Александр Берг

Комдив

Вспомните, ребята, вспомните, ребята,

Разве это выразить словами,

Как они стояли у военкомата

С бритыми навечно головами.

Вспомним их сегодня всех до одного,

Вымостивших страшную дорогу.

Скоро кроме нас уже не будет никого,

Кто вместе с ними слушал первую тревогу.

И, когда над ними грянул смертный гром

Трубами районного оркестра,

Мы глотали звуки ярости и муки,

Чтоб хотя бы музыка воскресла!

Дмитрий Сухарев

Глава 1

28 декабря 1941 года. Москва

В себя я прихожу от какого-то неудобства. Не сразу понимаю, что это: состояние, как с бодуна, когда мало что соображаешь и помнишь. Первым приходит осознание, что хочется в туалет – стравить давление в клапанах. Только где я – вот в чём вопрос. И где здесь туалет, кстати?

Открываю глаза – надо мной белый потолок и солнечный зайчик. Потолок, кстати, высокий. Тянет морозной свежестью – видимо, открыто окно или форточка. Пытаюсь встать, но ничего не получается. Да, а что со мной произошло? Кроме этого пытаюсь вспомнить и кто я такой. В голове крутятся две разные личности, и вроде каждая из них я. Я что, шизофреник[1]?

Наконец мои мозги приходят в норму, и я всё вспоминаю. Вспоминаю, что теперь я полковник Игорь Николаевич Прохоров, а вторая моя половина осталась в прошлой жизни и прошлом мире. Вспоминаю и разрыв снаряда неподалёку. И сразу пронзает испуг: я что, парализован?! Сжимаю пальцы рук – работают. Пытаюсь проделать то же с ногами – одна из них неподвижна, другую удаётся слегка согнуть в колене. Ух, нет, тело слушается, пускай плохо, но тем не менее. Вот только сил приподняться у меня нет.

Тут до меня доходит, что в палате – а где я ещё могу быть, спрашивается? – работает тарелка радио и Левитан зачитывает очередную сводку Совинформбюро. Жаль, я не историк, а потому понять, как изменилась от моего вмешательства история, я не могу. Разве что остались в живых некоторые командиры, да немцев остановили чуть ли не в сотне километров от Москвы.

Тут открывается дверь, и в палату входит санитарка. Ну что можно сказать? Я пропал. Смотрю в её зелёные колдовские глаза, на тонкие, красивые черты лица, и хочется только любоваться всем этим, как произведением искусства. Пытаюсь с ней заговорить, но в горле пересохло, так что в итоге получается лишь нечленораздельный хрип.

– Вы очнулись?! – слышу радостный возглас санитарки. – Сейчас, миленький, сейчас, потерпи чуть-чуть.

Санитарка бросается к тумбочке и, взяв поилку, поит меня, при этом одной рукой приподнимая мне голову, чтобы мне было удобнее. Делаю несколько жадных глотков, и сразу становится легче, а главное, теперь я могу нормально говорить, пускай медленно и тихо, но все же.

– Сестричка, мне бы в туалет, помоги встать, будь добра.

– Забудьте, больной! Вы ещё очень слабы, вам нельзя вставать.

– Да у меня сейчас пузырь лопнет.

Санитарка наклоняется и, что-то взяв под кроватью, суёт мне под одеяло. И тут я понимаю, что это утка, и санитарка уже пристраивает её под моего шалуна. Стыдно – не то слово. Санитарка-то совсем молодая. И как мне после такого с ней говорить, а тем более ухаживать за ней?

– Ну же, давайте, не стесняйтесь, – говорит она мне.

А терпеть нет больше мочи, и я делаю это в утку. Делаю, а сам готов под землю от стыда провалиться, да только выхода другого у меня нет. Заканчиваю, и санитарка ловко выдёргивает утку. А я с ужасом думаю: что делать, когда мне по-большому приспичит? И ведь никуда не денешься. Одна надежда, что силы быстро вернутся, и я смогу сам ходить в туалет.

А санитарка тем временем шустро уносится из палаты, однако через пять минут возвращается снова, но уже не одна, а с врачом. Уставший мужик лет под сорок, хотя могу и ошибаться, осматривает меня, проверяет реакцию конечностей, делает ещё несколько только ему понятных манипуляций.

– Доктор, долго мне ещё так бревном лежать?

– Думаю, недолго: рефлексы у вас в норме, раны заживают хорошо, без осложнений. Надеюсь, через недельку вы уже сможете вставать, но лежать вам у нас всё равно не меньше месяца. Большего пока вам сказать не могу.

Хреновато. Хотя, с другой стороны, могло быть и хуже, причём намного. Делать нечего, остаётся только лежать и выздоравливать.

Встать я смог через три дня и, хоть и с трудом, доковылял до туалета. Счастья было полные штаны. Это как раз был Новый год. Силы понемногу прибывали.

А второго января ко мне пришли Неверов и Коржов. С собой принесли небольшую передачу в бумажном пакете, но меня больше интересовали новости: как там мой полк, а главное, кто им сейчас командует.

– Сергей Иванович, не томи, кто сейчас на полку, ты?

– Нет, командир, когда тебя ранило, через день прислали полковника Громова.

– И как? Как он командует? Потери большие?

– Потери существенные, но его вины в этом нет. Думаю, и у тебя они тоже были бы. Мы в наступление пошли, а там всегда потери больше. Но Громов людей бережёт, просто так под пули не гонит. Хороший командир. Хотя я, честно говоря, надеялся, что поставят меня.

– Много потеряли?

– Примерно треть личного состава и половину техники, в основном бронетранспортёры – и так ломаются, и в бою их жгут. Мы, конечно, стараемся новые добывать и старые ремонтировать, но тяжело. Это летом нам раздолье было, а сейчас трудно, примерно четверти брони не хватает до штата. Да, тебе все наши привет передают и желают скорейшего выздоровления.

– Спасибо. Вы где сейчас?

– Снова под Брянском, хотя уже пришёл приказ возвращаться в Москву на пополнение и переформирование.

– Какое переформирование?

– Да бес его знает, на следующей неделе будет ясно. Мы, собственно, сегодня приезжали новые казармы смотреть, куда нас определяют, вот воспользовались оказией и к тебе заскочили. Так что жди нас через неделю снова в гости, и не нас одних.

Долго нам разговаривать не дали: моего начштаба с начальником разведки выгнали взашей. Жаль, что мало поговорили, но главное я узнал: полк относительно цел и будет отведён на отдых и пополнение. И да, стоят сейчас под Брянском, а его вроде гораздо позже освободили[2].

Главное, что ближе двухсот километров от Москвы немцев нет, так что линия обороны проходила по линии Тверь – Ржев – Вязьма – Ефремов. Я лишь примерно представляю себе эту линию, а главное, не знаю, что было в моём времени захвачено немцами, а что нет. Радует лишь то, что полк хоть и понёс потери, но сохранился и его переводят в Москву. Правда, на сколько, неизвестно, и, думаю, долго ему тут задержаться не дадут.

Через две недели меня снова пришли навестить Неверов и Коржов, и от них я узнал последние новости о моём полке. А новости – хоть стой, хоть падай; хорошо, что я и так лежу. Это было как пыльным мешком по голове.

Короче, мой полк переформировывается в дивизию. В первый момент я просто впал в ступор – а кто командовать будет? Или Громова на первый полк, а я буду, как выйду из госпиталя, второй полк формировать?

Неверов мне всё разъяснил, он сам это только вчера узнал, когда его вызвали в отдел кадров. С учетом наших успехов, как в рейдах, так и сначала в обороне, а потом и в наступлении, высокое начальство решило на основе моего полка создать отдельную механизированную дивизию, которая будет подчиняться лично Ставке. Вот такие пироги с котятами. Полковник Громов, который принял командование полком, так и останется его командиром. Командовать вторым полком, который будет сформирован здесь, в Москве, будет полковник Брагин, а я назначаюсь командиром этой дивизии.

И вот что теперь с этим делать? Во-первых, я не уверен, что справлюсь, знаний не хватает, а во-вторых, это же сколько у меня завистников появится. И так уже очень многие косо смотрели, считая меня выскочкой. Ещё бы, в двадцать три года уже полковник и командир отдельного полка, а теперь и вовсе командир дивизии. Я бы, честно говоря, охотнее остался командиром отдельного полка, хотя бы год ещё, глядишь, страсти поутихли бы, но от меня это не зависит, к сожалению. Ведь не пойдёшь к начальству с просьбой: а отыграйте вы, пожалуйста, всё назад, оставьте меня командиром отдельного полка. Теперь вся жизнь будет как на вулкане, в любой момент взорваться может. Ведь чем выше заберёшься, тем больнее падать. А добрые души, что помогут мне упасть, найдутся, даже наверняка в очередь выстроятся.

Сослуживцы ушли, а я остался в смятении, так как подобной новости совсем не ожидал.

С санитаркой, которую звали Люда, у меня сложились отличные отношения. Меня только смущало, что она подсовывала под меня утку, когда я не мог вставать с кровати, я откровенно стыдился этого. Однако Люда ничем не показывала, что её это тяготило, и меня за это не презирала, более того, я ей, похоже, тоже понравился, так что у нас потихоньку созревала любовь-морковь. Кстати, фигурка у неё тоже оказалась обалденной, всё было исключительно в моём вкусе.

Вот так я и поправлялся. Время летело быстро, хотя, считай, единственным моим развлечением была тарелка репродуктора на стене палаты, которая всегда работала. Прошёл январь, я уже уверенно ходил, раны затянулись, и с меня сняли повязки (хорошо ещё, что обошлось без переломов). Так что в середине февраля меня наконец выписали из госпиталя и даже дали десять дней отпуска для поправки здоровья.

Вот честное слово, я не знал, что с ним делать. Мой реципиент был, как и я, сиротой, как я позже выяснил, и для меня это стало отличной новостью. Казалось бы, что в том хорошего, что ты сирота? В обычной жизни действительно ничего хорошего, но в моём случае это преимущество. Останься со мной память прежнего Игоря Прохорова, наличие семьи, в принципе, не доставило бы мне неудобств, но в моем случае это были бы совсем чужие люди.

Поэтому вместо того чтобы использовать этот отпуск, я отправился в расположение уже своей дивизии. Вернее, сначала явился в отдел кадров армии, где мне поменяли удостоверение, а также дали официальное направление в дивизию. Вот я и явился туда нежданчиком, причём добираться пришлось самому, хорошо хоть дивизия располагалась непосредственно в Москве.

На входе в расположение стоял незнакомый боец. Конечно, я не мог знать в лицо всех своих бойцов, но вот они меня знали, а этот – нет. Значит, новенький, так как, по словам майора Неверова, тут располагалась только моя дивизия. Часовой остановил меня, после чего вызвал разводящего. Качать права я не стал: часовой действовал правильно – увидев незнакомого командира, не имеющего права на проход, вызвал разводящего. Мне даже ждать не пришлось, это ведь не полевой лагерь, тут был настоящий контрольно-пропускной пункт, и разводящий вышел сразу. Вот только он тоже оказался новеньким.

Пришлось мне ждать на КПП, пока не прибежал дежурный по части, который оказался из старичков и прекрасно меня знал, как и я его. Едва увидев меня, он сразу перешёл на строевой шаг и, остановившись передо мной, отдал честь и доложил всё по уставу. Часовой с разводящим слегка струхнули, когда поняли, что не пустили в расположение части самого комдива, но я, повернувшись к ним, лишь поблагодарил за правильное несение службы. А что, ходят тут всякие, а потом страусы пропадают[3]. А если бы вместо меня оказался немецкий шпион в нашей форме, тогда что?

Вот так я и попал в свою дивизию. Прямо с КПП прошёл в штаб, где и состоялась радостная встреча с сослуживцами, хотя много было и новых лиц. К сожалению, среди погибших были и командиры, так что кроме командиров вновь формируемого полка были и те, кто пришёл на смену выбывшим. Я познакомился со своими новыми командирами полков – на первый взгляд нормальные мужики, по крайней мере, никакого чувства неприязни при знакомстве с ними я не испытал. Надеюсь, и позже никаких разногласий у нас не возникнет.

Неверов, который стал начальником штаба дивизии (а это повыше командира полка будет), дал команду приготовить в столовой праздничный ужин для командиров. Праздновать моё возвращение будем вечером и отдельно, я же дополнил его приказ двойной наркомовской нормой для бойцов по такому случаю: пускай они тоже отпразднуют, для многих из них это будет лучше обычного праздничного ужина.

Так как вещей с собой у меня не было – какие вещи после госпиталя? – я сразу отправился с Неверовым и обоими командирами полков по расположению дивизии. Раньше тут была расквартирована какая-то воинская часть, а теперь вот мы. Что хорошо, так это наличие ангаров и ремзоны. Я уже говорил, что жабизм и хомячизм заразны: мои орлы во время наступления затрофеили больше сотни бронетранспортёров, так что в итоге все наши потери в технике были возмещены, и даже с лихвой. Все старые бронетранспортёры заменили более новыми, а со старых уже намылились снимать движки, ходовую, трансмиссию: поскольку все машины забрать с собой было невозможно, хотели снять на замену основные запчасти.

Но тут поступил приказ передислоцироваться в Москву и всю технику взять с собой. Кроме того, выяснилось, что ко мне приказали свозить все захваченные бронетранспортёры. Большая их часть оказалась неисправна, но кое-что с них можно было снять. И вот сейчас мои технари в поте лица и без выходных пахали, как негры на плантациях: часть из них приводили в порядок наши бронетранспортёры, а другие разбирали и дефектовали привезённые.

По штату получалось триста бронетранспортёров на дивизию, это без учёта наших бронеавтомобилей и разных грузовиков. Бронетранспортёры были не только в полках, батальонах и ротах, но и в приданных подразделениях, а именно при штабе, разведке, артиллерийских и миномётных дивизионах, да даже при танковом батальоне. Применение им находилось везде, например, вывезти с поля боя раненых или привезти топливо и боеприпасы. Броня у них, конечно, та ещё, но от осколков и пуль защитит. Вот и пахали ремонтники как пчёлки: пользуясь появившейся возможностью, всё ремонтировали и запасались запчастями.

Всем увиденным я остался доволен, а затем мне показали мою комнату. Все командиры тоже были расквартированы тут, для них имелось общежитие с отдельными комнатами. При дивизии были даже несколько москвичей, единственной поблажкой для них были увольнительные для встреч с семьями: мы же не звери какие, с понятием.

Вечером, после ужина, был небольшой сабантуй для командного состава в честь моего возвращения. Просидели мы почти до полуночи. Пили, правда, мало: не та обстановка.

Вот так я и встал на дивизию. Дел навалилось немерено, хорошо, что мне помогал Неверов, да и командиры полков показали себя с самой лучшей стороны. Хотя оба были уже матёрыми мужиками, и я на их фоне смотрелся пестрожопым щеглом, они, видимо, оценили мои успехи и состояние моего полка, а потому и приняли моё командование над собой.

Через день пришёл вызов в Кремль, и я, честно говоря, охренел от этого. Назначено, правда, было, слава богу, через два дня, так что я успел справить себе парадную форму. До этого-то она мне на фиг была не нужна, а тут пришлось: всё же представать перед начальством в повседневной не комильфо – чай не на передовой, а в тылу. В Кремль я поехал на своей «ласточке», она уцелела в прошедших боях, чему я был весьма рад.

Мне, конечно, сказали, что предстоит награждение, однако тот звездопад, что пролился на меня, оказался для меня совершенной неожиданностью. Я думал, наградят каким орденом, и всё: сейчас не время для наград, хотя я сам регулярно писал представления на своих бойцов и командиров. Награждали, правда, очень неохотно: мы отступали, так какие тут награды. Зная это, я обычно представлял к тем наградам, что шли через командующего фронтом: тот меня знал, и было больше шансов, что наградные не завернут. Как правило, это прокатывало.

Что интересно, я сам за всё это время не получил ни одной награды. Правда, меня это не волновало: главное, я получал звания и должности, которые позволяли мне командовать своим подразделением и наращивать его мощь, а остальное было для меня не столь существенно. Война ещё не завтра закончится, так что награды я успею заслужить, да и не в них счастье.

А вот сейчас мне прилетело за всё время и все подвиги: кроме Звезды Героя и ордена Ленина я получил ещё одного «Ильича», «Боевик», Звезду и медаль. Не, честно, я сам в осадок выпал, когда меня закончили награждать. Награждал, кстати Калинин, но и Сталин тоже присутствовал. После награждения был фуршет, а затем меня с него выдернули. Сталин, недолго пробыв на фуршете, ушёл, а меня дёрнули вслед за ним. Оказалось, вождь хотел поговорить со мной лично, уж слишком сильно его впечатлили мои достижения.

Мы оказались в небольшой комнате с удобными диванами и столом, и там, когда мы устроились в этих кожаных произведениях искусства, Сталин стал подробно меня расспрашивать о моём боевом пути. Проговорили мы больше часа. Наконец, узнав всё, что хотел, Сталин на прощание ради проформы спросил, нет ли у меня к нему просьб. А я что? Я ничего. Зачем такой удобный шанс терять?

– Есть, товарищ Сталин, две личные просьбы.

Лицо Сталина, когда он услышал это, слегка дрогнуло. Думаю, после такого я сразу резко упал в его глазах. Однако, сохраняя на лице полную невозмутимость, он произнёс:

– Какие у вас просьбы, товарищ Прохоров?

– Товарищ Сталин, я слышал, что у нас намечаются поставки из Америки разного вооружения и техники, вот я и хотел попросить у вас помощи в получении для моей дивизии кое-какого вооружения и техники. Это и есть моя первая просьба.

После такого заявления отношение Сталина ко мне снова улучшилось.

– Товарищ Прохоров, а почему вы сказали, что это личная просьба?

– А как же иначе? Ведь от этого повысится боеспособность моей дивизии, в чём я кровно заинтересован, а значит, и просьба получается личная, к тому же я прошу вас об этом лично.

– И что конкретно вы хотите?

– Сейчас на вооружении моей дивизии стоят трофейные немецкие полугусеничные бронетранспортёры, вот только чем дальше, тем труднее мне будет поддерживать их в работоспособном состоянии. Разгуляться, как летом в немецком тылу или в нашем контрнаступлении, уже не получится, так что и добывать новые взамен вышедших из строя и уничтоженных уже не удастся. Поэтому уже сейчас, заранее, следует озаботиться их заменой на другие.

– Вы хотите получать американские бронетранспортёры?

– Нет, я хочу получать от них машинокомплекты из двигателя, трансмиссии и ходовой, а собирать их у нас. Сварить бронекорпуса по моим наброскам смогут достаточно легко, вот только начинки для них нет. Наши автозаводы и так работают на максимуме, а изготовить бронекорпуса смогут на многих заводах, было бы что в них ставить. На автозаводе по машинокомплекту и моим наброскам смогут составить технологическую карту и чертежи, по которым потом и будут собирать бронетранспортёры. Кроме того, я хотел попросить для них американские крупнокалиберные пулемёты.

– А почему американские? Наши пулемёты вас не устраивают?

– Как раз наши ДШК меня устраивают больше всего, только мне надо много, а их и так и не хватает.

– Как много?

– Около пяти сотен. А теперь скажите: даст мне кто-нибудь такое количество крупнокалиберных пулемётов? Если я подам заявку на такое количество, то все, от простого кладовщика до командующего армией, просто покрутят пальцем у виска. Поэтому мне и приходится выбирать не то, что лучше, а то, что есть шанс получить.

– Понятно. А вторая просьба?

– Мне необходимы новые противотанковые самоходки на базе танка Т-34. В производстве они будут ещё технологичней и дешевле Т-34, так как вместо вращающейся башни будет неподвижная боевая рубка. Только орудие там необходимо другое, более мощное, как раз от зенитки калибра восемьдесят пять миллиметров подходит.

– А чем вас не устраивает орудие Ф-34, которое сейчас там стоит? Оно что, плохое?

– Нет, не плохое. Просто я смотрю в будущее. Немцы после встречи с нашими КВ и Т-34 будут разрабатывать новые, более мощные танки, а также модернизировать старые. На их танк Т-4 вполне можно поставить экраны толщиной в двадцать-тридцать миллиметров и новую длинноствольную пушку. Исходя из этого, я хочу заранее подстраховаться, чтобы, когда у противника появится новая техника с более толстой бронёй, у меня уже было средство, способное её уничтожить.

– Хорошо, а просьбы, касающиеся лично вас, есть?

– Это и есть просьбы, касающиеся лично меня. Я сейчас на полном государственном обеспечении, семьи у меня нет, так что ничего другого мне не надо.

– Даже новой машины?

– А зачем? Меня вполне устраивает моя вездеходная эмка. К тому же, если бы я только захотел, мои ребята пригнали бы мне любую немецкую машину, хоть генеральский «хорьх». Только зачем? Лишний раз выделяться и наживать себе завистников и врагов?

– Это такую машину вы генералу Кирпоносу подарили?

– Да, товарищ Сталин. К тому же идёт война, закончится она ещё не завтра, а война – такое дело, что погибнуть можно в любой момент, и никакое звание от этого не спасёт. Попади снаряд чуть ближе, и мы с вами сейчас не разговаривали бы. Сначала надо войну выиграть, а лишь потом личные просьбы озвучивать.

– Я вас понял, товарищ Прохоров. Насчёт бронетранспортёров и самоходок я распоряжусь. Ждите конструкторов с заводов, расскажете им, что вы хотите получить в итоге.

Попрощавшись со Сталиным, я покинул Кремль и поехал к себе в дивизию обмывать награды. Правда, перед этим заехал в коммерческий магазин. Деньги у меня были – и с трофеев, и содержание, – вот я и решил закупиться, тем более я на машине, так что не в руках нести. Вечером состоялся ещё небольшой сабантуй для узкого круга лиц.

А на следующий день я поехал в госпиталь, взяв с собой подарки. Врачу, который меня лечил, вручил бутылку коньяка и бутылку водки, а также палку копчёной колбасы, что в это время было просто царским подарком. Он пытался отказаться, но я настоял, а потом двинулся к Люде.

Люде я подарил бутылку вина, а также торт и конфеты. Кроме того, уговорил девушку на свидание. Запала она мне в душу: мало того, что красивая, полностью в моём вкусе, так ещё и добрая, не было в ней гнили. Когда я наконец смог встать и сам ходить, я не лежал днями напролёт в своей палате (которая, кстати, оказалась всего на четырёх человек), а гулял по госпиталю (потому, кстати, и восстанавливался быстрей). И я видел, как Люда ухаживала за ранеными, не делая различия, кто пред ней: молодой или старый, простой боец или старший командир – со всеми она была одинаково заботлива и от всей души старалась, чтобы они быстрее выздоровели.

Через два дня у Люды был свободный день, и мы договорились погулять по Москве. Конечно, зимой не то что летом, когда кругом зелень и тепло, но нам повезло – было солнечно и не очень холодно. Я приехал на своей «ласточке» по адресу, который мне дала Люда, и мы поехали гулять. Когда основательно продрогли, зашли в ресторан; Люда сначала не хотела и отнекивалась, но я настоял.

Увидев цены, Люда ужаснулась, но я успокоил её. Питаться в ресторане ежедневно я не собирался (тут, наверное, даже у меня скоро деньги закончатся), но один-два раза в месяц сходить туда со своей девушкой позволить себе мог. К тому же неизвестно, как долго я пробуду в Москве, думаю, не больше пары месяцев, а там начальство куда-нибудь ушлёт.

В ресторане мы привлекали к себе всеобщее внимание, причём, что интересно, я вызывал гораздо больший интерес, чем Люда. Понять это было можно: молодых и красивых девушек много, а молодой полковник со Звездой Героя, двумя орденами Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды – явление чрезвычайно редкое, даже в Москве. Хорошо хоть, что никто к нам не приставал, хотя интерес мы вызвали большой, потому и хорошее настроение от этого слегка смазалось. Хоть в штатском иди в следующий раз, хотя его у меня как раз и нет.

Долго мы не высидели и, одевшись, ушли. Весь день мы прогуляли по Москве. Правда, патрули часто проверяли меня, а один раз даже захотели отвезти в комендатуру: не поверили, что это мои документы, их не убедили даже награды и заверения Люды, что я лечился в их госпитале. Пришлось звонить в комендатуру. Там патруль выяснял номер телефона моей дивизии и звонил туда, уточняя мой возраст и внешний вид, а также мои награды. Хорошо ещё, что удалось уговорить их позвонить, а не ехать разбираться в комендатуру.

Вот он, главный недостаток несоответствия возраста и звания. Пятидесятилетний лейтенант вызовет гораздо меньше вопросов, чем двадцатитрёхлетний полковник. Хоть приказывай водителю с порученцем позади нас на моей «ласточке» ездить специально для таких случаев. Хорошо, что это не испортило нам настроения.

Вечером я отвёз Люду к ней домой.

Глава 2

Хорошего понемногу. Проведя чудесный день с Людой, я снова окунулся в рабочие будни. Дивизия быстрыми темпами обрастала мясом: если мой первый полк, который и был костяком дивизии, нужно было только доукомплектовать, то второй полк требовалось создавать с нуля. Я послал командиров по госпиталям за своими бойцами. У нас ведь как было принято? Попал боец в госпиталь, выздоровел, и его направляют хрен знает куда, причём порой даже в совершенно другие рода войск. Все мои были заранее предупреждены, чтобы, как только очухаются в госпитале, сразу писали в полк, сообщая, где они, и за ними приедут. Когда в госпиталь прибудет командир из полка за своими бойцами, то направить их куда придётся уже не получится, вот и возвращались мои бойцы тоненьким ручейком назад по мере выздоровления.

Я сидел в своём кабинете. (А вы как думали? Тут стационарные казармы, так что помещение под мой кабинет в здании штаба было.) Получалось у меня следующее. Дивизия состояла из двух полков, по привычной мне терминологии – мотострелковых, то есть все бойцы были на бронетранспортёрах. По штату бронетранспортёров должно было быть триста единиц, это исключительно для пехоты, а если всё же сделают броню по моим наброскам, то будут и зенитные, и миномётные бронетранспортёры.

Кроме этого были ещё три дивизиона противотанковых орудий и три дивизиона УСВ. Если раньше за эти орудия на меня смотрели косо – мол, слишком много для одного полка в нынешнее время, – то теперь они размазывались по дивизии, и уже вроде как нормально. Я тут подумывал увеличить их количество ещё на один дивизион, вот только теперь с этим возникнут большие трудности, так как начальство мне их не даст, а у немцев их ещё найти нужно, и далеко не факт, что они будут. Ещё был дивизион тяжёлых М-10 калибра 152 миллиметра, обеспеченный трофейными тягачами с запасом. Во время контрнаступления мои бойцы добыли их много, все одной модели, так что хватит надолго. Было три дивизиона батальонных миномётов, а также один дивизион полковых самоваров калибра 120 миллиметров. Всё это обеспечивало мне очень хорошую огневую поддержку войск.

Ещё был танковый батальон. Правда, тут оказалась засада: мои трофейные танки, БТ и три Т-28, сточились в боях, так что остатки приказали оставить на передовой, ими усилят остающиеся части. А мне должны были дать в Москве новые танки – роту Т-34 и две роты новых лёгких танков Т-60[4]. Это, конечно, были те ещё танки, им больше подошло бы определение «танкетки»: достаточно тонкая броня и 20-миллиметровая автоматическая пушка – короче, аналог немецкой «двойки».

По правде, он годился только для разведки или охраны тыла, так как подбить его можно было из чего угодно. Хорошо ещё, что сохранились бронеавтомобили – две роты БА-10 и рота БА-20. Все они шли в усиление к полкам, хотя наступать ими на не подавленного противника означало просто потерять их в бою. Так что оставалось использовать их в засадах или поддерживать их огнём наступающую пехоту, подавляя огневые точки немцев с расстояния. Поэтому я и хотел поскорее получить новые противотанковые самоходки. Толстая лобовая броня и орудие калибра 85 миллиметров позволяли им с дальней дистанции почти безнаказанно выбивать огневые точки и бронетехнику противника. Ещё через год, когда появятся «тигры» и «пантеры», без них будет вообще никуда.

Мне, честно говоря, было очень жаль потерянных Т-28: с их тремя башнями было очень хорошо поддерживать пехоту, подавляя огнём пулемётов противника. К сожалению, немцы сожгли все три танка. Хорошо ещё, что экипажи спаслись, правда, не обошлось без ранений, но уже все вернулись ко мне. Вот так дивизия обрастала мускулами, а в том, что долго нас держать здесь не будут, я не сомневался.

К концу февраля нам поставили все танки, и если Т-34 оказались все уже не новые, то Т-60, как говорится, и муха не… короче, вы поняли. А в самом начале марта ко мне прибыл нежданный гость.

Днём позвонили с КПП и сообщили, что меня спрашивает товарищ Морозов[5]. В первый момент я не сообразил, что за Морозов, и только потом до меня дошло, что это тот самый конструктор, что разрабатывал танк Т-34. Я велел немедленно проводить его ко мне. Честно говоря, совсем не ожидал, что он приедет ко мне лично. Не знаю, кто он сейчас по должности, но наверняка очень занят.

– Добрый день, – первым поздоровался Морозов. – Вы, как я понимаю, и есть полковник Прохоров?

– Здравствуйте. Да, это я. Но какими судьбами вы прибыли ко мне? И да, извиняюсь, как вас по имени-отчеству?

– Александр Александрович. А вас как зовут?

– Зовите Игорем Николаевичем. Так какими судьбами вы, Александр Александрович, появились у меня?

– Товарищ Сталин попросил срочно помочь одному человеку с созданием противотанковых самоходок на базе моей «тридцатьчетвёрки». Он сказал, что у вас уже есть наброски и вы точно знаете, чего хотите. Вот это меня заинтересовало, а поэтому и решил лично к вам наведаться.

– Пожалуй, так будет даже лучше. По моим прикидкам, скоро немцы, во-первых, начнут модернизировать свои танки, а именно наращивать броню и ставить новые, более мощные орудия. Тут, скорее всего, просто удлинят ствол – как говорится, дёшево и сердито. Я тут поспрошал знающих людей. Вот простой пример. На нашем танке Т-28 стоит орудие КТ-28, а на Т-34 и КВ – Ф-32. Так вот, бронепробиваемость у КТ-28 никакая. В принципе, если будет бой между Т-28 и Т-26, то я поставил бы на Т-26, у них больше шансов на победу.

– Почему?

– Во-первых, орудия на Т-26 имеют большую бронепробиваемость, чем на Т-28, так что, в принципе, он вполне может расстрелять своего противника с дальней дистанции, а во-вторых, Т-28 больше, так что в него легче попасть. Так вот, на немецких «четвёрках» сейчас стоит аналогичное КТ-28 орудие, но за счёт чуть более длинного ствола имеющее лучшие характеристики. Наше новое орудие Ф-32 имеет длину ствола примерно в два с половиной раза больше, чем у КТ-28, и результаты налицо. Всего и надо удлинить ствол до пятидесяти-шестидесяти калибров.

Да хотя бы посмотреть на нашу линейку орудий. Сначала КТ-28, потом Л-11 и, наконец, Ф-32 – везде удлинение ствола и повышение бронепробиваемости, а также дальности и точности. Если это сделали мы, то почему не сделают немцы? Я более чем уверен, что к концу этого года и началу следующего на немецких «тройках» и «четвёрках» утолщится броня и удлинится орудие. Это по уже существующим танкам. Кроме того, наверняка появятся и совершенно новые. Никогда не стоит считать противника глупее себя. Раз мы строим новые танки, то и немцы тоже, возможности у них есть. И к тому времени, когда они появятся на поле боя, я хочу уже иметь действенные средства для борьбы с ними.

– Понятно. Так что именно вы хотите? Как мне надо изменить Т-34 под ваши запросы?

– Там нет ничего особо сложного, будет даже проще и технологичней в производстве. Вот смотрите. – Я достал уже набросанный до этого рисунок самоходки. – Убираем башню, что сразу ускорит и облегчит производство, и вместо неё делаем боевую рубку. Лобовую броню увеличиваем до семидесяти пяти миллиметров.

– Простите, но тут есть одно обстоятельство: перед танка и так перетяжелён, он просто не потянет такую броню.

– Потянет. Во-первых, вы не учли, что уберётся вес башни, а он будет побольше, а во-вторых, можно немного снизить толщину бортового бронирования, хотя бы до сорока миллиметров[6].

Морозов, видимо, прикинув всё это в уме, согласился с моим доводом.

– Хорошо. А вы не боитесь уменьшать бортовое бронирование?

– Не особо. Если противник зайдёт самоходке в борт, то она, считай, и так обречена, к тому же я не собираюсь использовать их вместо танков. Их задача – бить из засад или поддерживать наступление из второй линии, а тут как раз и выходит на первое место лобовое бронирование.

– Ладно, с этим разобрались. А это у вас что?

Я принялся показывать ему компоновку самоходки. По моим задумкам, для удобства экипажа в крыше рубки должно было быть три люка, один из них с пулемётной турелью, на неё я хотел потом поставить американский «браунинг». Ещё два люка должны были быть в бортах по обеим сторонам, что значительно ускорит и облегчит экипажу загрузку в самоходку снарядов, порой это может спасти им жизни. И, наконец, ещё один люк – в корме рубки, причём двойной: половина открывается вверх, а вторая половина – вниз; этот люк для эвакуации экипажа, если самоходку подобьют. Как раз рубка защитит их и скроет от глаз противника. Всего получалось шесть люков. Люк механика-водителя спереди я предлагал убрать, так как он ослаблял лобовую броню.

Всё это я подробно и описал Морозову, а затем немного прошёлся по орудию. Это, разумеется, была наша 85-миллиметровая зенитка, которая и так должна была стать основой для орудий новых «тридцатьчетвёрок». Единственное, я попросил на конце орудия ставить пламегаситель, накидал схему простейшего: более толстый цилиндр на конце ствола, а в нём перфорированные диски, которые также будут работать и дульным тормозом. Ещё я с радостью запросил бы эжектор, вот только если о пламегасителе у меня были представления, то об эжекторе – нет. Знаю только, что это утолщение на стволе, а в нём какие-то каналы сделаны, и всё, я ведь не оружейник. Про пламегаситель ещё объяснить можно, а вот про эжектор – уже нет.

Просидели мы с Морозовым три часа, после чего я повел его в нашу столовую, так как время было обеденное. После обеда Морозов, прихватив мои наброски, уехал, и я надеялся, что к осени он сделает эти самоходки. Там делать всего ничего, вот я и надеялся осенью их уже получить. Даже если приёмная комиссия их запорет, пусть сделает лично для меня. Я-то знал, как они будут необходимы на Курской дуге, потому и готовился заранее. Лучше, конечно, были СУ-100, но там проблемы с орудием, быстро его не сделают, а зенитки – вот они, только под танк переделай. Это хорошо, что дело сдвинулось с мёртвой точки.

А через неделю приехал и Грачёв[7].

Если Морозова я знал (ну как знал? помнил, что он один из конструкторов легендарной Т-34), то вот про Грачёва не имел ни малейшего понятия. Однако, когда он приехал и отметился на КПП, я так же быстро приказал привести его ко мне, как до того и Морозова.

Дальше всё пошло практически так же, за исключением специфики. Я показал наброски бронетранспортёров, которые хотел получить, они были нарисованы на базе БТР-40 и БТР-152. В отличие от БТР-40 и БТР-152 крыша у бронетранспортёров имелась, а на крыше – пулемётная башня, куда и должны были ставиться американские «браунинги». Если 152-й шёл основным транспортом и боевой единицей пехоты, то 40-й – как разведывательный.

Правда, были и дополнительные варианты. Так, небольшая партия трёхосных бронетранспортёров должна была быть с открытым верхом, это были зенитные, с парой крупнокалиберных «браунингов» на универсальном станке, и под 120-миллиметровые миномёты. Мобильность в наше время – это всё! Подъедет такая батарея на заранее присмотренное место, за пять минут засыплет немцев минами и мгновенно свинтит в дальнюю даль, а обозлённые немцы накроют ответным огнём уже пустые позиции. Ещё бронированные грузовики для доставки топлива и боеприпасов под огнём противника, тоже очень нужная вещь. Конечно, за счёт брони полезная нагрузка будет очень низкой, но порой возможность почти гарантированно доставить припасы бывает решающей.

А вот на базе двухколёсного шасси я решил сделать командирскую бронированную машину. На фига мне случайная пуля или осколок? И так только из госпиталя вышел после случайного снаряда. А то ещё будет, как с Ватутиным, а мне такого не надо[8]. Будет такой прообраз «тигра», я даже внешне постарался нарисовать похожим на него, хотя художник из меня никакой и «тигр» я видел лишь несколько раз. Как раз на укороченной базе и двух мостах получилась хоть и тяжёлая (всё же за основу грузовик взят), но достаточно неплохо забронированная и мощная машина.

Хотел я её в двух модификациях. Первая как непосредственно командирская: сиденья в два ряда, четыре двери, позади ещё небольшой отсек для двух бойцов охраны и, соответственно, двери в корме машины. А вторая модификация – это машина сопровождения. Там хотя и есть четыре боковые двери, но сиденья расположены вдоль борта, а в крыше – люк для пулемёта и складывающееся крепление под него. Шесть бойцов в кузове свободно поместятся, а ещё водитель и пассажир, то есть всего восемь бойцов. Внешне машины почти не отличить, по крайней мере издали.

Я показал Грачёву свои наброски и рассказал о пожеланиях. Было видно, что его мои идеи заинтересовали, он сразу стал рыть копытом. Проблема была только в машинокомплекте, но Грачёв мне сказал по секрету, что договор с поставщиком в Америке уже заключен, и это фирма «Студебекер»[9]. Вот почему меня это нисколько не удивило, а? Что интересно, колёса к ним будут делать у нас. Но для меня это даже лучше, так как я сразу сказал, какие колёса мне нужны: примерно в полтора раза шире стандартного колеса и с явно выраженными грунтозацепами (это чтобы проходимость была лучше), причём ставить колёса в один ряд, а не как сейчас, когда на переднем мосту одинарные, а на заднем – сдвоенные.

Примерно через месяц из Америки во Владивосток должен был прибыть первый корабль, причём наш, так как из-за начала войны с Японией американские корабли не могли плыть во Владик. Потом машинокомплекты отправят по железной дороге. Я в любом случае не рассчитывал получить новую технику раньше осени.

В итоге нашим разговором остались довольны мы оба: я потому, что Грачёв всё схватил на лету и не пытался, давя своим авторитетом, утверждать, что так не делают, а Грачёв был доволен тем, что его ждали интересная работа и новые виды техники.

Решив эти вопросы, я приступил к решению других. По моему заказу в наших дивизионных мастерских изготовили пламегасители для винтовок. В своё время, набрав много СВТ, я получил и их снайперские варианты, и это позволило мне значительно увеличить количество снайперов. Работать они должны были и в передовых порядках, и сразу за ними, и требовалось максимально снизить вероятность их обнаружения: мне своих снайперов беречь надо. Вот тут пламегасители как раз и пригодятся: пламегаситель проще глушителя и, главное, почти не влияет на баллистику выстрела. Это что касается приблуд к оружию. Про разгрузки я не говорю, их наконец оценили и приступили к их промышленному производству.

Ещё я организовал у себя роту головорезов, и это помимо моей штатной дивизионной разведроты. В отдельную роту я стал набирать спортсменов и разведчиков. Были у меня замыслы получить своих ухорезов – диверсантов, короче. Разведка всё же под несколько другое заточена, а эти будут вырезать по ночам противника. Разумеется, для них требовалось дополнительное вооружение и оснащение.

Что касается вооружения, то все бойцы должны были иметь хороший нож, и тут вполне подходил НР-40[10]. С ним у меня проблем не возникло, всё же холодное оружие в дефиците не было. Хотя обычному бойцу нож не полагался, все их имели так или иначе, ведь без ножа никуда, даже банку консервов не открыть и хлеб не порезать. С револьверами было чуть сложней, они ведь рядовым бойцам вроде как не положены, но я провёл их официально. Проблема возникла с «БраМитами»[11], мне их требовалось больше сотни. И вот тут пришлось повертеться, обивая пороги высокого начальства. Хорошо, что после последних событий меня знали, так что за месяц мытарств я выбил их, и это ещё очень быстро, ведь могли вообще отказать: мол, нефиг фигнёй маяться, тебе по штату такое не положено.

В итоге я всё же смог полностью экипировать всем необходимым своих ухорезов. Они всё время тренировались: и в стрельбе, и в рукопашной, и в снятии часовых, и в проникновении на объекты. Кое-что я им смог показать, но далеко не всё, всё же в прошлой жизни я не в спецназе служил. Но тренеры и преподаватели нашлись. Ох, будет потом немцам сюрприз на всю задницу, такой, что они во все глотки взвоют.

25 марта 1942 года. Москва

Неожиданно ко мне приехал генерал Севастьянов. За его дела под Киевом и контрнаступление под Москвой ему присвоили звание генерал-лейтенанта. А приехал он ко мне посоветоваться. Его вместе с дивизией перекидывают на Волховский фронт, а именно во 2-ю ударную армию.

– Вот такие вот дела, Игорь. Что скажешь?

Мы уже давно перешли на неформальное общение, Севастьянов реально оценил мою помощь ему и теперь не чурался просить у меня совета.

– Что тут можно сказать? Только одно: жопа, причём с большой буквы. Я бы там действовал совершенно по-другому, и если вас сейчас кинут в коридор, то, скорее всего, дивизия поляжет. Немцы сосредоточили там большие силы, и без значительной поддержки танков и артиллерии успеха нам не добиться. Я вообще не понимаю, почему командование решило прорываться именно там, ведь гораздо меньшее расстояние до Ленинграда у самой Ладоги.

– А что, по-твоему, надо сделать?

– Пока вторая армия приковывает к себе всё внимание противника, ударить вдоль берега Ладоги, причём стараться отодвинуть немцев от озера минимум на десяток километров, причём сразу строить оборону вдоль берега. Лучше, конечно, отбросить километров на двадцать, но это как получится. Как только мы достаточно успешно пробьёмся, так немцы сразу перебросят против нас значительные силы и тем самым сильно ослабят давление на вторую армию. По-моему, с самого начала надо было бить вдоль берега озера, так мы имели бы противника только с одной стороны. Мой вам совет: постарайтесь убедить начальство не пытаться пробить коридор ко второй армии, а дать вам ударить вдоль озера. Если получится, то, главное, держите фланг, сразу стройте огневые точки, чтобы они могли сдерживать немцев[12].

Севастьянов ушёл, а через два дня меня ждал очередной сюрприз.

26 марта 1942 года. Москва, Генеральный штаб

На следующий день после разговора с Прохоровым генерал Севастьянов поехал в Генеральный штаб и там добился разговора с маршалом Шапошниковым.

– Что вы хотели, товарищ генерал-лейтенант?

– Товарищ маршал, вчера после получения нового предписания я съездил к полковнику Прохорову.

– Он для вас такой авторитет?

– Да, он дважды помог моей дивизии – по сути, дважды её спас. Кроме этого есть ещё один важный нюанс. Полковник Прохоров, несмотря на свою молодость, имеет большой опыт действий в тылу противника, а кроме того и по выходу из него. Он вчера сразу указал на главную ошибку командования в этой операции.

– И какую?

– Неправильно выбранное место наступления. По его мнению, надо было с самого начала наносить удар вдоль берега Ладоги. Во-первых, по его словам, там значительно меньшее расстояние до Ленинграда, а во-вторых, противник будет только спереди и с правого фланга. По мнению Прохорова, сейчас новые силы лучше бросить не на прорыв коридора ко второй армии, а попытаться пробить новый коридор вдоль берега Ладоги. Основные силы противника сейчас прикованы ко второй армии, а, ударив вдоль Ладоги, мы отвлечём их на себя, и тогда давление на армию ослабнет, что позволит пробить коридор снова.

Шапошников задумался: с такой стороны он не рассматривал эту ситуацию. Прошло минут пятнадцать, маршал внимательно рассматривал карту с нанесённым на неё положением наших и вражеских частей. Наконец он решил.

– Возможно, это имеет смысл. Вот что, я изменю вам предписание. Вы назначаетесь командиром пятой ударной армии[13], и ваша задача – пробить коридор до Шлиссельбурга вдоль берега озера. Правда, выделить вам я смогу только одну стрелковую дивизию и танковый батальон, зато дам тяжёлые танки и артиллерийский полк.

– Товарищ маршал, а можно ещё и дивизию полковника Прохорова включить в состав армии?

– Прохорова? Хорошо. Раз он сам это предложил, пускай на деле покажет, что не просто языком мелет.

27 марта 1942 года. Москва

Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным, вот и помогай после этого людям. Через два дня ко мне снова приехал Севастьянов, только на этот раз с приказом о моём подчинении ему. Хорошо ещё, что он смог убедить начальство принять моё предложение.

О Мясном Боре я слышал ещё в прошлой жизни, правда без подробностей, знал только, что там, во-первых, полегла куча народа, когда немцы окружили там нашу 2-ю ударную армию, и во-вторых, что этой армией командовал генерал Власов и именно там он сдался в плен. Ещё знал, что это произошло в 1942 году, а других подробностей не знал – ни состав армии, ни когда именно это произошло, только год. Я даже посмотрел, где находится Мясной Бор, только когда разговаривал с Севастьяновым, а до этого и понятия не имел, знал только, что где-то возле реки Волхов, и всё.

Короче, хватай мешки, вокзал отходит. Нам следовало немедленно выдвигаться. Дивизия Севастьянова уже начала погрузку, а 3-я стрелковая дивизия, которая вошла в армию Севастьянова, должна была прибыть на место отдельно. Силами мы располагали небольшими: три дивизии, танковый батальон и артиллерийский полк. Однако шансы у нас были.

30 марта 1942 года. Волховский фронт

Нам понадобилось три дня, чтобы добраться до места, причём железная дорога до места назначения не шла, так что пришлось двигаться преимущественно своим ходом. Несмотря на то что дивизия Севастьянова выступила на сутки раньше, к месту назначения мы прибыли первыми, просто обогнав их на марше. Ещё повезло, что прибыли на конечную станцию вечером и добрались к месту сосредоточения под утро, так что прибытие наше осталось незамеченным противником.

У меня была полностью механизированная дивизия, и, прибыв, я не стал терять время напрасно. Пока ещё не наступили знаменитые питерские белые ночи, так что у моих разведчиков было достаточно времени, чтобы перейти линию фронта. Пришлось мне рисковать и с ходу, прямо с корабля на бал пускать моих ребят в дело. По-хорошему, день-два нужно было бы подождать, выяснить обстановку, понаблюдать за противником, вот только времени не было от слова совсем. У Мясного Бора шли ожесточённые бои, и начальство торопило, желая немедленных результатов.

Наступать наобум я не хотел, так как велик риск завалить всё дело, а потому отправил своих ребят, которые только и успели переговорить с начальником разведки этого участка фронта и понаблюдать за противником до вечера. К немцам в тыл я отправлял не только разведку, но и свою роту ухорезов, у которых была своя задача. И разведка, и ухорезы были в немецкой форме, запасы её у меня имелись приличные – сохранились от прошлых операций. Кроме того, было и немецкое оружие, которым все вооружились. На первый взгляд обычное немецкое подразделение, и пока не начнут проверять, не поймут подвоха.

Пройти совсем тихо не получилось бы, а потому ребята сымитировали захват языка. Дождавшись середины ночи, разведчики вырезали пулемётное гнездо и захватили часового, которого местные разведчики уволокли к нам. Внешне всё выглядело так, словно наши разведчики захватили часового в качестве языка, а пулемётчиков зарезали, и всё. А на самом деле почти две с половиной сотни бойцов в немецкой форме и с немецким оружием перешли в тыл противника, у них даже припасы были немецкими, чтобы не спалиться на мелочи.

До прибытия всех частей оставалась ещё пара дней, и я хотел к этому моменту уже быть полностью готовым. До Шлиссельбурга было порядка десяти километров, и меня удивило, почему наше командование с самого начала не предприняло наступление именно здесь.

Утром следующего дня прибыл Севастьянов, и я доложил ему о предпринятых мной мерах, а затем мы вместе отправились на наблюдательный пункт осмотреть немецкие позиции. Его дивизия прибывала в течение дня и понесла некоторые потери от немецкой авиации. Танковый батальон и артиллерийский полк прибыли ночью, а на следующий день подошла и стрелковая дивизия.

Немцы немного всполошились, увидев, что к русским прибывает подкрепление, но, поскольку тяжёлой техники и артиллерии не видели, быстро успокоились. Да и наш проход в немецкий тыл, как мы и рассчитывали, не вызвал у немцев переполоха: ну утащили русские разведчики к себе часового, ну вырезали пулемётный расчёт, так те сами виноваты, что позволили русской разведке незаметно подкрасться к себе. Главное, что, во-первых, моих ребят немцы так и не обнаружили, а во-вторых, что они успокоились.

Конечно, двести стволов на километр фронта у нас не набиралось, но сотня наскреблась, правда не на километр, а на всю армию, и, если учесть, что наступать мы планировали на участке в пару километров, то в итоге выходило по пятьдесят стволов. Главную ставку я делал на работу своей разведки и ухорезов, и завтра я увижу, что у меня получилось.

Глава 3

Капитан Коржов смотрел, как его бойцы беззвучно исчезают в лесу. Если на первой линии немецкой обороны они тихо сняли часового и вырезали пулемётное гнездо, то при прохождении второй и третий линий немецкой обороны уже никого не трогали. Сделали вид, что разведка стоящей здесь нашей части просто пошалила, захватив часового в качестве языка да ликвидировав на всякий случай пулемётный расчёт, после чего вернулась к себе. Хорошо, что ночи пока тёмные и длинные, но, с другой стороны, ещё везде лежит снег, так что особо не побегаешь, а главное, лыжи не используешь. Это у финнов полно лыжников и следы лыжни в округе никого особо не заинтересуют, а у немцев лыжников нет, так что следы лыж однозначно укажут на нас.

Все бойцы одеты тепло. Ну как тепло? Наши полушубки и валенки с ватными штанами не наденешь, это ведь будет как в анекдоте про Штирлица, которой шёл по Берлину с парашютом, ушанкой и балалайкой. Но вот тёплое двойное нательное бельё и тонкие шерстяные свитера под немецкую форму были надеты у всех. Хорошо ещё, что погода стояла относительно тёплая, хоть и минусовая. Бельё и свитера были удачным решением: и тепло, и под немецкой формой не видно, так что внешне мы обычное немецкое подразделение. Тут главное – не выделяться, так что на нас обычная форма вермахта. Есть у нас и форма немецких егерей, затрофеили немного, но только в ней бойцы сразу будут выделяться, как породистые псы среди дворняжек.

Сразу за моими ребятами идёт рота головорезов – командир решил создать подразделение диверсантов. Сначала меня это напрягло, но потом командир разъяснил, что на мои функции они не покушаются, их задача – вырезать противника и проводить диверсии, а моя основная – это именно разведка. Вот потому они сейчас и идут за нами, так как именно мы определяем, куда идти, и снимаем часовых. Правда, вскоре они уйдут: у нас разные задачи, вместе мы, только пока переходим линию фронта. Хорошо, что тут есть натоптанные тропинки, по ним мы и идём, так что лишних следов не будет, а вот потом уже как получится.

Немцев тут много. Хоть мы сами пока не ходили к ним в гости, сегодня первый раз, но от местных разведчиков много чего узнали. Работать им тяжело: куда не плюнь, в немца попадёшь. А с другой стороны, раз их тут так много, то вряд ли они все друг друга знают, так что мы вполне сойдём за своих из соседнего подразделения. Работы нам предстоит много, а времени почти нет: уже следующей ночью предстоит работать, так как утром наступление.

Через полчаса, отойдя на километр от последней линии обороны, разведчики и головорезы разделились на группы и разбежались. Капитан Коржов вполне мог остаться в штабе дивизии, его должность не подразумевала личные выходы в тыл противника, но задание было очень ответственным, вот он и не смог остаться. Хотя по большому счёту после разделения роты от него уже ничто не зависит, просто группа под его личным командованием, и всё.

В нормальной обстановке капитан сначала взял бы хорошего языка, узнал бы от него, кто и где находится, и только после этого разделил бы свою роту, дав каждой группе своё задание. Но сейчас, во-первых, не было времени, а во-вторых, любой пропавший немец мог насторожить остальных. Вот только не хватало вызвать у немцев переполох накануне наступления! Поэтому и приходилось действовать наудачу, разделиться и каждой группе действовать по своему усмотрению. И если его ребята разбились на десятки, то головорезы разделились на три взвода по три десятка бойцов в каждом. Пожелав про себя всем им удачи, капитан Коржов со своей группой двинулся в ночь.

После того как их рота разделилась на небольшие группы, лейтенант Никонов повёл своих бойцов в направлении Шлиссельбурга. Уже через час он наткнулся на позицию немецких артиллеристов – тут расположился дивизион лёгких полевых гаубиц калибра 105 миллиметров. Цель жирная и вкусная, вот только трогать её сейчас нельзя, иначе весь план пойдёт насмарку. Отметив на карте расположение дивизиона, Никонов повёл свою группу дальше.

До рассвета ничего заслуживающего внимания ему не попалось, а потому, устроившись со своими бойцами на небольшой привал, он выставил часового и заснул на несколько часов. Остаток дня Никонов разведывал местность и нашёл склад, а также расположение небольшой немецкой танковой части. Несколько раз они натыкались на немцев, но десяток бойцов в немецкой форме не вызывал у тех подозрения: разных частей тут было много, и постоянно встречались какие-то подразделения, которые двигались в разные стороны.

Вечером лейтенанту Никонову пришлось разделить свою группу на три части, так как иначе он мог не успеть уничтожить все три цели. Две тройки бойцов отправились на склад и позиции артиллерийского дивизиона. С дивизионом всё было просто, там даже часового не надо было ликвидировать, хотя основные правила техники безопасности немцы соблюдали: основной запас снарядов был расположен несколько в стороне от позиций дивизиона, а также окружён небольшим земляным валом. Но возле каждого орудия находился небольшой запас снарядов, примерно с десяток ящиков. Трёх бойцов было вполне достаточно, чтобы заминировать складированные снаряды.

На основном запасе ящиков со снарядами поставили целых четыре сюрприза, причём каждый из них установили на неизвлекаемость. Кроме того, заминировали и ящики снарядов возле орудий. Конечно, лучше было бы подорвать их самим, но, к сожалению, обстановка этого не позволяла: будоражить противника раньше времени было нельзя. А подрывных зарядов было много, вот и не экономили. Теперь стоит только тронуть ящики, как последует взрыв, и если даже немцы поймут, в чём тут дело, и не тронут оставшиеся ящики, то вести огонь дивизион всё равно не сможет.

Понимание, что попытка взять любой складированный тут ящик со снарядами приведёт к взрыву, заставит немцев вызвать сапёров, а те вряд ли смогут обезвредить все ловушки, да и времени им на это потребуется много. Вот и получится, что и орудия есть, и снаряды к ним есть, а стрелять нельзя, так как любая попытка взять снаряды приведёт к взрыву. А для нас в предстоящем наступлении главное, чтобы немецкая артиллерия работать не могла, что и будет достигнуто, а так, глядишь, ещё и уцелевшие орудия в качестве трофеев достанутся.

Проще всего было группе, пошедшей на склад. Там тоже сразу рвать не стали, а заминировали с установкой на подрыв при попытке взять первые боеприпасы, после чего всё рванёт, а кроме патронов и гранат там были и снаряды. Для гарантии разведчики сунули туда ещё и канистру с бензином, так что если сразу вдруг не детонирует, то разлетевшийся горящий бензин вызовет пожар, который гарантированно уничтожит склад, поскольку все боеприпасы находятся в деревянных ящиках, а значит, гореть будет хорошо.

Себе и ещё трём своим бойцам лейтенант Никонов в качестве цели выбрал танки противника. Тут действительно было трудней всего: два десятка немецких танков просто так не уничтожишь. Чтобы взрывать, взрывчатки недостаточно, это ведь не обычная машина, где подложи немного взрывчатки под бензобак – и готово: к взрывчатке добавится бензин, и машина гарантированно будет уничтожена. Никонову оставалось только сжечь танки, вылив им на моторное отделение по канистре бензина и затем поджечь: горящий бензин быстро протечёт внутрь танка, там от него загорится уже и двигатель, а потом могут и снаряды детонировать. Вся загвоздка была во времени: нельзя начинать слишком рано, но и тянуть до самого утра тоже опасно, так как можно просто не успеть.

Начал лейтенант Никонов в пять часов утра, сняв часовых, чтобы они ненароком не помешали, тем более что смена была час назад и теперь до шести менять не будут. Со своими бойцами Никонов тихо стал снимать с бортов танков канистры с бензином. Стараясь не шуметь, они ставили их рядом с боевыми машинами и открывали крышки, подготавливая их, а затем аккуратно ставили уже открытые канистры на танки. Будь дело летом, приходилось бы ещё проверять, что в канистре, бензин или вода, но сейчас воду в канистрах не повозишь: температура ещё минусовая, и вода быстро замёрзнет, превратившись в лёд, который моментально порвёт канистры, ведь вода при замерзании расширяется[14].

Вот так подготовили всё, причём, чтобы не греметь железом, ставя канистры на танки, на броню сначала насыпали немного снега, дабы он смягчил соприкосновение канистры с бронёй. Ведь кто его знает, может, несмотря на холод, в танке спит какой немец, который может проснуться от этого звука и вылезти посмотреть, что случилось. Поэтому осторожно ставили открытые канистры на снежную подушку, а после клали их набок, чтобы бензин стекал в моторный отсек. Как только бензин начинал течь, его поджигали и бежали к следующему танку. Предварительно распределили, кому какие танки достанутся.

Буквально за пару минут все танки начали разгораться, да и было их два десятка – считай, по пять штук на человека. Они успели отбежать метров на сто от стоянки немецких танкистов, когда там вовсю разгорелся пожар и начали просыпаться немцы. После этого лейтенант Никонов повёл своих бойцов к месту встречи, которое он определил заранее и куда остальные бойцы его группы должны были выдвинуться, после того как выполнят свои задания.

Через час они встретились. У всех трёх групп операции прошли удачно, правда, результат работы двух других групп будет виден чуть позже (скорее даже, слышен). Теперь им предстояло действовать по своему усмотрению, хотя основными задачами оставались совершение различных безобразий в немецком тылу и посильная помощь своим.

Старший лейтенант Щербаков

После ранения я получил предписание во вновь формирующуюся дивизию и, честно говоря, сначала расстроился, так как посчитал, что это будет дивизия из новобранцев, многие из которых, а скорее всего большинство, в армии не служили. Что с такими навоюешь? Максимум ненадолго задержат немцев, и всё.

Однако, прибыв в дивизию, я был приятно удивлён. Дивизия формировалась на базе отдельного механизированного полка, который воевал с начала войны и имел за плечами длительный боевой путь. Вторым сюрпризом для меня оказалась должность, на которую меня ставили, а именно командир взвода роты специального назначения, а если проще – роты диверсантов. Времени нам давали всего ничего, уже через месяц-другой дивизия должна была быть готовой к выступлению.

Хорошо ещё, что в роте не было ни одного новобранца, все парни оказались тёртыми калачами, уже вкусившими кровь и умевшими постоять за себя. Мы занимались с раннего утра до позднего вечера. Тренировки по рукопашному бою сменялись изучением немецкого языка и тактики действий в различных обстоятельствах, обучением сапёрному делу и вождению различной техники. Командовал нами майор Ермилов. Он был уже в возрасте, но, несмотря на это, у меня сразу сложилось впечатление, что он меня в бараний рог скрутит, хотя я был хорошим рукопашником. Позже я всё же сошёлся с ним в спарринге, и он меня быстро сделал.

А вот командир дивизии меня, мягко говоря, удивил. Совсем ещё пацан, моложе меня, а выглядел даже моложе своих лет. Вот только его глаза… Пару раз мне становилось по-настоящему жутко от его взгляда. Все бойцы первого полка, на базе которого и формировалась дивизия, выполняли все его приказы мгновенно и стояли за него горой. Позже, когда в редкие свободные минуты я разговаривал с этими командирами, они немного рассказали мне о своём боевом пути, и я только удивлялся, как, считай, ещё пацан мог такое сделать.

Сейчас я смотрел вслед уходящим бойцам. Первыми ушли разведчики, у них своё задание, потом двинулась моя рота, а мой взвод остался. Мы только миновали последнюю линию обороны немцев, но теперь мне с моими бойцами предстояло вернуться назад. Перед выходом на задание мне поставили боевую задачу – обнаружить противотанковую артиллерию противника и уничтожить её перед самым наступлением, а затем продолжить уничтожать артиллерию и миномёты немцев. Главной моей целью были немецкие крупнокалиберные зенитки: именно они могли достаточно легко пробить толстую шкуру наших КВ, остальные немецкие противотанковые орудия мало что могли сделать, в основном только сбить гусеницы.

Весь остаток ночи, разбившись на отделения, мы аккуратно ползали по немецкому тылу и в результате нашли шесть таких зениток. Все они были установлены в стратегически важных местах, так что в случае атаки все наши танки были бы на виду.

Уже под утро мы отошли немного в тыл и встали на днёвку, но при этом продолжали наблюдать за немцами.

Под утро следующей ночи мы просто сняли с этих орудий прицелы и затворы. Часовых не трогали, всё было тихо и спокойно, и орудия остались целы, вот только стрелять они уже не смогут.

После этого мы отошли немного назад, чтобы при артподготовке, которая скоро должна была начаться, не попасть под собственные снаряды.

1 апреля 1942 года. Волховский фронт

В шесть часов утра я вместе с Севастьяновым и командиром второй дивизии стоял на наблюдательном пункте и смотрел в бинокль на немецкие позиции. Уже достаточно рассвело, чтобы можно было наблюдать за противником. По сообщению дежурных, примерно с час назад были зафиксированы вспышки на территории противника и грохот разрывов – значит, мои бойцы сработали. Насколько хорошо, будет видно позже, но, определённо, хоть какой-то ущерб они немцам нанесли.

В шесть часов десять минут утра загрохотала наша артиллерия. К сожалению, как я и говорил, тяжёлых стволов набралось мало, и запас снарядов был не такой большой, как хотелось бы, а потому работала артиллерия всего двадцать минут, после чего смолкла.

Сразу после этого мы пошли в атаку. Первыми на противника двинулись КВ, но они не пёрли дуром, растянувшись цепью. Танковый батальон не спеша надвигался на противника, за ним вторым эшелоном двинулись Т-34. Правда, поскольку их было мало, всего десяток, они растянулись на большое расстояние, но их основной задачей была поддержка КВ. Все остальные лёгкие танки и трофейные бронетранспортёры с пехотой двинулись третьей волной.

Как только где-то оживала немецкая пушка, на ней сразу сосредотачивался огонь нескольких танков, пока они не получали зримое подтверждение уничтожения этого орудия. Вскоре стали оживать многочисленные пулемётные точки немцев, но они быстро замолкали, поскольку по каждой такой точке начинали бить сразу несколько пулемётов, а кроме них и мои снайперы.

Несмотря на то что продвигались мы медленно, танки и бронетранспортёры не рвались вперёд на максимальной скорости, потери были минимальными, так как все оживающие огневые точки немцев мгновенно подавлялись. Их не спасали даже дзоты и немногочисленные доты, которые они успели построить. Массированный огонь сразу нескольких орудий и пулемётов подавлял их, и мы медленно, но верно двигались вперёд. Немецкая артиллерия молчала, зато со стороны немецкого тыла прозвучало несколько мощных взрывов, пару из них мы даже увидели. Начинавшие было работать немецкие миномёты, как правило, быстро замолкали.

Спустя полчаса первая линия немецкой обороны на участке в два километра длиной была взята, и наши части двинулись дальше. Ни один КВ не был не то что подбит, но даже повреждён, хотя попадания по ним случались.

Уже достаточно рассвело, и в небе появились наши истребители, хоть и было их немного. Позади атакующих двигались грузовики и бронетранспортёры с зенитными установками, которые должны были помешать прорвавшимся немецким штурмовикам бомбить прицельно. Севастьянов с трудом выбил авиацию, ведь немцы вполне могли массированными авианалётами сорвать нам всё наступление, и хотя непосредственно к нашей армии истребители не приписали, но конкретно на эту операцию выделили целый истребительный авиационный полк, почти полнокровный и на не самых старых машинах. Сейчас они кружили над нами в воздухе, однако не весь полк, а только половина. Вторая половина ждала на аэродроме, они должны были сменить своих товарищей, когда у тех подойдёт к концу топливо или боеприпасы.

