сестры – все проходило перед ним живо, как наяву. Глаза его сверкали, он беспорядочно размахивал руками, отдавал приказы невидимым соратникам, а затем тоном душераздирающей нежности обращался к своей воображаемой драгоценной ноше – и вдруг пронзительно вскрикнул: «Выстрел!» – и рухнул ничком, словно с этим криком оборвались струны его сердца.

Долго длилось молчание; силы Константина были на исходе, и, когда он вновь заговорил, голос звучал слабо и прерывисто.

– Так о чем я рассказывал? – спросил он. – Ах да: о том, как всего с горсткой людей атаковал дворец, как нам удалось оттеснить стражу, но, едва мы ворвались внутрь, к ним пришла подмога – и нам ничего не оставалось, кроме как поджечь здание. Женщины, словно стадо испуганных серн, скрылись в дальних покоях гарема. Лишь одна стояла прямо и гордо, величественная и бесстрашная. Взгляд ее был устремлен на дверь; в руке она сжимала кинжал. Нежное лицо, хранящее следы пережитых страданий, в этот миг было одушевлено какой-то сверхчеловеческой решимостью. Но едва она увидела меня, все переменилось; из глаз ее просиял ангел. Кинжал выпал из ее руки – миг, и она была в моих объятиях – на нас рушилась крыша, и я бросился прочь – остальное ты знаешь. Или я не договорил? Какой-то мерзавец, выживший в схватке, лежал на полу, как мертвый – но тут приподнялся и выстрелил. Пуля попала точно в цель. Эфразия не вскрикнула: лишь крепче схватила меня за шею, и я ощутил, как тело ее содрогнулось в моих объятиях, а затем расслабилось, и руки разжались. Я думал, что она лишилась чувств от страха; только сестра не знала страха – одолеть ее волю могла лишь смерть. Лошади ждали нас снаружи; несколько часов – и я надеялся уже мчаться на запад, в свободные земли. Но Эфразия уронила голову мне на плечо, и я услыхал ее шепот: «Брат мой, я умираю! Отнеси меня на могилу отца!»

Душа моя жаждала исполнить ее просьбу – немыслимо! Весь город подняли по тревоге, из всех кварталов собирались войска. Единственное наше спасение было в бегстве; а я все еще верил, что ее рана не смертельна. Я донес ее до места, где мы оставили лошадей. Двое или трое моих товарищей к нам присоединились; они спасали от пожара женщин из гарема, но шум, предупреждающий о близости турецкой солдатни, заставил их поспешить прочь. Я вскочил на коня, милую сестру посадил перед собою – и мы помчались вскачь по пустынным улицам. Путь к бегству я продумал заранее – и знал, как переулками и пригородами выбраться на открытую местность; здесь я приказал своим спутникам скакать дальше по дороге – а сам, со своей возлюбленною ношею, свернул к одному тихому уголку в соседних холмах, где нас никто не стал бы искать. Гроза, на время утихшая, разразилась с новой силой; все звуки тонули в оглушительных раскатах грома, и частые вспышки молний освещали путь; но конь мой не боялся ни грома, ни молнии. Эфразия лежала у меня на груди; ни стона, ни жалобы не срывалось с ее уст – лишь иногда она шептала отрывочные слова нежности, ободрения и благочестивой покорности судьбе. Я не понимал, что она умирает, пока, достигнув уединенной долины, где оливковая роща и портик древнего храма обещали нам укрытие от грозы, не снял ее с коня и не положил на мраморные ступени. Только теперь я понял, как близка милая сестра к смерти, от которой я не мог ее спасти.

Молния озарила ее лицо – бледное, как мрамор под головой. Платье было запятнано горячей кровью; скоро кровь начала сочиться и на ступени, где лежала Эфразия. Я взял ее за руку – и ощутил смертный холод. Я поднял ее с мрамора и прижал щекой к своему сердцу. Я подавлял отчаяние – или, вернее, отчаяние мое в этот час было мягким и нежным, как она сама. Так сидели мы вдвоем – без помощи, без надежды. Кровь лилась из раны струей; порой сестра поднимала отяжелевшие веки, чтобы взглянуть на меня, пыталась что-то сказать, но не могла вымолвить ни слова. Прекрасное тело ее становилось все тяжелее, все холоднее; несколько минут – и я держал на руках труп. Когда я понял, что ее страдания окончены, то снова подхватил сестру на руки, посадил мертвую перед собой на лошадь и продолжил свой путь. Гроза уже стихла, и ярко светила луна. Роса блистала в ее лучах, дул легкий ветерок, и небеса были так чисты, так ясны, словно радостно встречали непорочную душу и препровождали к Создателю. На рассвете я остановился у ворот монастыря и позвонил в колокол. Там, на попечении святых дев, я и оставил мою прекрасную Эфразию. В последний раз поцеловал чистый мраморный лоб, видел, как ее положили на катафалк – сел на коня и поскакал назад, в лагерь, чтобы жить и умереть за Грецию.

Он слабел все более, и голос его замирал. Иногда, будто приходя в себя, произносил он несколько отрывочных фраз, описывающих совершенства Эфразии, или повторял ее предсмертные слова; или говорил о ее великодушии, одаренности, любви – и о своем желании умереть.

– Я мог бы жить дальше, – прошептал он, – пока образ ее не померк бы в моей памяти или не смешался с иными, не столь святыми воспоминаниями. Но я умираю молодым – пока принадлежу только ей.

После этих слов голос его стал еле различим в тишине; он стал жаловаться на холод. Вот как рассказывал о дальнейшем сам Вэйленси:

– Встать я не сумел, но, передвигаясь ползком, снял с убитых, лежащих рядом, пару шинелей и плащ и прикрыл его этой одеждой; натянул шинель и на себя, ибо полночь уже прошла, близилось утро, и становилось прохладно. Тепло успокоило боль в раненом плече, и, странно сказать, меня начала охватывать дремота. Я старался бодрствовать и быть настороже. Какое-то время звезды над головой и темные силуэты гор смешивались с моими сонными видениями; но скоро я совершенно забыл, где я и что перенес – и погрузился в долгий мирный сон.

Наступило утро; солнечные лучи побежали по склону холма и, упав мне на лицо, пробудили ото сна. В первый миг я совершенно забыл о событиях прошлой ночи; первым желанием моим было вскочить и воскликнуть что было сил: «Где это я?» Но слабость и окоченелость тела скоро открыли мне истину. С радостью услышал я звуки голосов, свидетельствующие о том, что сюда идут крестьяне из долины. До того, как ни странно, я думал только о себе; но с мыслью о подмоге пришло воспоминание о моем спутнике и о том, что он мне рассказал. Я торопливо взглянул в его сторону – и по положению тела понял все; он лежал недвижно, мертвый, уже окоченевший. И все же лицо его дышало красотой и спокойствием. Он умер в сладостной надежде вновь увидеть сестру, и образ ее пролил свет на последние часы его жизни.

Стыжусь возвращаться от его судьбы к своей. Гибель Константина стала концом и для моей истории. Рана оказалась серьезной. Я был принужден покинуть Грецию и несколько месяцев провел между жизнью и смертью в Кефалонии; но крепкое здоровье меня спасло, и, поправившись, я вернулся домой.

Старший сын

Отец мой был младшим сыном богатого баронета. Он и его брат составляли всю семью деда, так что отец унаследовал материнское состояние, довольно значительное. Он женился на женщине, которую нежно любил, затем был рукоположен в священнический сан и, получив звание декана[120], удалился в свой приход на севере Ирландии, где и обосновался вместе с семьей. Мать скончалась, когда мне – их единственному ребенку – было около десяти лет.

Отец был аскетом – если позволительно назвать таким словом строгую приверженность нравственным принципам, происходящую от избытка чувств, а не от их недостатка. Он обожал мать, и кончина ее оставила его безутешным; однако его всепоглощающая скорбь была угрюма и молчалива. Никогда больше отец не пытался вступить в брак; совершенно отдалившись от общества и всего себя посвятив обязанностям своего сана, он проводил дни в уединении или в делах милосердия.

И теперь я не могу вспоминать о нем без благоговейного трепета. Выглядел он, по моим тогдашним понятиям, точь-в-точь, как должен выглядеть преподобный: высокий, худощавый, бледный, с заметной лысиной. Держался холодно и церемонно, по большей части молчал; когда же раскрывал рот, слова его были так тщательно подобраны, произносились таким суровым, торжественным голосом и касались таких важных предметов, что напоминали скорее речения оракула, чем беседу отца с дочерью. Он никогда меня не ласкал; если же случалось ему погладить меня по голове или усадить к себе на колени, к моему удовольствию примешивалась смутная тревога. И тем не менее – как ни странно это звучит – отец обожал меня, почти боготворил, и я знала об этом и, несмотря на его сдержанность и собственный благоговейный страх, отвечала на его чувство самой горячей привязанностью. В моих глазах отец стоял выше прочих людей: он был и мудрее, и добрее, и лучше всех на свете. В целом мире не было у него никого, кроме меня; на мне сосредоточились все его мысли и чувства, он и во сне бредил мною. С бесстрастным видом он подходил по ночам к моей постели, снедаемый неодолимым страхом, и часами просиживал надо мной, желая увериться, что я здорова и невредима. Если же мне случалось заболеть, он дежурил у меня ночь за ночью, не выказывая признаков усталости. Ни разу в жизни он не повысил на меня голос; в обращении его сдержанность удивительным образом сочеталась с мягкостью и заботой.

Мне было восемнадцать, когда он скончался. Роковая болезнь сорвала с его уст печать молчания, а с сердца броню, за которой скрывалась до поры его истинная натура. Умер он от скоротечной чахотки, спустя полгода после того, как ощутил первые признаки недомогания. Тело его страдало от смертельной болезни, но душа словно обрела новую жизнь и неведомую прежде энергию, а прежняя сухость и необщительность сменились мягкостью и открытостью. Теперь он стал для меня отцом, другом, братом – всем на свете; тысяча привязанностей слились в одной, сильнейшей. Это внезапное таяние сердца, эта божественная чувствительность, дотоле сокрытая от мира, а ныне бурным потоком изливающаяся на свет, казалась мне чудом. Я была потрясена и очарована. Не верилось, что мне суждено потерять отца теперь, когда мы наконец-то узнали друг друга; не говоря о себе, я разумею то счастье, какое испытывал он, наблюдая мою искреннюю и пылкую дочернюю привязанность.

Описывать наши беседы – тщетный труд; моему перу не передать его возвышенных нравственных наставлений, нежности и любви, сквозивших в каждом слове, цветущего, проникновенного красноречия, с коим он говорил мне о соблазнах мира сего и призывал не отступать от добродетели. Умер он внезапно, когда я играла ему простенькую пьесу – любимую мелодию матери. За первым ужасом последовало благочестивое смирение: душа его – да будет она благословенна! – вернулась в родные края и встретилась с теми, кого любила на земле. Но я потеряла отца, и скорбь моя была неизмерима. Воспоминания об этом горе никогда не сотрутся из моей памяти; порой я удивляюсь, что сердце мое не разорвалось.

Я выросла в отцовском приходе, вдали от всякого общества. Моя гувернантка, достойнейшая женщина, вышла замуж перед самой болезнью отца; когда все было кончено, она по доброте душевной приехала, надеясь утешить меня в безутешном горе. При жизни отец позаботился собрать для меня состояние – не для того, чтобы поставить в опасное положение богатой наследницы, а чтобы обеспечить мне независимость. Таким образом, после горестной кончины отца я унаследовала немалые средства. Наследство родителей, а также отцовские сбережения вместе составили сумму в пятьдесят тысяч фунтов. В завещании он поручил меня заботам своего старшего брата, сэра Ричарда Грея, с одним лишь условием: я не должна была, даже и с согласия дядюшки, выходить замуж, пока мне не исполнится двадцать один год. Таким условием отец желал оградить мою свободу и дать мне время на размышления. Этой-то его мудрой предусмотрительности я и обязана счастьем своей жизни.

Едва утихла первая горечь страданий и позволило здоровье, я покинула отцовский приход. Добрая гувернантка сопроводила меня в Дублин; сэр Ричард Грей приехал туда сам, чтобы встретить меня и отвезти в Англию, к себе в поместье. Увидев дядюшку, я была удивлена безмерно. Сэр Ричард был на год старше моего достопочтенного отца, однако в сравнении с ним выглядел юношей. На первый взгляд этот почти пятидесятилетний джентльмен поражал своей моложавостью. Но, приглядевшись, можно было заметить, что годы и заботы оставили на нем свой след; в чертах его чувствовалось даже что-то резкое, мучительное, странно противоречащее беззаботному выражению лица. Никто не смог бы относиться ко мне добрее; однако даже доброта его меня отталкивала – так несхож был дядюшка с моим бедным отцом! Свет и светские увеселения занимали все его мысли. Одиночество и несчастье было для него одно – а «одиноким» почитал он всякое существование вдали от толпы. В продолжение нашего путешествия он болтал без умолку, надеясь оживить меня шутками и забавными историями, сожалел, что сейчас не время везти меня в Лондон – он пригласил бы туда свою дочь, леди Хит, чтобы с ее помощью устроить бал в мою честь. Однако леди Хит на континенте, а другая дочь, тоже замужняя, постоянно живет в Шотландии. Что же остается? Сам сэр Ричард найдет, чем себя развлечь – наступает охотничий сезон, и он уже получил множество приглашений от разных джентльменов, – но я в уединении «Буковой Рощи» непременно умру со скуки. Однако я заверила его, что только об уединении и мечтаю и что в ближайшие несколько лет никакая сила не заставит меня выйти в свет. Дядюшка взглянул на меня с удивлением, затем рассмеялся и обычным своим изысканно-вежливым и ласковым тоном ответил, что я вправе поступать, как захочу, что он ни в чем не станет мне перечить, ибо ничего так не желает, как доставить мне радость и удовольствие.

Историю моего дяди рассказать недолго. Женился он очень рано, на девушке, не равной ему по положению. Родные, возмущенные этим браком, отказали ему от дома. Отец его умер, а дед, опасавшийся, что внук, полагаясь на богатое наследство, промотает все состояние, предложил ему значительные и постоянные выплаты при условии, что поместье будет закреплено за его старшим сыном. Тот согласился. Несколько лет спустя дед умер, и сэр Ричард унаследовал титул и поместье. Новая леди Грей благодаря своей скромности и достоинству завоевала немало друзей. Семья у них была большая, но много детей умерло, и наконец сама леди Грей скончалась в родах. Выжили только пятеро. Старший сын пребывал в настоящее время за границей, две дочери замужем, а младшая, двенадцатилетняя девочка, жила с гувернанткой в семейном поместье в Хэмпшире. Сэр Ричард обо всех своих детях отзывался по-доброму, но особенные хвалы возносил старшему сыну, против которого у меня сложилось предубеждение: по рассказам отца он представился мне человеком пустым и нестоящим. Таков был и сам мой дядюшка; однако невзлюбить сэра Ричарда я не смогла, ибо его очаровательное обхождение не дало укорениться недоброжелательству, и то неодобрение, что поначалу возбудил во мне дядя, перенесла на его любимчика-сына. С радостью я услышала, что сейчас мой кузен в Вене, ибо совершенно не желала с ним знако- миться.

