RedDetonator

Чингисхан. Сотрясая вселенную

© RedDetonator, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая. Юный криминал

18 августа 1227 года нашей эры, Тангутское царство, осадный лагерь под городом Чжунсин

– Кто-о-о?.. – без особого интереса спросил Темучжин.

Каган Монгольской империи лежал на соболиных шкурах и флегматично жевал основательно разваренное мясо куропатки. Зубы у него были уже не те, поэтому китайский лекарь рекомендовал не напрягать челюсти понапрасну. Еще у него сильно болела спина, поврежденная при падении с лошади.

«Как же плохо быть старым… – подумал Темучжин, более известный как Чингисхан. – Ох, как хорошо было быть молодым…»

– Великий хан, гонец от Боорчу-багатура[1], – заполз в ханский шатер рядовой кешиктен[2] Хортау.

Он велел ему лично передавать любые вести без риска лишиться головы за их содержание, но только потому, что Хортау чем-то напоминал ему Тогрула[3], побратима его отца.

«Старая история…»

– Заводи… – вяло махнул рукой Темучжин.

– Боорчу-багатур докладывает, что сжег все усадьбы вокруг города Гуюаня и перехватил два крупных отряда из земель Цинь, – сообщил Хортау. – Он со своим туменом[4], как вы мудрейше велели, движется на соединение с туменом Борохула.

– Правильно… – тихо произнес Темучжин, отбросив ножку куропатки. – Еще?.. Что?..

Желудок его слабо проурчал что-то благодарственное. Пища в последнее время проходит плохо, так и норовя застрять в его старых кишках, вызывая стойкие запоры. Есть большую часть дня не хотелось, поэтому приходилось заставлять себя.

Он почти прикончил тангутов, нанесших ему смертельное оскорбление шесть лет назад. Кто-то бы забыл, но не он.

«Проклятые рисоеды… – раздулся в нем застарелый уголек ненависти. – Недостаточно сил у меня? А что вы теперь скажете?»

– Великий хан… – вновь упал на колени Хортау. – Прибыл император тангутов Мочжу. Он сдается со всем своим двором и просит пощады для себя и своей страны…

– Запускай… – разрешил Темучжин, после чего с натугой отрыгнул.

Ждать пришлось недолго. Зная, что после трапезы у Чингисхана редко бывает хорошее настроение, императора затолкали в шатер и поставили на колени.

– Говори… – произнес Темучжин.

Император Мочжу открыл рот, чтобы начать что-то говорить.

– А хотя знаешь… – поморщился великий хан. – Бадай, задуши его…

Император тангутов, обряженный в роскошные шелка, в многосоставную черную шляпу, типично тангутскую, был схвачен ближайшими кешиктенами, после чего на его шею была накинута удавка. Он не успел ничего сказать, не успел сделать лишнего вдоха, как настала его смерть. Зачем говорить, если и так все понятно?

– Хортау, – позвал Темучжин, потеряв интерес к удавлению тангутского наглеца, – шли гонца к Боорчу… Пусть… хрф… уф… Пусть… ххрф…

Темучжин внезапно завалился набок и выпучил глаза.

– Великий хан!!! – подлетел к нему обеспокоенный Хортау. – Господин! Повелитель!

– Хрф… – выдохнул Темучжин, лицо которого покраснело, а левый глаз наполнился кровью. – Хрф… Ыф… Убить… всех… Хрыф… Города… Ыф… Сжечь… Сжечь… А-а-а…

18 августа 396 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Кхы… А-а-а… – издал ребенок первый в жизни звук. – А-а-а… А-а-а-а!!!

– Abraba hropjan![5] – радостно провозгласила некая старуха неприятного вида, но Темучжин видел лишь мутные тени и блики света.

Он ничего не понимал, голову будто сжало, глаза ослепли, не видно ничего, тело ощущается будто чужое, страшно до одури, непонятно, что происходит и что его ждет.