Немцы прилетели через час – штурмовики под прикрытием истребителей, – и в небе завязался воздушный бой. Наши старались, но не подпустить немцев к нам они не смогли, хотя основательно потрепали противника. Однако когда прорвавшиеся немецкие штурмовики стали заходить на штурмовку, с земли к ним со всех сторон устремились огненные пунктиры. Первый штурмовик взорвался в воздухе, когда удачная очередь из трофейного «флака» попала ему прямо в бомбу. Остальные прорвавшиеся самолёты, уже вставшие на боевой курс, стали поспешно выходить из пике и снова набирать высоту. Оттуда они отбомбились по принципу «куда бог пошлёт» и рванули назад к себе, тем более что со стороны Ленинграда уже приближалась новая волна наших истребителей – это подлетала вторая часть нашего авиаполка.

К полудню мы проломили все линии немецкой обороны, но намного легче от этого нам не стало, так как немецких частей тут было много. По мере продвижения вперёд к нам присоединялись мои разведчики и диверсанты. Они поработали на славу: немецкая артиллерия почти не работала. Кроме того, нам досталось много немецких орудий, ведь кое-где мои разведчики ликвидировали часовых и поснимали с немецких гаубиц прицелы с затворами, а когда мы захватывали эти орудия, возвращали снятое на место. Таким образом мы получали готовые к стрельбе трофейные орудия, которые тут же пускали в дело. Не надо было экономить свои снаряды, так как наши артиллеристы вовсю использовали трофеи, и если где немцы сильно закреплялись, то по этому месту начинала работать трофейная артиллерия, благо снарядов к этим орудиям пока хватало.

К вечеру наши передовые части пробились к Шлиссельбургу, благо расстояние было небольшим. Вот так и завершился первый день нашей операции.

1 апреля 1942 года. Ленинград, Смольный

Уже вечером Жданов, который допоздна задерживался на работе, получил сообщение, что бойцы 5-й ударной армии генерал-лейтенанта Севастьянова, буквально стальным тараном проломив немецкую оборону у берега Ладожского озера, к восьми часам вечера вышли к Шлиссельбургу. По сообщениям, на следующий день 5-я ударная намеревается начать отжимать противника от берега озера, сейчас она контролирует лишь полосу в два-три километра.

После такого сообщения Жданов велел немедленно собрать совещание руководства Ленинградского фронта, так как впереди замаячила реальная перспектива прорыва блокады города. Первоочередным вопросом было оказание всей возможной помощи 5-й ударной, и итогом совещания стало то, что к утру к Шлиссельбургу были направлены сапёрные части, а также танковый батальон тяжёлых КВ.

Хотя Нева и была ещё скована льдом, этот лёд уже значительно истончился и не то что КВ, а даже лёгкий Т-60 не способен был выдержать. К намеченному месту переправы были направлены брёвна и доски, и сапёры должны были в кратчайшие сроки навести переправу по истончившемуся невскому льду. До утра успели только передислоцировать к месту переправы танки, замаскировав их в стороне, да завезти стройматериалы, а построить переправу уже не успевали. Если начать её строить днём, то налетят немецкие самолёты и начнут её усиленно бомбить, а сил им противостоять у нас не было.

Пока что сапёры подготавливали брёвна и доски, чтобы с наступлением темноты начать быстро наводить гать. На лёд начнут укладывать поперёк движения брёвна длиной пять-шесть метров, а затем из досок сбивать настил, а заодно и скреплять брёвна между собой. По прикидкам, такая переправа должна была выдержать КВ, если пускать их по одному.

Пока же по льду, пользуясь ночной темнотой, хотя немцы и пускали регулярно осветительные ракеты, в Шлиссельбург переправился стрелковый полк.

1 апреля 1942 года. Москва, Кремль

Сообщение с Волховского фронта, что 5-я ударная армия генерала Севастьянова смогла в течение дня пробить вдоль берега Ладожского озера коридор до Шлиссельбурга, стало полной неожиданностью. Сталин не рассчитывал, что безумный план полковника Прохорова увенчается успехом. Он рассчитывал, что удар 5-й ударной заставит немцев оттянуть на неё часть своих сил и тогда 2-я ударная армия сможет выйти из окружения. Правда, пробитый генералом Севастьяновым коридор совсем узкий, каких-то два-три километра, но, уже немного зная Прохорова, Сталин не сомневался, что тот сумеет расширить этот коридор.

Сталин понимал, что, хотя официально 5-й ударной армией командует генерал Севастьянов, на деле рулит полковник Прохоров. И ведь он совсем мальчишка, но воюет как никто другой. Возможно, стратегические операции и не потянет, но тактические проводит мастерски. Впрочем, прорыв к Шлиссельбургу можно считать стратегической операцией, пусть и маленькой. В ближайшие дни будет ясно, реализовался план Прохорова в полном объёме или нет. Но 2-я армия определённо сможет вырваться из котла. А ему надо следить, чтобы Прохорова не сожрали, уж он-то знает, как не любят талантливых одиночек, считая их выскочками; некоторые в угоду своим карьерным планам готовы даже в ущерб делу подгадить таким людям.

1 апреля 1942 года. Волховский фронт, штаб 5-й ударной армии

Вечером этого длинного для нас дня мы подводили итоги нашего наступления. Первый этап прошёл на ура, мои орлы смогли нейтрализовать большую часть тяжёлой артиллерии противника, причём часть её в итоге захватили наступающие части и сразу стали использовать по прямому назначению. Мои ухари просто ночью скоммуниздили прицелы с замками, а когда подошли наши части, вернули всё на место.

– Знаешь Игорь, мне просто не верится, что у нас всё так легко и просто получилось.

– Не легко. Во-первых, пришлось поработать моим разведчикам и диверсантам, а во-вторых, если бы не 2-я ударная, мы могли бы и не справиться с наличными силами. Не забывайте: немцы значительную часть своих сил вынуждены были бросить на удержание 2-й ударной в котле и её уничтожение. Кроме того, нам ещё предстоит расширить коридор. Просто немцы прошляпили наше появление, да и не ожидали они, что мы, считай, с ходу пойдём в атаку. Где это видано, чтобы подготовка к такой операции длилась всего два дня?

– Как коридор расширять будем?

– Сегодня ночью нужно пополнить части топливом и боеприпасами, а утром пойдём вперёд. По крайней мере стационарных укреплений у противника, считай, нет, если только отдельные узлы, а их будем уничтожать. Подгоняем КВ, и они с расстояния гасят их. Калибр, конечно, маловат, но под прикрытием их огня пехота будет продвигаться вперёд. Ещё добавим бронетранспортёры с их пулемётами, они тоже своим огнём будут поддерживать наступающих.

– Потери будут большими.

– Не особо. Если гнать бойцов вперёд, невзирая на вражеский огонь, то да, а так они при возрастающем сопротивлении падают на землю и ждут, пока танки и бронетранспортёры не уничтожат огневую точку, после чего снова поднимаются. Если первой пустить бронетехнику, то есть риск её потерять, однако без неё пехота противника не выбьет или выбьет, но с огромными потерями. Мой метод наиболее щадящий. И технику сохраним, и среди пехоты потери будут небольшими.

– Не знаю, Игорь… Ладно, завтра увидим.

2 апреля 1942 года. Волховский фронт, пробитый коридор

Первоочередной задачей, кроме расширения коридора, было отогнать немцев от Шлиссельбурга, чтобы можно было построить нормальную переправу и соединить Ленинград с Большой землёй. Выделив бойцам, которые ночью переправились из Ленинграда, и гарнизону Шлиссельбургской крепости роту КВ и половину своих снайперов, а также по паре артиллерийских дивизионов, остальные свои силы я бросил на расширение коридора.

Используя в получасовой артиллерийской подготовке полк трофейных гаубиц, мы поприветствовали немцев в начале нового дня, а затем ленинградцы пошли в атаку. К тому времени немцы успели настроить вокруг Шлиссельбурга достаточно много огневых точек, а потому выкурить их оттуда было нелёгкой задачей, и даже артобстрел не слишком сильно их потрепал.

Тут сразу применили мою тактику. КВ не спеша двигались сразу за пехотой, правда, не в её рядах, а в нескольких сотнях метров позади. Как только немцы открывали огонь по нашей пехоте, КВ начинали бить по проявившимся огневым точкам. Кроме них работали и мои снайперы, также двигаясь позади пехоты; на общем фоне они были почти незаметны в своих белых маскировочных балахонах. Проинструктированные ещё перед атакой, бойцы сразу падали в снег, как только немцы начинали стрелять, и ждали, пока танкисты и снайперы не подавят огневые точки.

Медленно, но верно наши бойцы двигались вперёд. Хорошо накормленные вчера вечером и сегодня утром, воодушевлённые пробитием коридора, пускай пока и совсем узкого, а также тем, что их не бросали на убой, они с новыми силами неумолимо шли вперёд. Перед наступлением им кроме всего прочего выдали по четыре гранаты Ф-1, а также проинструктировали, как её применять, и теперь, достигнув построек, бойцы щедро закидывали их в дома и подвалы, где укрылись немцы. Чуть позже стали вовсю использовать и трофейные «колотушки», хотя они послабей наших «лимонок».

Немецкая артиллерия вела огонь, но был он довольно слабым, так как мои разведчики и диверсанты ночью опять ушли к немцам в тыл и основательно проредили их артиллерию. В основном они снимали часовых, забирали прицелы с орудийными замками и уходили, тем самым выводя немецкие гаубицы из строя.

К вечеру немцев оттеснили километров на пять от Шлиссельбурга. Этой же ночью наши сапёры из заранее подготовленных материалов навели переправу, и на противоположный берег через Неву двинулись танки. Конечно, это значительно ослабляло Ленинград, но в свете происходящих событий немцам сейчас будет не до наступления на город, а затем, когда нормально заработает коридор, танки легко смогут вернуться назад. Кроме этих танков на другой берег переправилась и стрелковая дивизия для усиления 5-й ударной.

Кстати, КВ проехали без проблем. Подтаявший лёд, конечно, трещал, но всё же брошенные на лёд длинные брёвна держали. Во время строительства сапёры ещё обливали брёвна водой, так что к утру они вмёрзли в лёд, что несколько повысило надёжность переправы (хорошо, что ночью температура опускалась, так что вода успевала подмёрзнуть). Однако первыми, ещё до КВ, стали переходить Неву пехотинцы. Много войск нам в поддержку Ленинградский фронт выделить не мог, но и батальон КВ с полнокровной дивизией (это если считать с ранее выделенным полком) значительно нас усилили.

Пока ленинградцы теснили немцев от Шлиссельбурга, мы с нашими силами тоже напирали и продвинулись в среднем километров на пять, пользуясь отсутствием подготовленной обороны. Однако нам пришлось значительно рассредоточить свои силы, так что подмога из Ленинграда пришлась очень кстати.

Глава 4

Анализируя сложившуюся обстановку, я подумал: зачем нам в одиночку вкалывать, как папа Карло, когда другие кое-чем груши околачивают? Нет, без дела они, конечно, не сидели, это я так, утрирую, но задействовать и их тоже было бы неплохо. И вот время уже почти ночь, а я через наших связистов связываюсь с генералом Сухомлининым, командующим 8-й армии. Хотя уже поздно, генерал не спит, и я предлагаю ему присоединиться к нашему веселью.

Я стальным катком иду по флангу второй и третьей линий обороны немцев, а войска 8-й армии по мере моего движения присоединяются к нам. Под это дело я взял всю свою дивизию, а кроме того роту КВ, и прямо с утра, без артподготовки, так как били во фланг, двинулся вперёд. Продвигаться удавалось с трудом, очень медленно. Хотя немецкие позиции в основном были повёрнуты к нам боком, но воевать от этого немцы не разучились. Используя любые подходящие места, они яростно сопротивлялись, так что приходилось постоянно использовать танки в качестве самоходных бронированных артиллерийских точек.

Медленно продвигаясь вперёд, КВ огнём своих орудий подавляли места немецкого сопротивления, вперёд не лезли. Я намечал рубеж, и мои бойцы его брали, при этом очень тщательно отслеживая немецкую противотанковую артиллерию, которую и давили в первую очередь. Пехота двигалась вперёд только после того, как бронетехника орудиями и пулемётами зачищала все опорные точки, и как только встречала сильное сопротивление, сразу залегала, дожидаясь, пока эти точки не подавят огнём. Такая тактика позволяла свести потери в людях к минимуму, однако жрала просто прорву боеприпасов.

По мере моего продвижения в атаку поочерёдно входили войска 8-й армии. Прорвав первую линию обороны немцев, они затем тоже развернулись и двинулись уже вдоль этой самой первой линии. Таким образом, большая часть немецких укреплений оказалась бесполезна. Памятуя о собственном фланге, я часть войск 8-й армии как раз и ставил в оборону своего фланга.

За целый день мы продвинулись лишь на десяток километров, но и это было очень неплохо, так как Севастьянов смог потеснить противника лишь на два-три километра. Немцы, осознав исходившую от нас угрозу, принялись лихорадочно перебрасывать против нас свои части, так что их сопротивление сильно возросло. Мои диверсанты с разведчиками немного пощипали их, в основном артиллерию и снабженцев, но затем им пришлось срочно сваливать, так как обозлённые немцы принялись основательно шерстить свой тыл, и тут даже немецкая форма уже не могла помочь, так как начались тотальные проверки. Остались только несколько небольших групп разведчиков с рациями, но их задачей была именно разведка, они должны были докладывать нам обо всех немецких передвижениях.

За два дня боёв мы полностью расстреляли все захваченные немецкие снаряды, но зато прилично сэкономили свои, так как все два дня работали исключительно трофейные гаубицы. Пехота тоже вовсю использовала трофейные орудия, правда, в основном противотанковые. Артиллеристы у них нашлись – это те, кого после госпиталя или фильтра в пехоту законопатили. Они выкатывали такие орудия на прямую наводку и садили по немецким огневым точкам. А немецких танков оказалось не так много, кое-что пожгли мои диверсанты, а остальные уничтожили КВ и противотанковая артиллерия, которой у нас оказалось достаточно, в основном своей, но и трофейной тоже.

Вот таким макаром пройдя почти два десятка километров вдоль немецкой обороны, я снова сменил направление движения, повернув на девяносто градусов, и двинулся в направлении Ленинграда к Неве, отрезая часть немцев. Теперь с востока, преодолев немецкие укрепления, двинулась вперёд 8-я армия, с севера давил Севастьянов, а я, получается, отрезал немцев с юга, то есть брал их в кольцо. Самое хреновое заключалось в том, что мне банально не хватало сил. Вернее, проломиться через немецкую оборону я бы смог, но нельзя было забывать о своих флангах, а если я начну выделять на них своих бойцов, то очень скоро мой пробивной кулак истает, и я встану, не в силах пробиться дальше.

Поэтому я обратился за помощью к командованию 54-й армии, которое сразу пошло мне навстречу и выделило целую дивизию на заполнение пробитого мной коридора. Видя, как успешно складывается наша операция, командование 8-й и 54-й армий поспешило примазаться к нашему успеху, к тому же мы сами просили их о помощи, вернее, о совместных действиях. Всё это, разумеется, будет отображено в рапортах наверх, так что в итоге получится совместная операция. Мне было плевать, кто ещё примажется, главное, чтобы хоть как-то помог, а тут была реальная помощь.

Мой коридор был примерно километровой ширины, но постепенно он начал расширяться: если с левой стороны бойцы 54-й армии встали в оборону, то с правой они начали теснить немцев, тем более что командование армии, углядев намечающийся успех, добавило войск. Так что через два дня я смог пробиться к Неве, окружив часть немецких сил. После этого, доверив бойцам 54-й армии удерживать левый фланг, я всей дивизией навалился на правый фланг пробитого коридора, а со стороны Ладоги на немцев давил Севастьянов со своими двумя дивизиями.

Совместными усилиями мы за пять дней перемололи немцев, тем более что после пары дней очень интенсивных боёв у них закончились боеприпасы, и они были вынуждены сильно экономить. Всю их бронетехнику мы выбили, а потом просто отлавливали и уничтожали группы немцев, если те не сдавались в плен. В итоге мы отбросили противника от Ладоги примерно на тридцать пять – сорок километров, расчистив достаточно широкий коридор.

После первого нашего успеха к Шлиссельбургу стали немедленно тянуть железнодорожную колею и дорогу, причём располагались они рядом. По крайней мере, немецкая артиллерия уже не могла до них дотянуться. Сапёры приступили к строительству двух мостов через Неву у Шлиссельбурга, а для их защиты от немецкой авиации сюда стянули значительные силы ПВО. Правда, для этого пришлось оголить некоторые участки фронта, но эти мосты, когда их построят, станут самыми важными объектами.

После того как мы ликвидировали окружённых немцев, я вернул бойцов 54-й армии командованию, а вот 8-я армия двинулась с нами дальше. По всей линии фронта мы устремились на запад, правда, получалось у нас это уже не очень. Немцы всё гнали и гнали войска, так что удавалось продвигаться на один-два километра в день, да и то в ходе упорных боёв. Зато 2-я ударная наконец пробила достаточный для снабжения коридор, поскольку немцы были вынуждены забрать против нас значительные силы.

В итоге, объединив силы нескольких армий, под общим командованием Севастьянова мы к концу месяца отодвинули линию фронта на пятьдесят-шестьдесят километров от Ладоги, и на этом всё: для дальнейшего наступления нужны были новые силы и вооружение. В принципе, этого было вполне достаточно, а потому, перейдя к обороне, мы стали окапываться и строить оборонительные рубежи. Тут нам стала помогать ещё и погода: наступила весна, снег стал интенсивно таять, и дороги развезло, так что по-любому пора было прекращать активные действия. Мы принялись активно окапываться, благо земля оттаяла, а кроме того вокруг было достаточно леса. Одновременно с этим в десятке километров от новой линии фронта строили вторую линию обороны, так, на всякий случай, если немцы снова смогут прорвать наши позиции, а Севастьянова с нашей 5-й ударной перебросили в Ленинград.

Если немецкой техникой мне затрофеиться почти не удалось, то с вооружением повезло больше: мы захватили полк наших тяжёлых гаубиц МЛ-20 вместе с тягачами. Лично мне они не полагались ни под каким соусом, рылом не вышел, слишком жирно будет, а вот для армии вполне, и радостный Севастьянов сразу приписал новый артиллерийский полк к своей армии. А с другой стороны, всё равно в нашей армии будет, так что я не сильно расстроился, что такая жирная плюшка прошла мимо моего рта. Что было хорошо, так это то, что проблем с боеприпасами для него не будет, это к немецким гаубицам попробуй достань, когда всё захваченное расстреляют, а к нашим – просто заявку интендантам дай.

В Ленинград мы прибыли 29 апреля, а 1 мая наша армия прошла парадным строем по Невскому. Все ленинградцы знали, кому они обязаны прорывом блокады, а потому нас приветствовали по всему пути следования и кидали первые весенние цветы.

2 мая 1942 года. Ленинград, Смольный

Хозяин Ленинграда Жданов проводил в своём кабинете совещание, на котором кроме командующего Ленинградским фронтом генерал-лейтенанта Хозина и начальника штаба генерал-майора Гусева, присутствовал и генерал-лейтенант Севастьянов, чья 5-я ударная армия и прорвала блокаду города.

Как говорится, аппетит приходит во время еды. Вот и Жданову захотелось развить успех и отодвинуть немцев от границ Ленинграда хотя бы за зону действия их тяжёлой артиллерии, которая продолжала ежедневно обстреливать город.

– Итак, товарищи, одно большое дело мы уже сделали – прорвали блокаду, которая душила нас в тисках голода. Однако это только полдела. Нам необходимо отбросить противника за пределы досягаемости тяжёлой артиллерии, а это минимум тридцать километров. Товарищ Севастьянов, что вы на это скажете? Сможете развить свой успех?

– Товарищ Жданов, я пока затрудняюсь вам ответить, мне надо посоветоваться с полковником Прохоровым.

Генерал Севастьянов сказал так не только потому, что не знал, смогут ли они это сделать, но и потому, что не хотел умалять заслуг в этом деле полковника Прохорова. Хотя в начале своего знакомства они слегка поцапались, Прохоров не стал раздувать этот конфликт, а наоборот, несколько раз очень сильно помог Севастьянову, так что тот хотел хоть как-то отплатить ему за это. Пожалуй, если и можно отодвинуть немцев от города, то только Прохоров сможет это сделать. Вернее, предложить действенный способ.

– Что за полковник Прохоров?

– Командир механизированной дивизии в составе моей армии. По существу, это именно он предложил план прорыва блокады, и именно его дивизия сделала очень многое для его осуществления. Кроме того, я знаю Прохорова с лета прошлого года, он бил немцев как никто другой. И именно он смог вывести остатки Юго-Западного фронта вместе со штабом из немецкого окружения. Думаю, если возможно отбросить немцев от города, то он придумает как, чтобы наверняка и с минимальными потерями.

– Вы можете его сейчас вызвать?

– Думаю, да, он должен быть в своей дивизии, надо только дозвониться.

– Хорошо, я распоряжусь. А пока мы его ждём, думаю, можно и пообедать, как раз будет время, пока до него дозвонятся и он приедет.

Вызов из Смольного застал меня врасплох: я как раз осматривал технику и выслушивал замечания зампотеха о её состоянии, когда примчался посыльный с сообщением, что меня срочно зовут к телефону. Придя в штаб (а нас разместили в старых казармах, и я временно занял там один из кабинетов), я прошёл к телефону, где меня и огорошили требованием немедленно прибыть в Смольный. Теряясь в догадках, кому и зачем я так внезапно понадобился, я сел в свою «ласточку» и поехал. Мой водитель был не местный, но я прекрасно знал Питер. Конечно, сейчас он был совсем другой, но, в принципе, стоит только убрать новостройки, а центр всё тот же.

Уже через полчаса моя «ласточка» подъезжала к Смольному. Выйдя из машины, я представился караульному, и меня сразу повели, как оказалось, к товарищу Жданову.

Когда открылась дверь, и в его кабинет зашёл совсем молодой полковник, считай, ещё пацан, Жданов недоумённо взглянул на генерала Севастьянова.

– Товарищ Севастьянов, это и есть ваш полковник Прохоров?

– Да, товарищ Жданов, это и есть полковник Прохоров. Не смотрите на его совсем молодой вид, он стоит многих старых генералов.

– Здравствуйте, товарищ Прохоров. У нас есть к вам несколько вопросов, проходите сюда.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант[15], слушаю вас.

– Мы тут обсуждаем возможность отодвинуть немцев от Ленинграда за пределы досягаемости их тяжёлой артиллерии. Товарищ Севастьянов предложил выслушать вас. Как вы считаете, это возможно сделать сейчас наличествующими у нас силами?

– Думаю, да. Но вначале мне надо ознакомиться с тем, что у нас есть, а затем кое-что сделать на Кировском заводе.

– Что именно вам нужно сделать на Кировском заводе?

– Штурмовые самоходки.

А что? Раз представился такой случай, куй железо, пока горячо! Глядишь, удастся пораньше наладить выпуск легендарных «зверобоев», они нам на Курской дуге очень пригодятся.

– Что это ещё за штурмовые самоходки?

– Тяжёлое самоходное штурмовое орудие для прорыва хорошо укреплённых позиций врага. Это для уничтожения дотов огнём прямой наводкой. Немцы ведь успели уже построить вокруг Ленинграда бетонные укрепления, и для их уничтожения авиацией или обычной артиллерией потребуется слишком много бомб и снарядов. А так выкатится такая самоходка на дистанцию прямого выстрела и несколькими снарядами прямо по амбразуре подавит или уничтожит вражескую огневую точку. Как раз на базе вашего КВ можно сделать. Мы так и делали. Хорошо, что нам батальон КВ дали, вот они прямой наводкой немецкие огневые точки и давили. Просто у него орудие слабое, всего семьдесят шесть миллиметров, а если поставить сто пятьдесят два, то оно на раз будет выносить вражеские укрепления.

– Хорошо, с этим понятно. А как вы думали действовать?

Я подошёл к лежавшей на столе карте, на которой была отражена обстановка, и начал.

– Думаю, лучше всего ударить на Ораниенбаум[16], пробить коридор туда и уже оттуда наносить основной удар. Как раз получится ударить немцам во фланг.

– Почему так?

– Так проще сосредоточить силы, в результате получится более мощный удар, к тому же береговые батареи помогут при штурме. Основные немецкие укрепления расположены как раз со стороны Ленинграда, а те, что находятся в направлении Ораниенбаума, мы сможем достаточно легко подавить именно при помощи штурмовых самоходок. Думаю, достаточно одного полка, чтобы на протяжении одного километра проломить вражескую оборону, а потом ударом по флангу за его укреплениями оттеснить врага и создать достаточно широкий коридор. Затем, перебросив на Ораниенбаумский плацдарм нашу армию, при помощи береговых батарей мы проломим их оборону, после чего серьёзных укреплений у противника не останется. Пара батальонов КВ при поддержке пехоты и артиллерии и воздушном прикрытии вполне способны пробить дорогу нашим войскам. Тут главное – держать собственные фланги, чтобы немцы не прервали снабжение нашей ударной группировки.

Я замолчал. Присутствующие, глядя на карту, также молчали, переваривая мои слова.

– А знаете, может получиться, – сказал командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Хозин.

Затем почти час мы, стоя у карты, обсуждали моё предложение.

Наконец Жданов меня отпустил, сказав перед этим:

– Товарищ Прохоров, я позвоню на Кировский завод, вы можете ехать туда в любой удобный для вас момент.

– Тогда, товарищ Жданов, я сейчас и поеду. Ещё только середина дня, а чем быстрей они начнут, тем быстрей построят.

Жданов сразу позвонил на Кировский завод и распорядился, чтобы там выполнили просьбу полковника Прохорова, который сейчас к ним приедет. Я ушёл, а он стал обсуждать предложенный мною план с теми, кто остался.

А я прямо из Смольного поехал на Кировский завод – чего, спрашивается, время зря терять? Доехал быстро. Назвавшись на проходной, спросил, как мне проехать к дирекции завода. Как оказалось, главный конструктор КВ Духов уехал в эвакуацию, так что работать над моим проектом будут оставшиеся инженеры, которых было немного[17].

Специалисты выслушали меня очень внимательно. Правда, сначала они хотели предложить мне вместо самоходок танки КВ-2. На заводе остались заготовки КВ, из которых на оставшемся оборудовании всю блокаду делали и ремонтировали танки. Вот только мне такое счастье, как КВ-2, было не нужно: в нём больше недостатков, чем достоинств. Последних, на мой взгляд, было только два: крупный калибр орудия да круговой обстрел, и всё.

Пришлось мне вступить с конструкторами в дискуссию.

– Я, конечно, понимаю, что вы радеете за свой танк, вот только мне такая дура не нужна. Во-первых, она слишком заметна, очень высокая, к тому же на наклонной местности склонна к переворачиванию из-за тяжёлой башни. Во-вторых, она в целом слишком тяжёлая, а значит, и проходимость её хуже, и нагрузка на двигатель и ходовую больше. Ну и в-третьих, стрелять полным зарядом из орудия нельзя, а то башню может или с погона сорвать, или заклинить. К тому же мне необходимо увеличить лобовую броню. КВ-2 и так пятьдесят две тонны весит, а с увеличением лобовой брони ещё больше будет.

– Хорошо, товарищ полковник, что именно вы от нас хотите?

– Мне нужна штурмовая самоходка на базе вашего КВ. Вместо башни – боевая рубка. Если возможно, заменить орудие на МЛ-20, там ствол чуть длиннее. Лобовая броня нужна в сто миллиметров и под наклоном градусов в тридцать-сорок, а вот на бортах можно слегка уменьшить – до шестидесяти миллиметров.

– Почему на бортах уменьшить?

– Если на близкой или средней дистанции враг выйдет самоходке в борт и собьёт гусеницу, то в любом случае её сожжёт. Поэтому необходимо правильно их использовать и не пускать в атаки одних, без прикрытия. Их основная задача будет заключаться в поддержке других родов войск и уничтожении огневых точек противника, для того и лоб толстый нужен[18].

– Ну не знаю… Заготовки корпусов, а также ходовая и двигатели у нас ещё есть, а также некоторое количество орудий М-10Т. Если вы хотите орудие на базе МЛ-20, то его необходимо заказывать, и когда мы их получим, неизвестно.

– Сможете сделать тридцать шесть самоходок?

– В принципе, да, но опять же с орудиями М-10Т, и то их не хватит. Так что выбивайте орудия.

– У вас есть телефон Смольного?

– Да, есть.

Прямо от конструкторов я стал звонить в Смольный: проблему орудий надо было решать как можно скорее, и значительно ускорить её мог как раз Жданов. Пришлось немного понервничать и подождать, но в итоге меня всё же соединили с ним.

– Товарищ Жданов, это полковник Прохоров вас беспокоит.

– Проблемы?

– Да. Я сейчас на Кировском заводе, и тут возникла одна существенная проблема. Если касательно планирования нового корпуса и комплектующих всё в порядке, то вот по части вооружения большая проблема. У заводчан есть только несколько орудий М-10Т от КВ-2, а мне для самоходок нужны МЛ-20. Вы можете поспособствовать тому, чтобы побыстрее их получить? Причём орудия нужны без лафетов.

– Я вас понял, товарищ Прохоров, постараюсь вам помочь, это и в наших интересах.

Теперь оставалось только ждать. А заводчане тем временем начнут изготовление корпусов по моему наброску, чтобы потом осталось только установить в самоходки орудия.

На следующий день. Москва, Кремль

Сталин стоял у окна и курил, задумчиво глядя в небо, в то время как мысли его занимал полковник Прохоров, этот совсем ещё молодой командир, который в считаные месяцы сумел подняться от простого лейтенанта до полковника.

После нескольких проколов, когда он за личное мастерство возвышал отдельных командиров, которые в итоге просто не тянули высокие должности, Сталин решил больше не давать звания так быстро. В случае с Прохоровым всё было иначе. Этот командир реально делал то, чего не мог сделать никто другой. И ведь вроде всё на поверхности. Почему же другие не додумывались до этого?

Взять хотя бы последнее дело – деблокаду Ленинграда и спасение 2-й ударной армии генерала Власова. Вроде всё ясно, и ведь сил у него было даже меньше, чем у Власова, но тем не менее он справился. А дело очень важное: даже несмотря на эвакуацию части производств из Ленинграда, там всё равно осталось достаточно промышленных предприятий и рабочих, а сейчас каждое работающее предприятие на вес золота.

А предложение Прохорова покупать в Америке не готовые бронетранспортёры, а всего лишь машинокомплекты, а производить их у себя и корпус тоже разработать самим под этот машинокомплект – такой, какой нужен. Ведь это, получается, экономия средств в два раза! Капиталисты ничего бесплатно не дадут, за всё придётся платить золотом, а это возможность хорошо сэкономить. Да, с техникой сейчас плохо, её не хватает, а делать бронекорпуса для бронетранспортёров и затем устанавливать туда двигатель с ходовой из машинокомплекта можно на многих предприятиях.

Ещё эти его самоходки. Вроде как тоже получается дешевле, чем танк. И ведь не поймёшь, прав Прохоров или нет, пока не опробуешь. Какие возлагались надежды на тяжёлый танк прорыва Т-35, сухопутный линкор, который на деле оказался пустышкой! Все танки потеряли ещё до осени, и они не сыграли никакой роли, зато ленинградские КВ оказались настоящим жупелом для немцев – разумеется, при грамотном использовании. И ведь СМК с Т-100 тоже оказались так себе, КВ их крыл по всем статьям, они даже во время Финской кампании не смогли себя показать.

И тут звонок из Ленинграда от Жданова. Этот неугомонный Прохоров попросил сделать на Кировском заводе штурмовые самоходки на базе танка КВ, и ему срочно требуются орудия МЛ-20 без лафетов для этих самоходок. Дело они там хорошее задумали – отогнать противника от Ленинграда, а то обозлившиеся прорывом блокады немцы усилили артиллерийские обстрелы города. Вот потому Прохорову и нужны штурмовые самоходки. Официально командовать будет генерал Севастьянов, но именно Прохоров будет всем там рулить, как серый кардинал. Жаль, что он ещё так молод, но в качестве советника будет в самый раз. Пример Севастьянова налицо: официально командует он, а планы разрабатывает Прохоров, и они, похоже, отлично сработались. А генерала Прохорову можно будет дать не раньше следующего года.

Пока же надо распорядиться о выделении Кировскому заводу тридцати шести орудий МЛ-20 для прохоровских самоходок. Посмотрим, что у него получится. Надо будет ещё заснять на киноплёнку их применение: интересно будет самому посмотреть, как они покажут себя в реальном бою.

Через две недели по быстро построенной ветке железной дороги вдоль берега Ладожского озера в Ленинград пришли заказанные Ждановым орудия. Правда, перед этим заводчане взяли два повреждённых орудия, у которых были проблемы с лафетами, и установили их в самоходки, заодно подготовив и документацию на них. Я видел в Артиллерийском музее СУ-152, и получившаяся самоходка не очень сильно от неё отличалась.

Опытные танкисты, которым дали эти машины, обкатали их и остались довольны, после чего эти два экземпляра стали изучать будущие самоходчики. Экипажи для полка Севастьянов набрал в Ленинграде, и сейчас они принялись изучать свои будущие боевые машины.

Мы пока отдыхали и тоже пополнялись, в основном живой силой, так как потери в трофейной технике было очень тяжело восполнить. Пришлось везти их из нашего месторасположения в Москве, где мои ремонтники восстанавливали трофейные бронетранспортёры. Я не мог дождаться того момента, когда наконец начну получать уже нашу технику, и надеялся, что это случится в ближайшие месяцы.

В свободное время я просто бездумно ездил по городу. Конечно, сейчас вид у него был не очень, было много разрушенных зданий, и я всё это фотографировал на память, хотел после войны сделать фотоальбом. Такое нельзя забывать, а фотографии наглядно покажут последствия блокады и вражеских обстрелов. С собой я стал брать нашего дивизионного особиста, а то мало того что полковник в таком молодом возрасте, так ещё и фотографирую – уж больно подозрительно это для бдительных граждан и патрулей.

К концу месяца мы полностью пополнили личный состав, а заводчане ударными темпами закончили собирать самоходки. На приём боевой техники экипажами приехал сам Жданов. Из этого даже сделали небольшое шоу; ну, это для меня было шоу, а для остальных – митинг для поднятия боевого духа.

Смотрелись самоходки внушительно. Уже вовсю зазеленело, а потому и самоходки раскрасили в трёхцветный камуфляж. Кстати, просить сделать пламегаситель я не стал: и время экономил, и тут он, в принципе, был не особо и нужен. Это на противотанковых самоходках он был обязателен, так как им в основном предстояло сражаться из засад, хорошо замаскированными. А штурмовые самоходки работают иначе: им надо в открытую выдвинуться под огнём противника на дистанцию прямого выстрела и начать садить своими «чемоданами» по дотам противника.

Считай, мы подготовились к началу операции, теперь последнее слово за разведчиками.

Штаб группы армий «Север»

Командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал Георг фон Кюхлер последнее время был не в духе. Началось всё почти два месяца тому назад, когда русские, неожиданно прорвав немецкую оборону, пробились к Шлиссельбургу. А ведь до этого всё шло хорошо. Попытка русских пробиться к Ленинграду была успешной ровно до тех пор, пока его войска фланговыми ударами не окружили их, после чего оставалось только дождаться, когда у русских кончатся продовольствие и боеприпасы, и уничтожить их.

Словом, всё шло хорошо, пока русские не прибегли к новой тактике, ударив вдоль самого берега. При этом они задействовали своих диверсантов, и в итоге многие артиллерийские части не смогли вести огонь. Кроме того, русские массированно использовали тяжёлые танки в связке с пехотой и артиллерией. Потом последовали удары вдоль укреплений, что позволило русским взять их, в результате чего они очень сильно потеснили его войска от берега Ладожского озера. Итогом всего этого был очень неприятный разговор командующего с фюрером.

Все попытки снова перерезать сообщение с Ленинградом пока не увенчались успехом. Русские, оттеснив его войска почти на полсотни километров, встали в глухую оборону и усиленно окапывались. После понесённых потерь ему не хватало сил снова выбить русских. А ведь они ещё перебросили свою 5-ю ударную армию, которая и пробилась к Шлиссельбургу, в Ленинград, и теперь неизвестно, что от неё ждать. По сообщениям разведки, русские что-то задумали, но что – вот в чём вопрос.

И в этот момент фон Кюхлер получил ответ на вопрос, что задумали русские.

Глава 5

Всё то время, что мы ожидали штурмовые самоходки с Кировского завода, мои разведчики провели в немецком тылу. Нет, никаких диверсий и никаких языков, мне необходимы были тишина и покой у немцев. За это время разведчики исходили весь немецкий тыл, но их задачей было установление местонахождения немецкой тяжёлой артиллерии как основного средства обосрать мне всю малину.

Если обычные противотанковые и полевые орудия для КВ и СУ-152 были практически не опасны, то тяжёлая артиллерия могла их уничтожить или вывести из строя. Что стоит устроить заградительный огонь тяжёлыми фугасами? Даже лёгкая немецкая гаубица калибра 105 миллиметров за счёт того, что её снаряд по навесной траектории упадёт сверху на танк или самоходку, гарантированно если и не уничтожит её, то из строя выведет точно. А в том, что немцы сосредоточат огонь всей своей тяжёлой артиллерии в месте нашего прорыва, я нисколько не сомневался.

За это время дивизии отдохнули и пополнились личным составом, так что готовы были идти в бой. Утром 29 мая после раннего завтрака наша артиллерия открыла огонь по противнику. Кроме наших гаубиц в артподготовке участвовали орудия Ленинградского фронта, а также корабельные орудия. Основной удар пришёлся не на немецкие укрепления, а на расположение немецкой тяжёлой артиллерии.

Кроме полка штурмовых самоходок в нашем распоряжении было два полнокровных батальона тяжёлых КВ (один наш и один Ленинградского фронта), а кроме них и другая бронетехника. Первыми на немцев двинулись КВ и СУ-152, они неторопливо выползли из укрытий и так же неспешно двинулись вперёд. Следом за ними, на удалении в пару сотен метров двинулись и остальные танки – это была сборная солянка из Т-34, Т-26, Т-60 и БТ. Были и наши бронеавтомобили БА-10 и БА-20, а также трофейные немецкие «ганомаги». Вместе с ними пошла в атаку и пехота, она старалась использовать бронетехнику как укрытие и шла позади неё.

За то время, что немцы тут простояли, они успели хорошо укрепиться, в том числе построили бетонные доты, и сейчас самоходки работали именно по ним, а КВ отслеживали обычные полевые орудия, в первую очередь зенитные 88-миллиметровые пушки. Чтобы сделать их менее заметными, немцы отрыли капониры и установили зенитки в них, так что над поверхностью земли располагался только ствол орудия. Большую их часть мои разведчики обнаружили и отметили на карте, так что сейчас танкисты знали, куда бить в первую очередь.

Наступление велось на отрезке в пару километров, чтобы не очень распылять наши небольшие силы, но и так получилось, что расстояние между танками и самоходками было около двадцати метров. Танки с самоходками то и дело останавливались и производили несколько выстрелов, после чего двигались дальше. Им сразу удалось выйти на дистанцию прямого выстрела, так что самоходки били достаточно точно, и одного-двух попаданий вполне хватало, чтобы уничтожить или вывести из строя огневую точку противника. КВ, в свою очередь, достаточно точно уничтожали противотанковые и полевые орудия, ведя огонь осколочными снарядами, но кроме них огонь вели и другие танки и бронеавтомобили.

Когда мы достаточно приблизились к немецким позициям, то в дело включились и многочисленные пулемёты бронетранспортёров, так что любая оживающая огневая точка противника мгновенно уничтожалась или подавлялась. Все попытки немцев накрыть наши танки тяжёлой артиллерий мгновенно пресекались, почти вся авиация фронта сегодня работала на нас, множество радиофицированных истребителей работали сейчас разведчиками, и их главной задачей было обнаружение немецкой тяжёлой артиллерии. Кроме нашей артиллерии на немецкие артиллерийские позиции обрушивались и бомбардировщики, таким образом работа немецкой тяжёлой артиллерии оказалась почти полностью парализованной.

Кстати, немцы сделали выводы из нашего прорыва блокады и сейчас немецкие тяжёлые орудия хорошо охраняли, так что провести диверсии было очень затруднительно. Не желая лишний раз рисковать своими разведчиками, я ставил им задачи не уничтожать немецкие орудия, а только выявлять их.

Достаточно быстро мы достигли немецких траншей, и тут вперёд рванула наша пехота. То обстоятельство, что большинство бойцов были вооружены автоматами, сейчас сыграло в нашу пользу: бойцы просто давили немцев огнём, не давая им высунуться. Так же хорошо проявили себя и СВТ, но с ними было не очень удобно орудовать в окопах из-за их длины. Равномерное распределение СВТ и автоматов диктовало свою тактику боя: автоматчики шли первыми, поскольку им, с их более скорострельными и компактными автоматами, было намного удобней орудовать в тесноте окопов, а бойцы с СВТ страховали их сверху, следя также и за противником в отдалении.

В блиндажи сначала летела граната Ф-1, и лишь затем в него заглядывали автоматчики, всегда парами, а ещё один-два бойца страховали снаружи. Подавляющее огневое превосходство позволяло снизить наши потери до минимума. Чтобы захватить первую линию немецкой обороны, нам потребовалось не больше часа.

Командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Хозин прибыл на наблюдательный пункт ещё затемно, вместе с ним был и член военного совета фронта генерал-майор Кузнецов. На НП уже находились командующий 5-й ударной армией генерал Севастьянов и командир механизированной дивизии полковник Прохоров, оба изучали немецкие позиции в стереотрубы. Тут же, рядом расположились и связисты, так что все части были на связи.

– Доброе утро, товарищи, – первым поздоровался с ними генерал Хозин, так как командиры 5-й ударной изучали вражеские позиции.

– Здравия желаем, товарищ генерал-лейтенант, – отозвались Севастьянов и Прохоров.

– Изучаете немецкие позиции? И как они вам?

Ответил ему полковник Прохоров:

– Окопались немцы, конечно, неплохо. Если атаковать их стандартными силами и методами, то потери будут большими и без всякой гарантии на успех.

– А вы, значит, атакуете их нестандартно?

– Да, надо придумывать новые схемы. Как говорил Суворов, удивил – победил.

– И как, придумали новые схемы?

– Да, блокаду мы именно новыми схемами прорывали. Да вы сейчас и сами всё увидите, до начала атаки осталось двадцать пять минут.

Хозин с Кузнецовым прильнули к стереотрубам, от которых отошли Севастьянов и Прохоров. Эти двадцать пять минут тянулись очень долго, и казалось, что они никогда не закончатся. Наконец загрохотали наши тяжёлые орудия, однако на немецких позициях ничего не взрывалось.

– Не понял, а где разрывы? Куда бьёт вся наша артиллерия?

Генерал Хозин искренне удивился: он думал, что сейчас весь немецкий передний край превратится в рукотворный ад, однако ничего не происходило, хотя, судя по звукам, наша артиллерия работала вовсю.

– Наша артиллерия, товарищ генерал, сейчас ведёт интенсивный обстрел позиций тяжёлой артиллерии немцев.

– А как же немецкий передний край? Как вы будете наступать на позиции с не подавленными огневыми точками?

– Сейчас увидите. По-хорошему, нужен огневой вал – это когда позиции противника массированно обрабатываются артиллерией, постепенно смещаясь в глубину вражеского построения, а наши войска идут следом. Но, к сожалению, ни достаточного количества орудий, ни боеприпасов к ним у нас нет. Сейчас будет, так сказать, бюджетный вариант, но не менее действенный и эффективный.

В этот момент войска 5-й ударной пришли в движение. Первыми на немцев неторопливо поползли КВ и новые самоходки, изготовленные по их проекту. То и дело останавливаясь, они делали от одного до трёх-четырёх выстрелов и снова двигались вперёд, причём расстояние между ними было небольшое, порядка двадцати-тридцати метров, и самоходки перемежались танками. Хозин ясно видел, как замолкают ожившие немецкие огневые точки, когда в амбразуру дота попадает несколько тяжёлых снарядов. Даже если снаряд попадал не в саму амбразуру, а рядом с ней, любое орудие или пулемёт выходили из строя, а если снаряду везло попасть в саму амбразуру и разорваться уже внутри дота, то тогда погибал и весь расчёт.

Хозину было трудно определить, часто ли немцы попадают по танкам и самоходкам, так как он видел их с кормы, но иногда он всё же замечал росчерки рикошетов от их брони или разрывы попавших в них снарядов. Но тем не менее танки с самоходками неудержимо приближались к немецким позициям, а позади них, метрах в двухстах, двигалась вторая волна танков, уже более лёгких. А следом за ними, ещё метрах в ста позади, шла уже густая масса наших бронеавтомобилей и трофейных немецких бронетранспортёров с пехотой, укрывающейся за бронёй бронетехники.

Одна за другой замолкали немецкие огневые точки. Вот танки с самоходками достигли немецких окопов и, неторопливо переехав их, двинулись дальше. Вскоре до немецких окопов добралась и наша пехота, после чего в стереотрубу стало видно, как сверкают вспышки выстрелов наших пехотинцев. В первых рядах шли автоматчики, которые массированным автоматным огнём давили любые попытки немцев огрызаться. Прошло чуть больше получаса, и передовые немецкие позиции были взяты, причём потерь у нас почти не было. Зачистив немецкие позиции, бойцы двинулись дальше и вскоре просто скрылись из виду.

Хозин ошарашенно смотрел на всё это. Без особых потерь, просто и деловито, бойцы подавили немецкое сопротивление и двинулись дальше. А где продвижение под массированным огнём противника, где попытки обычной артиллерии подавить немецкие огневые точки, где большие потери? Ничего этого не было. И ведь, в принципе, решение лежало на поверхности. Но почему кроме полковника Прохорова, до этого никто не додумался? А что главный тут именно Прохоров, Хозин уже понял. Хотя официально 5-й ударной армией командует генерал Севастьянов, её истинным командиром, тем, кто вырабатывает тактику и стратегию её действий, является полковник Прохоров, и у него это отлично получается.

Как ни хотелось Хозину двинуться следом за бойцами, но он был вынужден остаться на НП, куда стекались все сведения от наступления. Уже около пяти часов дня пришло долгожданное сообщение, что ударная группа наконец пробилась к Ораниенбаумскому плацдарму.

Всё это время немцы ожесточённо сопротивлялись, однако после того, как мы пробились через последнюю линию обороны, стало полегче. Наша пехота не лезла вперёд, а держалась позади бронетехники, используя её броню как защиту. После прохождения всех линий немецкой обороны лёгкие и средние танки подтянулись вперёд, так как угроза для них со стороны немецкой артиллерии значительно снизилась. Большая часть немецких противотанковых орудий уже была или уничтожена, или захвачена, и теперь основную угрозу для них представляли немецкие противотанковые ружья.

Смешавшись вместе с КВ и СУ-152, объединённый стальной вал неудержимо двинулся вперёд, хоть и медленно, так как приходилось учитывать скорость движения пехоты, но верно. Все попытки немцев хоть как-то замедлить наше продвижение не увенчались успехом. Наша тяжёлая артиллерия, а также флотские орудия большого калибра мгновенно подавляли все попытки немцев задержать нас огнём своей тяжёлой артиллерии.

В небе тоже развернулось ожесточённое сражение: на этот раз нас поддерживала авиация Ленинградского фронта, и все попытки немцев бомбить наши наступающие войска сталкивались с противодействием нашей авиации. Кстати, воспользовавшись тем обстоятельством, что немецкие истребители оказались заняты сопровождением своих штурмовиков, наши бомбардировщики нанесли бомбовые удары по местам расположения тяжёлой артиллерии немцев.

Когда до Ораниенбаумского плацдарма осталось чуть больше километра, немцы наконец не выдержали и стали отходить. Всё это время бойцы на Ораниенбаумском плацдарме ждали: лишние потери нам ни к чему, а там немцы также хорошо укрепились, и в случае встречного удара наши войска там умылись бы кровью, причём без особого успеха. Когда немцы увидели, что с тыла к ним приближаются наши войска при поддержке большого количества бронетехники, они не выдержали. Все основные укрепления были ориентированы именно в сторону побережья, а противник приближался с тыла и, как говорится, в силах тяжких.

Защитники Малой земли, увидев, как сперва начали убегать немцы, а затем вдали со стороны Ленинграда появились значительные силы наших танков, без всяких приказов с криком «Ура!» бросились вперёд. Они успели преодолеть уже пустые немецкие укрепления, когда наконец встретились с бойцами 5-й ударной. Их радости не было предела, в воздух летели шапки, а также вовсю началась стрельба в воздух от охватившего людей воодушевления.

Хозяин Ленинграда нервно ходил по своему кабинету. Хотя блокаду города прорвали, враг всё ещё был достаточно близко, и регулярные артиллерийские обстрелы не доставляли никакого удовольствия. Проводимая операция в случае успеха полностью исключала вероятность артиллерийских обстрелов Ленинграда, и вот сейчас всё должно было решиться. Сообщения с фронта приходили успокаивающие, но всё же это война, и в любой момент ситуация могла развернуться на сто восемьдесят градусов.

Наконец в начале шестого в кабинете Жданова зазвонил телефон.

– Жданов! Слушаю! – нервно бросил он в трубку.

– Андрей Александрович, это Хозин. Только что войска пятой ударной армии соединились с защитниками Ораниенбаума! Немцы беспорядочно отступают, в ходе операции они понесли большие потери, везде трупы их солдат и сожжённая техника.

– Михаил Семёнович, что дальше?

– Завтра будем расширять пробитый коридор, надо оттеснить противника минимум километров на десять от залива, чтобы создать достаточно безопасный коридор. А затем армия Севастьянова ударит с пятачка в направлении Волховского фронта.

– Держите меня в курсе событий, Михаил Семёнович.

Жданов с облегчением опустил трубку. Впрочем, тут же подняв её снова, вызвал телефонистов и велел им соединить себя с товарищем Сталиным: такую радостную новость надо было сообщить вождю сразу, не дожидаясь, пока её сообщат другие.

Ему пришлось подождать минут десять. Наконец его соединили с вождём.

– Добрый день, товарищ Сталин, это Жданов вас беспокоит.

– Здравствуйте, товарищ Жданов. Что вы хотели?

– Только что войска пятой ударной армии пробили коридор к Ораниенбауму, немцы понесли большие потери и отступили.

– Это хорошо, Андрей Александрович. Надеюсь, на этом операция не закончится?

– Нет, Иосиф Виссарионович, генерал Севастьянов планирует ударить от Ораниенбаума к Волховскому фронту, чтобы отодвинуть противника от Ленинграда примерно на пятьдесят километров.

– С Прохоровым он это сделает, в этом я нисколько не сомневаюсь. Держите меня в курсе дела.

– Разумеется, товарищ Сталин.

Для Сталина не было секретом, кто является серым кардиналом в 5-й ударной армии и кому именно она обязана своими успехами. Не будь полковник Прохоров так неподобающе молод, он без раздумий дал бы ему генерала и именно его поставил бы командовать армией. Но даже он был вынужден соблюдать правила игры, хотя в последнее время значительно усилил свои позиции. Пришлось попотеть в аппаратных войнах, прежде чем он основательно упрочил свою власть. Однако он не мог делать абсолютно всё, что хотел.

Власть ради власти ему, в отличие от многих других, была не нужна. Власть была ему нужна исключительно как инструмент, с помощью которого он мог построить великую страну. Большая часть старых ленинцев просто не смогла вписаться в новые реалии, они были неспособны строить новое. Один Троцкий чего стоил со своей маниакальной идеей мировой революции; сколько он крови у него попил, пока его наконец не упокоили.

Проблема заключалась в кадрах. Нужны были не только верные, но и умные. Прохоров вполне подходил под этот критерий, хотя нужно ещё было присмотреться к нему повнимательней. И ведь, судя по всему, он не карьерист, для него главное не личное, а общественное. Если не оплошает, то, пожалуй, к концу года можно будет дать ему генерал-майора. Всё же командовать полком и даже дивизией не то же самое, что армией, у каждого есть свой потолок должности, выше которого не прыгнуть.

Штаб группы армий «Север»

Командующий группой армий «Север» генерал-фельдмаршал фон Кюхлер мрачно размышлял о последних неудачах, а главное, о том, что задумали русские. И в этот самый момент фон Кюхлер получил ответ на свой вопрос.

В его кабинет, постучавшись, вошёл начальник штаба генерал-майор Хассе.

– Господин командующий, – начал он, – плохие новости. Русские перешли в наступление и уже захватили первую линию обороны. Все наши попытки остановить их неудачны: русские применили новую тактику, и мы не в состоянии их сдержать.

– Что за новая тактика? Почему их невозможно остановить?

– По сообщению с передовой, русские пустили в атаку большое количество своих «ворошиловых», а кроме них и штурмовые орудия. Новые русские самоходки имеют очень толстую лобовую броню и орудия корабельного калибра. Наши полевые и противотанковые орудия не в состоянии их остановить, русские просто выходят на дистанцию прямого выстрела и из своих орудий уничтожают все наши огневые точки. Нескольких выстрелов прямой наводкой вполне хватает, чтобы подавить любой дот или другую огневую точку. Позади них движутся значительные силы лёгких танков и пехоты, а кроме того и множество наших бронетранспортёров, захваченных русскими. Они просто подавляют массированным орудийно-пулемётным огнём любые наши попытки их остановить.

– А что наша тяжёлая артиллерия, что авиация? Они что, бездействуют?!

– Никак нет, господин командующий. Наша артиллерия находится под постоянным огнём тяжёлой артиллерии русских, вместе с ней русские задействовали и свой флот, а авиация ведёт ожесточённые воздушные бои. Русские, задействовав практически всю свою авиацию, не подпускают наши бомбардировщики к своим атакующим войскам. Редкие прорвавшиеся самолёты встречают сильным зенитным огнём: у них оказалось неожиданно много мобильных зенитных установок.

Фон Кюхлер мрачно молчал. Новости были пренеприятнейшими, а главное, он не знал, что ему делать. Своими действиями русские вывели из игры его тяжёлую артиллерию и авиацию, а полевая артиллерия и танки были малоэффективны против русских «ворошиловых» – разумеется, при их грамотном использовании. А в том, что русскими командует грамотный и умелый командир, фон Кюхлер нисколько не сомневался. Разведка уже доложила, что его войска атакует русская 5-я ударная армия, которая перед этим прорвала блокаду Ленинграда. Своими действиями она доказала, что воевать умеет.

Вопрос сейчас был только один: как будут действовать русские дальше. В том, что они пробьют коридор к своим войскам в Ораниенбауме, можно было не сомневаться, дело было только во времени, которое им для этого понадобится. Но что дальше? Куда они ударят? В то, что на этом всё закончится, как-то не верилось.

Фон Кюхлеру оставалось только ждать, как будут дальше действовать русские, да стараться не позволить им продвинуться дальше.

Следующий день. Ораниенбаумский плацдарм

Вчера, после того как мы соединились с войсками, оборонявшими Ораниенбаумский плацдарм, я приказал бойцам отдыхать. Вернее, приказал генерал Севастьянов, который нисколько не комплексовал, выполняя мои распоряжения. Повара, пока их товарищи воевали, сварили вкуснейший обед: на продуктах я не экономил, тем более что мы захватили несколько немецких складов с продовольствием. Зная, как в Ленинграде сейчас обстоит дело с продуктами, я не надеялся на хорошее снабжение, даже с учётом того, что по пробитому нами коридору в осаждённый город двинулся плотный поток машин с продовольствием. За остаток вечера бойцы смогли отдохнуть и выспаться, так как отбой скомандовали в восемь часов вечера.

Утром, после плотного завтрака (так как неизвестно, когда удастся пообедать), наша армия принялась за расширение пробитого к Ораниенбауму коридора. С одной стороны, нормальных укреплений у немцев тут не было: раньше были не нужны, а за эту ночь построить просто не успели. Но с другой стороны, значительно увеличился фронт атаки. Если раньше все наши силы были сконцентрированы на фронте длиной максимум три километра, то теперь пришлось растянуть их на полтора десятка километров, так что общая мощь несколько снизилась.

Кроме наших бойцов в операции участвовали выделенные Ленинградским фронтом две стрелковые дивизии и один полк из Ораниенбаума. Они, правда, двигались вторым эшелоном, проводя окончательную зачистку местности и отлавливая небольшие группы немцев, отбившиеся от своих основных сил и по разным причинам не успевшие вовремя удрать.

Из-за больших потерь в артиллерии оказать сильное сопротивление нашим танкам и бронетранспортёрам немцы не могли, хотя всё же умудрялись их подбивать. Общий победный настрой наших бойцов позволял им уверенно идти вперёд, причём тут не было и следа шапкозакидательства. То, что немцы – противник сильный и серьёзный, все уже давно знали, но собственный боевой опыт, а также успехи в наступлении делали своё дело. Бойцы уверенно теснили противника, не подставляясь при этом под ответные выстрелы. Наличие большого количества снайперов в дивизиях позволяло быстро и эффективно уничтожать немецких пулемётчиков, которые могли не только сдержать наше наступление, но и нанести нам большие потери.

К вечеру мы смогли оттеснить немцев ещё почти на десяток километров, и, в принципе, для нормального снабжения Ораниенбаума этого было достаточно. Вечером, когда мы достигли намеченного рубежа, наши части стали отходить к Ораниенбауму, а их место заняли две стрелковые дивизии Ленинградского фронта, которые к нам прикрепили. Весь день они шли во втором эшелоне, почти не вступая в бои с противником, если только не давили редкие и небольшие группы отставших немцев, и теперь должны были занять временную оборону. Большое наличие техники позволило нам быстро вывести войска, так что ночевали мы уже в городе. Нормальных мест там практически не было, но благо уже, считай, настало лето, так что ночи были тёплыми.

А утром – снова в бой. Приходилось опять проламывать немецкие укрепления, но самоходки под прикрытием КВ быстро их все подавили, и около полудня, преодолев немецкую линию обороны, мы двинулись вперёд. Оголив остальные участки фронта, Хозин выделил нам четыре пехотные дивизии, которые, двигаясь за нами, занимали оборону по краям пробиваемого нами коридора. За день мы прошли с боями почти двадцать километров, танки стальным тараном сносили с нашего пути все немецкие части, и тут главным было не допустить, чтобы немцы смогли фланговыми ударами перерезать пробитый нами коридор.

С собой у нас был неприкосновенный запас на одну полную заправку всей техники и один боекомплект к ней – это как раз на случай, если противнику всё же удастся перерезать коридор. А в целом снабжение шло бесперебойно, правда, приходилось делать для этого приличный крюк, но транспорта хватало. У немцев, кстати, тоже начались проблемы со снабжением: не желая терять трофеи, мои разведчики и диверсанты сосредоточились не на уничтожении немецких складов, а на прерывании снабжения. Они уничтожали многочисленные мосты и делали на дорогах засеки, чтобы затруднить немцам продвижение; ещё одним способом был выстрел зажигательным патроном в бензобак переднего грузовика. Всё это сорвало немцам поставки топлива и боеприпасов в войска.

На второй день нашего наступления мы продвинулись чуть меньше, примерно на полтора десятка километров, при этом несколько раз приходилось возвращать пару манёвренных групп из Т-34 и трофейных бронетранспортёров для пресечения немецких попыток перерезать пробитый коридор.

На третий день наступления, после того как немцы стянули к нам все свои силы, в наступление перешли силы Волховского фронта, в частности 2-я ударная армия генерала Власова, который благодаря моему вмешательству избежал пленения. За это время 2-я ударная тоже отдохнула, зализала раны, пополнилась и теперь двинулась вперёд.

Немцы быстро сообразили, что им светит котёл, пусть не такой большой, но вполне реальный, в котором они могли потерять все свои передовые части, осаждавшие Ленинград. Фон Кюхлер, увидев, чем может закончиться наше наступление, хотел немедленно отвести свои войска, пока это ещё можно было сделать без особых проблем. Но обожаемый фюрер, узнав об этом, по телефону устроил фон Кюхлеру истерику и в итоге в ультимативной форме запретил ему отводить свои войска от Ленинграда. Когда спустя пару дней он осознал, что ситуация на фронте для немцев сложилась критическая и разрешил отвести войска, было уже поздно.

За неделю мы с двух сторон прошли чуть больше сотни километров и встретились в Сиверском, тем самым отрезав шесть немецких дивизий. Теперь оставалось только их додавить. Непрекращающиеся попытки немцев прорвать кольцо заставили меня половину своих сил определить в манёвренные группы, которые, как пожарные команды, пресекали немецкие попытки разорвать кольцо окружения. Честно говоря, наших сил едва хватало на удержание позиций, и если на южном направлении бойцы Ленинградского и Волховского фронтов всё глубже вгрызались в землю, выстраивая оборону, то на северном направлении мы давили изо всех сил, стараясь максимально расширить пробитый коридор.

Прежде в этой операции я старался не дробить свои силы, но теперь, создав группы из танков и бронетранспортёров с пехотой, послал их кошмарить немцев. Их задачей было наносить внезапные удары по немецким войскам и оставшимся базам снабжения, сея панику у противника. Не заботясь о своих флангах и тыле, они, в принципе, повторяли немецкую тактику прошлого года, когда немцы точно так же действовали в наших тылах. Прихватив с собой достаточно топлива и боеприпасов, они могли несколько дней действовать полностью автономно, а учитывая достаточно небольшие расстояния, в случае проблем могли достаточно легко пробиться к своим практически на любом участке фронта.

Немцы продержались ещё чуть больше двух недель, и то под конец нам приходилось в основном вылавливать их оголодавшие группы. За это время на внешней стороне кольца наши войска выстроили крепкую оборону, в чём им сильно помогли ленинградцы. Жданов оперативно организовал несколько строительных батальонов из жителей города, и они вместе с нашими бойцами выстроили две линии полноценных полевых укреплений, усилив их неподвижными огневыми точками из трофейных немецких танков, которые подбили, но не уничтожили.

В основном это были пулемётные огневые точки, так как снарядов к их орудиям было мало. Эти танки вкапывали в землю, предварительно слив с них всё топливо и масло, чтобы они не загорелись, а кроме того, их башни усилили броневыми плитами, усилив также и крышу, тем самым сделав их более защищёнными. Такие огневые точки могли неплохо противостоять полевой артиллерии и миномётам противника.

После того как линия обороны была построена, ленинградцы вернулись в родной город, а наши бойцы отошли, заняв оборону в отстроенных укреплениях. Эти укрепления строились в паре километров от передовой, так что далеко отходить не пришлось, но тем не менее фронт теперь пролегал почти в полусотне километров от города, так что ни о каких артиллерийских обстрелах отныне не могло идти и речи.

Ленинградцы вздохнули свободней, наладилось снабжение города, и хотя, разумеется, ни разносолов, ни изобилия не было, всё же голод давал о себе знать по всей стране, однако голодная смерть жителям Ленинграда больше не грозила. Кроме того, прекратились постоянные артиллерийские обстрелы города, так досаждавшие жителям. Кроме продовольствия, боеприпасов и топлива в Ленинград стали поступать и другие ресурсы для многочисленных предприятий города, всё же Ленинград имел очень развитую промышленность и не все его предприятия были эвакуированы до начала блокады. Сейчас все эти многочисленные промышленные мощности снова включились в дело и начали выпускать большое количество вооружения и других необходимых стране и фронту товаров.

А я, не только выполнив, но и значительно перевыполнив поставленные передо мной задачи, нисколько не удивился приказу Ставки вернуться к месту базирования в Москве, причём приказ касался всей нашей 5-й ударной армии. Судя по этому признаку, нас, скорее всего, не будут расформировывать, а, пополнив людьми и техникой, снова бросят в бой. И, чует моё сердце, бросят нас под Харьков, где как раз началась знаменитая Харьковская операция, закончившаяся полным нашим разгромом и драпом до Волги, а в итоге – Сталинградской битвой.

