Элла Чак

Дело шести безумцев

Академия тайн

Иллюстрации на обложке и в блоке текста

Станиславы Иванкевич (Night Crow)

© Чак Э., 2024

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Сука с пером

Прошло два месяца, двадцать два дня, два часа и двадцать одна минута с того момента, как мне пришло СМС от следователя Воеводина, что тест на родство с Максимом Воронцовым показал отрицательный результат.

«…и двадцать две секунды…» – смотрела я на циферблат огромного будильника с двумя золотистыми шапками звонков, фантазируя, легко ли такими часами убить человека.

В голове появился столбец «орудие убийства» из годовой статистики, над которой я работала для Воеводина, приняв предложение о стажировке. Чаще всего убивали холодным и огнестрельным оружием, реже ядами. Попадались и уникальные предметы убийства: шар для боулинга, банка консервированных помидоров, даже обгрызенный карандаш или канцелярская скрепка.

«Убить скрепкой, – задумалась я, – интересно было бы на это посмотреть…»

Я резко зажмурилась от подобной идеи… или от шепота, что послышался эхом из-за стен: «Увидишь…»

Еще немного, и я превращусь в параноика, опередив своего нового коллегу – патологоанатома и медэксперта Камиля Смирнова. Камиль предпочитал общаться с мертвыми, а не с живыми, а меня и вовсе по непонятной причине ненавидел.

И что, по его мнению, не так? Я слишком жива и недостаточно мертва?!

«Именно…» – шепнул сквозняк, и, накинув на голову капюшон худи, я резко стянула тесемки в удушающем обхвате. И почти тут же развязала их обратно, вспомнив, что удушение занимает вторую строчку в таблице с причинами смерти.

Звуки, что полгода назад я приняла за звон в ушах после взрыва в оранжерее, все больше походили на голос… ее голос… оставшийся в моей голове.

Я отвела взгляд от плотно задернутой занавески, от всполохов свечей с ароматом экзотических фруктов, от играющих в бадминтон искорок на луковках-колоколах будильника, когда в поле зрения угодила Геката – белый хорек, что жил когда-то у Аллы.

Геката – имя богини ядов и ночных кошмаров. Что-то таинственное, непознанное и темное внутри пушистой оболочки – такой казалась Воронцова Алла. Вечная чемпионка, с умом, превосходящим в развитии человеческий, многоликая и бессмертная богиня.

– Бессмертная, – вздрогнула я и на всякий случай зажгла еще одну свечу, чтобы в комнате стало светлее, чтобы перестала скакать по стенам тень Гекаты – то ли хорька, то ли мертвой девушки, застрявшей тенью у меня в голове.

Она ушла в пространство, где нет будильников и скрепок, где никто не убьет ее снова никаким, даже самым эксцентричным способом, пока здесь, в темноте и мраке съемной квартиры, отовсюду будет разноситься раскатистый смех с придыханием и стук ее красных каблуков, стреляющий эхом мне в висок.

Но самый страшный отпечаток гениальности Аллы достался Воеводину. Тот след, от которого каждая ищейка приходит в ужас, – след, что заводит сыскного пса в тупик.

Семен Михайлович так и не смог найти ответ на вопрос: куда ведут следы, на кого нацелилась смерть, зашифрованная в детских рисунках Аллы, что созданы из ингредиентов бесконечного количества наук – от теории графов до биоинженерии?

Воеводин увидел их впервые много лет назад, когда, используя свои влиятельные связи, мама Аллы вышла на необычного следователя. Она решила, что если не врачи и не экстрасенсы, то, может, полиция (и хорошо, что она необычная, как и ее девочка) ответит на вопрос, почему ее дочь снова и снова хоронит трех кукол, рисуя им на лбах прицел оптической винтовки. Что за ужасы она рисует на альбомных листах? Ужасы эти мать Аллы ощущала всем своим существом. Она не признавалась, но я видела этот родительский страх в ее обожании собственной дочери – кто же ее ребенок?

Воеводин не смог расшифровать каракули девочки, которые, повзрослев, она назвала «уравнениями смерти». И никто не смог. Теперь ее наследие перекочевало на пробковую доску в кабинете Воеводина, и каждый гость Семена Михайловича отвешивал в адрес «уравнений» милую улыбочку, принимая их за рисунки внучат сентиментально настроенного седовласого вояки. В бюро появился шифровально-лингвистический отдел, который возглавил Женя Дунаев – бывший агент под прикрытием в семье Воронцовых.

Всякий раз я чувствовала неловкость, пересекаясь взглядом с Женей. Все-таки моя бабуля с ружьями наперевес прострелила ему – сотруднику полиции – руку, решив, что он выстрелит в меня, ведь все мы считали Женю водителем и охранником Воронцовых.

Но Женя был счастлив уже тем, что бабуля прострелила его кисть филигранно, не задев важных сухожилий. И хоть с оперативной службой Женя на время расстался, он с энтузиазмом возглавил шифровальщиков, и теперь его команда билась над переводами посланий с рисунков.

Воеводин с Женей часто дискутировали, уставившись на доску. Я переставала конспектировать их споры, обращая взор к потолку – а существуют ли силы на этой планете, способные разгадать тайну Аллы?

Воеводин оборачивался на меня, и я читала немой ответ в его взгляде: «Да, и это ты».

Но пока ни я, ни Дунаев, ни всезнайка Камиль со своей задачей справиться не могли, сколько бы ни всматривались в формулы – Женя с ужасом, Воеводин с надеждой, я же с азартом пусть не пса, но щенка, уже допущенного к тренировкам.

Камиль умел замечать эту манию, когда украдкой поглядывал на меня. Каждой клеткой я ощущала его вторжение в мое «астральное» тело. Было в Камиле что-то… темное, что могло заинтересовать в нем таких, как и я, но отталкивало остальных тридцать восемь из сорока сотрудников бюро.

Собственно, терпеть Камиля могли только мы с Воеводиным. Ведь работа в паре с Камилем походила на поедание плода с дерева цербера.

Алле бы оно понравилось! Может, дерево и так цвело в ее оранжерее, считаясь одним из самых ядовитых, настолько, что, запалив костер из древесины церберы, легко отправиться в кому. Древние народы Африки использовали ядовитые семена как тест для обвиненных преступников: съел горсть и не умер – не виноват. Погиб в муках – виновен. Всего-то и дел: ни присяжных, ни адвокатов или обвинителя.

Ничего, кроме яда.

И не придерешься к правосудию.

Когда Камиль Смирнов удостаивал меня своим вниманием, то устремлял он взгляд исключительно на ухо. Он никогда не смотрел мне прямо в глаза.

Не перепутал ли он Горгону и Гекату?

Боится, что я превращу его в камень, если он посмотрит в глаза, а не на баранки или разноцветные колечки от сухого завтрака, которые (ради шутки) я вешала себе на излюбленное им левое ухо? Когда он, со своим типичным косоглазием, начинал говорить, в ответ я без стеснения и пиетета рассматривала его шрам – между уголком брови и линией роста волос. Из-за него Камиль часто лохматил свои вьющиеся отросшие волосы – пытался спрятать топорщащиеся бороздки на виске.

Шрам напоминал тонкое кружево красной паутинки, что двигалась вместе с морщинками вокруг его глаз, когда он шевелил губами. Чуть ли не на второй день стажировки я спросила Воеводина, что произошло с Камилем.

На мой вопрос Воеводин уклончиво ответил, что шрам у него остался после огнестрельного ранения, но об обстоятельствах умолчал. Ранение Камиль пережил, но оно оставило ему на память о себе контузию – подергивание левого плеча.

Чем сильнее волновался Смирнов, тем заметнее колотилось плечо. Почти при каждой беседе. Ведь Камиль бесился постоянно без особого на то повода, как всякий тиран и коллега-ненавистник. Ясно дело, что в бюро его не любили. Угрюмый, надменный, молчаливый. Еще и умный. Кто таких будет любить? За глаза его прозвали Задович. Видимо, из-за созвучности с отчеством Агзамович.

Камиль был интересен мне, как любая загадка, лишенная света. Каменное лицо на поверхности Марса волновало меньше, чем окаменевшее лицо Камиля. Может, я и правда немного Горгона?

Я непременно должна узнать – что с ним не так. И почему Воеводин упорно ставит нас в пару на все совместные выезды, куда отправляется сам?

Сидя в темноте и полумраке с шепотками Аллы в голове, уткнувшись носом в белую шкурку Гекаты, что свернулась на шее белым воротником, я снова не отправила СМС Максиму. От необходимости принять решение меня спасло входящее сообщение от Воеводина. Приложенная записка гласила, что завтра в семь утра состоится незапланированный выезд в дачный поселок Костино на осмотр места, где была обнаружена человеческая кость.

Что ж, Максим подождет. Его опередило Костино.

* * *

– Кость в Костино? – спросила я Воеводина, когда приехала на своем самокате-Франкенштейне (спаянном из мусора) к особняку Страховых, где располагалось бюро.

– Доброе утро, Кира. Да… говорящее название. Но дело мне показалось занятным.

– И чем же?

– Тем, что Костино в трех часах езды от бюро.

Вот и пойми его. Как связаны три часа и человеческая кость в дачном поселке?

Воеводин достал часы на золотой цепочке из кармана жилета и продолжил:

– Судя по снимку, который мы получили от участкового, – протирал Воеводин брегет с откидной стеклянной крышкой, – обнаруженный фрагмент тела – часть берцового сустава взрослого мужчины. Такой вывод сделал Камиль.

– Опять Смирнов…

– Опять Журавлева… – раздался разочарованный выдох Камиля у меня за спиной. – Без шлема? – покосился он на Франкенштейна, а потом на мое ухо. – Торможение твоей головы об асфальт прибавит мне часов к смене. Придется твои мозги пипеткой по пробиркам засасывать.

Я не стала представлять «засос» пипеткой моих мозгов в исполнении Камиля (он и так без устали выносил их при каждой нашей встрече). Тем более из-за долгого отсутствия у меня парня подобные слова провоцировали на излишнюю дрожь, но чаще на воспоминания то о Максиме, то о Косте.

Камиль хотел меня взбесить, но я лишь непроизвольно мечтательно улыбнулась, взбесив этим его.

– Кость в Костино… – покосилась я на Воеводина, думая о том, как принятые мной и Максом решения не смогли минимизировать людские потери в оранжерее.

Мы их МАКСИМизировали. Вместо того чтобы уничтожить яды Аллы, мы уничтожили их повелительницу – богиню тайн, которая хранила секрет в том числе и о пыльце, от которой веяло терпким ароматом герани. Алла взорвала свое хранилище сама, планируя убить меня. Она выиграла в том сражении, придя к финишу первой.

К тому, где победитель пересекает черту и разрывает похоронную черную ленту.

Когда в машине по пути в Костино Воеводин перечислял три основных мотива преступлений: страсть, деньги и месть, я повернула голову к Смирнову, который ссутулился на заднем сиденье, делая вид, что читает книгу, и спросила:

– Ты веришь в страсть, Камиль? Веришь, что она способна убить?

– Месть, – буркнул он, – только месть способна убить. А страсть так… отшлепать.

– Страсть – это восклицательный знак любви. Она сильнее, чем шлепки.

Его плечо дернулось, а пальцы скользнули по шраму-паутинке на виске, пытаясь прикрыть его копной волос.

– Норадреналин, серотонин и допамин. Фенилэтиламин, эндорфины и крохи окситоциновой обезболки – вот что такое «любовь». Гормоны. Химия. Наука. Точка. Никакого восклицания.

– Раз ты ученый, ты должен верить в любовь. Хотя бы в допаминовую.

– Я верю в физику, – продемонстрировал он обложку книги, – в этой науке нет никаких глупостей. Никакой, – перекорежило его губы, – допаминовой бурды. – Так и не смог он произнести ругательное в его понимании слово на «л».

– А как же уравнение Дирака? В нем зашифровано признание в любви. Когда две частицы вступают в контакт, их связь остается навечно, даже если они отправятся на противоположные концы планеты. То, что случается с одним, влияет на другого.

– Как у журавлей, – бросил реплику Воеводин, который вел машину, – когда в один день и час они возвращаются друг к другу с противоположных краев планеты.

– Нет, – отрезала я, отворачиваясь к окну, – у журавлей не так… пока они возвращаются, их могут подстрелить охотники или сожрать дикие звери.

Воеводин замолчал, но не Камиль:

– Это не уравнение Дирака, а уравнение «дурака», Журавлева. Где ты вычитала такое определение? В статусе социальной сети? – И он продолжил подтрунивать надо мной: – «Меня легко потерять, но невозможно забыть»?

– Камиль, – одернул его Воеводин, – не шути про память и Киру, будь так добр. И коллеги, прошу вас, в Костино вы должны общаться профессионально. С выдержкой и уважением к свидетельнице или участковому. Исключительно деловым тоном. Вы сможете?

Смирнов ответил, не поворачивая головы:

– Отправьте Журавлеву в делопроизводители. У них прекрасный «деловой» тон.

– У нас нет такого отдела, Камиль, – ответил Воеводин.

А я возразила:

– Камиль все устроит. Выкопает мне бункер под своими катакомбами и секционной!

Спускаться в подземные владения Задовича опасались все, кроме меня, Жени Дунаева и его лингвистов-переводчиков, работающих с шифрами. Им не досталось пространства на трех этажах выше уровня земли, и временно (а в переводе с офисного это означало «навсегда») Дунаеву и его команде выделили кабинет недалеко от Смирнова.

Камиль фыркнул:

– Тянет под землю? Думал, ты Журавлева, а не Кротова. Тебе бы в небо. В кабинет на чердаке.

– А тебе бы на остров! На необитаемый! Без коллег и вообще без людей! – выкрикнула я, но Камиль от безобидной фразы (не к черту же я его послала, а почти что в рай) пришел в бешенство, как и его плечо, что дернулось трижды.

Выскочив из машины, Смирнов поправил синие латексные перчатки, в которых провел весь день. Он прибыл в них к особняку еще утром, но для нас с Воеводиным это было нормой. Камиль никогда их не снимал, находясь в бюро, словно не собирался прикасаться ни к чему, что трогали его коллеги.

– Где эта сука?! – взревел Камиль, пока я краснела, закрывая блокнотом лицо, которое приобрело тон моих красных гольфов в клетку. Я думала, что он зовет так свидетельницу Ляпину, но Воеводин меня успокоил:

– Он о собаке, Кира. Кокер-спаниель Ляпиной по кличке Золушка принес в дом ту самую берцовую кость, скорее всего, из мусорного бака неподалеку.

– Бака! – хмыкнул приблизившийся к нам участковый. – Тут же ж мусорный «бак» под каждым кустом! Не люди, а свиньи! Штрафов на них не хватает. Там псина и подобрала кусок мужика!

Камиль не слушал участкового. Вооружившись лупой – треснувшее стекло, рукоять перемотана синей изолентой, – он шарил ею между ног хозяйки Золушки. Уверена, Камиль не замечал босую блондинку в бикини, ее маняще покрывшуюся мурашками шею и спущенные бретельки купального лифа, пока Золушка крутилась и тявкала возле ее ног. Перестав пытаться успокоить псину, Камиль схватился за лодыжки девушки, резко раздвигая их в стороны, и поймал спаниеля за ошейник.

– Тише, девочка, тише, все будет хорошо.

– Вы считаете? – обмахивалась ладонью свидетельница.

Но Камиля никогда не интересовали теплые тела, его привлекали ледяные трупы, с которыми он работал в подземелье с утра до ночи, швыряясь сброшюрованными папками о дверь, когда материал в них был переписан сотрудниками медблока не тем шрифтом или без нужных запятых.

И теперь уже я обхватила себя за локти. Не из-за того, что боялась мертвых. Я представила, как в скором времени и мне придется уворачиваться от папок-бумерангов Задовича, когда Воеводин переведет меня в отдел делопроизводства, где я стану единственным сотрудником.

А ведь так и будет, если мы не сможем работать в команде.

Пока мы ехали в Костино, книга в руках Камиля навела меня на одну идею. Я и сама любила почитать, особенно учебник «Психология криминалиста. Первый курс». Я знала его назубок и парой уловок из главы шесть была готова воспользоваться, чтобы мы с Камилем раз и навсегда разобрались в вопросе: кто сука, а кто кобель и где чья территория, кому достанется чердак, а кому подземелье!

Продолжая водить лупой над Золушкой, Камиль отрывисто ответил хозяйке:

– Я говорю с собакой. Вы мешаете! Можно не стоять у меня над головой? – И опустился на колени в свежевспаханную грязь.

Если Камиль и бывал когда-то доволен, то в эти моменты он выглядел таким, как сейчас, – с благоговением держа в руках кусочек грязи размером с копейку, что он только что снял пинцетом с морды спаниеля.

Встав на ноги и обернувшись, Камиль ткнул мослом в пакете для улик мне под нос, направив взгляд мимо, и спросил:

– Журавлева, это что?

– Суставная кость, – быстро ответила я.

– Животного, человека, какого сустава? Костей в организме больше двухсот.

– Берцовая, – добавила я, – кость человека.

Камиль кивал и смотрел на хозяйку Золушки:

– Даже стажерка знает, как выглядит кость, а вы, Ляпина, нет? Повезло еще, что вы и за псиной не следите. Иначе не видать нам улик!

Ляпина принялась оправдываться:

– Я думала, Золушка с помойки мячик притащила! Она постоянно приносит хлам и дохлятину! Однажды прикопала у крыльца ворону, нет, во́рона! Черного такого, с разорванной грудкой… что-то красное лилось из него и по зубам собаки тоже…

Камиль рассматривал свою благословенную грязь через лупу с рукоятью, перевязанной синей изолентой.

– Собака – тварь умнее любого человека, – разошелся он, а Ляпина вздрогнула, пытаясь найти, чем бы прикрыть свое бикини.

Видимо, она тоже не поняла: есть ли запятые до и после слова «тварь», ведь ее недавно чуть «сукой» не обозвали.

Стало очевидно, что округлые, словно мячи, части ее тела совсем не привлекают эпатажного столичного криминалиста. Сколько бы Ляпина ни выставляла филейную часть на вполне себе гибких мослах, мужчину с лупой интересовала только оторванная трупная кость и морда псины, из которой разило перегноем с мертвечиной.

Ляпина ругнулась и отошла в сторону, возвращая бретели лифа на место и накидывая пляжный халат, поднятый с шезлонга. Камиль же закатал рукава своей огромной белой рубашки, обнажив коричневый кожаный чехол, закрепленный ремнями выше локтя. В чехле у него хранился небольшой набор хирургических и криминалистических инструментов.

Меня сразу же привлек блеснувший искоркой скальпель.

«Это он…» – тут же раздался в моей голове голос.

– Кто? – озиралась я, к счастью не добавив что-то из серии: «Кто это сказал, кто тут?!»

– Кира? – обернулся Воеводин, и я, прокашлявшись, скорее добавила:

– Кто… нибудь опрашивал местных? Есть свидетели? А труп полностью? Он не найден?

Я подошла к высокому молодому мужчине лет двадцати пяти или двадцати шести. Он был не старше Камиля. Применив уловки из учебника «Психология криминалиста», я вежливо поздоровалась, скромно улыбнулась и вытянула руку для установки тактильного контакта.

Мой образ наивной ученицы колледжа, в белой рубашке, плиссированной серой юбке, с заправленным под летнюю жилетку из льна красным галстуком в тон высоким гольфам и аккуратным хвостом на макушке, должен был расположить его к общению со «стенографисткой», за которую меня принимали все, кто хотя бы замечал возле Воеводина и Смирнова.

В бюро строгого дресс-кода не существовало. Иногда я надевала на службу порванные на коленях джинсы и военные ботинки на высокой шнуровке, в жаркие дни – шлепанцы, но чаще всего натягивала поверх трех футболок (об этом позже) безразмерные худи или пиджаки, что я прихватила из Нижнего, забрав из отцовского шкафа.

Участковый представился, коснувшись пальцами козырька фуражки. Мы оба наблюдали, как Камиль рассматривает на кончике пинцета комок грязи с морды Золушки, словно отыскал на влажном липком носу «золото», а не «золу».

– Геннадий Дмитриевич Линейка. У нас тихо тут, милая барышня! Даже алкашей возле ларька не сыщете. Нет убийц в Костино! Нету! – сделал он вывод, а мне почему-то захотелось мысленно добавить: «А в Максино и Кирьино?» – Городские все зло-то творят, говорю вам, городские на лето понаехали к нам-то. То ведь они мусор до баков донести не могут! По статье 8.2 КоАП РФ [1] к административной ответственности привлек с два десятка уж. И только за июнь! Мясо с рынка скупают, яйца с птицефабрики скупают, рыбу скупают, палатки с ночевками ставят, а банки-склянки донести до багажника – в лом им! Вот и платят по тысяче, а то и по две за штраф. Небось кого в такой палатке и зарубили насмерть топором!

В моей голове раздался смех, и я зажмурилась, когда голос Аллы синхронно с Камилем произнес:

– Ленточной пилой.

– Ленточной пилой?.. – повторила я, глядя в небо.

Проходивший мимо Камиль не удержался, чиркнув взглядом по моему уху:

– Оставь резюме Линейке на должность секретаря. Он уже всю тебя своим взглядом… излиновал.

– У него хоть взгляд есть, в отличие от тебя! Ты настолько меня ненавидишь, что вычеркнул даже из своего поля зрения!

Заметив начало схватки двух быков, к нам заторопился Воеводин:

– Камиль Агзамович, что вы сказали про пилу?

– Разрез берцовой кости сделан ленточной пилой.

– На коровнике! – подкинул версию довольный Линейка. – На коровнике станки для разделки туш. Пил там этих – завались!

– Нет, – отрезал Камиль, – новая улика отклоняет версию с убийством на коровнике.

– Какая улика? – всполошились Воеводин и Линейка, пока Смирнов промывал в садовой ванночке найденный на носу Золушки комок грязи.

– Вот. Я снял с морды псины. Это перо. Такое же было на суставе.

Тут плечо дернулось у меня, и я снова посмотрела в небо, вспомнив фамилию Яны – Перова.

– Кира Игоревна? – обратился ко мне Воеводин, пока Смирнов разглядывал сквозь лупу находку, а Линейка прыгал у того за спиной, предлагая версию про птицефабрику, что перо то – куриное. – Кира, отойдем? Что с тобой? – спросил он, когда мы свернули вдоль грядок с зелеными кабачками у бани.

Я встала в тень вишни, облокотившись спиной о груду дачного мусора, закрытого брезентом.

– Ничего.

– Совсем ничего? Ты смотришь в небо. Целый день. Я сам люблю небо так, как никто и понять не может. И знаю, что оно тревожит сильней, чем утешает. Что тревожит в небе тебя?

– Мой чердак, Семен Михайлович.

– Тот, куда тебя отправляет Камиль?

«Тот, который шепчет голосом Аллы…» – мысленно ответила я.

– Смирнов успокоится. Между вами все обязательно наладится.

Но Воеводин сам заявил, представляя меня коллегам: «подающая надежды». Шестеренки у меня в голове умели не только шептать, но и вращаться. Старый следователь ничего не делал просто так.

Три часа до Костино? Так он сказал. Это ему понравилось в деле с костью. Воеводину было важно снова заставить нас с Камилем разговориться и войти в контакт друг с другом. Я понимала если хочу задержаться не на чердаке и не в подвале, а где-то середнячком на трех этажах с мансардой и резным деревянным балкончиком, придется действовать так, как сказано в главе шесть.

Скоро.

– Почему я, Семен Михайлович? Почему вы позвали на стажировку меня?

– Тебе не понравилось в бюро? Разочаровалась?

– Нет, наоборот. Но я ведь… стреляла в человека…

– И Женя Дунаев стрелял. И я тоже.

– А Камиль? Он убивал? Вы расскажете мне правду?

– Какую именно?

– Про Камиля. Почему он не смотрит на меня, за что ненавидит?

Воеводин вздохнул, срывая с ветвей вишни несколько еще зеленых ягод.

– Терпкие, – надкусил он одну. – Еще не наступило время.

– Для правды или для вишни?

– Для обеих.

– Ясно, – кивнула я. – Но пока вы ждете «ясного» неба и солнечного дня, – сорвала я успевшую поспеть вишневую пару ярко-алого цвета на веточке-треугольнике, повесив ее себе на ухо, – одного из нас может склевать какая-нибудь галка.

– Не галка, а скворец, – вставил Камиль, обращаясь к Воеводину.

Меня он словно и не заметил, но хотя бы услышал.

– Что за скворец, Камиль?

– Это перо на морде псины – перо балийского скворца! – заявил довольный Смирнов, перекидывая очки с глаз стеклами себе на загривок.

– Куриное оно! Цыплячье! – вмешался Линейка. – И пила на птицефабрике имеется!

– Она имеется и здесь, – лениво махнула я рукой на брезент под вишней.

Камиль, Линейка и Воеводин ринулись убирать брезент, а Лапина, подхватив на руки Золушку, унеслась в дом в слезах:

– Я звоню адвокату!

– Взять образцы, – махнул Воеводин лаборантам, что скучали от безделья уже не первый час, пока Задович не подпускал их ни к собаке, ни к перу и даже на участок заходить не позволял.

Линейка снял фуражку, вытирая рукавом вспотевший лоб:

– Да тут же ж через двор по такому станку! У Катюши дед столярничает, чего взъелись на нее?! – огрел он презрительным взглядом Камиля, что не оценил по достоинству лучшую девушку в Костино, доведя ее до слез.

Я отошла к садовой ванночке с дождевой водой, где Камиль промывал перо с морды Золушки. Собака давно выбралась из дома через створку для животных. Она принялась лакать воду, пока я распугивала пальцами водомерок. Золушка обглодала кость убитого, и теперь в ее крови – ДНК жертвы. Думал ли мужчина, что его труп съест собака? Думал ли, что частички его останутся на языке псины, а позже попадут в воду, по которой скользят мои пальцы и лапки водяных жуков-конькобежцев?

Прикрыв глаза, я наблюдала за пятнами по ту сторону век, слушая внутри себя «шепот» Аллы, который принимала за звон в ушах, оставшийся последствием взрыва. Раньше это были не слова, порой лишь ощущения, похожие на интуицию, но все чаще они обретали свою форму. Свой голос. И вес. Именно он давил на меня свинцовой тучей на безоблачном небе, и видела эту тучу я одна.

Думала ли Алла, что погибнет в девятнадцать? А думала ли я, что выстрел произведет мой палец, зажатый пальцем Максима?

«Пальцы! Слишком много!» – хохотнула Алла.

– Прекрати! – выкрикнула я, чиркая по воде ладонью и опуская лицо к коленям, после чего прислонилась спиной к ванне.

– Прекратить что? Расследовать дело? – переспросил Камиль, остановившись ко мне спиной. – Твои версии, Журавлева. Ну же, я жду, – чуть обернулся он через плечо, и я была уверена, что смотрел он на меня в отражении стекла веранды.

Но я себе позволить такой роскоши не смела. Я не смотрела в зеркала с тех пор, как погибла Алла, потому что я не только слышала странное, но и видела то, чего быть не может.

– Я тебе не подчиняюсь! – буркнула я в ответ.

– К счастью. Я бы тебя давно уволил!

– Не уволил бы. Я не оформлена по трудовой, к твоему сведению!

– Ты бы не прошла тест на профпригодность. Особенно, – сделал он паузу, – у психотерапевта.

– А ты сам-то его прошел?! – подскочила я с земли, резко разворачивая его за плечо.

«Нет! Нет, нет, нет!» – пропела довольная Алла.

Камиль отшатнулся, пробуя унять взбесившееся плечо, пока я пыталась до него достучаться:

– Ты меня не знаешь, Смирнов!

– Всему бюро известно, кто ты, Журавлева! Известно, что ты… убийца.

– А про тебя всему бюро известно, что ты Задович!

Линейка покосился на Воеводина.

– В смысле «убийца»? – не мог поверить участковый, что я, одетая как девочка-отличница, могла быть причастной к чьей-то смерти. – Кто вы такие?

Он и без того с первой минуты воспринимал нас как косплейщиков, что примеряют на себя роли героев из сериала про Пуаро.

Воеводин – с седыми пышными усами, в костюме-тройке и начищенных ботинках. Не хватало только котелка и трости. Вместо них у него была кобура. Очень необычная. Белая. И такой же белый револьвер с серебряными выпуклыми узорами на массивной рукояти.

Боевое оружие (на стажировке, без контракта и диплома) мне, естественно, не светило, но я таскала с собой в рюкзаке спортивные ножи для метания, записавшись в школу боевых искусств сразу, как переехала в Москву.

Камиля в лучшем случае и вовсе принимали за психопата, с его вечно взъерошенными волосами, синим латексом на руках (надеюсь, его никто не травил токсином, еще одной такой истории я не вытяну), дергавшимся плечом и огромной лупой.

Но магнетизм и амплуа «таинственного детектива» притягивали к Камилю каждую вторую фигурантку расследуемых нами дел – так барышни в беде слетались на его плечо. Только он каждый раз их прогонял, «стряхивая» не то демонстрацией контузии, не то потому, что и правда так хотел – быть вечным одиночкой. Камиль не мог никого согреть, не мог испепелить их страстью. Он оставался холоден, как синее пламя свечи. Той самой свечи, которая каждую ночь горела на веранде особняка Страховых.

– Коллеги, я вас прошу! – торопился Воеводин усмирить нас.

Камиль кривил рот и скрипел зубами, стягивая с кистей синие латексные перчатки, и этот его жест вызвал неясную реакцию Воеводина.

– Камиль! – уперся Семен Михайлович в грудь патологоанатома пальцем. – Не смей. Ты понял?

Вот бы мне понять, что именно запретил Камилю Воеводин? Почему его руки без перчаток так насторожили Воеводина (хорошо, это не был испуг, но что-то очень похожее).

– Много птиц, – произнесла я, отворачиваясь от неба, от Камиля и Воеводина. Больше не в силах уловить ничего из «звона» или ощущений, посылаемых мне Аллой.

– На фабрике его кокнули! На птицеферме! – надрывался участковый.

– Балийский скворец? – уставилась я на замызганные черноземом ботинки Смирнова. – По одному взгляду на грязное перо понял, что оно принадлежит скворцу, да еще и балийскому? Как ты узнал?

Камиль отвернулся, устремляясь к машине. Которую он так и не заметил, направляясь дальше по дорожной земляной колее в сторону электричек.

– Как? – догнала я его. – Говори, как?!

Он косился мимо меня:

– А еще на следователя учишься. Сама догадаться не можешь?

И пока я изо всех сил пыталась догадаться, Камиль повернул экран телефона с входящим сообщением. Отправитель был подписан: «Серый К».

– Кирилл он или Константин?

– Ну точно не журавль… – выдохнула я.

Как сама не догадалась, что идентифицировать перо с такой скоростью мог только орнитолог с птичьей душой?

Покинув Костино, мы с Воеводиным вернулись в город на служебной машине, а Камиль предпочел добираться на электричке. В восемь вечера, на подъезде к городу, я заказала доставку еды в бюро, выбрав нам с Воеводиным салаты, тушеные овощи и морковный торт. А еще почему-то я заказала креветки, хотя они вообще не подходили под остальные блюда.

– Смеркается, – остановился Воеводин на ступеньках бюро, которое уже покинули почти все сотрудники.

Семен Михайлович сверил время по своему брегету и бросил взгляд на небо, словно мог определить его по движению облаков или солнца с точностью до секунды.

Мы расположились с ужином за деревянным столиком на веранде. И пока я жевала салат, не могла не смотреть на стеклянный купол лампы, что свисала на цепочке с потолка справа от нас.

Каждый вечер, покидая особняк Страховых, Воеводин зажигал внутри стеклянной сферы свечу, которая горела полные сутки приятным синим пламенем.

Я спрашивала на обеде в кантине Татьяну – коллегу из группы шифровальщиков Жени Дунаева: «Что за свеча?»

Она отвечала пресно и быстро, не желая вдаваться в детали:

– Да кто его разберет? Он же Воеводин! Про него и половины правды нет в той правде, которую мы о нем знаем!

– Вот, – услышали мы доносившийся из темноты голос Камиля, – статья. Вышла два месяца назад.

Камиль перепрыгнул через ограждения веранды так легко, что я сразу поняла – может, он и сутулится, может, и носит очки с белым халатом плюс перчатки из латекса, но он находится в идеальной физической форме, несмотря на свое ранение с контузией. Кто бы смог так легко перепрыгнуть на одной руке через белый заборчик, высотой с человеческий рост, да еще горизонтально сгруппироваться в узкой щели под потолком, приземляясь, как кот на мягкие лапы, не задев ни столика, ни единой тарелки?

– Вот, – повторил Смирнов, – здесь написано, что в парк «Снегири» прибыла «самая редкая птица». Балийский скворец.

Он держал монитор разбитого телефона перед лицом Воеводина. Тот забрал трубку и передал мне, я только отвернулась, толкнув телефон по поверхности стола обратно Смирнову.

– Статье два месяца, – продолжал Камиль. – Столько же, на первый взгляд, пролежали кости. Мужчину убили там. Где много птиц.

Последняя ремарка была адресована мне.

– Не там… – буркнула я, вспоминая, как держала руки в ванночке, из которой лакала Золушка.

Мои ощущения и все мое нутро орало (приятно), что Камиль ошибается.

– Я дам распоряжение проверить, – достал свой телефон Воеводин, – есть ли в парке «Снегири» ленточная пила, экзотический скворец и не было ли чего странного.

Пока говорил, он поджег свечу с синим пламенем.

– Вы не боитесь спалить особняк? – поинтересовалась я у Воеводина, помня, что здание выстроено преимущественно из дерева.

– Прикоснись к огню, – двинул Воеводин седыми усами, из-за густоты которых вкупе с бровями и не разберешь – улыбается он или хмурится.

Иной раз мне казалось, я прохожу практику в заколдованной сторожке Деда Мороза, где все вверх дном и наши подарки – не пестрые коробочки с игрушками, а цинковые гробы с грузом двести (двести килограмм в среднем весит цинковый гроб с телом, отсюда и название). Сегодня вот был «мячик» в пасти собаки, оказавшийся суставом.

Помощник Деда Воеводина – снеговик Смирнов – такой же отмороженный. А рядом с ним наивная юная Снегурка, что верит в квантовую запутанность любви, и кучка эльфов, уважающих, но побаивающихся седобрового и седоусого Деда.

Быстро коснувшись пламени, я не ощутила совсем ничего, словно воздух погладила. Зажигалась свеча от огня, горела синим, но совсем не нагревалась, оставаясь прохладной. Наверное, такой температуры допамино-окситоциновое сердце у снеговика Камиля.

– Она не греет.

Судя по выражению лица Камиля, тот уже провел свой эксперимент с прикосновением к свечке. Как только свои латексные перчатки не оплавил?

– Холодный огонь, – хмыкнул всезнайка Смирнов.

– Или Благодатный? – добавил Воеводин. – Он не обжигает руки в первые минуты, как спускается. Но откуда? Не знает никто, кроме…

– Кого? – не терпелось мне узнать все, что знает Воеводин.

– Кроме того, у кого есть вера, Кира.

– Вера? Но мы… криминалисты. Нам важны факты и гипотезы.

– Но где заканчивается гипотеза? – спросил Воеводин.

Выдохнув, ответил ему Камиль:

– Там, где начинается вера, что криминалист превратит гипотезу в факт.

Пока Смирнов говорил, он смотрел на веточку с парной вишней, что я повесила за ухо на дачном участке Ляпиной. Сняв вишню с уха, я надкусила одну из ягод. Прыснул алый сок, окропив участок шеи, где находилась сонная артерия Камиля.

«Как это красиво, Кирочка…» – восхитилась во мне Алла, пока Камиль в ужасе покидал веранду бюро, снова перемахивая ограждение в прыжке гибкой черной кошки (с голубыми накладками из латекса на когтях).

Мне не нужны гипотезы, уравнения и сложение в столбик, чтобы посчитать, что после встречи Воронцовых с Журавлевыми из десяти человек из двух птичьих семей условно нормальными остались двое – Максим и я.

Плюс половина Кости, испытавшего на себе действие пыльцы из оранжереи Аллы.

Итого нас – два с половиной человека.

«Подумай тысячу раз, сообщать ли Максу правду? Не придется ли тебе, как Ляпиной, хоронить прикопанную тушку черного ворона, стоит вам приблизиться друг к другу?»

И это уже совершенно точно был мой внутренний голос, а не издевки Камиля или предостережение шепота.

* * *

Убийцу в деле со спаниелем Золушкой, бедренным суставом и пером балийского скворца взяли через две недели.

Официальные экспертизы подтвердили слова Камиля: перо было той самой птицы, доставленной в парк «Снегири». Там же обнаружили и слесарный станок, используемый для постройки вольеров.

Воеводин зачитал заключение вслух, и довольный Камиль вздернул нос, произнося без слов в мою сторону: «Вот видишь! Я был прав. Его убили в парке и распилили там же на куски!»

Мои щеки пылали, и Алла внутри меня помалкивала, не собираясь оправдываться за свою провальную версию, что убили жертву в другом месте.

Труп был, станок был, скворец тоже был.

Семен Михайлович продолжал:

– На слесарном станке в парке птиц, – зачитывал Воеводин с листа, – ДНК-материал жертвы не обнаружен. Мужчина умер не на территории парка «Снегири».

Камиль ссутулил спину, а я встала прямее.

Воеводин посмотрел на нас обоих, не спеша продолжая:

– Исследуемый слесарный станок был заказан и доставлен в парк «Снегири» тремя сутками ранее. В тот же день родственники жертвы подали заявление о пропаже человека, чью смерть подтвердили, сравнив останки черепа с зубной картой, полученной на последней диспансеризации от его логистической компании.

– Водитель! – одновременно произнесли мы с Камилем.

Вот только что мы имели в виду? Кто в этой истории водитель – убийца или жертва?

– Оба! – снова попробовали мы с Камилем перекричать друг друга, как пара первоклашек, которых спросили, сколько будет один плюс один.

Убитый не имел отношения к парку. Он работал водителем фуры. Его машина перевозила ту самую птицу и груз слесарных станков, один из которых числился утерянным.

Убийство случилось в прицепе.

По какой-то причине между жертвой и его сменщиком, вторым водителем, произошла драка. Мужчины боролись у клеток, врезаясь в них спинами. Так птичьи перья попали на расчлененные куски в мусорных пакетах, а с них – на нос спаниеля по кличке Золушка.

Когда полиция задержала сменщика жертвы, что водил ту же самую фуру, он спросил: «Кто меня сдал?»

Ему ответили: одна сука с пером.

И это была правда.

* * *

Правду о том, кто и за что выстрелил в висок Камилю, Воеводин не рассказал. Наверное, нужно было спросить, но я промолчала. Или решила, что сама смогу выяснить, или (надеюсь на второе) что-то более человечное – чувство, как неловко копаться в сокровенном, – остановило меня от бестактного допроса.

Возможно, Камиль презирал меня из-за моего контакта с огнестрельным орудием убийства, которое фигурировало в деле о смерти Воронцовой Аллы. Может, он даже переживал за Максима, считая меня охотницей на дичь: после трех месяцев знакомства со мной серый журавль Костя оказался в беспамятстве, вороная Алла Воронцова – в могиле. Хотя Алла продержалась дольше, если посчитать тот единственный день из нашего детства, когда мы с ней встречались. И да, тогда умерли две мои сестры – два журавленка.

Вернувшись домой, я сбросила на пол жилет, стянула с себя рубашку и три майки, переодеваясь в три домашних топика и шорты. Взяв на руки Гекату, я чесала ее шкурку под ошейником, рассматривая тяжелый будильник с золотыми шапками перевернутых стаканчиков с мороженым крем-брюле.

Убить таким будильником элементарно, если ударить по голове. А легко ли убить отправленной эсэмэской? Это была бы самая эпатажная смерть.

– Эпатажная смерть, – повторила я вслух, разглядывая золотистые всполохи огоньков, что покачивались над зажженными свечами.

«Позже, Кирочка… – снова прошептала Алла, – ты пока не умрешь…»

* * *

Каждый день в бюро я присутствовала на допросах, совещаниях, вела протоколы встреч Воеводина. Его часто звали экспертом и довольно редко поручали вести дела в открытую.

Он всегда числился внештатным консультантом, не претендуя на звания и регалии, отдавая все лавры тем, кто его нанимал.

У Воеводина не было семьи, и вечерами он засиживался в кабинете особняка Страховых, полном интересных вещичек. Если бы Воеводин не вступил на пост Деда Мороза, он легко мог бы стать старьевщиком в лавке Аладдина, но я точно знала, что каждый предмет возле него не случаен.

С каждым у следователя своя ассоциация и связь, почти тотемная.

Если слова, реплики Камиля постоянно витали вокруг смерти, то от предметов Воеводина веяло… не то чтобы жизнью, но надеждой. Чувствуя себя как в музее, я подолгу рассматривала заставленные полки и завешанные стены.

Здесь были сабли с пышными кистями, альбомы с засохшими гербариями, рамка для фотографий с портретом балерины, множество звездных карт, коллекции камней и сборник с изображениями нелетающих попугаев кака́по.

Как-то раз я наткнулась на записную книжку, в которой оказались рисунки девушек всех возрастов, сделанные карандашом. Первые портреты выглядели ровными и точными, но ближе к концу карандаш принялся метаться в границах листка, и я была уверена, что размазанные коричневые пятна вокруг – следы застаревшей крови.

Поверхности полок с уликами-воспоминаниями о жизни Воеводина блестели чистотой, и только один уголок оставался нетронутым. Меня сразу привлекла собравшаяся на паре предметов пыль. Там покоились часы, перевернутые циферблатом вниз, а поверх серебристой крышки в арке кожаного ремешка возлегал огромный гвоздь.

– Кира, будешь чай? – предложил вернувшийся в кабинет Воеводин, и от неожиданности я схватилась за полку, коснувшись часов.

Гвоздь покатился, рухнул на пол. Быстро подняв его, я вернула неизвестный для меня артефакт на место.

Справившись с чашками, Семен Михайлович принялся наполнять их кипятком. Запахло мятой и кунжутными пряниками.

– У вас тут, – озиралась я по сторонам, – столько разных коллекций. Это предметы с мест убийств?

– Скорее, с мест жизни.

– А из жизни Камиля тоже есть?

Дубовая дверь кабинета скрипнула.

Без стука и не здороваясь в кабинет вошел Камиль, как раз в тот момент, когда я снимала с уха баранку, макая ее в чай. Сжав зубы, он, как обычно, не удостоил меня ни кивком, ни взглядом, передавая отчет об очередном вскрытии Воеводину.

Пока Воеводин листал бумаги (а я уверена, Семен Михайлович делал это специально невыносимо долго, пытаясь «подружить» нас – играющих в одной песочнице), я произнесла вроде как в пустоту:

– Что по поводу пленки из Калининграда? Когда ее уже можно будет увидеть?

Я говорила о пролежавшей восемь лет в лесу видеокамере, которую потерял Костя Серый в день своего рождения – в день смерти моих сестер.

– Женя Дунаев держит меня в курсе, – ответил Воеводин. – Пока его шифровальщики пробуют разгадать послания с рисунков Аллы, техники корпят над восстановлением.

В особняке Женя служил у Воронцовых водителем, был словно на их стороне, потому бабушка и пальнула в него, увидев оружие, которое он выронил, которое подняла я, которое оказалось у меня и Макса и которое убило Аллу.

Вот такое простое уравнение.

Мой взгляд метнулся по красной паутинке-шраму на виске Камиля. Интересно, а он простил того, кто сделал с ним это? Или убил его? Или хотел бы, но не может? Мог, но не убил?

И главный вопрос – кем был тот стрелок и за что так поступил с Камилем?

Словно почувствовав обращенную к нему мысль, Камиль дернул плечом. Морщась, он не стал дожидаться Воеводина, застрявшего на второй странице из ста пяти, и ушел, демонстративно хлопнув дверью.

Воеводин вернул чашку в центр блюдца, промокнул белой отутюженной салфеткой с вышитой монограммой «В» усы и поднялся из-за стола. Сделав оборот стрелкой компаса, Семен Михайлович замер на только ему одному понятных координатах и, встав на цыпочки, быстро достал с верхней полки какой-то белесый предмет.

– Здесь память о Камиле.

Я не могла понять, на что вообще смотрю. Предмет был похож на камень: белый, гладкий, чуть овальный, большой.

– Это камень, – произнес Воеводин, и я чуть было не прыснула со смеху. – Он с острова.

– Камень или Камиль?

– Оба. Камень провел на острове тысячелетия, а Камиль около года.

– Что за остров?

– Остров Стюарт. Племена Маори называли его Ракиура.

– Ракиура, – повторила я необычное название, которое, точно знала, больше никогда не смогу забыть.

Оно словно бы проступило новой бороздкой на моих отпечатках пальцев.

Воеводин сцепил руки перед собой. Он смотрел на камень у меня в руках, продолжая:

– Ракиура на языке маори означает «Земля пылающих небес». Остров находится в аномальной зоне, где на небе чуть ли не каждый день вспыхивают полярные сияния.

– Аурора бореалис, – вспоминала я латинское название, – шепот солнечного ветра, – воскресила в памяти еще и легенду Якутии, и Костю, и наше с ним озеро… и выступление на фигурных коньках для конкурса, и все, что было после вплоть до рассвета, с лучами которого исчезают огни полярных сияний, как исчез и Костя.

Я провела рукой по белоснежной поверхности гальки.

– Окаменевшее уравнение Камиля. Это его каменное сердце, да? Вы знаете, почему оно стало таким?

– К сожалению, да.

– А знаете, почему Камиль меня ненавидит?

– Да, к сожалению.

– Но, как наставник, вы не скажете ответ прямо сейчас? Хотите, чтобы я нашла его сама?

– Ты ищешь ответ, Кира, как ищет его и Камиль. Вы две прямые. Пока – два минуса, но я верю, что вы сможете превратиться в знак равенства.

– Одно такое уравнение уже убило Аллу, – посмотрели мы с Воеводиным на ее детские рисунки, – думаете, мы с Камилем сможем стать равенством?

Воеводин пожал плечами:

– Мне остается только верить в это.

* * *

Может, я просто устала быть одиноким капитаном неизвестности среди серо-ледяных вод Камильского океана, Воеводино-Бермудского треугольника и мне срочно был нужен старпом?

К тому же я будущий следователь. Моя работа – расследовать и находить правду среди лжи, а значит, я как минимум должна рассказать Максиму, что у него другая биологическая мать.

Отодвинув миску китайских печенюшек с предсказаниями, я вытянула из-под нее замызганный лабораторный бланк. Геката принюхалась к записям, но быстро потеряла к ним интерес, сворачиваясь вокруг моей шеи теплым уютным воротником.

Разломив одну из печенек, я прочитала: «Дружба – это заслуга двоих».

С чистой совестью исполняя предписание печеньки, мы с Гекатой отправились к моей новой подруге. Она работала в кофейне на первом этаже моего дома, обожала хорька, а мы с Гекатой обожали ее круглосуточные смены, благодаря которым можно было спуститься за кофе в два часа ночи, как сейчас.

«Дружба с живыми? – хохотала Алла в моей голове, но голос ее прозвучал с ноткой обиды. – А как же я?»

«Ты умерла», – зажмурилась я перед зеркалом в холле, и без того закрытым плотным клетчатым покрывалом.

«Но я еще здесь… Кирочка… я – твоя сестра…»

«Я не такая, как ты! Я не хотела стрелять в тебя!»

«Не такая? Ты получаешь от меня подсказки… Ты чувствуешь смерть».

«Но я не собираюсь убивать!» – сжали шерстяной плед мои пальцы, готовые проткнуть его или сорвать с ненавистного зеркала.

«А их?..»

Я чувствовала, как мои глаза колет тысячей пылинок раздавленного в труху стекла. Ощущала кожей желание Аллы увидеть моими глазами то, что скрывает плед.

И я дала утолить ей ту жажду. И больше Алла не произнесла ни слова. Благодаря ее молчанию мне удалось поспать четыре часа.

К счастью, я не знала, что утром в особняке Страховых я буду готова к чему угодно, но не к страху, когда услышу о по-настоящему эпатажной смерти (куда уж убийству будильником или скрепкой).

Смерти, так привлекающей Аллу.

И меня.

Глава 2

Плюс-минус шесть трупов

Как правило, мне хватало двух-трех часов сна (или забытья), чтобы перезагрузиться. Когда-то я вообще не видела снов и жутко расстраивалась по этому поводу. Потом стала видеть даже больше, чем хотела. Мне начал являться серый журавль, а точнее, им становилась я сама.

Так я узнала правду о взорвавшейся машине Кости, так Костя нашел видеокамеру, после того как во сне ему подсказал нужное место серый журавль с моим голосом.

Лишь становясь журавлем, я могла видеть Костю. Если я отпустила его – человека, то его – журавля – я сохранила в своих снах.

Свернув под вывеску кафешки «Вермильон» в шесть утра, я застала заспанную Алину, машинально протирающую витрину по одной и той же дуге.

– Кира… привет… ты же в два часа ночи заходила.

– А сейчас шесть. Еду на службу, а значит, время утреннего кофе!

Алина зевнула, прикрывая рот. Затянув потуже длинный бордовый фартук, она решила пролезть под столешницей, и если бы я не опустила руку ей на макушку, врезалась бы в плотную древесину.

– Может, и мне пора начать пить наш кофе? – Пар капучинатора, отскочив от сливной решетки, ударил Алине в лицо. – На меня кофеин вообще не действует.

– На меня тоже, – пожала я плечами.

– Ты себя видела? – ахнула Алина.

Знала бы она, что я не смотрелась в зеркала вот уже несколько месяцев. Я не могла… они не могли… все было… неправильно. Все то, что происходило по ту сторону. Все, что видела я.

– Я ну… не причесалась, да? – принялась я приглаживать отросшую по бокам челку, что вечно выбивалась из растрепанного пучка.

– Глаза у тебя блестят, – подмигнула Алина. – Ты или влюбилась, или пьешь слишком много кофе!

– В девятнадцатом веке дамы капали в глаза мышьяк и белладонну, расширяя зрачки для красоты и блеска.

– Это яд? – наивно переспросила Алина. – Я слышала что-то страшное про мышьяк.

– Белладонна – королева ядов. У нее в составе растительный алкалоид атропин.

– Очень вредный?

– Вызывает судороги, галлюцинации, нарушение памяти, паралич дыхания и еще много чего.

– Жесть… – Алина добавила банановый сироп, но перестаралась и бухнула в мой переносной тамблер порцию в два раза больше. – Ой! Ты не размешивай, ладно! Или лучше переделаю!

– Не переводи продукты, – забрала я напиток, пока Алина мечтательно меня рассматривала.

– Ты точно влюбилась! Расскажешь потом, кто он? Как его зовут?

– Страхов, – быстро ответила я.

– Какая… необычная фамилия. То ли «страх», то ли… без буквы «с»!

Я не сдержалась, и мы с Алиной рассмеялись.

– Это дом! Особняк Страховых. Если я и влюбилась, то в свою работу!

– Какая скукота, – отмахнулась Алина. – И что, на твоей работе нет ни одного сыщика симпатичного, кто не против сделать с тобой кое-что без буквы «с»?!

– Не превращайся в Макса…

– В кого?

– Да так… один мой недо-«страх».

Алина хотя бы проснулась после ночной смены, а меня взбодрили воспоминания о нас с Максимом.

Мы не виделись (не созванивались и не списывались) несколько месяцев, если не считать короткую встречу весной. В тот день я забирала в Нижнем свой школьный аттестат, полученный экстерном, а Максим вручил мне подставной конверт с призом. Он не мог дать мне денег, знал, что я откажусь, и придумал аферу, на которую только он был способен.

Может, я решила, что действительно заслужила выигрыш, может, хотела поощрить его креативный подход, потому и приняла конверт, ставший материальной компенсацией за мое участие не просто в «Сверх», а в чем-то сверх-«Сверх», что сделала со мной Алла (а также с Костей и с нанятой актрисой Машей).

Маша получила Костю, а я получила деньги.

А чуть позже и бланк из лаборатории с отрицательным результатом на родство между мной и Максом.

Несет ли наша с ним (пока теоретически) грядущая встреча отрицательный заряд? Будет ли это молния? Удар? Разрывная сила, что разделит нас?

Я уже потеряла Костю. Готова ли я рискнуть снова? Готова ли я снова кого-то терять?

От нагрянувших мыслей (или от переизбытка кофеина) сильно застучало сердце. Я остановилась возле пешеходного перехода, спрыгивая с самоката. В несущемся потоке автомобилей мелькали солнечные блики.

Ну почему в машинах столько стекла? Почему оно все отражает?

Почему я вижу… их…

Зажмурившись, лишь бы не смотреть во все эти стекла вокруг, что стали походить на стены зеркального лабиринта, я попятилась: резко, быстро, не оглядываясь. В темноте, с алыми бликами на моих веках, я почувствовала, как спине стало мягко, а груди мокро и тепло.

И не только моей.

Открыв глаза, я продолжала щуриться, пытаясь понять, кто в меня врезался и велик ли обоюдный ущерб, нанесенный моим кофе?

– Тебе нужен не только шлем, Журавлева, но и панцирь. На все тело. И тем, к кому ты приближаешься, тоже.

Камиль… Отлично… только его не хватало в разгар моей панической атаки.

– Смирнов… – придала я голосу безразличия, – а я уж испугалась, что врезалась в человека.

Наконец-то я увидела его руки без латексных перчаток. Ничего особенного в них не было. Ни ожогов, ни шрамов. Смирнов в своем репертуаре – не смотрит мне в глаза и делает вид, что ему срочно нужно отряхнуть разводы кофе с его просторной белой рубашки с подкатанными выше запястий рукавами.

Я подсказала:

– Пятна сводят солью. В столовке на столиках стоит, если не знаешь.

Никогда не видела Камиля в общей «едальне», называемой в особняке кантиной – от словосочетания staff canteen [2].

– Собралась меня мумифицировать? Солью обрабатывали тела…

– Может, хватит? – не выдержала я. – Ты еще хоть чем-то увлекаешься, кроме копания в трупах? Путешествиями, – зашла я издалека, не забывая про остров Ракиуру, – или… ну не знаю, танцами?

– Танцами? – дернулось его плечо, а взгляд резанул по моему уху.

– Почему нет? На танцы ходят живые гибкие женские тела, в которых тоже есть где покопаться.

Эти двоякие шутки в стиле Макса меня сегодня не отпускали.

Мы пропустили уже три зеленых сигнала «пешеходки», и на четвертый раз я взяла Смирнова под локоть, ускоряя его. Иначе опоздаем на утреннее совещание, напоминание о котором Воеводин прислал, поставив два восклицательных знака.

Он и точку никогда не ставил, а тут восклицания. Не надо быть следователем, чтобы понять – совещание будет «убийственным».

От моего прикосновения к локтю Камиля его перекосило. Плечо заходило ходуном, и я уже не могла сосчитать, четыре, пять или шесть раз оно взлетело к небу. Трясло его, трясло и меня до тех пор, пока он не вырвал руку.

– Камиль… что? – не стала я произносить тупо: «ты в порядке?», «с тобой все хорошо?».

Ничего хорошего с ним не было. Все было плохо, но что именно?

– Скажи, что? – не позволила я ему выдернуть руку.

Мы оказались посреди «пешеходки». Зажегся красный. Засигналил поток машин. Снова замелькали зеркала, снова стекла, снова внутри них они…

Отпустив Камиля и самокат, я крепко прижала обе ладони к глазам, опустившись на корточки.

– Кира… что?

Теперь уже Камиль схватил меня одной рукой под локоть, второй поднял самокат и перетащил нас через дорогу.

Я продолжала идти туда, куда он вел. Точнее, тащил. Словно я потерпела кораблекрушение и позволила ледяному Камильскому океану швырять мою спасательную шлюпку, как и куда ему будет угодно, ведь плыть куда-то лучше, чем просто тонуть.

Когда прикосновение Камиля исчезло, когда я вдохнула аромат травы и листьев, решилась распахнуть глаза.

– Почему ты на меня не смотришь? – спросила я.

– Почему ты не смотришь на дорогу? Куда ускоряешься? На самокате. И без. Куда, Кира?

– А ты «реши» меня, если осмелишься, Камиль!

Я пробовала обойти его по кругу, но Камиль продолжал отводить глаза.

– Почему ты меня ненавидишь? Подкалываешь? Высмеиваешь мои гипотезы?

– Потому что ты в состоянии ответить тем же.

Мы продолжали вертеться, как стрелка компаса, окруженная магнитной аномалией.

– Посмотри на меня! – требовала я, схватив его за рубашку. – Просто посмотри! Я не отстану, пока ты на меня не посмотришь!

Камиль дернулся. Раздался треск, и ткань порвалась от манжеты до плеча.

– Если я… – продолжал вырываться Камиль, и, чтобы не оторвать от многострадальной рубашки второй рукав, я его отпустила. Или это произошло, когда он закончил начатую только что фразу: – Если я посмотрю на тебя, ты умрешь.

* * *

– Мне, пожалуйста, вон те солнечные очки, – ткнула я пальцем в самые темные из всех на витрине палатки в подземном переходе, – и упаковку сахарных колечек дайте!

Может, Камиль имел в виду метафорическую смерть? Может, все это было аллегорией? Типа я не устою перед ним, как хозяйка Золушки, стоит ему схватиться за мои щиколотки?

Камиль произносил слово «смерть» чаще, чем «привет». Второе он не произнес ни разу, а первое ежедневно раз по триста. Я настолько привыкла слышать от него что-то о трупах, что не среагировала, даже когда его слова предназначались мне.

На всякий случай сегодня похожу в темных очках, чтобы не пересечься случайно с Камилем взглядами, и подумаю, как реагировать на его заявление.

Вот уже почти три месяца каждое утро я приезжала на самокате в особняк Страховых. Как все-таки хозяева похожи на свои жилища. У Воронцовых все вокруг источало эпатаж и помпезность – водопад в столовой, свисающие с потолков розы, райские птицы без клеток. К этому примешивалась вечная старинная классика – жемчужные ожерелья и высокие шелковые перчатки Владиславы Сергеевны, инкрустированные алмазной крошкой пуговицы.

В «кастрюльной» квартире Кости даже туалет управлялся искусственным интеллектом, тут же выдавая на зеркало результаты анализов. Казалось, умный дом был умнее самого Кости.

У родителей все подоконники были уставлены горшками с геранью, а в зале аквариум с рыбками занимал в два раза больше места, чем телевизор.

В моей съемной не было зеркал. Никаких. Я даже убрала с антресоли все хрустальные и прозрачные бокалы. Зато у меня был удобный для побега второй этаж и подвесные качели в форме половинки скорлупки грецкого ореха на балконе. Кажется, я спала на качелях чаще, чем в кровати.

Может, мне просто нравилось быть в скорлупе?

Особняк Страховых не стал исключением, превратившись в портрет Воеводина. Опытный профайлер мог бы «разгадать» старого следователя и его синюю свечу, что каждый вечер зажигалась за стеклышками уличного фонарика, но я уже знала ответ.

Воеводин зависим от прошлого сильней, чем от настоящего.

Как и я.

Мне нужна была правда о смерти сестер и о моей амнезии. Алла знала. Я уверена, Алла всегда знала правду, о которой я только грезила. Ради которой я поехала год назад к Воронцовым. Ради которой потеряла Костю и убила… единственную, кто обладал картой к моему душевному равновесию.

Последней связующей ниточкой оставался Максим.

Вот уже десять минут я стояла на нижней ступеньке особняка Страховых. Я сжимала кулон с пыльцой, который отдала мне Алла в оранжерее. Пыльцой, способной вернуть Косте память. От которой он отказался.

Еще один мостик, еще одна нитка, но тоньше человеческого волоска.

Так куда же мне? Назад к сестрам? Налево к Максиму? Направо к Косте?

Я пошла прямо – прямо навстречу Страху, ожидавшему меня у Страховых.

Под ногами простирались ковровые дорожки зеленого цвета с вытоптанными проплешинами в центре, на стенах висели портреты с облетевшей краской. Подписей не было, и кто на портретах – я не знала.

Тяжелые деревянные двери упирались в проемы стен, поблескивая истончившимися медными ручками, раза в два тоньше обычных. И не потому, что такой дизайн, а потому, что к ним двадцать десятков лет прикасалось бесконечное количество пальцев: сдавливая, крутя, нажимая; робко дотрагиваясь, бесцеремонно сжимая. Дверные ручки помнили тысячи прикосновений, отдавая частичку себя каждому, потому и истончились.

Думая об этих ручках, я представляла человеческие души, что от времени истончаются так же. С виду – кремень, по факту – всего лишь пыль. Та самая пыль, которой я сейчас дышала. Она состоит из частиц человеческой плоти. Даже плоти тех, кто давно ушел из жизни. Все они проникали внутрь легких, в кровь.

Может быть, я дышала сейчас теми, кто на портретах? Теми, кто когда-то жил без страха в особняке Страховых.

Теперь мои – осторожные и деликатные – пальцы опустились на прохладную позолоту. Открыв дверь в кабинет Воеводина, я разложила канцелярию на пятерых, кто значился в списке участников совещания, расставила бокалы и наполнила графин водой, не забыла про бумажные салфетки.

После разговоров с Воеводиным одна половина его посетителей испытывала жажду и безостановочно поглощала воду, а другая эту воду извергала – потея и краснея. Каждый уходил из кабинета с частичкой нервного истощения, что странно, ведь Воеводин чаще молчал и слушал, чем говорил. Лишь делал выводы по итогу беседы, озвучивая свою точку зрения.

И его точка становилась многоточием чьего-то срыва. Никто не любил слушать правду (им бы в Оймякон под шепот солнечного ветра). Страх. Они боятся. Все хотят жить верой, что убийцу накажут, а пропавших без вести разыщут живыми и невредимыми.

Раньше гостей, раньше Воеводина в переговорную, как обычно без стука, ввалился Смирнов. Он держал перед собой развернутую газету. Взяв левее, убедился, что я уже здесь, и поднял листы выше.

– На мне темные светонепроницаемые очки, – подала я голос. – Можешь опустить свое бумажное забрало.

Он ничего не ответил, занимая место за самым дальним стулом.

Камиль всегда садился только там, словно кабинеты были ему малы и давили точно так же, как узкие рубашки. Потому он предпочитал одежду на три размера больше, а садился за дубовый стол у самого края, вытягивая длинные ноги в проход.

Он успел переодеться, сменив залитую кофе и порванную мной рубашку на безразмерный бежевый свитер с высоким горлом. На руках сегодня красовались латексные перчатки черного цвета.

– Обновил перчаточный гардероб? Цвет сезона – черный?

Камиль встряхнул газетой, снова не удостоив меня словом.

– А если ты заговоришь со мной, я тоже… откинусь?

В курительно-кантинно-крыльцовом чате, где царила концентрация сплетен, я видела, что патологоанатом Смирнов тоже когда-то был стажером Воеводина.

Что ж, вот оно – мое наглядное будущее: любовь к оверсайзам, недельной давности щетина на лице (я незаметно провела рукой по голенищу), боязнь замкнутых пространств и нелюдимость – кажется, это все и так уже было в моем анамнезе.

Впервые я увидела Камиля в Нижнем Новгороде, куда они приезжали с Воеводиным осмотреть картину с умершими сестрами, подаренную мне Владиславой Воронцовой. Я тогда еще бросила в их машину снежком из слякоти.

Второй раз мы встретились возле оранжереи Аллы после взрыва.

На третьей встрече, когда Воеводин официально представил меня как своего нового стажера, Камиль мгновенно покинул кабинет, хрустя суставами и скрипя зубами. Он огрел меня (точнее, мое ухо) взглядом, расшифровать который со всей своей эмпатией у меня не получилось.

И это бесило. Я не могла «прочитать» человека, а значит, не знала, кто он. Деталька его пазла выглядела овалом, без единой засечки, как белый камень, что отдал мне Воеводин. Ну и как мне собирать картину? Куда крепить овального Камиля? В какую черную дыру его пихать…

В те случайные встречи моих глаз с глазами Камиля (похожие на выстрел дроби: хоть целься, хоть нет – патрон двенадцатого калибра содержит в себе 256 дробинок, какие-то куда-нибудь да попадут. Вот только взгляд Камиля оставался той дробинкой, что всякий раз пролетала мимо) я чувствовала в нем сразу все: ненависть, гнев, тоску, смятение, грусть… но не жгучую, а давно ушедшую, с оттенком ностальгии.

Ту грусть, что прячется глубоко на дне сердца (если у патологоанатома Камиля оно все еще не было пропитано формальдегидом).

Камиль смотрел сквозь меня так, как нормальные люди смотрят на портреты, выбитые на могильных памятниках. Гневаются, что их родные ушли, или грустят, но все, что могут, – вспоминать хорошее, сколько б времени до новой встречи им не отвела судьба.

Иной раз я смотрела в серые глаза Камиля, и они казались черными. Черными кляксами в тесте Роршаха, среди контуров которых я была способна рассмотреть разноцветные блики вселенной и несуществующих планет.

Как Воеводин верил в синюю свечу, так верила и я, что внутри Камиля осталось еще немного света, ярких красок и тепла. Ведь только тот, кто до невозможности любил, способен страдать так сильно.

По себе знаю.

Тянулась ли я к Косте как к защитной скорлупке, оставшись среди Воронцовых одна, лишь бы только почувствовать чью-то защиту и тепло? Хоть и наполовину.

Точно нет. Между мной и Костей были настоящие чувства. Иначе я не страдала бы, иначе не боролась за него и не носила бы на шее кулон с его памятью.

Помня об уроках из книги «Психология криминалиста. Первый курс», я начала сбор информации о Смирнове, расспрашивая наших общих коллег.

Обедая в кантине с Таней, одной из лингвисток в группе Жени Дунаева, я спрашивала ее между делом:

– Как тебе Смирнов? Уже видела? Он патологоанатом из морга.

– Ой! – закатила Таня глаза. – Ну и вонь в коридорах! А как пройдет сам-то мимо, как взмахнет полами халата… он словно призрак подземелья. Я его боюсь…

– Морга?

– Камиля! – чуть не подавилась Таня курицей в своем тайском рисе. Она посмотрела по сторонам и перешла на шепот: – Я слышала, что он долго отсутствовал. То ли лечился, то ли сидел.

– Сидел? На острове? – подбавила я перца.

– На том, где Алькатрас? В тюрьме он сидел!

– Ему было бы запрещено работать в органах, Тань. Я читала в учебнике, с судимостью нельзя.

– А он тут и не оформлен, – выпучила она глаза. – У него нет трудовой. Это мне Даша из отдела кадров рассказала. Она пригласила Камиля на танец, повисла на нем, а он стряхнул ее, – ухмыльнулась Таня, – и ничего не ответил.

– Камиль был на корпоративе?

– Он стоял на крыльце и смотрел в окно. А Даша выпила. Активно обнималась с каждым встречным. Наверное, она тащится от таких, как Камиль. Темных и таинственных. Тут все такие, в этом бюро, – водила Таня глазами по кантине.

– И тебе тоже здесь нравится, – сделала вывод я, – из-за черноты наших душ.

Она ведь не уволилась и не вышла из проекта Жени, несмотря на вонь от морга, необычных коллег и даже самого главного воеводы всех нас – Воеводина, котоый отказывался от регалий и наград, предпочитая распутывать «висяки» безвозмездно.

– Определенно! – зажмурилась Таня. – Но еще более определенно мне не нравится Камиль! Слушай, – чиркнула она по мне взглядом с прищуром, – у тебя ведь нет парня?

– С чего ты взяла?

– Ну, вон… телефон у тебя старенький. Экран треснут. Был бы парень, – крутила она в ладошках мою трубку, – он бы тебе новый купил. Или машину.

– Я предпочитаю самокат. Он экологичный, и я недалеко живу.

– Но твой даже на самокат непохож!

– Я зову его Франкенштейн. Сама починила и нашпиговала, подобрав на помойке.

– На помойке?! – вылупилась Таня.

– Ну это была элитная помойка возле резиденции, где жил парень, который не стал моим парнем, но хотел. Зато парнем стал второй, который собирался жениться, а в итоге я с ним… сблизилась. А он исчез на следующее утро, потому что забыл, а тот первый исчез, потому что нам помогли «вспомнить» то, чего на самом деле нет.

Таня слушала меня, хлопая глазами и открыв рот, куда так и не долетел кусок тушеной курицы.

– Тебе точно нужен парень… Кто-то нормальный.

Следом за Таней кантину обвела взглядом и я.

– Тогда проблема не в парне, Тань. Нормальной должна стать и я тоже.

– Придумала! – вернула мне Таня мобильник, захлопав в ладоши, – хочешь, я тебя познакомлю с племянником? Он студент, учится на пилота. Сейчас в турпоходе в Калининграде!

Пара креветок на всю порцию риса чуть не вывалилась через мои ноздри.

– Спасибо, но нет… Хватит с меня Калининграда…

Камиль перевернул лист печатной газеты (он не переваривал цифровые гаджеты, пользовался древней телефонной трубкой и покупал прессу и книги, для производства которых использовали чернила, а не пиксели).

Доиграется, и я шандарахну ему белой галькой Воеводина промеж бровей, чтобы перестал косить глазами мимо меня!

– У меня зубная паста на ухе? – спросила я.

Он отрицательно покачал головой и дернул плечом. По изобретенной мной шкале один рывок плеча в минуту означал, что Камиль спокоен. Хуже, если их было больше пяти, каждые секунд пять или шесть. Таким я видела его однажды… при нашей официальной встрече, когда Воеводин представил меня как нового стажера.

– У тебя проблемы, – произнес он.

– Прости, – колотила я колпачком ручки по распахнутому блокноту со скоростью крыльев-лопастей колибри, – ты не мог бы добавить знак препинания, а то я не уловила: это вопрос и ты типа волнуешься? Или ты произнес фразу с точкой, как угрозу, и волноваться нужно мне?

Камиль швырнул газету, прикрыв ею мои ногти, впившиеся в зеленое сукно, пережившее две мировые войны. Пока я бесцеремонно оставляла десять светлых полос на ткани, в кабинет вошел Семен Михайлович в сопровождении своих гостей.

Всего их было четверо. Двое в штатском и двое в военной форме. Я не очень хорошо умела определять чины по погонам, но знала, если приходят «в звездах», разговор получится сверхконфиденциальным. И чем крупнее звезды, чем больше их количество, тем более сложным обернется предстоящее дело.

Камиль нехотя поднялся из-за стола. Он убрал руки за спину и не пожал ничью ладонь, пока Воеводин представлял присутствующих.

– Присаживайтесь. Вон там и здесь. Поверьте, – дружелюбно махнул Воеводин, предложив расположиться за столом переговоров, – Камиль Агзамович работает в морге, и лучше вам соблюдать с ним дистанцию. В прямом смысле слова!

– И в переносном тоже, – тихо буркнул Камиль.

– Кира Игоревна Журавлева, – представил меня Воеводин, – мой стажер.

Люди в погонах кивнули, приняв меня за секретаршу. Удостоили отрешенного «Доброе утро» и не запомнили ничего: ни моего имени, ни лица, ни кто я такая. То, что меня не замечали, было плюсом, и по долгому взгляду Воеводина, пытающемуся подбодрить, я поняла, что он тоже так думает.

Как только все расселись, заняв стулья в центре, Воеводин посмотрел на Камиля, но тот, закрыв губы кулаком, коротко помотал головой, отказываясь пересесть. Он остался напротив меня, еще и лицом повернулся к двери, небось мечтая скорее сбежать за более привычные ему столы – не деревянные с мягкой обивкой, а ледяные – в его секционной.

На вопросительный взгляд Воеводина касательно моих темных очков, которые я оставила на глазах, я так же, как Смирнов, быстро помотала головой, что означало: «не сниму».

– Тогда начнем, – произнес Воеводин, как только мучительский скрип двадцатикилограммовых стульев стих, – слушаю вас очень внимательно, господа. Чем я и мои люди можем быть вам полезны?

На этих словах великие чины все разом повернули головы ко мне и Камилю, видимо до последнего надеясь, что Воеводин говорит не о нас. Что я здесь для конспектирования, а врач для расшифровок кодов МКБ в строке «Причина смерти».

Где люди Воеводина? Где его команда? Неужели это я и Камиль – стажерка и социопат, даже не пожавший им руки?

Пришедшие некоторое время переглядывались, щелкали пряжками чемоданчиков и продолжали молчать.

Воеводин выждал пару минут и произнес первым:

– Прошу, господа, говорите. А то и вы, и я отнимаем у Киры Игоревны время, а ей предстоит принять важное решение.

Я побледнела, а шея пошла красными пятнами. Смирнов шмыгнул носом, крякнул с выдохом, скрипнул зубами, кашлянул и гоготнул. Вот так, под наше светомузыкальное представление, не добавляющее «команде Воеводина» очков преференции, в беседу вступил самый смелый гость.

– Простите, – вытянул руку мужчина справа, что был в штатском, – вы понимаете, что речь пойдет о… – сделал он паузу, – инцидентах, которые могут вызвать…

Но его перебил тот самый, с четырьмя огромными звездами на плечах.

– Семен Михалыч! – взревел мужчина в военной форме. Он был плохо выбрит, под глазами мешки, а возле затылка его шея собиралась несколькими ступенями складок. – Не для детских ушей это все! Пусть девочка уйдет! Чаев нам принесет, что ли… ну!

– Кира Игоревна, – поправил его Воеводин, – сотрудница бюро, Андрей Дмитриевич, а не девочка. Чаев могу принести вам и я. – Он поднялся со стула. – Иван-чай в этом сезоне сам собирал, сушил на печи, а не в духовке, не сомневайтесь!

– Что? – опешил военный, – Семен Михалыч, да сядь ты обратно! Она ж юная совсем, твоя стажерка, разве не жалко ее ушей?

Еще один про уши?! Я не сдержалась и вскинула очки ободком поверх волос, уставившись без зазрения совести на Камиля. Пусть рискнет! Посмотрит на меня! Тоже мне… Медуза Горгона!

Камилю пришлось повернуть голову к пиджакам и военным, и он провел взглядом дугу по зеленой столешнице, обходя зрительное препятствие, то есть меня.

Кажется, Воеводин заметил, что у нас с Камилем случилось новое обострение. Он поднялся со своего места, подошел к Камилю и занял стул возле него.

– Если с вашим делом, о котором вы до сих пор молчите, – бросил он взгляд на гостей, – не справятся Камиль Агзамович и Кира Игоревна, с ним не справится никто.

– А вы? А как же вы? – переглядывалась делегация.

– Вы же тут главный. И все ваши регалии. Рекомендации… – ударил военный кулаком по сукну, – не знаю я, что ли, как остальные за ваши мозги повышения с медалями получают!

– Не за мои. За их, – улыбнулся Воеводин, а нам с Камилем тихо добавил: – Оба задержитесь после встречи. Команда, – посмотрел Воеводин на нас, – доверие и командная работа – вот что гарантирует успех. А не старик, запертый внутри раритета.

В разговор вступил самый ярко одетый из всех, еще один мужчина в штатском. На нем был голубой пиджак и терракотовые брюки. Судя по модной стрижке бороды, головы, ногтей и бровей, он был высокооплачиваемым адвокатом.

– Дело у нас, Семен Михайлович, несколько эпатажное, если уместно произнести подобное определение. Причина смерти установлена, но не повод умереть. Да еще так. Тут многое осталось тайной.

– Значит, адресом вы не ошиблись. Андрей Дмитрич, – опустил Воеводин взгляд на его замершую в щели чемоданчика руку, – начни с главного.

– С главного? – оттянул тот воротник свободной рукой и наконец вытащил папку, пересев ближе к Воеводину и к нам с Камилем, куда следом подтянулись и остальные. – Главное, Семен Михалыч, это – тело. Мертвое тело.

– Одно? – скрестил руки Камиль.

– Вам мало, Камиль Агзамович?

Смирнов не мог удержаться, чтобы не продекламировать:

– Каждую секунду в мире умирает два чьих-то тела. Более десяти миллиардов человек с начала эры хомо сапиенсов уже отправились к праотцам. Все дело в отличии пунктов отправления. Как умерло ваше тело?

Пришедшие заерзали. А тот, что держал папку, поперхнулся.

– Мое пока еще живо. А вот это, – коснулся он папки, – и пятеро других – нет.

– То есть всего шесть жертв, – произнес Воеводин.

– Плюс-минус, – ответил военный. – Ну, пока шесть, – поправился он, – а сколько еще будет… не могу знать.

– Если вы насчитали шесть, – быстро глянул Воеводин на страницы папки и передал ее мне, – значит, нашли что-то общее между жертвами. Так что же это?

Открыв папку под умоляющие взгляды гостей, я посмотрела на Камиля. Он тут же расфокусировал взгляд, успев коротко кивнуть, и я перевернула титульный лист.

Передо мной лежало заключение патологоанатома по стандартной форме с заполненными вручную строчками и кодом МКБ‑10. На листе значился код смерти F99-F99.

Коды, начинающиеся на F, говорят о психических расстройствах и нарушениях поведения. Они начинались с нулевого и заканчивались девяносто девятым, но что значит цифра девяносто девять – последняя в списке, – я не помнила.

– Эф девяносто девять, – произнесла я шепотом, надеясь, что Камиль помнит их наизусть.

– Неуточненные психические расстройства, – быстро ответил он, – это причина смерти?

Я кивнула, рассматривая фотографию и короткий профайл жертвы.

Ею была москвичка, сорокалетняя женщина, учительница начальных классов, в браке, два сына и дочь. С фотографии на меня смотрела блондинка с короткой стрижкой. Никаких украшений и макияжа, открытая улыбка с крупными зубами и ровный спокойный взгляд.

Перелистнув страницу, я увидела снимки с места происшествия… Нет, меня не стошнило, не замутило, я не зажмурилась и не скривила рот. Я почувствовала особый удар в груди, когда сердце бьется о ребра, как о прутья клетки.

Мое сердце клюнуло меня острым клювом, но не чтобы причинить боль… нет. Оно словно бы рвалось наружу… прочь из клетки… Я начинала идти по следу.

Азарт.

Вот что это был за щипок под ребрами! И страх… что я не узнаю правды. Не найду художника представшей предо мной картины места преступления.

Фотографии были сделаны ночью. На дороге, скорее всего на магистрали, по которой передвигаются фуры на больших скоростях.

Это было очевидно, если рассмотреть останки женщины. Ее оторванная рука застряла под колесом машины. Череп и мозг размазаны по асфальту словно выпавший из рожка шарик мороженого, как и внутренние органы, прыснувшие на ограничитель между полосами движения. Номерки, обозначающие куски найденных фрагментов, судя по фотографии, клеили к бетонной стене, и на снимке, что держала я, значилась цифра восемьдесят четыре.

Органика, что некогда была улыбчивой учительницей первоклашек, оставила росчерк перевернутого грустного смайлика.

Женщину сбила машина. Фура. Тогда почему в причине смерти стоит код F99-F99, означающий неуточненные психические расстройства?

– Что это? – разговаривала я сама с собой.

Достав фотографию оторванной руки жертвы, я заметила что-то длинное, тонкое и такое знакомое вокруг сломанных костей погибшей.

– Пружина? Проволока? Что-то из-под фуры? – потерла я фотографию, представляя, что убираю с пружин дорожную грязь и кровавое месиво.

Камиль дернул плечом, обошел край стола и тоже заглянул в фотографию. Когда он наклонился, от него повеяло запахом дезинфектантов и ментола.

Вытащив из кармана огромную лупу с треснувшим древком в изоленте, Камиль быстро сделал вывод.

– Струны, – ответил он, дернувшись дважды, когда ему пришлось нагнуться ниже и почти коснуться подбородком моего плеча, – струны музыкального инструмента. Гитары или скрипки.

Нет, слова-триггеры никогда не оставят меня в покое. На слове «скрипка» в голове возникли воспоминании о музыке, что играл Костя на катке в день нашего с ним выступления, и плечо дернулось уже у меня, чуть не врезав Камилю по зубам.

Пришлось податься вперед, делая вид, что я изучаю остальные фотографии, и дать Камилю возможность рассмотреть оторванную руку.

– Самоубийство, – сделал заключение Камиль и, резко от меня отпрянув, не вернулся на свой стул, а ушел к пыльным окнам.

– Все так, – вздохнул Андрей Дмитриевич. – Они правы. Заметила ж ваша стажерка струны на этих нечетких снимках… – толкнул он в бок удивленного дорогого адвоката, – а экспертиза только после просмотра записей с камер наблюдения смогла распознать гитару.

– Рассказывай, Андрей Дмитрич, – понимающе кивнул Воеводин.

– Потерпевшая, погибшая… ну, то есть жертва… – вздыхая через каждое слово, принялся описывать ситуацию военный, – она мне знакомая. Кума. Крестная сына. С женой моей они в школе учились, в Рязани то было. Обе поступили на педагогический. Семьи, дети, работа. Наташа, ну… – покосился он на папку, – погибшая Наталья Уголькова ни на что не жаловалась. Сил как у десятерых. Не болела, и деньги водились. Муж налево не хаживал, а она вон чего…

– Стоп, – перебил его Воеводин. – Теперь очень подробно. Что именно это «чего»? Что изменилось в Наталье и когда?

– Так, ничего особенного… женщины, они же постоянно чего-то там придумывают. Саморазвитие, тренинги, курсы…

Воеводин требовал больше деталей. Ему нужно было перо балийского скворца, чтобы приступить к расследованию. Мелочь, что даст делу ход.

– Вспоминай, Андрей Дмитрич. Наталья сменила работу, прическу, резко полюбила оливки или добавила в кашу сырой лук? – задал вопрос Воеводин, принимая на себя роль локомотива в разговоре, чтобы тащить застрявшие вагоны присутствующих.

– Лук… Не знаю про лук-то… кто его в кашу-то кладет.

– Струны, – напомнил Камиль, все еще таращась в окно.

– А! Струны! – затараторил Андрей Дмитриевич. – Так она ж с гитарой была… На трассе. С гитарой под фуру и вышла!

– Кто подарил гитару? Сама купила? Давно играла?

– Пару месяцев, как начала. Купила сама. На уроки записалась. Жена твердила, нет слуха-то у Натальи. Как начнет выть и бренчать, так моя трубку кидала. Так и говорила: сбрендила Наталья! Кризис сорока у нее, что ли? А она вон чего… с гитарой, да под фуру шагнула.

– Что на записях? Как шагнула? – строго смотрел Воеводин на военного, задавая вопросы, словно бы был сейчас шестом – помогал канатоходцу не сорваться и делать шаг за шагом, вспоминая все самое важное.

– Пришлю я тебе пленки, пришлю! Сам смотри, как шагнула! – морщился Андрей Дмитриевич, и я вместе с ним, вспомнив поврежденную пленку из потерянной на пикнике видеокамеры, которую обнаружил Костя.

Ту самую, что ему подарили на день рождения. Ту самую, что он потерял в тот же день. Ту самую, на которую мог попасть убийца моих сестер. Пленка с камерой пролежали под дождем и снегом восемь лет.

Техники Воеводина работали над материалом, но предварительная экспертиза обещала восстановить не более двадцати двух процентов, если повезет.

Неизвестно еще, с каким лицом я буду смотреть запись. Пусть даже эти двадцать два процента.

За военного ответил адвокат:

– Наталья шагнула под фуру, словно вышла на сцену. Приветственно размахивала руками, кланялась. Несколько машин успели увильнуть. Три автомобиля чиркнули друг друга боками. Всего до появления фуры прошло тридцать две секунды. Эксперты уверены, она была не в себе. Не понимала, что находится на трассе в свете фар, а не на сцене в свете софитов. Она… улыбалась.

– Криминалистическая экспертиза? – водил Камиль пальцем по стеклу, не поднимая руку выше уровня своего бедра. – Алкоголь, наркотики?

– Ничего! Чисто! Что-то свело ее с ума. Она с гитарой даже в театр ходила. Сажала ее на соседнее кресло или в обнимку держала. Боже! За что это все с нами? – опрокинул Андрей Дмитриевич стакан с водой.

Я подала ему салфетки, а Камиль подошел к шкафу и вытащил из аптечки пузырек с валерианой. Она ни на что не действовала, успокаивал сам ритуал принятия капель.

– Сорок капель, – поставил Камиль пузырек на стол.

Кум Натальи выпил успокоительное и накапал еще сорок.

– Запор, – комментировал Камиль.

– Нет, затора не было! – Родственник опрокинул капли, словно стопарик.

– Запор, если капли выпить дважды, – пояснил Камиль, но генерал его не слушал.

– Фуры гнали как проклятые! И она… на пленках-то… я видел! Видел! Она улыбалась, Камиль Агзамович, – схватил генерал врача за руку, но, дернув плечом, Камиль быстро освободился и отошел. – Она была счастлива… – не умолкал генерал, – она… светилась! Боже, она умерла счастливой…

– Все понятно.

– Что, дорогой, что вам понятно?! Поделитесь, Камиль Агзамович! – умолял генерал.

– Понятно. Что нужна эксгумация.

– Эксгу… Ни за что! Ее ж, вы не понимаете! Ее схоронили в пакетах! Сто сорок пять пакетиков с останками… вот что получили ее муж и дети! Откопать, закопать… для вас эти упаковки – так! Размазня! А для нас… это все Наталья! Для ее мужа, для моей жены! Наш Наттик, которой больше нет…

– Контакты психологической поддержки в свободном доступе на сайте бюро. С «душами» и «Наттиком» к ним, а мне требуется собственное заключение. Без эксгумации трупа нельзя.

– Чем вы, Камиль Агзамович, психиатрическое расстройство устанавливать собрались?! У вас что, сканер какой?! Или пробирки?! Не было в ней спирта или наркоты! Не было! – ударил кум Наттика кулаком по столу, разливая следующий стакан с водой.

Я сделала пометки в блокноте: «Кружки-непроливайки?», «Защитное стекло на столешницу?».

– Тест на яды, – кивнул Камиль на папку с отчетом, – его нет.

– Как же? Вот! – спорил генерал. – Нет ядов в ней, нету!

– Не те, – скривил Камиль губы. – Нужен тест на биологические, промышленные пестициды и лекарства. Максимально.

«Максимальные тесты на яды, – думала я, – Максим и яды… это случайная аллегория или профессиональная деформация личности, как когда фотографа просят снять пальто, и он делает его снимок?»

Камиль не отличался эмпатией. Он считал человека свертком из мяса и костей, в котором застряла экзотическая материя под названием «душа» со временно присвоенным именем – и однажды оно сменится строкой с причиной смерти из международной классификации болезней.

Воеводин подкинул мне загадку – узнать о прошлом Камиля. Но что бы ни случилось, душа его осталась там – вне настоящего. Может, отданная Воеводиным галька была окаменевшим сердцем Смирнова? Таким же холодным и бледным, черствым и бескровным, как трупы в его морге. Или это кал со временем белеет, а не мышечно-фиброзный орган?

Таким овалом видела я и детальку его пазла – ни бугорка, ни впадины. За Камиля было не зацепиться. Так и рухнешь рядом с ним в пропасть – а что это за напарник, который не в состоянии удержать своего партнера?

Я подумала, что из нас с Камилем напарники хуже некуда, мне впервые стало неуютно в бюро.

– Остальные пять тел, – перебил Воеводин спор об эксгумации. – Так понимаю, всех объединяет общая причина смерти – невыявленное психиатрическое расстройство?

– Так точно, – ответил военный. – Все покончили с собой, но как-то… не по-людски! Устроили анатомический театр, а не смерть. И они… не понимали, что делают. Не понимали, что убивают себя. Был один, потом двое, Наталья стала шестой. Как расследовать, не знаю. Все жертвы из Москвы. Не бомжи, не нарики, у всех квартиры, работа, учеба. Самому младшему пятнадцать, самому старшему восемьдесят девять.

– Любого, – буркнул Камиль. – Можете откопать любого из шести. Мне нужен собственный анализ.

– Анализ?! – возмутился генерал. – Какой анализ заставил студентку Варвару Грузову построить проекцию касательной плоскости на собственном теле! Шестью циркулями! На ней нашли триста иксов и игреков, выдавленных на коже в некоторых местах до костей. Грузова решила, что ее кожа – ватман для начертательной геометрии. А что скажете про пятнадцатилетнего Ильнара Васильева, который ушел с отцом на рыбалку и пропал? Спустя несколько часов его нашли с проткнутыми рыболовными крючками венами. – Генерал полистал записи и озвучил: – Двести пятьдесят семь крючков сняли из десяти проколотых вен!

– Из скольких вен? – настороженно переспросил Камиль. – Десять?

– Именно. Мало десяти?! Ну, простите!

– В теле человека десять главных вен, – нахмурился Камиль. – Проверяйте! Эти перечислены в отчете: яремная, легочные, воротная, верхняя полая, нижняя, подвздошная, скрытая малая вена ноги и подкожная ноги?

– Слово в слово… – кивнул военный, – другой порядок, а названия самые те…

– Сын рыбака учился на медика?

– Он учился в ПТУ на электрика. Мать – продавщица в универмаге, отец – бухгалтер в краеведческом музее.

Я записала в протокол про крючки, вены и их количество.

– Откуда рыбак знал точно, в какие вены цеплять крючки? Вот вы знаете, где находится воротная вена? – спросил Камиль.

Военный подумал пару секунд:

– За воротом… за воротником? На шее, да?

– В печени.

– Ясно, нет, не знал.

– А парень знал, – опустил Камиль руки на столешницу, опираясь на оба кулака, обернутые в латекс.

– Или знал тот, кто его убил, Камиль Агзамович. И раз больше никто другой не может, не хочет и не в состоянии разобраться с «висяками», признанными самоубийствами, вся надежда на вас.

– И вера, – поднялся со стула Воеводин, – в моих расследованиях без веры никак.

– Во что бы ты ни верил, Семен Михалыч, дай результат. Насчет эксгумации, – буркнул он в сторону Камиля, – решу. Будет труп.

Он вроде бы имел в виду кого-то из прошлых трупов, но «Алла» внутри меня расхохоталась: «Будет, будет! Будет вам труп!»

Делегация направилась к выходу. Проводив их, Воеводин вернулся к нам с Камилем.

– Одно из трех, – резюмировал Камиль. – Нужно изучить тело. Лучше два. Лучше три. Лучше все.

– Лучше бы ни одного, Камиль, – поморщился Воеводин, – лучше бы они все продолжали спать земным сном, а не вечным.

Я потянулась к стаканчику остывшего кофе, но разве от Воеводина что-то скроешь? Даже нежелание пересекаться с ним взглядом, чтобы он не задал мне именно этот вопрос:

– Ты решила рассказать ему правду?

– Кто и кому? – не понял Камиль. – О чем речь?

– О делах сердечных, Камиль. Боюсь, у патологоанатомов, как вы, и стариков, как я, совсем иные отношения с этим органом. Я бы деликатно промолчал, но его дело, Кира, – твое дело.

– Что-то не так? – не понимала я. – Со мной и Максимом?

Ну кроме того, что мы с ним вместе «застрелили» Аллу.

– То не так, что Воронцов твой кузен! – встрял Камиль.

– К твоему сведению, Смирнов, он мой почти парень, – не спешила я делиться со Смирновым результатом анализа ДНК.

Не знаю, улыбнулся ли Воеводин где-то там под пышными усами – они дернулись лишь чуть-чуть. Я решила, что это была именно улыбка – явление в криминальном ведомстве более редкое, чем радуга в январе.

– Парень? – выжидающе поднял бровь Камиль, буравя мое ухо. – Я читал твой профайл. Максим Воронцов – сын Владиславы Воронцовой, сестры твоей матери.