В «Буковую Рощу» мы прибыли двадцать девятого августа. Стоял чудный день, сияющий красотой и свежестью лета. Моему взору предстал элегантный дом посреди обширного парка, разбитого с неподражаемым вкусом и содержащегося в неукоснительном порядке. Казалось, все вокруг улыбалось, все весело приветствовало гостью; однако на берегах мрачного северного океана я привыкла к иным картинам и теперь созерцала свое новое жилище с отвращением – такова сила привычки! Дядюшка ожидал, что красота английского парка и особняка очарует меня с первого взгляда, и остался разочарован моей натянутой похвалой. Но здесь не было ни скал, ни моря, ни бескрайних вересковых пустошей! А буковые рощи, река, вьющаяся меж лесистых зеленых берегов, чередование холмов и долин, полян и рощиц не будили во мне восторга; так подтвердилась на мне истина, что новизна не восхищает. Однако по прошествии нескольких месяцев мое первое впечатление совершенно переменилось. Я смирилась с тем, что поначалу казалось мне невыносимо искусственным, и, в конце концов, научилась любить эту утонченную, гармоничную красоту.

Сэр Ричард снова завел речь об обществе и визитах: предлагал созвать соседей и уговаривал меня принять приглашения в различные дома, где в охотничий сезон устраивались пышные празднества для богатых любителей повеселиться. В ответ я заверила дядю, что мои подавленные чувства и скорбь, укоренившаяся глубоко в сердце, нуждаются в успокоении, что дом привлекает меня прежде всего уединенным расположением – словом, что я буду всего счастливее, если останусь одна. Он мне не поверил – ему страшно казалось бросать меня «в этой пустыне»; не желая оставлять меня, он отложил отъезд на два дня, но затем все-таки уехал – и в бесконечной чреде наслаждений скоро забыл о моем существовании.

Я, впрочем, не была совершенно одна; со мной в поместье жила кузина Марианна, милая добросердечная девочка двенадцати лет, с которой мы скоро сошлись. Устав от тягостных мыслей, я обращалась к ее обществу; она была еще ребенком, так что я могла приходить к ней запросто, когда пожелаю, и так же без церемоний оставлять ее и обращаться к своим скорбным размышлениям.

Я не пробыла в «Буковой Роще» и недели, когда однажды в конце дня, возвращаясь с прогулки в экипаже, мы заметили в столовой свет.

– Может быть, это мой брат? – воскликнула Марианна. – Что, если Клинтон приехал?

– Надеюсь, что нет, – ответила я.

– Не говори так, – возразила мне девочка, – ты непременно полюбишь Клинтона! Он такой милый и веселый, его все любят!

Не дожидаясь, пока спустят лесенку, она выпрыгнула из экипажа и побежала в дом – но спустя минуту вернулась ко мне, разочарованная.

– Это всего-навсего братец Вернон, – сообщила она.

– А Вернона ты не любишь?

– Да нет, люблю, – отвечала она. – Он хороший и все такое, но совсем не похож на Клинтона: может месяц прожить в доме, а я его и двух раз не увижу!

Уединенная жизнь сделала меня застенчивой. Мы с кузиной пообедали раньше, а приезжий как раз сидел за столом. Я скрылась в кабинете и, уговорив Марианну остаться со мной, с некоторым трепетом ожидала появления кузена. Вскоре он вошел. Я была потрясена – в жизни своей я не встречала такого красивого мужчины: чуть выше среднего роста, статный и стройный, небольшая, изящно вылепленная голова, чистое смуглое лицо, синие глаза. Я ожидала, что с прекрасной внешностью в нем соединятся галантные манеры дядюшки – однако в Верноне не было ни живости, ни изящества. Слова его были полны значения, глаза, когда он говорил, сверкали; однако речи звучали отрывисто, резко, саркастично, и красивое лицо слишком часто искажалось недоброй иронической усмешкой. И все же он был очень хорош собой, умен и необычайно привлекателен.

Марианна ошиблась: Вернон не отлучался от нас с утра до вечера. Утром он гулял с нами или катался верхом, вечером читал нам вслух, а когда мы рисовали или шили, развлекал нас беседой – словом, делал все, что только может подсказать услужливость, разве что не переворачивал страницы нот. Музыка, страстно любимая моим отцом, была ему чужда; но в остальном наши вкусы совпадали. Он учил меня итальянскому языку и покидал лишь тогда, когда я просила его уйти. Марианна с удивлением замечала, что брат ее стал другим человеком – и я, кажется, догадывалась, откуда эта перемена.

Как может восемнадцатилетняя девушка, едва покинувшая лоно семьи, заметить, что в сердце прекрасного, щедро одаренного природой юноши рождается любовь – и не преисполниться тщеславия? Отцовское воспитание оградило меня от искушений; я не кокетничала и не кичилась своей красотой и богатством. То, что я приняла за любовь Вернона, окрылило меня. В собственных глазах я приобрела новое значение, и глупое сердце мое наполнилось торжеством победы. А Вернон с каждым днем все откровеннее проявлял свою преданность, все более стремился услужить, уделял мне все больше внимания, расточал все больше похвал. Тихими, почти незаметными шагами продвигался он к желанной цели, не позволяя природной нетерпеливости разрушить свои планы. Хитро, украдкой, как змея, вкрался он ко мне в доверие и сделался необходимым; он еще не выдал себя ни словом, а я уже рисковала своим добрым именем, открыто торжествуя над ним победу.

Поняв, что он ждет ответного чувства, я испугалась. Мне вдруг стало ясно, что, несмотря на все таланты и достоинства Вернона, мне он даже едва ли нравится, и, уж конечно, никогда не смогу я испытывать к нему чувства более нежного, чем дружба. Я упрекала себя за неблагодарность, стыдилась своего малодушия. Увидев, что я борюсь с собой, он сделался воплощением смирения: о да, большего он и не заслуживает – он будет счастлив, если я останусь для него сестрой – пожалею, не прогоню… Я согласилась, и мы вернулись к прежним отношениям.

Возможно ли описать, с каким утонченным искусством, с каким поразительным тщанием он опутывал меня своей сетью? Сперва он добился того, что я согласилась выслушать его признания, затем рассказом о своих страданиях пробудил во мне жалость – с таким красноречием он описывал свои муки и превозносил мои достоинства. Он просил так мало, был так кроток и смирен – однако не оставлял меня в покое и не выпускал из рук своих завоеваний. Забытая дядюшкой, неведомая остальному миру, я легко поддалась уловкам Вернона. Каждый день он возобновлял свои ухищрения, замечая и умело используя мои слабости. Страх поступить дурно, боязнь причинить другому боль, желание остаться незапятнанной – все это, быть может, и добродетели; но, преувеличенные и искаженные естественной самонадеянностью и наивностью юности, они сделали меня легкой добычей. Наконец Вернон вырвал у меня обещание выйти за него замуж, как только я достигну совершеннолетия. Это представлялось мне единственным способом доказать мою чувствительность и чистосердечие. Тем с большей готовностью дала я слово, что восхищалась его талантами, полагая, что он заслуживает лучшей жены, а в недостатке у себя любви видела порок, за который обязана Вернона вознаградить. Признаюсь, опрометчивость неискушенной юности заставила меня даже скрывать свое истинное равнодушие к нему: вот почему, когда, получив от меня обещание, он на неделю уехал, я с готовностью согласилась вступить с ним в переписку, и письма мои были полны изъявлений привязанности. Писать о том, чего не чувствуешь, оказалось гораздо легче, чем изъяснять на словах; я рада была, что могу без труда для себя выказать благодарность и дать знать, что понимаю его чувства. Он предложил держать наше обручение в тайне, и я охотно согласилась, ибо секретность избавляла меня от необходимости проявлять несуществующую страсть. В ответ на эту просьбу я попросила его на время уехать. Его немедленное подчинение смутило и опечалило меня – и все же я была рада его отъезду.

Не хочу быть несправедливой: у Вернона имелось немало пороков, но холодность в их число не входила. Горячность и страстность, присущие его природе, удивительным образом сочетались с расчетливостью в обдумывании своих замыслов и с беспримерной настойчивостью в их исполнении. Еще не видя меня, он задумал овладеть мною и моим состоянием. Однако такова была сила его страстей, что он попал в собственные сети; корыстный замысел превратил его в раба любви – любви к девушке, которую он презирал! Он отдался своему влечению – и тем вернее достиг цели. Я опрометчиво дала ему в руки такое оружие, о каком он и мечтать не мог. В случае, если (как он справедливо опасался) я пожелала бы отречься от своего слова, письма мои свидетельствовали бы против меня. То были несомненные письма невесты к жениху: нежности, быть может, им недоставало, но этот пробел возмещался неоспоримыми свидетельствами наших взаимных обязательств. Получив в руки такое оружие, он вернулся. Я об этом не жалела, ибо начала уже тяготиться уединением. Приезд Вернона оживил во мне чувство, что судьба моя решена, а его общество скрасило монотонную жизнь в «Буковой Роще».

Наступило Рождество; вернулся дядюшка, и дом наполнился гостями. Тут-то и проявились темные стороны Вернонова нрава! Жених мой оказался ревнив, как итальянец. Вечно угрюмый, он сторонился общества и бежал от развлечений. Видит Бог, печаль, тяжко лежавшая на сердце, не позволяла мне предаваться бурному веселью; однако я не хотела огорчать дядюшку и полагала, что не вправе омрачать радостный дух праздника; прибавьте к этому упругий дух юности, от мрачных и таинственных бесед с Верноном легко и свободно переходивший в более созвучную ему атмосферу беспечной дружеской болтовни. Теперь кузен увидел меня такой, какой не видывал прежде – веселой, живой, беззаботной. Ядовитая злоба охватила его душу. Он упрекал, порицал, сделался надо мной надсмотрщиком. От природы нежная и робкая, тщетно возмущалась я его несправедливостью; он возымел надо мною полную власть. Однако, хоть я и подчинилась надзору Вернона, душа моя восстала против него, и в сердце начало расти отвращение. Я жестоко упрекала себя за неблагодарность и старалась быть к нему добрее, чем прежде. Но, увы, и внутренняя борьба, и внешние проявления чувств вели к одному – я все более и более удалялась от своего кузена-возлюбленного.

Гости раскланялись. Дядюшка уехал в город. На прощание он выразил надежду, что я смогу к нему присоединиться, как только леди Хит, вернувшись, станет моей компаньонкой. Но я более, чем когда-либо, не стремилась в Лондон. Связанная словом, желая сохранить верность кузену, я не хотела подвергать себя искушению знакомства с другими мужчинами, из которых кто-нибудь, пожалуй, может меня привлечь. Кроме того, память об отце была еще свежа, и я не собиралась показываться в обществе, пока не минет год траура. Вернон сопроводил отца в город, но почти сразу вернулся к нам. Казалось, жизнь потекла по-прежнему; однако суть ее изменилась. Он все мрачнел – я не находила покоя. То я мысленно обвиняла его в тяжелом нраве и тиранстве, то, прочтя в собственном сердце равнодушие, в себе самой видела причину недовольства Вернона. Добротой и лаской я старалась вернуть его расположение – и до некоторой степени преуспела.

Однажды в «Буковую Рощу» неожиданно приехал сэр Ричард. Он, казалось, удивился, обнаружив здесь Вернона: какая-то забота, даже тревога омрачила его всегдашнюю беспечность. Он сообщил, что со дня на день ожидает Клинтона и что немедленно по приезде привезет его сюда, в Хэмпшир.

– На празднование моего рождения? – с сардонической улыбкой спросил Вернон. – Ведь в пятницу я стану совершеннолетним.

– Нет, – отвечал его отец, – так скоро он не приедет.

– Мне такой чести не окажут, – заметил Вернон. – Помнится, совершеннолетие Клинтона было отмечено пышным празднеством: еще бы, он же старший сын!

На эти язвительные слова сэр Ричард ответил быстрым взглядом, и неописуемая боль исказила его лицо.

– Ты останешься здесь до Рождества? – спросил он наконец.

Вернон хотел ответить уклончиво, но Марианна воскликнула:

– О да! Теперь он отсюда не выходит!

– Что-то ты вдруг так полюбил «Буковую Рощу», – продолжал отец. Обращаясь к сыну, он не сводил глаз с меня, и я почувствовала, что не только щеки, но и виски мои, и шея запылали румянцем.

Чуть позже я увидела дядю на аллее, обсаженной кустарником; он был один, и зная, как мучителен для него недостаток общества, я сочла своим долгом составить ему компанию. Приблизившись, я с удивлением заметила, что улыбчивое лицо его осунулось и потемнело, словно от тяжкой заботы. Он увидел меня, и нахмуренные брови его разгладились; он повел разговор о Лондоне, о моем старшем кузене, о том, как надеется, что я поборю свою робость и соглашусь будущей весною выйти в свет. Вдруг он прервал свою речь и, пристально вглядываясь в меня, заговорил совсем иным тоном:

– Прости, милая Эллен, если рассержу тебя своим вопросом: но я твой опекун, твой второй отец, не так ли? Итак, не сердись, если я спрошу, чувствуешь ли ты влечение к моему сыну Вернону?

Природная честность немедля подсказала мне ответ, однако тысяча чувств, необъяснимых, но мощных, заставили слова замереть на устах. Я, запинаясь, пробормотала:

– Нет… думаю… он мне нравится…

– Но ты его не любишь?

– Что за вопрос, дорогой дядюшка! – смутившись, отвечала я.

– Вот как? – вскричал сэр Ричард. – И что же, он добился успеха?

– Вы ошибаетесь, – заверила я, ибо страшилась признаться во влечении, которого, по совести, не испытывала, и тем закрепить наше обручение.

Однако при этом я залилась краской, и дядюшка, недоверчиво взглянув на меня, произнес:

– Будешь ли ты несчастна, если он женится на другой?

– О нет, – воскликнула я, – он свободен жениться, на ком хочет. Я от всего сердца пожелаю ему счастья!

Эта мысль – что он меня обманывал, и теперь, быть может, выпустит из ловушки, в которую я по глупости угодила, – наполнила мою душу радостью. Дядя понял, что я говорю искренне, и лицо его прояснилось.

– Странная штука девичья скромность, – заметил он, – ты так мило покраснела, Эллен, что я готов был поклясться – твое сердце принадлежит Вернону! Но теперь вижу, что ошибся, и рад, потому что он тебе не подходит.

На этом разговор закончился; меня охватили тоска и угрызения совести. Я обманула дядюшку – и в то же время не обманывала. Я объявила, что не люблю того, кому обещала руку. Все эти сложности и хитросплетения унижали меня в собственных глазах. Я жаждала полной исповеди – но тогда все было бы кончено, мы оказались бы связаны нерасторжимыми узами. Пусть уж лучше, думала я, все остается как есть: быть может, какой-нибудь каприз заставит Вернона перенести свои чувства на другую – тогда я дам ему полную свободу, и ни одна живая душа не узнает, какую я совершила глупость.