Глава 6

Прибыв на место нашей дислокации, я был огорошен двумя приятными сюрпризами; вернее, тремя, но третий относился ко всей ударной армии Севастьянова. Итак, ленд-лиз заработал, на линии Сан-Франциско – Владивосток вовсю ходили наши суда. Из-за начавшейся войны Америки с Японией американские транспорты не могли прийти в наш Владивосток, а вот наши сухогрузы вполне могли ходить в Америку за товарами, правда, ходили они небольшими конвоями – для безопасности.

И вот весной этого года стали приходить по программе ленд-лиза запрошенные нами машинокомплекты, и на наших заводах стали производить бронетранспортёры. Грачев с успехом выполнил своё задание, разработав по моим заявкам всю необходимую мне линейку колёсных бронетранспортёров. Кстати, вместе с машинокомплектами и запчастями поставляли и крупнокалиберные пулемёты «Браунинг-М2», которые и шли на вооружение новых бронетранспортёров. Новинки даже успели опробовать, и отзывы из войск шли самые высокие, причём по всем моделям – нашим бойцам и командирам они очень понравились. Так вот, по прибытии в Москву, к месту нашего базирования, началась массовая замена наших трофейных немецких «ганомагов» на новенькие БТР. Поставляли по полному штату, который я прописал для своей дивизии.

Вторым приятным сюрпризом оказалась поставка СУ-85, и тоже по полному штату, который я прописывал. Я с огромным удовольствием глядел на стройные ряды новой техники, выстроенной на плацу. Разумеется, тут было не всё, пока только полностью СУ-85 и один батальон бронетранспортёров. Мои бойцы тоже с огромным удовольствием рассматривали новую технику. На полную замену бронетехники у меня была целая неделя, и главное, что она вся была уже тут.

И, наконец, третьим приятным сюрпризом оказалось известие, что новая техника будет поставлена и в другие дивизии нашей армии. Она одна из самых первых будет полностью укомплектована новой техникой по новому штату.

Я рассматривал командирскую машину; она сильно напоминала по виду наш «тигр», правда, была несколько больше, так как делалась на основе грузовика, а не разрабатывалась с нуля на базе легковой машины. Я сразу и пересел на неё. Свою «ласточку» оставлю на гражданку, уж такую малость я себе позволить могу. Со временем проведу ей полное техобслуживание с постепенной заменой всех потрохов на новенькие детали, а затем тихо спишу её, но это уже перед самым моим дембелем, если, разумеется, доживу до него.

Неделю я занимался перевооружением своей дивизии, а затем меня совершенно неожиданно дёрнули в Генштаб. Там пока ещё командовал маршал Шапошников, вот он меня и огорошил. Мне, вернее нашей 5-й ударной армии, предписывалось остановить наступление немцев под Харьковом. После зимней эйфории, когда мы вломили немцам по первое число и отогнали их на несколько сотен километров от столицы, освободив массу наших населённых пунктов, начальство решило, что всё, теперь мы будем только гнать немцев назад. Однако реальность оказалась совсем иной, и немцы наглядно показали, что они ещё не разучились воевать.

С Шапошниковым в кабинете был генерал-полковник Василевский, который должен был скоро сменить маршала Шапошникова на посту начальника Генерального штаба. А со мной был Севастьянов, но он молчал: все в Генштабе уже знали, что такие вопросы надо обсуждать со мной.

– Товарищ Прохоров, в связи с тяжёлой обстановкой под Харьковом мы хотели отправить туда вашу пятую ударную армию. Как, сможете остановить противника?

– Нет, товарищ маршал, к сожалению, это невозможно: силы и вооружение у нас не те, что для этого требуются.

– Силы, если что, можно увеличить ещё на пару дивизий. А что не так с вооружением? Насколько я знаю, вы как раз получили новые бронетранспортёры и противотанковые самоходные орудия, как раз те, что заказывали.

– Для такой операции нужны танки, много танков, а наши Т-34 мало того что уже начинают проигрывать гонку с противотанковой артиллерией противника, так ещё имеют ряд недостатков. Нам уже необходим новый танк на базе Т-34, и затягивать с этим нельзя, иначе максимум в следующем году мы можем проиграть в качестве наших танков по сравнению с танками противника.

– И чем вам не нравится Т-34? Хороший, новый танк.

– Не спорю. Только он с самого начала имел как минимум один существенный недостаток.

– Это какой?

– Распределение функций экипажа.

– Не понял, а это тут при чём? Мы ведь сам танк обсуждаем.

– А это самое главное. Сейчас на Т-34 командир совмещает сразу две функции: непосредственно самого командира и наводчика. А в бою это может стоить жизни экипажу танка.

– При чём здесь это?

– У наводчика очень ограниченный обзор, поэтому, когда командир ведёт бой как наводчик, он не контролирует обстановку вокруг себя, а значит, может не увидеть опасность для своего танка. В идеале командир должен полностью контролировать окружающую обстановку и именно командовать своим экипажем: заметил он опасность – значит, должен иметь возможность тут же развернуть в её сторону башню танка и сразу указать наводчику, куда стрелять. На нынешнем Т-34 это невозможно. КВ имеет такую возможность, и броня у него мощней, вот только он больно тяжёлый, да и калибр орудия не соответствует его классу.

– И всё же, вы сможете остановить противника имеющимися силами?

– Не уверен. В любом случае ценой этого станет полное уничтожение нашей армии. Сейчас в немецком тылу уже не та обстановка, что была в прошлом году. Резвиться, как тогда, немцы нам не дадут, они уже учёные и сразу организуют на нас охоту. Поэтому действовать так же, как прошлым летом, мне не удастся.

– И что вы предлагаете?

– Остановить сейчас немцев не удастся, до Волги они дойдут. И вот там можно устроить им ловушку. Немцы будут рваться к Сталинграду: мало того что это политически и идеологически важный город, их привлекают также его промышленность и стратегическое расположение. А самые страшные бои – это именно городские. В чистом поле всё открыто, при достаточной огневой мощи можно просто перемешать всё с землёй, и даже бетонные укрепления можно уничтожить или прорваться между ними. Город – дело другое, особенно большой город. Высокие дома и подвалы значительно ограничат применение боевой техники, и тут на первое место выходит пехота.

И Сталинград идеально для этого подходит. Сдержать немцев на подходах к городу мы не сможем, зато, пока ещё есть время, можно как следует подготовиться и устроить там оккупантам натуральный ад. Если мне дадут оборонять часть Сталинграда, то я гарантирую, что минимум половину своего участка удержу и в итоге уничтожу значительную часть немецких войск. А вам настоятельно рекомендую не терять понапрасну времени и уже сейчас приступать к модернизации Т-34, иначе в следующем году, когда немцы получат новые танки, мы основательно умоемся кровью.

Да, озадачил я Шапошникова с Василевским, пускай думают. Севастьянова они даже ни разу ни о чём не спросили. А с танками надо уже сейчас что-то решать, Курская битва не за горами, как раз через год примерно и начнётся. А мы хоть и выиграли её, окончательно переломив хребет немцам и начав после этого освобождать наши земли, да только кровью при этом умылись основательно.

Мы с Севастьяновым вернулись к себе (его, кстати, разместили вместе с нами, места было много). А через день меня снова дёрнули, на этот раз уже в Кремль, к Сталину.

Там, считай, один в один повторился мой разговор с Шапошниковым и Василевским, с небольшим исключением: Сталин поинтересовался, какие это танки я себе хочу. Видимо, после, скажем так, вполне удачного опыта с самоходками и бронетранспортёрами он уже доверял моему мнению о том, какая именно бронетехника нам нужна, несмотря на то что танкистом я не был.

– Товарищ Прохоров, мне тут доложили, что вас уже не устраивают наши новые Т-34.

– Да, товарищ Сталин, не устраивают. Нельзя стоять на месте. Я уже говорил, что противник не дурак, и скоро мы встретим на поле боя как улучшенные старые танки, так и совершенно новые. Стоит увеличить толщину брони, особенно в лобовой части, и поставить новую башню, трёхместную и с новым орудием, которое сейчас ставят на противотанковые самоходки.

Сталин принялся неторопливо расхаживать по кабинету с трубкой в руке. Я, конечно, рисковал, но Сталин ценил объективность и смелость.

Наконец наш разговор подошёл к концу. Было ясно, что Сталин не очень доволен его ходом, так как, видимо, рассчитывал совсем на другое, но выше себя не прыгнешь. Я ведь не такой уж гений тактики и стратегии, просто активно пользуюсь своим послезнанием и не боюсь настаивать на своём. Главное, я смог убедить Сталина в своей правоте. В итоге хоть я и отправлюсь со своей дивизией и армией в Сталинград, но пойдём мы именно в сам город, где нам выделят участок для обороны.

Ещё через день мы уже находились в эшелоне, который двигался к Сталинграду. А через неделю наша 5-я ударная прибыла в Сталинград, где нам выделили для обороны треть города. Времени было впритык: надо успеть подготовиться к обороне.

Я прибыл в Сталинград с первым эшелоном, где были комендантская рота, разведка с диверсантами и штаб, ну и, разумеется, приписанная к этим подразделениям техника. Наведавшись в штаб фронта, чтобы отметиться о прибытии и получить последние сводки, а также уточнить свою зону ответственности (не одной моей дивизии, а всей армии), я тут же, как только утряс эти вопросы, рванул в город.

Перво-наперво стал искать место для штаба армии и непосредственно своей дивизии. Под штаб Севастьянова подобрал старое здание почти рядом с Волгой, буквально через улицу, его главным достоинством были обширные и глубокие подвалы – в нынешней обстановке то, что доктор прописал. По крайней мере, артиллерийские обстрелы и бомбёжки ему не страшны, а сапёры первый этаж укрепят и выроют дополнительные выходы, так что даже если дом и рухнет, то подвал со штабом уцелеет, и выходы из него тоже. Под штаб дивизии подобрал подобный дом, только с подвалами поменьше и к передовой поближе, из него тоже пророют несколько запасных выходов.

Разведчики принялись изучать город, причём не только наш район ответственности, а весь. По мере прибытия моих бойцов переквалифицирую их в землекопов. Кроме строительства укреплений на окраине Сталинграда, которые долго удерживать не станем, будут и несколько линий обороны, причём учитывающие особенности застройки города.

Ещё будем копать тоннели – это для разведки: по таким отрытым под землёй тоннелям мои разведчики и диверсанты смогут спокойно проникать на немецкую территорию и веселиться там по полной программе. Входы и выходы будут в основном через разрушенные дома – это чтобы не привлекать к ним внимания. Да и кто будет копаться в руинах? Но будут также выходы и в обычных домах. У меня большие планы относительно того, чтобы превратить жизнь немцев в Сталинграде в форменный ад.

Так что разведка принялась всё разнюхивать, в том числе и подземное хозяйство города, чтобы и к нам от противника никто с ответным визитом незамеченным не пришёл.

По мере прибытия в Сталинград наших бойцов их размещали в городе и сразу припахивали к строительству укреплений. Я торопился, так как фронт очень быстро откатывался к городу, а я не знал, когда именно немцы в моей истории вышли к Сталинграду, да к тому же неизвестно, как на всё это повлияли мои подвиги.

Мы едва успели. На окраине города укрепления построили быстро, хотя и возникли проблемы со стройматериалами. Вокруг города тянулись две линии окопов, а также закрытые огневые точки. Тут мне очень помогли ещё работавшие заводы Сталинграда, которые по моим наброскам изготовили бронекупола для пулемётных точек, потерны для стрелков и даже составные, из трёх частей, капониры для артиллерии. Их вкапывали в землю и затем заваливали камнями вперемешку с землёй. По крайней мере, противостоять полевой артиллерии и миномётам они могли, так что вполне смогут сдержать немцев на некоторое время.

Как я уже говорил, основная оборона будет в самом городе. Я хотел, чтобы немцы завязли в нём и стягивали сюда все свои резервы. Самое лучшее место для перемалывания их сил – это город. Разумеется, при надлежащей подготовке и снабжении.

Длинная колонна уставших красноармейцев, еле передвигая ноги, входила в Сталинград. Бойцы шли из последних сил. На самой окраине города они увидели довольных и отдохнувших бойцов, которые заняли свежевырытые окопы и сейчас бездельничали. Вновь пришедшие испытали к ним ненависть и злость: они тут идут из последних сил, а эти хмыри отдыхают. Лишь то, что у бойцов уже не осталось сил и всё, о чём они мечтали, это скорее рухнуть где-нибудь в тенечке на привал, позволило избежать конфликтов.

Такие колонны разной численности прибывали в город со всех сторон, их направляли к берегу Волги, где они и вставали на отдых. Командование формировало из них новые части, но в бой пока не отправляло, давая измученным людям немного прийти в себя. Из них планировалось создать второй эшелон обороны и по мере необходимости менять ими части на передовой.

А мои бойцы наконец получили отдых. До этого они, как проклятые, зарывались в землю, строя укрепления. Отлично зная, что строят не для чужого дяди Феди, а для себя, они выкладывались на совесть и до конца, так как понимали, что от качества этих укреплений напрямую зависит их жизнь. Сейчас они с интересом смотрели на проходящих мимо бойцов, которые совсем недавно сдерживали противника. Ещё день-два – и настанет наша очередь держать оборону, а пока стоит ухватить краткий миг отдыха, ведь наша судьба нам неизвестна, и любой последующий день может стать для нас последним.

Через несколько дней впереди показалась немецкая колонна. На подходе к городу она притормозила, и вперёд рванула разведка на восьми мотоциклах и трёх бронетранспортёрах под прикрытием двух лёгких танков. Когда до окраин города осталось около четырёхсот метров, зазвучали редкие, но меткие выстрелы, и меньше чем за полминуты все немецкие мотоциклисты были убиты. Одновременно с этим рявкнули противотанковые орудия, и бронетранспортёры с танками остановились и загорелись. Выстрелов орудий немцы не увидели, так как на их стволах стояли пламегасители – это мне в Москве на механическом заводе сделали, а затем мастера из артмастерских установили. А по немецким мотоциклистам отработали снайперы, так что шансов у немецкой разведки не было никаких.

Немцам такая встреча явно не понравилась, однако наши позиции были достаточно неплохо замаскированы, и противник почти ничего не увидел. Тем не менее, поняв, что тут стоит наша оборона, немцы для начала вызвали небольшую артподготовку, которая, по сути, била вслепую, но нам всё равно досталось, хоть и немного. Основные силы я пока оттянул с переднего края, так как они там сейчас не нужны, а потому на позициях оставались лишь снайперы (причём не в окопах, а в домах позади) да расчёты пулемётов и орудий в капонирах и бронекуполах. От артобстрела они не пострадали, лишь местами повредило траншеи прямыми попаданиями фугасных снарядов.

А немцы тем временем выстроились по фронту и двинулись на нас. Правда, далеко они не прошли, так как разом сработали десятки фугасов направленного действия. Возьмите квадратный репродуктор этого времени (только сделайте его из десятимиллиметрового железа), основательно его сплющите, оставив примерно четверть, забейте основание взрывчаткой, а остаток – железным ломом типа гвоздей, гаек, винтов и других железных обрезков, и установите его на уровне земли. Как вишенку на торте установите электродетонатор и соедините это всё вместе.

Когда сапёры крутанули ручку подрывной машинки, то целыми остались только танки, и то на некоторых сорвало гусеницы или повредило приборы наблюдения. Железная картечь ураганом промчалась над уровнем земли, выкашивая всё на своем пути. Тонкая броня бронетранспортёров преградой для неё не стала, что уж говорить о мягких человеческих телах. В итоге вперёд двинулась только редкая цепь танков, по которым открыли огонь наши противотанковые орудия. Хорошо замаскированные и защищённые броневыми капонирами с землёй, «сорокапятки» без потерь со своей стороны расстреливали немецкие танки.

Зная, что лобовую броню немецких «четвёрок» им не пробить (немцы уже увеличили её за счёт дополнительных экранов), артиллеристы били по гусеницам, стараясь попасть в передний каток. Мало того что этим они останавливали немецкие танки, так ещё при потере гусеницы танк разворачивало, в результате чего он подставлял моим противотанкистам более тонкие борта. Расчёты в таких случаях не теряли время зря и вторым-третьим выстрелом поджигали танки противника. По мере приближения немцев артиллеристам стали помогать и бронебойщики: в армию широкой волной пошли противотанковые ружья, и я озаботился получить полный комплект, причём получил ПТРС, чему был очень рад, так как мне они нравились больше ПТРД[19].

Бронебойщики целились в основном по гусеницам, пытаясь их сбить и тем самым обездвижить вражеский танк, а далее либо сами старались подбить его, либо давали это сделать артиллеристам. Оставшиеся целыми танки попытались отступить, но им это не удалось: тех, кто для скорости драпа решил развернуться, сожгли прямыми попаданиями в слабо защищённую корму, а тех, кто решил пятиться назад, сначала обездвижили выстрелами по гусеницам, а потом сожгли, стреляя в бока. Ворваться с ходу в Сталинград у немцев не получилось, и их передовой отряд был уничтожен полностью.

После этого весь передний край подвергся интенсивному обстрелу, а также и бомбардировке. После отражения атаки я приказал сразу отвести бойцов с передовой, так что кроме самих укреплений потерь мы не понесли. Поскольку день уже клонился к вечеру, то повторной атаки не последовало, да и, кроме того, немцам ещё надо было подтянуть свои силы. Ночью бойцы восстановили свои позиции, благо необходимым стройматериалом я запасся.

Утром сначала была интенсивная артподготовка, которую мои бойцы благополучно переждали в тылу, а затем немцы пошли в атаку. Возвращать бойцов в окопы я не стал, так как для немцев был подготовлен другой сюрприз. Каждая дивизия получила по дивизиону гаубиц М-30, отобранный вначале дивизион 152-миллиметровых М-10 нам (армии то есть) в итоге вернули, а кроме них был и полк тяжёлых штурмовых самоходок СУ-152. Вот все вместе (да плюс дивизион тяжёлых 120-миллиметровых миномётов) они и устроили немцам дружеский приём.

Для самоходок пришлось рыть капониры, чтобы они смогли стрелять навесным огнём. Заехав задом в капонир, самоходка за счёт этого получала необходимый ей угол возвышения и могла работать не только на прямой дистанции, но и через дома. Хорошо налаженная служба артиллерийских корректировщиков позволяла своевременно менять места ударов, так что в итоге немцы даже не смогли выйти на рубеж атаки, а их ответному огню сильно мешали городские постройки, которые не давали им точно определить места нахождения наших орудий.

В итоге немцы вызвали авиацию, которой частично удалось обнаружить позиции нашей тяжёлой артиллерии. Однако к тому моменту, когда немцы начали контрбатарейную борьбу, дело уже было сделано: всё поле перед Сталинградом на моём участке ответственности было покрыто многочисленными кострами горящих немецких танков и бронетранспортёров.

На следующий день перед атакой немцы снова вначале обстреляли передний край нашей обороны, а затем над городом появились немецкие самолёты, которые должны были сразу помешать нашей артиллерии вести отсечный огонь. Вот только и мы тоже подготовились. Всех бронебойщиков, как и расчёты крупнокалиберных пулемётов, я загнал на крыши домов поблизости от места расположения гаубиц и самоходок. Как только немецкие штурмовики бросились в атаку на обнаруженные орудия, их встретил настоящий вихрь встречного огня. Рассчитанные на уничтожение бронетехники противотанковые ружья при попадании в самолёт наносили ему ощутимый урон, особенно если удавалось попасть в двигатель. В итоге немецкие штурмовики, понеся значительные потери от зенитного огня и не добившись результата, вынуждены были отступить.

А когда вскоре они прилетели снова, то уже не рискнули пикировать на наши позиции, а отбомбились с высоты, где их могли достать только достаточно редкие тяжёлые зенитки. Надо ли говорить, что эффективность такой бомбёжки была никакая? Бомбы падали по принципу «куда бог пошлёт», а если учесть, что пикировщики не несли большую бомбовую нагрузку, так как были рассчитаны на ювелирную работу с пикирования, то и общий результат от таких налётов оказался практически нулевой.

Почти неделю я сдерживал немцев, не давая им возможности войти в Сталинград, но в итоге мне всё равно пришлось отступить, чтобы выровнять фронт, я ведь не в одиночку тут воевал. Севастьянов благоразумно довольствовался ролью свадебного генерала, отлично понимая, что я лучше смогу действовать, чем он. Но и я не наглел. Для всех командовал именно Севастьянов, а то, что он чаще находился не у себя в штабе, а у меня, так ему лучше знать, где ему быть.

Когда немцы прорвались на участках других частей нашего фронта, мне волей-неволей пришлось отойти, а не то я рисковал потерять свои передовые части, если немцы ударят мне во фланг. Я, в принципе, так и рассчитывал, что мои соседи не смогут долго держать фронт, но и так домашними заготовками я основательно проредил оккупантов. Новые линии обороны были подготовлены заранее, так что войска отошли в полном порядке и заняли новые укрепления, теперь уже в домах, а не в чистом поле.

Нет худа без добра: теперь мои разведчики и диверсанты смогут легко проникать в тыл противника и веселиться уже там. Зря, что ли, они, временно переквалифицировавшись в кротов, усиленно рыли туннели под землёй и использовали часть подземных коммуникаций города? Правда, линия обороны несколько увеличилась, ведь если раньше она шла по прямой, то теперь мне приходилось учитывать отсутствие соседей, вернее их отход, однако оборона с самого начала строилась именно из таких предпосылок. При отступлении мне даже удалось забрать с собой часть пулемётных бронекуполов, как минимум пару десятков, и сейчас их установили на новых местах – на перекрёстках стратегических улиц, где места под них были подготовлены заранее.

В Сталинград немцы входили осторожно, ведь мы подготовили им ещё и минные сюрпризы, чтобы они не расслаблялись, а временами на идущие танки сверху летели бутылки с зажигательной смесью, так что потери немцы несли большие. Отлично зная местность и заранее подготовив для себя пути отступления, мои разведчики и диверсанты вовсю кошмарили противника. Немцы прошли порядка двух-трёх километров и упёрлись в мою оборону. Пара дней им понадобилась, чтобы изучить захваченную часть города и расположиться там.

С самых первых дней у немцев начались неприятности: мои снайперы, умело прячась, отстреливали всех, кого видели, так что уже на следующий день немцы старались не показываться на открытых местах. Все их попытки продвинуться вперёд не увенчались успехом: их подпускали на близкое расстояние, а потом сразу несколько пулемётов перекрёстным огнём выкашивали всех наступающих, которым даже негде было укрыться. Хорошо себя зарекомендовали и ранцевые огнемёты, пару десятков которых я смог выбить у интендантов в Москве.

Очень скоро многие улицы перед нашими позициями оказались заблокированы уничтоженной вражеской техникой, а вот свою бронетехнику я берёг как зеницу ока. Она никогда не выезжала на прямую наводку, а всегда действовала с тыла, поддерживая бойцов огнём. В городских боях от неё пользы меньше, но главное, что ни от пехоты, ни от немецкой артиллерии прямой угрозы для неё не было. Вся моя техника выезжала так, чтобы её от артиллерии и танков противника защищали дома и другие постройки. Ирония судьбы – получить новые отличные самоходки и бронетранспортёры и не иметь возможности использовать их по полной программе. Что поделать, придётся ждать. Главное, не угробить технику тут, в городских боях, пока не возьмём немцев в кольцо.

Кстати, от судьбы не уйдёшь. Это я о чём? В моём мире генерал Власов, командуя 2-й ударной армией, попал в плен на Волховском фронте. Здесь этого не произошло, так как я разработал и осуществил операцию по прорыву блокады Ленинграда, и в итоге армия Власова вышла из уже образовавшегося котла. Однако когда я прибыл под Сталинград, 2-я ударная армия Власова была брошена под Харьков с приказом остановить противника. Если я, считай, внаглую отбрехался от этого, то Власов, судя по всему, просто взял под козырёк и в результате всё же попал в плен – не под Ленинградом, так под Харьковом. И ведь, что интересно, тут он тоже в итоге пошёл служить немцам, хотя в этот раз его никто ни в чём не обвинял и не стремился сделать из него козла отпущения. Видимо, всё же был он с гнильцой, что и проявилось в итоге.

Глава 7

– Ну ты, Прохоров, тут и накрутил! А это что такое?

Высокое начальство решило прибыть с высочайшей проверкой, и вот теперь я привёл на передовую представителя Ставки генерала Василевского, с которым встречался совсем недавно, когда меня сюда сватали. Кроме него были генерал Воронов, отправленный сюда Ставкой для проверки боеготовности войск, и непосредственно сам командующий Сталинградским фронтом генерал-лейтенант Городов[20].

Понять начальство было можно: сначала мы нырнули под землю примерно за километр от передовой и шли низкими туннелями, частично используя подземные коммуникации Сталинграда, а затем вышли в подвале дома и поднялись на первый этаж, который был переоборудован в укрепление. Все окна, выходившие в сторону противника, были заложены кирпичом, оставались только узкие амбразуры. Но на этом фортификационные работы не закончились. Из толстых металлических швеллеров изнутри помещений были сварены каркасы, которые укрепили их, а потолок и наружная стена были дополнительно укреплены железными плитами.

– Ты что тут понастроил, полковник?

– Всего лишь обезопасил узел обороны от обрушения. Это на случай, если дом обрушится: каркас из металлических балок и железные листы на потолке защитят первый этаж и не дадут ему сложиться. После этого тут будет ещё безопасней, так как сверху всё это станут защищать обломки дома.

В этот момент нас оглушила короткая очередь из крупнокалиберного пулемёта, кстати, американского «Браунинга-М2». То обстоятельство, что моя новая техника была вооружена американскими пулемётами, сказалось и на вооружении остальных подразделений. Хорошо хоть, что удалось выбить их побольше, и в итоге моя пехота имела достаточное количество американских пулемётов. С другой стороны, было проще со снабжением, так как к американским пулемётам было много патронов. В этом помещении были три окна, и возле одного из них на треноге и стоял «браунинг».

Подойдя к двум другим окнам-бойницам, начальство осторожно выглянуло наружу. Там как раз был Т-образный перекрёсток, а прямо напротив – улица, где метрах в трёхстах от дома начинал разгораться немецкий бронетранспортёр, который мои бойцы только что подбили из крупнокалиберного пулемёта. Вот показалась морда ещё одного бронетранспортёра, но снова прогрохотала очередь «браунинга», на морде бронетранспортёра засверкали искры попаданий, и он сначала остановился, а затем из-под его капота повалил дым и вырвались лепестки огня. Уцелевшие немцы выскочили сзади, через десантные двери, но далеко убежать не успели, попадали на землю. Звуки выстрелов в ходе боя были не слышны, так как стреляли много и везде.

– Полковник, это только тут такие укрепления или везде? – спросил меня командующий фронтом.

– Везде, товарищ генерал-лейтенант. У меня был почти месяц, чтобы подготовиться к обороне. Правда, мне в этом очень сильно помогли сталинградцы и предприятия города.

– У тебя только тут выстроена оборона или есть ещё линии обороны?

– Есть ещё одна. Я ведь не в одиночку город защищаю, так что если соседи отступят, то и я тут долго не удержусь, а иначе быстро в окружении окажусь. Мне и с окраины города отойти пришлось только потому, что соседи отступили.

– Товарищ Прохоров, поскольку я уже успел вас узнать, могу предположить, что у вас ведь заготовлены сюрпризы для противника? – Это уже Василевский решил прояснить мои планы по обороне своего участка.

– Разумеется, товарищ генерал-полковник. Специально для разведчиков и диверсантов подготовлены подземные проходы, чтобы они могли без проблем проникать на вражескую территорию. Да и для обороны устроены подземные переходы из дома в дом, так что при нужде можно быстро и безопасно подвести резервы или, наоборот, отвести войска.

Присутствовавший здесь же генерал Севастьянов лишь молча ходил с нами; пару раз спросили и его, но чисто по общеорганизационным вопросам. В итоге проверка закончилась без единого нарекания со стороны начальства, им всё понравилось, всем они остались довольны. Хотя нет, не всем – остались недовольны тем, что другие командиры не сделали так, как я.

Наконец начальство отбыло восвояси, и я облегчённо вздохнул, хотя и не особо переживал. Пришлось, разумеется, провожать их назад, до штаба Севастьянова, но тут всё было просто. Спроектированные Грачёвым по моему заказу командирские машины мгновенно получили распространение в армии, они сразу понравились генералитету и защитой, и проходимостью, и достаточным для военного автомобиля комфортом, да и внешним видом тоже. До штаба Севастьянова мы доехали быстро, впереди и позади шли бронетранспортёры с охраной – так, на всякий случай.

Высокое начальство, приехав, отправилось в столовую на обед, ну и мы с Севастьяновым за компанию тоже, а то время обеденное, желудок уже недвусмысленно намекал, что пора подкрепиться. Начальство пробудет у Севастьянова до вечера и только тогда выдвинется к Волге, чтобы уже в темноте на пароме переправиться вместе с машинами на другой берег: штаб фронта располагался именно там, поскольку это было безопасней.

После обеда мы с Севастьяновым откланялись. Перед отъездом я ненадолго зашёл к нему в кабинет.

– Уф, пронесло. А ты молодец, Игорь. Я боялся, что они к чему-нибудь придерутся.

– Да ладно вам, не первый день замужем. У нас всё образцово-показательно: не для чужого дяди старался, а для себя любимого.

Закончив разговор, я двинулся наконец к себе, у Севастьянова тоже нашлись свои дела.

А высокая комиссия тем временем обсуждала увиденное.

– Василий Николаевич, – обратился Василевский к командующему Сталинградским фронтом. – Не буду вас спрашивать, почему другие командиры не сделали так, как сделал полковник Прохоров, хотя следовало бы поинтересоваться ещё в ходе подготовки города к обороне, кто и как готовится. Однако крайне необходимо перенимать удачный опыт. Распорядитесь немедленно начать строить чуть позади позиций других частей, обороняющих город, такую же оборону.

– Распоряжусь, Александр Михайлович. Вот только, судя по увиденному, Прохорову активно помогали городские предприятия, а сейчас многие из них закрылись, так что могут возникнуть проблемы со строителями и материалами.

– А вы изыщите возможности. Если сами вовремя не сообразили, как можно укрепить оборону, то теперь крутитесь как хотите.

– Сделаем.

– И вообще, берите во всём пример с Прохорова, он хоть и молодой, но головастый.

Городову ничего не оставалось делать, как только соглашаться с начальством. И ведь, с одной стороны, Прохоров его, можно сказать, подставил, а с другой – показал, как надо устраивать оборону. Потери немцы от него несут просто огромные.

– А вы чего уселись тут и сидите? А ну марш вперёд, дырки в задницах[21]!

Унтер-офицер Конрад Шварц, увидев прячущихся от русского огня солдат, был возмущён до глубины души и сейчас гнал их вперёд. Решив подать им пример, он сам выскочил на открытое пространство улицы и практически мгновенно рухнул на землю с дыркой во лбу, а солдаты сразу снова попрятались. Лезть под пускай редкий, но убийственно точный русский огонь они не хотели: за те несколько дней, что они тут пробыли, они уже успели убедиться, что русские стреляют без промаха.

За те несколько дней, что прошли с момента захвата окраины города русских, носящего имя их вождя, немецкая дивизия понесла большие потери. Даже бронетехника в городе помогала мало. Казалось, русские были везде. В танки с бронетранспортёрами с верхних этажей и крыш домов летели противотанковые гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Солдатам вермахта доставалось и сверху, и снизу: в них тоже летели гранаты и бутылки, а ещё фугасы с картечью. Иногда взрывом начиненных металлическими обрезками мин сносило целые небольшие подразделения, причём нередко на месте, которое уже проверили или где уже произошёл взрыв, спустя пару дней снова появлялось взрывное устройство.

Не лучше было и на передовой, там вовсе творился форменный ад. Русские превратили дома, в которых засели, в настоящие крепости. Многочисленные пулемётные точки отвечали морем огня на все попытки немецких солдат выдвинуться вперёд. У русских тут оказалось просто неприлично много пулемётов, и любые попытки атаковать их позиции пресекались массированным пулемётным огнём. Сложилась патовая ситуация, когда любые попытки атаковать противника приводили лишь к огромным потерям. Да что говорить, даже просто открыто появиться на позиции было смертельно опасно: русские снайперы, которых оказалось огромное количество, стреляли во всё, что только появлялось в их прицеле.

И это было только начало. Вскоре даже в собственном тылу ночью стало небезопасно.

Начальник разведки дивизии майор Коржов с грустью смотрел, как группа уже капитана Никонова скрывается в подземном ходе, чтобы чуть позже выйти в немецком тылу. Сейчас он готов был отдать всё, лишь бы оказаться на месте Никонова и в ночной темноте резать немцев. К большому сожалению, его новая должность уже не подразумевала личные выходы во вражеский тыл, даже более того, запрещала их: слишком многое он теперь знал из того, что ни в коем случае нельзя было знать противнику.

А группа капитана Никонова спустя некоторое время вышла в подвал неказистого дома, который не годился ни на что, даже для постоя немецких солдат: ещё до начала войны его готовили под снос, а потому там не было ни окон, ни даже крыши, только горы мусора. А вскоре из захламлённого подвала заброшенного двухэтажного дома, оглядевшись, вышло небольшое подразделение вермахта и уже открыто двинулось дальше. Было начало ночи.

Через некоторое время навстречу подразделению попался немецкий патруль. Казалось бы, всё было как всегда. Однако не успел командир подразделения подойти к патрульным, как те стали падать на землю, а в тишине ночи слышался лишь тихий кашель. Наганы с глушителями, которыми были вооружены почти все разведчики и диверсанты моей дивизии, отработали на отлично, хотя попотеть, чтобы их выбить, мне пришлось изрядно. Быстро проверив патруль, чтобы не оставлять подранков, разведчики подхватили их тела и затащили в подвал ближайшего дома, где и скинули в небольшой глухой комнате, после чего закрыли дверь и набросали на неё мусора. Теперь найти останки немецкого патруля было практически невозможно.

Группа капитана Никонова двинулась дальше. На окраине города расположилась немецкая миномётная батарея, она и была сегодняшней целью разведчиков. Где именно стояла батарея, было неизвестно, лишь примерный квартал, но поиски долго не продлились: через час, прочесав квартал, её нашли.

Сняв часовых, разведчики, вооружившись ножами, принялись резать спящих немцев. Можно было, конечно, отработать их и из револьверов с глушителями, но это и лишний расход патронов, и лишний износ глушителей, которые не очень долговечны и регулярно требуют обслуживания. Да даже тихий кашель при выстреле может разбудить спящего немца, вдруг попадётся кто с тонким слухом. Отработав миномётчиков, разведчики заминировали все миномёты и мины к ним, причём рвануть должно было всё разом и одновременно, когда потревожат тонкую леску, опоясывающую позиции миномётчиков.

Рвануло уже под самое утро, когда разведчиков, которые на обратном пути ликвидировали ещё один патруль противника, и след простыл. Выход прошёл удачно, собственных потерь не было, зато немцам как следует насолили.

Наличие достаточного количества таких вот лазов на вражескую территорию позволяло моим разведчикам и диверсантам свободно и незаметно туда проникать и так же тихо уходить, уничтожив очередную группу немцев. Вскоре у противника началась тихая паника, все стали очень нервными, даже появились случаи открытия дружественного огня. Понять немцев было можно: если в твоём собственном тылу регулярно бесследно пропадают патрули, а достаточно небольшие подразделения рискуют утром не проснуться, то волей-неволей нервничать начнёшь. В городе к тому времени было уже слишком много развалин, так что прятать тела патрулей было где.

К тому же неизвестность страшит ещё больше. Как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Если ежедневно часть патрулей исчезает бесследно, это страшит намного больше, чем обычное уничтожение патруля и обнаруженные утром тела.

Если на других участках немцы хоть медленно, но верно выдавливали наших бойцов, то на участке моей армии они встали, и никакие их уловки не могли им помочь продвинуться вперёд хоть на один квартал. Хорошо подготовленная оборона позволила нам с минимальными потерями держать фронт. Однако в итоге через месяц мне через генерала Севастьянова всё же пришлось отдать приказ на отход к следующей линии обороны.

Всё то время, пока мы держались против немцев, часть бойцов готовила новую линию обороны. Я не оставлял своих бойцов всё время на передовой, благо людей пока было достаточно, и я надеялся, что так будет и дальше. Неделю они проводили на передовой, а затем следовала ротация в тыл на отдых. Правда, отдых заключался в строительстве укреплений, но бойцы были рады и этому, всё-таки не под обстрелом противника.

Эти укрепления начали строить ещё сразу после нашего прибытия в Сталинград, просто всегда найдётся что улучшить: да хотя бы укрепить подвал или первый этаж здания, неважно чем – металлическими балками, брёвнами или простейшей аркой, сделанной из кирпича или камня. Все успели убедиться в эффективности подобных усовершенствований. Ещё ни одно такое укрытие не было разрушено при обрушении дома, за исключением разве что отдельных случаев, когда немцы использовали тяжёлые бомбы, которые взрывались не сразу, а с задержкой, чтобы бомба успела своим весом пробить все перекрытия и взорваться уже в самом низу. И то в некоторых случаях, когда нижние помещения были усилены сварными клетками из металлических балок с листами металла под потолком, хоть укрепление и практически разрушалось, однако бойцы внутри частично выживали.

А причина отступления была банальна – выравнивание линии фронта, когда мои соседи отступали слишком далеко. Но вскоре это прекратилось. Впечатлённый моей обороной и тем, как я всё у себя устроил, командующий фронтом вставил основательные пистоны командирам дивизий, и вскоре вся оборона города была построена по моему принципу. Тут могут спросить: а почему я раньше никому не посоветовал или не подсказал именно так сделать? Но кто бы меня стал слушать кроме тех, кто меня уже знает? Для всех остальных я молокосос, у которого ещё материнское молоко на губах не обсохло, наглый молодой выскочка, умудрившийся, пустив пыль в глаза начальству, пролезть наверх. Где это видано: всего лишь чуть за двадцать – и уже полковник и командир дивизии?! Значит, или чей-то сынок, или карьерист-жополиз. Так и к чему такого слушать?

В итоге пришлось отдать почти половину города, но дальше немцы продвинуться не смогли, встав уже окончательно. Началась долгая позиционная война. Сталинград потихоньку превращался в руины – ни мы, ни противник снарядов не жалели, – а потому линия обороны скоро стала отлично видна по поясу почти тотального разрушения домов в месте соприкосновения.

Благодаря тому, что я своевременно распорядился укреплять подвалы и первые этажи зданий, вся линия моей обороны вскоре представляла собой хорошо защищённые огневые точки. Обрушившиеся верхние этажи основательно заваливали крышу, и теперь ни тяжёлые снаряды, ни бомбы не могли проломить их сверху. Немцы вынуждены были всё время подводить резервы, так как все попытки штурма наших позиций приводили лишь к одному – большим потерям среди нападавших.

Но и мы не сидели на попе ровно, лишь послушно отбивая вражеские атаки. Мне сильно не нравилась вражеская артиллерия, и я предпринял ряд действий. После того как мои орлы за несколько ночей уничтожили семь гаубичных подразделений вермахта, каждое такое подразделение стала охранять рота немцев, причём количество часовых ночью просто зашкаливало, а стоило кому-то хоть на миг задержаться, как сразу поднималась тревога.

В таких условиях работать как прежде стало невозможно, а потому мы сменили тактику. За прошедшее время мои разведчики стали настоящими универсалами, освоив почти все воинские профессии. Прихватив с собой батальонный миномёт и пару десятков уже готовых к выстрелам мин, они через подземные проходы выходили к заранее разведанному месту, устанавливали там миномёт, за пару минут делали два десятка выстрелов, обстреливая расположившиеся в городе немецкие гаубицы, и сразу сматывались. На дело по-прежнему выходили ночью. Кроме них с немецкой артиллерией боролись и мои орудия, так что нередки были артиллерийские дуэли.

Немцам было трудней обнаруживать точное место расположения наших орудий, так как городская застройка мешала их акустической разведке, а маскировали мы их так хорошо, что даже авиации было трудно их засечь, а разница даже в квартал сводила все усилия по подавлению на нет.

Старшина Румов (вернее, уже лейтенант Румов: его тоже повысили в звании, причём дав не младшего лейтенанта, а сразу лейтенанта) пробирался со своей группой по подземным проходам в немецкий тыл. Место предстоящей работы он досконально изучил ещё сразу после прибытия дивизии в Сталинград. Не жалуясь на память, Румов тщательно запомнил этот участок города как сверху, так и его подземные коммуникации, так что теперь отлично ориентировался как наверху, так и внизу и мог легко выйти в любую точку.

Работать в последнее время стало тяжело: накрученные немцы шарахались от каждой тени, а на любой звук сначала стреляли и только потом смотрели, что там. Непосредственно их дивизию бог пока миловал, они до сих пор никого не потеряли, даже ранеными, а вот соседям доставалось, причём не только в соседних армиях, но даже в соседних дивизиях. Охотиться на немецкие патрули Румов не хотел – надоело. К тому же начальству требовался язык, хотя по большому счёту необходимость в нём была мизерной. Бои превратились в позиционные, а хорошо выстроенная оборона не позволяла противнику осуществить внезапный прорыв наших укреплений: для подобного требовалось нарастить силы, а такое незаметно не сделать. Так что толку от языка почти никакого, всё замерло в устойчивом равновесии.

В ночной тишине звуки разносятся далеко, а потому шум работающих моторов группа лейтенанта Румова услышала издалека. До позиций три километра, по местным понятиям это глубокий немецкий тыл, хотя мы уже показали немцам, что безопасных мест тут нет. Вскоре вдали мелькнул узкий луч синих фар, звук двигателей усилился, и вскоре показались два немецких бронетранспортёра, а между ними – легковой открытый автомобиль, в котором, судя по всему, сидел крупный немецкий чин.

Раздумывать времени не было от слова совсем. Вместе с ним группа Румова насчитывала двенадцать человек, а потому лейтенант, мгновенно просчитав ситуацию, половину своей группы послал на другую сторону улицы, благо дома тут уцелели, правда, целых окон почти не было. Погода тоже была отличная, что с одной стороны плохо, а с другой – хорошо. Хорошо для нападения: всё отлично видно, тут даже в ночной темноте не промажешь, так как небо ясное и луна светит. А плохо то, что в момент нападения разведчиков станет видно, да и потом, если что, уходить от погони будет сложней. Так что и не знаешь, к добру эта погода или к худу.

Достав свои наганы с глушителями, разведчики приготовились. Когда передовой бронетранспортёр поравнялся с головой засады, сразу четверо разведчиков с обеих сторон дороги рванули к нему. Одновременно с этим то же произошло и с замыкающим «ганомагом»: вскочив на надгусеничные полки по обоим бортам и схватившись одной рукой за борта бронетранспортёров для устойчивости, разведчики открыли огонь из наганов с глушителями. Немцы даже ничего понять не успели. Всего несколько секунд – и все солдаты были убиты выстрелами в упор: тут промахнуться практически нереально, тем более не новичку, а матёрому бойцу, который воюет не первый месяц, а то и год.

Сам Румов вместе с тройкой оставшихся бойцов рванул к легковому автомобилю. В нём оказались трое немцев: водитель, рядом с ним на переднем сиденье, судя по всему, адъютант или порученец и, наконец, само начальство на заднем сиденье. Водителя и адъютанта застрелили мгновенно, а пассажира тюкнули по кумполу и, пока он плавал в нирване беспамятства, быстро вытащили из машины. После этого завели ему руки за спину и связали, а в рот мгновенно засунули заранее приготовленный кляп и зафиксировали повязкой, чтобы немец его не выплюнул. Рядом с языком находился толстый портфель, который Румов прихватил с собой, даже не глянув, что там такое. Судя по витым погонам и лампасам на брюках, им попался немецкий генерал – добыча более чем солидная. На часах два ночи, вот и интересно: это куда или откуда ехал в такое время немецкий генерал?

Не теряя зря времени, разведчики, подхватив немецкого генерала и посыпав всё вокруг табачно-перцовой смесью, рванули прочь. Вскоре они спускались в подвал небольшого дома, где скрывался вход в подземный ход, а через час уже хвастались своей добычей перед начальством.

Не люблю, когда меня будят посреди ночи: обычно это означает, что наступает писец, особенно в связи с последними событиями, а у нас, как известно, если вы не забыли, на дворе война, Великая Отечественная. Однако сегодня было небольшое исключение из правил. Разбудили меня, естественно, не из-за пустяка, однако повод оказался замечательным: мои орлы вернулись из поиска со знатным уловом. Я сам не ожидал от ребят такой жирной добычи – целый немецкий генерал-майор! Моим разведчикам попался командир противостоящей нам немецкой дивизии собственной персоной. Как оказалось, он возвращался от своего начальства и решил поскорей добраться в свою дивизию, только не доехал – мы его на дороге перехватили. В качестве бонуса нам достались его бумаги, где были последние сводки по немецким войскам.

Будить, в свою очередь, уже своё начальство я не решился: пускай спокойно поспят, будет им приятный сюрприз к завтраку. В принципе, мне этот генерал был малоинтересен, ничего особого немцы не затевали, так что и нервничать смысла не было никакого, а вот перед начальством отчитаться – это совсем другой коленкор. Захваченный в плен немецкий генерал – это престижно. Пускай не первый, уже достаточно их захватили, но и не так часто подобное происходит.

Утром после завтрака я распорядился отвезти немца к Севастьянову, а сам позвонил ему.

– Доброе утро, Прохоров у телефона.

– Чего тебе?

Судя по голосу, Севастьянов был не в духе: может, не с той ноги встал, а может, ему начальство за что дыню выписало, тут случаются награждения непричастных и наказания невиновных.

– Да вот, подарок для вас небольшой. Мои разведчики ночью в поиск ходили, жирного немца захватили с бумагами, я его с сопровождением к вам отправил, уже подъезжать должны.

– Это всё?

– Да.

– Тогда свободен.

Вот и поговорили. Надеюсь, немец улучшит настроение Севастьянова.

А генерал Севастьянов был не в духе из-за ЧП, произошедшего вчера в штабе армии. Не зря говорят, что всё зло от баб. В штаб армии прибыла новая связистка, которая мгновенно вскружила головы большому количеству штабных работников. И ладно бы она всех отшивала, так нет – со всеми флиртовала. В итоге вчера прямо в штабе армии из-за этой профурсетки подрались капитан и майор.

Раздувать скандал Севастьянов не захотел, так как это рикошетом могло ударить по нему самому, однако и без последствий оставлять такое нельзя: слухи по-любому пойдут, тут ведь как в деревне, все всё знают. Командиры были опытными, лишаться их Севастьянов не хотел. Самым лучшим было избавиться от корня проблемы. В результате он принял соломоново решение: капитана с майором отправил на губу на десять суток на хлеб и воду, а смазливую связистку сплавил из штаба армии своему соседу – пускай теперь у того голова болит от шекспировских страстей. Сосед слыл большим бабником, так что пускай теперь он с ней разбирается, хоть своей ночной секретаршей делает.

А тут звонок от полковника Прохорова. Правда, вскоре, когда прибыл подарок от полковника, настроение Севастьянова значительно улучшилось: немецкий генерал с ворохом документов оказался как раз кстати. Ведь слухи о шекспировских страстях неизбежно дойдут до штаба фронта, и хотя он вроде как разрулил ситуацию, но осадочек у начальства останется. Однако на фоне захваченного немецкого генерала это будет уже не ЧП, а курьёз.

Уже не в первый раз Севастьянов возблагодарил свою судьбу за то, что ему на пути встретился тогда ещё капитан Прохоров. И хотя вначале Севастьянов наехал на него, но позже всё же решил нормализовать с Прохоровым отношения, и тот не стал вспоминать плохое, а сразу показал, что готов плодотворно сотрудничать. Теперь вся его карьера зависит от Прохорова, и тот не зазнаётся, не лезет вперёд, его вполне устраивает его роль – для всех он всего лишь командир дивизии в его армии.

Севастьянов уже собрался было звонить в штаб фронта, чтобы доложить о немецком генерале, но тут раздался звонок телефона.

– Севастьянов, что у тебя там творится в штабе армии?!

– Ничего, товарищ генерал-лейтенант. Сам вам звонить собирался, только к телефону подошёл, а тут вы звоните. Мои разведчики сегодня ночью знатного языка притащили, немецкого генерала, командира одной из противостоящих нам немецких дивизий, причём с портфелем документов: немец от своего начальства возвращался с новыми приказами.

Услышав о таком пленном, генерал-лейтенант Городов мгновенно забыл о любовных разборках в штабе Севастьянова. Конечно, хотелось приказать прямо сейчас отправить этого немца в штаб фронта, но переправлять его через Волгу днём было опасно, а потерять такого пленного из-за собственного нетерпения очень глупо.

– Так, Севастьянов, чтобы сегодня же ночью отправил немца к нам!

– Я так и хотел сделать, товарищ генерал-лейтенант.

– И да, напиши там, кто у тебя отличился с захватом такого гуся, наградим. Заслужили.

Командующий фронтом положил трубку, а Севастьянов лишь облегчённо вздохнул – пронесло. И ведь как вовремя Прохоров подогнал ему этого немецкого генерала! Самое паршивое – это когда приходится отвечать за чужие грехи: вот он, как начальник, вынужден отвечать за все залёты своих подчиненных перед вышестоящим начальством. Однако теперь в штабе фронта если и вспомнят об этом случае, то наказывать уже не будут: захват немецкого генерала компенсирует это в полной мере.

Он приказал накормить немца (всё же генерал как-никак) и поместить его в карцер при штабе до вечера, когда можно будет отправить его к реке, чтобы переправить на другую сторону Волги.

Глава 8

Интерлюдия 1

Москва, Кремль

Двое, выйдя из кабинета Сталина, не раздумывая направились в кремлёвскую столовую. Пока шли, молчали: каждый думал о своём, хотя ход их мыслей был одинаков. Они в каком-то смысле были конкурентами, но в жизни их пути не пересекались, у каждого была своя ниша, а объединяло их только общее поле деятельности.

Состоявшийся разговор был сложным, и хотя Сталин их не ругал, но поставил конкретную задачу, причём ограниченную по срокам. И сорвать сроки или результат было смертельно опасно: в лучшем случае ждёт попадание в шарашку – это если повезёт, а могут и саботаж пришить, недругов у них хватает. Конечно, поменьше, чем в авиации, но всё же найдутся желающие подтолкнуть их к пропасти[22].

– И что ты об этом всём думаешь, Александр Александрович? Не кажется тебе, что в первоисточнике торчат уши одного нашего общего знакомого? Больно это задание в его духе. Такое ощущение, что Иосиф Виссарионович его идеи озвучил.

– А что тут думать, Николай Леонидович? Вполне похоже. И да, ты ведь с ним лично не встречался, на Кировском заводе его заказ другие делали, так с чего решил, что это он свои идеи проталкивает?

– Да, сам не встречался, но всё, что касается Кировского завода, мимо меня не проходит, как и разработка, считай, в течение нескольких недель тяжёлой штурмовой самоходки. Такое пропустить нельзя. Да и товарищи со мной созванивались, консультировались.

– Я тут тоже стараюсь держать руку на пульсе, да и интересно, как моя техника ведёт себя на поле боя.

– И что?

– Отзывы из войск по противотанковой самоходке самые хорошие: если их используют правильно и по назначению, то потерь почти нет, зато они всех подряд жгут.

– Я тоже интересовался. Наши самоходки порой «костоломами» называют и тоже хвалят, когда надо вражескую оборону взломать.

– А что по заданию думаешь?

– А что тут думать? Стоять на месте и почивать на лаврах нельзя, всё в задании правильно. Немцы не какие-нибудь дикари, уже сейчас увеличивают за счёт экранов толщину брони, да и орудия модернизируют, так что, чувствую, скоро появятся у них новинки. Одна у Новгорода уже появилась, подбить не смогли, только гусеницу сбили, а немцы её ночью к себе назад утащили[23].

– Мне тоже танкисты жаловались: говорят, неудобно и танком командовать, и функцию наводчика выполнять, так что придётся исправлять. Да и, действительно, пора броню по крайней мере в лобовой части наращивать. Есть кое-какие идеи, буду пробовать, вот только времени мало дали. Тебе проще, у тебя задел по модернизации лучше.

– Это да, увеличить толщину лобовой брони до ста миллиметров и поставить новое орудие калибра восемьдесят пять миллиметров не проблема, но это полумера, просто модернизация танка. А я хочу на базе КВ-1 сделать новый танк.

– Успеешь за означенный срок?

– Не знаю, но КВ-1М будет уже через месяц, а КВ-3, думаю, к Новому году сделаю[24].

– Мне сложней: просто нарастить лобовую броню и увеличить башню не получится, и так нагрузка на передние катки почти предельная. Придётся думать, как сместить башню немного назад – в этом основная задача.

Пообедав и ещё с полчаса пообсуждав проектирование новой техники, конструкторы разошлись: их ждала работа. Забегая немного вперёд, можно сказать только одно: свои задания конструкторы выполнили, и, когда на поле боя в массовом порядке стали появляться новые «тигры» и «пантеры», их уже ждал новый противник, ни в чём им не уступавший.

14 августа 1942 года. Сталинград

– Добро пожаловать герр генерал, машина вас ждёт.

Новый командир пехотной дивизии вермахта генерал-майор Вальтер фон цур Мюлен был переведён под Сталинград из солнечной Франции. На прифронтовом аэродроме, где приземлился транспортный «юнкерс», его уже ждали машина с адъютантом и охрана. После того как прежний командир дивизии, судя по всему, попал в русский плен, так как после его пропажи были найдены машины с трупами его охраны и адъютанта, охрану нового командира дивизии усилили, и не только его, а всех командиров дивизий.

По сравнению с другими участками Восточного фронта, под Сталинградом было тяжелее всего: тут русские диверсанты резвились вовсю. Не проходило и дня, чтобы где-то что-то не взорвалось или не были обстреляны тыловые подразделения, а пропажа по ночам даже усиленных патрулей была нормой, причём их тела находили редко. Все попытки бороться с русскими диверсантами приносили мало пользы, и ещё вчера безопасная дорога на следующий день уже могла быть заминирована. Главное, способы проникновения русских были неизвестны, они как бесплотные духи появлялись в немецком тылу и так же исчезали, а результатом были взорванные техника, вооружение и склады, пропавшие патрули и отдельные офицеры, безжалостно вырезанные небольшие подразделения. Уже не только все солдаты вермахта, но и многие офицеры мечтали попасть на другой участок Восточного фронта.

Генерал фон цур Мюлен сел в присланный за ним «Опель-Капитан» и поехал в свою новую дивизию. Вперёд тут же укатили четыре мотоцикла с колясками и двухосный бронеавтомобиль, а непосредственно машину охраняли два бронетранспортёра и лёгкий танк, а также трофейная русская бронемашина.

Вскоре генерал уже осматривал штаб своей дивизии, расположившийся в подвале пятиэтажного дома. Достаточно высокие и большие помещения идеально подходили для этого, а из подвала было три выхода, так что даже в случае обрушения дома можно было покинуть штаб дивизии.

После представления новому командиру сотрудников штаба и командиров полков генерал вместе с начальником штаба удалился в свой кабинет для ознакомления с обстановкой.

– Значит, герр оберст, кроме места расположения русского полевого госпиталя вы ничего толком не знаете?

– Герр генерал, наши разведывательные группы понесли большие потери, практически все они перехватываются русскими.

– Почему тогда русские чувствуют себя в нашем тылу как у себя дома?! Вы смогли выяснить, как они просачиваются к нам?

– К сожалению, нет. Они появляются в нашем тылу внезапно и затем так же внезапно исчезают, все попытки их выследить ни к чему не привели.

– Но почему тогда вы хотя бы не уничтожили русский полевой госпиталь? У вас есть артиллерия, нанесите массированный артиллерийский удар по русскому госпиталю.

– Боюсь, герр генерал, такой приказ откажутся исполнять.

– Не понял. Что значит «откажутся исполнять»?!

– Герр генерал, вы на Восточном фронте человек новый, тут есть своя специфика. Против нас действует русская пятая ударная армия, а в её составе – дивизия русского оберста Прохороффа.

– И что с того? При чём тут русский оберст?

– Год назад, когда наши доблестные войска захватили русский город Тернополь, в трёх городских госпиталях нашим солдатам русские дали три письма, написанных тогда ещё гауптманом Прохороффым. В письмах было предупреждение: не трогать русских раненых и медперсонал.

– И что?

– Тогда над этими письмами просто посмеялись, русских раненых убили, часть медперсонала – тоже, и эти госпитали заняли немцы. А спустя неделю все три госпиталя были вырезаны. Главврачам отрезали головы. Были также оставлены записки: мол, вас предупреждали. В течение ближайших недель почти треть наших медиков вместе с находившимися при них ранеными была уничтожена: русские целенаправленно бомбили, обстреливали и сжигали наши госпитали и медицинские колонны. В итоге самому командующему пришлось посылать к русским своего парламентёра с предложением прекратить уничтожать медиков и раненых. Русские согласились, но предупредили: если мы снова примемся за обстрелы госпиталей и санитарных колонн, то они возобновят целенаправленное уничтожение наших раненых и врачей.

Оберст Прохорофф, который нам противостоит, и так устроил тут настоящий ад, это его диверсанты орудуют. И если тронуть ещё и русских раненых, то все причастные к этому будут уничтожены. Если вы будете настаивать на выполнении такого приказа, то я не исключаю даже, что вас могут убить собственные солдаты. Или, чтобы спасти себя, просто передадут вас русским, заявив, что это вы отдали приказ обстрелять их госпиталь.

Когда однажды наши бомбардировщики разбомбили русский госпиталь, через пару недель этот аэродром был не просто уничтожен русскими – они вырезали всех до последнего человека и опять работали в основном холодным оружием. Командованию отрезали головы и положили рядом бумагу с пояснением: бомбить госпитали нельзя. Теперь обстрелы русских госпиталей или санитарных колонн – табу: никто не хочет специально привлекать к себе внимание головорезов оберста Прохороффа.

Генерал фон цур Мюлен от такого просто офонарел: он и представить себе не мог, что солдаты вермахта кого-то боятся и способны проигнорировать приказ вышестоящего начальника. Однако начальник штаба дивизии, уже пожилой оберст, не производил впечатление труса, а то, что он рассказывал, невозможно было представить себе и в страшном сне. Однако предшественник генерала бесследно исчез, а его охрана была уничтожена. Оберст рассказал, что по ночам тут совсем не безопасно: бесследно исчезают не только отдельные часовые, а целые патрули, а небольшие подразделения наутро могут оказаться полностью вырезанными. Во Франции такого и близко не было. Генерал решил выехать на позиции и лично их осмотреть.

Снова под усиленной охраной фон цур Мюлен выехал к передовой. В этой поездке его сопровождал начальник разведки. Вскоре кортеж остановился, примерно за полкилометра от передовой, и дальше они пошли пешком, сначала по улицам, а потом по крытым ходам сообщений и через дома, пока не оказались на батальонном наблюдательном пункте.

– Убедительно прошу вас, герр генерал, только не высовывайтесь, это очень опасно: русские снайперы охотятся за всеми подряд.

– Ещё и русские снайперы! А вы не пробовали их уничтожить?

– Пробовали.

– И какой результат?

– Четыре наши снайперские команды были уничтожены, а русские по-прежнему охотятся на всех, кого только видят.

«Чёрт знает что, теперь ещё и русские снайперы».

Прильнув к стереотрубе, спрятанной в глубине комнаты, чтобы не выдать себя блеском линз на солнце, фон цур Мюлен стал изучать русские укрепления. Дом прямо перед ним был уничтожен, и вид открывался отличный. Прямо напротив, метрах в двухстах, стоял полуразбитый дом, окна первого этажа которого были заложены кирпичами, оставлены только узкие бойницы. Вот из одной такой бойницы коротко татакнул ручной пулемёт, и снова затишье. Вокруг ряды разрушенных строений и сгоревшие коробки немецкой техники. Правда, тел солдат не видно.

– Майор, – обратился генерал к командиру батальона, – почему тут нет тел солдат?

– Русские не препятствуют нашим похоронным командам забирать тела погибших при штурме солдат. Жара, и им, видимо, самим не хочется дышать вонью разлагающихся тел. А мы иногда находим ещё живых солдат. На это время наступает затишье, и даже русские снайперы замолкают.

«Чёрт знает что, – снова подумал генерал. – Расскажи об этом кому из знакомых, так никто не поверит, но, судя по всему, это правда. Господи, за что мне всё это?! Почему именно меня выдернули из благословенной Франции и отправили в этот ад?»

Вернувшись в штаб, генерал ещё раз всё обдумал и решил не искушать судьбу приказом о нанесении артиллерийского удара по русскому госпиталю. Всё же надо прислушаться к старожилам, по крайней мере, не стоит с ходу настаивать на своём. Двое приятелей, приезжавших к нему в Марсель в отпуск с Восточного фронта, рассказывали настоящие ужасы. В отличие от других, русские бились фанатично, и основные потери вермахт нёс именно на Восточном фронте. Поэтому, пока он во всём не разберётся, не стоит рубить с плеча. Да и начальник штаба не будет ему откровенно лгать. В конце концов, приказать накрыть русский госпиталь огнём он ещё успеет.

Вскоре жизнь потекла однообразно: линия фронта в Сталинграде стабилизировалась, и все попытки немцев оттеснить нас к Волге провалились. Наши соседи после начальственного пенделя от комфронтом принялись выстраивать оборону наподобие моей, так что теперь я был спокоен за свои фланги. Немцы пока тоже затихарились, хотя в то, что они прекратят попытки выбить нас из Сталинграда, я не верил.

И вот внезапно к нам приехал корреспондент «Комсомольской правды». Ну корреспондент и корреспондент, что тут такого, спрашивается? А всё дело в личности корреспондента. К моему несказанному удивлению, это оказался сам Аркадий Гайдар. Насколько я знал, он погиб в начале войны, попав в окружение, когда именно и где – без понятия. А тут он сам, собственной персоной, живой и здоровый[25].

Гайдара знали многие – популярный детский писатель, да и вышедший в 1940 году фильм «Тимур и его команда» смотрели практически все, – так что вокруг него сразу образовалась группа почитателей. Мне же Гайдар показался простым человеком. Он с интересом слушал моих бойцов, которые рассказывали ему о своих боях. Гайдара сводили на передовую, он сделал снимки наших и немецких позиций и даже отличился при отражении немецкой атаки.

Хотя в последнее время наступило относительное затишье, но временами немцы предпринимали попытки прорвать нашу оборону. Как раз такая попытка и произошла, когда Гайдар был на передовой. Я его не сопровождал, но с ним был мой порученец. Они с Гайдаром как раз вышли из комнаты, служившей огневой пулемётной точкой, когда в амбразуру влетел немецкий малокалиберный снаряд. Как на флоте бывает «золотой выстрел», когда снаряд попадает в крюйт-камеру, так и тут 37-миллиметровый снаряд попал точно в амбразуру и разорвался позади трёх бойцов.

Сразу среагировав на раздавшийся взрыв, Гайдар с моим порученцем мгновенно вернулись назад и увидели лежавших на полу бойцов и неповреждённый «максим» в амбразуре. Подскочив к пулемёту, Гайдар открыл убийственный огонь по пошедшим в атаку немцам, а мой порученец стал на это время его вторым номером. От «максима» Гайдар оторвался, только когда прибежали новые бойцы, которые сменили его у пулемёта.

Гайдар пробыл у нас больше недели, излазив все позиции, а вскоре в газете «Комсомольская правда» вышел его очерк «В развалинах Сталинграда», где он подробно, с фотографиями, описал наши будни и как мы защищаем город имени Сталина. Я, кстати, по итогам того боя представил Гайдара к ордену Красной Звезды, который он получил очень быстро, чему можно было не удивляться: человек он был известный, а подвиг – реальный. Уже на следующий день весь фронт знал, как Гайдар лично отражал немецкую атаку, встав к пулемёту на место погибшего расчёта.

А в остальном всё было относительно спокойно. Мои потери в живой силе и технике были относительно небольшими: в городе бронетранспортёры использовались мало, да и под прямой огонь противника я их не ставил, нашей главной задачей было отвлечение на себя максимального количества немецких войск. Вскоре между нашими позициями пролегла линия сплошных разрушений, да и дома, где мы укрепились, тоже в большинстве своём были полуразрушены.