– Вот как? – покосилась я на Воеводина, оборонительно скрещивая руки. – А я твой профайл не читала.

– Моя вина! Сегодня же пришлю! И не спорь, Камиль. Это честно.

– Она ничего не поймет, – дернулось плечо Камиля уже четыре раза подряд.

– Она вообще-то здесь! – не выдержала я. – И чтоб ты знал, Макс не кузен мне! Я проверила по генетическому тесту. У него другая мать на девяносто девять и девять десятых процента. И скорее всего…

Фразу за меня закончил Воеводин:

– …от Максима сей факт был скрыт.

– Могу перепроверить со стопроцентной вероятностью, взяв образец его костного мозга. Или головного. Если он у него есть, – отрезал Камиль. – А тебе, Журавлева, напоминаю, венерические болезни приводят к бесплодию.

Он определенно наслаждался тем, что теперь шеи краснеют у нас с Воеводиным.

Когда Камиль переходил на фамилии, я знала – он бесится. Каким бы черствым истуканом ни хотел казаться, испытывать гнев он умел. И даже любил.

Огрев меня (точнее, снова мое ухо) расфокусированным взглядом, Камиль покинул кабинет. В проеме двери я заметила Женю, дожидавшегося Воеводина. Когда Семен Михайлович вышел, я убрала валерьянку. Пока шла с аптечкой мимо окна, возле которого Камиль простоял час, заметила… что-то, чего утром здесь не было.

Но не за стеклом, а на стекле.

Пальцами Камиль начертил паутину: несколько кругов и бегущие по ним из центра лучи. Еще немного, и я решила бы, что это рисунок прицела, но этот символ уже был занят Аллой, а рисунок Камиля был слишком кривым, с ромбическими провисшими краями окружности.

Стопроцентная паутина. А я тогда кто – паук или муха?

Вспомнила слова Камиля на дороге: «Если я посмотрю на тебя, ты умрешь».

Определенно, как сказала бы Таня, я была мухой. И так же определенно, как Татьяне, мне все меньше и меньше нравился этот Задович (не просто так коллеги из бюро дали ему это прозвище).

Я совсем не удивилась, что Воеводин в курсе передвижений Максима. Естественно, следователь продолжал приглядывать за всеми фигурантами дела Аллы Воронцовой.

СМС Максиму я отправила, стоя утром на ступеньках особняка Страховых. В кулоне, врученном Аллой (она была для меня Яной, когда его дарила), в две овальные половинки для фотографий я вставила снимки Максима и Кости – двух половинок моей скорлупы, со мной где-то посередине.

Уставившись на пустую переписку с Максом, я открыла панель смайликов, пролистывая ее. Долго смотрела на символ скрепки. Все те десять минут. В это время пришло СМС от Тани: «Что брать на обед?» Дальше она спрашивала символами: «креветкой», что означала рис с морепродуктами, и «курицей», означающей салат «Цезарь».

Я отправила Тане в ответ символ креветки.

И Максиму тоже.

Ответ от Макса на мою креветку пришел через двадцать секунд. Логично было бы прислать эмоджи салата, деревянных палочек или адрес суши-бара. И уточнить, не ошиблась ли я адресатом или символом?

Но Максим прислал самый логичный ответ – смайлик с самолетом.

Переписка с Таней выглядела сплошь картинками, демотиваторами, чашками кофе (иногда я посылала пять в ряд).

Мама не писала, а с папой или с бабушкой я созванивалась каждую субботу. Иногда отправляла им фотографии Москвы, Гекаты и своих закинутых на перила балкона ног в домашних тапках. По последней серии фоток отец и бабушка понимали, что я дома и переживать не стоит.

Я наделала таких успокоительных картинок про запас: в разных носках, в разное время суток, под разными углами, а перед отправкой делала скрин, чтобы мою аферу не выдали дата и время снимка.

Мало ли где я могу оказаться. И хорошо, если в клубе с девочками, а если в заложниках… (Ну хватит!)

Фотографии были нужны, чтобы никто не словил инфаркт, если я задержусь в стрелковом тире, где я занималась спортивным метанием ножей, или на ночной пробежке.

Воеводин как-то сказал мне, что у каждого криминалиста есть своя глубоко личная причина, по которой он решает расследовать чужую смерть, ведь с каждым делом понемногу он расследует смерть одного и того же человека – смерть, что перекрывает кислород и не дает жить, стягивая шею и горло немым вопросом: кто виноват?

«Кто виноват?»

Кто виноват в смерти Иры и Миры – моих сестер? Кто убил Аллу (Максим или я)? Кто выстрелил Камилю в висок? А шесть трупов, «убивших» себя от неясного помешательства? Кто во всем этом виноват?

Такие мысли занимали меня, пока я брела по опустившимся на город сумеркам вдоль велосипедной дорожки. Толкая самокат руками (видимо, оттягивая момент возвращения домой), смотрела по сторонам, заглядывала в лица прохожих.

Раньше такой ритуал я ненавидела всеми фибрами, но теперь, когда начала учиться на психолога-криминалиста в университете, аббревиатура которого состояла из шести заглавных и одной прописной буквы, я училась находить такие буквы на лице каждого, кого вижу, и читать сложенные из них слова.

Дома, в съемной квартире, я видела только Гекату и себя.

Или нет. Только Гекату. Себя я не видела. В моей квартире не было зеркал, не было эмалированных кастрюль, и даже ложки были деревянными, чтобы не встречалось никакой отражающей поверхности. На окнах жалюзи и темные шторы.

Вот почему я боюсь витрин и мчащихся мимо меня машин. Слишком много отражений. Слишком много звуков у меня в голове и видений перед глазами.

Раз за разом в зеркалах я вижу не свое лицо, я вижу затылок. Точнее, два. И не свой, а их. Миры с Ирой. Разворачиваясь, они уходят от меня в глубь зазеркалья. Улыбаются – Мира уверенно, а Ира игриво, – они такие же взрослые, как я. Только они уже девять лет как мертвы. Все, что остается мне, – шагнуть за ними следом. И я знаю, что могу. Могу уйти за ними. Могу узнать правду там – внутри серебряной пустоты.

И что мне делать? Шагнуть или остаться? Остаться здесь… где сплошные вопросы, что уже начали сыпаться с меня на пол, как линяющая шерсть хорька Гекаты.

Глава 3

Прикосновение бабочки (но не ножа)

Максим не уточнил в СМС, откуда вылетает его самолетный смайлик, а я не уточнила, откуда и куда отплывает моя креветка, чтобы им обоим встретиться где-то на полпути. Макс не знал моего адреса, а значит, не появится на пороге без предупреждения. Это хорошо. Я не хотела показывать ему свою берлогу, в которой нет зеркал, нет света, зато из каждой стены торчат метательные спортивные ножи, а каждый столик и пол под ним залит оплавленным воском.

Три с половиной часа в стрелковом клубе я отрабатывала бросок левой рукой. Я кидала ножи с закрытыми глазами и не открывала их по окончании броска. Я могла определить по звуку, попало лезвие в дерево или нет, как глубоко оно вошло, сильны ли волны колебаний.

Когда тренер постучал пальцем по циферблату часов, информируя о закрытии клуба (Игорь и без того частенько задерживался ради меня), не успев принять в раздевалке душ, я швырнула инвентарь в рюкзак и покинула зал.

Замотав волосы растрепанной петлей на макушке, свернула в сторону парка, спрыгивая с самоката. Если повезет найти свободную лавочку, смогу распластаться на ней и послушать предзакатное чириканье птиц.

Нашлась и лавочка, и чирикающие птицы, и когда я уже была готова задремать, блаженство единения с природой закончилось вороньим «Кар! Кир!».

В переводе на человеческий над моей головой прозвучало: «Привет!»

– Привет, Кирыч, – сел у меня в ногах на край лавочки Максим Воронцов. – Ну, как ты?

Я резко поднялась, и у меня перед глазами запрыгали черные мушки. Вот бы им нарисованную паутину Камиля.

Макс потянулся, чтобы поцеловать меня в щеку. Пока он прицеливался, ища место, где дозволительно разместить губы на щеке кузины, я дернулась, и он промахнулся со своим маневром чмок-приземления. Промахнулся, но не растерялся, приобняв меня за плечи, растирая их, приводя меня в сознание.

Он стал чуть шире и капельку выше. Его волосы выцвели, оказавшись светлее, чем я помнила. На скулах и шее высыпало несколько веснушек, которых раньше не было. Своему изысканному стилю в одежде он не изменил. Все та же начищенная обувь, бежевые брюки с подворотами, по силуэту, застегнутая не на все пуговицы рубашка в мелкую клетку. Летний легкий шарф был небрежно перекинут через плечо. И красные кожаные перчатки для вождения с обрезанными пальцами все так же красовались на руках.

Сняв шарф, он накинул его мне на плечи, и я вдохнула аромат ананасовой жвачки.

Глаза Максима пробежали сканирующими лучами, дольше всего задерживаясь на руке с татуировкой журавля.

– Думал, сведешь.

– Если только вместе с памятью. Не знаешь как?

– Знал одну специалистку, которая знала.

– Где ты был?

– Не здесь, но рядом. Рад, что ты в конце концов написала.

– Я прислала тебе креветку.

– Думал, рака. Обычно этот смайлик шлют мои подружки, когда хотят по…

– Ясно!

– …пойти в суши, – закончил фразу Максим.

– Я хотела прислать скрепку.

– Что?..

Я заметила, как он напрягся и придвинулся ближе, перекидывая мои коленки через свои, пока облокачивался на спинку лавки.

– Скрепку?.. – Почему-то этот смайлик что-то в нем взбудоражил.

– Ну да, канцелярскую. Самый безобидный и ни на что не намекающий смайлик. Ни суши, ни жезл, ни персик.

– Уверена, что скрепка – это что-то обычное? А как же зажимы для груд…

– ЯСНО!

– …груды бумаг, – дернул он бровью. – А ты что подумала?

Не знай я Макса, могла бы решить, что он готов сказать что-то непошлое и даже умное. Но какая умная ассоциация возможна к слову «скрепка»?

– Ну а что она может значить?

– Пусть она будет значить, что мы скреплены чем-то… понятным только нам. Чем-то из прошлого… – вздохнул он.

– Того или этого? – не понимала я, говорит он о нашем детстве, когда были обнаружены два мертвых тела, или о том прошлом, когда между мной и Максимом возникало притяжение двух пока еще здравствующих тел.

– Я по тебе скучал, – тихо добавил он и резко отвернулся.

– Я тоже, Максим. Честно.

– Черт! – ударил он кулаком по доскам лавки справа от себя, и пара из них треснула. – Кирыч, мне лучше уйти!

– От себя не уйдешь, Максим, и прошлое не забудешь.

Уверена, теперь он не понимал, что я имею в виду. Должен ли он сбежать от меня, от прошлого – забыть и то и другое?

– Я не могу, Кирыч… не могу смотреть на тебя…

– Вы что, сговорились все?! – швырнула я шарфом Максиму в лицо.

– Думал, смогу вот это все: «привет, как дела, ла-ла-ла»! Но нет.

– Из-за Аллы? Из-за того, что мы сделали?

– Из-за того, чего мы никогда не сделаем.

Он закрыл лицо ладонями, энергично растирая веки.

– Как будто не было этих двух тысяч ста девяноста двух часов без тебя, сто сорок пять из которых я выслушивал бубнящие с экрана ноутбука головы, мотивирующие: «Живи! Все еще будет! Чувства пройдут…» Но, – растопырил он пальцы и все-таки взглянул на меня, – они не прошли, Кира. И если ты была влюблена в Серого… как я в тебя, значит, мы чертовы мазохисты – любить так сильно тех, с кем быть не можем.

Любовью выше неба, как мне казалось, я влюбилась когда-то в Костю. Максим молчал, срывался, убегал и врал. Он знал про Аллу и Яну, но никак не помог мне, продолжая бороться за свою жизнь, а мою поручил Косте.

Чувства к Максиму были иными. Чем-то невыносимо притягательным, саморазрушающим и адским. С ним во мне вспыхивала та запретная сторона, которую я боялась обнаружить.

Не из-за обычного страха, как боятся нормальные люди.

А из-за страха, что мне понравится оказаться на той стороне… где-то за пределом, куда меня зовут Ира с Мирой. Где-то там, где я больше не буду собой.

Я должна была решить, готова ли вместо полета в небо с Костей рухнуть в преисподнюю с Максом? Готова ли я стать его Гекатой – богиней ядов и ночных кошмаров?

Не зря же Алла назвала так своего хорька, которого я забрала себе. Что, если Алла знала? Она знала, что Геката окажется со мной. Или что я окажусь Гекатой, влюбившись в Макса.

Какие катастрофы я притяну, приблизившись к нему?

Понимая теперь Аллу чуточку больше, я бы сказала, что таков был ее план с самого начала. Она знала, Макс привяжется ко мне. Вместо ролевой игры по плану Аллы начнется игромания, в которой останется одна лишь мания зависимости. И бросить игру Максим смог, только бросив меня.

Исчезнув, пропав, стерев все, что мы когда-то пережили.

Он отпустил меня, как я отпустила Костю к его подставной невесте, ставшей теперь его реальной девушкой. Костя жил под новым именем Кирилл и любил Машу с ее дочкой Лией. Вместо детектива со мной он выбрал мелодраму с ней.

Выбрал семью, где «семь» означает жизнь, я же выбрала расследование плюс-минус шести смертей, пока их не стало семь.

Я сделала все, чтобы раздобыть противоядие для Кости, но большее, что я могла для него сделать, – дать выбор.

Он выбрал чье-то небо, а я выбираю свою преисподнюю.

Противоядие из оранжереи Аллы до сих пор поделено на две части. Одна в серебряном кулоне всегда у меня на шее. Вторая в таком же, но золотого цвета спрятана в моем столе в Нижнем Новгороде. Миллиметровый мост между мной и Костей – тоньше волоска, тоньше нитки, тоньше паутинки, но мне он нужен. Мне нужен этот мост, чтобы не забыть дорогу в небо, где когда-то я была чуточку и так недолго счастлива.

Прошло достаточно времени, чтобы я убедилась – Костя счастлив с новой журавушкой и ее птенчиком. Я не браконьерша, которая подкрадется и пыхнет в лицо Кости пыльцой: «НА! Получай свою память обратно! Живи теперь с этим как хочешь! Мучайся, как все мы!»

Пора было перестать мучить и Максима.

И себя.

– Ты не можешь уйти, – убрала я руки с его лица, наслаждаясь тем, что он не жмурится, как некоторые, и не отводит взгляда. Наоборот, страстно желает меня видеть. – Не сейчас. Не так. Не раньше, чем мы поговорим.

Я все еще держала его за запястья. Подняв руку, он поцеловал мою ладонь в тыльную сторону.

– Верну водителя, – потянулся Максим к мобильнику. – Здесь недалеко ресторан. Можем там поговорить.

Разжав руки, я отпрянула.

– Что? Нет… я не пойду в ресторан… я не могу… там же бокалы… а еще ложки…

– Ложки? – вытянул он руку, не давая мне отступить слишком далеко. – Кира, о чем пойдет речь? Ты не… Если ты скажешь, что выходишь замуж… скажи сейчас, пока я трезвый.

– А ты пьешь?

– Нет, но начну, сестренка!

– Ничего такого. И хватит называть меня сестрой.

– Нейролингвистическое программирование. Психолог советовал. Я записал тебя в телефоне «Сестра Кирилия».

– Кирилия?

– Я назвал тебя так возле храма, помнишь? Наутро после того, как отправил ночевать в комнату Кости.

– Не будем говорить про Костю. Я выманила тебя креветкой не из-за него.

Взяв самокат за руль, я покатила его по асфальтированной дорожке. С противоположной от него стороны шел Максим, перечисляя места, где мы могли бы поговорить: ресторан, кафе, бар, пиццерия, пельменная, хинкальная.

– Слишком много людей и…

– Слишком много ложек, помню. Можно ко мне, – предложил он.

– Слишком мало людей, – выдохнула я.

– Зато обещаю – никаких ложек!

– И свет не включай.

– Сестра Кирилия, я…

– Хватит! – закричала я, чуть не выронив самокат.

Бедный Франкенштейн. Ему и так уже досталось днем, когда мы с Камилем замерли на трассе в потоке машин.

– Вы в Москве все такие напряженные.

Макс обошел самокат. Выдернул ногой тормоз, отцепил мои пальцы от руля.

– Что случилось? Ты бледная и…

– И какая?

– Такая, как я помню… только грустная. Выгнали из универа? Со стажировки? Я только звякну, тебя везде восстановят. Забей, пойдем в кино. Не на последний ряд для поцелуев, а на самый первый, где коллеги сидят через кресло. Хочешь?

– Ладно, – согласилась я, – поехали уже быстрее…

– В киношку? Давай.

– Нет, к тебе. Ты там без… Роксаны?

– Ну, – задумался он, – надеюсь, Тамара, Динара и Луара с Варварой успели подобрать лифчики и покинуть пентхаус.

– Поселился на чердаке? – заставила я себя улыбнуться, чтобы перестать демонстрировать на лице подборку восьмисот восьмидесяти семи истуканов острова Пасхи.

– Люблю уединение. А еще там есть балкон, чтобы смотреть иногда на небо.

– Зачем тебе оно?

– Вдруг журавль мимо пролетит? А я не увижу.

Максим вскочил на самокат и подал мне руку, но я отказалась:

– Он проезжает шестнадцать километров в час. И вдвоем на них запрещено кататься.

– А когда меня волновали дорожные правила, Кирыч! Прыгай! Ты хочешь спереди или сзади? В смысле ехать. Впереди меня или за моей спиной?

– Хочу сзади тебя.

– Интересный выбор, – сузились его глаза. – Никто еще не хотел меня так.

– Макс…

– Ну, – взялся он за рукояти, вставая на платформу, – готова? Держись только крепче.

– Не сломай ничего, ручная работа все-таки.

– Кажется, я бегаю быстрее, чем едет твой конь.

Встав позади Максима, я долго решала, как лучше за него ухватиться: за плечи или за талию? А у мужчин есть талия или это место называется как-то иначе? Максим наслаждался моим замешательством.

– Ясно, – выдохнул он, когда прошло пять минут, а я – то спрыгну с платформы самоката, то неуверенно прикоснусь к его плечам, словно собираюсь танцевать с ним на первом школьном огоньке в третьем классе. – Если это танец, я поведу.

Он соскочил с платформы и поставил меня вперед, сам оказавшись сзади. Пальцы опустил на перекладины руля и перекинул себе за спину мой спортивный рюкзак, брякнувший железками.

– Капкан с собой возишь? – среагировал он на звук.

– Силки. На журавлей и воронов.

– Не бойся, я не прижмусь к тебе. Готова? – подстраховал он меня рукой, придерживая сбоку, и начал движение с крутого разворота.

Самокат легко и бодро покатил нас по выделенной для велосипедистов дорожке. Одно удовольствие ехать по набережной: слева вода, справа дорога и историческая застройка зданий – вот бы жить в такой квартире с балконом и видом на реку, на прогулочные теплоходы и кафешки, где по утрам пахнет эспрессо и круассанами.

Я чувствовала, как Максим изо всех сил пытается держаться подальше от выпирающего балкона моей пятой точки. Я смахивала выбившиеся пряди, чтобы они не хлестали Макса по лицу. Когда сделала это в четвертый раз, он остановил мою руку, чтобы оставила как есть.

Сквозь прорези кожаной перчатки я чувствовала его горячие пальцы, что держали меня (если такое возможно) за отпечатки пальцев. Он не знал, как допустимо прикасаться ко мне, а я не знала, что почти отсутствующие прикосновения могут так возбуждать.

Он не знал, что я ему не сестра. Я не знала, что мы будем делать, когда я расскажу ему об этом.

– Тормознем, – вильнул он самокатом в сторону.

– А что тут?

– Бабушки вдоль дороги.

– Ты не оговорился? Бабушки на трассе? Может, девушки?

Макс рассмеялся:

– Хочешь, чтобы я купил еще один курс психотерапии против геронтофилии [3]? Я полгода учил термин «неполнородные сиблинги» [4]. Вон, – кивнул он, не давая мне возразить, – цветы продают. Настоящие. Садовые. Я никогда не дарил тебе цветы, сеструха.

– Макс… – выдохнула я, устав одергивать его на каждом «сестринском» повороте.

– Гладиолусы, хризантемы, ромашки? Поддержим малый бизнес!

– Я не могу выбрать… – растерялась я, не зная, у кого же из бабушек купить.

Максим обернулся и махнул куда-то через дорогу. Я успела заметить белый минивэн, отъехавший от тротуара. Пара человек перебежали трассу, беря в кольцо и нас с Максимом, и бабуль с гладиолусами.

– Если не можешь выбрать бабушку на трассе, покупаем всех! То есть все цветы, – дал он указание своим людям, а мы продолжили свой путь, вернувшись к самокату.

– У тебя охрана? От кого?

– Кто знает, сколько у меня еще кузин или сестер найдется и будут ли они, как Алла.

– Будут ли они, как я?

– Не будут, – вильнул он так и ускорился, чтобы по инерции я завалилась ему на плечо, а потом на грудь, – таких, как ты, больше нет.

Максим пересек трассу и свернул во двор, останавливаясь около первого дома, смотрящего в сторону реки.

– Ты здесь живешь? – подняла я голову. – Обожаю этот район. Вон, – заметила я кафешку «Вермильон», – у меня в доме такая же сеть булочных. Я все время у них покупаю. Тоже поддерживаю малый бизнес.

– Теперь и я буду.

– Я про хлеб, если что, а не про покупку всей булочной.

– Спасибо за уточнение, – припарковал он самокат. – Пристегиваешь или так оставляешь?

– Так можно. Он заводится только от магнита в моем браслете, – продемонстрировала я перепаянный старый браслет от фитнеса.

– Пойдем, покажу, как живу. Холостой и одинокий.

– По понедельникам? Когда профилактический день для отдыха от свиданий?

– Сегодня же как раз понедельник! День общения с родней!

– Слушай, Макс… – попробовала я хоть как-то намекнуть о предстоящем разговоре.

– Прости, Кир! Больше не буду шутить про родню, обещаю! Все, все…

Он открыл дверь с домофоном, пропуская меня вперед. Мы поднялись на последний этаж чердака, который богатеи называют «пентхаусом», и он отпер дверь ключом, а не отпечатком ладони, как когда-то в кастрюльной квартире.

– Проходи. Обувь не снимай. Кухня слева, справа – все остальное. Свет не включаю, как ты просила.

Я вошла и сразу шарахнулась от трюмо у стены с трехметровым в диаметре круглым зеркалом.

– Ты чего?

Я уставилась себе под ноги:

– Не люблю зеркала…

– Серьезно? Завтра их здесь не будет.

Максим исчез, и в комнате за белой дверью с серебряным витражом что-то зашуршало.

– Вот! – вернулся он с огромным клетчатым пледом. – Закрою, как попугая.

– Этаж у тебя слишком высокий. Мне нравится ближе к земле. Женя помог арендовать классный вариант на втором.

Максим встал на мягкий пуф и накинул плед на зеркало. Мое сердцебиение сразу пришло в норму. К счастью, он не спросил, что это за ОКР с зеркалами (и с ложками) и почему я так среагировала.

– На балконе зеркал нет. Посидим там? Тебе чай или кофе? – предложил Максим.

Меня обдувал прохладный ветер. На балконе пахло свежестью, тополиным пухом и кофейными зернами – то ли из кафе, то ли с кухни Макса.

– Люблю, когда рядом вода, – вдыхала я смесь ароматов.

Макс спросил из распахнутого окна, пока жужжала кофемашина:

– Поедешь в выходные на пляж? Парни зовут. Девчонки тоже будут. Погоняем на вейкбордах за катером. Поможешь провести отбор подружки для меня на предстоящий сезон. Застрял в выборе между Настей «четвертый-размер» и Надей «попа-тверк»!

– Может, и поеду, – пожала я плечами.

– Только смотри! – выглянул он через форточку кухни. – С пацанами «микро-размер-мозгов-и-жезлов» знакомить не буду! Все они бабники, как я! Только я «макси». Я же все-таки Максим, во мне все – максимальное.

– И хвастовство на первом месте.

Он вышел на балкон, держа на подносе пару дымящихся чашек, полных до краев.

– Я должен блюсти честь кузины и отгонять от тебя новых журавлей! – хохотнул он, но понял, что на этот раз переборщил с иронией.

– Прости.

– Не извиняйся.

– Нет, я урод. Ты любила его. И, наверное, до сих пор… А я до сих пор… ну ты и так уже слышала. Все. Молчу. Забудь. Обещаешь, что забудешь мои слова?

– Про сестру, – кивнула я, – забуду. И ты забудь. Не знаю, как сказать. Может, прямо? Без прелюдии?

– Девушки обожают мои прелюдии… Молчу!

– Тогда прямо, – выдохнула я. – Ты мне не брат. Мы не родственники. Вообще никто. В смысле, генетически мы совершенно чужие. Я хотела как-то подготовить тебя, но не получается. Ты все шутишь и шутишь про родство…

Поднос в его руках накренился, и обе чашки заскользили по серебру, как я когда-то скользила на коньках по льду. Кофе сорвалось водопадами на мою одежду.

Отбиваясь от чашек, я обожгла ладони. Осколками фарфора царапнуло по щиколоткам.

– Черт! Быстрее под холодную воду!

Я перешагнула битое кофейное месиво.

– Где ванная?

– Иди за мной. Стой! – остановил он меня у двери. – Там зеркало. Сейчас. Секунду!

Максим захлопнул перед моим носом дверь. Через мгновение он вынес замотанный в халат прямоугольник – судя по звуку, что я слышала мгновение назад, – оторванную зеркальную створку, которой закрывают полки.

– Спасибо. И, – остановилась я на секунду в проеме, – спасибо, что не спрашиваешь.

– Я хочу, – опустил он поклажу на пол, – спросить про другое. Но потом. Давай сюда.

Максим крутанул холодный кран, и я вытянула ладони под остужающий поток. Он намочил полотенце, опустился на колени.

– Нужно снять легинсы. Холодный компресс успокоит кожу.

Если бы я сняла сейчас легинсы, мои трусы оказались бы напротив его лица.

– Я сама, – забрала я полотенце.

– Да… конечно… я закажу новые шмотки.

– Не нужно! – кричала я ему в спину, когда он выходил из ванной.

– Тогда ты или поедешь домой в белье, или заночуешь здесь, пока твои не высохнут. Сорок четвертый размер? – заглянул он, одновременно стуча.

Его взгляд юркнул по моим обнаженным ногам, и дверь снова с силой захлопнулась.

Когда боль от ожогов немного утихла, я замоталась банным полотенцем от пояса до пяток и вышла из ванной. Максим сидел на полу, прислонившись спиной к стене напротив и вращал смартфон, словно спиннер.

Его охранники успели занести в квартиру скупленные цветы, положив их горками в проходе. Я отвернулась от трех похожих на могилы кучек.

– Ты уверена? – спросил он, рассматривая мой шестой палец на левой ноге. – Откуда информация?

Я села на пол напротив него, прислоняясь к стене так, чтобы не видеть срезанные «мертвые» стога соцветий, и принялась рассказывать:

– Кровь осталась на моем платье, когда тебя ранило деревом, пробившим лобовое стекло. Воеводин проверил дважды. Отрицательно. Мы не родня.

– Она… – скривил он губу, – Алка сказала мне на том злосчастном пикнике, что мы с тобой чужие.

– Сказала?

– Еще и просила запомнить. Ты ведь приехала в резиденцию. Я знал, кто ты. Я тебя… целовал. Помня ее слова, что мы чужие.

– А потом?

– Потом оранжерея, мертвая Алка и твоя вооруженная гениальная бабуля. Алка, – повторил он. – Она могла придумать любую пытку, и моя вера в сестру – не сестру выглядела идеальной. Я решил, что она соврала тогда… в детстве.

– Ты запутался.

– Давно ты знаешь правду?

– Дольше я не знала, как тебе сказать. И что ответить.

– Кому?

– Тебе, Максим. Что ответить, если ты спросишь…

– Пойдешь ли ты со мной на свидание?

– Нет, – улыбнулась я, – кого тебе выбрать: Настю-четвертый-размер или Надю-попу-тверк.

– Я выдумал их. Как выдумывал тебя. В фантазиях все свободны. Еще в мечтах и снах. Там я мог делать что угодно. Там только ты. Я хотел застрять с тобой навсегда в тех снах.

Покосившись на уголок съехавшего с зеркальной створки халата, я произнесла:

– Я боюсь застрять внутри них, Максим. Внутри зеркал.

– Я не отпущу тебя ни в какое зеркало, Кирыч. Никогда.

– Боюсь, нас не спросят.

– Нет, – звучал его голос тихо, но твердо и решительно. – Я не потеряю тебя дважды. Никакое зазеркалье не заберет тебя.

– Я рассказала про тест, Максим, чтобы ты поговорил с отцом. Кто твоя мать? Почему правду о ней скрыли?

Закрыв глаза, я прикоснулась виском к стене, приятно охлаждая начавший пульсировать висок.

Раздался шорох. Максим теперь сидел рядом со мной. Я ощутила его дыхание совсем близко от своей изогнутой шеи. Словно вампир, он легонько уткнулся в мое плечо, решая, разорвать ли ему артерию в клочья или превратить меня в такого же вампира, как он сам.

От его выдоха кожа согревалась, от вдоха охлаждалась, покрываясь мурашками.

Вытянув руку, он провел пальцами по сонной артерии.

– Ты ждала и не писала мне, чтобы дать время нам обоим.

– Время?

– Мне – забыть тебя. Себе – забыть Костю.

Он провел кончиками пальцев по коже возле моего уха, еле ощутимо прикасаясь губами, словно лапки бабочки опустились на лепесток.

– Если ты любила так же, как я люблю тебя… навсегда стереть такое чувство невозможно. Я плевал на романтичный бред, пока не появилась ты. Нет, не так. Пока ты не исчезла. Поцелуй возле оранжереи, когда твоя бабушка-Рокки, обвешанная ружьями, сообщила, что мы брат и сестра, тебя отобрал. Что я только не делал, лишь бы забыть. Надеюсь, ты не забывала Костю таким же путем.

Я покосилась на него.

– Клин клином вышибал? – поняла я, что он имеет в виду череду бесконечных подруг.

– Я их не помню. Снова и снова возникало твое лицо, когда смотрел на них, твой взгляд, когда ты смотришь, как сейчас, – насквозь и вовнутрь. Как умеешь только ты. Какой можешь быть только ты.

– Но это еще не значит, что я нормальная.

– Но и я тоже нет. Признайся, сколько раз ты ходила в морг? Два, три?

«Двести двадцать три…» – подумала я.

– По делу или на обеденный перерыв?

– Ты не моя кузина. К счастью.

Он помолчал, но все-таки добавил то, что я и так знала.

– Ты ее кузина.

Максим был прав. Я резко начала ощущать себя иначе после событий в оранжерее.

– Что-то от Аллы просыпается во мне. Что-то… нехорошее. Агрессия. Когда я метаю спортивные ножи, я представляю людей, Максим. Всех, кого бы я хотела поставить к стенке.

– Вот это я и люблю в тебе, Кирыч.

– Черную сторону латентной убийцы?

– Серой стороны в тебе не осталось.

– А белой?

– А белой в нас нет с того пикника.

Я повернула к нему голову.

– Ты мне все рассказал? Ты не знаешь, кто убил моих сестер?

– Один из тех, кто был там. Или никто, и следствие не ошиблось – они сорвались, – ответил он. Помолчав, добавил: – Ты никогда не остановишься? Не перестанешь выискивать правду?

Прикрыв глаза, я приблизилась к нему первой.

– Поэтому пошла в следователи. Я узнаю, что произошло. И, Макс, мы ведь с тобой не убийцы? Ты ведь понимаешь, что я не серьезно про… ножи?

Я спросила, а он испугался слова «убийцы», и его пробрала дрожь, что передалась мне тоже.

– Мы спасли семерых в оранжерее. Если бы Алла выстрелила… – пояснила я свою мысль.

Снова расслабившись, он провел пальцами по моей щеке, продолжая то здесь, то там еле ощутимо касаться губами моего лица, шеи, плеч. Он не целовал меня, он словно бы боялся нашего сближения больше, чем я сама.

– Шестерых, Кирыч. Меня ты спасла только сегодня.

Наши глаза больше не смотрели прямо друг на друга, теперь их привлекали губы. Долгое томительное сближение пересохших друг по другу душ, знающих в томящейся пустыне каждую песчинку, мечтающих о передышке, пусть мимолетной, пусть до следующей бури, что случается раз в столетие, – мы оба желали перестать мечтать о воде, почувствовав дождь губами, оказаться в оазисе на миг или навсегда, что сейчас одно и то же.

Но мы не могли. Мы не были готовы вкусить и напитаться друг другом.

Как одинаково заряженные магниты, я отталкивалась от Максима, а он от меня – столь же мучительно медленно, миллиметр за миллиметром, не в силах преодолеть сопротивление. Мы так и не коснулись губами губ друг друга. К счастью, меня не прострелил лицевой паралич от неожиданности, когда в домофон раздался звонок, оповещающий о доставке новых легинсов.

Спустя три попытки курьера дозвониться и достучаться, Максим зажмурился, отстраняясь от меня, резко оттолкнулся руками от пола и вскочил на ноги, перепрыгивая цветочные кучи, бегом забрал пакеты и вернулся в коридорный полумрак.

Но меня там уже не было.

Я решила подождать на кухне, встав так, чтобы нас разделяла широкая барная стойка.

Магниты все еще были заряжены одинаково, и коснуться его губ я не могла.

– Кира? – поставил он пакеты на столешницу. – Это не какой-то пранк? Не месть? Не прикол? С тестом на родство?

– Думаешь, я способна так издеваться над чувствами?

– А у тебя они есть? Ко мне? Хоть какие-то?

– Хочу это понять. А ты хочешь?

– Хочу ли я? – усмехнулся он. – Кирыч, если я подойду сейчас к тебе, от этой барной стойки останется пара щепок. Но я не сделаю ничего, если ты не захочешь. Не позвоню, не приглашу, не… прикоснусь. Пока не… – улыбнулся он, – не пришлешь смайлик с креветкой.

Я открыла пакет, выуживая воздушную белую юбку ниже колена, совсем прозрачную и с огромным разрезом.

– В такой на работу не пойдешь. – Я уже видела, как сквозь ткань проступит окантовка нижнего белья.

Размотав полотенце и переступив через пояс, я водрузила юбку, севшую точно размер в размер низко на бедра. Вместо топа Максим выбрал для меня мягкий хлопковый корсет в бежевый горох. Закончив переодеваться, я поняла, что все это время Максим, сделав вид, что отвернулся, смотрел на меня в отражение серебристой створки духовки.

Я вскинула взгляд туда же – в отражение – и не увидела ничего нового: снова раздвоившуюся себя – моих сестер, удаляющихся в глубь бесконечности. Зажмурившись, я вскрикнула, рухнув руками на столешницу, перекидывая вперед волосы, чтобы закрыться от них.

Чтобы перестать их видеть!

Максим подорвался с барного стула, опрокидывая его. Перегибаясь через столешницу, он убрал руками волосы с моего лица.

– Кира… что? Скажи. Что ты там видишь?

Он убирал с моего лица растрепанные локоны, пока я пряталась в сгибе его локтя.

– Отражения… Но не мои…

– Завтра здесь не будет ничего, что отражает. И ложек… – сообразил он. – Договорились? Ну же, – отодвинул он меня от духовки, поворачивая лицом к кухонным ящикам, – смотри на меня. Могу зажмуриться, чтобы ты не отражалась в моих зрачках.

Он действительно зажмурился, и я прижалась к его груди. Чувствуя, с каким облегчением и как бесконечно долго он выдыхает, как руки его прижимают меня, наконец-то смогла выдохнуть и я.

За окнами наступила ночь, а мы продолжали стоять уже пару часов все там же, укутанные друг другом, покачиваясь на колеблющихся грудных клетках под ровный стук сердец-метрономов.

Аккуратно прижав мою голову к плечу, Максим на мгновение присел и плавно поднял меня на руки.

Я чувствовала, что начинала дремать. Больше своих отражений с исчезающими в глубине зеркал сестрами я боялась только своих снов. Что бы ни происходило в них, что бы я ни видела, любой человек представал во сне в виде птицы. Бывало, я видела целую стаю серых журавлей. Такое случалось, когда в сновидения врывался Костя – в единственное наше убежище, где мы могли встретиться. В единственные передышки между кошмаров.

Без единого прикосновения, без единого намека на флирт или воспоминания о нашем прошлом романе.

Рассматривая меня небоокими голубыми глазами, он всякий раз удивлялся:

– Кира, это ты? Та Кира из прошлого?

Когда-то в Калининграде на этот вопрос я ответила ему: «Той Киры из прошлого больше нет».

Но теперь все поменялось, и мои слова прозвучали иначе.

– Нет, Костя, – ответила я, – того прошлого больше нет.

Глава 4

Немного живы, немного мертвы

Чувствуя прохладу свежего постельного белья, я перевалилась на бок, крепко прижав к себе подушку. Тяжелое теплое одеяло опустилось сверху, обволакивая коконом.

– Все будет хорошо, Кирыч, – погладил Максим меня по спине. – Теперь все будет хорошо. Обещаю.

Максим не остался в спальне. Ни на другой стороне кровати, ни на софе, ни в кресле. Задернув шторы, он закрыл за собой дверь, и через несколько мгновений мои серые крылья в рюшах смольной окантовки врезались в кучевые облака над Куршской косой.

Там, где птичья станция Фрингилла, там, где бродит пара журавлей по имени Кира и Костя.

Если богиня кошмаров Геката не замечала меня, я не видела во сне сестер, не видела Аллу и могла передохнуть, паря над облаками. Иногда посреди ночи я просыпалась, вскрикивая. Я не помнила, почему резко срываюсь на обессиленных крыльях. Почему испытываю паралич – словно от смирительной рубашки – в ногах и руках? Почему не могу встать с кровати и сделать и шагу?

В четыре утра я застелила за собой постель, собрала с пола все цветы, поставив их в ванную-джакузи, словно в вазу, и ушла из квартиры Максима, так и не поняв, где он решил заночевать.

Доехав на самокате до дома, покормила недовольную Гекату и уселась за конспекты и разбор электронной почты.

Работала я чаще всего за столом, прижатым столешницей к подоконнику. Тарахтение старенького ноутбука напоминало мурчание кота. Вокруг экрана теснились серебристые подносы с оплавленным воском и недопитые чашки кофе. Подлокотник кресла был завален блузками, пиджаками, гольфами и юбками плиссе – на случай, когда требовался деловой стиль.

На полу же рядом драные джинсы, легинсы, футболки и спортивные топы с шортами.

Никаких зеркал, никаких лампочек в люстрах.

Единственным источником света кроме свечей осталась настольная лампа с зеленым плафоном, точная копия тех, что стоят в Библиотеке имени Ленина. Хозяйка убеждала, что не копия, а та самая – изумрудная и грибовидная, хранившаяся в семье с 1920-х годов.

Я сама, работая по ночам, походила на персонажа Александра Грина по имени Джон Ив из рассказа «Зеленая лампа». Каждую ночь разгребала почту от Воеводина, как Ив читал медицинские книги. Каждую ночь за моим стеклом мелькал зеленый свет. Ив выучился на врача, проводя все время за книгами у зеленого абажура, получится ли у меня выучиться на следователя?

За три месяца я успела прочитать всю программу первого курса и уже готовилась браться за вторую стопку – с книгами следующего года обучения. Но никакая методичка, никакой учебник не были полезней даже на йоту, чем «Психология криминалиста. Первый курс».

Эту книгу я знала наизусть вплоть до каждой запятой и точки.

Закончив урчать, ноутбук открыл мне первое письмо от Воеводина, набранное не клавиатурным шрифтом, а написанное чернилами, потом отсканированное и отправленное во вложении.

Воеводин объяснял это тем, что его рукописный текст никто не сможет подделать, а машинописный – кто угодно. Рассматривая витую подпись «В» внизу листка, я понимала разумность маневра, но еще не разгадала, скрывается ли за этой буквой он сам или та самая «вера», в которой существовал Семен Михайлович, в которой он брался за досье, отброшенные нигилистами криминально-следовательских храмов.

Письмо Воеводина гласило:

«Кира, доброе утро. Сделай, пожалуйста, распечатки по стандартной форме шести дел, о которых говорили недавние гости. Отнеси краткие версии Камилю и проследи, чтобы он не вскрыл кого лишнего.

Прикладываю, как обещал, досье на Камиля Смирнова.

Ты увидишь много закрашенных черным строк, это не моя работа. Так поступают в засекреченных архивах. Поверь, в твоем досье тоже были вычеркнутые строки.

Больше, чем у Смирнова.

Как прошла встреча с М.? Как он принял новость, что вы теперь… свободны друг от друга?

В.».

Я быстро напечатала ответ:

«Стандартные формы подготовлю и передам Камилю. Встреча с М. прошла над холмами срезанных ромашек, сопровождалась битыми чашками и ошпаренными ногами. Вот только свободны ли мы друг от друга и может ли это «от» превратиться в «для»?

К.».

Мы с Воеводиным могли позволить себе пофилософствовать, не соблюдая нормы корпоративной переписки. Старый следователь становился понятней мне в письменной эпистолярной форме куда сильнее, чем в аудиальной и визуальной.

Если бы я искала идеальные кусочки пазла для Воеводина, ими бы стали небо, звезды и особняк Страховых. Только с ними вкупе он превращался в законченный образ.

Взяв линейку, я отодвинула занавеску и заглянула в небо через образовавшуюся щель. Или позволила небу заглянуть в мое убежище?

Скачав карточки по шести жертвам, я решила ознакомиться с делом Камиля. Если уж он прочитал мой файл, я имею полное право прочитать его.

Документ поведал вот что:

Камиль Агзамович Смирнов (?). Возраст – двадцать восемь лет. Домашний адрес (оказалось, он живет в паре остановок на метро от моей съемной квартиры). Имена родителей без отчеств и фамилий тоже стояли под вопросительными знаками, но они давно умерли. Братьев и сестер нет. Детей нет. С трех лет воспитывался в интернате.

Далее шла череда номеров школ и аббревиатура медицинского вуза, который он окончил. Свидетельство о заключении брака и свидетельство о его расторжении.

– Ты был женат? – удивилась я браку больше, чем детдому. Неужели столь далекий от чувств человек успел побывать в ячейке общества? – А что означает знак вопроса после фамилии?

Вот уж не ожидала, что Смирнов удивит меня фактом брака. Я бы скорее поверила, что он отсиживал срок, как предполагала Таня за обедом в кантине.

– И полгода не прожили вместе, – быстро посчитала я. – Пять месяцев со свадьбы до развода.

Камиль был из тех, кто, получив на День святого Валентина парное бычье сердце, расплывется в искренней довольной улыбке.

Накинув шарф на абажур зеленой лампы, сделав свет еле ощутимым, я продолжила читать: хирург, реабилитолог, анестезиолог, реаниматолог, специалист по микроскопическим исследованиям гистологических препаратов, диплом с отличием, почетные грамоты, поздравительные государственные телеграммы.

Я пролистывала все неинтересное, не утруждая себя чтением фамилий и ведомств, признавших заслуги Смирнова.

– А вот это уже по нашей части.

Начались страницы с вымаранными строками. Из всех листов дела прочитать получилось следующее: «Камиль Смирнов Ракиура акупунктурными техниками, в то время как не подлежит доказательному методу. ».

Плюс сто тридцать три страницы, замазанных черным.

– Ракиура. Тот остров, откуда овальный белый камень, – бросила я взгляд на отданный мне Воеводиным артефакт – ключ к разгадке Камиля. – Акупунктура… Ты убил кого-то на тайском массаже? А при чем тут камень? Квест, а не стажировка… – выдохнула я, бросив взгляд на рассветное небо.

«Ракиура», – читала я в интернете подробности, – остров Стюарт, который находится где-то в Новой Зеландии».

– Ты родом из Новой Зеландии? Был там по работе, на стажировке, с медицинским Красным Крестом? Что такого секретного может быть в акупунктуре? Почему сто тридцать три следующих листа вымараны? Кто же ты, Камиль? – рисовала я в уме его образ. – Кто оставил на тебе паутину шрамов, выстрелив в упор в висок? И за что?

В следующих письмах Воеводин переслал файлы с делами погибших, о которых шла речь на вчерашнем совещании. Все жертвы покончили с собой по непонятной причине, и каждый исполнил свой уход весьма нестандартным способом.

В графе «Причина смерти» всех шестерых значился код неуточненного психического расстройства.

Моя мама тоже вела себя странно, и за все это время ей не поставили ничего другого, кроме тяжелой формы посттравматического стрессового расстройства с необратимыми изменениями поведенческого спектра. Да, она высаживала герань на могилах сестер в моменты нервного истощения, даже если на дворе февраль, но не выходила под фуры, как на освещенную прожекторами сцену. Она никогда никому не вредила (кроме аквариумных рыбок папы, пожаренных и съеденных ею, но мы старались не вспоминать о том инциденте).

Мама принимала препараты, но полностью вернуть ее из собственных миров не получалось. По крайней мере, она наконец запомнила, что я Кира, перестав называть меня Ирой или Мирой.

Открывая дело за делом, я читала о новых жертвах и выбранных ими способах убить себя.

Жертва номер четыре – Галина Семеновна Лучко. Шестьдесят четыре года, пенсионерка, в прошлом юрист в строительной компании. В заключении о смерти речь шла о наличии в желудке

кислорода (O): 49 %,

кремния (Si): 33 %,

алюминия (Al): 7,13 %,

железа (Fe): 3,8 %,

углерода (C): 2 %,

кальция (Ca): 1,37 %,

калия (K): 1,36 %,

натрия (Na): 0,63 %,

магния (Mg): 0,6 %.

Патологоанатом написал со знаком вопроса: «Земля? Грунт для рассады? Масса извлеченного – 3566 грамм. Прободение [5], заражение крови. Причина употребления в пищу 3566 грамм грунта(?) неизвестна».

– Грунта? – пролистала я фотографии опрокинутых стаканчиков с рассадой, что были сделаны криминалистами на месте трагедии.

Весь пол на балконе Лучко оказался засыпан землей и пустыми торфяными формочками. Окантовка черной земли вперемешку с рвотными массами покрывала рот погибшей. Глаза пучились из глазниц белыми шарами. Капилляры в них лопнули.

На снимках я заметила присутствие кала и мочи. Это происходит при асфиксии, а также с повешенными, когда у них опорожняется кишечник, поэтому анальный проход приговоренных к такому виду казни обычно затыкают огромными медицинскими тампонами.

Лучко умерла от удушья.

Она съела три с половиной килограмма грунта, пока не разорвался ее желудок. Задыхалась, но продолжала жевать торфяные стаканчики для рассады, как будто это десерт из шоколадных коржей и крема.

– Камиль собирается доказать ее поведение действием яда?

Я быстрее бы поверила, что серийник приставил дуло пистолета к голове ее ребенка, и поэтому она убила себя так. Или они сектанты? Или это гипноз?

Заполнив карточку на Лучко для Камиля, я перешла к пятому погибшему.

Мужчина восьмидесяти девяти лет, Денис Анатольевич Вяземский, сценарист, театральный постановщик. На фотографии как из паспорта на меня смотрел рыжеволосый коротко стриженный мужчина, широкоплечий и спортивный, с отбеленными ровными зубами. Я не дала бы ему больше семидесяти.

А вот с фото, сделанного на столе для вскрытий, пялился беззубый рот с губами в форме юбочки из тончайшей марлевки, опустившейся на осиротевший овал десен. На следующем снимке с приподнятыми губами я увидела, что овал похож на цемент, из которого выкорчевывали столбы или забор – пилой и молотком.

Так Вяземский поступил со своими зубами.

Рядом на столе врача, проводившего вскрытие, можно было рассмотреть ванночку, где были сложены в кучку поломанные белые резцы, клыки, премоляры и моляры.

По предварительному заключению, Вяземский самостоятельно удалил из своей челюсти все вставные импланты. Он погиб из-за потери крови и болевого шока. Он ведь был сценаристом, а не стоматологом и зубы себе выбивал тем же самым способом, что египтяне выбивали из камня блоки для строительства пирамид (и речь не о помощи инопланетян).

Долото, колотушка, пила, молоток, точильный камень, зубило. Я покосилась на кладовку своей съемной квартиры. Интересно, есть ли там пассатижи? После перевела взгляд на торчащие из стен метательные спортивные ножи.

– Нет, Геката… если ими, – кинула я в сторону файлов, – была бы я, то вон мои «орудия»… топорщатся иглами из стен.

Геката неуклюже расчесывала шею, задевая ошейник. Положив руку на мягкую шерстку, я помогла хоряше, и та довольно засвистела, сворачиваясь калачиком у меня на коленях.

Неудивительно, что комиссия с военными в составе обратилась за помощью к Воеводину. Какая тут может быть закономерность, какой мотив, каким должен быть убийца, творивший все это? А здравый смысл?

А если не убийца, как предположил Камиль, то среда.

И где нужно было оказаться, чтобы сойти с ума вот до такого? Тут не радиоактивного кролика пришлось бы слопать, а радиоактивного слона.

На шестом деле с полной для себя неожиданностью я зажмурилась и захлопнула крышку ноутбука. Выскочив на балкон, налила себе в ладошку воды из лейки, брызнула в лицо.

Под ногами юркнула Геката, теперь недовольно свистя, что ей пришлось сорваться с моих колен. Я подняла теплого хорька и посадила на плечо, облокачиваясь на балконные перила. В Нижнем я восемь лет прожила на третьем этаже, а переехав в Москву, поселилась на втором.

Слушая о моей квартире (пока я показывала фотографии Воеводину), Смирнов комментировал:

– Второй этаж. Удачный выбор. Если спрыгнуть вниз с третьего – с десяти метров, выжить получится в семидесяти процентах. Не получить перелом в пятидесяти, а растяжение или вывих в двадцати. Хватайся руками за карниз, свешивайся и только потом отпускай пальцы, – советовал он на случай, если мне придется спасаться от пожара или маньяка.

– Обалдел! – рассмеялся Женя. – Это район в десяти минутах от Фрунзенской набережной! Хоть знаешь, сколько там аренда стоит? Повезло, что познакомился с хозяйкой на реабилитации в больничке и она скидку дала, как потерпевшему!

Я опустила взгляд на пару шрамов на его простреленной кисти, чувствуя вину. Бабушка могла бы не стрелять в него. Он не был на стороне Аллы, он ведь оказался агентом Воеводина. Но геном Аллы был и в моей бабуле.

Не исключаю, что ей просто хотелось… пальнуть. Не зря же она была охотницей, отстреливающей в сезон охоты зайцев.

Женя натянул рукав рубашки и дружелюбно потряс меня за плечо:

– Ерунда, Кир… Мы выжили. Вот что главное. А это, – кивнул он на шрамы, – только украшает мужчин. У Камиля вон что за месиво на башке, и он не парится!

На этих словах Камиль выскочил из кабинета Воеводина. Уходя, толкнул Женю плечом.

– Видишь, я специально сказал, а он взбесился. И чего он пасется вечно возле тебя?

– Кто в него выстрелил? – проигнорировала я заявление о близости ко мне Камиля.

– Воеводин не рассказывает, – пожал плечами Женя. – Я спрашивал. Молчит. Типа раз Смирнов работает, значит, это кому-то здесь нужно.

– Блатной?

– Если и блатной, то бедный. В халупе живет. В паре остановок на метро от тебя. Обои со стен завитками до пола висят. Затапливало его, что ли, или пожар там был, а потом заливали. А он не чинит. Я ему как-то папки привозил. Ты не слушай его разговоры про маньяков. Сама знаешь, кто громче всех кричит «волки!».

У Жени подружиться с Камилем тоже не вышло. Или хоть как-то общаться по-приятельски, как коллеги. Все время Камиль проводил или у себя в подземелье, делая вскрытия в морге, или на выездах с Воеводиным, куда меня брали не каждый раз.

Что ж, Камиль, скоро я опробую на тебе свою любимую главу «Психологии криминалиста. Первый курс».

Но спасательным тросом для побега от потенциального маньяка я все-таки обзавелась. Не из-за предупреждений Камиля.

Из-за Аллы.

Прислушиваясь к ее геному, я чувствовала, как мое сердцебиение учащалось, пока я думала про трос. Только я спешила поскорее распахнуть глаза, когда Алла начинала шептать: «Это будет он… тот самый маньяк, который…» А потом ее заливистый хохот, совсем как тот… незадолго до смерти в оранжерее.

Вместо фотки спасательного троса для побега, который оставалось только сбросить вниз, я отправила папе заготовленную фотку заброшенных на перила ног. Пусть хотя бы он спит спокойно, а меня защитят здесь мои ножи и навыки рукопашного боя.

Я больше не посещала каток, не занималась гимнастикой. Наконец-то я нашла спорт, что пришелся мне по душе. Это был мой фитнес, мой спортзал, моя йога и мой плавательный бассейн, где я становилась собой, наслаждаясь обучением борьбе, стрельбе из спортивного пистолета и метанию ножей.

С тех пор я начала собирать собственную коллекцию: двадцатка стальных метательных, десять спортивных, с расцветкой «бензин», еще один спортивный нож «Кочевник» с прямой заточкой, пятьдесят пять японских ножей кунай красного цвета.

Половина из них торчала из стен.

На рукоятях кунаев были специальные кольца, но я не подвесила их на стенах коридора, я воткнула острием. Остальные хранились в тумбочке у кровати и возле вешалки для верхней одежды, несколько я всегда носила с собой и рабочий комплект оставляла в спортивном клубе.

Насчитав двенадцать заспанных звезд на светлеющем небосклоне, я налила себе чая покрепче и послаще, возвращаясь к жертве номер шесть.

И вот почему меня так накрыло паникой, когда двадцать минут назад я открыла файл той мертвой девушки.

Она была молодой – как я. Была выпускницей школы – как я. С фотографии, сделанной при жизни, на меня смотрела ровесница в спортивном гимнастическом купальнике. Гимнастка с идеально прилизанным каштановым пучком, который никогда не получался у меня. Усыпанная блестками: в волосах, на купальнике и лице. На профессиональных фотографиях, сделанных во время соревнований, она парила в шпагате, откинув голову назад, и стояла на пьедесталах всех стран, обвешанная медалями.

Она была той версией меня в спорте, которой я не стала: счастливой, успешной, уверенной в себе.

Вот только она была мертвой версией.

Я не стала гимнасткой, но и не умерла.

Самира Игнатовна Рикса, восемнадцать лет. Ее обнаружили в том самом купальнике, как на фото, и с булавами на берегу, упавшей в воду с железнодорожного моста высотой около тридцати метров, когда она решила пройти по перилам, вероятно думая, что это гимнастическое бревно.

И неважно, что на дворе стоял март, неважно, что температура плюс пять. Самира исполнила программу и соскок, о чем свидетельствовало описание, сделанное после изъятия пленок с уличных камер видеонаблюдения. Совершив соскок с моста-бревна, она приземлилась почти на тридцать метров ниже уровня асфальта.

Ударив кулаками по рабочей поверхности стола, я снова заставила Гекату недовольно свистеть и фыркать.

– Почему?!

Для этой девушки никогда не наступит завтра. Не взойдет солнце, чьи лучи робко коснулись тюля моей комнаты по ту сторону стекол. Так не должно быть! Никто не должен умирать в восемнадцать на рассвете, не пройдя и четверти пути по небосклону.

Как мои десятилетние сестры… что не протянули и восьмой части круга жизни.

Не было их, не было гимнастки, не было Аллы, а я почему-то была.

Я все еще дышала, считая, что моя расплата за то, что осталась живой, – жить с этим знанием, что их нет. Жить с незнанием – кто виноват.

Надеюсь, мои кошмары, шепот в голове и повышенная интуиция останутся максимумом и никакой версией Аллы я не стану. Я будущий следователь, а не убийца… А то, что случилось в оранжерее… судом признано самообороной.

К семи утра стандартные карточки дел погибших (или убитых) были готовы.

Итого, на данный момент числилось шесть трупов: парнишка на рыбалке с крючками в венах, студентка с циркулями, родственница генерала с гитарой, сценарист с зубами, пенсионерка с землей и гимнастка с мостом.

Сто сорок пять страниц описательного текста я сократила до трех, заполняя поля, разработанные лично Воеводиным. Прикрепив файлы, отправила Камилю, в копию поставила Воеводина.

В оставшееся время приняла душ, вымыла голову, покормила Гекату. Меня ждал только кофе в круглосуточном кафе «Вермильон». Я спрятала влажные волосы под кепку, посадила на плечо зевающую Гекату и вышла прогуляться за свеженьким латте и парочкой бисквитных булочек «Мадлен» – как объяснила мне Алина, они пекутся в формочках, имитирующих морские гребешки.

Когда-то такие выпекали в половинках из-под настоящих ракушек.

– Кира, привет! – помахала Алина, протирая витрину. – Ты пушистика принесла! – торопилась она погладить Гекату по белой шубке. – Можно подержать? Красотка моя! Иди на ручки к тете Алине! Какой ошейник у нее, как у йоркшира! Фирменный, дорогой.

– Ошейник от прежней хозяйки. Хоряша, – так ласкательно называла я хорька, – к нему привыкла.

Я передала красную петельку от шлейки Алине, наслаждаясь ароматами свежеиспеченного хлеба и рассматривая витрину с золотыми круассанами и липкими улитками, усыпанными изюмом размером с вишню.

– Тебе как всегда? – вымыла Алина руки, обработав антисептиком (привет, Камиль!), прежде чем принялась за приготовление кофе.

Камиль боялся микробов. Его бы воля, он не снимал бы латексные перчатки никогда. Именно так я объясняла себе его пристрастие к латексу.

– И две ракушки бисквита, – облокотилась я о столик для выдачи, когда завибрировал мобильник. – Нужны эндорфины и быстрые углеводы после ночи.

Я прочитала сообщение.

– После ночи с твоим другом? – подмигнула Алина, выливая молоко в чашку в форме елочки. – Кто еще напишет девушке в семь тридцать утра? Кто еще заставит тебя улыбаться вот так?!

– Я не улыбаюсь, – втянула я щеки и театрально нахмурилась, – я полночи составляла описания шести трупов, какие тут могут быть улыбки?

– Кира! Прекрати! – замахала на меня руками Алина. – Не порти ауру хлеба! Он все слышит! Он ведь живой!

Алина обогнула прилавок, протянула мне кофе и конвертик с мадленами.

– Лотерея! – объяснила она, когда я уставилась на яркий розовый билетик, приклеенный к пакетику с булочками. – Собственники придумали. Сертификаты разыгрываем и кофе в подарок! Булки там разные, кексики! Но у тебя уже есть свой кекс, да?

– Я в такое не верю.

– Надорви, вдруг выиграла?

– Надорви сама, – забрала я стакан и сразу же откусила от мадленки, пока Алина с увлеченным лицом вскрывала лотерейный билетик. – Ну, что?

– «Повезет в следующий раз», – грустно продемонстрировала она вкладыш, – или… – обернулась Алина, когда за витриной приземистый голубой «Порше» посигналил три и снова три раза, – кому-то уже повезло! Познакомь меня с его братом! Умоляю!

– У него только сводная сестра, – не удержалась я и вернула вечно парящую в розовых облаках Алину пониже к бренной земле, – и она полгода как в гробу.

– Кира, хлеб! Иди уже отсюда! Иди! – толкала она меня за плечи. – Ты слишком много времени проводишь с криминалистами. Хлеб наслушается ужасов и не продастся!

– А ты с кем проводишь время?

– С флористами, гитаристами и футболистами! Свиданка, музыка и гол! – изобразила она что-то похожее на распахивающиеся ворота ниже уровня пояса своего фартука.

– Кирыч, – вышел из машины Максим, – я был рад разбитым кофейным чашкам и исчезнувшим из квартиры зеркалам, но не девушке, пропавшей из моей постели.

– Будешь? – предложила я ему печеньку.

Он наклонился и откусил половину так, чтобы коснуться влажными губами моих пальцев.

– Из твоих рук хоть яд.

Мы оба потупились, понимая, что он сболтнул лишнее. Не хватало нам вернуться снова к теме ядов. Но, кажется, именно туда и затянуло Максима.

Дожевывая булку, он начал тараторить:

– Я не тусил на островах и яхтах, Кира. Они наняли меня, – изобразил он полукруг кистью руки, – это было мое требование. О найме. Или как скажу, или никакого договора не будет!

– Куда тебя наняли? О чем ты, Макс?

– Комиссия. Они с пипетками лазают по остаткам парника. Женя тебе не говорил? Я же видел вас вместе. И часто.

– Так, стоп! Остановись, пожалуйста, – закрыла я ему ладошкой рот. – Вывод. Ты за мной следил. Женя молчал. И парник… Вы снова роетесь в оранжерее Аллы?

– Я не следил. Я присматривал. Женек обнаружил в парнике кое-что. И как-то закрутилось… А пипеточники нарыли более ста пятидесяти тысяч образцов с мешаниной из растительных ингредиентов: колбы, резервуары, банки и коробы.

– Более ста пятидесяти тысяч? – не верила я своим ушам. – Мы с тобой собирались уничтожить то, что вывела там Алла… а что в итоге?! Ты снова собираешь ее коллекцию ядов! Вы не понимаете, что там может быть?! Что за жесть!

– Жесть начнется, если оставить все как есть…

– Спали парник напалмом! Уничтожь его! – требовала я.

– Не могу.

– Почему?!

– Ищу кое-что.

– И что?! – теряла я терпение.

– Ключ.

– Прекрасно! – вскинула я руки. – Ты же про метафорический ключ?

– Других с Аллой быть не может.

– Знаешь, не говори мне ничего сейчас про Аллу и ее метафорические ключи! Я закрываю глаза и вижу пятна крови! Хочу уснуть, но мне снятся люди с головами птиц! А если повезет и во сне я буду летать, то мой журавль обязательно там сдохнет!

– Что?

– Я просыпаюсь с криками, чувствуя онемение, скованность, паралич. Как-будто муха, застрявшая в липкой паутине!

Мы с Максимом жестикулировали, крутились возле витрины, вышагивали туда-обратно, и все это время за нами наблюдала Алина по ту сторону стекол кафе. Она делала вид, что моет окно, а когда я смотрела на нее, изображала жест «сердечко».

– Знала бы она, о чем мы говорим, – помахал ей Максим, – еще немного, и она осыплет нас лепестками флердоранжа.

– Чем?

– Забей.

– Я не про свадебные ритуалы с лепестками. Чем занимается комиссия? Твои пипеточники? – отодвинула я стакан, когда он потянулся к моей пенке на банановом латте второй раз. – Скажи им, что есть такие порошки, – сжала я в кулаке серебряный кулон на шее, – что, вдохнув разок, они забудут половину жизни. Ты же знаешь.

– Знаю, – переложил он кулон в свою руку, переворачивая его туда обратно, – поэтому слежу за ними. А за тобой присматриваю.

Он аккуратно и очень медленно опустил кулон мне между ключиц.

– Почему носишь его? Эта пыльца внутри не стирает память, а возвращает ее. Ты что, до сих пор… ждешь? Серого? Ждешь, что он захочет вспомнить?

– Я жду, когда буду готова высыпать ее.

– В урну, надеюсь.

Я подняла на него глаза:

– Не бойся сказать то, что подумал на самом деле.

Максим прищурился, и губы его скривились, когда он представил вместо моего ответа ответ Аллы.

– Кирыч… нет.

– Да.

– Ты хранишь пыльцу для себя…

– Если пленка на кассете не даст ответа. У тебя свой ключ, у меня свой, – сжала я сильнее кулон.

– Не смей, – протянул он руку к цепочке, но я отскочила. – Ты не знаешь, что вспомнишь!

– А ты знаешь?!

Он метался по тротуару туда-обратно, ударив ногой по колесу своего «Порше».

– А если там ты?! – рявкнул Максим.

– Что – я?..

– На пленке… рядом с сестрами! – кивнул он. – Я рос с Аллой. Бок о бок. Много лет. Она не понимала разницы между живым и мертвым! А ты? Вы двоюродные. Ты… всегда понимала разницу? Ты ссорилась с сестрами в тот день. Вы друг на друга кричали. Они были не правы, обижая и задирая тебя.

– Но за что?..

– Из-за меня тоже, – оттянул он края воротника, – мы с тобой подружились… наверное… что-то вроде детской ревности.

– Я бы не… я не могла… Я же нормальная! В детстве ни с кем никогда не дралась, не обзывалась даже… а на пикнике, – зыркнула я на него, – что было во мне… что было похожего на Аллу?

– Ты подружилась с Аллой. Вы сразу поладили с ней.

– Почему не говорил мне этого раньше?

– Туса на детской площадке – карманный филиал ада. Моя жизнь с Аллой – вселенский.

Тысячи вариантов того, что могло было быть на пленке, пронеслись у меня перед глазами. И одним из них… стала я. Почему я ни разу не предположила, что… Нет! Это невозможно!!! Они мои сестры, а я не Алла!!! Я бы не тронула их!!!

– А ты… ты, Максим, понимал разницу между жизнью и смертью? – не дала я ему приблизиться. – Ты рос в аду из-за Аллы? Ты понимал разницу между жизнью и смертью?

Вытянув руку, грубо остановила его, упершись в плечо.

Максим сморщился.

В эту точку ему угодил ствол дерева, что пробил лобовое стекло. Я знала, что под его пиджаком, под расстегнутой на ключицах рубашкой, под моей ладонью где-то там прячется его шрам.

Я знала и хотела… сделать ему больно. Ужаснувшись своему желанию, отдернула руку.

– Ты и я… в итоге убили Аллу. Теперь мы оба немного мертвы, – напомнила я Максиму, – Что на пленке, Макс? Кто на ней?!

– Я не знаю, – спокойно ответил он, глядя мне в глаза. – Я не знаю, что на пленке. Но знаю, – протянул он руку, не став касаться кулона, – что Алла в гробу, а мы все еще делаем то, что она хочет. Ты и я до сих пор чуть больше живы, чем мертвы, потому что так хочет она.

– С чего ты взял?

– Она знала. Все.

– Вчера на полу возле ванной ты твердил, что нам это нравится. Жить на грани.

– Главное слово в той фразе – жить. Но ты не живешь. Ты заперта внутри этого кулона, внутри пленок, внутри Аллы и черт знает чего еще. Почему ждешь? Почему не используешь пыльцу? И не придумывай, что она для Кости. Я знаю, у тебя таких кулона два, – не сводил он взгляда с серебряного овала. – Хватит и тебе, и ему.

– Ну… – поморщилась я, – его отдала мне Алла за десять минут до взрыва. Внутри может оказаться новый яд. Что, если я использую его и… стану журавлем? Или пауком.

– Тогда точно надо проверить на Костике, – усмехнулся он. – Осторожно! – Взгляд Макса метнулся мне за спину.

Резко вытянув руки, он отдернул меня от витрины кафе с такой силой, что Геката, срываясь с плеча, оцарапала меня когтями до крови сквозь белую воздушную блузку, несмотря на твердую ткань жилета на плечах. Взбешенный хорек цапнул Максима за палец, и, разжав руки, он выпустил меня, пока витрина кафешки продолжала вибрировать и звенеть.

Крутя головой по сторонам, я пыталась понять, что это была за опасность.

– Доставщик пиццы… на скутере! Прямо за тобой! – забежал Максим за поворот. – Ты видела? Он гнал под сотку!

– Видишь, ты уже надышался с пипеточниками в парнике. Макс… – вздохнула я, – не было тут никого. Никаких доставщиков.

Максим прижался лбом к витрине кафешки:

– Кирыч, мы когда-нибудь вырвемся? От моих пипеточников и твоих кулонов? – Он оторвался от стекла и стянул края блузки с моего плеча, проверяя царапины от когтей Гекаты.

Окно кондитерской приоткрылось щелкой. Нос Алины оставлял на стекле влажные следы ее дыхания, пока губы Макса прикасались к моей шее. Поправив блузку, вернув ее на место, он только что обломал зрительнице из-за стекла весь кайф, прошептав мне на ухо чуть слышно:

– Я здесь по делу.

Я пересеклась взглядами с Алиной. Бросив тряпку в таз, она больше не могла терпеть и не слышать всего самого интересного, а потому поспешила на улицу протирать вывеску поближе ко мне и Максу. Рядом она поставила коробку с талончиками лотереи, иногда выдавая прохожим сразу по два.

– Проходите, я буду через минуту! Вот, возьмите два!

Я покачала головой, но она только пожала плечами, снова сложив ладошки сердечком. Что ж, если кто-то видел сердечко между мной и Максимом, то я увидела вытянутую ко мне ушную палку длиной двадцать сантиметров.

Камиль пялится на мое ухо, теперь Макс решил мне его почистить? И что, сразу до мозга решил достать?!

– В какое отверстие, боюсь спросить, ты хочешь засунуть мне это? – уточнила я, скрещивая руки и делая пару шагов назад.

– Можешь открыть рот и постоять минутку, пока я неглубоко ее вставлю…

– О да!.. – закрыла рот руками Алина. – Вот это я понимаю, страсти!

Она споткнулась о тазик, проливая половину воды на ноги дамы с пекинесом, когда потянулась к самой дальней от нее (и близкой к нам) букве на вывеске.

– Девушка! – вскрикнула дама, роняя сумку с визжащим пекинесом в розовых бантах. – Я поскользнулась! Хотите, чтобы мы головы порасшибали?!

– Возьмите десять билетиков… – виновато предложила Алина.

– Я возьму жалобную книгу!

Макс заметил, как я дернулась в сторону подруги, когда расстроенная Алина сняла резиновые перчатки с рук, сгибаясь и рассыпаясь перед посетительницей с извинениями. Но как помочь, я не знала.

– Книгу мне, книгу несите! – не унималась женщина. – Устроили тут!

– Мадам! – галантно подал руку даме Максим, поднимая авоську с ее песиком. – Разрешите предложить вам завтрак, обед и ужин для всей семьи за мой счет. Ваш аристократичный карликовый пекинес само очарование, как и хозяйка. Он чемпион?

– Чемпионка! Она же с бантами!

– Безусловно, – галантно поклонился Максим и подал даме руку, распахивая дверь кафе. – Оставим недоразумение в прошлом, чего уж гневаться на студентов с подработкой. Такой дивный день должен запомниться шампанским, и ничем другим.

– Вы такой вежливый, молодой человек. Я принимаю извинения за непрофессионализм этой юной особы!

Наглаживая львиную гриву песика и кокетливо щуря глаза, дама прошла в кафетерий.

– Спасибо… – пролепетала Алина, нервно сминая тряпку.

– Алина, это Максим, – представила я их, не уточняя, друг он мне или парень.

Максим сделал заказ шампанского через телефон и протянул Алине банковскую карту:

– Спиши с нее за даму с собачкой. Потом передашь Кире.

– Возьмите талончики… – насыпала она нам в руки пригоршню, – я побегу! Ну а вы тут… – жестикулировала она, – вставляйте… не глубоко или поглубже! Ну, как захотите! Только поближе к окну!

– Алин… – выдохнула я.

– Чего ты, Кир, я скучаю по страсти! Хоть на вас полюбуюсь. У меня парня два месяца не было!

– А у тебя сколько? – подхватил ее вопрос Максим.

– Девушка! – не позволила дама с пекинесом дослушать Алине мой ответ. – Подайте меню! Я готова сделать заказ!

Подобрав свою генеральную мойку, Алина убежала в кафе, а я вопрошающе уставилась на Максима.

– Тебе списком ответить или числом? А ты вышлешь свой Роксановый рейтинг?

– Конечно, нет. Я джентльмен. Обычно это занимает полминуты, – говорил он, пока тянулся к бардачку машины.

– Ну вот. А говорил, что можешь час.

– Увидишь. Могу и дольше. Ага, вот!

Он потряс пластмассовым контейнером.

– Ты хочешь вставить мне эту палку? – смотрела я на длинную ватную жердь.

– Хочу другую, но вставлю эту, – не удержался он, – и да, мой пошлый юмор никуда не делся. Надеюсь, ты скучала по примитивным шуточкам. Короче, это суперсовременный тест. На ДНК. Чтобы убедиться самому прежде, чем пойду с этим к отцу и… к почти матери.

– Она вырастила тебя. Она все равно не чужая, пусть и не родила.

– Главное, чтобы меня не родил кто-то из твоих родичей. Второй раз тебя потерять – такое не придумала бы даже Алла.

– Ладно, суй. Если не веришь в мои палки. Ты упрешься в щеку или в гортань? – подыгрывала я в тон ему.

– Еще парочка таких перлов, и я наплюю на тест, – облокотился он о капот машины и подвинул меня так, что теперь я стояла между его бедер, – и этот «Порше»-раскладушка окажется раскладушкой-кроватью, и мы возглавим рейтинги просмотров пубертатными подростками на сайтах восемнадцать плюс. Вода, – протянул Макс бутылку, – чтобы прополоскать рот.

Он добавил:

– Закупоренная. Знаю.

Пока я полоскала, он натянул перчатки и подготовил два зонда.

– Шире, – настаивал Максим, когда я приоткрыла рот не шире, чем для прохода вилки, – отклонись назад.

Его рука аккуратно легла на мой укороченный бежевый жилет, надетый поверх белой блузки с широкими манжетами. Полы жилета за спиной были соединены широкой черной лентой, завязанной бантом. Горячая ладонь Макса, оказывавшись под лентами, аккуратно потянула меня к себе.

– Второй зонд для тебя? – спросила я, пока он не начал.

– Так честно. Если я что-то в тебя вставлю, то и ты вставишь мне тоже. Я начинаю? – спросил он.

Тень его силуэта загородила солнце, но я все равно закрыла глаза, опрокидывая назад голову и приоткрывая рот.

– Давай поскорее друг другу навставляем, пока мне не вставили за опоздание.

– Как универ? Сложно было поступить?

Ватной палочкой Максим аккуратно водил по внутренней стороне щеки, пока я шепеляво отвечала:

– Поштупила шама, беш конферта. – Имелся в виду выигрыш в конкурсе «Сверх».

Выигрыш, которого на самом деле не было, ведь я заняла третье место после Аллы и Роксаны, но Макс подделал точно такой же приз, зная, что мне он нужен больше, чем богатеньким деткам с Рублевки.

– Я знал, что ты поступишь сама и никакой конверт тебе не нужен.

– Может, пригодится, – отплевывалась я ватой с кончика языка. – Я столько времени провожу с Воеводиным и его поручениями или в стрелковом клубе, что времени на все пары не хватает. Все, что нужно знать, вот тут, – продемонстрировала я уголок зачитанного до дыр учебника «Психология криминалиста. Первый курс».

– В стрелковом? Тебя бабуля учит?

Я сунула ватный зонд ему в рот, обводя восьмерки по контуру щек.

Макс блаженно застонал, а я почти рассмеялась.

– Бабушка свои ружья продала. Отец проследил, чтобы их выкупили безвозвратно. Готово, – вернула я ему зонд, который Макс сунул обратно в контейнер, после чего закрутил крышку.

Потянув одноразовые перчатки вниз с моих пальцев, он снял их, выворачивая наизнанку, а потом снял свои, швыряя в салон машины. От его пальцев пахло латексом. Я чувствовала запах, пока его руки скидывали с моих плеч успевшие высохнуть пряди волос.

– Как же я хочу тебя… поцеловать, – коснулся он щекой моей щеки. – Не как вчера в границу скул, а по-настоящему.

Он был гладко выбрит, а от кожи веяло чем-то фруктовым.

– Максим, можно попросить?

– Что угодно. Но я знаю, о чем ты.

– О чем?

– Чтобы дал тебе время.

– Время, и еще мне нужен импульс… чтобы сдвинуть креветку с места. Нужны толчки…

– Кирыч, тебе девятнадцать, мне двадцать один. С импульсами и толчками у нас проблем не будет.

Я видела в его легкой улыбке намного больше, чем он думал. Не просто тягу ко мне, но притяжение, а в чем различие… да в том же самом, чем пауки отличаются от журавлей в моих кошмарах: для кого-то ничем, дли иных – всем сразу.

– Кирыч, – коснулся он пальцами моей руки, – ты стоишь тут, на тротуаре. Ты рядом. И мне больше ничего не надо. Я больше ничего не хочу. И никого.

– Это неправда, ведь так?

Его щеки вспыхнули, а мышцы разом напряглись.

– Я про… пикник и видеозапись… нас нет на ней… мы не такие, как Алла.

Его губы коснулись моей щеки крылом бабочки, когда он прошептал, раздувая пряди моих волос:

– Но больше и не журавли, как Костя.

Пока в спины сквозь окно, сидя вместе за одним столиком, на нас с Максимом восторженно смотрели Алина и дама с пекинесом, мы обняли друг друга.

Я крепко зажмурилась.

Алина с дамой, скорее всего, решили, что это от переизбытка романтических чувств, но я жмурилась от ужаса. В отражении стекол кафе я повернулась к нам с Максом спиной и ушла внутрь витрины, держа за руки своих мертвых сестер.

Глава 5

Порешать Камиля Задовича

– Камиль, – постучала я в дверь его рабочего кабинета рядом с прозекторской, – ты здесь?

Кабинет патологоанатома находился в подвальном помещении, вниз к которому вела узкая чугунная спиральная лестница. На ее ступенях мог поместиться только один человек. В центре лестницы находился шест, по которому в случае необходимости можно было съехать вниз сразу на три пролета.

Витые ограждения лестницы украшали латинские буквы, перемешанные и разбросанные по чугунным перемычкам. Каждый раз я собиралась задержаться у лестницы и сложить буквы вместе, но всякий раз пробегала мимо них.

Чуть дальше по коридору, метрах в пятидесяти от кабинета Камиля, находились двойные металлические двери, ведущие в отделение морга для экспертизы и вскрытий, которые он проводил лично.

Мне нравились мрак, сырость и тишина, царящие в подземелье, а вот Женя постоянно жаловался и ныл, что его группу лингвистов расположили на том же уровне, что и Смирнова с трупами, но других свободных комнат в особняке не нашлось.

– Кира Игоревна, доброе утро, – поздоровалась со мной Варвара Леонидовна – сотрудница медицинского корпуса, – Камиль Агзамович консультирует на вскрытии. Я вот жду. Вы тоже к нему?

– Принесла карточки по поручению Семена Михайловича. Распечатаны и сброшюрованы.

– Всегда они как-то по-турецки выглядят, – рассматривала она стопку брошюр в моих руках.

Я объяснила:

– Потому что для левшей. Камилю так проще читать и делать пометки, чтобы пружина на кожу не давила.

– Носитесь вы с ним, Кира Игоревна, а он же деспот! Настоящий деспот нашего бюро!

– Вы считаете? – ответила я по всей науке любимого учебника, затягивая Варвару в продолжение беседы.

Но сотрудница в белом халате и без моих уловок причитала без умолку:

– Только бы прикрикнуть! Всегда самый умный! Слова поперек ему не скажи! На днях выгнал стажеров Михайлова Сашу и Светлану Зотову. Зотова, – кивнула женщина к потолку, – внучка-то какого надо академического чина, но Смирнову нет дела до правильных людей и нужных связей. Он ее, видите ли, за дверь! Еще и приписку сделал в характеристике, назвав «ограниченно некомпетентной»! И куда девочка с таким листом теперь поступит? Санитаркой в дурку?

– Характеристика верна, – скрипнула за нами дверь, – Зотова при взвешивании назвала человеческое сердце «склизким смайликом». – Камиль первым делом устремился к мыльной.

Неужели в Камиле проснулось чуточку сострадания и чье-то сердце в руках стажерки так его взволновало, что он обиделся на слово «смайлик»?

– Сердце, – продолжил Камиль, сбросив белый халат, и принялся мылить руки до локтя, нервно очищая ногти щеткой с жестким ворсом, – фиброзно-мышечный орган. На нем нет слизи.

А нет, все в порядке.

Он все тот же бесчувственный патологоанатом, которого расстроила слизь, а не аллегория на пиксельную улыбку.

– Простите, Камиль Задович… А-задович… мой бог!.. – перенервничала Варвара Леонидовна.

Пусть Камиль и был Задовичем, с чем спорить я бы не стала, но увольняться или получать собственную характеристику с обходным листом Варваре «не улыбалось» никаким смайликом.

– Агзамович, – поправил он, бросив через плечо, – и я не ваш бог.

Женщина унеслась, прихватив свои вопросы с собой, когда я, напротив, свои взяла и вывалила.

Ну что, «Психология криминалиста. Первый курс», пора за дело!

– Знак вопроса, Камиль, напротив твоей фамилии. Не объяснишь? – спросила я без прелюдий, пропустив: «Привет, Камиль, читала тут твое дело и нашла кое-какие странности: про фамилию с вопросом, вымаранные сто тридцать страниц и остров в Новой Зеландии – не расскажешь, что ты там делал?»

Используя методы из учебника, я выведу Камиля на разговор.

– Ты читала. Я из детдома. Документов не нашли, биологических родителей признали погибшими. Мне было три. Какую дали фамилию, такую дали. Свою настоящую я не знал.

– А Ракиура. Зачем?

– Зачем, – повторил Камиль, до сих пор не обернувшись.

Он взялся за края раковины и поднял глаза к небольшому выпуклому зеркалу-шкафчику, внутри которого наверняка хранил коллекцию плавающих в спирте человеческих языков.

– Почему ты спросила «зачем», а не «когда» или хотя бы «что значит это слово»?

– Слово в переводе с языка маори означает «остров пылающих небес». Аномальная зона полярных сияний, что-то там из-за полюсов. Все вычеркнуто, Камиль. Про Ракиуру. Зачем ты ездил туда? Все, что они оставили в архиве незаштрихованным – это «Ракиура»; «акупунктурными техниками», «в то время как»; «не подлежит доказательному методу». И миллион страниц вычеркнутого.

– Расщедрились. Надо сказать, чтобы вычеркнули локацию, – натянул он свежий голубой латекс на пальцы.

– Акупунктура? – не слушала я его тупые отговорки. – Ты учился иглоукалыванию? Почему в Новой Зеландии, а не в Китае?

Он обернулся, скрестил руки, снова не фокусируя на мне взгляд.

– Ты сказал, я умру, если ты на меня посмотришь, – что за метафора? О чем она?

Камиля шатнуло в сторону, и он столкнул на пол подготовленные продезинфицированные скальпели. Звеня и прыгая, ножи рассыпались по белоснежной плитке. Один откатился мне под ноги. Подобрав его, я приблизилась к Камилю, пока он, сидя на четвереньках, торопливо подбирал остальные, снова и снова роняя их.

– Камиль? – положила я ладонь ему на плечо.

Резко обернувшись, он ударил меня по запястью с «холодным оружием» и подхватил выпавший из моих пальцев скальпель, пока тот был в полете.

– Не приближайся ко мне, когда я вооружен скальпелем, – еле выговаривал Смирнов каждое слово, пока его плечо дергалось раз десять подряд.

Опешив на мгновение, я отшатнулась. Но всего на мгновение. Не зря же, в конце концов, я столько времени стажировалась и ходила в клуб.

– Нет, – нанесла я ему ответный удар по той руке, что сжимала подобранные скальпели. – Я не уйду! Твой взгляд никого не убьет! Хватит придуриваться!

Камиль выронил инструменты, а я закатала длинные манжеты своей блузки выше локтей, вставая на согнутых коленях к нему вполоборота.

– Ты что… – растерянно прозвучал его голос, – собралась со мной драться?

– Типа, – замахнувшись, я швырнула в него сброшюрованной для левшей папкой, – обходным листом ты меня не напугаешь! Могу и санитаркой в дурке поработать!

Камиль легко отбил папку, не отводя взгляда от моего уха.

– Я выбью из тебя этот ушной фетишизм, Смирнов!

В него полетели еще четыре брошюры. Чтобы отбить их, Камилю пришлось встать в оборонительную позу. Его лоб покрылся испариной, отражающей желтые блики тусклой хирургической светодиодной лампы.

Он покосился на зажатые в своем кулаке скальпели.

Кажется, я вступила в бой, не озаботившись о паритете вооружения: брошюры против скальпеля? Ну, нет… Камиль не рискнет метнуть в меня ими!

Тут же два «вжика» просвистели мимо моих ушей. С левого, на которое я издевательски цепляла колечки сухого завтрака и баранки, на белую ткань блузки сорвалась алая капля. Еще немного, и мне придется перейти на одежду красного цвета, чтобы скрывать под ней все ранения, полученные за день.

Ни кофе без кровопотери уже не могу выпить, ни документы коллеге отнести.

– Промазал, – спокойно ответила я, – потому что не смотрел, куда бьешь.

Вздрогнув, Камиль приблизился ко мне, и на две секунды наши взгляды пересеклись. Я дернула головой, но он успел остановить меня, схватив за шею, и быстро осмотрел рану, рывком повернув мое лицо в сторону.

– Перекись за зеркалом мыльни.

– Обойдусь! Забирай, – толкнула я оставшиеся картонки жестким ребром ему в грудь. – Твои призраки живут на Ракиуре, а наши здесь. Мои сестры и эти шестеро. Можешь быть придурком дальше, Камиль. Ненавидеть меня. Ненавидеть коллег и весь мир. Пока в тебе бьется «склизкий смайлик», – произвела я контрольный выстрел, – ты не избавишься от них.

– От кого?.. – дернулось его плечо так, что Камилю пришлось схватить себя за руку.

– Пусть ты смотришь на меня, как на портрет с могильного камня, помни, с надгробных плит мертвые смотрят в ответ. Кто смотрит на тебя, Камиль? Оттуда – кто на тебя смотрит?!

– А на тебя?..

– Мира с Ирой и Алла. Но я не там. Я не с ними.

«Что, если только пока?» – прошептала мне Алла слова, что наверняка прозвучали и в мыслях Камиля.

Я пришла к нему, начитавшись любимого учебника. Всего-то и нужно было вывести Камиля на откровенный разговор. Не с помощью допроса, а с помощью спектакля – разыгранной подставной истерики, если говорить совсем просто.

Стоит людям начать друг на друга кричать, и их прорывает на правду, а мы были почти готовы искромсать друг друга скальпелями.

– Отличная попытка, – дернул Камиль уголком губ, и я впервые увидела на его лице намек на улыбку. – Как я сразу не понял! Может, ты не так уж и безнадежна. Учебник «Психология криминалиста», глава пять?

– Шесть, – выдавила я.

– Пролистал, не читая.

– А надо бы.

– Спектакль, Журавлева, вышел у тебя на тройку.

– Я все равно узнаю правду. Я выясню, кто ты!

– Ты не знаешь даже, кто ты. Сколько в тебе Аллы, – резанул он без скальпеля по самому больному.

– Успею посчитать.

– Торопись, Журавлева, кто знает, в какую паутину угодишь, связавшись опять с Воронцовыми. С самым «максимальным» Воронцовым из всех.

– Ты ничего о нем не знаешь! О нас не знаешь. И тем более ничего не знаешь о любви! – выкрикнула я.

Камиль сдавил скальпели в кулаке, и лезвия порезали его латексную перчатку. На синем алая кровь казалась зеленой. Трава, небо и красный диск солнца – сорвавшийся или взошедший?

Уходя, я хлопнула дверью и услышала, как по ту сторону в дерево врезались кинутые им брошюры.

Когда-то Костя сказал, что любовь похожа на ощущение от прикосновения иглы с чернилами мастера по татуировкам. Ты терпишь боль. Ждешь. И вот рисунок готов. Он твой, он прекрасен, он впечатан в кожу, и ты понимаешь, что хочешь еще – еще больше рисунков, еще больше томительной боли, рождающей красоту будущего-бывшего романа.

Пока я рассматривала свою татуировку с журавлем, продолжение которой находилось на руке Кости, без трех минут шесть в почту упало письмо от Воеводина с просьбой подняться на короткую летучку.

В копии письма стоял Смирнов.

Проткнув высокий пучок волос парой остро заточенных карандашей, я налила в кулере полную бутылку воды и направилась на мини-совещание, пока остальные коллеги спешили в метро, надеясь успеть просочиться в вагоны до начала вечерней давки.

Задович и Воеводин уже сидели за столом-подиумом друг напротив друга, уткнувшись в карту города, разложенную поверх старого зеленого сукна.

– А! Кира, заходи! – позвал меня Воеводин. – Что это у тебя? – уставился он на мой компресс поверх уха.

Сложив толстую марлю в четыре раза, я закрыла ею царапину, нанесенную Камилем, и приклеила поверх медицинские пластыри крест-накрест. И волосы подняла повыше, чтобы и он, и Воеводин полюбовались.

Воеводин расстегнул армбенды – опоясывающие фиксаторы на собранных рукавах рубашки, неспешно закрепил запонки, все это время не сводя пытливого взгляда с Камиля. Он словно бы давал ему время на ответ. Ну или оправдание.

Но тот молчал.

– Чиркнула себя сама на тренировке, – изобразила я замах метальным спортивным ножом. – Пыталась попасть в цель… как дура… с закрытыми глазами.

– Ты стала левшой? – И тут же без пауз Воеводин добавил: – Больничный возьмешь?

Семен Михайлович не поверил ни одному моему слову, услышав правильную интонацию в слове «дура». И предлагал он сейчас «отдых» от Камиля.

– Наоборот, – безошибочно считала я его предложение, – мне бы допнагрузку.

– С этим проблем нет. Недавние визитеры поделились месторасположениями найденных жертв. Красные точки – адреса их жительства. Синие – места обнаружения тел. И здесь, – ткнул Воеводин пальцем в карту, – должна быть и есть закономерность.

– Какая? – выбрала я сторону стола, где стоял Воеводин.

– Вот это и будет вашей допнагрузкой. Выяснить это. Съездите по точкам с Камилем на следующей неделе. Осмотрите местность. Доложите к следующему понедельнику.

– С Журавлевой? – удивился Камиль, раздраженно растирая ладонью лоб. – Отрядите со мной Евгения Дунаева.

– Евгений и без этого дела на двух ставках. С лингвистами корпит над переводом дневника, с лаборантами над разбором оранжереи.

Я вздохнула, но Воеводин проигнорировал мое недовольство фактом раскопок взорванного парника Аллы.

– Дунаев был водителем под прикрытием, а по должности он старше тебя, Камиль.

Я впервые слышала о дневниках. Так вот что нашел Женя в парнике, вот о чем упоминал Максим сегодня утром за нашим экстремальным кофепитием.

– Журавлева – стажер! Куда вы ее на осмотр места преступлений! Я возьму такси.

– На метро покатаешься, пижон! – фыркнула я. – Соберешь коллекцию бактерий со всех перил и поручней…

Воеводин переводил взгляд то на меня, то на него.

– Историческое место преступления, Камиль. И ты посещал такие в первую неделю стажировки. У Киры есть права, я выпишу вам пропуск на служебный автомобиль.

– На велосипеде покатается, если прав лишили! – продолжала я сопротивляться тому, чтобы куда-то там возить зад Задовича.

– Я снова что-то важное пропустил, – сделал самый очевидный вывод Воеводин. – Что опять стряслось между вами, коллеги?

– Между нами Ракиура, – ответила я. – И триста страниц вымаранного текста о ней.

– Ракиура, – набрал Воеводин полные легкие воздуха, словно последний раз в жизни, словно больше никогда не сможет вздохнуть и эти секунды станут для него бесценны, – Кира, в Ракиуру можно только верить. Все, что случилось там – недоказуемо. Это дело ушло в бордовую папку, увешанную сургучом, красными лентами и печатями «совершенно секретно».