В голове была пустота, мысли не могли выстроиться в связную конструкцию, а еще эта пустота болела, но как-то отстраненно, будто не с ним, а с кем-то еще. Пытаясь сохранить ускользающую, будто вода между пальцами, целостность разума, Темучжин заставил себя успокоиться, начав считать до десяти, как когда-то учила мать, Оэлун. Жизнь показала, что это не помогает, поэтому Темучжин совершил много необдуманных дел, за которые приходилось расплачиваться, но возраст и опыт со временем взяли свое…

Счет помог выиграть немного времени – истекание разума замедлилось. Но вечно это продолжаться не могло, потому что Темучжин чувствовал, как начинает терять сознание и часть себя. Все мутнело, меркло, терялось и таяло…

19 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Эйрих, иди домой! – позвала его Тиудигото.

Тиудигото – это мать. Но есть еще отец, Зевта. А еще есть два старших брата, Валамир и Видимир. Первый родился за два года до Эйриха, а второй – за год. Также есть Эрлиева, она родилась через год после Эйриха. Но ходят слухи, что была еще некая Эвохильда. Эти же слухи утверждают, будто она умерла за год до рождения Эйриха. Родители ничего не говорят об этом, за неурочные расспросы Эйрих был бит отцом, а затем ему дополнительно прилетело от матери. Злые люди…

Воспоминания начали возвращаться к нему только примерно год назад. Тогда-то он понял, что Эйрих – это не его имя. Настоящее его имя – Темучжин, великий хан монголов. В какой-то момент все начали звать его Чингисханом, а ему так понравилось, что впредь его звали только так.

Язык учился очень легко, потому что он себя не помнил и постигал язык готов будто первый. Это простой язык, в нем нет многих понятий, к которым он привык, поэтому учиться ему было легко.

– Иду, – ответил Темучжин и бросил недоделанные силки, которые мастерил за домом.

Здесь все совершенно иначе. Он до сих пор не понял, где находится. Возможно, Тенгри послал его на небеса, так он считал последние полгода, но однажды он порезался кремневым ножом и понял, что этот мир настоящий. Ведь все же знают, что на небесах нельзя порезаться или пораниться, там нет боли и страданий.

Это стало решающим фактором и подтвердило то, что предполагал Темучжин: нет никаких небес Тенгри для праведных и подземного мира Эрлика, где неправедно прожившие жизнь подвергаются вечным мучениям. Все это ложь шаманов и жрецов, потому что Темучжин прожил достойную жизнь, обратил в прах всех своих врагов, отправил могучие тумены для покорения народов на Западе и на Юге. Он жил полноценной жизнью и брал у нее все, сокрушая любого, кто смел бросить ему вызов. Это ли не гарантированный путь в благословенные небеса? Но вместо вечного благоденствия средь небес он получил проклятую лачугу, сквозь которую свободно проходит ветер, а также светловолосых и голубоглазых родителей, едва способных прокормить своих детей.

И по этой причине Темучжин, пока что более известный как Эйрих, старательно вспоминал полузабытые навыки по самостоятельной добыче пропитания. В детстве он жил очень плохо, смерть отца, подло отравленного проклятыми татарами, разрушила его беззаботную жизнь, превратив ее в кошмар. Две жены Есугея-багатура, отца Темучжина, Оэлун и Сочихэл, не смогли удержать под рукой сторонников отца, а племя тайчиутов угнало их скот. Это была тотальная нищета, они пытались ловить рыбу, охотились на дичь, ставили силки и выкапывали коренья.

Добравшись до дырявой лачуги, которую пока что приходилось называть своим домом, Темучжин, следуя заведенному родичами ритуалу, коснулся оберега защитника дома, после чего вошел внутрь.

Вокруг глухой лес, поэтому неудивительно, что лачугу сделали из древесины. Только древесина была старой, сухой, попахивающей стариной. Видно, что строили в спешке, а потом так и оставили.