Ужинали мы вчетвером; сэр Ричард уезжал на следующее утро. А после я поспешно удалилась в кабинет, оставив отца и сына вдвоем; они просидели в столовой два часа. Я уже готова была скрыться у себя в комнате, чтобы избежать встречи, которой, сама не зная, почему, страшилась, как вдруг они вошли. Казалось, за время моего отсутствия они получили внезапное известие о смерти дорогого друга; и все же не совсем так, ибо Вернон казался погруженным в размышления, и обычная угрюмость в его чертах странно смешалась с торжеством; в усмешке его проглядывала злобная радость. На меня он бросал хищные взгляды исподтишка, на отца хмуро косился исподлобья. Я, вздрогнув, повернулась к дядюшке: печаль и смятение запечатлелись на его лице, словно у отмеченного клеймом позора. Под моим взглядом он задрожал, но тут же оправился, опустился в кресло и заговорил со мной так ласково, как никогда еще не говаривал. Он сказал, что наутро отправляется в город, и Вернон будет его сопровождать; спросил, не нужно ли мне чего, и тысячью ласковых слов засвидетельствовал мне свою привязанность. Кузен молчал и распрощался так холодно, что я подумала: видно, он намерен еще утром со мной увидеться. Извинив его этим предлогом, я поднялась рано; однако уж и сэр Ричард зашел, чтобы поблагодарить меня за доброту, с какой я приняла его вчерашние расспросы, а Вернон все не появлялся. Они уехали сразу после завтрака, и холодное сухое прощание Вернона поразило меня до глубины души. Возможно ли, что он в самом деле хочет жениться на другой? Эта мысль стала единственным моим утешением: меня угнетало двусмысленное положение, в которое я позволила себя завести, тайна, окружившая все мои действия, и постоянная ложь, которую хоть не произносили, но подразумевали мои уста.

Я привыкла подниматься рано. На третье утро после отъезда родственников, когда я еще лежала в постели, и потом, когда одевалась, мне почудилось, что кто-то бросает камушки в мое окно. Однако, поглощенная своими мыслями, я не обратила на это внимания – пока, неторопливо закончив туалет, не выглянула в окно и не увидала внизу, в уединенной части парка, куда выходили мои окна, Вернона. Я поспешила вниз; сердце мое трепетало от волнения.

– Я жду тебя уже два часа! – сердито заговорил он. – Неужели ты не слышала моего сигнала?

– Не знаю никаких «сигналов», – отвечала я. – Я не привыкла скрываться и действовать тайком.

– Однако у тебя это прекрасно получается! Ты сказала сэру Ричарду, что не любишь меня, что будешь только рада, если я женюсь на другой!

С уст моих уже рвался гневный ответ, но Вернон заметил, что вот-вот разразится буря, и поспешил ее усмирить. Мгновенно он переменил тон и от упреков перешел к изъявлениям страсти.

– Сердце мое едва не разорвалось, когда я принужден был вот так покинуть тебя, – говорил он, – но что я мог сделать? Сэр Ричард настаивал, чтобы я его сопровождал – я вынужден был подчиниться. И сейчас он думает, что я в городе. Я скакал всю ночь без отдыха. Думаю, отец что-то подозревает – ведь я отказался отобедать с ним вместе; за это он взял с меня обещание непременно быть нынче вечером с ним на балу. Но там он меня ждет не раньше полуночи или часу, так что у нас есть еще время.

– Но к чему вся эта спешка? – спросила я. – Зачем ты приехал?

В ответ он заверил меня в силе своих чувств, а затем заговорил о том, что рискует потерять меня навеки.

– Или ты не знаешь, – воскликнул он, – что отец намерен выдать тебя за моего брата?

– Как мило с его стороны! – возмутилась я. – Но я не рабыня, меня не купишь и не продашь. Кузен Клинтон – последний человек, которого тебе стоит опасаться.

– О Эллен, как ты утешаешь… нет, больше, одушевляешь меня своим великодушным презрением к богатству и титулу! Ты спрашивала, зачем я здесь – так вот, стоило скакать всю ночь без отдыха, стоило перенести эти труды и еще в двадцать тысяч раз большие, чтобы услыхать от тебя эти слова! Я страшился – трепетал – но нет, ты не полюбишь этого баловня судьбы, этого старшего сына!

Не могу описать, как исказилось при этих словах лицо Вернона: в нем смешались зависть, злоба и какое-то демоническое ликование. Он громко расхохотался – я в ужасе отпрянула. Мгновение спустя он сделался спокойнее.

– Жизнь моя в твоих руках, Эллен… – начал он.

Но к чему повторять его трескучие речи, пропитанные ядом и чреватые гибелью, в которых правда тесно сплелась с обманом? Теперь Вернон нравился мне менее, чем когда-либо; однако я подчинилась его напору, ибо полагала, что страдаю по собственной, хоть и извинительной, но непоправимой вине. Я подтвердила свои обеты и, как могла, заверила его в своей верности. Впрочем, я дала понять, что не испытываю к нему пылких чувств; от моей холодности он сперва пришел в ярость, но тут же осыпал меня мольбами о прощении – даже слезы заструились из его глаз – а вслед за тем снова высокомерно напомнил, что я предам все добродетели своего пола и превращусь в олицетворение обмана, если отрекусь от данного слова. Наконец мы расстались; я обещала писать каждый день и проводила его глазами с облегчением человека, освобожденного от пытки.

Неделю спустя после этой сцены – душа моя была все еще в унынии, и я горько оплакивала смерть дорогого отца, в коей видела корень всех зол – я читала или, точнее, пыталась читать у себя в гардеробной, на деле же перебирала в мыслях свои горести, как вдруг на улице послышался веселый смех Марианны, а затем ее голос – она звала меня. Очнувшись от скорбной задумчивости, я решила отложить заботы и тревоги, раз уж отъезд Вернона дал мне хотя бы тень свободы, и спустилась вниз, чтобы присоединиться к беззаботной малышке-кузине. Марианна оказалась не одна. С ней был Клинтон.

Старший брат совсем не походил на Вернона. Лицо его, казалось, излучало сияние: смеющиеся голубые глаза светились радостью и чистотой; широкая улыбка, звонкий голос, высокая статная фигура, и прежде всего открытое, добросердечное обращение – все в нем было противоположностью его угрюмому, загадочному брату. Едва увидев его, я почувствовала, как смешны мои предубеждения: миг – и мы сделались друзьями. Не знаю, как это случилось, но сами мы казались друг другу братом и сестрой – так близки и понятны были все наши мысли, все чувства. От природы я откровенна, однако воспитание развило во мне робость; Клинтон своим непринужденным прямодушием позволил и мне без стеснения высказывать все, что лежит на душе. Как быстро теперь летели дни! Лишь одно омрачало их – переписка с кузеном. Нет, я не считала себя неверной, новообретенная дружба не смущала моей совести – это было чистое, открытое, сестринское чувство. Мы встретились в океане жизни – два существа, вместе образующие гармоническое целое; но взаимное притяжение наше, совершенное, не тронутое никакой земной грязью, нельзя было и сравнивать с эгоистической любовью Вернона. И все же я боялась, что в нем пробудится ревность, и сама менее, чем когда-либо, стремилась предавать собственное сердце; с унынием и отвращением в душе составляла я письма, полные любовных признаний и предбрачных клятв.

Сэр Ричард, вернувшись в «Буковую Рощу», счастлив был узнать, что между мной и его сыном возникла сердечная дружба.

– Ну не говорил ли я, что ты его полюбишь? – заметил он.

– Его нельзя не полюбить, – отвечала я, – он создан покорять все сердца.

– И тебе он подходит куда больше, чем Вернон?

Я не знала, что ответить, – он затронул чувствительную струну; но я приказала себе об этом не думать. Сэр Ричард приехал ненадолго; вечером он собирался нас покинуть. Утром он долго беседовал с Клинтоном и сразу после этого, едва представилась возможность, завел разговор со мной.

– Эллен, – заговорил он, – я не всегда вел себя мудро, но я любящий отец. Я причинил Клинтону много обид, о которых он, бедняга, и не подозревает, и хочу вознаградить его за все – дать ему достойную жену. Он великодушный человек, сердце у него чистое и благородное. Клянусь душою, по-моему, он обладает всеми добродетелями, какие есть на свете, и ты одна его заслуживаешь. Не прерывай меня, молю, выслушай до конца. Признаюсь, я лелею эту мысль с тех пор, как принял тебя под свое попечительство. Были некоторые препятствия, но самые серьезные из них, кажется, рассеялись. Вы познакомились и, льщу себя надеждой, узнали и оценили достоинства друг друга. Так ведь, Эллен? Не знаю, отчего, но меня снедает тревога. Что, если, стремясь охранить счастье сына, я лишь сгущаю тучи, нависшие над его головой? Сегодня я говорил с ним. В его натуре нет скрытности: он признался, что любит тебя. Понимаю, такие признания лучше бы выслушивать от него самого – но твое богатство, твоя красота заставляют его страшиться, что ты увидишь в его чувстве низкую корысть. Пойми меня правильно, он и не подозревает, что я сейчас говорю с тобою. Вижу, дорогая Эллен, ты расстроена – но потерпи, выслушай еще одно слово: не играй с чувствами Клинтона так, как – прости меня! – кажется, играла с чувствами Вернона, не внушай ему ложных надежд. Будь откровенна, будь честна, забудь и о женской робости, и о женском кокетстве.

После этих слов, объятый тревогой и боязнью, что оскорбил меня – никогда прежде не думала, что он способен на такое проявление чувств! – дядюшка привлек меня к себе, порывисто прижал к груди и поспешил прочь из комнаты.

Не могу описать, в каком состоянии он меня оставил. Жгучая боль раздирала все мое существо; голова кружилась, к горлу подступала тошнота; наконец муки сердца излились в потоке слез. Я плакала долго – рыдала, как в агонии, – и чувствовала себя последней тварью из всех, что когда-либо попирали землю.

Дядюшка сорвал покров, скрывавший меня от самой себя. Да, я люблю Клинтона, в нем для меня весь мир – мир света и радости; и я сама, сама навсегда оградилась от него! Мало того – и он стал моей жертвой. Я представляла его милое лицо, сияющее надеждой; слышала дорогой голос, звенящий от любви; видела бесстрашную сердечность, открывающую его уверенность в моих чувствах, и знала, что в руке у меня – отравленный кинжал, который предстоит вонзить ему в сердце. Порой я думала, что должна обращаться с ним холоднее; порой… о! – не могу описать, какие картины преследовали меня: в одних я приносила себя в жертву, в других лгала и обманывала – все они кончались одинаково.

Дядюшка уехал; мы остались вдвоем. Сердца наши бились в унисон, ничто не разделяло нас, ничто не заставляло таиться друг от друга. Я чувствовала, что в любую минуту Клинтон может открыть мне душу в поисках ответного чувства – слишком явственного, слишком нежного, но, увы, греховного и гибельного для нас обоих. Желая предотвратить его исповедь, я начала свою. Я открыла ему наше с Верноном обручение и подтвердила, что не собираюсь отступать от своего слова. Он меня одобрил. На лице его отражалась боль потери, смешанная с ужасом от того, что он едва не стал соперником брату; он, старший, щедро одаренный всеми милостями судьбы, страшился украсть у Вернона единственное благо, какого тот добился если не заслугами своими, то усердными трудами. Помоги мне, Боже! В ясном зеркале его выразительного лица отражалась борьба долга со страстью; честь и добродетель восторжествовали над глубочайшей любовью, какая когда-либо согревала сердце мужчины.

Ушла наша веселость, затих беззаботный смех. Теперь мы разговаривали серьезно и печально: не оплакивая судьбу и не признаваясь в страданиях, смирившись со своей участью, мы утешали друг друга такими выражениями привязанности, какие дозволительны между близкой родней. Мы читали друг у друга в сердцах и поддерживали наше взаимное жертвоприношение, но все без единого слова напрямую. Клинтон говорил о возвращении на континент, я – об уединении и спокойствии «Буковой Рощи». О роковой развязке мы старались не думать – она была далека; в нашем возрасте два года казались вечностью. Мы расходились, но в одиночестве тоска моя делалась невыносимой. Я стала бледна, ко всему равнодушна, перестала даже плакать. Страшная тяжесть легла на мои плечи – и я должна была подчиниться. Я не могла отречься от младшего сына ради старшего и, хоть в глубине души и лелеяла надежду, что Вернон откажется от своих обетов, понимала, что это еще более отдалит меня от Клинтона. Если он станет моим деверем, я смогу хоть иногда видеть его – наши судьбы будут связаны; но, если он станет соперником Вернона, кровные узы разлучат нас навеки.

Как дороги были для нас эти часы молчаливой печали! Мы знали, что им недолго длиться. Клинтон уже назначил день и час отъезда, который неумолимо приближался. Мы знали, что после моего замужества никогда уж не встретимся: но теперь, когда до разлуки оставалось лишь два кратких дня, мы не отходили друг от друга, несмотря на несокрушимую стену, выросшую между нами. Каждый из нас притворялся, что думает и говорит о постороннем; никогда не заговаривали мы о том, что лежало на сердце, – но к чему слова между влюбленными! Гуляли ли мы, или катались верхом, или просто проводили время вместе – мы все больше молчали и в молчании понимали друг друга куда лучше, чем с Верноном, несмотря на весь его напор и красноречие. Говорили ли мы, к примеру, о книгах – взгляды и жесты наши вели совсем иной разговор. Опуская глаза и избегая касаться друг друга, мы подтверждали, что полны решимости исполнить долг и победить свою любовь; однако случайный взгляд или дрогнувший голос в разговоре о будущем уверял: мы никогда не забудем друг о друге, в сердцах своих будем лелеять любовь и нежность, как все, что осталось от райского сада, откуда мы так безжалостно изгнаны! Порой какое-нибудь шутливое замечание или румянец у меня на щеках выражали более чувства, чем следовало; тогда один вздыхал, другой принимал вид равнодушия.

В то время Клинтон сделал рисунок, копия с которого приложена к этой истории. В тот день я много часов провела в тоске и слезах, но наконец, приказав себе победить слабость и встретить кузена (он уехал на верховую прогулку) хотя бы с виду спокойной, пошла в классную комнату Марианны и выбрала себе книгу. Утомленная долгими рыданиями, я немного успокоилась и уже могла думать о кузене – о его неоценимых достоинствах и об узах, связавших нас, – без отчаяния. Опустив голову на руку, я погрузилась в размышления; книга выпала из моих рук, глаза закрылись, и от жизненных треволнений и скорбей я перешла к блаженному забытью сна. Клинтон давно хотел написать мой портрет, но не осмеливался попросить меня позировать. В этот миг он вошел; Марианна предупредила шепотом, чтобы он меня не беспокоил. Взяв ее бумагу и карандаш, Клинтон сделал торопливый набросок, в котором природный дар и любовь, соединившись, достигли совершенного сходства. Проснувшись, я увидела портрет, сделанный без моего ведома, и попросила отдать его мне; Клинтон нехотя согласился. Такое жертвоприношение доказало, что он не идет на сделки с совестью. Назавтра мы должны были расстаться, и у него ничего не оставалось на память обо мне – не считая воспоминаний, которые уничтожить он был не властен.

Наступило роковое завтра. Клинтон попросил меня и сестру проводить его через парк; он собирался сесть в экипаж у дальней сторожки. Мы согласились, но, когда собрались выходить, Марианна (она, разумеется, ничего не знала, но смутно догадывалась, что между нами что-то неладно), отговорившись каким-то предлогом, осталась дома. Мы с Клинтоном вышли вдвоем.