– Ушло в архив? – уточнила я с надеждой, что любое дело из архива можно достать.

– Ушло в историю.

– Нужно его вернуть!

Но Воеводин знал свое дело. Ели он говорил «ушло», то «ушло» оно безо всякой надежды на возвращение.

– Ты ничего не найдешь под тем сургучом, Кира. Я сжег листы. Я их уничтожил.

Судя по лицу Камиля, он слышал об этом впервые.

– Вы сожгли? Дело о Ракиуре? Навсегда?

– Да, Камиль. Сжег. Никто не должен знать.

– О чем? – выдохнула я, растекаясь по столу перед собой. – Что с тобой там случилось, Камиль?

Никогда раньше я не видела, чтобы плечо Камиля тряслось с такой скоростью. Казалось, что он скачет на отбойном молотке. Лоб его сморщился, зубы сжались, он издал то ли стон, то ли вопль, а мимика его походила на человека, брошенного живьем в кипяток из соляной кислоты, для создания которого достаточно всего сорока восьми градусов Цельсия.

– Камиль… ты чего?

Испугавшись за его жизнь, я перемахнула через стол и опустила руки ему на плечи, чувствуя исходящую от его тела вибрацию двух сотен смартфонов.

Может, поэтому Камиль не любил их? Они вибрировали так же, как он сам сейчас, в период обострения тика.

– Все будет хорошо, успокойся! – прижимала я его плечи к полу, когда Камиль перестал стоять ровно и, роняя стулья, осел мне под ноги. – «Скорую»! – обернулась к Воеводину, звонившему по телефону, и тот кивнул.

– Не нужно… – схватился Камиль за плечо, и его рука легла поверх моей ладони. – Не помогут… они.

– Камиль, – протянул Воеводин стакан воды, – какие таблетки дать? Что за приступ? Сердце?

– Таблеток от этого… тоже нет…

– Что сделать? – была готова я сейчас на что угодно. – Не умирай, ладно! Не буду я больше копаться в Ракиуре! И… из отдела уйду! Хочешь? Только не умирай!

– Черт! – схватился Камиль за плечо. – Как же сильно… дефибриллятор… – выговорил он сквозь боль.

– В катакомбах есть, – подорвался Воеводин.

– Я сама! Держите его! И в рот ничего не суйте, а то выбьет себе все зубы!

Со всей скоростью я бежала в подземелье, даже съехала вниз по ледяному черному чугунному шесту. К счастью, в морге есть что-то не только для трупов, но и для живых – чтобы они не стали трупами.

– Дефибриллятор? Где?! – ввалилась я в медицинский отсек, заметив пару припозднившихся сотрудников. – Быстрее в кабинет Воеводина! У Смирнова приступ! Ну же, быстрее вы!

Варвара Леонидовна, назвавшая его утром Задовым, и медбрат схватили чемоданчики первой помощи и побежали за мной следом по чугунной лестнице.

– Сюда!

Распахивая двери, я боялась увидеть бездыханное тело Камиля. Я не паниковала от вида мертвых тел, но одно дело смотреть на посторонних и совсем другое – на тех, кто только что дышал с тобой воздухом одного и того же помещения.

Камиль не корчился на полу и даже не задыхался возле окна на подоконнике. Он стоял прямо напротив меня и приведенной мною команды в центре кабинета. В кои-то веки не сутулился и… смотрел прямо мне в глаза, скрестив руки и широко расставив ноги. Очки в роговой оправе лежали на его затылке, держась дужками за уши. Он выглядел не как контуженный при смерти, а как вернувшийся из спортзала адепт ЗОЖа.

И думала я сейчас не про здоровый образ жизни патологоанатома, а о том, как Задович огребет по жопе за свой спектакль.

Рядом с ним переминался Воеводин, разводя руками по сторонам.

Ровным спокойным тоном Камиль произнес:

– Вот, Журавлева. Это «Психология криминалиста», глава пять – на оценку «отлично».

– Глава шесть, – напомнила я, но он отмахнулся.

– Кому дефибриллятор-то нужен? – не понимал медбрат. – У кого остановка сердца?

– Никому! К счастью, никому! – спешил Воеводин успокоить присутствующих.

– Скоро кое-кому понадобится… – прошипела я.

Воеводин перехватил у меня из рук коробку с тропониновым тестом на инфаркт, которым я бы вот-вот попала Камилю точно в лоб.

Я метала ножи с закрытыми глазами, но не смогла рассмотреть Камиля, распахнув их.

Он провел меня своим спектаклем из учебника для первокурсников.

– Идемте, коллеги! Идемте! – выпроваживал сотрудников медблока Воеводин.

Проходя мимо меня, он шепнул, извиняясь:

– Я не знал, Кира. Клянусь, я не знал, что он… имитирует приступ…

Когда дверь закрылась и мы с Камилем остались одни, я не удержалась от пошлой фразочки в стиле Максима:

– Что еще ты имитируешь? Любовь и оргазмы? Поэтому развелся сразу после медового месяца?

– Я узнал, где папка с делом о Ракиуре. Узнал, что ее уничтожили. Ты обещала прекратить допросы и уйти из бюро. Вот как надо было читать главу пять.

– Шесть. У тебя амнезия?

– Не важно. Теперь уходи. Переводись, увольняйся, только исчезни с глаз моих.

Я только хмыкнула:

– Твою казнь, Камиль, перенесли, а не отменили. Разгадай-ка ты теперь мою метафору.

– Мне нет до тебя и твоих метафор никакого дела.

– Тот, кто сделал с тобой все это, Камиль, он придурок, – решила прекратить я наше сражение.

– Он?

– Она… – улыбнулась я, наконец-то все понимая, – ну конечно, она! Ты выпотрошен. Ты мертвее, чем труп. Совсем пустой. Знаешь, я на самом деле сама не хочу больше с тобой работать. Такими, как мы, напарники быть не должны.

– Ты могла быть какой угодно, Кира. И была бы… терпимой. Но ты почему-то…

– Знаю, знаю… со странным ухом, которое тебе покоя не дает. Хоть не пялишься мне в висок, а то я бы решила, ты мечтаешь повторить на мне свой шрам.

– Думаешь, я мечтаю всадить тебе в голову свинцовую пулю?

Алла внутри меня мечтательно вздохнула: «Он всадит… но это будет не пуля, дорогая, Кирочка!»

– Сегодня ты второй на очереди, кто собирается что-то там в меня всадить. То палку в рот, то пулю в череп. А на свидание в кафе уже не приглашают? – усмехнулась я, и он резко отвел взгляд, а я только обрадовалась, что мы можем говорить как нормальные.

Я смотрела в глаза Алле, стреляя ей в сердце. Простреленные насквозь и выжившие люди удивляли меня не больше, чем те, что перенесли операцию по удалению гланд.

– Она… Любовь. Всегда и во всем виновата только любовь. Как я могла тупить так долго, не понимая этого?

– Ты и сейчас не понимаешь, что говоришь. Есть много чего важнее…

– Нет, Камиль. Ничего важнее нет. Ради нее, из-за нее, ей назло – одна причина. Всему. Всегда.

– Ошибаешься, Журавлева.

– Не в этот раз. Твой шрам не от пули. Его оставил осколок твоего разбитого сердца, отскочивший ввысь.

Делая шаг, Камиль прижался ко мне, перечисляя:

– Посттравматическая эпилепсия, острый респираторный дистресс-синдром, мидриаз зрачка с расфокусировкой зрения. Ну да, всего лишь осколок моего сердца.

– Мидриаз ни при чем. Ты смотришь на всех, кроме меня. Даже сейчас, разыгрывая главу шесть, ты смотришь на меня через силу. Через боль… воспоминания.

– Потому что рад, что больше тебя не увижу.

– И не будешь скучать? – сделала я вид, что заправляю прядку за ухо с компрессом. – По моей ушной раковине, не по мне!

– Буду. По тебе и твоему уху с черешней, – удивил он меня ответом, которого мне пришлось дожидаться больше минуты. – В тебе что-то есть. Воеводин понял сразу.

– Умный он, не то что мы. Вместо того чтобы помочь семьям шестерых погибших обрести покой, зациклились на Ракиуре. Ты должен быть счастливее, чем я, потому что не убийца, а мученик. Стреляли в тебя, а не ты. Я читала, что от пулевого в голову выживают менее девяноста двух процентов. Тебе дали столько новых рассветов, а ты по утрам видишь только солнечного радиоактивного зайчика.

– Какого?

– А говорил, что читал мое дело, – улыбнулась я и, быстро ему кивнув, вышла из кабинета.

На крыльце, закончив ритуал с зажиганием свечи с синим пламенем в стеклянном фонарике, ко мне подошел Воеводин. Он посмотрел в небо. Пусть оно было затянуто тугой завесой грозовых облаков, он все равно смотрел на него с наслаждением. Теперь я знала: когда веер морщин бежит от его век вниз к щекам, под седыми пышными усами губы расплываются в улыбке.

Некоторые родители не смотрят так на своих нашкодивших детей, как Воеводин любовался звездным куполом, пусть и видел одни тучи.

Он улыбнулся и сейчас, заметив в проблесках нашей с Камилем грозы звездное небо.

Продолжая задирать голову, Воеводин спросил:

– «Психология криминалиста», глава шесть? И что, помогла тебе миниатюра?

– Пришлось сыграть ее в два акта. Первую, подставную, – в его кабинете, и продолжение – в вашем.

– Камиль думал, что имитирует для тебя, но ты все сымитировала первой. Отличная работа, Кира. Отличная.

Я смущенно отвела глаза.

– Вы правда сожгли папку про Ракиуру?

– Да, – ответил он, перестав смотреть в купол ночи. – Ракиура как звезды, вон там, за тучами. Никто их не видит, они просто есть.

– Камиль хотел узнать про папку и прогнать меня. Он своего добился.

– Но все было спектаклем. Тебе не требуется переходить в другой отдел.

– Так будет правильно, Семен Михайлович. Камиль и я… мы не можем быть напарниками. Я не доверяю ему, он еле меня терпит. Как мы прикроем друг друга, если придется?

– Кира…

– Нет, не надо. Не говорите ничего. Разгадаю я его или нет… Камиль прав. Мне бы подобрать ключи к себе самой.

Следователь вздохнул, протирая носовым платком стекла круглых очков, что висели поверх его пиджака на цепочке:

– Так уж получилось, Кира, что ты – это ты, а Камиль пережил саму смерть на том острове, но…

– …так сложились звезды.

Воеводин выдохнул, раздувая щеки:

– Как дотянуться до звезды?

– Никак.

Я начинала сводить слова Воеводина и поведение Камиля вместе.

– Повезло, что та девушка на Ракиуре промазала мимо всего важного в голове Камиля. Отделался тиком.

– Та девушка сделала то, что хотела. Она выстрелила именно так – правильно, чтобы Камиль не умер.

– Это же один случай на миллиард… как можно просчитать такое?!

– Как и падающая в руки звезда. Одна на миллиард. Представь, она прижимает дуло к его виску и стреляет. Это последнее, что он помнит и видит. Ее и пистолет.

– Понятно, за что он ненавидит любовь. В деле было про акупунктуру. Это что такое? Зашифрованное название нового оружия?

– Нет, название старого боя, зародившегося на Востоке.

– Какого?

– Речь про акилари. Давно забытый вид боевого искусства. Практика причинения боли или убийство с помощью ударов пальцами по определенным точкам. В такое больше никто не верит, потому слово «акилари» заменили словом «акупунктура».

– Убийство пальцами? – с трудом представляла я, что такое возможно.

– По древней легенде, удары по определенным точкам могли даже воскресить. Главное, успеть их нанести. Меньше чем за секунду. Но расположены они так, что это невозможно. Люди не двигаются на таких скоростях.

Все, что мне оставалось, – не сыпать новыми вопросами, а вспомнить слова Воеводина о вере.

– Поэтому я уничтожил папку. Звезды сами решат, когда и к кому в руки сорваться. Нет смысла ловить их сачком, Кира, сетью или хоть галактической паутиной.

Мне стало неуютно, как только Воеводин заговорил про паутину. Вспомнила рисунок на сером пыльном стекле, сделанный Камилем.

– Я не переведу тебя в другой отдел. Я переведу Камиля. Завтра поезжай по меткам с карты. Осмотрись. Сделай выводы.

Я кивнула.

– Кира? Твой самокат, – напомнил Воеводин, когда я направилась не в сторону аллеи, ведущей к дороге, а распахнула низкую калитку к тропе, что поворачивала за особняк.

– Вы видели? Светлячки на лужайке, вон там… волшебно, да? – вытянула я руку. – Как звезды на траве. Смотрите! Вон их сколько! Целое море!

– Целое небо… – улыбнулся Воеводин.

– Семен Михайлович, – перепрыгнула я узкий заборчик обратно, придерживая ту самую заказанную Максимом длинную воздушную белую юбку, – пленки… как продвигается работа?

– Медленно, Кира, но результат будет. Они не безнадежны, – метнулся его взгляд по моему скособочившемуся кулону, – а теперь беги в звездное небо, Кира, но, – поправил он шляпу с узкими полями, одарив меня коротким поклоном, – недалеко. Собирается дождь. И прольется он очень скоро.

Неумело я кивнула в ответ, врываясь в хмурь светлячковой ночи. Насекомые с подсвеченными золотыми и изумрудными брюшками вспархивали надо мной, образуя водовороты света в фиолетовых сумерках. Разбежавшись по траве, я сделала пару гимнастических элементов. Сноровку я еще не растеряла и растяжку тоже, но потеряла карандаши, что удерживали пучок.

Когда, выпрямив колени, я встала на носки своих кед и поднялась с прогнутой спиной резко вверх, взмахивая копной длинных волос, что напитались вечерней росой, с прядей унеслась в небо мелкая морось.

Рассмеявшись, я повторила элемент дважды, пока на третий раз не ощутила, что вся вода вернулась на меня обратно.

Голова чуточку кружилась от давно забытых перегрузок.

– Дождь! – протирала я глаза, когда и черные мушки, и светляки, и дождь смешались в чернильное пятно. Резко развернувшись, не сделав и шага, я врезалась в стену. – Ай! – рикошетом швырнуло меня обратно, и чьи-то руки успели остановить вот-вот случившееся бы падение на скользком газоне.

Руки в латексе.

– Камиль? Ты чего? Вышел подышать ароматом свежескошенной травы?

– Я что, вегетарианец-каннибал? Трава не пахнет, она применяет защитный механизм, выпуская летучие соединения ГЛВ. Все равно что стадион людей орал бы, когда им ноги и руки пообрубали газонокосилкой. Вот что ты вдыхаешь.

Я скривилась, словно меня тошнит, представляя аромат скошенных ног, но Алла во мне зааплодировала аллегориям Камиля.

– Ты вообще не романтик. Как только угораздило жениться?

– Брак изобрели, когда потолок выживаемости был тридцать лет.

– А про светлячков какую гадость скажешь?

– Про жуков-лампирид? Думаешь, в них свет звезды? Вот и нет. Светится мочевая кислота внутри их кишок, подавая защитные, половые и агрессивные сигналы.

– Знаешь, – снова подняла я волосы наверх, скрепляя их резинкой с запястья, – твои сигналы агрессии я расшифровала спустя три месяца. Если ты не наслаждаешься дождем, травой и светлячками, значит пришел сюда извиниться?

– За что?

– За свой спектакль с припадком! Я не играла роль, когда бежала за дефибриллятором, я тебе поверила.

– Я лучше послушаю извинения за твой.

– За мой?

Дождь начал усиливаться. Моя одежда скоро пропитается насквозь, а ждать от сухой прозрачной юбки благоразумного поведения в мокром виде – все равно что верить в возможность нашего с Максимом пуританского поцелуя при встрече, после того как он получит подтверждение своего суперточного теста.

Мне не нужен был тест.

У меня был пазл человеческих душ, и про меня с Максимом все было ясно. Но какой газонокосилкой проехали по голове Смирнова на Ракиуре, превратив его в белый овал детальки пазла без единой выпуклости? Ведь и схватиться не за что.

– Ты переиграла меня, Журавлева.

– Если бы это был театр, – кивнула я на особняк Страховых, – но пока только театр теней.

– Или анатомический, – дернул он плечом.

– Мы больше не будем работать над делом шести самоубийц, Камиль. Ну, вдвоем не будем. Я осмотрю места, ты жди эксгумированное тело.

Камиль дернул рукой дважды, после чего снял свой безразмерный белый халат и накинул мне на плечи. Маневр оказался бесполезным, блузку пора было уже выжимать.

– Я решил, пока ты не получила смещение шейного диска от своих кульбитов, предложить… перемирие. Ты права в одном. Шесть трупов не упали с неба. И я хочу выяснить, как они умерли. Не ради кого-то. Ради себя.

– Еще бы.

– И ради тебя.

– На мне и так два дела. И, кажется, в обоих я «подозреваемая»…

– И чтобы их не стало три, мы должны остаться напарниками.

– Потому что ты так решил?

– Нет, – быстро взглянул он на грозовое небо, – они так решили. Чертовы звезды.

Мне бы до фактов докопаться, не то, что расшифровывать его аллегории.

– Так что? Перемирие? – снова предложил он и протянул мне ладонь, готовый пожать руку.

– Зачем?

– Опять «зачем»? Ты другие вопросительные слова в школе не учила? – Скривив рот, он начал перечислять: – Потому что хоть ты и умная, но твой ум – твой враг. Потому что ты совсем зеленая практикантка. Потому что… главу пять ты прочитала, а я только пролистал.

– Шесть. Я не об этом. Не зачем нам перемирие, а зачем тебе это? – смотрела я на его протянутую ко мне ладонь. – Алла травила Максима через предметы, оставляя на них нейролептический яд. А почему ты всегда ходишь в латексных перчатках?

– В них я ничего не чувствую.

Меня перекосило в попытке сдержать смех, и в голове родились пошленькие ассоциации в духе Макса.

Придерживая за край синего обруча, я потянула латекс с руки Камиля. Он успел ухватиться за вывернутые наизнанку пальцы перчатки. Я потянула сильнее. Он не отпускал. Приложив еще больше усилий, я сделала два шага.

Камиль произнес:

– Если отпущу, натянутая резина врежется в тебя. И будет больно. Очень.

Вернув все обратно, я взяла его за руку и быстро расправила его пальцы. Сморщившись, Камиль не вырвался, но его плечо дернулось. К счастью, всего лишь раз.

Кожа его оказалась невероятно горячей. Пылающей. Как только латекс не плавился и не испарял дождь?

– Вот теперь, – пожала я ему руку, как это делают при знакомстве, – мы коллеги.

– Кира…

– Нам уже было больно, Камиль. Очень. Ничего плохого больше не случится. Отпусти.

Он разжал руку, отпуская перчатку, и я надеялась – он отпускал немного и Ракиуру тоже.

– Плохого – нет. А ужасного? – спросил Камиль.

По старой привычке он все еще отводил от меня глаза, но уже осмелился исследовать не только кончик уха, но и прочие границы головы.

– А ужасное мы переживем. Снова.

Он несильно сжал мои пальцы вновь, и я поняла: мы помирились. Спасибо за это главе шесть.

В десять двадцать пять ночи я добралась до стрелкового клуба и заняла свою привычную самую дальнюю площадку для метания ножей. Оставалось пять минут до закрытия, но мне были нужны даже они.

– Кира, попробуйте безоборотную технику метания, – остановился рядом инструктор, – отойдите на пятнадцать метров. Восьми для вас уже маловато.

Лучше бы инструктор отошел от меня на пятнадцать метров, пока я была одета в одежду, выданную Камилем из шкафчика возле морга.

– С трупов? – уточнила я.

Камиль ответил на полном серьезе:

– По закону она возвращается. Моя. Запасная, если с испачканной не получается отстирать рвотные и каловые массы.

На мне и была запасная одежда Смирнова, но разило от нее как от Спиртова. Я выудила из всей горы длинную рубашку красного цвета и перетянула ее на поясе ремнем.

– У вас пятнадцать минут, Кира. Я немного задержусь.

– Спасибо.

Мне нравилось метать свободным способом, когда я держала клинок за гарду – часть ножа, обеспечивающую упор для пальцев. При безоборотном следует браться за клинок, а при спортивном – за окончание рукояти.

– Трудный день? – спросил инструктор.

Его звали Игорь, и мы болтали только о главном – тренировке, оружии, технике безопасности, но никогда о личном.

– С чего вы взяли?

– Ну, обычно вы не распечатываете на хейтерском принтере рисунки для целей.

Это была замануха клуба – возможность покидать ножи в своих недругов, тех, кого ненавидишь. Запрещалось использовать любые фото: знаменитостей, ну и разных там общественных деятелей с кучей приписок: никаких детей, животных, женщин и мужчин.

Вместо фотографий распечатывался злой смайлик с рогами чертика. Выбрать можно было из нескольких вариантов и представлять, как я сейчас представляла в фиолетовом круге с треугольными рогами девушку, выстрелившую Камилю в висок.

Она оставила его живым, убив в нем все живое.

Метнув крайний нож в цель, я чиркнула по границе смайлика и оставила росчерк.

– Промах, – удивился Игорь, – вы попали мимо смайлика.

Я смотрела в место, куда воткнулся нож. Если бы это был человек, лезвие бы ушло в сонную артерию. Но у распечатанного смайлика не было шеи.

– Я попала точно в цель, Игорь. Туда, куда целилась. Куда планировала.

Пока ехала на самокате домой, в кармане завибрировал телефон. Я притормозила и достала трубку вместе с охапкой розовых лотерейных талончиков из кафе, которые выдала нам с Максом Алина. Какие-то просыпались, какие-то я успела поймать.

СМС от Максима: «Мы не родственники. Поехал на разговор с отцом, потом… к той женщине, которая меня вырастила. В выходные пляж, помнишь? Вейкборд, бикини, коктейли. Участвуешь?»

Я ответила, понимая из СМС главное – его родители не живут вместе, иначе зачем ехать к одному, потом к другой.

«Участвую, во сколько?»

Я надрывала полоски билетов, заглядывая внутрь. Все из шести оказались без выигрыша, а с седьмым наконец-то повезло: «Поздравляем! Вы выиграли набор выпечки от нашей кондитерской! Обратитесь к сотруднику любой кофейни в сети!»

«Приеду за тобой в одиннадцать, – ответил Макс, – или мне приехать сейчас?»

«От меня несет трупами, по́том, ножами и Ракиурой. Увидимся в субботу».

«Понял». Он добавил смайлики креветки, самолетика и нескольких скрепок.

«Напиши, как пройдет встреча с отцом. Завтра сложный день. Задание Воеводина. Проехать по адресам, где жили погибшие. Со мной будет сотрудник, с которым мы не ладим…»

«Сотрудник? Кто?»

«Один из морга. Он трупы вскрывает».

«Это проблема? Он – это проблема?»

«Нет, не проблема».

«Если он станет проблемой… Мы его порешаем!»

«Маааакс!»

«То есть ее – проблему! Это все Т9!»

Никакая бессонница (я называла ее укороченным биоритмом сна) не помогла мне приехать следующим утром к особняку Страховых раньше Камиля. Я была почти уверена, что он ночевал на разбитом желтом диване у себя в кабинете, а в гараж с двумя служебными машинами спустился в семь утра. Приехав в семь пятнадцать, я застала его подписывающим бумаги на пользование транспортом.

– До пробок проскочить хотите? – зевала девушка, сидевшая за столиком регистрации.

Она протянула Камилю опломбированный футляр с ключом внутри.

– Заправлена, помыта. С мигалкой, но, – погрозила она пальцем, – без превышения должностных полномочий. Чины у вас не те, – зыркнула она на мою графу в журнале, где значилось: «стажер». – Камиль Агзамович, разве за рулем не вы?

– Нет, Мария Викторовна, сегодня в полицейскую играет Журавлева.

Камиль ходил поодаль от окон автомобиля, завешанных волнушками тяжелого персикового атласа. Такой обожали министерства, демонстрируя даже шторами свою значимость и приверженность к истории.

Камиль не передал мне ключ, а оставил его на столешнице журнального столика.

– Перемирие, – напомнила я. – Главу шесть мы, кажется, дочитали.

– Я только пролистал, – напомнил он, а затем поднял ключ и опустил мне в ладонь.

Молча мы подошли к парковочной клетке. Пыль, что вздымали наши шаги, шуршала громче, чем производимые нами выдохи.

Камиль открыл пассажирскую дверцу, когда я щелкнула брелоком и разблокировала машину. Что-то щелкнуло и во мне тоже. Быстро обойдя капот, я ударила коленом по дверце, захлопывая ее, не давая Камилю сесть. Скрестив руки, облокотилась, пытаясь передать в своем взгляде тираду, крутившуюся на языке.

– Задай вопрос, Кира. Если учишься на криминалиста, учись спрашивать.

– Как ее звали? Имя. Скажи мне его.

– Секретаря в регистратуре? У тебя ранняя деменция?

– Девушку с острова!

– Ты опять… – закатил он глаза.

– Я всю ночь читала про акилари.

– Долго?

– Десять секунд. Потому что о ней ничего нет, Камиль! Ничего. Сколько времени ты провел на острове?

– Год.

– Долго туда лететь?

– Сутки.

– Полярные сияния видел?

– Да.

– Как ее зовут?

– Приставучая стажерка Кира. Мы едем? У тебя в руках чье дело? Мое или шести неясных трупов?

– Ты хотел сказать «несчастных»?

– Мертвые отмучились. А нам мучиться теперь в неясности, что их убило.

– Ладно, – открыла я пассажирскую дверь, но все еще не освободила к ней проход, – ты когда-то сказал, что был у психолога. Зачем?

– Опять «зачем»… – встретился он со мной взглядом на секунду. – Я говорил о своей травме. О навязчивом желании отомстить. Той, что сделал со мной это, – коснулся он паутинообразного шрама.

– Отомстить?

– Произнесешь еще раз «зачем?», и я порву твой «Первый курс» и подарю словарь Даля.

– Как? – словарь Даля у меня уже был, только поэтому я произнесла другое вопросительное слово. – Как ты хочешь отомстить?

– Сделать то же самое, что сделала она.

– Воеводин считает, что она спасала тебя тем выстрелом. Она все это… – не верила я, что говорю это вслух, – рассчитала.

Камиль перестал пытаться обогнуть меня и сесть в машину.

Я не могла увидеть ту, что спустила курок, прижав дуло к его виску, не знала ее имени, но, когда Камиль выстрелил в меня долгим взглядом, словно в замедленной видеосъемке, я точно знала, он думает о ней.

– Твой фиброзно-мышечный орган, Камиль, все еще качает кровь, пока ты распугиваешь всех вокруг грустным смайликом. Если хочешь выпустить пар, приходи в стрелковый клуб. Мы там по картинкам палим.

– С фотографиями? По тем, кого…

– Нет, по фоткам нельзя. По грустным смайликам. Но для тебя я сделаю его склизким, макнув в лужу.

«По тем, кого…»

Я не хотела слышать продолжения его слов… ведь смертельно ненавидеть можно только тех, кого когда-то до безумия любили.

Глава 6

Объятия трех футболок

Все двенадцать локаций, которые нужно посетить, были добавлены в мой телефон. Шесть адресов, где проживали жертвы. И шесть точек, где они погибли.

Не ездить же нам по бумажной карте, которую расстилал по сукну Воеводин?

– Начнем с севера и вниз, – предложила я, помня наизусть все добавленные мной адреса. – Потом на восток, а вернемся через запад.

– Места гибели в пешей доступности от адресов проживания. Предлагаю начать не по географии, а по порядку смертей. С первой жертвы – гимнастки Самиры Риксы – и до крайней – учительницы с гитарой Угольковой Натальи.

– Ты сказал «крайней», а не «последней». Думаешь, будут еще?

– Уверен. Даты помнишь? Все умерли за последние полгода. Примерно по одной жертве в месяц. А в этом еще никого.

– Почему они раньше не пришли? Генералы? Почему в прессе ничего нет про эпатажные самоубийства шестерых?

– Кому нужны шесть висяков? Самоубийство – самый легкий и быстрый способ закрыть дело. Если бы не кума с гитарой, они бы и ее не трогали. А в газетах не писали, чтобы панику не разводить. Да и мало ли кто как умер по собственной воле. Раз нет убийцы, то и опасности нет.

– А его точно нет?

– В криминалистике ничего точного не бывает.

Я села за руль. Он был жутко тонкий и почему-то бежевый. С панели на меня таращилось огромное количество кругляков с механическими стрелками, написанные русскими буквами слова «Обдув», «Прикур.»…

– Что это за машина? – не понимала я.

– Птичья, как ты любишь, – усмехнулся Камиль. – Называется «Чайка».

– Рубрика «Юмор патологоанатома»?

Камиль достал из кармана широкого твидового пиджака латексные перчатки, натягивая их с характерным издевательским щелчком о кожу.

– Юмор – это вот, – кивнул он на свои перчатки, которые были сегодня ярко-розовыми, – а машины агентству предоставили в дар. Года два назад.

– Кто их предоставил?

– Меценаты. Их много. Мы же сами по себе. Независимые расследования стоят дорого.

– Я никогда не водила механику.

– Это автомат.

– На машине почти столетней давности автомат?

– И в ней уже был вакуумный усилитель тормозов и гидроусилитель руля. Переключение скоростей на кнопках, автоматические стеклоподъемники.

Я уставилась на белые буквы поверх черных кнопок скоростей: Д, Т, Н и ЗХ.

– Я хэ-зэ, что это за Зэ-Хэ…

– Задний ход. Показать страпонтен?

– Издеваешься?!

– Всего лишь откидной стул для охраны, вон там, за пассажирским. А ты что подумала?

– Я подумала, что ночью кто-то вскрыл тебе в мозгах миндалину с подписью «чувство юмора»!

– За чувство юмора отвечают нижние лобные доли головного мозга. Там же находится и интеллект. Чем интересней человек шутит, тем выше у него IQ.

Протянув руку к моей голове, Камиль выдернул из пучка один из державших его заточенных карандашей. Он зажал карандаш зубами, и от уголков его глаз прорезались мелкие морщинки почти до самых скул.

– Ты даже не брызнешь на него антисептиком? – уставилась я на карандаш между его зубов, – вчера Геката, кажется, играла с ним, гоняя по полу. Туалета.

– У меня нет гермофобии. Перчатки не от микробов, Кира. А карандаш нужен для «улыбки Дюшена», когда задействованы глаза. Мозгу все равно – шутка или деревяшка во рту. Главное подключить правильные мышцы. Зажала, и держи девяносто секунд, пока дофамин не хлынет. Так ты обманешь мозг и получишь… ну что там всем нравится получать от улыбок или смеха?

Так я и сделала со вторым карандашом. Зажала кончиками зубов тонкое древко, имитируя голливудскую улыбку. И именно лыбящимися из-за карандашей нас с Камилем застали Воеводин с генералом – кумом Натальи Угольковой.

Воеводин приветственно кивнул, дотронувшись до полей шляпы, пока шокированный генерал вопрошающе всматривался в лобовое стекло «Чайки».

– Он с первой встречи считает нас чокнутыми, – произнесла я, ненадолго достав карандаш изо рта.

– Мы стали ими даже раньше.

– Может, ты поведешь? – предложила я Камилю сесть за руль. – Раз такой знаток «Чаек».

Его плечо дернулось.

– А думаешь, мне кто-то выдал права после такой травмы? Дерну плечом, и слетим с моста в реку. Так что крути педали по правому ряду. Ты в какой школе вождения училась?

– В журавлиной. Во снах.

– Рубрика «Шутка стажера»?

– Думаешь, ты один тут дерганый? – резко газанула я так, что наши затылки ударились о подголовники, и тормознула в ноль перед шлагбаумом. – Хочешь опытного водителя – позови Женю или Макса. Они профи. Я видела, как они умеют водить.

– Максим Воронцов, – посмотрел на меня Камиль неотрывно целых две секунды, – если нужен совет…

– Не нужен, – бросила я взгляд на навигатор, перестраиваясь сразу через три ряда.

– А все равно его дам: держалась бы ты подальше от Воронцова.

Я молчала.

– Спрашивай, Кира, спрашивай. Задавай вопросы, как следователь.

– И почему?! – надрывно проорала я, как истеричка. – Он мне не родственник. Он был там… в детстве. Был в парнике. Он единственный, у кого есть воспоминания обо мне! Почему я должна его бросить?!

– Потому что.

– Суперкороткий курс семейной психиатрии?

– Два деструктивных человека, Кира, уничтожат друг друга, а не спасут. Думаешь, ваше прошлое объединяет? Оно разрушает. И вы разрушите друг друга.

– Боюсь представить, какой была твоя жена. Еще более деструктивной, чем ты? Ты поэтому развелся?

– Не я. Она развелась со мной. Поворот налево, – подсказывал он. – И это не аллегория про измену. Нагатинский мост, останови тут, ближе к бордюру.

Камиль вышел из машины:

– Не глуши мотор, включи аварийку, проблесковые маячки без сигнала, и пошли.

Обойдя капот, я встала рядом с Камилем, сверяя адрес, но он уже рассматривал нужный нам дом.

– Вон, первая высотка, – вытянул он руку к белому дому с голубыми балконами. – Там она жила. Гимнастка Самира Рикса. А погибла тут, – обернулся он, – высота моста двадцать три метра. Отсюда она сорвалась.

– А с какой высоты можно спрыгнуть и не умереть?

– Если в воду, не больше тридцати метров. Скорость падения будет составлять девяносто километров в час. Скорость более ста десяти для человека смертельна.

– Самира не упала. Она совершила соскок, выполняя программу. Без единой ошибки, кстати. Ширина гимнастических бревен всего десять сантиметров, как у этих перил.

Пронесся голубой состав метро, отдаваясь под стопами ног дрожью.

– Двадцать три метра – это не тридцать. И там внизу вода. Она же в воду упала, Камиль. Почему Самира Рикса погибла?

– Приземлилась на грудную клетку. Разорвало оба легких. Наступила асфиксия. – Присев на корточки, Камиль подобрал серый камень щебенки. – Она утонула, а не разбилась. Пойдем.

– Куда?

– Посчитаем шаги от этого места до ее дома. Считай про себя, потом сравним.

Я насчитала триста три, а Камиль двести девяносто восемь.

– Округлим до трехсот.

– Что это нам дает, Камиль?

– Все пострадавшие умерли вблизи адресов, где жили. Трое погибли в своих квартирах. Почему?

– Потому что, – ответила я, как недавно он. – Гипноз, секта, маньяк держал их на прицеле и шантажировал смертью детей.

– Тебе шантажом прикажут проткнуть десять главных вен рыболовными крючками, сможешь?

– Но я не знаю, где эти вены.

– Покажут.

Я пожала плечами, не понимая, смогу или нет. Это наверняка жуть как больно.

Камиль ответил:

– Одну или две сможешь. Те, что на поверхности. Воротниковая находится в нижнем основании печени. Ее-то как?

– Пребывая в шоке?

– А шок – это что?

– Шок… это защитная реакция, чтобы слишком быстро не умереть. Парнишка с крючками был в шоке?

– Или под действием сильнейшего обезболивающего. Он протыкал свою плоть, но ничего не чувствовал при этом.

Мы шли обратно к машине по утоптанным газонам, где жильцы домов гуляли с собаками, пока я представляла картину происходящего.

– То есть убийца ввел седативные препараты, а потом приказал жертвам проткнуть себя крючками, съесть землю или выдернуть все зубы из челюсти?

– Поэтому нужно вскрытие. Болевой, гиповолемический в случае с крючками, шок наступил бы раньше. Парень не смог бы проткнуть себя сам десять раз без чувства эйфории.

– Но жертвы проверяли на токсины. Ничего не нашли.

– Токсинов больше, чем тестов, Кира. Стой, – вытянул он руку передо мной, и я испугалась, что вот-вот вляпаюсь в кучку от жизнедеятельности какого-нибудь мопса.

Потом еще Камиль отмывать служебную машину заставит.

– Возвращаемся! Обойдем район. Сделай фотографии всех предприятий в радиусе трехсот метров. Всего, куда можно попасть, будь ты гимнасткой, учительницей, режиссером… Обычной горожанкой, короче. Я обойду ту сторону дороги, ты эту.

– Зачем?

– Токсин, Кира. Если я его обнаружу после эксгумации, он должен быть рядом. Больше трехсот метров от домов они не отходили. Я о тех, кто свел счеты с жизнью вне квартир. Жертвы его приняли от кого-то, или они случайно контактировали с ним. Никто не умер на работе, на даче или в транспорте. Все в своих районах и домах.

Краем глаза я заметила яркий белый свет, ударивший в нас с Камилем справа, и быстро скрывшийся в подворотне силуэт.

– Ты видел?

– Что?

– Похоже на вспышку от фотоаппарата… Нет… ничего… – отмахнулась я, – ничего важного.

Вооружившись телефоном, я ходила от аптек до универмагов, от киосков до поликлиник, от школ до садиков и от кафе до химчисток. Сделала снимки открытого летнего рынка, футбольной секции, фитнес-клуба, кальянной и библиотеки.

На обратном пути купила два салата в порционных мисках и две бутылки воды в магазинчике здорового питания.

– Только не говори, что это будет моя работа – каталогизировать все объекты, – протянула я Камилю салат и воду.

– Видишь, как следователь ты наконец-то сделала верный вывод, обладая первоначальными сведениями. Все равно не спишь по ночам.

– Тебе-то откуда знать? – удивилась я, что он в теме.

– Четыре остановки на автобусе. Когда бегаю по утрам, вижу в окне зеленый свет.

– Может, я сплю с ночником?

– И прохаживаешься во сне с хорьком на плече по балкону? У тебя сомнамбулизм?

– Заходи в гости, а не страдай вуайеризмом. Покажу тебе веревку для побега. Между прочим, сутки тренировалась делать узлы, чтобы прицепить ее правильно.

– Ты подвесила веревку для побега? – удивился он. – Неужели воспользовалась моим советом?

– Но ты же сказал, что на меня может напасть маньяк.

– Одного маньяка ты скоро пустишь к себе в дом сама.

– Максим уже обыка́лся… столько ты сегодня говоришь о нем!

Следующим адресом стал дом пятнадцатилетнего Ильнара Васильева, который проткнул десять главных вен огромными рыболовными крючками. Это случилось в окрестностях Николо-Хованского пруда.

– Многоэтажки, – смотрела я на здания, когда Камиль опустился на корточки возле берега пруда, заросшего осокой.

Он облокотился спиной о знак «Купание запрещено» и сунул травинку между зубов.

– Кишечная палочка, сальмонелла, гепатит, отравление ртутью или свинцом, – смотрел он на воду, – парень мог просто водички хлебнуть, чтобы кони двинуть.

– При чем тут кони? – никогда не понимала я смысла этой фразы.

– Когда человека сбивает машина, у него с ног слетает обувь. Крепче всего держатся коньки. Они плотно шнуруются. Если обувь валяется где-то недалеко от тела, можешь пульс не проверять – двинул кони. Кони – сокращение от коньков, а не от коней.

Плечо Камиля подергивалось мелкой дрожью, когда он поднял горсть грязи, принюхиваясь.

– Это не нормально, Кира.

– Нюхать грязь? Согласна!

– Я не знаю ни одного препарата, обладающего такой мощностью для изменения сознания. Они могли становиться овощем, пуская слюну. Померли бы, в конце концов, от передозировок с кровоизлияниями в мозг, а не эти… танцы на перилах, завтрак из грунта, ария с фурой.

Плюхнувшись на берег рядом, я медленно повернулась, теребя кулон:

– У тебя есть план?

– Вскрою гимнастку, узнаю.

– Почему сразу ее?!

– Какая разница? На более старое тело проще получить документы об эксгумации.

– Она… наверное уже разложилась…

– Мертвые – просто тела. Военному Наталью жалко из пакетов высыпать, тебе гимнастку вынимать из свадебного платья. Им все равно, Кира. Их больше нет.

– Живые думают о мертвых больше, чем мертвые о нас?

Завуалированно я описывала навязчивое присутствие возле себя сестер и смеха Аллы в голове. Все они давно умерли, но не собирались оставлять меня в покое.

Камиль сыпал сухими фактами, не умея чувствовать так тонко, как пробовала выразиться я.

– Тело остывает со скоростью минус один градус в час. Меньше чем за сутки оно такое же, как температура окружающей среды. Мертвые ни о чем не думают, Кира. Их мозг перестает функционировать. Если дыхание и сердце иногда получается завести и держать на аппаратах, то мозг – нет.

– Ты кого-нибудь убил?

– Мои пациенты и так мертвы. Повезло с выбором профессии.

Он дернул уголком губ, очевидно радуясь удачной шутке патологоанатома.

Я выдернула травинку у него из зубов:

– Руки гелем натираешь, а теперь сальмонелл из пруда жуешь?

– Повышаю иммунитет кишечника. И нет, Кира. Мой ответ – нет. Человека я не убивал.

– Какой срок давности за убийство? – спросила я, поднимаясь с примятой травы.

– За тяжкое десять лет, особо тяжкое – пятнадцать.

– Значит, шесть лет в запасе на поиск правды о смерти сестер, ведь прошло только девять, а убили их особо тяжким способом. Читал? Или тоже пролистывал?

– Читал заключение о вскрытии.

– И что? Зацепки были?

– Щепки были. В каждом теле по двадцать проколов. Дело закрыто. Смерть признана не насильственной.

– Сестер могли столкнуть с обрыва! Все говорят, что там была куча народу в тот выходной. Мало ли какого маньяка занесло на детский праздник?

Камиль размахнулся и швырнул подобранный на Нагатинском мосту камень блинчиком по поверхности пруда. Я насчитала двадцать два отскока.

– Нет связи, – сделал вывод Камиль, – если бы детей убил человек с подобной манией, были бы другие.

– Может, и были. Но их гибель тоже признали ненасильственной смертью.

Выезжая с дворовой территории дома Натальи Угольковой, последней погибшей, я оборачивалась через кресло то влево, то вправо, сдавая задним ходом.

– Подстрой зеркала, – подсказал Камиль, участливо опустив салонное зеркало заднего вида, которое я еще утром отпихнула максимально к лобовому.

– Обойдусь, – вернула я зеркало в то же положение. – В Нижнем я училась на «копейке». Там не было такой роскоши, как зеркала.

– Они есть у всех. Тем более на учебных машинах.

– Из той тачки стырил кто-то, и я привыкла без них.

– Теперь понятно, почему нам сигналят при перестроении. Ты не пользуешься зеркалами… – дошло до него спустя двенадцать часов.

– Я вижу все, что нужно.

Камиль промычал с недоверием.

– Или сам води, или так привыкай. У тебя нет прав, а у меня вместо машины самокат.

– Потому что самокату не нужны боковые зеркала.

– Ты прирожденный криминалист! – И я не шутила.

Самокат я выбрала потому, что на нем нет зеркал.

У нас не было полномочий опрашивать родственников жертв, да и мы с Камилем не самые подходящие кандидаты на роль дознавателей. Я всего лишь стажер, а он сотрудник морга. Ему бы только труп какой поскорее откопать, а мне еще придется упорядочить тысячу сделанных нами фотографий тех мест, куда ходят обычные горожане.

Куда мог бы зайти любой из них и незаметно отравиться, если эти смерти – несчастные случаи. Или же яд им ввел намеренно серийный отравитель.

В психические расстройства, пусть и неясной этимологии, не верили ни я, ни Камиль, ни все те, кто видел места трагедии и способы самоубийства.

Мы вернули «Чайку» в гнездо служебного гаража в одиннадцать ночи. Мария Викторовна приняла у меня ключи, удивляясь и разглядывая нас с прищуром, ведь мы с Камилем оба с ней поздоровались и попрощались без крика и ора: на нее или друг на друга.

– Кофе будешь? – спросила я Камиля, сворачивая к круглосуточной палатке.

– Ночью?

– На меня оно не действует. Просто вкусное.

– Потому что ты пьешь молоко с привкусом кофе. Настоящее – это сваренное в турке. Желательно на песке. Без сахара.

– Мне латте на банановом молоке с апельсиновым сиропом, – сделала я заказ. – А хорошее в кофеине есть?

– Теанин. Усиливает выработку гормона дофамина, чувства радости. Ты серьезно будешь это пить? – смотрел он на пол-литровый стакан моего жидкого блаженства.

– Ну конечно! Обожаю, – отпила я самую вкусную сливочную пенку. – Мой самокат вон там. Тогда увидимся в понедельник, – улыбнулась я, зная, что спать точно не буду, – присылай фотографии, начну составлять каталог инфраструктуры.

Люблю ночь. Ехать по улицам одно удовольствие. Машин нет. Людей нет. И нет солнца, в бликах которого прыгали мои (точнее их) отражения по витринам и стеклам. И если бы только прыгали… они уходили. Но признаться в том, что я вижу сестер, зовущих меня в глубь зеркала, я была не готова. Ни Камилю, ни Максу, ни Воеводину.

Чтобы взять на должность стажера, меня проверили на предмет учета в нарко– и психдиспансерах. Не хватало еще загреметь туда – и прощай карьера, которая пришлась мне по душе даже больше, чем составитель текстов для китайских печенюшек.

Сегодня был хороший день. Я избегала зеркал и нигде ни разу их не увидела. Сегодня они дали мне передышку, за что я была благодарна. Даже Алла в голове молчала, не ерничая насчет Камиля.

Оставив самокат под балконом, я вбежала по лестнице на свой этаж. Сунула ключ в замочную скважину и ощутила тяжелую мужскую руку у себя на плече.

Резко обернувшись с мыслями о гипотетическом маньяке, что стал реальным, я облилась остатками латте (третий раз за неделю!).

– Макс! – Кофе капал по рукам. – Забыл, что я метаю ножи?! Зачем подкрадываешься?

– Просто жду. Хотел увидеть. Привет.

– И давно ждешь?

– Пару часов.

Он выдернул платок из нагрудного кармана пиджака и аккуратно провел им по моим рукам. Кофейные пятна походили на старые, окислившиеся… оставшиеся от крови.

– Ясно, – тянула я время, понимая, что не готова к приему гостей.

Точнее, к смотринам не готова моя квартира.

Наклонив голову, Максим легонько поцеловал меня в щеку.

– Ты устала. Отдыхай. Увидимся потом.

– Нет, не уходи, – ухватилась я за край носового платка. – Дома не убрано. Точнее, там так всегда, – решила я не врать. – У меня специфический вкус в интерьере, вот.

– Уверен, у тебя нет зеркал и ложек.

– Ложки у меня из дерева. А вместо зеркала Алина. Утром забегаем к ней с Гекатой, и если что-то не так…

– Все так, – провел он рукой по моим наверняка растрепанным волосам со скособоченным пучком, держащимся теперь на одном карандаше.

Второй оставила Камилю. Пусть тренируется улыбаться, хоть бы и принудительно.

– Тогда пойдем, – открыла я дверь. – Ты только ничего не спрашивай про… декорации.

– Например, про торчащие из стен ножи? – уставился Максим на двадцать пять лезвий кунай, щелкнув по выключателю.

Свет не зажегся.

– Лампочки перегорели, – подсказал он очевидное.

Но ошибся.

– Нет. Я их выкрутила. У меня только одна настольная около компьютера и свечи. Много.

– И в ванной?

– Ага. Ректальные.

– И зеркало закрыто простыней, – постучал он по столешнице трюмо в прихожей.

– Оно вмонтировано. Невозможно отодрать.

– Отодрать? Могу помочь. Кого и как?

– Вон тапки, – отодвинула я створку шкафа-купе. – Есть хочешь? В холодильнике оливье.

На кухне Максим уставился на полку распахнутой дверцы холодильника, удивленно спрашивая:

– Ждешь кого-то? Третьего? А лучше третью.

– Ты про что?

– У тебя тут три граненых стакана с оливье.

– А! Потому что они все разные. Первый без горошка и с курицей. Второй с горошком и говядиной. А третий с колбасой, без морковки и яиц. Я пробую разные… варианты, учусь готовить. Все, что умела до переезда, – варить овсяную кашу так, чтобы половина не пригорала к кастрюле или хотя бы треть.

– Прекрасно, – прикрыл он дверцу холодильника, чтобы оказаться ближе к моему лицу, – значит, на завтрак у нас будет почти не пригоревшая овсянка?

– Ты останешься на ночь? – спросила я, стараясь задать вопрос без удивления, а только уточняя.

– Если захочешь, останусь на все ночи.

– Оставайся… если хочешь просто спать, а не переспать.

– Можно переспать и «сложно», – вытащил Максим все три граненые формы, втыкая в каждую по деревянной вилке. – Все, как ты захочешь.

– Хочу в душ.

– С ректальной свечкой справишься?

– Она для особых случаев. Вот, – щелкнув по чайнику, я поставила на стол сушки, шоколадные конфетки и банку вишневого варенья, которую прислала бабушка. – Кушай, пей чай. Я быстро.

– Кир?

– А?

– Ты серьезно живешь тут при свечах?

– Не люблю свет. Ну типа… яркий свет… он меня бесит.

К тому же без света меньше отражений. Черное в черном не отражается. То, что происходит в моем черном разуме без света, не разгляжу даже я.

– Мне нужно это увидеть, – увязался Максим следом в ванную.

Я не обманула и не преувеличила. На полке, над которой не оказалось зеркала, стоял глубокий подсвечник с толстой желтой свечой. Девять зеркальных плиток я отковыряла отверткой, не сумев справиться только с одной.

– Ты замазала зеркальную плитку черным маркером? – провел Максим пальцами по оставшемуся куску. – Так и подмывает спросить.

– Не сейчас, Максим… ты обещал, что мои декорации не вызовут у тебя вопросов.

И он переключил внимание.

– Ананасовая, – вдохнул Максим аромат, когда я подожгла пламя. – Почему выбрала этот запах?

– Напоминает про поместье. Так пахло в Каземате.

– Потому что я везде курил вейп.

– Хорошо, что бросил, пока не выкурил себе все легкие.

Максим водил ладонью над пламенем. Черные рытвины теней пожирали впадинами его глаза, нос, губы. От нашего дыхания трепетал огонь, и, когда Максим, оставив свечу, не сводя с меня взгляда, потянул вверх за нижний край толстовки, я подняла руки вверх, позволяя снять ее с себя.

Толстовка рухнула мне под ноги, и он принялся стягивать футболку. Под ней оказалась еще одна. И еще одна.

– Я надеюсь, нижнего белья будет тоже – всего по три, – провел он рукой между моих лопаток. – Хочу раздевать тебя бесконечно долго.

Он угадал. Их было три: имелся широкий топ, потом спортивный и совсем тонкий, из прозрачной тюлевой ткани.

Обе руки Максима зарылись мне в волосы, вытягивая карандаш из пучка и разматывая пряди. Спортивный и широкий топы он потянул на себя, чтобы не провести резинками по груди, избавляясь от них быстрее. Оставался последний – с прозрачными тюлевыми треугольниками на паре тесемок.

Его губы опустились в ложбинку между ключиц. Он двигался к плечу медленными поцелуями, сбрасывая легкую бретельку губами. Я приблизилась к шее Максима, вдыхая его запах. Целый день, пока я моталась по городу, моя кожа напитывалась ароматами сложных разговоров, ревущих трасс, автомобильной обивки, соленой еды, скоростей и жары, покрывалась налетом сумрака и пролитого кофе.

Максим стоял близко: всего полшага, и я впечатаюсь в его грудную клетку, как впечатываются в меня целый день три топа и три футболки. Они нужны, чтобы ощутить… прикосновение, объятие, защиту. Если меня не обнимали руки, то пусть обнимут хотя бы майки.

Оставалась половинка шага до объятий крепче всех, что случались в моей жизни, но я шагнула совсем не туда, а в обратную сторону. Половинка шага, ставшего целым.

Вытянув руку, Максим аккуратно вернул бретельку на место, коснулся невесомым поцелуем моего лба и, ничего не сказав, покинул ванную.

– Я на балконе! – крикнул он, упростив мне задачку юного следователя: как найти человека в студии-однушке.

На подоконнике горела небольшая лампа с зеленым абажуром. Максим сидел на подвешенных к потолку плетеных из гамакового шнура качелях. На столике перед ним стояли три пустых стакана из-под оливье и дымящийся заварник. Он отложил планшетку, на экране которой я успела рассмотреть снимки рукописного текста.

– Все салаты вкусные, но с курицей зашел больше всех, – похвалил он. – Первый раз за день поел, вкуснятина, спасибо! Чай?

– Да, можно.

Я села на стул, накинув на плечи шерстяной плед.

– Был у отца? – спросила я. – Вы поговорили?

– Он не пытался отнекиваться. Признался сразу, что женился на Владиславе, когда у самого был годовалый сын, но типа никогда не делал различий между Аллой и мной. И… Владислава не делала.

– А кто была женщина, которая тебя родила?

– Ее звали Оксана. Встретились они с отцом на каком-то океанском острове. Она с подругой тусила, а он с приятелем. Ну и понеслось. Бурная молодость, все дела. Он только начал бизнес вести, появились деньги. Сказал, что сразу полюбил Оксану, с первого взгляда. Засек ее, когда она фотографу позировала, – бросил Максим в рот пластинку жвачки, – а вместо лифа у нее на груди лежали выпотрошенные половинки ананаса. Сказал, что пахла она всегда… как экзотический фрукт.

Максим выплюнул жвачку, обернул в салфетку и сунул в карман.

– Завтра закажу тебе свечек с ароматом ванили, лайма, старой библиотеки… выбери что угодно, но только не запах груди моей матери. Не запах ананаса, ладно?

– Ты сказал «звали», – уловила я главное – прошедшее время (может, я правда стану неплохим следователем?), – как… это произошло?

Максим покосился на меня взглядом из серии «ты что, правда криминалист?».

– Прокачанная тачка. Алкоголь. Не пристегнулась. Разогналась. Авария. Конец.

Он точно был сыном той женщины: фанат ананасов и скоростных машин.

– Сыну, то есть мне, не было пяти месяцев, когда это случилось.

Он встал с качелей и подошел к перилам, свешиваясь вниз, словно внутри у него нет ничего… словно вышел весь воздух – так безвольно трепыхались рукава его смятой к ночи рубашки, куда он глубоко втянул в ладони.

Приблизившись, я опустилась и легла сверху, обнимая его со спины. Он сипло дышал. Его тело подрагивало, и может быть, где-то там, ниже уровня моей головы, ниже балконных перил, из его глаз сорвались слезы по матери, которую он не помнил и не знал. Никогда не видел. Никогда не сможет понять, какой она была. Что она любила, кроме островов, веселой жизни, спорткаров, ананасов и его отца?

Аккуратно поднявшись, Максим обнял меня ниже лопаток, прижимая к себе. Его руки скользили по сырым волосам, по напитавшимся влагой мокрым топам (все три вернулись на законное место). Опустив подбородок ему на плечо, я повернулась к теплой шее, легонько его целуя. Он ответил тем же. Всего на несколько секунд – и сразу отстранился.

Кажется, я столько раз отодвигала его от себя, что в этот раз он решил отодвинуться первым, не давая мне почувствовать себя глупо.

– Нет, пожалуйста, не останавливайся.

Вернув долг отобранной в ванной половинки шага, я приблизилась к нему и прикоснулась губами к уголку его губ.

Наш поцелуй начинался неспешно и боязливо, но очень скоро перерос в волну, сметающую на своем пути пустые коробки, сгруженные хозяйкой квартиры в углу. Где-то под одной такой спрятан канат для побега, привязанный по совету Камиля.

Максим пытался не перейти рамки дозволенного, ведь я просила не форсировать наш роман. И он не форсировал. Он всего лишь вдавил меня в картон из-под телевизора, прикрыв поднятой рукой от парочки коробок, рухнувшей нам на головы. Одна из коробок перелетела через перила, куда еще немного, – и перелетим вместе с Максимом и мы.

Почему-то в мою черную голову, набитую карточками дел о шести трупах, прокралась мысль: если я грохнусь и размозжу череп о мостовую, вскрытие будет делать Смирнов?

В графе «Причина смерти» он запишет код S02.0 или S02.1 – «перелом свода черепа» или «перелом основания черепа», которые мы с Максимом получим, ударившись переставшими соображать головами об асфальт.

Спустя мгновение и вечность, запыхавшись, мы с Максом аккуратно и нехотя выпустили друг друга из объятий, и в этот момент я заметила метнувшуюся под балконом тень. Человек, завернутый в черное, молниеносно пересек дорогу, скрываясь в закоулках между недостроенных гаражей.

Был он или нет? Показался мне, как кажутся сестры? О том и другом я промолчала.

Я постелила Максиму на раскладном диване, где спала сама. Из-за отсутствия второго спального места пришлось лечь рядом. Деловито и напоказ Максим возвел между нами границу из свернутого колбаской пледа.

– А то еще подкачу к тебе в бессознанке, думая, что мой сон стал наконец-то явью.

Нырнув ладонью под плед, он взял меня за пальцы.

Максим то и дело опускал топорщащуюся преграду, стремясь увидеть мои глаза. Его ресницы путались в красных ворсинках пушистого пледа. Аккуратно подув, я провела рукой по его волосам, убирая со лба отросшие пряди.

– Так приятно, – нежился он. – Владислава не гладила меня по волосам, пока я рос. Она не спускала с рук Аллу, но не отличалась нежностью в мой адрес. Я думал, пацанов не обнимают, чтобы неженками не выросли.

– Меня перестали обнимать в десять лет. Только бабушка делала так. Если бы не она, – перешла я на шепот, – я выросла бы последней социопаткой, которая боится любого касания.

– Тебя поэтому обнимают три майки?

– Наверное, да… потому что слишком мало обнимали люди.

– Завтра весь день на яхте я буду обнимать тебя, Кирыч. Я стану твоей майкой на три размера меньше нужного.

Я продолжала гладить его по волосам, пока Максим не уснул. Случилось это… минуты через две. Он был вымотан эмоционально больше, чем физически.

Как и я.

Перед тем как перейти к каталогизированию фотоснимков, я вернулась на балкон, чтобы убрать стаканы из-под салатов. Погасила лампу, поправила смятые коробки и перегнулась через перила, рассматривая дорогу и ближайший палисадник.

Была ли тень? Случайный ночной прохожий или… не случайный?

Я все больше убеждалась, что подвесила спасательную веревку не зря. Если это не галлюцинации (привет, отражения!), однажды она спасет меня, когда в дом ввалится маньяк.

За распахнутым в спальне окном я слышала стоны Максима.

– Идем, Геката, – забрала я хорька, откладывая работу с фотографиями на потом. – Сегодня без ночной смены.

Вернувшись в спальню, я взяла Максима за руку, и он тут же успокоился, умолк.

Геката уткнулась мордочкой в наши с ним скрещенные пальцы, пока мы с Максом были вынуждены отправиться в страну кошмаров, ведь чтобы проснуться, нам нужно было преодолеть подземный мир богини колдовства и ядов, а держась за руки, идти вдвоем сквозь ад чуть менее страшно.

Глава 7

«Майский день» сальмонелл

Утром, давая Максиму подольше поспать, я накрыла его босые ноги упавшим ночью пледом и вышла на улицу забрать в кафетерии по выигранному лотерейному билету премиум-набор с выпечкой.

Оказалось, что мне полагалась целая корзина из пятидесяти булочек. Чтобы не пропали, я решила взять их с собой на катер, куда меня днем ранее пригласил Максим.

– Ну, он у тебя и красавчик! – протянула Алина поллитра латте на банановом молоке с апельсиновым сиропом. – Такая тачка, такие плечи! А эти чуть раскосые глаза! Боже, я тащусь! Он точно твой парень? Или ты еще не решила?

– А как же твои гитаристы и футболисты, Алин?

– Мой парень считает, что крестьянин и христианин – это одно и то же. Он хочет пригласить к нам семь человек своих теть, дядь, братьев и сестер и просит меня придумать, как всех разместить в съемной хрущевке.

Я задумалась о том, что стоило мне перешагнуть порог Каземата, и семья Максима уменьшилась наполовину. Ни сестры, ни матери у него не осталось, да и Воронцовы-старшие тоже больше не живут вместе.

– Готово! – закончила Алина паковать нарядную корзину в прозрачную пленку, повязав огромный бант с принтом кафе, украшенный золотыми колосками. – Заходите с Максимом почаще! – перевалилась она на локтях через столешницу. – Та женщина, ну с собакой, которую я облила из таза… она каждый день теперь приходит. Оставляет мне на чай по тысяче и пялится в окна, как будто вас ждет! Вы же как дорама! Как страстно вы брали те мазки ватными палочками друг у друга! Это был тест на отцовство? Не говори, что ты родила! Я старше на два года – и все еще в девках!

– Не переживай. Ты точно первой замуж выйдешь.

– Я вас приглашу к себе на свадьбу!

«Не самая лучшая идея», – думала я, вспоминая, чем закончилась единственная свадьба, на которую меня пригласили.

– Конечно, – сдержанно кивнула я, сгребая в охапку корзину, полную круассанов, маффинов, трубочек со взбитым кремом, макарунов и косичек с поджаренным пеканом, – мы с радостью придем!

«Точно нет!» – пронесся мой внутренний голос из правдомерочной в лицемерочную.

В квартире Максим вовсю орудовал на кухне. Помыл вчерашнюю посуду, расставил на столе доставленные курьером сырные нарезки, ароматный хлеб, йогурты, готовые блинчики и сырники, брускетты, каши и разноцветные фрукты, названия которых я и не знала.

На подоконнике я заметила коробку, набитую разномастными пухлыми, длинными, короткими, плоскими или в форме цветов свечами. Уверена, внутри не было ни одной с ароматом ананаса.

– Кирыч! Доброе утро! – перекинул Макс через плечо кухонное полотенце. – Красивая корзинка. Твой завтрак? А я тут накидал нам разного. Не знал, что едят фигуристки по утрам.

– Я давно не фигуристка, не хоккеистка и не гимнастка, Макс, – передала я ему корзину. – Булки для пикника. Выиграла их по твоим билетикам.

– Говорил же, повезет!

Приблизившись, он поцеловал меня в щеку, но быстро отошел к плите:

– Омлет! Чуть не сгорел. Ты умеешь варить кашу, чтобы половина от нее не пригорела, а я жарить омлеты. Трубочкой. Внутри влажный и упругий снаружи. Красота!

Почему-то в голове у меня запрыгали картинки из фильма «Американский пирог».

Максим медленно обернулся, сжимая лопатку, и мы оба рассмеялись.

После завтрака, закрыв дверь в комнату, я переоделась в раздельный купальник изумрудно-зеленого оттенка. Верх и низ держались только на бретельках, без каких-либо крючков. Натянула бежевые шорты с широкими карманами, а сверху неизменные три спортивных топа из тонкой ткани и белую футболку оверсайз. Повязала на талию свободную рубашку (ту самую, из запасников морга Камиля, обрызгав ее освежителем воздуха), кинула в рюкзак полотенце, сменные вещи… и пару метательных ножей. Волосы стянула резинкой в высокий хвост.

У двери, замерев на секунду, дотянулась до тумбочки и бросила в рюкзак еще два ножика.

По пути на озеро Максим свернул к своему дому, чтобы забрать пляжную сумку. Он забежал в аптеку на противоположной стороне дороги, а вернувшись в машину, продемонстрировал покупку.

Пока он протягивал коробочку, я пыталась рассмотреть, что же ему понадобилось в аптеке, когда мы вот-вот проведем выходные вместе?

– Пластырь! Против курения! Жвачка плохо работает, и от вкуса фруктов в ней меня воротит.

– Вкус фруктов лучше, чем вкус попкорна.

– А попкорн какое отношение к вейпам имеет?

– Бронхит сотрудников на производстве попкорна так назвали. Там использовался вредный масляный ароматизатор, как в вейпах. Ты когда-нибудь видел легкие курильщика?

– А ты, боюсь спросить?

– Камиль показывал. Как огромная гнилая губка, напитанная чернилами с кляксами-тромбами и белыми вкраплениями. Вкрапления как отрезанные ногти с ног и опарыши. И все это торчит и растекается. И пахнет растворителем, чесноком и сладким ксилолом, от которого желудок выворачивается наизнанку со всем содержимым за три с половиной секунды.

– Как у меня сейчас… – прицепил он второй антиникотиновый пластырь на плечо и закрыл рот ладошкой. – Камиль пусть не сильно там выставляет напоказ свои… разнообразные… органы.

– Он любит розовый латекс.

– Тоже на органе? Что за тип такой? Откуда он взялся в бюро?

– Он выжил после огнестрела в висок от руки девушки, которую любил. С тех пор контужен. Иногда его тело дергается.

– Как же он трупы вскрывает, если дергается? Рубанет скальпелем вместо почки по глазу.

– За работой его не штормит. Только среди живых.

– Тоже мне Харон на Стиксе. Ладно, пусть пока гребет скальпелями-веслами, если его тело не будет дергаться в твою сторону ни одним органом в розовом латексе.

Мы ехали по утреннему городу. Максим вел машину, а я отворачивалась от правого зеркала заднего вида, чтобы случайно в него не заглянуть.

– Вчера заметила у тебя в планшете фотографии с рукописным текстом. Это они? Записи из дневников Аллы?

– Да, они. Женя Дунаев пыхтит над ними. Говорит, или каракули, или шифровка. Типа нет такого языка в природе. И лингвисты его согласны.

– Покажешь?

– Возьми в рюкзаке.

Обернувшись, я вытянула руку и достала планшетку.

– Пароль – число и месяц твоего дня рождения, – подсказал Максим, вот только для меня это была не подсказка, а задачка.

– Э… двадцать первое… нет. Двадцать второе… декабря? – пыталась я вспомнить, что за цифры отпечатаны в паспорте.

– Ноября, – покосился Максим.

– В декабре тоже есть двойки. Двенадцатый месяц. Мы никогда не отмечали мой день рождения.

Активировав планшет, я открыла альбом с сохраненными фотографиями.

– Сколько их?

– Много. Рукописные тетради сплошь вот в таком.

Сосредоточившись, я рассматривала текст. Листы были исписаны палочками, черточками или точками с разным наклоном и дистанцией, с дугами и редкими закруглениями.

– Шрифт напоминает проклюнувшиеся из семян побеги. Алла ничего не делала просто так. Она бы не стала исписывать сто тетрадок каракулями.

– А для шифра нужен…

– …ключ. Ты его ищешь в развалинах оранжереи?

– И в парнике, и в комнате Аллы, и везде в резиденции, и Каземате. Когда все закончится, сделаю музей. Мало у кого в квартирах райские птицы под потолком уборной. Не рисунки. Живые.

– Птицы не пострадали?

– Я всех вывез. У них теперь жизнь лучше нашей, Кирыч, не переживай.

– Летучие мыши, экзотические насекомые, бабочки из Амазонии, – перечисляла я, пролистывая фотографии шифровок. – Как думаешь? Что она записала здесь?

– Надеюсь, что-то очень «полезное». Главное, что дневники у меня, а не у психа этого… Коровина.

– Погоди, ты про кого? Про моего одноклассника Антона Коровина?

Прошлой осенью Антон помог мне с расшифровкой формулы Аллы. Ему удалось определить элементы растительного яда, что входит в белладонну – королеву ядов.

– Он тебе не звонил? Не писал? – спросил Максим. – Он же помешался на смерти Аллы. Сайт про нее сделал. И про тебя. Даже я засветился и Костян.

– Антон звонил… что-то спрашивал насчет интервью, но я думала, он про мою работу хочет узнать.

– Он знает, где ты работаешь. Одержимый адепт.

– А где вы нашли дневники?

– Женек их откопал. Когда начались обыски, он вспомнил, что Алла каждый день по часу проводила в подвальном помещении оранжереи. Как-то раз она приказала ему купить сотню одинаковых тетрадок и гусиные перья с чернилами.

– Гусиные перья? Птичьи, что ли?

– Кирыч, забей. В тетрадях про тебя ничего нет. Ты уже засветилась на двери!

– Я хочу туда.

– На дверь?! – резко объехал он крышку люка.

– В резиденцию. Я должна попробовать найти ключ к расшифровке. И увидеть все… сама.

Максим сбавил скорость, съезжая на техническую полосу. Он включил аварийку и взялся рукой за спинку моего кресла.

– Я такой же псих, я жил там. Алла пичкала меня паралитиками, от которых отказывали ноги. И нет. Тебе нельзя возвращаться. Мы пробуем жить дальше с тем, что осталось от нас. А если вернешься, начнешь спотыкаться о потерянные в резиденции куски.

– Куски чего?

– Нормальности, Кирыч. Которую мы оставили там.

Он взялся за руль, сжимая и разжимая обтянутые красными кожаными перчатками пальцы.

Он говорил и смотрел на дорогу прямо перед собой, потом бросил взгляд в зеркало заднего вида, словно бы рассматривая оставленное за нами прошлое.

– Я ни о чем не жалею. Я убил бы ее снова. Твоим пальцем, спустив курок, своим – плевать. И я убью любого ради тебя. Любого, Кирыч.

– Надеюсь, тебе не придется, – сказала я и добавила в мыслях: «снова».

Надеюсь, рядом со мной больше никто не умрет.

К счастью, мы припарковались не у реки Стикс, а у самой обычной заводи недалеко от Строгино.

– Вон там два катера, видишь? – выгружал Максим наши сумки и корзину для пикника.

– А людей много соберется?

– Человек двадцать пять. Компания. С которой я когда-то зависал.

– И бывшие подружки?

– Несколько, – пожал он плечами.

– Сотен?

На самом деле только сейчас осознала, на что подписалась, решившись провести день среди таких людей, каким когда-то был Максим, – самовлюбленных эгоистов, самоуверенных мажоров, не знающих тормозов и понятия здравого смысла. Плюс подружки.

– Я рядом, Кирыч. Обещал ведь, что буду обнимать тебя целый день.

Мы с Максимом обернулись на неожиданный поросячий визг у нас за спинами. Точнее, визг оказался девчаче-поросячий.

– Боги! О боги! Максим! Реально ты?! А-а-а-а-балдеть! Максим вернулся!

Длинноногая брюнетка собиралась в порыве радости прыгнуть на плечи Макса, а возможно, и обвить его ногами, но Максима спасла выставленная перед собой корзина плюшек.

– Диана, приветствую.

– Где пропадал?! Гад такой, да! Зажал мне второе свидание! Мало я тебя воском обливала, да? Сэми! – кричала она, – Сэми! Тут Максим! Прикинь, да? Скорее беги сюда! Ну где ты, Сэми?!

– Диана, знакомься, это Кира, – прикрывался теперь Максим мной, опасаясь, что нейтрализовать атаку Сэми с незащищенной задней точкой он не сможет. – Кира моя девушка. Так что никаких знакомств с претендентками. Идет?

– Девушка?.. – только что заметила мое существование брюнетка. – То есть… – сменила она презрительную интонацию на воодушевленную, – девушка! Ну круто, да! Значит, через недельку уже будешь свободен? И мы с Сэми звякнем тебе, да?! Сгоняем в коттеджи, как в тот раз, когда я связала галстуком тебе руки…

«Галстуком связала она руки… вот моя бабушка связала его руки стяжками!» Не став слушать, что было после шибари из галстуков, я направилась в сторону берега.

На дальнем конце пристани возле двух катеров собралась группа молодежи. Грохотали моторы дорогущих иномарок. Кого-то привезли персональные водители, провожая до пристани с охраной, кого-то даже минивэн.

«Это ж сколько туда бодигардов приспичило запихнуть?» – скользнула я взглядом по белому фургону.

С катеров во всю надрывались музыкальные колонки. Полтора десятка парней и девушек пританцовывали, раскачивая легкий пластиковый понтон. Слышался звон бокалов, доносился аромат кальянов, тестостерона и эстрогена.

Сначала дурдом в моем доме, потом в доме Воронцовых, а теперь в казенном доме бюро.

Но именно там, среди неадеквата, ментальных расстройств и трупов, я чувствовала себя… уютно.

Впишусь ли в компанию на таких вечеринках? Значит, так нам с Максом предстоит проводить все выходные? Если не в стяжках и галстуках, то тут?

Двумя конвоирами Сэми и Диана вели Максима к катерам. Чтобы освободить его руки, одна из них тащила сумку, а вторая корзину.

Максим посмотрел на меня взглядом обреченного, чья деликатность и чувство такта не позволяли сбросить с пристани прилипчивых барышень-пиявок обратно в воду.

– Хеллоу! Ты новенькая? – услышала я низкий мужской рокот у себя возле уха. – Ну, познакомимся, я Феликс!

– Имя у тебя кошачье, – отвернулась я.

– Так ты стань моим котенком, роднуля!

– Хочешь меня удочерить?

Парень с кошачьим именем расхохотался.

– Нет! Хочу приласкать тебя, киса… и твою…

Он позволил себе провести рукой мне по спине, задерживая ладонь на границе шорт, и быстро юркнул пальцами по пояснице. Выкрутив через секунду его запястье, я была готова сломать ему четыре пальца. В глазах защипало, я была уверена, что у меня лопаются сосуды.

– А-а-а-а! Тише… дура! Я пошутил! Отпусти!

– Ты прикоснулся… четырьмя пальцами, – тихо произносила я, – значит, теперь они мои, – надавила я сильнее, повреждая ему сухожилия.

– Прости, прости… Хватит, умоляю! Мне больно!

Мои губы дернулись легкой улыбкой.

– Еще раз назовешь меня кисой, – чувствовала я удовольствие, повелевая им, считывая, как возрастает его сердцебиение, как кожа наливается от страха красным и впрыскиваются порции адреналина и кортизола, – я выдерну тебе обе руки, и ты будешь вылизывать себя, как кот, до конца жизни.

– Понял, понял! Ты не дура… Это я идиот, урод и тварь! Прости!! Умоляю, хватит!!!

Пока я занималась кошачьей дрессировкой, Максима обволакивала паутина девушек. Его, как муху, а точнее, как здоровенного мухана, укутывали мягкие прикосновения, разгоряченные тела и наращенные пряди.

Я видела, как он ищет меня взглядом внутри броуновского движения, что происходило на понтоне, а я до сих пор решала – кнут или пряник?

Но тут мир для меня погас.

Пошлый представитель кошачьих остался где-то наверху, когда меня поглотила вселенная сальмонелл. И случилось это через секунду после того, как Максим раскачал понтон, отправляя своих паучих, а заодно и меня, освежиться.

Стараясь не хлебнуть проточной жижи, я зажмурилась, захлопывая рот, глаза и по возможности все остальные отверстия, если организм был на такое способен. Дно оказалось в полутора метрах под нами, и я сразу же смогла встать на ноги.

Максим притянул меня к себе:

– Кирыч, порядок? Твои глаза…

Не дав мне произнести хоть какую-то тираду, он крепко меня поцеловал.

Зачем он сделал это сейчас?

Чтобы обозначить свои права, свои границы или просто потому, что хотел? Я не стала разгадывать, отвечая на его поцелуй, обмениваясь тремя сотнями видов бактерий, проживающих в ротовой полости, плюс-минус сотней, полученной только что из водоема.

Мы выбрались из воды последними. Кто-то накинул нам на спины полотенца, потом Максим представил меня всем желающим, кроме Дианы, Сэми и Феликса, которые нервно затягивались кальянами на борту катера и кашляли из-за них, как столетние бабульки и дряхлый дед.

Максим растирал мои плечи полотенцем, и мы оба пропускали мимо ушей адресованные нам реплики. Оказавшись на одном из катеров (не с бывшими-будущими претендентками и их котярой), я увидела, как чьи-то руки протянули мне столь желанный стакан с горячим чаем.

– Держи! Выпей, согреешься! Меня Полина зовут, – улыбалась рыженькая девушка напротив, – классная татушка. Журавль, да? Кто набивал?

– Я не помню… кто-то.

– Обалденное мастерство. Этот исчезающий в тумане журавль. Нет слов! А у меня корона! – выставила она бедро, демонстрируя работу тридцать на тридцать сантиметров.

Я взяла кружку чая из ее рук, но не могла решиться сделать глоток. В том году я хлебнула мохито со снотворным и потеряла сознание, когда вокруг было вот столько же людей. Мимо нас прошел Максим. Остановившись на секунду, он отпил из моей чашки и вернул ее мне в руки.

– Эй, Макс! Я не тебе заваривала!

– К счастью, – обернулся Макс, – с Полиной мы не заваривались! Она сестра Толика. А с сестрами друзей, – подмигнул он и выставил нравоучительно указательный палец, – ни-ни!

– Ну и ходок ты, Максик!

– Сохрани мои исповеди в тайне, Поль.

– Придется, – повернулась она ко мне, – тебе переделать чай? Хотя… вы, наверное, уже обменялись не только слюнями. Ой, это не мое дело!

– Чай отличный. Спасибо, что не предложила алкоголь.

– Ты не пьешь? В завязке? На каком ретрите трезвости была? Я была на пяти. Лучший на Шри-Ланке, конечно же!

– Нет, я не в завязке. Я просто не пью. Это невкусно и вредно. Люблю воду и кофе.

– Ты как моя мама! Зожница! Она постоянно заправляет меня водой.

– И правильно делает. Из воды даже зубы состоят. Она нужна для мозга, крови, кишечника. Без воды появляются геморрой, морщины и варикоз.

– Геморрой и морщины у меня появляются, когда вижу Виолу возле Толика. На той неделе ее бросил Руслан – вон тот, видишь, рядом с Максом, худой, в синей бейсболке, – и она уже к моему брату клеится!

– Тут все полуголые, – заметила я, поняв, что мои шорты до колен и оверсайзная футболка смотрятся тулупом. Бикини некоторых девушек напоминали нитки или пластырь. – Что еще нужно парням в расцвете половой зрелости? – начала я выражаться на манер Камиля.

– Но Максим не смотрит на эти нитки и пластыри. Он смотрит только на тебя, Кира. Счастливая ты!

Полина ускакала отмахиваться от ниток, пытающихся обвиться вокруг ее брата, а я подошла к Максиму.

– Феликс тебя донимал? Я видел. На пристани. Что там было?

– Не бойся, я могу за себя постоять.

– Понял! А он за себя?

Тут я не уловила… Максим переживал за пошляка Феликса, решившего дотянуться до моих трусов через две секунды после встречи?

– Ты про что, Максим?

– Ничего, так… показалось, – поцеловал он меня в сморщенный от недовольства лоб. – Я просто хочу побыть с тобой.

– И выбрал для этого тусовку из двадцати человек?

– Эти люди для прелюдии. Я же не озабоченный маньяк, как Феликс.

Катера неслись по водной глади, отъезжая туда, где можно погонять на вейкбордах и не снести какому-нибудь купальщику голову. В туалете я успела переодеться в сухие шорты и две майки. Третьей про запас не оказалось, из-за чего я не ощущала себя собой процентов на тридцать.

Максим приобнял меня, опустив руку под мягкую резинку шорт, но не под резинку бикини. Это что – фирменный жест вейкбордистов? Но от его руки мне избавиться не захотелось.

– Прихватил из дома парочку, – ловко выскользнул он из своей футболки, – специально для тебя.

Он протянул мне футболку, и я нырнула в теплые рукава. Не останавливая движение, я прижалась к его прохладной щеке, остужающей мою, успевшую обгореть на солнце.

– Намажь, – достал он из кармана шорт крем против солнечного излучения. – На воде незаметно обгораешь.

Он надавил на пузырек, растер белый крем по своим ладошкам и прикоснулся ими к моим щекам.

– Закрой глаза, чтобы я случайно не попал… а то и так… красные были.

– А ты прицелься получше, – прищурилась я одним глазом, – ты же опытный.

– Ноги? – спросил он, закончив скользить руками под вырезом майки.

Я приподняла ступню в вертикальном шпагате, и моя щиколотка оказалась на уровне его плеча.

– Вау, дружище! Понимаю… Это просто вау! – свернул к нам с кормы Толик вместе с сестрой Полиной. – Кира, я в шоке!

Полина сразу затараторила:

– Ты гимнастка? А в какой спортивной школе тренируешься? Я тоже хотела записаться, но времени нет, то в Швейцарии, то в Мюнхене зависаю, – захлопала она в ладоши, – долго тянула связки, чтобы сделать такой шпагат?

– Она не гимнастка, – ответил Макс, опуская мою ступню за лодыжку обратно, – Кира учится на следователя-криминалиста и проходит практику в бюро.

– Обалдеть! – поразилась Полина, кажется, еще больше, чем из-за моего шпагата. – Ты видела… мертвых? Ты была на вскрытии? Я бы умерла!

– Видела. Их привозят каждый день.

– И я тоже стану трупом, если не спущу на воду борды! – отозвался Толя, которому мой шпагат нравился больше, чем рассказы о морге. – Поможешь, Макс? Мы отплыли достаточно далеко от шлепочников с пляжей.

Макс и Толик ушли, за ними ускакала Полина, а во мне все больше просыпался Камиль.

«Пьяный в воде – наполовину утопленник», – вот что он сказал бы сейчас.

Когда два первых вейкборда спустили на воду с нашего и соседнего катеров, Полина принялась объяснять мне правила.

– Смотри! Валера держится возле основания волны – это кильватер. Ему надо зарезаться в нее. В волну!

– Зарезаться? – Я метнула взгляд на свой рюкзак с ножами (привет, профессиональная деформация личности).

– Зарезаться – это как бы проткнуть волну, – продолжила лекцию Поля. – Он делает перекантовку на максимальном удалении от катера и режется обратно. Если фал провиснет, грохнешься. Вот, видишь! Валера зарезался и прыгнул олли! Он надавил правой ногой на доску и взлетел вверх. Это самый простой трюк.

– А какой самый сложный?

– Фронтфлип, я думаю. Грубо говоря, это кувырок с доской к небу. Для исполнения нужна агрессивная сильная зарезка. Потом сальто и приземление, которое райдер даже не успеет осознать, пока борд на воду не встанет. Его прыгает только один из нас. Сама увидишь!

– Максим? – наблюдала я, как он ушел солдатиком в воду.

– Кто же еще! Не парься, Макс профи! Этот прыжок любой может научиться делать недели за четыре, а Макс столько времени провел на океане. Речки для него – ерунда!

– Утонуть можно в ложке супа.

– Серьезно? Класс! Ты сама каталась раньше? А на сноуборде? А бейсджампинг пробовала? Любишь экстрим?

– Нет, не очень, если честно.

– Попробуй! Это как расстаться с невинностью второй раз! Потом не сможешь остановиться, так затянет!

Решив, что умничать про дефлорацию, пожалуй, станет перебором, я промолчала. Еще немного, и я превращусь в главную душнилу тусовки. Максим хотя бы был трезвым, но я все равно пересела поближе к борту, чтобы увидеть его прыжок.

На соседнем катере, держась за два троса, неслись по волнам Сэми и Диана, подбадривая Максима, когда наши катера поравнялись. Капитан их лодки повел судно с большой амплитудой, отчего девушки заскользили по широким дугам, а пассажиры на борту окатили себя шампанским. Феликс сорвал с некоторых девушек их лифчики от купальников, но те особо и не возражали.

– Никогда не повзрослеет, – закатила Полина глаза. – Макс терпеть его не может.

– Феликса? Почему?

– Он подкатывал к его сестре.

Было странно услышать, что кто-то еще говорит про Аллу, кроме тех, кто убил ее, или тех, кого пыталась убить она.

– Он встречался с Аллой?

– Нет, конечно! Она его быстро отшила, она вообще с нами никогда не тусовалась. Была младше, а смотрела на нас как на ясельную группу. Не знаю, был ли у нее вообще парень.

Почему эта мысль никогда не приходила мне в голову?

Даже в истории с Камилем виновата «любовь», а попалась ли в ее паутину Алла? И если да, то кем был ее избранник, ее паук?

Максим сделал все именно так, как минуту назад описала Полина. Он совершил переворот, похожий на сальто, быстрый и молниеносный, но технически сложный. Катер разразился аплодисментами. Пока Феликс изображал театрально-напыщенный поклон, делая вид, что принимает овации на себя.

Следующими кататься позвали меня и Полину. Максим как раз выбрался из воды, пробуя передать мне весь свой океанский опыт в нескольких ЦУ [6]. Я слушала, кивала, понимая, что половину забуду и очень быстро грохнусь носом о жилые кварталы сальмонелл.

– Стоп! – махнул Максим капитану и посмотрел на меня. – Если не готова пробовать, не надо.

Я позволила ему отстегнуть спасательный жилет, но не более.

– Я готова, Максим. Поплавок не нужен. Он только ударит меня о воду сильнее.

– Нет, без защиты нельзя, – запротестовал Максим.

Можно было бы отпустить пошлую шутку или озаботиться покупкой шлема для езды на самокате, но я почему-то подумала о Камиле: и как еще не изобрели спасательных жилетов, чтобы уберечь сердце от несчастной любви?.. Почему на Камиле не было каски, чтобы защитить его голову от пули?

Мы с Полиной оказались в воде. Феликс повернулся к нам спиной и быстро спустил шорты, демонстрируя свой зад. Ему повезло, что он был на соседнем катере и от Макса ему досталось только прилетевшим по заднице спасательным оранжевым кругом.

– Ну точно ясли, – вздохнула Полина и показала мне большой палец, торчащий вверх, – готова?! Получай удовольствие! Лети, как твой журавль с татушки!

Знала бы она про этого журавля… знала бы я, где сейчас Костя. Хоть бы только он не был на том сосновом утесе с заманчивыми площадками для пикника. Теперь у него птенец Лея – дочка Маши, и он должен защищать их обеих.

«Защищать? – подмигнуло мне отражение в воде. – От кого?»

Фал натянулся, как и мои нервы. Помня, что локти нужно прижимать к туловищу, а плечи должны быть над коленями, я поднялась на воду. Максим давал какие-то указания капитану, чтобы тот неспешно набирал скорость, разгоняя меня и Полину.

Скорость уже позволяла нам скользить. Поля неслась рядом и визжала от восторга, исполнив дважды прыжок олли. Я была счастлива, что до сих пор не постучалась к сальмонеллам. Мы бы с Полиной катились бы и дальше, у меня как раз начала получаться зарезка, но на борту катера, где недавно Феликс стягивал шорты, начался какой-то кипиш.

Наш катер замедлился, и фалы уже тянули все подряд, стараясь быстрее вернуть нас на борт, словно на пятки нам с Полей наступает речной мегалодон.

– Максим, что происходит? – спросила я, когда он схватил одной рукой меня, а второй Полину, поднимая из воды.

Пассажиры устремились к правому борту, кто-то отключил музыкальные колонки, и мой слух разрезал не кант доски, а крики орущих Сэми и Дианы.

– Их катер. Он неуправляем. Он набирает скорость и идет по прямой уже десять минут с тех пор, как вы пошли в воду.

Максим вбежал на верхнюю палубу, где находилась капитанская рубка.

– Не отвечает! – Капитан нашего судна пытался выйти на связь с коллегой. – Максим Сергеевич, по этой извилине у них шестнадцать километров в запасе. Дальше поворот. Катер вылетит на берег! Что делать-то?!

– Прыгать! – предложил Толя, – пусть народ прыгает, мы подберем их!

– Скорость семьдесят девять… – качал головой капитан, – может, и больше. На восьмидесяти при прыжке точно смерть, – предупредил он, безрезультатно пытаясь вызвать на связь коллегу с катера «Инфинити».

Максим уставился в бинокль:

– В рубке никого нет. Я никого не вижу. Зря вы его вызываете. Толян, набери наших! Пусть взломают дверь в рубку!

– Они уже пытались! Заперто изнутри! А топор найти не могут.

Полина переминалась с ноги на ногу, наблюдая за девушками на бордах.

– Саманта и Диана измотаны! Им страшно! – вопила она. – Они не продержатся там долго и сорвутся! Выстрелите ракетницей! Сломайте катеру мотор!

– От ракетницы, милая девушка, – усмехнулся капитан, – они взлетят на воздух! Мы заправили по пятьдесят литров. Но если бы они слили топливо, – почесал он бороду, – катер замедлил бы ход.

– Так пусть сольют! – требовала Полина.

– Бак-то кто откроет? С борта никак!

– С их или с нашего?

Этот вопрос задала я, и его не поняли ни капитан, ни Толя с Полиной, ни даже Макс.

– С нашего? Кир, что ты придумала?

– Проткнуть бензобак. Ножами.

– Окститесь! – отмахнулся от меня обеими руками капитан. – Это ж как прицелиться надо! И на борту один нож для устриц! Катер «Саммерсет» вызывает береговую охрану, – вернулся он к рации, – мэй-дэй, мэй-дэй, мэй-дэй, «Саммерсет» вызывает береговую охрану. Наблюдаю «Инфинити». Отсутствует управление. Угроза жизни пятнадцати пассажирам. Мэй-дэй, мэй-дэй, мэй-дэй, «Саммерсет» просит оказать помощь «Инфинити»!

Никакая береговая охрана не приземлится сейчас на вертолете с неба. У катера и у людей нет времени, у девушек на бордах все меньше шансов удержаться на волнах и не упасть, разбившись о воду.

– Подведите катер насколько сможете близко к «Инфинити». Я пробью их бак.

– Палочками для суши?! – раскраснелся капитан, одаривая меня презрительным взглядом. – Вон! Пошли все вон! Освободить мостик! Одни неприятности от вас, хипстеров несчастных!

– Еще одно слово в таком тоне… – ткнул Максим пальцем в плечо капитана.

– Не надо, – оттащила я его.

– Ты взяла их? Ножи?

«Торопись!»

Я вздрогнула, неожиданно услышав в голове Аллу…

«Тик-так, тик-так, тик-так… шесть минут пробегут, пятнадцать гробиков в ряд соберут!»

– …у них шесть минут, – уставилась я в пустоту, – мы не можем ждать помощи.

Максим развернулся и всадил кулаком капитану в челюсть.

– Толь, правь катер к «Инфинити». Подойти на десять метров! – удерживал Макс капитана в удушающем захвате.

Кашляя, тот хрипел:

– Их качнет! Они врежутся!.. Все сдохнем! Отпусти! – стучал капитан рукой об пол, сдаваясь, и Максим разжал локоть. – Она не попадет с десятки… не попадет!

– Нет, мы не умрем, – прошептала я, – только они могут.

– Торопись, – произнес Максим, глядя на меня исподлобья, – делай, что знаешь.

Спускаясь бегом по лестнице, я подобрала рюкзак и вытащила из него четыре красных метательных ножа. Хорошо, что взяла больше двух.

– Разойдитесь! Расступитесь! – командовала Полина толпе, пытающейся поддерживать Сэми и Диану, чтобы те держались за фолы крепче и не падали. Она освободила для меня место. – Кира, ты попадешь?! Пожалуйста, попади!

Кто-то в толпе, заметив у меня в руках оружие, решил, что я буду целиться в тросы девушек. Понеслись скептические реплики, причитания и выдохи. Толпу успокаивала Полина, пока я успокаивала свои трясущиеся пальцы.

– Что тебе надо? – прошептала я, и мой вопрос предназначался Алле. – Что тебе от меня нужно… скажи!

– Кира, ты мне?! – обернулась Поля. – Я тебя не слышу!

– Не подпускай ко мне никого! – крикнула я громче. – Когда поравняемся с девчонками на досках, крикни им, чтобы не орали! Они так больше устанут.

«Саммерсет» начал сближение с «Инфинити». Наш катер ускорился, обгоняя Сэми и Диану, которые прислушались к совету Поли и закрыли рты, сильнее впиваясь синими пальцами в ручки фолов.

Я показывала жестами, чтобы подходили ближе. Сейчас пятнадцать метров, но мне нужно десять или меньше.

– Еще ближе! – запрыгнула Полина к окну у капитанского мостика. – Кире нужно ближе!