Так постепенно наступила осень, а за ней и зима. За всё это время немцы так и не смогли продвинуться вперёд ни на метр. Кстати, мирных жителей в городе не осталось, всех их эвакуировали, как и предприятия.

Вот так всё и продолжалось до 13 ноября 1942 года, когда, согласно операции «Уран», советские войска нанесли мощные фланговые удары по группе армий «Б», в результате чего, как и в моей истории, в полное окружение попала 6-я немецкая армия генерала танковых войск Паулюса[26].

Наша армия всё это время так и простояла в обороне, лишь периодически меняя части на передовой, чтобы бойцы и командиры могли немного отдохнуть. После того как 6-ю армию замкнули в котле, мы подождали две недели, пока немцы основательно потратят свои запасы, чему активно помогали мои диверсанты. Правда, после того как выпал снег, работать им стало несколько сложновато, труднее стало прятать свои следы, но ребята всё равно работали.

Я, кстати, тоже времени зря не терял – подготовил штурмовые отряды. По моему заказу мне изготовили стальные нагрудники и щиты, и когда через пару недель после окружения 6-й армии мы пошли вперёд, мои штурмовые группы приступили к зачистке. Впереди шли щитоносцы, они первыми входили в дома, а за ними следовали бойцы в кирасах и с автоматами. Дальше действовали стандартно: в помещение закидывалась граната, а после её взрыва врывались бойцы и открывали массированный огонь по любому шевелению. Действовали хоть и медленно, но планомерно, зачищая каждый дом. И тут им помогала бронетехника, которая, двигаясь посередине улиц, огнём своих орудий и пулемётов давила огневые точки противника.

Кстати, штурмовые группы я подготовил не только для своей дивизии, но для всей ударной армии. Севастьянов поддержал мою инициативу и помогал пробивать всё необходимое. В результате у нас опять были лучшие показатели среди других армий и намного меньшие потери. Пригодились и наши подземные ходы: по ним мы постоянно перебрасывали бойцов в немецкий тыл. Несмотря ни на что, немцы сопротивлялись упорно, но мы их давили. Главное, мы точно знали, что мирных жителей в городе не осталось, так что не приходилось опасаться, что они попадут под наш огонь при зачистке помещений.

Методично вытесняя немцев, мы совместными усилиями к 24 декабря закончили уничтожение противника. Тут фельдмаршал Паулюс не стал сдаваться в плен, правда, в итоге он всё равно в него попал, но раненым, и, к сожалению, захватили его не мои ребята и даже не бойцы моей армии. Такой вот облом. Как говорится, не всё коту масленица, что поделать. Но было символично, что немцы, вместо того чтобы праздновать 24 декабря Рождество, самый главный свой праздник, вместо этого будут в трауре по своей 6-й армии[27].

Надо ли говорить, какое воодушевление было в наших войсках и какие огромные потери понёс противник? Не знаю, сколько немцы потеряли в прошлый раз, я имею в виду убитыми, но думаю, что сейчас их гораздо больше, ведь в плен сдалось меньше, а общее количество немецких войск, пожалуй, даже больше, чем было в моей реальности. Город, конечно, жаль, хотя думается мне, что он всё же меньше разрушен, так как мы удержали большую его часть, и её не пришлось позднее отбивать обратно.

После завершения операции нам дали отдохнуть. Никуда отводить, правда, не стали, но мы отошли на свои старые позиции, где у нас всё было оборудовано, и бойцы просто стали отдыхать и отъедаться, насколько это было возможно в нынешних условиях. Уточнив, что минимум пару недель нас трогать не будут, я отпросился у Севастьянова, как своего непосредственного командира, и рванул попутным бортом в Москву. В самолёте промёрз как цуцик, и это несмотря на то что одет был тепло, в валенки и полушубок с ушанкой. Но дуло из щелей самолёта ужасно, а ещё и зима, температура за бортом около сорока градусов мороза. За ночь полёта так и не удалось поспать, приходилось постоянно двигаться да пить горячий чай из трофейного термоса, который я взял с собой – только это и помогало.

Прилетели уже утром, и я сразу рванул в госпиталь. Там повезло, Люда оказалась на месте, и была она уже не санитаркой, а медсестрой. Договориться с главврачом удалось без проблем, и Люду отпустили до второго января, правда, с завтрашнего дня, а сегодня она должна была отработать как положено.

Что интересно, за нами так и остались наши казармы и реммастерские, так что небольшая часть моих бойцов до сих пор находились тут, как, впрочем, и моя «ласточка», которую я не стал брать с собой в Сталинград. По крайней мере, мне тут есть где приткнуться, и если в госпиталь я добрался на попутке, то в часть ехал уже на своей машине, просто вызвав её к госпиталю. Дозвонился до своих прямо из кабинета главврача и немного подождал, а там и заночевал в своей комнате при штабе дивизии.

На следующий день, позавтракав, провёл краткую инспекцию: всё же стоит лишний раз показать, что я не только по своим личным делам тут. А после, взяв «ласточку» с водителем, поехал к Люде. Её адрес я знал, просто не поехал к ней с аэродрома, так как был более чем уверен, что она на работе в госпитале.

Я забрал её, и мы поехали в кино, где сначала посмотрели «Боевой сборник номер 7» с Эрастом Гариным и Сергеем Мартинсоном, а затем фильм-сказку «Волшебное зерно». Надо ли говорить, что я видел много разных фильмов, но мне неожиданно понравились и боевой сборник, и «Волшебное зерно», а ведь снято это всё было в прошлом году.

Конечно, летом гулять лучше, чем зимой, когда очень холодно и кругом полно снега, но тем не менее мы с Людой много гуляли, а когда хотелось есть, шли в ресторан. Она всякий раз смущалась: не привычна была ходить по ресторанам. Деньги у меня были, оклад исправно шёл, а тратить его было не на что, так что вполне мог позволить себе несколько раз сходить с понравившейся мне девушкой в ресторан, хотя, конечно, цены кусались. А что делать – война, а ресторан, считай, коммерческий. Несмотря на войну, кормили там хорошо, хотя разносолов я не заказывал, всяких там фуа-гра, трюфелей, артишоков и прочей интеллигентско-буржуйской хрени. Жареная картошка с мясом и овощными салатами – привычно, вкусно и сытно. Что ещё надо? Это гнилая интеллигенция без пармезанов и хамонов жить не может, а мы люди простые, нам что попроще да попривычней. Люда, кстати, тоже выбирала подобные блюда, а из алкоголя брали лёгкие вина.

Обычно когда я раздевался (ведь не в полушубке сидеть за столом, в ресторанах было тепло), все замирали, увидев мой иконостас, да и звание при моём слишком молодом возрасте многих смущало. Но фронтовики, которые изредка тут попадались, меня опознавали как своего, хотя в основном посетителями ресторанов были штабные крысы, разные ответственные товарищи и непонятная шелупонь. Пару раз такие, судя по всему криминальные товарищи пытались подкатить к Люде, но было достаточно только холодно на них посмотреть, чтобы они тут же с извинениями исчезали.

Однажды к нам подвалил подвыпивший майор. Явно за сорок, с лишним весом и уже успевший неплохо принять на грудь, он упорно хотел вытащить Люду танцевать. Её отказ его не остановил, и он схватил её за руку. Мне пришлось встать и сжать его руку так, что он разжал пальцы и выпустил руку Люды. Хорошо, что до мордобития всё же не дошло: сам майор уже мало что соображал, но его товарищи были ещё в адекватном состоянии и, верно оценив обстановку, утащили его прочь. Они почувствовали от меня смертельную опасность и не просто оттащили своего дружка, но и, оперативно расплатившись, вообще свалили из ресторана.

Такие моменты портили мне наслаждение отдыхом и общением с понравившейся девушкой. То, что я мог постоять и за себя, и за неё, не вызывало сомнений, вот только возможные последствия… Не хотелось тратить время своего и так небольшого отпуска на разбирательства, а ведь в случае драки придётся разбираться с милицией и патрулями. Оно мне надо?

Чем дольше я общался с Людой, тем больше она мне нравилась. И ведь я знал, что после войны выбор девушек будет огромный: множество молодых ребят погибнет на войне, девушек будет намного больше, чем парней, так что выбирай – не хочу. Но я понял, что мне нужна только Люда. Она была настоящей. Насмотрелся я в своё время на девиц, которым было по барабану, как ты выглядишь и сколько тебе лет, главное – сколько ты зарабатываешь. Они хоть со старпёром лягут и ноги раздвинут, лишь бы он им бабки давал, а остальное неважно. Или будут с тобой, пока у тебя всё хорошо, а случись какая проблема или беда, так только её и видели. Люда была настоящей, и, судя по всему, она будет меня ждать любого – хоть здорового, хоть больного.

Итог был закономерен: Новый год мы отпраздновали вместе, а проснулись утром в одной кровати. И да, я был её первым мужчиной. Утром, когда мы проснулись, я сделал ей предложение, и Люда не колебалась ни секунды. После этого мы поехали расписываться. Не знаю, доживу я до конца войны или нет, но облегчить ей жизнь постараюсь. Я оформил на неё свой аттестат: мне деньги почти не нужны, а ей пригодятся.

Второго января утром я отвёз её в госпиталь, а затем поехал на аэродром. Как раз был попутный борт в Сталинград. Я был очень доволен своей поездкой в Москву: и отдохнул, и личную жизнь устроил.

Глава 9

Обратный перелёт ничем не отличался от предыдущего, я всё так же спасался горячим чаем из термоса, правда, в этот раз взял с собой два. Перед полётом успел смотаться на рынок и купить; содрали с меня за него очень неслабо, но деньги были. Сейчас, кутаясь в полушубок, я пил горячий чай с малиной и брусникой, которые добавил в термос, и холод на время отступал. Можно было, конечно, ещё и алкоголь добавить, но не в этом случае, так как в итоге будет только хуже.

Да, это вам не комфортные лайнеры из моей прежней жизни, где и тепло, и сервис со стюардессами. Тут продуваемый салон и сервис бортмеханика, который лежит исключительно в информационной плоскости: когда будем на месте и когда сделаем промежуточную посадку. Хорошо, что промежуточная посадка длится два часа, которые мы проводим в жарко натопленном помещении. Там можно не только отогреться, но и перекусить, а также справить нужду, поэтому вторая часть полёта проходит терпимо, к тому же у меня есть второй термос с горячим чаем. Хотя, похоже, я с этим термосом сглупил: можно было просто мой старый тут снова наполнить свежим горячим чаем.

Наконец полёт подходит к концу, и мы благополучно садимся на полевом аэродроме, а после нас и пара истребителей, которые нас сопровождали после взлёта с промежуточного аэродрома. Меня ждёт машина, и, нырнув в неё, я щурюсь от блаженства. Американки изначально идут с печками, и убирать их для удешевления и упрощения производства не стали, а потому хоть температура в машине и не очень высокая, но после самолёта кажется, что жарко. Ну а потом два часа езды по занесённым снегом дорогам. Высокая посадка и полный привод колёс с большими грунтозацепами позволяют нам уверенно ехать и нигде не застрять.

Сначала приходится ехать в штаб армии, доложиться Севастьянову о своём прибытии, всё же субординацию надо соблюдать. Но там я не задерживаюсь и вскоре уже вхожу в штаб своей дивизии. Наконец можно расслабиться и даже накатить граммов сто водочки для сугреву, теперь никаких препятствий для этого нет. Сытный ужин, а затем, немного послушав радио, заваливаюсь спать под тёплым одеялом.

С самого утра караю невиновных и награждаю непричастных, а именно проверяю состояние дел в дивизии, благо за время моего отсутствия никаких ЧП не произошло.

Три недели отдыха – и новый приказ. Услышав его, я, честно говоря, обрадовался. Мы, то есть вся наша 5-я ударная армия генерала Севастьянова, возвращаемся в Москву, на место своей прежней дислокации. Теперь штабу первым ехать необязательно, на месте уже всё устроено, так что остаёмся контролировать отправку дивизии в Москву. В итоге возвращаемся самыми последними вместе с комендантской ротой в качестве охраны аж через две недели.

Пускай ехать пришлось намного дольше, чем лететь на самолёте, но для штаба дивизии выделили не теплушки, а нормальные вагоны, даже пара купейных была, так что доехали в тепле. Да и как-то успокаивает такое передвижение. Запах угля, мерное покачивание вагонов и перестук колёс, горячий чай в стакане с металлическим подстаканником и возможность просто сидеть и смотреть в окно на заснеженные просторы своей страны. Думаю, не я один получил удовольствие от этой поездки.

Наконец прибываем в Москву. С грузовой платформы, прицепленной к нашему поезду, сгоняют мою машину, и я еду в казармы. В части всё нормально, бойцы расслабляются в тёплых казармах – пусть, им тоже надо хоть так расслабиться, ведь через пару дней я снова начну их гонять. И только разобравшись с делами, еду к жене. Да, вот так, прежде дела, и ничего тут не поделаешь, война как-никак.

Люда дома. Когда я появляюсь, она с радостным визгом виснет у меня на шее. А затем меня, как пыльным мешком по голове, озадачивают:

– Игорёша, тут такое дело… У меня задержка, уже третья неделя пошла.

Я, понятно, в первый момент не врубаюсь, какая такая задержка, и только потом до меня доходит, как до того жирафа. И тут я чуть не спалился, хорошо, что успел сообразить, а то чуть было не спросил: а что тесты на беременность показали? И как бы я потом ей объяснял, что это за тесты такие?

Да, вот так снайпер: считай, с первого захода в цель попал. Правда, есть ещё вероятность, что это просто задержка, бывает такое у женщин, но всё же мне кажется, что Люда залетела.

Радостный, я возвращаюсь в часть. А тут приказ: через три дня быть в Кремле при всём параде. Однако и на этом дождь из плюшек не закончился. На следующий день было общее построение всей нашей армии – хорошо, что рядом было большое поле, все поместились. Приехали Василенко, Шапошников и Ворошилов.

Поводом для построения оказалось наше переименование: мы теперь 4-я гвардейская армия[28]. Вместе с пополнением будет пять механизированных дивизий, и есть у меня предчувствие, что не минует нас Курская битва. Я уже успел глянуть численный состав дивизий, и на его основании можно судить, что нами как минимум усилят танковые части. С чего я так решил? Так всё очень просто: в составе каждой дивизии отдельный танковый батальон и дивизион штурмовых самоходок, в каждом полку – дивизион противотанковых, плюс на всю армию – полк тяжёлых танков. В сумме получается вполне неплохое количество тяжёлой бронетехники, вполне на танковую дивизию тянет.

После построения был праздничный ужин, а через день с Севастьяновым и ещё несколькими командирами мы в парадной форме двинулись в Кремль. Нас награждали за Сталинград: всё же мы приличные силы немцев там к себе приковали. А сколько уничтожили! Но главное, удержали город и не пустили врага к Волге.

Мне и Севастьянову дали Героев, у меня это была уже вторая Золотая Звезда Героя. Остальных командиров тоже наградили орденами. Но главное, мне дали квартиру в Москве. При других обстоятельствах мне это было бы по барабану, я не хапуга, да и до конца войны ещё дожить нужно, но теперь, когда я женился и, судя по всему, скоро стану отцом, квартира будет очень кстати. Люда жила в общежитии, две девчонки в одной комнате, просто на Новый год её соседка уехала к своим родителям в Подмосковье, вот комната и оказалась в полном нашем распоряжении.

Квартиру дали четырёхкомнатную, я на такие хоромы даже и не рассчитывал, но не отказываться же. Расположена она была в центре Москвы, дом стоял возле небольшого парка с каналом или речкой – я даже не знал, как они назывались, так как нас с женой привёз водитель. Немаловажным достоинством квартиры оказалось её расположение неподалёку от станции метро, всего полкилометра пешком. Мне-то без разницы, а вот Люде будет очень удобно: у неё личного транспорта нет, приходится пользоваться общественным. Дом был достаточно новым, построенным в середине тридцатых годов. Он имел внутренний двор, где разбили зелёный уголок, а посередине двора располагался небольшой фонтанчик.

Квартира находилась на втором этаже. В ней были спальня, детская, кабинет и гостиная, и это не считая большой кухни, которая вполне могла служить и столовой. Потолки оказались высокими, а комнаты – светлыми и даже частично меблированными, хотя в любом случае нам придётся докупать мебель. Но первым делом мы отправились покупать постельное бельё, которого не оказалось.

Дом был полупустым, и, наверное, именно поэтому мне тут и дали квартиру. Очень многие осенью 1941 года уехали из Москвы: кто эвакуировался вместе с предприятиями, а кто уехал и сам. В результате свободного жилья оказалось достаточно. Надеюсь, у нас потом не возникнут проблемы с бывшими жильцами, я ведь даже не знаю, кто тут раньше жил и почему уехал.

Армия пока ждала поставок новой техники, и я, пользуясь своим служебным положением, ездил с Людой по рынкам и магазинам, закупая всё необходимое. Денег хватило, хотя под конец я основательно растратил свои капиталы, так что пришлось немного ужаться. Однако всё необходимое мы купили, даже холодильник – крайне необходимую в хозяйстве вещь. Разумеется, он был импортным, американским, и обошёлся мне в солидную копеечку.

Пришлось мне ещё раз договариваться с Людиным начальством, чтобы дали ей несколько свободных дней. Нам пошли навстречу и дали ей четыре дня на обустройство. В итоге квартира стала как конфетка – не спорю, в основном благодаря заслугам жены. Всё же нам, мужикам, много не надо, а бабы жить не могут без занавесочек, рюшечек, сервизов и прочих безделушек.

Я ездил по Москве и смотрел на город, который разительно отличался от осенней Москвы 1941 года. Вроде всё оставалось прежним – прифронтовой город с зенитками на улицах и крышах домов, с военными патрулями и заклеенными крест-накрест бумажными полосами окнами, – но ощущение было другим. Если осенью 41-го настроение людей было обречённо-подавленным, то теперь от этого не осталось и следа. Да, победа ещё не близка, но она будет – в этом уже никто не сомневался.

Люда все эти дни носилась по городу как метеор, стараясь успеть сделать как можно больше. Она изо всех сил старалась обустроить семейное гнёздышко, пока у меня и неё было свободное время, так как вскоре ей снова предстояло вернуться на работу в госпиталь, а мне – в часть, и будет ли у меня время вырваться снова, я не знал. Да, я командир дивизии, но это не значит, что могу уезжать когда угодно и на сколько угодно. Эти дни пролетели мгновенно. Я успел прописаться в квартире сам и прописать Люду, а после, оставив её в одиночку обустраивать семейное гнёздышко, вернулся в часть.

Снова закрутились армейские будни. Мы с Севастьяновым сидели в штабе и составляли график дежурств и обучения бойцов. Хорошо, что все пять дивизий располагались в одном месте, для чего, правда, пришлось пару местных частей перевести в другое, чтобы мы все поместились тут.

Вскоре начала прибывать новая техника: если бронетранспортёры поступали всё это время небольшими партиями, то тяжёлая техника запаздывала. Первыми прибыли штурмовые СУ-152 из Ленинграда и противотанковые СУ-85 – как раз полностью закрыли штатное расписание. Следом за ними, тоже из Ленинграда, стали поступать новые КВ-3 с мощным орудием ЗИС-6. КВ не особенно изменился, лишь его лоб спрямился и потолстел до 100 миллиметров, также незначительно изменилась и башня под новое орудие, однако с новой длинной пушкой танк выглядел ещё грозней.

Что и говорить, Духову было проще: считай, просто пересмотреть старые наработки, главное, что орудие уже было разработано, его только поставили на производство, и всё. Конечно, скорострельность упала, все же раздельно-гильзовое заряжание не способствует скорострельности, это вам не унитарные снаряды. Зато мощность выстрела была достаточно большой: по крайней мере, на дистанции в километр бронебойный снаряд пробивал порядка 200 миллиметров брони[29]. Теперь не будет игры в одни ворота, когда немецкие танки с лёгкостью ещё на дальней дистанции поражали наши КВ и Т-34. Теперь мы не упустим на время лидерство в танкостроении, и КВ также смогут поражать немецкие танки с двухкилометровой дистанции.

Последними стали приходить средние танки, новенькие Т-43 – ещё не Т-44, но уже и не Т-34. Лобовую броню на них увеличили до 75 миллиметров, бортовую – до 60 миллиметров, убрали люк мехвода, оставив лишь щель для обзора, а также убрали пулемёт стрелка-радиста, оставив всего два пулемёта – один курсовой и крупнокалиберный зенитный. Башню немного сдвинули к середине, что позволило сделать люк мехвода не в лобовой броне, а в крыше танка. В качестве орудия была уже апробированная на СУ-85 пушка Д-5, которая на дистанции в километр могла пробить вертикальный броневой лист толщиной в 100 миллиметров, так что новые Т-43 вполне могли бороться с немецкими «кошками» на средней дистанции. Глядя на новые танки, я тихо радовался про себя, ведь теперь потери среди наших танкистов значительно снизятся.

К середине мая мы получили всю полагающуюся нам по штату технику. На фоне других армий мы казались любимчиками: мало того что укомплектовались по полному штату, так ещё и вооружение новейшее, только пошедшее в войска. А передо мной встала во весь рост новая дилемма: с одной стороны, необходимо учить своих людей воевать на новой технике, а с другой – надёжность техники ещё аховая, нередки и многочисленны поломки. Вот и думай: или учить людей и получить к выступлению убитую технику, или беречь технику и получить мало подготовленные экипажи.

Пришлось обучать в основном при неработающем двигателе: экипажи осваивались с внутренней планировкой техники и тренировались с заряжанием и наведением. Для тренировок в движении я использовал часть оставшейся у нас старой техники, а также проводил теоретические занятия, в том числе и на макетах. Среди бойцов кого только не оказалось, а потому они без труда сделали несколько различных макетов местности, а также довольно натурально вырезали модели нашей и немецкой техники, в том числе и орудий. Помещения у нас были, вот там и поставили столы с макетами, на которых и стали отрабатывать тактику и стратегию предстоящих боёв.

Делились на две команды, русских и немцев. Те, кто играл за обороняющихся, готовили свои позиции, это делалось так, чтобы атакующие не знали, что их ждёт, – всё как в настоящем бою. Таким образом, бойцы могли наглядно увидеть, что будет, если они вылетят без разведки на подготовленный к обороне участок. Так и учились, стараясь по мере возможности беречь новую технику, хотя всё же еженедельно выезжали на боевые стрельбы, благо казармы располагались на краю Москвы, так что отхватить кусок земли под полигон и стрельбище удалось.

В начале июня к нам приехал сам Сталин. Все построились, техника стояла в ряд, а машина с вождём медленно проехала вдоль нашего строя. Сталин остался доволен осмотром, а я понял, что скоро нас снова бросят на фронт и, вероятней всего, под Курск.

Интерлюдия 2

Вернувшись с осмотра 4-й гвардейской армии, Сталин в своём кабинете вновь стал разглядывать висевшую на стене большую карту боевых действий. По донесению разведки, немцы планировали этим летом нанести нам мощный удар и окончательно сломить наше сопротивление. В качестве места сражения был выбран Курск, именно туда немцы стягивали свои силы, в том числе новейшие танки, которые только в этом году стали массово поступать в их войска.

С «тигром» наши войска уже успели столкнуться ещё в начале осени прошлого года, правда, такие случаи были единичными, но тем не менее один подбитый танк смогли утащить к себе. Его сразу отправили в Кубинку, где тщательно изучили и даже провели по нему стрельбы, изучая, как наши орудия способны с ним бороться. Результаты были неутешительными: подбить новый немецкий танк можно было только с близкого расстояния, в то время как он сам с лёгкостью пробивал издали броню наших танков. Даже КВ, который раньше был малоуязвим для немцев, теперь терял все свои преимущества. А ведь Прохоров ещё в начале 1942 года говорил о том, что немцы скоро получат новые танки и модернизируют старые и что для борьбы с ними потребуется новая техника.

Хорошо, что новые СУ-85 очень хорошо показали себя в боях с новыми немецкими танками: на средней дистанции они уверенно пробивали их броню. Не зря он всё же решил заранее обновить танковый парк и дал задание конструкторам в кратчайшие сроки разработать новый средний и тяжёлый танки. За это время в боях захватили ещё несколько немецких «тигров», и их обстрел новым КВ показал, что тот с лёгкостью может уничтожить «тигр» с дальней дистанции, да и лобовая броня КВ тоже подросла и лучше держит выстрелы немецких танков, так что, считай, они будут наравне.

Сегодня он посмотрел на армию Севастьянова. Она не танковая, но тяжёлой техники в ней хватает, и, по донесениям, Севастьянов с Прохоровым всё это время учили своих бойцов. Да и боевого опыта у них более чем достаточно, большинство бойцов уже опытные фронтовики. Эта армия полностью укомплектовалась новой техникой и должна показать хороший результат в предстоящем сражении. Она усилит 1-ю гвардейскую танковую армию генерала Катукова, которая тоже почти полностью перевооружилась на новую технику. Всю весну, как только в производство пошли Т-43 и КВ-3, они шли исключительно в армии Севастьянова и Катукова.

Посмотрим, как Прохоров покажет себя под Курском. Если хорошо, то можно будет дать ему генерала и официально назначить начальником штаба к Севастьянову, а потом и самого поставить на армию.

2 июня 1943 года. Москва

Я крепко обнимал жену, животик которой уже заметно выпирал, а она плакала. Люда уже привыкла, что мы регулярно виделись, ведь я при любой возможности ездил домой, но вчера пришёл приказ о выдвижении к Курску, и сегодня я сказал ей, что через день отбываю.

За это время жена превратила казенную квартиру в уютное семейное гнёздышко, я по мере возможности ей помог, но в основном покупкой всего необходимого. Вскоре жена перейдёт на административную работу в своём госпитале, и рожать она будет тоже там.

Люда уже успела перезнакомиться со всеми соседями, что не уехали в эвакуацию, кое с кем познакомился и я. В основном тут жили ответственные работники, но было и несколько военных. Правда, в основном здесь жили сейчас их семьи, а сами военные были на фронте, хотя периодически они ненадолго появлялись дома. Вроде все были адекватными, жили дружно, но, с другой стороны, все они были не простыми людьми. Сказать точно, что нас, скажем так, приняли в свой круг, я не мог, хотя вроде относились нормально. Однако мой возраст и то, что моя жена была простой медсестрой в госпитале, могло стать причиной считать нас выскочками. Главное, что скандалов не было, а если будут сплетничать за нашими спинами, то и пусть. Переживём, главное, чтобы кто-нибудь не начал в открытую наезжать на жену. Но думаю, что такого не будет.

Провожать себя я Люде запретил: ей с её животом только и не хватало мотаться по городу, пусть дома сидит. Перед отъездом я ещё кое-какие продукты ей подкупил. Кстати, жена сошлась с управдомом, женщиной за сорок, чей муж по инвалидности не попал в армию и работал в нашем доме дворником. В случае чего Лидия Степановна охотно поможет Люде. Люда частенько ходила к управдому в гости, благо та жила в этом же доме. Одной жене было скучно, вот она и сошлась с Лидией Степановной, а я был этому только рад, всё же рядом будет не посторонний человек. И да, я мог, конечно, прислать за женой свою «ласточку» с водителем (она ведь оставалась в расположении части с небольшим количеством тыловиков), но решил, что жене лучше лишний раз не волноваться.

Вот так через день я и отправился под Курск. Под штаб нам выделили два купейных вагона, остальные были плацкартными. Севастьянов ехал со мной, мы даже в одном купе расположились. Хотя до начала Курской битвы ещё было время, лучше прибыть туда заранее и получше подготовиться.

Через день мы прибыли в Курск, освобождённый ещё 9 февраля этого года, и стали выгружаться. Местом нашей дислокации назначили посёлок Ивня, именно там и расположился наш штаб. Вместе с комендантской ротой в эшелоне был и инженерный батальон, который и приступил к строительству штаба.

В посёлке было барское имение, однако располагаться там мы не стали: слишком опасно. Под штаб выбрали лесок рядом с посёлком. Там, разметив под землянки землю, принялись усиленно копать. Размечали тоже не абы как, а стараясь втиснуться под растущие деревья, перед этим натянув маскировочные сети, тем самым полностью всё замаскировав для немецких самолётов. А какой смысл в таком штабе, если противник ещё на стадии строительства всё узнает? А так и будет, если не закрыть всё от обзора с неба. Если вдруг неприятель стал массово копать землю под землянки, значит, в этом месте будет какой-то объект.

Разумеется, со временем немцы узнают примерное расположение штаба, однако сразу после строительства настоящего штаба сапёры построят фальшивый штаб, и мы разместим там зенитки. И от настоящего штаба угрозу отведём, и ловушку для немецких самолётов сделаем, пускай под обстрелом зениток пустой лес бомбят.

По мере прибытия частей разводили их по местам, и все принимались усиленно рыть землю, готовя оборону. По замыслу начальства мы должны были воевать от обороны: сначала максимально ослабить противника, отбивая его атаки, и только затем перейти в контрнаступление. Так, кстати, было и в моей истории, не зря Курская битва длилась около двух месяцев, хотя, конечно, решающим стало сражение у Прохоровки, когда в открытом танковом бою сошлись две танковые армады. Кстати, Прохоровка находилась не так далеко от Ивни, где мы расположились. Нам выделили второй эшелон обороны, но это не значило, что мы всё время будем сидеть на попе ровно.

Как представитель своей армии, разумеется, с одобрения Севастьянова, я отправился по соседям. В моих планах была тщательная разведка прилегающей местности, как у нас, так и на стороне противника, а также по возможности проведение диверсий в тылу врага. Взял три бронетранспортёра в прикрытие: всё же прифронтовая полоса, немцы тоже к нам в тыл регулярно ходят, и рисковать по-глупому я не хотел. А так два трёхосных и один двухосный бронетранспортёры прикрывали мою машину, плюс один зенитный со спаркой из американских крупнокалиберных «браунингов» должен был защитить нас от атак с воздуха. Хотя к этому времени положение в воздухе выровнялось, с летом 41-го не сравнить, когда господствовала исключительно немецкая авиация, но всё равно следовало подстраховаться.

Я объезжал штабы моих соседей, стоявших в первом эшелоне, и, представившись, предлагал наладить сотрудничество. А мне было что предложить, пусть не считают, что делают мне одолжение. У меня, вернее у нашей армии, была тяжёлая артиллерия, а также штурмовые самоходки, которые тоже можно было использовать как гаубицы для стрельбы не прямой наводкой, а по навесной траектории. Поддержка артиллерией никогда лишней не будет, и за возможность при необходимости получить такую поддержку соседи хватались руками и ногами. Пока при необходимости выпросишь такую поддержку у штаба фронта, всё десять раз уже может поменяться, а так, считай, почти под боком и без всякой бюрократии.

Ещё я предлагал помощь своих снайперов, у меня их много, пожалуй, ни у кого в нашей армии нет такого их количества. Так чего им без дела сидеть? В других дивизиях нашей армии снайперов было поменьше, но всё равно больше, чем в других подразделениях, и все они должны были отправиться на передовую. Ой, чувствую, скоро немцы волками на луну взвоют, а появиться на открытой местности станет для них смертельно опасным номером. Ну и, разумеется, я договаривался о проходе в немецкий тыл моих разведчиков и диверсантов. Это было дело серьёзное: через чужие позиции без предварительной договорённости не пройдёшь, а то мало ли кто уйти решил – вдруг дезертир или предатель?

Вот так я и ездил целую неделю по соседям. Как только с кем договаривался, так сразу от него отзванивался Севастьянову, и наша артиллерия быстро находила себе цели. Соседи тоже были довольны: лишняя артиллерийская поддержка по одному звонку была не лишней, однако возникли вопросы со снабжением. Мы стояли во второй линии и, по идее, стрелять пока были не должны, но тут на тыловиков наседали соседи, и те, плюясь и ругаясь, всё же стали выдавать нам снаряды для гаубиц. Для действенной стрельбы нам пришлось выдвинуть артиллерию в расположение соседей, однако одни орудия мы не отправили, каждое охраняла рота пехоты на бронетранспортёрах. Немецкой бронетехники можно было не ожидать, а вот диверсионные группы противника вполне, поэтому приданная пехота осуществляла охрану орудий.

Снайперы тоже выдвинулись вперёд, и начальство радовалось, а простые пехотные Вани были недовольны, так как обозлённые потерями от снайперов немцы стали активно обстреливать наши позиции. Однако и это мы поставили себе на службу: места расположения таких артиллерийских и миномётных батарей засекались, и после этого в действие вступали наши гаубицы, которые и начинали утюжить выявленные места расположения немецких артиллеристов и миномётчиков.

Очень скоро немцы, понесшие большие потери, прекратили обстрелы наших позиций в ответ на снайперский огонь. А мои снайперы заставили немцев прятаться, стреляя по всем, кого только видели. Попытка противника вести антиснайперскую борьбу с треском провалилась по банальной причине: у нас было больше снайперов, да и в мастерстве они немцам не уступали, хотя тоже временами несли потери, всё же война есть война, и удача не бывает только на одной стороне. Однако тут как раз и сказалось наше количественное превосходство.

Вот так, стоя во втором эшелоне нашей обороны, мы тем не менее принимали самое активное участие в боевых действиях. А вскоре пошли и данные от моей разведки. Для начала разведчики действительно должны были работать исключительно тихо, в первую очередь изучая район действия. Вместе с ними пошли и диверсанты, но тоже исключительно для разведки. Пару недель они изучали территорию, отмечая возможные пути передвижения, все препятствия и места возможных лёжек, которые, кстати, и оборудовали. Чем убегать от преследователей, лучше, оторвавшись от них, залечь в таком укрытии и обождать, пока немцы просто пройдут мимо, чтобы затем, оказавшись в их тылу, спокойно уйти, а немцы пускай дальше ноги стаптывают в поисках моих орлов. Тут спешить не стоит, немцев в округе как блох на барбоске, так что влипнуть в неприятности при спешке и неподготовленности можно на раз.

Организовав процесс, я задумал сделать немцам большую пакость. Однако в одиночку это было не осуществить, да и по-любому прежде следовало дождаться доклада разведки о том, кто нам тут противостоит и какими силами.

Глава 10

Моя машина с охраной заехала на организованную рядом со штабом армии стоянку, представлявшую собой свободные места под деревьями, над которыми ещё были натянуты маскировочные сети. Единого места заезда не было, заезжали и выезжали как хотели, зато и колеи не накатают. Конечно, со временем станет заметно, но к тому времени, думаю, и мы пойдём вперёд.

Открыв бронированную дверь, я вылез из своей командирской машины. Тёплый ветер с запахом леса обдул меня, сверху шуршали кроны деревьев, а внизу скакали по земле, словно играя, солнечные лучи. Ребята из охраны вылезли из машин, но остались стоять рядом с ними. Кто-то, пользуясь случаем, растянулся на земле, благо лето, земля тёплая, так что ловили момент.

Расположенные между деревьями землянки были хорошо замаскированы. При их строительстве сначала аккуратно снимали дёрн, а затем, после строительства, возвращали его назад, обильно поливали, и через несколько дней уже нельзя было сказать, что тут снимали дёрн. Кроме того, сверху высадили кусты, в том числе замаскировав ими выходы из землянок, а потому даже на бреющем полёте невозможно было сверху обнаружить наш штаб.

Неподалёку тарахтел генератор, который снабжал штаб электричеством. В своё время мы в качестве трофеев захватили у немцев пару десятков таких мобильных генераторов на базе грузовых машин, и сейчас пара таких машин обеспечивала электричеством штаб армии. Работали они попеременно, чтобы можно было их обслуживать. У меня в штабе дивизии тоже была пара таких машин, да и в других дивизиях и в некоторых полках.

Севастьянов был на месте, и я прошёл к нему.

– Что хотел? – совсем не любезно поприветствовал меня Севастьянов.

– Да задумка одна есть. Однако мне не только самому её не осуществить, так и нашей армии тоже. Требуется разрешение командующего фронтом и содействие обороняющихся дивизий.

– Ты что задумал?

– Немцы же сейчас как оглашенные рвутся вперёд, вот я и хочу устроить им пакость. Скажем, сделаем вид, что им удалось прорвать наши позиции. Их действия?

– Рвануть вперёд, на оперативный простор, и начать громить наши тылы, в первую очередь склады и штабы.

– Правильно. Только, разумеется, выпускать их на оперативный простор я не собираюсь. Нужно подобрать подходящую местность и, дав им возможность продвинуться на десять-пятнадцать километров, устроить огневой мешок, одновременно с этим мощным фланговым ударом перерубив пробитый ими коридор.

– Задумка интересная, но тут ты прав: один я такой вопрос решить не смогу, надо с командующим фронтом посоветоваться. Ты иди. Я, как только что станет известно, свяжусь с тобой.

В целом я остался доволен разговором с Севастьяновым: по крайней мере, он меня спокойно выслушал и обещал поговорить об этом с командующим фронтом, так как без него ничего не получится, слишком крупной получается операция.

Севастьянов, после того как полковник Прохоров уехал к себе в дивизию, ещё раз очень тщательно прокрутил в голове состоявшийся разговор. В общих чертах вполне реальный вариант, который может получиться: немцы тут непуганые, подобные трюки с ними не проводили.

Взяв телефонную трубку, Севастьянов велел связистам соединить себя с командующим фронтом. Пришлось прождать почти полчаса, так как командующего не было на месте. Наконец раздался телефонный звонок.

– Здравия желаю, Николай Фёдорович, это вас генерал Севастьянов беспокоит. У меня только что был полковник Прохоров, и у него есть интересная идея, как устроить немцам неприятный сюрприз.

– День добрый. Наслышан я про полковника Прохорова. Вот что, судя по всему, тут не на два слова разговор, так что езжай, пожалуй, ты ко мне в штаб фронта, там спокойно и обсудим, что твой полковник опять придумал.

Севастьянов положил трубку. С одной стороны, ему не хотелось ехать в штаб фронта, а с другой – это действительно не телефонный разговор: не дай бог, информация к немцам уйдёт, тогда последствия могут быть совершенно непредсказуемыми.

Вызвав свою машину и охрану, Севастьянов поехал в штаб фронта, куда и прибыл хоть и без приключений, но уже под вечер. Ватутин оказался свободен, а потому, позвав ещё начальника штаба и члена военного совета, он и выслушал Севастьянова.

– Добрый день, товарищи. Генерал Севастьянов, командир четвёртой гвардейской армии. Сегодня ко мне обратился командир одной из моих дивизий полковник Прохоров.

– Генерал, это не тот Прохоров, что осенью сорок первого вывел из киевского котла штаб генерала Кирпоноса? – спросил его генерал-лейтенант Павлович, исполнявший обязанности начальника штаба Воронежского фронта.

– Он самый. Хотя сам он ещё очень молод, но голова у него варит отлично.

– Так что он предложил? – нетерпеливо спросил Ватутин.

– Он предлагает устроить немцам фальшивый прорыв.

– Это как? – спросил уже член военного совета фронта генерал-лейтенант Хрущёв.

– Он предлагает на подходящем месте позволить немцам прорвать наш фронт и пропустить их на десять-пятнадцать километров вглубь нашей обороны. В подходящем месте их встретит и остановит заслон, тем самым заставив немцев подтянуть резервы. Когда достаточное их количество скопится перед заслоном, мощным фланговым ударом перерубить пробитый коридор, а затем устроить скопившемуся противнику огневой мешок. Ловушка рассчитана максимум на дивизию противника, в любом случае большее количество пропускать нельзя. Мы стягиваем к заслону всю тяжёлую артиллерию моей армии, а также штурмовые самоходки. Все противотанковые самоходки становятся в оборону вместе с двумя моими дивизиями, ещё две дивизии рассредоточиваем на флангах, чтобы немцы не разбегались.

– А дивизия Прохорова что будет делать? – спросил Ватутин.

– Дивизия Прохорова делится на две части и сначала фланговым ударом закрывает немецкий коридор, а затем, развернувшись на две стороны, держит оборону и по возможности наносит прорвавшимся немцам удар с тыла. Как только коридор схлопывается, мы наносим по немцам артиллерийский удар, после чего переходим в контратаку, где главную роль играют мои тяжёлые танки, которые поддерживают противотанковые самоходки, и пехота на бронетранспортёрах.

– А Прохоров точно сможет сначала перерубить коридор, а затем удержать его?

– Сможет, товарищ Хрущёв, опыта ему не занимать, сил тоже достаточно. Кроме того, ему помогут наши части, через чьи позиции будут прорываться немцы, ведь они потом снова займут свои позиции, а Прохоров лишь поможет им частью своих сил. Основной свой удар он потом нанесёт в тыл прорвавшемуся противнику.

– Давайте глянем на карте, где можно осуществить такую операцию.

Все подошли к стене кабинета, на которой висела большая карта. Около получаса присутствовавшие в кабинете командиры обсуждали план предложенной операции. Наконец вчерне план был разработан. Теперь в течение недели надо было незаметно для противника подготовить позиции и перебросить части 4-й гвардейской армии на места, её использование позволяло не отвлекать войска с передовой. Если всё пройдёт успешно, ущерб немцам будет не очень большим, но и он может сыграть решающую роль в предстоящем большом сражении.

Севастьянов после совещания к себе не поехал, так как уже наступал вечер, а срочных дел не было. Поужинав вместе с остальными генералами, он остался на ночь в штабе Ватутина и к себе двинулся следующим утром.

Звонок Севастьянова прозвучал только в середине следующего дня. Главным было то, что мою идею в штабе фронта одобрили, правда, решили всё без меня, но это уже мелочи. Получив высочайшее одобрение, а также узнав место засады, я, взяв свою охрану, поехал туда осмотреть всё на месте.

Место, где планировали остановить немцев, находилось примерно в тринадцати километрах от передовой. Тут к дороге, которая как раз и шла от переднего края, справа подходила небольшая, но топкая речка, чуть ли не ручеёк, а слева через пару километров начинались леса. Зато в направлении передовой было много свободного места, как раз достаточно, чтобы немцы начали скапливать там свои войска.

Проехав по дороге почти до самой передовой, я изучил место предстоящих действий, а затем, оставив машины в отдалении, мы пешком прогулялись ближе к передовой и осмотрели окрестности. В принципе, место было выбрано неплохое. Конечно, были свои недостатки, но, думаю, в любом случае лучшего места для задуманного нам не найти.

Оберфельдфебель Йенс Хайниг

Русская кампания нисколько не походила ни на Польскую, ни на Французскую; хотя нет, было немного похоже на Польскую: там тоже попадались поляки, которые фанатично сражались до смерти. Если в начале войны Йенс нисколько не сомневался в победе вермахта и Великой Германии (вон как они браво продвигались вперёд в самом начале войны, несмотря на ожесточённое сопротивление русских), то уже осенью он не был так уверен. Продвижение сначала значительно замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Затем был разгром под столицей русских Москвой. Уже летом следующего, 1942 года вермахт снова показал русским, как надо воевать, разгромив под городом Харьковом очередную орду русских варваров, однако затем был Сталинград, где вермахт в очередной раз понёс поражение.

И вот сейчас должно было состояться решающее сражение, в котором вермахт окончательно разобьет русских. Они наконец сдадутся, а ему, оберфельдфебелю Йенсу Хайнигу, выделят приличный участок русской земли под поместье и русских рабов. Вот сейчас Йенс и зарабатывал себе поместье с рабами.

Русские, как всегда, фанатично оборонялись. По данным стратегической разведки, они стягивали сюда войска, вот его подразделению и дали задание разведать обстановку в русском тылу.

Линию фронта они перешли два дня назад, причём для отвлечения внимания русских разыграли похищение часового. Трое камрадов в немецких сапогах тихо сняли и утащили к себе русского часового. К сожалению, взять его живым не получилось: тот в самый последний момент заметил камрадов, и его пришлось убить, хорошо, что кровь на землю не пролилась. Камрады, оставив следы, утащили труп русского часового к себе, делая вид, что он живой и его утащили для допроса, а никаких других немецких разведчиков здесь не было. Йенс же вместе с пятёркой камрадов были одеты в русскую военную форму и русские сапоги и вооружены русским оружием. Благополучно преодолев русские укрепления, они скрылись в лесу.

И вот уже второй день Йенс издали наблюдал за русскими. А те затеяли что-то непонятное. Почти в полутора километрах от передовой в условиях скрытности они стали готовить укрепления. Прибывшие русские, не оставляя технику на открытой местности, стали растягивать маскировочные сети, а затем под ними принялись рыть землю. Удобно устроившийся на опушке леска Йенс в бинокль рассматривал, что делают русские. Однако неожиданно наблюдение пришлось прекратить. Примерно в километре от них остановилась небольшая колонна русских из нескольких новых колёсных бронетранспортёров и крытых грузовиков, откуда стали выпрыгивать солдаты, с которыми было несколько собак. После этого, развернувшись цепью, они стали прочёсывать местность.

Тихо снявшись с места, немецкие разведчики постарались раствориться в лесах.

Вернувшись из рекогносцировки, я развил бурную деятельность. Прежде всего отправил к месту засады сапёров, те должны были подготовить место строительства укреплений. Сначала наметили линии окопов, дзотов, блиндажей и капониров, после чего принялись натягивать над ними маскировочные сети, при этом следя, чтобы в небе не было немецких самолётов. Затем сапёры с приданными им в помощь пехотинцами принялись копать, благо инструмента хватало, а вырытую землю пока складывали рядом, тоже под защитой маскировочных сетей, чтобы ночью её вывезти прочь. Ничто не должно было указать противнику на подготовленную оборону раньше времени.

Уже во второй половине дня прибыла рота охраны тыла, которая должна была проверить окрестности на отсутствие нежелательных свидетелей, как то дезертиры или немецкие разведчики и диверсанты. Ещё когда я только получил назначение на командование дивизией, то кроме роты диверсантов в дополнение к разведке озаботился и созданием батальона охраны тыла. Всласть похулиганив в немецких тылах, я, поставив себя на место противника, решил озаботиться защитой от подобных художеств с немецкой стороны. Уж я-то точно знал, какой урон могут нанести вражеские диверсанты. Да и разведка может качественно подгадить, если раскроет наши замыслы и немцы сыграют на этом.

Кроме самого батальона я организовал и кинологическую службу, достав для этого дела три десятка овчарок, немецких и восточноевропейских[30], что в условиях войны было нелегко. Щенков выдрессировали и обучили, так что сейчас это были уже пусть и совсем молодые, но уже взрослые псы. Вот около десяти обученных идти по следу овчарок и были в составе роты, которая должна была прочесать окрестности строящихся укреплений.

Сначала всё было нормально: растянувшись цепью, бойцы двинулись вдоль опушки леска, откуда было удобно наблюдать за строящимися укреплениями. Но через полтора километра один из бойцов заметил характерные следы лёжки. Подозвав командира, он указал на обнаруженные следы, после чего место внимательно осмотрел следопыт.

Михаил Рудаков был потомственным сибирским охотником, и хотя он был русским, а не якутом, эвенком или представителем другой народности Сибири, но в следах разбирался не хуже них, да и стрелял так же. Внимательно осмотрев следы лёжки и окрестности, он подошёл к командиру, капитану Самохвалову и произнёс:

– Товарищ капитан, шестеро их было, обуты в наши сапоги. Ушли буквально перед нами, пожалуй, и часа не прошло.

– Понятно… Спасибо, Рудаков, свободен. Свиридов!

К капитану подскочил радист с переносной рацией.

– Передавай первому: обнаружил следы шести человек, начинаю преследование.

Пока радист связывался со штабом батальона и передавал сообщение, всех собак подвели к месту лёжки неизвестных и дали им её обнюхать, после чего рота двинулась на поиск и захват неизвестных.

Получив от командира второй роты капитана Самохвалова донесение о неизвестных, ведших наблюдение за строительством укреплений, и направление, куда они двинулись, майор Богатырёв, командир батальона охраны тыла, отправил свою третью роту на перехват. Не прошло и получаса с тех пор, как бойцы третьей роты двинулись навстречу второй, когда из рощи на мгновение показались несколько фигур в нашей форме, после чего сразу скрылись. Взяв след, бойцы рванули вперёд и вскоре нагнали неизвестных. А когда на приказ остановиться те открыли огонь, то и бойцы охраны миндальничать не стали и быстро подавили неизвестных огнём. Группа капитана Самохвалова, шедшая по следу уже второй час, ускорилась, услышав впереди звуки перестрелки. Они подоспели к концу захвата.

Капитан Самохвалов с командиром третьей роты старшим лейтенантом Мезенцевым смотрели на шестерых в нашей форме. Четверо из них были мертвы, один тяжело ранен и ещё один, со старшинскими погонами, ранен легко. Разговорить его удалось очень быстро. Это оказалась разведгруппа немцев, к счастью без рации, а значит, что-либо сообщить своим они просто не могли.

Погрузив в подошедший грузовик тела немецких разведчиков, бойцы охраны на машинах двинулись в расположение своего батальона.

Глядя вниз из кабины кукурузника – ой, пардон, лёгкого самолёта У-2, – я ничего не видел внизу. Летели мы на высоте порядка трёх сотен метров над землёй (не думаю, что немцы специально будут летать ниже), так что с воздуха наши работы были не видны. Я специально решил пролететь лично, чтобы, как говорится, своими глазами проверить качество маскировки.

Три дня и ночи ударного труда не пропали даром: две линии окопов полного профиля с деревянной облицовкой стен, чтобы земля не осыпалась, крытые огневые точки для пулемётов и накрытые маскировочными сетями капониры для противотанковых самоходок – всё это было незаметно с воздуха. И немцы, похоже, ни о чём не догадываются, хотя в последние дни мы перехватили в этом районе четыре их разведывательные группы. Мой батальон охраны тыла показал себя с самой лучшей стороны. Отдыхать ребятам не пришлось, они работали, выделяя лишь немного времени для сна. За эти три дня они минимум по паре раз проверили окрестности засады и кроме немцев нашли ещё нескольких дезертиров.

Наша армия уже передислоцировалась к месту операции, и теперь оставалось лишь ждать, когда немцы предпримут серьёзный штурм. Все противотанковые и штурмовые самоходки мы расположили у заслона, как и обычные противотанковые орудия; правда, они были чуть позади них, но тоже в крытых капонирах, так что защиту от полевых орудий и миномётов имели неплохую. Моя дивизия, разделившись пополам, ждала своего часа в стороне от места предполагаемого прорыва, как и два батальона новеньких Т-43.

Части, державшие оборону, должны были сымитировать свой отход, но на всякий случай примерно на расстоянии километра от места прорыва подготовили себе одиночные огневые точки, а ещё через километр от них расположились мои бойцы. Это был самый неопределённый момент предстоящей операции: если немцы не рванут в наш тыл, а примутся за расширение прохода, то наш план мог и сорваться.

Наконец ещё через день немцы предприняли сильную атаку с артиллерийским обстрелом и бомбардировкой наших позиций в нужном нам месте, и бойцы радостно стали отходить, так как умирать никто не хотел, а тут законный повод отойти. В принципе, весь план строился на том, что немцы будут бить вдоль дороги, потому что какой смысл прорывать нашу оборону напротив дремучего леса, где нет дорог и где ещё неизвестно сколько будешь пробираться через него с техникой, если вообще сможешь это сделать.

Пробив брешь в нашей обороне, немцы, естественно, стали её углублять, на это и ушли все силы их части. Однако через километр наше сопротивление резко возросло, и немцы остановились. Мне пришлось помочь оборонявшимся бойцам частью своих противотанковых орудий и парой батальонов бойцов, но свою бронетехнику я не светил.

В этом месте на нас наступала 24-я танковая дивизия 48-го танкового корпуса вермахта. Командир дивизии генерал-майор Максимилиан фон Эдельсхайм, получив донесение от командира 21-го моторизованного полка о том, что им наконец удалось прорвать оборону русских, решил закрепить этот успех и бросил в бой 24-й танковый полк. Кроме того, он направил туда и 26-й моторизованный полк, а также 24-й разведывательный батальон, а в качестве огневого усиления 89-й артиллерийский полк. Также он приказал выдвигаться к месту прорыва противотанковому и зенитным дивизионам, чтобы в случае необходимости прикрыть свои части от русских танков и самолётов.

Учитывая возросшее сопротивление русских на флангах прорванного коридора, он приказал оставить там сильные заслоны, а остальным частям своей дивизии двигаться дальше. Если ему удастся вырваться в русский тыл, то он своими моторизованными частями внесёт полный разлад в русскую оборону. Их штабы и склады окажутся под ударом, и таким образом можно будет нанести противнику существенный урон, а если его поддержат другие части вермахта, то, возможно, они смогут если и не разгромить всю русскую группировку войск, то наверняка взять в кольцо их значительную часть. Ну а потом будет намного легче их полностью разгромить.

Глядя в стереотрубу, я мучительно гадал, попрутся немцы дальше, расширяя пробитый коридор, или нет – это был самый важный момент всей операции. Но вот немцы, встретив сильный отпор, стали лихорадочно окапываться, и я наконец смог облегчённо выдохнуть: считай, у нас всё получилось. По донесению разведки, немцы двинулись вглубь нашей территории, причём поток немцев после небольшого спада постепенно стал увеличиваться. В этот момент я больше всего переживал за своих парней из разведки, которые, очень хорошо замаскировавшись в паре километров от передовой и примерно в полукилометре от дороги, по замаскированному телефонному кабелю докладывали мне обстановку, а я докладывал уже Севастьянову. Чёрт, вот почему нельзя разорваться и одновременно быть сразу в двух местах – на своём НП и на командном пункте Севастьянова?

Туда, кстати, приехал и Ватутин с начальником штаба и членом военного совета фронта. Они едва успели прибыть на командный пункт, который был построен и замаскирован в полутора километрах от места заслона в небольшой роще. Прильнув к стереотрубе, Ватутин внимательно осматривал местность. На командном пункте стояло сразу пять стереотруб – это Севастьянов по моему совету расстарался. Я не сомневался, что командующий фронтом решит лично наблюдать за избиением противника, а вместе с ним приедут и другие штабные. Чтобы не было очереди на стереотрубы, их и поставили сразу пять штук, одна из которых предназначалась Севастьянову, всё же ему тут командовать.

Первыми показались немецкие мотоциклисты, не очень много, порядка полутора десятков. Они пылили по дороге, пока не попали под перекрёстный огонь двух «максимов», которые стояли открыто. Сразу показывать немцам тщательно подготовленную оборону было нельзя, вот и приходилось жертвовать людьми. Две длинные очереди перечеркнули немцев, мотоциклы стали переворачиваться, несколько штук загорелись – это пули пробили им бензобаки, и бензин хлынул на горячие моторы. Ещё несколько очередей – и на дороге только горящие мотоциклы да трупы немецких мотоциклистов.

Разумеется, подобное развитие событий совершенно не понравилось противнику, а потому буквально через пять минут позиции «максимов» скрылись за султанами разрывов. Вот только и пулемётчики не были желторотыми щеглами: они сразу снялись с места и по отрытому ходу сообщений рванули к основной обороне, где и заняли места в дзоте.

Увидев, что дорога впереди занята нашими бойцами, немцы из походного положения стали быстро перестраиваться в боевое, после чего попытались с ходу прорвать нашу оборону. Сразу задействовать все свои силы Севастьянов не стал, заработали с десяток пулемётов, а из глубины наших позиций стали бить несколько самоходок. К веселью присоединились и наши миномёты, 82-миллиметровые мины стали рваться среди наступающих немцев, и хотя для танков они были почти безвредны, пехоте от них доставалось хорошо.

Очень быстро немцы сдулись, но и наступали они не очень большими силами, а потому, уткнувшись в нашу оборону, отступили, решив не нести бесполезные потери, так как им уже стало ясно, что имеющимися у них силами они нашу оборону прорвать не смогут. После первой попытки немцы взяли паузу, чтобы подтянуть свои резервы и затем уже в полную силу ударить. Ватутин со своими штабными видел всё с самого начала, а когда немцы откатились назад и на время затихарились, все отправились обедать, пока появилось свободное время.

А тем временем командир немецкой дивизии генерал фон Эдельсхайм, получив от своего передового батальона сообщение о сильном русском сопротивлении, приказал пока не атаковать русские позиции. Он не желал нести лишние потери, а силами одного батальона, судя по всему, прорвать русскую оборону было невозможно. Его части всё равно уже входили в прорыв, так что один-два часа погоды не сделают, зато потом, когда подойдут остальные полки его дивизии, он одним ударом прорвёт русскую оборону и двинется дальше. Обойти русских в этом месте было невозможно, разведка уже проверила. Можно было лишь отойти назад, чуть ли не к прорванной передовой, и там свернуть в сторону, но гарантии, что и там не окажется русский заслон, дать было нельзя. А у русского заслона было достаточно места для сбора всех сил его дивизии.

К тому же фон Эдельсхайм уже доложил наверх, командующему 4-й танковой армией генерал-полковнику Готу, о своём прорыве и, в свою очередь, получил сообщение, что ему на помощь движется дивизия «Великая Германия». Не хватало ещё столкнуться с ней при попытке обойти оборону русского заслона.

Достаточно быстро его части собрались вместе, но только приготовились атаковать русские позиции, как на них обрушилось море огня. По его дивизии заработало около сотни русских гаубиц, а кроме них нанесли удар и «сталинские органы». Потери оказались страшными, а самое хреновое – это невозможность управлять дивизией напрямую, так как штаб дивизии ещё оставался на старом месте, с тыловыми подразделениями. Немецкая дисциплина и тут сыграла свою роль: несмотря на сильный обстрел, связь работала, и управление частями сохранялось.

Поняв, что, оставаясь на месте, его дивизия будет нести потери без всякой пользы, фон Эдельсхайм приказал немедленно атаковать русских. Наибольшие потери от этого обстрела понесли пехота и бронетранспортёры, но оставшихся сил было ещё достаточно. Немецкие солдаты тоже понимали, что чем быстрее они пойдут в атаку, тем быстрее выйдут из-под обстрела, а потому не стали с этим тянуть. Стараясь как можно быстрей достичь русских позиций, они рванули вперёд, но когда приблизились на километровое расстояние, их встретило море огня.

Все русские позиции вдруг засверкали огненными вспышками, и немецкие танки и бронетранспортёры один за другим стали останавливаться и загораться. Даже десяток новых «тигров», имевшихся в танковом полку, не смогли им помочь: им даже не удалось дойти до русских позиций, их подбили в лоб, причём одному из них попавшим русским снарядом снесло с погона башню, а сам танк проехал ещё немного, прежде чем остановился. Самое паршивое, что было непонятно, откуда и чем били по ним русские: наличие пламегасителей и хорошая маскировка позволили им практически безнаказанно стрелять по немцам.

Я с волнением ждал приказа на начало моей фазы операции: если раньше времени перерубить пробитый немцами коридор, то можно запороть всю операцию. Я терпеливо ждал, пока значительная часть немецких войск двигалась по коридору. Затем наступило затишье, но начинать всё равно было ещё рано. Вскоре из нашего тыла послышалась сильная канонада, и наконец поступил приказ выступать – вовремя, так как на подходе показались новые немецкие части.

Отдав приказ, я стал лично контролировать бой. Первыми на немцев двинулись новенькие Т-43 при поддержке бронетранспортёров. Кроме того, их накрыли миномётами, и немецкий заслон не выдержал. Мы едва успели соединиться, перерубив пробитый немцами коридор, когда с их стороны показались танки. Капониры для техники были отрыты заранее, вот мои танки в них с ходу и заехали, оставив над землёй только башни с орудиями. Новые пушки позволяли уверенно бороться с немецкими танками, как с модернизированными «четвёрками», так и с новыми «тиграми», по крайней мере, уже с километровой дистанции бронебойные снаряды пробивали лобовую броню «тигров».

Позиции пострадали не очень сильно, и сейчас их занимали наши бойцы, так что скоро немцев встречала сильная оборона. Все их попытки снова пробить коридор окончились неудачей – ловушка захлопнулась. И хотя немецкие потери в целом были не такими уж большими, они всё равно ослабляли противника.

Глава 11

Оставленные заслоны немецкой 24-й танковой дивизии было достаточно легко снести, с нашими-то силами, когда против примерно пары немецких батальонов c двумя противотанковыми дивизионами, ставших в оборону, действовала моя полнокровная дивизия. Несмотря на то что в качестве противотанковых орудий немцы использовали новейшие Раk-38, они оказались неэффективны против наших новых Т-43, имевших гораздо более толстую броню, чем старые Т-34[31].

Учитывая наше тотальное превосходство над противником в огневой мощи, а также большое количество техники (ведь кроме танков в атаку пошли и бронетранспортёры), немецкие орудия успевали сделать не больше пяти, максимум десяти выстрелов, прежде чем их обнаруживали и уничтожали. Так что максимум, чего смогли добиться немцы, это обездвижить несколько танков, перебив им гусеницы, и поджечь с десяток бронетранспортёров. На этом все их успехи закончились. Любые попытки остановить моих бойцов моментально подавлялись, а все огневые точки уничтожались.

Шедшая следом за бронетехникой пехота умело использовала её как защиту от вражеского огня, а когда дошла наконец до немецких позиций, то быстро их зачистила. Ну никак не катил «Маузер-98k», основное оружие немецкой пехоты, против наших ППС и ППШ. Бойцы словно огненной метлой вычищали немецкие окопы, не позволяя немцам даже поднять головы, а в наскоро отрытые блиндажи щедро летели гранаты. После того как моя пехота достигла немецких траншей, немцы были обречены. На всё про всё ушло чуть больше получаса, после чего оба моих отряда соединились, перерубив пробитый немцами коридор.

Сразу после этого мои бойцы заняли оборону по нашим старым позициям, благо пострадали они во время немецкого прорыва не сильно. И инструмента, и досок с кольями и брусьями хватало, их везли с собой, так что меньше чем через час позиции были полностью восстановлены. Бронетранспортёры по моему приказу откатились на километр от позиций: зря их терять я не хотел, а в предстоящих боях в обороне толку от них будет мало. Танки, наоборот, заняли позиции в заранее отрытых капонирах позади основных позиций, и их быстро замаскировали, в основном натянув над ними маскировочные сети, но и ветками с кустами укрыли тоже.

За это время вернулись и бойцы, державшие тут до этого оборону, так что сил у меня было достаточно, вопрос заключался только в возможных потерях, так как немцы всеми способами будут стараться деблокировать свою 24-ю танковую дивизию.

Первую атаку ринувшихся снова пробивать коридор немцев мы отбили легко, противник просто не ожидал от нас такого и своими передовыми частями попытался с ходу сбить нас с позиции. Уткнувшись в нашу серьёзную оборону, немцы вызвали авиацию, да только сейчас был не 41-й год, когда немцы, считай, безраздельно властвовали в небе, а потому в небе было достаточно наших истребителей, и немецкие бомбардировщики просто не пропустили к нам. Командование под это дело выделило нам хорошее истребительное прикрытие, а для наших летунов это был хороший шанс немного проредить «цыплят Геринга».

Вот с артиллерией было немного иначе. Сегодня, когда немцы пошли в ловушку, наши бомбардировщики нанесли бомбовые удары по немецким гаубицам по разведанным заранее координатам, так что артиллерия 24-й танковой дивизии немцев была немного не в тонусе, а кроме того, её уже подготовили к передвижению следом за танками и пехотой. Пока пришёл новый приказ, прошло больше часа, так что пришлось им снова занимать позиции, а время было потеряно.

В стереотрубу я наблюдал, как немцы разворачиваются из походного положения в боевое и начинают выдвигаться в нашу сторону. Первыми на нас двинулись новенькие «тигры», около полутора десятков машин, а следом за ними шли «четвёрки», но не со своими старыми окурками, а уже с новыми длинноствольными орудиями. Также я был более чем уверен, что лобовая броня у них тоже увеличена за счёт экранов. Вот сейчас новая немецкая «четвёрка» с лёгкостью сделает нашу старую «тридцатьчетвёрку», по крайней мере, бой на дальней дистанции она выиграет практически со стопроцентным результатом. Хотя новенький Т-43 значительно сильнее старого Т-34 и по бронированию, и по вооружению, он тоже не выдержит прямого попадания со средней дистанции. Нет, шанс, конечно, есть, но тут как повезёт, а потому надо опасаться немецких танков[32].

Сейчас мои Т-43 стояли в капонирах, над землёй виднелись только накрытые маскировочной сетью башни, так что в глаза противнику они не бросались. А «тигры» всё же очень хорошо бронированы, и начинать вести по ним огонь с дальней дистанции просто глупо. Будь тут КВ-3 со своими ЗИС-6, тогда да, они и на дальней дистанции пробьют лобовую броню «тигра», тут даже два километра расстояния не спасут немецкую кошку от уничтожения, но, к сожалению, они все у Севастьянова: ему они сейчас нужней.