– Надо перемолоть зерно, отец принес сегодня с утра, – произнесла Тиудигото.

Это была высокая женщина, худая от постоянного недоедания, светловолосая и голубоглазая, таких людей Темучжин видел среди тысяч рабов, поставляемых с Запада. На вид ей лет двадцать, но Темучжин мог ошибаться с оценкой. Зубы у нее в полном порядке, а значит, она может рассчитывать на долгую жизнь. Взгляд у нее умный, она не глупа, но одного ума мало, чтобы прокормить своих детей.

– Найди этих троих, пусть помогут тебе, – продолжила Тиудигото. – Надо успеть до вечера, иначе Зевта будет недоволен.

«Эти трое» – это Валамир, Видимир и Эрлиева.

– Сделаю, – коротко ответил Темучжин.

С братьями и сестрой у него отношения не задались прямо сразу: он отличался от них, а уже только этого было достаточно, чтобы нашлись причины для неприязни. Если эти трое тратили все светлое время на бессмысленные игры, то Темучжин работал. Работал для того, чтобы было чем набить желудок.

Вчера ему удалось поймать в силки достаточно глупого кролика. Его чуть поела лиса, нашедшая зверька раньше, чем Темучжин, но он отбил добычу и сумел вырезать неплохие куски мяса, а также спасти несколько кусков шкуры. Кроличья шкура, особенно если речь идет о паре поврежденных кусков, мало на что пригодна, но бросать ее просто так было бы глупостью.

Тот день омрачило лишь то, что на запах жарящегося мяса примчались братья с сестрой. Пришло время драться за еду, но эти трое были заведомо сильнее. К счастью, вовремя сориентировавшийся Темучжин успел затолкать себе в рот большую часть недожаренного мяса и съесть его. Было очень горячо, но еще более вкусно. А потом из него выбили всю пыль. Пинками.

«Плохо быть слабым», – подумал он.

В тот день ему вспомнились события из прошлого детства. Он очень сильно хотел есть, желудок уже давно перестал урчать. Они с Хасаром, родным младшим братом, поймали рыбу в реке Онон, уже собирались ее зажарить и съесть, но тут появились единокровные братья, Бехтер и Бельтугей. Бехтер решил, что достойно забрать их добычу себе. Он был сильнее, поэтому в драке его одолеть не удалось. Бельтугей был менее уверен в правильности действий Бехтера, но все же помог ему. Не стерпев обиду, Темучжин взял с собой Хасара, выбрал момент и напал на Бехтера. Он перерезал ему глотку, потому что никто не смеет отнимать у него еду без последствий для себя. И эти маленькие…

Темучжин волевым усилием взял себя в руки. Он слишком зрел, чтобы опускаться до этих зверенышей. Убивать их он не будет, хотя это было бы выгодно, но в будущем, когда он вновь возвысится, он не дарует им и дырявой кошмы… Так он решил. А Эрлиеву отдаст в жены какому-нибудь рядовому воину. Если будет хорошо вести себя, то может рассчитывать на гвардейца из кешиктенов.

Выследить этих троих было нетрудно. Он знал, где они обычно обретаются: на берегу небольшой безымянной речушки, сильно мелеющей к концу лета. Нет, кто-то раньше как-то называл эту речушку, но местные жители, испокон веку обитавшие на этих землях, не перенесли встречи с их племенем, бежавшим от неких «бесчисленных орд конников». Расспросы родителей не принесли никакой пользы, потому что Эйриха никто не воспринимал всерьез и не считал нужным вести с ним просветительские беседы.

«Губительный подход, – подумал Темучжин, огибая скопление подсохшего кустарника. – Даже я откладывал некоторые государственные дела, чтобы учить уму-разуму своих детей, а у меня их было немало…»

Поселение, в котором они сейчас обитают, называется просто деревней, то есть племя даже не посчитало нужным как-то называть это место. Это было связано с тем, что племя уже неоднократно переезжало все дальше и дальше на юг. Сейчас, судя по всему, затишье, но вождь может принять решение идти в более плодородные земли, памятуя об угрозе от орды конников.