Было в его внешности и манерах нечто, столь красноречиво обещающее нежность и защиту, что вдвойне утяжеляло расставание. Полная достоинства сдержанность, столь несвойственная его натуре, заставляла меня робеть и смущаться; но я еще сильнее любила Клинтона за то, что он не хочет переступать дорогу брату. И все же целую жизнь я бы отдала за позволение хотя бы на один краткий час сбросить маски и заговорить друг с другом на языке природы и истины! Но этого не могло случиться; мы разговаривали о постороннем. Дойдя до сторожки, мы обнаружили, что экипаж еще не прибыл, и, отойдя немного, сели на дерновую скамью. Тогда-то Клинтон и произнес несколько слов – единственных, открывших наконец его терзания.

– Эллен, – заговорил он, – у меня опыта немного побольше, чем у тебя, и к тому же меня преследуют странные предчувствия; кажется, мы знаем, в чем состоят наш долг и обязанности, и поступаем соответственно – однако жизнь странна и непредсказуема. Хотел бы я поручить тебя заботам друга более внимательного и чуткого, чем сэр Ричард. У меня есть сестра, к которой я глубоко привязан: она сейчас на континенте, но я поспешу к ней и умолю предложить тебе дружбу, коей ты так заслуживаешь. Ты полюбишь леди Хит – не только ради меня, но и ради нее самой.

Я жаждала поблагодарить его за этот знак доброты, но голос мне отказал, и тоска, затопившая мое сердце, излилась слезами. Я пыталась скрыть слезы – и не могла.

– Не надо, Эллен! Дорогая Эллен, молю тебя, возьми себя в руки!

Голос Клинтона звучал так надломленно, так горестно, что вмиг наполнил меня страхом и надеждой. В это мгновение послышался топот копыт; конь, как видно, мчался галопом. Я подняла глаза – и вскрикнула: перед нами, натянув поводья на всем скаку, остановился Вернон. На лице его отражалась буря страстей. Он спрыгнул с коня и, отшвырнув узду, двинулся к нам. Что он хотел сказать или сделать, мне неведомо; быть может, собирался скрыть свои подозрения – тогда быстрое исчезновение Клинтона могло бы все загладить; но я заметила, что из кармана его пальто выглядывает ствол пистолета. Объятая ужасом, я испустила громкий крик. Клинтон, испуганный моей тревогой, бросился меня поддержать, но Вернон грубо оттолкнул его.

– Не приближайся, не прикасайся к ней, если тебе дорога жизнь! – вскричал он.

– Жизнь? Не болтай чепухи, Вернон. Ее безопасность, одна минута ее покоя для меня куда дороже жизни.

– Так ты признаешься! – вскричал Вернон. – И ты тоже, лгунья, обманщица! Ха! Ты рассчитывала предать меня и остаться безнаказанной? Думаешь, я, если бы пожелал, не заставил бы тебя смотреть, как кровь одного из братьев прольется к твоим ногам? Но нет, я уготовил для тебя иное наказание!

Откровенная злоба его, направленная против меня, восстановила во мне мужество, и я воскликнула:

– Берегись, как бы тебе не разорвать связующие нас узы; или, точнее, узы, что связывали нас минуту назад – теперь они уже разорваны!

– Еще бы! – воскликнул он, в ярости скрежеща зубами. – Разумеется, разорваны, и новые узы связали тебя со старшим сыном. Да! – теперь можешь отбросить, как ветошь, бедного нищего, который безумно тебя любил и тщетно искал твоей любви – ведь теперь у тебя есть богатый, знатный, всеми почитаемый сэр Клинтон! Низкая тварь, женщина без сердца и разума!

– Вернон, – заговорил тут Клинтон, – какие бы права ты ни заявлял на мою кузину, я не стану молча слушать, как ты оскорбляешь ее. Ты забываешься.

– Забывчивость, сэр – ваш порок! Ты гордишься своим старшинством; стать соперником брату, отнять все, что у него есть, – это для тебя игра! Но знай, надутый болван или негодяй – сам выбери прозвание, – твое время прошло, твое владычество близится к концу! Твое положение – обман, твое существование – позор!

Обоим нам подумалось, что Вернон в самом деле сошел с ума – подозрение, подтверждаемое его бешеной жестикуляцией. Мы в тревоге переглянулись.

– Стой! – вскричал разъяренный, крепко сжав мою руку; страшась вмешательства Клинтона, я подчинилась. – Стой и слушай, кто он таков, твой возлюбленный! Или правда оскорбит твои нежные уши? Есть ведь шелковые слова и гладкие фразы; ими принято приукрашивать отбросы мира, иначе именуемые ублюдками!

– Вернон, не смей! Берегитесь, сэр, и убирайтесь вон!

Лицо Клинтона побагровело; его голос, его благородное негодование почти заставили буяна отступить – тот отпустил мою руку.

– Забирай его себе, прекрасная Эллен! Получишь то, что я и сказал – незаконного сына. Думаешь, это неправда? Спроси своего отца, Клинтон – он действительно твой, как и мать; ты первенец Ричарда Грея и Матильды Тауэрс, но старший сын мистера и миссис Грей – я!

Вернон никогда не повел бы себя столь подло и глупо, не будь он доведен своего рода безумием. Дело в том, что сэр Ричард, желая раз и навсегда погасить его надежды, с обычным безразличием к истине – роковым его недостатком – объявил, что у нас с Клинтоном дело слажено; этим он возбудил в Верноне нечто худшее, чем ревность – ненависть и жажду мести. Когда же тот увидел нас вместе, очевидно, охваченных глубочайшими чувствами, гнев, точивший его всю дорогу, вырвался из предписанных ему пределов.

Я назвала Вернона змеей – таким он и оказался во всех отношениях: умел ползать, извиваться и искусно скрывать свое приближение, но умел, когда его потревожат, распрямить шею, высунуть раздвоенный язык и излить смертоносный яд – как в этот миг.

Слушая его, Клинтон попеременно то бледнел, то краснел.

– Пусть так, – заговорил он, – и мое положение, и твое очень мало значат в сравнении с безопасностью Эллен. Если в этой твоей сказке есть хоть доля истины, будет время это выяснить и поступить соответственно. А тем временем… дорогая кузина, я вижу, карета уже у сторожки. Ты не сможешь добраться домой пешком – садись в карету, она отвезет тебя и вернется за мной.

Я вопросительно взглянула на него.

– Не бойся, – добавил он, – я тебя не покину и не стану принимать решения второпях. Сейчас мы с Верноном отправимся в город, и там, перед лицом отца, он либо отречется от своей грязной клеветы, либо ее докажет. Будь уверена, без твоего позволения он сюда не вернется. Я присмотрю за ним и огражу тебя.

Клинтон говорил громко: Вернон понимал, что должен подчиниться его решению, и радовался, что нас разлучает. Клинтон подвел меня к экипажу.

– Скоро, Эллен, ты узнаешь новости от одного из нас, – сказал он. – Молю тебя, будь терпелива, береги себя и не бойся. Сейчас я ничего сказать не могу – ни подтвердить, ни опровергнуть; но тебе не придется долго оставаться в неведении. Пообещай, что будешь спокойна и терпелива.

– И ты тоже, – ответила я, наконец совладав с дрожащим голосом, – обещай не спешить; и еще обещай не покидать Англию, не повидавшись со мной.

– Клянусь, что ни на день не покину Англию без твоего ведома. О, поверь, милая кузина, в таких бурях, как нынешняя, тебе не придется стыдиться меня; только чувство может взять надо мною верх – а с бедностью, позором и всякой злой напастью я совладаю.

Вернон не осмелился нас прервать. Он чувствовал, что собственной опрометчивостью разорвал тщательно сотканную паутину, и кусал губы в молчаливой ярости. Я взглянула на него раз – и с презрением отвела взор. Я села в карету – она довезла меня до дома и вернулась, чтобы доставить Клинтона в город. Итак, мы расстались, как и намеревались – и все же совсем не так! Из пепла отчаяния в моем сердце возродилась надежда.

Два мучительных дня протекли в одиночестве и без всяких известий – если, конечно, не считать письма от Вернона. В нем он заявлял свои права на меня, настойчиво утверждал, что я должна сдержать слово, однако не упоминал ни о сцене в парке, ни о своих странных утверждениях. Третий день принес новое письмо – от дядюшки. Не в силах совладать с нетерпением, я поспешно разорвала конверт. Вот что значилось в письме:

Дорогая моя Эллен, Клинтон настаивает, чтобы я вернулся к тебе в «Буковую Рощу», но я не могу убедить себя это сделать, пока не получу твоего позволения – пока не исповедуюсь в своем преступлении и не вымолю прощения, в дополнение к прощению моего великодушного мальчика, которого я решился погубить еще до его рождения, но он отпустил мне этот грех. Тема эта отвратительна – вовсе не подходит для ушей скромной, добродетельной девушки, так что я постараюсь поскорее с ней разделаться. Познакомившись с мисс Тауэрс, я поначалу вовсе не собирался на ней жениться: она была бедна и из скромного семейства. Мы полюбили друг друга, и она готова была стать моей на моих условиях. Наша связь открылась ее родителям: чтобы успокоить их и доставить удовольствие Матильде, я объявил, что мы женаты. Моим словам поверили; Матильда приняла мое имя, и весь мир – точнее, ее маленький мирок – был обманут. В то же время я заявил отцу, что она для меня не более чем любовница; он не поверил. Так я запутался в собственной лжи. Незадолго до рождения нашего второго сына мой отец умер, и дед предложил мне две тысячи в год на условии, что поместье я сохраню в целости для старшего сына. Я любил Матильду; отец умер, а дед признал наш союз, и страхи мои рассеялись. Я женился на ней, а через три дня после рождения Вернона подписал акт о наследовании. Такова моя история. Леди Грей настояла на том, чтобы сохранить в тайне от всех время заключения брака. Милый, великодушный мой Клинтон занял место старшего сына. Я не осмеливался открыть ему правду; нет, я воображал, что оказываю ему благодеяние, позволяя до моей смерти занимать это ложное положение. Он разоблачил мой обман, но не проклял меня. Едва я тебя увидел, как понял, что ты, ты одна способна вознаградить его за мою несправедливость. Я уверовал, что вы созданы друг для друга, и в этом не обманулся. Я хотел рассказать все до брака, но полагал, что, если в дело будут замешаны твои чувства, ты не отвергнешь моего сына из низких и корыстных побуждений. И не ошибся, верно? Но пока Клинтон был за границей, я с неудовольствием заметил, что Вернон изо всех сил стремится войти к тебе в милость, а ты поощряешь его старания. Тогда я попытался оторвать его от тебя подкупом и, как последнее средство, поведал ему тайну рождения брата; в ответ он обещал уступить дорогу Клинтону. Остальное ты знаешь. Он и не собирался от тебя отказываться: мое наследство, да к тому же твое состояние – чего еще желать? Клинтон – ангельское сердце, воплощение доброты; но он настаивает, что не может больше здесь оставаться, что у него нет никаких прав, поэтому он уехал за границу. Он страшится бросить тебя здесь беззащитной пред яростью Вернона, и мне пришлось пообещать, что я поживу в «Буковой Роще» и не позволю его брату явиться к тебе без твоего полного и свободного согласия. Но, как я уже сказал, не могу появляться перед тобой, пока не объясню все как есть. Теперь тебе известно все. Жди меня завтра. Не бойся Вернона; я позабочусь о том, чтобы он не посмел ни преследовать тебя своей злобой, ни домогаться сокровища, которое, как я верю всем сердцем, ты хранишь для моего дорогого, моего богоподобного Клинтона.

Тысячу раз я читала и перечитывала это письмо; душа моя была в смятении. Сперва я не заметила ничего, кроме истории сэра Ричарда, и радостно и гордо решила вознаградить Клинтона, насколько смогу, за все причиненное ему зло; но потом перечитала письмо, и многие строки его наполнили меня тягостным изумлением. Клинтон уехал за границу – нарушил свое обещание, – ни словом со мной не обмолвился; и было что-то очень неделикатное в том, как дядюшка объяснялся за него. Странно, совсем не этого я ожидала от дорогого кузена! Конечно, он напишет… – но нет, уже уехал, не написав ни строчки! Страшилась я и встречи с сэром Ричардом, грешным и кающимся отцом; обнаруженное им полное равнодушие к нравственным принципам, основанное не на эгоизме, как у Вернона, а на слабости характера и природном отвращении к правде, было мне противно. Где же мой дорогой отец? Он швырнул меня из священного пристанища добродетели в мир греха и притворства, мир, пороков которого не искупает даже Клинтон – ведь он, как думалось мне, меня покинул. Я боролась с этими чувствами, но их неоспоримость побеждала и брала надо мной верх. И все же среди всех этих волнений и тревог глубокое чувство счастья наполняло мою душу. Тайна и тирания, окружавшие меня, сметены, словно паутина. Я свободна – могу следовать велениям своих чувств; больше не грешно любить того, кому беззаветно отдано мое сердце. Летели часы; я жила словно во сне, поглощенная изумлением, надеждой, сомнением и восторгом.

Наконец, в шесть часов вечера на аллее показалась карета: при мысли о встрече с дядюшкой меня охватил ужас, и я, задыхаясь от волнения, поспешно удалилась к себе. Через несколько минут в дверь постучала служанка: она сообщила, что приехала леди Хит, и вручила мне письмо. Оно было от Клинтона, из Лондона, помечено вчерашним днем. Я страстно прижала его к губам и к сердцу, а затем нетерпеливо пробежала глазами содержание.

Наконец-то, дорогая Эллен, – писал Клинтон, – я доволен; до сих пор я волновался за тебя. Я умолил отца поехать к тебе, но и это меня не успокоило – ведь тебе нужна не столько защита, сколько сострадание и искренняя бескорыстная дружба. Мысли мои обратились к самому давнему и дорогому моему другу – сестре Каролине. Она была на континенте – я немедленно отправился туда, чтобы все ей рассказать и попросить совета и помощи. Судьба ко мне благоволила – я нашел ее в Кале, – теперь она с тобой. Она – мое второе, лучшее «я». Мягкость ее характера, точность суждений и нежность сердца вместе с тем, что замужем она за лучшим и благороднейшим из людей, делают ее тем человеком, которому я могу доверить твое счастье. О себе не говорю – мой дух судьба не покорит, и путь мой для меня ясен. Жаль отца и родных… но Каролина лучше, чем я, объяснит мои планы и надежды. Прощай, дорогая кузина! Пусть небеса вознаградят тебя так, как ты того заслуживаешь! Я уверен, что твердость духа тебя не покинула, но страшусь услышать, что ярость брата могла повредить твоему здоровью. Каролина мне напишет и, надеюсь, утешит, заверив, что все благополучно.

Я незамедлительно поспешила вниз поприветствовать сестру Клинтона; и едва увидела ее, рассеялись все мои тревоги и печали. Во всем, за исключением пола, леди Хит оказалась точной копией Клинтона; та же энергия в соединении с сердечной добротой, та же мягкость характера и обаятельная открытость. В один миг мы стали подругами и сестрами, и ее нелицемерная привязанность вознаградила меня за все страдания; будь она в Англии при моем приезде, мне не пришлось бы страдать вовсе. Клинтон поведал ей о своей любви, но рассказ о моих чувствах оставил мне, описав лишь ухищрения и ревность Вернона. Я не стала скрываться – ведь все мы были одной семьей, с одними целями, надеждами и радостями. Мы немедленно отправились в город; там я увиделась с Клинтоном, и печальная, молчаливая любовь наша сменилась полным излиянием всех мыслей и чувств.