Встав в стойку, готовая к броску, я держала нож спортивным хватом для самого скоростного вида метания из всех. Палуба под ногами дрожала от волн, идущих от «Инфинити», и я приседала им в такт, пытаясь оставаться на прямой подобно канатоходцу – ноги двигаются, а голова и тело замерли в одной точке.

Прицел. Бросок. «Инфинити» метнулся к нам, врезавшись по ходу движения в бревно, дрейфующее по воде. Мой нож отскочил от борта, а я повалилась на пол. «Саммерсет» взял резко влево, уходя от столкновения, а Сэми с Дианой завизжали, прорываясь через облако острых щепок.

– Кира! – закричала Полина. – Капитан сказал, целься в последнюю букву названия! Там дно бензобака!

– Отлично… – поднялась я на ноги, значит, Максим больше не душит капитана…

«Саммерсет» приступил к очередному заходу на сближение.

– Ближе! – кричал где-то надо мной Макс. – Еще ближе!

Мой глазомер определил дистанцию в шесть метров. С такой я била уже на первом занятии прямо в яблочко. Да, пол в стрелковом клубе не ходил ходуном, и не орали над ухом пятнадцать человек, и пара девиц не болталась на вейкбордах между жизнью и смертью…

Бросок.

Отскок…

Потеря ножа…

…и четыре глаза моих сестер укоризненно смотрят на меня с поверхности воды… пока в голове хохочет Алла: «Тик-так, тик-так! Пятнадцать гробиков в ряд!»

– Кира… Кира, берег! – лепетала Полина. – Я вижу берег… он так близко…

– Дай мне! Я сам! – кричал в рубке Максим, скорее всего на капитана.

– Что с ней? Что она делает? – переговаривались гости, пока я лупилась на воду, не в силах отвернуться от звавших меня сестер.

– Кира! – толкнула меня Поля в плечо. – Пожалуйста! Попробуй швырнуть снова!

Я подняла глаза на «Инфинити». Феликс, весь зеленый от количества выпитого, показывал мне неприличный жест (кривым средним пальцем – из-за боли в надорванном сухожилии) и продолжал заливаться спиртным, видать, напоследок.

В этот раз наш катер подошел на четыре метра.

«Главное не смотреть на воду! Держать цель, поймать мгновение между ударами сердца…»

Замах.

Пауза.

«Кинь нож в Феликса… – подсказывала Алла, – я знаю, когда отпустить рукоять, чтобы прибить его голову, словно деревянную сирену!»

– Нет, я не хочу в него! Только в бак!

«Но это так скучно, Кирочка! Давай кого-нибудь убьем?!»

– Нет! Мы никого не убьем! – заорала я и заткнула уши, держа в обеих руках по ножу.

Феликса вывернуло за борт. Он был уже полностью раздет, и его швыряло то об пол, то о стену, пока он кричал мне что-то про киску или миску… Мне хватало и Аллы в голове, чтобы тратить свое внимание еще и на него.

Встав устойчивей, я навела острие на цель, но никак не могла выбрать тот самый момент.

«Пятнадцать гробиков в ряд!..»

– Пожалуйста, – закрыла я глаза, как на тренировке.

«Бей!!!» – расхохоталась Алла, и я отпустила рукоять.

Нож ушел по самое древко точно в цель. В последнюю букву, а не в голову Феликса.

Засочилось желтое топливо.

Новый прицел.

И снова голос Аллы в нужный момент: «Бей!!!»

Доверившись ей, я попала в рукоять первого ножа. Он ушел в бензобак полностью, сделав дыру в два раза шире.

– Я нашел пожарную лопату! – подносили мне все новые снаряды.

– Можно штопором!

– Вот топор!

– Замедляются!

– Он останавливается! Смотрите!

Катер не мог тянуть свой вес на остатках топлива и сбавил скорость до двадцати километров за три минуты. Диана и Сэми выпустили рукояти фалов, падая в воду. Их вытащили на спасательных кругах и увели в каюту отогревать.

С дрейфующего катера ребята помогли перебраться девушкам на «Саммерсет», а сами, забрав у меня не пригодившийся топор, предназначенный на случай пожара, принялись выламывать дверь на капитанский мостик «Инфинити».

Кто-то кричал, что капитан лежит на полу без сознания.

По толпе быстро понеслось:

– Рядом с ним пять или шесть битых бутылок! Нажрался нашим элитным бухлом и вырубился! Урод!

«Инфинити» не представлял опасности, но все решили ждать береговую охрану на «Саммерсете», только капитан в отключке остался на своем корабле. Девушки сбились в кучки, вызывая персональных водителей и отправляя им геометки запруженных берегов. И зачем-то селфи на фоне продырявленного бензобака.

Пьяного Феликса с разбитым лбом (я почему-то все равно улыбнулась от вида его обезображенного после падения из-за качки лица) накрыли простыней, под которой он вырубился. Я боролась с желанием, исполненным черного юмора (моего или Аллы?), подойти и накинуть простынь ему поверх головы.

Я запретила давать Диане и Саманте алкоголь, и это было единственное мое вмешательство душнилы:

– Хотите эвакуировать их с катера в коме?

Пытаясь найти угол, где на меня перестанут таращиться глаза пассажиров и те, что видела в воде, я бродила вдоль борта, держась подальше от края. Затем в конце концов забилась в угол, отгородившись ото всех согнутыми коленками, и прижалась к ним лбом.

Если увижу сестер… решу ли я отправиться за ними? Узнать, куда так настойчиво они меня зовут? Какие хотят открыть мне секреты?

– Кира, ты здесь. Вот, возьми.

Максим протянул солнцезащитные очки, сев со мной рядом.

– Ты же не любишь солнце и яркий свет.

– Не люблю, когда на меня смотрят через объективы мобильников.

Надев очки, я скрылась за их стеклами, в то время как двое девиц как раз прицелились в меня телефонными камерами.

– Бунина… стерла все фотки! Сейчас же. Я сказал, сотри видео и Афанасьевой передай. Приеду. Проверю, – велел им Максим.

– Это не фотки, это прямой эфир! – отбрыкивалась Бунина, дуя губы. – Она спасла нас! Мы же от всего сердца хвалим! Кира! Спасибо, что спасла нас!

Макс замахнулся в толпу самих себе репортеров чьим-то подобранным с пола шлепанцем, но я не увидела, что было дальше. Встав на ноги, я разбежалась и, задержав дыхание, ворвалась в уютную вселенную сонных сальмонелл.

Глава 8

Стань моим вторым пауком

На берегу, избавившись наконец-то от камер, от гула голосов, от реки с отражениями уходящих от меня сестер, я развалилась на траве. Вернув на глаза мокрые темные очки, зажмурилась, когда пробившийся сквозь крону солнечный луч защекотал ресницы.

Рука Максима обхватила мои мокрые пальцы, когда он лег рядом. Подвинувшись к нему, я перевернулась на бок, чувствуя, как высоко вздымается его грудная клетка, пока он восстанавливает дыхание после заплыва.

– Ничего нужного себе не отморозим? – спросил он спустя минут десять. – Я видел коттеджи. Идем. Мне нужен только телефон.

– Куда?

– К домам. Или можно вернуться на катер. Вон, береговая охрана подходит и буксир. Сейчас еще «Скорых» нагонят и полиции.

– Полиции? Зачем?

– Расследовать, что произошло. Плывем или идем?

– Лучше на суше, – отвернулась я от реки. – Полина догадается забрать наши вещи.

Босиком, топая вдоль берега по тропинке, мы вышли к строящемуся кирпичному забору. Возвели пока только опоры, перегородок не было. Коттеджный поселок оказался совсем новым, необжитым.

– Давай постучим, попросим телефон, – решительно направилась я к двери.

– Поверь моему опыту, Кирыч, нам никто не откроет.

– Потому что мы полуголые, мокрые и босые?

– Это полбеды, – перешагнул он через заборный остов, – в домах никто не живет.

– Но там двери… И крыльцо. Вон, видишь? Даже занавески!

– Коробки домов есть, газонов нет. Эту недвижимость еще даже не продали.

По настилу одуванчиков вместо ухоженной травы в три миллиметра высотой я подошла к крыльцу. Поднялась по теплым каменным ступенькам и постучала в металлическую дверь.

– Есть кто?

– Кир, наклейку видишь? – ткнул Максим в рекламный кругляш с номером телефона. —Контакты риелторской конторы. Спорим, дверь даже не заперта? В такие позже ставят умные замки, чтобы невозможно было подделать ключ.

Он взялся за дверную ручку и надавил не нее.

– А если сигнализация?

– Камеры нет, проводов нет. Никому же не придет в голову, что в дом решат пробраться с непроходимого речного берега. Надеюсь, внутри найдется телефон.

– И горячая вода. Погреть кости. У нас экстренная нестандартная ситуация. Риелторы поймут и простят нас.

Дверь без единого скрипа или звука сирены открылась.

– Ау! – позвала я. – Есть кто?

– И света тоже нет, – перестал щелкать Максим выключателем. – Постой, я проверю, сколько в доме зеркал. А потом, – перегородил он рукой путь, – мы поговорим.

Я резко убрала его руку, шаркая босыми ступнями по коричневым квадратам напольной плитки.

– Не о чем нам говорить. Это просто фетиш. Я не люблю зеркала.

– Фетиш, Кирыч, это когда балдеешь от вида обнаженных женских ступней. Ты что, машину тоже водишь, не пользуясь зеркалами?

– Я редко вожу. Со мной всегда кто-то есть.

– Чтобы реанимировать после аварии?

Мы прошли в главный зал. У дальней стены расположился новенький камин и поленница, полная дров. С мебелью тоже не возникло проблем. Это был полностью меблированный дом, готовый к продаже и заселению: ковры и диваны, столовая с барной стойкой и десятком стульев за обеденным столом. Даже фруктовая ваза, хотя… яблоки оказались из воска.

– Умеешь разжигать камин?

– Не переводи тему, Кирыч. Огонь я разведу, но разговор не окончен.

– Макс, ты же… – вздохнула я, – ты меня знаешь. Никто не знает так хорошо, как ты. Если бы допытывался Воеводин, я бы поняла… но нам это не нужно.

– Тогда отдашь мне свои права, когда вернемся в город.

– Сказал парень, нарушивший за десять минут тридцать два правила! – скрестила я руки.

– Год назад. Я больше не тот придурок. Не курю и не гоняю.

– Не забудь записаться волонтером в приют для собак и кошек.

– Уже, – загородил он мне путь к лестнице. – Хочу себе лохматого псына.

– Хорошо, что не лохматого сына.

– А сыну я буду любому рад.

За окнами незаметно опустились сумерки. Я свернула к кухне и принялась рыться в ящиках, выискивая свечи. Нашлись и каминные длинные спички, и три фонарика, и восковые бочонки с фитилями. Чиркнув спичкой, я подожгла сразу четыре и расставила по кухонному столу.

– Кир, – поднял Макс широкую свечу и отставил ее в сторону, чтобы видеть мое лицо.

Тоже мне профайлер!

Помедлив, Максим вывалил сразу все:

– Иногда я вижу в тебе… это.

– Похоть? – попробовала отшутиться я.

– Темноту.

– Мы в доме без света, поэтому ты видишь… мрак.

– Еще не мрак, но сумрак… как в детстве видел его в Алле. И красные глаза. Я их помню. Они были у тебя такими на том пикнике. Как сегодня, покрытые паутинкой лопнувших сосудов.

– Так, – барабанила я пальцами по столешнице, – ты уже сделал предположение, что я убила сестер. Еще немного, и скажешь, что я стану такой же, как Алла! Вот, кажется, мы обнаружили и твой фетиш, Максим. Наличие рядом не совсем сестры, и чтобы с темными мыслишками!

– Мне не плевать на тебя! Я ничего не мог сделать с Аллой, но за тебя я буду бороться!

– С чем? – выдохнула я, понимая, что он собирается бороться с резус-фактором и группой крови. – С геномом?..

– Хоть с самим дьяволом.

– Лирики и физики, Максим… а мы кто? – мотала я головой. – Не знаю… – Во мне боролись желания броситься ему на шею и бросить его (как советовал Камиль).

Бабушка же советовала принимать решение утром, плотно позавтракав. Исключением было решение, принятое сразу потому, что от одной мысли подождать начинает колоть не то в сердце, не то в кишечнике.

– Можно мне в душ? Я замерзла…

Он кивнул.

– Проверю второй этаж. Две минуты.

Подсвечивая ступени, я не спеша поднималась по лестнице. Максим как раз шел навстречу, вытащив из ванной овальное зеркало.

– Нашел одно. Я включил в душевой воду. Иди грейся.

– Стой, – остановила я его, чувствуя, что от молчания меня не просто колет, а пронзает клинками. Если я не могу довериться Максиму, то кому тогда в этом мире? – Я дам тебе ответ. Про зеркала.

Он не двигался с места, и я продолжила:

– Мне про них сказала Алла. Сказала, что я не смогу смотреться в зеркало. Это было в оранжерее незадолго до… Она всегда права. И я действительно не могу. Ни в машине, ни в витринах, в воде или в примерочных… туда я вообще не захожу.

– Что в них?

– В примерочных? Куча брошенной невеждами одежды…

– В зеркалах?

– Там… я. Две меня. Со мной, настоящей, нас трое. Сестры такие же взрослые, как я… Ира чуть выше, а у Миры проколоты уши. Они улыбаются, отворачиваются и зовут меня за собой. Не удивляйся, если однажды утром я пожарю тебе аквариумных рыбок, а не омлет.

– Не буду, – чуть улыбнулся он. – Поэтому три салата? Поэтому три футболки и три топика? Твои сестры любят разные рецепты оливье и разные майки? Отсутствие объятий от родителей тут ни при чем.

– При чем… но немного меньше. И знаешь, двух криминалистов в одной семье быть не должно, – опустила я глаза. – Но ты прав. Поэтому я такая… И про Аллу прав. Я ее не вижу, но иногда будто слышу ее мысли в своей голове. Как сегодня на катере… она помогла пробить бензобак, но перед этим… короче, она в своем репертуаре.

Он опустил зеркало, притянул меня к себе и аккуратно обнял.

– Ты вся дрожишь.

Мы вошли в просторную душевую в нашей прилипшей мокрой одежде. Максим надавил на какие-то кнопки, чтобы вода шла из лейки, а не из крана, и она хлынула с потолка дождем.

– Я подожду тебя внизу, – все еще продолжал он держать меня свободной рукой, пока другой пробовал настроить температуру воды. – Там на тумбочке халаты и полотенца.

Он перешагнул перегородку душевой, но я поймала его кончиками пальцев.

– Останься.

– Я бы остался с тобой в этом коттедже до конца жизни.

Он не оборачивался, продолжая стоять ко мне спиной и водить большим пальцем по отпечаткам моих.

– Скажи только, чего ты хочешь?

– Тебя, – спокойно ответила я, – я хочу тебя.

Максим то ли выдохнул, то ли усмехнулся.

– На твоем месте я бы побоялся произносить такое. Слишком долго…

– …был без девушки?

– …мечтал о тебе.

Оттолкнувшись пальцами от его руки, я взялась за края сразу всех топов и маек и скинула их под ноги с мокрым хлюпом. Туда же упали шорты. Остался только раздельный купальник.

– Повернись, пожалуйста, чтобы я не чувствовала себя глупо, стоя полуголой под струями душа.

Максим стоял спиной и опирался обеими руками о стекло перегородки. Все, что он сделал, – закрыл ее, оставшись со мной под потоками комнатного ливня.

– Максим? – коснулась я его плеча и оказалась прижата к стеклу сама.

Подхватив под бедрами, он поднял меня вверх так, что теперь мы смотрели в глаза друг другу, а я не рисковала увидеть никаких отражений. Если это вообще было возможно в душевой, освещенной одной свечой.

– Я боюсь того, что могу с тобой сделать. Ты мое сумасшествие, Кира. Мой желанный яд. Проклятье и благословение, – впился он губами мне в шею, – обещай, что не исчезнешь. Обещай, что утром ты не исчезнешь!

– Обещаю. Я исчезну ночью.

Его поцелуи впечатывались в губы, а напором тел мы выламывали стеклянные ставни душевой.

– Течет… – заметила я, как пол ванной заливает водой, – все течет.

Макс мог только шептать:

– Кира…

Поставив меня на ноги, Максим вышел из душевой, захлопывая за собой перегородки. Он остался на той стороне. За стеклом. За влажной пеленой. В сером тумане и сырости, в сиротливом отблеске свечи, пока я еще могла различать его удаляющийся силуэт.

Из-за хлопнувшей двери, чихнувшей сквозняком, огонь фитиля погас. У лестницы звонко хрустнуло, вероятно, когда Макс наступил на снятое в ванной зеркало.

Я сидела на полу душевой под дождем с потолка. Максим, наверное, сидел ровно на этаж ниже, прямо подо мной, на полу возле огня камина.

Хорошо, что в огне не отражаются лица. Хорошо, что он обжигает, как вот-вот обожгусь о Максима я. Если я – его яд, то он – мое пламя. Новые шрамы – ожоги, о которых когда-то говорил Воеводин. Вот что может случиться. Деструктивные личности, уничтожающие друг друга, – вот что пророчил Камиль.

Мы с Максимом дали друг другу тысячи шансов – уйти, убежать, исчезнуть. Я могла никогда не открывать тайну его рождения. Думал бы, что я его кузина. Познакомил бы меня с каким-нибудь «Толиком» поприличней. Дружили бы семьями или хотя бы обменивались гифками в чате под Новый год.

Алла внутри меня опять подала сигнал: «Я говорила, что Максу понравится его будущее! И пока оно не стало вашим прошлым, иди к нему».

– Что тебе надо, Алка? – шептала я, отплевываясь водой, что заливалась мне в рот и нос, когда я поднимала голову к потолку, за которым где-то там сияло звездное небо.

«Показать тебе правду, Кирочка!»

– Моих сестер?

«Нет, Кирочка! Тебя!»

Закутавшись в халат, я спустилась в зал с камином. Рыжие всполохи огня бились о босые пальцы ног. Дом наполнился ароматом хвои.

Максим сидел на диване в метре от распахнутых створок камина, ворочая по бревнам кочергой.

– Нашел в доме телефон. Мой человек все уладит. С катером, с вещами, с домом. Гекате оставят корм на балконе, он ведь открыт, ты не запирала?

– Нет.

– Ты лучше запирай, мало ли кто на второй этаж заберется. На кухне была заварка, – он говорил все это и не сводил взгляда с огня, – я сделал чай. Если хочешь, – дернулась тень в уголке его рта, – выпью его первым.

Сев рядом, я остановила его руку, не позволяя тревожить вновь нарастающую седину на рыжих поленьях, которым он не давал покоя, бередя железкой.

– Я тебе доверяю. – Я пыталась понять, почему он ушел из душевой. – Твои прошлые отношения были веселее, ярче и, наверное, – представила я, что могли делать со свечами и воском Сэми и Диана, – экзотичней. Ты и я… у нас по-другому. Если тебе тоже требуется время…

– Я боюсь, Кирыч, – быстро перебил он меня. – Ошибиться. Сделать что-то не так. Навредить тебе. Снова.

– Ты просто не используй праздничные свечи для труднодоступных мест.

Он наклонил голову к плечу, зря пытаясь скрыть улыбку.

– Эй! – Мои пальцы коснулись его подбородка, поворачивая к себе. – Ты про резиденцию сейчас? Про то, что не рассказал мне правду об Алле год назад? Ты пытался. Я помню.

– Этого было мало. Я не понимал, что все будет так. Не знал, что полюблю тебя, как никого и никогда. Снова.

– Снова?

– Ты понравилась мне на том чертовом пикнике. Но я думал, мы кузены. Потом Алка вдалбливала мне в голову, что ты кто угодно мне, но не сестра. А когда я тебя увидел спустя восемь лет, понял, что не забыл то ощущение.

– Правильности?

– Да, – удивленно ответил он, – это было правильно – то, что ты нравишься мне. Но когда про кузенов подтвердила твоя бабушка… мой мир рухнул. Она против Аллы, против той, что наняла вместо себя актрису и чуть не поженила их с Костей. И кому я должен был верить?

– Зато я помню, как ты сказал: «Не верь ей!», – попыталась я изобразить его интонацию с налетом ужаса и шипящего шепота, каким он произнес эту фразу на кухне Каземата. – В машине ты оттолкнул меня, а сам заработал это.

Моя ладонь опустилась ниже на правую сторону его плеча, где под подсушенной огнем майкой скрывался кривой неровный шрам от вошедшего в кожу обломка дерева.

– Я не должен был… оставлять тебя с Костяном. Просил защитить, а сам сбежал, как трус.

– Потом ты вернулся. И мы сделали, что сделали.

– Вы с Костяном? – заскрипел он зубами.

– Мы с тобой. И хватит уже ревновать к нему. Он выбрал Машу с Лией, а не воспоминания обо мне.

Сползая на ковролин, я облокотилась спиной о диван, закидывая назад голову и вытягивая озябшие ступни к огню.

– Одни в доме. Полураздетые, полумокрые. Темно. Камин. А мы болтаем о прошлом и прошедшем. Разве можно быть нами еще больше?

– Ты поэтому написала, – спустился он с дивана ко мне на пол, – потому что я тоже оттуда? Из прошлого, выкарабкаться из которого смогли не все?

– Два месяца представляла себе вот этот момент. Что я буду чувствовать? Отпустила я Костю или нет?

– И что?

– Я хочу почувствовать тебя, Максим. Полностью. Всеми импульсами и толчками плывущей тебе навстречу креветки…

– Мои любимые аллегории о толчках и ракообразных…

Вытянув руки, я стянула с него влажную футболку. На плече, куда воткнулся ствол дерева, у него остался шрам. Он был кругловатой формы, с бегущими частыми перемычками. Точь-в-точь как паутина.

Этот символ преследовал меня и мерещился всюду.

– Татуировка… – провела я по рисунку, почти не удивляясь его выбору.

Мой исчезающий в тумане журавль скользнул по лапкам его огромного паука. Максим приспустил с моих плеч банный халат и снова остановился. Перехватив его руки, я прижалась к нему, прошептав:

– Я не боюсь, и ты не бойся.

Разделить близость я могла всего с двумя мужчинами. Первый (кто реально был первым) улетел. Второй, тот, кто станет вторым (я надеюсь, между нами все случится раньше, чем риелторы продадут образцово-показательный дом), остался; он становился все ближе… и ближе, и ближе.

…все ближе становилось его лицо, а потом и руки, а потом и наши тела.

Редкий всполох огня мог прокрасться в наши объятья, где не осталось место теням или свету; не осталось прошлого и будущего. Был только этот момент: короткие отрывистые выдохи, мурашки, озноб, тугие переплетения, без желания понимать – где рай, где ад, на земле ты или на небе… под или над…

Глава 9

Маньяк, что накрывает одеялом

Еще за пятьдесят метров до бюро я заметила высокую сутулую фигуру Смирнова. Припарковав самокат, сняла с головы велосипедный шлем, демонстративно вешая его на рукоять.

– Научилась предохраняться? Уверен, ты про случившееся в выходные папе-маме не расскажешь.

Он стоял на верхних ступеньках крыльца, окруженный снующими сюртуками служащих. Для них перерывы на кофе, кантину и променад давно превратились в ритуалы вместо жизненной необходимости.

«И как он узнал? Следил за мной и Максом? Под окнами, у коттеджа? Что за маньяк?!» – фантазировала я, краснея под его пристальным взглядом.

Камиль сразу все понял, словно прочитал морзянку признания по моим красным черточкам и точкам пятен, расползшихся по шее.

– Ясно. Ты с ним переспала. Но я не про твои амуры. Я про шлем и катер.

Камиль перелистнул пару страниц газеты и ткнул в меня разворотом. К счастью, это была всего лишь бульварная газетенка, и мои родители с бабушкой такие не читали. Надеюсь.

А вот насчет соседки я бы не зарекалась.

С разворота на меня уставились участники вчерашней речной прогулки. На центральном снимке – я. С перекошенным лицом прицеливаюсь метательным ножом в катер «Инфинити». Мой снимок оказался крупнее снимков Дианы и Сэми – вот добросердечные парни несут их на руках в сторону карет «Скорой помощи». Был и снимок Феликса, заблюренный клеточками цензуры от макушки до пяток, виднелась только бутылка в руке и пара санитаров со смирительной рубашкой рядом.

Но хуже всего мне стало от снимка мужчины с черным прямоугольником поперек глаз.

– Он мертв, – резюмировал Камиль, видя, что черная плашка на глазах, как вымаранная строка секретной документации, никак не дает мне докопаться до сути. – Капитан. Власов Сергей Павлович, шестьдесят три года. Женат, двое дочерей. Владел катером «Инфинити», оказывая услуги по передвижению на водном транспорте.

– Алкогольная интоксикация? – машинально предположила я. – Там было много элитного алкоголя… на мостике. Переусердствовал с дегустацией, и сердце не выдержало?

– Вчера провел вскрытие.

– Ты? – нахмурилась я. – Никакого дела к нашему «делу» капитан не имеет.

– Не имел.

Я вспоминала с еще большим усердием:

– На катере говорили, что его нашли без сознания среди битых бутылок. Там каждая стоила по двадцать тысяч. Увлекся, нажрался и не рассчитал! Он не суицидник!

Камиль кивал в такт моим словам, со всем соглашаясь. Точнее, почти со всем.

– Не рассчитал. Верно. Увлекся. Правильно. И нажрался. Сложно рассчитать, сколько требуется сожрать стекла, чтобы не дать дуба.

– Стекла?..

– Он не пил алкоголь. Он его жевал. Во рту – кровавое месиво. Власов глотал стекло с кусками собственного языка и с миндалинами. Достал у него из желудка более ста пятидесяти частей. Когда Власов упал, объевшись стеклом, то надавил на рычаг переключения скорости, и катер понесло.

Камиль распахнул рюкзак и достал два спортивных ножа с красными рукоятями, упакованные в пластиковые пакеты.

– Я был на месте происшествия. С Воеводиным. Нас вызвал кто-то из знакомых генерала, когда тело Власова доставили в морг и секционная превратилась в «блевационную».

– Значит, он убил себя… так же, как остальные? Сам и с особой жестокостью.

– Тебя вызовут на допрос как свидетеля. Максима Воронцова тоже.

Я перебирала в уме факты.

– Он не умер возле дома. Это произошло на яхте. Мы что зря…

– Не зря. Его дом в трехстах метрах от пристани. Из окна квартиры он свою лодку видел.

– А убийца? Серийник или шантажист? Отпадает… На лодке были все свои. Ну… все их. Они там все друг друга знали.

– И они не могут быть серийниками? – Задумавшись, он добавил: – Что в твоем случае хуже.

– В моем? Ты про что?

– Ты была на лодке. Ты могла его видеть.

– Я была на соседней. А видеть его могли двадцать пять человек.

Что-то в нашем разговоре начинало выводить меня из себя. Почему именно этот капитан? Почему это случилось на соседнем катере? Почему мы вообще получили все эти дела?!

Молча я ринулась к дверям бюро. Я бежала по ступенькам, подтянув серую юбку плиссе выше колен, чтобы она не мешала и не снижала скорость моего забега. Камиль держался рядом, сворачивая туда же, куда сворачивала я.

Оказавшись на широком балконе, я пыталась отдышаться, хватаясь руками за перила.

– Отличные броски, – облокотился об ограждения рядом со мной Камиль. – Не думал, что спортивные инструменты проткнут корпус.

– Потому что закаленная сталь. И я сама их заточила. Они как масло режут гвозди и монеты.

– И кости.

– Не проверяла.

Перестав делать долгие вдохи, я задержала дыхание и грузно вытолкнула воздух через рот.

– Ты хотел эксгумацию. Вот тебе. Совсем свежий! Яды не выветрились, токсины не распались. Было что? Ты нашел в нем, что хотел?

– Всю ночь собирал материал. Жду результатов. Что-то буду проверять своими методами.

– Алкоголь на борту, еду, газировку, напитки? Кто-нибудь проверил? Даже кальяны!

– Ими занимается другая лаборатория. Тебе и остальным свидетелям нужно будет сдать кровь.

– Всем?

– Всем, кто был на катере. Вас вызовут.

– Чтобы мне в лицо опять фотиками тыкали?! Наверное, уже стала мемом на сайте Антона Коровина!

– Это субъект имеет отношение к делу?

– Он не субъект. Он одноклассник из элитной гимназии, где мы с Аллой учились. Ну, с актрисой, которая играла ее роль.

– Проверю.

– Он просто гик и немного фрик. Он оплатил за меня оргвзнос для конкурса «Сверх». Был на вечеринке Воронцовых, когда Владислава Сергеевна картины продавала. Фанател от Максима, наверное, хотел быть таким же. Теперь у него какой-то сайт про Аллу.

– Странный.

– Не страннее меня. Или тебя, – не удержалась я.

– Хочешь, я сделаю это сам?

– Заблокируешь навечно его сайт?

– Если придется, но нет, – дернулось плечо Камиля пару раз, и я поняла, что он волнуется. – Могу взять кровь. Оформить и сдать в лабораторию. Тогда ты не попадешь в камеры репортеров возле бюро и на сайт Коровина.

– А можно?

– Кровь соберет лаборант. Буду стоять рядом. Работая над делом Власова, лучше все оформить правильно.

– Хорошо, – быстро кивнула я.

Решив, что все вопросы закрыты, я собиралась вернуться за свой рабочий стол и направилась к двери, ведущей с террасы. Я почти опустила дверную ручку возле цветных стеклышек витража, но Камиль надавил снизу, останавливая меня.

– Что? Еще кто-то умер? Консьержка в моем подъезде, таксист, который меня подвозил, продавец бургеров из фастфуда?

– Поэтому бесишься? – прозвучал его голос с типичной для него издевкой всезнайки.

– Держись от меня подальше, Камиль, а то еще надышишься токсинами.

Он смотрел на меня целых четыре секунды. Прямо в глаза, а не на мое ухо.

– Отвернись… не делай так… – развернула я его от себя за плечи. – Не хочу, чтобы твой тик усилился.

Но на самом деле я не хотела видеть в его глазах тревогу из-за того, что тоже могу пожрать стекла и земельки, проткнуть себя крючками или пойти балансировать на перилах моста.

Днем Максим засыпал меня СМС и голосовыми сообщениями о наших выходных, точнее, о ночи и дне, проведенных вместе. Иногда разбавлял их деловыми пересылками с советами его юристов.

Мне уже позвонили два адвоката, нанятые для консультации по делу о смерти капитана Власова с яхты «Инфинити». Один из них просил, как только я получу повестку с предписанием о сдаче крови, тут же переслать ему копию и ничего не подписывать без особых распоряжений.

Однако мою мне выдали под роспись. Я показала ее Воеводину, и тот согласился, что анализ можно сдать в любой сертифицированной лаборатории.

– Кира, это не обвинения, – успокаивал меня Семен Михайлович. – Ты спасла двух девушек и всех, кто был на борту «Инфинити». И никого при этом не убила. – По моему выражению лица он понял: я вспоминаю о том, как нечто подобное произошло в не столь отдаленном прошлом.

Полгода назад я уже кого-то спасала ценой чьей-то жизни.

После обеденного перерыва я решила, что пора пойти сдать образец крови и вычеркнуть этот пункт из списка дел. На узкой лестнице, что вела в подземелья морга и секционной, мне встретился Женя.

– Кир, привет! – попятился он, решив галантно пропустить меня вперед. – В кантине за обедом мне такие твои фотки показали… Ну, ты даешь! Пробила бак ножиками!

Дождавшись, пока мы оба окажемся друг напротив друга в подземном коридоре (в приятной прохладе пахло пылью и немного формальдегидом), я спросила его:

– Поможешь мне сделать кое-что?

– Что за вопрос? На «изи»!

– Отвезешь меня в поместье?

– В чье?!

Я закатила глаза:

– А то ты не знаешь!

– Снова в то самое? Ну нет! Это без меня! Поместье – это огромная улика и место преступления, а ты свидетельница.

– Обвиняемая.

– Была, но дело пересмотрели. Из обвиняемой стала свидетельницей.

– Тогда ты тоже свидетель. Тебе можно, значит, и мне.

– Кира, – зашептал Женя, беря меня под руку и сворачивая пару раз в изгибы коридора подальше от любопытных глаз и ушей, которые могли встретиться даже здесь – в помещениях, так приглянувшихся бы Гекате – покровительнице мертвых, – Максим меня убьет! Там в парнике до сих пор…

– Что?

– Кровь, Кира. Моя… кровь Аллы, Максима. Да всех нас! Везде дохлые летучие мыши и насекомые огромные. Оно тебе надо?

– А ключ тебе надо?

– Надо! Но его там нет! Я все перерыл!

– Я хочу увидеть сама. Сколько ты уже пытаешься расшифровать текст из дневников?

Женя понурил плечи, потянувшись руками к полу:

– С тех пор, как выписался, окреп и восстановился. Почти пять месяцев прошло впустую.

– Не хочешь – не вези. Попрошу Воеводина или Камиля.

– Камиля? – фыркнул Женя. – Во-первых, у него прав нет, а во‑вторых, он двинутый!

– Это называется «контузия».

– Я не про ранение. Сам такой! У него не все дома, точно тебе говорю. Я мутил с Дашей из кадров, она мне показала пару листиков его психиатрического тестирования. В графе «мечта» он написал, что хочет убить девушку, которая пальнула ему в висок!

– Логично. Ты бы не хотел?

– Я же не хочу убить твою бабулю!

– Логично… – поубавилось энтузиазма в моем голосе.

– Он написал, что убил бы ее ударом ножа. Прямо в шею. Там где-то есть артерия, – водил Женя пальцами от плеча до головы, – если воткнуть нож и не трогать, человек будет жить. А если выдернуть, умрет за двадцать секунд, прикинь, фантазер-извращенец!

– Что?..

– Его цитирую! – поднял он руки, словно сдавался. – Об этом он по ночам мечтает, интроверт чертов! О девушке с воткнутым в шею пером…

Он повернул телефон экраном ко мне и показал фотографию анкеты Смирнова.

– Дашка не заметила, как я сфоткал.

Почерк был его. Камиля. Много раз я видела поправки, сделанные им в тексте сброшюрованного мной материала.

– Короче, я сам тебя отвезу. Только Максу не говори. Узнает – нам обоим крышка.

– Всем, кто был в том парнике, жизнь была выдана авансом, Жень. Мы коленом придерживаем одну и ту же крышку.

Договорились на семь вечера.

Успею переодеться и морально настроиться, а заодно придумать отмазку для Максима, почему сегодня не получится встретиться. Из всех вариантов я оставила именно этот, отправив СМС: «Сегодня хочу побыть одна. Позвоню завтра».

Постучав, я вошла в кабинет Камиля, мечтающего убить свою «убийцу» каким-то извращенным способом протыкания артерии.

Камиль сидел за столом и быстро писал левой рукой в брошюре, сшитой под правшу. Чтобы не натирать кисть о пружину, он подложил под руку сложенный в несколько раз бинт.

– Я брошюровала их. Тебе назло. Для правшей начала делать, когда ты бросил ими в дверь в прошлый раз.

– Их все так брошюруют, – выкинул он бинт в урну.

– Пришла повестка о сдаче крови.

– Пойдем, – поднялся он из-за стола, отодвинув папки и параллельно набрав номер на телефоне с реле. – Михайлов, подойдите в третью процедурную.

– Михайлов? – переспросила я. – Стажер, который был до меня? Ты же его выгнал.

Камиль помыл руки, а после сменил халат и латексные перчатки.

– И теперь он счастливо трудится под руководством Бубликовой, взбалтывает пробирки и лупится в микроскоп. Я оказал ему услугу. Если б его ежедневная рвота от одного вида бирки на синем пальце не прекратилась, ему бы светила резекция желудка в тридцать. Он из смежного отдела. Никакого отношения не имеет ко мне или Воеводину. Кровь из вены Михайлов брал еще в девятом классе, в медучилище. Это не займет и минуты.

– Господи, Саша! – причитала Бубликова, решившая не отпускать своего подопечного одного по вызову Камиля Задовича. – Да с какой ноги ты сегодня встал?! Позоришь меня и весь наш отдел! Это же элементарнейшая процедура!

Ни Бубликова, ни Камиль, ни Михайлов, ни тем более я не понимали, сколько еще вен он мне проткнет, прежде чем соберет три пробирки крови. Саша предпринял восемь неудачных попыток попасть в нужное место хотя бы разок, и если бы я была его девушкой, то бежала бы по улице босой прочь от такого любовничка!

– Десять градусов! Наклони иглу, – подсказывала Бубликова. – Саша, ты словно первый раз пользуешься вакутейнером!

Бубликова перевела взгляд на источающего волны злости Камиля, когда мой скулеж ознаменовал девятый промах.

– Камиль Агзамович, выйдете из кабинета! Вы сбиваете Сашу! – настоятельно попросила Бубликова.

Вытянув руки, Камиль громко хлопнул у самого его уха:

– Его постоянно будет что-то сбивать! Громкие звуки. А что, если отключат свет, – ударил Камиль по выключателю, отправляя нас всех в полный мрак. – Концентрация и твердая рука. Вот, что нужно специалисту.

Камиль говорил в полной темноте, пока Бубликова охала, а я чувствовала, какой уверенной стала рука Михайлова, обхваченная кистью Камиля. Как безболезненно и быстро вошла иголка в правильное место.

Камиль поучал бывшего стажера, пыхтящего над моим локтем:

– Выключаешь свет, Михайлов. Раскручиваешься вокруг себя сто раз и тренируешься на манекене, пока с закрытыми глазами не начнет получаться с первого раза. Понял?

– Так точно! Есть! Понял! Да!

Бубликова наконец-то щелкнула выключателем, возвращая свет. Камиль стоял за моей спиной, пока покрытый испариной и багровыми пятнами Михайлов менял пробирки в системе.

– Наконец-то! – выдохнула Бубликова. – Саша, ты справился! И совсем без света! Вот видите, Камиль Агзамович, мы не хуже вас обучаем наших стажеров. Все собрал, обработал, заклеил? Тогда пойдем! А вы, милочка, – похлопала она меня по плечу, – помажьте мазью от синяков… на всякий случай. И пейте больше воды. Все из-за того так скверно вышло, что кровь у вас чересчур густая, а вены глубокие.

Менторша и ее подопечный удалились, а я обессиленно стекла с кресла на пол:

– Ты этот пустячок устроил мне в отместку за правосторонние пружины брошюр?

Я не сердилась на Камиля. Это не он виноват, а его аура и репутация Задовича, ненавидящего всех вокруг.

– Не думал, что он настолько слаб. Михайлов брал кровь сто раз на неделе.

– Наверное, давно не практиковался под твоим строгим надзором.

Камиль снял перчатки и опустился рядом на корточки. Разжал тут же переставшей дергаться рукой мой локоть и скинул вату. С поверхности кожи дырками сыра «Маасдам» на нас смотрели неудачные попытки Михайлова.

– Болит, – поморщилась я. – Девять синяков после девяти попыток.

Я не успела понять, что он сделал, но совершенно точно почувствовала, как трижды пальцы Камиля надавили в разбросанные по частям тела точки: возле мизинца, на ключице и в уголке лба.

– Что ты делаешь? – поежилась я от неожиданных прикосновений.

– Лечу.

В местах проколов перестало дергать. Я больше не чувствовала никакого дискомфорта, словно и не было последних тридцати минут мытарств.

– Слушай, круто. Вообще не болит… Что за магия?

Он вернул перчатки.

– Михайлова отправлю на пересдачу. Что там, баранка или хлопья из сухого завтрака? – спросил Камиль.

Наверное, заметил в отражении зеркала, что я пялюсь ему в спину. Чуть выше. Куда-то в шею, где проходят артерии.

– Не тырь мои идеи, – затянула я резинку высокого хвоста туже, – ты видишь в темноте?

– Чувствую.

– Что чувствуешь?

– Кровь. Что же еще.

Купив в аптеке мазь от синяков, а в кафе у Алины банановый латте и круассан с миндалем, я открыла дверь квартиры и взяла Гекату на руки. Хоряша посвистывала и похрюкивала, тыча носом в бинт на сгибе локтя.

– Сегодня я снова окажусь в твоем старом доме, – гладила я ее между крошечных мягких ушек. – Ты всегда была с Аллой. Вот бы ты подсказал нам, где ключ к расшифровке ее дневников?

Геката встала на задние лапки, балансируя на моем плече, и принялась копать передними высокий хвост. Захватив с собой кофе и круассан, я вышла с ней на балкон. Поджав ноги, залезла в сплетенное из шнура кресло. Толкаясь носком, боролась с дремотой – недосып после бурной ночи (и дня), проведенной вместе с Максимом.

Думая о нас, чувствовала, что у меня краснеют щеки, холодеет ментолом под ребрами и бегут мурашки по копчику и пяткам. Тот коттедж стал нашей общей спальней, нашим шведским столом, тренажерным залом – мы не могли насытиться и не могли остановиться.

Отпив кофе, я сделала фотографию ног с хорьком на коленках и отправила папе, написав: «У нас с Гекатой все в порядке, на работе нравится, учеба нравится, квартира нравится. И да, передай бабушке, что ее закрутки мне тоже нравятся».

Фотография отразилась справа, и, пока дорожка серых троеточий готовящегося ответа не давала мне закрыть приложение, я разглядывала только что сделанное и отправленное папе фото.

– А это еще что?

Приблизив снимок, я заметила машину, попавшую в кадр. Микроавтобус белого цвета. Подумаешь: что такого, даже стекла не затонированы? Но меня привлек номер «ККК 222». Часто ли такой номер выдают кому-то случайно? Слишком он… броский.

Для меня.

Пересадив Гекату на кресло, я облокотилась о перила, делая вид, что позирую и снимаю селфи. На самом деле мне нужен был микроавтобус. Включив на мобильнике первую попавшуюся музыку, я занялась растяжкой. Вроде как я ничего особенного не замечаю и делаю свои обычные дела.

Рухнув в кресло, отправила фотки с машиной Камилю, подписав: «Это же странно? Или меня глючит?»

Папа прислал: «Бабушка вяжет тебе носки и шарф, будь осторожна в большом городе и приезжай в гости, мы всегда тебя ждем».

Мои губы дернулись в улыбке, и я перестала думать про автобус. Хорошо, когда есть дом. Хорошо, когда ждут. Хорошо, когда кто-то вяжет тебе носки с любовью в каждой петельке.

Распахнув глаза, я не понимала, что произошло. Надрывался мобильник и дверной звонок, Геката нервно скреблась лапками в балконную дверь. Я задремала, а потом вырубилась на подвесном кресле. Одеяло, что еще два часа назад совершенно точно лежало в комнате на раскладном диване, рухнуло под ноги. Белый микроавтобус исчез.

Нажимая на зеленую трубку мобильника, я побежала к входной двери, в которую уже не звонили, а барабанили.

– Кира! – раздался голос и с порога, и из телефона. – Я тебе десять минут названиваю, – на пороге стоял Женя, – ты забыла? Ты что, в туалете была?

– Жень, заходи… – терла я глаза, – я уснула. Сейчас, пять секунд! Возьму рюкзак…

– Вижу, вы с Максом прям зажгли! Его не было сегодня в лаборатории. Тоже дрыхнет.

Я снова сунула на дно рюкзака пару метательных ножиков, влезла в обтягивающие черные джинсы с дырявыми коленками, черную футболку (три!), черную бейсболку и толстовку (тоже черную, но оттенка мокрого асфальта).

– Готова. Едем!

Женя шагнул через порог, но дальше решил не проходить.

– У тебя ремонт? – наяривал он по выключателям. – Или ты за свет не платишь?

– А… это лампочки перегорели, – соврала я. – Максим обещал починить.

– Ясно, ну поехали.

Женя заметил юркнувшую вдоль стены Гекату, сказав:

– Там осталось полно еды для хорьков. Целые короба. Заберешь как раз. Не кусает тебя?

– Нет, она меня любит.

– Ведь больше ей некого, – захлопнул он дверь, а я задумалась.

Что, если мы с Максом решились на роман, потому что больше любить нам некого?

И вообще, любовь между нами или что? Разговение чувств и эмоций, накопившихся в каждом за полгода? Жажда, что мы не позволяли себе утолить?

– На дело? – заценил Женя мой черный прикид. – Грабить Воронцовых собралась?

– Ага, украду пару трупиков летучих мышей и два мешка корма для хорьков.

– Ты только в обморок не падай.

– Не перепутал меня с Дашей из кадров? Кстати, вы еще вместе?

– Не, разбежались. У меня голова другим забита, а она не понимает, почему я пялюсь сутками на кодировку дневников, а не на нее.

– Понимаю.

– Ее?

– Нет, тебя, – улыбнулась я. – Мне тоже нужно пространство для… той меня – закодированной прошлым.

– Те мы из прошлого, Кира… Было странно, но и как-то живо. Я все думал про твои слова. И правда дышу, придерживая коленом крышку гроба, словно бы взял время взаймы.

– А когда сможешь, как все?

– А ты когда?

– Не сегодня, – ответила я. – Потом.

– Вот и я потом. И Максим. И Воеводин. И Костя. Прости, что я про Костика…

– Да нормально. Он же свободный журавль с новым паспортом и именем.

– Слышала что-нибудь про него?

– Ничего. – Подумав, я спросила: – А ты?

– Знаю, что Воеводин там присматривает за ним. Местные предупреждены о том, кто он. Если чего выкинет, доложат.

– Ему повезло больше всех, не думаешь? Он все забыл про поместье, а в парнике никогда не был.

– Я не хочу забывать. Я хочу разузнать! – с ноткой надежды произнес Женя.

– О чем?

– Обо всем. Обо всех секретах. Как Максим. Сутками возится с лаборантами. Сам все отчеты читает. Такие суммы тратит на экспертизы. Ему говорят: сода это, сода! А он выписывает новых экспертов, закупает оборудование, реагенты, реактивы, тесты, центрифуги всякие. Нагревательные столики, инкубаторы, криооборудование, анализаторы и черт его знает что еще.

Я удивилась, что он не рассказал мне об этом. Все, что я знала, это то, что он тоже пробует найти ключ к прочтению шифровок из дневника.

– Зачем ему оборудование? В химикатах Аллы нет ключа к ее дневникам.

– У богатых свои причуды. Макс не подпускает никого к своему хранилищу. И что он там химичит, никто из нас не знает.

– Теперь у него свой секретный парник?

– Не больше гаража. Но… – осекся Женя, – я и так тебе лишнего сболтнул. Не выдавай уж! Он мне все-таки зарплату платит.

– Не переживай. У тебя не будет проблем. Я скажу, что приставила тебе к горлу метательный нож и заставила отвезти.

– Смотри, чтоб тебе Камиль такой не приставил. Я сегодня выложил про твоих парней больше, чем ты о них знала.

– Они мне не парни.

– Ну, Камиль-то понятно. А Макс? Знаешь, – отпустил Женя на несколько секунд руль, отмахиваясь, – это ваши дела! Я не лезу. Мне вот тоже не хватает «прошлого из поместья». Вы, ребята, друг друга хотя бы понимаете. А мои девушки меня – нет.

Приложив магнитную карточку к панели шлагбаума, Женя припарковал машину на опустевшем паркинге клеток на шестьдесят.

– Посторонние сюда не попадут.

Мы пересекли проходную и уткнулись в металлическую дверь, впаянную в пятиметровый забор.

– Панель, считывающая отпечатки пальцев, – я поняла, что у меня не будет проблем со входом, – Костя добавил меня во все списки допуска.

Я приложила ладонь, загорелась зеленая окантовка, и трое охранников на проходной кивнули мне, чтобы проходила.

– Новая сотрудница? – спросил один из них Женю. – Зайдите за респиратором и системой индивидуальной защиты в административный блок. Без них на территорию вход запрещен.

– Помню, – кивнул ему Женя. – Кира, нам сюда, – не позволил он мне ступить на газон, поворачивая к недавно построенному белому зданию прямоугольной формы.

Здание совсем не вписывалось в антураж поместья Воронцовых: Каземата – обители их детей, картинной галереи и торчащих остовов оранжереи. Пусть разрушенная, она все еще поражала своим величием. Где-то там, за филигранно вырезанной дверью, в хозяйском доме все еще парят тени райских птиц. Где-то там мечется тень Владиславы Воронцовой, мамы Аллы, – жар-птицы, потерявшей своего птенца. Где-то там восседает орлом Сергей Воронцов, лишившийся родового гнезда и половины семейства. Где-то здесь мы с Максимом восстали когда-то фениксами из пламенного ада, устроенного Аллой.

Наплевав на запрет – «не ступайте на газон!» – со всех ног я побежала к оранжерее. Стеклянный купол был разорван справа выдранной четвертинкой. Металлические изогнутые перегородки скалились брекетами между торчащих кривых зубов-осколков.

Запутавшись ступнями во вьюнах, я упала в расползшиеся плющи с ромбической красной листвой. Они обволакивали щупальцами расколотые ладони и лица рухнувших античных статуй. Одна трехметровая Геката – богиня морока, смерти и кошмаров – высилась на пьедестале, вздымая к небу три потухших факела.

Потухшим здесь было все.

Назидательный грозный взгляд окаменевшей Гекаты, почти такой же, как у Камиля, когда он смотрел на меня в редкие мгновения до нашего перемирия, сменился тревожным и растерянным взглядом Жени.

– Кира, вставай с травы! Так нельзя!

Словно прошел не год, а столетия. И люди будущего все еще ведут раскопки древних артефактов, установив повсюду технические прожекторы и сканеры, зацементировав парковку для персонала и повесив предупредительные таблички на трех языках о риске отравления неизвестными ядами, если находиться без респиратора и комбинезона.

– Я на этом газоне валялась лицом, Женя. Какие респираторы? Что тут вообще происходит?!

– Максим превратил тут все в лабораторию. Он сам контролирует ее теперь. Торчит здесь с утра до ночи.

– Но, Женя… ключ к переводу дневников… это не какая-то травка или пудра. Это шифр. При чем тут лаборатория? Что он там изобретает?

– Ты его девушка или кто? Вот и спроси, что он ищет или создает.

– Он прячет, – поднялась я с красных листьев плюща, – он прячет здесь какую-то правду.

Пришлось мне, как когда-то с Аллой (точнее, с актрисой Машей), когда она повела меня на экскурсию в свой парник, обернуться в одноразовый комбинезон с вставленными в него сапогами и капюшоном и озаботиться прозрачным респиратором на все лицо.

– Алла боялась, что я заражу ее растения, а теперь вы боитесь, что ее растения заразят чем-то вас?

– Это требование Максима. Он главный.

– Спорим на штуку, что он не оборачивается в этот латекс, прохаживаясь здесь?

– Тебе видней, во что он там оборачивается! Но штуку я проигрывать не хочу…

Мы с Женей двигались по территории в сумерках, и от нашего движения включались прожекторы, в спины поворачивались глазки видеокамер, пока ногами мы рассекали красные сканирующие лучи.

– В оранжерею никто не заходит. Только Максим.

– Значит, у нас мало времени, – ускорила я шаг.

Двери не было – той самой, у которой бабушка засекла наш с Максом поцелуй. Внутри все компьютеры и мониторы были вынесены, одни лишь провода лапками сороконожек торчали из стен, цепляя меня то за голову, то за руки.

– Кактус Пуйя? Что с ним?

– Его опалило взрывом. Кактус увял. Его распилили и вывезли на «КамАЗах».

– Он расцвел в те пять минут, когда…

– Умирала Алла, знаю, – пропыхтел Женя, и внутреннее стекло его респиратора покрылось паром.

Я стояла на той самой точке, где находились мы с Максимом, когда Алла целилась сквозь меня в бочки с взрывоопасным веществом. Я хотела почувствовать хоть что-то: вину, ненависть, горе, печаль.

Ничего не произошло.

Место преступления, где я когда-то убила человека, – и все. Даже катер «Инфинити» с Власовым волновали меня сейчас больше, чем оранжерея Аллы… которая, наоборот, успокаивала.

Может, потому, что смерть Аллы была доказана и объяснена, а смерть Власова – нет. А что я за криминалист, если не докопаюсь до правды?

– Пойдем в Каземат, – развернулась я, чувствуя, что меня тянет в другую точку, – в комнату Аллы.

Дом, в котором я впервые увидела их всех: Максима, Костю, Аллу – настоящую и подставную, даже Женю.

– Почему я помню только хорошее об этом месте? – обернулась я к последнему.

– Посттравматический синдром. Иначе не выжить. Поверь, я тоже помню только радостные моменты.

Он вбежал на второй этаж по пыльным ступеням лестницы. Никто не убирался здесь больше полугода. Мебель была накрыта чехлами, вся техника выдернута из розеток. Вместо диска луны в окно лупился круглый прожектор, в луче которого играла в догонялки пыль.

Приложив руку, я распахнула дверь в спальню Аллы, замазанную черной краской так, что уравнения смерти было не видно: и пол, и стены тоже были в краске, черное пятно расползлось от эпицентра почти до середины холла.

Пахнуло затхлым даже сквозь защитное стекло респиратора.

– Тут погибло много насекомых и летучих мышей. А проводить уборку Макс не разрешает. Он не трогает ничего, что было в комнатах.

Я подошла к гардеробной, распахивая створки с одеждой Аллы, когда раздался голос:

– И на это свои причины.

Макс стоял точно в такой же позе, как в тот вечер, когда я встретила его впервые. Небрежно прислонился к проему двери, скрестил руки и делал вид, что никого вокруг не замечает.

– Как дела, Кирыч? Ты, кажется, хотела побыть вечером одна?

– Я побыла. А потом решила, что хочу побыть еще немного здесь.

Максим был без респиратора и без защитного костюма. Я подняла с лица свою маску, стирая испарину, проступившую над бровями и верхней губой.

– Верни ее обратно. Или музей ужасов закроется прямо сейчас.

– Не указывай мне, что делать. Сам вон… голый. – Я имела в виду, что он без защиты.

– Иммунитет.

– Вот и я свой укрепляю.

– А мне, пожалуй, и моего достаточно! – пробирался Женя по стеночке в сторону выхода.

Максим повернул к нему голову:

– Я просил об одном, Дунаев: не приводить ее сюда.

Женя принялся извиваться, придумывая отмазку.

– Она… потом Воеводин! И нож… Кира угрожала мне! – лепетал Женя глупые оправдания. – Что, если она найдет, Макс?! Найдет ключ?

– Максим Сергеевич, – поправили его.

Но тут уже не выдержала я:

– Будешь говорить с нами в таком тоне, Максим Сергеевич, и мы уйдем оба.

– Это частная собственность, – буравил он меня взглядом. – Я имею право вызвать полицию и написать заявление о вашем незаконном проникновении.

Решив быть самой взрослой из них, я не стала ни орать, ни драться, ни истерить, а продолжила молча делать то, ради чего сюда приехала, – обыскивать комнату.

– Поезжай, Дунаев. Я сам ее отвезу.

– Меня Женя отвезет. Я никуда с тобой не поеду, – передвигала я вешалки с блузками и юбками, которые Алла шила сама из крапивьей нити.

– Милые бранятся – только тешатся! – пытался отшутиться Женя. – Слушай, Максим… Сергеевич, я привез ее, чтобы она помогла. Они же с Аллой кузины… что, если Кира почувствует что-то?

– Паучьим чутьем? Комиксов читай поменьше, Дунаев.

– Мы топчемся на месте. Я вижу, как ты рвешь на куски отчетные журналы. У тебя ничего нет! Что бы ты ни искал, ты не можешь это найти!

– Еще пара таких фраз, Дунаев, и ты попробуешь найти работу сторожем детского садика. В селе Упорово. Такое есть. Не шучу.

– Жень, и мне вакансию забей, – провела я рукой по частоколу одинаковых черных туфель на устойчивых каблуках, с красными подошвами и серебристыми пряжками. – Он поедет в Упорово, и я упорюсь… испарюсь, короче, я уеду, Максим. И все из-за твоих капризов.

– Капризов?

– Чем моя помощь хуже помощи твоих лаборантов?

– Тем, что они работают в помещении, название которого имеет такой же корень, что и название их профессии. В лаборатории! И не ходят в спальню Аллы, не бродят по дому, не дышат ядами оранжереи. Иди, Дунаев.

– Принято, шеф.

– Останься, Женя. Если ты уйдешь, полицию вызову я.

– И по какому обвинению? – поинтересовался Максим.

– Был бы человек, а обвинения найдутся.

– Научилась главному у себя на практике? Превышению должностных полномочий?

– Что ты здесь прячешь, Макс?

Он вздрогнул и покосился на Женю:

– Я… ищу, а не прячу.

– Не ври! Ты не хочешь пускать меня не потому, что тебе помощь не нужна, а потому, что не хочешь, чтобы я узнала, чем ты тут занимаешься!

– Так и есть.

Мы с Женей переглянулись.

– Ищу я или прячу – это мое дело. Это моя земля. Мой дом. И мои правила.

– Повезло нам с Женей, что мы – «не твои».

Не слишком ли похоже на схему: переспать с парнем и сразу же его потерять? Костю на следующее утро, Макса через сорок восемь часов. Еще сто парней – и я продержусь до трех среднестатистических месяцев, достаточных для неудачного романа.

Со злости я дернула все крапивьи блузки и юбки, швыряя их на пол, и сразу поняла, что уже видела эту вышивку. Точь-в точь такие же символы были в дневниках Аллы.

– Те же самые, что в дневниках, – обрадовался Женя, – и они все время были тут! Под самым нашим носом!

– Принеси оборудование для фотосъемки, – попросил Максим Женю. – Надо зафиксировать.

Женя пересекся со мной взглядом, и я кивнула, а Максим добавил:

– Если Кира решит меня домогаться, я вызову полицию сам.

Когда Женя ушел, Максим поднялся с пола и сделал пару шагов в мою сторону:

– Я знаю, что ты… не моя. Я не то имел в виду.

– А что тогда? Скажи, что? Я была честной. Рассказала тебе про сестер в зеркалах и голос Аллы в голове. А ты что скрываешь?

Он боролся: морщился, мотал головой, лохматил себе волосы, вздыхал и стонал, отбрасывая затянутой паутиной стул или опрокидывая подсвечники с трюмо. Сообразив, он быстро накинул одну из юбок Аллы поверх зеркала.

– Ты не можешь сказать мне?

– Пока. Пока не могу. Я не готов… произнести все это вслух. Но я буду. Обещаю, что ты узнаешь правду.

– Надеюсь, Макс, что после этой правды я не скажу, что ты «не мой».

– Я твой, Кира. Ты знаешь. Навсегда только твой.

Он попытался вернуть мне респиратор, болтающийся на шее, но я медленно покачала головой.

– Это опасно. Быть здесь, Кира. Я не хочу, чтобы ты рисковала.

– А как же ты? Твой риск?

– Во что я вляпался, то уже впиталось.

– Я вляпалась туда же, если ты не заметил. И Женя, и все, кто был в этом доме!

– Хочу, чтобы ты жила. Без Аллы.

– Я не могу без нее. И без тебя не могу. И… немного без Кости. Не из-за парника, не из-за уравнения.

– Из-за сестер?

– Мы связаны ими. Все. Вот, что навсегда.

– Я могу связать тебя с помощью шибари, но не знаю, как и чем разрезать метафорический узел твоего прошлого, Кирыч.

Я улыбнулась, рассматривая свои запястья.

– Не бойся, Макс, узел не на шее. Он на моих запястьях. И… даже нравится мне.

– Чем?

– Тем, что это понимаю только я.

Приблизившись, я опустила руки на его плечи. Моя ладонь скользнула под его футболку, туда, где была набита татуировка паука. И в паутине его шрама забился мой журавль, когда обе татуировки соприкоснулись.

Или это билось мое сердце?

Молния моего защитного комбинезона разошлась по сторонам. Руки Максима стянули с меня толстовку и три футболки подряд, опустили спиной на раскиданную кучу юбок Аллы.

– Крапивья нить, – изогнулось мое тело под прикосновениями Макса, – открывает дар ясновидения. Предсказать, что сейчас случится?

– Нет… узнаем, когда оно случится, – накрыл он мои губы своими.

Кажется, на лестнице какое-то время шуршали сначала приближающиеся быстрые, а потом крадущиеся на цыпочках прочь шаги Жени Дунаева. Кажется, сегодня он свою работу не потеряет.

Гадалка из меня вышла не очень.

Потому что дальше не произошло ничего. Во-первых, хоть мы и были не вполне нормальными, заниматься любовью на горе одежды мертвой девушки (максимально ненормальной) – все равно сто тысяч в гугл-степени неправильно.

А во‑вторых, мне захотелось есть, и мои пальцы, превратившиеся в пять стальных лезвий – ладони-вилки, потянулись к зрачкам-глазуньям Максима.

Белый обруч и желтый круг посередине. И не просто круг, а поджаренный желточек с ароматной корочкой, который мои пальцы-вилки жаждали проткнуть.

Что я и сделала, чувствуя непреодолимый голод.

Глава 10

Токсин в головном мозге

– Вот, выпей, – протянул Максим растворимый аспирин.

Его левый глаз покраснел, капилляры лопнули, а веко припухло.

– Говорил, нельзя без респиратора ходить там.

Я лежала на софе в его квартире и рассматривала тени от плафонов люстры на потолке. Вместо света Макс зажег десяток толстых свечей, выставленных в ряд на его барной стойке.

– Это было так по-настоящему… Ты сходишь к врачу? Покажешь глаз?

– Сразу после тебя.

– Нельзя. Если отправят на психиатрическую экспертизу, что я скажу? Что вижу сестер в отражении витрин, духовок, в речке, и я уж молчу о зеркалах? Скажу, что собиралась проткнуть пальцем-вилкой яичный желток твоего глаза и слизать вытекающую влагу?

– Так и тянет отмочить пошлую шутку о протыкании, слизывании и яйцах.

– Я была на той лодке, Максим. Двадцать пять человек гостей. Один мертвый капитан, и два дня спустя глюки с вилками, – вытянула я перед собой растопыренные пальцы, проверяя, исчезли ли галлюцинации.

– Но сестер ты видишь в зеркалах не два дня, а дольше.

– Но еще ни у кого я не собиралась съесть глаза.

Максим сидел на полу. Он прислонился спиной к софе и закинул назад голову, чтобы увидеть меня.

– Вилки и сестры никак не связаны.

– У меня взяли кровь. На яды, токсины. Тебя тоже вызовут.

– Что ты ела или пила? Помнишь? На катере, что?

– Только чай. Который заварила Полина.

– Сестра Толика?

– Да. Ты его тоже хлебнул.

– Ты же не пьешь ничего откупоренного и из посторонних рук?

– И кажется, не зря.

Я легла на бок, уткнувшись носом ему в затылок.

Максим шелохнулся:

– Мы оба пили тот чай. Значит, у меня будет то же самое в крови. Когда придут результаты?

– Не знаю. Там больше тысячи наименований ядов.

– Как в детские годы на пластиковой кухне Аллы в розовых кастрюльках.

– Обещаешь, что скажешь мне правду, когда будешь готов? Что ты прячешь и что ищешь?

Или от моего горячего дыхания, или от вопроса по его шее рванул табун мурашек, и даже голос дрогнул вызванной ими рябью:

– Ответ, Кира. Я ищу ответ.

– На какой вопрос?

– Как сделать так, чтобы ты была счастлива.

– Но я счастлива. На девяносто восемь процентов. Родители живы и почти здоровы. Мама пьет лекарства, и обострения уменьшились. Папа пишет, что она ни разу не убегала с геранью. Возится с ней, пересаживает, но не ездит на кладбище. И бабушка молодцом. Справляется с огородом и закрутками. Я учусь на бюджете. Зарплаты хватает на жилье, а стажировка – это как раз то, чем я хочу заниматься. Есть друзья: Алина из кафе, Камиль из морга, Женя из лаборатории, конечно, Воеводин. И есть ты.

– На последней строчке списка?

– Вишенка на торте. И не шути пошло про вишенку, даже в мыслях!

Максим повернулся ко мне, нежно касаясь. Он словно обнимал мое лицо своим. И нет, это не новые глюки. Было приятно, щекотно, возбуждающе. Он прикасался к моей коже своим особенным поцелуем-бабочкой (раньше я называла так только ножи, а не поцелуи) еле ощутимо. Я могла услышать этот поцелуй, ощутить аромат, узнать его в ядре, что взорвалось во время моей термической реакции.

Он прошептал:

– Больше всего на свете я боюсь тебя потерять.

– Ты никогда меня не потеряешь, – произнесла я, словно пришпиливая мертвую бабочку.

В недрах разума я видела Аллу, танцующую нагой. И только кровь, сочившаяся из дырки в ее сердце, становилась окантовкой алого платья.

Я снова слышала ее слова, сказанные в оранжерее, когда она держала меня на мушке, а я кидалась в нее всеми подряд баночками с порошками и пудрами, как на празднике красок Холи.

Она крикнула: «Еще раз швырнешь, и я забуду, что люблю тебя больше всех в этой семье. Рухнешь, – кивнула она через перила, – и никакая пудра не спасет. Только посмертный макияж патологоанатома. Скоро ты с ним встретишься, гарантирую, Кирочка. Встретишься. И начнешь бояться смотреться в зеркала».

С зеркалами ясно.

А как насчет патологоанатома? Она имела в виду встречу с Камилем или его работу… над вскрытием моего тела?

Я проспала двенадцать часов, и в полдень Макс привез меня домой, проводил до двери, выгрузил из багажника десяток пакетов с продуктами, набив мой холодильник, как плюшевую игрушку ватой.

Приняв правила игры, он купил всего по три: три вида йогурта, три вида сыра, колбасы, хлеба. Белые, коричневые и перепелиные яйца. Молоко, кефир и ряженку. Индейку, курицу и утку.

Когда он уехал, я написала Воеводину, что сегодня буду работать из дома. Он пожелал мне крепкого здоровья, напомнил выпить чаю с медом и отдохнуть от недавних нервных потрясений.

Мое «недавно» началось девять лет назад – и никак трясти не перестанет. Так можно и тридцать два года в тряске прожить – столько длилось самое долгое землетрясение у берегов Суматры.

В своем ноутбуке я завела отдельную папку, назвав ее «Склеп Ракиуры». Сюда я собирала информацию, которую удалось найти про Камиля Агзамовича Смирнова. Копия его дела с вымаранными страницами, из которых мне разрешалось знать только несколько фраз: «Ракиура»; «акупунктурными техниками, в то время как»; «не подлежит доказательному методу».

Вспомнив, как Камиль надавил на три рандомные точки моего тела после неудачных попыток Михайлова взять кровь, и как боль тут же прошла, и не возникло никакого намека на синяк, я принялась читать все подряд статьи про акупунктуру.

Если сократить изыскания до короткой карточки криминалиста, выглядело это так: мастера акупунктуры верят, что по телу человека проходят особые меридианы, в точках пересечения которых сосредоточена энергия Ци. Науку относят к бездоказательной и считают, что она основана на эффекте плацебо.

Но не Воеводин со своими знаниями про акилари – науку причинения боли врагу ударами пальцев и даже воскрешения. Если верить в легенды, от которых не осталось никаких воспоминаний ни в каких книгах.

– Плацебо, – усмехнулась я, сгибая и разгибая измученный Михайловым локоть, который после манипуляций Камиля выглядел совершенно здоровым и ровным. – Всем бы такое плацебо от боли.

В научных статьях об акупунктуре скупым языком (Камилю бы понравилось) описывались так называемые «ворота боли». Методики иглоукалывания «запирают» боль, что сигнализирует о пострадавшем органе. Купируют ее.

– Но не излечивают, – выдохнула я.

Пять часов я вертелась в подвесном вязаном кресле у себя на балконе.

Первые три часа занималась каталогизированием фотографий, что мы наснимали с Камилем около мест жительства и мест трагедий по делу, названному мной «Мертвые и Живые».

Работа со снимками превратилась в механическую. Перед глазами пробегали входные зоны супермаркетов, спортзалов, кафе, библиотек, школы, садики, почта, поликлиники и торговые центры.

Жертвы могли подцепить «смерть» где угодно.

– Не слишком ли много Камиля? Возле жертв и возле меня?

Он сказал, что был на месте трагедии, когда Власов наелся битого стекла. Я набрала в поисковике название желтой газетенки, разместившей на двух разворотах фотографии с катеров «Инфинити» и «Саммерсет». Утром ее читал Камиль.

В электронной версии фотографий оказалось под сотню. И даже Феликс был не заштрихован во весь свой рост. На десятках фотографий Диана с Самантой дышали на камеру с приоткрытыми губами, томно опустив длинные ресницы.

Авторская подпись владельца фотографий гласила: «photo credit АК».

«“Ака”… Автомат Калашникова», – подумала бы я, если бы не знала единственного человека, подсевшего на дело Аллы и обладающего достаточными финансами, чтобы закупить необходимое оборудование или нанять людей для слежки.

Я помнила, что письмо, в котором он расшифровал кусок уравнения Аллы про растение борец, тоже было подписано «АК».

Пытаясь не концентрироваться на ярко оформленных, словно рекламные плакаты, статьях из блога Антона, я набрала ему по видеосвязи с ноутбука. Через пару секунд на экране появилось его улыбчивое круглое лицо в широких очках. Он отрастил волосы, выкрасил их в пепельно-белый и выделил кончики красным… так же выглядели волосы Аллы.

Сдерживая приступ тошноты, я махнула ему в экран:

– Привет. Новый имидж?

– Полезно для блога! И потом подражание – высшая форма лести!

Изображение дергалось. Он явно куда-то шагал по улице.

– Не боишься без шифровки IP-адреса выходить? Теперь узнаю, где ты живешь.

– Ты и так знаешь, Антон. Я видела скрин геометки у тебя на сайте. И, кстати, сотри его.

В голову лезло воспоминание о белом минивэне с номером «ККК 222» под моим балконом.

– У нас в стране свобода слова, Кира!

– Если это не противоречит интересам следствия. Сотри мой адрес, Антон. Психов и так хватает.

– Факт! Факт! – не уловил он моей иронии. – Что у тебя стряслось? Полгода меня банила, а теперь звонишь! Хочешь арестовать? Я соглашусь и сдамся, если наручники застегнешь лично ты!

– А ты в чем-то виноват?

– А ты? – подмигнул он. – У вас в органах все мы в чем-то виноваты.

– Мне нужны фотографии, Антон. Все. Купил ты их или хакнул, плевать. Все фотки со всех телефонов, соцсетей, от журналистов – все, что наснимали очевидцы с «Саммерсета» и «Инфинити».

– Заценила? Крутой материал! На меня подписалось 100К новых адептов. А вот еще че, смотри, смотри!

Опустив камеру, он продемонстрировал напечатанную на его футболке картинку – снимок, где я прыгаю в воду к сальмонеллам, увидев среди них лица моих сестер.

– А еще вот какая!

Я поняла, что он поставил ноутбук на лавку. Пошуршав и покопавшись в холщовой сумке, Антон достал вторую футболку. На фотографии мы с Максом стояли в воде мокрые по пояс и целовались на фоне начинающейся на пристани вечеринки, когда все еще были веселы и живы.

– Мерч! Образцы! Только забрал. Скоро открываю онлайн-магазин. А моя любимая – вот эта тема.

На третьей футболке друг под другом расположились два смайлика: креветка и самолетик.

Креветку отправила Максиму я, а в ответ он прислал самолетик.

– Ты хакнул мой телефон? Знаешь, что это киберпреступление? Срок лишения свободы от двух до пяти лет.

– Хакнешь тебя…

– Значит, телефон Максима?

– Никого я не хакал! Думаешь, такой идиот, что покажу незаконно стыренное тому, у кого оно стырено, когда тот служит в правоохранительных органах?

– Тогда откуда у тебя смайлы креветки и самолета?

– Мне их прислали. На, смотри!

Теперь Антон демонстрировал фотографию экрана моего мобильника.

– Я хорошо плачу за такие штуки, но тот, кто прислал мне эту фотку, не взял деньги.

– Не взял?

– Не-а. Сказал, чтобы пожертвовал. Только не на детей, не на зверей.

– А на что?

– Научному сообществу. Я пробил, нудятина. Изучают восточную медицину. Булавки, пиявки!

– Акупунктуру?

– Ее родимую! Я перевел. Плевать мне на бабло.

– А на что тебе не плевать, Антон? На то, что из-за тебя куча психов знает, где я живу?

– Ты ее кузина, Кира. Особенная. Ты справишься с чем угодно. А твои неприятности, – расплылись его пухлые губы в довольной ухмылке, – мои рейтинги! Мой контент! Моя популярность!

Вспоминая все главы учебника «Психология криминалиста. Первый курс», я сдерживала себя изо всех сил, чтобы не послать его так глубоко в царство Гекаты, откуда его никакие деньги или связи не вытащат. Разве что блат у самого дьявола. Но в той очереди уже стояли я и Макс, опережая Коровина.

– Ты пришлешь фотографии?

– А что мне за это будет, Кира Журавлева?

– Условно-досрочное. Если. Или когда.

– Фу! Не-а! Не катит! Предложи то, что мне нужно сейчас! И получишь даже аватарки всех гостей с катеров.

– Интервью.

– Что?

– Я дам тебе интервью. Три вопроса. Три ответа.

– Ты это сделаешь? Клянешься?

– Если не будешь спрашивать гадости.

– Я буду спрашивать про Аллу.

– Только подумай, готов ли услышать то, что я расскажу.

– Значит, по рукам! – вытянул он ладони к экрану и энергично им затряс.

– Присылай фотографии, Антон Коровин. Потом вопросы. Я дам ответ через шесть дней.

– Че так долго-то?!

– Подумай. Ты типа умный.

Захлопнув ноутбук, я подняла с пола Гекату и посадила себе на коленки. На рабочем столе меня ждала еще одна папка, подписанная «Шифр с юбок». В ней я сохранила фотографии страниц из дневника Аллы и снимки юбок, найденных в шкафу.

Узоры и там, и там совпадали. Крючки, дуги, черточки и палочки не были случайной вышивкой или выдумкой. Алла никогда не была непоследовательной. Все, что она выдумывала, все, чем окружала себя, имело смысл.

Пусть в реальности не было Аллы, но в ней все еще оставались мы.

Ни «мой Максим», ни «моя Кира» не были «навсегда». Только Алла. Она стала нашей «навсегда». И Алла, и созданная ею правда.

В папку «Шифр с юбок» добавить мне было нечего. Пока я продолжала крутить телефон между пальцев на манер спиннера, тот жалобно пискнул входящей СМС. И теперь от содержания закружилась спиннером моя голова.

СМС прислал Камиль.

«Готовы результаты анализа крови. Новости плохие и очень плохие. Назначено срочное совещание».

Рассеянно собравшись, я не заметила, что надела голубые драные шорты вместо классических клетчатых брюк, а белую блузку сменила футболка, завязанная узлом, с тремя топами под ней. Ну хоть пиджак захватила. В министерствах и бюро главное быть в пиджаке, а что из-под него торчит – дело десятое.

Совещание назначили в кабинете Воеводина. Словно в заброшенный сельский театр, возле которого висела афиша «Балет “Лебединое озеро” от солистов Большого театра», собравшиеся ломились в кабинет Семена Михайловича.

Никогда раньше на этих метрах не собиралось столько людей. Только вот все когда-то видели тот самый балет по Центральному телевидению, и подобная концентрация зрителей еще не сулила добрых вестей.

Впрочем, Камиль так и написал: «новости плохие и очень плохие».

За вытянутым столом не хватило мест. Сотрудники соседних кабинетов делились своими гостевыми табуретками, расставляя их в два ряда. Когда стало очевидно, что всех присутствующих кабинет Воеводина не вместит, совещание перенесли в атриум на подземном этаже.

Свет определенно устанавливал Камиль. Притащив из резекционной хирургические лампы с глазами-стрекозами, он направил их в зрительный зал табуретников.

– Камиль… – вздохнул Воеводин, – им на входе сухой паек с валерианкой и нашатырем придется выдавать.

Вмешался Женя, успев заменить хирургические лампы на прожекторы из его филологической лаборатории. Он даже попшикал вокруг ванильным освежителем, принесенным из туалета. Пшиком ванили досталось и Камилю в спину, после чего ему пришлось снять белый халат и остаться в штатском.

Заметив меня, он вернул на глаза очки, что лежали стеклами на его загривке, а дужками опирались на уши.

– Воеводин сказал, у тебя ретрит, Журавлева.

Я сняла пиджак, швыряя его на «сидушку» ближайшей табуретки.

– Ретрит – аудит. Работала с фотографиями инфраструктуры шести жертв.

– Нашла совпадения?

– Все жилые районы совпадают, Камиль. Везде есть школа, торговый центр, автобусные остановки.

– Продолжай искать.

Прежде чем отойти, он дернул за мой узел на футболке, чтобы я не выглядела так, словно только что вернулась с пляжа.

– А теперь завяжи его обратно, Камиль.

– То есть?

– Я разрешала тебе трогать меня?

– Я не… трогал тебя.

– Потому что в перчатках ты ничего не чувствуешь? Быстро сделай как было! – требовала я просто потому, что бесилась в преддверии плохих и очень плохих новостей.

На табуретках уже стали появляться первые собравшиеся, и я начала узнавать их – пассажиры с катеров «Инфинити» и «Саммерсет».

Стоило мне на секунду отвлечься, отвернувшись, как Камиль дернул футболку у меня со спины, ловко разорвав ее на две половины до талии. Меня шатнуло пару раз, и я поняла, что он завязал из ткани тугой узел, после чего наконец-то скрылся в своей секционной.

– Кира! Привет! – подошла ко мне Полина.

Та самая девушка, которая заварила мне на катере чай. Кроме чая, я больше ничего не пила и не ела. Ну, если не считать сальмонелл из проточной речной воды.

– Что происходит, не знаешь? Зачем нас собрали? А где твой адвокат? А Максим уже тут? – сыпала она вопросами. – Мой папа нанял трех адвокатов. Но он мне ничего не рассказывает! – схватила она меня за руку, прижав ее к груди. – Тебе страшно? Мне очень страшно! У меня скоро день рождения, ты придешь? Приходите с Максимом. Будет венский бал. Ты танцевала вальс на балу?

«Почти… – думала я, – и для хозяйки закрытая позиция превратилась в захлопнувшуюся крышку саркофага, а мелодия вальса – в траурный марш в минорной тональности».

– Полина Витальевна, – подошла к нам женщина с высоким пучком, в пиджаке стального цвета, – идемте. Скоро начало заседания. Отец держит вам место.

Меня адвокатесса огрела фирменным «всезнающим» взглядом. Не потому, что она знала все, а потому, что ее клиенты должны видеть и верить, что она знает.

Не успела я распрощаться с рукой Полины, как две новые ладошки обвили мои плечи, а в глаза пыхнула вспышка.

Сэми и Диана сделали селфи, прижавшись ко мне справа и слева.

– Мы не успели тогда сказать спасибо, что спасла нас!

– Ты молодец! Мой папа хочет подарить тебе путевку в кругосветное путешествие! Но каюта на одного. Согласна? Поедешь? Путешествие на год! Соглашайся!

– Ничего не нужно, – вывернулась я из-под их ладошек и попятилась, врезавшись в коем-то веке не в пиджак, а в оверсайзную рубашку.

По запаху формальдегида вместо ванильки я опознала владельца.

– Кира Игоревна, – отгородил меня Камиль, – пройдемте. И, – добавил он девушкам, – фото и видеосъемка запрещены. За нарушение с использованием звукозаписывающей техники положен административный штраф.

Он взял телефоны у них обеих и стер последние фотографии, уверена, из удаленных тоже. Все-таки с криминалистами работает.

– Как вы их разблокировали?

– Он же на трехфазовой идентификации! – сопротивлялись Сэми с Дианой его вмешательству в их смартфоны.

– Универсальный ключ.

Девушки запихали свои телефоны под юбки, и, я надеялась, они спрятали их под резинки чулок, а не в более укромные места.

Камиль отвел меня к подоконнику у пыльного серого окна, где осталась пара табуреток с ходящими ходуном ножками.

– Могу распороть.

– Мое тело?

– Твой узел.

– Ты можешь? – вздохнула я. – А я вот не могу, Камиль. И мне он… нравится, – снова уставилась я на свои метафорические стяжки прошлого на запястьях.

Когда заговорил Воеводин, в подземном атриуме наступила тишина. Акустика гениальных зодчих распространяла звук прямо к стенам, без единого усилия я слышала каждое слово.

– Напомню, все вы подписали соглашения о неразглашении того, что услышите. Нам нужна ваша помощь. Поэтому принято решение озвучить промежуточные итоги следствия. Итак, получены результаты экспертиз.

– Надеюсь, вы порадуете нас результатами! – произнесла адвокатесса Полины и Анатолия. – Мои клиенты спешат.

– Все клиенты могут покинуть атриум, – ответил Воеводин, – приглашены были они сами или официальные представители.

– Речь о наших детях! – не выдержала женщина рядом с Дианой. – Что, если они тоже примутся осколки глотать?! Да-да! Мы все знаем, как убил себя Власов! И если вы брали кровь, значит, их накачали там или отравили! Нам что, к пандемии самоубийств готовиться?!

Над ее репликой засмеялись, но я поймала выражение лица Воеводина, и оно мне не понравилось. Камиль на соседней табуретке вернул очки линзами на загривок и устало растер глаза.

Воеводин заговорил снова:

– Независимые лаборатории проверили все пробы. Двадцать три человека не вызывают беспокойства, но в двух образцах найден пока не определенный по химическому составу токсин патогенного свойства.

«Ну все… – подумала я, – ими будем я и Макс. А отравить нас решила Полина, которая заварила чай. Но зачем ей травить Власова? Ну и нас с Максом тоже… Я уж молчу про шесть прошлых жертв».

Воеводин продолжал доклад:

– Нам осталось выяснить, что за токсин обнаружен, как его нейтрализовать и откуда он взялся у гостей. Фамилии тех, чьи анализы дали положительный результат, разглашению не подлежат.

– Они заразные?

– Это опасно!

– Уходим отсюда! – побежали несколько человек к выходу.

– Токсин поражает головной мозг. Он не передается от человека к человеку и взялся из окружающей среды. Он может быть где угодно. В воздухе, на грязных руках, в речной воде, в купленном в тот день алкоголе, в заказанной еде. Более трехсот специалистов департамента и смежных служб работают над выявлением источника. Пристальнее всего исследуется круг общения капитана Власова. Каждый, кто считает, что может предоставить информацию, полезную для дела, звоните по телефонам на выданных вам визитках.

– Что вы будете делать с теми двумя? Запрете их на карантин?

– Как я сказал, токсин в их крови не летучий. Он не может передаваться никаким способом. Мы будем отслеживать его концентрацию, если произойдет скачок, узнаем, что был контакт с источником, и сможем его нейтрализовать.

– Вы должны объявить об этом! Нужно всех предупредить!

– Что объявить? Что нельзя есть, пить, умываться водой из-под крана, загорать, дышать уличным воздухом?

– Загорать? Это тут при чем?

– Солнечное облучение тоже может дать подобный эффект. Всем, кто сдал тест ради контроля, нужно будет его повторить через неделю.

Воеводин что-то отвечал, вопросы все сыпались, а я вспоминала, как увидела в отражении речной глади Иру с Мирой. Что ж, если токсин в моей голове такой же, как у Власова (и остальных шести жертв, о которых присутствующим неизвестно), сестрам осталось недолго ждать.

Совещание длилось несколько часов.

Когда люди потянулись к выходу: кто в туалет, кто за водой, кто за успокоительным, я вышла тоже. Максим в бюро не приехал. Небось его сверхдорогие адвокаты уже сообщили, что в списке и его имя. Так чего тратить время и слушать это все?

Я отправилась в секционную, зная, что там меня никто не найдет.

Не найдет хотя бы двадцать минут, спустя которые на пороге появится Камиль.

– Надеюсь, ты охлаждаешь на этом столе геморрой, – как обычно, не был он ни тактичным, ни деликатным. – Или это воспаление грушевидной мышцы?

– Я буду здесь, – ответила я. – Все равно буду. Когда решишься брать у меня срез мозга, убедись, что я точно того. Вдруг сплю. Как делаю у себя на балконе, – добавила я самое важное, что полагалось услышать Камилю.

Он стоял совсем близко, и я заметила, как рука его дернулась шесть раз. Ему пришлось за нее схватиться.

– Это ты накрыл меня одеялом? – повернулась я к нему. – Ты влез в мой телефон с помощью универсального ключа и прочитал переписку? Но зачем ты отправил снимок Антону Коровину?

Камиль подвинул скрипучую табуретку с круглой «сидушкой» и заговорил, соединив руки в замок:

– Я был на твоем балконе. Я накрыл тебя одеялом. Но я не читал переписку и не вскрывал телефон. А универсальный ключ обхода пароля есть у каждого в бюро, кому полагается по чину. Его разработал инженер. Из Калининграда. Кирилл Журавлев, – отодвинул Камиль хирургический четырехглазый фонарь.

Он сделал это, чтобы я не стукнулась головой, вскакивая со стола… но я даже не шелохнулась.

– Костя Серый работает на вас?

– Воеводин общается с ним. Ты сама отдала камеры-призраки. Мне как называть этого инженера? Кирилл или Константин?

– Костя был журавлем, а Кирилла я не знаю. У него больше нет моих крыльев, сколько ни воруй чужие фамилии.

– Воеводин предложил ему контракт. Одной из первых разработок был этот ключ. Числовой код символов и цифр, который откроет любой смартфон или ноутбук. Он сделал несколько кодов.

– Спорим, в них есть двойки?

– Три. Три двойки. И еще буква «К». Во всех.

– Тоже три? – И вот тут я была готова рубануться лбом о любую лампочку, чтобы оправдать посыпавшиеся из глаз искры.

– Снимок минивэна, который ты прислала, – опередил меня Камиль. – С номером «ККК 222», я пробил его.

– И?!

– Оформлен на небольшую научно-исследовательскую компанию.

– Которая занимается восточной медициной?

– При чем тут медицина? Контора занимается производством умных домов. Начинкой для квартиры, что управляется из приложения планшетки.

Камиль поморщился, напрягая память:

– Название у них еще в реестре, какое-то… детское, анекдотическое.

– «Кастрюльная»… – предположила я.

– Ну да, оно. Как пельменная. А как ты узнала?

– Я его придумала. Год назад. В умном доме Кости Серого.

Мне ничего не оставалось, кроме как выложить все единственному человеку, которому я могла доверять на том самом уровне, на котором никогда не окажутся Камиль, Макс или Воеводин. Поэтому через два часа я была в аэропорту с билетом до Нижнего Новгорода, но что-то пошло не так…

– Геката! Что я за мать!

Вернувшись в квартиру, я посадила хоряшу в переноску, выкинула пропавший билет на самолет и купила на поезд, чтобы не мучить животное перепадами высот.

Еще через два часа я была на перроне. Голову пришлось мыть в туалетной кабинке, промокнув одной из трех футболок и подсушив немного под сушилкой для рук.

Гекату пять раз назвали котиком, а мне удалось подремать на скрещенных перед собой руках в вагоне-ресторане. Нужно было что-то съесть. Купив сэндвич и бутылку воды себе и хорьку, я смотрела сквозь стекла на свое прошлое.

Счастливое или нет – прошлое всегда слишком сложное, чтобы сказать однозначно, хорошим оно было или плохим. Все равно что решить, какое гречишное ядро вкусное, а какое нет. Все они насыпаны в одну коробку. Все они перемешаны. И никто не выбирает по штучке – это сварю, а это отложу в сторонку.

Даже те, в мозгу которых обнаружен смертельный токсин, так не делают.

Глава 11

Стяжки для прошлого

– Привет, бабуль.

– Кирюша… Зайчик мой! Проходи скорее, как я рада! Выросла ты, что ли? Ну хоть не похудела!

– Ба, я что, пухлая?

– Это блинчики у меня пухлые! Как я рада, Кирюша!

Я нагнулась и обняла бабушку изо всех сил, помня, что в моей семье обнимала меня только она. В кольце ее рук я всегда буду дома. Всегда и во всем буду права, всегда защищена, выслушана и накормлена.

Поставив клетку с Гекатой на диван, я окинула взглядом родные стены. На той, что была возле накрытого вязанной из мулине салфеткой телевизора, висела моя фотография… и я ее узнала.

С центрального разворота желтой газетенки!

– Бабуль, ты такое читаешь?

– И блог Антона Коровина, – шокировала она меня. – Бедный мальчик. Он страдает дефицитом внимания, парочкой ОКР и невротической тревожной депрессией.

– А я чем?

– Ты знаешь.

– Это не диагноз.

Открыв клетку, я выпустила Гекату и налила ей в переносную поилку воды. Хорек принялся исследовать новое жилище.

– Яда от мышей тут нет? – уточнила я.

– Милый зверек. Хорошо, что тебе есть о ком заботиться. Ты станешь прекрасной мамой.

– Ба! Ты Максиму чуть не отстрелила шансы стать прекрасным отцом!

– Я двадцать два года считала, что он сын Владиславы. Она и про Аллу не сказала нам. Я ничего не знала о собственной дочери много лет. Пойдем пить чай, Кирюша, я такое варенье наварила! Царское! А потом ты мне все расскажешь.

– И про Максима послушать захочешь?

– Только не про поцелуи. Я бабушка, а не подружка. Слышала, что Света, твоя одноклассница, замуж вышла? Хоть бы мне до твоей свадьбы дожить, внучка.

– Ты еще на свадьбе своих правнуков погуляешь, – положила я голову ей на плечо, – я точно знаю. Я же умная. Как ты.

Мы пили чай, Геката хрустела своей едой, а бабушка все молчала. Тогда я начала разговор первой:

– У меня путаница, бабуль.

– Путаница? Как паутина или как шерсти моток?

– Как паутина.

– Что же в ней? Кто тебя держит?

– Максим, Костя и Камиль.

– Кирюша… – чуть не подавилась бабушка царским крыжовником, – три мальчика сразу?

– Максим мой парень. Костя – бывший. Камиль – коллега.

– Так, и кто из них твой паук?

Хороший вопрос. А правда, кто?

– Я помогаю расследовать дело. Подробностей озвучить не могу, но вот что я знаю. Максим возится в лаборатории, изучает яды из парника. И не говорит зачем. Камиль мечтает убить девушку, которая выстрелила ему в висок, ножом в шею. Костя работает на бюро. Изобрел универсальный цифровой ключ. И кто-то этим ключом взломал мой телефон, а тонированная машина под окнами принадлежит фирме, названной «Кастрюльная». Они умные дома программируют, как делал Костя. А тот, кто взломал мне телефон, перевел деньги на исследование восточной медицины, и это подставляет Камиля.

Только моя бабушка, выслушав все это, могла спросить:

– Почему ножом в шею? Ему стреляли в голову. Почему его ответ – нож? Выстрел в висок – вот о чем он должен мечтать.

– Думаешь?

– Уверена. Нож не подходит.

– Ну, он патологоанатом. Любит скальпели.

– Тебя толкнули, ты толкнешь. А тут нож.

– Я читала, такая казнь была в древности: пока нож торчит – будешь жить и мучиться от боли, а выдернешь – умрешь.

– Ты боишься разочароваться в ком-то из них? Если судить по твоим показаниям, я правильно говорю? – улыбнулась она. – Можно заподозрить их всех. Всех троих.

– Я не хочу подозревать Максима. Но я уже верила его сестре. Точнее, моей. Когда он рядом… что-то всегда не так.

– Что именно?

– Я вижу то, чего нет.

– Все влюбленные видят то, чего нет, Кирюша.

– День назад я ткнула ему пальцем в глаз, думая, что это яичница, а у меня рука-вилка! Я схожу с ума, как моя мама? Это же оно… начало конгениальной шизофрении?