«Тигры» приближаются, мы молчим, пехота вообще делает вид, что её здесь нет. И правильно, кстати, делает: всё равно ничего сделать «тиграм» они пока не могут, так зачем нести ненужные потери? Это когда – вернее, если – «тигры» всё же доползут до наших окопов и начнут их утюжить, тогда пехота гранатами и бутылками с зажигательной смесью сможет бороться с немецкими танками, а пока приходится ждать.

Кстати, противотанковые ружья тоже малоэффективны. Хотя они и есть, но толку пока от них нет, если только гусянку немцам сбить и обездвижить их танк, но если это сделать далеко, то немцы просто начнут с места гвоздить по нашим позициям, а мы мало что сможем им сделать в ответ. Вот когда фрицы подползут поближе и наши 85-миллиметровые орудия смогут их уверенно поражать, тогда да, стрелять начнут все, кто только сможет нанести им ущерб. Ну а пока все схоронились как мыши под веником. Над окопами не видно даже голов наших бойцов, все спрятались на дне окопов и нос наружу не кажут, а за противником наблюдают только из укрытий и наблюдательных пунктов.

Вот «тигры» приближаются к нашим позициям, до них уже около полукилометра. Вот теперь пора, сейчас наши орудия уже могут уверенно пробить их лобовую броню. Все цели распределены заранее, танкисты отслеживают приближающихся немцев, причём на один немецкий танк приходится сразу по паре орудий, которые его ведут.

Как только звучит моя команда, следует залп. Пламегасители хорошо справляются со своей работой, вспышки выстрела орудия не видно, только лёгкий дымок сгоревшего пороха вырывается наружу, а потому немцы пока не поняли, кто и откуда по ним выстрелил. Зато результат залпа видно хорошо. Передняя шеренга немцев, состоявшая из одних «тигров», разом останавливается. Правда, некоторые танки ещё немного проезжают вперёд, прежде чем остановиться, но видно, что они больше не бойцы. На нескольких танках происходят мощные взрывы – это рвётся их боекомплект, и башни с них срывает. Над другими остановившимися танками начинает подниматься вверх густой чёрный дым, который очень быстро сменяется огненными всполохами начавшихся пожаров.

Немцы ещё не поняли изменения обстановки. Вторая линия их танков, объезжая погибших товарищей, движется дальше, чтобы вскоре так же замереть, будучи охваченными пламенем. Боекомплекты полные, а потому от огня внутри танков вскоре начинают рваться снаряды, и ещё у нескольких танков взрывами срывает башни. Я с огромным удовольствием смотрю на это, а рядом со мной тихо стрекочет кинокамера – я специально выбил себе кинооператора, и он снимает всё с самого начала. Другой кинооператор у Севастьянова, так что в итоге получится отличный киноотчёт об этой операции. Думаю, в кинотеатрах отбоя не будет от зрителей. Надо не забывать о позитивной пропаганде: ничто в такой степени не поднимет людям дух и настроение, как документальный фильм о наших успехах.

Наши танкисты начинают вести беглый огонь по немцам, и, к сожалению, это демаскирует их. Попасть по ним достаточно трудно, но немцам это удаётся, и вот уже наши танки начинают гореть, хотя над землёй торчит только башня боевой машины. Немцы усиливают нажим, бросая в бой новые силы, и я отдаю приказ на открытие огня из 120-миллиметровых миномётов. Это вся моя артиллерия, всё остальное у Севастьянова. Кроме того, я вызываю авиаподдержку.

Через полчаса под прикрытием истребителей появляются наши бомбардировщики, и на атакующих немцев с неба сыплются бомбы. Всё поле перед нашими позициями в огне и дыму горящих немецких танков. В дело вступает немецкая артиллерия, она бьёт и по нашим окопам, и по ближайшему тылу, пытаясь вслепую нащупать мои укрытые в капонирах танки. Артиллерийские наводчики сейчас малоэффективны, так как всё затянуто дымом от горящей техники, а использовать воздушного разведчика им не дают наши истребители. Я, честно говоря, не ожидал, что немцы так упорно будут пытаться пробить коридор к своим попавшим в окружение камрадам.

У меня почти уже закончились снаряды к орудиям и мины к миномётам, когда немецкая атака наконец выдохлась. Бои велись уже практически у самых окопов, в ход пошли и противотанковые ружья, и гранаты, и бутылки с зажигательной смесью, а под прикрытием всего этого и немецкая пехота смогла, укрываясь за остовами подбитой техники, практически в упор подойти к нашим позициям. Но и тут решающую роль сыграло автоматическое оружие. Подавляющее преимущество в автоматах позволило нам не допустить немецких солдат до окопов, давя их огнём, так что в итоге они не выдержали и отступили.

Сняв фуражку, я вытер платком вспотевшую голову. Такого накала страстей я никак не ожидал. Теперь надо подготовиться к новой атаке: поправить окопы, которым снова хорошо досталось, пополнить боекомплекты танков, подвести мины к миномётам. А самое паршивое – подсчитать свои потери.

Уже вечером я слушал соответствующий доклад. Настолько серьёзных потерь у меня прежде не было. Было потеряно почти сорок процентов танков: из своих шестидесяти Т-43 я потерял двадцать пять штук, причём двадцать два безвозвратно, а три танка отделались сквозным пробитием башни. Правда, экипажам досталось: из всех подбитых танков выжила лишь примерно треть экипажей, остальные погибли.

Однако, как бы цинично ни звучало, эти потери более чем окупились. Всё поле перед нашими позициями было заставлено сгоревшей немецкой техникой. Кроме танков тут было и множество самоходок, в том числе старые «Штуг-3», правда, с новой пушкой, всё той же KwK-40, что ставилась и на новые «четвёрки», а также и новые немецкие самоходки[33]. Если учесть, что из тяжёлой бронетехники у меня было всего два батальона танков (один мой собственный, а второй из бывшей дивизии Севастьянова), а противотанковой артиллерии вообще не было, то результаты более чем хорошие, так как только по первоначальным прикидкам немцы потеряли в этом сражении около восьми десятков танков и самоходок, и это не считая бронетранспортёров, которых тоже будет с полсотни.

Почти все мои бронетранспортёры целы, однако против танков их не бросишь. Правда, трофейщики обрадовали: притащили немецкие противотанковые пушки, не все они были уничтожены, когда я немецкий коридор схлопывал, у многих просто расчёты перебили, а сами орудия остались целы. До ночи я наскрёб на них расчёты, и тут помогло то, что у нас при выписке из госпиталей бойцов направляли не назад в свои части, а куда люди нужны, причём их воинские специальности практически не учитывались, так что артиллерист мог спокойно попасть в пехоту, вот и получилось, что некоторые пехотинцы прежде были артиллеристами. Главное, мы смогли найти достаточное количество наводчиков, а заряжающих и подносчиков взяли из тех, кто в артиллерии не служил.

Ночью выкопали для орудий позиции и тщательно их замаскировали. Трофейных боеприпасов хватит на один, максимум два хороших боя. Но, думаю, если не завтра, то послезавтра точно наша армия полностью уничтожит попавших в ловушку немцев, и тогда помощь будет в полном объёме. Да и немцы хорошо получили от нас по зубам, так что без дополнительных сил атаковать не смогут, а на это им потребуется время.

Вечер того же дня. Штаб дивизии «Великая Германия»

Генерал-лейтенант Вальтер Хёрнляйн[34], который буквально накануне стал командиром дивизии «Великая Германия», сменив на этом посту генерал-лейтенанта Германа Балька, угрюмо выслушивал доклад начальника штаба.

Доклад начальника штаба не радовал. Согласно полученному приказу командира 4-й танковой армии генерал-полковника Гота, его дивизия должна была усилить 24-ю танковую дивизию, которая смогла наконец прорвать оборону русских и пошла в прорыв, где снова встретила сильную оборону противника. Его дивизия была уже на подходе, когда русские захлопнули пробитый коридор, в результате чего 24-я танковая дивизия оказалась в окружении. Попытка деблокировать её, снова пробив коридор, не увенчалась успехом. Удар двух моторизованных полков, танкового батальона, дивизиона штурмовых и дивизиона противотанковых самоходок не смог пробить оборону русских, зато дивизия в тяжелейшем бою потеряла почти всю свою тяжёлую бронетехнику.

Подошедший артиллерийский полк не смог переломить ситуацию, более того, он подвергся бомбардировке русскими самолётами и понёс потери. Теперь было неясно, чем атаковать русские позиции завтра, ведь коридор надо пробить, а бронетехника уничтожена, и ещё неизвестно, какие подкрепления этой ночью получат русские. Судя по тому, как складывался бой, вернее, по тем силам, которые оказались у русских, всё походило на хорошо спланированную ловушку: 24-й танковой дивизии специально дали прорваться в этом месте, а когда она полностью втянулась, захлопнули мышеловку. Согласно рапортам нескольких офицеров, у русских оказалось два батальона новейших танков, которые были очень хорошо замаскированы и все стояли в капонирах, а этого быстро не сделать. Похоже, капониры были отрыты заранее, а камрады из 24-й танковой дивизии просто не обратили на них внимания.

Сейчас генералу Хёрнляйну предстоял очень неприятный разговор с генерал-полковником Готом, и вполне возможно, что в дивизии снова сменится командир, так как потери оказались просто катастрофическими, и это непосредственно накануне большого наступления, в котором планировалось наконец-то уничтожить основные силы русских и снова двинуться на восток.

Не менее печальными были и думы командира 24-й танковой дивизии генерал-майора Максимилиана фон Эдельсхайма. Его штаб так и не успел сняться с места и по-прежнему находился там же, тогда как вся боевая часть дивизии оказалась в русском мешке. Неожиданный фланговый удар русских, захлопнувший коридор, оказался полной неожиданностью, а всё вместе говорило о том, что его дивизия попала в ловушку противника. То, что на второй линии обороны внезапно оказались русские тяжёлые танки и самоходки, причём в больших количествах, а также большое количество тяжёлой артиллерии, ясно говорило, что их ждали, причём именно в этом месте. Им специально дали сюда прорваться, а когда вся дивизия втянулась в котёл, просто перерезали коридор и захлопнули ловушку.

То, что дивизия «Великая Германия», которая должна была усилить его дивизию, не смогла снова пробить коридор, только подтверждало это. Да и заслоны, оставленные для охраны коридора, оказались довольно легко смяты, а это значило, что русские ударили крупными силами. И мало того что он сам влез в приготовленную для него ловушку, так ещё, получается, дезинформировал вышестоящее начальство, и в итоге под русскую раздачу попала и дивизия «Великая Германия». А судя по тому, сколько перед русскими позициями оказалось уничтоженной техники, потери дивизия понесла очень немалые, и в итоге ответственным за все неудачи сделают его. Мало того что подвёл свою дивизию под уничтожение, так ещё и соседа подставил.

Это был крах всего, на карьере точно можно было ставить крест. В лучшем случае его просто выпнут из армии, но скорее обвинят в предательстве: накануне большого наступления угробить свою дивизию и подставить соседнюю – такого ему не простят.

Выпив полную бутылку отличного французского коньяка, генерал фон Эдельсхайм, достав свой «вальтер», поднёс его к виску и нажал на спуск. Грохнул выстрел. Когда в его кабинет ворвались адъютант и начальник штаба, они увидели безжизненное тело своего командира, сидевшего за столом.

Наблюдательный пункт генерала Севастьянова

Командующий фронтом генерал Ватутин вместе с членами своего штаба в стереотрубы наблюдал за разворачивающимся сражением. В какой-то мере это была репетиция предстоящей большой битвы, в которой будет определён победитель в этой войне. Обе стороны ставили на кон всё, а первые сведения о предстоящем сражении мы получили ещё зимой от нашей разведки[35].

Как и было предусмотрено планом операции, немцев остановили на заранее подготовленных позициях. Сначала это была разведка на мотоциклах, которую мгновенно ликвидировали, а затем достаточно слабый штурм немецких передовых частей. Атаку с лёгкостью отбили, после чего наступила пауза. Всё это время Ватутин слегка нервничал: вдруг немцы не рискнут штурмовать наши позиции и отойдут? Однако по прошествии двух часов немцы попёрли вперёд. Ватутин не только следил за боем, но и посматривал на Севастьянова, который командовал всем действом. От своего фронта Ватутин выделил на эту операцию полк «катюш», которые, когда пришло время, ударили.

Хорошо спланированная операция шла без неожиданностей. Кроме того, в боевых условиях опробовали новые КВ, которые с лёгкостью расправились с немецкими кошками. Как только завертелось, Севастьянов дал отмашку полковнику Прохорову, и тот захлопнул мышеловку. Однако, по его сообщению, ударить немцам в спину он не сможет, так как на него очень сильно насели, пытаясь снова пробить коридор.

Бой длился больше часа, после чего немцы стали отступать, и тут Севастьянов приказал своим войскам перейти в контрнаступление. Первыми вперёд двинулись КВ – это на тот случай, если у немцев ещё остались танки, всё же КВ лучше всего бронированы и их трудней всего подбить. Вслед за КВ двинулись Т-43 и самоходки, а уже следом за ними и бронетранспортёры с пехотой.

Двигаться вслед за войсками Ватутин не стал, а остался на наблюдательном пункте, ведь сюда стекалась вся информация. Теперь они будут следить за обстановкой по карте, но долго это не продлится: слишком большой перевес в силах. Отступивших немцев сжали с трёх сторон: с фронта на них давил Севастьянов, а с флангов – две дивизии, они же и перекрыли немцам пути отхода, выслав две группы, которые оседлали дорогу, тем самым не давая противнику отойти. Удар танков по деморализованному противнику был страшен, тем более что противотанковых средств у немцев не осталось, а потому их легко удалось рассечь надвое.

А затем началась агония. До вечера всякое организованное сопротивление прекратилось и началось добивание. Небольшие группы немцев, а зачастую и просто одиночки пытались улизнуть в лес и затем, добравшись до линии фронта, постараться ночью перебраться к своим. Небольшие манёвренные группы на бронетранспортёрах принялись патрулировать дорогу и углубились в лес.

Вся информация продолжала стекаться на наблюдательный пункт. Туда же поступил и доклад полковника Прохорова: он успешно отбил все атаки противника, но понёс достаточно серьёзные потери, хотя противник потерял гораздо больше.

Обсудив с Севастьяновым и своими штабными сложившуюся ситуацию, Ватутин принял решение, оставив тут одну дивизию с приказом обшарить все окрестные леса в поисках разбежавшихся немцев, ещё одну вместе с противотанковыми самоходками перебросить в помощь Прохорову, тогда как остальные могут вернуться на место своей дислокации. Чуть позже от Прохорова с нарочным пришёл подробный рапорт, в котором описывался прошедший бой. Оказалось, прорваться к окружённым немцам пыталась элитная немецкая дивизия «Великая Германия», но, потеряв в ожесточённом бою почти всю свою бронетехнику, откатилась назад.

Надо признать, что задумка полковника Прохорова удалась на славу, и она, можно сказать, даже перевыполнена: кроме одной немецкой дивизии, которая была, считай, полностью уничтожена, по крайней мере её боевая часть, просто огромные потери понесла и другая, и это накануне большого наступления. Кто знает, вполне возможно, что именно этих сил не хватит противнику, чтобы выиграть в предстоящем сражении.

Проведя ночь на НП, где оказались нормальные блиндажи, оборудованные всем необходимым, хотя их построили в авральном порядке, Ватутин с охраной следующим утром двинулся назад в штаб фронта. Севастьянов после отъезда начальства тоже не стал тут задерживаться: операция, считай, закончена, до вечера его бойцы отловят сбежавших немцев, его непосредственное командование не требуется, а потому и он двинулся с охраной в свой штаб. На НП остался небольшой пост, чтобы тут не появился кто посторонний: кто знает, может, эти позиции ещё понадобятся нашим войскам, ведь битва ещё не состоялась, а обстановка может измениться в любой момент, и подготовленные позиции могут пригодиться. Его бывшая дивизия выдвинулась к дивизии Прохорова, так что теперь немцы точно там не прорвутся.

Под утро мне на помощь подошла бывшая дивизия Севастьянова, но главное – пришли противотанковые самоходки, так что теперь немцам тут точно ничего не светило. К моему удивлению, утром ничего не произошло, если не принимать в расчёт дежурный артиллерийский обстрел, но он был обычным, как сказал мне комбат занимавшего тут оборону батальона. Да, те наши части, что держали тут оборону, снова заняли свои позиции, а им в усиление прибыл дивизион новых «сорокапяток». Хотя калибр остался старым, за счёт увеличения длины ствола бронепробиваемость пушек возросла. Если в среднем старая «сорокапятка» на дистанции в полкилометра могла пробить 40-миллиметровый броневой лист, то новая М-42 уже 61 миллиметр – прирост мощности значительный, и это теми же снарядами.

Дивизия Севастьянова вечером, когда стемнело, ушла к себе, а я пока остался. Лишь убедившись, что немцы не планируют снова тут атаковать, а державшие оборону бойцы полностью восстановили укрепления и пополнили свой состав, я под вечер следующего дня тоже ушёл. Посредине ночи мы втянулись в своё расположение, и все рухнули спать. Караул несли комендачи, которые всё это время охраняли мой штаб и расположение дивизии.

Утром я встал достаточно поздно и к обеду прибыл в штаб Севастьянова.

– А, Игорёк! Проходи, дорогой, садись. Чай будешь?

– Добрый день, не откажусь. Ну, как у вас всё прошло?

– Просто отлично. Потери минимальные, а немцев раздавили как клопов. Командующий фронтом остался доволен. Насчёт нового звания для тебя не знаю, но, думаю, крутить дырку для ордена ты можешь.

– Так не за ордена воюем.

– Не скажи. Орден показывает всем, как ты воюешь.

– Знаете, я вот думаю: а откуда у штабных ордена? Не спорю, некоторым действительно за дело дали, заслужили. Но многие ведь и близко не стояли, а ордена по блату получили.

– Ты только ещё кому такое не брякни, могут ведь и дискредитацию командования приписать. Расскажи лучше, что у тебя было? Слышал, ты тоже хорошо немцам прикурить дал.

– Это да, уничтожил большое количество техники дивизии «Великая Германия», но и у меня потери оказались большими. Вам уже доложили о потерях в танковом батальоне вашей бывшей дивизии?

– Доложили, – заметно посмурнел Севастьянов.

– Как, успеют нам возместить эти потери до начала битвы или придётся выкручиваться с тем, что есть?

– Не знаю, заявку я уже дал, а там как начальство решит. Но надеюсь, что если и не полностью, то по крайней мере частично удовлетворят. Мы у Ставки на особом счету, да и танки не просто так потеряли, а в ходе успешной операции, где противник понес намного более серьёзные потери.

– Как командующий?

– Остался очень доволен. Тем более у меня почти без потерь обошлось, только ты хорошо в танках потерял.

– А как их было не потерять? И так старался, как мог, минимизировать потери.

– Так тебя никто и не обвиняет. Кстати, ещё задумки есть?

– Понравилось?

– Хорошо получилось.

– К сожалению, второй раз такую комбинацию уже не разыграешь, по крайней мере, не тут и не сейчас. Боюсь, что теперь нам придётся ждать сражения, зато потом есть прекрасная возможность развлечься у немцев в тылу. Сейчас, к сожалению, не выйдет, а вот когда мы им тут задницу надерём, то в начавшейся у них панике и неразберихе можно будет скататься всей армией им в тыл – наведём шороху, может, под шумок и Харьков сможем захватить.

– Думаешь?

– А чем чёрт не шутит? Это когда противник тебя ждёт и подготовился к обороне, попробуй захвати город, а вот внезапно, когда он тебя не ждёт, может и прокатить. Если удастся незаметно подойти, то вполне можно ночью войти в город и заблокировать немецкие части в местах их дислокации, после чего просто расстрелять их из орудий.

– Интересно… А знаешь, возможно, ты и прав, стоит об этом подумать.

– Сначала надо тут немцев разгромить, а там видно будет.

Прохоров уехал к себе, а генерал Севастьянов принялся обдумывать его новую идею. Но в одном он прав: прежде следует разгромить немцев в предстоящем сражении, а там будет видно.

Глава 12

Выходя из кинозала, Сталин был в хорошем расположении духа. Он только что посмотрел фильм, который в авральном порядке смонтировали из привезённых ночью с фронта киноплёнок. Его не уставал удивлять и радовать полковник Прохоров. То, что именно он оказался тем, кто придумал и реализовал фронтовую операцию, в ходе которой немцы потеряли, считай, две свои дивизии, танковую и моторизованную, причём накануне большого сражения, его нисколько не удивило. Чего-то такого он и ожидал от него: после всего, что Прохоров уже успел сделать, было трудно поверить, что он в преддверии сражения будет спокойно сидеть и ждать у моря погоды.

Хорошо также, что полковник догадался запечатлеть всю операцию – и разгром попавшей в его ловушку танковой дивизии, и оборону от пытавшейся её деблокировать моторизованной. Пускай моторизованная дивизия не была уничтожена, но она потеряла почти все свои танки, да и в личном составе потери тоже огромные. По большому счёту сейчас её нужно отводить на переформирование, так что она, считай, тоже выбыла, навряд ли немцы успеют вернуть её в строй до начала сражения.

Правда, и Прохоров понёс большие потери, но они в любом случае не шли ни в какое сравнение с потерями немцев. Теперь, правда, необходимо было срочно пополнить армию Севастьянова новой техникой: кроме дивизии самого Прохорова коридор держал и танковый батальон из бывшей дивизии самого Севастьянова. Однако общие потери оказались не такими большими, и их можно было достаточно легко пополнить.

А по Прохорову решено: после сражения, если он так же хорошо себя в нём покажет, ему можно будет дать генерал-майора. И дивизию он тоже перерос, хорошо бы дать ему армию. Но сразу, пожалуй, не надо, сначала пусть побудет начальником штаба у Севастьянова, тем более он и так разрабатывает операции для всей армии.

Да, так он и поступит. И ждать осталось уже недолго: судя по докладам разведки, немцы уже почти готовы. Правда, потеря двух дивизий может ненадолго задержать начало генерального сражения, но и долго тянуть противник тоже не будет[36].

Сталин понимал, что предстоящее сражение станет решающим и переломным, именно по его итогу станет ясно, кто одержит верх в этой войне. Появление у нас Т-43 и КВ-3, не уступавших новым немецким «тиграм» и «пантерам», в ответ на новые немецкие танки, которые по своей мощи значительно превосходили наши Т-34 и КВ, сводило на нет появившееся было у противника преимущество. И немалую роль в этом опять сыграл полковник Прохоров, который ещё в прошлом году предсказал появление у немцев новой техники.

А съёмки сражения получились хорошо. Пусть политуправление немедленно их растиражирует и начнёт показывать и в армии, и гражданскому населению страны: такой фильм хорошо поднимет дух бойцов и людей. Да и союзничкам тоже неплохо показать, а то это сейчас они союзники, пока есть общий враг, а потом снова станут врагами.

В отличие от Сталина, у фюрера всей германской нации настроение было препаршивым, хотя фильма он не видел – ни советского, ни своего. Сводки с фронта вызвали у него припадок гнева. Прямо накануне решающего сражения с русскими большевиками его доблестная армия несёт большие потери, причём не какие-то там заштатные дивизии, а танковая и, главное, его гордость – дивизия «Великая Германия». Судя по докладу, 24-я танковая дивизия попала в хитрую ловушку этих коварных азиатов, а «Великая Германия» понесла большие потери, пытаясь помочь вырваться из ловушки 24-й танковой. И плевать ему, что, судя по докладу разведки, его войскам противостояли тоже элитные русские дивизии. Как можно сравнивать диких русских и цивилизованных германцев?!

А главное, этот негодяй, командир 24-й танковой дивизии генерал фон Эдельсхайм, который так самоуверенно влез в тщательно подготовленную русскими ловушку, просто застрелился! Мало того что угробил собственную дивизию, так ещё по его вине большие потери понесла и дивизия «Великая Германия». А генерал фон Эдельсхайм, вместо того чтобы предстать перед военным трибуналом и ответить за свой просчёт, покончил с собой.

Немного успокоившись, Гитлер затребовал все данные о русских – об их 4-й гвардейской армии.

– Мне нужна его голова! Вы слышите меня, Кейтель?! Мне нужна его голова!

– Кого, мой фюрер?

– Этого русского полковника Прохороффа! По сообщению абвера, он уже давно доставляет нам большие неприятности. Я не хочу больше слышать, что по его вине срываются операции и мы несем потери.

– Но, мой фюрер, такими делами занимается адмирал Канарис, это в его компетенции.

– Мне плевать, кто это сделает, но этот русский больше не должен доставлять нам проблемы! И да, необходимо в самые кратчайшие сроки пополнить дивизию «Великая Германия», она должна взять реванш за последнюю неудачу на Восточном фронте.

Озадаченный Кейтель, выйдя от фюрера, решил поручить дело русского полковника Прохороффа не только людям Канариса, но и Шелленбергу[37]: чем больше людей будет заниматься этим делом, тем лучше.

Вторым человеком, у которого в тот день было очень плохое настроение, оказался командующий 4-й танковой армией генерал-полковник Гот. Прямо накануне предстоящего сражения его армия теряет две дивизии – танковую и моторизованную. Мало того что его силы уменьшились, так это ещё бьёт и по моральному духу его солдат. Если раньше стоило только прорвать оборону русских, и можно было делать что угодно, громя их тылы, то теперь придётся думать: что это, действительно прорыв на коммуникации противника или хитро расставленная ловушка?

Он уже получил выволочку от фюрера за то, что допустил такое. Но кто мог подумать, что русские устроят такую ловушку? Правда, разведка докладывала, что сюда переброшена 4-я гвардейская армия русских, которая уже доставила им большие неприятности под Ленинградом, но она дислоцировалась в ближнем тылу русских, вторым эшелоном, и её воспринимали как подстраховку русскими своих частей. Теперь придётся запретить подобные прорывы из опасения попасть в очередную ловушку русских. Правда, и наступления ждать осталось уже немного.

Да, битва будет тяжёлой, русские научились воевать. Однако с помощью новых танков они разгромят наконец основную армию русских и смогут устремиться, не встречая сопротивления, к Москве. Не зря командование допустило контролируемые утечки, чтобы русские сосредоточили здесь побольше своих войск. Не придётся вылавливать их потом по лесам, а прихлопнут сразу и спокойно двинутся вперёд.

Спустя пару дней пришёл приказ на ускоренное переформирование дивизии «Великая Германия». В неё пошли новые «тигры» и «пантеры», а в качестве противотанковых средств – модернизированные StuG 3 с новой длинноствольной пушкой.

Но кроме этой приятной новости была и не очень приятная: командование распорядилось оказать всяческую поддержку разведгруппам абвера и СС по захвату или, при его невозможности, ликвидации командира русской механизированной дивизии полковника Прохороффа.

Совершенно неожиданно для меня пришёл приказ получить новую технику вместо погибшей во время выполнения операции – на ближайшую к нам железнодорожную станцию приходит эшелон с танками, и завтра я должен обеспечить получение этих машин. Такая оперативность очень меня обрадовала. Правда, был небольшой затык с экипажами для них, так как потери у танкистов были большие, но и тут обрадовали тем, что необходимое количество людей также отправлено ко мне, в течение нескольких дней все прибудут, и все они уже имеют боевой опыт.

На следующий день я отправил на станцию небольшую колонну. В пять бронетранспортёров загрузились мехводы и командиры танков, а кроме них были ещё три бронетранспортёра службы охраны тыла и два зенитных, со спарками крупнокалиберных американских «браунингов». Мне совершенно не хотелось нести ненужные потери, поэтому я и подстраховался на случай появления немецких самолётов.

Когда моя колонна прибыла на станцию, эшелон с танками уже был там. Начальник эшелона исходил паром от злости: как оказалось, опять кто-то напутал, и эшелон с техникой пришёл ещё вчера. Кроме меня пополнение получали и танкисты Катукова, чью 1-ю гвардейскую танковую армию и должна была усилить наша с Севастьяновым армия. Катуковцы получили танки ещё вчера вечером, и оказалось, что ждут только нас. А никого нет, и танки стоят на платформах без экипажей. Случись авиационный налёт, и хана всему, так как зенитное прикрытие на станции слабое. Бойцы Катукова быстро приняли свою часть танков и тут же укатили, стараясь использовать ночь для незаметного прибытия к себе, а других людей, способных согнать танки с платформ, на станции не оказалось.

Мои бойцы прибыли уже после полудня и узнали от начальника эшелона очень много нового и про себя, и про своих родителей, и про их половую жизнь. Поскольку самым старшим по званию среди моих бойцов был старлей, а начальник эшелона – майор, пришлось моим бойцам лишь молча выслушивать словесный понос. Они постарались поскорей согнать танки с платформ и тут же уехали, оставив на станции очень злого майора, которого не успокоило даже то, что всё в итоге закончилось благополучно. Кстати, чуть запоздав, прибыли бойцы и из бывшей дивизии Севастьянова, им тоже восполняли потери в танках после прошедшей операции. Они молча присоединились к моим бойцам, а когда все танки согнали на землю, бойцы разделились: мои поехали ко мне, а из бывшей дивизии Севастьянова – к себе.

А вот на обратном пути без приключений не обошлось. Нашу колонну попытались атаковать четыре «мессера», но их встретил сосредоточенный огонь крупнокалиберных «браунингов». Первыми их, разумеется, заметили расчёты зенитных установок, они сразу и предупредили по рации всех остальных.

При проектировании бронетранспортёров учитывалась специфика ведения городских боёв, а именно необходимость наведения пулемётов на высокий угол подъёма – так бронетранспортёр мог вести огонь по крышам домов. И сейчас, получив по рации предупреждение от расчётов мобильных зениток, стрелки оперативно развернули башни бронетранспортёров, которые сразу съехали с дороги и остановились, давая простор продолжившим движение танкам, а кроме того, чтобы спокойно стрелять, не отвлекаясь на тряску. И как только появились немецкие самолёты, они дружно открыли по ним огонь.

Поскольку каждый третий патрон в ленте был трассирующим, то с земли в сторону приближающихся самолётов ударили отчётливо видимые струи очередей. Такой достаточно плотный огонь заставил немецких лётчиков отвернуть в сторону, и они быстро пролетели над моей колонной. Башни бронетранспортёров не могли поворачиваться слишком быстро, зато спаренные зенитки развернули мгновенно, а к ним присоединись и зенитные пулемёты с танков. Командиры танков в отсутствие других членов экипажа сами встали к зенитным пулемётам на крышах башен и тоже подключились к отбитию атаки, благо к пулемётам патроны были, правда, совсем немного, лишь по одному коробу на самом пулемёте, но этого хватило, чтобы отпугнуть немецких лётчиков. Один истребитель удалось зацепить, и он, дымя, направился в сторону линии фронта, а оставшаяся тройка истребителей его сопровождала, оставив мою колонну в покое.

Бронетранспортёры, как только немцы улетели, сразу тронулись дальше и доехали уже спокойно. По прибытии доложились, я сам их встречал. После этого танки отогнали в сторону, замаскировали и принялись снаряжать всем необходимым: заправили и загрузили полный боекомплект.

А на следующий день прибыло и пополнение. Разбавив их бойцами из выживших, сформировали новые экипажи. Начальство не обмануло, всё пополнение было из уже успевших повоевать бойцов, часть из них была после госпиталей, а часть – из запасных полков, куда они попали после расформирования своих частей. Теперь у меня снова был полный штат танков и экипажей к ним. Да, не ожидал я такой оперативности. Но ведь не зря говорят, что сначала ты работаешь на репутацию, а потом уже она работает на тебя. Какая-нибудь другая часть наверняка долго бы ждала необходимую её технику и пополнение, а я всё получил, считай, за неделю, что поистине было очень быстро. Так же быстро пополнили и остальные дивизии нашей армии.

Был и ещё один приятный сюрприз. Меня и Севастьянова за проведённую операцию наградили орденами Суворова третьей степени, причём решение было принято в молниеносные сроки. И награждать решили в штабе фронта, куда меня и вызвали через несколько дней.

Утром, взяв обычную охрану, я двинулся в штаб фронта. Однако, когда, отъехав километров на десять от своего штаба, мы въехали в лес, бронетранспортёр охраны, шедший первым, подорвался на мине, а по моей командирской машине и второму бронетранспортёру охраны ударили пулемётные очереди. Мой водитель, не растерявшись, даванул на газ и свернул вбок, объезжая подорванный бронетранспортёр. Канав вдоль лесной дороги не было, и лес был не очень густым, а потому, легко проломившись через кусты, росшие на обочине дороги, моя командирская машина под дробь пулемётных попаданий рванула вперёд.

За нами следовал второй бронетранспортёр охраны. Он, кстати, увидел, откуда по нам ведут огонь, и, развернув свою башню, открыл ответный огонь, правда, малорезультативный, так как его сильно трясло на кочках. Кроме пулемётчика через небольшие бойницы в бортах своей машины открыли огонь и бойцы охраны. Командир машины второго бронетранспортёра по рации связался со штабом дивизии и поднял по тревоге батальон охраны тыла, так что буквально через пять минут из расположения дивизии к месту нападения выдвинулись две роты на бронетранспортёрах.

Мы быстро оторвались от противника: дальше дорога была свободна, а у немцев не было своего транспорта, так что буквально через пару минут обстрел прекратился, так как мы вышли из зоны досягаемости. Бронетранспортёр охраны, обогнав мою машину, двинулся первым, а моя машина – за ним. Далее до штаба фронта доехали уже без происшествий, если не считать встречи с немецкими самолётами, но мы увидели их первыми и приткнулись под деревьями, так что немцы пролетели мимо.

В штабе фронта я встретился с генералом Севастьяновым, тот добрался до штаба нормально. Потом было награждение и небольшой сабантуй. За это время прибыли ещё два бронетранспортёра охраны, это на обратный путь, а то кто его знает, может, ещё кто решит на меня напасть. Кстати, моя командирская машина с честью выдержала это испытание, пробитий брони не оказалось, но вот боковые стёкла эти редиски недоделанные мне повредили. Бронестекло хоть и выдержало, но покрылось трещинами, так что его надо было менять.

Оберштурмфюрер СС (обер-лейтенант) Гуго Пфайль внезапно был вызван к своему начальству, где ему поставили задачу любым способом захватить командира русской дивизии полковника Прохороффа. Оберштурмфюрер Пфайль вместе со своим взводом служил в дивизии СС «Рейх», и полученный от начальства приказ стал для него полной неожиданностью. Его земляк из штаба дивизии по секрету сообщил ему, что задание получено с самого верха, от начальника разведки СС штурмбаннфюрера Шелленберга.

На задание Пфайль взял весь свой взвод. Через линию фронта удалось перейти удачно лишь на четвёртый раз, до этого русские обнаруживали их ночью на нейтральной полосе и открывали по ним огонь. В четвёртый раз, чтобы не насторожить русских, Пфайль приказал солдатам на передовой не прекращать запускать осветительные ракеты, просто делать это немного пореже. Внешне всё выглядело как обычно, вот русские и не насторожились: ракеты ведь запускают, значит, всё в порядке.

Тихо миновав линию русских окопов, взвод Пфайля быстрым шагом углубился в русский тыл. Отойдя немного дальше, они побежали и вскоре скрылись в лесу. Место нахождения штаба их цели было известно заранее, вернее, населённый пункт, в котором или рядом с которым он располагался. Соваться в само расположение русских Пфайль не стал – слишком опасно: их много, и, судя по всему, они хорошо вооружены и обучены. Однако цель не будет постоянно сидеть у себя в штабе, а потому надо просто дождаться, когда она куда-либо выедет. Из этой деревни были две дороги: одна – в сторону передовой и другая – в тыл. Как было известно от абвера, дивизия цели находилась во втором эшелоне, так что русский полковник скорее поедет в свой тыл, чем в сторону фронта, а потому и засаду устроили на дороге, ведущей в тыл.

Им пришлось прождать три дня в лесу, где они устроили засаду, прежде чем со стороны расположения вражеского штаба показалась маленькая колонна из двух бронетранспортёров охраны и машины. Противотанковую мину на дороге они установили и замаскировали заранее, только сам взрыватель не устанавливали, ведь тогда на ней мог подорваться кто угодно, и место засады было бы провалено.

Как только оберштурмфюрер Пфайль получил сообщение об этой колонне, он сразу приказал установить в мину взрыватель. Конечно, это не обязательно ехала их цель. К сожалению, своей агентуры в этом селе у них не было, и устроить наблюдение рядом тоже было невозможно: русские очень ответственно отнеслись к охране своего штаба и постоянно патрулировали его окрестности, так что группу Пфайля почти сразу обнаружили бы. Но сейчас Пфайль предположил, что навряд ли кто другой поедет на такой машине и с такой охраной. За прошедший год немцы уже узнали, что на таких машинах передвигается русское начальство, а потому и шанс, что там едет их цель, был очень высок.

Затаив дыхание, Пфайль смотрел, как приближаются русские машины. Наконец передний двухосный бронетранспортёр наехал на установленную в колее мину. Раздавшийся взрыв подбросил бронированную машину, и она, по инерции проехав ещё несколько метров, остановилась, а из-под её капота показались первые струйки дыма. Одновременно с этим по русским машинам открыли огонь пулемётчики (в его взводе было три ручных пулемёта), а остальные его солдаты открыли огонь из винтовок.

На этом успехи его группы и закончились: русские, не принимая бой, рванули вперёд. Тяжёлые полноприводные машины свернули в лес, проломившись через густой кустарник, росший по краям лесной дороги. Из замыкавшего бронетранспортёра охраны открыли ответный огонь, однако попасть из трясшейся на кочках машины было невозможно, а потому никакого ущерба ответный огонь не нанёс.

Оберштурмфюреру Пфайлю оставалось лишь выругаться: цель ускользнула. А всё приказ постараться взять её живой! Что стоило просто установить управляемую мину и подорвать её под машиной цели, тогда и весь взвод не надо было бы брать на задание, было бы достаточно пяти человек. Теперь придётся срочно уносить отсюда ноги, затем подыскивать новое место для засады и снова ждать, причём неизвестно сколько.

Как только русские скрылись из вида, Пфайль построил свой взвод, и они бегом двинулись сквозь лес, стараясь побыстрей уйти с места неудавшейся засады. Немцы уже не видели, как через несколько минут после их ухода в подорванном бронетранспортёре открылась бронированная дверь. Из неё наружу вывалился боец. Мало что соображая в этот момент, он отошёл на несколько шагов и рухнул на землю. Следом за ним из двери выпал ещё один боец, но не пошёл от машины, а, снова туда сунувшись, с трудом вытащил тело своего товарища. Затем, взяв его за руку, он, напрягая все свои силы, потащил товарища прочь от начавшего разгораться бронетранспортёра. С трудом переставляя ноги, он упорно тащил раненого, пока не смог отойти метров на десять от подорванного бронетранспортёра, после чего обессиленно рухнул на землю и потерял сознание.

Очнулся он от воды, которую лил ему на лицо санинструктор – это прибыла помощь. Немного очухавшись, боец увидел лежавших рядом с ним двух своих товарищей, один из них, тот, кого он вытащил из подбитого бронетранспортёра, уже был перевязан. Десяток бойцов пытался потушить горящий бронетранспортёр, однако это было бесполезно. Вскоре их троих погрузили в кузов санитарной машины и увезли в госпиталь, а в горящем бронетранспортёре остались ещё трое их погибших товарищей.

Группа оберштурмфюрера Пфайля уже почти три часа бежала через лес, уходя от возможного преследования, когда сзади послышался едва различимый собачий лай. Судя по всему, прибывшие к месту засады русские взяли след и теперь уверенно их догоняли. Когда они уходили, его уже имевшие большой опыт солдаты рассыпали по земле смесь табака с перцем, чтобы собаки, которые, как им было известно, имелись у русских, не взяли их след, но, похоже, это не помогло. Снова приказав посыпать их следы этой смесью, Пфайль, глянув на карту, свернул чуть в сторону: там тёк ручей, и Пфайль хотел попытаться с его помощью сбить преследователей со следа.

Через полчаса бега они достигли ручья, и Пфайль, чтобы ещё больше запутать русских, пошёл по ручью в обратную сторону. Его расчёт был прост: кто в здравом уме решит вернуться назад? Даже если русские смогут проследить его до ручья, то, по их логике, немцы должны двигаться по нему, стараясь как можно дальше уйти от места неудавшейся засады.

Сначала собачий лай приближался, но вскоре стал отдаляться, и оберштурмфюрер Пфайль облегчённо выдохнул: похоже, им удалось оторваться.

Капитан Мигунов, глянув на своего следопыта, потомственного сибирского охотника из эвенков, спросил:

– Ну что, Курбетьев, куда они пошли?

Достаточно молодой, но уже опытный охотник и следопыт, родившийся и выросший в тайге, внимательно осмотрел следы, походил туда и сюда вдоль ручья, ненадолго задумался, а затем дал неожиданный ответ:

– Товарищ капитан, думаю, немцы решили нас обмануть и двинулись по ручью назад.

– Почему ты так решил?

– Дно у ручья песчаное, вода полосы делает, вон они нарушены, причём хорошо, немцев много было, пара десятков точно. Дальше песок не тронут, а в обратную сторону сильно сглажен, сами смотрите. Так что, думаю, назад они пошли. Да и правда, кто их у места засады искать будет?

За прошедшие полгода Курбетьев ещё ни разу их не подвёл, чётко читая следы, поэтому не доверять его словам не было никаких причин. Подозвав к себе радиста, капитан Мигунов связался со штабом и передал сообщение, что немецкие разведчики, устроившие на дороге засаду, скорее всего, двинулись по ручью назад, и он продолжает их преследование.

Группа оберштурмфюрера Пфайля прошла по ручью около километра, после чего вышла на другой берег и побежала дальше. Однако спустя примерно час позади снова послышался собачий лай. Смачно выругавшись, Пфайль приказал ускориться.

Ещё через пару часов основательно вымотавшиеся немцы оставили небольшой заслон из пяти человек с пулемётом, а остальная группа устало побежала дальше, всё ещё не теряя надежды оторваться от преследования. Минут через двадцать позади послышались звуки боя – хорошо различимое таканье их МГ и ответные очереди русских пулемётов. К сожалению, бой длился минут пять, не больше, а затем всё стихло.

Рота капитана Мигунова бежала по обеим сторонам ручья, пока наконец собаки снова не взяли след в том месте, где немцы, пройдя по ручью около километра, вышли на другом берегу и снова углубились в лес. Рота продолжила преследование, однако через некоторое время по собаке с проводником, бежавшим первыми, ударил немецкий пулемёт. Проводник упал на землю, а собака рванула дальше. Бежавшие следом бойцы дружно попадали на землю, но место, откуда немецкий пулемётчик открыл огонь, они заметили, а потому без команды открыли ответный огонь.

К немецкому пулемёту добавились винтовочные выстрелы, но немцев мгновенно задавили ответным огнём. Кроме пулемётов заговорили автоматные очереди, да и самозарядные винтовки бойцов также не давали немцам поднять голову. Собака тем временем добралась до немецкого пулемётчика и набросилась на него. Под прикрытием подавляющего огня бойцы пошли вперёд, и вскоре в живых остались лишь два немца – один раненый и один хорошо погрызенный собакой.

Проводник оказался жив, но тяжело ранен, однако шанс выжить у него был. Санинструктор оказал ему первую помощь и перевязал, после чего достал из своего сидора походные носилки – это был просто кусок брезента с рукавами по краю. Срубив подходящие по размеру жерди, их вставили в рукава брезента, и получились носилки, на которые и положили проводника. После этого двое бойцов понесли его прочь, а вместе с ними пошли ещё трое, получившие лёгкие ранения и могущие передвигаться самостоятельно, с ними пошла и собака проводника.

А капитан Мигунов в это время проводил экспресс-допрос пленных, не принимая во внимание никакие конвенции. Своими действиями за годы войны немцы поставили себя вне каких-либо конвенций, а потому очень скоро пленные заговорили. Узнав, что ему было нужно, капитан Мигунов приказал прирезать пленных немцев, поскольку ему некогда было с ними возиться, после чего его рота продолжила преследование противника, несмотря на то что все уже основательно устали.

Немцы бежали из последних сил ещё с полчаса, но тут впереди неожиданно показались русские. Бежавших впереди основной группы троих солдат они срезали одной длинной пулемётной очередью. Остальные солдаты группы, не зная, сколько впереди противников, сразу залегли, найдя себе укрытия. Русские стали окружать группу.

Поняв, что уйти уже не удастся, оберштурмфюрер Пфайль приказал сражаться до конца. Впрочем, его солдаты и так знали, что русские не берут в плен солдат СС: если обычные армейцы из вермахта ещё могли надеяться на плен, то эсэсовцев убивали на месте. Заняв оборону, группа приготовилась подороже продать свои жизни.

Но и русские не лезли вперёд. Окружив немцев, они стали огнём пулемётов подавлять их, не давая тем отстреливаться, а кроме пулемётов по ним вели интенсивный огонь из самозарядных винтовок. Пока одни подавляли, другие осторожно подбирались поближе, используя попутные укрытия.

Подобравшись поближе, русские закидали немцев гранатами, а затем рванули вперёд. Эти бойцы были вооружены автоматами, а потому выживших, но оглушённых немцев они просто добили очередями.

Обо всём этом я узнал позднее, когда вернулся после награждения из штаба фронта.

Глава 13

15 июля 1943 года. Наблюдательный пункт 1-й танковой армии

Генерал-лейтенант танковых войск Михаил Ефимович Катуков с самого раннего утра находился на наблюдательном пункте, расположенном в непосредственной близости от наших укреплений, но оборудованном хорошей связью. По сообщениям нашей разведки, сегодня немцы наконец должны были перейти в наступление в соответствии со своим планом «Цитадель». Правда, из-за того что 4-я гвардейская армия генерал-лейтенанта Севастьянова, устроив немцам ловушку, смогла практически полностью уничтожить немецкую 24-ю танковую дивизию и нанести огромные потери дивизии «Великая Германия», противнику пришлось перенести уже утверждённую дату начала наступления[38].

В шесть часов утра началась мощная артподготовка с обеих сторон; разумеется, кроме артиллерии в ней приняла участие и авиация. Вот только было небольшое различие. Если немцы все свои усилия сосредоточили на наших окопавшихся войсках, которые ещё с весны начали возводить здесь глубокоэшелонированную оборону, то у нас было немного иначе: вся артиллерия работала исключительно по приготовившемуся к атаке противнику, а вот авиация имела другие цели.

Прекрасно осознавая всю значимость тяжёлой артиллерии в современной войне, наши самолёты принялись бомбить и штурмовать позиции немецких гаубиц, большинство которых было выявлено разведкой, причём работали над этим все – и авиационная разведка, и артиллерийская, и обычная. Несколько раз разведке даже удалось уничтожить несколько немецких батарей, но из-за усиленной охраны и большого количества немецких войск разведчики в основном только вскрывали места расположения немецких орудий и наносили их на карты.

В результате уже через полчаса огонь немецкой артиллерии стал затихать, по мере того как наша авиация уничтожала её. Заранее зная место расположения противника, бомбардировщики сразу летели к выбранной цели, а уже над ней ясно видели ведущую огонь по нашему расположению артиллерию противника. В обычном состоянии хорошо замаскированные орудия с высоты не разглядеть, но только не тогда, когда они ведут интенсивный огонь: дым и огненные всполохи от выстрелов ничем не замаскировать.

НП Катукова располагался в паре километров от наших укреплений, но устроен был на небольшом возвышении, причём очень хорошо замаскирован, чтобы не привлекать к себе внимания с противоположной стороны. До самого начала артиллерийской подготовки Катуков изучал в стереотрубу линию фронта, но, когда из-за начавшегося артиллерийского обстрела всё заволокло дымом, он прекратил это делать – какой смысл пытаться что-то разглядеть в дыму? Вместо этого он приказал своему ординарцу принести чай и спокойно сел перекусить. Связисты постоянно докладывали ему о сообщениях с мест, но пока ничего экстраординарного не происходило.

Основной немецкий удар приходился на окопавшуюся по самое не могу пехоту и противотанковую артиллерию. Причём в нашей обороне вовсю использовали новинку – броневые капониры. Это были бронекапсулы из броневой стали, которые вместо дотов опускали в подготовленные для них котлованы, после чего обкладывали камнями с землёй, а по возможности добавляли ещё и бетон. Конечно, по прочности с бетонным дотом их было не сравнить, но это определённо было гораздо лучше, чем обычное дерево-земляное укрепление. Вся бронетехника его армии была укрыта в ближайшем тылу и пока не несла потерь от артиллерийских и авиационных ударов немцев.

Постепенно интенсивность немецкой артиллерии снижалась, пока наконец полностью не прекратилась. Хотя нашим укреплениям от такой мощной артподготовки противника досталось очень хорошо, наши потери в итоге оказались не такими большими. Согласно немецким планам, сразу после артподготовки должна была последовать атака их войск на наши позиции. Немцы рассчитывали достаточно легко прорвать оборону деморализованных мощным артударом советских войск. Однако наш встречный артудар по приготовившемуся к атаке противнику спутал им все планы. Немцам потребовалось около трёх часов, чтобы прийти в себя после нашего ответного привета[39].

Как только немецкий артобстрел прекратился, Катуков снова прильнул к стереотрубе, внимательно изучая повреждения, которые нанес нашей обороне вражеский обстрел, а также выслушивал отчёты о потерях, которые постоянно докладывали с мест.

Неожиданно его окликнул один из связистов:

– Товарищ генерал-лейтенант, вас командующий спрашивает.

Отодвинувшись от стереотрубы, Катуков подошёл к связисту и взял трубку телефона.

– Генерал-лейтенант Катуков слушает.

– Утро доброе, Михаил Ефимович, как там у тебя? Потери большие?

– Здравствуйте, Николай Фёдорович, данные ещё уточняются, но по уже полученным с мест сведениям потери вполне приемлемые.

– Как немцы?

– Пока тихо. Уже минут двадцать как они закончили артобстрел, но пока молчат, и шевеления с их стороны пока нет. Жду.

– Ну жди. Как только зашевелятся, сразу сообщи.

– Сделаю, Николай Фёдорович.

Катуков вернул трубку связисту и снова прильнул к стереотрубе.

Наступило томительное ожидание. Немцы затихли, а наши пехотинцы, пользуясь возможностью, принялись лихорадочно восстанавливать по мере своих сил повреждённые участки обороны, а также эвакуировать в тыл погибших и раненых. Благодаря заранее заготовленным доскам, жердям и брёвнам ремонт укреплений шёл быстро, и к началу немецкой атаки большинство повреждений были устранены.

Наконец около девяти часов утра со стороны противника послышался гул многочисленных моторов, и в стереотрубу Катуков увидел надвигающуюся на наши позиции стальную лавину немецких танков. Связист связал его с Ватутиным, и Катуков доложил командующему фронтом, что немцы пошли в наступление.

Глядя в стереотрубу, Катуков видел сплошную линию немецких танков, которые медленно надвигались на наши позиции. Наша противотанковая артиллерия молчала, уже имея к этому времени опыт столкновения с новыми немецкими танками: наши артиллеристы знали, когда они смогут открыть огонь, чтобы иметь возможность нанести противнику урон. Зная, какое значение будет иметь это сражение для всего хода войны, командование озаботилось вооружить войска Воронежского фронта новейшими М-42 и срочно вновь запущенными в производство ЗИС-2[40].

Однако не только эти противотанковые орудия, кстати, все размещённые в бронекапонирах, должны были сдерживать противника. Когда Ставка приняла решение о формировании его армии, было принято решение и о её составе, а именно о включении в её состав тяжёлых штурмовых самоходок СУ-152 и тяжёлых противотанковых СУ-122 с орудиями на базе гаубицы А-19.

В состав его армии вошли три полка СУ-152 и три полка СУ-122; все машины были новенькими, только с конвейера. Вот они и заняли позиции примерно в километре позади пехоты, в отрытых специально для них капонирах, так что над землёй торчало только орудие и часть рубки. Разумеется, все капониры были хорошо замаскированы, а на орудиях стояли пламегасители, так что обнаружить боевые машины было очень сложно, даже когда они откроют огонь. Кроме того, землю перед ними полили водой, чтобы от выстрелов не поднималась пыль. Свои места в капонирах заняли и новые КВ-3, чьи орудия ЗИС-6 также имели очень хорошую бронепробиваемость и могли поражать новые немецкие танки уже с дистанции в две тысячи метров.

Когда немецким танкам осталось до русских позиций около километра, наша артиллерия открыла огонь. Пока это были только ЗИС-2, причём стреляли они достаточно дефицитными подкалиберными снарядами, но по мере того как немцы приближались к нашим позициям, перешли на более дешёвые и доступные БР-271М, которые могли на дистанции в километр пробить вертикальную лобовую броню «тигра» и наклонную «пантеры»[41].

Согласно приказу по армии, все получаемые противотанкистами подкалиберные снаряды запрещалось использовать в боестолкновениях с противником, их специально копили как раз для этого сражения, и сейчас они более чем пригодились. Если прямую лобовую броню «тигров» они в основном пробивали без проблем, то вот наклонную лобовую броню «пантер» брали не всегда, очень часто вместо пробития брони был рикошет. Тем не менее то один, то другой немецкий танк останавливался, после чего или просто горел, или взрывался.

Но вот в дело вступили и самоходки. Если противотанковые орудия находились сразу за позициями пехоты, то самоходки гораздо дальше, но в бой они вступили лишь чуть позднее противотанкистов. Гулко рявкнули их орудия, посылая в противника тяжёлые болванки снарядов, которые проламывали броню немецких танков или просто сносили с погонов башни. Самыми последними в бой втянулись тяжёлые КВ-3, но и их орудия уверенно вносили свой вклад в общее количество подбитых или уничтоженных машин врага. По мере того как немецкие танки приближались к нашим позициям, эффективность противотанковой артиллерии повышалась.

Катуков всё это наблюдал со своего наблюдательного пункта. Пока всё шло хорошо, но, встретив ожесточённое сопротивление, немцы снова вызвали артиллерийский огонь. Передовая линия нашей обороны опять скрылась в облаках разрывов, но на этот раз наша тяжёлая артиллерия начала противобатарейную борьбу, и вскоре немецким артиллеристам пришлось срочно или прекращать свой огонь, или переносить его уже на наши тяжёлые орудия.

Обстрел передовых позиций прекратился, но бой на этом не закончился. Поняв, что таким образом они быстрее потеряют все свои танки, немцы стали использовать свои уже подбитые машины как укрытия, что сразу затруднило нашим войскам обзор и обстрел. Теперь приходилось высматривать немцев, стараясь попасть в открывшегося врага. Больше всего проблем нам доставляли их новые самоходки «Фердинанд», имевшию лобовую броню в 200 миллиметров, которую могли пробить не все наши орудия. Противотанковые пушки могли только сбить им гусеницу, и на этом всё. В лучшем случае, если самоходку разворачивало к ним бортом, ещё можно было подбить её в бок, но её толстую лобовую броню было не взять.

Бой шёл часов до шести дня, после чего немцы всё же отступили, оставив на поле боя множество своих как горящих, так и догорающих уже танков.

Через некоторое время Катукову стали поступать доклады о потерях. Самые большие были у противотанкистов. Пехоте что? Пока немцы были на удалении, она в основном отсиживалась на дне окопов и потери несла, только если прямо в окоп попадал гаубичный снаряд. Немцев остановили метрах в двухстах-трёхстах от окопов, а их пехота, видя интенсивность нашего огня, тоже не горела энтузиазмом и держалась позади своих танков. Когда началась, можно сказать, дуэль (это когда немцы стали прятаться за остовами своих уже подбитых танков), пехота и подавно не стала приближаться, так как тут её легко могли переехать собственные танки, когда маневрировали, а также могло достаться рикошетом от русских снарядов. В итоге она держалась на расстоянии, не желая попадать под наш прямой огонь.

А вот противотанковой артиллерии досталось намного больше. Несмотря на то что практически все орудия были укрыты в крытых капонирах, большая часть которых была сделана из броневых листов, это не спасло её от потерь. Несмотря на маскировку, при интенсивной стрельбе все позиции были достаточно быстро обнаружены, и немцы сосредоточили на них свой основной огонь. Даже с учётом того, что с фронта эти огневые точки были хорошо укреплены, пара метров земли с камнями поверх броневой плиты основательно снижали мощность немецких снарядов, но всё равно при многократных попаданиях противник в итоге пробивал защиту. И это без учёта прямых попаданий в амбразуру, которые, согласно теории вероятности, тоже случались.

Кроме этого были и попадания тяжёлыми снарядами сверху, это когда немцы вели обстрел из гаубиц: если от полевых орудий защиты хватало, то от тяжёлых гаубичных снарядов это уже не защищало. В итоге потери в противотанковой артиллерии составили около четверти орудий. Потерь в бронетехнике не было, она располагалась в укрытиях и была расположена дальше, а потому и обнаружить её было трудней, да и темп огня крупнокалиберных орудий с раздельным заряжанием был гораздо меньшим, чем у противотанковых орудий с их унитарными снарядами.

– Товарищ генерал, вас командующий фронтом.

Катукову снова звонил Ватутин.

– Слушаю, товарищ командующий.

– Ну, как у тебя дела, Михаил Ефимович?

– Держимся, товарищ командующий. Немцы отошли, всё поле перед позициями в их горящих танках.

– Молодец. Потери большие?

– Нет, среди пехоты немного, танки с самоходками вообще почти без потерь. Вот противотанковой артиллерии досталось, там до четверти орудий уничтожено или повреждено, и среди расчётов потери.

– Понятно. Как настроение?

– Боевое, Николай Фёдорович.

– Это хорошо, что боевое.

– А как обстановка на других направлениях?

– Везде успешно отбились. Правда, потери там больше, чем у тебя. Ладно, если что, докладывай.

– Непременно.

Катуков облегчёно вздохнул. Нет, нагоняя от командования он не боялся, просто только сейчас его отпустило – разжалась внутренняя пружина, которая держала его с самого утра.

На позиции устремились бойцы из хозобслуги с термосами, они несли своим товарищам обед, который так сильно задержался, что теперь, наверное, можно было считать его ужином. А бойцы приходили в себя после тяжёлого боя. Поев, они устало садились на землю, ловя минуты покоя. Ведь скоро им придётся восстанавливать свои позиции, так как завтра снова будет бой, а исправные укрепления могут спасти им жизнь. Лишь около десяти вечера скомандовали отбой, и все, кроме часовых, забылись тяжёлым сном.

На следующий день утро началось с немецкого обстрела, около часа немецкая артиллерия утюжила наши позиции. Правда, с учётом прошедшего дня, огонь она вела не только по переднему краю, но и по ближайшим тылам. Немцы уже знали о спрятанных в капонирах позади наших позиций самоходках, вот теперь их тяжёлая артиллерия и пыталась проредить их число. Наша артиллерия тоже не осталась в стороне и открыла контрбатарейный огонь, стараясь подавить немецкие орудия.

Вскоре огонь стих, и снова появились немецкие танки. В этот раз им удалось почти без потерь продвинуться к нашим позициям – им помогали подбитые вчера немецкие танки, которые мешали нашим артиллеристам и самоходчикам целиться. Уже зная, что им надо делать, немцы в этот раз вели более успешный огонь по нашим противотанковым орудиям. Встав за своей подбитой техникой, они неторопливо выцеливали наши пушки, стараясь попасть непосредственно в амбразуру. Полностью укрытые за подбитыми вчера танками, они в основном выставляли наружу только свою башню.

Немецкая пехота в этот раз не отсиживалась всё время в тылу, а, безопасно скопившись за техникой, разом пошла в атаку, и тут уже нашим пехотинцам пришлось поработать. Весь день шли ожесточённые бои, в ходе которых, понеся значительные потери, немцы всё же захватили первую линию нашей обороны.

Весь день Катуков непосредственно наблюдал за этим, так и не покинув свой наблюдательный пункт. Он видел, как отступали наши войска, оборонявшие первую линию обороны. Вторая линия обороны проходила в километре позади первой, именно тут были капониры самоходок и КВ, и это они поддержали своим огнём отступающую пехоту, не дав немецким танкам устремиться в погоню и давить отступавших гусеницами. Плохо было то, что почти вся противотанковая артиллерия первой линии оказалась потерянной.

Вечером ему снова позвонил Ватутин.

– Ну что, Михаил Ефимович, выбили тебя немцы с первой линии обороны?

– Выбили, Николай Фёдорович, ещё и противотанковую артиллерию потерял там. Но и немцам всыпали хорошо, так что им тоже досталось.

– Ладно, не расстраивайся, не у тебя одного так. На других участках немцы тоже прорвались, но и потери у них просто огромные. Ты, как я понял, ещё не вводил в дело основную массу своих коробочек?

– Нет, не вводил, пока задействовал только самоходки и тяжёлые танки.

– Это хорошо. Да, я распорядился, ночью к тебе подойдут противотанковые самоходки четвёртой гвардейской армии Севастьянова, усилят тебя.

– Спасибо, товарищ генерал, такая помощь действительно будет кстати.

– Держись, короче, немцы долго напирать такими темпами не смогут, ещё день или два, и они выдохнутся.

– Есть держаться, товарищ командующий.

– Тогда отбой.

Подход подкрепления, причём состоящего из противотанковых самоходок, был очень кстати, так как потеря на первой линии обороны всех противотанковых орудий очень сильно ударила по общей силе обороны. Противотанковые самоходки, имевшие неплохую лобовую броню и достаточно мощное орудие, смогут достаточно эффективно сдерживать противника, особенно если будут бить из укрытий. По крайней мере, с дистанции в тот же километр они смогут бороться со всем немецким зверинцем, кроме их новых тяжёлых самоходок. Катуков распорядился наметить места их размещения, отрыть там для них капониры и, разумеется, всё замаскировать.

Пока ещё было светло, командиры частей наметили места размещения самоходок, а как только стемнело и немцы не смогли видеть, что у нас творится, пехота принялась интенсивно рыть капониры. Никого подгонять не требовалось, пехотинцы прекрасно понимали, что от того, как быстро и качественно они сделают укрытия для самоходок, будет напрямую зависеть их собственная жизнь. Чем дольше продержатся самоходки, тем больше они уничтожат немецких танков, а значит, есть вероятность не допустить их до линии окопов. Учитывая общее количество шанцевого инструмента и бойцов, капониры отрыли за час, причём с запасом, а также унесли всю выкопанную землю, чтобы не демаскировать ею подготовленные позиции.

Около двух часов ночи с тыла послышался звук моторов, и вскоре подошедшие самоходки медленно вползали в отрытые для них капониры, боковые стенки которых даже укрепили досками и кольями, чтобы они не осыпались. Над самоходками натянули маскировочные сети и местами закидали ветками деревьев, так что они почти не выделялись на общем фоне. Расположились они не в самих боевых порядках пехоты, а на удалении в сто-двести метров от линии окопов. Хотя поспать в эту ночь пехоте пришлось поменьше, бойцы всё равно были довольны, ведь они получили лишний шанс на выживание в предстоящем сражении, а в том, что оно будет жарким и тяжёлым, никто из них не сомневался. Свои тяжёлые самоходки Катуков отводить назад не стал, они всё равно были чуть позади линии противотанковых машин Севастьянова.

Приказ командования немедленно выделить армии Катукова все наши противотанковые самоходки меня не обрадовал: судя по интенсивности пошедших боёв, без потерь в их составе не обойдётся. Однако приказы положено выполнять. Бывают, конечно, исключения, когда приказ ведёт к общей гибели, и тогда ещё можно его проигнорировать: в случае успеха замнут, а если нет, то спрашивать за его неисполнение будет уже не с кого. В данном случае пришлось просто взять под козырёк и ответить: «Есть!»

Как бы это кощунственно ни звучало, но я был рад, что стою во втором эшелоне, всё же мы были больше заточены на прорыв через вражеские позиции и рейд по ближайшим тылам противника. Таким образом, мои самоходки были всего лишь небольшой платой с нашей стороны. Я не знал точного течения Курской битвы, но, судя по имеющимся у меня сведениям, она шла в более благоприятном для нас ключе, чем в моей прошлой истории. За два дня боёв немцы смогли лишь немного продвинуться вперёд, понеся при этом просто огромные потери.