Я узнала, что сэр Ричард, дабы обеспечить будущее старшего сына, отправил того в армию и купил ему чин. Товарищи-офицеры так его полюбили, что, когда открылась тайна его рождения, сообща поддержали его своим уважением и искренней дружбой. Вот почему Клинтон решил вернуться в строй и продолжить службу. До совершеннолетия, когда я могла выйти замуж, оставалось еще два года; Клинтон сказал, что не хочет связывать меня обещанием. Пустые слова! Небеса создали нас друг для друга; что значат клятвы или их отсутствие для нерушимых уз, основанных на привязанности, уважении и, более того, страсти, заставляющей лишь друг в друге искать счастье! Клинтон со своим полком отплыл в Ирландию, и следующие два года мы не видались. Все свое время я проводила с леди Хит и наслаждалась тем душевным покоем, который дарит нам искренняя дружба.

Наконец завершился мой двадцать первый год. Сэр Ричард пожелал присутствовать на нашем венчании, но не смог – здоровье его было худо. Я приехала к нему и увидала его в первый раз после рокового признания; ибо, убедившись, что рядом со мной его дочь и я счастлива, он с тех пор старательно избегал со мною встреч. Характер его совершенно переменился. Живя во лжи, он казался беззаботным, пускался в экстравагантные развлечения, предавался наслаждениям, сорил деньгами, хоть и знал, что после его смерти старший сын окажется на краю гибели. Словно желая заранее вознаградить сына за будущие страдания, сэр Ричард выделил ему поистине королевское содержание, которое Клинтон привык тратить не раздумывая. Но, едва свершилось признание, с сэром Ричардом произошла необъяснимая перемена, какие случаются порою с человеческими натурами; он решил скопить состояние для любимого сына. Он опасался, что я окажусь ветрена, боялся преждевременной смерти и потери сил. Он оставил свой городской особняк, оставил «Буковую Рощу», экономил каждый грош – и в день нашей с Клинтоном свадьбы смог вручить сыну двадцать тысяч фунтов.

Я приехала в наемную квартиру в Камберленде, куда удалился дядюшка; он был болен и изнурен, однако при виде нас с Клинтоном вместе глаза его заблестели.

– Хотел бы я пожить подольше, – произнес он, – чтобы умножить состояние сына; но пусть будет, как угодно Богу. Эллен, дитя мое, ты составишь его счастье!

Мы были поражены неописуемо. Все это время он скрывал от нас и скудное свое житье, и разрушающееся здоровье; если бы не болезнь и не наши настойчивые просьбы о встрече, мы бы так и не узнали правды. Первым делом после свадьбы мы уговорили его переселиться к нам и много сил приложили, чтобы примирить его с совестью и скрасить оставшееся ему время. Он прожил лишь четыре месяца, но имел счастье узнать, что судьба Клинтона сложилась как нельзя лучше и что оба мы от всего сердца простили ошибки, за которые он в конце жизненного пути заплатил такую дорогую цену.

Вернона мы никогда больше не видели; что с ним сталось, сказать не могу, разве лишь то, что он обосновался в Англии, ведет привольную жизнь богача и, по-видимому, ни в чем не знает нужды. Леди Хит стояла между мною и им и защищала меня от его ярости и жестоких упреков. Он так и не женился. Я не встречалась с ним с того дня в «Буковой Роще», когда он освободил меня от обетов и, сам того не ведая, даровал мне все блага жизни.

Наше с Клинтоном блаженство ничем не омрачено. Я уговорила мужа оставить службу, и теперь мы по большей части пребываем за границей. Лорд и леди Хит часто навещают нас; и каждое, даже самое мелкое из событий нашей семейной жизни увеличивает наше процветание и нежную привязанность, которую мы питаем друг к другу.

Паломники

Сумерки одного из тех ясных летних дней, когда безбрежные небеса словно вещают людям об ином и лучшем мире, уже отбросили широкие тени на долину Уншпуннен[121], но последние лучи заходящего светила еще золотили вершины окрестных холмов. Постепенно эти золотистые тона становились все гуще, затем – все темнее и, наконец, уступили место более сдержанным оттенкам сумрака.

Вдоль аллеи, усаженной столетними липами, по крепости и мощности, казалось, ровесницами почвы, из коей они взросли, неровными шагами, словно снедаемый глубоким горем, прогуливался взад-вперед Буркхардт, владетель Уншпуннена. По временам он останавливался, устремив глаза в землю, словно ждал, что предмет его печали вот-вот возникнет из ее недр; иной раз поднимал глаза к верхушкам деревьев, чьи ветви, едва колышимые вечерним ветерком, как будто сочувственно вздыхали, припоминая счастливые часы, протекшие когда-то под их гостеприимной сенью. Когда же, выйдя из-под деревьев, он видел над собой глубокое синее небо с яркой россыпью звезд – надежда вспыхивала в нем при мысли о нездешней славе, которой это дивное небо и звезды являют лишь отдаленное подобие, и о том, что скорбь, тяжелым камнем лежащая у него на сердце, рано или поздно рассеется.

Из этих размышлений вдруг вырвал его мужской голос. Буркхардт обернулся – и увидел в свете луны двух паломников в обычных грубых, невзрачных одеяниях и в широкополых шляпах, низко надвинутых на глаза.

– Хвала Господу! – воскликнул тот пилигрим, что первым привлек внимание Буркхардта; судя по росту и манерам, старший из двоих. Тот же возглас повторил другой; нежный, чуть дрожащий голос его подсказал Буркхардту, что второй из паломников еще в очень юных летах.

– Благослови вас Бог! Откуда идете, друзья? Что привело вас сюда в такой поздний час? – отвечал Буркхардт. – Если желаете отдохнуть после долгой дороги, то добро пожаловать в мой замок – там всех усталых путников ждет сердечный прием!

– Благородный сэр, вы более чем предвосхитили наше прошение, – отвечал старший пилигрим. – Долг увел нас далеко от родимой земли; во исполнение обета, данного возлюбленной нашей родительнице, мы совершаем это паломничество. В самые жаркие дневные часы нам пришлось взбираться вверх по крутой горной тропе, и силы моего брата, коего юность не подготовила к столь тяжким испытаниям, были уже на исходе, когда вид башен вашего замка, ярко освещенных луною, вселил в нас надежду. Мы решились просить ночлега под вашим гостеприимным кровом: отдохнем ночь – и наутро снова пустимся в путь.

– За мной, друзья мои! – отвечал Буркхардт и сам быстрым шагом пошел вперед, чтобы отдать в замке распоряжения о приеме гостей.

Радуясь столь теплому приему, в молчании пилигримы вошли вслед за хозяином в просторный зал с высоким сводчатым потолком, освещенный лишь восковыми свечами, что горели в канделябрах на стенах; такое освещение, в коем приветливость умерялась торжественной серьезностью, отвечало чувствам и хозяина, и гостей этого дома.

В свете свечей рыцарь рассмотрел лица паломников: оба были хороши собой, и приятное впечатление еще усиливалось той скромностью и в то же время непринужденностью, с какой двое молодых гостей принимали любезные заботы хозяина. Внешность их и общий облик немало поразили Буркхардта и невольно направили его мысли на тот же путь, от которого отвлекло его появление гостей; сцены былых времен замелькали перед ним; вспомнил он, как в этом самом зале возлюбленное дитя его, дорогая дочь радостной улыбкой приветствовала отца по возвращении из битвы или с охоты; краткие сцены счастья! Увы, события, за ними последовавшие, навеки изъязвили его сердце и превратили память в источник горечи и бесплодного раскаяния.

Вскоре подали ужин. Хозяин окружил паломников величайшим вниманием, однако застольная беседа не клеилась; Буркхардт погрузился в скорбные размышления, а что касается юных гостей – уважение, а быть может, и какое-то более теплое чувство к хозяину замка и их благодетелю запечатало им уста. Но после ужина бутыль старого вина из погребов барона взбодрила его приунывший дух, а старшему из пилигримов придала смелости нарушить молчание.

– Простите меня, благородный сэр[122], – заговорил он, – ибо я чувствую, что преступаю чужие границы, спрашивая о причине, по которой вы остаетесь лишь скорбным зрителем изобилия и счастья, что так щедро изливаете на других. Поверьте, не порыв пустого любопытства побуждает меня вслух удивляться тому, что вы живете в огромном и роскошном замке один, во власти глубокой скорби. О, если бы в наших силах было облегчить заботы того, кто столь щедрой рукой облегчает труды и нужды собратьев по человечеству!

– Благодарю за сочувствие, добрый паломник, – отвечал старый рыцарь, – но к чему тебе знать историю скорбей, обративших для меня землю в пустыню – и ныне быстрым шагом ведущих туда, где единственно я надеюсь обрести покой? Избавь меня от новой боли при воспоминании о сценах, которые я предпочел бы забыть. Весна жизни едва расцвела для тебя: тебе еще незнакомы горестные воспоминания – уродливое эхо былых ошибок или навеки утраченных радостей. К чему омрачать рассвет твоей юности знанием о несчастных грешниках, что, прислушавшись к сатанинским наветам собственных страстей, уклоняются с пути добродетели и разрывают крепчайшие природные узы?

Так Буркхардт пытался отклонить просьбу пилигрима. Но тот настаивал – с такой деликатностью и убедительностью, и выразительный голос его пробуждал в старом рыцаре столько воспоминаний о давно прошедших днях, что тот ощутил почти неодолимое желание облегчить свою давнюю ношу – раскрыть сердце перед незнакомцами, полными непритворного сердечного сочувствия.

– Ваше безыскусное сострадание, юные мои друзья, – отвечал он, – говорит, что вам можно довериться; итак, выслушайте историю моего бедствия.

Вы видите меня сейчас одиноким, всеми покинутым. Но когда-то фортуна расточала мне самые льстивые улыбки. Небеса щедро осыпали меня всеми дарами изобилия. Благодаря многочисленным и сильным вассалам я был страшен для тех, кому приходилось не по нраву, что я всегда вступаюсь за угнетенных и невинно обиженных. Обширные и плодородные земли даровали мне возможность щедрой рукой помогать беднякам и исполнять долг гостеприимства так, как подобает человеку моего рода и положения. Но из всех даров Небес более всего дорожил я молодой женой, чьи добродетели сделали ее в глазах и богатых, и бедных почти богиней. Она была сущий ангел; но, увы! – ангелам в нашем грубом мире не место, и слишком скоро духи небес, родные ей, призвали ее к себе. Лишь один короткий год стал свидетелем нашего счастья.

Безутешное горе, быть может, скоро и меня уложило бы в могилу – но любимая оставила мне дочь; ради дочери я отчаянно боролся с любым недугом. В ней одной теперь сосредоточились все заботы, все надежды, все мое счастье. Она росла – и все более походила на свою святую матушку: каждый взгляд, каждый жест напоминал мне мою Агнес. Любовь порой делает нас самоуверенными – и я лелеял надежду, что вместе с красотой матери Ида унаследует и ее добродетель.

Невосполнимая потеря опустошила мою жизнь; и все же одна мысль о том, чтобы снова жениться, казалась мне кощунством. Но даже если бы на миг я и задумался о новом браке, один взгляд на дорогое мое дитя заставил бы отказаться от этой мысли – и нежнее прильнуть к ней, только к ней, в твердой надежде, что она вознаградит меня за все жертвы. Увы, друзья мои! – эта надежда строилась на песке. И сейчас сердце стонет в муке и тоске, когда вспоминаю, как жестоко я обманулся.

Нежнейшими ласками Ида сгоняла с моего чела все следы тревог; с самой трогательной заботой ухаживала за мною в болезни и в здравии; казалось, жила ради того, чтобы угадывать и исполнять мои желания. Но, увы! – как змея, что чарует и жалит, все эти ласки и заботы она расточала лишь затем, чтобы ослепить меня и завести в роковую ловушку.

Множество тяжких оскорблений, пусть и отомщенных, но не забытых, с давних пор возвели (со стыдом признаюсь в этом) между мною и Рупертом, владетелем Вейдишвиля, стену смертельной ненависти, и довольно было любой искры, чтобы между нами вновь возгорелось пламя вражды. Бросить мне перчатку он не осмелился – но изыскал иной способ нанести мне удар, куда страшнее честного удара острой сталью.

Случилось так, что герцог Бертольд Церингенский, один из тех тиранов, что становятся чумой для общества, чьи права призваны охранять, обрушился со своим войском на мирных обитателей гор, угнал их стада, оскорбил их жен и дочерей. Горцы люди мужественные, но непривычные к войне; поняв, что не смогут сопротивляться тирану, эти несчастные поспешили прибегнуть к моему заступничеству. Не откладывая ни на день, я собрал своих храбрых вассалов и выступил в поход против злодея. После долгой и тяжкой борьбы Бог благословил нашу сторону – я одержал полную победу.

Наутро, когда я готовился к возвращению в замок, один из приближенных объявил мне, что сам герцог явился в наш лагерь и ищет со мной немедленного свидания. Я вышел ему навстречу – и Бертольд, с улыбкой поспешив ко мне, первым протянул руку в знак примирения. Я искренне пожал ему руку, не подозревая, что за обман скрывается за этим открытым, дружеским жестом.

– Друг мой, – заговорил он, – ибо так я должен вас называть; не могу не восхищаться вашей доблестью в этом сражении, хоть и готов убедить вас, что в ссоре с этими дерзкими горцами правда на моей стороне. Но, пусть вы и победили в неправой борьбе, в которую, несомненно, были вовлечены лживыми жалобами этих негодяев, я ненавижу длить раздоры – вот почему хочу покончить с этой враждой и предложить вам дружбу, от которой никогда не отрекусь. Прошу вас в знак доверия к собрату-воину погостить у меня в замке: едемте со мной – и утопим все наши разногласия в добром вине!

Такого неожиданного приглашения я долго не хотел принимать, ибо уже более года не был дома – и тем более стремился поскорее вернуться, что представлял себе, как мое долгое отсутствие тревожит дочь. Но герцог настаивал на своем, не жалея уговоров, и все с такой любезностью, с таким видом чистосердечной доброты, что я наконец не мог более противиться.

Его светлость принял меня с величайшим гостеприимством и осыпал знаками внимания. Но скоро я на деле убедился: честный человек среди тягот походной жизни более в своей стихии, чем в мире придворного лицемерия, где уста и жесты несут привет, но сердца, изъеденные язвами ревности и зависти, с языками в разладе. Скоро заметил я и то, что мои манеры, грубые и откровенные, стали предметом насмешек для разряженных и надушенных ничтожеств, толпящихся в залах герцогского дворца. Впрочем, я сдерживал негодование, говоря себе, что эти создания живут лишь благоволением герцога – так же, как полчища мух, коих лучи солнца пробуждают к жизни из навозной кучи.

Уже несколько дней пробыл я в гостях у герцога и мечтал поскорее уехать, когда герольды с большой торжественностью объявили о прибытии некого важного гостя: и это оказался не кто иной, как мой злейший враг, Руперт Вейдишвильский! Герцог принял его с самым изысканным вежеством, расточал ему тысячи любезностей, и не раз мне казалось, что он намеренно оказывает врагу предпочтение передо мной. Прямой и гордый нрав мой возмущался таким уничижением; а кроме того, я полагал лицемерием пить на пирах из одной чаши с человеком, к коему я питал смертельную ненависть.