Бабушка опустила руки к Гекате и посадила ее на коленки. Геката хватала за пальцы всех, в ком не текла кровь Аллы, а нас она обожала, позволяя гладить и теребить на все лады.

Гладя хорька по спинке, бабушка сказала мне вот что:

– Тебе нужно быть осторожной, Кирюша. Ты бережешь меня и умалчиваешь о половине правды. Смотри, я не сошла с ума. А во мне все тот же геном, что в дочерях и внучках.

– Но почему я вижу это? Почему… – решила я наконец признаться, – почему я вижу сестер? Я в зеркала полгода не смотрю, потому что вместе со мной там они.

– Я все думаю, чего ты такая растрепанная?

– Потому что голову мыла в туалете поезда.

– Ты пережила страшное, Кирюша. Твое счастье, что все забыла. Мариночка помнит. А ты винишь себя, что не помнишь. И это сводит с ума.

Руки бабушки закопались в шерстку Гекаты.

– Какой у нее ошейник, вы только посмотрите! – чесала бабушка хорька. – И вышивка на языке нюй-шу! Ручная работа, очень красиво. Очень тонко, искусно исполнено.

– Нюй-шу? – не поняла я, о чем это бабушка. – Ты про что?

– Ошейник твоего пушистика. Здесь вышивка. Язык, правда, мертвый. Китайский диалект. На нем общались вышивальщицы, используя для песен и стихов.

– Расстегни его, быстрее, бабуль! Можешь снять?

Она протянула мне ошейник. Сколько раз я держала Гекату на руках – и не видела этого! Вот что значит «спрятать дерево в лесу». Я смотрела только на обворожительную мордашку и не замечала скрытый под мехом ошейник.

– Это он, бабуль. Это ключ к расшифровке ее дневников…

На вышивке была написана кличка хорька обычным русским языком и адрес владельца. А ниже все то же самое повторено в символах языка нюй-шу.

– Теперь они смогут прочесть дневники.

– Дневники Аллы?

– Она же была швеей! Алла шила сама себе юбки, вышивала эти узоры. Она знала язык. А ты его откуда знаешь, ба?

– Ведь я тоже вышивальщица. Вот, носочки и шарфик тебе вяжу.

Бабушка взяла сантиметр, измеряя мою ступню, пока я, не сопротивляясь, быстро сделала снимок с ошейником и отправила Максиму, Камилю и Воеводину, написав: «Ключ к дневникам Аллы».

– Кирюш, блинчиков-то нажарить еще? Или сырничков? Только сметаны нет, сбегаешь, купишь?

– Конечно, момент!

Я поставила телефон на зарядку, получив ответ от Воеводина: «Геката? Хорек Аллы?»

Ответ Камиля: «Логично».

Максим не прислал ничего. Телефон его был отключен.

Я настрочила Воеводину: «Я в Нижнем у бабушки. Она узнала старый язык вышивальщиц нюй-шу. Вылетаю в Москву завтра».

Натягивая кроссовки и сбегая по ступеням, я еще не знала, что вернусь без сметаны, и не через десять минут, а спустя почти двое суток.

Не пробежав и пяти десятков метров от подъезда, я почувствовала, как сильные руки обвились вокруг меня, грубо толкнули в микроавтобус, сунув что-то мокрое и жутко вонючее в лицо.

Помню, микроавтобус был белый. С мелькнувшим номером «ККК 222».

Очнувшись, я поняла, что машина едет. Это уже немало, когда связаны ноги и руки, во рту кляп, а на глазах повязка и мешок.

Когда видела такое в кино, думала, почему похищенные не кричат – подумаешь, завязали им рот? Но тот кляп, что был у меня, оказался перевязан только сверху – внутри тугая ткань, напитавшаяся теперь слюной и разбухшая. Уверена, если я вздохну глубже и подавлюсь ею, то умру от асфиксии.

Все, что оставалось сделать – задержать дыхание, успокаивая бешеный стук сердца.

Что еще было очевидным? На кистях рук за спиной пластиковые стяжки и на ногах тоже. Тряска. Я еду. Похитителей было двое, и действовали они профессионально и быстро. На какое-то время я отключилась из-за хлороформа, а очнулась связанной, с кляпом, с повязкой и мешком.

Кислорода много, я могла вдыхать его носом, чувствуя свежесть, а не затхлость, и я не лежала на боку, а сидела, прислонившись спиной к двум горкам резины.

Мало кто догадался бы не класть человека в отключке на спину. Тогда бы мои шансы не задохнуться были пятьдесят на пятьдесят.

Неожиданностью стало шевеление у ног. Несмотря на кляп, я начала ныть, давая понять, что я жива и что я рядом, если там валялась еще одна жертва похищения.

– Кира? Вашу мать… Кира?! Это ты?!

Мое дерганье и нытье усилились. Я узнала его голос, это был Максим. Нас что, как заразных с токсином в мозге похитили, чтобы изолировать, а то и…

– Если попробуешь подвинуться ближе, я зубами стяну твой мешок и кляп. Можешь?

Я быстро и часто закивала, затрясла своим мешком, подпрыгивая на пятой точке.

– Ладно. Тогда перемещайся влево.

Послушавшись, я стала подпрыгивать левее и обогнула горку из трех шин.

– Сейчас ты упрешься в меня. Да, все. Готово. Опрокидывайся мне на колени головой вверх. Я нагнусь и стяну зубами мешок.

Кивнув, я сделала, как он сказал. Ткань у подбородка зашевелилась, и через пару мгновений пропал мешок, потом и повязка с глаз.

– Все хорошо, не бойся, тише, – опустил он голову, прикасаясь своим лбом к моему. – Теперь я должен развязать кляп. Вижу узел. Он возле щеки. Нужно ослабить. Сможешь повернуться ко мне в профиль?

Я кивнула.

Приблизившись, Макс предупредил:

– Наверное, я буду сильно трясти. Может, обслюнявлю.

Я завыла и задергалась, пытаясь сказать: «Быстрее! Просто сними с меня этот чертов кляп!»

– Ну все, все! Начинаю!

Схватив за узел кляпа, он начал его ослаблять. В первый раз аккуратно, а потом все более рьяно. Он часто дышал, откашливался, вгрызаясь в мою щеку (точнее, в ткань). Я старалась помогать и тянула в другую сторону, когда он тянул на себя. В конце концов узел передвинулся мне на губы.

– Это будет какой-то маньячно-извращенный поцелуй, если я продолжу грызть кляп на твоих губах.

– М… м-м-м-м!!! – завертелась я гусеницей, показывая взглядом, чтобы он продолжал.

Около моих губ он вгрызался уже без кашля и рычания. Я задерживала дыхание, чтобы не отвлекать его, и зажмуривала слезившиеся глаза. Чуть не испытав намек на удовольствие от происходящего, я махнула головой и ударилась лбом о пол.

Макс решил, что я упала и ударилась из-за него, и виновато помог мне плечом и локтем снова вернуться к нему на колено.

– Прости, потерпи. Почти все!

Он впился зубами в ткань, захватив и ту, что была у меня во рту, и вытянул все разом.

Я повернулась лицо вниз, вытирая слюни о колени его джинсов.

– Отдышись, откашляйся… не спеши.

– Что происходит? Кто эти люди?..

– Не знаю. Отец даст им что угодно.

– Это из-за токсина в нас?

– Ты про что?

– Результаты тестов тех, кто был на катере! Два человека заражены! Я и ты.

– Не я. У меня отрицательный результат. Я поэтому забил на совещаловку. Адвокат поехал без меня. А у тебя нашли?

– Да… но я была уверена, что ты тот второй… Что нас Полина отравила!

– И капитана тоже? Зачем? Она в принцесс никак не наиграется. Убивать людей ядом… Скорее на это решился бы твой Камиль. Странный он. Патологический лжец.

– Ну прям все как я люблю… Как ты попал в Нижний?

– В Нижний? – переспросил Макс. – Мы что, в Нижнем?

– Я к бабушке уехала. Господи, хорошо, что хорек у нее, а не дома взаперти.

– Я тут с ночи болтаюсь вообще-то. Сумел избавиться от кляпа, и один раз дали отлить.

– Мы на запад едем, – быстро оценила я направление. – Вон, щель у дверей. Я в отключке час. По солнцу можно сделать вывод, что машина идет на запад.

– А что на западе от Нижнего?

– Поселки, лес, деревни. И Москва. Она тоже на западе.

– Кажется, останавливаемся.

Минивэн ехал медленно. Судя по тряске, мы свернули. Дорога под колесами была теперь сплошь в выбоинах, слышался плеск луж и пахло хвоей.

– Еловый лес, – вдохнула я, – рельсы, слышишь? Коурково… там ближайшая железная дорога и хвойные леса. До него как раз час езды.

Нас трясло еще минут сорок.

– Тише, – закрыл меня плечом Максим, когда машина остановилась, – не провоцируй их.

Задние дверцы минивэна распахнулись, и мы увидели человека в черной балаклаве и камуфляжной одежде. Судя по его размерам – плечистый и высокий, – вступать с ним в бой в связанном состоянии нет никакого смысла. К тому же на поясе у него была кобура.

– На выход, – приказал он.

– Дай телефон, – не шевельнулся Максим, – я позвоню отцу, и он вышлет к вам вертолет бабла.

– На выход! – ударил плечистый рукоятью охотничьего ножа о кузов.

– На какой выход, дубина? Ноги связаны. Нам не встать!

– Тогда ползи. Еще одно слово, и я запихну вам не тряпки в пасть, а мячи. И не для пинг-понга, а теннисные, – гоготал он, – или баскетбольные!

– Как бы я тебе что не запихнул, урод! – огрызнулся Максим.

А сам меня просил не провоцировать.

– Эй, красотка! Твой парень впихнуть мне грозится! – заржал плечистый в маске, подтягивая ремень брюк.

– Тронешь. Ее. И. Ты. Труп.

– Дрон! – позвал плечистый, наверное, второго, того, что был за рулем (машина качнулась, слева хлопнула дверца). – Выноси этих! Если парень вякнет, огрей по зубам.

– Понял, Варяг.

– Вы, двое! – не прекращал Макс попыток договориться. – Хоть один волос упадет с ее головы… Хоть одна грубость, жест или мысль в ее сторону… И будете подыхать столько времени, сколько жили до этого самого момента! А потом еще столько же.

– Пасть закрой! Сколько раз рыпнешься, парень, столько раз эта красотка получит кулаком по скулам. А они у нее что надо! Жалко поломать! Понял? – продемонстрировал он кастет. – И выдай правильный ответ, мажор столичный.

Максим молча кивнул, а я была теперь уверена, что похищение никак не связано с токсином. Нас бы уже швырнули в изолированные боксы с белыми занавесочками и герметичной едой в одноразовых тюбиках.

К тому же анализ Макса на токсины – отрицательный.

Я постоянно делала в уме пометки. Запоминала особенности речи и внешности похитителей. Пыталась определить, где мы, и оставить какую-нибудь зацепку поисковикам.

Нащупав за спиной выплюнутый Максимом кляп, я бросила его в траву, пока Варяг и Дрон тащили Макса за руки и за ноги. Следом этот путь проделала и я.

Деревянная изба. Ставни с замком, глубокая бетонная лестница вниз, еще одна дверь, комната с лампочкой Ильича на потолке. Поношенная койка с хлипким матрасом в пятнах. Стол и два стула, похожие на деревенские – старые и облезлые, с прикрученными к полу ножками. В углу бутылки с водой. И еще одна дверь без ручки. Надеюсь, за ней туалетное ведро.

Меня опустили на пол в центре, где извивался гусеницей Макс. Стяжки с наших запястий и лодыжек снимать никто не собирался, к слову.

– Кир, ты как?

– Сойдет, – озиралась я по сторонам. – Глупый вопрос, у тебя мобильник есть, или ключи, или что-то из металла?

– Мобильник и ключи забрали.

– Откуда тебя похитили?

– С трассы. Развели как малолетку! Я был за рулем. Объезжал пробку. Там и так скорость сорок. После светофора, когда красный сменился зеленым, сначала выкатился мяч, а потом пацан за ним рванул, лет двенадцати. Я по тормозам, выскочил узнать, что он в порядке, а тот пялился на меня и ревел. Мобильник в тачке остался, а минивэн этот по встречке ехал. Тормознул, я думал, из-за ребенка. Два бугая – и я лечу в багажник. В нос марлю сунули. Очнулся связанным и на полу. Но кляп не тугой был, не как у тебя. Смог его выплюнуть.

– Травмы есть?

– Травма будет у Дрона с Варягом, которые осмелились на твои скулы посмотреть.

– Черт! Бабушка!

– Не обзывай бабулю чертом. Она у нас – Рэмбо! – заступился Максим.

– Я ушла за сметаной и не вернулась!

– Значит, она уже вызвала полицию, МЧС, пехоту и следопытов. Начнут искать. Меня вряд ли. Я с отцом по тридцать дней не разговариваю. Только по делу. Он даже не спросил, зачем повестка на кровь. Небось думал, я накачался чем-то и вляпался в неприятности.

– А они вляпались в нас сами.

Помогая спиной, я подползла к единственному мало-мальски острому предмету – торчащему куску арматуры, не более пяти сантиметров, в этом выстроенном наспех подвале (спасибо растяжке и гибкости после семи лет в гимнастике). Подняв ноги березкой, я прижала пластик к батарее, держа себя уже не на лопатках, а почти на плечах.

Повторяя удары, стараясь прицелиться в ленту пластика между лодыжек. Через час наконец-то получилось растянуть материал, и вскоре он разорвался, повалив мое «дерево» на пол.

– Не вставай сразу, голова закружится, – пробовал теперь и Максим изобразить березку, но получался только двухствольный перекошенный дуб.

Подождав, пока вестибулярка придет в норму, я встала на ноги и с разворота ударила ногой о спинку стула. Попала два раза из трех, саданув себе по икроножной мышце. Все равно что бить по вытянутой доске на тренировке по самообороне.

– Не на тот фитнес я полжизни проходил, – почти любовался мной Максим.

Зажав ногой обломок стула с торчащим гвоздем, я разорвала с его помощью стяжки на руках за пару минут и этим же примитивным орудием труда освободила Макса.

– Сильно въелись? – провел он пальцами по оставшимся пластиковым браслетам вокруг моих запястий – так легко их не снимешь. – Хочешь, аккуратно продырявлю их гвоздем?

– Нет, оставь.

– Они как твой метафорический узел? Если тебе такое нравится, могу связывать тебя каждый третий понедельник месяца!

– Макс… думай как следователь. На стяжках могут быть следы, улики, которые приведут к похитителям. Пусть останутся на наших телах.

– Желательно живых. Кто второй счастливчик с токсином?

– Я не знаю. Запрещено разглашать, скорее всего. Узнав про себя, решила уехать к бабушке. Еще Камиль рассказал, что есть какой-то код, которым взламывают технику. Кажется, мой телефон тоже взломали.

– Уехать, никому не сказав. Ты хоть бы СМС прислала. И вообще, когда познакомишь с родителями? Бабулю, – подтянул он джинсы, – буду рад видеть больше всех. Как у нее дела?

– Она заметила на ошейнике Гекаты шифр вымершего языка вышивальщиц. Это ключ, Максим, теперь вы сможете прочитать дневники Аллы. Я отправила фотографию тебе, Камилю и Воеводину.

– Со взломанного телефона?

Даже он понял, что это странно.

– Я думала, что так пойму, кто взломщик.

– И в твоем списке есть я и Камиль?

– Еще Воеводин, – добавила я.

– Кир, можно я не буду шутить про токсин… Меня похитили вчера, а не когда ты к бабушке приехала. Как тебе моя лэ-логика?

– Знаю.

– И вообще, при чем тут я?

– Белый минвэн с номером «ККК 222» стоял под моим балконом, и это в нем нас похитили, а оформлен он на ООО «Кастрюльная».

– Но собственник ООО и Костян. И сама сказала, похитили нас, а не тебя одну.

– Гениальный преступный мозг так бы и поступил, чтобы отвлечь от себя внимание!

– За «гениального» благодарю, но, Кир, это полный бред! Ты вообще хоть кому-то веришь этом мире? Ты Воеводина подозреваешь! Он же твой супер-пупер-ментор! Ладно еще этого дерганого со скальпелем. Кстати, он с какой «Кастрюльной» засветился? С ООО «Скальпельная»?

– Камиль слишком резво и легко расследует дело о шести самоубийствах. Сразу заподозрил отравление токсином или ядом. Был возле катеров, когда погиб капитан. Был у меня на балконе. Мечтает убить девушку, которая выстрелила в него.

– Он был у тебя на балконе? Зачем?

– Накрыл меня одеялом.

Макс заскрипел зубами.

– Я на кресле спала, на балконе.

– В следующий раз сними, пожалуйста, пентхаус в Москва-Сити.

– Никой противоманьячный трос не дотянется до земли, поэтому нет.

– Ясно, – послышались мне в его голосе те же нотки, что были в моем, когда я отвечала на предложения мамы ставить елку в июле.

– То, что украдено с моего телефона, продано Антону Коровину. Тот, кто продал, просил перевести деньги центру изучения акупунктуры. Камиль владеет этой практикой, одной из разновидностей, которая лишает боли. Он пробовал на мне.

– И как вы с ним практиковались?

Я хотела ответить, но Максим не собирался затыкаться.

– Я не мечтаю убить тебя, не придумал шифр взлома, не швырял тебя в минивэн, а стяжки тебе, смотрю, и так нравятся. И я это учту для будущих романтических вечеров, но, Кир… ты серьезно? Ты подозреваешь меня?

– У тебя все для этого есть. Оранжерея, лаборатория. Секретность всего, что ты делаешь. Ты никому ничего не рассказываешь. Кого-то прячешь? Что-то прячешь?

– Может, там прячусь я сам? Ты когда-нибудь сможешь доверять мне? Не как Воронцову, не как брату Аллы, а просто – мне.

– Криминалист обязан всех подозревать.

– Да, – вздохнул он, – ты, наверное, станешь первоклассным специалистом. Таким, как Семен Михайлович.

Я поняла его намек:

– Хочешь сказать, я останусь одна?

– Лучше как он, чем как тот второй – труповзломщик с простреленной башкой.

– Ты не знаешь, через что он прошел! В него выстрелила девушка, которую он любил!

– Вот что для вас настоящая любовь. Быть убитыми или убить.

– Для нас? Для убийц?

– Я уже не понимаю, кто ты, Кира. Камиль свою пулю словил, а моя пока только летит вот сюда, – ткнул он себя пальцем в центр лба.

– Ты удивлен?

– Я удивлен, что люблю тебя, несмотря ни на что.

Он подошел, но не стал пытаться обнять, хоть я чувствовала, как его тянет ко мне прикоснуться. И мне хотелось того же. На мгновение вдруг показалось, что в этом подвале, куда нас швырнули, я буду счастлива с Максом в последний раз.

Решив, что не хочу терять время, я ринулась к нему, крепко обнимая.

– Я не говорила, но знай, я тоже тебя люблю.

– Кира, – сдавил он меня крепче, – что мы творим? Кто-то бережно пользуется жизнью, а мы используем ее, как бессмертные. Ты умеешь видеть, как Алла. Я раньше никогда не хотел знать… но скажи, что там?

Закрыв глаза, я первым делом соединила наши с Максом идеальные пазлы душ. Мы все еще были с ним единым целым. Я всегда это знала, но спрашивать Аллу о будущем… нет, я не могу.

Я и без Аллы чувствую, что белого в будущем нет.

Лишь чернота и серость с редкими прояснениями.

Когда через три часа мне надоело обследовать комнату, пол, стены, когда за оконцем у самого потолка – двадцать на двадцать сантиметров с впаянными прутьями решетки – стемнело, я села на край матраса. Отвернувшись лицом к стене, я была готова пустить слезу. Один на один с пустотой и мраком, что спрячет меня и не станет судить.

Но и успокоить мрак тоже не сможет.

Матрас за спиной качнулся, когда рядом сел Максим. Он свернул из своей кожаной куртки подушку, опускаясь на нее головой, и прижался ко мне со спины, аккуратно обнял за плечо и поцеловал за ухом.

– Когда все закончится, Макс?

– Когда все мы закончим рыть прошлое. Когда настоящее перевесит.

Я повернулась к нему. Хотела посмотреть в глаза, но свет в комнате погас. Его выключили сверху.

– Попробуй уснуть, – коснулся он поцелуем-бабочкой моего виска. – Я буду на стреме. Не хочу оказаться на ведре, когда нас будут штурмовать.

– Я полгода не сплю. Отключаюсь на три часа глянуть кошмарное кинцо – и обратно. Все учебники перечитала по программе первого курса и почти доделала каталог для работы. Спи лучше ты, а я покараулю.

Он был вымотан не меньше и засопел через пару минут. Что ж, мне не привыкать развлекать себя в мыслях логическими схемами – кто виноват и что делать. Вот только схема все больше изгибалась, плелась и запутывалась, становясь точь-в-точь паутиной с застрявшим в сердцевине журавлем.

Если я могла проткнуть стяжки настоящего, то освободить от стяжек прошлое у меня не получалось. Как и освободиться от него самой.

Глава 12

Радиоактивные кролики

Три часа моего сна закончились, когда брякнула входная дверь. Очнувшись, мы с Максимом вскочили с кровати, соображая, где мы (на это ушла секунда) и что произошло (на это ушло две секунды).

В центр стола был брошен пакет, от которого разносился аромат фастфуда.

– Кормушка.

Я открыла сверток и почти сразу его выронила, держа в руках только стакан с кофе.

– Чего там? Дохлые мыши?

– Банановый латте, – приподняв крышку, я принюхалась, – с апельсиновым сиропом.

– Рецептик так себе, – скривился Максим.

– Это послание. Такую бурду пью только я! Кто-то знает…

– Цитрус с молоком? А последствия от него такие же… яркие?

– Кто мог знать, что я пью это дурацкое латте?

– Скажи спасибо однокашнику Акашнику. Никогда он мне не нравился. А ты позволила ему внести за тебя оргвзнос.

– Я отдаю ему частями.

Макс посмотрел на меня так, словно девушка владельца кафетерия платит в этом кафетерии за бесплатные для всех трубочку, сахар или салфетки.

– У тебя не возьму, Макс, а если вернешь ему вместо меня, то я…

– То что?

Я молчала, понимая, что хватит на сегодня шантажа.

– Думаешь, отравлено? – спросил Максим, решая, откусывать еще раз от бургера или нет.

– Если да, то мы поубиваем друг друга в борьбе за лампочку Ильича, приняв ее за райское яблоко. Я не понимаю, почему вообще нас сюда бросили! Должна быть причина, и этот латте, – крутила я стакан, – это ребус.

– А мы в квест играем? Как выбраться из запертой комнаты? Я поищу подсказку вон там, – поднял Максим край матраса, – ничего нет. Может, за картиной. А! Ее тут просто нет!

– Картина перед тобой, – рассматривала я стаканчик с кофе. – Если знаешь, как скосить глаза, чтобы увидеть.

– Только не коси, если дом начнут штурмовать. А то будешь смотреть мне в нос или в ухо вместо глаз.

– У тебя посттравматический стресс, Максим, – не слушала я его, – поэтому тебе от всего смешно.

– Не посттравматический, а сейчас-травматический стресс! Что видишь в этом кофе, Кассандра?

Сбросив крышку, я отпила из стакана:

– Четыреста миллилитров, температура шестьдесят градусов, остывает по одному градусу в минуту, в геометрической прогрессии с шагом два. Стакан остыл до тридцати пяти градусов. Его везли сюда двадцать пять или тридцать минут.

– С чего ты взяла, что его температура тридцать пять градусов?

– Такая же, как у человеческой слюны.

– А ты знаешь, какая у нее температура? Боюсь спрашивать откуда…

– Со стажировки. Камиль рассказывал, когда делал вскрытия. Стаканчик без названия кафе, коричневый, такой можно купить где угодно, но вот тут на дне есть что-то красное.

– Кровь! Я знаю, это кровь!

– Кровь окисляется, и за тридцать минут пятно стало бы коричневым. Это… – потерла я его между пальцев. – Помада.

– Помада? С губ бариста?

– Работая бариста, я донышки стаканов гостей к губам не прижимала. Нужно сохранить его. Может, получится взять отпечатки.

– Уверен, Дрон и Варяг не будут просить вернуть мусор на сортировку.

– Не ешь всю еду сразу. Неизвестно, будут они кормить нас еще или нет.

До конца дня мы с Максимом развлекались тем, что он держал меня на плечах, пока я вырезала гвоздем форточку, боясь, что наши похитители смогут услышать звон битого стекла. Через три часа ювелирной гвоздеобработки осколки начали отламываться, оставаясь у меня в руках. Теперь можно попробовать подковырнуть прутья решетки.

– Даже без прутьев в это окно только голова пролезет, – оценил размер щели Максим.

– На востоке говорят, пролезет голова – пролезет все тело.

– Твое гибкое тело, может, и пролезет. А мое с половиной бургера в желудке точно нет, – сделал Максим логичный вывод.

– Чтобы узнать это, нужно выковырять еще шесть прутьев.

– К полуночи успеешь?

– Ты куда-то спешишь?

– На массаж шеи, Кирыч.

– Тогда успею. К полуночи твоего тридцать восьмого дня рождения.

– Ну нет! – опустил он голову вниз, снимая меня с плеч. – Я не собираюсь спать с тобой на этом матрасе всю нашу бурную молодость!

Разжав мои ладошки, он увидел царапины и порезы от срывающегося по коже гвоздя, полученные, пока я выковыривала решетку.

– Кир…

– У меня прививка от столбняка, – успокоила я его своим привычным способом, не обращая внимания на травмы.

Максим вздохнул:

– Ты просто тащишься от этого, да? Стягивая с тебя зубами кляп, клянусь, я чувствовал, что это тебя возбуждает. Ты вообще боишься хоть чего-нибудь?

– Да.

– И что это?

– Я боюсь узнать…

– Тогда забей. На пленки… на прошлое!

– Не могу. Я следователь, и должна.

– Ты никому ничего не должна.

Он подошел и уставился мне прямо в глаза:

– Я тоже боюсь. Что, если… убийца твоих сестер заберет тебя тоже?

– В метафорическом смысле?

Он не ответил. Что это мог быть за убийца? Куда он меня заберет? Внутрь зазеркалья, где жили теперь мои сестры?

В тот день нас больше не кормили, а в два часа ночи я услышала, как завелся двигатель минивэна. Толкнув Максима в плечо, я его разбудила.

– Уезжают… Слышишь?

Теперь без стекла в форточке мы слышали все, что происходило на улице.

– Может, снова тебе за банановым латте? – зевнул он.

– Если их закроют за драку или аварию, продержат там трое суток.

– А сколько можно прожить без еды и воды? – покосился он на остатки фастфуда.

– Без воды дней десять, без еды месяц.

– Их сто раз успеют отпустить. За драку-то! Не переживай.

Я подбежала к окну, принимаясь стучать гвоздем по железным прутьям.

– Кир! А если один из них остался? – рванул ко мне Максим.

– Надо привлечь внимание! Может, услышит кто? Здесь же место преступления!

– Здесь будут три места преступления, если те двое войдут сюда.

Я вздрогнула:

– Потому что… они нас…

– Потому что… я их.

Я вздрогнула снова, решив, что еще одного такого раза в анамнезе нашей лавстори не будет.

Отложив гвоздь, я подтянулась к крошечной форточке нашей землянки, чувствуя запах стертой резины.

– Резину стерли, перегазовав. Спешили. Их кто-то предупредил…

– Не удивлюсь, если в камуфляже и с расписанным маскировочной краской лицом из леса с парой ружей наперевес сейчас выйдет твоя бабуля!

– Она знает, что я сильная. Знает, что учусь в стрелковой школе. Знает, что я… короче, знает, что я вывезу. И можешь не шутить про Камиля и морг с телами, которые оттуда вывозят!

– Шутить? И не собирался, – снял он меня за талию с форточки, под которой на полу рассыпалось битое стекло.

– А что собирался?

– Что всегда делаю, когда меня похищают. Танцевать, – взял он меня за руку и положил обе ладони себе на плечи.

– Сейчас? Здесь? Как?

– Просто. Просто так.

– Но… музыки нет.

– Я клубный тусовщик или нет? Сейчас напою тебе мотивчик.

– Ну… и как называется песня?

– Что мне осталось, – коснулся он губами моего лба. – Название. И правда.

Мы крутились по комнате, пока Максим уверенно вел меня вдоль расколоченного стула, прибитого к полу стола и пованивающего клопами матраса. Правда, и мы с ним пованивали не меньше, впитав ароматы пота, фастфуда и плесени. И несмотря на все это, мы танцевали, пока он напевал:

– Что мне осталось…

…Полчаса долбить в дверь и не дозвониться.

Что мне осталось —

Молиться! На свет звезды, на свет серебра,

И чтобы с тобой ничего не случилось,

И чтобы с тобой мои были ветра.

Что мне осталось?

Быть твоим псом молчаливым и добрым,

Пасмурным утром лизать твои руки и губы,

А звездной ночью стеречь твое счастье,

Но быть любимым тобой

Псом, быть любимым тобой,

Что мне осталось? [7]

Серьезно посмотрев на меня, он добавил:

– Я всегда буду стеречь твое счастье, Кирыч.

Мы не сразу поняли, что за грохот раздался со стороны окна. Отшатнувшись к стене, я увидела два просунувшихся в увеличенную, уже метровую форточку лица. Оба в черных балаклавах. Почти готовая атаковать их осколками стекла, я увидела, что решеток больше нет.

– Эх, молодежь! У вас тут танцы, – стянул балаклаву Воеводин, – а я две ночи из-за вас не спал! – улыбался он в свои седые усы.

Глаза под второй балаклавой недовольно закатились, и голова исчезла из проема.

– Надеюсь, моя бабушка не видела нас, – прошептала я.

– Прикинь, если бы мы с тобой танцевали в горизонтальной позиции, когда они начали штурм? – отшутился Максим.

– Макс! Мы, конечно, кролики… но не радиоактивные же.

Дверь на замке выломали тараном со второго удара. На меня чуть было не накинули фольгированное одеяло, но я увернулась.

– Семен Михайлович, – начала я с главного, – проверьте этот стакан. Он… странный.

Рядом с ним привычным тоном буркнул Смирнов:

– Странно, когда заложники танцуют. Вы нормальные?

Выдернув из кобуры армейский нож, Камиль срезал стяжки с моей правой руки, даже не предупредив.

Левую я успела отдернуть.

Они были моими! Сама решу, что с ними делать!

– Мы? Нет, – прошел мимо Смирнова Максим, толкнув его в плечо. – Не можете обеспечить защиту. Кира делает за половину штата всю работу!

– И вся оставшаяся половина разыскивала вас, Максим Сергеевич, – ответил Воеводин. – Но вы правы. У Киры Игоревны непозволительно много свободы действия для… – задумался он, – сразу и не сосчитать, по какому количеству дел и в каком она статусе. Я назначу человека для постоянного наблюдения ради безопасности.

– Ну спасибо… – промямлила я в адрес Воеводина и Максима. – Телефон можно? Я должна позвонить бабушке.

– Держи, – протянул Воеводин свой, – могу разблокировать универсальным ключом.

– Его что, развешивали в метро с отрывными бумажками? Чего мне никто не оторвал? Позвони отцу, – сказала я, глядя на Максима, – позвони.

На улице свежий ветер наполнил мои легкие еловым влажным ароматом.

– Где мы? – спросила я сотрудника «Скорой», второй раз отодвигая протянутое мне одеяло и отклоняясь от попытки провести осмотр. – Далеко до Коурково?

Над верхушками сосен прожужжал вертолет, потом еще один, и еще один, и еще.

– Вы нас искали с вертолетами? Сразу с пятью! Ничего себе…

– На «Скорой» час от Коурково добирались. Повезло, что дорогу в этом году не размыло. А вертолеты – частные. Богача какого-то. Выкупил коммерческие борта в Сормово. Иль еще где. Держите, – сунул медбрат мне в руки упаковку пластыря и пластиковую бутылку с перекисью. – Обработайте, пока заражение не началось.

Частные борта вертолетов? Хм, а много ли я знаю богачей, способных на такое?

– У меня прививка от столбняка, – обрадовала я медбрата, – ничего не начнется.

– Начнется, если не срезать, – смотрел он на оставшиеся кольца стяжек вокруг щиколоток и одного запястья.

– Их срежут криминалисты, – бросила я и удалилась за деревянную избу, нужную кому-то ради подвальной комнаты.

Верхний этаж выглядел еще менее жилым, чем наш подвал. Вдоль окна без стекол стоял дачный пластиковый стол, в пятнах, разводах и плесени. На полу пустые пивные бутылки и такие же коричневые стаканчики из кафе, в которых в подвал доставили банановое латте с апельсиновым сиропом.

К счастью, разговор с бабушкой прошел без истерики. К еще большему счастью, она ничего не сказала о случившемся родителям. Помочь бы они не смогли, а мамины приступы бы только усилились. Я поэтому и звонила им редко, и почти ничего не рассказывала. Не потому, что врала, а потому, что оберегала своим молчанием их расшатанную психику.

Пока сидела на еловых сухих иголках, прислонившись спиной к халупе, и заканчивала разговор, из-за угла показался Камиль. Увидев меня, он резко развернулся, желая поскорее смыться.

– Камиль! – позвала его я.

– Не хочу мешать.

– Я уже поговорила. Моя бабушка… это – я. Только сорок лет спустя.

Черная балаклава Камиля была поднята на макушку, из-за чего его волосы топорщились, как у ежа.

– Как вы нашли нас?

– Дунаев ехал в лабораторию Воронцова и обнаружил брошенный на обочине джип. Сообщил его отцу. К твоему дому направили наряд, но тебя уже не было. Белый микроавтобус объявили в розыск, скорее всего, ты на поезде и Максим в багажнике прибыли в Нижний Новгород одновременно. Один из вертолетов Воронцова засек белый минивэн, сворачивающий в лес. Доложили нам в бюро.

– Банановый латте с апельсиновым сиропом, Камиль. Такой кофе пью только я, и они принесли его в подвал. Кто-то знает меня… очень хорошо. Выкуп просили?

– Требований не выдвигалось.

Я ковыряла стяжки вокруг лодыжек, но Камиль не пробовал больше срезать их, не спросив.

– Оставишь как сувенир?

Еловыми иголками я ковыряла пластиковый браслет, въевшийся красной бороздой в кожу руки.

– У меня токсин в башке. Мне можно все.

– Ты пила тот кофе?

– Да. И Макс тоже.

– У вас снова возьмут кровь на проверку.

– Этот кофе, – ударялась я головой о деревянные брусья халупы, – это важно, Камиль. Это подсказка! Дашь ножик?

Он протянул мне охотничий из чехла на ремне. Подковырнув стяжки, я срезала их все по очереди.

– Ну вот, сразу болячки задергало. Лучше б не трогала.

Камиль убрал обрезки в пакет для улик, не снимая перчаток с рук.

Вернувшись к «Скорым», полицейским машинам и сотрудникам, проводившим штурм, я заметила Максима возле трех черных джипов. Рядом с ним стоял Сергей Воронцов. Попятившись, я врезалась в грудь Камиля.

– Двух убийц своей дочери ему лучше не видеть.

– Ты спасла этого, его жену, сына, всех остальных. Неудачная генетика, Журавлева, – это твои спортивные ножи, но цель, куда метнуть лезвие, выбирает не геном.

– Понятно. Выбираю я, – сделал я поспешный легкий вывод.

Но ничего легко быть не могло, когда речь шла о Камиле и когда между нами случались вот такие диалоги.

– Выбираешь не ты, а травма внутри тебя. Которую пытаешься излечить.

Содрав перчатки, Камиль применил свою волшебную акупунктуру, и мои болячки на запястьях перестали беспокоить и ныть.

– На катере, Кира, – оставил он пальцы недалеко от раны так, чтобы считывать пульс, – десятки телефонов снимали, как ты пробивала ножами бензобак «Инфинити». Там был парень. Голый, бухой, – надавил он на точку пульса сильнее, – скажи, ты хотела метнуть нож в него?

– Что?..

– Антон Коровин выложил целую библиотеку видеозаписей. Гул ветра, скорость, гвалт. Тебя никто не слышал. Твои слова уносило, но я прочитал реплики по губам.

И он процитировал:

– «Нет, я не хочу попасть в него. Только в бак. Нет. Мы никого не убьем». Два последних предложения произносятся с паузой. Как будто ты кому-то отвечаешь. Кому-то, кто говорит о нанесении травм тому парню.

– Ты препарируешь сказки или трупы? Что за бред?! Я успокаивала себя… что я и все мы на катере никого не убьем, приблизившись к «Инфинити».

Камиль не дал мне выдернуть руку, хоть я и попыталась.

– Твой пульс говорит правду, но не ты.

– А ты не врешь? – перестала я выдирать руку, наоборот, приблизившись к нему вплотную, сорвала черную вязаную балаклаву с его головы и посмотрела в острые серые глаза – в два лезвия его скальпелей, что вскрывали мою душу, мои тайны… и да… мою ложь. – Разве не ты мечтаешь убить?

Разжав мое запястье, он отступил:

– Еще не время.

Развернувшись, Камиль рванул через бурелом и до отправления машин так и не вернулся. Только нити вязаной балаклавы развевались по ветру черным флагом, что на воде сигнализирует о начале шторма.

Приблизившись к Максиму со спины, я поздоровалась с Воронцовым-старшим. Тот посмотрел на меня хотя бы без ненависти. Пусть и тепла в его взгляде не было, и какой-то заботы, но… он ведь нанял пять вертолетов. Он был сейчас здесь, в деловом костюме и начищенных ботинках, смотрел на своего потрепанного похищением сына. Любить деньгами не хуже, чем не любить вообще ничем. Воронцов никогда не жалел своих средств на детей. Он выстроил для липовой свадьбы Аллы целый терем изо льда и построил отель в Оймяконе.

– Кира… Цела?

– Все нормально.

– Вот и славно, славно. Обязательно в храм сходи. Поставь свечи о здравии и поблагодари Господа, что вы живы остались.

Рассказать ему, что обычно происходило в церкви, как только я оказывалась там (оба раза с мамой)? Но, к своему удивлению, после его слов в храм я все же зашла.

Воронцов перевел взгляд на сына, неловко касаясь его плеча:

– Я забронировал отель. Лучший, что был. Приведи себя в порядок. Подстригись. Переоденься, выспись, поешь и вылетай в Москву.

– Ты зря забронировал. Я провожу Киру домой, – воспротивился Максим.

– Поезжайте в отель вместе. На брони президентский люкс.

– Спасибо за отель… и за вертолеты, – поблагодарила я, – бабушка волнуется, мне нужно к ней.

Максим сдержанно кивнул и протянул отцу руку, надеясь на рукопожатие, но тот колебался, почти отворачивался и кряхтел что-то под нос. Как в тот момент он напоминал мне моего отца, не умеющего контактировать со взрослой дочерью. Я думала, это потому, что ему неловко, ведь я уже взрослая девушка. Оказывается, отцам с мальчиками точно так же неловко.

– Нужно не так, – подсказала я.

Обхватив Максима за талию, а Воронцова старшего за рукав пиджака, я притянула их друг к другу, чтобы обнялись уже, как нормальные люди, когда отец находит живым похищенного сына в халупе посреди дремучего леса.

Ну да, нормальности в поводе мало, но надо же с чего-то начинать.

Моя бабушка не стала долго думать, не стала ничего спрашивать, она сразу прижала к себе меня, а потом и Максима.

– Бабуль, все хорошо. Нас нашли очень быстро.

– Кирочка, ну как же так? Вас не обижали? Вы не голодали?

– Нет, бабуль. Мы ели гамбургеры, пили кофе, танцевали… и спали…

– …ну, это лишнее.

– Мы просто спали. Там были кровать, стол и стул… и форточка под потолком.

Максим озвучил свои впечатления:

– Курорт! Экстрим на выживание! За такой туризм олигархи миллионы платят.

– Но твои олигархи знают, что не умрут в приключении. А вы? – уперлась бабушка руками в бока. – Как вы двое всегда оказываетесь впутаны в такое? Вы же еще дети!

– Ба, мне девятнадцать. Ты уже замужем была в моем возрасте.

– А ты что, замуж собралась? – смерила она Максима взглядом, сканируя на мужпригодность.

– Нет! – отрезала я, оглушив Максима своим вскриком. – Конечно, нет…

– Ну, раз пока не замужем, ты, Максим, будешь спать на дедовой походной раскладушке, а мы с Кирой займем диван. Ступайте, ступайте умываться, да мыла не жалейте. И зубы, зубы три раза почистите. А я на стол соберу.

Бабушке хватило ума дать нам таблеток для пищеварения и не позволить съесть холодец, селедку, оливье, тарелку борща и семь пампушек. Отодвинув все это в сторону, она сварила нам овсянку.

– Нельзя в голодные желудки бросать сразу много еды.

Максим сидел на табуретке в закрученном на волосах розовом полотенце с голубыми кроликами. Его пятки свисали с домашних тапочек бабушки, одеться пришлось в ее халат для бани. Он с удовольствием поглощал овсянку, запивая киселем. Щеки его разрумянились.

Я же занималась тем, что заклеивала пальцы выданным пластырем. Пропуская суставные части, я клеила пластырь на фаланги сначала левой, потом правой руки.

Когда крест-накрест и по кругу заклеила еще и запястья, Максим отставил тарелку:

– Спасибо, безумно вкусно. Я, пожалуй, закажу себе пару штанов и футболок. Кир, ты подскажешь, какой тут вай-фай? – кивнул он мне в сторону двери из кухни.

Мы вышли с ним на балкон.

– Максим, тут нет вай-фая. У тебя же спутниковая сеть.

Он вытянул руку и отклеил пластырь у меня с шеи. Это место было не повреждено, но мне захотелось почему-то закрыть невидимую (пока что) рану.

– Кир, я звоню твоему патологоанатому.

– У девушек обычно есть свой парикмахер, гинеколог, мастер по ногтям… а у меня…

– Ты сдала кровь?

– В «Скорой», ты же видел. А что?

– Ты… ведешь себя, как я люблю, – быстро добавил он, – но клеить пластырь на сонную артерию? Все руки заклеила, запястья. Посмотри, на тебе сотня пластырей. Не можешь остановиться?

– Могу, – затряслись мои руки, как у курильщика, который заявляет, что может бросить в любую секунду, хоть сейчас, но после еще парочки затяжек. – Я просто… Макс… я сон видела. Кошмар… в подвале. Я видела девушку на столе для вскрытий. Из шеи у нее… вот отсюда, – прикоснулась я к сонной артерии с пластырем, – шла кровь.

Видела я и нечто более страшное, но зачем пугать его сильнее.

– Девушку?

– Себя, Максим. Я видела там себя!

Я коснулась того самого места, куда клеила пластырь.

– Рана была прямо тут. У меня на шее!

Максим вздохнул, прижимая меня к себе.

– Тебе нужно вернуться в Москву. Любую дрянь могли подсыпать нам в тот кофе и бутерброды.

– Мы ели и пили одно и то же… если твои анализы опять будут чистыми… это не токсин.

– А что тогда?

Вспомнив слова Камиля о том, что мне уже хватит прикрываться своими аномалиями, я ответила:

– Просто… я. И «я» буду становиться все хуже.

Но из головы не уходил и сам Камиль, и бланк с его психиатрической экспертизой, где он пишет, что мечтал бы убить свою «убийцу», ударив в шею ножом.

Он что, решил убить меня?

Но я никогда в него не стреляла. Ведь нет?

Глава 13

Пер аспера… ад диагноза

– Отрицательно, – протянул Камиль бланки мне и Максиму, когда на следующее утро мы вылетели в Москву и уже через три часа оказались в бюро.

Точнее, в кабинете Камиля, где Максим прохаживался с видом экскурсанта, оказавшегося в Кунсткамере.

А с каким бы видом Камиль осматривал взорванную оранжерею?

Пока Макс совал палец в челюсть грязно-желтого черепа в бурых пятнах, Камиль озвучил результаты наших тестов, сделанных после похищения.

– В пробе № 145 505/72 Максима Сергеевича В. токсин не выявлен. В пробе № 235 107/12 Киры Игоревны…

– Жэ! – радостно воскликнул Максим.

Камиль зыркнул на него поверх очков в толстой оправе, похожий сейчас на учителя биологии в стране, где за просьбу к дылде из выпускного «не шалить» можно схлопотать тюремный срок. Он не стал просить «шалуна» замолчать и перестать пытаться жонглировать стеклянными глазами из конфетницы, прощая «неразумное дитя».

– Ты уверен, что у Макса нет токсина? – на всякий случай уточнила я, наблюдая за его странным поведением, пока он пробовал на зубок стеклянный зрачок.

– Он просто прид… любит привлекать к себе внимание.

– А что у меня? Найден?

Максим рассыпал глаза по полу, когда Камиль ответил:

– Новый всплеск не обнаружен. Процент, зафиксированный после происшествия на катере, снижается. Вас не отравили в подвале фастфудом или кофе.

– Амнистия! – хлопнул радостно в ладоши Максим.

Но Камиль быстро аннулировал его план:

– Подписка о невыезде, Воронцов, и продолжение мониторинга крови Журавлевой, – захлопнул папку Камиль перед лицом Макса.

– Чтобы Кира снова не начала клеить сотню пластырей на сонную артерию? – напомнил Максим.

– Куда? – чуть не выронил Камиль результаты проб.

Его взгляд из надменного стал рассеянным. Глаза забегали по контуру моего лица. Словно оно было запертым в клетушке кроликом, на которого сквозь прутья наставили дуло ружья (надеюсь, не моей бабушки).

Максим уставился на дергающееся плечо Камиля, и мне пришлось дернуть за плечо его, чтобы перестал пялиться.

– Мне приснился кошмар, – пробовала теперь отшутиться я, понимая поведение Макса. С шуткой вся серьезность проблемы становится на процент менее серьезной, или даже на два.

Мне экстренно приспичило сунуть между зубов черепа палец и пожонглировать стеклянными глазными яблоками.

Приблизившись, Камиль забрал у меня череп, в который я просунула мизинец, и Алла в голове шепнула, сдерживая смешок: «Не самый важный для мужчины палец!..»

– Что, какой палец? – заозиралась я.

Понимая, что Камиль и Макс оба уставились на меня, я быстро сменила тему:

– Что с дневниками, Камиль? Ошейник Гекаты – это ключ? Он вам помог?

– Опять? – резанул по мне глазами-скальпелями Камиль. – Опять «оно»? Как на катере?

Максим позвонил Жене и попросил его зайти:

– Дунаев! Дуй в катакомбы с черепами и маринованными кишками.

Появившийся в кабинете Женя выглядел как человек, не спавший три ночи подряд. Его потряхивало от кофеина и энергетиков, а еще от возбуждения охотничьего пса, взявшего след.

Я понимала, что он сейчас испытывал. Сама работала и училась ради таких же ощущений.

– Кира! – потряс он меня за плечо. —Ты в порядке, слава богу! Макс… – И тут же добавил: – …им Сергеевич, рад, что вы выбрались.

– Просто Макс, – пожал он тому руку, ставя точку в их конфликте. – Ты смог сделать перевод через ключ с ошейника?

– Смог. В дневниках много личного… и странного. Например, описание вкуса морковного пюре на ста тридцати шести страницах. А вот на юбках из гардероба кое-что поинтересней. Всего собрали двадцать два предмета одежды с вышивками. Получился текст, точнее, стих.

– Стих? – удивился Максим. – Алка вышила на сотканных ею полотнах из крапивьей нити стих? На умершем языке вышивальщиц? Сейчас… что-нибудь из раннего, – сделал он вид, что вспоминает.

Прикрыв глаза, Макс продекламировал:

– Серые глаза – рассвет,

Пароходная сирена,

Дождь, разлука, серый след

За винтом бегущей пены.

Черные глаза – жара,

В море сонных звезд скольженье,

И у борта до утра

Поцелуев отраженье.

Синие глаза – луна,

Вальса белое молчанье,

Ежедневная стена

Неизбежного прощанья.

Карие глаза – песок,

Осень, волчья степь, охота,

Скачка, вся на волосок

От паденья и полета.

Нет, я не судья для них,

Просто без суждений вздорных

Я четырежды должник

Синих, серых, карих, черных.

Как четыре стороны

Одного того же света,

Я люблю – в том нет вины —

Все четыре этих цвета [8].

Пока Максим читал, не сводил с меня взгляда. Особенно пристально смотрел на слове «люблю», сделав паузу. Камиль же все это время пробовал достать из несуществующей глотки черепа свою руку, сунутую туда по самое запястье.

– «Все четыре эти цвета», – прошептал Камиль, повторив трижды, – «все четыре эти цвета».

– Камиль? – прикоснулась я к его полечу. – Ты в порядке?

Он прокашлялся и ответил:

– Твоя сводная сестра, Воронцов, творила под псевдонимом Редьярда Киплинга? В тысяча девятьсот девятнадцатом? Этот стих входит в сотню самых читаемых в мире.

– Вазелина дать? – предложил Максим, радуясь застрявшей в черепе руке патологоанатома, которую тот никак не мог освободить.

– Держишь его в нагрудном кармане?

Максим в ответ подмигнул:

– Вдруг буду целовать Киру на морозе. Ей должно быть всегда приятно.

– Хватит вам! Женя, прочитай стих Аллы, – подошла я к Камилю и разломала державшуюся на проволоке челюсть макета. – Что она вышила на юбках? Она ведь буквально выставила их напоказ в том году… но мы не видели. Я ничего не видела.

Женя набрал в легкие воздуха, готовый зачитать творение Аллы.

– Перевод дословный. Все-таки… язык уже мертвый и словарика к нему не осталось. Итак, слушайте:

Где прозрачные стрекозы

Оставляют след на глади

Лепестка, что тоньше розы,

Заходи ко мне, не глядя.

Здесь рождаются желанья,

Всходят морок, сумрак, рок,

Погибая в предсказаньи,

Всем готовый бугорок.

Приходи ко мне без страха,

Буду ждать тебя внутри,

Без крыла, моя ты птаха,

За судьбу благодари.

Где колосья льются речкой,

Где истоки зазеркалья,

Подсвети тропинку свечкой,

Здесь обитель состраданья.

Сложно быть простой и просто.

Вьются вьюгой мои стебли,

Из могил пробьются в гнезда,

И совьются, и прольются

Алым, красным, кровяным,

Коль отверстья пулевые,

Дверь в прощение…

Иные… прочитают, разгадают,

Им дарую я спасенье,

Остальным – освобожденье.

– Ничего не понял… – изрек Максим, – это точно на русском, а не на каком-то аллегорическом?

– Аллегория строки «всем готовый бугорок» яснее ясного, – соединил Камиль руки в замок под подбородком. – Остальное – загадка, послание, манифест.

На этих словах Камиль, Женя и Макс уставились на меня, словно я была переводчицей с языка Аллы на человеческий.

– Кир, какое имеется в виду спасение? Ты же девочка, ты носишь юбки. Кого можно юбкой спасти?

– В данный момент, Максим, я хочу спасти от юбки только свое тело и окунуть его в ванну с пеной.

– И я хочу, – подошел ко мне Макс, оттолкнув плечом Смирнова в сторону, – освободить тебя от всей одежды, что под юбкой.

– Видал! – усмехнулся Женя, хихикнув в сторону Камиля. – Моя команда, не спав три ночи, сделала перевод послания от самой Аллы, в котором про бугорки, свечи, пулевые отверстия и что-то льющееся кровавым, а эти двое флиртуют!

Камиль высказался во всеуслышание:

– Эти деструктивные отношения закончатся быстрее, Дунаев, чем твоя команда сделает перевод с блузок.

– Слушай, ты, – медленно развернулся к нему Максим, – снимай очки, умник. Выйдем перетрем.

Камиль отшвырнул в сторону мятый халат, очки и даже свои латексные перчатки выкинул.

«Его акупунктура!» – осенило меня. Воеводин говорил про акилари – нанесение травм с помощью нажатия на болевые точки. У кулаков Максима нет никаких шансов против пальцев Камиля!

Пока Камиль и Макс хватали друг друга за грудки, пока я и Женя пробовали их разнять, вывалившись из кабинета в атриум, все мы оказались возле чугунной спиральной лестницы. Наш гвалт и крики перекрыл спокойный голос Воеводина, спускавшегося в сопровождении гостя.

– И я ни капли не удивлен происходящему. Камиль, – строго посмотрел он на Смирнова, – почему Кира здесь?

А я что, заразная из-за токсина в мозге? Почему мне нельзя быть здесь?!

– Вы сказали, что токсин по воздуху не передается, – скрестила я руки, – я могу быть где угодно.

Камиль и Макс синхронно друг друга оттолкнули, уставившись мне за спину. Они поняли первыми, что дело не в токсине.

– Черт…

– Твою ж…

Я резко обернулась.

Следом за Воеводиным по лестнице шел Костя Серый. Он заглядывал в папку с документами, перебирая какие-то бумаги, и не сильно обращал внимания на случившуюся заминку и затор у спуска со ступенек.

Размахнувшись, Максим отвесил идеальный хук Камилю в челюсть. Еще немного, и тому потребуется проволока, чтобы собрать кости по кусочкам и вернуть их на место.

– Максим! – заблокировал его руки Женя, сгибая Макса пополам. – Перестань!

И только под звуки драки Костя наконец-то обратил внимание на всех нас.

В катакомбах было темно. Желтоватые светильники кидали на стены ржавые пятна, и такой же коркой покрывалось мое сердце почти уже год с последней встречи с Костей.

– Кира?.. Это ты? Здравствуй… – узнал он меня. – Ты, как всегда, в эпицентре событий?

«В эпицентре событий! – передразнил его голос Аллы у меня в голове. – Неблагодарный! Но он прав, моя Кирочка, он, как всегда, единственный болезненно честен с тобой! И никогда не врет, в отличие от всех остальных…»

– Повезло, что ты застрял внутри воронки, – не удержалась я от аллегоричности художественного образа: я, Камиль, Женя и Макс разбросаны по холодному полу катакомб, израненные каждый на свой лад, пока Воеводин и Костя все еще держатся на ступеньках водоворота-лестницы.

Они не с нами. Они в безопасности. Они еще не достигли дна, где уже давно нахожусь «снова я…».

Во мне выделилось столько адреналина, что я была готова вскарабкаться по металлическому шесту между витков лестницы наверх.

Но на мне была юбка.

Да… я решила, что художественность такого «побега» не в моем брутальном стиле.

– Тридцать метров, два раза налево, – кивнул Воеводин себе за спину, – запасной выход.

И я пошла прямо, мимо и одна, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не чиркнуть взглядом по серым глазам Кости.

– Всем оставаться на местах, – прозвучал у меня за спиной голос следователя в лучших криминальных традициях. – Имею право задержать каждого за драку на двое суток до выяснения причин.

Задержал Воеводин парней или просто дал мне время уйти, не знаю. Прислонив браслет с автоматическим запуском к своему самокату-Франкенштейну, я рванула к дому. Из-за витрины кафешки на первом этаже мне махала рукой Алина, к которой специалист по животным привез Гекату, и с недавних пор Алина исполняла роль пушистик-ситтера.

– Кира! Ты не против, я купила новый ошейник для хоряши и сделала гравировку с твоим телефоном и адресом?

Геката радостно свистела, тыкая влажным носиком мне в ладонь.

– Спасибо, Алин. Очень красивый.

– Я ее покормила вареной курицей. А ты? Что-нибудь хочешь? Кофе, шоколадку, потрепаться? – повернула она ко мне экран мобильника с открытым сайтом Антона Коровина. – Ой, что это за болячки у тебя на руках? Ты ведь только что была на катере с ножами…

– А потом меня похитили, связали и бросили в подвал.

– Обалдеть… а я в выходные стирала наволочки. Ты суперженщина, Кира!

– А у нее был парень?

– Несколько… У этих суперов все сложно. Она ведь бессмертная.

– Но я – нет, – натянула я рукава на красные браслеты синяков, которые не болели, но и не заживали, как клетки гидры.

До вечера я провозилась со снимками с мест жительства шести самоубийц, упорядочивая их в экселе по ссылкам и категориям. Школы, сады, библиотеки, продовольственные магазины, поликлиники, ЖЭКи, суши-бары, кафе, летние рынки – в каждом районе одно и то же.

Телефон вздрогнул эсэмэской. Я уже стала волноваться, что Максима и остальных действительно задержали за драку. Но эсэмэска была не от него. Она была от Полины. Она напоминала про свой день рождения, скинув контакты ателье, где можно заказать наряды в бальном стиле.

В ответ я отправила ей смайлик с креветкой.

Спустя час, второй раз потянувшись к телефону, я была абсолютно уверена, что это Максим, но оказался Воеводин. Он прислал скан записки: «Кира, если согласна продолжать мониторинг крови у Смирнова, дай знать. Или я подберу другую лабораторию и сотрудника, или он возьмет анализ сам».

Я отправила ему в ответ креветку.

Она ведь выглядит почти так же, как поднятый вверх большой палец.

Воеводин ответил: «Поговори с ним».

Я задумалась: с кем – с ним? С Максом, Камилем, с Костей? Я совершенно точно не суперженщина, чтобы распутывать отношения с тремя парнями. Мне бы разобраться в двумя мертвыми сестрами, шестью самоубийцами и одним токсином у себя в голове.

И можно я не буду упоминать Аллу где-то около… где-то везде.

Набрав в строчку три подряд символа креветки, я не успела отправить их Воеводину – телефонная трель проинформировала о третьем СМС.

«Это Смирнов. Мой адрес ниже. Жду на анализ через час».

Я приехала на самокате по указанному адресу (минутах в десяти езды от моего дома) через четыре с половиной часа, когда время перевалило за полночь.

Нажала на цифры домофона, и сигнал открытия двери раздался спустя бесконечные пять минут. Двери на лестничной клетке в его квартиру были распахнуты, но его самого видно не было.

– Уже собиралась бросать камушки тебе в стекла.

– Откуда знаешь в какие? – слышала я только его голос.

– Только в одном вспыхнул свет после моего звонка. И погас. Ты пять минут решал, открыть мне или нет? Или прятал труп?

– Обычно я выставляю их на самое видное место.

Захлопнув дверь, я вытерла подошвы кроссовок о половик, но потом все-таки разулась. Квартира выглядела неновой и потасканной. Эпатажней моей, что порадовало. И кудрявые обои, свисающие до пола челкой Буратино, как говорил Женя, оказались на месте. И узоры от затопления соседями на потолке напоминали кружевные ободки, что остаются на стенках чашки после выпитого кофе. Они мерещились мне символами забытого кофейного языка, в который можно только верить.

И зеркало с трюмо, типичное для любой прихожей, тоже было здесь. От него я попятилась, сшибая обувницу.

Снова прозвучал голос Камиля:

– Тапки на нижней полке. Иди по коридору. Я в кабинете.

В узком коридоре мимо меня мелькнули три двери со стеклянными витражами. Свет нигде не горел. Только ночное уличное солнце фонарей, не спрашивая разрешения, пронзало стекла витражей и падало мне под ноги месивом из букв и цифр.

– Необычный витраж, – свернула я к кабинету.

– Ручная работа. Почему без тапок?

– Они у тебя все белые. И обувница на колесиках от резекторского стола.

– И что?

– Ты слишком патологичный патологоанатом.

– Вот, возьми. Сделал копию, – подвинул он связку с ключами. – Если увидишь труп за обеденным столом, а меня нет дома, не трогай его.

– Обеденный стол? А он обычно накрыт скатертью из хирургического мешка?

– Отличная мысль. Его даже скальпель не проткнет.

Подоконник кабинета Камиля был заставлен стопками книг. Они стояли поверх закинутой туда же длинной занавески. Стопки дыбились на ткани в шатких неустойчивых конструкциях. На стене слева от меня висели две фотографии. На одной – холодный нордический пляж, а на второй – куст с розами.

– Ты их сделал? Фотографии? – спросила я.

– Подарок. От бывшей жены.

– Не снял, – улыбнулась я. – Может, не надо было разводиться?

– Не надо было жениться.

Он сидел боком на старом кожаном кресле, что постанывало от его дыхания. На Камиле была коричневая пижама с отворотами и черной строчкой, а на руках черные латексные перчатки. Очки лежали стеклами на затылке, а на пижаме проглядывал узор в мелкое черное сердечко.

– Пижама в сердечках? Как это мило, Смирнов.

– Это не сердца, а пиковая масть, Журавлева.

– Пиковая с хвостиком.

– Они оторвались при линьке.

Алла в голове быстро дала расшифровку мастей игральных карт, и я решила сумничать:

– Пики, значит. Ты выбрал копья дворян, а не сердца духовенства, бубны горожан или трефы деревни. С чем ты сражаешься своими пиками, Камиль?

– С тем же, с чем ты. С тенями прошлого.

– Какой она была? Твоя жена?

– Другой, – скрестил он руки под подбородком. – Я женился на ней, потому что она была совершенно другой. И ничего прочего мне было не нужно.

– Другой? Она не умела стрелять и никогда бы не прижала дуло к твоему виску?

Он усмехнулся, искоса на меня поглядывая.

– Как твоя челюсть? Максим не слабо тебе врезал.

– Счет за лечение двух поврежденных корней нижних премоляров уже ему выслал.

– Ты знал, что Костя будет в бюро?

Не увидев стула, я села на стопку связанных бечевкой книг, не в силах отвести взгляда от фотографий пляжа и розы.

– Он должен был приехать позже, а ты уйти раньше. Но, – протяжно заскрипело кресло, и я поняла, что Камиль поворачивается ко мне лицом, – рано или поздно вы бы все равно встретились.

– Воеводин… – выдохнула я. – Он подстроил нашу встречу, да? Знаешь, он гений, но иногда так напоминает манипулятора. И Аллу.

– Все гении будут походить на Аллу. И на манипуляторов.

– Ладно, назовем его дирижером, Камиль. Он взял Костю на контракт, позвал меня на практику, сотрудничает с лабораторией Макса и лингвистами Жени, а ты… ты вообще вернулся из командировки с простреленной башкой. Мы его оркестр, но не понимаем, какую исполняем мелодию.

– Это была не командировка. Я бросил практику у Воеводина.

– Сам?

– Да. И сбежал. Ты знаешь куда. Воеводин просил не ехать. В то время я… как ты сейчас, занимался всякой ерундой в бюро. Архивами, отчетами, протоколами. Как-то раз нашел бордовую папку, перевязанную старым шнурком. На обложке гвоздем был нацарапан символ.

– Какой?

– Солнце. И восемь лучей.

– Солнце – тоже звезда. Семен Михайлович часто любуется небом и повторяет, что в звезды можно только верить.

– Звездами называли еще и тех людей с Ракиуры. Проект «Старс». Так было написано в папке. Перечислена пара имен – мужское и женское. Подшита пара размытых фотографий, но даже в описании дела начинался бред.

– Какой? Что там было?

– Все подряд. Про древние цивилизации, вымершие три тысячи лет назад. Про оружие из света. Про науку о снах и древний бой акилари. Про Ракиуру. Про синий огонь.

– Синий огонь? Как свеча, которую он зажигает в конце каждого дня?

– Именно.

– И что? Ты узнал, что все это значит?

– Другой бы уволил меня, но Воеводин… – взъерошил Камиль волосы, – он ответил, что я не готов поверить в звезды. Нет. В Звезды. С большой буквы.

– И ты… решил проверить сам.

– Я не мог выбросить из головы… ту, что увидел на снимке. Она снилась мне. Я превратился в одержимого. Начал, как ты, читать книги, рыться в библиотеках, общаться с учеными и конспирологами, кто мог знать что-то про «Старс» или Ракиуру. Пробил имена и людей с фотографии. Ничего. Их никогда не существовало. И почему были так важны для Воеводина, почему их засекретили, я не узнал. Через какое-то время неудачных попыток докопаться до правды я вылетел в Новую Зеландию. Воеводин узнал. Догнал меня в аэропорту, умолял не лететь. Он сказал, все, что делают Звезды, не для нашего разума. Что у него ушли годы, чтобы принять на веру все то, что он увидел. Бездоказательно.

– Бездоказательно в криминалистике нельзя.

– Он это знал, ты это знаешь, и я.

– Как ты вышел на них? Если их не существует?

– Они нашли меня. Точнее, она. Девушка с фотографии. Рассказал, кто я, что стажируюсь у Воеводина и учусь в мединституте. Но, кажется… она и так это знала. И она знала, что я встречу ее. И… черт знает что еще, – повысил он резко голос. – Зря я не послушал Воеводина, Кира, зря! Звезды – газовые шары-убийцы, а не светлячки, прилипшие к небу!

– Но ты влюбился… и прилип к небу рядом с ней.

– Я – да, но она – нет. У нее уже был источник света. Тот, второй со снимка, которого я тоже не нашел в базах. Мне позволили остаться и пройти обучение акилари. Кто-то был против, но она настояла, что это важно для какого-то круга. Я так и не узнал, что это за круги, о которых часто упоминалось в разговорах. Мы жили аскетично. Тренировали разум и тело. Мне казалось, что быть там, видеть ее, учиться у нее – вот мое счастье. Пусть она не любила, но я любил ее. И я видел, что ей… больно, когда она смотрит на меня, казалось, она видит все мои слова, поступки и решения из прошлого и будущего.

– И… поэтому она в тебя выстрелила? Она увидела какой-то твой поступок?

Лицо Камиля напряглось. Он о чем-то глубоко задумался.

– Я никогда не говорил ни с кем о Ракиуре. И такой мысли мне в голову не приходило.

– Как это произошло? Трагедия… с выстрелом?

Камиль схватился рукой за дергающееся плечо, рассматривая ледяной пляж.

– Прости, я не готов вспоминать тот день снова.

– Отсыпать пыльцы, возвращающей память? – протянула я ему кулон с гримасой Джокера на лице.

– Не готов, но могу. А ты, – провел он перчатками по гладкому серебристому овалу, – спусти эту дрянь в унитаз.

– И ты туда же… Не в унитаз… а про дрянь! Макс тоже хочет, чтобы я жила настоящим, а не прошлым.

– Он мне не нравится, – прикоснулся Камиль к опухшей челюсти, – но он прав.

– Камиль… а как же пленки? Как же правда? Ты ведь поехал за своей одержимостью на Ракиуру!

– И пожалел.

– Но ты был там счастлив, сам сказал!

– И пожалел, что узнал, что такое быть счастливым. Быть таким, как сейчас… удобнее.

– …Удобнее? Ни с кем не общаться, игнорировать коллег, отвернуться от друзей, три месяца подряд пытаться выгнать меня из бюро, получить прозвище Задович? У тебя нет ни подружки, ни хомяка!

– А подружка и хомяк для чего? Надеюсь, все-таки для разного.

Камиль протянул мне руку, помогая подняться с неустойчивой стопки книг. Его латексная перчатка пылала, словно он только что опустил руку в кипяток.

– Если бы я был Воеводиным, а твое прошлое Ракиурой, если бы я умолял бросить одержимость пленками, ты бы послушалась? Кира? – повторил он, поднимая пальцами мой подбородок так, чтобы посмотреть прямо в глаза. – Ты бы бросила свои поиски правды?

Он даже не сморщился от боли, пока, не моргая, считывал меня, как те загадочные Звезды с Ракиуры.

– Не забывай, – сдавив его пальцы, зажмурилась я, жалея, что столько времени упрашивала его не бояться смотреть на людей, – я тоже начинающий криминалист.

– И тебе нужна правда?

– Нет. Как криминалист, я делаю вывод, что на сколько-то процентов ты допускаешь – на той пленке буду я. Поэтому уговариваешь бросить это закрытое и забытое дело.

– Сорок девять, – тут же ответил он. – По моим прикидкам, сорок девять процентов, что ты можешь быть причастной к смерти сестер. И твоя травма с амнезией защищает тебя все это время. Она твоя пика для защиты от реальности.

– Только в той колоде, Камиль, я оказалась Джокером.

– Не забывай, в колоде их два.

«Три, – подсказала мне Алла, – бывают колоды с тремя Джокерами, мой птенчик, Кирочка!»

Я уже не помнила, что пришла сюда не на психотерапию с метафорическими картами, а чтобы сдать кровь и проследить динамику снижающегося уровня неизвестного пока токсина, оказавшегося у меня после прогулки на катере.

– Пойдем, – позвал Камиль, и я только сейчас заметила, что он успел побриться, принять душ и переодеться в вельветовые брюки, рубашку оверсайз и мягкий жилет.

– Апельсиновый латте? – уловила я аромат кофе, что он держал в руках.

Скинув крышку, Камиль отпил из стакана.

– Камиль… такой кофе привозили даже похитители в подвал. И он оказался чистым.

– Я возьму кровь, ты выпьешь кофе, и через час встретимся в бюро.

– Сейчас двенадцать ночи…

– Восемь утра вообще-то. Ты сидишь здесь пять часов и смотришь на фотографии на стене.

– Пять часов?! – вскрикнула я, теперь понимая, почему так ломит шею, когда я кручу ею. – И тебя это не напрягло? Типа спросить: «Кира, у тебя все о’кей?»

– Напрягло и напрягает до сих пор, но ты просила не трогать тебя пять часов, перестав реагировать на мои вопросы, ОК ты или не ОК.

Камиль приблизился, опускаясь передо мной на корточки.

Он говорил, и от его губ веяло кофе:

– Что ты там увидела? На снимках? Они же из хозяйственного напротив моего дома.

– Ничего… – затрясла я головой, – я ничего не вижу! И вообще, я уснула, наверное… я очень устала после подвала.

– А кто тогда видит вместо тебя? Тот, кто говорит с тобой? Невидимый друг Стив?

– Стив? Почему сразу Стив?..

– Такое имя дали атмосферному явлению – серебристо-фиолетовой полосе, пронзившей небо. «Strong Thermal Emission Velocity Enhancement», или STEVE, – резкое повышение скорости теплового излучения.

– А твои руки – тоже Стив? Их тепловое излучение сейчас не дает этому кофе остыть.

Камиль бросил взгляд на обтянутые латексом кисти:

– На Ракиуре началось. Пока проходил обучение, так и осталось с тех пор.

– Ты носишь перчатки, чтобы никого не обжечь?

– Чтобы никого не убить. Акилари – наука о бое через удары по болевым точкам. Ударить можно так, что убьешь.

– Или воскресишь. Воеводин в это верит.

– Еще бы… он верит, что мы с тобой отличные криминалисты!

Я улыбнулась. И Камиль тоже. Пусть криво, но для Джокеров пойдет и так.

Выйдя за Камилем в соседнюю комнату, я увидела кресло, похожее на стоматологическое.

– У меня разрешение на ведение практики, а эта квартира оформлена как медицинский кабинет. А повторные тесты по желанию, поэтому их можно сдавать где угодно. К делу они относиться не будут.

– Резекторский стол в квартире? – подвинула я кучу одежды, сваленную на серебристую поверхность.

– Образец. Мне прислали его в рекламных целях, когда обустраивал секционную.

– А мне прислали в подарок коробок спичек, когда заказала двести свечей. Но столы в бюро не так выглядят. У них чугунные ножки.

– Я сам их выковал.

– Как витражи? – быстро нашла я сходство. – Ты патологоанатом с паяльником, который может убить тычком пальца, с простреленной черепушкой, мечтающей воткнуть скальпель в горло девушке, которую любил на Ракиуре? Поэтому у тебя нет хомяка…

Он скривил рот:

– Теперь тебя не удивляет, почему я в разводе? – Камиль постучал по подголовнику: – Садись. В нем удобно, как в самолете первого класса.

Он надавил на рычажки, и спинка кресла опустилась под углом сорок градусов.

Я отвернулась, чтобы не видеть процедуры. Знала, больно не будет. В прошлый раз Камиль справился с таким в кромешной тьме и чужой рукой. Сейчас он тоже не включал дополнительного света, что меня идеально устраивало.

Шуршали салфетки, трещали латексные перчатки, запахло спиртовой салфеткой.

– Готово. Держи, – протянул он мне кофе.

– А ты не шлепнешь по мне пальцами, как в тот раз, чтобы не было синяка?

– Когда я работаю, синяков не остается.

Я отпила кофе, обводя комнату взглядом. На противоположной стене был отчетливо виден более яркий кусок обоев и след наскоро содранного скотча. Что-то совсем недавно висело на том месте. Что-то, что Камиль пожелал спрятать (уж не в те ли пять минут, пока я стояла у подъезда?).

– Увидимся в бюро, – поднялась я с кресла, – спасибо за кофе.

– Конечно, – отвернулся он к столику на колесиках, упаковывая образцы, – я приеду на час позже.

– А куда ты?

– Брать образцы у второго из списка.

– Почему ты?

– Воеводин предложил семье, они согласились.

– Фамилию скажешь? Второго?

Он покачал головой:

– Нет.

– А что висело тут, скажешь? – ткнула я пальцем в пятно.

Плечо Камиля дернулось мелкой рябью вибрации раз двести подряд:

– Тем более. Нет.

Камиль решил задержаться на час, а я решила вовсе не ехать в бюро, чтобы не встретиться там случайно с Костей. Я даже сняла с шеи свой кулон, внутри которого хранилась пыльца, что могла вернуть ему память. Пока Геката играла с серебряной цепочкой, ворочая ее по скомканному покрывалу, я распахнула другой кулон с половинками фотографий внутри – Максима и Кости.

И где-то между ними я. Но как ни положи мой снимок, к одному из них я буду прижата губами, а ко второму повернута спиной.

Осиротевшая без тяжести сосуда шея потребовала вернуть артефакт на место через час, что я и сделала: кулон с пыльцой вернулся в впадинку между ключиц, кулон с фотографиями Кости и Максима вернулся под ключ в прикроватную тумбочку.

Днем наконец-то позвонил Максим, напоминая мне про примерку платья и бал, о которых я думала ровно столько, сколько думаю о не пришитой к чулкам пуговице на пятке. И равнялось это время числу «нисколько».

Бал. Где я с токсином в голове и нераскрытым делом о шести самоубийствах и где венский праздник?

Первым я услышала в трубке голос Полины:

– Кира, привет, это Поля. Удобно говорить? Ты не на задании!? Не сидишь в засаде?

– Привет, Полин. Сижу в туалете.

– Ой…

– Шучу.

– А! Ну ясно! Хотела уточнить, ты ведь придешь на мой день рождения? Пожалуйста, приходи! Мне будет безумно приятно… Придешь?

Помолчав, я ответила:

– Приду. Передай трубку Максиму, пожалуйста. Он ведь рядом.

– А как ты поняла?! Боже! Ты настоящий детектив!

Шум двигателя его красного джипа я всегда узнаю.

– Привет, Кирыч. Ну, как там наш потерпевший? Челюсть у Камиля не отвалилась?

Почему-то меня кольнуло по больному издевательство Максима над Смирновым.

– Нормально. Я провела у него семь часов… кажется. И он ни разу не пожаловался.

– Ты была у него всю ночь? Я приезжал. Ты не открыла. Потому что была у него?

– Говорю же, меня не было.

– Сдача крови занимает пять минут. Чем можно… обмениваться семь часов?

– Знаниями, Максим.

– Слушай, – перестал он надрывисто рычать, – я еду в ателье. С Полиной. Твое платье готово. Заранее заказал вообще-то.

– Мое что?

– Это такая девчачья прелесть.

– Моя прелесть хранится в чехлах с метательными ножами.

Скучающе я перечисляла все то, что перечислил только что Макс, только я добавляла красочные эпитеты к описанию:

– Удушающий корсет с леской вместо китового уса и панталоны, длиннее моих спортивных брюк с завязками на щиколотках? Полсотни ленточек и бантов на лифе и рукавах? И это – прелесть? Максим, мы вообще знакомы?

– Зато как томительно долго я буду развязывать каждый бантик, когда мы вернемся домой после бала… Целых семь часов.

– Планируешь ролевые игры?

– Я планирую сюрприз. Подсказка, там будет карета.

– Про лошадь не забудь.

Где-то рядом радостно заверещала Полина:

– Как романтично! Максим, ты настоящий купидончик!

– До вечера, – сбросила я звонок.

Но вечером Максим не приехал.

Он прислал курьера с коробкой объемом в четыре куба – в ней лежал мой исторический наряд с корсетом, юбкой и панталонами до щиколоток. Платье оказалось тяжелым и огромным, распластавшись по полу от стенки до стенки.

– Что скажешь, Геката? – позвала я хоряшу. – Дебютантка на балу… я?

Геката подкралась к подолу, принюхалась и громко чихнула. Дважды.

– Согласна.

Я переоделась в легинсы, три топа и широкий свитшот и отправилась на пробежку. Пару метательных ножей сунула в чехлы, туго затянув их ремнями вокруг лодыжек.

Сделав три круга по району, свернула к бетонной стене, за которой громыхали составы поездов метро. Выбрав трухлявый ствол упавшего возле бетонки дерева, я приступила к тренировке.

Я швыряла ножи разными стилями: с разворота спиной, в прыжке, с корточек, через плечо, из-под колена. Я сама не понимала, как у меня получается каждый раз попадать точно в яблочко. Раздухарившись, сделала кувырок-солнышко с махом ступни вверх, а второй нож швырнула, упав руками назад в мостике.

В итоге я запыхалась и плюхнулась на спину, когда услышала быстрые шаги по шуршащей листве. Схватив нож, я искала цель для броска.

– Кто здесь?!

Бомж, собака, вор… или очередной похититель кофеманок на белом минивэне?

– Кир, это я. Камиль, – вышел он из тени, и, пока его тень приобретала очертания, я поспешила спрятать нож обратно в кобуру.

– Отрежу тебе… ухо, – улыбнулась я, – если продолжишь так подкрадываться.

– Продолжу, – вытянул он руку, поднимая меня на ноги с прошлогодней прелой листвы.

– И почему?

– Потому что… гладиолус.

– Гладиолус? И чей это позывной?

– Пусть будет Воеводина.

Я нехотя улыбнулась.

– Ты знал, что в гладиолусе витамина C больше, чем в шиповнике. Он мочегонный и болеутоляющий.

– Разбираешься в ботанике?

– Я прочитала о растительных ядах все, что смогла найти. А потом Алла сказала, что все, что я нашла, написала она.

– Можно? – попросил он у меня нож, и я положила нагретую рукоять в его ладонь без перчатки, еще более обжигающую. – Когда-то я также читал про Ракиуру.

Он метнул нож, попадая ровно в центр пня.

– Это правда, – решила я, что удобней случая не будет, – что можно воткнуть человеку в горло нож и он не умрет, пока не выдернет рукоять? А если выдернет, истечет кровью за двадцать секунд?

– Да. Казнь маори. Или жизнь с постоянной адской болью, или умереть. Но решал приговоренный. Тоже прочитала в книгах?

– В твоем тесте вообще-то.

Камиль промазал по пню, чиркнув лезвием о бетонную стену.

– Зачем ты написал это в тесте? Придумал бы, что мечтаешь нарожать пятерых детей, сплавиться по горной речке в каноэ и прыгнуть с парашютом.

– Вымышленные слова. Как заклинание, которое никогда не оживит камень. Я мог написать там все что угодно.

– Значит, ты никого не убьешь?

– Или никогда не сплавлюсь по горной речке.

– Ты хороший человек, Камиль, – искренне улыбнулась я, – я рада, что подружилась с тобой, и верю, что ты не станешь воплощать свою фантазию в реальность.

Камиль не бросил нож в третий раз, он схватился за плечо и, морщась от судорог, сжал острие ножа ладонью до крови.

– Это самая ужасная из всех твоих идей – думать, что я хороший… Хотеть со мной… подружиться.

Развернувшись, он побежал от меня со всех ног, и я ринулась следом.

– Стой! Камиль, подожди!

Его тень мелькала между машин и подворотен, пока до меня не дошло:

– Ты же дал мне ключи от квартиры…

Сжимая тот самый ключ на брелоке, я бросилась наперерез. Может быть, он свернет в бар или в парк. Если повезет, я смогу порыться в его кабинете и найти то, что он пытается скрыть. Что-то ведь было на той стене! Автограф певца, постер, портрет, диплом, календарь! Пусть даже календарь маори о предсказании конца света!

Что-то висело там много лет.

Домофон, лестница, его этаж, квартира… звуки лифта за спиной – но я уже открыла дверь, врываясь внутрь.

Коридор, поворот, комната с резекционным столом на витых чугунных ножках, и вот…

…я вижу то, что вижу… я ЭТО вижу!

Потом раздается звук.

Свист брошенного ножа, и кровь… стекающая из шеи.

Глава 14

И бал

– Камиль… какого черта?! Что ты наделал?!

Бросившись к стене, я выдернула нож из рисунка.

Кровавые капли, что оказались на острие клинка, когда Камиль сжал мой метальный нож, стекали по шее нарисованной карандашом девушки. Это был портрет. Вот только место, где были нарисованы глаза, истерли до дырок.

Я аккуратно провела рукой по пустым глазницам девушки, чувствуя их шершавость.

– Та, которую ты любил… – разговаривала я сама с собой. – Та, что выстрелила в тебя… Поэтому ты стер ей глаза? Не можешь в них смотреть?

Я не могла произнести о рисунке больше ничего… не могла допустить мысли, что вижу на рисунке… но Камиль мог.

– Не могу. Смотреть. В твои.

Я обернулась, слыша, как Камиль рухнул на пол. Он сбил стопки книг, усаживаясь поверх них и опуская голову к согнутым в коленях ногам.

Глаз у девушки на рисунке не осталось, их стерли, но все остальное – овал лица, губы, нос, щеки, волосы, лоб и даже чуть сдвинутый в сторону пробор – все было точь-в-точь как у меня.

Проще говоря, на том карандашном рисунке… я.

Не поднимая головы и тем более не осмеливаясь взглянуть на меня, Камиль объяснил:

– Глаза стерты, потому что их никто не мог изобразить правильно. Художники-криминалисты не понимали, что я описываю. Я стирал их снова и снова. Много лет у нее не было глаз, пока… Воеводин не взял меня в командировку в Нижний.

– Я никому не стреляла в висок… Не убивай меня ножом, если можешь…

Он никак не среагировал на мою почти не шутку.

– У тебя такие же глаза. Внешность, телосложение… как у нее. Только ты моложе.

Сев рядом, я поправила упавшие книги и вздохнула:

– Сам говорил, чтобы я не прикрывалась Аллой, а теперь нашел во мне сходство с девушкой, умеющей выстрелить в висок и не убить? – Я легонько толкнула его в плечо: – Хорошо, что твоя Ракиура на другом конце света и я никогда туда не попаду, а то бы задала этой девице трепку!

– Знаешь, иногда я ненавижу Воеводина. Все про нас знает. Кто кого встретит, кто как поступит. Он знал, – бросил Камиль взгляд на портрет, – знал, что узнаю ее в тебе. Поэтому я не мог смотреть на тебя. Он тоже знает, что ты ее копия.

– Поэтому сказал, что, если посмотришь, я умру? Ты собирался убить меня, воткнув нож в шею?

– Она сказал мне, Кира… девушка, что на портрете… она сказала, что я это сделаю. И не просто сделаю, а…

– Нет, – закрыла я рукой ему рот, – не надо, Камиль. Никто не знает своего и тем более чужого будущего. Гениальная Алла умерла, потому что не просчитала саму себя. Она даже не знала, что мать дала ей имя Мирослава. Нарисовала столько уравнений смерти для чужих людей, а свое собственное расшифровать не смогла.

– Она не Алла… – смотрел Камиль на рисунок.

– А ты не убийца, Камиль. Ты врач и криминалист, владеешь пальцевым кунг-фу. Ты сам сказал про анкету: слова – это заклинания. Они не превращают мечту в реальность.

– И кто наша фея? Мужик с седыми усами в детективном бюро?

Я подняла одну из сшибленных Камилем книг.

– «Психология криминалиста. Первый курс»… ты хоть видел, кто автор?

– Нет.

– Он. Воеводин.

– Там же нет имен, на обложке нет.

– Но буква его. Он подписывает так каждое свое письмо, смотри: автор С. В., соавтор А. Б.

– СВ и АБ?

– Ну да… и напечатаны «В» и остальные буквы – точная копия того, как пишет Воеводин.

Щелкнув по телефону, я продемонстрировала Камилю его последний скан.

– Кто такой этот АБ? – задумалась я.

– Или… кто такая… – посмотрел Камиль на меня в упор, и с ним случился самый сильный приступ из всех, которые я видела.

Перестав слушать его отговорки, я вызвала «Скорую» и провела с ним в отделении всю ночь, пока Смирнову ставили капельницы.

На смену мне утром приехал Воеводин. Видя, как Камиль от него отвернулся, я понимала: этих двоих ждет долгий разговор. А еще я наконец-то поняла, почему Камиль не мог смотреть мне в глаза все это время.

Он видел – ее. Кем бы она ни была.

Камиль любил, а она разбила ему сердце. Точнее, череп.

Мой же череп раскалывался от бессонной ночи. Отправившись домой кормить Гекату, я не забыла покормить и себя, завернув на кофеек к Алине.

У нее был перерыв, и мы разместились за дальним столиком на веранде. Алина рассказывала мне про знакомство с будущими свекрами, хохотала над тем, как закупала им матрасы для ночевки, закладывая весь ламинат съемной студии, где разместилось пятнадцать человек. Как они заказали суши и лопали их на полу, пока смотрели мюзикл по телевизору.

– А у тебя как прошла неделя? – интересовалась сияющая Алина.

А что у меня? Почти то же самое. Бабуля накормила Макса овсянкой, когда Воронцов-старший после похищения отыскал нас с Максом на вертолетах в глухомани. И на каких-то матрасах я тоже спала.

Незаметно для себя я задремала, пока меня не разбудил поцелуй бабочки.

Максим поправлял на мне плед из кафешки, аккуратно гладя по волосам.

– Пойдем домой.

Он собирался взять меня на руки, но я быстро очнулась и подскочила со стула как ошпаренная.

– Порядок! Не сплю… я не сплю!

– Алина сказала, ты спишь тут пятый час.

– Сколько? Что-то частенько меня стало вырубать без моего разрешения… Алин, что у вас за кофе такой слабенький! Бескофеиновый? Я же выпила три чашки подряд!

– Заметно, – скрестил Максим руки, наблюдая, как я делаю художественную растяжку в вертикальном шпагате переменно с бегом на месте трусцой.

– А чего ты такой нарядный? – заметила я на Максиме фрак с бабочкой, только не черный, а темно-изумрудный, с орнаментом в виде повторяющихся пауков.

– ДР Полины. Можем не ходить. Хочешь в кино или поваляемся дома?

– Как не ходить? А платье из Венеции?

– Из Вены.

– Тем более! Ты столько усилий приложил. И вон бабочка у тебя… с пауком! Поможешь мне надеть китовый ус?

– Там леска. Я не живодер, чтобы китовые усы выдергивать.

Первое, с чего началось разоблачение куколки и становление бабочки, стал душ. Волосы, как всегда, сушить не стала и тем более крутить локоны. Высохнут – сами чуть-чуть завьются.

– Скажи, что на тебе три бюстгальтера, – провел Максим пальцем по влажному предплечью.

Если он сейчас поцелует меня своей фирменной бабочкой, мы точно не попадем на бал, а реализуем фантазию, что не воплотилась в спальне Аллы, когда я ткнула его пальцами в глаз.

– И трое трусов, – потянула я за край его галстука-бабочки поверх тугого белого воротника.

– Я буду мечтать о тебе весь вечер…

Он поднял с пола колокол юбки, и, держась за плечи Максима, я шагнула внутрь.

– Тут еще подъюбник. Сначала его или после? Инструкции по сборке в коробке не было?

– Оставь так. Без нижних колец удобней.

– А панталоны? – рассматривал он длинные шелковые наволочки с резиночками, в которые только забыли метровые подушки вставить.

Я попробовала пройтись, понимая, что расшитая золотыми и серебряными нитями парча царапает ноги.

– Надену, – схватилась я за край панталонины.

– Но тогда их будет четыре, – подсказал Максим, провоцируя меня.

Юркнув руками под юбку, я избавилась от одних трусов, заменив их панталонами.

– Кира… сделаешь так еще раз, и мы точно никуда не попадем, – ослабил он бабочку на шее, почти ее развязав.

– Затянешь корсет?

– Может, попросить Алину? – обмахивался Максим крышкой от коробки с платьем.

– Ее смена закончилась. Теперь до утра там Федор. Хочешь увидеть, как я, облокачиваясь локтями о высокую столешницу, прогибаю спину? Мой рот приоткрыт от частых и резких движений, пока Федор раз за разом натягивает тонкие шнуры корсета, вздымая мое тело вверх, шепча: «Сильнее, Кира? Еще сильнее, да? Я боюсь все порвать!»

Максим отбросил картонку и подхватил меня на руки, прижав к стене. Моя спина прислонилась к прохладным обоям аккурат между воткнутых в них рукоятей спортивных ножей. Я обвила Максима ногами, пока его руки скользили по шелковым панталонам вверх и вниз. Упершись мне в лоб, Максим сжимал губы, пытаясь привести дыхание в норму.

– Я буду ждать этого момента… – опустил он меня ногами на пол.

Стоя к нему спиной, я чувствовала быстрые резкие толчки его… рук! Он все-таки был джентльменом! И сколько ни шутил про шибари и свечной воск во всех местах, со мной в постели Макс всегда был нежен и заботлив.

…а потом тончайшие шнуры корсета закончились.

– Готово, – опустился поцелуй-бабочка мне на плечо, и настала моя очередь вспоминать, что я леди.

Я же в платье. Отправляюсь на бал! Мы даже сделали селфи, послав фото моей бабушке, родителям и его отцу, словно образцовые выпускники элитарной гимназии.

Максим открыл мне дверцу арендованного лимузина, ожидавшего у подъезда. Он подал руку, улыбнувшись, когда заметил вместо туфель на ногах удобные кеды, которые я разрисовала офисными маркерами.

Затолкав следом за мной юбки платья, он забрался в салон.

– Погасите светомузыку, – надавил Максим на кнопку связи с водителем.

Неоновые розовые и синие подсветки мгновенно исчезли, оставив на потолке лишь россыпь золотистых крошечных лампочек-светлячков.

– Можем их посчитать, – предложил он.

– Ты это помнишь? – удивилась я. – Помнишь, что я считаю звезды на ночном небосклоне?

– Я помню все, Кирыч. И всю тебя тоже.

Он ерзал на сиденье, и я уже дважды заметила, как его рука метнулась к нагрудному карману.

– Шампанское? – взволнованно предложил он.

– Не люблю вкус алкоголя.

– Даже на Новый год под бой курантов не чокаешься шипучкой?

– Мама ставит елку в июле. Под бой отбойного молотка, когда под окнами перекладывают асфальт. Про чокнуться можно пошутить?

– Можно, – кивнул он, протянув мне воду. – Чокаться с тобой – чистый кайф.

Надеюсь, я не ослышалась, и он не произнес «чпокаться».

Лимузин остановился. Сквозь стекла я видела бьющие по окнам прожектора, до нас доносилась музыка уличного оркестра.

– Как здесь громко… – смотрела я сквозь тонированное окно и не заметила, как Максим сполз с сиденья лимузина, оказавшись передо мной на колене.

– Хотел на балу, но лучше сейчас. Здесь. Пока темно и никого нет рядом.

Он вытянул руки, сгребая мои окоченевшие ладошки.