По моим прикидкам, ещё два-три дня – и немцы основательно выдохнутся, мы пойдём вперёд, но эти дни ещё надо было как-то прожить. Зато потом… Рейд по тылам деморализованного противника хорошо подготовленной группы с запасом топлива и боеприпасов мог обрушить весь вражеский фронт, парализовав его снабжение, а если ещё удастся ударить и по его штабам, то с потерей управления централизованное сопротивление будет вовсе прекращено.

Третий день Курской битвы снова начался с немецкого обстрела наших позиций, однако уже более слабого, чем в первый день. И он быстро прекратился, как только наши гаубицы открыли ответный огонь в контрбатарейной борьбе. Немецкие танки двинулись на наши позиции и почти сразу один за другим стали останавливаться. Если снаряды противотанковых самоходок и противотанковых орудий не всякий раз брали броню немецких танков, то снаряды СУ-122 и СУ-152 с первого попадания проламывали их броню или сносили башни.

В небе кружились наши истребители, и попытка немцев вызвать авиаподдержку кончилась пшиком. Хотя немецкие бомбардировщики прилетели с истребительным прикрытием, наши истребители не дали им прицельно бомбить. В итоге немцы сбросили свои бомбы куда бог пошлёт, немного досталось и атаковавшим нас немецким танкам.

Неся большие потери от нашего огня, немцы рвались вперёд и смогли продвинуться, но примерно в двухстах-трёхстах метрах от наших окопов встали. Снова началась позиционная борьба, когда немецкие танки прятались за остовами уже подбитых и старались уничтожить наши орудия и технику.

После полудня, ознаменовавшегося небольшим затишьем, немцы, накопив большое количество пехоты, попробовали снова нас атаковать, но кинжальный пулемётный огонь сначала прижал немецкую пехоту к земле, а затем заставил отползти назад, под защиту своей ещё целой и уже подбитой техники. Кроме того, мы подбили и первые ряды рванувших в атаку танков: на таком небольшом расстоянии каждое попадание в немецкий танк пробивало его броню, а снаряды КВ-3 брали в лоб даже немецкие «фердинанды». В сотне метров от наших позиций немецкая атака окончательно выдохлась, и противник отступил.

Катуков всё это время провёл на наблюдательном пункте, руководя оттуда действиями своей армии. Все его подразделения держались, противник так и не смог нигде прорваться, но на случай такого прорыва наготове стояли танки, готовые в любой момент по его приказу рвануть вперёд. Однако до конца дня немцы больше не вели активных действий: видимо, сил на это у них уже не осталось.

Несмотря на то что вся техника находилась в капонирах и была неплохо замаскирована, потери оказались достаточно большими. На такой сравнительно небольшой дистанции броня самоходок уже не могла держать вражеские снаряды, а потому много машин оказалось или уничтожено, или повреждено, и это приходилось принимать как данность. Однако немецкие потери оказались больше, и это хоть немного, но успокаивало Катукова. Приданные ему самоходки Севастьянова потеряли примерно половину своего состава: они оказались на первой линии обороны, и немцы вели по ним первоочередной огонь. Также сильно досталось и артиллеристам, у них тоже оказались очень большие потери. Однако вся передняя линия снова оказалась заставлена горящими немецкими танками, самоходками и бронетранспортёрами, а также усеяна телами их солдат.

На другой день утром артиллерийского обстрела не было, так же, как и немецких атак, день прошёл на удивление спокойно. А вот следующим утром грянуло. Несмотря на трудности, наша разведка всё же работала в немецком тылу, а потому сосредоточение немецкой техники в районе Прохоровки зафиксировало и передало командованию. Решив всё поставить на одну карту, противник за день сосредоточил там почти всю свою оставшуюся бронетехнику и утром 20 июля пошёл в атаку. Катуков успел перебросить туда все свои танки и уцелевшие самоходки, кроме него к Прохоровке подтянули технику и другие части.

Сначала на пошедших в атаку немцев обрушился артиллерийский удар, но долго продолжаться он не мог, так как немцы быстро приблизились к нашим позициям и артиллеристы были вынуждены прекратить свой огонь. Однако свою плату с противника они взяли – на поле появились первые костры из горящей немецкой техники. Когда до наших позиций осталось с полкилометра, Катуков дал приказ, и многочисленные Т-43 при поддержке КВ-3 и самоходок рванули навстречу противнику. С такой небольшой дистанции наши танки и самоходки пробивали броню любой немецкой техники, хотя, разумеется, и сами несли от неё потери.

Вот наш горящий Т-43 с ходу врезался в немецкий «тигр», и мгновение спустя оба танка взорвались. Всё поле постепенно покрывалось горящей техникой обеих враждующих сторон, и никто не намеревался отступать. Медленно, но верно мы начали брать верх: если по качеству танков был относительный паритет, то по их количеству у нас, после понесённых немцами за эти несколько дней в ходе их наступления потерь, было несомненное преимущество. Наша новая техника успешно боролась с новыми немецкими танками, и вскоре началось даже не избиение, а добивание ослабевшего противника. Наши танкисты не дали немцам отступить и жгли их технику, так что в итоге все немецкие танки так и остались на поле боя.

Наша армия почти всё сражение так и простояла во втором эшелоне, и только под конец командование отдало нам приказ вступать в бой. Именно мы окончательно сломили немецкое сопротивление, когда новая волна наших танков обрушилась на уже выдохшегося противника. Это был именно тот момент, которого я с таким нетерпением ждал. Основные наши силы, понёсшие в ходе этого сражения большие потери, нуждались в передышке, а наша армия нисколько не устала, и, кроме потерь в самоходках, которые мы понесли, помогая армии Катукова сдерживать противника, других не было. Обоз для рейда уже был сформирован и только ждал отмашки, поэтому, не теряя зря времени и пользуясь паникой, возникшей в рядах противника, наша армия рванула вперёд[42].

Глава 14

Переваливаясь на ухабах и достаточно сильно подпрыгивая на кочках, мой штабной бронетранспортёр, покачивая длинными хвостами двух антенн, шёл в середине колонны моей дивизии. Командирская машина шла сразу за штабным бронетранспортёром, однако я сам ехал не в машине, а в штабном бронетранспортёре. Разумеется, гораздо удобней и комфортней ехать в машине, однако в этом есть одно очень большое но: в моей машине нет рации. К сожалению, возможности достать американские «воки-токи» у меня не было, к тому же я не знал, когда именно они появились у пиндосов. Знаю только, что во время войны, а когда именно – нет. Сейчас они вроде должны уже вовсю использоваться, вот только когда начали? Да и вопросы ненужные у начальства возникнут: а я откуда про них узнал? Да ещё неизвестно, согласились бы пиндосы их нам поставить или нет.

Короче, я решил не палиться, вот и приходится теперь ехать не в своей машине, а в штабном бронетранспортёре, где установлены две рации, одна из которых мощная, для дальней связи. А что делать, сейчас связь необходима как воздух, так как от неё зависит почти всё. Обстановка меняется постоянно, и успех рейда напрямую зависит от разведки и связи, потому что разведка должна мгновенно передавать командованию добытые сведения. Кстати, Севастьянов сейчас тоже едет в штабном бронетранспортёре, правда, своём: к его штабу прикомандирована отдельная машина, причём не одна, а две.

Моя дивизия движется первой, в авангарде нашей армии, и именно моя разведка разведывает путь для всех. Разведчики остальных дивизий контролируют фланги, чтобы не получить внезапный удар со стороны, потому что в этом случае потери будут большими, а главное, могут пострадать наши тыловые колонны, в которых находятся топливо и боеприпасы для всей армии. Разумеется, всё разделено на отдельные колонны для минимизации возможного ущерба, но в любом случае потеря даже небольшой части наших припасов может нам сильно икнуться в будущем, так как именно от припасов зависит длительность и дальность нашего рейда. Без топлива и боеприпасов вся наша техника сразу потеряет своё значение. Что она стоит, если не может двигаться и вести огонь? Ничего, это лишь груда дорогого железного хлама.

Впереди моей колонны шёл усиленный передовой дозор, а перед ним на трофейных мотоциклах и бронетранспортёрах, некоторое количество которых мы захватили, ехали разведчики в немецкой форме, вместе с ними на трофейных же грузовиках ехали и мои диверсанты. Скажем честно, в основном это оказалась брошенная немецкая техника, которую мы прихватизировали для выполнения задачи: наших частей впереди не могло быть по определению, а предупреждать противника о нашем приближении было нежелательно.

Среди разведчиков были и сапёры, их основной задачей была проверка редких мостов на предмет минирования, так как от исправности мостов зависело всё. Времени на поиск объездов у нас не было, а потому задачей разведчиков и диверсантов был захват и удержание переправ. Я намеревался повторить действия немцев 41-го года, когда они так же захватывали наши мосты, переодевшись под наших бойцов.

До темноты мы проехали около тридцати километров, захватив при этом один мост и уничтожив три небольшие немецкие части, которые попались нам по пути. Один раз, правда, пришлось сделать приличный крюк, так как, по сообщению разведки, впереди расположился немецкий госпиталь. После того как в 41-м году я отучил немцев уничтожать наши госпитали и санитарные колонны, по всему фронту установилось негласное правило: раненых, врачей и госпитали не трогать. Поняв, что за любое нападение на наши госпитали и санитарные колонны последует аналогичный ответ, немцы прекратили это делать: слишком жестоким всякий раз был наш ответ на такие их действия. После меня и другие командиры проводили аналогичные ответные действия, и в результате уже сами немцы удерживали своих камрадов от такого.

Согласно донесениям разведки, в немецких госпиталях случались стычки, когда простые раненые избивали тех, о ком узнавали, что они нападали на наши госпитали и санитарные колонны. Солдатский телеграф – вещь такая, что любое событие или новость очень быстро становятся известными всем. Так и новость, что русские в ответ на уничтожение своих госпиталей стали целенаправленно уничтожать немецкие, мгновенно разлетелась по всему Восточному фронту, а пострадать за действия других никто не хотел.

Также известие, что немецких лётчиков, виновных в убийствах мирного населения и раненых, в плен брать не будут, тоже хорошо поспособствовало тому, что немецкие лётчики перестали нападать на госпитали и санитарные колонны. Но и мы тоже не наглели: не прикрывались госпиталями и санитарными машинами, не размещали рядом с госпиталями никаких военных объектов или складов, не использовали санитарные машины для перевозки войск или военных грузов. Короче, не провоцировали противника на обстрелы и бомбёжки, чтобы не было потом повода для оправданий, что били и бомбили по другим целям, а госпиталям досталось случайно. Бывали, конечно, случаи, когда по госпиталям и санитарным колоннам стреляли, но были они очень редкими, тем более что сразу после этого противнику напоминали, что любая палка о двух концах, и всё возвращалось на круги своя.

Вот поэтому сейчас нам и пришлось делать крюк, чтобы объехать немецкий госпиталь по большому кругу. Уничтожать его я не хотел, чтобы не давать противнику новый повод для ответного хода, а просто пройти мимо значило показать свои силы немцам. Чем меньше они будут о нас знать, тем лучше, вот и двигались мы, стараясь пока поменьше светиться, а встреченные немецкие части уничтожали, благо в основном это были тыловики и в небольших количествах.

На ночёвку встали в достаточно большом лесу и сразу принялись заправлять и обслуживать технику, так как от её исправности зависит всё.

21 июля 1943 года. Окрестности города Белгорода

Рано утром, позавтракав, выдвинулись, впереди снова шла разведка на трофейной технике. Спустя полтора часа мы оказались на подходе к Белгороду. С самого утра штаб армии двигался в порядках моей дивизии, так что штабной бронетранспортёр Севастьянова шёл рядом с моим.

Остановившись на подступах к городу в небольшом леске, Севастьянов после нашего небольшого совета отправил две дивизии в обход: они должны были обойти Белгород с двух сторон. А моя дивизия встала, давая возможность двум другим обойти город, чтобы наш удар был одновременным.

Пришлось ждать около трёх часов, прежде чем по рации пришло подтверждение о готовности. От нас до города было примерно полчаса хода, и за это время обе дивизии, пошедшие в охват, продвинулись чуть вперёд, так что входили в Белгород не только с флангов, но и чуть с тыла, практически взяв город в кольцо. Значительных сил противника в городе не было, почти все войска были в передовой группе, которую мы раскатали под Курском, а тут в основном стояли тыловики и войска охраны тыла, которые хорошей боеспособностью не отличались: не под то они были заточены.

Хотя перед самым нашим подходом немцы всё же узнали о нас, организовать качественное сопротивление они не смогли. Действия по городским боям у нас были уже хорошо отработаны, так что мы действовали привычно. Единственно, что приходилось осторожничать, так как в городе было много нашего мирного населения. В основном в городских боях применяли пулемёты, чтобы поменьше разрушать здания, которым и так досталось в ходе войны. Отбитый в феврале этого года Белгород через месяц опять был занят немцами, так что мы уже второй раз отбивали его назад[43].

Мы быстро продвигались по улицам города. Разрушения он получил большие, и мы старались их не умножать. Несмотря на опасность, местные жители активно нам помогали, в основном сообщая нашим бойцам, где засели немцы и как туда лучше пройти или проехать. В который раз сказывалось наше преимущество в автоматическом оружии: большое количество ручных пулемётов и автоматов позволяло давить противника огнём и тем самым минимизировать наши потери.

Уже к вечеру весь город был нашим, а потери среди нашей армии оказались очень небольшими. Разумеется, без раненых и убитых не обошлось, но их было очень мало. В Белгороде мы захватили три немецких госпиталя, уничтожать их, разумеется, не стали, просто немного уплотнили немецких раненых: из самого маленького госпиталя перевезли немцев в два других, где, хоть и с трудом, они поместились, а в освободившийся госпиталь поместили своих раненых. Кроме наших врачей в городе нашлись и гражданские медики, хоть и немного, но всё же, вот они и составили костяк нового госпиталя.

Вечером после сеанса связи с командованием фронта решили оставить в городе один батальон, который позже нас нагонит. А завтра к Белгороду выдвинется танковая дивизия из армии Катукова. Хотя его армия и понесла достаточно большие потери в прошедшем сражении, но боеготовность не потеряла, вот и займёт одной дивизией город, после чего станет тут в оборону, пока не подойдут основные силы фронта. А мы с Севастьяновым и командирами остальных дивизий нашей армии тем временем подсчитывали не только наши потери, но и наши запасы. Хорошо ещё, что в городских боях в основном использовали пулемёты, так что расход снарядов оказался очень маленьким, меньше четверти боекомплекта. Впереди было ещё очень много дел, и потому нам приходилось экономить боеприпасы.

Пополнив за ночь технику топливом и боеприпасами, утром снова двинулись вперёд. Освобождение от противника Белгорода, несомненно, нас радовало, однако был и большой минус: мы чётко обозначили себя перед противником. Теперь необходимо было действовать очень быстро, чтобы немцы у нас на пути не организовали полноценную оборону.

Вскоре мы могли наблюдать первые признаки немецкой обороны. Наши разведчики, переодетые в немецкую форму, заблаговременно информировали нас об этом, себя они выдавали за солдат различных подразделений противника.

Ранее в захваченных немецких штабах мы захватили достаточно различных документов, а также немецкие пишущие машинки, а среди наших бойцов нашлись два мастера по подделке документов: стоило только заранее озадачить этим наш особый отдел, и особисты, перетряхнув состав армии, быстро нашли бывших сидельцев по этой статье. Всё это позволило нам обеспечить нашу разведку немецкими документами, что сейчас очень нам пригодилось. В основном нам было нужно, чтобы немцы, во-первых, приняли разведчиков за своих, а во-вторых, не поставили их в строй вместе со своими солдатами.

Самым сложным было утром пройти первые немецкие посты: там уже знали о нас. Разведчики выдали себя за солдат одной из немецких дивизий, которая была на передовой, а сейчас выполняла задание командира дивизии, потому и двигалась в тыл. Наплели немцам, что едва успели покинуть Белгород перед самым захватом русских, даже немного повоевали там, обороняя его. Все встреченные немецкие заслоны мы сшибали с ходу: значительных сил у противника не было, а немногочисленные противотанковые орудия быстро уничтожались. Разведчики старались по возможности их засекать и при обнаружении немедленно сообщали об их местонахождении и количестве.

Наша скорость позволила нам опередить слухи о самих себе, так как после полудня немцы уже не знали о нашем приближении, и мы встречали совершенно не готового к обороне противника. Также нам стали встречаться многочисленные немецкие колонны, в основном интендантские, так что мы пополняли свой автопарк грузовых машин, а они лишними точно не будут.

Ближе к вечеру на небольшой железнодорожной станции мы захватили немецкие склады, где хорошо запаслись продовольствием и топливом, полностью восстановив свои запасы бензина и солярки. К сожалению, с боеприпасами было не так радужно, но у меня была одна задумка и по этому поводу. Километрах в двадцати от этого склада был большой немецкий аэродром, где базировались немецкие бомбардировщики. Это, кстати, был наш бывший стационарный аэродром, который немцы стали использовать, захватив его в 1941 году. Вот туда мы вечером и отправились.

Правда, тут нас ждал облом: немцы успели свалить, на взлётном поле осталось только несколько неисправных немецких самолётов. Однако в остальном было не так и плохо. Немцы так стремительно драпали отсюда, что не только не уничтожили взлётное поле, кстати бетонированное, но даже не подожгли запасы топлива и боеприпасов. Вот на этот аэродром после наступления темноты и стали садиться наши транспортные самолёты, которые привезли нам снаряды и патроны. За ночь мы успели пополнить запасы боеприпасов до первоначального состава, а топливом запаслись у немцев. На аэродроме нашлись четыре топливозаправщика на базе наших ЗИС-6, вот их и заправили под завязку, а ещё погрузили бочки с бензином в трофейные грузовики. Так что теперь топлива у нас было даже больше, чем перед началом рейда.

Когда мы встали на ночёвку в не очень большом лесу, до Харькова оставалось около полусотни километров, вот только, как мне думалось, захватить его так же легко, как и Белгород, у нас не получится. Всё же Харьков достаточно большой и значимый город, и сил там у немцев будет гораздо больше, чем в Белгороде.

Вечером, поставив большую штабную палатку, мы всем составом стали кумекать над картой, стараясь понять, как нам сейчас действовать лучше всего. Были два варианта, каждый из которых имел как достоинства, так и недостатки.

Первый вариант был следующим: завтра повторить белгородский вариант, то есть постараться с ходу захватить Харьков – так же, как и Белгород. С самого утра рвануть вперёд, чтобы ворваться в Харьков утром, а там как получится. Второй вариант был таким: день простоять здесь, благо немцев в округе не было, а вся армия была укрыта в этом лесу, хотя его хватило впритык, всё же он был небольшой. За прошедший день разведчики хоть немного разведают город, и затем мы ночью выдвинемся вперёд, чтобы перед самым рассветом, по возможности тихо войдя в Харьков, уничтожить основные силы немецкого гарнизона в его расположении.

В первом случае хоть и придётся действовать наобум, в основном полагаясь на удачу, но мы вполне сможем застать немцев врасплох, однако действовать будем вслепую. Во втором случае мы сможем хоть как-то разведать противника, но застать его врасплох уже точно не получится. Поэтому после часа раздумья и споров, пришли к третьему варианту – как в том анекдоте. «Представляешь, мне предложили на выбор две диеты: первая – есть часто, но мало, а вторая – есть редко, но много. – И какую диету ты выбрал? – Свою: есть часто и много».

Вот и тут решили скомпоновать оба варианта. Правда, спать сегодня разведке не придётся, как, впрочем, и остальным нашим бойцам.

После ужина разведка и диверсанты рванули к Харькову. Разведка должна была, объехав его, проникнуть в город с обратной стороны и провести ту самую разведку, после чего встретить нас на подходе к городу и всё показать. Диверсанты должны были, как только всё начнётся, постараться захватить штаб обороны и уничтожить максимальное количество противотанковых орудий. От нас до города была максимум пара часов ходу, а потому если разведка с диверсантами выехали сразу после ужина, то наша армия двинулась вперёд в полночь. Как раз часам к двум утра мы должны были подойти к городу, а у разведки есть два-три часа на всё.

Лейтенант Трескунов въехал со своей группой разведчиков в Харьков в полночь, причём с западной стороны. Пост на въезде в город прошли нормально. Был, конечно, соблазн просто их ликвидировать, однако когда их придут менять, лейтенант не знал – может, только утром, а может, и через пару часов, – а рисковать поднять тревогу раньше времени было нельзя.

Проехав пост и немного углубившись в город, он заметил немецкого офицера, вышедшего, слегка покачиваясь, из пивной, которую немцы уже переименовали на свой манер в кнайпу. Это оказался майор. Как только он свернул на углу на другую улицу, к нему подъехал грузовик с тентом. Как только машина поравнялась с немецким офицером, из грузовика бесшумно спрыгнули два бойца. Один из них с ходу саданул немцу в солнечное сплетение, отчего тот, согнувшись, стал как рыба пытаться глотнуть воздуха, а бойцы, подхватив майора, легко закинули его в кузов грузовика, где уже ждали остальные разведчики. Грузовик сразу рванул вперёд, и спустя мгновение уже ничто не напоминало о том, что тут произошло.

Отъехав немного вперёд, грузовик через несколько улиц остановился у развалин большого дома. Двое разведчиков, выпрыгнув из кузова, проверили уцелевший подъезд, где как раз был проход в подвал. Пробежавшись и убедившись, что никого тут нет, они вернулись и дали знак, после чего немецкого офицера скинули им на руки, и они потащили его в подвал разбомбленного дома. Следом за ними спрыгнули и другие разведчики, а из кабины грузовика вылез лейтенант Трескунов. Оставив троих бойцов контролировать обстановку, лейтенант спустился за своими бойцами в подвал.

Немецкий майор уже отдышался, но всё ещё не понимал, что происходит. Вокруг него были немецкие солдаты, однако все они молчали, а до этого его посмели ударить и куда-то увезти.

Наконец к солдатам подошёл немецкий лейтенант, и немного протрезвевший от всего происходящего майор с гневом произнёс:

– Господин лейтенант! Потрудитесь мне объяснить: что тут происходит?!

– Ничего особенного, господин майор, обыкновенный захват языка.

Лейтенант говорил на немецком с небольшим акцентом, но его легко можно было списать на диалект, а ещё он мог оказаться из фольксдойче[44], многие из которых пошли на немецкую службу.

– Господин майор, жить хотите?

– Что?

– Я спрашиваю вас: вы жить хотите? Перед вами сейчас есть два варианта. Вариант первый – вы добровольно сотрудничаете с нами, отвечаете на все наши вопросы и активно нам помогаете. Тогда, после того как в город войдут наши части, вы отправитесь в плен с пометкой о сотрудничестве с нами, что благоприятно отразится на вашей судьбе. Вариант второй – вы отказываетесь. Тогда к вам будет применён военно-полевой допрос, стесняться мы не будем. В итоге вы всё равно расскажете всё, что нам нужно, однако превратитесь в кусок мычащего и окровавленного мяса, а по окончании допроса мы вас просто добьём. Так какой вариант вы выбираете?

– Я могу подумать?

– Минуту. Время пошло.

– Какие гарантии, что вы сдержите своё слово?

– Только слово русского офицера и то, что вы нам понадобитесь в разведке. А после того как в Харьков войдут наши части, смысла в вашем убийстве уже не будет никакого.

– Похоже, у меня, по сути, нет выбора. Хорошо, я согласен. Что вы хотите знать?

– Нас интересует количество и размещение немецких войск, а также размещение штаба.

В подвале стояли старые козлы, на которых лежали доски, вот на них лейтенант Трескунов и разложил карту города – такие карты выдали всем командирам групп. Немецкий майор стал отмечать на ней расположения немецких частей, дислоцировавшихся в городе.

– Господин майор, надеюсь, вы понимаете, что если вы нас обманули, то наше соглашение аннулируется и после того, как мы выбьем из вас настоящие сведения, вас просто прирежут.

– Я вас не обманул, все данные настоящие.

– Хорошо, проверим. А пока не обессудьте, доверия вам нет, а потому вас сейчас свяжут и заткнут рот кляпом.

Связав немца, разведчики вытащили его наружу и снова закинули в кузов, после чего поехали проверять добытые данные. Возле всех помеченных немецким майором мест стояли часовые, и Трескунов по рации связался с командиром другой группы. Встретившись, они сверили добытые сведения. Группа старшего лейтенанта Аросьева захватила немецкого капитана и тоже смогла убедить его добровольно им помочь. Сверив карты, они убедились, что всё совпадает; была пара отличий, но немцы просто могли не всё знать, главное, что все основные немецкие части гарнизона были отмечены. Связавшись с командиром диверсантов, они отдали ему одну карту, а затем поехали навстречу основным силам.

Поскольку наши части уже были на подходе, пост на выезде из города просто вырезали и рванули вперёд, чтобы через полчаса встретить наши передовые части. По предварительной договорённости наш передовой дозор при встрече с кем-либо мигал фарами четыре раза, в ответ надо было мигнуть сначала один раз, а затем через несколько секунд ещё два раза. Это чтобы опознаться, а то могли повстречаться и немцы, а разведчики не должны были привлекать к себе внимание, вот потому они и должны были отвечать.

Вскоре карта с расположением немецких частей была у нас. Конечно, на ходу было не очень удобно её изучать, но мы были ограничены во времени, которого почти не осталось. Быстро изучив карту, мы с Севастьяновым и начальником штаба армии распределили, кому что захватывать, после чего, отметив это на картах, посыльные рванули к командирам дивизий.

Времени на охват города уже не осталось, а потому мы входили в него все вместе. То, что мы появились ночью и все посты к этому моменту уже были вырезаны моими разведчиками и диверсантами, позволило нам без боя войти в город. Немцы оказались не готовы к обороне, даже после произошедшего они не ожидали нас тут так быстро. Правда, долго эта идиллия не продолжилась, уже скоро послышалась стрельба, но основную часть немецких войск нам удалось зажать в местах расположения. Штаб тоже был захвачен, правда, командование там отсутствовало: ночевали на квартирах, а где они расположены, мы не знали. Но зато вся связь и документы оказались в наших руках, причём главным на данный момент был именно захват связи.

Не всех немцев удалось зажать в местах расположения, а потому стрельба шла по всему городу. Но как только рассвело, нам стало легче. Выставив на окраинах сильные заслоны и разослав в стороны от города разведку, чтобы к немцам внезапно для нас не подошло подкрепление, принялись зачищать город. На данный момент немцев в городе находилось не больше дивизии, причём половина из них были тыловиками, так что мы имели подавляющее преимущество, которое, однако, нивелировало ведение боя в городе. В поле мы бы раскатали немцев за несколько часов, а тут приходилось вылавливать их группы по всему городу, а мест, где можно спрятаться, было много.

Ко второй половине дня выловили местное начальство, в чём нам помогли подпольщики, которые, как только мы вошли в город и начались бои, сами вышли на нас. Подполью было известно, где квартирует всё начальство, а также все предатели. К вечеру захватили бургомистра Харькова и начальника полиции. Кроме того, был сюрприз. В составе гарнизона оказались части РОА Власова, как и он сам. Если полицаев ещё брали в плен, когда они сдавались (да и то, только чтобы потом повесить), то власовцев в плен не брали, уничтожая на месте.

Власова захватили мои бойцы и привели его ко мне. Мы, как только захватили немецкий штаб, все бумаги перенесли в пару больших комнат и стали использовать это здание по прежнему назначению. Вот сюда и привели Власова.

– Ну, здравствуй, Андрей Андреевич, – первым поздоровался с предателем Севастьянов. – Вот уж не думал, что снова с тобой встречусь в таких обстоятельствах. Ну и как оно, быть в шкуре предателя?

– Посмотрел бы я на тебя, окажись ты на моём месте.

– Я, по крайней мере, не пошёл бы служить противнику. А на твоём месте я, кстати, был, тоже в окружение попадал, но в плен не сдавался.

– Тебе просто везло. Не будь рядом этого щенка, – указал Власов на меня, – посмотрел бы я, как ты из немецкого окружения выходишь.

– Тем не менее это не повод идти на службу врагу. Да, попасть в плен может каждый, вот только и в плену надо оставаться человеком и не становиться предателем. Видеть тебя больше не хочу.

Власова увели, а позже, когда к Харькову подошли войска Воронежского фронта, его этапировали в Москву, где через три месяца по приговору Военной коллегии Верховного суда генерал Власов был лишён воинского звания и всех наград, а после повешен. А в Харькове через два дня публично были повешены бургомистр, начальник полиции и все полицаи, которых удалось захватить. Только те, кто пошёл на немецкую службу по заданию подполья или, не связанные с ними, позже сами стали помогать подпольщикам, были отпущены.

Закончив зачистку города, оставили одну дивизию в обороне, после чего, разбив свои войска на полковые боевые группы, двинулись по различным направлениям, уничтожая немецкую инфраструктуру и все доступные части. Всё увеличивающаяся паника, связанная с захватом нами буквально за несколько дней таких городов, как Белгород и Харьков, а также поползшие слухи о появлении русских танков в различных метах, заставили немецкое командование везде судорожно готовиться к обороне. В такой обстановке никаких попыток отбить у нас Харьков немцы не предпринимали, а в округе сложилась странное положение, когда наши и немецкие части чередовались на достаточной территории. Из-за нас немцы не могли восстановить единую линию фронта, так как мы оказались у них в тылу.

Ватутин воспользовался такой ситуацией и, немного пополнив и реорганизовав свой фронт за эти дни, двинулся вперёд. Из-за прекращения снабжения (так как наша армия перерезала основную линию снабжения немцев) в немецких частях начали заканчиваться боеприпасы, и, не встречая сильного сопротивления, Воронежский фронт достаточно быстро стал продвигаться вперёд.

А мы с Севастьяновым сидели в Харькове и ждали подхода своих, координируя действия наших групп по радио. Честно говоря, с одной стороны я был рад нашим успехам, а с другой стороны, вот так сидеть в штабе было не совсем моё. И это я ещё не знал о решении Сталина, которым меня обрадовали, когда войска Воронежского фронта вошли в Харьков.

Глава 15

21 июля 1943 года. Москва, Кремль

Сталин, сидя в удобном кресле, не отрываясь смотрел на экран, где под ровный стрёкот киноаппарата разворачивалось одно из самых грандиозных сражений этой войны.

Сразу после окончания основной фазы сражения весь отснятый материал переправили самолётом в Москву, где плёнки проявили и на скорую руку смонтировали почти трёхчасовой фильм о состоявшемся сражении. Начинался этот документальный фильм с кадров обороны, с того момента, как наша артиллерия наносит упреждающий удар по немецким позициям, в том числе были запечатлены и залпы «катюш». Поскольку это сражение было решающим в этой войне, то на артиллерийскую поддержку не поскупились, и сейчас Сталин на экране кремлёвского просмотрового зала воочию наблюдал, как десятки реактивных установок разом наносят свой удар по противнику. Фильм был со звуком, и резкий скрежещущий звук взлетающих со своих направляющих эрэсов наполнил небольшой зал.

Затем шли кадры развернувшихся в наступлении немецких танков и самоходок, было видно, как они останавливались и начинали гореть, когда в них попадали наши снаряды. Вот оператор удачно снял, как тяжёлый снаряд сносит с немецкого «тигра» башню. А дальше, когда уже наши танки пошли в контратаку, объятый пламенем Т-43 с ходу таранит немецкую «пантеру». На полном ходу он врезается в неё, и спустя несколько секунд оба танка взрываются. Несмотря на огонь, номер танка, нарисованный на башне, отчётливо виден, а Сталин ничего не забывает, и после просмотра он выскажет своё мнение, что экипаж танка заслужил звания Героев Советского Союза.

Мнение Сталина равнозначно приказу, и потому Василенко распорядится выяснить, кто именно управлял тем танком, чтобы затем присвоить его экипажу звания Героев Советского Союза посмертно.

Наконец фильм заканчивается, в просмотровом зале зажигается свет, и все проходят в небольшой конференц-зал. Тут уже стоят столы с закусками, вином и более крепкими напитками. Начинается обсуждение увиденного. Главное, все убедились, что наши новые танки и самоходки ни в чём не уступают противнику, а по многим параметрам и превосходят его. Настроение у всех приподнятое. А ещё больше его поднимает сообщение, что армия Севастьянова с ходу захватила Белгород и двинулась дальше.

Вернувшись в свой кабинет, Сталин взял стакан с крепким и горячим чаем и стал неторопливо прихлёбывать, глядя в окно. Последние новости с фронта его радовали, особенно разгром немецких войск под Курском. Хотя операция ещё не завершилась, уже и так было ясно, что мы победили, перелом, наступивший в этой операции, был виден всем. Кроме чисто военной выгоды от этого сражения была выгода и политическая. Сталин нисколько не сомневался, что его нынешние союзники Англия и Америка временные и после победы над Германией с ними возможны проблемы. Перед предстоящей конференцией, которая должна пройти в Тегеране, не помешает упрочить свои позиции, показав союзникам состоявшееся сражение и, самое главное, свою силу. Мощь наших новых танков будет тут очень кстати.

Операторы отлично поработали, их тоже надо наградить. А как они сняли атаку наших тяжёлых КВ-3! Сначала камера снимает, как на тебя накатывается лавина тяжёлых танков, затем разворот на сто восемьдесят градусов, и уже сзади видно, как волна танков движется на противника. Вот они все дружно останавливаются на несколько секунд, затем следует дружный залп, и танки снова трогаются с места, а среди движущихся им навстречу немецких танков сверкают отблески попаданий. Одни танки просто останавливаются, другие начинают гореть, а нескольким сносит башни от наиболее удачных попаданий.

Со слабым не договариваются – это он знает очень хорошо. Пока СССР был слаб, с ним никто не хотел говорить. Сколько усилий он лично приложил для создания системы коллективной безопасности в Европе, но все его предложения отвергались. Даже когда Германии отдали на растерзание Чехословакию, он предлагал направить советские дивизии в помощь чехам, но никому это не было нужно. Те же поляки наотрез отказались пропустить их через свою территорию, и тут дело не только в польской русофобии, а в том, что поляки сами решили поживиться чешскими территориями, что с успехом и сделали[45].

Да, поляки поживились в Чехословакии, не зря тот старый английский боров назвал Польшу «гиеной Европы». Вот только это не пошло им впрок. Уже через год они поплатились за это, и он не стал им помогать, так как не в коня корм. Заяви он тогда Риббентропу, что не позволит Германии захватить Польшу, и было бы только хуже. То, что поляки это оценят, – да это курам на смех. В таком случае Гитлер просто предложил бы полякам совместный поход на СССР, к которому они с радостью присоединились бы. Он тогда всё сделал правильно, другого выхода у него просто не было. Эти союзники тоже временные – пока им угрожает Гитлер. Если американец Рузвельт ещё более-менее, для него главное – выгода, то старый антикоммунист Черчилль после разгрома Германии сразу станет врагом.

Пока же стоит перед предстоящими переговорами запастись лишними козырями, и мощные танки будут тут очень кстати. По докладам специалистов, американские и английские танки комфортны, но вот по своим боевым качествам они не очень. На данный момент достаточно эффективно противостоять немецким танкам может только тяжёлый английский «Черчилль», и то его орудие явно не дотягивает до нужных кондиций. Он сопоставим с нашим КВ-1; правда, чего таить, лобовая броня у англичанина толще, так что защищён он лучше, но на этом его преимущество над КВ и заканчивается, в остальном они примерно равны. А остальные танки союзников равнозначны нашим Т-34, но уже уступают новым Т-43.

Хорошо бы к началу конференции значительно потеснить немцев, что вполне возможно. Армия Севастьянова пошла в рейд, и первый успех, считай, мгновенный – повторное освобождение Белгорода. А зная полковника Прохорова, который, по сути, и верховодит у Севастьянова, можно рассчитывать, что скоро пойдут лишь радостные донесения.

Не зря говорят, что хуже всего ждать и догонять. Вот и я сижу в Харькове со штабом армии и жду у моря погоды. Наши манёвренные группы разбежались по округе и принялись геноцидить гансов и прочую шушеру, а я, как командир дивизии, вынужден сидеть вместе со штабом и лишь ждать донесений об успехах. И ведь хрен сейчас из Харькова уйдёшь: не дай бог, какие немецкие части после этого снова сюда войдут, и придётся тогда выбивать их снова, уже с большой кровью. Так что приходится сидеть на попе ровно и ждать, пока войска Ватутина подойдут к городу. Только когда фронт подойдёт к нам, можно будет двигаться дальше. Правда, тогда уже придётся задержаться на пополнение припасов. Мы хоть и прихватили с собой достаточно топлива и боеприпасов, но к этому времени уже и потратили прилично, так что для успешного продолжения рейда не мешает пополниться.

Наконец через три дня передовые части Воронежского фронта подошли к городу, а на следующий день в Харьков прибыл и Ватутин вместе со своим штабом. Мы с Севастьяновым, разумеется, отправились к нему на доклад. Правда, я в основном стоял позади Севастьянова и не отсвечивал, предоставив непосредственному начальнику самому хвастаться нашими успехами и достижениями.

Ватутин со своими штабными выслушал нас и остался доволен, а мы, получив одобрение на продолжение рейда, двинулись к себе. Главное, Ватутин распорядился немедленно выделить нам всё необходимое, благо первые транспорты с припасами уже стали приходить. До самого утра мы пополнялись и в семь утра двинулись дальше.

У меня было несколько вкусных целей на примете. Общей целью нашего рейда был удар по немецким тылам вдоль всего фронта в направлении Краматорска, Сталино (Донецка) и Мариуполя. Самым лучшим подарком нашим войскам, которые должны были перейти в наступление по этой линии, было создание атмосферы хаоса и паники в немецких порядках. Правда, первой нашей целью оказался находившийся на пути нашего следования немецкий аэродром, который немцы не успели эвакуировать.

Стремительность нашего броска застала их врасплох. Хотя общая скорость нашей армии составила порядка тридцати километров в час, но то обстоятельство, что мы двигались без задержек, позволило нам пройти приличное расстояние за день, и это с учётом того, что по дороге мы громили все встреченные немецкие части. Разрозненные и достаточно небольшие немецкие гарнизоны выносились мгновенно, потому что силы сторон были несоизмеримы: относительно маленькие немецкие части подвергались атаке значительных сил на бронетехнике. Мы появлялись внезапно, и сразу следовала атака Т-43 при поддержке бронетранспортёров, которые своим огнём давили малейшие попытки сопротивления.

Уже отработанная тактика зачистки населённых пунктов работала на пять. Все деревни и даже небольшие городки захватывались с ходу передовыми частями, после чего мимо радостных и ошеломлённых жителей следовала вся наша колонна, которая растянулась более чем на десяток километров, и вид многочисленной техники, проходившей мимо, радовал жителей. Правда, была тут и своя даже не ложка, а целый бидон дёгтя на бочку мёда. Мы проходили мимо, оставляя жителей, пусть теперь и ненадолго, на власть оккупантов, так как немцы сюда ещё вернутся.

В качестве хоть какой-то гарантии неприкосновенности мы в каждом населённом пункте оставляли большие таблички на немецком:

Немецкие солдаты и офицеры! В случае уничтожения вами этого населённого пункта и его жителей мы найдём вас и полностью уничтожим ваши подразделения до последнего человека, а потом, после нашей победы, ваши семьи будут высланы в Сибирь в трудовые лагеря.

Полковник Прохоров

P. S. Кто меня не знает, пусть спросит у других, как ваши солдаты заплатили за уничтожение наших раненых в Тернополе и как сам командующий группой армий «Юг» посылал к нам парламентёра, чтобы прекратить вырезание немецких госпиталей и колонн с ранеными.

Конечно, никакой гарантии неприкосновенности это не давало, но ведь с госпиталями и ранеными хоть и не сразу, но сработало, и я надеялся, что моя слава среди противника заставит их задуматься, а нужен ли им потом такой геморрой. Иметь на хвосте разъярённого и сильного противника, который не даст тебе ни единого шанса на спасение, то ещё удовольствие, а я уже доказал, что всегда выполняю свои обещания.

Сейчас я трясся в своём штабном бронетранспортёре (необходимость держать руку на пульсе событий заставляла забыть о любом комфорте) и по рации контролировал передовые группы. А что вы хотели? Разумеется, именно моя дивизия шла первой, в авангарде нашей армии, и именно мои бойцы захватывали все встреченные населённые пункты и громили попадавшегося нам противника.

За день было семь попыток немцев бомбить наши порядки, и, хотя авиационного прикрытия у нас не было, мобильная ПВО была достаточно сильной. Кроме специальных бронетранспортёров с зенитками на каждом танке и самоходке были зенитные пулемёты, а почти на каждом бронетранспортёре пусть и не зенитные, но имевшие высокий угол подъёма пулемёты. Своевременно развёрнутые в сторону противника, они выдавали целое море огня, хорошо видимое из-за трассирующих патронов, и бесчисленные огненные плети устремлялись навстречу «птенцам Геринга», мгновенно убивая в них желание связываться с нами.

В итоге нас бомбили в основном с высоты, куда не доставали наши пулемёты и немногочисленные 37-миллиметровые зенитки, и, разумеется, итог таких бомбёжек приближался к нулю. Конечно, какие-то потери они нам всё же доставляли, но вполне терпимые. Это не то, когда тебя прицельно бомбят с пикирования, когда точность бомбометания очень высокая, да и бортовое вооружение для штурмовки не используешь, а крыша у танков достаточно тонкая, так что из авиационной пушки бронебойным снарядом вполне можно пробить верх танка.

Отойдя километров на пятьдесят от Харькова, наша общая колонна разделилась и дальше пошла тремя колоннами по параллельным дорогам: так и охват больше, и общая длина сокращается. Все мосты и железнодорожные пути мы уничтожали, но не тотально, нам ведь самим тут вскоре наступать, так что качественное уничтожение не в наших интересах. Сейчас главное – прервать противнику сообщение по ним, чтобы он не мог подвозить к передовой припасы и вооружение. Работ по восстановлению там было на одну-две недели, как раз наши войска к этому времени сюда подойдут. Если надо, то закончат восстановление или воспользуются уже готовым.

Так вот, ранним утром следующего дня мы обрушились на немецкий аэродром. Не знаю почему, но немцы нас не ждали, может, потому, что сейчас в их штабах творился хаос. Все самолёты были на земле, однако готовились к вылету, но вот для передислокации или к боевому, не знаю. Да и какая, по сути, разница, главное, они тут и мы тут, вот и потанцуем.

Охрану аэродрома, как и зенитные орудия, мы снесли с ходу, после чего принялись уничтожать личный состав. Склады захватили целыми и после вдумчивого грабежа (а брали мы в основном только топливо и продукты) подожгли. Кроме всего прочего мы прибарахлились тремя трофейными бронетранспортёрами со спарками 20-миллиметровых зениток, которые чудом уцелели среди боя, ну и, разумеется, набрали для них снарядов. А что, лишние зенитки нам не помешают, их, как и боеприпасов, никогда не бывает много.

Если наши танки все ездили на соляре, то бронетранспортёры и грузовики – на бензине. Немецкий авиационный бензин пополнил наши запасы бензина, а, учитывая общее количество нашей колёсной техники, нужно его было очень много, особенно потому, что жрала эта техника бензин как не в себя. Да и дороги были не асфальтированные шоссе, а в основном обычные сельские, вот и получалось, что бензина уходило очень много.

Никакого организованного сопротивления мы не встречали, и, скорее всего, это не из-за того, что у немцев в штабах хаос после поражения на Курской дуге, а просто потому, что у них нет сил выставить нам заслон. Мы всё же сейчас в достаточно глубоком немецком тылу, и все их силы сосредоточены на передовой, а тут в основном тыловики, причём не в очень большом количестве.

Это наглядно показал бой за Краматорск. Подошли мы туда в середине дня, и немцы видели нас заранее, вот только сил оборонять город у них не было: на весь город оказался усиленный батальон всего с парой противотанковых батарей, которые мы уничтожили походя, после чего принялись выбивать немецкую пехоту и полицаев, которые тоже участвовали в обороне города – правда, не очень охотно, так и норовили свалить. Ничего хорошего от нас они для себя не ждали, знали, иуды, что цацкаться с ними не будут – или пуля или петля, вот и старались по возможности свалить.

Те из них, кто жил в городе, просто переодевались в гражданку. Правда, тут был другой нюанс: горожане их знали, и, когда мы полностью захватили город, многих из них, кто не смог достаточно хорошо спрятаться, горожане притащили к нам на правёж. Разговор с ними были короток: тут как раз были виселицы, которые построили оккупанты, вот на них этих полицаев и вздёрнули, а то не хватало ещё патроны на такую мразь тратить, мы всё же в рейде, нам боеприпасы экономить надо.

Вскоре прибыл и Севастьянов со своим штабом. И тут случился казус. Городское подполье вышло к нам, и, когда, к своему большому огорчению, узнало, что мы тут, так сказать, проездом, даём одноразовую гастроль, то, к моему большому удивлению, оставшийся городской актив решил оборонять город до подхода наших войск, который ожидался примерно через пару недель. Разумеется, мы оставили им всё трофейное вооружение, а его хватало, в городе были небольшие немецкие склады с оружием и боеприпасами, так что на месяц боёв примерно хватит. Вдоволь натерпевшись от новой власти, горожане с энтузиазмом откликнулись на призыв подпольного обкома партии и дружно двинулись к центру города, где шло формирование отрядов народного ополчения. Когда мы уже выходили из Краматорска, то встретили партизанский отряд, который двигался к городу.

Как я узнал позже, всего на защиту своего города встало около пяти тысяч добровольцев, в числе которых были и мужчины, и женщины. И горожане отстояли свой город. Вдоль окраин города за пару дней были построены укрепления, все окраинные дома были превращены в огневые точки, и немцы, попытавшиеся после нашего ухода снова занять Краматорск, обломились. Почти две недели шли тяжёлые бои, но дальше окраины города ополчение противника не пустило, а затем к городу подошли передовые части Воронежского фронта, и немцы отошли.

Впрочем, и Большая земля не оставила город без помощи. Мы, разумеется, сообщили в штаб фронта о сложившейся ситуации, и командование приняло решение помочь. Пока ещё вокруг города почти не было противника, самолётами перебросили в Краматорск два пехотных батальона с дивизионом «сорокапяток» и запасом боеприпасов. Также туда были направлены опытные командиры, которые и взяли организацию обороны на себя.

В результате, когда немцы подтянули достаточно сил для штурма города, то встретили хорошо организованную оборону и завязли на подступах к городу. Лишь после значительных усилий и больших потерь им удалось немного вклиниться в оборону, но вскоре они вынуждены были поспешно бежать, чтобы не оказаться под ударом наших наступающих частей. Расчёт командования был ясен: чем больше в немецком тылу будет точек напряжения, тем лучше, так как противник будет вынужден направлять на них свои и так уже небольшие силы.

Кроме того, об обороне Краматорска сообщили и по радио. Левитан торжественно зачитал в сводке Совинформбюро об освобождении города частями 4-й гвардейской армии и об организации обороны города силами народного ополчения и партизанских отрядов. Когда это сообщение услышали в Краматорске, радовались и ликовали все жители города, а уже через пару недель они с восторгом встречали наши передовые части, радуясь окончательному освобождению Краматорска.

Вот со Сталино получилось не так легко, как с другими городами: немцы успели подтянуть в город резервы и подготовиться к обороне. Мы, кстати, к Сталино подошли уже ближе к вечеру и, видя, что с наскоку город не взять, принялись его окружать, благо сил на это у нас вполне хватало. Ночью разведгруппы отправились на разведку. Кроме того, через штаб партизанского движения в Москве нам удалось связаться с городским подпольем, и в итоге наших разведчиков ждали проводники из подпольщиков. Они встретили наших бойцов в условленных местах, а затем одна группа разведчиков вернулась назад вместе с парой подпольщиков, которые в штабе нашей армии указали на карте полное расположение противника.

На следующее утро был назначен штурм города, и начали мы его очень рано, в четыре часа утра. Первыми заговорили наши гаубицы, они были с нами. Пускай М-10 и М-30 были не такими дальнобойными, как А-19 и МЛ-20, зато они отлично транспортировались, а если учесть, что средняя скорость наших колонн была порядка тридцати километров в час, то и проблем с их буксировкой у нас не возникало.

Вначале артиллеристы дали пристрелочный залп по немецким казармам, которые им указали подпольщики, а затем по корректировке наших разведгрупп повели беглый огонь. В связи с нашим подходом немцы хоть и заняли оборону по пригородам, но большая часть их войск ночевала в казармах, которые мы и накрыли. Пользуясь утренним сумраком, наши части пошли на штурм: первыми двигались танки, второй волной за ними шли бронетранспортёры, а пехота бежала позади них, прикрываясь их бронёй. Сонные немцы пытались вести по нам огонь, но он был редким и к тому же сразу подавлялся ответным огнём.

К шести часам утра, сбив немецкую оборону на окраинах Сталино, наши бойцы стали растекаться по улицам города. Разбившись на боевые группы, они под прикрытием бронетехники медленно двинулись вперёд, зачищая дома. И тут снова неоценимую помощь нам оказало городское подполье. Подпольщики, прекрасно ориентируясь в городе и зная все ходы и выходы, проводили наших бойцов в тыл к немцам, что позволило нам наносить противнику удар в спину. Благодаря их помощи мы довольно быстро продвигались вперёд, и уже к вечеру немногочисленные остатки немецкого гарнизона сдались под гарантии сохранения им жизни.

То, как всё хорошо получилось в Краматорске, подвигло высокое начальство повторить всё это и в Сталино. Правда, перебросить сюда часть войск не получится, а потому нам приказали оставить тут один полк. Руководство городского подполья также бросило клич, призывая на защиту родного города, и уже к вечеру следующего дня около десяти тысяч горожан записались в народное ополчение, тем самым позволив сформировать Сталинскую дивизию народного ополчения. Трофейного оружия, как и боеприпасов, хватало, так что вооружили эту дивизию хорошо, хватало даже трофейных орудий, правда, в основном противотанковых, но и то хлеб.

Все остальные горожане тем временем готовили укрепления вокруг города, в чём им помогли отрытые ранее немцами окопы. Также в окраинных домах устраивали огневые точки, а немного в глубине на всякий случай готовили вторую линию обороны. Одновременно с этим в городе проводили масштабную чистку от полицаев и предателей: накануне тяжёлых боёв иметь за спиной вражеских пособников никто не хотел, а в том, что бои будут тяжёлыми, никто не сомневался. Сталино связывал достаточно большой для данной местности транспортный узел, а кроме того, в ходе предстоящих боёв отсюда мог последовать неожиданный удар в спину немецким войскам, а потому они постараются непременно отбить его назад. Защитникам города надо было продержаться две-три недели, и они об этом знали: мы проинформировали жителей, что наша армия перешла в наступление и вскоре тут будут передовые части наших войск.

Убедившись, что горожане организовали оборону, и оставив в городе один полк с танковым батальоном, мы двинулись дальше – уже на Мариуполь. Теперь нам постоянно приходилось сбивать немецкие заслоны, но недостаточность сил не позволяла противнику организовать сильную оборону, и противопоставить нам крупные силы он не мог. К тому же на фронте постепенно начали распространяться панические слухи, что мы просто окружаем немецкие части, образуя гигантский котёл. То, что Краматорск и Сталино были захвачены русскими, делало эти слухи правдоподобными, а прерванная нами линия снабжения ещё больше убеждала державших фронт немцев в правдивости слухов об окружении.

В итоге фронт понемногу стал сыпаться. Боясь попасть в котёл, немцы стали отступать, и войска Ватутина – всё быстрее продвигаться вперёд. А мы под налётами немецкой авиации, которая активизировалась, видимо, получив хороший нагоняй от своего начальства, двигались дальше, попутно отбивая авианалёты, и, громя все встреченные немецкие части, упорно шли вперёд.

По дороге были ещё два немецких аэродрома, но на этот раз, к нашему большому сожалению, мы застали их пустыми. Получив предупреждение от авиаразведки, немцы своевременно улетели и даже успели вывезти наземный персонал, вот только эвакуировать склады они не успели. Снова пополнив свои запасы топлива и продовольствия, мы подожгли остальное. Правда, немного бомб-соток взяли с собой: зачем использовать свою взрывчатку, которой, кстати, не так много, если вместо неё можно использовать трофейные бомбы?

Вот так мы и дошли до Мариуполя, где застряли на четыре дня. Немцы успели согнать сюда достаточное количество войск, в том числе и с передовой, так что бой за город получился очень жарким и кровопролитным. В итоге мы потеряли здесь больше людей и техники, чем за всё время нашего рейда. Несмотря на помощь подпольщиков, благодаря которой мы знали о противнике буквально всё, нам пришлось с боем вырывать у немцев каждый дом, и даже наше тотальное превосходство в бронетехнике помогало не очень сильно. Бойцам приходилось прочёсывать каждый дом снизу доверху, да ещё учитывать возможность наличия в доме мирных жителей, хотя через тех же подпольщиков всем мирным жителям рекомендовалось прятаться в подвалах.

Расход гранат и патронов к автоматам был просто колоссальным, так как лучше их активно использовать, чем экономить и терять бойцов. Севастьянов уже составил запрос командованию на гранаты и патроны, и нам обещали ночью привезти их на транспортных самолётах, благо лететь недалеко, так что летуны вполне успеют за достаточно короткую летнюю ночь слетать по темноте к нам и вернуться к себе назад.

Оборонявшие Мариуполь немцы оказались упорными и бились до конца, пленных почти не было, но всё же мы их додавили. Трудно сопротивляться, когда бронетехника не даёт тебе высунуть нос из дома. На малейшие попытки противника использовать дома как огневые точки мы отвечали массированным огнём. Танки и бронетранспортёры огнём своих орудий и пулемётов давили в зародыше любые попытки немцев отстреливаться из окон, а в самих домах использование гранат и автоматического оружия позволяло достаточно уверенно уничтожать противника, не давая ему возможности эффективно отстреливаться.

В итоге, хоть и с потерями, впрочем, вполне терпимыми, почти не снизившими нашу боеспособность, мы додавили немцев. Зачистив город, армия встала на отдых и ремонт техники, которой в ходе боёв досталось, и теперь ремонтники, стараясь изо всех сил, ударными темпами ремонтировали технику. Пока мы никуда не собирались двигаться, а потому и собирать в Мариуполе народное ополчение не стали.

Положение на фронте стало для немцев критическим. Несмотря на то что мы просто прошлись по их тылам, а не создали кольцо окружения, захват нами Краматорска, Сталино и Мариуполя, уничтожение, пускай и на время, транспортных линий, плюс попавшие в зону нашей досягаемости склады с топливом и вооружением – всё это привело к тому, что немецкие части на фронте стали испытывать серьёзный недостаток в боеприпасах. Кроме того, активизировались наши диверсионные группы и партизаны, вследствие чего автомобильные колонны снабжения немцев постоянно попадали под удары. В итоге, по совокупности всех этих факторов, немцы начали отход, хотя вопивший из Берлина фюрер запретил им отступать даже на шаг.

А я, сидя над картой с оперативной обстановкой, думал, куда теперь лучше всего ударить, чтобы вызвать у Адольфа Алоизовича новый приступ истерики.

Глава 16

На полную зачистку Мариуполя нам понадобилась пара суток, причём в зачистке нам очень хорошо помогали местные жители. Стоило только полицаю скинуть свою форму и одеться в гражданку, как для нас он становился невидимкой. Как нам, никого не знавшим, определить, кто перед нами – мирный житель или предатель-полицай? Это только местные хорошо знали друг друга и предателей, и без их помощи многие враги народа могли бы избежать заслуженного наказания. Выставленные вокруг Мариуполя посты никого не выпускали, так что покинуть город было достаточно сложно. В городе же было очень трудно скрыться от местных: горожане, заметив полицаев или других предателей, сразу сообщали об этом нашим бойцам и вместе с ними приходили к их лёжкам.

Пока шла эта зачистка, мы поспешно приводили в порядок свои дивизии, так как понимали, что засиживаться тут долго нам никто не даст. Армия Ватутина была уже на подходе, и, как только она появится, я хотел двигаться дальше. Сначала я поделился своими планами с Севастьяновым, а потом, когда он дал на них добро, мы собрались уже всем штабом с командирами других дивизий и весь день, зависнув над картой, обсуждали мою задумку. Тем временем разведка и диверсанты моей дивизии двинулись вперёд проводить разведку местности и готовиться уничтожать преграды на пути следования нашей армии.

Через четыре дня в Мариуполь вошли передовые части Воронежского фронта, и хотя мы уже, считай, неделю были здесь, жители города всё равно вышли на улицы встречать наших бойцов. Вот и кинооператорам снова нашлась работа: эти кадры хорошо поднимут дух нашего народа, да и для истории тоже будут важны.

А я с Севастьяновым, под сильной охраной, сразу рванул в штаб фронта, который расположился в Луганске. Путь занял весь день, но прошёл без эксцессов – возможно, из-за нашей охраны. На всякий случай мы взяли с собой десяток бронетранспортёров, причём пара из них была зенитными, и два танка Т-70, так что для небольших групп противника, которые могли встретиться нам по пути, мы были слишком кусачей добычей. Любая попытка нашего обстрела, не говоря уже про прямое нападение, сулила такое количество ответного огня, что, думаю, даже если кто из немцев или полицаев нас и видел, то просто не решился нас обстрелять.

Вот так спокойно мы и прибыли под вечер в штаб Ватутина. Сразу Ватутин нас не принял, велел сначала поужинать и сам вместе с нами поел в столовой штаба и только потом позвал нас к себе. В его кабинете кроме него самого были начальник штаба, член военного совета и начальник разведки.

Расстелив на столе карту, я вкратце рассказал свою задумку. Севастьянов велел мне самому рассказать о своей идее, тем более что все и так знали, что в основном все наши операции были придуманы и разработаны мной. Вначале, услышав о моей задумке, все опешили, всё же это было достаточно авантюрно и нагло, но после короткого обсуждения признали, что есть все шансы на успех. Операция состояла из двух частей, и если она выгорит, то фронт будет в самом лучшем свете перед начальством. И так после успешного сражения с немцами под Курском мы получили благодарность Ставки и непосредственно самого товарища Сталина. Мой рейд по немецким тылам и захват ключевых городов позволил резко отбросить немцев назад, а если и новая операция выгорит, то фронт станет самым результативным в армии, а это новые награды и звания.

Кстати, по последним. Ватутин меня огорошил сразу тремя сообщениями. Итак, во-первых, по совокупности всего мной сделанного мне присваивалось звание генерал-майора, во-вторых, за организацию рейда по немецким тылам и освобождение Харькова, Краматорска, Сталино и Мариуполя я награждался орденом Суворова второй степени и в завершение назначался на должность начальника штаба нашей армии, что, несомненно, было повышением. Наш начальник штаба шёл на повышение, и меня назначали на его место.

С одной стороны, теперь будет легче строить немцам заподлянчики, а с другой – штабная деятельность меня не очень привлекала. Но тут уж ничего не поделаешь, тем более что достоинства всё же перевешивали недостатки.

За день до этого. Москва, Генеральный штаб

Сталин лично прибыл на заседание Генерального штаба и тихо просидел всё время, пока обсуждались последние новости с фронта. Особое внимание было приковано к Воронежскому фронту под командованием генерала Ватутина, особенно к стремительному продвижению его армии и освобождению целого ряда городов. Особое обсуждение вызвали действия 4-й гвардейской армии Севастьянова, которая оказалась в эпицентре всех важных дел.

Когда доклад по последним событиям на фронте и последующее его обсуждение закончились, Сталин, глухо кашлянув, произнёс:

– Есть мнение, что товарищ Прохоров вполне заслужил звание генерал-майора, а также перерос должность командира дивизии. А если учесть, что практически все последние операции четвёртой гвардейской армии были разработаны и успешно осуществлены с его непосредственным участием, то должность начальника штаба армии будет ему в самый раз. По награде разберитесь сами.

– Товарищ Сталин, – спросил Василевский, – а как же быть с нынешним начальником штаба четвёртой гвардейской армии?

– Переведите его куда-нибудь с повышением, товарищ Василевский, он тоже хорошо показал себя в прошедших боях.

– Будет сделано, товарищ Сталин.

На этом Сталин удалился с совещания. По его мнению, Прохоров за это время вполне набрался необходимого опыта, да и имя себе в войсках тоже сделал, так что теперь никто не назовёт его выскочкой за генеральское звание. А ещё через полгода, пожалуй, вполне можно будет поставить его командовать 4-й гвардейской армией. Пока он ещё ни разу его не разочаровал.

Получив одобрение Ватутина и переночевав в штабе армии, наутро мы двинулись назад к себе. Обратный путь тоже прошёл без сюрпризов, а прибыв к себе, принялись за подготовку к новому рейду и через день, подготовившись, выступили. В первой части моего нового плана мы должны были вдоль побережья Азовского моря с боями пройти до Крымского перешейка, после чего, по возможности оттеснив немцев, полностью его занять, тем самым полностью отрезав армию Манштейна в Крыму. Так-то до освобождения Крыма ещё почти год, ну, может, немного поменьше, а если у меня всё получится, то произойдёт это значительно раньше[46].

Несмотря на то что немцы уже успели прийти в себя и выстроить оборону по новым рубежам, сдержать наш натиск они не смогли, всё же мы били на достаточно небольшом участке фронта, что позволяло нам сконцентрировать там значительные силы бронетехники и артиллерии. До Бердянска мы дошли за день, но там пришлось задержаться почти на два дня, пока мы не зачистили город полностью. За то время, пока мы тут прибирались, к нам подошли части Воронежского фронта, поэтому мы оставили освобожденный город на них и двинулись дальше.

Следующим на очереди был Мелитополь, и до него мы прорывались полтора дня, после чего пришлось брать его в планомерную осаду, так как противник нас ждал, и с ходу его было не взять, да и время шло уже к вечеру. Отбросив немцев от города, мы окружили укрепившегося там противника и с утра приступили к штурму.

Снова первыми шли тяжёлые штурмовые самоходки и танки, и пускай у КВ-3 калибр орудия был поменьше, чем у тяжёлых самоходок, но и его вполне хватало для городских боёв. Как только обнаруживалась огневая точка, так сразу самоходка или танк её уничтожали, а кроме того, активное участие в этом приняли и бронетранспортёры. Они шли чуть позади тяжёлой техники, задрав к небу стволы своих пулемётов, и давили огнём любые проявления противника. Стоило только немцам где высунуться, как почти сразу раздавалась пулемётная очередь, а порой и не одна, и осмелившегося открыть по нам огонь немца засыпало пулями. Пехотинцы шли, прижавшись к стенам домов и позади бронемашин, попутно проверяя все встречные дома, и то и дело в них вспыхивали короткие, но ожесточённые схватки, однако преимущество в короткоствольном автоматическом оружии всегда решало дело в нашу пользу.

Здесь нам пришлось столкнуться с новой тактикой противника: эти утырки стали массово использовать мирное население в качестве живого щита. Они выставляли в окнах женщин и детей и под их прикрытием вели по нам огонь. В таких условиях бить на поражение из орудий и пулемётов мы не могли, так как это гарантированно убивало заложников. Пришлось нам на ходу менять тактику боя и вместо орудий и пулемётов использовать снайперов, которые меткими точечными выстрелами принялись отстреливать немцев. Вместе с тем наши бойцы перестали брать пленных: если до этого они не убивали сдающихся в плен, то теперь пощады не давали никому. Раненых безжалостно добивали, и даже когда бойцы захватили немецкий госпиталь, то перестреляли всех – и раненых, и медиков.

Бой за город шёл почти неделю, нам даже пришлось разделиться: часть армии сдерживала попытки немцев прорваться к окружённому городу, а другая часть медленно, но планомерно зачищала Мелитополь. Бойцы проверяли каждую комнату, каждый закуток и каждый подвал, так что в итоге абсолютно все немцы были уничтожены, а захваченный живьём комендант города вместе с несколькими своими подчиненными был показательно повешен в центре города.

Всё это, а также и выставленных в окнах домов заложников из мирного населения приданные нашей армии кинооператоры засняли на свои кинокамеры, и затем мы отправили эти плёнки спецрейсом под охраной истребителей в Москву. Я хотел, чтобы об этом узнали все – и у нас, и у немцев. Хотел, чтобы те знали, что за такие вещи мы будем уничтожать всех, не глядя, здоров он или ранен, и в таких случаях негласное соглашение по госпиталям и раненым не будет работать – под нож пойдут абсолютно все, и выживших тут не будет.