Я твердо положил уехать и явился к его светлости, чтобы попрощаться. Казалось, он был глубоко огорчен моим решением – и настойчиво просил поведать причину внезапного отъезда. Я откровенно признался, что причина – в недолжном и незаслуженном благоволении, которое он оказывает моему врагу.

– Больно, очень больно думать, – отвечал герцог с самым горестным видом, – что мой друг – и кто же? – не кто иной, как доблестный Уншпуннен, так превратно, осмелюсь даже сказать, так грубо судит обо мне. Нет, даже в мыслях у меня не было поступать с вами несправедливо; и, чтобы доказать свою искренность и заботу о вашем благополучии, признаюсь: не случайно я пригласил вашего противника ко двору. Он здесь вследствие горячего моего желания примирить двух рыцарей, каждого из коих я высоко ценю, каждый из коих заслуживает назваться прекраснейшим украшением нашей благословенной страны. Позвольте же мне, – продолжал он, взяв за руки меня и Руперта, который вошел во время этого разговора, – позвольте, к общей радости, примирить этих двоих и положить конец вашей старинной вражде. Вы не сможете отказать мне в просьбе, столь согласной со святой верой, которую все мы исповедуем. Итак, дайте же мне стать служителем мира – и предложить вам вот что: в знак и в подтверждение примирения, которое принесет нам всем благословения Небес, позвольте святой нашей Церкви соединить вашу прекрасную дочь, слава о которой разнеслась по всей стране, с единственным сыном лорда Руперта, чьи добродетели, если верна молва, делают его достойным ее любви.

Ярость охватила меня – во мгновение ока обратила кровь в жидкий огонь и почти перемкнула мне горло.

– Что?! – вскричал я. – И вы думаете, я соглашусь так принести в жертву – нет, попросту выбросить вон – свое драгоценное сокровище? Так унизить мою несравненную Иду? Нет, клянусь священной памятью ее матери: чем отдать Иду в жены его сыну – скорее отдам ее в монастырь! Лучше видеть ее мертвой у своих ног, чем согласиться так запятнать ее чистоту!

– Не будь здесь его светлости, – в гневе воскликнул Руперт, – ты немедля лишился бы за это оскорбление жизни! Но погоди, ты мне за это заплатишь! И вы, милорд, будьте свидетелем: он не из смертных людей, если избежит моей мести!

– Ну-ну, милорд Уншпуннен, – заговорил герцог, – в самом деле, слишком уж вы горячи! Страсть затуманила ваш разум; и, поверьте, всю жизнь вы будете раскаиваться, что так сурово отвергли мое дружеское предложение.

– Можете осуждать меня за горячность, ваша светлость, можете даже считать дерзким грубияном, ибо я не страшусь при княжеских дворах говорить правду. Но, поскольку язык мой не в силах говорить того, чего не диктует ему сердце, а мое простое, но честное обращение, как видно, вам не по душе – с позволения вашей светлости, удалюсь в свои владения, куда и так уже слишком долго не возвращался.

– Разумеется, дозволяю, милорд, – сухо ответил герцог и с тем отвернулся от меня.

Привели моего коня; стараясь сохранять внешнее спокойствие, я сел в седло – и вздохнул свободно, лишь оказавшись за пределами замка.

На второй день путешествия впереди показались родные горы, и свежий горный ветер, дохнув в лицо, придал мне сил. Забота и тревога отца о единственном сокровище – любимой дочери – сделала для меня путь вдвое длиннее. Однако, приблизившись к повороту, с которого начинается прямая дорога на замок, я уже почти желал как-нибудь продлить путь: радость предстоящего свидания, надежды, беспокойство – все эти чувства толпились во мне и стесняли грудь. «Всего несколько минут, – говорил я себе, – и вся правда, добрая или дурная, мне откроется».

Наконец впереди показалась моя обитель – и, на первый взгляд, ждала меня тихо и мирно; со времени моего отъезда ничто не изменилось. Пришпорив коня, я помчался к воротам; но, когда подъехал ближе, меня удивили глубокая тишина и пустота вокруг. Ни слуги, ни крестьянина: казалось, всех обитателей замка объял сон.

«Господи всемилостивый, – думал я, – что предвещает эта тишина? Возможно ли, что ее, драгоценного моего дитяти, нет в живых?»

Я не мог набраться мужества позвонить в колокол. Трижды пытался – и трижды страх узнать ужасную правду заставлял меня отдергивать руку. Один миг, слово, даже знак – и я навсегда окажусь бездетным, одиноким, несчастнейшим из людей! Только отец способен вполне прочувствовать такое мучение! – только отец в силах верно его описать!

Из оцепенения вывел меня верный пес: он выбежал навстречу и приветствовал мое возвращение буйными прыжками и громким басовитым лаем. Затем, привлеченный шумом, подошел к воротам старик привратник и сразу их отворил; однако, когда поспешил мне навстречу, я заметил вдруг, как лицо его исказилось, словно каким-то внезапным болезненным воспоминанием, и он резко остановился. Я спрыгнул с коня и торопливо вошел в замок. Тут уже собрались все слуги, кроме верного дворецкого Вильфреда – хотя прежде он всегда первым приветствовал своего господина.

– Где моя дочь? Где ваша госпожа? – нетерпеливо восклицал я. – Скажите мне только, что она жива!

Верный Вильфред, тем временем вошедший в холл, бросился к моим ногам; по морщинистым щекам его катились слезы. Поднявшись, он крепко сжал мою руку и, медля и запинаясь, сообщил, что дочь моя жива; что у нее, как он полагает, все хорошо – но она покинула замок.

– Не тяни, старик! – прервал я, не в силах больше терпеть неизвестность. – Что все это значит? Моя дочь жива; у Иды все хорошо; но ее здесь нет?! Неужто все вы, вместе с моими вассалами, оказались изменниками и, пока я отсутствовал, позволили похитить из замка его величайшее сокровище? Говори, приказываю тебе!

– Драгоценный мой хозяин, с горем, должно быть, почти не уступающим вашему собственному, поведаю вам печальную правду: дочь ваша покинула отцовский кров, чтобы стать женой Конрада, сына владетеля Вейдишвиля.

– Женой сына лорда Руперта? Моя Ида замужем за сыном того, чье имя ненавидит душа моя?!

Гнев мой теперь не знал пределов; в крови словно возгорелось пламя ада. В безумии страсти я даже проклял собственную дочь! Да, пилигрим, проклял ее – ту, в которой души не чаял, без которой жизнь для меня утратила всякую прелесть. О, как часто с тех пор я пытаюсь отречься от своего проклятия! – и горькие слезы, которые даже сейчас не могу сдержать, свидетели того, как жестоко раскаиваюсь я в этом преступлении, противном самой природе!

Страшную брань обрушил я на голову врага – и поклялся свирепо ему отомстить. Не знаю, до каких адских глубин дошла бы моя ярость, но в этот миг силы меня оставили, и я рухнул без чувств на руки слуг. Открыл глаза я у себя в покоях; у моего ложа сидел Вильфред. Не сразу припомнил прошедшие события – и, когда вспомнил, как будто целый век, полный преступлений и несчастий, обрушился на меня невыносимой тяжестью и сковал язык. Взгляд мой невольно обратился в ту часть комнаты, где висел портрет дочери. Но верный старый слуга – нет, не снял его, несомненно, полагая, что это может меня оскорбить, а как бы случайно загородил рыцарскими доспехами.

Много дней прошло, прежде чем я нашел в себе силы выслушать подробный рассказ о побеге дочери. Не стану долго утомлять вас моими горестями; передам вкратце то, что узнал.

По-видимому, Конрад Вейдишвильский, привлеченный рассказами о красоте моей дочери и любопытством, должен признать, вполне понятным и извинительным для юноши, давно уже искал случая встретиться с моей Идой – но все тщетно. Наконец ему улыбнулась удача. Он увидел ее по дороге на богослужение в соседний монастырь; а увидеть Иду – значит ее полюбить. Святая цель поездки не помешала ему подъехать к ней и заговорить; и – о, он знал, какими речами привлечь и завоевать столь невинное, доверчивое существо, как моя Ида! Слишком быстро, увы, его льстивые речи нашли путь к ее безгрешному сердцу.

Дочерняя привязанность моего дитяти осталась неизменной; за мою жизнь Ида с готовностью отдала бы свою. Но любовь, овладев женским сердцем, с неудержимой быстротой выживает оттуда более суровых гостей – чувство долга и рассудок. Довольно сказать: Ида была побеждена – и согласилась, не дожидаясь моего возвращения, стать женой Вейдишвиля, поддавшись его ловким доводам, что я, мол, легче соглашусь преподать им свое прощение и благословение, если увижу, что непоправимый шаг уже свершен. С равным искусством доказывал он ей и то, что их союз, без сомнения, заделает брешь между семьями Вейдишвилей и Уншпунненов, что свадьба положит конец смертельной вражде, которую добрая моя Ида, вечная сторонница мира, всегда осуждала. Вот так ловкая софистика оторвала мое дитя от сердца любящего родителя – и соединила с сыном его злейшего врага.

Охваченный болью воспоминаний, Буркхардт некоторое время молчал, не в силах совладать с собой. Наконец он продолжил:

– В душе моей, казалось, умерли все чувства, все желания, кроме одного: мести. Эта господствующая страсть истребила все прочие; я немедля начал готовиться сам и готовить вассалов к походу на грабителя, лишившего меня самого дорогого. Но мое желание не исполнилось (за что теперь благодарю Бога), ибо герцог Церингенский скоро дал мне случай припомнить его прощальные слова. Он соединился с моим врагом и его многочисленными союзниками, и вместе эти могущественные вожди вторглись в мои владения. Началась жестокая битва; силы были неравны. Наконец, хоть мои отважные воины и готовы были продолжать безнадежную схватку, я решил прекратить бессмысленное кровопролитие и оставил поле боя за врагом; и с остатками моих верных воинов, гонимый глубоким стыдом, поспешил запереться в стенах этого замка. Это унизительное поражение лишило меня всякой возможности примириться с дочерью, в коей я видел теперь причину своего позора; я запретил даже имя ее упоминать в своем присутствии.

Текли годы; я не получал о ней никаких известий, пока не узнал случайно, что она вместе с мужем покинула родные края. Более двадцати лет – долгих, невыносимо долгих лет – прошло с ее побега; и хоть, когда со временем пришло раскаяние и гнев и мстительность уступили место более человечным чувствам, я приложил все усилия, чтобы отыскать свое бедное дитя – но до сих пор не нашел никаких ее следов. Так и живу здесь: вдовый, бездетный, одинокий старик с разбитым сердцем. Что ж, по крайней мере, я научился склоняться перед волей всеведущего Провидения: в справедливости своей оно сурово покарало меня за то, что я нераскаянно пестовал в себе гибельную страсть, прямо запрещенную нам Священным Законом. О, как жажду я хоть раз еще увидеть возлюбленную дочь! – как мечтаю прижать ее к измученному, израненному сердцу! Со жгучими слезами горького раскаяния отрекаюсь от смертоносных проклятий, что, одержимый противным природе гневом, осмелился изречь в тот страшный день. Теперь неустанно обременяю Небеса мольбами о том, чтобы стерлась всякая память об этих роковых словах, чтобы возлюбленное мое дитя получало свыше лишь благословения! Но неустанно преследует меня страх, от коего кровь леденеет в жилах: что, если злые пророчества, которые я осмелился произнести в миг одержимости яростью и местью, в наказание за мое нечестие исполнятся?

Часто дорогое дитя является мне во сне; там она всегда грустна и каждый раз без горечи, но со слезами упрекает за то, что я так бесчеловечно отторг ее от себя. Впрочем, боюсь, теперь Ида давно мертва: будь она в живых – думаю, не прекратила бы попыток вернуть расположение отца, когда-то так нежно ее любившего. Верно, поначалу она много раз пыталась получить от меня прощение. Что там! – как я узнал позже, даже преклоняла колени у моего порога и жалобно молила, чтобы ей позволили со мной повидаться. Увы! Распоряжения мои были столь непреклонны, а новый дворецкий, сменивший Вильфреда, столь суров и неумолим, что даже в этой последней просьбе, праведной и справедливой, она получила бездушный отказ. О предвечные Небеса! – дочь мою, которую я любил так, как, быть может, ни один отец не любил свое дитя – которую оберегал ежедневно, ежечасно, следил, чтобы и холодный зимний ветер ее не простудил, и летнее солнце не обожгло – дочь, у чьего одра болезни я проводил бесконечные ночи с материнской преданностью, с заботой, какой не знает и мать, – дочь мою, единственное дитя возлюбленной Агнес, ту, о ком были все ее мысли и заботы в последние минуты жизни, – дочь мою прогнали от моих дверей! – дверей, от которых ни один нуждающийся не уходит ни с чем, в которые каждый нищий может постучаться и обрести приют! А теперь, когда я благословлю любые уста всего за два слова: «Она жива» – нигде не могу найти и следа моего дитяти. Ах, если бы я послушал голоса разума, если бы не позволил самым диким и низменным страстям одержать верх над лучшими силами моей души – сейчас она была бы рядом; быть может, и дети ее резвились бы вокруг и согревали вечер моей жизни. А когда пришел бы мой последний час – они бы закрыли мне глаза и в нелицемерной скорби каждый день возносили к Небесам безгрешные молитвы об упокоении моей души.

Теперь, паломники, причина моей скорби вам известна; и, судя по обильно проливаемым вами слезам, несчастный, сидящий пред вами, вызвал у вас искреннее сострадание. Вспоминайте же Буркхардта и его горести в своих молитвах; и когда преклоните колени в святилище, куда лежит ваш путь, – не забудьте обо мне.

Старший из пилигримов тщетно пытался ответить; избыток чувств стеснил его дыхание и лишил речи. Наконец, скинув с себя плащ паломника и бросившись к ногам Буркхардта, он вскричал прерывающимся голосом:

– Зри – пред тобою сын Иды! Взгляни на моего юного спутника – это ее дочь! Дети той, кого ты так горько оплакиваешь, преклоняют перед тобой колени. Мы пришли молить о прощении и любви – и страшились услышать отказ. Но, благодарение Богу, смягчившему твое сердце: теперь осталось лишь молить, чтобы ты согласился терпеть наши неумелые попытки облегчить твою скорбь и наполнить светом и радостью твои последние годы.

В изумлении и волнении взирал на них Буркхардт. Казалось, ему предстало дивное видение; один вздох – и оно развеется. Когда же старый рыцарь убедился, что это не бред и не призрак, буря чувств овладела им: он упал на грудь старшему из пилигримов и лишился сознания. Тот с помощью сестры поднял старика, и соединенными усилиями они вскоре привели его в чувство. Когда Буркхардт увидел, как младшая паломница – живой образ Иды – склоняется над ним с выражением самой нежной тревоги и заботы, на миг ему показалось, что смерть положила конец земным страданиям, и взору его открылись Небеса.

– Великий Боже! – вскричал он. – Я недостоин таких Твоих милостей! Помоги мне принять их как подобает!.. Нет нужды, – добавил он немного погодя, прижимая обоих пилигримов к груди, – просить подтверждения ваших слов и моей радости. Все, все говорит о том, что вы поистине дети моей милой Иды. Скажите же, что с вашей матерью? Она мертва? Или я могу надеяться снова прижать ее к сердцу?