– Я люблю тебя, Кира Игоревна. И это навсегда. Люблю тебя любую. Когда ты засыпаешь на веранде кафе или в подвесных качелях. Когда не переносишь зеркала и носишь нижнее белье по три штуки. Когда метаешь ножи в бензобак, разрываешь стяжки о гвозди в бетоне, когда смотришь на меня, как сейчас. Когда держу, как сейчас, твои руки. И, – сунул он ладонь в карман пиджака, выуживая бархатную коробочку, – я хочу тебя спросить…

Но спросить он не успел.

И даже не успел распахнуть бордовый чехол, потому что еще до этого распахнулась дверца лимузина.

– Макс! Кира! Вы здесь! Наконец-то!

Усыпанная золотыми блестками от пяток до кончиков ресниц, в салон заглянула Полина – виновница торжества, – поправляя на волосах золотую корону, что врезалась в низкий потолок лимузина.

– Чего застряли?! Всю программу пропустите!

– Макс! Здорово! – отодвинул сестру Толик, пожимая Максиму руку, пока тот спешно пытался засунуть коробочку обратно в карман.

Оба растерянные, мы с Максом вышли из салона лимузина. Толик похлопывал Макса по плечу, Полина поволокла меня к подружкам, и, шествуя по золотой ковровой дорожке, мы с Максом потеряли друг друга из вида.

По бокам от променада выстроились люди на высоких ходулях, наряженные герцогами и маркизами. На головы нам сыпались белые лепестки вперемешку с серебристыми фольгированными дольками, похожими на снег. Воздушные пушки, установленные снизу, вздымали весь этот вихрь, обволакивающий непроницаемой стеной.

– Улыбочку!

Десятки камер приглашенных фотографов и видеографов пыхнули ослепительными лампами в глаза.

Неуклюже наступив на подол длинной юбки, я схватилась за руку Полины:

– Можно твой веер?

Закрываясь от вспышек, я ринулась в главный зал особняка.

– Кир? Порядок? – наконец-то разыскал меня Максим.

– Завтра снова появлюсь на сайте Коровина.

Спонтанно уехав в Нижний Новгород, я даже не успела просмотреть присланные им снимки.

– Завтра его сайта не будет.

– Он создаст новый. Не хочу про него. Мы все-таки на… втором в нашей жизни балу.

– Тогда будем танцевать?

– А это нормально?

– Что именно?

– Танцевать, когда на нас нет стяжек, а на окнах – решеток? – улыбнулась я. – И песни той тоже нет, которую ты напевал.

– Будет. Я про песню. Стяжки, как ты помнишь, по третьим понедельникам.

Он удалился к пульту диджея попутно, целуя воздух возле щек знакомых девушек и пожимая руки парням. Темп, с которым он продвигался к цели, был еще медленнее, чем наши прелюдии…

– Красавчик! Какой он красавчик! – подошла ко мне Полина, протягивая фужер с ярко-оранжевым коктейлем. – Безалкогольный! С морковным фрешем.

– Морковным?

Почему-то я вспомнила о дневниках Аллы, в которых она рассуждала о вкусе морковного пюре на ста тридцати листах.

Полина поправила постоянно падающую набок золотую корону (я была уверена, она вся была сделана из чистого золота), смущенно отвечая:

– Родители не хотели устраивать праздник. Половину гостей их предки не отпустили. Я же всех пригласила, кто был на яхтах. А кого-то заперли дома.

– Боятся токсина.

– Ты тоже боишься? Поэтому ничего не пьешь?

– Меня как-то раз отравили рогипнолом на вечеринке, Поль. С тех пор я пью только воду в закупоренных стеклянных бутылках.

– А почему в стеклянных?

«Вкуснее жевать», – пронеслось черным юмором в голове.

– Стекло не проколоть иголкой. Не влить и не подмешать всякую дрянь.

– А кто тебя отравил? Его поймали? Маньяк, да?

– Думала, что Максим, но оказалась Роксана, приревновавшая его ко мне, хотя они давно расстались на тот момент.

– Ого! Ну и страсти у вас! Вот бы мне так…

– Что именно?

– Влюбиться, как вы, ребята… Как он на тебя смотрит, Кира! Ты счастливая. Максим Воронцов ни на кого так не смотрел, я с ним не через одну Швейцарию пропутешествовала!

– У вас был…

– Роман? – округлились ее глаза. – Никогда! Он же с Толиком дружит, и, зная, кто такой Макс, ни один брат такого парня к своей сестре не подпустит. То есть, – смутилась она, – кем он был. Сейчас я его не узнаю… В хорошем смысле.

Оркестр под диджейскую обработку заиграл мелодию, которую Максим напевал в подвале, когда мы бесились и танцевали так усердно, что не заметили штурма.

Или нам просто было на него наплевать. Похищенные или на свободе, главное, мы были вдвоем. Рядом друг с другом.

Полину пригласил танцевать одетый австрийским канцлером парень с накладными бакенбардами, а я, вернув стакан морковного фреша на поднос, опустила ладонь в протянутую Максимом руку.

Мы оказались на танцполе.

Может, хоть со второй попытки мой первый-второй бал оставит нежные воспоминания. Шрамы от стяжек потихоньку затягивались, концентрация токсина в моей крови падала, глаза Максима не превращались в яичницу, секрет страсти Камиля к моему уху был раскрыт, дневники и юбки Аллы расшифровывались, и никто из горожан не убил себя безумным, варварским способом.

В целом день был очень хорошим, предрекая такие же вечер и ночь.

Ах да, оставалась только тайна бордовой коробочки в нагрудном кармане Максима.

– Макс, – положила я руку на выпуклое место его смокинга (и нет, не на брюках, а на нагрудном кармане), – ты не спешишь? Не слишком быстро?

– Я разве… такое было? Пни меня в следующий раз, чтобы замедлился!

Он убрал выпущенную прядь мне за ухо, оставив руку на подбородке, и приподнял его.

– Внутри футляра ключ. От коттеджа, где мы провели те выходные после катера. Я купил его для нас.

– Ты купил дом?

– В нем воспоминания. Самые прекрасные, и пусть их будет больше.

– Хорошо, что тебя не привлекла халупа в лесу.

– Узнавал. Ее купить не разрешили. Земля относится к какой-то аграрной фирме местного района.

Максим сунул в карман руку и достал из коробочки серебряный ключ. Сквозь отверстие ключа была продета цепочка-брелок, на котором висел красный камень в форме сердечка.

– Когда решишь, что готова, мы можем поселиться в нем. Можем каждую ночь спать на полу у камина и затягивать друг друга в стяжки. Можем делать что захотим. Завести собак, котов, хомяков и рыбок. Детей.

– Детей?..

– Я бы хотел, чтобы у нас были сын и дочка. Сына бы мы назвали Ильей, а дочку Симой.

– Это почему?

– Сима от «Максима», а Илья от «Кирилии». Помнишь, я назвал так тебя тогда утром в храме? Я тоже… предвидел.

Мы оба прочитали в глазах друг друга, что от «Киры» идеально получилось бы имя «Кирилл», но оно уже было кое-кем занято. Кем-то Серым из Калининграда.

Мой взгляд упал на татуировку с журавлем.

– Красивая мечта, Максим. Это то, чего ты хочешь?

– Вместе с тобой. Да. И если ты хочешь того же самого. А если нет, я буду до конца дней гоняться за призраками. Расследовать самоубийства, хлестать токсины, похищаться и спасаться.

– Мы уже спасли себя. Я не хочу спасаться до старости… не хочу стать такой, как Воеводин.

– Он же был твоим кумиром.

– Но у него нет Симы и Ильи. Вместо них у него Камиль и Кира. И все это сложнее, чем быть счастливыми. Быть нормальными.

Оркестр заиграл «медляк», и я прижалась к груди Макса.

– Я думала про твои слова – оставить прошлое в покое. И знаешь, я готова. Я не буду больше спрашивать техников про пленку, требовать ее расшифровки. И смотреть ее тоже не буду. У Воеводина много людей. Пусть расследует дело сам, если хочет. А я хочу… спать в подвесном кресле напротив детских кроваток.

Максим поцеловал меня в макушку и стиснул, как тысячи корсетов разом. Он держал в безопасном объятии, внутри которого мне ничего не страшно. Внутри которого из паутинок его шрама мы начали ткать свой собственный домик и свое нормальное счастливое будущее.

Мы с Максимом вращались в центре прожектора и новой хлынувшей волны блестящих конфетти. Конфетти – крошечных зеркал, внутри каждого из которых я видела Иру с Мирой. Смеясь и пританцовывая, они звали меня отправиться вслед за ними.

– Поедем домой, – зажмурилась я, утыкаясь в плечо Максима.

Ни в какое конфетти я не отправлюсь. И тем более не пущу Максима вслед за собой.

Макс вызвал машину, и уже через двадцать минут мы были в моей квартире.

В салоне на заднем диване автомобиля я чувствовала прилив жара. Включила кондиционер на всю мощность, но лоб и шея покрылись испариной. У меня чесались кости и дыбом вставали волосы, пока со всех эмалированных поверхностей смотрели мои сестры.

Нет, я больше не могла бороться с тем, что вижу.

– Вас нет! Вы умерли! – выкрикнула я, пытаясь наспех выбраться из все еще движущейся машины.

Максим бежал за мной вверх по лестнице, пока я падала руками вперед, спотыкаясь о юбки.

– Кир, что ты пила? Ты ела что-нибудь на балу?

– Ничего, – схватилась я за голову, – а ты?..

– Шампанское в лимузине. Что мне сделать? Как помочь?

– Поцелуй меня! Пожалуйста, я хочу тебя, Максим!

Он поднял меня на руки и перенес через порог квартиры. В холле не горел свет. Все лампочки были выкручены.

Максим придвинулся вплотную. Никакое перо не юркнуло бы сейчас между моей спиной и его грудью. В отличие от моей, его грудная клетка вздымалась часто и высоко. Он был сзади, целуя меня в шею, пока руками я упиралась в трюмо.

Юбка из парчи упала на пол, и я отшвырнула ее ногой.

– Мне нечем дышать…

– Мне тоже, – поднимал он руки вверх по панталонам, продолжая прижимать меня к трюмо.

– Развяжи корсет! Разрежь его!

Пальцы Максима стали распутывать ленты, зубы вгрызались в узлы. От его напористых движений меня шатало вперед и назад. Я хваталась за трюмо, пока в неловком прикосновении не сдернула накинутую на зеркало простыню. Мои глаза оказались в десяти сантиметрах… от них… от пары, подобных моим глаз.

– Они здесь… – прошептала я. – Нож! – дернула за ручку ящика. – Просто разрежь эти лески!

Он выдернул из стены лезвие. Острое, серебристое, прекрасное, открывшее зеркальные ворота моим сестрам. Я смотрела в отражение трюмо и видела, как нож в руках Максима кромсает вместо лесок меня.

Взмах.

Красные разводы расчертили белки его глаз.

Смех сестер, стоявших бок о бок рядом. Они больше не отражались. Они были здесь, а в зеркале остались только я и Максим с окровавленным клинком.

– Помогите! – пробовала я кричать, чувствуя, как Макс резанул не по корсету, а по коже моей спины.

– Кира! – схватил Максим меня за руки изо всех сил. Он попал на едва затянувшиеся пролежни от стяжек, и руки прострелило адской болью. – Не двигайся!

Я смотрела на обожженное красным лезвие в его руке, на новые раны, проступившие на моей коже в том самом месте, где располагалась татуировка журавля. После ударов моя птица лишилась обоих своих крыльев.

Оттолкнув Максима, я понимала, что времени открыть дверь у меня нет, потому рванула к балкону. Перебросив канат (не думала, что маньяком, от которого я буду сбегать, окажется мой парень!), соскользнула на землю на испачканных кровью ладонях, слыша, как Макс продолжает звать меня, пытаясь догнать.

Активировав браслетом самокат, я вжала рукоять газа до упора. За спиной о крышку люка ударился брошенный Максом нож, а его вопль разрезал сумрак:

– К-и-и-и-р-а-а-а-а!!!

Глава 15

Склеить и пришить Киру

– Да? Кто?.. – сонно бормотала трубка домофона.

– Камиль, это я, Кира…

Он ждал меня у стены напротив лифта.

– Пошли, – хватило ему пары секунд, чтобы оценить полученные мной повреждения. – Здесь только твоя кровь?

– Не знаю… Может, кровь Максима, я не уверена. Я не знала, куда идти…

– Кто это сделал? Кто на вас напал? Где Максим?

Я молчала.

– Кира, кто? Максим?.. – заходили ходуном его челюсти. – Это он?

Камиль откинул мои волосы, прилипшие с подсохшей кровью к спине, и наскоро криво натянул медицинские перчатки.

– Я посмотрю, не вертись, – повернул он меня за плечи, но оказаться второй раз спиной к мужчине я себе позволить не могла.

Тем более здесь тоже было зеркало. Дурацкие прихожие! Какой зеркальный маньяк их придумал?!

Меня начал бить озноб, и я отшатнулась, оставляя красный росчерк с окровавленных пальцев на его обоях.

– Ты стояла спиной, – начал Камиль озвучивать версию, читая о случившемся по моим травмам, – первый порез был там, на спине. Обернулась. Закрылась рукой, – повторил он мое движение, – получила еще два.

– Макс должен был разрезать шнурки корсета… а не меня…

Камиль открыл двери комнаты, куда я раньше не заходила, и показал на вытянутую кушетку с отверстием для лица.

– Ложись на живот. На спине стяну порез хирургическим клеем, а на руку с татуировкой наложу три шва.

В зале медика-криминалиста не оказалось забальзамированных змей, человеческих черепов и скелета динозавра. На журнальном столике стоял засохший букет из роз, покрытый пылью. Завалы книг, недопитая чашка чая поверх стопки географических журналов, блокноты с черными страницами, предназначение которых мне всегда было неясно.

На полу ковер с отзеркаленным неправильным рисунком Эйфелевой башни и подписью «evoL». Слово было затерто и выглядело шершавым и грязным на светлом фоне.

На стене возле стола находился экранчик видеодомофона с треснутым стеклом, покрытый сверху одноразовой пленкой, которую клеят на новые смартфоны или ноутбуки.

Камиля окружали «неправильные» вещи, которые никто, кроме него, не смог бы понять. Или захотеть приобрести. Может, поэтому я чувствовала себя здесь комфортно (пусть израненной, я бы вернулась только сюда, а не отправилась бы в больницу), похожая на все надломленное, треснутое, помятое.

Я тоже была неправильной, идеально вписываясь в обстановку.

Сегодня еще и порезанной (зигзагом!? Как поступала с фотками моя мама).

– Ковер… Почему слово «любовь» напечатано зеркально?

– Бракованный и шел со скидкой. Когда жена уходила, была осень. Ноябрь. Я запомнил, потому что она вытерла о него подошвы грязной уличной обуви. Хотела зачеркнуть слово «любовь».

– Где она сейчас?

– Кир, у тебя кровь хлещет, а ты хочешь про бывшую поговорить? Ложись. Склею тебя и пришью.

– «Склеить» и «пришить», как по-разному могут звучать обычные слова, – смотрела я на стертую «evoL», втоптанную в грязь.

– Лидокаина нет, – обрадовал Камиль. – На спине больно не будет, а руку акупунктурой обезболю.

Я опустилась на живот, чувствуя, как пульсирует кожа спины. Пододвинув табуретку на колесиках, Камиль сел рядом, вооруженный ножницами. Быстрый хруст шнурков корсета освободил мои легкие. Пальцы Камиля прошлись вверх и вниз, как по струнам гитары или доске для стирки белья.

– На тебе три бюстгальтера? Кажется, благодаря их крючкам нож не ушел глубже. Будет щипать. Дать дощечку в зубы?

Участок спины в десять сантиметров заныл, завибрировал, извергая пузыри из растревоженной раны. Быстрые прикосновения свернутой марли. Пальцы Камиля в перчатках стянули края пореза, прохладная струйка клея легла сверху. Края раны прижались друг к другу, и я ощутила тепло. Сверху Камиль прилепил широкий пластырь.

– Теперь вытяни руку. Наложу швы. Ты ничего не почувствуешь.

Он приготовил в серебристой овальной миске инструменты. Я узнала только ножницы. Камиль поменял перчатки, подвинул лампу к ране и натянул на нос голубую маску, изучая сквозь увеличительное стекло порез.

– Крестовой. Три шва. Прямо по рисунку.

– Оторвал многострадальной птице крылья…

Кажется, он снял перчатку – возле уха щелкнуло чем-то резиновым. От его пальцев пахнуло латексом, когда он прикоснулся пальцами к шее. Инстинктивно я схватила его за руку, решая, как менее травматично ее сломать.

– Прости, – тут же выпустила ладонь Камиля.

– Посттравматический синдром. И страх. Вот что теперь будет, если кто-то встанет у тебя за спиной. Готова? Я прикоснусь еще раз. Сделаю три нажатия, и твоя рука онемеет.

– Только рука? Надолго? А ноги? Это не опасно?

– Могу надавить на другие точки, и отнимется еще и язык.

– Очень смешно!

Пальцы Камиля снова вернулись на мою шею. Нащупав артерию, он за секунду считал пульс.

– Сто девяносто. Успокойся, его здесь нет.

– А их? Их тоже нет?

– Кого?

– Стива…

– Ты про Стива или про Макса?

– Камиль, я вижу сестер… Миру с Ирой. У меня дома они вышли из зеркала, они стояли рядом с ним. Это они приказали Максу сделать так! Они хотят забрать меня к себе. Три сестры… три близнеца… мы должны быть вместе.

Пока я лепетала, Камиль очень-очень быстро, почти одновременно надавил за ухом, над губой и возле затылка. Ничего особенного не произошло. Никаких необычных ощущений. Он (как все мужчины) преувеличил свои великие возможности.

Я лежала с закрытыми глазами, слыша свой голос, пока пересказывала случившееся. Что-то брякнуло о миску. Свет лампы жег глаза, открывать их совсем не хотелось.

– Три шва, как сказал. Когда заживет, останутся тонкие белые полоски в форме зигзага. Твоя птица будет в порядке.

Он положил мне руку на лоб.

– Расслабь мышцы. Я сниму онемение предплечья.

– Подожди! Не болит же! Оставь!

– Нельзя отключать функции надолго. Есть риск, что процесс будет необратим.

– Необратим? Тогда скорее верни как было!

Пальцы Камиля надавили в обратном порядке: в точку на затылке, над губой и за ухом.

– Ай… – заскулила я, когда пульсирующая боль в только что проткнутой иглами коже вернулась усиленной втрое.

– Завтра поговорим. Сейчас просто спи.

– Не собираюсь я спать! Максим меня убить пытался! Вместе с сестрами! Мне нужно написать заявление… пусть зафиксируют полученные мной ранения. Отвезешь меня в бюро?

– Утром, – выключил он яркий прожектор, – мы поедем в бюро утром.

Последнее, что я видела, – его взволнованное лицо. Никогда раньше он не смотрел на меня так, как в тот момент.

Он словно бы… боялся меня.

Потом я уснула.

Прямо там. На кушетке возле стены, окруженная библиотечными книгами, ароматом перекиси, с перевернутой «Любовью» под ногами – вытоптанной и стертой.

Такой же, как и моя, превратившейся за четыре взмаха ножа из Love в evoL.

Я проснулась с рассветом. Судя по солнцу, было около шести. Камиль лежал ко мне лицом на неразложенном диване. Как только я пошевелилась, сдвигая плед, он открыл глаза.

– Не вставай, – поднялся он с дивана и подошел. – Я сменю повязки на спине и на руке.

– Камиль… что вчера было? – схватилась я за голову. – Максим… господи, это все токсин? Он тоже где-то его подхватил? На балу половина гостей с яхт тусовалась. Это кто-то из них нас травит?

– Когда ты увидела их впервые? – спросил он.

– На яхте! Ты же знаешь!

– Не друзей Полины и Максима, а своих сестер. Вчера ты говорила, что они вышли из зеркала. И почему не рассказала сразу, что видишь их?

– Тогда бы меня выперли. Я бы не прошла комиссию!

– Когда ты увидела их? После катеров? После похищения на минивэне? Вчера?

– Раньше… Когда в Москву переехала. Алла знала, – уставилась я в потолок, – она знала, что не смогу смотреться в зеркала. Она так и сказала.

– А в Москве, – нависал надо мной Камиль, – где ты была, что делала, куда ходила? Опиши самый первый контакт с ними.

– Я не контачу. Я просто их вижу. Они смотрят на меня, улыбаются, потом отворачиваются и убегают. Зовут за собой. Я поселилась в квартиру, поехала в первый день в институт и в бюро.

– Что ты ела и пила в тот день?

– Издеваешься? Я что, блогер, который фоткает каждое блюдо? Не помню. В универе ела в кафе, обедала в Ведомстве в кантине.

– Ясно. Сегодня, – отвел он глаза, – я буду рядом. Ты должна быть готова.

– К чему?

– К адвокатам.

– Мне не нужны адвокаты.

– К адвокатам Воронцова.

– А вот ему они понадобятся, когда я на него заяву накатаю! Но знаешь, Камиль… на самом деле я не смогу, я не буду… подавать на него. Но и видеть его не могу.

– Его вряд ли, а вот адвокатов увидишь.

– Зачем они мне? Я не понимаю, дела ведь не будет.

– Они нужны ему, Кира. – Помолчав, он добавил: – Судя по ранам и по брызгам крови на твоей одежде, ты нанесла Максиму ряд ранений.

– Ну… я могла что-то там нанести ему, обороняясь… он же с ножом на меня кинулся!

– Я в этом не уверен.

– Да что происходит-то?! – подорвалась я с кушетки.

Схватив ножницы, отрезала от панталон половину, превращая их в шорты. С пола подобрала черную фуфайку Камиля и направилась к выходу. Я выглядела как обокраденный Пьеро с рукавами до колен и в одних панталонах. Обувь тоже пришлось позаимствовать.

– Наконец-то пригодятся твои белые тапочки!

– Куда ты?

– В бюро!

– Шесть утра вообще-то.

– Тогда домой к Воеводину!

– Подожди, – догнал меня Камиль у лифта, – поедем вместе. Сначала к тебе. Ты переоденешься, умоешься – только спину не намочи, – потом к Воеводину.

– Умоешься… – буркнула я, – хочешь увидеть место преступления? Так и скажи!

На лестничной клетке у моей квартиры было тихо. Мы поднялись на второй этаж пешком.

– Стой, – вытянул Камиль руку, не давая мне пройти дальше.

Он смотрел вниз. Туда же опустила глаза и я.

Парочка размазанных кровавых пятен проглядывала сквозь серые крапины плитки.

Камиль надавил на дверную ручку, и дверь распахнулась без усилий. Она была не заперта. С половика в темноту коридора юркнула тень.

– Это Геката.

– Нужно включить свет. Осмотреть все.

– Света нет, Камиль. Я живу в темноте.

– Давно?

– Девять лет… с того самого дня.

Включив фонарик на телефоне, Камиль опустился на корточки и поднял окровавленный осколок зеркала.

Я вспоминала:

– Зеркало сорвалось… Максим закрылся руками и порезался. Наверное, поэтому на мне его кровь, – не верила я, что успела нанести ему ответные удары.

– Оно упало до того, как он порезал тебе спину?

– Все так быстро случилось. Он… – смотрела я на трюмо, – прижал меня грудью сюда. Начал поднимать юбку. Я не могла дышать. Просила срезать шнурки корсета. Я дернулась и сорвала с зеркала простыню. Он резанул по спине, а когда я обернулась, ударил ножом по рукам. И я убежала по той веревке… которую ты в шутку советовал закрепить на балконе. От маньяка! Которым оказался мой парень!

– Вы ссорились?

Геката не обращала на нас с Камилем никакого внимания. Она скребла лапками щель под трюмо, что всегда делала, закатив под мебель свои лакомства.

– Нет, все было хорошо. Мы обсуждали имена детей, и он купил нам дом. Подарил ключ с брелочком в форме сердца…

Поискав в прихожей, я подобрала серебристый ключик с небольшой цепочкой и сердечком.

Камиль быстро оценил камень:

– Красный бриллиант. Формируясь, они подвергаются высокому давлению и деформации кристаллической решетки. Твой брелочек с пыльного пола стоит двести тысяч долларов.

– Деформации и давлению вчера подверглась я!

Камиль продолжал осмотр, подсвечивая пол фонариком телефона и разглядывая мазки крови через свою лупу с перемотанной изолентой рукоятью.

– Он потерял примерно двести миллилитров.

– Что… так много?

– Уверен, что его раны серьезней твоих. А твои, Кира… боюсь, ты ошиблась.

– С тем, что влюбилась в Максима?

Камиль как-то странно усмехнулся.

– С версией.

Я оглядывалась по сторонам, но не могла понять, не могла вычислить – где ошибка? Все крутилось в голове месивом кроваво-алой паутины с журавлем без крыльев внутри.

Камиль принялся объяснять:

– Ты сама нанесла себе раны.

– Что? Нет… Он напал на меня! – взбесилась я, чувствуя, как слезы щиплит мне глаза.

Но Камиль не слушал, выстраивая сцену преступления.

Не того, жертвой которого стала я, а того, что сама сотворила.

– Максим стоял сзади. Ты сдернула простыню с зеркала. Увидела сестер. Старый триггер усилил новый из-за токсина. У Максима был нож, которым ты просила срезать корсет. Ты резко дернулась назад, вдавливая себя в лезвие. Судя по дорожке из крови, Максим выбежал за тобой на балкон, но по веревке не спустился. Возможно, думая, что ты защищаешься. Ты ранила его, скорее всего, в руку с ножом, которым он собирался разрезать завязки корсета. Максим спустился на лифте, потому что на лестнице крови нет. Он какое-то время бежал за тобой, а нож ты выкинула сама.

Еле заставляя себя делать вдохи с сиплыми выдохами, я зажмурилась.

– Камиль! – выплевывала я, почти отхаркиваясь словами. – Он же… я могла убить его!.. Я знаю как! Что я за человек?! Почему вокруг меня все страдают и мрут?!

Схватив ножи, я стала выдергивать их из стен, отшвыривая по сторонам.

– В этом доме только смерть! И вокруг меня тоже!

Сгребя Гекату в комок, я уткнулась ей в спину с сиплыми рыданиями, когда у Камиля зазвонил мобильный. Он слушал, отрывисто кивал, кидал на меня взгляды.

Повесив трубку, произнес:

– Огонькова в больнице.

– Кто… Я таких не знаю, на ее счастье!

– Полина, сестра Анатолия Огонькова. Воеводин вызывает нас.

– Полина? Нет… пожалуйста, только не она… – осознав, о ком речь, выдохнула я, – это ее тест на токсин был положительным? Она – второй зараженный с катера?

Камиль кивнул:

– Собирайся. Лучше тебе быть со мной, чем остаться здесь.

– Чтобы не закусила стеклом и не сделала сальто на двадцатом этаже балкона?!

– Да, – произнес он, и я даже не вздрогнула и не затряслась.

Я знала, что могу совершить все что угодно.

– Геката, да что там? – не переставал хорек рваться в щель под комодом.

Камиль бросил взгляд на нее.

– Переоденься. Я посмотрю. Может, дохлая мышь.

Стянув немытые волосы с засохшей кровью в высокий пучок, я натянула бейсболку, солнечные очки, драные джинсы и футболку (ну хорошо, три!)…

– Что с ней? – допытывалась я, пока мы ехали на такси. – Что с Полиной?

– Доставлена в ожоговое отделение. Это все, что знаю. И запомни, тебе нельзя говорить, что у тебя тоже обнаружен токсин. Ваши фамилии засекречены.

– Я чуть не убила Максима, а Поля чуть не убила себя… Что это за яд, Камиль? Откуда он?

– Расшифруй стих Аллы, и узнаешь. Он написан для тебя. Не для Жени и его филологов, не для Максима и его лаборантов, не для меня и моих трупов.

– Чтобы его расшифровать, нужно быть лингвистом, трупом, ученым и мной? Камиль, что это за открытка из преисподней:

«Ты меня убьешь?

ответ а): да

ответ б): вариант а

ответ в): вариант б

ответ Аллы: вы уже мертвы».

Я надевала бахилы почти в кувырке по полу, чтобы было быстрее, забыв о боли во всем теле.

– Шестой этаж, три поворота налево, – подсказывал Камиль.

– Был здесь?

– Я во всех моргах был. И больницах.

Возле палаты стоял Воеводин. Увидев нас, он пошел, предупреждая на ходу:

– Родители Полины здесь. А вы для них – сотрудники бюро. – Он посмотрел на меня: —Кира, ты в порядке? Что на тебе надето?

Он имел в виду бейсболку, заплаканные глаза, безразмерную черную фуфайку Камиля, поверх которой я нацепила футболку, майку и топик (именно в такой последовательности). Я оставила фуфайку, потому что она была с длинными рукавами, благодаря чему Воеводин не увидел свежих швов на татуировке.

– Ну я…

– Она поссорилась с Воронцовым. Утром я взял кровь, и мы сразу прибыли по вызову.

Воеводин принялся «раскладывать»:

– Со слов матери, вернувшись с бала, Полина сняла с головы корону, в которой была на празднике. Она положила ее на включенную газовую плиту. Когда сплав нагрелся и начал плавиться, Полина вернула корону себе на голову. В итоге она получила ожоги лица, ключиц, шеи и поясницы.

– Я говорила с ней. На балу… – судорожно вспоминала я. – Она принесла морковный фреш. Она пила его, а я только в руках держала.

– Семен Михайлович, нужно проверить продукты с бала, напитки из компании по прокату лимузинов. И еще, хочу провести анализ стен в квартире, где живет Журавлева, на асбест, мышьяк, ртуть и химикаты.

Воеводин согласился:

– Назначай экспертизы. А стены? – не скрылось от Воеводина что-то новенькое. – С какой целью? У тебя в квартире что-то произошло?

– Убийство, – ответила я. – Убийство романа с прописной буквы.

В тот день нам с Камилем не удалось поговорить с Полиной. Она была под снотворным и крепко спала. Возле ее кровати сидели родители, и, увидев их через стекло, я отказалась идти дальше.

– Им сейчас никто не нужен. И мы им не нужны. Полицию в такие моменты всегда ненавидят за то, что она уже ничего не может сделать.

– Но мы не из полиции.

– Тем более, Камиль. Значит, мы справляемся в два раза хуже.

Я дожидалась Камиля, пока он перемолвился парой слов с родителями Полины и вышел из палаты.

– Едем.

– Запрешь меня? – болтала я ногами в тапках, забыв переобуть их.

Я понимала, что могу поступить так же, как Полина, причинив вред себе или окружающим, и оставлять меня одну – не лучшая идея.

Камиль озвучил свою открытку:

– Вариант а) в камеру бюро до выяснения обстоятельств – или вариант б) к тебе под мою ответственность?

– А варианта «г» нет? Мне бы он подошел. У меня сплошное «г», Камиль.

– Кира… это ради твоей безопасности.

– Не утруждайся, Камиль. Я немного тоже криминалист… я знаю, что будет дальше.

Эту ночь Камиль провел у меня в квартире. Он выдернул из стен все ножи, удивился, что у меня нет лампочек в люстрах, а все столовые приборы деревянные. На ночь он дал мне какое-то успокоительное, и я открыла глаза только утром.

Молча мы собрались на службу и выехали в бюро. Выходя за дверь, я оглянулась, решив почесать Гекату за ухом:

– Вот и все, хоряшик.

На крыльце бюро нас с Камилем встретил Воеводин в сопровождении двух сотрудников из юридического департамента.

– Вот и все, Камиль, – повторила я, с ностальгией бросая взгляд на особняк Страховых.

– Тебя не увольняют. Только временно отстраняют, пойдем, – позвал нас всех Воеводин в переговорную первого этажа, где обычно проходили встречи с гостями, у которых не было допуска в здание.

Я села на самый крайний стул, не собираясь снимать с глаз темные очки.

Может, будь я без них, заметила бы знакомых, что уже сидели за столом, – очень дорогого адвоката семьи Воронцовых и его клиента.

– Кира, – произнес Сергей Владиславович первым, и я почему-то вздрогнула. Воронцов пересел ко мне ближе, но я даже голову в его сторону не могла повернуть. – Кира, я никогда не одобрял того, что творила Алла. Я отговаривал ее. Не хотел звонить твоему отцу. Но она… моя дочь. И она мертва. Какой бы она ни была, я похоронил ребенка.

– Мои родители похоронили двух.

Голос Воронцова из успокаивающего сразу же стал ледяным:

– Хочешь сравнять счеты? Максим единственный, кто остался. Я был рад, клянусь, – дернул он рукой в мою сторону, но я спрятала ладони под стол, – такими репликами не раскидываюсь – был рад, что вы сошлись. Радовался, что он угомонился и даже… о женитьбе спрашивал – благословлю ли я вас. И я сказал, чтобы он слушал сердце. Прошу тебя, Кира. Не убей и второго моего ребенка! Оставь мне сына!

– Прекратите давление, – вмешался Камиль, пока юристы стой и с другой стороны помалкивали. – С Журавлевой сняты все обвинения по делу Воронцовой.

– Но палец ее с курка снят не был. А теперь без него остался и Максим.

Я не поняла, без чего там Максим остался? Без курка? Боже, что именно я ему отрезала?! Осталось ли ему что возводить?!

– Сергей Владиславович, – вмешался очень дорогой адвокат, – достаточно.

А затем посмотрел на меня, зачитывая с листка:

– Максим Сергеевич Воронцов отказывается подавать иск на Киру Игоревну Журавлеву в связи с нанесением физического вреда его здоровью. Претензий не имеет, считая случившееся несчастным случаем. Инцидент исчерпан, но Сергей Владиславович Воронцов – отец пострадавшего – просит провести с сотрудницей сыскного бюро разъяснительную беседу, отправить на психиатрическую экспертизу и переаккредитацию.

– Журавлева стажер. Между ней и бюро трудовой договор не заключен, – наконец-то подал голос один из наших юристов. – Все остальные требования будут удовлетворены в добровольном порядке, разумеется.

– Разумеется, – кивнул адвокат Воронцова, уводя своего клиента.

– Кира, оставь мне сына! Оставь мне моего ребенка! – кричал в дверях Воронцов, хватаясь за косяки. – Не отправляй его к Аллочке! Молю, пощади меня!

Я зажала уши руками, пока Воронцова выпроваживали все три адвоката, а меня на всякий случай загородили собой Воеводин и Камиль.

– Что нужно подписать? – уставилась я в пустоту, не фокусируя взгляд ни на чем. – Я подпишу все, что нужно.

– Кира, – опустился Воеводин на тот же стул, где только-только восседал Воронцов. – Это временно. Так ты будешь защищена от любых последствий.

– Я спасу вас, – иронизировала я, – спасу вас всех тем, что уйду. Не переживайте. Я не хочу, чтобы кто-то умер.

– А я не хочу, – удалось наконец Воеводину заглянуть в мои глаза сквозь толщу солнцезащитных линз, – расследовать твое убийство. Если ты доверяешь мне…

– Нет, – резко оборвала я его, – вы такой же, как Алла. Манипулятор. Вот вы кто! Я вас ненавижу!

На этой реплике вздрогнул даже Смирнов, но меня уже было не унять:

– То, что вы делаете с Камилем… и со мной! Мы ваши пешки! Ваша шахматная партия! А играете вы сами с собой, Семен Михайлович. Вы такой же, как Воронцова. Используете людей и не говорите для чего! Чтобы распутывали за вас дела? Если бы вы не плевали на награды, а поздравительные телеграммы не подкладывали под качающуюся ножку стола, я бы поняла… и тщеславие, и тягу быть лучшим. А для вас это все – люди и бюро – просто азарт! Вы поэтому все нераскрытые дела берете, чтобы себя проверить – сможете или нет? Бросаете нас и смотрите, всплывем мы или нет! Только там не речка, там расплавленная вулканическая лава под нами!

– И вы каждый раз всплываете даже из бассейна, полного жидкого бетона, – кивнул он, но я заметила, что грустно и как-то безжизненно.

Словно мои слова выпустили из него последний вдох, последний воздух, оставшийся внутри шарика, и больше невозможно было лететь, оставалось только падать.

Но ведь падение – тоже немножко полет, когда остается лишь вера.

– Я рада, что вы меня отстранили, – подписывала я бумажки, подпихиваемые юристами одна за другой. – Я бы и сама ушла. Живите и радуйтесь, что меня нет рядом и я не убью вас, как Аллу, чужим пальцем на курке!

Я подобрала с пола рюкзак и выбежала за дверь.

В фойе меня заметил Женя. Отклеившись от очередной блондинки, он нагнал меня, пытаясь подбодрить:

– Кир, все уляжется, и мы с тобой еще расследуем сто преступлений!

– Мне бы в одном разобраться, Жень, но все равно спасибо.

– Не пропадай, ладно. И… если встречу Макса, передать ему что-нибудь? Записку там или другую контрабанду?

Я задумалась… а сколько страниц потребуется мне, чтобы написать ему слова, которые он должен услышать и которые я не могу произнести?

– Передай ему: «Прощай».

Таким стало бы последнее слово любого эпоса, что я посвятила бы Максиму.

Я то плелась по улицам, то бежала со всех ног, то оборачивалась, то вращалась вокруг себя, расправив руки. Я словно бы играла на публику, не понимая, а действительно ли я хочу изображать всю эту дурь, или кривляюсь, потому что именно этого от меня ждут?

Резко развернувшись, я побежала в сторону парка Горького. Там много людей, и, если я начну тыкать себя зубочистками в чебуречной, кто-нибудь да вызовет психиатричку.

Развалившись на газоне, вытащила мобильник. Сообщений от Максима нет, звонков тоже. Я не знала, как быть. Я даже не знала, что сделала с ним. И с какими репликами мне звонить: «Привет, как ты? Не болит отрезанное… сердце?»

Да… с сердцем все было ясно. Даже когда Максим отойдет от травм и будет готов простить мне все, помня о своих словах на балу – «лишь бы всегда рядом», смогу ли я простить себя? Смогу ли доверять себе? Что еще я отрежу ему, когда ночью он обнимет меня со спины?

Сунув мобильник в рюкзак, достала планшетку, прочитав стих Аллы:

Где прозрачные стрекозы

Оставляют след на глади

Лепестка, что тоньше розы,

Заходи ко мне, не глядя.

Здесь рождаются желанья,

Всходят морок, сумрак, рок,

Погибая в предсказаньи,

Всем готовый бугорок.

Приходи ко мне без страха,

Буду ждать тебя внутри,

Без крыла, моя ты птаха,

За судьбу благодари.

Где колосья льются речкой,

Где истоки зазеркалья,

Подсвети тропинку свечкой,

Здесь обитель состраданья.

Сложно быть простой и просто.

Вьются вьюгой мои стебли,

Из могил пробьются в гнезда,

И совьются, и прольются

Алым, красным, кровяным,

Коль отверстья пулевые,

Дверь в прощение…

Иные… Прочитают, разгадают,

Им дарую я спасенье,

Остальным – освобожденье.

– Освобождение, – закатила я глаза, – всю жизнь овца волков боялась, а съел ее пастух. – Я посмотрела на заклеенный повязкой участок руки, где трепыхался журавль без крыльев.

Судя по тексту, я должна была что-то найти… новую подсказку? Очередную загадку? Уравнение, головоломку, издевку?

– Алка, подскажи! – вытянула я руки к облакам. – Что бы ты сделала? Где бы ты сейчас была? Стой-ка… а где ты сейчас? Где ты, Алла…

Никогда раньше я не задавалась вопросом, где похоронена Воронцова. Весь стих был пропитан траурным и похоронным настроением. О месте погребения Аллы знал Максим, но ответит ли он, когда я позвоню?

Нет, нельзя. Ему нельзя приближаться ко мне. Никому нельзя!

Кто еще? Воеводин. Но я только что на него наорала. Камиль. Но он все расскажет Воеводину!

Оставался Женя Дунаев, и я позвонила ему:

– Кира, я не могу с тобой разговаривать. Мне запретили, прикинь! Воеводин запретил!

– Женя, где Алла?

– Господи, Кира! Ты же знаешь!

– Где ее могила?

– Понятия не имею, – прошептал он. – Зачем мне это? Прости, я вешаю трубку… Не вляпайся там ни во что!

Решив все-таки не швырять пока телефоном в ствол дерева, я набрала последний номер из тех, что не набрала бы никогда без жизненной необходимости.

– Кир, даров! Звонишь, надеюсь, чтобы дать мне! Ну! Интервью! Ты же поняла! – расхохотался Антон. – На письмо ты так и не ответила.

«Рубила людей и себя, прости, не было времени», – ответила я в мыслях, но вслух произнесла:

– Спрашивай. А потом спрошу я. Всего один вопрос, ты ответишь.

– Лады, не жалко хорошему человечку подкинуть ответиков!

– Тогда быстрее покончим с этим. У тебя три вопроса. Задавай.

– Я давно-давно их выписал! – листал он блокнот, пока я смотрела на него по видеосвязи. – Вот первый. Что ты чувствовала, убивая Аллу? И честно, Кира! Отвечай, как на исповеди!

– Сожаление, – произнесла я, игнорируя слово «убивая», ведь Воронцов-старший и неизвестно кто еще считали, что я не потерпевшая, а убийца. – Потерю. Она была частью меня. Я почувствовала, что потеряла кусок себя самой. Проклятый, дьявольский кусок, но все равно дорогой. Дорогой мне тем, что другого такого я больше никогда не найду и навсегда останусь с дырой. Умерла она, а пулевое отверстие теперь во мне.

Антон захлопал в ладоши.

– Кира – огонь! Огнище! Второй вопрос: что ты чувствовала, влюбляясь в Максима?

– Что он заполнит пустоту. Что у него такая же рана, как у меня, и они наложатся друг на друга, став единым целым. Я не чувствовала страха рядом с ним. Он не такой, каким был Костя. Костя был хорошим, а Максим хотел им стать. Но он такой же, как я. Он считает себя плохим, считает себя убийцей. Я тоже. А минус на минус дает плюс. И я желала нам счастья. Желала остаться в плюсе, если нам не суждено было умереть в оранжерее.

– Желала? А почему в прошедшем времени?

– Это твой третий вопрос?

– Ага! Не подловишь! Нет, Кира, вот мой третий вопрос: что ты сделаешь с убийцей своих сестер?

– Антон… еще одно слово про моих сестер, и я вызову оцепление к твоему подъезду.

– Ты не сотрудник бюро. И раньше-то стажером была, а сейчас погнали тебя метлой. Никого ты не вызовешь! Хочешь задать свой вопрос, отвечай на мой!

Выдирая с корнем окружающую меня траву, я не знала, что говорить, но мне пришлось ответить, когда в голове шепнула Алла: «Соври…»

– Предам суду, – ответила я, понимая, что впервые солгала.

– Эх, – вздохнул Антон, – вот ты и врешь. Но, – прижался он к камере глазом, – ты набрала пару баллов преференций за искренность в первых двух турах. Спрашивай, че ты там хотела, и разбежимся на время!

– Где похоронена Алла? Место, страна, координаты.

– А вот сейчас обидно! – надул Коровин губы. – Читала бы мой блог и знала. Я полгода назад об этом писал! И даже ездил… Ё-моё, такой кринж! Обалдеть, че она придумала! А ты реально не в курсах? Какой же ты следак, Кирыч?!

– Еще раз назовешь меня так, и пусть я бывший стажер, но друзья в бюро у меня остались.

– Кир, – поправился он, – я тебе не враг. Че, серьезно не знаешь про Алый лабиринт?

Я молчала, и он продолжил:

– Ее похоронили там, где она указала в завещании, – в Оймяконе. Воронцов склеп выстроил изо льда. Там же вечная холодина, а он еще установил дополнительные хладоустановки. Все ж такая громадина вышла!

– В Оймяконе?

– Это даже… поэтично, – задумался Антон. – И там лабиринт. Никто просто так к склепу не подберется. Фанаты, ну, – захохотал он, – то есть чтобы фрики не заваливались, такие как я!

– Ты там был?

– И не один раз, но не прошел лабиринт. Он занимает десять тысяч гектаров, а веревок проложено на пятьдесят километров только. Запутанный. Невозможно его пройти. А потеряться и замерзнуть до смерти – запросто.

– Потеряться?

– Думала, она устроит детский лабиринтик с тремя поворотами? Там знак еще огромный, типа свернешь и помрешь, сам виноват! Землю Воронцов ту выкупил. Делает что хочет. А вокруг такое… сама увидишь! Круче Диснейленда и фестиваля Бернинг Мэн!

– А кто-нибудь проходил лабиринт?

– Знаешь, Журавлева, – ответил он, – почитай-ка блог! Там есть все, что ты хочешь узнать, – захлопнул он крышку, и монитор передо мной погас.

Спустя двадцать минут я уже знала, что трое «туристов», отправившихся в Оймякон пройти к склепу дочери олигарха, получили обморожения. Один остался без трех пальцев, второй без стопы, а третий без кисти. Они провели в лабиринте неделю, пока их не отыскали поисковые собаки.

Из-за бурной лесной растительности эвакуация пострадавших с вертолета была невозможна, а внутри ледяных стен, судя по всему, установили глушилки, блокирующие любой радио– и спутниковый сигнал.

– И как я умудрилась ничего не знать про такое сооружение? Или, – быстро прикинула я, – хорошо, что я ничего не знала.

Хорошо еще было то, что Максим не звонил и не писал весь день. Я не знала, как его правильно разлюбить, чтобы спасти, не знала, согласится ли он на это. Да и вообще я не знала, есть ли еще у него та самая ненормальная любовь?

Или жизнь ему все-таки дороже?

Пусть это и жизнь, в которой нет меня.

Вернувшись домой, обнаружила, что в коридоре вкручена одна, но лампочка. Разбитые осколки зеркала убраны, кровь смыта, а с кухни доносится аромат не разогретой, а приготовленной пищи.

– Это что, опять токсин мне дурит мозг? – подняла я на руки Гекату и прокралась вместе с ней в сторону кухни.

– Кира, – услышала я на полпути голос, – это я, не пугайся.

– Камиль? Что ты делаешь?

– Ужин. Из трех блюд, – закрыл он холодильник. – Я, кажется, понял, что тут к чему. Все специи по три. Три вида молока. Три вида сыра.

– Слушай, я не успею поесть, – отдала я ему в руки Гекату. – А ты как раз присмотришь за хоряшей.

Геката вилась пушистым кренделем, желая спрыгнуть с незнакомых рук.

– Куда собралась? На тренировку?

– Нет, – ответила я, удаляясь в спальню.

– Нет, но?.. – ждал он продолжения реплики.

– Нет и все, Камиль, – вытащила я рюкзак. – И закрой, пожалуйста, дверь. Мне нужно переодеться, – раскидала я по углам комнаты балетки.

Он встал ко мне спиной.

– В поход?

– Ага.

– Далеко?

– Н-да.

– Надолго?

«Как бы не навсегда», – подумала я.

– Дверь, Камиль! – напоминала я, хватаясь за края последней майки, готовая ее сдернуть.

– Я подожду на кухне.

– Стой, – вернула я футболку на место и подошла к компьютеру, – на рабочем столе папка. Она подписана «СНЭВУВМВПИТС». Означает «самоубийства неясной этимологии, возможно, убийства, возможно, маньяк, возможно, природный или токсичный след».

– Покороче нельзя было?

– Я и назвала аббревиатурой. В ней экселевский файл. Он будет по ссылкам выкидывать фотографии и списки инфраструктур районов шести жертв, к которым добавился капитан Власов, и восьми, если считать Полину. Но она не умерла, а у меня там про возможных выживших ничего нет.

– Куда ты? – опустил он рюкзак обратно на матрас, пока я решала, поместятся ли в ручную кладь мои прошлогодние унты из оленьего меха. – Все равно узнаю. Один звонок, и мне доложат.

– Ты со мной не поедешь, Камиль. У тебя работа, практика, Геката, а я вольная птаха. Куда хочу, туда лечу.

– Надеюсь, ты летишь не к Гекате, – усмехнулся он, а я скривила губу. – У тебя спина изрезана и предплечье. Нужны перевязки и покой.

– Ты зашил предплечье, заклеил спину. Больничный не выписал, а значит, я трудоспособна.

– А дееспособна ли?

– Свой тест на психпригодность давно смотрел?

– Я пытаюсь помочь.

– А я пытаюсь, – кивнула я, – не дать вам всем погибнуть из-за меня.

– Думаешь, вернув из преисподней свое тело, ты не убьешь бабушку, мать и отца?

– Шантаж, – резюмировала я. – «Кроме тебя, у них никого нет – не ходи в клуб ночью», «кроме тебя, у них никого нет – не катайся с тюбинговой горки в лесу». Можно все под эту формулу подписать.

– Меня спасать не от чего, Кира, – ткнул он пальцем в висок со шрамом. – Я уже умирал.

В этом он оказался прав, и крыть мне было нечем. Если я решаю, как мне жить, то и он вправе.

– Сокращу твои расходы на мобильник. Оймякон, – ответила я, – склеп Аллы. Я еду туда.

– Прочитала блог Антона. А я все думал, когда же? – скрестил он руки.

– А ты читал?

– А кто тут следователь? Пришлось. Значит, решила испытать судьбу в лабиринте? Таких веревок нет, чтобы на все тоннели хватило. По моим оценкам, в нем суммарно более тысячи километров троп. Рация, мобильники, GPS работать не будут. Ты понесешь с собой провизию и воду, палатку для ночлега и топливо для обогрева. И сколько идти до усыпальницы, никто не знает.

– Ничего из этого не понадобится, – развернула я лист с переписанным текстом стихотворения, – это карта, Камиль. Ключ был на ошейнике Гекаты. Алла сама рассказала мне про юбки. Она оставила эти послания для меня. Ни для Макса, ни для Жени, ни для Воеводина, а для меня. Ты был прав.

– Я просил расшифровать текст, а не бросать кубик снова на ее игровом поле.

– Она гений, да? Умерла, но ее игра все живет и живет.

– Надеюсь, Кира, тебе не придется умирать, чтобы выиграть.

– Но ты не проиграл, – кивнула я на его шрам, – ты выиграл жизнь.

– Соперник поддался. Ты сама это знаешь. Алла не такая.

– Она мой Стив, – сгребала я в рюкзак термобелье, фонарик, свечи, надувную подушку для перелета, шерстяные варежки и носки. – Ты хотел знать правду обо мне, напарник, так вот она: я слышу шепот Аллы в голове и вижу в отражениях зеркал мертвых сестер. И не уверена, что дело в токсине. Аллу никто не травил, как мою маму или бабушку. Они… просто такие.

– Готовишься принять эстафету?

– Хочу сделать что-то, пока бегу, Камиль. Хоть что-то хорошее, пока…

– Хватит, – забрал он у меня рюкзак. – Ты сама говорила, что напарники должны прикрывать друг другу спины. Я еду с тобой.

– Но мы больше не напарники.

– Значит, еду в отпуск.

– Хорошо, Камиль. Но помни, стоя у меня за спиной и прикрывая: я все равно могу тебя убить. И в склепе Аллы появится новая могила.

Он не задумался ни на минуту:

– Закажу такси. Нужно собрать снаряжение. Иди поешь.

– Что приготовил?

– Жареную рыбу. Сегодня же четверг.

Что ж, посмотрим, какой стороной ляжет фишка в этот раз.

Глава 16

У меня шесть, у него четыре

Только вот после ужина фишка легла входящим звонком от Воеводина. Камиль включил громкую связь, ответив на звонок одним словом:

– Здесь.

Я закатила глаза: «Ну а где? На Солнце, что ли? Здесь…»

В последние дни Камиль выглядел еще более небритым и заросшим. Он постоянно менял расположение очков: то закидывал их стеклами на загривок, то, вспоминая, что его лицо с обратной стороны, возвращал на переносицу. Но если он не побреется и не подстрижется, рано или поздно и я не разберу, где у него подбородок, а где затылок.

– Камиль, Кира с тобой? – спросил Воеводин.

– Она здесь.

Отлично, я там же, где и Камиль. В варианте «г» моего теста на профпригодность с оттенками и сроком годности в сферах герл-карьера-жизнь.

– Полина Огонькова пришла в себя после операции.

– Дала показания? Что в них?

– Нет. Молчит. Сразу плачет, когда к ней подходят представители полиции, адвокаты и даже родители. Со мной тоже не стала беседовать, но, узнав, что я из бюро, сказала, что будет говорить с Кирой. Попросила позвать ее очень срочно. Телефона у Огоньковой нет. Родители ее оберегают от любой информации.

– Меня уволили. Я не могу брать показания.

Услышав мой голос, Воеводин добавил:

– Теперь это плюс, что ты не работала у нас. Ты стажировалась по временному договору. Полина боится полиции. Думает, ей никто не поверит.

– То есть? – резанул по мне взглядом Камиль. – Есть связь? Между ней и Кирой?

Выждав пару секунд, вздохнув, Воеводин произнес:

– Алла Воронцова – вот их связь. Полина Огонькова ее знала. Кира тоже. Уверен, Полина хочет об этом рассказать и… что-то чуть больше этого.

– Что требуется выяснить? – спросил Камиль с минимальным уровнем эмоций. – Есть план? Будет нужна прослушка?

– Так точно. Через микрофон ты подскажешь Кире, какие задавать вопросы. Главное, дать Огоньковой возможность высказаться. Пообщаться с Кирой как с подругой.

– Ясно, – кивнул Камиль.

– У меня отпуск, – встала я из-за стола, принимаясь за мытье тарелок. – Полина еще слаба. Пусть поправится. Как подруга я поболтаю с ней позже.

– У токсина отпуска нет, Кира. Ты на меня обижена, я понимаю…

– Вовсе нет, – выдавила я в три раза больше моющего средства, чем было нужно, – я не обиделась, и вы не понимаете. Ни Полю, ни Камиля, ни меня.

– К несчастью, Кира, у нас с супругой не было детей. Надеюсь, однажды ты напишешь учебник «Психология родителя. Первый курс», и я его прочитаю.

«“Психология криминалиста”! – сдавила я губку, выжимая концентрированные слова Воеводина. – Да чтоб этот учебник провалился!»

Я ненавидела сейчас всю криминалистику разом. Я не следователь! Я чье-то дело, чья-то цель, загадка, преступница и жертва – я сразу все в этой истории, и сколько еще во мне осталось не облитых чужими слезами и кровью страниц?

Воеводин повесил трубку. Камиль облокотился спиной о мойку и не отходил, пока я раз за разом швыряла губку, то вытирая кран, то плитку, то намыливая одну и ту же вилку раз за разом.

– Кир, – остановил он мыльню в мыльне, когда я отполировала дерево столового прибора так, что чуть не довела его до состояния щепки.

Камиль выключил воду и забрал у меня губку. Помня, как я пробовала выколоть Максу глаз, я спросила:

– Ты знаешь, какие травмы у Максима?

– Знаю.

– Скажи мне.

– Порезаны ладони, предплечья, полностью отсечены две фаланги левого мизинца, – словно зачитывал он заключение о вскрытии. – Отрубленная часть обнаружена за комодом у стены. Нервные и сосудистые окончания восстановлению не подлежат. Следы разложения тканей привели к ампутации.

– Ампутации?

– Мизинца.

– Геката… – вспомнила я, как хорек скребся лапками под шкаф.

Еще немного, и она полакомилась бы пальцем своего бывшего хозяина.

– Закаленной сталью своих ножей я отрезала ему палец? Насовсем? И он… разложился у меня за шкафом?.. – Плохо прикрепленная раковина скрипела, пока я впивалась в нее руками. – Воронцов прав, я могу убить его… решив, что он душит меня, когда он будет всего лишь накидывать мне на плечи шарф. Камиль… пожалуйста, ты можешь уйти?

– Думаешь, сможешь отсечь и мне что-нибудь? Не забывай, Журавлева, я все-таки учился на Ракиуре и могу причинять боль прикосновением пальцев.

– Опять про пальцы! Можно не сейчас?!

– Можно, – направился он в прихожую. – Я к Огоньковой. Тебя ждать, напарник?

– Нет, – не оборачивалась я.

– Как скажешь. Желтую прессу только завтра не покупай.

– Шантаж и давление?

– Это ты читала главу пять, я ее только пролистывал.

– Главу шесть! – резко обернулась я. – Когда вы уже запомните!

Схватив куртку, я рванула следом за Камилем, косо поглядывая на комод, у которого отрубила Максиму фаланги.

– У меня на ноге шесть пальцев, а у Макса на руке теперь четыре.

– Значит, суммарно у вас как у всех нормальных людей, – резюмировал спокойным тоном Смирнов и протянул мне свою вельветовую куртку с мягкими коричневыми заплатками на локтях.

– У меня есть.

– Под твоей будет заметно.

– Что именно?

– Прослушку. Бригада уже подъехала.

И он не пошутил. В паре улиц от больниц был припаркован служебный минивэн, на который я уставилась, как олень на фуру в свете фар. Сразу вспомнилась пострадавшая Наталья, вышедшая на трассу с гитарой.

Камиль объяснял, что будет происходить:

– Два провода. Я спущу их вдоль боков и закреплю скотчем на спине. Адаптер будет спрятан за поясом. Телесный наушник у тебя в ухе. Говори о деле, ничего лишнего. Главное, выясни, зачем она позвала тебя. Кира… Кир? Ты готова? Ты меня слушаешь?

– Вы извращенцы? – протянула я руку к машине. – Хотите, чтобы я зашла в белый минивэн и повернулась к кому-то спиной?! А ничего, что примерно на таком же белом меня похитили? Ничего, что мне… то есть… короче, у меня изрезана спина?!

– Черт, – согласился Камиль, – посттравматический синдром. Ты танцевала с Максимом, когда произошел штурм в той лесной избе. Не думал, что тебя это тронуло.

– Это была защитная реакция! И вообще, у меня есть сердце, Камиль. Я еще не труп.

– Закреплю технику сам. Поворачиваться спиной не надо. Вон парк. Идем туда.

Камиль поставил чемодан с оборудованием на лавку в сквере. Он озирался, а я смотрела на прогуливающихся мамочек с колясками и пару бабулек с пекинесами.

– Пошли в туалет. В кафе, – предложила, решив, что людей слишком много.

Камиль вытащил из нагрудного кармана чехол, извлек скальпель и зафиксировал им дверь, чтобы никто не вошел в женский туалет, где мне установят записывающее оборудование.

Я сняла его вельветовую куртку и несколько замедлилась в движении, чтобы стянуть через голову футболку. То есть три.

– Не нужно, – остановил он мои руки. – Я закреплю прямо так. Готова?

Он оттянул край футболки, потом еще один и еще.

– А я думал, ты наконец-то набрала пару кило, а ты набрала пару маек.

– Такая мода.

Я зажмурилась, но Камиль произнес:

– Не закрывай глаза. Я сам.

Камиль установил прищепку под тканью на ободке спортивного топа, ни разу не прикоснувшись к коже. Мягкий медицинский скотч сковал меня полосками зебры возле ребер слева и вниз по мышцам пресса. Прохладный провод скользнул по пояснице вдоль границы джинсов.

Все это Камиль проделал, закрыв глаза.

– Аккумулятор, – комментировал он. – Я надавлю и спрячу его в брюках. Теперь скотч для надежности.

Рулон скотча облетел вокруг моей талии пару кругов.

– Дышать можешь?

– Хуже, чем в корсете. А как снимать?

– Срежу. Быстро. Ты не почувствуешь скальпеля.

– Начувствовалась уже на всю жизнь…

Я кивнула, возвращая его куртку на плечи.

– Вот, вставь в ухо, – протянул он передатчик. – И волосы распусти, чтобы прикрыть.

Я стянула резинку с макушки, раскидывая пряди по плечам. Камиль поправил с той стороны, где из петли торчал кругляш объектива размером с монетку.

– Ты встречаешься с подругой, Кира. Остального для тебя не существует. Забудешь про оборудование, и никто ничего не заметит.

Я вышла из туалета, вышла из такси, вышла из арки между домов, сворачивая в сторону больницы. На перекрестке бабушка продавала гладиолусы, и я купила все пятнадцать белых цветов.

Через наушник услышала голос Камиля:

«Не трогай ухо, не тереби волосы. Успокойся».

– Меня кроет, Камиль, – шла я через проходную. – То, что она сделала с собой… я тоже могу? Я тоже скоро вылью себе на голову что-то расплавленное на газовой плите?

«У тебя электрическая», – ответил наушник.

– Скажи, дело хоть движется? Что по белому минивэну, который похитил нас с Максом?

Наушник прошуршал:

«Автомобиль зарегистрирован на старую фирму ООО «Кастрюльная», принадлежавшую Константину Серому и Максиму Воронцову. Их айти-компания, где они внедряли проект приложений для умных домов».

– Минивэн был угнан?

«Заявление об угоне не подавали. Не отвлекайся, Кира. До Якутска лететь семь с половиной часов. Будет время обсудить».

Возле палаты Полины на черных офисных стульях сидели двое охранников. Я представилась и протянула паспорт:

– К Полине. К моей подруге, – добавила я, – она хотела меня увидеть.

Охранник провел металлоискателем вдоль расставленных рук и ног.

«Без паники, – шуршал наушник, – у тебя все из пластика».

– Снимите бейсболку, – попросил меня бодигард.

Промяв шапку, он вернул ее.

– Дизайнерская вообще-то! – недовольно закатила я глаза.

«Отлично, – подбодрил Камиль, – играй роль, как в учебнике… ну, знаешь в каком».

Меня провели в палату. На широкой постели с толстым матрасом лежала Полина. Голова у нее была забинтована, а сверху она нацепила яркий розовый парик. Отложив пульт, она радостно вскрикнула:

– Кира! Ты пришла!

– Привет, Поль, – положила я цветы рядом с ней, – ты как? Тебе не больно?

– Все неплохо… вроде бы. Говорят, волосы расти с левой стороны не будут. Я вот примеряю, – повернулась она к целой коробке париков. – Какой цвет мне идет?

– Тебе все пойдут.

– Будешь? Угощайся, – кивнула Полина на виноград. – Его Максим принес! Такой он заботливый у тебя!

Я повернулась к протянутой ею миске, и мое ухо чуть не выплюнуло наушник, так громко я начала задыхаться и кашлять.

«Кира, что? Ничего не ешь и не пей! Так, к тебе заходит группа!»

– Нет! – выкрикнула я. – Это виноград! У меня аллергия! Аллергия… на сорт «Дамские пальчики»…

«Отбой!» – дал указание Камиль.

– Я не знала, прости, – Полина поскорее отодвинула миску. – Макс грустный был, когда пришел. И рука у него перевязана. Вы что, с мотоцикла упали? У тебя вон тоже бинт торчит и запястья красные.

– Это от стяжек.

– От стяжек? Ну, вы даете…

«Кира, – напоминал Камиль, – переходи к сути, узнай, что она хотела тебе сказать?»

– Поль, знаешь… я у тебя нелегально как бы нахожусь.

– Это как?

– Воеводин меня уволил.

«Ты не работала по трудовой», – комментировал Камиль.

– За что? Почему? – схватила Поля меня за руку. – Ты ведь спасла столько людей с катера «Инфинити»! Они бы разбились, вылетев на берег!

– Ну… я провалила дело. От меня сплошной ущерб. И я… много истерю, – уклончиво описала я инцидент с Максимом.

– Я тоже люблю поплакать или посмеяться. Но мне выписали таблетки, поэтому я веду себя нормально. Это хорошо, что тебя уволили.

– Ага…

– Я не в том смысле! Я не хочу с полицией говорить… я их ненавижу.

– И я… – хмыкнула я, – диплома у меня нет, опыта нет, – вошла я в роль, – они меня при трех… даже пяти юристах выпроваживали! Прикинь? Как самую злостную преступницу! Наручников не хватало только! В следующий раз стяжки с собой захвачу!

«Переигрываешь…»

– Не важно, – отмахнулась я, – плевать мне на работу! На стажировку! На Воеводина! На трупы Камиля, на пленки Кости, на сайт Антона… и на… – но плевать ли мне было на Макса? – Мне только девятнадцать… Еще наработаюсь! Еще настрадаюсь по парням, что-то найду, что-то потеряю, но не вернусь в бюро. В особняке Страхова остался весь мой страх, и мне плевать на их проблемы! Можно? – попросила я померить один из париков, и ошарашенная, но восторженная моим манифестом Поля сунула руку в коробку и протянула мне парик со стрижкой каре почти седого, платинного оттенка.

– О боже… – выдавила Полина, не сводя с меня распахнутых глаз, – как ты на нее похожа… Вон зеркало… сама посмотри, – протянула мне Поля зеркало на высокой серебристой подставке.

«Кира, не смотри в зеркало. Сними парик… Кира, ты слышишь. Сними его».

– Но я хочу увидеть это…

Зеркало уже было передо мной. Камиль видел отражение через камеру, пока я не смела поднять глаза выше.

«Кира, ты не она. Ты не Анна и не Алла, ты Кира».

– Анна? – спросила я, робко коснувшись кончиками пальцев мягкой границы каре.

– Нет, ты как Алла… – подсказала Полина, не подозревая, что я веду синхронно сразу два диалога. – Как ты на нее похожа…

«Ты другая. К счастью, ты совершенно другая. КИРА!» – рявкнул наушник.

Вздрогнув, я выронила зеркало, и оно рухнуло мне под ноги, разбиваясь о белую плитку кафельного больничного пола. Сразу же вбежала охрана.

– Пошли прочь! – закричала Поля, и я только сильнее закрыла руками уши. – Кир, ты как? Ты шума боишься, да? У тебя тоже посттравматический синдром, да?

В мыслях у меня прозвучал голос Максима: не пост-, а сейчас-травматический синдром. Подумав о нем, я улыбнулась, и Поля, решив, что все в норме, сунула руку под матрац, выуживая что-то.

Она подвинулась ко мне на самый край кушетки и перешла на шепот, озираясь по сторонам:

– Я кое-что отдам тебе. Мне принесла помощница по дому.

– Что отдашь?

– Что-то… страшное. За гранью, понимаешь?

– Понимаю, я сама одной ногой там, – отшвырнула я кусок зеркала.

Полина уже не могла остановиться:

– Она сказала про корону, сказала, что мою голову покроет золотой обруч, – скривилась Поля от боли. – Она подарила мне ее год назад! Корону, которую я расплавила на плите! Это был ее подарок, Кира? Ее подарок мне! Аллы! Аллы Воронцовой!

Полина держала в руках столь знакомые мне рисунки, не пойми какой наукой созданные. Она протягивала уравнение собственной смерти.

Глава 17

«Селфяш с чукурушкой»

«Кира, – шуршал наушник, – спроси, кто-нибудь еще получал такие?»

– Мы получали, – шептала я, – у нас есть такие. Они висят на пробковой доске в кабинете Воеводина…

– Кира? Ты здесь? – помахала мне перед глазами ладошкой Поля, вспоминая прошлогодний день рождения. – Корона была классной. Из чистого золота, такая два миллиона стоит. Я подумала, на листе поздравление, ну типа, Алла вся такая оригинальная и решила мне открытку нарисовать. Конечно, я ничего не поняла, чего она там имела в виду, но корону оставила.

– Ты помнишь? Можешь повторить, что она сказала, когда дарила корону и… открытку?

– Сказала: «Вот карта к твоему спасению», ну и сунула мне свои каракули.

– «Карта к спасению»? Уверена?

– Я точно помню. Слово в слово. Думала, будет квест, какая-то игра в казаки-разбойники, только для взрослых, но нет. Отдав подарок, она ушла. Ты же, ну… – неловко теребила Поля простыню, – ты была там. Вы с Максом оба были, когда Алла… и все такое… Может, ты знаешь, что это за карта? И как она меня спасла, если со мной вот такое случилось? – ткнула она в бинты на голове.

«Не отвечай ей. Уходи», – хрипел наушник.

– Я уже видела такие рисунки…

«Огонькова не должна ничего знать. Дело засекречено. Уходи, или я отправлю к тебе группу».

Стукнув себя по уху, я замотала головой, слыша теперь только помехи.

– Ты видела? Где?..

– Таким же уравнением Алла описала смерть.

– Чью?

– В последний раз… свою.

Выйдя из больницы, я побежала. Камиль стоял сразу за аркой, и я врезалась в его грудь. Он пытался закрыть собой витрину продуктового магазина, но именно туда – внутрь расплавленного стекла – убегали Ира с Мирой. И вместе с ними «Алла», держа обеих за руки.

Камиль сорвал с меня платиновый парик и взлохматил волосы, пробуя увести подальше, словно плаксивого ребенка, который требует купить мороженое или шоколадку, не в силах оторваться от витрины.

Щелкнул латекс. Горячая ладонь Камиля опустилась мне на глаза. Рука все приближалась, и я видела только необычный рисунок его линий жизни, впаянных в кожу. Такие они были красные, словно ожоги.

Камиль свернул пару раз в подворотню, останавливаясь за гаражами. Только теперь он убрал руку у меня с лица. Диким зверем я учуяла свободу. Оставалось только избавиться от тисков.

Блеснул скальпель из его чехла, спрятанного у локтя. Я не шевелилась, чтобы он не срезал чего лишнего, но Камиль и так все «видел». Он быстро удалил провода, клейкую ленту и выдернул адаптер почти у меня из трусов.

Кожа из-за скотча была влажной. Горячая рука Камиля парила над ней летающей тарелкой, высушивая, как тысячу лет испытывающие жажду инопланетяне в НЛО.

Я сунула под нос Камилю рисунок с уравнением смерти Полины Огоньковой.

– Вместе с этим теперь их семь.

– Кира… мы ничего не могли сделать.

Я металась между гаражей, пиная железные ограждения, пока на одном не появилась вмятина.

– Кира! – оттащил меня Камиль. – Перестань!

– Рисунки, Камиль… они висели, пришпиленные к пробковой доске у Воеводина полгода… Он увидел их впервые, когда Алле было всего шесть лет!

– Ты тоже видела такой на ее двери, Кира. Никто не может решить их!

– Мы должны были… на них наши трупы, Камиль! Семь рисунков… семь самоубийц! Дело о шести самоубийствах, Камиль… это не случайность. Алле было шесть лет, и она тогда уже знала, что они умрут!

– Не совсем так, – поправил Камиль. – Она знала, что ты будешь рядом с ними, когда они умрут. Ты будешь в центре всех этих смертей. И это хорошо.

– Еще одно слово, Камиль, – терла я глаза, чувствуя, как в них лопаются сосуды, – и я тебе врежу.

– Хорошо, – добавил он, – что рисунков не двадцать пять и сто сорок. Значит, больше никто не умрет.

– Уверен? – Уловив момент, я снова пнула металлическую коробку. – Сколько таких она отправила в письмах, знаешь? Полине подарила сама… назвала их… картой к спасению… Типа, вот тебе схема, как ты сдохнешь, не поймешь ее – твои проблемы! Ты – труп!

– Я доложу Воеводину. Он проверит. Сравнит ДНК карты с образцами крови жертв.

– Не надо быть Воеводиным, Камиль, чтобы понять – они совпадут!

– Пусть так. Все равно неизвестно, что заставило их сделать это. Почему они… поступили так. Воронцова мертва.

– Уверен?

Его плечо дернулось, и теперь уже Камиль пнул ботинком по камню под ногами, пытаясь унять приступ.

– Уверен. Лично делал ее вскрытие.

– Ты? Копался в ее… голове?

– Все как у всех. Обычный труп. Никаких аномалий не выявлено. Кроме особенностей крови.

– Она была черной?

– Золотой. Только сорок людей на планете имеют такую кровь. Ее называют «золотой». Кровь с нулевым резус-фактором. Если тебе это важно, попади вы с Воронцовым не в сердце, а в ногу, в любую крупную артерию, ее бы все равно не спасли. Такой крови для переливания ни у кого нет, а любая другая убила бы ее.

– Алка… – закрыв лицо руками, я обессиленно рухнула на бордюр, – что ты хочешь мне сказать? Ее стих, рисунки… Камиль, – не могла я унять зуд в глазах, – ты хоть представляешь, каким был бы мир, если бы она не умерла?

Он опустился рядом, прикоснувшись своим плечом к моему:

– Иногда я думаю, каким был бы мир, если бы вас было четверо.

– Четверо? Ты про моих сестер?.. Я тебе точно врежу! – замахнулась я, но Камиль перехватил руку, сдавливая запястье.

Мне было больно от старых ран после стяжек, но я даже не поморщилась.

– Они были детьми, Камиль! Им было всего десять!

– Кто-то или… что-то решило их забрать. И Аллу тоже.

– Мы с Максимом убили ее, чтобы спасти остальных!

– А десятилетних девочек – не вы?

Сумев наконец-то выкрутиться, я оттолкнула его со всей силы. И еще раз, и снова. Камиль пятился, дергался, но не пытался защититься. Он выглядел даже надменно, позволяя мне нападать на него, и мои атаки становились все агрессивней и жестче. В какой-то момент взгляд Камиля стал обеспокоенным, и, не успев понять, что случилось, я получила три тычка пальцами.

– Твои глаза. Капилляры лопаются.

– Сейчас я лопну твои! – замахнулась я кулаком, но получила три пальцевые атаки: в переносицу, ладонь и под лопатку.

Скорость была столь быстрой, что невозможно было рассмотреть его руки и хоть как-то защититься. Я почувствовала слабость во всем теле, и у меня подкосились ноги. Раненым зверем (или зверем с ярким, торчащим из шкуры дротиком) я плелась по подворотне, хватаясь руками за деревья, капоты машин, спинки лавочек. Темные пятна перед глазами полностью закрыли обзор. Падая, уходя в черное зеркало, я услышала Аллу: «Найди меня, Кирочка… найди меня».

Чувствуя, что прихожу в себя, я ощутила запах формальдегида. Что-то жесткое под всем телом. Глаза словно засыпало песком и заволокло коркой. Растирая их руками, я попыталась сесть, когда за спиной зажглась тусклая настольная лампа.

– Очнулась? Вот, выпей.

– Я в морге?

– Пока нет.

– Мы у тебя дома? – За мелькающим серой тенью Камилем я разглядела его старый ковер с истоптанной «evoL». – Что произошло? Ты… – вспоминала я, – ты на меня напал со своими тычками!

– Пришлось тебя остановить.

Он надавил рукой мне на лоб, чтобы я опустила голову обратно на кушетку.

– Компресс, – протянул он ватные диски с чем-то коричневым.

– Пойдет! В глазах песок! – позволила я положить диски себе на веки. – Что за чай? – принюхивалась я к травяному аромату.

– Из жабьей клоаки и голубиного зоба, – надавил он рукой на лоб снова, чтобы я не дергалась.

Но я лежала смирно, не поверив в эти издевки.

– Зачем ты стреножил меня? Ты заслужил, сам знаешь. Природа или кто-то за нее избавляется от нас… таких, как Алла. А если бы это были твои дети? Твои Ира, Мира или Алла?

– У меня нет детей.

– Повезло планете, да?! Ты же социопатный социопат! Как я… Ты ведь так думаешь?

– Я не думаю, а делаю выводы. Ты напала на Максима, сегодня на меня. И я до сих пор уверен, что твой Стив в голове приказывал тебе швырнуть нож не в бак «Инфинити», а в бухого парня, который тебя оскорблял.

– Я на тебя напала? Не выдумывай! Ну, толкнула пару раз, как девчонка, за то, что ты про моих сестер такое брякнул. Осталась только я, Камиль. Из всех четверых. Прибей тогда уж и меня, чтобы миру спокойней жилось. Чтобы природа не избавлялась от таких, как я и Алла.

– Мир сделает это сам.

Наконец-то сумев сесть, я сняла с глаз ватные диски. Голова больше не кружилась, песок в глазах растворился. Слева на столике с колесиками возвышалась коричневая банка с надписью: «жабья клоака и голубиный зоб».

– Я тебе не соврал, – ответил Камиль, когда я перевела взгляд с банки на него. – И про это тоже не буду, – выставил он перебинтованное предплечье.

Рукав его широкого бежевого свитера был оторван. Кожа перетянута тугим бинтом.

– Кто это тебя так?

– Надеюсь, Стив.

– С-стив… то есть… я?

– Что-то в тебе, Кира. Что-то, с чем ты не можешь справиться. И не контролируешь.

– Но я не помню… – подобрала я оторванный рукав свитера, что валялся на полу.

Бежевая пряжа топорщились на меня оторванными сухожилиями.

– Ножом?.. – еле смогла я выговорить всего одно слово.

– Стеклом. Битой бутылкой, которую ты подобрала за гаражами.

– Этого не было… я этого не делала…

– Ты не помнишь?

– Камиль… – прижала я к груди оторванный рукав, – я не помню тот день тоже… тот пикник с сестрами… Что, если ты прав?! И Максим… он же постоянно намекает мне… Что я за монстр, Камиль? Какой я, к черту, следователь, если убиваю людей?!

– По закону ты никого не убила.

– Я напала на Макса, на тебя… и, – сделала я глубокий выдох, – в того парня я тоже хотела швырнуть ножом!

– Голос? Он тебе говорит?

– Как всем шизофреникам! – бодро улыбнулась я.

– Или гениям.

– Камиль, обещай по старой дружбе, что не замаринуешь в банке мои мозги, когда сделаешь вскрытие?

– Не говори ерунды.

– Может, это Стив говорит во мне? Или Алла, или проклятый геном, от которого избавляется планета? Или все это мои слова, Камиль?

Я ждала, что он отойдет подальше или хотя бы включит свет поярче, но Камиль ответил, опустив голову:

– Думаешь, я никого не убил? Или Воеводин?

– Но ты говорил, что никого. Ты соврал?

– Прочитаешь правду в мемуарах, – поднял он с пола учебник «Психология криминалиста. Первый курс», сунув мне его в руки. – Это твое призвание. И предназначение. Ты не должна покидать бюро.

– Мой потолок – уволенный стажер.

Направив взгляд вверх, Камиль улыбнулся:

– Заешь, как она говорила?

– Анна… Та девушка с Ракиуры?

– Да. Она говорила: «Пока кто-то видит потолок, другие через потолок увидят небо».

– Ты не смотрел на меня полгода.

– А потом увидел небо, Кира. Если Воеводин что-то и вдолбил мне в голову, то это та самая вера.

– А сказал, что веришь только тому, что видишь.

– С недавних пор прозрел.

– И ты мне веришь, Камиль? Веришь, понимая, на что я способна?

– Верю в тебя.

– Потому что я похожа на Анну?

– Теперь я понял, ты другая. К счастью, совершенно на нее не похожа.

– Потому что она… – ждала я, что он закончит фразу.

– …потому что она была хладнокровной убийцей.

Во всей этой мешанине из аллегорий и исповедей, в принятии и жертвенности я наконец-то рассмотрела настоящего напарника – ученого, друга, выживальщика. Такого же, как я, – искателя подтверждений и фактов, того, что его вера – доказательна, что через потолок мы видим небо. А будь он Воеводиным, то рассмотрели бы на небосклоне даже звезды в разгар обеденного полудня.

– Тогда, Камиль, – сунула я учебник себе в рюкзак, – до вылета в Оймякон несколько часов. Пора в наше небо, которое где-то за потолком.

В своем доме, заваленном книгами, коваными деталями, паяльниками и банками с замаринованными в формальдегиде органами, Камиль ориентировался как паук в паутине. Раз – схватил походное оборудование, два – моток альпийской веревки, три – ледоступы, красный пуховик, горнолыжные брюки.

Я ждала Камиля в его кабинете. Сев на пол, уперлась руками в колени, рассматривая две картины на стене: с холодным пляжем и с кустом красных роз. Одна холодная, серая, бесцветная, а вторая – пышущая жизнью и красками.

Так и хотелось уткнуться носом в розы.

И почему в прошлый раз я попросила не трогать меня пять часов, пока сидела и рассматривала их?

– Едем, – заглянул Камиль. – Выкупил предпоследнее место на десятичасовом рейсе.

– В Якутске сезон? – удивилась я. – Кому туда надо?

Мы с Камилем договорились, что будем есть и пить все одинаковое. Пользоваться одной и той же зубной пастой, делить жвачку из одной упаковки.

– Все, что ты берешь в рот, должен взять я тоже, – говорил Камиль, а я еле сдерживала хохот.

– Ты слишком давно разведен.

Мы сидели на синих пластиковых креслах в зоне вылета. Громкоговоритель трещал музыкальным переливом, а после под потолком разносилось протяжное женское эхо, но понять слова могли только заядлые путешественники.

Слова превращались в единое, ни с чем не сравнимое пение аэропортовых джунглей.

– Ты обещал, что расскажешь про минивэн. Что нашли? Чашку от кофе проверили?

– Сократив пятидесятистраничный отчет до одного слова, отвечу: ничего. Отпечатки мужчины в масках не оставили. Кофе продается в более чем десяти тысячах кофейнях. И сироп, и молоко. А бургеры на ближайшей заправке. На стяжках только ваши с Максимом биообразцы.

– А помада? Там женская помада была.

– Идентифицировали. Цвет номер двадцать два, «Спелый гранат». Старая. Судя по химическому составу, просрочена на десять лет.

– Меня ограбили… – сделала я вывод.

– Когда, кто и как? – скучающе спросил он.

– Камиль! Я серьезно! Десятилетней давности помада номер двадцать два! Точно такая хранилась у отца в гараже. Я держала ее в кулаке в тот день, когда сестры погибли. Я не разжимала руку полгода… даже во сне! Я сказала, что это «улитка».

– Улитка?

– Я так запомнила. Мне журавль приснился во сне и сказал «улика», а я запомнила как «улитка». Мне было десять! – подскочила я с кресла, пока над нашими головами женский голос пел песню о начале посадки на рейс в Якутск.

– Алло! Пап! Это я, привет! Па, я по работе звоню. По делу. Вы как? – начала я не с того.

– Все хорошо, Кира, все нормально. Ты там как? Давно фотографий с балкона не присылала.

– Точно! Пришлю… Я в отпуск еду.

– С Максимом? Молодцы!

– Нет, с коллегой. Максим… не может.

– Что за коллега? Воеводин? Мне надо переживать из-за этого?.. У тебя дефицит общения с отцом, так бы сказал мой психолог.

– Па-а-а-ап, не с Воеводиным. С Камилем Смирновым. По делу и в отпуск заодно. Слушай, па, тут наш рейс объявляют, можешь в мою комнату сходить?

– Могу, – услышала я шум шаркающих тапочек, – все, в комнате.

– Открой ящик письменного стола. Там коробка из-под конфет. Что внутри?

– Красная коробка?

– Да! Что в ней? Что ты видишь?

– Ничего. Она пустая. Совсем.

– Уверен?

– Стою, трясу ее.

– А рядом посмотри, там нет… кулона с золотым шаром и женской помады на нитке из крапивы?

– Ничего такого нет. Тетради, ручки, фотографии, но кулона и помады нет. Может, в другой коробке?

– Может, я с собой забрала и забыла… пороюсь у себя. Спасибо, па. Передавай маме привет…

– Обязательно, а куда в отпуск летите-то?

– В экстремальный тур, пап. Что-то типа игры «Последний Герой».

– Ничего себе. Ты аккуратней. Как только Камиля уговорила на эту игру?

– Наверное, надеется выиграть.

Мы остались последними в очереди на посадку, а в самолете наши места оказались разбросаны по салону.

– Украли, Камиль! Все, что было в коробке! – нависла я над его креслом, истерично вещая на весь салон. – Кулон украли… А там внутри пыльца от Аллы, которая память возвращает. Она отдала мне ее в парнике, – отодвинулась я, чтобы пассажиры по соседству смогли убрать вещи на верхние полки.

– Девушка, не мешайте, займите свое место, – буркнул небритый мужчина в ушанке.

– Отдала мне ее в парнике, – повторила я в два раза громче, чтобы ушанка не помешала ему расслышать, – перед тем, как я ее убила.

– Стюардесса! – вскинул мужчина руку с торчащим пальцем, что уже мерещился мне в манящей дреме… отрезанным и законсервированным в одной из формальдегидных жиж Камиля.

Я затрясла головой, прогоняя бред.

– Кира, – поднялся Камиль, – мы так в Оймякон не попадем, – усадил он меня в свое кресло.

Подошла бортпроводница в сопровождении охраны. Камиль показал им свое удостоверение.

– Работаем над делом. Это срочно. У вас не будет двух мест рядом?

– Отлично! – билась я о плотно прижатую к туалетной стенке спинку кресла, которая не откидывалась. – Семь часов даже не поспать!

– Отставить истерику. Написал Воеводину о краже. Он проверит.

– Отставить! – передразнила я. – Кто-то красит губы той же помадой, что и мои мертвые сестры, и подкидывает мне отпечаток губ в подвал, пока я связана стяжками!

– Простите, – нагнулась к нам бортпроводница, – вы не могли бы «работать» над своим делом потише. Вы пугаете пассажиров.

– Пугаться надо, когда уравнение собственной смерти видишь на двери в хату! – обрадовала я ее.

– Пересадите их! – начали требовать пассажиры хвостовой части, и нас с Камилем отправили в бизнес, а потом и в первый класс.

– Учебник? – скептически покосился он. – Опять «Психология криминалиста»? Когда я уже перестану вестись на твою драматургию?

– Гениальная вещь! Первый курс – первый класс, – взяла я с серебряного подноса стеклянный фужер с латте, половину которого уже выпил Камиль.

– Рад, что у тебя улучшилось настроение.

– Мое настроение такое, Камиль, потому что Она и Он или Они, те, кто делают все это, скоро ошибутся. Могут тырить мою помаду и пыльцу, у меня еще есть, – коснулась я кулона на шее, – могут похищать и запирать меня в погребе и поить моим любимым кофе, могут токсин мне подсыпать, – смело выпила я латте почти залпом, – рано или поздно они промажут мимо цели. Метнут свой ножик, а он ударится рукоятью и отскочит. И тогда я подберу его. И тогда наступит моя очередь для ответного броска.

К счастью, я скоро уснула. Помню, что Камиль передал мне плед, а после – только темноту и мои кошмары. Снова журавль, застрявший в паутине. Снова девушка с моим лицом на прозекторском столе и раной на том самом месте, куда я клеила сотню пластырей.

– Ты опять… со своим пальцевым тай-чи… ты меня усыпил?

– Тебе был нужен сон.

– Как ты это делаешь?

– Нужно долго учиться. И скорость ударов должна быть равна одной секунде на все три. От четырех ударов – смерть. От пяти – воскрешение. Но это миф. Сердце и легкие запустить можно, но не мертвые нейроны. Я пробовал много раз. На трупах.

Бортпроводница, мимо которой мы медленно двигались на выход после приземления, стояла с зеленым лицом:

– Будем рады видеть вас снова на борту нашей авиакомпании…

– Ехать нам на поезде в обратную сторону, Камиль!

У меня никак не получалось вызвать такси. Все пассажиры с нашего рейса хлынули в зону прокатных машин, а кому не хватило или не было брони, успели расхватать свободные попутки. Отовсюду слышался гомон иностранной речи.

Мы с Камилем не понимали, что происходит.

– Может, фестиваль зимней рыбалки? – предположил он.

– Сейчас июнь.

– Ты заставила меня взять с собой унты и ледоступы, а тут плюс двенадцать, – обмахивался Камиль шапкой, стирая ею пот с висков.

– Ночью будет минус девять. Лабиринт изо льда, не забыл? – набирала я номер. – Алло! Айхал, это Кияра, помнишь меня?

– Чукурушка Кыйаара! – ответил водитель такси, который помогал мне прошлой осенью.

– Вот я и вернулась. Ты не знаешь, нас кто-нибудь отвезет до аэропорта Магана? Прямо сейчас.

– Сейчас? Я и сам тебя отвезу, Кыяра! Где ты?

– Слева от главного выхода.

– Через пять минут!

Из желтых жигулей вышел Айхал. Он был в шортах, футболке и кепке козырьком назад. Рассматривая нас, Айхал неудержимо хохотал.

– Кыяра, я научил тебя унты носить, но не летом-так!

– Пригодятся, – сняла я с плеч пуховик, – мы едем туда, где холодно.

– В Оймякон! Знаю-знаю!

– Знаешь? Откуда?

– Так все туда едут, – махнул он рукой на пробку из машин. – С прошлого декабря началось-то. Зимой меньше было. По весне больше. А сейчас самый сезон-так!

– Сезон чего? – пожал ему протянутую руку Камиль.

– Турызма, брат! Теперь в Оймяконе свой турызм!

– Айхал, – наморщила я лоб, – только не говори, что все они едут к… лабиринту?

– А куда еще? Все! Все хотят пройти его! Но они не могут-так. Придут, сделаю селфяшки, выпьют, купят сувениров да обратно! А у нас-то и отели битком, и в Оймяконе людно-то стало, у-у-у!

– А Сергей Воронцов? Он что? Разрешает все эти селфяшки и сувениры? Там же склеп его дочери.

Айхал помогал нам убирать рюкзаки и пуховики в багажник, выдав по паре упакованных в целлофан маек, на которых красовалась надпись «кып-кыһыл».

– Сувениры! Кум мой приторговывает, а то солнечный удар-так бахнет в голову!

– В плюс двенадцать? – поежилась я.

Айхал продолжал:

– В газетах пишут, все организовано-так по воле в небо ушедшей души. Она сама того хотела. И лабырынт тот сама и рисовала.

– Не говори, что ты читаешь блог Антона Коровина?

– Все! Все его тут читают!

– Что тут написано? – развернул Камиль футболку.

Айхал улыбнулся:

– Это означает «алый».

Пока ехали из аэропорта в очередной аэропорт, Айхал все нахваливал меня перед Камилем:

– Что творите вы там, в столицах-то своих! Видал я, видал, как ты бензобак пробивала! Ты известная личность, Кыяра! Повезло тебе, брат, с невестой-то такой!

– Мы коллеги, – дернулось плечо Камиля.

– Я его терапия и эмоциональный суппорт, а он мой Большой брат на минималках.

– Это как-то так? – не понял Айхал.

– Один умный старичок решил, что я вылечу Камиля от социопатии. Что он снова станет смотреть на женщин, начнет улыбаться и перестанет мечтать об убийстве!

– Шутишь! Все ты шутишь, Кыяра! Замуж пора, замуж, ай какая невеста пропадает в столицах-то ваших! – цокнул он языком, а я вспомнила ключ с красным бриллиантом-сердечком от Максима.

О том, как мы фантазировали назвать детей Илья и Сима, в честь самих себя (ну да, у нас же диагнозы нарциссизма), о нашем доме у озера, в котором провели первую ночь вдвоем, о собаках, кошках и хорьках, которые будут играть с детьми на газоне.

Я не знала, увижу ли теперь Максима. Вспомнив мольбы его отца не убивать оставшегося сына, я перевела взгляд на Камиля, думая: «Повезло, что ты из детдома. Никто не станет по тебе тосковать». И тут же внутри меня расхохоталась довольная Алла: «Золотая ты моя!»

На аэродроме Маган Айхал обрадовал:

– Мест на борт нету. Все выкуплено-так на две недели-то.

– А на машине? – предложил Камиль.

– Девятьсот с лихом километров, но кум вас отвезет! Вон он! Заплатите ему, а туристеры японские завтра полетят! – помахал он рукой двум молоденьким парням в аниме-косплеях. – Скажет им, что своими иероглифами они дату перепутали!

– У тебя столько кумов?

– Мы все кумы друг другу, Кыяра. Как не помочь брату или сестре?

– Спасибо, Айхал. Мы не за селфяшками, мы расследуем… преступление.

– Всегда… всегда ты что-то расследуешь, Кыяра. Найди уж скорее то, что на самом деле ищет твое сердце, пока не стало оно льдинкой.

Я обняла Айхала, кивнув на его мобильник:

– Фоткай, чего уж.

Расплываясь в улыбке, Айхал обнял меня за плечо, и радостный, снял свой селфяш с известной в Оймяконе личностью.