За эту неделю немцы успели построить новую линию обороны, но и у нас не оставалось другого выбора, кроме как зачистить Мелитополь: сил на продвижение вперёд с учётом задействованных на штурме города не хватало, а потому нам пришлось задержаться.

Наконец город был захвачен и зачищен, после чего, оставив там один полк, мы двинулись дальше. Правда, для этого нам пришлось прорвать довольно сильную линию немецких укреплений, которую немцы успели построить буквально за неделю. Наши потери росли, но пока находились в допустимых пределах, и за три дня мы дошли до Крымского перешейка.

Сначала один полк захватил Геническ и, переправившись через протоки, продвинулся на пяток километров, после чего сапёры принялись спешно строить постоянные переправы, причём для их маскировки настил располагали чуть ниже уровня воды. Затем одна дивизия ударила на Чонгар и с ходу овладела им, после чего, переправившись через водную преграду, двинулась вперёд и остановилась только у села Тотай (сейчас это Ермаково), где и стала спешно строить укрепления. Остальные части нашей армии ударили на Перекоп, который и захватили, после чего, пользуясь возможностью, дошли до Красноперекопска, где начали вставать в оборону, перекрывая проходы между озёрами и проливами. При этом нам приходилось держать оборону ещё и снаружи, так как немцы нас в покое не оставят.

Сейчас получалось так, что наша армия отрезала немецкую и румынскую армии в Крыму от своих основных сил. То, что нам удалось так легко захватить Крымский перешеек, я мог объяснить только несогласованностью немецких войск. Похоже, немецкое командование в Крыму просто не могло предположить такой наш стремительный бросок, и даже наша задержка в Мелитополе, похоже, прошла мимо их внимания. Теперь же, когда немцы опомнились, нам следовало ждать их яростных контратак, тем более что после того, как мы прошли, немцы вернулись назад, и пока западней Мелитополя наших войск не было.

Припасов у нас хватало, а долго держаться в обороне не придётся: как только мы захватили перешеек, Севастьянов доложился Ватутину об успешном завершении первой части нашего плана, и теперь 1-я гвардейская танковая армия Катукова, которая за это время успела пополниться после потерь, выдвигалась к нам. После Мелитополя крупных населённых пунктов не было, как и водных преград, так что Катуков сможет быстро прийти к нам в усиление, тем более что для его танков раскатать снова созданные немцами укрепления не проблема. В качестве усиления с Катуковым была ещё одна наша армия из четырёх пехотных дивизий, они очень пригодятся нам потом для наведения порядка в Крыму, когда мы разобьем основные силы противника.

Это всё, конечно, хорошо, вот только и нам надо было дожить до того момента, когда эта помощь подойдёт к нам. На создание обороны у нас был весь вечер и часть ночи. Вчера немцы просто обалдели от нашей наглости, но за вечер успели прийти в себя и сегодня с утра попёрли на нас с обеих сторон. Со стороны Крыма на нас шли войска генерала Йенеке, а снаружи – Манштейна, который после поражения на Курской дуге зализывал раны, но сейчас, осознав опасность для всей крымской группировки вермахта, пытался сбить нас с позиций для восстановления статус-кво.

С самого утра на нас бросили танки. Подтянуть артиллерию немцы пока не успели, зато, пользуясь отсутствием у нас авиаподдержки, их бомбардировщики с самого утра висели в воздухе, основательно портя нам жизнь. Казалось, вернулся 41-й год, когда немцы почти безраздельно властвовали в воздухе, вот только, в отличие от того страшного года, теперь у нас было достаточно мобильных средств противовоздушной обороны. Большое количество мобильных зениток и зенитных пулемётов на технике, а также достаточно высокие углы подъёма пулемётов у бронетранспортёров не позволяли немцам безнаказанно штурмовать наши части. Они были вынуждены бомбить нас с высоты, что крайне отрицательно сказывалось на точности бомбометания. Тем не менее наши потери от авианалётов были довольно болезненны, хотя и не катастрофичны.

Вот немецкие атаки были отбиты с лёгкостью. Зарытые под срез орудий в землю, наши танки и самоходки уверенно расстреливали немецкие танки, не подпуская их близко к нашим позициям. Новейших «тигров» и «пантер» у немцев не было, почти все новые танки ушли под Курск, в основном были «четвёрки» разных модификаций, но и они после замены своего окурка на нормальный ствол стали достаточно опасным противником. Несмотря на то что нам пришлось держать оборону на двух направлениях, вследствие чего танки и самоходки распределились на достаточно большой площади, за счёт мощи их орудий нам удалось сдерживать противника, а кроме того свой вклад внесла и артиллерия, которую мы тащили с собой.

Весь день шли ожесточённые бои, в танках и самоходках четырежды полностью пополняли боекомплекты, но свои позиции мы удержали. Напротив них вовсю чадили или горели немецкие танки, а земля была усеяна трупами немецких солдат. Правда, к вечеру стало тяжелее: немцы подтащили тяжёлую артиллерию, и она принялась долбить по нашим позициям. Штаб нашей армии мы разместили в Армянске, он был равноудалён от обеих линий обороны. Когда немцы подтащили свою тяжёлую артиллерию, то досталось и нам, правда, пока не сильно, всего один получасовой обстрел. За этот день немцы в общей сложности потеряли почти сотню танков; по количеству живой силы сказать было трудно, но и там у них были большие потери.

Ночью наши разведчики и диверсанты, пользуясь тем, что единой обороны у немцев пока нет, достаточно легко просочились в их тыл. Их основной задачей было уничтожение тяжёлой артиллерии и складов боепитания. Несмотря на трудности, больше половины немецкой артиллерии они всё же смогли взорвать, досталось и нескольким складам, так что на следующее утро немецкий обстрел вышел достаточно жидким.

Компенсируя слабый артиллерийский обстрел, немецкая авиация сегодня с самого утра висела в воздухе, и налёты следовали каждый час. Словно предчувствуя это, мы по дороге собрали два десятка уцелевших немецких зениток калибра 88 миллиметров и, разумеется, все снаряды к ним, так что вкупе с тремя батареями наших зениток калибра 85 миллиметров по мере наших возможностей не давали немцам прицельно бомбить и на высоте. Все крупнокалиберные зенитки разместили в наиболее важных местах, и они работали на полную мощь, так как налёты не прекращались. Судя по таким темпам, снарядов нам хватит ещё дня на три, но, надеюсь, к этому времени Катуков со своей армией будет тут, а вместе с ним и боеприпасы с топливом, хотя последнее мы частично захватили у немцев.

Когда пришло сообщение, что русские захватили Крымский перешеек, тем самым отрезав всю Крымскую группировку немецких и румынских войск, то в штабе Манштейна случился шок. После грандиозного поражения на Курской дуге его войска отступили и сейчас приходили в себя. Известие о взятии русскими Мелитополя не прошло мимо Манштейна, но там русские возились целую неделю. Манштейн проанализировал действия русских и их рейд вдоль линии фронта с захватом ряда ключевых городов. Однако подумать, что они решатся оторваться от своих основных сил так глубоко во вражеский тыл, и не просто для рейда, имея возможность в любой момент уйти, а встанут намертво, перекрыв собой Крымский перешеек, он не мог.

Тем же вечером, как только стало известно о блокировании немецких войск в Крыму, Манштейну позвонили из Берлина и приказали немедленно любой ценой деблокировать Крым.

Уже утром следующего дня, согласовав свои действия по радио с командующим Крымской группировкой войск генералом Йенеке, его войска провели первый штурм, оказавшийся неудачным: из-за спешки он не успел подвести тяжёлую артиллерию. Однако уже к вечеру она прибыла на позиции и даже обстреляла русских. А той же ночью русские диверсанты нанесли свой удар, уничтожив около половины орудий и несколько складов с боеприпасами.

Все последующие атаки немцев также оказались безуспешными: зарывшись в землю, русские встали насмерть, не отступая ни на шаг, а наличие у них достаточного количества орудий и, главное, танков с новейшими самоходками позволило им отбить все танковые атаки. Как в 41-м году русские Т-34 и КВ-1 при правильном использовании вставали костью в горле немецких войск, так и сейчас их новые Т-43 и КВ-3, а также штурмовые и противотанковые самоходки жгли ещё на дальней дистанции немецкие танки. Даже новейшие «тигры» и «пантеры» уничтожались ещё за пару километров до русских танков и самоходок.

Массированное применение авиации помогало мало, так как у русских оказалось приличное количество зенитных средств. При попытке штурмовки их позиций и техники немецкие пикировщики встречал настоящий шквал огня – казалось, что с земли по ним со всех сторон бьют многочисленные огненные струи. Мгновенные значительные потери заставили немецких лётчиков отказаться от пикирования и проводить бомбёжки исключительно с высоты, что значительно снижало их точность и эффективность.

За три дня ожесточённых боёв, потеряв в общей сложности почти две сотни танков и бронетранспортёров, а также значительное количество солдат, войска Манштейна и Йенеке так и не смогли сбить русских с их позиций. Берлин требовал немедленных результатов, и Манштейн делал всё, что только было в его силах, но затем со стороны Мелитополя ударила русская танковая армия, и Манштейн был вынужден срочно отходить, чтобы не потерять все свои войска. Он уже по достоинству оценил мощь русского стального катка, который сметал все преграды, и оказаться на его пути без подготовленных позиций и достаточных сил означало только одно: полностью потерять все свои войска.

На все вопли из Берлина Манштейн отвечал, что у него нет достаточных сил для деблокады Крыма, а попытки продолжать штурм русских позиций приведут только к потере его армии. ОКХ направило к нему комиссию, которая должна была проверить все его действия. С комиссией летел и новый командующий армией, а Манштейна отстраняли от командования и переводили в резерв[47].

Получив приказ от командующего фронтом Ватутина, Катуков, который за это время привёл свою армию в порядок после прошедшего сражения и даже почти полностью её пополнил, получив также в качестве усиления 69-ю армию, немедленно выдвинулся к Мелитополю. Город уже был захвачен армией Севастьянова, и в нём находились передовые части фронта, а сам Севастьянов пошёл дальше. И вот, слушая приказ, Катуков завидовал Севастьянову и удивлялся его успехам. Оказывается, после своего ставшего уже легендарным рейда тот захватил Крымский перешеек и встал там намертво, заблокировав Крымскую группировку немцев.

Ватутин приказал Катукову усилить Севастьянова и, войдя в его подчинение, освободить Крым. В качестве усиления ему придавалась 69-я армия, которая тоже уже успела частично восполнить свои потери и на данный момент была вполне боеспособна. Не теряя времени, Катуков связался с её командующим, генерал-лейтенантом Крюченкиным, и почти сразу они выступили.

До Мелитополя Катуков дошёл быстро и без проблем, так как эта территория уже была освобождена, а после Мелитополя, снеся немецкую оборону, он двинулся вперёд, с ходу уничтожая все встречающиеся ему немецкие подразделения, и к вечеру уже встретился с передовыми частями армии Севастьянова. При его приближении штурмовавшие позиции Севастьянова немецкие войска поспешно отошли, и взгляду Катукова предстало поле, сплошь заставленное сгоревшей немецкой техникой и устланное трупами немецких солдат.

Бойцы Севастьянова, державшие тут оборону, с радостью встречали его части. Сам Катуков с охраной проехал в Армянск, где располагался штаб Севастьянова. Там и произошло совещание, где с ним поделились планами по освобождению Крыма. Оставив сильный заслон, основная часть их объединённых армий переходит в наступление, а по морю им перебрасывают топливо и боеприпасы. Правда, из-за особенностей ландшафта баржи с припасами будут плоскодонными и приставать для разгрузки будут в Ауз-Кирк (Медведевка).

За последние три дня, во время своих безрезультатных штурмов, немцы понесли большие потери, в том числе и в технике, а когда в атаку пошли танкисты Катукова, то противник потерял и всю свою тяжёлую артиллерию, которую успел выдвинуть к перешейку для штурма наших позиций. Стальная лавина танков просто снесла расположившиеся тут немецкие части и, почти не встречая сопротивления, двинулась дальше. Генерал Йенеке в панике стал поспешно стягивать все свои войска к перешейку в надежде остановить танки Катукова.

А через день в Керчи под прикрытием Черноморского флота произошла высадка десанта. Морская пехота сначала высадилась с торпедных катеров в порту Керчи и быстро его заняла, после чего к пирсам стали подходить корабли с десантом, так что к вечеру Керчь была полностью освобождена, а непрерывно прибывающие подкрепления сразу выдвигались вглубь полуострова.

Сообщение о высадке в Керчи русского десанта заставило Йенеке срочно перегруппировывать свои войска и организовывать новую линию обороны. На этом его неприятности не окончились, так как следующим утром русский флот сначала обстрелял немецкие укрепления в Севастополе, после чего и там был высажен десант морской пехоты. Таким образом, сразу с трёх частей полуострова на Йенеке наступали русские. И если их десанты передвигались достаточно медленно из-за нехватки техники, то на главном направлении русские танки сметали любые укрепления и неудержимо двигались вперёд, а за ними следовала пехота, которая зачищала от остатков немецких частей захваченные территории.

Румыны, которые тоже были тут, сначала воевали так себе, но когда узнали, что русские за зверства против мирного населения в плен их не берут, а убивают сразу, стали воевать намного лучше. Но всё равно им не хватало выучки и умений немецких солдат. Назначенный на место Манштейна генерал-полковник фон Бок попытался деблокировать Крым, но для этого у него было слишком мало сил, и его попытка провалилась[48].

Одновременно с этим активизировались и партизанские отряды, которые стали массово обстреливать немецкие войска и минировать дороги, а встретившись с нашими войсками, выступали в качестве проводников. В результате действенное сопротивление немцы и румыны могли оказать только в достаточно крупных населённых пунктах, где преимущества нашей техники терялись.

В целом операция проходила очень успешно, и постепенно немецкие и румынские части откатывались к Симферополю. Абсолютное доминирование в Чёрном море советского флота не позволяло противнику подвозить подкрепления и припасы по морю, в отличие от нас. Адмирал Октябрьский, получивший накануне операции начальственный пендель от самого Сталина, был вынужден действовать активно[49].

Как только были освобождены первые достаточные территории в Крыму, туда была переброшена авиация, и вскоре наши войска получили надёжное воздушное прикрытие. Кроме того, истребители с дополнительными баками прикрывали корабли Черноморского флота, и те могли теперь не так сильно опасаться немецкой авиации.

В итоге к середине августа основные силы немцев и румын в Крыму были уничтожены. Наши войска, покончив с ними, с помощью партизан, которые всё тут знали, приступили к зачистке территории. Разбившись на батальоны и роты, на бронетранспортёрах в качестве усиления, они принялись прочёсывать всю территорию полуострова, вылавливая небольшие группы противника, а также проводя зачистки в татарских селениях. Прекрасно зная, кто пошёл на службу к немцам, партизаны безошибочно выводили наших бойцов на такие селения, где всех замешанных в службе немцам вешали.

К концу августа практически всех немцев и румын переловили. Если немцев ещё брали в плен, когда они сразу сдавались, то румын не щадили и в плен не брали, уничтожая на месте. Как только основные бои закончились, в Крым перебросили тяжёлые бомбардировщики и возобновили регулярные бомбёжки Плоешти, что сразу сказалось на снабжении Германии нефтью.

В начале сентября меня, Севастьянова и Катукова вызвали в Москву, где в Кремле наградили орденом Суворова первой степени. Таким образом, у меня получился полный комплект.

Отдохнув в столице пару дней, мы вылетели назад. Война ещё не закончилась, и впереди ещё много сражений, но, думаю, теперь она точно закончится не в мае 45-го, а уже в следующем году.

Глава 17

Отдых в Москве оказался весьма условным, так как у нас не оказалось ни одной свободной минуты. Нас возили по разным собраниям – от встречи с союзниками до встреч с трудовыми коллективами Москвы и различными частями. Несмотря на то что посольства были эвакуированы из Москвы осенью 1941 года в Куйбышев, в Москве хватало высокопоставленных представителей союзников, хотя, по мне, с такими союзниками никаких врагов не нужно. В конце концов, это именно они вырастили Гитлера, просто он оказался умнее и, войдя в силу, послал наглосаксов и действовал исключительно себе во благо.

Ведь Гитлера можно было осадить ещё в 1938 году и не допустить захвата Австрии и Судет, у него тогда не было достаточных сил, и объединённые силы Франции, Англии и СССР вполне могли не допустить этого. Вот только, в отличие от нас, французам и англичанам нужно было, чтобы Гитлер нарастил мускулы для нападения на нас.

Мне очень хотелось начистить морды союзничкам, но приходилось сдерживаться, ведь никто меня не поймёт. Нас даже наградили какими-то английскими и американскими висюльками, Звездой Конгресса и орденом Британской империи. Правда, я эти побрякушки носить не собирался. На награждении выступать не стал (скандал мне был не нужен, а то ведь могли и с должности снять, а мне воевать надо было), но носить их или нет – это уже моё дело. Так что отдых лучше на фронте, там спокойней было, по крайней мере, всякой сволочи можно было прямо бить морду, а не разводить политесы.

После награждения союзничками, как только мы удалились, я спокойно снял с кителя их награды. Севастьянов с Катуковым удивлённо на меня посмотрели, так что пришлось объяснить им свои действия.

– С такими союзничками нам никаких врагов не надо. Это сейчас они в нас заинтересованы, а как только задавим Гитлера, так сразу снова станем им врагами. Да и Гитлера по большому счёту они вырастили, так что не хочу иметь с ними ничего общего.

– Игорь, надеюсь, ты не будешь об этом трезвонить на каждом углу? – спросил меня Севастьянов.

– Нет, разумеется. Потому и на награждении вёл себя спокойно, хотя очень хотелось дать союзничкам в рожу, качественно надавать им в бубен.

Интерлюдия

Несколько позже. Москва, Главпур

– Почему вы категорически против кандидатуры генерал-майора Прохорова? Почему бы не отправить его в Англию для участия в нашей миссии?

– Согласно агентурным данным, он крайне негативно относится к союзникам. И хотя открыто этого не показывает и не афиширует, во избежание возможных инцидентов лучше его к союзникам не допускать. Кстати, награды, полученные им от союзников, он не носит.

– Жаль, он заинтересовал союзников, придётся придумывать причину для отказа. Хотя, с другой стороны, такой человек точно не предаст.

– Скажете, что он сейчас не может.

Вернувшись из Москвы, я за пару дней проверил состояние уже всей армии, а не только своей дивизии. После всего сделанного мы получили заслуженный отдых, только ремонтники пахали как проклятые. К большому сожалению, техника ещё не обладает достаточной надёжностью и постоянно ломается, хотя, конечно, постепенно детские болезни выявляются и убираются. Благодаря тому, что за время своих рейдов и других операций мы отжали у немцев достаточное количество мобильных мастерских, а к тому же я собрал хороший состав грамотных ремонтников, я не очень сильно страдал от выхода из строя техники. Мои мастера оперативно ремонтировали всю выходящую из строя технику.

Я для них тоже старался: на базе трофейных грузовиков с прицепами специально для них сделал мобильные бани и передвижные домики. Попробуй отремонтируй танк или машину на морозе или под дождём. Как потом отогреваться и отмываться? Поэтому в кузове трофейных грузовиков сколотили кунги с печкой-буржуйкой и нарами вдоль стен, где промёрзшие ремонтники могли отогреться и поесть горячего, а в прицепах сделали мобильные бани, где они могли помыться после работы. Также для работ под открытым небом сделали большие открытые шатры: из жердей делали каркас, на который натягивали брезент, после чего загоняли под него танк или машину, и можно было работать во время дождя. Ремонтники ценили хорошее к себе отношение и в свою очередь также выкладывались по полной, так что все поломки у нас устранялись мгновенно, и практически вся техника была на ходу.

Вот и теперь после достаточно большого марша был необходим капитальный ремонт практически всем танкам и самоходкам, многим полностью меняли двигатели и ходовую часть. Хорошо хоть, что проблем с запчастями не возникло, всё же наша армия была на слуху у начальства, и наше снабжение всем необходимым было в приоритете у снабженцев. Правда, несколько раз интенданты пытались вымогать у нас разные ништяки, но после того как некоторые из них отправились в штрафбаты, как отрезало. Слух, что у нас вместо взятки можно получить только срок, очень быстро разошёлся среди заинтересованных лиц, и больше такого не повторялось, а если они пытались в отместку что-то зажимать, то командование быстро наставляло на путь истинный таких мстителей.

Разобравшись за пару дней со всеми делами, вернее раздав задания подчиненным и проверив начало их исполнения, я выпросил у Севастьянова неделю отпуска. Главным аргументом был тот, что я провёл пару дней в Москве, а с семьёй так и не встретился. Кроме того, мы тут минимум на пару недель останемся; по крайней мере, пока всю технику не приведём в порядок, нас не дёрнут.

Немного подумав и согласившись с моими доводами, Севастьянов дал мне неделю отпуска, так что тем же днём попутным самолётом я вылетел в Москву.

Вечером я уже входил в свою квартиру, где мне на шею бросилась Людочка. А потом я впервые увидел своего сына. По письмам жены я знал, что сын не болеет и с ним всё в порядке, но мне хотелось самому его увидеть, и вот, наконец, я смог это сделать. По дороге я на рынке и в коммерческом магазине купил разных деликатесов, так что после шикарного даже по мирному времени ужина я оторвался с женой на полную катушку. Всё же сейчас строят хорошие дома, так что нам никто не стучал в стены и не звонил в дверь с требованиями немедленно прекратить безобразия и дать людям возможность поспать. Это не те дома, что строили позже, в которых всё было слышно даже не в соседней квартире, а через один-два этажа.

Короче, мы прокувыркались полночи и утром встали поздно, после чего, позавтракав и покормив сына, отправились гулять по Москве. Погода стояла хорошая, тепло, но не жарко, и небо ясное, без дождей. В этот раз патрули меня не доставали, хотя, считай, ещё совсем молодой парень в генеральском мундире и с кучей орденов смотрелся немного подозрительно. Но тут мне помогла моя слава. После нашего рейда по тылам противника и освобождения нашей армией Крыма наши фотографии были во всех газетах, и меня то и дело узнавали на улице.

Честно говоря, очень скоро это стало доставлять неудобства, к тому же многие просили выступить у них в школах, учреждениях или на предприятиях. Лишь объяснение, что я всего на несколько дней смог вырваться в Москву к семье и хочу хоть немного отдохнуть от фронтовых будней, позволяло мне отбрехиваться от таких приглашений. Нет, действительно, за пару часов прогулки меня раз десять попросили выступить. Так я весь отпуск только и буду делать, что выступать перед разными коллективами, а оно мне надо? Короче, патрули меня больше не беспокоили, зато доставали сознательные граждане.

Днём поехали с женой обедать в ресторан, деньги у меня были, так что можно было позволить себе небольшие радости жизни. Мы ходили с женой и в кино, и в театр, и гуляли по Москве, вот только, к моему большому сожалению, время отпуска пролетело мгновенно – оглянуться не успел. Кажется, только приехал, а уже пора уезжать. Как в детстве, когда начинались летние каникулы, казалось, что времени впереди море, однако не успевал оглянуться, как на носу уже первое сентября и снова пора в школу. Да, золотое было время. Правда, никто его не ценит, все хотят поскорей вырасти и не понимают, что это самая счастливая пора: ещё жива вся родня и нет никаких проблем. Понимать это мы начинаем значительно позже, когда уже ничего не вернуть назад.

Назад я ехал немного грустный, хотя и отдохнувший, в первую очередь душевно. Назад я также прилетел на попутном самолёте и, отметившись у Севастьянова, снова втянулся в дела. За время моего отсутствия технари отремонтировали половину нашей техники, так что стоять нам тут ещё минимум неделю, если не больше. Хорошо хоть, что запчастей хватает, а потому не нужно изгаляться, делая из дерьма конфетку.

А пока мы приводили себя в порядок, Воронежский фронт переименовали в 1-й Украинский фронт, и, пользуясь поражением немцев в Курской битве и нашим рейдом с освобождением ряда важных городов и Крыма, Ватутин, не теряя темпа, продолжил давить немцев. Пусть не быстро, но он теснил их и скоро должен был выйти к Днепру в районе Никополя. Чувствую, что долго начальство нам прохлаждаться не даст и вскоре снова бросит в бой, а поскольку мы сейчас в Крыму, то, скорее всего, ударим мы на Херсон и Николаев.

Мои предчувствия полностью оправдались: хотя простояли мы ещё пару недель, но потом нас всех бросили на Херсон. К этому времени Ватутин полностью выдавил противника за Днепр, и линия фронта проходила теперь от устья Днепра, через восточную часть Запорожья и Днепра до Полтавы и оттуда до Сум. Также новообразованный 2-й Украинский фронт успешно давил немцев, приближаясь к Кременчугу. А начальство решило по полной использовать нашу армию и армию Катукова с 69-й армией. Из нашей солянки была образована 1-я гвардейская ударная армия, причём наши армии также сохранились, вот такой каламбур получился из армии в армии.

Кроме нас также пополнился и отремонтировался и Катуков, так что у нас были полностью отдохнувшие и сформированные армии, которые 28 августа, внезапным ударом форсировав Днепр, ворвались в Херсон, который и заняли после двух дней ожесточённых боёв, после чего рванули дальше – на Николаев. Следом за нами шли войска 1-го Украинского, а в это же время 2-й Украинский фронт, отбив Кременчуг, продвинулся значительно вверх на запад и затем внезапно форсировал Днепр в районе городка Канев, после чего стал переправляться на западный берег Днепра. Ну а затем последовал сходящийся удар 2-го Украинского фронта и нашей армии, вследствие чего мы встретились примерно посередине, окружив таким образом значительные силы противника.

Затем в течение месяца шли тяжёлые позиционные бои, в которых немцы пытались прорвать наше кольцо, чтобы вывести попавшие в окружение части. Пришлось на время разбить нашу армию на мобильные отряды, которые равномерно рассредоточились вдоль всего фронта и оперативно вмешивались, когда немцы на различных участках пытались прорвать нашу оборону. Имея мощную авиаподдержку и достаточно надёжный зонтик против немецкой авиации, а также достаточно удобную для танковых частей местность, мы наносили сильные удары по пытавшимся прорвать нашу оборону немцам, вследствие чего противник нёс большие потери. В результате 7 октября окружённые немцы сдались. Командовал ими, кстати, Манштейн, который также попал в наш плен, а захватили его танкисты Катукова.

После этого последовала небольшая передышка, во время которой мы приходили в себя, ремонтировали технику и пополняли личный состав и материальную часть. А затем 2-й Украинский фронт ударил на Киев через Белую Церковь, 1-й Украинский – на Одессу, а мы – на Умань. Череда сплошных поражений и больших потерь привела к тому, что противник стал отступать, и мы достаточно быстро продвигались вперёд.

Всех – и бойцов, и командиров – охватила эйфория. Уже набравшиеся опыта, отлично вооружённые и экипированные бойцы успешно громили противника, и к началу декабря завязались ожесточенные бои за Киев, Одессу и Кишинев. Моей главной проблемой в этой ситуации стало бесперебойное снабжение, так как мы часто отрывались от основных сил. Кишинёв мы взяли меньше чем за неделю (правда, и потери были достаточно большими, но не критическими), после чего мы полностью отрезали одесскую группировку немцев и румын.

Спустя ещё неделю Ватутин отбил Одессу, а все немецкие части, которые ещё оставались, сдались нам в плен, после чего, пополнив запасы топлива и боеприпасов, мы ударили на Румынию. В отличие от немцев, румыны воевали намного хуже, да и вооружены тоже были не очень, так что мы уверенно двинулись вперёд.

Первой нашей целью был Плоешти с его нефтяными промыслами: надо было полностью лишить Гитлера нефти. За неделю мы без особых усилий и потерь дошли до Плоешти, где и столкнулись с немецкими войсками, защищавшими нефтяные промыслы. Ничего существенного нашему стальному катку немцы противопоставить не смогли и за пару дней были окружены и уничтожены. Ничего разрушать мы не стали: самим сгодится.

Далее, оставив часть армии разбираться с охраной промыслов, ударили по Бухаресту, который был совсем недалеко. Несколько румынских частей, которые попытались преградить нам дорогу, были уничтожены с ходу, а затем части моей бывшей дивизии первыми ворвались в Бухарест и после нескольких скоротечных столкновений полностью его захватили. Вид многочисленных танков и бронетранспортёров, ощетинившихся орудиями и пулемётами, а также вооружённых автоматическим и самозарядным оружием наших пехотинцев напрочь отбивал у румын желание воевать.

В это же время Ватутин неторопливо двигался к нам вдоль берега Чёрного моря, так что 21 декабря 1943 года Румыния официально вышла из войны, капитулировав. Никакого переворота короля Михая не случилось, поэтому примазаться к победителям румынам не удалось[50].

Из-за быстроты наших действий не успели отреагировать и немцы. А король Михай всё же смог сделать финт ушами, если учесть, что реальной власти в стране он не имел, так как после того, как в возрасте шести лет занял престол Румынии после смерти своего деда, над ним было установлено регентство. В итоге Ион Антонеску стал единоличным правителем Румынии, и даже после совершеннолетия власть в стране Михай не получил.

Сталин, оперативно получив последние сведения, решил, что будет лучше, если Михай I официально, как законный руководитель Румынии, объявит войну Германии. Хоть я и был зол на румын (они вели себя на наших землях хуже немцев, поэтому мы и не брали их в плен во время боёв), но понимал, что румынская армия сможет оттянуть на себя часть немецких сил, и тогда нашим войскам будет чуть легче, да и потери будут поменьше. Поэтому я и не пытался вставлять палки в колёса этому решению. Теперь хотя бы не будет ситуации, когда сами румыны скинули диктатуру Антонеску и по доброй воле присоединились к антигитлеровской коалиции.

Хотя стоит признать, что коммунистическая партия Румынии воспользовалась сложившейся ситуацией. Сразу, как только наши бойцы ворвались в Бухарест, румынские коммунисты вышли с нами на связь, и политотдел взял это в свои руки. В Москву из нашего штаба полетели срочные шифровки от политотдела, в результате нам пришлось взаимодействовать с румынскими коммунистами. Но и Михай I не терял времени зря: он также присоединился к коммунистам, с которыми, оказывается, и раньше поддерживал отношения, и 22 декабря, выступая по радио, от имени Румынии объявил войну Германии. Те румынские части, что были преданы королю, стали переходить на нашу сторону; кроме того, из румынских коммунистов стали формироваться новые части, и 24 декабря совместно с подошедшими частями 1-го Украинского фронта они вступили в бои с немцами и венграми.

Новая обстановка на фронте повлияла и на Болгарию. Я не испытывал к «братушкам» тёплых чувств. Сколько крови пролили русские солдаты за освобождение Болгарии от турецкого ига, а что получили в итоге? В обеих мировых войнах Болгария была на стороне наших противников, ладно хоть во время Великой Отечественной не воевала с нами прямо. Вот и тут, поняв, что запахло жареным, Болгария официально вышла из союза с Германией. В Софии произошёл переворот, и прогерманское правительство было арестовано. Не последнюю роль в этом сыграли болгарские коммунисты, после чего болгарская армия через Румынию была отправлена сражаться с немецкими и венгерскими частями. Ввиду того что весной 1941 года болгарская армия совместно с немецкими, итальянскими и венгерскими войсками вторглась в Югославию и Грецию, то использовать их на Балканах было глупо: местное население всё равно продолжило бы считать Болгарию врагом.

А наша армия из Румынии ударила на Белград. Как только мы зашли в Югославию, к нам стали массово присоединяться югославские партизаны. После оккупации Югославии в 1941 году там началось массовое партизанское движение, возглавляемое коммунистами под руководством Иосипа Броз Тито, и теперь мало того что мы знали обо всём, что творилось перед нами, не было проблем и с продвижением. Местные проводники порой проводили наши подразделения там, где по всем картам пройти было невозможно. Нашей главной проблемой стало снабжение: если топливо ещё можно было найти на месте, используя трофейное, то вот снаряды и патроны для нашей техники и оружия у противника не захватишь.

Воспользовавшись случаем, подсуетились и союзнички, чтоб им пусто было. Увидев, что мы успешно захватываем Балканы, наглы, напрягшись, высадились в Греции. Немцы уже не знали, куда им бить в первую очередь: по всему фронту нарастали проблемы. Мало того что мы потихоньку выдавливали их со своей территории, так ещё наш удар на Балканы спутал им все планы. Немцы лишились румынской нефти, а их бывшие союзники румыны и болгары теперь воевали против них, и хотя с нашей армией их было не сравнить, но как дополнительные силы они оттягивали на себя немецкие части.

К тому моменту, как мы подошли к Белграду, там вспыхнуло восстание, подготовленное партизанами, практически весь город оказался в руках восставших. И когда с одной стороны к нему подошли немцы, с другой стороны в город уже входили передовые части армии Катукова. Сразу за ними шли мы. Когда наши танки показались на улицах Белграда, сербы выбежали встречать, и лишь время года не позволило им закидать нас цветами. Прямо с марша танки Катукова ударили на изготовившихся к штурму города немцев. Надо ли говорить, каково было удивление немцев, когда из Белграда прямо на них выехали наши тяжёлые КВ-3, а следом за ними Т-43 с бронетранспортёрами. Бронированный удар с ходу снёс уже изготовившихся к атаке немцев, после чего пошло их добивание, в котором активно участвовали и партизаны.

На следующий день в Белград приехал сам Тито, а из Москвы срочно прилетели несколько важных чинов из политуправления. Тито выступил по радио с пламенной речью, после чего партизанские отряды стали формироваться в регулярную армию. К ним со всех сторон потянулись люди, в том числе и большое количество бывших югославских военных, которые после захвата Югославии в 1941 году так и не подались в партизаны. Нам, правда, пришлось немного притормозить, так как техника требовала ремонта и обслуживания, да и боеприпасы надо было подтянуть.

Тито пока действовал сам, но через неделю, когда мы снова были готовы, наша техника, разбившись на небольшие отряды, стала наносить удары по тем местам, где немцы так хорошо укрепились, что югославская армия не могла своими силами взять эти укрепления. В отличие от румын и болгар, сербам я доверял: за всю историю России они вроде ни разу нас не предавали, да и сейчас уже около двух лет вели партизанскую войну с немцами, не смирившись с поражением. Здесь нам пришлось попотеть: гористый ландшафт не давал разгуляться танкам и бронетранспортёрам, так что продвигались мы относительно медленно. Лишь к середине февраля 1944 года мы вышли к берегу Адриатического моря, тем самым полностью отрезав немецкую группировку в Греции.

Англичане, кстати, тоже не сильно преуспели: на море развернулись довольно сильные сражения между англичанами и итальянцами, которые всячески препятствовали англичанам и примкнувшим к ним американцам. Немцы умели воевать, и потому англичанам с американцами приходилось туго, и хотя они медленно продвигались вперёд, потери у них были очень большими. Несмотря на это, союзники так и не попросили у нас помощи, справедливо полагая, что в таком случае нам потом достанется часть Греции. А наша армия с боями двинулась в сторону Австрии. На удивление, венгры достаточно долго сопротивлялись и, в отличие от Румынии и Болгарии, не пытались выйти из союза с Германией[51].

На начало 1944 года сложилась довольно интересная ситуация, когда немцы всё ещё удерживали часть Прибалтики, Белоруссии и Западной Украины, а наши части, захватив Румынию и почти освободив Югославию, добивали Венгрию и выходили на границы Австрии. В марте союзники наконец добили немцев в Греции и стали готовить вторжение в Италию, а наша армия, снова слегка пополнившись и приведя себя в порядок, вошла в Австрию. Мы двинулись через Словению, где, пользуясь поддержкой югославских партизан, двигались достаточно быстро и в итоге ударили сразу на Австрию и Италию.

Сильно продвигаться по Италии мы не планировали, это было больше пропагандистское действие. Но неожиданно для нас (хотя, возможно, Сталин и рассчитывал на такое) союзники, испугавшись, что мы захватим Италию (хотя сил на это у нас в тот момент не было), высадили десант на «каблуке» итальянского «сапога», в Отранто. А мы, захватив итальянский город Удине, сосредоточили свои основные силы на Австрии. А там остались только один наш полк и две дивизии югославских партизан, которые быстро формировались в регулярную армию, чему очень способствовало большое количество бывших югославских солдат и офицеров.

Всё это очень встревожило Гитлера, так как мы подбирались к Баварии, где находилось множество военных производств. И действительно, если бы не перешедшие на нашу сторону румыны и болгары, а также югославские партизаны Тито, то так развернуться мы бы не смогли, ведь мало просто захватить территории, их надо ещё и удержать, а на это у нас точно не хватило бы сил.

Вот в Австрии начались тяжёлые бои. Это, считай, была уже немецкая земля, и скорость нашего продвижения значительно упала, за каждый населённый пункт приходилось серьёзно воевать. Лишь организованные бесперебойные поставки боеприпасов позволяли нам пусть медленно, но двигаться вперёд. Патронов и снарядов не жалели и не очень обращали внимание на мирное население. Это у нас приходилось при штурме населённых пунктов учитывать наличие наших людей, а здесь – кто не спрятался, я не виноват. Разумеется, специально никого не убивали, но если подворачивались во время боя, то собой ради австрийцев не рисковали.

За это время 1-й Украинский фронт добил Венгрию и вошёл в Чехословакию. Тоже вроде братский народ, да только всё несогласие с немцами они выражали чёрными рубашками, а сами дисциплинированно работали на заводах, исправно поставляя вермахту технику и оружие. Ни одного случая саботажа за всё время, и работали не хуже самих немцев, так что, можно сказать, вражеские пособники.

А я, честно говоря, уже устал, хотя с обязанностями начальника штаба справлялся успешно. Однако армии требовалась передышка, которой не было. Особую тревогу вызывала техника: уже на каждом танке или самоходке минимум по разу были заменены двигатель и ходовая, а сколько раз они просто ремонтировались, мы уже сбились со счёта. Новая техника почти не поступала, слишком далеко мы были, хорошо, что хоть запчасти исправно поставлялись и, разумеется, боеприпасы.

Первый Украинский также вступил в Польшу из Словакии, а 2-й Украинский наконец полностью освободил Украину и тоже двигался уже по Польше. Лишь часть Прибалтики и Белоруссии пока оставалась у немцев.

Очень кстати югославы закончили чистить свою страну от оставшихся немцев и предателей, и Тито отправил значительные силы возрождённой югославской армии нам на помощь. Хорошо подготовленные, с богатым боевым опытом, в том числе и ведения боевых действий в горной местности, а также неплохо вооружённые, в основном, правда, трофейным оружием, они пришлись нам в самый раз. Кроме того, югославы хотели отплатить немцам их же монетой и сейчас, когда им представился такой отличный случай, не собирались его терять.

Мы переформировали нашу армию, включив в неё и югославские части, в основном как пехоту, и теперь они, заменив в большинстве случаев нашу пехоту, работали вместе с нашей техникой. Мы лишь немного подучили их зачищать помещения. Правда, с наличием у них автоматов были проблемы: от немцев в основном им достались винтовки как основное оружие вермахта. И если мы всё же как-то старались во время штурмов щадить мирное население, то югославы на них не обращали никакого внимания.

К началу марта мы вышли к границам Германии, перед нами лежала Бавария. К сожалению, штурмовать Вену нам не пришлось, это делали части Ватутина, а мы штурмовали другой старый город – Зальцбург. По возможности мы старались сохранять старые дома, всё же это мировая история, но в случае необходимости, если, например, немцы устраивали там опорный пункт или огневую точку, мы недрогнувшей рукой сносили их до основания: для нас жизни наших бойцов были намного дороже любых исторических зданий. В Зальцбурге пришлось задержаться почти на десять дней, прежде чем остатки гарнизона сдались нам в плен. Перед нами лежала Германия, сразу за Зальцбургом начиналась Бавария, а до Мюнхена было порядка полутора сотен километров.

Сообщение о том, что к нам окольными путями прибывает эшелон с новой техникой взамен уничтоженной или окончательно вышедшей из строя, обрадовало меня намного больше, чем решение командования за наш Балканский рейд наградить Катукова, Севастьянова и меня орденом Победы. Насколько я знал, из наших полководцев им наградили только командующих фронтами да нескольких иностранцев[52]. Не спорю, награда очень редкая, но прибытию новой техники и пополнения я обрадовался намного сильней.

Ещё пара дней для приведения техники в порядок и неотложного ремонта – и здравствуй, Германия! Мы всегда возвращаем свои долги, особенно долги крови. Уничтожать мирное население мы не будем, но будем давить фашизм в месте, где он родился. Именно здесь состоялось рождение нацистской партии, и теперь, как закономерный итог, наши танки придут сюда, чтобы уничтожить её.

Глава 18

Самое интересное, что прибывшие с пополнением тяжёлые танки оказались очень похожими на ИС-3. Правда, назывались они просто ИС. Вот честное слово, честное пионерское, а я тут ни при чём. Если по КВ и Т-43 я вставил свои пять копеек, когда представилась такая возможность, то тут обошлись без меня.

Я не был таким уж знатоком танков, но, по моему мнению, прибывшие танки вроде ничем не отличались от ИС-3. Всего их было тридцать машин, считай батальон. Это был ещё и знак внимания к нам со стороны командования, всё же не каждому станут посылать новейшие танки, только пошедшие в серию, да ещё и к чёрту на куличики, могли ведь дать их и кому поближе, чтобы не тащить через пол-Европы. Кстати, они показали себя в первом же бою: не знаю, каким образом, но на пути наших танкистов оказался взвод новейших немецких танков «Тигр II», или, как их ещё называли, «Королевских тигров».

17 апреля 1944 года. Бавария, Розенхайм. Командир отдельного гвардейского тяжёлого танкового батальона майор Рукавишников

Когда я впервые увидел свой новый танк, то сразу же в него влюбился: хищная грация огромной боевой машины сочеталась в нём с достаточной манёвренностью и большой огневой мощью. Конструкторы установили на боевой машине танковую версию корпусной пушки А-19 калибра 122 миллиметра – такого мощного орудия не имел больше ни один танк в мире[53].

Весь мой батальон состоял из опытных танкистов, уже успевших повоевать, причём все они воевали на тяжёлых танках, от КВ-1 до ленд-лизовских «Черчиллей». Новые танки понравились абсолютно всем, думаю, не я один влюбился в грозную боевую машину с первого взгляда. Правда, для получения этих танков весь наш батальон был отправлен в Челябинск, где на ЧТЗ мы и получили эти новые танки, после чего нас отправили на фронт. Вместе с танками мы получили в Саратове, мимо которого проезжали, новые машины, причём не наши, а сделанные на основе американских, с бронированными кабинами и кузовами. Кроме того, получили походные кухни, а для меня были бронированная командирская машина, а также десяток бронетранспортёров для комендантского взвода, из которых шесть были зенитными со спарками 23-миллиметровых зенитных пушек, два разведывательных, штабной и обычный.

Больше недели наш эшелон шёл к фронту, остановок практически не было, даже паровозы в основном меняли, а не ждали, когда на узловых станциях их заправят водой и углём. К моему удивлению, мы двигались всё дальше и дальше, пока нам не сообщили, что мы направляемся через Балканы в 1-ю гвардейскую ударную армию к Катукову. А известие о том, что Катуков уже воюет в Германии, подняло настроение всем бойцам: сейчас, пока ещё не вся наша территория освобождена от оккупантов, известие, что мы будем воевать в его логове, все восприняли с радостью и энтузиазмом.

Наконец эшелон прибыл к месту назначения, мы выгрузились из вагонов и почти с ходу очутились в бою. Уже утром следующего дня я получил свою боевую задачу – поддержать наши войска в штурме немецкого города Розенхайм. Немцы уже успели превратить окраинные дома города в огневые точки, поэтому пехота нуждалась в нашей помощи: наши мощные орудия как раз подходили для уничтожения таких укреплений. Конечно, наш калибр был поменьше, чем у «Зверобоев» (СУ/ИСУ-152), чьи фугасные снаряды могли полностью разрушить дома, но и у нас хватало мощи для уничтожения таких укреплений.

Мы только стали выходить на позиции, когда со стороны противника появились танки. Их было около роты, одиннадцать машин, причём таких танков я ещё ни разу не видел, хотя во время Курского сражения повидал и «пантеру», и «тигр» и даже такого редкого зверя, как «Фердинанд» (другое название самоходки «Фердинанд» – «элефант», что по-немецки значит «слон»). Внешне новые немецкие танки походили на «пантеры», вот только и сами они были чуть больше, и, главное, их башни были гораздо больше, чем на «пантерах».

До противника было порядка двух километров. Решив не тянуть, а заодно и испытать наши новые орудия, я приказал открыть огонь. Жаль только, что сам я был не в танке, а в штабном бронетранспортёре и именно из него руководил по рации всем боем. Немцы тоже не стали ждать, и со стороны их танков появились вспышки ответных выстрелов. В стереотрубу я отлично видел, как на лобовой плите одного из немецких танков сверкнули искры попадания в него нашего бронебойного снаряда. Танк остановился, но не загорелся. Я в уме уже вычеркнул его из боя, когда через несколько минут он вдруг снова тронулся вперёд[54]. Выругавшись, я передал по рации приказ стараться бить или в гусеницы, чтобы заставить вражеский танк развернуться и подставить нам бок, или бить в нижнюю плиту, которая наверняка менее толстая, чем верхняя.

Поскольку и мы, и противник двигались по полям, наша скорость была достаточно низкой, так что сближались мы довольно медленно. Тем не менее уже четыре моих танка остановились, и один из них начал разгораться. Но и у противника встали уже три танка: все они замерли и не подавали признаков жизни, в каждый из них попало уже минимум по два-три снаряда, но внешне это никак не проявилось. Наша пехота с началом танкового боя залегла, дожидаясь его результата: гибнуть понапрасну никто не хотел.

Вот удачный выстрел одного из моих танков сбил с немецкого танка гусеницу, его развернуло к нам бортом, и практически сразу два снаряда попали ему в борт, проломив броню, а затем последовал мощный взрыв, который снёс с него башню. Ещё одному немцу снаряд попал в нижнюю лобовую плиту и, судя по всему, успешно её пробил, так как танк встал и буквально через минуту начал дымиться – с его лобовой проекции снизу потянулся к небу достаточно густой столб чёрного дыма. Вот ещё два немца, потеряв гусеницы, удачно подставили нам свои борта и практически сразу загорелись от попаданий. В итоге получасовой бой стоил мне половину батальона, хотя всех немцев мы уничтожили. Три их танка оказались практически в исправном состоянии, однако, хотя их броня и не была пробита, экипажу так досталось от попаданий наших тяжёлых бронебойных снарядов, что они были не в состоянии вести бой дальше.

Дождавшись, пока мы разберёмся с немецкими танками, пехота наконец пошла вперёд, и вот тут мы не сплоховали. Хотя в строю осталась половина батальона, но и этого хватило, чтобы огнём наших тяжёлых фугасных снарядов подавлять немецкие огневые точки. Как только мы захватили окраину города, я приказал сделать небольшую передышку. За время боя мы практически полностью израсходовали боекомплект. За всё надо платить свою цену, а калибр и мощь танкового орудия значительно сокращают количество снарядов в боекомплекте. У нас было по двадцать восемь снарядов, и практически все они были израсходованы, а потому необходимо было снова пополнить их, прежде чем двигаться в город.

Пехотный майор, узнав, что нам требуется остановиться, сначала попробовал было возмущаться, но сразу скис, когда я популярно ему объяснил, что если сейчас двинусь дальше, то поддерживать его буду только пулемётным огнём, так как стрелять из орудий уже просто нечем. Бронированные грузовики подвезли снаряды, и пехота для ускорения процесса помогла загрузить их в танки. Они брали и подавали нам снаряды, так что экипажам оставалось только принимать их и заряды и укладывать в боеукладки.

Вскоре мы пополнили запас снарядов, и танки двинулись дальше. Медленно продвигаясь посередине улицы, мои танки огнём орудия и пулемёта подавляли любые огневые точки немцев, а пехота, двигаясь позади танков и по бокам улиц, зорко следила, чтобы к танкам не подобрались фаустники.

Бой за Розенхайм продлился больше двух дней, и за это время в уличных боях были подбиты ещё шесть моих танков. К счастью, их экипажи уцелели, отделавшись лёгкими ранениями, да и сами танки подлежали ремонту. Однако по общему итогу за время боёв за Розенхайм мой батальон потерял две трети своих танков.

После захвата города я отправился на доклад к командиру дивизии. И вот там мне досталось по полной.

– Товарищ генерал, задание выполнено: оказана поддержка пехоте в ходе боёв за город Розенхайм. Во время боёв батальон потерял двадцать два танка, из них шесть безвозвратно.

– Майор, ты офигел?! Кто только доверил тебе командование?! Это же уму непостижимо – в первом же бою потерять две трети своих танков! Причём каких танков! Это же новейшие тяжёлые танки!

– Товарищ генерал, с самого начала боя мне противостояла рота новейших тяжёлых танков противника, их танки вполне держали выстрел из нашего орудия в лоб. После боя я лично осмотрел эти танки, там лобовая броня в сто пятьдесят миллиметров. Их орудия длиннее обычных пушек «тигров», так что вполне пробивали лобовую броню моих танков. Тем не менее мы их уничтожили, причём три танка захватили практически в исправном состоянии. Ещё шесть танков были потеряны в городских боях, но пять из них подлежат восстановлению. Подбитые в первый день танки также возвращаются в строй. Необходимо только пополнить экипажи, и через несколько дней батальон снова будет полностью готов к боям.

Услышав о новых немецких танках, о которых у меня пока не было времени докладывать начальству, комдив немного успокоился.

– Показывай, майор, что там за новые немецкие танки у тебя.

– Товарищ генерал, придётся ехать к Розенхайму: трофейные танки там, вместе с моим батальоном.

– Хорошо, едем.

Взяв свою охрану, мы вместе выехали к городу. К моей командирской машине и бронетранспортёру присоединились машина комдива и четыре бронетранспортёра охраны, один из которых был зенитным: всё же немецкая авиация ещё не была уничтожена, и, похоже, запасов бензина для самолётов тоже хватало, хотя интенсивность её действия значительно снизилась.

К вечеру мы прибыли в расположение моего батальона, дорога прошла спокойно, ни одного нападения не случилось. Хотя солнце уже клонилось к закату, было ещё достаточно светло, и комдив лично осмотрел поле боя, на котором застыли сгоревшие немецкие танки и пять моих; шестой танк сгорел в городе.

Затем мы поехали в расположение моего батальона. А расположился я немного в стороне. Там было большое крестьянское подворье с реммастерской, что лучше всего подходило для моего батальона. Весь личный состав расположился в нескольких больших домах, а подбитые танки по очереди ремонтировали в мастерской. Трофейные танки под маскировочной сетью стояли чуть в стороне от моих, но рядом с домами.

Выйдя из машины, комдив сначала осмотрел немецкие танки снаружи, в том числе и следы от попадания моих снарядов, а затем полез внутрь. Около получаса он осматривал трофейные машины, пока, казалось, не излазил их полностью, а затем наконец произнёс:

– Ладно, майор, похоже, я немного погорячился, таких зверей действительно нелегко завалить. Показывай свои танки – те, что подбиты в бою с этими зверями.

Я проводил его к мастерской, где и стояли подбитые танки. Комдив тщательно их осмотрел, в том числе и следы от срикошетивших снарядов, ибо не каждое попадание немецких снарядов пробивало броню, поскольку скошенные углы лобовой брони в ряде случаев не дали немецким снарядам пробить броню танков.

– Майор, а как тебе эти танки? – указал комдив на мои ИС.

– Отличные, товарищ генерал, только боекомплект маловат.

– А как же прошедший бой? – ехидно спросил меня комдив.

– А что прошедший бой? Никто ведь не предполагал, что у противника окажутся такие танки. У них и орудие значительно длинней, чем у «тигра», соответственно и бронепробиваемость выше, и лобовая броня толще. Но мы всё равно с ними справились, правда, сначала пришлось попотеть, пока не нашли их слабое место.

– Это какое?

– Нижняя лобовая плита, она вполне пробивается нашими снарядами. Да и если сразу несколько танков одновременно выстрелят по одному новому немецкому, то контузия экипажу обеспечена. Можно ещё сбить ему гусеницу и заставить его таким образом подставить нам свой бок.

– Ладно, майор, за захват новейших танков противника хвалю. Обеспечь им охрану, а я пока сообщу о них наверх и организую их вывоз к нам в тыл.

Я не особо рассчитывал на награду за захват этих танков, я был рад и тому, что комдив не стал ставить мне в вину потерю большей части своих танков. Хотя всё равно почти все они через несколько дней вернутся в строй.

Захваченные «тигры» забрали через три дня. Я как раз заканчивал ремонт своих танков, когда под усиленной охраной прибыли эвакуационщики. В качестве тягачей были «тридцатьчетвёрки» без башен, и они тянули платформы. Загнав танки на них своим ходом, тягачи потянули платформы и вскоре скрылись из виду.

А за захват этих танков мне всё же дали орден Ленина. В дальнейшем я лишь дважды столкнулся в бою с этими танками, которые, как я чуть позже узнал, были новейшими танками «Тигр II». Все остальные боестолкновения с немецкими танками неизменно заканчивались нашими победами. Через месяц мой батальон пополнили недостающими танками, и до конца войны я потерял ещё семь танков безвозвратно.

Прибывший батальон новеньких ИС-1 отличился в первый же день. Он столкнулся с новейшими «Тиграми II», и хотя уничтожил их, но и сам понёс большие потери. К счастью, безвозвратных было мало. В качестве приза нам достались три трофейных танка, которые были отправлены в Москву на Кубинку.

А в целом положение на фронтах было хорошим. В Прибалтике 1-й Прибалтийский фронт окружил в районе Клайпеды остатки немецких войск и прибалтийских предателей. Наши войска продвигались достаточно медленно, сопротивление было очень сильным, а командование, не желая терять понапрасну своих бойцов, вовсю использовало артиллерию и танки с самоходками. Наиболее тяжёлые бои шли в городах. Хотя очень многие прибалты воевали за немцев, командование велело максимально обезопасить мирное население, вот и приходилось аккуратничать.

Второй Прибалтийский фронт в это время подошёл к Кёнигсбергу и встал. Оплот немецкого милитаризма был очень хорошо укреплён, а вокруг города была сеть мощных фортов и железобетонных дотов, а также хорошо оборудованных полевых укреплений[55].

Для начала весь укрепрайон, который представлял собой Кёнигсберг и его окрестности, был окружён нашими войсками, а затем началась планомерная осада. Укрепления были построены с расчётом противодействия бомбардировкам и обстрелу из тяжёлой артиллерии, а потому они использовались в основном против полевых укреплений. Кроме них в первом кольце обороны были пятнадцать фортов и большое количество дотов, а поскольку против них обычные орудия калибра 122 миллиметра и 152 миллиметра были малоэффективны, то в штурме использовали штурмовые самоходки СУ-122 и СУ-152, которые, выходя на дистанцию прямого огня, били прямо по амбразурам дотов и фортов.

Ответный огонь немцев был малоэффективен: толстая лобовая броня самоходок хорошо защищала их от казематных орудий дотов и фортов, которые в основном не имели крупного калибра, а огонь немецкой тяжёлой артиллерии сразу подавлялся нашей контрбатарейной борьбой. Если учесть, что у нас было больше тяжёлых орудий, а преимущество в авиации позволяло обнаруживать вражеские батареи и с воздуха корректировать огонь, то немецкая тяжёлая артиллерия была быстро подавлена[56].

Не спеша выезжая, самоходки выходили на дистанцию прямого выстрела и, остановившись, спокойно начинали бить прямой наводкой точно в амбразуры дотов и фортов. Даже закрытые броневые заслонки амбразур не могли сдержать тяжёлые бронебойные и фугасные снаряды. Самоходчики работали весь день, делая паузы только на перезарядку, для чего им приходилось задним ходом, чтобы не подставлять свои борта и корму противнику, отъезжать назад. Выйдя задним ходом из зоны досягаемости противника, они пополняли свои боекомплекты, в чём им активно помогала пехота, после чего снова выезжали вперёд и снова вели огонь.

Такая карусель продолжалась целый день. Немцы, видя, к чему это приводит, уже не стреляли просто так, и тогда наша пехота медленно пошла вперёд. Как только по ней открывался огонь, она залегала, а самоходчики начинали работать по проявившим себя огневым точкам. Учитывая, что самоходки регулярно отходили назад задним ходом, пехота даже не пыталась использовать их в качестве укрытия. Если в обычных боях пехотинцы предпочитали двигаться вперёд под прикрытием брони танков и самоходок, то сейчас все отлично понимали, что самоходки назад двигаются практически вслепую, и потому старались близко к ним не подходить, особенно сзади.

Весь день шли ожесточённые бои, и основная нагрузка легла на самоходчиков и артиллеристов. И хотя первую линию немецкой обороны так и не прорвали, большая часть укреплений противника была выведена из строя. Вечером ремонтники спешно обслуживали самоходки, исправляя поломки и повреждения от вражеского огня, а также загружая боекомплект для завтрашних боёв.

С самого утра самоходки снова вышли на дистанцию прямого огня и, дождавшись, когда немцы откроют огонь по подходящёй пехоте, принялись глушить ожившие огневые точки. Ещё пять раз самоходкам приходилось отъезжать для пополнения боезапаса, пока, наконец, во второй половине дня пехота не овладела первой линией обороны противника. Кое-где немцы заперлись в дотах и во всех фортах, ведь сами укрепления не были разрушены, разбили и уничтожили только орудия и пулемёты. Наша пехота, окружив их, принялась в прямом смысле слова выкуривать из них немцев: в разбитые амбразуры полетели зажжённые дымовые шашки, а сапёры через вентиляционные отверстия в крышах принялись лить внутрь бензин, после чего закинули туда зажигательные шашки. В итоге к вечеру практически все доты были нашими, оставшиеся в живых немцы из них массово стали сдаваться в плен.

Вот с фортами было намного хуже: это не дот, а мини-крепость с высокими стенами. Здесь использовали другую тактику: самоходки высадили своими снарядами ворота форта, после чего сапёры под прикрытием пехотинцев принялись устанавливать подрывные заряды на двери укреплений – взрывчатки, гранат и патронов хватало. Подорвав дверь, внутрь бросали гранаты и только потом шли сами. Причём, готовясь к штурму, командование, учитывая специфику предстоящих действий, приготовило для бойцов как кирасы, так и большие ростовые щиты, и облачённые в эти кирасы и каски, под защитой щитов, автоматчики двинулись вперёд, заливая всё перед собой огнём, не жалея патронов[57].

Как только штурмовая группа доходила до перекрёстка, так снова сначала за угол летели гранаты, а затем под прикрытием щита бойцы давили всё огнём своих автоматов. Если перед ними были закрытые двери, то их подрывали толовыми шашками, и всё продолжалось по отработанной схеме. За три-пять часов штурмовая группа брала форт, при этом почти не неся потерь, а потому к вечеру вся первая линия немецких укреплений была захвачена.

На следующий день армия двинулась дальше, пока не упёрлась во вторую линию обороны, и тут пришлось встать. Немцы превратили все здания в укреплённые точки, видимо, решив превратить Кёнигсберг в немецкий Сталинград. Разбив все тяжёлые танки и самоходки на небольшие группы, их придали в помощь пехоте. Двигаясь посередине улицы, они огнём своих орудий и пулемётов расчищали дорогу нашей пехоте, которая двигалась позади них и вдоль стен домов. Пехотинцам необходимо было проверять снизу доверху каждый дом, а учитывая фанатизм немцев, к которым война пришла домой, приходилось выбивать их чуть ли не из каждой комнаты. Немцы сопротивлялись отчаянно, и потому наши бойцы, не особо заморачиваясь, бросали в помещение гранаты, не проверяя, есть ли в домах гражданские или нет.

А вот танкистам и самоходчикам приходилось ещё думать, когда они стреляют. Их тяжёлые снаряды порой превращали дом в груду руин, и тут надо было не допустить, чтобы рухнувший дом перекрыл проход. Продвижение вперёд резко затормозилось, и на то, чтобы дойти до третьей, внутренней линии обороны, им понадобилось три дня. Также нашими войсками были захвачены порт и железнодорожный узел.

После этого командование предложило немцам сдаться, но комендант города отверг это предложение, тем более Гитлер приказал удерживать Кёнигсберг до последнего немецкого солдата. В дополнение к гарнизону города, который к этому времени понёс большие потери в оборонительных боях, комендант приказал мобилизовать в фольксштурм всех мужчин от шестнадцати до семидесяти лет, их обмундировали и вооружили со складов города, часть которых уцелела. Правда, вояки из них оказались те ещё. Ими разбавили регулярные части, однако особой роли в обороне города они не сыграли.

Абсолютное преимущество в выучке и вооружении сыграло нам на руку. В условиях городских боёв, особенно в зданиях, скорострельные и ухватистые автоматы давали сто очков форы нашим бойцам. Немцы просто не успевали перезаряжать винтовки, их давили массированным автоматным огнём, да и широкое использование гранат нашими бойцами тоже не прошло даром. Зачастую, когда они врывались в помещения после взрыва гранаты, их встречали полуоглушённые и ничего не соображающие немцы.

Утром 21 апреля наши части вышли к третьей линии обороны города, где были девять фортов и превращённые в доты дома внутреннего города. Коменданту Кёнигсберга снова предложили сдаться, и он снова отверг это предложение, после чего на форты начали сбрасывать тысячекилограммовые бомбы, а самоходки и танки принялись вести огонь по выявленным огневым точкам. Весь день центр города бомбили и обстреливали, а утром следующего дня штурмовые части пошли вперёд. За это время большая часть огневых точек была подавлена в фортах полностью, и пехота, укрываясь за многочисленной бронетехникой, пошла на штурм.

Два дня шёл ожесточённый бой, немцы фанатично сопротивлялись, и если фольксштурм и обычные солдаты ещё сдавались в плен, то эсэсовцы, которых было достаточно много, дрались до последнего. Лишь 24 апреля немцы официально сдались, вернее, сдались немногочисленные остатки гарнизона, да и то многие из них скрылись в развалинах города, используя канализацию и многочисленные подземелья. Таких потом ещё пару месяцев вылавливала комендантская команда.

Главное, что такой мощный укрепрайон был взят примерно за десять дней и с достаточно небольшими потерями. К этому времени немцев окончательно выдавили с наших земель, и теперь война целиком переместилась на территорию Германии и оккупированных ею земель.

Глава 19

Совсем другая ситуация складывалась в Польше. Если со стороны Львова и Чехословакии мы значительно продвинулись, то со стороны Белоруссии не очень, а затем и вовсе остановились по одной простой причине: поляки отмочили фортель, и Сталин приказал нашим войскам не спешить с освобождением центральной части Польши. В Лондоне решили, что нехорошо, если Варшаву освободит Красная армия, вот и организовали там восстание силами Армии Крайовой, которой руководило сбежавшее в Лондон польское правительство, очень негативно, даже враждебно настроенное к нам. Короче, повторялось всё то же самое, что было и у меня, в моём времени.

Наши войска были примерно в полутора сотнях километрах от Варшавы, когда там полыхнуло. Я не знал подробностей, как там было в моём времени, но думаю, что это восстание ничем особо не отличалось от произошедшего у меня. Стянутые чуть ли не со всей Польши в Варшаву аковцы 20 апреля, вернее в ночь с 19 на 20 апреля, напали на места дислокации немецкого гарнизона Варшавы. Хорошая скоординированность действий, а также неплохое вооружение позволили им уничтожить большую часть гарнизона, а оставшуюся заблокировать в казармах. Сразу после этого состоялось радиовыступление генерала Коморовского, который на весь мир объявил об освобождении Варшавы силами Армии Крайовой[58]. При этом он крайне негативно относился к Красной армии и не захотел налаживать с ней контакты, а кроме того, крайне нелицеприятно о ней отзывался[59].

Захватив достаточно крупные склады с вооружением, в том числе и с артиллерией, повстанцы быстро организовали оборону города по его окраинам, лихорадочно оборудуя огневые точки в окраинных домах. В самой Варшаве тем временем добивали остатки немецкого гарнизона, и через пару дней весь город был полностью в руках восставших. Однако и немцы не сидели без дела и начали срочно подтягивать к Варшаве свои войска.