Старший пилигрим, по имени Герман, отвечал: уже два года прошло с тех пор, как у него на руках матушка испустила последний вздох. Последняя ее молитва была о том, чтобы Небеса простили горе, которое причинила она своему отцу, и не позволили ее ошибке пасть на головы детей. Отец же их, добавил он, умер еще много лет назад.

– Матушка, – продолжал Герман, достав из-за пазухи небольшой запечатанный пакет, – на смертном одре приказала передать это тебе в руки. «Сын мой, – так просила она, – когда я умру, если отец мой еще жив, бросься к его ногам и не оставляй молений, пока не получишь от него обещание прочитать это письмо. В нем я рассказываю о раскаянии, которое, быть может, побудит отца взять назад свое проклятие; тогда тому, что останется вскоре от любимой им когда-то Иды, легче будет лежать в могиле. Опиши ему часы скорби и муки, омрачившей даже твои юные годы. Сын мой, утоми его мольбами – и не смолкай, пока не вынудишь у него прощение».

Как ты понимаешь, я торжественно поклялся исполнить просьбу матери; и, едва позволила скорбь от потери столь любящей и дорогой нам родительницы, мы с сестрой решили явиться к тебе в замок в одежде пилигримов – и здесь, если увидим, что ты по-прежнему не прощаешь и не хочешь слышать мольбы матери, попробовать постепенно завоевать твою привязанность.

– Дитя мое, – отвечал Буркхардт, – хвала Господу, по чьему приказу из каменной скалы забил источник; Он ударил жезлом в мое иссохшее, окаменевшее сердце – и извлек оттуда потоки раскаяния и любви. Но, не откладывая, прочтем печальную повесть о скорбях твоей матери. Хочу, чтобы и вы, дети, ее послушали: узнаем, в чем она винила себя, в чем оправдывала.

Буркхардт спрятал лицо в ладонях и несколько мгновений боролся со своими чувствами. Наконец он сломал печать и голосом, порой прерывающимся от волнения, прочитал письмо.

Возлюбленный мой отец – если дочь еще вправе называть тебя этим нежным именем! Чувствуя, что дни мои сочтены, пока еще остались силы, в последний раз попытаюсь найти в твоем сердце хотя бы жалость к той, кого ты прежде так любил, – и умолить тебя снять проклятие, тяжелым грузом лежащее у меня на сердце. Отец мой, я не так виновна и порочна, как ты думаешь. Не воображай, что я могла, презрев все узы долга и благодарности, покинуть нежнейшего из родителей, оставить его печальным, одиноким вдовцом и соединиться с сыном его заклятого врага, если бы не надеялась пламенно, всем сердцем – нет, если бы не лелеяла почти как непреложную истину мысль, что, узнав о моем замужестве, ты скоро простишь грех, на который я решилась лишь из страха, что ты отвергнешь наш союз. Я твердо верила, что и муж разделит мою любовь к отцу и станет вместе со мной, как нежный сын, заботиться о твоем счастье и благополучии. Ни на миг не могла я вообразить, что нанесу сердцу отца незаживающую рану! Моя юность и пламенные увещевания мужа, быть может, до некоторой степени извиняют мое прегрешение.

День, когда я узнала, что ты обрушил на меня роковое проклятие и твердо решил никогда больше со мной не видаться, оставил в моей памяти неизгладимый след. В тот миг казалось, что Небеса меня покинули, что на мне горит клеймо отцеубийцы! Мозг и сердце пылали, словно в огне, но кровь оледенела и застыла в жилах. Смертный холод сковал все мои члены, уста окаменели. Я не могла даже плакать – внутри иссяк источник слез.

Не знаю, долго ли я оставалась в таком состоянии; я лишилась чувств и пришла в себя лишь через несколько дней. Когда полное сознание собственной гибели ко мне вернулось, я рвалась немедленно броситься к тебе, упасть к твоим ногам, если возможно, вымолить прощение; но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. К тому же скоро я узнала, что мои письма к тебе возвращались нераспечатанными, а муж наконец сообщил, что все его попытки с тобою повидаться также остались совершенно бесплодны.

И все же, едва силы ко мне вернулись, я отправилась в замок; но, к несчастью, едва войдя, встретила сурового и грубого слугу, который, как оказалось, знал меня в лицо; он сообщил, что все мои попытки увидеться с его хозяином будут бесполезны. Я просила, умоляла, даже становилась перед ним на колени на голой земле. Он даже слушать не стал – вместо этого подвел к воротам и у меня на глазах выгнал старого привратника, который меня впустил; этот старик ушел вместе со мной и потом верно служил мне до самой своей смерти. Видя, что все усилия тщетны и что уже несколько старых слуг потеряли место из-за меня, с совершенно разбитым сердцем я покорилась судьбе и оставила дальнейшие попытки.

После рождения сына (чьей верности и любви доверяю эту печальную повесть) муж мой с нежнейшей заботой употребил все доступные ему средства, чтобы развеять мою печаль; в то время он получил по наследству ценное имение в Италии и предложил переехать в эту дивную страну, где ничто не будет напоминать мне о прошлом. Однако ни заботливое внимание моего милого Конрада, ни яркий солнечный свет и теплый ветер с моря не могли разогнать столь глубокую, неутолимую печаль; и скоро я поняла, что Италия со всеми ее красотами для меня не сравнится с милой родиной, с ее суровыми горами, одетыми темной сосновой хвоей.

Вскоре после приезда в Рим я родила дочь – событие, за коим слишком скоро последовала смерть моего дорогого мужа. Необходимость постоянно заботиться о младенце в какой-то мере облегчила боль этой страшнейшей из потерь. Но и в самой глубине скорби, переполнявшей сердце, Бог знает, как часто, склоняясь над постельками сына и дочери в их детских недугах, с запоздалым раскаянием вспоминала я ту нежность и заботу, с которой ухаживал за мной во время болезни самый любящий из отцов!

Долго и трудно боролась я со своими чувствами и не раз просила Бога сохранить мне жизнь лишь для того, чтобы я могла наставить детей в истинах веры и научить их искупить грех своей матери. Милосердные Небеса услышали эту молитву; я получила дар, о котором просила; верю, дорогой отец, что, если ты откроешь этим детям свое сердце – увидишь, что я воспитала их в святой любви и страхе Божьем, и найдешь в них усердных заступников за меня. Быть может, они заступятся за меня и выше – когда Небо призовет твою дочь на Страшный суд и… о, каким тяжким обвинением против нее станет проклятие отца и господина! Отрекись от него, отец! Молю, сними ужасное проклятие с бедной кающейся Иды! – пришли свое благословение, как ангел милосердия, и помолись о даровании ей вечного покоя. Прощай навсегда, отец! – навсегда прощай! Крестом, к изображению коего прижимаю сейчас горящие в лихорадке губы, Тем, Кто в неизмеримом милосердии Своем взошел на этот крест, дочь твоя, когда-то столь любимая Ида, молит и заклинает тебя не презреть ее мольбу!

– Дитя мое! Дорогое дитя! – с рыданиями воскликнул Буркхардт, и письмо выпало у него из рук. – Пусть Отец Всевышний простит тебя так же нелицемерно, как из глубины истерзанного сердца я тебя прощаю! Если бы кающийся отец мог прижать тебя к груди, собственными устами уверить в своей любви, стереть с твоих глаз горькие слезы! Что ж, хотя бы дорогие воспоминания о тебе он будет лелеять и охранять ревнивее, чем собственную жизнь.

Весь следующий день Буркхардт провел в своих покоях, допустив к себе лишь доброго отца Иеронима; после событий прошедшего дня ему требовался долгий отдых. Однако на следующее утро он вышел в зал, где уже нетерпеливо ждали его Герман и юная Ида. Бледное лицо еще хранило следы пережитого волнения; однако старик нежно поцеловал внуков, а затем с ласковой улыбкой надел на шею Иды массивную, богато украшенную золотую цепь с закрепленной на ней связкой ключей.

– У замка появилась новая хозяйка, – промолвил он, – и пора наделить ее подобающими знаками власти. Но погодите-ка! – рожок привратника возвещает, что за свои обязанности хозяйке придется приняться прямо сейчас. Кто это к нам едет? – продолжал он, выглядывая из окна на аллею. – Клянусь святым Губертом, сюда скачет статный молодой рыцарь, и мы с радостью его примем – конечно, если будет угодно хозяйке. Покажи-ка, Виллибальд, что там у тебя! Письмо от нашего доброго друга, аббата из обители Святого Ансельма. Что же он пишет?

Уверен, вы не откажете в приюте юному рыцарю, который, возвращаясь домой с полей имперских войн, будет проезжать мимо вашего замка. Он хорошо мне известен, и могу поручиться, что этот гость достоин вашего гостеприимства, несмотря на то, что не купается в золотых улыбках фортуны.

Конечно, нет, дорогой мой друг; если фортуна к нему неласкова – значит, мы будем ласковы вдвойне! Впусти его, добрый Виллибальд, и сразу веди сюда.

Дворецкий поспешил впустить незнакомца, и тот вошел в холл. На вид рыцарю было около двадцати пяти лет; в обращении его скромность сочеталась со спокойным достоинством, а стройный стан и лицо могли бы воспламенить сны любой юной девы.

– Сэр рыцарь, – заговорил Буркхардт, сердечно пожимая ему руку, – рад приветствовать вас в моем замке и предложить все, чем может порадовать вас наш скромный приют. Здесь вы забудете и раны, и грубость походной жизни. Однако что же это я? – уже позабыл о своих обязанностях: ведь первым делом надо представить вас хозяйке! – с этими словами престарелый рыцарь подвел гостя к Иде. – Клянусь верою, – продолжал он, – судя по тому, как краснеет и улыбается миледи, вы встретились не впервые. Прав ли я в своей догадке?

– Верно, сэр, – отвечала Ида, и по радостному смущению ее легко было догадаться, что воспоминание об этой встрече ей отнюдь не неприятно. – Мы встречались в гостиной у аббатисы урсулинок в Мюнхене, куда я ездила навестить дорогую подругу.

– Аббатиса, – добавил молодой рыцарь, – приходится мне кузиной, и я не раз имел счастье видеть эту даму у нее в монастыре. Но мог ли я ожидать, что в этих горах бесприютный скиталец вновь встретит свою ветреную богиню?

– Что ж, сэр рыцарь, – отвечал Буркхардт, – как видно, фортуна равно благоволит всем нам. Теперь осмелюсь узнать ваше имя; а после, без долгих и скучных церемоний, мы с нашей хозяйкой попросим вас за стол!

– Меня зовут, – отвечал незнакомец, – Вальтер де Блумфельдт; имя скромное, но никогда не знавшее бесчестья; если будет на то благословение Небес, надеюсь передать его потомкам таким же незапятнанным, каким получил от предков.

Недели сменялись месяцами, а Вальтер де Блумфельдт все гостил у владетеля Уншпуннена: своими добродетелями и бесчисленными достоинствами, день ото дня все более проявлявшимися, он завоевал сердце владельца замка, ибо, раскаявшись, старый рыцарь сделался особенно доступен добрым чувствам. Часто теперь со слезами на глазах говорил он о том, как хотел бы убедить всех и каждого, с кем в прошлом имел несогласие и раздоры, что от всего сердца их простил – и всей душой жаждет их прощения.

– Если бы мог я, – заметил он однажды, в очередной раз обратившись к этой теме, – встретиться со старым своим врагом, герцогом Церингенским, с истинной сердечной радостью его обнять и числить отныне среди своих друзей! Но он давно почил, и даже не знаю, оставил ли наследников.

Каждый раз, когда Вальтер заговаривал об отъезде, Буркхардт находил какой-нибудь предлог, чтобы его удержать; старику чудилось, что, расставшись с молодым гостем, он потеряет звено в цепи, что столь поздно сплела для него удача. Герман также полюбил Вальтера как брата; Ида, быть может, воображала, что любит его как сестра – но сердце ее яснее говорило о том, что старался скрыть холодный рассудок. Уже некоторое время Уншпуннен примечал растущую между Вальтером и Идой привязанность – и вовсе не был этим недоволен: он давно перестал искать богатства и смотрел только на душу молодого рыцаря, а та, несомненно, отвечала хвалебному описанию приора Святого Ансельма. Однажды вечером, прогуливаясь в тени тех самых лип, под которыми впервые встретил Иду и Германа, он заметил на некотором расстоянии свою внучку вместе с Вальтером, увлеченных беседой. Ясно было, что молодой рыцарь обращается к чрезвычайно внимательной слушательнице; Буркхардту заблагорассудилось громко закашляться, но Ида его не услышала – да и не видела, пока, подойдя к ним ближе, он не провозгласил в полный голос:

– Ты знаешь, Вальтер, что на этой самой аллее подошли ко мне однажды двое паломников, следующих к какой-то святыне; но, сжалившись над моими грехами и одиночеством, они изменили своему покаянному путешествию ради более высокой цели – акта милосердия, и с тех пор неустанно дарят заботы престарелому и беспомощному родственнику. Но одно из этих любящих созданий теперь намерено покинуть мой кров и пройти остаток своего паломничества вместе с подругой – прекрасной дочерью барона де Лейхтфельдта, оставив прежнюю свою спутницу в невеселом обществе старика. Скажите, сэр рыцарь, может ли доблесть ваша примириться с такой несправедливостью? Согласны ли вы сопровождать эту одинокую паломницу и безопасно вести ее пестрыми тропами жизни? По тому, как склоняете голову, по румянцу, облекшему ваши щеки, вижу, что вы не остались равнодушны к просьбе старца. Нет-нет, сэр рыцарь, осторожнее: моя Ида еще не канонизирована – и не может позволить себе потерять руку, а это непременно случится, если вы будете с такой пламенной страстью ее сжимать. Но что скажет наша паломница: примет ли она вашу службу, сэр рыцарь?

Ида от волнения едва держалась на ногах; при этих словах она бросилась Буркхардту в объятия. Не будем поднимать завесу, прикрывающую тот роковой миг, когда мужчина, по собственному его убеждению, становится счастлив или несчастен навеки. Довольно сказать: в тот же день, когда Герман женился на дочери барона де Лейхтфельдта, Ида стала женою Вальтера де Блумфельдта.

Шесть месяцев быстро пролетели для счастливых обитателей Уншпуннена, и сам Буркхардт, казалось, почти что помолодел. Деятельнее всех он участвовал в приготовлениях ко дню рождения Иды, который молодые супруги решили отпраздновать под открытым небом, в своем любимом уголке. Это была прелестная лощина: у ног пирующих струился прозрачный ручей, а чуть подальше раскинулся величественный амфитеатр деревьев, чьи распростертые ветви бросали на изумрудную траву освежающую тень.

В этом-то дивном приюте Буркхардт, Вальтер и его Ида проводили жаркие часы полудня, когда Вальтер – он рассказывал о своих приключениях при дворе императора и описывал пышность турниров – повернувшись к Иде, вдруг заговорил:

– Но, милая моя Ида, кому нужна роскошь? Как счастливы мы в этой мирной долине! Не завидуем ни князьям, ни герцогам с их дворцами и обширными землями. Скажи, дорогая Ида, смогла бы ты терпеть придворные церемонии и гордость царственных особ? Как по мне, даже диадема герцогини стала бы дурной заменой твоему венку из стыдливо краснеющих роз.