Ну, хоть не с доски «Разыскивается».

Глава 18

Зовите меня Эпинефрин

– Жесть… – Выдохнув и оценив ситуацию еще раз, я повторила: – Точно жесть восьмидесятого уровня.

Мы с Камилем словно оказались у входа на рок-фестиваль. У всех билеты, но в зал еще никого не пускают, и народ толпится у дверей.

– Там же склеп, а не парк аттракционов… – уставилась я на толпу людей, – чего они такие счастливые?

Кто-то был в куртках, кто-то в футболках. Все яркие. Играла музыка из колонок. По ту сторону дороги, где не была выстроена ледяная стена, расположились полевые лагеря. Слышался хохот, лаяли собаки и резвилась детвора в импровизированном детском лабиринте из низких пластиковых блоков по колено. Доносились ароматы шашлыков, запускались петарды и воздушные змеи.

Некоторые искатели приключений прибывали на профессиональных вездеходах с антеннами в диаметре как моя квартира. Они все были одеты в камуфляж, да и много кто еще выглядел спортивной командой.

– Осуши Атлантику, и они на фоне «Титаника» будут фоткаться.

– К нему уже давно экскурсии на батискафах, – обрадовал Камиль.

– И это у меня в голове токсин?

Возле арки входа в лабиринт творилось главное оживление. Прямо возле информационных щитов с лозунгами «Опасно для жизни», «Не входить», «Смертельно опасно» фотографировались в сувенирных майках те, кто пролетел полмира, чтобы оказаться здесь.

Кто-то ради тусовки, кто-то ради фоток, а кто-то действительно пытался пройти лабиринт.

Я надела солнечные очки, затолкала волосы под бейсболку и натянула рукава фуфайки пониже, чтобы никто не заметил татуировку с журавлем, а то быть мне хедлайнером этого фестиваля, а тысячу селфяшек я точно не вывезу.

Мы с Камилем смотрели, как очередная команда смельчаков предпринимает попытку войти. На головах у них были защитные шлемы и камеры с объективами фиш-ай. Защита на коленях и локтях. Микрофоны возле ртов и маски поперек глаз, с защитными шлемами на головах.

– Ставку желаете? Желаете ставку? Может, ставочку?

– А? – обернулась я на голос, похожий на комариный писк, что доносится сразу и из-под колена, и откуда-то за затылком.

– Новички? – спросил нас субтильный паренек с длинными руками и ногами, действительно смахивающий на комара.

Камиль заглянул в записи букмекера.

– Только прибыли! Что тут и как вообще? Не расскажешь нам?

– А ставку сделаешь?

– А на что можно?

– Короч, – нажевывал букмекер жвачку, – как своим друганам объясняю. Внутри веревок на пятьдесят километров полегло. Там отметки на каждые десять кэмэ и световые ракетницы. Каждый цвет – своя отметка. Вот и ставь на любую. Стрельнут, значит, обратно идут. А вон еще у входа аттракшэн, ну это типа аттракциона, – махнул парень рукой, – могут вас за ручку на сто метров отвести и вернуть. Всего три поворота. Пофоткаете, завидоситесь и обратно! За пять тысяч можете начиркать Лове-Лове по льду. Кортик одолжу, как друганам-то! А за билет по десятке! Дешевле не будет. Вишь, сколько народищу! Лето, сезон! Китайцы подкатят со дня на день. Их вылетело полсотни позавчера.

– Ну, ты оставь номер, позвоню, как решим.

– Алле, Алеша! Вы че, тут ни у кого связи нет! Каменный век! Вон этих с тарелкой видишь? Дятлы… ниче не пробивает защиту. Тут, друганы мои, все спаяно так, чтоб не выйти оттудова.

– А много кто не вышел? – уточнил Камиль.

– Трое обмороженных без пары ступней, но они первыми были, респект им. Тут еще не было порядка!

Я окинула взглядом творящийся хаос.

– Тогда два билета, но пойдем сейчас, – согласился Камиль.

– За срочность наценка пятьдесят процентов.

– Держи, – сунул Камиль ему тридцать тысяч.

– По рукам! Вы че, с рюкзаками? Бросайте где-нить, тут никто не крадет чужого. Тут все друганы!

Мы с Камилем оставили вещи прямо на кромке дороги, в стороне от толпы, сразу за контейнерами для сортировки мусора. Оймякон или нет, ледяной лабиринт или нет, а за природой уход нужен всюду.

– Attraction – не аттракцион, это означает «притяжение».

– Понимаю, – обернулся Камиль на стену с центральным входом в лабиринт, где творилось главное оживление, – невозможно просто так не притянуться к подобному.

– Новый фанат?

– А может, старый?

– Ты б хоть чек взял у нашего нового другана, оформил бы командировочные расходы, старый, – пошутила я.

– Со словами «разгадка квеста мертвой Воронцовой» в графе «цель поездки».

– Ее там нет, – взяла я протянутую Камилем кружку с горячим чаем.

– Разгадки?

– Разгадка, может, и есть, но Аллы – нет. Это не ее могила. Она манипулировала людьми и продолжает делать это сейчас. Сто табличек: «Не входить, убьет», а они тотализатор устроили с экскурсиями. Люди всегда будут так поступать. Делать то, что нельзя.

– Ну и где здесь манипуляция?

– Она их испытывает, не понимаешь?

– Кого?..

– Человечество… Всех сразу. Дает выбор. Пишет: «Вас убьет», а они прут.

– А тебе она дала выбор?

– Она всегда знала, Камиль. Что я буду здесь, что ты будешь здесь.

– Я?

– Она же говорила про патологоанатома, с которым я встречусь. Ты часть ее манипуляции, – подула я на горячий чай, разгоняя мелкую рябь волны, – готовься узнать, что за роль отведена тебе, Камиль. Я пока не понимаю.

– При чем здесь я? – недоумевал Камиль.

– Вот именно, – рассеянно смотрела я мимо его уха, – при чем здесь ты?

– Ну че, друганы! – вернулся наш экскурсовод, – меня Кома звать, а вас-то как?

– Клара, – представилась я.

– О как! А твой бойфренд Карл?

– Меня зови Эпинефрин, – произнес Камиль.

– Твой ник? В какой социалке?

Не уверена, что Кома понял тонкий намек Камиля на роман «Моби Дик». Белый кит – там, а здесь – алая Алла и тысячи желающих ее разыскать.

– В человеческой, – ответил Камиль. – Это гормон мозгового вещества надпочечников. Больше известен как адреналин. Главнейший в выживании. Под действием эпинефрина человек принимает решение: бежать или драться.

– Хыщ! Хыщ! – играючи ударил Кома по стенам лабиринта. – Тут с адреналином окейно! Слабаки сюды не едут! Одни билеты под сотню выходят.

Я прикоснулась рукой без перчатки к стене лабиринта.

– Плюсовая температура, а он не тает.

– Потому что лед из-под земли охлаждается. Климатом и хладоустановками. Как летний каток. Как подумаю, сколько бабла они влили! То есть заморозили!

– А те, кто строил, – спросил адреналиновый Камиль, – у них карту к склепу никто не пытался купить?

Кома прыснул смехом:

– Первое, че сделали! Но строили разные бригады. Одни там, вторые здесь, а найти тех, кто склеп возводил, вообще никто не смог. Даже Коровин не смог! Уж про него-то вы слышали?

– Может, и нет никакого склепа. А вы, то есть мы, как придурки его ищем.

Кома не думал ни секунды:

– Но верить-то во что-то надо, как в Атлантиду или пришельцев, которые строили египетские пирамиды! Или в истуканов острова Пасхи. Почему их восемьсот восемьдесят семь? А не восемь? На одного еще камешков не хватило? А было б три знака бесконечности. Короч, пришли, – остановил нас Кома, окликнув кого-то из толпы: – Спелый! Поди сюда!

В обычной одежде, без пуховиков и кричащих туристических брендов, к нам вышел парень лет пятнадцати, спешно убирая наличку только что заплативших ему трех подружек.

– Готовь моих друганов!

Спелый протянул нам с Камилем шорты из ремней, похожие на парашютные или для бейсджампинга.

– Страховочная веревка не двойная, а тройная. Каждая крепится к своему блокирующему узлу, – подергал Кома за все три каната по очереди. – Внутрь уйдем через три поворота, максимум сто метров. Будет мрачновато. Лабиринт идет через лес. Стены высотой тридцать метров. Фонари есть? Держите, – швырнул он нам оранжевые строительные каски с фонариками, – для фоток снимите. Безопасность на первом месте типа!

Самопровозглашенные экскурсоводы по очереди проверили оборудование на нас с Камилем, потом Кома пристегнул себя и нас карабинами и повел внутрь. Кто-то из зевак подбадривал нас, девушки делали пару шагов под арку входа и, визжа, выскакивали обратно.

– Лучшие экскурсии в лабиринт только у нас! – сунул он девушкам листовку с отметкой своей палатки на карте лагеря, ведь выйти на связь по телефону тут нельзя.

Камиль шел впереди, я следом. Он объяснил, что взял экскурсию, чтобы мы смогли осмотреться, куда, собственно, готовы отправиться.

– И сколько у нас шансов найти склеп и вернуться? – спросил Камиль.

– Чуть больше нуля, – ответила я, оценивая масштабы постройки.

– Уже не безнадежно.

Когда за первым поворотом рассеялись визги толпы, Кома остановился.

– Вон, – вытянул он руку, – тутошная стена плача. Оставляют послания Алле, ее семье, кто-то строчит Кире, Максу, Костяну. Царапают сердечки или рисуют помадой паутины какие-то, – уставился он на размазанную малевальню на подтаявшем льду.

– Это оптический прицел, – вспоминала я такой рисунок, – только он потек и стал… как паутина… – Я сделала фотографию.

Снова паутины.

– Точняк! – согласился Кома и протянул кортик. – Можете оставить письмецо. Инициалы или че сами хотите.

– Идем дальше, – отодвинула я нож, словно курильщик сигарету в одну минуту первого, после того как решил завязать в двенадцать ночи.

Мы шли еще десять минут. Потолков в лабиринте не было, и я смотрела на плывущие по синему небу треугольные пики сосен. Словно стражники, они пытались защитить свою снежную королеву, оставившую (мне, нам, людям?) свой посмертный квест.

– Второй поворот! – оповестил Кома, снова останавливаясь. – Здесь пять развилок. Видите, везде веревки проложены. По ним передвигаются команды. Есть карта, куда заносятся ранее не изученные изгибы. Тут же ж то круглые рулетки вертятся, то прямоугольная классика. Есть участок, где под землю лестница ведет, и там тоже – лед.

Он достал планшет и включил видео, показывая:

– А потом бац, и пустота… круглое озеро, а с него двадцать лучей.

– Двадцать два, – на автомате поправила я его, просто потому, что их было двадцать два.

– Точняк! И в любой войти можно. Мы это озеро назвали Солнцем. Оно за пятьдесят километров от арки входа. Дальше него еще никто не забирался. Или не возвращался… Шутка за доллар! Чаевые приветствуются! – поклонился он.

Становилось холоднее. Тут уже не походишь в футболке, и мы с Камилем накинули капюшоны.

– Третий поворот, – резюмировал Кома, – свободное время десять минут. Карабины отстегивать нельзя, а так делайте че хотите.

Я снимала видео, делала фотографии, прислушивалась, принюхивалась. Стены и тут были исчирканы сердцами, помадой, исцарапаны признаниями в любви.

Мелькало и мое имя: «Кира огонь!», «Люблю Киру», «Кира убийца!», «Чтобы тебе здесь лежать, Журавлева!», «Кира тупарылайа овтца».

– Не читай этот бред, – отвернулся Камиль.

– В «тупарылайа овтца» три ошибки, – закатила я глаза.

– «Ошибки» – те, кто пишет это.

– А вы сами-то за команду Аллы или Киры топите? – спросил нас Кома.

– Мы – рефери, – ответила я. – Хватит. Возвращаемся обратно.

– Кроет, да? Тут многим не по себе. У кого клаустрофобия, у кого боязнь замкнутого пространства, у кого эзотерические приступы… типа они Аллу слышать начинают. Ее вой, стон и плач, когда ее застрелили.

Я стала чаще отворачиваться от ледовых стен, и Камиль заметил это.

– Опять? Увидела что-то?

Мы с Камилем возвращались почти бегом. Выбравшись из лабиринта, я никак не могла отстегнуть оборудование. Руки не слушались. Пальцы окоченели.

– Ой, там так страшно? – спрашивала меня одна из туристок, что купила билет на завтра.

– Нет, – ответила я, – страшнее всего здесь, – кивнула я на толпу.

Камиль установил палатку, расстелил спальники и поставил треногу для котелка. По спекулятивным ценам мы купили макароны быстрого приготовления, охапку дров и растворимый кофе.

– Не банановый латте с апельсиновым сиропом, – протянул Камиль кружку, – но все-таки кофе, – сделал он пару глотков.

– Это не из-за токсина. Я всегда видела сестер, Камиль. Сразу, как погибла Алла.

– У тебя эффект накопления.

– А дозировка в моей крови? Что в анализах?

– Был всплеск в тот день, когда ты с Максимом посетила бал. Уровень Огоньковой превышал твой уровень в два раза. Вы обе контактировали с токсином на празднике или перед ним.

– Ясно… – развернулась я к лабиринту и достала переписанный от руки текст стихотворения.

– Не передумала?

– Она бы не оставила такую штуковину просто так. Аллы там нет, но что-то другое мы точно найдем.

– А веревки? До третьего поворота я дорогу запомнил. Дальше веревки хватит на пятьсот метров.

– Не нужно, Камиль. Ни веревки, ни фонари не понадобятся. Слушай:

Где прозрачные стрекозы

Оставляют след на глади

Лепестка, что тоньше розы,

Заходи ко мне, не глядя.

Здесь рождаются желанья,

Всходят морок, сумрак, рок,

Погибая в предсказаньи,

Всем готовый бугорок.

Приходи ко мне без страха,

Буду ждать тебя внутри,

Без крыла, моя ты птаха,

За судьбу благодари.

Где колосья льются речкой,

Где истоки зазеркалья,

Подсвети тропинку свечкой,

Здесь обитель состраданья.

Сложно быть простой и просто.

Вьются вьюгой мои стебли,

Из могил пробьются в гнезда,

И совьются, и прольются

Алым, красным, кровяным,

Коль отверстья пулевые,

Дверь в прощение…

Иные… прочитают, разгадают,

Им дарую я спасенье,

Остальным – освобожденье.

– «Приходи ко мне без страха», – повторила я, – «подсвети тропинку свечкой».

– Стандартные бытовые свечи горят по шесть или восемь часов, – ответил Камиль. – Хватит, чтобы пройти три часа в одну сторону.

– Свечи, Камиль. Я держала в руках свечу, когда была с ними в храме. Такие горят минут сорок, – вытащила я сверток восковых свечей всех размеров. – Я зашла в церковь, представляешь? Поставила свечи за здравие родных и за упокой сестер. Алла была крещеной. За ее упокой я тоже поставила.

– Легче стало?

– Ты врач и скептик. Ты не веришь в такое.

– Я с Воеводиным работаю. Всякое видел. Или читал. Или слушал его байки. Я верю даже в большее, чем существует.

– Помнишь, что Айхал сказал? Про ледяные сердца? Ты свое тоже в морозильной камере морга хранишь? С тех пор, как получил ранение?

– А с тех пор как развелся, добавил туда же миндалевидное тело. Чтобы не шарахнул фенилэтиламином снова.

– Ты любил жену? Не слишком личный вопрос? Могу прочитать тебе в словарике, что означает существительное «любовь».

– Она была простой и домашней. Понятной. Не умела видеть между строк. Она бы к этому лабиринту в жизни не подошла. Устроила бы сцену за потраченные деньги из семейного бюджета и покрутила бы пальцем у виска, если б услышала, что я пойду туда ночью без страховочного троса с одной свечой в руке.

– И была бы права, – улыбнулась я. – Если б мы могли, как она… мы бы не были одиноки.

– Максим тебя простит. Я уверен, – добавил нам кипятка Камиль и разломил пополам шоколадку, – его отрезанным пальцем не отпугнешь.

– Это отпугнуло меня, Камиль. Я напала на него, напала на тебя. Мы жуем пополам еду и пьем по очереди из одного стакана, но сколько так может длиться? Так жить не получится. И потом, не забывай, что стало с моей мамой и с Владиславой. Шок стимулировал врожденную шизу… ну или что там. И со мной будет так же… я свихнусь, как они… я начну жарить аквариумных рыбок.

– Воронцова в клинике?

Я кивнула:

– Максим рассказал. Она молчит. Ни звука не произнесла с той ночи. Пишет картины. И на всех лицо ее дочери. Вопрос, Камиль: тяпки мне закупать или кисточки?

– С точки зрения наследственности – тяпки, – честно ответил он, – шансы перенять это как шансы встретить на улице динозавра. Пятьдесят на пятьдесят.

– А часто ли ты встречал тирекса в булочной?

Когда в лагере стихло, мы вернулись к арке. По земле волочились страховочные тросы. Где-то внутри шастала команда сталкеров, не выпустившая еще ни одной ракеты, и, переглянувшись, мы с Камилем шагнули внутрь.

– Поджигай, – протянула я свечу, и Камиль зажег наши обе. – Идем.

– Куда? Есть план?

– Прямо, до первого поворота. Больше пока некуда.

Свечи горели десять минут, когда мы оказались на первой развилке.

– Дальше?

– Думаю.

Я прижалась полыхающим лбом к ледяной стене, высотой в тридцать метров, приятно охлаждая голову. Как недавно лопнули капилляры у меня в глазах, так где-то под ледяной гладью вспыхнули алые дорожки, похожие на тонкие длинные корешки, стоило приблизить к ним пламя свечи.

– Камиль… тут что-то есть во льду… что-то алое.

Мы разошлись в противоположные стороны и принялись двигать свечами вверх и вниз.

– «Заходи ко мне без страха», – повторила я, – Камиль! Сюда! Ты видишь? Нити подо льдом…

– Это выглядит как пурпура вибекс – полоски капиллярных кровоизлияний. Так произошло с твоими зрачками перед тем, как… твой Стив напал на меня.

Я мысленно подвела промежуточный итог:

– У меня Стив, а у тебя Анна, у которой мое лицо. Почему она выглядит так же, как я? Ты не думал?

– Над этим феноменом подумаю после того, как решим феномен Аллы.

Он молчал, а свечи прогорали.

– Идем! – махнула свечой. – Это какой-то пигмент во льду, который светится от огня.

Воск капал по коже, но я не чувствовала боли. Следуя за пятнами алого пурпура, мы с Камилем свернули бессчетное количество раз, и уже ни один из нас не нашел бы обратной дороги. Когда огарок свечи коснулся кончиков пальцев, наша путеводная алая нить метнулась вверх.

– Куда дальше? – уставилась я на стену.

– Вверх, судя по направляющей.

– По стене? Она тридцать метров в высоту.

– Для этого пригодятся ледорубы и винтовые болты. – Блеснули в ледовом зазеркалье колюще-режущие предметы, и у меня похолодели пальцы.

Что-то внутри шелохнулось тем неприятным воспоминанием, какое осталось после бала и после разборок с Камилем за гаражами. Сестры… брызги крови… нож в моей руке… осколок битого стекла.

– Кира…Кир? – встряхнул он меня за рукав. – Опять?

– Нет… но… ими я тоже смогу разрубить тебе сонную артерию.

– Придумай себе свою мечту. Про артерию уже занята, – сунул он мне в руки ледорубы. – Замахиваешься, втыкаешь в лед, потом бьешь ногой на той же стороне, где маховая рука. Замах и удар второй рукой, нога. Ты мало весишь. Легко заберешься.

– Я вообще-то хоккеистка в прошлом и чуть-чуть фигуристка. Я всегда любила лед.

– Видел.

– Что?

– Запись выступления. Под скрипку. Это было очень… технически сложно.

– Иногда мне кажется, я все еще вращаюсь в том прыжке, готовая упасть.

– Так и будет.

– Типа, я грохнусь?

– По всем законам физики – да.

– Ну спасибо, Камиль!

– В исключительных случаях от тебя зависит только, куда именно ты грохнешься.

Я закрепила ремни ледорубов вокруг запястий, где недавно были стяжки. Кожа заныла, но я не подавала вида. Что будет со склеенной хирургическим клеем спиной и зашитой рукой, когда придется подтягиваться?

Надеюсь, я не развалюсь на зигзаги.

– Стой, – повернул меня к себе Камиль за плечи.

– Мы что-то забыли?

– Тебе сейчас нужно это.

Вытянув руки, он молниеносно надавил мне на три точки: в лоб, ключицу и кончик среднего пальца. Тут же перестало дергать швы, перестало тянуть спину и даже самые старые раны на запястьях больше не беспокоили.

– Запатентуй эту обезболку!

– Это знание уже принадлежало людям, но было утеряно. Эффект продлится час. Потом боль вернется.

– Лучше пусть ноет тело, чем душа.

– Согласен.

Камиль опережал меня на половину корпуса, двигаясь справа.

– Вниз не смотри, – подсказывал он, когда я зависла на середине стены, представляя, что будет, если сорваться.

– Это стена на меня смотрит, а не я на нее, – подтянулась я на ледорубах дважды и сравнялась с ним.

– Не спеши, экономь силы.

Как только он сказал это, под ногой рассыпался в крошку лед, и я повисла на двух ледорубах.

– Ноги! Бей ногами в стену!

Ударив, я перенесла вес тела на колени и снова приступила к подъему. Из-под лезвий сыпалась ледяная труха, исчезая в темноте. Мы использовали фонарики, ведь держать свечи было невозможно, и только на выступе, закрепив страховочные веревки в болтах, я ударила спичками и подожгла два фитиля, когда мы достигли вершины.

– Камиль, – только и смогла выговорить я, – это оно… мы нашли кып-кыһыл.

Глава 19

Кып-кыһыл

Два огонька свечи озарили красным ледяной мост, в который превратились красные корневища, что привели нас сюда. Плоская поверхность петляла между деревьев, повторяя изгибы лабиринта, поэтому никак иначе ее было не рассмотреть, только с высоты и с одной-единственной точки.

– Пойдем, – торопила я Камиля, – быстрее!

Мост был шириной в метр, с обеих сторон обрываясь в ледяные тридцатиметровые стены.

На ледоступах идти получалось довольно уверенно. Новые свечи прогорели наполовину, когда мы нашли то, что выстроили зодчие по завещанию Аллы. Ледяной мост поднимался перилами, внутри которых проступали орнаменты гигантских стрекоз, птиц и экзотических растений. Вся эта флора и фауна топорщилась изо льда, филигранно вырезанная, детально проработанная. Я узнавала вокруг растения, что Алла выращивала в оранжерее. Конечно, встретилась нам и Пуйя Раймонда, хорошо, что не в натуральную величину.

Когда мы почти миновали мост, я увидела выгравированных по льду серого журавля с распахнутыми крыльями и паука внутри паутины. Они были огромными. Птица и членистоногое нависали над нами с Камилем то ли в танце, то ли в борьбе, а за ними простиралось тончайшее ледяное кружево.

Казалось, дунешь, и оно растворится, нагретое теплым дыханием.

– Паутина, – протянул Камиль руку, – она преграждает путь с моста.

– Здесь никого раньше не было… паутину не обойти.

Приблизившись, я выдохнула в центр паутины пар. Словно сахар, льдинки размером с волосок рухнули каплями слез в центр моих ладоней, освобождая нам с Камилем проход.

– Пахнет… – поднесла я пектиновую талую воду к носу, – геранью.

Спустившись с моста, мы оказались на широкой устойчивой поверхности размером с ледовый каток.

– Искусственный, – прикоснулась я к полу и сбросила ледоступы.

Разбежавшись, поехала на ногах вперед, прямо к постройке, светящейся в центре алым. По бокам возвышались статуи, из глаз которых текли слезы в форме цветов. За спинами – распахнутые крылья, под ногами – кактусы, на иглах которых расселись канарейки и летучие мыши.

Мне было все здесь знакомо. Каждый знак, каждый символ, каждый элемент – ничто не было лишним. Ворвавшись внутрь ледяного склепа, я наконец-то была готова увидеть то, к чему меня привела шифровка, вышитая на юбках Аллы, и ключ с ошейника Гекаты.

– Кира, ничего не трогай! Тут могут быть улики!

Я посмотрела на Камиля так, словно он сказал, что преступник оставил на месте преступления отпечатки, ДНК, признание, оружие убийства, а заодно и самого себя в наручниках.

– Понял. Это Алла. Здесь ничего не будет.

Мы шли к единственному предмету, что видели перед собой.

– Колба? – обозвал ее Камиль.

– Это ваза, Камиль. Для цветов.

– Ладно, колба для растений. Что в ней?

Вытянув руку Камиль, достал несколько пшеничных колосьев. Стебли у них были золотистыми, а верхушки кроваво-красными, огромными и пушистыми.

– Сколько их? – спросила я, уже зная ответ.

– Восемь, – отозвался он, – столько жертв токсина, если считать с Огоньковой. Она выжила благодаря счастливому случаю. Потому что корона оказалась ей велика.

– Пакет, – прошептала я, а потом выкрикнула: – Пакет для улик! Убери их! Быстрее! Спрячь! – закрыла рот и нос рукавом. – Не дыши, Камиль! Не вдыхай запах!

Камиль спешно запихнул колосья в пакет для улик, туго его затягивая.

Я убрала от лица руку. И так уже надышались, чего теперь закрываться.

Что-то не давало мне покоя. Я все ходила и ходила туда-обратно мимо ледяного подиума длиной с человеческое тело, но вместо тела Аллы здесь был только букет красной пшеницы.

– Хлеб… она предложила мне каравай… – произнесла я. – Алла рассказывала про юбки… В первый день она угостила меня караваем. Я подумала еще, во дает! Эта девушка хлеб сама печет! Морозостойкая пшеница, Камиль! Она говорила, что вывела сорт морозостойкой пшеницы, которая растет из-под снега… И у нее алые колосья, как ее волосы… Цвет волос у Аллы был пшеничный, а кончики алые…

Я закрыла рот руками:

– Я знаю, как токсин попал в нас. Кажется, я все поняла, Камиль. Я все поняла… Камиль? Я знаю, кто убийца… Камиль… Ты где?

Обернувшись на тишину из-за спины, удивленная, что Камиль не впечатлен моими догадками и ничего не переспрашивает, еле-еле я успела увернуться от удара в лицо ледорубом. После него последовал второй, потом третий. Я побежала, пока зигзагоподобный нож не порвал меня на две половинки на манер фотографий, порезанных мамой.

Оставив ледоруб в стене, Камиль вырвался из его ремня и набросился на меня снова. Я поскальзывалась и падала без кошек у себя на ногах, но кажется, только это все еще помогало мне выжить. Падая, я оказывалась ниже наносимых им ударов.

Камиль никак не мог прицелиться и схватить меня, атакуя снова и снова.

Именно это видел Максим, когда я набросилась на него, пока, как он полагал, у нас была прелюдия. Я думала, что защищалась, но на самом деле «кромсала» его.

– Хватит, Камиль! Это же я!

– Я знаю, кто ты! – таращил он на меня выпученные глаза. – Ты убийца!

– Ты надышался колосьями! В них токсин!

– Токсин – это ты! Я избавлю мир от заразы!

– Становись в очередь! – швырнув в него ледяной вазой, я побежала обратно к коридору и алому мосту.

Вдоль стен коридора бежать оказалось легко, я упала всего дважды, но, когда начался мост шириной всего метр с обрывами по бокам в тридцать метров высотой, пришлось остановиться.

– Так, спокойно… – расставив ноги, я села сверху, как на гимнастическое бревно. Получился шпагат со спущенными вниз по стенам согнутыми коленями.

Толкаясь руками, я двигалась вперед по извилистой тропе обратно к стене, где мы поднимались. Только бы успеть зажечь свечу! Без нее я не выберусь к арке! Желательно еще и Камиля не прикончить. Токсин выветрится из него… кажется, я травилась им так давно, что получила небольшой иммунитет, и крышу у меня не срывало.

По крайней мере, меня не глючило, как Камиля.

– Правда же, Алка? Я же в норме?! Говори, раз пришла! – смотрела я на девушку, застывшую над черной бездной ледовых стен лабиринта. – Не будь ледяной статуей! Чего ты паришь тут без дела? Не видишь, Камиль меня хочет убить!

– И у него получится это, моя Кирочка!

Она парила в воздухе, обутая в алые туфли на высоких каблуках, сложной конструкции белую рубашку и черные обтягивающие брюки. Ее глаза горели тем же алым цветом, какой была помада и те самые колоски из склепа. Но не одежда делал ей собой, а надменность фирменного взгляда, лишенного эмпатии, чувств, полного одним только знанием, что всем нам конец.

– Ты ничего не поняла, Кирочка, – ответила Алла, – в тебе моя кровь! Не позорь семью. Реши уже эту чертову загадку!

– Но что я должна найти?! Что должна решить?!

– Нас, Кирочка. Нас – настоящих! Реши – кто мы? Ты готова?

– Да!

– Замри! – велела она, и я остановилась как вкопанная, точнее, примороженная.

Я врезалась в Аллу (если можно врезаться в духа или глюк), останавливаясь, Камиль перелетел через меня, споткнувшись в темноте о мою спину. Я взвыла, чувствуя, как заканчивается действие его кунг-фу-обезболки, и видя, что он кубарем рухнул со стены.

– Камиль! – позвала я, приближаясь, но он не ответил.

Он висел на одном ледорубе, и держал его только ремень вокруг запястья. Падая, он ударился об лед головой и потерял сознание.

– Ну вот… и как спустить двух человек на одном ледорубе? Спокойно! Что у меня есть?

– Веревки, – шепнула мне в ухо Алла, пролетая мимо. Она гребла на спине, словно пловчиха.

– Точно! Веревки!

Подтянув все веревки под инструкции и нравоучения Аллы, я сплела правильные альпинистские узлы, удерживающие теперь Камиля. Оставалось развязать ремень на его запястье, и тогда, по идее, собственный вес опустит его со стены.

– Ладно! – держалась я за карабин, готовая его отстегнуть. – Надеюсь, получится!

– Не прыгнув, не взлетишь! – облетела Алла вокруг меня, и я отщелкнула карабин.

Сотканный мной веревочный лифт опустился с ускорением, но все-таки Камиль не грохнулся, а почти плавно плюхнулся у подножия. Я спустилась как по канату вниз, изо всех сил стискивая зубы от боли в запястьях.

– Ты так себе зуб сломаешь, хотя… – улыбнулся призрак Аллы, – это будет попозже!

– Алла, – крутануло меня на веревке, – зачем? Зачем ты вырастила эту дрянь?! Эти колосья?!

– Ты болтаешь с мертвой кузиной, Кирочка. Думаешь, у меня не было таких собеседниц? Они говорили мне, что делать, а я выполняла. Как ты сейчас делаешь все, что я говорю.

– Ты хотела меня убить!

– Или… ее. Что, если я хотела убить внутри тебя… себя. Не додумалась? Ту, что сделала меня Аллой, а тебя одержимой мной.

– Должен быть другой способ! Ты могла вылечиться от «Аллы»! И мне помочь!

– Но я уже помогла тебе, Кирочка.

– Сейчас? С Камилем? Тебе зачтется, так уж и быть!

Алла рассмеялась:

– Много раньше, Кирочка! Я помогла тебе в тот самый день. На пикнике.

– Как?

– Герань, – улыбнулась Алла, – там были герань… и паук. Ты была там, Кирочка. И он был. Я помогаю вам с тех самых пор. Разве ты не видишь этого? Разве ты меня не видишь?

– Что со мной происходит? Почему я напала на Макса и Камиля?

– Любишь быть умной, люби иногда и тупить!

Больше не в силах держаться, с последних двух метров я разжала руки и грохнулась на спину Камиля. Он издал какой-то крякающий звук.

– Ничего, – похлопала я его по плечу, – твою голову пуля не пробила, и лед ты тоже вытерпишь!

Роясь в рюкзаке, я нащупала последнюю пару свечей, но теперь добавилась ноша килограмм в восемьдесят.

– Повезло, что под ногами скользкий лед. Алла, как соорудить носилки из рюкзаков?

– Я что тебе, голосовая помощница Алиса? Ты не можешь требовать от меня ответов, когда тебе захочется, – надула она губы.

– Пожалуйста, Алла, если я умру здесь с Камилем, я точно тебя не разгадаю! Или нас.

– Уговорила. Носилки сделать проще простого! – махнула она рукой и принялась диктовать, что делать: – Потащишь его вперед ногами? – расхохоталась Алла. – Он еще сильно живой, Кирочка!

Я перевернула Камиля, как она сказала, и сразу стало легче. Обула его ледоступы. Свечу зажигала на короткое время, посмотреть направление, и тут же гасила. К тому же рядом парила Алла, и с ней мне было как-то спокойней.

– Я передумала, Алка. Не хочу знать, что произошло с сестрами. Кто их сбросил с обрыва. Сами они или нет.

– Не хочешь?

– Нужно жить здесь, а не там. Ничего не изменить. Я не могу вернуться и все исправить. Спасти их тоже не могу…

– Спасти их… – усмехнулась Алла.

– И тебя не могу. Не могу вернуться в оранжерею, не могу сделать так, чтобы ты осталась жива.

– Осталась бы я – умерла бы ты.

– Ты бы… ты что, правда? Смогла бы выстрелить в меня? – остановилась я, вытирая испарину со лба.

Алла летала дугами и восьмерками.

– Не порти мне реноме, не говори никому, что я тебе помогаю! Я знатный маньяк в глазах окружающих, Кирочка. Я всегда была такой.

– Твои уравнения? Почему ты сказала, что это карта к спасению, вручая рисунок Полине?

Алла шла по воздуху спиной вперед, сунув руки в карманы брюк.

– На карте записано, как спастись от смерти. С чего все решили, что там загадка? Внутри ответ. Прочитай, реши и спаси себя с помощью карты.

– А прямым текстом предупредить не могла?! Чего ты пишешь букву «А» на марсианском!

– Скучно, Кирочка! Это так скучно! Я ведь Алла на все сто! Ты – лишь на пятьдесят.

– А смотреть, как кто-то умирает, тебе весело?

– Все порой видят то, чего видеть не хотят, Кирочка.

– Ты про что?

– Сама знаешь, ты видела смерть… – подмигнула она красным глазом. – Но, моя дорогая Кирочка, мне пора…

– Стой! Нет! – вытянула я к ней руку. – Не уходи! Я еще столько всего не спросила!

– Спросишь у него…

Прежде чем свеча погасла окончательно, Алла ударила каблуком алой туфли в ледяную стену, и в пятидесяти метрах от меня обрушился кусок кладки. Вокруг загрохотало, а через десять минут из-за поворота, где произошел обвал, выбежали люди с фонарями, которых вел тот, что держал в руке горящую свечу длиной полметра.

– Сюда! Они здесь!

Мир повернулся по часовой стрелке с двенадцати на три часа. Моя голова прижалась к приятному льду, остужающему вспотевший лоб. Внутри него словно стучал часовой механизм взрывчатки, что вот-вот разнесет здесь все, если я не закрою глаза.

– Кира! Смотри на меня! Смотри, не закрывай глаза!

Мимо меня пронеслись чьи-то ноги, вверх на носилках взмыло тело Камиля.

– У него токсин… там колосья… – хватило мне сил прошептать о самом главном.

– Заберите рюкзак, – велел Максим, – герметично упакуйте! Никому не приближаться к контейнеру. Смирнова в медицинский бокс и свяжите его… как-нибудь мягко.

Я почувствовала, что взлетаю. Голова свесилась вниз. Прилила кровь, перед глазами запрыгали черные мушки горелого снега, который падал на нас с Максимом в прошлом ноябре.

На вершине стены стояла Алла: руки в карманах, пшеничные волосы с красной окантовкой развевались в такт вспыхнувшему в небе северному сиянию бордовых вспышек.

– Прости меня… – шептала я, глядя на нее, – пожалуйста, прости меня…

– Все хорошо, – отозвался Максим.

Алла махнула рукой и послала мне воздушный поцелуй. Теперь я видела только ее глаза, растворяющиеся в солнечных вспышках солнечного ветра, куда улетела та самая Алла из прошлого.

«Все хорошо, моя Кирочка», – звучал в голове ее голос.

Глава 20

Карта к спасению

– Мест нет. В сотый раз повторяю, молодой человек! Сезон! Ни одного нумера не найдете. Тут всего одна гостиница на весь Оймякон.

– Эту гостиницу строил мой отец.

– Ха! Я такое по три раза в сутки слышу! Скажите еще, вас Максим Воронцов зовут! Нумеров нет!

Я лежала на заднем сиденье машины, слушая восьмой по счету разговор с отказом в гостиничной брони.

– Максим Сергеевич, – постучал в окно человек с рацией. Как я поняла, он возглавлял поисковый отряд, отправившийся в лабиринт, – Смирнова эвакуировали вертолетом.

– Готовь второй.

– Не можем, Максим Сергеевич. Снежная буря. В Якутск вылеты отменены. Ребята поставили палатки. Вам бы укрыться. Машину к утру занесет выше антенны.

– Июнь на дворе, какая буря?

– С погодой что-то, – озирался он, – аномалия.

– Сколько возле лабиринта человек?

– Около пятисот.

Максим барабанил пальцами по рулю. Мизинец красной перчатки на левой руке был срезан и зашит, ведь пальца там не было.

– Пройдитесь по лагерю. Предупредите о буране. Детей, женщин разместите в наших палатках. Мы доставили сюда горы поискового и спасательного оборудования на трех вертолетах. Чтобы никто мне тут не обморозился к утру.

– Будет сделано, – прикоснулся его человек рацией к виску, – есть еще вариант. В паре сотен километров железная дорога. Поезд до Якутска, товарняк с пассажирским вагоном раз в сутки уходит.

Максим завел мотор:

– Тогда мы к железке.

Перед тем как тронуться, он вышел из салона и ударом ноги сбил зеркала заднего вида, выдернул салонное, и только после этого машина поехала.

Я лежала на спине, будто плывя по течению алой небесной реки среди полярных сияний. Она озаряла дорогу красной тропой, что появилась в лабиринте от огня свечи. Максим иногда оборачивался через плечо, и я надеялась, он просто проверяет, жива ли я, а не мое намерение сделать неживым его.

Не знаю, сколько мы плыли по пылающему солнечному ветру, но к рассвету добрались до железной дороги.

Поезд – это было громко сказано. Головной вагон, несколько технических составов и один пассажирский – совершенно пустой.

Внутри было холодно.

Кажется, в его машине я смогла уснуть и к утру была способна идти сама. Максим положил рюкзаки на верхние сетчатые полки, и мы сели на окоченевшие деревянные лавки друг напротив друга, продолжая молчать.

Как только поезд дернулся пару раз и засвистел по рельсам, за окнами забегали струны-провода, смешиваясь с полярными кроваво-красными сияниями. В щели сквозняком ударил циклонный ветер – предвестник бури. Я чувствовала, как тонкую пленку моих слез заволакивает ледяная корочка.

Максим пересел, оказавшись теперь возле меня. Его красная перчатка коснулась щеки с заледеневшей слезой. Та самая перчатка с крепко застроченным теперь уже ненужным отверстием для мизинца.

– Максим… – опустила я глаза к его ладони.

– Забей, Кирыч. Не самый нужный палец для мужчины. Ты только оставь уж мою выпирающую часть тела, которая в единственном экземпляре, лады?

– Голову? – улыбнулась я, но слезы хлынули сильнее.

«Не самый нужный палец для мужчины» – такие слова голосом Аллы я слышала у себя в голове незадолго до нападения на него.

Опустив неотрубленную, но давно потерянную голову, Максим коснулся своим теплым лбом моего ледяного.

– Я могу убить тебя, Максим. В любой момент, понимаешь?

– Это будет честно. Потому что я не смогу жить без тебя.

– Не хочу видеть твоего призрака в лабиринте из песка где-нибудь в пустыне, когда ты оставишь свое завещание отцу…Ты должен жить, а я должна понять, что со мной.

– Это отрава. Все из-за нее.

– Нет. Это мой геном. Дар и проклятие… Я видела Аллу в лабиринте. Она помогла мне спастись… и она знает правду про Миру с Ирой.

– Ты никогда их не отпустишь?

– Сестер?

– Мертвых. Возле тебя еще много живых. Ты бы заметила…

– …если бы перестала смотреть в зеркала?

– И в прошлое, Кирыч, которое в них отражается.

– Но в них отражаюсь и я, Максим. Мое прошлое. И я не позволю тебе стать его частью – превратиться в воспоминание и призрак!

Пришла очередь обледенеть Максиму. Наверное, от меня подцепил.

– Ты так поэтично меня отшиваешь сейчас? Типа пошел лесом на все свои выпирающие части тела?

– Ради тебя, Максим! Вчера я напала на Камиля с «розочкой»! И «розочка» – не цветок, а битая бутылка! Я не могу… я не знаю, смогу ли даже стать следователем?! Журавлева с тяпкой – вот что я вижу в своем будущем!

– Ты каждый раз уходишь, Кира. И я не знаю, от кого ты бежишь.

– Это пока тебе нравится быть таким, Макс. Заботиться, оберегать, понимать, прощать, терпеть меня. А потом… я приготовлю тебе на ужин радиоактивных кроликов, сварю суп из канарейки и попрошу подарить мне букет герани!

– Думаешь, меня пугает твоя шиза? Забыла, что я жил бок о бок с Аллой двадцать лет! Кирыч, – положил он руку мне на плечо, – только мне решать, быть с тобой или нет. С любой тобой. С каждой тобой каждый день. Снова и снова. И… – помедлил он, но все-таки произнес: – Тебе решать тоже, быть со мной или нет.

– Нельзя… Со мной никому нельзя быть! Ты должен понять и уйти!

– Куда мне идти без тебя?! К Алле?!

– Куда хочешь, – пыталась я не разрыдаться, пыталась не смотреть на него, понимая, что вижу… нет, я не могла принять тот ответ, что крутился у меня в голове, звучащий голосом Аллы.

– Отвали! – толкнула я свою смеющуюся «Аллу», которую видела только я.

– Кира…

– И ты, отвали, Максим… Просто уйди! Себя спасай, а не меня!

– Тогда скажи это. Скажи, что не любишь. Скажи, и я отвалю.

Я поднялась с лавки и побежала по проходу вагона. Я бежала от Макса ради него, я спасала его от себя.

– Кира! – догнал он меня, вжимая спиной к обшитой рекламными плакатами стенке. – Останься!

– Отпусти!

Что я имела в виду: отпустить меня сейчас из его объятий или освободиться от притяжения наших душ?

– Я никогда тебя не отпущу, Кира! Этого не будет!

– Я не люблю тебя! – выдохнула я, а потом и закричала: – Не люблю! И никогда не полюблю! Оставь меня в покое! Просто уйди! Исчезни… и никогда не возвращайся!..

– Оставить?..

– ДА!!! Да! Да! Оставь меня, отвали! – отталкивала я его, пробуя вырваться из ледяной хватки, пробуя выбраться из лабиринта, где не будет второго склепа для Максима Воронцова.

Я не поднимала на него глаза, я кричала сквозь слезы, благодаря их, что защищают меня от резкости изображения его лица, ставшего сейчас пятном и бликом.

Максим успокаивающе коснулся моего виска губами, как умел делать только он, прикосновением крыла бабочки, я тут же перестала истерить и метаться.

– Я сделаю, как ты просишь, Кирыч. Пока не найду ответ, как сделать тебя счастливой. Как избавить тебя от Аллы.

– А если ты не найдешь ответ даже за двадцать два года? – не верила я, что произношу эти слова вслух.

– Значит, найду за двадцать два года, двадцать два дня, двадцать два часа и двадцать две секунды.

Сквозь рыдания из меня вырвалось подобие улыбки, той гремучей смеси отчаяния, тоски, надежды и прощения. Прощания с мечтой, что исполнится не у тебя, но у того, кого ты любишь.

– Держись, – прошептал он, и я услышала визг тормозов рычага стоп-крана, когда он дернул его.

Меня вжало в стену, и губы Максима впились поцелуем, давящим на меня всеми пятью вагонами поезда, что находились в экстренном торможении двадцать две секунды. Двадцать две секунды растворяли меня, вдавливая в Максима.

Если бы мы были газом или жидкостью, мы бы смешались в единую молекулу, но мы были двумя масляными пятнами в лампе-ночнике: он белым, а я черным, а два пятна не могли смешаться, они могли только распадаться на более мелкие капли, запертые внутри одной и той же лампы.

Поцелуй Максима весил десять тонн и длился, пока составы локомотива приходили к полной остановке, что заняло двадцать две секунды.

Двадцать две секунды длился поцелуй, резко оборвав который Максим выдохнул, отрываясь от меня.

Он не обернулся и ничего не сказал, разжал двери поезда и спрыгнул на рельсы соседних путей.

Что-то жесткое мешало мне возле щеки. Пошевелив языком, я вытащила изо рта кусочек сломанного зуба, чувствуя, что на переднем резце не хватает уголка.

Если я думала, что за последние двадцать четыре часа перевыполнила норму эмоциональной нестабильности на пять лет вперед, я ошиблась.

МАКСИМально ошиблась.

Очередное потрясение ждало меня все это время внутри рюкзака, внутри самой безобидной вещи, какую я могла вообразить… пока искала бумажные салфетки, уже не в силах растирать сопли и слезы по лицу, на пол выпал учебник «Психология криминалиста. Первый курс» и закладка, оставленная в нем Камилем.

Это была его книга. Та самая, которую он сунул мне в руку, убеждая, что мое место в бюро.

Закладкой оказалась фотография.

Портретный снимок, упавший лицевой стороной на грязный пол. Подняв его, вытерев и перевернув, я окоченела в сто пятисотый раз за день. Еще немного, и мной пора будет украсить ледяной мост Аллы, что вел к вазе с отравленной токсином пшеницей.

Все, что я могла сказать, точнее, прошептать, звучало так:

– Боже… боже, как это красиво… Алла, как же это красиво…

Я сжала фотографию в кулаке, и из меня вырвались вопль и визг, сто тысяч децибел, от которых порвались струны-провода за окнами поезда.

На крик прибежал напуганный машинист.

– Скоро тронемся! Не бойтесь!

Да, я тронулась разом по всем существующим рельсам нормальности.

И почему-то я была… счастлива.

* * *

– Куда вам? – спросил таксист. – Я такого адреса в навигаторе не вижу. Нет такого дома на Осенней.

– Везите к тому, который рядом.

Кажется, это были первые произнесенные мной вслух слова за последние два дня, поэтому голос прозвучал низко и хрипло.

– Простыли? – сочувствующе покачал головой шофер. – На севере побывали? Одеты вы, как после Северного полюса, в пуховик, а на дворе июнь! Хотя вон, в селе каком-то на другом конце планеты выпал снег. Завалило целый лагерь. То ли фестиваль там был какой-то, как «Бернинг Мэн»! Слыхали?

– Айс Мэн, – придумала я.

– А! Ясно! Говорят, небо с ума посходило. Какой-то взрыв на солнце случился, красота, конечно, но радиация ж. Полярное, чтоб его, сияние… алое, красное – глаз не оторвать! А потом снежище повалил! До сих пор не откопать машины, дома. Чудом никто не пострадал.

– Остановите здесь, – попросила я.

– Так еще километра два.

– Прогуляюсь.

Мне не хотелось прогуливаться, но я увидела сквозь стекло машины кафешку, а все, что мне было необходимо, – максимально крепкий кофе. То есть… очень крепкий…

Сколько еще раз за будущие двадцать два года (метафорические) я не смогу произнести слово «максимальный»?

– Латте, пожалуйста, на банановом молоке с апельсиновым сиропом.

– Момент!

– И эспрессо туда влейте еще. Два… Нет, лучше четыре.

– Как скажете, – удивилась бариста, но приготовила все точно так, как я попросила.

Присев за высоким столиком, я смотрела на посетителей. Едят круассаны, пьют смузи, откусывают от бейглов, жуют эклеры. Я смотрела на них и думала, кому из них понадобится «карта к спасению»?

Завязав куртку вокруг талии, я шла по тридцатиградусной июньской жаре в оленьих унтах, горнолыжных штанах и пила обжигающий кофе.

Таксист оказался прав. Дома номер 3/15 не было, но был дом 15/3. Набрав номер квартиры на домофоне, я ждала минуты две.

– Да?

– Это Кира.

На этаже мне в ноги тут же шмыгнула Геката и заскребла лапками, чтобы я взяла ее на руки. Сюда ее отвез Камиль перед нашей «командировкой», а я раньше никогда не была дома у Воеводина.

– Здравствуй, проходи, – открыл дверь он, одетый в мягкий домашний костюм серого цвета.

– Сколько времени? – спросила я.

– Восемь утра.

– Нужно поговорить.

– Знаю. Думал, встречу тебя в бюро.

– У меня нет пропуска.

– Держи, – протянул он пластиковую карточку, выудив ее из конфетницы.

– У меня в такой китайские печеньки лежат и справки с анализами ДНК.

Уютный круглый стол с длинной скатертью. С одного края самовар, обвешанный баранками и бубликами на канатных вязанках. Заварник под хохлому пыхтел горячим паром.

– Завтракай, Кира. Вот йогурты, вот бутерброды. И вот еще, выпей-ка вот этого.

Потянувшись к верхней полке, Воеводин достал коричневый бидон.

– Настойка из одуванчиков, разных трав. Моя мать была в поселке нашем травницей. Хвори лечила. От ангины до запоров.

– А у меня запор?

– Вдруг поможет.

– Прос… проговориться?

Я взяла граненый стаканчик, куда Воеводин добавил капель шестьдесят настойки.

– Горькая… – запила я ее скорее чаем.

– Погоди, сейчас рецепторы включат защитный механизм, и почувствуешь сладость.

– Это что… аллегория? Что после горечи наступит сладкое время?

Воеводин взглянул на часы:

– Да нет, наступит время выезжать на работу.

– Сегодня вы опоздаете, Семен Михайлович.

Он сел за стол на табуретку, скрестив руки под подбородком:

– Диалог или монолог?

– Диалог. Короткий.

– Слушаю.

– Я знаю.

Вот и весь наш диалог. Сказав это, я замолчала на десять минут.

– Знаю, кто сделал все это.

– Ты про самоубийства?

– Их карты еще в детстве нарисовала Алла, а потом они висели на доске у вас в бюро. У людей не было никакого шанса… мы не знали, кто на них.

– Кира, ты была в Оймяконе. С Камилем Смирновым. То, что вы нашли, забрал Максим Воронцов. Что вы нашли там?

– Это его земля. Его лабиринт. Его сестра. Максим мог забрать все, что хотел.

– Что вы нашли? – повторил Воеводин.

– Косвенные улики. Сплошную аллегорию, Семен Михайлович.

– Косвенные? Но ты сказала, что все поняла.

– Это так красиво, только я ничего не могу доказать. А значит, никого не накажут, Семен Михайлович. Я подозревала всех: Камиля, Максима, Костю, Антона, одержимого смертью Аллы. Даже вас.

– Если ты сидишь здесь, то я больше не под подозрением?

Я улыбнулась:

– Вы такой же, как я. Ну, только ментально здоровый. И я не ненавижу вас.

– Знаю, Кира, знаю. Тебе сложно, я лишь взрослый всезнайка, который научился лгать во спасение.

– Вы ее видели?

– Аллу?

– Почти. Анну. Девушку, что выстрелила в Камиля?

– Видел. Говорил. Она не выдумка. Но я ей не поверил тогда, – посмотрел он то ли на часы, то ли на стрелки, что указывали время. – Чем я могу помочь тебе, Кира?

Сунув руку в карман, я достала смятую фотографию девушки, что выпала из учебника. Я взяла книгу в доме Камиля почитать в самолет.

Глядя на девушку на снимке (и это была не Анна), я спросила Воеводина:

– Он знает правду о ней? Камиль знает?

– Нет, – ответил Воеводин. – Я сам не знал. Узнал, только когда дело закрыли. Фамилия у нее была девичья, а что там было в прошлом у Камиля, пока он не развелся… я не спрашивал.

– Кама-кама-кама-камелия… – пропела я. – Это так красиво, вы разве не видите, Семен Михайлович? Вы не видите красоту этой схемы?

– Я вижу злодеяние, Кира. Манипуляцию и игру социапатки. Но не красоту.

– Нет, Семен Михайлович, это бесподобно. Это же его карта к спасению… – принялась я оправдывать Аллу. – Ей было шесть, когда она начала видеть, кто как умрет, и записывать жизненный путь будущих жертв формулами из мешанины всех наук.

– Почему эти люди?

– Потому что их делом занялась бы я. Алле нужно было время, чтобы мы выросли. Поэтому она перестала рисовать. Она знала, что все случится именно так.

– Зачем тогда карты? Зачем она всех убила?

– Не она.

– Хорошо, не она. Тогда какова роль Аллы?

– Она назвалась именем Яны, притворившись доброй ассистенткой. Я думаю, она не притворялась. Вторая половина Аллы была такой. Она была Яной. Добрая часть пробовала обмануть свою злую половину. Это Яна рисовала карты.

Я наконец-то поняла ее. Настоящую Аллу, пытающуюся спасать, а не убивать. Внутри меня пробуждалась собственная генетическая аномалия Аллы с местоимением «я». Оставалось решить, ее мне слушать или себя? И как взять под контроль?

А главное – хочу ли я ее контролировать? С Аллой в голове я вижу, слышу, понимаю… что-то скрытое от меня обычной. Я понятия не имела, как сделать переносные сани или как сплести из веревок лифт тогда в лабиринте. Это были не мои знания, они просто появились и спасли нас с Камилем.

Воеводин держал в руках снимок девушки, что выпал из учебника Камиля «Психология криминалиста. Первый курс». Он только что отправил срочный запрос пробить ее по базам, но я уже знала ответ.

– Сеть кафе «Вермильон» оформлена на нее? – спросила я ради приличия.

– Так точно, – отложил Воеводин телефон с полученным на почту ответом. – Бывшая жена Камиля Смирнова владеет сетью кафе «Вермильон».

Воеводин опустил фотографию на столешницу. Со снимка на меня смотрела миловидная блондинка. Без косметики ей можно было дать всего восемнадцать, такое ангельское личико было у Марии Зябликовой, той самой девушки, что играла для меня роль Аллы.

Той самой, что жила сейчас вместе с дочкой Леей и когда-то любимым мной журавлем – Костей Серым.

Воеводин вздохнул, оттягивая морщины на лбу:

– Не могу поверить, Кира… я просто не могу.

– Вы должны. Мы единственные, кто расследует убийства на одной только вере.

– Что ты собираешься делать? Ты пришла сюда, потому что у тебя есть план?

– Вы сделаете для меня кое-что?

– Если это не причинит тебе вреда, – ответил он, но я тут же скривила губы. –  Кира…

– Так нужно, – сунула я фотографию-закладку обратно в учебник. – Вы сами меня всему научили. Есть только один способ добыть доказательство. Признание. Идеальный вариант, как по учебнику, глава шесть.

– Ту главу, Кира, написал не я…

Глава 21

Паук-Птицеед

Воеводин уговорил меня пару дней передохнуть. Он давил на разумные доводы, что понадобится трезвая голова и заряженное энергией тело; а и то и другое невозможно без отдыха и сна.

Я понимала его с трудом – какой сон и отдых, когда моя голова вот-вот оторвется от шеи и лопнет воздушным шариком, из которого в честь гениальной схемы Алла запустится фейерверк и посыплется конфетти?!

Следующим днем, собираясь в бюро, Воеводин давал последние наставления и ЦУ.

– Этот твой план, Кира… – вытер он платком вспотевший лоб. – У нас с супругой не было детей, а если бы были… если б я своей дочери позволил такое… я бы сам себя арестовал и посадил на пожизненное.

– Быть родителем – пожизненное волнение, самое трудное – уметь отпускать. Свой дочери я бы тоже не позволила такое. Хорошо, что я эгоистка с кодом по МКБ F99-F99 – «неуточненное психическое расстройство». Могу делать что хочу, ничего не уточняя. Разве что одно: он в бюро? – спросила я.

– Да, – ответил Воеводин, – он уже там.

– А она?

– Тоже.

– Тогда едем.

В бюро я шла впереди Воеводина. Не хотела видеть его глаза. Его поддержку, напутствие, предостережение. Кто-то из коллег замечал меня на крыльце или в холле, поздравляя с возвращением. Я кивала, отвечала стандартными фразами и даже улыбнулась несколько раз.

Одевшись в непривычном мне строгом офисном стиле, я шагала по этажу на устойчивых каблуках алых туфель, в широкой белой рубашке сложного кроя и черных обтягивающих брюках, впервые накрасив губы оттенком номер двадцать два «Спелый гранат», который купила в подземном переходе.

Я сразу узнала этот цвет.

Когда Воеводин увидел меня, он произнес:

– Кира, ты выглядишь…

– Как она?

– Уже скучаю по твоим драным свитерам и джинсам. Они вернутся?

Говоря об одежде, Воеводин имел в виду: вернусь ли вместе с ней в бюро я сама?

Возле чугунной лестницы я положила ладони на шест и, не оборачиваясь, спросила Воеводина:

– Камиль выпаял? Эту лестницу. У него дома витражи и ножки кушеток из точно такого же материала.

– Да, он задекорировал все подземелье на свой вкус.

– Дальше вам нельзя, – остановила я жестом руки Воеводина, обернувшись, – и, пожалуйста… не смотрите так, словно прощаетесь со мной навсегда.

– Я ничего не скажу тебе… только то, что ты – Кира. Вот что навсегда. Ни одежда, ни туфли, ни помада не делают тебя иной.

– А мой геном?

– Тем более. Ведь наполовину в этом геноме ты, Кира.

– Но на лучшую ли половину?

– Заходите, – раздался голос, когда я постучала в дверь.

Я вошла, и Камиль резко поднялся из-за рабочего стола, ударив столешницу коленями.

– Ты жива.

– Ты удивлен?

– Я…

– Знаю. Я то же самое говорила Максиму. Не утруждайся, Камиль. Это сделал не ты, а токсин у тебя в голове. Ты напал на меня в лабиринте из-за отравленных колосьев, а не потому, что захотел.

Он робко кивнул, и я быстро добавила:

– Но сейчас ты нападешь на меня, потому что захочешь.

Какой смысл танцевать журавлиные танцы? На моем тату теперь красуется птица с отрубленным и пришитым крылом. Такой за эти полгода стажировки стала и я – изрезанной, подшитой, изорванной зигзагом. Все шло как нужно. По плану моей карты спасения, которую я нарисую себе сама.

– Пора раскрыть карты, Смирнов. Пора закончить партию.

– Карты? Ты про какие, я уже не понимаю. Про карты смерти?

Стуча каблуками, делая медленные шаги, я приблизилась к нему. После того как его выписали спустя сутки, Камиль вернулся в Москву. За последние два дня он привел себя в порядок, побрился и подстриг волосы, но ни разу мне не позвонил. То, что в его мозгу все еще мог находиться токсин с колосьев, было мне на руку. Ведь я пошла с козырей, с главы шесть того самого учебника, который никто, кроме меня, кажется, не читал между строк.

– Пожалуй, я пойду с козырей. Так до тебя дойдет быстрее.

Достав из кармана брюк фотографию, выпавшую из учебника, я протянула ее Камилю, не сводя с него взгляда:

– На снимке Мария Зябликова. Твоя бывшая жена – Мария, исполнившая для меня роль Аллы в поместье Воронцовых. На нее оформлена сеть кафе «Вермильон». Та самая, через которую распространялся токсин. Я все знаю, Камиль.

– Что знаешь? Что все это значит?! – смял Камиль фотографию, но через мгновение попытался снова расправить снимок.

– Больше, чем ты думаешь.

Я успела сказать ему пару фраз – именно те, что произнесла в квартире Воеводина, – и Камиль тут же пришел в ярость.

Я сказала ему правду и то, что случится дальше.

Выслушав меня, Камиль взбесился, словно надышался токсином не с восьми колосьев, а с восьмисот восьмидесяти семи – по количеству истуканов острова Пасха.

– Уходи, Кира! Просто уйди! – сбросил Камиль на пол все, что попалось ему под руку на столе.

Все, кроме измятой фотографии своей жены.

– Это правда? То, что ты сказала, правда? – уставился он на снимок. – Ты знаешь… на сто процентов?! Есть доказательства?

– Да.

Камиль уже не швырялся в меня. Он не отрывал вторую руку от плеча, взорвавшегося приступом дрожи.

– Просто. Уйди. Кира. Умоляю.

– Ты криминалист или пастырь?

– Я верю сейчас только в одно… что убью тебя, Кира.

Он огибал стол не спеша. Камиль давал мне возможность уйти, но я повторяла раз за разом одно и то же.

Он произнес очень медленно:

– Если останешься… умрешь.

– Постараюсь как-нибудь выжить.

– Ты выжила из ума, Журавлева, – ходило его плечо ходуном со скоростью отбойного молотка. – Ты больная на всю голову! И все что ты сказала – ложь!

Развернувшись, я ответила:

– Хорошо, Камиль. Я уйду, но ты знаешь, в чей кабинет я направлюсь с подборкой доказательств. С информацией о том, кто оказался собственником сети кафетериев.

Когда я отвернулась к двери, в нее врезалась сброшюрованная папка.

– Стой! – приказал он. – Последний шанс! Забудь…

– Я только-только начала вспоминать… камелии. На той фотографии у тебя в квартире. Это были не розы, а… камелии. В них разгадка… она была под самым моим носом, как всегда, но я не замечала. Я и тебя не сразу рассмотрела. Тебя и Машу Зябликову.

Появившись со спины, он резко дернул меня, разворачивая. В его левой руке блеснуло лезвие скальпеля. Схватив за копну волос, Камиль резко потянул, и я откинула голову назад. Шея изогнулась дугой. Я чувствовала, как во мне пульсирует кровь, сразу под ухом, на которое Камиль смотрел безотрывно последние полгода. И лишь недавно обнаружил, что у меня есть еще и глаза.

Которыми я рассмотрела чуть больше, чем только его. Я рассмотрела… его «Камелию».

Губы Камиля что-то нашептывали – что, если он и правда решил прочитать молитву впервые в жизни? Он безотрывно смотрел в мои серые глаза, смотрел так, как ни разу за все время, что я его знала. Чувствуя в уголке глаза слезу, я моргнула, позволив ей сорваться по щеке на шею, в ту самую точку, куда, наверное, перевел теперь взгляд Камиль.

Моя слеза превратилась в отмашку стартового флага…

…или финишного?

Выпадет ли мне черная клетка флага или белая?

Я не знала, что будет дальше… Впервые в жизни у меня не было ответа.

И у Аллы в моей больной голове тоже.

Прикосновение пальцев, удар – и лезвие, скользнувшее вглубь по самую рукоять. Кожей шеи я чувствовала плотно сжатый кулак Камиля, державшийся за скальпель. Если бы я была Максимом, в голове бы родилась дурацкая пошлая аллегория.

Потом был коридор, следы моих кровавых пальцев, пробующих держаться за стену. Я с трудом стояла на ногах, но продолжала двигаться. Дергала за все ручки дверей, и одна поддалась. Та, что вела в кабинет шифровальщиков.

Сделав несколько шагов, я упала на пол, и мои кровавые ладошки ударили о стеклянную столешницу.

– Кира!? Господи, Кира…

Женя рухнул на колени возле меня. Он сорвал с себя халат и подложил мне под голову. Не зная, что делать, он водил ладонями, как шаман, словно пытался вылечить колото-резаную рану эзотерическими практиками. И позвать на помощь было некого. В такую рань еще никто не пришел.

– Кто это сделал?! Кто?!

– Ка… Камиль… – ответила я, боясь прикоснуться к лезвию.

– Почему?!

– Он… виноват… во всем. Я доказала, что… это был он. «Скорую»…

– Да, да! Сейчас! – бросился он к телефону. – Держись, тебе больно? Это же… черт, это тот самый удар… Если выдернуть нож, наступит смерть…

– Не трогай…

– Вызвал! – отбросил он мобильник.

Шея словно бы одеревенела. Я могла дышать и тихо говорить, боясь шевельнуться.

– Кира, говори, что угодно!.. Обо всем, что поможет обвинить Камиля!

– Токсин в пшенице… Сорт Аллы… назвала его… «Вермильон». Кафе «Вермильон»… означает… алый пигмент. Эти кафе… они принадлежат Марии Зябликовой…

– Кому?

– Бывшей… жене… Камиля.

– Что? Но как ты узнала?

– Нашла фотографию… в учебнике…

– «Психология криминалиста что-то там». Никогда его не читал, – сидел Женя рядом со мной на полу.

Прошло почти десять минут, а врачей все не было.

– Где «Скорая»?..

– А… «Скорая»… – провел Женя по моим волосам, успокаивая, – решил не напрягать их. Знаешь, ты так удачно раскрыла дело. Так вовремя. Так профессионально! – дружелюбно двинул он кулачком мне в плечо. – Пусть так и будет, – коснулся он мизинцем кончика рукояти скальпеля. – Камиль правильно сделал, что убил тебя. Он же псих! Он мечтал убить кого-то именно так! Вот и сделал.

– Я… жива…

– Это пока что, Кирочка! Это пока что!

Сглотнув, я приготовилась кое-что произнести, понимая главное – то же самое я сказала когда-то Камилю… Любовь – она во всем повинна, во всем добре и зле, что творится рядом.

– Ты любил ее…

– Что?..

– Господи… Женя, это ты… ты любил Аллу…

– Алла… – мечтательно выдохнул Женя, – я звал ее Яной, помнишь? Мы проводили уйму времени вместе. Она была особенной. Говорила, говорила, говорила… даже занимаясь сексом, она говорила. Я слушал, я все запомнил. У меня был паспорт жены Камиля. Она подписала контракт, обязуясь исполнять роль Аллы, а шантажировать ее ребенком – что могло быть проще? Ради деток люди способны на все. Зябликова подписала договор и превратилась в Аллу и владелицу сети кафе «Вермильон», куда я поставлял красное зерно для муки и выпечки. Я не знал, кому что доставалось. Кому булки из обычной муки, а кому из красной. Колосьев зрело немного. Лотерея! – хлопнул он в ладоши. – Игра на выживание!

– Что… в пшенице?

– Спорынья. Слышала про деревни самоубийц в средневековой Франции? О, это были мои любимые истории. Алла рассказывала, как от хлеба, зараженного спорыньей, люди вешались гроздьями на вращающихся лопастях мельницы или ныряли с крыш домов головой в ведра. Алла усилила геном спорыньи. Она даже цвет изменила. Колосья со спорыньей стали не черными, а кроваво-красными.

– Воеводин… знает про кафе…

– Он не знает, где находится поле. Пшеница растет на стенах лабиринта изо льда. Что ж, кажется, меня ждет командировка в Оймякон. А ты, ты там давай, передавай привет моей любимой. Скажи, что Таня – это несерьезно, ради пользы дела. Я буду всегда любить только мою особенную «Яну».

Я вспомнила, как за обедом Татьяна вытирала губы, размазывая помаду… ту самую, что была на чашке с кофе в подвале. Как она крутила в руках мой мобильник, рассуждая на тему, почему у меня нет парня. Скорее всего, в тот момент она ввела универсальный код взлома, который Воеводин выдал своим приближенным. Конечно, Камилю и Жене.

– Ты… похитил? Меня и… Макса?..

– Грешен, Кирочка, грешен. Ты слишком резво шла по следу. Отыскала юбки с вышивкой. Я должен был придумать поддельный ключ и сделать липовый перевод, а тебя отвлечь на поиски Максима, которого я подержал бы недельку в погребе. Он уже был в фургоне, когда твоя бабуля обнаружила настоящий ключ на хорьке. Я сразу узнал обо всем, когда ты отправила СМС Воеводину, и отдал распоряжение своим людям, которые постоянно шли по твоему следу, чтобы запереть в подвал и тебя. Устроил вам, ребята, романтичный уикенд! Татьяна – дура: оставила след помады на стакане, но и он сыграл мне на руку. Ты снова стала думать о маньяке из прошлого.

Женя сжимал и разжимал ладонь с затянувшимся шрамом, разминая ее.

– Все было ради тебя, Кирочка. Если не Янка… ну, ты поняла, то я завершу ее миссию. И с тобой наконец-то все тоже будет закончено.

Он снова коснулся кончика скальпеля.

– Не трогай…

– Не могу, моя дорогая. Не могу оставить тебя в живых. Ты следователь и сама все знаешь.

– Я не… я не…

– А? Что? – сделал он вид, что нагибается ниже, пытаясь меня расслышать. – Ты не следователь? Согласен, ты всего лишь стажер. Но могла бы стать им.

– Я не знаю… – закончила я наконец-то фразу, – я ничего не… знаю.

Я действительно не знала, как оказалась на полу, почему позволила случиться всему этому, почему рвалась сюда, желая ускориться. Ускориться куда? К моим сестрам? В зазеркалье? Что на самом деле я ищу, за кем веду охоту? Почему не могу жить по эту сторону?

Женя обрадовал меня новым фактом:

– Твоя бабуля не затронула выстрелом сухожилие, иначе я не смог бы сделать вот так! – схватился он за скальпель и выдернул нож из моей шеи. – У тебя двадцать секунд, Кира. Я слушаю твою надгробную эпитафию!

Чувствуя нарастающую пульсирующую боль, я не смотрела на Женю. Я вспоминала сон, в котором лежала на резекционном столе морга. Смотрела в белоснежные квадраты ламп, видя в них шевеление облаков. Серые пластиковые шторки возле стола патологоанатома взмыли в порыве сквозняка двумя журавлиными крылами, огибая меня, приглашая в полет.

Это было мое единственное истинное знание о том, что я окажусь на том столе.

Еле шевеля пересохшими губами, я продиктовала эпитафию:

– Психология криминалиста… первый курс… глава шесть…

Наши с Женей взгляды встретились всего на секунду.

Тот самый миг, ради которого я пошла на все это, – увидеть его, рассмотреть Дунаева Евгения. Как он был похож в тот момент на меня. На все то, что я в себе так ненавидела и так любила. На серую сторону, не понимающую, за хороших она играет или за плохих. В белый квадрат ей метнуться или в черный на полотне финишного флага.

Женя успел замахнуться только что выдернутым из меня скальпелем, и это было последнее, что я увидела, перед тем как грянул выстрел, надеюсь лишивший всех сгибательных функций его не пострадавшие ранее сухожилия.

Мой разум отделился от тела.

Невероятное ощущение – полет. Вот что испытывают птицы в небе. Стараясь не врезаться головой в потолочные лампы, я следовала за своим телом, наблюдая с потолка за ворвавшимися в кабинет лингвистов Воеводиным и Смирновым.

– Камиль, она жива? – торопился за врачом Воеводин, перестав проверять мой пульс.

– Относительно, – дернул он плечом и посмотрел куда-то над собой, – реанимационный набор! Быстро! Пульс нитевидный.

Мое тело положили на стол. В сторону полетели пуговицы разорванной рубашки. Ее ворот был похож на алое ожерелье из образовавшихся кровоподтеков. Я могла бы надеть черную рубашку и стать как традиционный бело-клетчатый флаг, которым дают отмашку при пересечении черты, но я была живой.

Всегда.

Отравленная Аллой… или «Аллой» (готовы ощутить эту разницу?), я не пересекла черту, надеясь, что возле древка мне выпадет белая клетка. Пусть в крови, пусть подшитая и подклеенная, но она останется знаком того, что я жива.

Такие аллегории приходили мне на ум, пока Камиль тер друг о друга железки с яркими проводами, пока я стояла в стороне от своего тела возле мыльни и не могла отвести взгляда от них.

Из зеркала над умывальником на меня смотрели сестры.

– Кира! – впервые услышала я голос Иры. Он был такой же, как у меня. – Кира, мы здесь, – подала она мне руку, – мы тебя видим.

Я протянула ладонь в ответ, коснувшись пальцами зеркальной глади, чувствуя, каким жидким становится серебро.

– Мне идти за вами? – спросила я, понимая, что, стоит немного надавить на поверхность, и я окажусь в зазеркалье целиком.

Мира убрала локон за ухо, точь-в точь как делала я, и ответила:

– Ты взрослая и сильная, как мы.

– Скажите, кто виноват? Мира! Ира! Умоляю вас! Расскажите правду! Почему вы умерли?!

Сестры переглянулись, и обе вытянули ко мне свои ладони, ставшие серебристыми. Ставшие похожими на зеркала, в которых отражалось мое бледное заплаканное лицо.

Их руки прошли сквозь зеркало и опустились мне на грудь.

– Нет! Я не готова вернуться! – воспротивилась я.

– Ты не готова остаться, – ответили они в унисон, плотно прижимая ладошки, словно бы обняв ими мое сердце.

Я ощутила жар и встряску, что повторилась дважды. Сколько я ни звала сестер, они лишь продолжали растворяться и, перестав улыбаться, исчезли в ярком свете.

Я зажмурилась и распахнула глаза, тут же снова смыкая веки от боли из-за бьющей по ним хирургической лампы. Камиль светил фонариком в зрачки, и я хотела убить его за эту пытку.

– Нет… я не готова, – повторяла я, – они не успели сказать… не успели.

– Кира, тише, – надавил Камиль рукой мне на лоб, когда я попробовала подняться и бежать в сторону мыльни, туда, где стояли раковина и зеркало, туда, где остались Мира с Ирой.

– Камера… – напомнила я про главное.

«Не спалил ли он дефибриллятором камеру-призрак, которую мне дал Воеводин?»

– Запись признания получена, Кира, не беспокойся, – ответил Воеводин, еле сдерживая дрожь в голосе. – Дунаев взят под арест. Все закончилось. Ты сделала… что-то невероятное и по всем пунктам незаконное, но теперь мы все знаем. Пшеница будет уничтожена, как и кафе.

– Я… в морге?

– Тут нет операционной, – ответил Камиль, стоявший по одну сторону резекционного стола (Воеводин был по другую). – Семен Михайлович, вам нужно выйти, или халат с маской наденьте. Я должен наложить швы.

Воеводин молчал. Он гулко барабанил пальцами, пока Камиль не остановил его.

Тогда Воеводин произнес:

– Ты не Журавлева, ты Кальмарова! У кальмаров три сердца. Одно ты отдала в оранжерее Аллы, одно оставила в лаборатории Жени, осталось последнее, Кира. Не потрать его зря.

– Научились… аллегориям… из китайских печенюшек? – улыбнулась я.

– Ты научилась большему, чем я мог представить, – хлопнул он учебником для первого курса по столу.

– Мое ранение, – прикоснулась я рукой к горлу, – теоретически не опасно. Лезвие проткнуло кожу… и ничего не задело. Только Камиль так умеет… но мне пришлось его… уговаривать. Женя ошибся в одном, выдергивая нож.

– В чем?

– Не знал, что я… Осьминогова.

– Кальмарова, – поправил Воеводин.

– Все они… головоногие.

– И чтобы ты встала на ноги, – нахмурился Камиль, – я должен подлатать то, на чем держится твоя голова, Кира! Поэтому вы двигаетесь к задержанному, – строго велел он Воеводину, – пока я задержу Киру и обездвижу, чтобы склеить и пришить, – дернул он уголком губ.

Закрыв за Воеводиным дверь, Камиль вернулся к столу, придвинув круглый табурет, и погасил хирургическую лампу.

– Закрой глаза и сделай глубокий вдох. Надавлю на точки, которые помогут тебе быстро восстановить силы.

– Мне бы такую методичку… про кунг-фу на пальцах.

– Акилари.

– Научишь?

– Нет.

– Научишь, – произнесла я второй раз без вопроса, – мы напарники, я должна уметь все, что умеешь ты.

– Тогда не учи меня выживанию со скальпелем в шее. Хватит с нас учебника Воеводина.

– Воеводина и второго автора на букву «А».

Я закрыла глаза, чувствуя быстрые, резкие, горячие нажатия, после которых перестала кружиться голова, прошло одеревенение мышц и даже сломанный от поцелуя Максима зуб больше не ныл.

– Я много раз представлял тебя здесь, – произнес Камиль, пока накладывал швы на порез.

– Ножи в горле… девушки в морге… Психологи, Камиль. Сходи на сессию, смени фантазии.

Камиль отрезал нить, наложил марлевую повязку:

– Я не псих.

– Я тоже.

Мы улыбнулись, глядя друг на друга, и Камиль произнес, глядя мне в глаза:

– Анна – девушка с острова. Она сказала: «Нож в моем горле спасет тысячи жизней. Когда придется – бей». Я не понимал, что она имеет в виду. И в каком «моем горле»? Она говорила о тебе. Знала, что мы встретимся и что это будет важно. Знала… что ты будешь на нее похожа.

– Я не она…

– К счастью.

– Ты сделал это ради Анны?

– Я обещал. Как только кивнул, она в меня выстрелила.

– Интересная была лавстори…

– Знаешь, что рождает термоядерная реакция?

– Что?

– Звезды, Кира. Химический состав, спектральные классы, эволюционные стадии различаются, но термоядерная реакция происходит внутри каждой. В тебе. Или в ней.

– Самое романтичное, на что ты способен, Камиль? – попробовала я сесть, чувствуя в себе прилив сил после его акилари. – Назвать девушку звездой, уточнив, что внутри нее ядерная бомба?

Камиль подвинул треногу капельницы, проверяя крепление систем в обоих моих запястьях.

Он облокотился о резекционный стол, произнося спокойно и не спеша:

– Я уволился.

– Чего? Ты бросишь меня в бюро одну после всего, что мы пережили?

Его плечо дернулось, но не от приступа, он просто пожал им:

– Ты в это веришь? Что я тебя брошу? Ты моя напарница, правильно?

Я кивнула:

– Рыбак рыбака…

– Главное, не по четвергам… – научился он наконец-то ироничным шуткам. – Я уволился, когда Воеводин пригласил тебя на стажировку.

– Ты не мог меня видеть. Я понимаю.

– Я не мог представить, что сделаю это… что воткну «в нее» скальпель.

– Скажешь мне ее фамилию?

– Ты ничего не найдешь, Кира. Но если хочешь… – прикрыл он глаза.

– Анна? А дальше?

– Дальше Ракиура.

– Анна, – чему еще я могла удивиться, – Воеводин сказал, что шестую главу учебника писал не он. Помнишь обложку? Авторство книги – «В. А.». На ней классическая подпись Воеводина – буква «В» – и точно такая же буква «А».

– Думаешь, Анна написала тот учебник?

– Как минимум одну главу точно.

– Зачем?

– Просто поверь, Камиль. Как Воеводин верит в звезды.

– Звезды – ядерные бомбы, помнишь? Они ставят точку всему. И даже в истории со спорыньей.

– Нет. В нашей истории со спорыньей точку поставит камелия.

– Точку для кого? – не понимал он.

– Для тебя, Камиль. Должен ведь ты найти причину сменить фантазии о скальпеле в чужих шеях на что-то другое.

– И что там у меня в финале, Журавлева?

– У тебя не журавль, Кам, а белый аист.

– Кам… – улыбнулся он. – Меня так жена называла.

– Кама-кама-кама-кама-кама-камелия, – напела я, – знаешь эту песню?

– Маша ее напевала часто. Пробовала меня как-то растормошить. Отвлечь от работы в морге, заставить общаться с ней.

– Камиль… почти Камелия, что расцвела шесть лет назад, а ты и не заметил.

– У вас с Воеводиным батл? Осьминоги, кальмары, журавли, камелии? Я – патологоанатом, сотрудник морга. Я понимаю на латыни, но не на языке романтических аллюзий.

Я описала глазами круг, беря его за руку:

– Твоя жена Маша Зябликова назвала дочку Камелия. Она зовет ее Лея, а имя дала в честь ее отца – Камиля. В честь тебя. Поздравляю, теперь ты папа, Смирнов.

– Что?.. Кира… У тебя токсин не выветрился. У нас с Машей не было детей.

– Она уехала, не сказав, что в положении. Кто купил фотографии пляжа и камелий, которые я приняла за розы?

– Маша… мы виделись с ней в тот день последний раз.

– Ты просто не полюбил ее так, как ту девушку с острова. Она чувствовала это, потому уехала в Калининград. Но твоя дочка… Лея. Я видела ее… как я сразу не поняла, что она твоя копия!

– Ты ошибаешься… Я не верю…

– Мне даже ДНК-тест не нужен, чтобы точно знать. Лея – твоя дочка. Придется тебе поверить. Ты служишь в бюро Воеводина. Красивое уравнение судьбы, не правда ли? Воеводин бы сказал, что дочка – твоя звездочка в руках, а мы с Аллой говорим, что она твоя карта к спасению.

– Мы с Аллой?

– Какой смысл отрицать, Камиль? В ней и во мне одинаковый геном. Прекрасный и ужасный, как термоядерная реакция внутри звезды. Звучит красиво, но может убить целую планету.

Камиль ничего не сказал. Я отвела взгляд, когда ощутила его горячие руки, сомкнувшиеся вокруг меня в объятии, и влажную щеку, прижавшуюся к моей щеке. Нет, сердце Камиля и миндалевидное тело его головного мозга все еще оставались внутри, а не на какой-нибудь полке холодильника между маринованными огурцами и томатной пастой.

Из его глаз текли горячие слезы, из тела вырывались рыдания, и пусть он отпускал сейчас навсегда свою Анну, выплакивал ее, забывал. Стирал не только ее глаза, но все изображение целиком, что рисовал когда-то с лучшими профайлерами, составителями портретов для объявлений «их разыскивает полиция».

Сердце Камиля больше не искало. Оно готово было обретать. И я давно не была так счастлива, как сейчас. Кем бы ни была его загадочная Анна, она привела его в эту самую точку созвездия, замкнув линию его судьбы. Как сказали бы мы с Аллой, она поставила знак равенства между Камилем и Камелией.

* * *

Два месяца спустя я жила в новой квартире, съехав с той, которую мне когда-то помог арендовать Женя.

Как удобно он придумал – прямо над кафе «Вермильон», где время от времени я покупала круассаны из муки со спорыньей, что меня и травила. Моя подруга Алина и остальной персонал кофейни ничего не узнали о причине закрытия сети. Вспомнив старых знакомых в кофейне «Биб», я помогла Алине устроиться туда менеджером.

Все пострадавшие, доведшие себя до смерти необычными способами, тоже покупали булочки в сети этих кафе возле своих домов. Токсин оказался настолько сложным по структуре (я не удивилась ни на грамм), что расшифровке не поддавался. В нем были схемы, что не только сводили ученых с ума, но и добавляли Алле гениальности.

Пятнадцатилетний парень, как и я, выиграл корзину с выпечкой в кафе по лотерейному билетику. Он получил одно из сильнейших отравлений из всех. Дозировки хватило, чтобы он с точностью вспомнил расположение вен человека, потому что недавно смотрел об этом научную программу (эти нюансы по делу рассказал мне позже Камиль).

Гимнастка, очевидно, решила, что выступает на олимпиаде. Содержание токсина в ее крови было минимальным.

Женщина с землей почувствовала сильнейший голод, потому что полжизни просидела на диетах, запрещающих сладкое. Землю она, скорее всего, приняла за шоколадную крошку.

Кума военного с гитарой мечтала выступать на сцене, пробуясь в молодости во всевозможные проекты и шоу, где искали певцов. Свой номер она исполнила в софитах фар несшейся на нее фуры.

Сценарист самостоятельно удалил себе зубы в преддверии установки новых имплантов, а студентка с циркулем смогла решить все задачи начертательной геометрии, хоть и не посетила ни одной лекции по предмету, только вот ватманом стало ее тело, а не бумага.

Капитан катера мог съесть стекло, решив, что закусывает салом элитную водку. Полина, как принцесса на венском балу, короновала себя расплавленной короной.

Во мне токсин усилил скрытую агрессию. Я действительно целилась на «Инфинити» в Феликса, а не в бензобак. Кажется, в те разы я просто удачно промазала. И Максима порезала тоже я, чуть было не повторив все то же самое с Камилем битым стеклом.

Моя экселевская табличка свелась к единственной ссылке из всей инфраструктуры с мест трагедий – единственным совпадением стал кафетерий «Вермильон».

Сеть «Вермильон» закрыли за час, и ледяной лабиринт в Оймяконе тоже, расстроив туристов, которые не успели сделать селфяшки напротив склепа Воронцовой, самой же ее там никогда не было.

Территорию лабиринта оцепили, выставив круглосуточную охрану.

Все побеги красной пшеницы были собраны и, как сказано в заключении, уничтожены. Обнаруженный в них токсин не поддавался расшифровке. Потому дело засекретили, поставив его где-то рядом с папками про Ракиуру, в которых сотни страниц вымараны черными полосами, а то и вовсе представляют собой подделку, в то время как настоящее дело предано огню.

Я, Воеводин и Смирнов стали черными полосами на тюремной робе Евгения Дунаева и его сообщницы Татьяны Кроликовой (вот, не зря мы с семьей все беды списывали на радиоактивную крольчатину!).

Именно Татьяна, используя универсальный ключ, взломала мой телефон в один из тех дней, когда мы с ней обедали в кантине. Доступ получил Женя. Он знал обо всем через мою переписку и прослушку звонков.

Воеводин аннулировал контракт с Константином Серым, а все универсальные ключи, созданные для получения разведданных, были уничтожены.

Я так и не поняла, зачем Воеводин вообще заключил с Серым тот контракт. Никакой пользы он бюро не принес, но, кто знает, как шло бы расследование, если бы код не был создан.

О закрытии сети «Вермильон» не написала ни одна газета, даже желтая пресса проигнорировала очередную разорившуюся сеть. Только сайт Антона Коровина разрывало от количества обзоров и статей, пестрящих заголовками: «Радиация, яды, а может, и сама отравленная спорынья стали причиной закрытия «Вермильона»?»

– Спорынья? – зачитывала мне Полина статью, когда мы с ней прогуливались в парке вместе с резвящейся в траве Гекатой. – Придумал тоже! Что за ерунда! – сунула она мобильник со статьей в карман, решившись наконец-то спросить про главное: – Кир…

– Нет, – ответила я.

– Но я еще ничего не спросила!

– Ты собиралась спросить про Максима. И мой ответ – «нет». Мы не общаемся, не видимся, не переписываемся, и я не знаю, где он.

– А хотела бы знать? Умоляю, не говори сразу «нет»! И нет… – строго добавила она, заметив, как лезут на лоб мои брови, – он не подсылал меня к тебе. Я просто не могу поверить, что вы расстались. Вы были такими… такими… как белые лебеди! Словно на всю жизнь!

– Мы даже не были серыми журавлями, Полин. Они, кстати, не создают пары на всю жизнь. Серые журавли то вместе, то порознь – раз… и не навсегда.

– Не журавли, не аисты, а кто вы тогда?

– Мы, – подняла я на руки хоряшу, снимая с ее шкурки травяную косиножку, – пауки-птицееды.

– Фу! Какой кошмар! – взяла она меня под руку. – Расскажи тогда про своего нового парня, с которым ты вышла из такси. Он такой… загадочный и немного дерганый, но красавчик!

– Он напарник по службе и больше ничего.

– Ты его тоже когда-то спасла?

«Нет, – подумала я, – его спасла другая убийца».

– Почему он не пошел на прогулку с нами?

– Торопится в аэропорт. Он ждал своего вылета целых шесть лет.

– Куда? На Марс?

– Транзитом через Калининград.

Опустив хоряшу снова на травку, я обернулась в ту сторону, куда уставилась Геката. Полина неспешно шла дальше, рассказывая что-то про свое путешествие на Камчатку… И пусть мой напарник по службе на прогулку не отправился, зато мой бывший напарник по отношениям прогуливался за рулем, держась поодаль на противоположной стороне дороги.

– Максим…

Я не знала даже, опасно ли было Полине быть там же, где и я. Может, он приглядывает за ней, а вовсе на за мной? Особенно в отсутствие Камиля, уехавшего с чистой совестью, когда токсин у нас с Полиной полностью перестал определяться.

Заметив, что обнаружен, Максим припарковал арендованный «серый» автомобиль (как у всех) и вышел из салона, переходя дорогу.

– Хотя бы не на белом минивэне.

Я могла бы заметить микроавтобус с номером «ККК 222» еще на парковке недалеко от пристани с катерами. Или хотя бы увидеть его фото, если бы следила за сайтом Коровина. И тогда разгадка оказалась бы куда очевиднее, потому что через лобовое стекло там были отчетливо видны Дунаев и Кроликова.

Женя ловко подкидывал мне улики, наводящие подозрение на Макса и Камиля. «Кастрюльное» ООО было оформлено на Максима Воронцова и Константина Серого, но у Жени Дунаева, как у водителя, остались все доверенности и ключи от служебного транспорта, на котором нас с Максом и похитили.

Если бы я увидела Татьяну и Женю тогда на берегу озера, не случилось бы похищения, Оймякона и моего иммерсивного театрального представления со скальпелем, но… я бы ничего не узнала про дочь Камиля.

– Поль, мне пора! – догнала я подругу. – Прости, – поглядывала я через ее плечо на приближающегося Максима. Зная меня, он перестал бежать. Ему не догнать, пока я не позволю, – вызов из бюро, увидимся!

– Хорошо, ладно… пока!

После моей встречи с сестрами в зеркале морга я перестала видеть их во всех отражениях, но недавно пересчитала рыбок в аквариуме стоматологической клиники, а вечером купила себе на подоконник куст герани.

Я точно знала: симптомы проявления Аллы во мне – звуки ее голоса в голове – будут повторяться.

Так или иначе я буду становиться ею. Хорошая половина Аллы звала себя Яной. Она двигалась от черного к белому. Я наоборот – от белого к черному, застряв на середине в серой зоне.

Но сколько еще я в ней продержусь? На какой вере? Ведь даже с верой все мы эгоисты, пока молимся лишь за себя.

Я должна была позволить Максиму прожить свою судьбу. Прожить ее в доме нашей мечты возле озера, где он повесит портреты жены и детей. Портреты, а не шаржи с объявлений «разыскиваются».

Что ж, если я не стану следователем, из меня выйдет неплохой составитель афоризмов для китайского печенья с предсказаниями.

* * *

В порыве нормальности я согласилась сходить с коллегами на вечеринку. В почту пришло приглашение поиграть в боулинг. Почему нет? Нужны же мне новые друзья, пока Камиль зависает в Калининграде, читая методичку собственного сердца под названием «Отец. Первый курс».

Он даже прислал мне смайлик и написал, что Маша с Костей давно разъехались. Костя улетел в Москву. Память к нему не вернулась, но он стал все больше времени посвящать написанию цифрового кода, работая программистом.

Полина, узнав про боулинг с коллегами, напросилась пойти со мной, сказав, что ни разу в него играла.

– Кира, я так рада, что ты меня пригласила! – поправляла она возле зеркала яркий салатовый парик. – Ничего, что у меня маникюр? Рука в шар влезет? – рассматривала она ногти. – Сюда? Здесь этот боулинг?

– Кажется.

Мы сдали верхнюю одежду и спустились по деревянной лестнице, украшенной пестрыми шариками. На некоторых были надписи «С днем рождения!». На других принты с Человеком-пауком. К потолку зала привязаны несколько ярких пиньят – животных из картона, набитых конфетами. На столах расставлены молочные коктейли, разноцветные праздничные колпачки, трубочки и свистульки.

– День рождения… еще и детский. Может, зал не тот? – уселась Полина на широкий диван, постукивая ногтями по микрофону для караоке.

По экрану бежали слова песни, но звука не было. И людей вокруг тоже не было.