Поскольку в планы Ставки на ближайшее время не входило наступление в центре Польши, тем более после откровенно антисоветских высказываний по радио генерала Коморовского, наступление там полностью остановилось. Как всегда, в дело вмешалась большая политика. После того как поляки в очередной раз продемонстрировали свою кичливость и нелюбовь к русским, класть за их гонор и амбиции русские жизни Сталин не захотел.

Наступление наших войск, после достаточно успешного наступления в Прибалтике и на Балканах, временно прекратилось на всех направлениях. Наши войска нуждались в передышке для отдыха, пополнения и ремонта техники, которая за это время хорошо поработала. Так что по большому счёту Сталин не врал союзникам, вопрос заключался лишь в том, как долго будут пополняться наши войска и когда они смогут снова перейти в наступление. Всё, чем мы помогали восставшим, так это бомбардировками немецких позиций перед Варшавой и сбросом восставшим вооружения и боеприпасов.

Кстати, среди восставших не было бойцов Армии Людовой: польское правительство в изгнании не хотело, чтобы в деле освобождения Варшавы участвовали представители просоветской Армии Людовой, а потому им ничего не говорили. Но шило в мешке не утаить. Узнать, что именно готовит Армия Крайова, не получилось, но то, что они что-то готовят в Варшаве, было очевидно. Туда стали стягивать подразделения Армии Крайовой, а из-за того что отношения между Армией Крайовой и Армией Людовой были очень натянутыми и нередко между ними случались стычки, соперники старались отслеживать друг друга. Вот так и получилось, что когда в Варшаве вспыхнуло восстание, то бойцов Армии Людовой там не оказалось.

Обозлённые немцы в средствах не стеснялись, и на Варшаву обрушился град артиллерийских и бомбовых ударов. В ответ на вопли о помощи генерала Коморовского англичане попробовали надавить на Сталина, но получили отлуп. Сталин им чётко заявил, что Красная армия на данный момент не может наступать, так как выдохлась в предыдущих наступлениях, и для подготовки следующего ей требуется минимум один-два месяца, а полякам, прежде чем организовывать своё восстание, следовало предварительно связаться с командованием Красной армии и согласовать с ним свои действия. Короче, восставшие остались практически один на один с немцами, а вся помощь, которую мы им оказывали, заключалась в бомбёжках немецких позиций перед Варшавой и сбросом в город с воздуха продовольствия и боеприпасов.

Упрямые и гонористые поляки продержались почти месяц, всё же вести оборонительные бои в городе намного легче, чем в открытом поле. Правда, половина Варшавы от этого превратилась в руины, а среди городского мирного населения были очень большие потери. В итоге, поняв, что ненавидимые им русские не придут им на помощь, а англичане не в силах им помочь, генерал Коморовский принял решение сдаться немцам. Он начал переговоры с осаждавшими и, выторговав для себя и бойцов Армии Крайовой статус военнопленных, 13 июня приказал своим бойцам сложить оружие[60].

Для меня все эти события прошли фоном. Конечно, было жаль мирное население, но в целом проблемы пшеков меня не волновали, мне было достаточно того, как они с энтузиазмом принялись тявкать на Россию после развала СССР и строить ей всяческие гадости. Тут точно по поговорке – не в коня корм, и что ни сделай, хорошим для поляков не станешь. Ведь они до сих пор грезят о Великой Польше от моря до моря, где у них и Прибалтика, в частности Литва, и Белоруссия, и половина Украины, и даже Смоленск.

У меня была другая головная боль: на меня началась форменная охота. С последним пополнением в штаб армии прибыли три молодые и красивые связистки, вот они и устроили охоту на меня любимого, и плевать им было, что я женат и у меня есть ребёнок, жена ведь не шкаф, можно и подвинуть. Сначала они стали строить мне глазки и всячески показывать мне своё благорасположение, но увидев, что я абсолютно не реагирую на их заигрывания, приступили к более активным действиям. Теперь при каждом удобном случае они пытались коснуться меня бёдрами или грудью, а также старались остаться со мной наедине.

Всё это не прошло незамеченным для других работников штаба, к тому же многие из них сами положили глаз на новеньких связисток. Мало того, между собой они стали делать ставки на эту охоту. Я же, увидев, что дело начинает пахнуть жареным, стал постоянно держать при себе ординарца, так что теперь застать меня в одиночестве было невозможно. Рядом со мной всегда кто-то был, отчего связистки скрежетали зубами от злости. Даже в свою комнату я всегда входил с кем-то и лишь потом отпускал его.

Осада длилась больше двух месяцев. Наконец, поняв, что со мной им ничего не светит, связистки переключились на других перспективных с их точки зрения женихов, что было с большим одобрением встречено всем мужским коллективом штаба. Всё же очень многие положили на них глаз, однако идти против меня не могли – звание и должность не позволяли. Кроме того, они видели, что меня эти связистки мало того что не интересуют, а более того – тяготят, потому и не ревновали их ко мне. Когда эти надоедливые хищницы наконец-то отстали от меня, я облегчённо выдохнул и смог спокойно заниматься делами, не опасаясь больше подставы с их стороны.

За это время наша армия не только отдохнула от предшествующих тяжёлых боёв, но и получила пополнение в живой силе и технике. В армию Катукова поступили новые тяжёлые танки – два батальона новейших ИС и два батальона КВ-3, и это кроме танков Т-43. Моя армия тоже пополнилась, и мы наконец двинулись дальше. Передышка для фрицев закончилась.

В наступление перешли все наши войска от Балтики до нас, Прибалтийский фронт наступал вдоль побережья, и его следующей целью стал Гданьск. Центральный фронт двинулся наконец на Варшаву при тесной помощи Армии Людовой, которая сохранила свои силы в неприкосновенности. В противовес Лондону и его марионеточному польскому правительству в изгнании Сталин создал Войско Польское, в которое и стали переформировываться бойцы Армии Людовой. Когда они встречались с нашими войсками, их ненадолго отводили в тыл, где обмундировывали в новую польскую форму, выдавали наше оружие и технику, и уже как подразделения Войска Польского они возвращались на фронт.

Таким образом, 1 августа наши войска подошли к Варшаве, и начался штурм её руин, в котором непосредственное участие приняла первая армия Войска Польского. После двух недель ожесточённых и кровопролитных боёв Варшава была освобождена от немецких оккупантов, а в качестве гарнизона там были оставлены бойцы Войска Польского. Сразу после этого в освобождённой столице Польши начали формировать и новое правительство, куда, разумеется, не вошли ставленники Лондона, на что из Англии понеслись угрозы и вопли, что вновь созданное правительство якобы не легитимно. Однако на все высказывания Черчилля Сталин не обращал внимания, и его ответ был неизменен: новое правительство в Варшаве выбрал польский народ, значит, для СССР оно вполне легитимно, а мнение Англии в данном вопросе его не волнует.

В отличие от англичан, американцы по этому поводу не возмущались, так как СССР был ещё очень нужен им для решения японской проблемы. Ялтинской конференции не случилось, но Тегеранская состоялась, и там в том числе был решён вопрос о вступлении СССР в войну против Японии через пару месяцев после окончания войны в Европе. Пока что американцы вовсю получали на орехи от японцев и, хотя потихоньку теснили их, потери при этом несли большие и были кровно заинтересованы в помощи СССР в этой войне. У СССР не было большого флота, но он мог отвлечь на себя значительные силы Японии в Китае, да и устроить десантные операции в саму Японию тоже. Именно поэтому американцы и не выступали против нового польского правительства.

Ватутин со своим фронтом успешно наступал из Чехии, которую к этому времени полностью захватил в направлении Дрездена и Эрфурта, а наша армия из Мюнхена двинулась на Штутгарт. Таким образом, мы постепенно брали Берлин в кольцо.

Союзники к этому времени полностью захватили Грецию и вели кровопролитные бои в Италии. В середине июля в Средиземном море состоялось ожесточённое морское сражение между поедателями пиццы и любителями овсянки. Если на суше макаронники были так себе, то в море оказались на высоте, особенно если учесть, что у них был вполне неплохой флот. Поэтому лимонникам пришлось попотеть, и хотя победителя не случилось, обе стороны понесли большие потери. Дуче на фоне неудач на сухопутном фронте истерично просил помощи у фюрера, но свободных сил у Гитлера не было, и потому, скрепя сердце, он был вынужден отказать Муссолини.

Союзники медленно, но верно продвигались вперёд, пока в начале сентября не встретились с нашими войсками, мы ведь захватили часть северных итальянских земель на границе Югославии и Австрии. После этого союзники организовали высадку своих войск в Южной Франции, воспользовавшись тем, что она относилась к правительству Виши и не была оккупирована немцами, а потому и никакого сопротивления они там не встретили. Вместе с союзниками в Марселе высадился и де Голль во главе своих войск, которых, правда, было не очень много. Однако после высадки к нему со всей Франции потянулись как участники Сопротивления, так и простые французы, и его армия стала быстро расти.

В ответ немцы были вынуждены ввести свои войска в Южную Францию на территорию Виши. Прежде чем это произошло, союзники успели занять достаточно большую территорию Франции, не встречая никакого сопротивления, зато, когда они встретились с немцами, сразу умылись кровью. Начались тяжёлые позиционные бои, в которых союзников даже стали теснить, но последовавшее в Германии наше наступление заставило немецкое командование срочно перебросить часть своих войск из Франции в Германию, что и спасло союзников от разгрома. Наша армия в ходе тяжёлых недельных боёв взяла Ульм и двинулась дальше на Штутгарт, а за ним была уже Франция. Мне, конечно, больше хотелось самому штурмовать Берлин, но тут уж ничего не поделаешь: куда послали, там и воюй.

А с «королевскими тиграми» мы встретились ещё пару раз, хотя противник только с начала этого года стал выпускать этот новый танк, и, соответственно, выпущено их было относительно мало. Противник это был грозный (что есть, то есть), но их было мало, и у немцев возникли большие проблемы с их транспортировкой. Чересчур большой вес и очень маленькая надёжность ходовой не позволяли широко использовать эти танки в боях[61].

Майор Разумовский, командир 274-го танкового батальона

То, что именно мне доверили новые танки, заставляло меня в душе гордиться этим. Правда, я оказался не первым в нашей армии, кому дали новые танки. Как оказалось, первым был майор Рукавишников, он даже успел на следующий день повоевать с новыми немецкими танками, однако и сам понёс большие потери. Слухи об этом бое ходили самые противоречивые, и что там было правдой, а что ложью, было трудно понять, кроме одного: новые немецкие танки – очень опасный противник.

Находились мы сейчас в немецкой деревушке. Небольшие аккуратные дома, все покрашены, причём интересные: деревянный каркас, заложенный кирпичом, и черепичные крыши. Посередине площади стоял памятник. Ну как памятник – большой валун, на котором были выбиты какие-то надписи[62].

С моим приятелем, майором Ковалёвым, командиром другого танкового батальона, тоже тяжёлого (только у него были КВ-3), мы обсуждали преимущества и недостатки своих танков. На площади была небольшая кнайпа, вот в ней мы и сидели, трясущийся от страха хозяин нас обслуживал. И как раз в этот момент к нам прибежал посыльный с сообщением, что появились немцы, а вместе с ними и какие-то неизвестные, но большие танки.

Кроме новых «тигров» других новых танков у противника вроде не было, а потому я решил испытать в бою с ними свои новые ИС.

– Артём, немцы мои, надо опробовать мои «ласточки» в бою.

– Слава, ты уверен? Может, моим ребятам тоже поучаствовать?

– Нет, лучше смотри, как я их под орех разделаю.

Выбежав из кнайпы, я сразу залез в командирский бронетранспортёр, из которого и должен был руководить сражением. По рации уже дали команду к бою, и мы буквально за пять минут выскочили к окраине деревушки, где, укрывшись за какой-то низкой постройкой, стали наблюдать за происходящим. В выдвинувшуюся вверх стереотрубу всё было прекрасно видно.

Примерно в паре километров от нас из жиденького леска выдвигались немцы. Первыми шли десятка два необычных танков, внешне они напоминали разжиревшие «пантеры» с большими башнями. Ползли немецкие танки по полю достаточно медленно – пожалуй, не быстрее десяти километров в час. За ними показались коробки бронетранспортёров и цепи пехоты.

Вот вперёд выехали мои ИС, раздались первые выстрелы, и я отчётливо увидел отсверки попаданий снарядов моих танков по немцам, однако все снаряды ушли в рикошет, так и не пробив лобовую броню немецких танков. Тем временем танки медленно сближались, скорость движения по пересечённой местности была около десяти километров в час. Что самое хреновое, ответный огонь противника был более результативным. Сжав кулаки, я смотрел, как уже четвёртый мой танк останавливается: на такой дистанции броня ИС не держала выстрел нового танка немцев.

Тут неожиданно позади моих танков появились КВ-3 майора Ковалёва. Вот они дали залп, и, к моему удивлению, его ЗИС-6 пробили лобовую броню новых «тигров». Вот никогда бы не подумал, что 107-миллиметровые орудия КВ-3 имеют большую бронепробиваемость, чем 122-миллиметровые орудия ИС. Что ни говори, помощь майора Ковалёва пришлась мне как нельзя кстати. Пробить верхний лист лобовой брони мои танки так и не смогли, но от попаданий нескольких снарядов немцы всё же останавливались и замирали – видимо, экипажи танков глушило от попадания тяжёлых болванок. Немецкая атака захлебнулась: они, видимо, не ожидали, что мы сможем пробивать их лобовую броню.

Скоординировавшись с Ковалёвым по рации, мы перераспределили цели: он взял на себя танки, а я – бронетранспортёры и пехоту, всё же мои 122-миллиметровые фугасы лучше годились для борьбы с последней.

Немцы, увидев, что у нас есть танки, способные бороться с их новыми «тиграми», да к тому же, что нас банально больше, стали отходить. Правда, развернуться и подставить нам корму не решились, а, врубив заднюю скорость, стали медленно отползать назад. Они пятились, ожесточённо огрызаясь огнём, но то один, то другой танк вспыхивал или останавливался. В итоге уйти не смог ни один танк противника. Всё поле покрылось горящими кострами техники, в основном немецкими, так как кроме танков были и их бронетранспортёры. Однако и почти два десятка наших танков также застыли на поле. Это были как мои ИС, так и КВ Ковалёва.

Тем временем подоспела наша пехота. Высыпав из бронетранспортёров, она развернулась цепью и пошла проверять немцев. Уйти смогли немногие – лишь те, кто наступали последними. Те успели смыться, но было таких совсем немного. Пехота проверяла тела, раненых стаскивали отдельно. Так как действовали мы не в рейде, то попавших к нам в плен немцев не убивали. Этих раненых отправят в госпиталь, где работают пленные немецкие медики – они лечат своих солдат, которые ранеными попали к нам в плен.

Добив немцев, я стал подводить итоги боя. Они были не очень утешительными: я потерял безвозвратно семь танков, ещё пять можно было вернуть в строй через неделю, только необходимо было набрать для них новые экипажи, так как прежние в основном или погибли, или оказались ранены. У Ковалёва потери были чуть меньше, так он и в бой вступил чуть позже. А вообще, честно говоря, если бы не он, то даже и не знаю, чем бы окончился этот бой. Теперь я хорошо понимал майора Рукавишникова, и для меня было удивительным, что он смог уничтожить немцев.

На следующий день я получал нагоняй от самого Катукова. В итоге вскоре все командиры танковых подразделений получили памятки по ведению боя с новыми немецкими танками. Танкам Т-43 и ИС предписывалось не вступать с ними в прямые бои на дальней дистанции, а стараться подпустить их поближе и бить в основном в борт или нижнюю лобовую плиту, которая была значительно тоньше верхней и которую можно было пробить орудиями Т-43 и ИС. Ещё рекомендовалось бить по гусеницам, чтобы после её потери танк развернуло. Основная обязанность по борьбе с новыми «тиграми» возлагалась на КВ-3, чья мощная пушка обладала очень хорошей бронепробиваемостью.

Майор Разумовский ещё один раз встретился на этой войне с новыми «тиграми». Но тогда он уже подпустил их поближе и приказал сразу двум своим танкам бить по одному немецкому одновременно, причём один должен был стрелять бронебойными снарядами, а другой – фугасными, чтобы если и не пробить их броню, то оглушить экипаж и повредить приборы наблюдения.

1 августа 1944 года. Франция

После Штутгарта мы повернули на юго-запад. Катуков со своей армией пошёл по краю Германии на Бельгию, к Северному морю, вместе с ним была и 69-я армия. А мы, отделившись от него, двинулись во Францию, так как сильных сил у немцев тут уже не осталось, а с юга на них давили союзники. Тем временем Прибалтийский фронт, взяв Гданьск, уже подходил к Щецину, от которого оставалось не так уж далеко до Берлина. Центральный фронт тем временем вместе с Войском Польским, в которое превратились отряды Армии Людовой, занял всю Польшу и вышел к Одеру, откуда до Берлина было ещё ближе. Ватутин в это время подходил уже к Ганноверу, так что Берлин скоро должен был оказаться в полном окружении.

А мы тем временем продвигались по Франции, Хотя у нашей армии было меньше танков, чем у Катукова, тем более тяжёлых, нам вполне хватало и наших Т-43, которые могли на равных бороться практически со всеми танками Германии, а для крайнего случая были СУ-100 и СУ-122. Почти не встречая сопротивления, мы, считай, с ходу заняли Нанси и Мец. Немецких частей тут было крайне мало, основная их часть, дислоцировавшаяся во Франции, в этот момент вела бои с союзниками на юге. Из-за нашего достаточно быстрого продвижения немцы не успевали реагировать, а потому, с ходу уничтожая их сравнительно небольшие гарнизоны, мы двигались вперёд. Да, не зря говорили, что плевок в сторону удаляющегося немецкого патруля во Франции приравнивался к боевой операции. Учитывая смехотворное количество немцев, французы сами легко могли их перебить, но они послушно сидели по домам.

От Меца до Парижа практически не было крупных городов, только Реймс, вот туда мы и двинулись. Прекрасные дороги Франции позволяли нам двигаться с достаточно высокой скоростью, а если учесть, что все наши бронетранспортёры были колёсными, то двигались мы очень быстро. Наши танки и самоходки значительно отстали, но, поскольку танков у немцев тут практически не было, нас это не очень тревожило. Правда, на всякий случай с нашими бронетранспортёрами были и несколько дивизионов противотанковых ЗИС-2, а в их боекомплектах – запас подкалиберных противотанковых снарядов, которые на дистанции в километр могли пробить лобовую броню «тигра». Таким образом, если они и встретят немецкие танки, у них будет действенное средство для борьбы с ними. Да и обычные противотанковые гранаты и бутылки с зажигательной смесью ещё никто не отменял, а пользоваться ими умели все наши бойцы.

Ранним утром 8 августа 1944 года передовые части моей армии вошли в Реймс. Это стало неожиданностью для всех. Передовой дозор из трёх бронетранспортёров неожиданно появился перед немецким постом на въезде в город и даже не стал стрелять, достаточно было просто навести на них башни бронетранспортёров с пулемётами, и немцы послушно подняли руки вверх. Бывшие рядом французы даже не сразу поняли, что происходит, а командир передовой группы уже потрошил немцев на сведения: его интересовал состав гарнизона города и место его размещения. К моменту появления передовой колонны мы уже всё знали, а среди французских зевак нашлись проводники, которые с удовольствием показали нашим бойцам путь.

В итоге Реймс был занят всего за один день, даже меньше, а гарнизон города не смог оказать действенного сопротивления. Ошеломлённые жители города смотрели, как по улицам их города движутся наши войска. Они даже не сразу поняли, что их освободили от немецкой оккупации, и лишь около двух часов дня народ стал массово выходить на улицы, где нескончаемой колонной шла техника. Особенно поразили их тяжёлые штурмовые самоходки и танки, нам ведь достался отдельный батальон ИС, а выглядели они очень брутально.

Тем же вечером мы смотрели на окрестности Парижа, до которого от Реймса было около полутора сотен километров. Тут совсем внезапно появиться не удалось, но и к обороне немцы оказались не готовы, так что за два дня относительно лёгких боёв Париж стал нашим. Для воевавших с союзниками немцев это стало шоком, так как теперь получалось, что в их тылу оказались очень злые русские, а потому, учитывая общую обстановку на фронте, немцы стали массово сдаваться в плен союзникам, которые были сильно огорошены таким развитием событий. С одной стороны, они были недовольны тем, что именно русские освободили Париж, а с другой стороны, именно поэтому немцы начали массово сдаваться им в плен.

К концу августа Берлин оказался в полном окружении. Наши войска, освободив Бельгию, уже двигались по Голландии, а другая часть заканчивала освобождать Данию. Практически вся Германия была уже занята. В боях тут мы не церемонились и применяли артиллерию и авиацию по полной, не жалея противника. Поскольку основные силы немцев были стянуты в Германию, в основном к Берлину, то освобождение других стран Европы проходило относительно легко.

А 17 августа 1944 года начался штурм Берлина. Первыми пошли тяжёлые танки и штурмовые самоходки, своими тяжёлыми фугасными снарядами они просто сносили дома, в которых немцы устраивали огневые точки. Следом за ними, прикрываясь бронёй бронетехники, шла пехота, причём в первых рядах – панцирники из штурмовых подразделений. Снарядов, бомб, гранат и взрывчатки не жалели, а потому и продвигались достаточно быстро. После всего, что немцы натворили у нас, особой жалости к ним не испытывали, а потому и на гражданское население не особо смотрели.

Ожесточённые бои шли две недели, после чего, осознав крах всего, Гитлер ночью 1 сентября застрелился в своём бункере. Оставшееся немецкое командование сопротивлялось ещё два дня, после чего 4 сентября послало парламентёров к нашим войскам. В итоге днём 7 сентября 1944 года был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. На следующий день остатки немецких частей сложили оружие.

Нас эта новость застала во Франции, где мы в Париже принимали высокое начальство союзников. Просто так уходить мы пока не собирались, город был под полным нашим контролем, и теперь уже наше начальство должно было решать, что делать дальше. В отличие от других, я знал, что у нас впереди война с Японией, которая всё ещё достаточно сильна, но по крайней мере один или два месяца отдыха у нас будут.

Эпилог

3 ноября 1944 года

Негромко стучали вагонные колёса. Я сидел за столиком в купе СВ и не спеша отхлёбывал крепкий горячий чай с лимоном из стеклянного стакана в подстаканнике. Лимоны были из Франции, я там был почти два месяца, пока по договору с союзниками, мать их за ногу, мы не стали выводить свои войска из Франции, севера Италии, Голландии, Бельгии и Дании. Все Балканы, а также Германия и Австрия были в зоне нашей оккупации. Союзнички остались очень недовольными, однако надавить на нас они не могли, прекрасно понимая, что если, не дай бог, им придётся сейчас схлестнуться с нами, то полетят от них клочки по закоулочкам. Семимиллионная армия, которая в ходе войны получила огромный боевой опыт, переведённая на военные рельсы промышленность и отличная боевая техника – такая армия просто сметёт их, не особо заморачиваясь, а преимущество союзников в тяжёлых бомбардировщиках нивелируется большим количеством наших истребителей и возможностью пускать с них реактивные снаряды[63].

Пришлось союзникам удовлетвориться Грецией, Италией, Францией, Бельгией, Голландией и Данией. А кроме того, мы ведь крайне нужны пиндосам для войны с Японией, в которой они хоть и одерживают верх, но несут большие потери. Вот и пришлось моей армии – да-да, теперь уже моей в полном значении этого слова, так как месяц назад я получил звание генерал-лейтенанта и сменил Севастьянова на должности командира армии – отправляться в путь. И сейчас 4-я гвардейская армия под моим командованием, погрузившись в эшелоны, следует на Дальний Восток.

За прошедший месяц мы пополнились до штатной численности, а вся наша техника прошла капитальный ремонт. Я не стал брать с собой тяжёлые танки и штурмовые самоходки, так как на Дальнем Востоке для них просто не будет достойных целей. Тяжёлых танков и нормальных укрепрайонов у японцев нет, а потому и Т-43 будет для них жупелом, так как их танки и противотанковая артиллерия практически ничего не смогут ему сделать. Я и так знал, что у японцев паршивые танки, а тут специально уточнил в разведупре, когда получил приказ на передислокацию на Дальний Восток.

Короче, у япошек два основных типа танков: лёгкий с 37-миллиметровой пушкой и средний с 57-миллиметровой короткоствольной. Так что максимум, что они смогут сделать нашим Т-43, это повредить им ходовую, сбив гусеницы или попав в каток, ну, возможно, при удачном совпадении повредить орудие, но это всё. Именно поэтому я не стал брать с собой своих тяжеловесов, а в качестве большой дубинки были гаубицы М-10 и М-30 – это если потребуется обработать их перед атакой.

Вот так и ехали мы сейчас с войны на войну, но после немцев японцы не особо впечатляли, да и воевать надо будет не в джунглях. Нам необходимо будет уничтожить Квантунскую группировку японцев, после чего можно будет планировать прямую десантную операцию на острова. Конечно, наш флот ни в коей мере не сравнится с японским, даже после понесённых ими потерь в войне с американцами, но для нашего десанта в Японию пиндосы предоставят в качестве поддержки свой флот, как, впрочем, и десантные транспорты. Вот только думаю, что до этого не дойдёт: достаточно будет разгромить Квантунскую армию и только наметить возможность организации десантной операции по высадке нашей армии в Японии, и микадо сразу пойдёт на мировую, не дожидаясь наших армий к себе в гости.

15 ноября 1944 года

В этот день Сталин денонсировал пакт о нейтралитете, заключённый с Японией, и на следующий день послу Японии в СССР было вручено уведомление, что с 24 часов 16 ноября 1944 года СССР объявляет Японской империи войну. Моя армия в этот момент как раз закончила разгрузку в Хабаровске, так как мы направлялись в распоряжение 1-й Дальневосточной армии под командованием маршала Мерецкова. Эшелоны с моей армией шли очень плотным графиком, разница между ними составляла порядка получаса, а я со своим штабом и охраной, разумеется, ехал в самом первом.

Прибыв в Хабаровск, где располагался штаб 1-й Дальневосточной армии, я, первым делом выгрузив свою командирскую машину и пару бронетранспортёров охраны, двинулся представляться командующему. Прибыли мы в Хабаровск рано утром, и пока выгрузили технику и нашли штаб, там как раз началась работа.

Представлялся я лично Мерецкову. Встретил он меня достаточно тепло, и, хотя вместе мы не воевали, он был много наслышан обо мне, так что у нас с ходу установились нормальные рабочие отношения. В кабинете Мерецкова, где также были и начальник штаба с начальником разведки, мне на большой карте показали диспозицию предстоящего сражения. Глядя на неё, я понял, что свалял дурака, не взяв с собой тяжёлые танки и штурмовые самоходки. Да, и на старуху бывает проруха. Я мало знал о Русско-японской войне 1945 года – только то, что наши буквально за один-два месяца качественно вломили самураям, полностью разгромив их Квантунскую армию. А тут, оказывается, у противника есть укрепления.

Правда, к моему счастью, мне определили место во втором эшелоне, штурмовать вражеские укрепления и прорывать оборону будут другие. А дело было в том, что моя армия как бы специализировалась по рейдам в тылах противника, вот и Мерецков решил пустить меня в японский тыл устраивать там всяческие безобразия и непотребства. А чтобы я раньше времени не нёс потери, меня и определили во второй эшелон.

На то, чтобы прорвать японские укрепления, Мерецкову понадобился всего один день. Всё же прекрасно обученная и вооружённая армия – это сила. За годы войны все бойцы и командиры набрались опыта, а вооружены были новейшим оружием, так что на голову превосходили противостоящих им японцев. После мощного артобстрела, в котором участвовали и мои дивизионы гаубиц, вперёд двинулись танки и самоходки, а за ними – пехота. Ошеломлённые и оглушённые японцы мало что смогли им противопоставить, так что с минимальными для наступательной операции потерями наши войска прорвали оборону противника.

И тут моя армия пошла в отрыв. Вырвавшись на оперативный простор и разбившись на мобильные отряды, мы рванули вперёд, уничтожая всё на своём пути, не трогая только встречающиеся иногда мосты. Временами и нам встречались вражеские укрепления, но на них вполне хватало и моих Т-43, лобовая броня которых выдерживала вражеский огонь, а они сами огнём своих орудий уничтожали огневые точки японцев. Кстати, у меня было и пополнение в новой технике: мне поставили «голожопых фердинандов». Для меня это были вполне нормальные самоходки поддержки пехоты вместо обычных орудий. Пускай у них, по сути, противопульная броня, но и бросать их вместо танков в открытые бои с вражескими танками или штурмовать ими укреплённые позиции я тоже не собирался, а для прямой поддержки пехоты в бою их вполне хватало[64].

Действенного сопротивления японцы мне оказать не смогли, а их бронетехника была полный отстой: она так и осталась на уровне начала – середины 30-х годов. Их танки имели короткоствольные орудия калибра 37 и 57 миллиметров, которые были не в состоянии пробить броню моих Т-43. Для борьбы с нашими старыми БТ и Т-26 они вполне годились, а вот Т-34 был для них практически непобедим, не говоря уже про новые Т-43.

Таким образом, меня при продвижении вперёд сдерживали только снабженцы: отрываться слишком далеко было нельзя, ибо если я встану вдали от своих без топлива и боеприпасов, то японцы просто завалят меня мясом и уничтожат. Чего-чего, а самопожертвования у них хватало: пойти на таран, подорвать себя вместе с противником – да пожалуйста! Тут они ничем не отличались от нас, и я прекрасно осознавал это, а потому и старался слишком далеко не отрываться, чтобы иметь возможность получать топливо и боеприпасы.

К середине декабря основные силы Квантунской армии были или уничтожены, или взяты в плен, а материковый Китай почти полностью освобождён от захватчиков. Я по-прежнему продолжал двигаться впереди, делая только короткие остановки для пополнения припасов, после чего отправлялся дальше. А 19 декабря я взял штурмом Порт-Артур. В детстве я с удовольствием читал одноимённую книгу Степанова[65], и она мне очень понравилась. Теперь я отбил город назад у японцев.

После разгрома Квантунской армии, на фоне того, что американцы хоть и медленно, но верно вытесняют их, а также учитывая угрозу десанта советских войск непосредственно в саму Японию, микадо принял решение капитулировать. Американцы стали сосредотачивать в Сан-Франциско транспортные и грузовые корабли. Сначала среди портовых рабочих, а затем и среди всех жителей города пошли слухи, что это готовятся корабли для русского десанта в Японию. Дескать, у русских нет для этого кораблей, поэтому Америка и предоставляет свои, чтобы русские могли перебросить свои армии в Японию. Разумеется, японская разведка очень быстро узнала об этом, а после разгрома в Китае сомневаться, что русские планируют десантную операцию, никто не стал. Поэтому, не желая допускать противника на свои острова, микадо принял тяжёлое решение начать переговоры о мире.

В итоге 28 декабря 1944 года на американском линкоре «Висконсин» в присутствии советско-американской делегации микадо подписал акт о капитуляции Японии. Мы возвращали назад свои земли, потерянные после войны 1905 года, и Курилы. Но самое главное, по моему мнению, это то, что амерам не удалось испытать свои атомные бомбы на японских городах. Вот только японцы об этом, разумеется, никогда не узнают.

26 июня 1953 года. Дача Берии

– Товарищ министр, нас окружают военные. Связь не работает: ни телефон, на рация – глушат.

Всесильный министр МВД молча выслушал сообщение начальника своей охраны.

– Сколько мы сможем продержаться?

– Не знаю. Всё зависит от того, сколько там солдат и что у них есть.

В этот момент в кабинет постучались, и спустя мгновение зашёл охранник.

– Там что-то непонятное творится. Ещё вояки. Судя по эмблемам, это четвёртая гвардейская армия. Вот только они наставили пулемёты своих бронетранспортёров на тех, кто окружили дачу.

Минут десять тянулось томительное ожидание, так как ничего не было ясно. Наконец от ворот позвонили и сказали, что солдаты, окружившие дачу, стали отходить, а генерал-полковник Прохоров, командир 4-й гвардейской армии, просит пропустить его и проводить к товарищу Берии.

– Пропустите его, – распорядился Берия.

После победы в войне всё пошло так, как было и в моей истории. Я, конечно, не историк, но в целом всё шло вроде без изменений, разве что испытать атомные бомбы на японских городах у пиндосов не вышло. В марте 1953 года умер Сталин, и я оказался на распутье. Можно было, конечно, ничего не делать и оставить историю идти своим чередом, но уж очень мне не нравился кукурузник, ведь это именно он запустил распад страны, выведя высших функционеров партии из-под надзора госбезопасности. В итоге я решил вмешаться, благо моя армия была дислоцирована в Московском военном округе. В армии у меня хватало своих людей – тех, кто верил мне безоговорочно и готов был выполнить любой мой приказ.

Я приказал Коржову, начальнику моей разведки, который к этому времени стал уже генерал-майором, следить за Берией и Жуковым. Не ходить вокруг них, чтобы не засветиться, а следить издали за обстановкой. Так мне стало известно, что Жуков отдал приказ приготовить группу солдат и отправить её к даче Берии, а вскоре и сам выехал туда[66].

Сразу после этого, подняв по тревоге специальную группу, сформированную заранее, я вместе с ней направился к даче Берии. Успел, можно сказать, в последний момент: солдаты Жукова уже окружили дачу, но штурма ещё не было. Меня попробовали остановить, когда я двинулся к Жукову, но молча наведённые стволы крупнокалиберных пулемётов моих бронетранспортёров говорили сами за себя.

– День добрый, Игорь Николаевич. И как это понимать?

– И вам не хворать, Георгий Константинович. Хочу вас предостеречь от большой ошибки. Зря вы с Хрущёвым связались: этот клоун очень злопамятен и, как только придёт к власти, припомнит всем и реальное, и мнимое, а вас как минимум в отставку вышвырнет. Вы для него очень опасны будете: вдруг вам что не понравится и вы с ним то же самое, что и с Берией, сделаете? Так что от греха подальше отстранит вас от командования и в отставку, а ещё лучше – под домашний арест куда-нибудь на дачу.

– И откуда у вас такие сведения?

– Сорока на хвосте принесла. Вас не удивляет, что я знаю, зачем вы тут и кто вас, скажем так, послал на это дело?

Жуков задумался, прикидывая расстановку сил, которая с моим появлением явно стала не в его пользу. Он взял с собой батальон солдат – для захвата дачи Берии и подавления его охраны этого вполне хватало, – но тут появился я, и тоже с батальоном солдат, только на броне. Четыре десятка бронетранспортёров с крупнокалиберными пулемётами крыли его карты.

– Мои гарантии? – наконец произнёс Жуков.

– Сохранение статус-кво – и вы не лезете в политику. С Берией я договорюсь.

– Думаете, он лучше Хрущёва?

– По крайней мере он хороший хозяйственник, а это для нас сейчас самое главное. Кроме того, он сам сейчас увидит, что тридцать седьмой год больше не повторится: армия просто уничтожит его, если он попытается без причин арестовывать командиров. Хотя, насколько я знаю, при нём, наоборот, начали реабилитировать и выпускать.

– Чёрт с вами, надеюсь на ваше слово. Яковенко, отбой! Всем возвращаться!

Люди Жукова, опасливо поглядывая на моих бойцов, стали отступать, а те спокойно пропустили их мимо себя. Попрощавшись с Жуковым, я подъехал к воротам дачи Берии и, выйдя один из машины, подошёл к ним.

Через минуту меня пропустили внутрь и проводили к Берии.

– Здравствуйте, Игорь Николаевич. И как всё это понимать?

– Как неудавшуюся попытку государственного переворота.

– Почему неудавшуюся?

– Потому что я против. Не хочу допускать Хрущёва до власти: этот клоун такого натворит, что потом спустя десятилетия нашим потомкам икаться будет.

– Вы что-то знаете? – тут же насторожился Берия.

– Да, кое-что знаю, однако, извините, свои источники вам не сдам, придётся вам поверить мне на слово. Из основного: запрет артелей и личного хозяйства колхозникам, а ещё обложение всех фруктовых деревьев налогом. Надо говорить, к чему это приведёт?

– Не надо. Новый голод и исчезновение множества товаров народного потребления.

– Вот именно. Лишимся большинства фруктовых деревьев: будет с них доход или нет, ещё неизвестно, а денежку за дерево плати. А кроме того, он планирует вывести высших партийных функционеров из-под надзора госбезопасности. Со временем это приведёт к развалу страны. Вы сами прекрасно понимаете, что если нет контроля и ответственности, то начинают расти беззаконие и вседозволенность. Правда, и ряд ваших последних решений по национальной политике и возвращению территорий я не приемлю: это ваша большая ошибка. Мы должны сосредоточиться исключительно на своей стране и не пытаться насильно пропагандировать свой строй.

– Почему вы так думаете?

– Основная ошибка Маркса – это непринятие им в расчёт особенностей менталитета разных народов. Построение коммунизма возможно только у нас, но не в Европе. Там в основе менталитета ярый индивидуализм, а он не подходит для построения коммунизма. Мы, если попробуем насильно строить его там, проиграем. Лучше всего на своём примере показать всем наши преимущества и на деле сделать так, чтобы наши рабочие имели всё: своё жильё, товары народного потребления, машины. Чем лучше будут жить наши люди, тем сложней будет нашим врагам вести среди них свою пропаганду, и, наоборот, мы сможем всему миру показать, как хорошо жить при нашем строе.

Я проговорил с Берией более двух часов, обсуждая с ним пути развития страны. В итоге мне всё же удалось убедить его отменить ряд принятых под его давлением постановлений и не трогать Жукова. Было, конечно, очень трудно находить убедительные аргументы в пользу своих слов, не открывая своё послезнание, но я смог.

А через два дня вышел некролог по кукурузнику, в котором сообщалось, что от сердечного приступа умер верный ленинец и тому подобное. История окончательно перешла на новые рельсы. Берия действительно отменил ряд своих постановлений и не очень вкладывался в другие страны, сосредоточив все усилия на развитии СССР. Кроме того, он неожиданно сделал меня своим помощником, и в 1968 году я стал председателем правительства, тем самым возглавив его.

Конечно, противостояние со странами Запада сохранилось, но того же Карибского кризиса не случилось. На негласной встрече с представителями западных стран до них было доведено, что СССР не будет стремиться насаждать во всём мире коммунизм военным путём, но на любые попытки нападения последует ответ массированным ядерным ударом по всем западным странам.

Распада СССР не произошло, а национализм давили без всякой жалости, стараясь разбавлять республики людьми разных национальностей и не допуская сосредоточения в них власти в руках только коренного населения. В итоге к двухтысячному году СССР процветал, имея вторую по мощности экономику в мире. Впрочем, она практически ничем не уступала Америке, а по многим параметрам и превосходила её. Не было отставаний и в технологиях. Зная, к чему это может привести, а также что именно нам нужно, я предпринял необходимые меры, и в итоге СССР стал полностью самодостаточной страной, производя всё необходимое в нужном количестве и не уступая при этом в качестве западным странам.

А в целом я был доволен своей жизнью. По крайней мере, мои дети будут жить в богатой и сильной стране. И, я надеюсь, они смогут оценить всё то, что мы для них сделали, и не спустят наши труды в унитаз.

Сноски

1

Тут герой ошибается, что неудивительно: слышал звон, да не знает, где он. Просто оба заболевания имеют схожие симптомы. Впрочем, шизофрению и раздвоение личности часто путают, хотя это разные расстройства психики. Шизофренией болеет в среднем четыре-шесть человек из тысячи, а вот раздвоение личности – это достаточно редкое заболевание.

2

В реальной истории Брянск был освобождён лишь 17 сентября 1943 года. Сейчас эту дату отмечают как день города.

3

«Ходят тут всякие, а потом страусы пропадают» – фраза из кинофильма «Шкура».

4

Танк Т-60 был разработан в августе 1941 года на московском заводе № 37 под руководством Николая Астрова, ведущего разработчика лёгких танков того времени. Танк имел бронирование от 15 до 35 миллиметров и был вооружен спаркой из 20-миллиметрового автоматического орудия ТНШ, или ШВАК, и пулемёта ДТ. До конца 1941 года было построено 1 366 танков.

5

В действительности Морозов в это время являлся главным конструктором Харьковского танкостроительного завода, который в октябре 1941 года был эвакуирован в Нижний Тагил. Его личное появление у нашего героя действительно экстраординарно.

6

Тут наш герой абсолютно прав: вес самоходки СУ-85 составлял 29,6 тонны, а танка Т-34-85 – 32 тонны.

7

Виталий Андреевич Грачёв – конструктор автомобильной и бронетанковой техники, лауреат двух Сталинских премий. Именно он разработал «ласточку» нашего героя, вездеходную эмку ГАЗ-61-73.

8

Генерал армии Ватутин был тяжело ранен при нападении на его машину украинских националистов 29 февраля 1944 года, умер в госпитале 15 апреля 1944 года.

9

Studebaker US6 – полноприводный грузовик американской фирмы Studebaker Corporation, выпускался в вариантах 6х6 и 6х4, без ведущего переднего моста. Самый массовый грузовик, поставлявшийся в СССР по программе ленд-лиза. Что интересно, в самой Америке грузовик проиграл конкурс из-за несоответствия его двигателя принятым стандартам, так что его поставки в СССР и другие страны позволили фирме остаться на плаву.

10

НР-40 – нож разведчика 40-го года, боевой нож, использовавшийся в нашей армии с 1940-го по 1960-е годы.

11

«БраМит» – один из первых советских глушителей, был разработан в 1929 году братьями Митиными для нагана.

12

На тот момент немецкие войска закрыли коридор ко 2-й армии. Это произошло 17 марта, после чего там шли упорные бои, в которых наши войска старались снова пробить коридор, а немцы – не допустить этого.

13

В реальной истории 5-я ударная армия была сформирована 9 декабря 1942 года преобразованием в неё 10-й резервной армии, воевала на Юго-Западном фронте, участвовала в ряде различных операций Красной армии.

14

Вода – интересное вещество, если все вещества можно сжать, то вода не сжимается, а при охлаждении все вещества сжимаются, а вода, наоборот, расширяется. Вот такие интересные сюрпризы мироздания.

15

Жданов имел звание генерал-лейтенанта, а с 18 июня 1944 года – генерал-полковника.

16

Ораниенбаумский пятачок – небольшая территория, которая во время блокады Ленинграда так и не была захвачена немцами. Там находились батареи береговой обороны, и именно они не позволили захватить его. Кстати, и Севастополь, пока на береговых батареях были снаряды, держался. Орудия крупного калибра просто не позволяли противнику приблизиться, поддерживая свою пехоту.

17

Осенью 1941 года основные производственные мощности Кировского завода были эвакуированы на Урал, в Челябинск. Вместе с оборудованием уехали и многие специалисты, в том числе директор завода Зальцман и конструктор КВ Духов. Ещё часть работников завода ушли на фронт, где вместе со своими танками КВ вошли в сформированную в сентябре 1941 года 8-ю танковую бригаду.

18

В реальной истории самоходка СУ-152 на базе КВ имела лобовую и бортовую броню толщиной в 60 миллиметров, так что наш герой только усилит лобовое бронирование. И да, вместо стоявшего на КВ-2 орудия М-10Т на СУ-152 стояла уже МЛ-2 °C.

19

Оба противотанковых ружья были разработаны практически одновременно и в самые краткие сроки, и уже с осени 1941 года было начато их производство. Если по пробивной силе и эффективной дальности они практически одинаковы, то по весу и зарядам – разные. ПТРД было однозарядным и более лёгким, а ПТРС – более тяжёлым и пятизарядным. Противотанковые ружья были вполне эффективны против лёгкой бронетехники и для подавления укреплённых огневых точек.

20

Генерал Городов был назначен вместо маршала Тимошенко командовать Сталинградским фронтом с 22 июля 1942 года и пробыл в этой должности до августа. В 1947 году был арестован и в 1950 году расстрелян, позднее, в 1956 году, реабилитирован посмертно.

21

Аршлох – традиционное немецкое ругательство, на русский язык переводится как «дырка в заднице», а именно «арш» – это «задница», а «лох» – «дырка».

22

К сожалению, в это время практиковались доносы на коллег и начальство для сведения личных счетов и чтобы пролезть наверх. И хотя с приходом Берии на должность руководителя госбезопасности такие доносы стали проверять, как новые, так и старые, однако на местах остались по большей части те же люди, так что исключать такую вероятность в случае провала нельзя.

23

В реальной истории в августе 1942 года под Мгой прошли первые испытания нового тяжёлого танка «тигр», не очень успешно, правда: больше потерь было от технических неисправностей. Но вследствие того, что наш герой значительно изменил реальную историю, в этот раз испытание «тигра» прошло в другом месте.

24

Думаю, вы уже догадались, что это разговор конструкторов-танкостроителей Морозова и Духова. Что касается КВ-3, работы по этому танку начались ещё в 1940 году, после анализа опыта использования в финской войне танка КВ-1, и к этому времени было два прототипа – Т-150 и Т-220, а также орудия для них – 95-миллиметровое Ф-39 и 107-миллиметровое ЗИС-6. В реальной истории все работы по КВ-3 прекратились весной 1942 года, а жаль. Как прошла бы Курская битва, будь у нас на тот момент хотя бы сотня КВ-3 с орудием ЗИС-6 в 107 миллиметров и толщиной лобовой брони в 120 миллиметров, ещё неизвестно, но по крайней мере наши потери в танках были бы определённо меньше.

25

В реальной истории Аркадий Гайдар погиб 26 октября 1941 года недалеко от села Лепляво Черкасской области Украины, однако действия нашего героя и тут изменили историю, вследствие чего Аркадий Гайдар не погиб.

26

В реальной истории операция «Уран» началась 19 ноября, но по понятным причинам многие сражения сдвинулись по времени, а некоторые или не произошли вовсе, или вместо них произошли другие сражения.

27

В реальной истории армия Паулюса окончательно капитулировала лишь 2 февраля 1943 года, а сам Паулюс сдался вместе со своим штабом ещё 31 декабря 1942 года.

28

В реальной истории 4-я гвардейская армия была образована весной 1943 года на базе 24-й армии.

29

Бронебойный остроголовый снаряд БР-420 весом в 16,55 кг и дульной скоростью в 830 м/с имел по советской методике измерений бронепробиваемость порядка 190–230 миллиметров на дистанции в 1 000 метров.

30

Восточноевропейская овчарка была выведена в СССР в 30-е годы на базе немецкой овчарки. Основное внешнее отличие заключается в окрасе: для немецкой овчарки характерен рыже-коричневый окрас шерсти, а для восточноевропейской – чёрный и серо-серебристый.

31

Pak-38 имел бронепробиваемость обычным бронебойным снарядом вертикальной броневой плиты на дистанции в 500 метров 61 миллиметр. Наглядно видно, что новое немецкое противотанковое орудие сможет гарантированно поразить в лоб старую «тридцатьчетвёрку» с дистанции в полкилометра, но для Т-43 этого будет уже недостаточно. Оригинальный прототип танка имел лобовую броню в 75 миллиметров и бортовую в 60 миллиметров, так что даже в борт с такой дистанции поразить его было трудно.

32

С конца 1942 года немцы стали выпускать новые модификации среднего танка Т-4, который имел лобовую броню сначала 50 миллиметров, а затем и 80 миллиметров, а новая длинноствольная пушка могла на дистанции в километр, в зависимости от типа снаряда, пробить от 85 до 100 миллиметров брони. Это позволяло им с лёгкостью бороться с нашими Т-34-76, так как наш танк теперь мог поразить «четвёрку» только со средней дистанции.

33

В преддверии Курской битвы дивизия «Великая Германия» получила на вооружение большое количество новой техники: кроме модернизированных StuG III также самоходки Marder III, Wespe и Hummel, а также роту тяжёлых «тигров».

34

Генерал-лейтенант Вальтер Хёрнляйн командовал полком «Великая Германия», ещё будучи в звании полковника. После того как 1 апреля 1942 полк «Великая Германия» был преобразован в дивизию, его командир также получил повышение и стал генерал-майором. В марте 1943 года его сменил на посту командира дивизии генерал-лейтенант Герман Бальк, но 30 июня 1943 года Вальтер Хёрнляйн вернулся назад на место командира дивизии.

35

В частности, о предстоящем сражении доложил советский разведчик Николай Кузнецов, который под видом немецкого офицера Пауля Зиберта действовал на Украине. Кроме разведки его основным заданием было уничтожение высокопоставленных офицеров и функционеров Германии. Так, в частности, им были ликвидированы Альфред Функ, глава юридического отдела рейхскомиссариата Украина, Отто Бауэр, доктор Генрих Шнайдер. Также именно от Кузнецова были получены сведения о подготовке покушения в Тегеране на глав правительств союзников. Более подробно о Николае Кузнецове можно прочитать в книге Дмитрия Медведева «Сильные духом».

36

Уважаемые читатели, особенно знатоки истории, прошу вас принять во внимание, что, с учётом действий нашего героя, хотя общая линия истории почти не изменилась, многие сроки и даты сдвинулись во времени. Поэтому не надо дотошно сверять даты и события, а потом кричать: «Автор, ты неправильно указал даты!»

37

То, что адмирал Канарис возглавлял абвер, военную разведку, известно, наверное, всем, но вот про разведку СС знают не все. Со 2 июля 1941 года штурмбаннфюрер (майор) Вальтер Шелленберг возглавил разведку СС. На момент действия книги он только что получил звание оберфюрера (среднее между полковником и генерал-майором).

38

В реальной истории Курская битва началась 5 июля 1943 года, но в нашей истории из-за приказа Гитлера немедленно восполнить потери дивизии «Великая Германия» эти сроки немного отодвинулись.

39

В реальной истории немецкое наступление точно так же было задержано на несколько часов из-за нашего артиллерийского удара по немецким войскам, уже приготовившимся к атаке.

40

М-42 – модернизированное 45-миллиметровое противотанковое орудие. За счёт увеличения длины ствола бронепробиваемость орудия выросла примерно наполовину. ЗИС-2 – противотанковое орудие калибра 57 миллиметров, разработанное и запущенное в производство в 1941 году. На момент создания было самым мощным противотанковым орудием в мире, но, к сожалению, благодаря усилиям маршала Кулика, было снято с производства под предлогом излишней бронепробиваемости: мол, армии просто не нужны такие мощные орудия. Справедливости ради можно отметить, что орудие было достаточно сложным и дорогим, так что намного более простые и дешевые 45-миллиметровые орудия 53-К на тот момент могли успешно бороться практически со всеми танками мира. В реальной истории на Воронежском фронте во время сражения на Курской дуге орудий ЗИС-2 не было совсем, только на Центральном фронте были четыре истребительно-противотанковых полка этих орудий.

41

На дистанции в километр ЗИС-2 могла пробить снарядом БР-271М броневую плиту толщиной в 85 миллиметров при наклоне в 60 градусов и 105 миллиметров вертикальной брони. Толщина лобовой брони «тигра» была 100 миллиметров при наклоне в 90 градусов, а у «пантеры» – 80 миллиметров при 55 градусах наклона, так что орудие ЗИС-2 уже могло уверенно поражать новые немецкие танки, правда, не любым снарядом. В зависимости от типа снаряда, на дистанции в километр по вертикальной бронеплите орудие могло пробить от 74 миллиметров брони снарядом БР-271К до 140 миллиметров брони подкалиберным снарядом обтекаемой формы БР-271Н.

42

Уважаемые знатоки истории, прошу не закидывать меня тапками и не тыкать носом в вопиющее несоответствие с ходом Курской битвы. В реальной истории немцы за несколько дней боёв с огромными потерями продвинулись на несколько десятков километров вглубь нашей обороны. Но прошу учесть, что, во-первых, наша противотанковая артиллерия была в основном представлена старыми орудиями, уже малоэффективными против новых немецких танков, а во-вторых, и сами наши танки в основном были представлены старыми Т-34-76 и КВ-1 с 76-миллиметровыми орудиями, которые уже мало подходили для борьбы с немецкими «тиграми» и «пантерами», и лёгкими Т-60 и Т-70, которые вообще ничего не могли сделать немецким танкам. В нашей истории основа противотанковой артиллерии состояла из орудий М-42 и ЗИС-2, имевших намного лучшую бронепробиваемость, а бронетехника – из новых самоходок СУ-85, СУ-122, СУ-152, а также танков Т-43 и КВ-3, имевших новые мощные орудия. В такой ситуации вполне можно было успешно сдерживать противника, не допуская его прорывов.

43

В реальной истории Белгород был занят немцами 24 октября 1941 года после ожесточенных боёв. Затем 9 февраля 1943 года он был отбит нашими войсками, но 18 марта того же года снова оставлен и окончательно освобождён 5 августа 1943 года. В честь этого события в Москве был дан первый салют, а 5 августа стало официальным днём города.

44

Фольксдойче – русские немцы, часть которых пошли служить Германии, однако в основном они воевали в Красной армии, хотя и были многочисленные инциденты, когда им не доверяли, потому что они немцы.

45

В самый разгар Судетского кризиса, 21 сентября 1938 года, Польша выдвинула Чехословакии ультиматум по Тешинской области, где проживало 80 тысяч поляков и 120 тысяч чехов. В результате 30 сентября, в день подписания Мюнхенского соглашения, Польша одновременно с Германией ввела в Чехословакию свои войска, аннексировав таким образом Тешинскую область. Разумеется, Польше было невыгодно пропустить в Чехословакию советские дивизии, так как в этом случае она не смогла бы захватить кусок Чехословакии. На 1938 год вермахт ещё не набрал достаточно сил и опыта, и, в случае если бы СССР ввёл на время свои войска в Чехословакию для её защиты, вся затея Гитлера с аннексией Судет провалилась бы.

46

В нашей истории освобождение Крыма от немецких оккупантов произошло весной 1944 года, во время проведения Крымской наступательной операции с 8 апреля по 12 мая 1944 года.

47

В реальной истории Манштейн за постоянные споры с Гитлером и начальством, а также за самовольное отступление для спасения своей армии был весной 1944 года отстранён от должности и выведен в резерв. Таким образом, в нашей истории это случилось на полгода раньше.

48

В июле 1942 года фон Бок серьёзно разругался с Гитлером, критикуя его решение раздробить группу армий «Юг» на Сталинградское и Кавказское направления. В результате этого 15 июля фон Бок был отстранён от командования и отправлен в резерв фюрера; официальная причина – «по болезни».

49

В принципе, деятельность адмирала Октябрьского во время всего сражения за Крым, по моему мнению, требует трибунала. Слишком много он допустил просчётов, и слишком дорого это стоило нашим войскам.

50

В реальной истории 23 августа 1944 года диктатор Румынии Ион Антонеску в ходе государственного переворота, осуществлённого отстраненным от власти королём Румынии Михаем I из династии Гогенцоллерн-Зигмаринген и оппозиционными партиями, был арестован, вследствие чего Румыния вначале вышла из союза с Германией, а затем объявила ей войну. Отправленные на подавление восстания немецкие войска были остановлены верными королю частями, а в небе над Бухарестом завязались ожесточённые воздушные бои. Советское командование направило на помощь восставшим 50 дивизий.

51

И в реальной истории Венгрия была с Германией до самого конца и сложила оружие только 9 мая 1945 года после подписания Германией пакта о безоговорочной капитуляции.

52

Кстати, король Румынии Михай I также был кавалером ордена Победы, причём был последним умершим кавалером этой награды. Кроме него из иностранцев им были награждены фельдмаршал Монтгомери, генерал Эйзенхауэр, а также польский маршал Роля-Жимерский и маршал Тито.

53

Один момент: танковое орудие Д-25Т, именно танковое, предназначенное как для борьбы с бронетехникой противника, так и для ведения огня по укреплённым пунктам и живой силе противника в полевых условиях. По сути, это универсальное танковое орудие, пригодное для ведения огня по всем целям. В отличие от него, орудия немецких «Тигров» на базе 88-миллиметровой зенитки FlaK 18/36 были исключительно противотанковыми. Имея значительно большую начальную скорость снаряда, они имели лучшую бронепробиваемость. Так, скорость нашего 122-миллиметрового бронебойного снаряда БР-471 была 800 м/с, в то время как у «Тигра I» c орудием KwK 36 и длиной ствола 56 калибров скорость бронебойного снаряда Panzergranate 39 была 810 м/с, а бронебойный снаряд Panzergranate 40 имел скорость уже в 930 м/с. В свою очередь, у «Тигра II» c орудием KwK 43 и длиной ствола 71 калибр, скорость бронебойных снарядов была 1 000 м/с и 1 130 м/с соответственно, что обеспечивало им очень хорошую бронепробиваемость практически всех видов бронетехники антигитлеровской коалиции.

Лишь новейшие советские танки ИС-2 могли успешно противостоять «тигру» первой модификации. На средней и дальней дистанции у «тигра» практически не было шанса уцелеть при встрече с нашими ИС-2 в прямом столкновении. Пускай скорострельность «тигра» была более чем в два раза больше, их снаряды просто не могли на такой дистанции пробить лобовую броню ИС-2. Именно поэтому был издан специальный приказ, запрещавший немецким танкам вступать в прямые танковые бои с советскими ИС-2. А имевшие гораздо более толстую броню самоходки «Фердинанд» и танки «Тигр II» были очень редки: за всё время были построены 91 «Фердинанд», половина которых была потеряна во время Курской битвы, и 492 «Тигра II», что не сравнить с производством наших тяжёлых танков. Причём в основном они воевали на Западном фронте.

Всего за время войны было построено 3 483 ИС-2, из них за два военных года с декабря 1943 по июнь 1945-го было произведено 3 395 танков ИС-2. Немцы построили 1 351 танк «Тигр I» и около 6 000 танков «Пантера», который по классификации больше подходил под тяжёлый танк по своему весу в 44,8 тонны хотя считался средним танком. В противовес этому СССР произвёл 35 330 танков Т-34-76 и 25 914 танков Т-34-85, что в совокупности составляет 61 244 танка Т-34 обеих модификаций, а кроме того 3 267 танков КВ-1 и 204 танка КВ-2, который больше соответствовал самоходной гаубице с вращающейся башней.

Если суммировать общее количество танков, то у СССР было 66 175 танков новых моделей, в том числе 107 танков ИС-1, он же ИС-85, 1 185 КВ-1С и 148 КВ-85. У Германии было 16 416 танков новых модификаций, в том числе 8 573 танка Т-4. Это без учёта самоходок и танков старых модификаций, таких как Т-1, Т-2, Т-3, трофейных чешских и французских. У нас не учитываются танки Т-26, Т-28, БТ-2, БТ-5 и БТ-7.

54

Хотя на такой дистанции наш бронебойный снаряд и не способен пробить броню «Тигра II», имевшую толщину 150 миллиметров, удар почти 30-килограммового снаряда не проходит бесследно: кроме вероятности ранения экипажа сколами брони следует учитывать и возможность контузии.

55

Строительство укреплений началось ещё до начала Второй мировой войны и активно велось всё время вплоть до весны 1945 года. За это время немцы превратили Кёнигсберг и его окрестности в мощнейший укрепленный район. За несколько лет до войны крепость была максимально модернизирована и перевооружена на новейшие орудия, а сам укрепрайон состоял из трёх поясов обороны, где укрепления имели подземные ходы сообщений между собой.

56

Хотя штурм Кёнигсберга идёт на год раньше, но, судя по общему положению фронта, не думаю, что силы сторон существенно отличались от того, как было в реале. Тогда СССР имел 5 200 орудий и миномётов против 4 000 немецких, а в авиации было абсолютное преимущество – 2 174 наших самолёта против 170 немецких.

57

С начала 1943 года, когда Красная армия пошла вперёд, перед командованием встал вопрос о слишком больших потерях при штурмах населённых пунктов, и тогда вспомнили про панцирную пехоту. В результате на вооружение штурмовых инженерно-сапёрных подразделений Красной армии был принят стальной нагрудник толщиной три миллиметра и весом три с половиной килограмма. Для панцирной пехоты отбирали не старых бойцов, с опытом войны и хорошими физическими параметрами, а кроме того, их учили рукопашному бою, метанию ножей и бою на сапёрных лопатках. Во время Кёнигсбергской операции были созданы 26 штурмовых отрядов и 104 штурмовые группы.

58

И в реальной истории генерал Тадеуш Коморовский, руководивший Армией Крайовой, возглавил Варшавское восстание. Выходец из дворянской семьи, он учился в военном училище в Вене и в годы Первой мировой войны воевал в составе Австрийской армии. Не желавший освобождения Польши советскими войсками, он убедил польское правительство в изгнании принять план самостоятельного восстания.

59

По воспоминаниям маршала Рокоссовского, генерал Коморовский не стремился наладить контакт с советскими войсками, а когда в Варшаву были сброшены на парашютах два советских офицера связи, он отказался с ними встречаться, хотя буквально перед этим говорил с немецким парламентёром.

60

В реальной истории было точно так же: генерал Коморовский договорился только о себе и своих бойцах, а что станет с другими людьми, примкнувшими к Варшавскому восстанию, его не интересовало. Только в реальной истории восстание продержалось чуть дольше, около двух месяцев. Генерал Коморовский после восстания попал в офлагерь IV–C Кольдиц в Саксонии, где и был освобождён 4 мая 1945 года американцами.

61

Вот официальные выводы наших специалистов после изучения трофейных «Тигр II».

Танк, вследствие поспешности выпуска, имеет большое количество конструктивных недостатков, главными из которых являются:

1. Бортовая передача разрушается полностью через 250–350 км пробега вследствие недостаточной механической прочности подшипников.

2. Зубцы венцов ведущих колёс, ввиду применения двойного трака с одной цевкой, изнашиваются полностью за 250–350 км и к дальнейшей эксплуатации непригодны. Кроме того, выход зуба венца из цевки гусеницы не отработан, в результате чего гусеница наматывается на ведущее колесо или проскакивает.

3. Направляющие гребни заклиниваются между дисками опорных катков, так как не учтено изменение профиля между дисками катков, вызванного деформацией резины внутренней амортизации катков.

4. Коробка перемены передач и механизм поворота перегреваются; наспех поставленный резервуар с водой для охлаждения масла КПП при отсутствии циркуляции воды не оправдывает своего назначения.

5. Двигатель, благодаря большому весу танка, перегружен и также имеет тенденцию к перегреву и заклиниванию вала, в результате чего на машине введён ряд предохраняющих приспособлений.

Выводы:

Новый немецкий тяжёлый танк «Тигр В» является дальнейшим развитием танка «Пантера» с использованием трансмиссии танка «Тигр Н» и вооружения «Фердинанда».

Компоновка танка и его механизмы не имеют ничего нового по сравнению с ранее выпущенными танками.

Общим принципиальным недостатком танка «Тигр В» является его громоздкость по габаритам и, как следствие, излишне большой вес, что, в свою очередь, привело к низкой манёвренности, плохой проходимости танка и ненадёжности его в работе.

Бронирование и вооружение танка явно не соответствует его весу. В танке «Тигр В» немцы окончательно не только перешли на форму корпуса танка Т-34, но и скопировали его башню, доказав ещё раз всему миру преимущества классического по корпусу танка Т-34.

62

Практически в каждой старой немецкой деревушке есть такие памятники. На многих из них просто выбит год основания деревни, но есть и памятники, посвященные погибшим в той или иной войне.

63

Подразумеваются эрэсы. Действительно, сбить обычным огнём американский тяжёлый бомбардировщик не так легко, зато от попадания ракеты он точно будет уничтожен.

64

«Голожопый Фердинанд» или СУ-76, – лёгкая самоходка поддержки пехоты, разработанная на базе лёгких танков Т-60 и Т-70, имела 76-миллиметровое орудие ЗИС-3 и лобовую броню в 25 миллиметров верх и 35 миллиметров низ и 15 миллиметров бортовой брони, что было вполне достаточно для защиты от лёгкого стрелкового оружия и осколков.

65

Александр Степанов – сын командира батареи Электрического утёса, в возрасте 12 лет провёл всё время осады Порт-Артура внутри, будучи посыльным у своего отца, был контужен и ранен, а после вместе с отцом отправился в плен в Нагасаки. Он, как непосредственный участник обороны, всё видел и лично знал основной начальствующий состав крепости.

66

В реальной истории Берию арестовали в Кремле, но раз история изменилась, то и тут я допустил изменение.

Content

Александр Берг
Комдив

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Сноски