– Как мило, добрый мой муж! – смеясь, отвечала Ида. – Но, знаешь, говорят, в душе любая женщина без ума от роскоши и не в силах ее отвергнуть. А ты хочешь, чтобы твоя жена, хрупкое смертное создание, совершала подвиги отречения от мира? Мне думается, – продолжала она, приняв комически-высокомерный вид, – что из меня вышла бы примерная герцогиня, и свою диадему я носила бы с несравненным достоинством. Кстати, Вальтер, мне сейчас вспомнился день, когда ты, истинно галантный рыцарь, пообещал поднести мне любой дар, какой я только пожелаю. Что ж, преклонив колени, смиренно молю тебя: если знаешь такое заклятие или волшебную хитрость, что поможет мне сделаться княгиней или герцогиней, пусть только на один день – испытай на мне свое искусство: посмотрим и проверим, смогу ли я с достоинством принимать такие почести. Смелее, сэр рыцарь, это совсем нетрудно: всего-навсего прибегнуть к помощи фей или еще какого-нибудь лесного народца! Отвечай же, мой рыцарственный муж, ибо твоя безутешная жена не встанет с колен, пока ее просьба не будет услышана.

– Ты, Ида, задала мне трудную задачу, – отвечал Вальтер. – Боюсь, над ее исполнением я буду ломать голову, пока не лишусь рассудка. Впрочем… – продолжил он, загадочно улыбаясь, – дай-ка подумать… вот оно! Иди сюда, любовь моя, вот твой трон, – с этими словами он усадил ее на пригорок, густо заросший душистым чабрецом и нежными колокольчиками. – Такому благоуханию позавидуют и короли! А вы, благородный сэр, – обратился он к Буркхардту, – встаньте по правую руку от ее светлости: вы будете ее главным советником. Вокруг придворные: взгляните на тот высокий дуб – это герольд вашей светлости, а вон те стройные рябины – ваши верные пажи.

– Не слишком-то вы стараетесь выполнить свое обещание, сэр фигляр! – с притворным недовольством заметила Ида.

– Имейте терпение, прекрасная дама, – со смехом отвечал Вальтер. – Сейчас я пробужу от сна войско вашей светлости!

И, сняв с пояса серебряный рог, он протрубил мелодичную «побудку». Едва он отнял инструмент от уст, на зов его звучно откликнулась труба; и, не успели стихнуть последние ноты – из самой гущи леса, словно деревья, волшебством обращенные в людей, выступил отряд всадников, а за ним корпус пеших лучников. Только они вышли из леса, как следом за ними явилось множество крестьян и крестьянок в праздничных нарядах; вместе со всадниками и лучниками стремительно и в живописном порядке выстроились они перед потрясенной Идой, едва не рухнувшей со своего трона на руки мужу. Вдруг они разделились, и вперед вышли двенадцать пажей в богато расшитых камзолах. За ними следовали шесть юных дев, фигурам и чертам которых позавидовали бы Грации; они несли на вышитых подушках две диадемы. Завершал эту процессию, опираясь на аббатский посох, достопочтенный настоятель монастыря Святого Ансельма: с белой бородой почти до пояса, с лицом, сияющим добротой, и живым взглядом, говорящим, что и после семидесяти прожитых лет душа его остается молода, он показался Иде существом из иного мира. Девушки подошли ближе и, преклонив колени перед Вальтером и его женой, преподнесли им диадемы.

Ида, едва дыша от удивления, только и смогла вымолвить:

– Милый, милый мой Вальтер, откуда все это… что… как… что это может значить?!

– Что это значит? Любовь моя, – отвечал ее муж, – ты ведь просила, чтобы я сделал тебя герцогиней! Когда дама приказывает, рыцарю остается лишь повиноваться. Так что приветствую вас, герцогиня Церингенская!

И множество голосов подхватило разом:

– Да здравствуют герцог и герцогиня Церингенские!

Несколько мгновений Вальтер наслаждался неописуемым изумлением Иды, вовсе потерявшей дар речи, и не столь приметным, но, пожалуй, столь же сильным удивлением Буркхардта – а потом заговорил:

– Отец мой – нет, более чем отец! Во мне вы видите сына своего заклятого врага, герцога Церингенского. Много лет назад он упокоился в мире, а я, единственный сын, унаследовал его титул и все владения. В гостиной у аббатисы урсулинок я потерял разом сердце и свободу. Однако, когда услыхал, чье дитя Ида, и узнал вашу печальную историю, твердо положил в своем сердце завоевать не только ее любовь, но и ваше благоволение и дружбу. О том, насколько я преуспел, свидетельствует этот маленький магический круг на пальце у моей Иды. Чтобы еще более вас порадовать, добавлю: отец мой много сожалел о причиненном вам зле и, надеясь хоть чем-то искупить свою вину, поручил образование своего сына заботе вот этого моего дорогого друга, приора Святого Ансельма, дабы тот научил сына избегать грехов, в которые, увы, легко впадал отец. А теперь, – продолжал он, поднявшись, взяв за руку Иду и подводя ее к аббату, – мне осталось лишь попросить вашего благословения – и возложить на эту даму, которую милостью Небес я счастлив называть своей женой, знаки высокого звания, так ей подходящего.

Затем Вальтер – точнее, герцог Церингенский – вместе с Идой смиренно преклонили колени перед достопочтенным аббатом, и святой человек со слезами на глазах призвал на них благословение Небес. Его светлость поднялся, взял одну из диадем и возложил на голову Иды, сказав при этом:

– Будь так же счастлива в этой блистающей диадеме, как и в домотканом чепце, в котором я впервые тебя увидел.

– Помоги мне Господь и Пресвятая Дева! – отвечала взволнованная Ида. – Молю их даровать мне умение носить ее со смирением. Ведь под зубцами короны, говорят, скрываются шипы!

– Верно, любовь моя, – отвечал герцог, – свои тернии найдутся и под короной, и под крестьянской шапкой. Но добродетели моей Иды своей алхимией все шипы этой диадемы обратят в сияющие драгоценные камни!

1

Джордж Байрон. Чайльд-Гарольд. Песнь четвертая. Перевод С. Ильина. – Здесь и далее, если не оговорено иначе, примеч. пер.

2

Сова (ит.). Выразительному голосу азиолы посвящено стихотворение П. Б. Шелли «Азиола».

3

Крестьянка (ит.).

4

Владение, земельный участок (ит.).

5

Крестьянин (ит.).

6

Праздник (ит.).

7

Воры (ит.).

8

Разбойники (ит.).

9

Плащ (ит.).

10

Моя Анина (ит.).

11

Прощай, любимая! (ит.)

12

Имеется в виду колокольный звон, призывающий к вечерне.

13

Соленая или вяленая треска (ит.).

14

Мужская верхняя одежда (ит.).

15

Королевство (ит.). Имеется в виду политическое и административное деление Италии в период Наполеоновских войн.

16

Святая Дева! (ит.)

17

Юго-западный ветер (ит.).

18

Вот ее отец! (ит.)

19

Имеются в виду папа и кардиналы.

20

Прощайте! (ит.)

21

Плотина, запруда (ит.).

22

Разбойники (ит.).

23

Плут (ит.).

24

Тот, кто занимает должность вследствие чьего-то покровительства. – Примеч. ред.

25

Перевод Г. Шенгели.

26

Мореоты, или морейцы – греки – жители Пелопоннеса.

27

Административно-территориальная единица в Османской империи, управляемая пашой.

28

Разбойники (греч.).

29

В Греции, в особенности в Иллирии и Эпире, часто случается, что люди одного пола клянутся друг другу в дружбе; существует и церковный обряд, освящающий эту клятву. Мужчины, соединенные клятвой, именуются побратими, женщины – посестриме. – Примеч. автора.

30

Этническая группа греков, уроженцы полуострова Мани, или Майна.

31

Греческое малоразмерное парусное судно, широко использовавшееся для плаваний между островами и полуостровами Эгейского моря.

32

Субэтническая группа православных албанцев.

33

Турецкая разновидность плова.

34

Капитан купеческого судна (греч.). – Примеч. автора.

35

Фанариоты – этнические греки, живущие в Стамбуле (Константинополе), в районе Фанар.

36

Восточное наименование европейцев.

37

Изюм из особого сорта винограда без косточек. – Примеч. ред.

38

«Всесвятая» – греческое наименование Богородицы.

39

Коджа-баши, или кодзабасы – «староста», глава местного самоуправления в греческих владениях Османской империи.

40

Атаман разбойников (греч.).

41

Легкая лодка, выдолбленная из ствола дерева (греч.).

42

Кормилица (греч.).

43

Монастырь и деревня Зитца упоминаются в поэме Джорджа Байрона «Чайльд-Гарольд» (песнь вторая).

44

Монахи (греч.).

45

Молодец (греч.).

46

Легкое гребное судно.

47

Лгут уста, хулящие любовь! (ит.)

48

Спутница (фр.).

49

Из «Ирландских мелодий». Перевод М. Вронченко.

50

Автор описывает Большой Виндзорский парк, с XIII века служивший королевским заказником, а с XVIII века – местом отдыха членов королевской семьи. Во время Второй мировой войны парк был практически разорен.

51

Уильям Вордсворт. Раннею весной. Перевод И. Меламеда.

52

Уильям Вордсворт. Тинтернское аббатство. Перевод В. Рогова.

53

Общая спальня для учащихся в закрытых учебных заведениях.

54

Английская народная баллада о детях, которых злой дядюшка бросил в лесу на верную смерть. Они умерли от голода, и малиновки прикрыли их тела листьями.

55

Имеется в виду Испания, один из театров Наполеоновских войн.

56

Оскорбление Величества (фр.).

57

Красотки лицемерят, безумен, кто им верит (фр.).

58

Мужчины лицемерят, безумна, кто им верит (фр.).

59

Действие рассказа происходит во время войн Франции со Священной Римской империей.

60

Политическая группировка в Италии XII–XIV веков, приверженцы императора.

61

Политическое течение XII–XVI веков, представители которого выступали за ограничение власти императора Священной Римской империи в Италии и усиление влияния папы римского.

62

Соборная площадь (ит.).

63

Характерный элемент средневековых итальянских армий: тяжелая повозка с укрепленным на ней знаменем. Во время сражения повозка располагалась позади боевого порядка, на ней находился священник с дароносицей. Сюда приносили тяжелораненых, чтобы исповедать и причастить их перед смертью. В мирное время использовалась как элемент торжественных процессий.

64

Средневековое итальянское обращение к женщине, сокращение от «мадонна».

65

Итальянский овощной суп, иногда с добавлением макарон или риса.

66

Праздник (ит.).

67

Средневековое итальянское обращение к мужчине.

68

Святая дева-мученица, считается покровительницей Флоренции.

69

Королевство (ит.) – имеется в виду Неаполитанское королевство.

70

Собор (ит.).

71

Незнакомец (ит.).

72

Дворец народа (ит.).

73

То есть христианками.

74

Колокольня (ит.).

75

В Средние века сутки разделялись на двенадцать дневных и двенадцать ночных часов. Память о таком времяисчислении сохранилась в словах «полдень» и «полночь».

76

Дворец правительства (ит.).

77

Королевский дворец в Неаполе.

78

«Из глубины» (лат.) – католическое погребальное песнопение.

79

Название старейшего флорентийского рынка.

80

Название тюрьмы во Флоренции. – Примеч. автора.

81

Крестьяне (ит.).

82

Глава администрации в средневековом итальянском городе или деревне.

83

Имеется в виду христианская легенда о Семи отроках Эфесских. Семеро юношей за исповедание христианства были заживо замурованы в пещере, однако заснули там и проспали около двухсот лет, а затем вышли живыми и невредимыми.

84

Герой «восточного романа» английской писательницы Фрэнсис Шеридан «История Нурджахада», который жаждал бессмертия, но, ощутив себя бессмертным, осознал суетность этого желания и от него отказался.

85

Перевод В. Левика.

86

Маменькин сынок (фр.).

87

Джордж Байрон. Вернер, III. – Примеч. автора.

88

Гвидо Смиренный (ит.).

89

Ричард Камберленд (1731–1811) – английский драматург и государственный деятель. Его драма «Колесо Фортуны» посвящена мести, раскаянию и прощению.

90

Поэма Джорджа Байрона, написанная в 1816 году.

91

Двухместный экипаж (фр.).

92

Непринужденность (фр.).

93

Это невозможно (фр.).

94

Горная серна (фр.).

95

Обращение к дворянину.

96

Телега (фр.).

97

Великий Боже! (фр.)

98

Сволочь (фр.).

99

Долой аристократов! (фр.)

100

На фонарь! (фр.)

101

Остановитесь! (фр.)

102

И ты, Луи – и ты вернулся! (фр.)

103

Дорожная коляска (фр.).

104

Господин (пол.). – Примеч. автора.

105

Я так хочу (пол.). – Примеч. автора.

106

Его превосходительство (ит.).

107

Гроши (ит.).

108

Здесь и далее – отсылки к событиям Польского восстания 1830–1831 годов против власти Российской империи. В рассказе явно просматривается антирусская позиция автора.

109

Оперная труппа (фр.).

110

Сущая правда! (ит.)

111

Это правда. В русском языке нет такого слова. – Примеч. автора.

112

Коринна (VI в. до н. э.) – древнегреческая поэтесса, в XVIII–XIX веках стала нарицательным наименованием литературно образованной и талантливой женщины.

113

Беседы, вечера (ит.).

114

В бою при Остроленке польская армия сходилась с русской. Поражение поляков казалось неизбежным; не ожидая атаки, они не успели выстроиться в боевой порядок, а русские шли в идеальном строю и втрое превосходили их числом. Узнав, что русская армия уже близка, триста студентов Варшавского университета спешно составили отряд и, добровольно приготовившись к смерти, двинулись навстречу врагу. Возглавлял их молодой человек, отличавшийся самым бестрепетным мужеством; он единственный остался в живых. Он расположил свой отряд в рощице, лежащей прямо на пути у русских, и там задерживал их продвижение в течение трех часов. Ныне каждое дерево в этой роще шумит над могилою патриота. Тем временем польская армия подготовилась к сражению, выступила на врага и одержала решительную победу. – Примеч. автора.

115

Злая, капризная (ит.).

116

Столкновение (фр.).

117

Извозчик (ит.).

118

Наемники, бандиты (ит.).

119

Эпихарис (ум. 65 г.) – римлянка, участвовавшая в заговоре против императора Нерона. Прославилась тем, что, будучи схвачена, стойко перенесла все пытки и не выдала своих товарищей.

120

В Англиканской церкви то же, что окружной викарий: священник, выполняющий административные функции в части епархии. Аналог декана в Православной церкви – благочинный.

121

Долина и замок Уншпуннен и коммуна Вейдишвиль (Вильдерсвиль) – реальные исторические места в Швейцарии, в Бернском кантоне.

122

Хотя действие происходит в Швейцарии, автор использует традиционные английские титулы и обращения к знати: сэр, лорд, милорд.

Content

Мэри Шелли
Смертный бессмертный

Сестры из Альбано

Фердинандо Эболи

Дурной Глаз

Сон

Скорбящая

Лживое двустишие

История страсти, или Смерть Деспины

Смертный бессмертный

Превращение

Швейцарская крестьянка

Дева-невидимка

Брат и сестра

Неравный брак

Поляк

Эфразия

Старший сын

Паломники

1