– Кира, ты не перепутала адрес и место?

Я пробовала зайти в почту, но сети не было.

– Сбегаю наверх, позвоню кому-нибудь с улицы.

– Ага! Давай! Я пока кино посмотрю… вон, ретро какое-то включили! – завалилась Полина на подушки.

Бросив взгляд на экран, я почувствовала, что мои ноги налились цементом.

Старая запись дребезжащей пленки.

Время от времени изображение пересекали серые помехи, блики, зигзагообразные вспышки. Детская площадка. На асфальте мелькнули нарисованные мелом классики. Девочка с белыми волосами прыгала по ним, делая сложные перевороты. К ней присоединились трое сестер в одинаковых серых кофтах. Только колготки разного цвета.

– Фигня какая-то, – трясла пультом Полина.

– Нет! – вырвала я у нее пульт. – Не трогай! И уходи! Уходи отсюда, беги и не оборачивайся!

– Да что с тобой?.. Кира, ты чего?..

Замахнувшись молочным коктейлем, я окатила ее с ног до головы:

– Ты не должна это видеть! Не должна! – почти набросилась я на Полину с кулаками.

– А-а-а-а! Помогите! – закричала та, не понимая всей серьезности происходящего. – Максим говорил, что у тебя крыша едет, но, знаешь, она не едет, она уже совсем рухнула!

Схватив сумку, Полина убежала из зала, а я, сметая коктейли со столов, не могла перестать смотреть запись. Это я должна была бежать, чтобы ничего этого не видеть, но я просто не могла, не могла перестать смотреть на… них… на себя… на нас.

Камера перевернулась, и я увидела улыбающееся лицо двенадцатилетнего Кости. Мальчишки стрельнули в него хлопушками, а его родители вынесли торт, украшенный Человеком-пауком. Фигурка на третьем ярусе была высокой и очень яркой, все дети принялись тянуться к ней. Камеру взял отец Кости, снимая, как сын задувает свечи.

Мама Кости позвала всю ребятню с площадки угощаться тортом. Около турников бегал Максим Воронцов. Его загораживали спины друзей Кости, пока я смотрела, как он идет к прыгающим в классики девочкам.

Мой отец… Вон. Делает фотографию, где я с Аллой, Максом и сестрами.

Помехи, разорванная пленка, блики и росчерки… затем изображение появилось снова. Кажется, Костя снимал ростовых кукол: аниматоры были одеты Человеком-пауком, Лисой, Феей и Дедом Морозом. Летом. Но это никого не смущало.

Лицо Аллы. Она сидела на траве и разговаривала сама с собой, меняя выражения – то веселая, то грустная, то с кем-то невидимым словно бы спорит.

Снова помехи. Сестры бросаются вверх по холму к деревьям. За ними бегу я. За мной следом Максим.

Я сидела, чуть ли не уткнувшись лицом в экран телевизора, когда на лестнице прогремели тяжелые шаги.

– Телик! – крикнул Максим, и тот, кто был с ним рядом, швырнул в экран бутылкой детского шампанского.

Последнее, что я увидела на экране, – улыбающееся лицо двенадцатилетнего Максима.

– Какого черта?! – подскочила я с пола.

– Ты сказала, что не будешь это смотреть! – накинулся на меня Максим, отгораживая от разбитого телевизора.

– Пленка уже была здесь! Запись шла… – Но сейчас меня не только запись должна была волновать, но и тот второй, рядом с Максимом.

Что за вечеринка воссоединения всех бывших?!

– Зачем ты здесь?..

– Кира, – произнес Костя, – не смотри кассету. Не нужно…

Я не видела Костю почти год, если не считать короткой встречи в подземелье бюро. Он стал… взрослее. Все те же глаза цвета неба и мелькнувшая татуировка журавля на его руке.

– Ты… ты что? Знаешь, что на ней?

Костя посмотрел на Максима и как-то обреченно кивнул:

– Да.

– И что?! Говори, или я включу ее снова!

Рванув к видаку, я достала кассету и подняла ее высоко над головой. В тот момент я бы убила трубочкой молочного коктейля любого, кто решил бы у меня ее отобрать.

Максим вытянул руку и произнес без капли эмоций:

– Я. На кассете я, Кирыч. Вот что ты увидишь. Это я сделал с твоими сестрами.

– Нет… – рухнули остатки моей сердечной мышцы, скатываясь по всем ступеням ребер прямо в подвалы пяток. – Ты не мог…

– Они дразнили тебя, то есть нас. Обзывали женихом и невестой. Я толкнул их, песок на утесе осыпался. Я не хотел, чтобы… но так случилось. Они умерли, – перевел он взгляд на Костю, – из-за меня.

Костя подтвердил:

– Это правда, Кира. На пленке Максим.

– Макс… – подняла я на него глаза от кассеты, – ты знал?.. Всегда знал, что это был ты?

– Тебе повезло. Ты обо всем забыла.

Размахнувшись кассетой, я разбила ее о стеклянный журнальный столик, разодрав пленку.

– Ты… ты же знал, что я ищу правду… все это время ты знал!!! Как ты мог прикасаться ко мне? Как мог говорить, что любишь?!

Он только пожал плечами:

– Я брат Аллы. Чего ты хотела? Пусть сводный, но… наверное, спорыньей от ее хлеба надышался.

– Ты чудовище, Максим. Хуже Аллы…

– Уходи, пока не убил и тебя для полной коллекции тройняшек, – хмыкнул он, выставив отрезанный мизинец, – в отместку за это.

Приблизившись, он толкнул меня, вложив в удар всю силу, что в нем кипела:

– Проваливай!!!

Я отлетела, позволив стене в меня врезаться. Я не пыталась защититься.

Костя набросился на Максима, ударив его в челюсть, и между ними началась драка, пока не вмешались охранники боулинга.

Потом их увезли в полицию, а я… меня тоже куда-то собирались увезти, но я сбежала…

* * *

Я долго бежала по улицам, потом сутками ревела, потом неделю молилась, не зная правильных слов, потом я, кажется, спала и отдыхала в каком-то санатории, где все меня называли «Привет, Стив».

Потом стало безумно холодно. Потому что наступила осень.

Я вернулась домой, вернулась к жизни и учебе, не в силах согреться. Мне больше никогда не было тепло.

И даже на стажировку в бюро я вернулась благодаря Воеводину.

Я жила, и это уже было победой.

Глава 22

Геном Аллы с местоимением «я»

– Мам! – заглянула я на кухню. Весь пол был заложен листами газет, усыпанных горками земли. Зеленые тяпки, резиновые желтые перчатки, пластиковые таблички для подписей, маркеры и вырезанные фотографии. – Мам? – повторила я. – Пора выходить. Такси ждет, а ты не одета.

Мама отложила тяпку, сняла с головы косынку и встряхнула заранее уложенными локонами. Под рабочим фартуком на ней были белые брюки и узкая черная рубашка с рукавами-фонариками.

Между моих ног юркнула Геката, и я взяла хорька на руки.

– Надо как-то назвать ее детенышей.

Месяц назад в семье Гекаты прибыло. На свет родились самец и самочка.

– Только не называй их Кира и Костя, хорошо?

– Ма-а-а-а-м… не смешно. Ты снова назовешь их своими любимыми кличками.

– Не смешно, родная, что ты нас с отцом представляешь своему жениху на помолвке. Заранее никак?

– Чтобы ты приготовила фирменное жаркое из кролика? Прости, – тут же осеклась я, видя, как мама глотает голубую таблетку, что носила в кулоне на шее. – Тебе от него лучше? Лекарство помогает?

– Значительно, как никакое раньше, – улыбнулась она. – Какое-то экспериментальное средство, но я решила согласиться.

– Ты молодец, и крольчатина твоя самая вкусная. Просто… я же помню сказочки бабули про радиоактивных кролей!

– Не такие уж и сказочки, – посмотрела мама на горшок с геранью.

Таких необычных расцветок среди выведенных ею сортов я никогда раньше не видела. Сами цветки голубые с белой окантовкой, а изнутри словно серебряная паутинка бежит.

– Новый сорт? – смотрела я на полки ее небольшого зимнего сада, где уже цвели «Новорожденный янтарь» с огненно-оранжевыми цветами и «Радиокролики». Видимо, если назвать сорт «Радиоактивным», его никто потом не купит. – Как назовешь новинку?

– Ты подумай, как назвать хорьков, а я подумаю, как назвать герань.

– Удивительно, – провела я рукой по паутинке на голубом, – когда я на нее смотрю, мне хочется плакать.

– Почему, милая моя?

– Не знаю, мам… словно бы в ней столько смысла, – провела я рукой по голубым лепесткам с серебряными прожилками. – Столько, что не поместится ни в одном живом сердце. Столько, что не хватит на целую жизнь, чтобы пережить каждый виток узора.

Мама отложила инструменты, вытянула руку и прижала меня к себе. Она гладила меня по волосам, а я пыталась сдержать слезы, чтобы не размазать макияж, сделанный утром в салоне.

– Я люблю тебя, мам. Очень.

– Мой птенчик. Люблю тебя больше жизни.

На улице в такси нас уже ждал отец. Он галантно открыл нам с мамой двери и подал руку. Пока я не слышала, они обмолвились парой фраз и обнялись. Мне нравилось, что между ними всегда была особенная нежность и доверие.

Всегда, что бы ни происходило.

– Вам понравится зал… Лучший декоратор создавал украшения, ну, типа арт-объекты.

– Объекты? – удивился отец. – Как в музее?

– Как в жизни, пап. Жизнь – лучший художник.

– Если только абстракционист, – улыбнулся он, подмигнув маме.

Она кивнула ему и приоткрыла окно. Наступил конец ноября, сегодня двадцать второе. По ночам уже шел снег. Мама жмурилась, когда прохладные снежинки опускались ей на ресницы и стекали дорожками с уголков глаз.

– Ты в порядке? – взяла я ее за руку. – Что-то не так?

– Снег, – ответила она, – не знаю почему, но мне хочется надышаться снегом.

Я любила улыбку мамы, у меня точно такая же. Глаза – папины, а все остальное ее.

В фойе ресторана отец долго не сводил взгляда с заказанных мной инсталляций.

– Нравится! – обрадовалась я. – Мой проект!

– Журавли совершенно определенно выглядят не так, моя милая.

– А ты много их видел? Вы же в городе с мамой живете!

Я шла на пару шагов впереди родителей. На мне был любимый фасон платья с высоким разрезом по ноге от бедра. Чтобы не шокировать отца, я накинула свободное болеро из черных перышек, прикрывая декольте, а на ноги обула высокие ботинки на шнуровке.

– Какой красивый зал, – рассматривала мама вздымающиеся между столиками инсталляции, созданные из ткани.

Они напоминали сразу и колонны, и деревья, и цветы с широкими шапками. Под ними расположились круглые столы на тридцать гостей. Мы не стали приглашать сто или двести. Главное – семья, ближайшие друзья, коллеги.

Я заметила, как мама отошла к одному из столиков, открыла бутылку с водой и запила голубую таблетку. Она носила их в серебряном кулоне на шее и никогда не выходила без них из дома. С тех пор как мама стала пить новое лекарство, где-то полгода назад, мы с папой заметили грандиозные улучшения.

Она стала общительной, не уходила в себя и не пропадала из дома, снова вернулась к садоводству, которое на какое-то время забросила. Ее герань побеждала на международных конкурсах, к ней приезжали брать интервью, но она общалась только с одним журналистом из всех – эксклюзивно, а за наградами вовсе не ездила.

Поздравительными телеграммами она подпирала ножки дребезжавшего холодильника.

Ко мне подходили гости, поздравляли с помолвкой. Я знакомила всех друг с другом, ожидая второго главного виновника торжества – моего жениха, но его все не было.

«Где ты?» – набрала я ему, урвав минутку, когда осталась на веранде балкона одна.

Падал снег, мои военные ботинки скользили по ноябрьской наледи, а подол платья был открыт всем ветрам, вздымаясь до подбородка.

– Что-то случилось? – беспокоилась я, что его до сих пор нет.

– Да так, ничего ужасного. Просто… это все отец!

– Он в порядке? Вы где?

– На парковке за рестораном. Он сидит так уже час у себя в лимузине, держит бокал и…

– …напивается?

– Как раз нет, просто… смотрит на него.

– Смотрит? А что в бокале?

– Тархун какой-то.

– Мне подойти к вам?

– Нет. Тут холодно. Пусть кавер-группа начинает играть. Если он не оторвет свой зад от сиденья, я пойду без него. Две минуты!

По залу раздались аккорды песни:

Что мне осталось…

Полчаса долбить в дверь и не дозвониться.

Что мне осталось?

Молиться! На свет звезды, на свет серебра.

– Потанцуем? – предложила я папе, когда свет приглушили и гости принялись выходить танцевать «медляки», а банкет в честь помолвки неспешно набирал ход.

– Конечно, родная, – улыбнулся он.

– Пап, скажи, как ты понял, что любишь маму? И что это настоящее?

Его щеки порозовели. Оттянув тугой ворот рубашки, он смутился.

– Что? – покраснела теперь и я. – Если это какой-то интим, то не надо!

– Нет… понимаешь, у нас все было как-то не по-людски.

– По-птичьи, да? Вы ведь Журавлевы.

Песня продолжала разноситься по залу:

И чтобы с тобой ничего не случилось,

И чтобы с тобой мои были ветра.

Что мне осталось?

Быть твоим псом, молчаливым и добрым,

Пасмурным утром лизать твои руки и губы,

Иной раз я смотрела на родителей и видела то, чего не существует. Не знаю, как объяснить. Я видела молчание, слышала их голоса без слов, их смех и шепот без единого звука, прикосновения без движений, ответы без вопросов. Я видела в них то, чему не могла подобрать определения. Я больше ни у кого и никогда не видела немых бесед и смеха на расстоянии, как умели только они.

– А, наконец-то! – остановила я наш танец с отцом. – Пап, знакомься, мой жених Илья! А где мама?

Отец жал Илье руку, а я отлучилась в поисках мамы. Она стояла возле выхода на заснеженную веранду ресторана и смотрела не в зал, а в отражение стекла.

– Что там? – спросила я.

– К счастью, совершенно ничего.

– Смотри… голуби, – заметила я двух белых птиц на снежных перилах.

Бросив на нас взгляд красными глазками, птицы сорвались в небо, прижавшись бок о бок друг к другу.

– Хороший знак, да, мам? Голуби – это же к свадьбе. Пойдем, – приобняла я ее за плечи. – Илья приехал. Я представлю тебе его.

Со спины раздались знакомые голоса, я радостно обернулась, заметив необычное выражение на лице отца. Он словно бы пытался обогнать Илью и подойти к маме первым, но она обернулась вместе со мной.

– Мам, знакомься! Это Илья Воронцов. Мой жених!

– Рад с вами познакомиться, – поцеловал он моей матери руку, а я видела, как ее пальцы ходят ходуном в мелкой тряске.

– Илья Воронцов?.. Но, – поворачивала она голову то на меня, то на него, – как?..

– Вот и я не могу понять. Как? – произнес голос рядом.

Кавер-группа не останавливалась:

И чтобы с тобой ничего не случилось,

И чтобы с тобой мои были ветра.

Что мне осталось?

Быть твоим псом, молчаливым и добрым,

Пасмурным утром лизать твои руки и губы,

А звездной ночью стеречь твое счастье.

Но быть любимым тобой,

Псом, быть любимым тобой.

Что мне осталось?

– Максим Сергеевич! Здравствуйте! – поздоровалась я с будущим свекром. – Там на танцполе мои бабушка и дедушка Марина и Игорь и моя прабабушка Мирослава Кирилловна.

Отец Ильи низко поклонился прабабушке, и та ответила взаимным кивком.

– А это мои родители… – растерялась я, не понимая, откуда отец Ильи знает мою прабабушку.

Но он продолжил сам:

– Кира Игоревна, рад встрече, и… – сделал он паузу, рассматривая теперь моего отца.

– Константин Борисович, – шепнув, подсказала я.

– Чуть не ошибся и не назвал твоего папу Кириллом.

– Близко! Но нет! – рассмеялась я.

Мы с Ильей встали рядом, и, кажется, оба совершенно не догоняли, почему наши родители взвалили себе на плечи сто тонн неловкости. Уж что-что, а эмоции людей я всегда считывала без колебаний.

– Сима, – прервал молчание Максим Сергеевич, – у меня для вас с Ильей подарок на помолвку. Только он не поместился в дверь.

– Лошадь? – изумилась я. – Люблю скакать верхом!

Илья странно хмыкнул, а мама покраснела.

– По плацу, – добавила я, – галопом и рысью.

Максим Сергеевич закатил глаза, глядя на сына, но по-доброму, любя, и протянул мне брелок:

– Здесь одна лошадка, а под капотом штук пятьсот.

– Серьезно?! Это нам?!

– Только условие! Я включил родительский контроль и навигатор с маяком слежения. Ради безопасности, конечно.

– Мы сбегаем одним глазком посмотреть, ладно?! – обняла я всех родителей по очереди, всех расцеловала, схватила за руку Илью, и мы умчались галопом вниз по лестнице, оставляя взрослых с их скучными разговорчиками.

И неловкостью, разгадывать которую что-то совсем не хотелось.

А звездной ночью стеречь твое счастье,

Но быть любимым тобой,

Псом, быть любимым тобой.

Что мне осталось?

* * *

– Твой сын и наша дочь, – произнесла я, – женятся. Твой сын Илья и наша дочь Сима, – повторила я, убеждая в этом факте саму себя, – станут мужем и женой.

Мы не виделись с Максимом двадцать два года, но я сразу узнала его в парне, в которого влюбилась моя дочь. Тот же разрез глаз, те же тонкие длинные волосы, подбородок и скулы, только кожа более темная, оливковая.

Видимо, от матери.

– Ты знал? Про то, что наши дети, хм… дружат? – спросил Костя.

– В общих чертах, – уклончиво ответил Максим.

– Кто его мать? Полина? Нет… она светлокожая… – рассуждала я.

– Роксана, – ехидно дернул губой Максим. – Илья… все, что у меня есть. С Роксаной одновременно оформили свидетельства о рождении сына и об аннулировании брака. Она пятый с половиной раз замужем, живет на Бали и учит, как достигнуть просветления души с помощью обертывания то ли в энергию, то ли в банановые листья.

Костя протянул мне бутылку воды, сам взял бокал с шампанским. Со стороны открытых окон мы услышали рев спорткара и направились на веранду, пусть и заваленную по щиколотку снегом.

Фары красного «Феррари» резали сумрак, пока Сима с Ильей позировали фотографу у распахнутых дверей.

– Я сам учил его водить. И ремни там с тройной защитой. Если хочешь, – повернулся он к Косте, – установи что-нибудь из своих айти-прибамбасов. Ну там, голосовой запуск. Заказ завтрака на заднее сиденье.

Я покосилась на него, и он добавил:

– Шучу. Нет у «Феррари» заднего сиденья.

Вот так мы трое стояли под падающим на нас снегом и смотрели на счастье наших детей, в которых оживала и продолжалась наша любовь.

Были ли счастливы мы эти двадцать два года?

И если быть совсем точной… двадцать два дня… что прошли после вечеринки, на которой вместо боулинга с коллегами я оказалась на детском утреннике с пленкой в видеомагнитофоне.

Я вздрогнула, то ли из-за мелодии песни «Что мне осталось», то ли от воспоминаний, но надеюсь, что все-таки из-за приближения зимы.

– Поговори с ним.

– Костя…

– Вам обоим это нужно.

Накрыв мои плечи теплым пиджаком, Костя проявил деликатность, чтобы первым вернуться в зал. Он поцеловал меня в щеку и быстро сжал ледяные пальцы своей теплой рукой, что согревала меня все эти годы.

Максим облокотился, сдвигая локтями пушистые шапки перил:

– Как ты? – спросил он.

– В двух словах не ответить. В двух буквах – ОК.

– В двух буквах лучше, чем в трех.

– Ты назвал сына Илья?

– А ты назвала дочку Сима, – ответил тем же тоном Максим.

– Мы мечтали, что назовем так своих детей.

– Я не против, если они назовут внучат Максимкой и Максимилианкой!

– Кирюшей и Констанцией, – поправила я его. – Тебя не было двадцать два года, Макс.

– И двадцать два дня. – Помолчав, он тихо добавил: – Тебя не было столько же, Кирыч.

– Почему сейчас? Почему ты вернулся сейчас?

– Потому что вернулась ты. Ты вернулась. Сейчас.

Вытянув руку, он коснулся серебряного кулона на моей шее. Когда-то я носила в таком пыльцу, возвращающую память, а теперь экспериментальные таблетки, вернувшие мне меня.

– Я нашел правильную формулу. Спустя двадцать два года я ее нашел. И вернулся, когда вернулась ты.

– Ты изобрел их?

– Теперь ты не будешь бояться, что случайно «обидишь» мужа или дочь, избегая их. Ты можешь бояться только за одного меня. Избегая.

Слепив снежок, я прижала его к своим полыхающим щекам.

– Двадцать два года, Максим… Ты не представляешь, через что я прошла.

– Я знаю, – вздохнул он, – я шел за тобой след в след, а где-то…

По спине хлынула судорога воспоминаний моего тела, если не разума.

– …ты нес меня на руках, – соображал мой воспаленный мозг.

Он уставился в сумрак ночи, промолчав.

– Я все знаю, Максим… я все теперь знаю…

– Звоню адвокату! – шутливо потянул он за уголок мобильника.

– Я знаю, что ты сделал. Ты совершил убийство.

Он сглотнул и тут же перестал шутить, серьезно отвечая:

– Убийство по неосторожности. Твоих сестер. Я признался тебе в этом двадцать два года назад.

– По неосторожности, – смотрела я на него, повторив, – это я тебе поверила по неосторожности! Ты убил не их. Ты убил себя!

– Ясно. Надо проверить формулу, – дернул он губой, уставившись на мой кулон с таблетками.

– Я серьезно. Ты убил себя двадцать два года назад, Максим! В боулинге, когда сказал, что виновен. Убил себя в моих глазах! Вернул память Косте. Это ведь ты украл второй кулон из моего ящика?

– Его украл Женя вместе с помадой, а потом я украл его у него.

– Как ты уговорил Костю подыграть тебе? Ведь он единственный, кто никогда не врал мне. Он работал над восстановлением пленки, и я поверила, когда он подтвердил, что на записи – ты. Как ты это сделал?

Максим театрально задумался.

– Постучал ему по плечу, он обернулся, а я ему пыльцой в лицо: на! Получай! Живи теперь с этим, как все мы! Я сказал ему правду: или он подтвердит мою ложь, или мы оба потеряем тебя навсегда.

Он утрировал, но я знала, что примерно так все и было.

Я швырнула снежком в темноту.

– Я была на пленке, Максим! Это ведь я там была?! Это… сделала с сестрами я?!

– Не знаю, – ответил он. – Никто не видел пленку.

– Женя ее видел… Это он прислал мне ее! Устроил поддельную вечеринку! Он устроил мне эту пытку в отместку за арест!

– Почти, – кивнул Максим, – но вечеринку устроил не он.

– А кто? Говори, кто?!

– Ты ее устроила. Ты сама. Вот, – включил он запись на мобильнике, где на камерах наблюдения ведомства была… я.

Те самые камеры, которые оказались «отключены на профилактику», когда я двадцать два года назад решила проверить, кто забрал у техников пленку.

Вот я иду по коридору, вот беру пленку, расписываюсь за нее как ни в чем не бывало, упаковываю в почтовом отделе, подписываю адрес.

– Есть еще видюшки, как ты оплачиваешь аренду боулинга и ТЗ с перечнем украшений для вечеринки в стиле Человека-паука. Хорошо, Полина проболталась, что ты ее позвала на тусу.

– Я сама все подстроила… но я не помню… а Воеводин? Почему он промолчал?!

– Потому что все мы решили, что так будет лучше. Нет кассеты, нет улики, нет старого дела. Все уничтожено. Прошлое в прошлом. Я продолжу искать формулу, чтобы заглушить в тебе агрессию Аллы и этот ваш симбиоз. Ты будешь жить. Потом я понял, что жить ты будешь с Костей.

– Шизофрения? – спросила я его, задавая этот вопрос полутораста врачам ранее.

– Только если дьявольско-божественная. Сама знаешь, скольких ты спасла за эти годы. Со всей этой гениальностью на грани безумия.

Открыв кулон, где вместо второй половины пыльцы были таблетки, я проглотила еще одну.

– Как тебе вкус? – уточнил Максим.

– Ананасовый… как тот аромат, что испускал твой вейп, когда мы встретились впервые. Значит, это конец, Максим? На этом все?

– Не говори так, стоя на балконе шестого этажа, Кирыч. Лекарство все-таки экспериментальное.

– Ты все тот же…

– Ты все та же, – коснулся он моей ладони, придвинув свою, но тут же отдернул. – Я просто рядом. Всегда.

– Максим…

– Поеду, – заторопился он, – а то бросил лимузин на парковке для великов, а мне уже не по статусу поступать как малолетка.

Кажется, он решал, куда уместней меня поцеловать: в руку, в щеку, в лоб?

– У вас с Костей выросла прекрасная дочь. Почти как ты.

– Для ее блага, пусть будет почти, – согласилась я, хотя всегда знала: в Симе есть четверть Аллы.

– Если мой сын… я его сам, – сделал он вид, будто что-то выжимает.

– Уверена, они оба лучше нас. Лучше всего хорошего, что было в нас.

Кивнув, он так и не притронулся ко мне. И что-то такое знакомое скользнуло в его взгляде.

«Поезд!» – вспомнила я. Он так же смотрел на меня в вагоне поезда Оймякона, отпуская, уходя, прощаясь…

Что? Снова на двадцать лет и чертову череду дней и часов из двоек?!

– Макс! – крикнула я, когда белые занавеси банкетного зала окутали его темную фигуру двумя крылами, стремящимися в небо. – Ты столько сделал ради меня!.. Ты хоть что-то оставил себе?! Хоть что-то?!

– Наш дом, – ответил он, не оборачиваясь, – и пыльцу надежды. То есть теперь уже пыль.

Развернувшись, он приблизился ко мне: быстрый взгляд в глаза, потом на губы. Наклонив голову, он коснулся моей пылающей, влажной от талого снега щеки невесомым поцелуем бабочки – чуть дольше, чем вечность, чуть короче мгновения, чуть реальней вымысла и лживой правды. Это был он – в моем ощущении, в каждой секунде, во вздохе, улыбке и слезе, что я переживала за годы без него.

Я точно теперь знала: он был рядом.

Всегда.

Максим ушел, а я осталась.

Вскинув лицо, я смотрела в серое небо. Снег плавился на вскипяченной кровью коже, и мне казалось, я стою под струями душа в коттедже, где мы с Максимом провели наши медовые выходные.

И он до сих пор живет в том гнезде, что не стало общим для нас двадцать два года назад.

– Ну что? – схватилась я руками за перила. – Ты же сдала на золотой значок все нормы ГТО. – Я перекинула ногу, хватаясь руками за ледяные поручни пожарной лестницы.

Моя дочка Сима и его сын Илья гнали сквозь снег на красном «Феррари», лимузин Максима резал густой сумрак, а я болталась над сугробом, словно мне опять восемнадцать.

Неуклюже плюхнувшись, почувствовала, как хрустнул мой шейный остеохондроз, заныли полученные на службе старые травмы.

Отправив Косте СМС: «Ушла домой. Люблю вас с Симой. Созвонимся», я побежала сквозь ночь. Мне не хотелось брать такси, я должна была только бежать, дышать и чувствовать. Не думать. В кои-то веки не нужно думать! Нужно просто жить!

Наученная прошлым опытом, с тех пор как меня обокрали, я больше не хранила оставшийся кулон с пыльцой, возвращающей память, в ящике рабочего стола. Теперь он был спрятан в тумбочке возле кровати.

Шучу.

Я ж не псих!

Я спрятала кулон в сейфе, впаянном в бетон балкона. А это вполне нормально – иметь такой в типовой квартире девятиэтажной панельки, разве нет?

Зачем мне кассета, если у меня есть это! Пыльца, которая вернет мне память.

Прижав кулон к губам, я ощутила аромат герани. Сколько себя помню, он всегда окружал нас. Мою маму, потом мою собственную дочь, меня… с тех самых пор, как мне было десять.

– Чтоб тебя! – закусив цепочку зубами, чтобы освободить руки, я ринулась к шкафу.

Выбрасывая все коробки, я искала подписанную «улики».

Эта была коробка, которую родителям отдали следователи, что вели дело сестер. Сделав вывод, что девочки погибли из-за несчастного случая, они вернули родителям вещи, которые хранились у бабушки на антресолях, а потом я забрала их себе.

У меня в руках лежали розовые капроновые колготки с порванной коленкой. Окантовка коричневого следа от застывшей крови. Эти колготки в тот день были на мне. Следом я достала косынку. Не детскую, размер для взрослой женщины. Прижав ее к носу, снова ощутила то же самое.

– Герань.

Последними предметами стали юбка-колокол и мягкая серая кофта. Сунув руку в карман, я проверила, нет ли там чего. Но была только скрепка.

Канцелярская скрепка.

Самая обычная.

Серая.

Я поднесла ее к глазу, осматривая сквозь нее комнату, пока в «прицел» не попала фотография, вырезанная зигзагом, – детская площадка: Максим, я, Алла. Та самая фотография, с которой для меня все началось.

– Ясно, – кивнула, сунув скрепку в карман. – Тогда погнали.

Я переоделась в джинсы, стянула волосы в высокий пучок, натянула футболку (одну!), толстовку, резиновые сапоги, схватила тяпку и куст герани.

Хлопнув дверью, подумала, может, тяпку и герань все-таки оставить… Выпив еще одну таблетку, решила – нет! Брать!

Я не была в этом поселке двадцать два года, с тех пор как мы с Максом вломились в нежилой дом, чтобы высушиться и согреться. В кармане барахтался нагретый пальцами ключ с красным бриллиантом. Номер дома я не знала, вспомнила визуально, куда идти. Двадцать два года назад он был единственным, что стоял близко к воде.

– Двадцать три? – удивилась я, что на доме этот номер, а не двадцать два.

И какой в этом номере смысл?

Несмотря на ноябрь, под ногами зеленела короткая зеленая трава газона, морозоустойчивая.

Сунула ключ, замок щелкнул, и дверь открылась. Что-то мокрое тут же врезалось мне в щеку. Не понимая, в чем дело, я попятилась.

Хлопнула дверь.

– Сидеть, Пес, сидеть! – успокаивал Максим собаку. – Кира?.. – смотрел он на меня, распластанную по его входной двери, сжимающую тяпку и герань.

– Кажется, формулу таблеток точно надо доработать, – улыбнулся он.

– Ты назвал собаку кличкой Пес?

– Он дворянин, почти волкодав и немного кто-то еще, – чесал Максин ухо псу, отодвинув его от меня за ошейник, – мой псын.

– Я помню… как ты говорил о собаке. Кстати, это тебе. Подарок, новый сорт, – протянула я Максиму горшок с растением. – Тридцать лет назад тоже пахло геранью. И еще в кармане моей детской кофты было это, – показала я скрепку. – Это важно? Это что-то важное для дела?

– Для меня – да, – не сводил Максим взгляда со скрепки. – Кира, – вздохнул он и сделал два шага назад, – зачем ты приехала? Тебя не потеряют?

– Я теряла нас столько раз, Максим. Чтобы найти сейчас.

– А твой муж?

– Журавли не создают пары на всю жизнь. Бывает, что они улетают к другим. Я люблю его и дочку, она – мое счастье. Но с Костей мы давно в разводе. Он мой лучший друг. И огромный кусок души, а ты…

Но кто для меня Максим?

Кусок души, кусок сердца, кусок прошлого, кусок нормальности или меня самой… может, он даже просто скрепка, что сдерживает меня, порезанную зигзагом.

– Ты вернулся… и, кажется, ты вернул меня тоже.

Максим начал приближаться. Он двигался без единого заметного колебания. Что-то неощутимое происходило, еле осязаемое. Он плыл, скользил, летел. Я считывала каждый миллиметр тронутого вокруг нас кислорода, кислорода, что вот-вот полностью закончится в моих легких. Если мне придется ждать еще хоть миг – я задохнусь. И я сама скользнула в восходящий поток навстречу его губам.

От поцелуя я ощутила сразу все: энергию листьев четырехсот миллиардов деревьев планеты, услышала, как рассыпаются кораллы в песок, прикоснулась к карбонату кальция, рождающему перламутровые стенки морской раковины, сложенной в идеальном золотом сечении. Идеальным сечением соединились бороздки наших губ. И даже пара выбитых друг другу в поезде Оймякона зубов.

Как не бывает единых отпечатков пальцев, так не бывает одинакового поцелуя, но бывает память прикосновений. Я вспомнила всего Максима сразу, вспомнила нас в этом доме, вспомнила себя.

И вспомнила то, чего не было, что казалось мне сном последние двадцать лет.

Кажется, мы врезались в какой-то комод. Закрывая мою спину от ударов о мебель, Максим щелкнул по выключателю, погасив свет. Давая нам отдышаться, когда не осталось ни одной не поваленной нами табуретки, он произнес:

– Кира…

– Максим…

Мы боялись разжать руки, не смели отпустить друг друга, опасались моргнуть, чтобы не потерять из вида даже тень друг друга.

– Ты дрожишь, Кира. Я разожгу камин? Хочешь выпить? Воду, кофе, кефир?

– Банановый латте с апельсиновым сиропом.

– Ты все еще это пьешь?

Я кивнула:

– Теперь вместе с ферментами для желудка.

Мы сидели на полу у камина и смотрели на огонь. То говорили, то умолкали, но, что бы ни делали, мы словно боялись перестать касаться друг друга, боялись оказаться миражом, а в нашем случае – галлюцинацией.

К рассвету я почувствовала, что Максима клонит в сон. Завалившись на бок, он сгреб с диванов какие-то подушки и пледы, обняв меня со спины. В коротких рывках содрогались мышцы его тела, когда он проваливался в сон. Макс тут же приходил в себя и целовал меня невесомым поцелуем в шрам на месте удара скальпеля в шею, давая понять, что он не спит.

Его руки обняли меня крепче. Он проводил пальцами по моему телу в тех местах, где за годы службы в бюро я собрала коллекцию всевозможных травм. Одно из мест было испещрено слепыми огнестрельными ранами.

– Круги от огнестрела, кресты от ножей. Играешь в крестики-нолики с жизнью?

– В этой игре 362 880 возможных комбинаций, но не все ходы делала я сама. Ты это знаешь, Макс.

– О чем ты? – чувствовала я, как он улыбнулся мне в шею.

– Поспи.

– Не могу.

– Обещаю, утром я не исчезну.

– Ты исчезнешь ночью, знаю.

Я повернулась к нему лицом. Чуть расстегнув молнию толстовки, положила руку на его шрам в форме паутины, перекрытый татуировкой паука.

– В моих снах журавль на раненых крыльях срывался с неба, а паук подхватывал его паутиной. Но все это время… это была не паутина, это была страховочная сетка. Я сбилась со счета сколько раз ты меня ловил, Максим. Это был первый, – поцеловала я его раненое плечо.

– Я люблю тебя, Кирыч. Ты лучше всего хорошего, что у меня было.

– И я люблю тебя, Максим.

Улыбаясь, он заснул через минуту, а утром, когда я открыла глаза – его не было.

Поднявшись, я заозиралась по сторонам, надеясь, что формула голубых таблеток не подвела и я не вломилась в чей-то чужой коттедж, проведя ночь у камина с чужой собакой.

– Признайся, екнуло? Хоть на секунду? – выглянул Макс из арки, ведущей на кухню.

– Нам бы к хорошему психотерапевту… – замахнулась я на него подушкой.

Я подошла, заметив, что вчерашнюю скрепку из моего кармана он повесил на цепочку себе на шею.

– СМС, – улыбнулась я, вспоминая наш разговор на лавке, когда я рассказывала ему про ДНК-тест, подтверждающий, что он мне не кузен. – Это… тогда мы говорили про скрепку…

Двадцать два года назад его слова звучали так:

– В следующий раз пришли эмоджи со скрепкой, – сказал Максим.

– А что это будет значить?

– Пусть это будет значить, что мы скреплены чем-то… понятным только нам.

– Чем мы скреплены, Макс? – Разжав кулак, я показала ему кулон, внутри которого хранились остатки пыльцы, возвращающей память.

Максим смотрел на кулон без истерики, не кривясь и не морщась. Он был спокоен и вселенски смирен.

– Я мог забрать у тебя эту штуку 362 880 раз.

– Почему оставил?

– Ты должна сделать этот выбор. Сама. Один раз и навсегда. Узнать и отпустить.

– Кого, Максим? Себя? Тебя? Убийцу? Несчастный случай? Аллу или гастролера-маньяка, переодевшегося в Человека-паука?

– Всех.

Оставив сковородку с омлетом, он сел за барную стойку и подпер подбородок скрещенными в кулаки пальцами.

Но я не спешила вдыхать пыльцу, что вернет мне память о случившемся на пикнике.

– Знаешь, Макс, я поняла, почему этому дому присвоен номер двадцать три.

– Какой дали, такой дали, – отмахнулся он, но он не был бы тем самым Максимом, если б все было так просто.

– Это шаг вперед. Следующая цифра после всех этих двоек. Я хочу идти дальше, а не быть запертой в этом кулоне.

Раскрутив половинки, я высыпала содержимое в раковину и залила пыльцу водой.

– Прошло двадцать два года. Пусть двадцать третий станет особенным. Ведь теперь все будет хорошо?

– Обещаю, Кирыч, – ответил он. – Все уже хорошо.

Подвинув к себе куст герани, я подписала новый сорт голубых цветов с серебристым орнаментом: «Паутинка».

Обняла Максима, и скрепка на его цепочке зацепилась за мою цепочку с пустой сферой, в которой больше не было пыльцы. Лишь та, что оставалась от взмахов крыльев его поцелуев-бабочек, пыльца, в которой мы оба обрели настоящее воспоминание о нашем счастье, что происходило сейчас.

Эпилог

А теперь сделайте выбор:

узнать правду

Тех, кто хочет узнать правду о случившемся тридцать лет назад, прошу читать дальше.

или вообразить ее

Тех, кто делает выбор в пользу настоящего, благодарю за прочтение романа и желаю ясного голубого неба и высокого полета там, где парят на крыльях журавли и любовь!

Глава, которой нет

Они Журавли

Тридцать один год назад.

Калининград.

Утро выдалось замечательным.

Ветра, что приходят в это время года с Балтики, еще не грянули, потому в зоне отдыха с детской площадкой, столиками для пикников и спортивной секцией с самого утра собирались десятки желающих отдохнуть.

Кто-то радовался предстоящему выходному, но были и те, кто волновался.

Марина Журавлева поправила идеально уложенные волосы, в десятый раз за полчаса хлопнула пудреницей, раз двадцать напомнила дочерям быть вежливыми с Максимом и Аллой и взволнованно посмотрела на мужа, произнося без слов: «Все будет хорошо?»

– Мариш, это простой пикник, – успокаивал ее Игорь. – Влада твоя сестра, а не налоговый инспектор.

– Я не знаю, кто она. Скорее всего, не работает, у них же столько денег. Мы не виделись больше пятнадцати лет с тех пор, как они с мамой разругались.

– Да… что-то такое припоминаю, – бросил Игорь взгляд в зеркало заднего вида на дочек-тройняшек.

Три сестры близняшки Ира, Мира и Кира никогда не встречали кузенов. Игорь и богатей из столицы когда-то вместе служили в армии, а их жены были родными сестрами, но жизнь развела Марину с Владой по разным городам, да и ступени финансовых лестниц благополучия семей напоминали противоположно движущиеся эскалаторы в метро.

Ах да, в Калининграде, где жили Журавлевы, метро не было вовсе.

– Я не видел Сергея с армии. Новые родственники в старом городе – это же хорошо? Верно? Да и девочкам веселее со сверстниками. Ну, детвора! Чего притихли?

И тут началось:

– Пап, Кира окно не открывает!

– Из него дует, а Мира толкается!

– Отдай карточки, Ира! Отдай! Они мои!

– Ты разбудил трехголового дракончика… – улыбнулась Марина. – Потерпите, скоро приедем. Кира, вот платок. Надень, если тебе дует. Ира, отдай половину карточек. Мира, не толкайся.

Кира взяла теплую косынку из рук матери и повязала ее под подбородком. От ткани веяло чем-то горьковатым и свежим.

– А давайте подшутим над Максимом и Аллой! – предложила Мира. – Назовемся одним именем! Они нас не смогут различить!

– У вас колготки разных цветов, – напомнила Марина. – Вы их не обхитрите.

– А мы снимем!

– Отставить снимать колготки! – рассмеялся Игорь. – Паркуемся, хватаем корзинки и бежим искать лучший столик для пикника!

Игорь вышел из машины и отлучился помыть руки, пока жена рассматривала туристический путеводитель и читала девочкам вслух про станцию изучения птиц «Фрингилла». Игоря не было минуты три, а когда он вернулся на стоянку, то увидел вместо трех дочерей двух.

– Где Кира? – подошел он к жене, нервно оборачиваясь.

– Только что здесь была. Кира? – оглядывалась Марина, прижав ладошку козырьком ко лбу и жмурясь от солнца. – Девочки, где ваша сестра? – спрашивала она дочерей, чувствуя, как накатывает… что-то.

Волнение началось несколько дней назад, когда в квартире Журавлевых за пять минут до ужина жареным минтаем (все-таки четверг – рыбный день) раздался телефонный звонок.

– Кто звонил? – выглянула с кухни Марина, отключив вытяжку над плитой.

Из-за шума она не услышала ни слова из телефонного разговора.

– Сергей, – вернул Игорь переносную трубку на базу.

– Какой Сергей?

– Воронцов. Из Москвы. Муж твоей сестры Влады.

Видя, как Марина бледнеет, помня, что вестей от Влады они не получали пятнадцать лет, Игорь спешно добавил:

– Все в порядке. Ничего не случилось. Влада, Сергей и дети… все хорошо.

– А что тогда?

– Они в Калининград отдохнуть приехали. Решили под конец летних каникул показать детям Куршскую косу и «Фрингиллу» и просто погулять везде.

– Так, – вытирала Марина руки полотенцем.

Ее ладони давно были сухими, но она все продолжала тереть кожу до красноты, словно бы пыталась впитать в ткань слова мужа, сделать так, чтобы не было этого звонка и никаких вестей от Воронцовых – перелетных птиц, исследовавших весь мир.

– Ну и?.. – понимала она, что Сергей позвонил не для того, чтобы передать им всем «привет».

– Приглашают на пикник. С детьми. Чтобы кузены познакомились.

– Их старший сын… сводный кузен девочкам.

– Он считает Владу родной матерью. Они там… сами с этим разберутся, не будем вмешиваться. Твоя мама считает, что он ее родной внук, сама знаешь.

Игорь подошел к жене и аккуратно забрал из ее покрасневших рук кухонное полотенце.

– Мариш, что не так?

– Почему сейчас? – боролась Марина с желанием уйти к окну и посмотреть на небо, чтобы срочно выяснить, сколько на нем сейчас светится звезд.

Она знала, если подойдет, примется пересчитывать их снова и снова. И не тронулась с места: нет, для звезд еще слишком рано… закат будет позже.

– М-а-а-а-а-ам! – пронеслась мимо родителей Кира, спасаясь от сестер.

Она спряталась за спиной отца, истошно визжа. Девочки преследовали Киру, пугая ее огромным пауком в стеклянной банке.

– Мира, Ира, ну что опять за истерика?!

– Кирка трусишка-зайчишка! – трясла Мира банкой.

– Прекрати мучить насекомое, – забрал Игорь банку у дочери. – Кир, это безвредный паучок. Он в траве живет, и, по примете, паук к хорошим новостям, деньгам или письму.

Марина гладила Киру по голове, пытаясь успокоить. Ее дочери каждый день выходили из себя, и Марина мечтала, чтобы каникулы поскорее закончились и дети вернулись в школу.

– Скажи Сергею, что мы… встретимся с ними. Пусть дети побесятся не дома. Ира, Мира, не кричите!

– Голова болит? Дать таблетку? – предложил Игорь, но Марина не сводила обеспокоенного взгляда с паука.

– Дай лучше банку, я выйду немного подышать и выпущу его в саду. Вчера кто-то из соседей высадил под окнами кухни герань. Посажу паучка на ее листья.

С той самой минуты, когда Марина отпустила насекомое, она не могла выкинуть из головы воспоминание: в утро пикника два соцветия были покрыты тонкой паутинкой – два кокона, два запеленованных овала, и между ними на соседнем зеленом листе – паук с грозно выставленными лапками.

– Два… – прошептала Марина.

Из подъезда, смеясь и толкаясь, выбежали девочки с прыгалками и термосами, следом вышел груженный корзинками Игорь. Марина затрясла головой, прогоняя наваждение, прогоняя из мыслей паука и герань, вытряхивая дурное предчувствие белого савана поверх двух коконов-цветков.

Будь у нее веник от воспоминаний, она смела бы их и швырнула в мусорку.

– Или тяпка… – вдруг привиделось Марине.

– Тяпка не понадобится, Мариш. Это же пикник, а не возделывание огорода Мирославы Кирилловны! – подбодрил ее супруг. – Все готовы? Тогда в путь!

Игорь ускорил шаг, огибая периметр парковки. Он во весь голос кричал имя дочери, успевшей исчезнуть за какие-то пару минут.

– Кира! – звал он ее, – Кира, ты где? Кира!

Наконец за молодой порослью деревьев он увидел розовые колготки. Его дочь разговаривала с незнакомцем, одетым в обтягивающее синее трико. Стоило Игорю приблизиться, как мужчина натянул на голову красную маску-чулок, развернулся и исчез.

– Кира! Куда ты ушла? Кто был с тобой? Что ему нужно? – разволновался Игорь, надумав самое плохое, как любой родитель, переживающий за ребенка.

– Просто дядя какой-то. Он спросил, где тут детский праздник.

– Какой праздник? – всматривался Игорь, но постороннего в ярком наряде больше не видел. – Нельзя уходить с чужими, ты же знаешь.

– Пап, он просто аниматор. Приехал на день рождения мальчика и заблудился.

– Но это не к нам. Нет у нас никаких дней рождений. Идем, – не отпускал он руку дочери. – И обещай, что не будешь убегать. Ни за котенком, ни за конфеткой с разными дядями или тетями.

– Пап! – вырвала руку Кира. – Мне что пять?! Знаю я, что нельзя с чужими!

– Помоги сестрам, – отправил Игорь дочь к машине.

Постороннего больше не было видно, а день рождения действительно намечался. Целая бригада готовила украшения, надувая шарики и развешивая картонные пиньяты.

Сестры-близняшки, толкаясь возле капота, наперебой доставали корзинки с пирожками и термосы с чаем и компотом.

Мира схватила прыгалки неонового цвета, но с противоположной стороны за рукояти уже держалась Кира.

– Кирка, отдай!

– Но я первая взяла.

– Бабушка их мне подарила! Они мои! – потянула сестра прыгалки, пробуя отобрать их у сестры.

– Ты свои потеряла в деревне, когда вы с Ирой сделали парашют из наволочки для куклы!

– Это были твои! Отдай! Или я тебе под подушку паука засуну! Найду и засуну!

Кира не собиралась сдаваться. Она тянула сильнее, кряхтя и брыкаясь, пока не решила, что пора, и, дернув уголком губ, отпустила натянутую тетиву.

Отскочив, прыгалка больно ударила рукоятью Миру в лоб.

– А-а-а-а-а! – завопила Мира, и родителям пришлось клеить пластырь одной, читать мораль второй и пытаться унять сто сорок пятый конфликт между детьми.

– Я думала дочери – не мальчишки, но вы! Кира, ты можешь побыть сегодня… нормальной! Я тебя прошу, перестань драться!

– Мариш, – остановил ее Игорь, посылая взгляд, за которым стояло: «Кира нормальная, мы сто раз обсуждали это».

* * *

– Вон классная площадка! – заметила Мира, быстро забыв про свое ранение. К тому же, к ее радости, Киру наказали, оставив до конца дня без сладкого. – Берег виден и море!

– А оттуда виден лес, – настаивала Ира на столике выше по холму.

Кира плелась за всеми по пятам. Ей было все равно, где устроят пикник, на котором ей запрещено есть конфеты и шоколадный рулет.

Интересней было узнать, для кого возле детской площадки готовился праздник. Все вокруг в шариках, и пиньяты картонные висят – так и тянет поколотить клюшкой.

– Нас много. Сядем повыше? – решила Марина занять деревянный стол с бревенчатыми лавками, где легко поместятся десять человек.

– Ау! – раздались радостные возгласы за спинами семейства Журавлевых. – Милые мои, а вот и мы!

Распахнув руки, от парковки к Марине, Игорю и девочкам торопилась стройная блондинка в расклешенных джинсах. Между зубами щербинка, а кожа ее была тронута солнцем, без капли туши и румян. Тонкие светлые волосы до талии растрепал ветер, она выглядела свежей и ухоженной.

– Барби… – выдохнула кто-то из дочек, и Марина засмущалась еще больше, чувствуя, что перестаралась с макияжем, укладкой на три вида утюжков и количеством лака.

– Мариша, – сомкнула женщина объятия вокруг сестры. – Ты все та же, не изменилась! Нарядная! – развела она руки сестры по сторонам. – Сама шьешь? А я рисовать начала! Представляешь? Игорь, – быстро обняла она его, – и ваши птенчики, привет, мои милые!

– Здрасте, – поздоровались Ира с Мирой, пока Кира решила промолчать.

– А вот и наши: Аллочка, Максимка! Знакомьтесь и дружите. Максимка, следи за девочками и в драки не лезь!

– Лады…

– Не лады, а да, мамуля!

– Да, мамуля, – повторил он, коверкая голос.

– Макс! – погрозил отец пальцем. – Слушать мать. И всех женщин тоже! – улыбался он толстыми губами между широких бакенбардов.

Опустив на землю ящик с поклажей, он принялся всех по кругу трясти, обнимать и раскачивать. Даже Игоря оторвал от земли.

Пока родители занялись неинтересной взрослой ерундой: мангалом, готовкой и болтовней, дети отправились играть на площадку.

– Вот, это вам подарки, – вытянула сестра Максима рисунки для Иры и Миры. – Кирочка, твою я нарисую попозже.

– Мою что? – заглянула Кира в рисунки для сестер.

– Твою карту. Она никак не складывается.

– Что за тупость? Что ты нарисовала? – не понимала Мира. – Тут какие-то палки, кляксы и разводы. Это даже не картинка!

– Гадость! – согласилась Ира. – Выкинь туда!

Ира с Мирой отшвырнули альбомные листы, но Кира не могла оторвать от них взгляда. Подобрав рисунки, она аккуратно и заботливо стряхнула грязь с бумаги.

– А мне кажется, в этом что-то есть, – подбодрила Кира поникшую Аллу, так похожую на свою маму, светловолосую и голубоглазую.

Та улыбнулась:

– В них даже больше, чем кажется. Это карты.

– К сокровищу?

– Для кого как, – пожала плечами Алла, – для них – да, для меня – нет.

– Алка, не приставай! – появился рядом Максим и отобрал рисунки, злобно прошептав сестре: – Опять за старое?! Маме покажу! Снова белые халаты наприедут!

Испугавшись (или сделав вид, как показалось Кире), Алла выдернула бумагу с картами к непонятным сокровищам из рук брата, разорвала их и швырнула в урну.

– Не слушай ее, – посмотрел Максим на Киру и почему-то сразу же густо покраснел. – Она странная.

– Она прикольная… – уставилась Кира на девочку, бормотавшую себе что-то под нос.

Максим был старше Аллы года на два, выше на целую голову, а еще у него были совсем другие глаза. С прищуром и карие. Кира ловила себя на мысли, что постоянно сравнивает Максима с мальчиками из класса и все они проигрывают ему.

Но вскоре внимание Киры переключилось на день рождения, что вот-вот начнется на площадке.

Алла, Кира и Максим рассматривали белый минивэн, из которого выбегали дети лет двенадцати. Их встречал высокий худой аниматор в наряде Человека-паука, отбивая детям «пятюню» по подставляемым ладошкам.

Заметив, что на него смотрят, он оглянулся и помахал в ответ, узнав девочку в спущенной на шею косынке.

Перегородив собой Киру, Алла быстро начертила на песке под ногами какие-то непонятные символы.

– Занятный паучок… – хихикнула она, переглядываясь с Максимом, но дольше всего ее взгляд задержался на Кире, – надо же… сколько всего!

– Алка, надоела! – оттолкнул Максим сестру локтем.

Аниматор перестал махать детям, переключившись на близняшек той, что была в косынке. Две одинаковые девочки носились вокруг горок, песочницы и качелей, подкидывая друг другу юбки, если догоняли.

Это называлось «засветиться». Так они привлекали внимание мальчишек из микроавтобуса.

– Детский сад, – скривился Максим, глядя на сестер Киры, – будешь? – протянул он Кире конфету.

Сладкое ей запретили, а потому не время отказываться от любой вкусняшки. Леденец оказался со вкусом ананаса, и Кира довольно жмурилась, пока глюкоза в крови прибавляла ей сил и удовольствия.

– Спасибо… меня наказали. Торт не дадут.

– Будет тебе торт! Чего ты! Вон «дэрэшка» у пацана! Я принесу тебе самый огромный кусок, хочешь?

– Огромный – не огромный, – передразнила Алла, – вот паук у меня огромный!

Протянув руку, она растопырила пальцы и сунула под нос Кире членистоногое. Взяв его за лапки, Алла разломила паука на две половинки и положила Кире на ладошки склизкие останки.

Попятившись, пока Максим набросился на сестру, Кира врезалась спиной в сестер, которым надоело задирать друг другу юбки.

– Фу-у-у-у! – закричала Ира. – Ма-ма-а-а-а! Кира – живодерка!

Мимо проходил отец сестер.

– Кира, что опять случилось? Что ты сделала?

– Она убила паука! – ябедничала Ира, и Мира ей поддакивала, припоминая удар прыгалкой по лбу. – Я тоже видела! Она его шмякнула!

– Не Кира, а я, – отодвинул пристыженную девочку Максим. Еще и ногой чиркнул по обездвиженному членистоногому, – я его кокнул! Подумаешь! Паук какой-то.

– Дети, поиграйте во что-то спокойное, – попросил их Игорь. – Вон там прыгают в классики, вы ведь тоже так можете. Не расстраивайте своих мам, они пятнадцать лет не виделись.

Когда он ушел, Алла улыбнулась:

– Ты этот рекорд перебьешь, Кирочка. Однажды я нарисую тебе карту, и ты все поймешь.

– Алка! – плавно отодвинул ее руками брат, – оставь Киру со своей малевальней!

– Зачем соврал? – требовала ответа Ира. – Это не ты паука раздавил! Ты что, влюбился?!

Кира закатила глаза:

– Мы кузены, двоюродные брат и сестра! Нам нельзя влюбляться, дуры!

Алла только пожала плечами:

– Ошибаешься, вам можно…

– Нельзя, Алла, он мой почти брат, – не понимала Кира.

– Он мой почти брат, а не твой, – объяснила Алла глупой девочке столь очевидную истину.

– Смотрите! – перебила их всех Ира. – Накрыли столы! А там аниматоры! Спорим, у них будет фея!

– Будет Дед Мороз, – не оборачиваясь, ответила Алла, но никто не обратил на нее внимания, кроме Киры, – но не его бояться надо…

– Это праздник для пацана, – сделал выводы Максим. – Человек-паук у них! И на шариках он. Я буду с парнями тусить, а вы идите с Алкой супчик из лепестков в кукольной посуде помешайте!

– Ты правда умеешь суп варить? – спросила Кира девочку, бормотавшую себе под нос то про брата – не брата, то про паука, то про Деда Мороза.

– Это не супчики, а рецепты, – ответила Алла. – Формулы. Хочешь, научу?

– А хочешь в классики? – предложила Кира. – Умеешь в оборотные?

– Нет.

– Научу! А потом ты меня научишь… как там?

– Формулам! – обрадовалась Алла.

– Ага! – озиралась Кира. – Нужно только белую щебенку найти, которая чертит.

– Я видела у турников, – побежала Алла к кучке, разбросанной недалеко от песочницы.

Выискивая среди камней тот, что мог чертить по асфальту, Кира с Аллой принялись пинать их носками кед.

Их удары становились все яростней, превращаясь в подобие соревнования. Пересекаясь взглядами, девочки лишь агрессивней пинали щебень, но обе выглядели довольными. Щебенка летела в других детей и даже попадала по ним самим, но они не останавливались. Запыхавшись, Кира с Аллой не видели перед собой ничего, кроме цели – найти камень, которым можно рисовать!

– Кира… – пыталась отдышаться Алла, продолжив пинать камни не так сильно, Кира же никак не могла умерить пыл, – ты такая же, как я!

– Какая?

– Вот, – остановила она Киру, крепко схватив ее за руку, – что ты видишь? – Алла вложила кусок щебня.

– Камень! Да? Правильно?

– Какой? – уточнила Алла.

– Со стройки, наверное.

– Так они видят нас, – кивнула Алла за спину на родителей и детей со дня рождения. – А я вижу радиацию. Есть специальные нормы естественных изотопов первого класса или второго класса.

– Чего? – не догоняла Кира.

– Радиация, Кирочка. Вот что я вижу, когда смотрю на кусок щебенки. Она внутри камня, она природная. Как у нас с тобой.

Алла принялась снова бить ногами по камням.

– Типа, – уперлась Кира руками о коленки, – мы ради… ради-что-то-там-активные?

– Активные! – согласилась Алла. – Ты активнее всех.

– Эй! Алка! – окрикнул Максим сестру, запрыгивая на турник, та отвлеклась, и удар ее ноги отбросил камень в Киру, чиркнув по колготкам.

Кира не пискнула, чувствуя, как рану начинает саднить, когда по прорези засочилась алая струйка.

Алла опустилась на корточки, уставившись на полоску крови.

– Красиво.

– Колготки? – не поняла Кира. – Да, были красивые. С белыми кроликами там, сзади.

– Болит?

– Не знаю… нет. Просто дергает.

Максим повис на турнике вниз головой, подсказывая что делать:

– Лопухом это лечат! Чего вы как девчонки!

Алла не согласилась:

– Это лечат спиртовым антисептиком с антивоспалительным эффектом и химическим элементом семнадцатой группы пятого периода с атомным номером пятьдесят три.

Заметив, что вокруг Киры снова собирается все внимание, Мира с Ирой подбежали к сестре и увидели ее порванные колготки и кровоточащую коленку. Близняшки хлопали глазами, не понимая ни одного слова, сказанного Аллой, в то время как Максим спрыгнул с турника, обслюнявил лист сорванного лопуха и приземлил его на коленку Киры.

– Готово!

– Буэ-э-э-э! – протянула Мира. – Он же на него плюнул…

– Он тебя обслюнявил. Буэ-э-э-э! – поддержала Ира.

– Фу-у-у-у-у!

– Гадость!!!

– Обслюнявил, обслюнявил, обслюнявил!

Ира с Мирой продолжали дразнить сестру.

Как родители ни пробовали выяснить, в чем причина постоянных сестринских войн и разборок, старшие не могли объяснить, почему донимают младшую Киру.

– Она странная… – прижимала Ира к себе огромного мишку, пытаясь облачить причину ненависти к сестре в слова. – Она так смотрит иногда, как полоумная!

– Ира… – вздохнула мама, – вы трое одинаковые. Вы же близнецы.

– А вот и нет! – пропахала Мира к матери, проложив себе путь через стену мягких игрушек. – Она другая! Не как мы! Совсем!

– Ну как же нет? – удивилась мама. – Вы родились вместе в один день и час, ну и там… с научной точки зрения…

– Нет, нет, нет! – повисла на ее плече Мира, пока Ира прижалась ко второму. – Ты не видишь… у нее…

– Что у нее?

– Стекленеют глаза… – накрылась Ира с головой одеялом.

– И краснеют! – добавила Мира. – Она в монстра превращается.

– А у вас… так не бывает? С глазами? – почему-то очень тихо спросила мама.

– Никогда!

– Вот еще!

Мать и две дочери синхронно повернули головы к двери детской, когда в комнату заглянула Кира. Они только что вернулась с папой после гимнастики, и Кире не терпелось рассказать маме, как ее похвалили за вертикальный шпагат, исполненный техничней всех остальных в группе.

Увидев бастион, выстроенный сестрами и мамой, Кира ощутила, что эти стены ей не пробить. Ни шпагатом, ни гимнастическим бревном. Ночью она вышла на балкон, где выстроила себе шалаш, заявив, что не будет жить с сестрами в одной комнате.

После этого демарша Киру отправили к бабушке на какое-то время, а потом Журавлевы все вместе отправились отдыхать на море. Родители надеялись, что девочек отвлечет пляж, детский клуб, ныряние в волнах и экскурсии.

Только вражды не становилось меньше. Можно сказать, сестры существовали бок о бок друг с другом от перемирия до перемирия.

Красные глаза и остекленевший взгляд младшей дочери не были для Марины с Игорем пустыми словами. Как и для сестры Марины, Владиславы. Обе они в детстве видели подобное много раз.

– Твои глаза… – прошептала Алла, заметив, как белки Киры пересекли несколько красных лопнувших сосудов.

– Ира, она снова становится монстром! Слюнявый монстр, слюнявый монстр!

Сев на корточки, Кира подобрала щебенку, измазанную своей кровью. Крепко сжав ее в кулаке, она прицеливалась в визжащих сестер, желая превратить в монстров их тоже.

– Нет, – забрала Алла камень, – не так…

– Жених и невеста! Нэ-нэ-нэ! Жених и невеста! – дразнились Ира с Мирой. – Слюнявый лопух прилепил не в то место!

– Он наш брат! – закричала Кира, убегая.

– Дуры! – буркнул Максим и побежал следом за Кирой.

– А вот и не брат, – пожала плечами Алла, топнув ногой, не понимая, почему все они игнорируют очевидное.

– Эй, стой, да подожди ты! – еле поспевал Макс за девочкой. – Быстро бегаешь! Играешь в футбол?

– В хоккей, – остановилась Кира, забравшись на крупные оголенные корни сосны, накренившейся над оврагом.

– Круто! А я в футбик! Забей на сестер. Они просто завидуют!

– Конечно… чему?

– Ты быстрее, умнее и красивее.

– Мы близняшки. У нас все одинаковое.

– Не-а, – замотал он головой. – Вы разные. Они – дуры, а ты крутая.

– Ты меня первый раз видишь.

– Пошли, – взял он ее за руку. – Нечего реветь, а то пропустишь торт и праздник пацана того. Я же обещал тебе самый огромный кусман!

Кира с Максом вернулись с холма, но эта картинка: мальчика с девочкой, что бредут рядом, только раззадорила сестер, и они начали снова петь дразнилку.

– Жених и невеста! Нэ-нэ-нэ! Жених и невеста без места!

– Девочки, – подошла к ним мама, – не стыдно? Вам пять лет? Максим ваш кузен.

– А вот и нет… – скучающе выдохнула Алла, проходя мимо.

– Кира, дочка, – позвала Марина младшую, – пойдем, поможешь нам с тетей Владой нарезать огурцы. Ой, а колготки-то где порвала? И глаза красные. Ты плакала? Или… – осеклась она.

– Или… – плелась следом за всеми Алла, привыкшая, что ее слова снова игнорируют.

– У нас помощницы? – улыбнулась Владислава племяннице с дочкой. – Милые девочки у тебя, Мариш. Я бы хотела написать их портреты. Всех троих. Ты не против?

– Почему нет. Я пришлю фотографию.

К столу подошла Алла, протянув руки к ножу:

– Лучше в гости. Приезжайте к нам в гости, и мама нарисует.

Влада забрала у дочери нож, дав ей толкушку, и та принялась мять помидоры для соуса. Брызги полетели Алле на кончики волос, окрасив их алым.

– Спасибо за приглашение, – поблагодарила Марина.

– А когда? Когда? – обрадовалась Кира. – Можно приехать на каникулах? На осенних, можно?!

– Можно, – кивнула Алла, – на летних! Через восемь лет!

– Дочка! – удивилась Владислава, – через восемь лет вы школу окончите и будете студентками. Не думаю, что Кира захочет к нам в гости. У нее будет мальчик, институт и своя компания.

На слове «мальчик» Алла обернулась на своего брата и на именинника, который приехал на небольшом автобусе с друзьями, родителями и одноклассниками.

– Он, – вытянула Алла колотушку в красных томатных подтеках, показывая на худого паренька с растрепанными волосами в серой футболке и очках, – этот мальчик будет ее мужем.

– Конечно, нет, – улыбнулись Марина с Владой детской непосредственности. – Этот отметит день рождения и уедет.

– Он вернется. Он же… Серый.

– Аллочка, иди поиграй. Идите вдвоем с Кирой. Спасибо, что помогли, хозяюшки.

Когда девочки ушли, Марина заметила, как погрустнела Влада. Начав резать хлеб, она отсчитывала вслух каждый кусочек, пока не дошла до двадцать второго, и только тогда остановилась.

Марине не терпелось продолжить считать и резать, но она снова сдержалась.

– Все хорошо? – протянула Марина сестре кухонное полотенце.

– Да… – трясла головой Влада, – переживаю за Аллу. Не за Макса, который каждую неделю кого-нибудь задирает в школе, а за дочку-тихоню. Макс недавно ключи от машины Сергея вытащил из кармана и врезался капотом в дерево на участке, перепутав педали. Лобовое стекло паутиной треснуло. Он испугался, но Алла…

– Что?

– Тем утром она нарисовала паутину и паука на игрушечной машине и подарила рисунок брату.

– Из мультика, – пожала плечами Марина.

Но она не знала того, что знала про рисунок Влада. Паутина у девочки вышла не калякой, а репликой. Точной копией рисунка трещин на лобовом стекле джипа – то же место, тот же номерной знак и даже цифры на шинах. Кто вообще замечает, знает и помнит какие-то там цифры на резине?

Влада не показала рисунок мужу. Она спрятала его туда, где хранила остальное «творчество» дочери. Каждый раз заканчивая эскиз, шестилетняя Алла называла его «картой».

– Она… – отвела Влада взгляд. – Иногда я вижу в дочери нашу мать.

– Согласна, – кивнула Марина. – Ей достался такой же нос и прямые светлые волосы.

– Ей досталось то самое, Мариш… То самое наследство… с ружьем.

– Перестань, – забрала Марина у сестры полотенце, кидая его через плечо. – Мы были детьми и не понимали, что происходит. А у матери был охотничий билет.

– Поэтому она уходила с дробовиками? И днем, и ночью! На кого охотиться в Нижнем Новгороде? На щук и карасей из Волги? А ее глаза, ты их помнишь? Помнишь, какой она становилась…

Марине не нужно было помнить. Она уже видела подобное в своей Кире. Вот почему Мира с Ирой побаивались сестру. Марина не знала, как объяснить это. Она прогоняла детские страхи прочь – когда в их с Владой детскую заходила мать, чтобы поцеловать девочек на ночь, к их щекам с противоположной стороны прижималось прохладное дуло ружья.

Целуя на ночь Киру, Марина знала, что однажды из-под ее одеяла покажется ружейное дуло. Вопрос лишь в том, в кого выстрелит дочь.

Влада поежилась:

– Иногда я боюсь. Я боялась матери с ружьем, а теперь боюсь дочери, когда она тянется к ножу.

– Влада, – перестала менять тему разговора Марина. – Слушай, вы ведь наверняка были у кого-то… ну, с этим вопросом?

– Сто двадцать два, – ответила Влада.

– Сто двадцать два чего?

– Столько психологов, психиатров и психоаналитиков смотрели Аллу. Во всех столицах. И не только врачи. Шаманы, экстрасенсы, мануальщики, гипнотизеры, остеопаты, энергоинженеры и куча шарлатанов. Плюс один следователь.

– Следователь? Зачем?

– Потому что… я просто… она нарисовала…

– А! Девочки готовят нам что-то вкусненькое! – поцеловал свою жену в щеку Воронцов. – Нужна ли помощь? Что принести? Подать, насыпать или подлить?

– Расставляйте стулья, милый, – пыталась успокоиться Влада, обмахиваясь одноразовой тарелкой, – начинайте накрывать на стол.

– Только бы дети аппетит не испортили на дне рождения.

– Пусть отдыхают.

– Мам, – подбежала Алла, – можно помаду?

– Ну вот, – улыбнулась Марина, – девочка как девочка! Как все!

– Конечно, родная, – достала Влада из сумочки и протянула дочке, – цвет называется «спелый гранат».

– Ошибка в составе, – ответила Алла, понюхав алый кончик, – двуокись титана опасна. Свинец и кадмий плохо очищены. Придется придумать с нуля…

– Нормальная девочка… – смотрела Влада вслед дочери, – но не как все.

Сев на корточки, Алла нарисовала в клетке классиков губной помадой круг, а внутри крест, выходящий за окружность.

– Что это такое? – рассматривала Кира символ.

– Не знаю… – уклончиво ответила Алла, – это все Яна.

– Твоя подружка? Она попросила нарисовать… кружок с плюсом?

– Попросила, но она не подружка мне, – похлопала Алла себя по правому уху, будто бы старалась выбить из него застрявшего таракана.

– А кто?

– Никто, Кирочка, – натянуто улыбнулась Алла. – Наверное, она похожа на учительницу, которая делает что-то полезное… в перспективе, но разве кто-то любит занудных училок?

– Я нет… – подумала Кира о своих никудышных достижениях в математике, – я, наверное, не пойму формулы, которым ты хотела меня научить.

– Однажды ты их поймешь. На, оставь себе, – протянула Алла тубу с помадой Кире, – Яна просит отдать ее тебе.

– Ну… ладно, – улыбнулась Кира, вспоминая, был ли у нее в детстве вымышленный друг, – передай Яне спасибо!

Сунув помаду в карман, Кира заметила оживление на дне рождения мальчика в серой футболке, которого друзья называли Костей. Аниматор в костюме Человека-паука учил детей гимнастическим трюкам: делать колесо, вставать на мостик, садиться на шпагат.

Решив показать класс и побыть немного училкой для остальных, Кира присоединилась к игре.

Толкнувшись, она сделала кувырок назад с места, приземляясь ровно на ступни.

Человек-паук хохотнул и с легкостью повторил элемент. Сразу после он сделал колесо, опираясь одной рукой на асфальт, сальто вперед и назад и замер на вытянутой опорной руке с согнутым в группировке телом.

С легкостью повторив последовательность элементов, Кира не заметила, как из кармана выпала помада. Подняв ее, аниматор открутил колпачок и, стянув со своей руки перчатку, нарисовал на ладони красным кончиком сердечко, после чего принялся детям «раздавать пять».

На ладонях оставались отпечатки сердец, и, когда Паук протянул Кире тубу, готовый «отбить пять» и ей, Алла не позволила ему сделать это.

– Хочешь получить мухоловкой по голове, паучок? – ехидно произнесла она, и Кира напугалась: как же она может грубить взрослому?

Отпрянув, Паук опустил маску на растянутые в улыбке губы. Его глаз девочки не видели, их закрывала сетчатая пластмасса, имитирующая глаза насекомого. Делая без остановки колесо, аниматор скрылся среди своих коллег Деда Мороза, Феи и Лисички.

– Не потеряй, – сомкнула Алла пальцы Киры вокруг яркой тубы.

Заметив в руках сестры яркий золотой флакончик с помадой, Мира начала канючить:

– Почему ты нам каляки-маляки подарила, а ей помаду?

– Мы тоже такую хотим, – встала на сторону сестры Ира.

– Вот, держи, – вернулся Макс и протянул Кире огромный кусок торта.

– А нам? – сжали губы близняшки.

– А вам – когда всем. Этот я стырил по-тихому для Киры.

– Ей нельзя сладкое! Она наказана за прыгалки! – скрестила руки Мира.

– И за паука! – напомнила Ира.

– И за колготки!

– Вы вредные, как сто тарантулов, – отвернулся от них Максим. – Поэтому мальчишки на вас не смотрят, хоть задирайте юбки выше лбов!

– Кира копия нас! – надула щеки Мира, пыхтя и краснея от злости, из-за того что Кира получила все: и торт, и помаду, еще и все внимание Аллы с Максимом.

– Нет. Она другая, – ответил Макс, – совсем на вас не похожа.

– К счастью… или нет… – подтвердила тихим шепотом Алла.

Ира с Мирой переглянулись, затевая очередную пакость против сестры. Разбежавшись, они схватились за руки и ударили плотно стиснутыми ладошками по пластиковой тарелке так, что кусок торта вляпался в шерстяную кофту Киры.

Больше всех над этим конфузом почему-то рассмеялся Человек-паук. Вроде взрослый, а гоготал, как пятилетка, тыча пальцем в Киру и ее испорченную вещь.

– Странный какой-то, – отвернулась Кира, жалея, что общалась с ним раньше, соревнуясь в гимнастических прыжках.

– Пошли отсюда, – поторопил Максим девчонок, но Алла все оборачивалась и оборачивалась на аниматора.

– Что? – не удержался Максим от вопроса, пока Кира отмывала возле колонки пятно с кофты.

– Просто он… паук.

На столе, вокруг которого бегали дети, играя в разбивание пиньят и разные конкурсы, появился торт с вырезанным кем-то (а точнее, Максом) треугольником, который прикрыли конфетами. Мама мальчика, не выпускающего из рук новенькую подаренную ему видеокамеру, позвала всех на десерт.

– Ребята! Не стесняйтесь! Угощайтесь тортиком!

Мальчик с камерой обернулся и приблизил в объектив трех одинаковых девочек. Две – копии друг друга, а у третьей – порванные колготки, а на губах яркая помада, которую она никак не могла стереть.

– Пусть Максим на тебя плюнет! – подсказывала Мира. – Тогда сотрешь!

– Или поцелует… – зашептала Ира, закрывая руками рот.

Кира снова сжала кулаки. В одной ее руке была помада, тюбик которой был готов треснуть.

– Достали!.. Сейчас догоню и как врежу! – рявкнул на двух сестер Максим, и девочки с визгом убежали к праздничному столу.

Торт ведь вкуснее, чем родительские шашлыки и салаты. Кира побежала следом, оставив Аллу и Максима одних.

– Интересные… – смотрела Алла в спины тройняшек. – Кира… в ней что-то другое. Что-то алое в ее глазах, заметил? Она хорошая.

– Девчонка, и все. Таких сотни…

– Не таких, Максим. Ты сам убедишься в этом, если она не…

– Не начинай, Алка! Если снова скажешь мне, кто и как помрет, я маме расскажу!

– Чьей? – наклонила Алла голову вбок, произнося вопрос издевательским тоном.

– Нашей! А ты еще какую-то знаешь?!

– Я – нет, ты – да.

– Не знаю! Закройся! Не умничай, жуй торт и молчи!

– На нем паук, – смотрела Алла на марципановую фигурку, вставленную в третий ярус. – Он плохой.

– Говорить научись. Всякую химию знаешь, а двух слов связать не можешь! Хоро-о-о-ошая, плохо-о-о-ой. Пошли! Отец сказал приглядывать за тобой, вот и будь на виду.

– Не люблю, когда кто-то смотрит.

– Тогда кто за тебя жить будет? Фея-актрисулька?

Максим подбежал к столу и поднял два куска в ярких пластиковых тарелках. Один протянул Алле, в нем была вилка, а свой съел руками.

– Ай! – вскрикнул он, когда десну что-то царапнуло.

Выплюнув предмет, он уставился на канцелярскую скрепку.

– Не могли торт нормальный купить? Скрепка попалась!

– На удачу, – посмотрела на него Алла.

– Удачно, что я зуб не сломал!

– Она сломает тебе сердце, а не зуб. Хотя… – быстро начертила Алла веточкой на песке возле кед что-то непонятное, – и зуб тоже… Ничего себе, серьезно? – отвечала Алла кому-то невидимому. – Вот это да!

– Ну ты тупая! Желудок не соединяется с сердцем! Проглотил, переварил – и в сортир!

Алла вытянула руку, подняв с тарелки скрепку, и стала смотреть сквозь нее, щуря глаз. Ее видоискатель остановился на Кире, которая смеялась над какой-то шуткой мальчика в серой футболке и очках.

– Они сломают и сердца. И крылья…

– Отдай! Она моя! – выхватил Максим скрепку, но Алла и не думала гоняться за ним.

– Конечно, твоя, Максим. Она твоя… но и немного моя тоже.

Сев на траву и скрестив ноги, Алла жевала торт и рассматривала детей.

– Отравление, – замер ее взгляд на спине девочки с длинной косой, – крысиный яд. Но она будет старая. Думаешь? – произнесла Алла, разговаривая то ли сама с собой, то ли с невидимым другом. – Нет, она не утонет. Откачают, а потом уже старой отравят. Вот тогда и помрет окончательно.

Алла доела торт, но с травы не встала.

– У меня нет с собой карандашей. Нечем карту нарисовать вон той, с длинной косой. Да, надо! И отстань! У меня другая подружка теперь!

Послушав ответ, Алла добавила:

– Их не будет… Сестры улетят… я ведь нарисовала карты.

Она долго смотрела на марципановую фигурку Человека-паука, прошептав слово, подсказанное голосом в ее голове, когда мимо проскакали Мира с Ирой:

– Змееед…

– Чего? – оглянулись девочки.

– Змееед, – повторила Алла.

Встав с травы, она отряхнула голубые джинсы. Возле стола с недоеденным тортом начинался спор и борьба детей за марципановую фигурку. Туда убежали и Мира с Ирой.

– Пусть Костя решит, кто ее получит, – пробовала успокоить ноющих детей мама мальчика. – Костя! Выключи камеру. Никуда она не денется! Реши, кому фигурку, и пойдемте играть в перетягивание каната, да?

– Давайте разыграем фигурку на фантах? – предложил аниматор в костюме Деда Мороза, заметив, что имениннику трудно сделать выбор, кому из друзей отдать лучшее украшение с торта. – Кто назовет мне слово, в котором подряд три… – вытянул аниматор три пальца, – буквы «е»?!

Ира с Мирой переглянулись и выкрикнули хором:

– Змееед!

Минуту назад они услышали, как Алла произнесла это непонятное слово. Значит, она знала ответ! Это было нечестно, но сестры были счастливы, что выкрикнули разгадку первыми.

– Какие умные сестрички! Фигурка ваша! – вручил им аниматор сахарного Человека-паука.

Другие дети хоть и расстроились, но спорить с результатами честного поединка не стали.

– Ты знала… – шикнула Ира в сторону Аллы, – ты знала слово! Но выиграли мы!

– Поздравляю, – пробубнила Алла. – Никто не любит пауков.

– Это человек!

Но Алла не согласилась:

– Это Паук. Паук-Птицеед.

– Змееед, птицеед! – наперебой голосили Ира с Мирой, убегая на холм. – Змееед, птицеед!

– Я ему голову откушу!

– Нет, я!

– Я – змееед!

– А я – птицеед!

– Кира, – подошла мама к дочке, рисующей вместе с Аллой на асфальте птицу с длинной шеей, Кира закрашивала глаза птицы голубым, а Алла подрисовывала рядом паучка, – позови сестер. Мойте руки и к столу. Максим, Алла, вы тоже. Где девочки?

– На холме.

– Сбегай, позови их, Кира.

– Я помогу! – помчался Максим следом за ней, туда же поплелась и Алла, перешептываясь сама с собой.

Она увидела мальчика Костю в серой футболке и махнула ему рукой. Костя оглянулся и побежал за ней.

– Ира! Мира! – увидела Кира сестер на корнях той же сосны, где недавно стояла сама. – Мама обедать зовет.

– Мне дай укусить! – требовала Мира.

– Нет, он мой! – ссорились сестры из-за фигурки, так и не решив, кто откусит голову.

– Мира, идем, – снова позвала Кира сестер, – Ир, слезайте. Мама ждет.

– Отстань от нас! – швырнула Ира желудь.

Подобрав целую пригоршню желудей, Кира швырнула ею в них обеих.

– Дай поснимать? – попросил Максим камеру у Кости, заметив, что тот слишком долго «тычет» объективом в сторону Киры. – Класс! Крутой зум, но у меня сильнее приближает.

– Попробуй с треноги, – протянул Костя переносной штатив.

Максим установил камеру и навел ее на свою выставленную левую руку, растопырив пальцы. Алла подошла, согнула его мизинец, оставив торчать только четыре пальца.

– Правильно так.

– Отстань, мелкая! – отмахнулся Максим. – А пульт дистанционного управления у камеры есть?

– Там еще прожектор есть выносной в коробке, – хвастался Костя.

– Кира, вы идете? – обернулся Максим на сестер, обстреливающих друг друга желудями и обзывательствами. – Подкинуть снаряд? Тут, кажется, собак выгуливали!

Кира кивнула, и Максим не без удовольствия вложил ей в руку что-то вонючее поверх листьев.

Костя в потасовку не лез, увлеченный своей камерой.

– Я видел диких журавлей. Надо заснять!

– С прожектором! – предложил Максим. – Алка, пошли! Кир, идете?

– Догоню! – крикнула Кира. Запыхавшись, она приближалась к сестрам.

Максим с Костей побежали вниз с холма, оставив тройняшек одних. Пробегая мимо, Алла прошептала Кире на ухо:

– …их он сожрет, а тебя спасет…

– Что? – обернулась Кира, но Алла, размахивая детской пластиковой сумкой, убежала за братом.

– Ладно! – согласилась Мира. – Мы слезем с дерева, если отдашь помаду!

– Помаду?

– Которую тебе Алла подарила!

– Но она моя… Вы и так все у меня отнимаете! – расстроилась Кира, что должна отдать снова то, что принадлежало ей.

– Мы старшие! Все всегда наше! Дай хоть подержать, пожалуйста, Кирочка! – ласково попросила Мира.

Сунув руку в карман, Кира достала тюбик и протянула Мире, и тогда обе девочки схватили сестру за руки, утягивая ее к себе на дерево.

– Нет! – испугалась Кира, обеими руками хватаясь за ствол, что нависал над утесом. – Пожалуйста, хватит! Я боюсь!

– Зайчишка-трусишка! – рассмеялись сестры, держа за руки друг друга, и, чтобы напугать сестру сильнее, подпрыгнули два раза, стоя на соседних ветках.

Кира чувствовала, как ее глаза начинают болеть, словно в них кто-то насыпал битое стекло и песок, но это ощущение прибавило ей сил и смелости. Тело перестало трястись, голова прояснилась. Прижавшись ухом к стволу дерева, она услышала «его» голос.

«Толкни ее… столкни Миру… и сорвутся обе», – прошептало дерево голосом, так похожим на голос Аллы.

– Нет… пожалуйста, – зажмурилась Кира, – я этого не хочу! Не хочу, не хочу!

– Нэ-нэ-нэ!!! – не унимались сестры.

– Будешь знать, как отбирать у меня прыгалки и швырять какашками! – Мира со всей яростью прыгнула на ветку, на которой стояла, чтобы раскачать ствол под Кирой.

Ира повторила за ней:

– Будешь знать, как не отдавать нам помаду!

– Пожалуйста, хватит! – пыталась унять сестер Кира. – Мы упадем!

На голову ей сыпалась жухлая листва, с ветвей вспархивали разгневанные птицы, труха старого дерева липла черным снегом на заплаканные щеки и ледяные пальцы, пока на руку не упало огромное насекомое – паук с щетинистыми лапками, что резво ринулся по рукаву Киры вверх к ее лицу.

Заверещав, Кира зажмурилась и попятилась, похожая на эквилибриста на канате. Спиной она соскочила с накренившегося ствола и повалилась на спину, когда старое гнилое дерево закряхтело, заныло, задвигало кривыми корневищами, хватая торчащими ветвями, так похожими на паучьи лапы, двух детей за серые пушистые кофты.

Ира с Мирой исчезли в темноте захлопнувшейся паучьей пасти выкорчеванного дерева, рухнувшего с утеса в овраг.

Раздались два глухих удара.

Пара диких серых журавлей взмыла к небесам.

Как две души – двух погибших Журавлевых.

Алла обернулась на взлетевших к небу птиц, и клич их был истошно надрывен. Их увидели все, кто был на пикнике.

– Смотри, милый, – опустила Марина голову на плечо мужа, – двое журавлей. Двое…

В груди у нее кольнуло, отдавая в плечо и шею. Оборачиваясь по сторонам, она заметила Максима и Аллу, мальчика в серой футболке, но ее дочерей видно не было.

– Максим, где девочки? Еще где-то на холме?

– Где-то под, – ответила Алла в никуда, зная, что никто ее не услышит.

Когда толпа взрослых оказалась на утесе, они увидели только Киру возле ямы на самом краю. Девочка стояла у обрыва и ни на что не реагировала, плотно сжимая кулак. Кто-то сбил ногой камеру на небольшой треноге, и та укатилась вниз в густую листву.

Много часов подряд Алла наблюдала, как вокруг кричат, орут, рыдают. Как дядя Игорь держит тетю Марину, не давая ей броситься следом за детьми. Как он рвет платье жены, пока она вырывается, как ее локоны выдирают спутанные ветви, когда она пытается пробраться через корни вывернутого наизнанку дерева, под которым ее девочки оказались проткнуты насквозь сломанными стволами и ветками.

Алла подошла к Кире и взяла ее за сжатый кулак, кладя сверху ладошку.

– Они журавли. Они теперь в небе. А ты здесь. Приезжай ко мне через восемь лет. Приедешь?

Кира не ответила.

Ее трясло. Ей было и жарко, и холодно. Она не могла рыдать, не могла дышать, еле понимая, что происходит. Не могла смотреть на мать, которая, проходя мимо, не обняла ее, не успокоила, а отшатнулась, словно увидела призрака.

Кира уже не знала – ее трясут чьи-то руки или ее трясет изнутри? Казалось, что это никогда не прекратится. Этот страх никогда не исчезнет.

– Алка, – развернул сестру за плечо Максим и грубо тряхнул, – ты знала?! Почему не сказала им?! Ты же все знала!

– Я отдала им карты… – зажмурилась Алла, – но я не знала, когда…

– Ты канючила у отца этот пикник все лето! Ты знала, что это будет сегодня!

– Кира похожа на меня! Я ее чувствую, как журавли чувствуют друг друга на расстоянии тысячи километров!

– Какие еще журавли, они люди! Им было десять лет… Теперь у Киры нет сестер.

– У нее есть я, – оттолкнула наконец-то Алла брата, оказавшись намного сильнее, чем он предполагал. – А еще у нее будешь ты.

Максим обернулся на окоченевшую Киру.

– Она моя кузина, балда.

– Запомни раз и навсегда, она не кузина тебе. Она чужая. Запомнил?

– Да… но я не понимаю, как…

– Поймешь, когда встретишь ее.

– Скоро?

Алла принялась подсчитывать в уме.

– Сначала не скоро. Потом скоро. Потом очень-очень не скоро с некоторыми послаблениями.

Пока Максим хлопал глазами не в силах перевести эти слова с языка Аллы на понятный, она распахнула свою детскую пластиковую сумку, демонстрируя футляр размером со спичечный коробок.

– У меня есть только это.

– Что там?

– Если бы мама купила центрифугу, но ее не было… пришлось делать на глазок, – распахнула Алла крышку, и Максим увидел что-то серое.

– Пыли со всех углов туда насобирала?

– Это не пыль, а пыльца.

– И что она делает? Превращает в бабочку?

– Скорее в кокон. Она отматывает все назад.

– Что все?

– Воспоминания. Кира забудет этот день. Забудет смерть сестер. Тебя и меня… скорее всего, – прикинула Алла, – раз я работала без центрифуги, она забудет все свое детство.

– Она забудет все? Забудет меня? То есть нас? И это… сделает ее счастливой?

– Сначала не скоро. Потом скоро. Потом очень-очень не скоро с некоторыми послаблениями… но да. Правда, ее карту я пока не готова нарисовать. Она сложная.

– Ладно… Дуй уже своей пылью! Погоди…

Максим приблизился к брошенной всеми Кире. На нее никто не обращал внимания, никто не смотрел в ее сторону. По черным копьям ночных сосновых крон носились красно-синие огни «Скорых» и полиции. Слышались всхлипы, истерика, плач и вой.

Выл ветер, выла Балтика, выло небо голосами родителей. Выли их души и души двух их дочерей, отобранные кем-то или чем-то.

Молчала одна только Кира.

Максим заметил, что она не плачет. Она дрожала, молчала, но была спокойна и собранна, а ее глаза пересекали красные прожилки, похожие на кровавые молнии. Он решил, что это от слез, но не мог вспомнить, чтобы Кира всплакнула хоть раз.

Девочка посмотрела на него, дернув уголком рта, и Максим чуть было не принял тот рывок за улыбку. Но Кира вдруг осела наземь, словно бы разом лишилась всех своих сил.

– Кира? – коснулся Максим ее ледяной руки. – Кир, вот, держи, – сунул он ей в карман скрепку, что попалась ему в куске торта.

Он помог ей встать и крепко обнял, впервые чувствуя тоску по кому-то, впервые не желая оставлять одну эту необычную девочку в пушистой серой кофте, так похожей на неоперившегося, выпавшего из гнезда птенца.

– Я не забуду тебя, даже если ты меня забудешь.

Она подняла на него глаза, и Максим с облегчением увидел, что кровавые молнии в ее глазах исчезли.

Кира дрожала в руках Максима. Ее уже много раз сегодня трясли и допрашивали. Чужие люди, родители, врачи. Все они пробовали разжать ее кулак и выпытать хоть слово, требовали ответить на вопрос: что случилось с сестрами? Но ее никто ни разу не обнял, никто не сказал, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо, Кирыч, – прошептал Максим, коснувшись невинным легким поцелуем ее щеки – будто бабочка крылом задела. – Обещаю.

А после… только яркие круги перед глазами, только взмахи серого крыла и аромат герани.

Примечания

1

Несоблюдение требований в области охраны окружающей среды при обращении с отходами производства и потребления.

2

Столовая для персонала (англ.).

3

Расстройство полового влечения, которое характеризуется болезненной половой тягой к лицам пожилого возраста.

4

Термин, используемый в этнологии, социальной антропологии и других науках, который обозначает детей – родственников второй степени родства.

5

Образование сквозного отверстия в стенке полого органа или полости тела вследствие патологического процесса или травмы.

6

Ценные указания.

7

Слова песни группы «Торба-на-Круче» «Что мне осталось».

8

«Все четыре эти цвета», Редьярд Киплинг, перевод К. Симонова.

Content

Элла Чак
Дело шести безумцев

Глава 1 Сука с пером

Глава 2 Плюс-минус шесть трупов

Глава 3 Прикосновение бабочки (но не ножа)

Глава 4 Немного живы, немного мертвы

Глава 5 Порешать Камиля Задовича

Глава 6 Объятия трех футболок

Глава 7 «Майский день» сальмонелл

Глава 8 Стань моим вторым пауком

Глава 9 Маньяк, что накрывает одеялом

Глава 10 Токсин в головном мозге

Глава 11 Стяжки для прошлого

Глава 12 Радиоактивные кролики

Глава 13 Пер аспера… ад диагноза

Глава 14 И бал

Глава 15 Склеить и пришить Киру

Глава 16 У меня шесть, у него четыре

Глава 17 «Селфяш с чукурушкой»

Глава 18 Зовите меня Эпинефрин

Глава 19 Кып-кыһыл

Глава 20 Карта к спасению

Глава 21 Паук-Птицеед

Глава 22 Геном Аллы с местоимением «я»

Эпилог

Глава, которой нет Они Журавли

Примечания