Темучжину даже на миг показалось, что Тенгри поставил его на пути монгольских туменов, следующих на запад, но родители никогда не слышали о монголах и Чингисхане, а Темучжин снова получил взбучку, чтобы не рассказывал больше всякие небылицы…

С этими людьми надо вести себя осторожно, потому что он сейчас наименее ценный член семьи, и отказаться от него гораздо легче, чем от старших братьев или сестрицы, которая, если переживет детство, может стать выгодным товаром (не у одного Темучжина есть план отдать ее замуж за сдельную сумму, калым). И если он вызовет гнев родителей или покажет, что вреда от него больше, чем пользы… Выжить будет гораздо тяжелее. При родителях, которые хоть как-то, но заботятся о нем, он постоянно хочет есть. Его буквально истомляло осознание того, что если он не будет хорошо есть, то не вырастет настоящим воином. Если он уродился в Зевту, своего нынешнего отца, то, при достаточно интенсивных тренировках и хорошей еде, сможет вымахать даже выше, чем отец.

Зевта – дюжий малый, светловолосый, как все в их семье, сероглазый, с волевым лицом, на котором есть несколько явно боевых шрамов, с сильными руками, а также характерной осанкой человека, знающего себе цену. Темучжин, встреть он такого среди монголов, подумал бы, что видит перед собой опытного воина. И это была истина: Зевта служил в дружине вождя Бреты.

Вроде бы дружинник – это готовый к бою по первому зову воин, поэтому большую часть дня Зевта проводил в бражном зале вождя, где, как говорили старшие братья, сильно выпивал за счет вождя. Есть здесь такой обычай, когда вождь платит за бесплатные мед и брагу для своей дружины. Поэтому дружинников у него немного, всего двенадцать человек, зато каждый из них являлся отличным воином, если верить старшим братьям, опять же.

– Трое! – крикнул Темучжин. – Вы где?

Вероятно, играют в прятки или залегли в кустарнике и спят. Темучжин начал злиться. Во-первых, от того, что слишком мал сейчас и его ни во что не ставят. Во-вторых, от того, что должен работать как какой-то простолюдин.

Каков его нынешний быт? До рассвета его будят, он одевается в свое грубое рубище, после чего выходит вместе с братьями и сестрой собирать валежник в лесу. Пока идет сбор валежника, Тиудигото готовит нехитрый завтрак, на котором надо как-то продержаться до вечера: лепешка грубого хлеба, может, иногда немного мяса, если Зевта соизволит принести что-то из бражного дома.

После завтрака Эйрих и братья ищут в лесу упавшие деревья, которые можно отломать от корней и приволочь домой. Предполагается, что Зевта займет у соседей топор и нарубит дров, эти дрова будут складированы в ветхом сарае, где пролежат до зимы, чтобы было чем топить очаг.

С металлом здесь все очень плохо, впрочем, как было и в степи во времена юности Темучжина. Вся сталь, которую только удавалось получить, уходила на топоры и наконечники копий для воинов. Лишнего металла нет, поэтому плотницкие топоры и даже хозяйственные ножи – это дорогое удовольствие. Поэтому освободить даже небольшое деревце от корней – это большой труд для маленьких ручонок Эйриха.

Чтобы хоть как-то облегчить работу, он вновь взялся за старое. Под старым понимается работа с камнем. В пору страшной нищеты, когда не хватало металла даже на наконечники для стрел, Темучжин колол кремень и делал острые наконечники для охоты на дичь. Следует сказать, что он стал неплохим мастером, способным выбивать из камня даже примитивные ножи, а однажды у него получился неплохой топор, которым он некоторое время рубил маленькие деревья, чтобы компенсировать недостаток запасов кизяка. Кизяк – это овечье дерьмо, смешанное с соломой и высушенное в специальной форме. Здесь в подобном нет необходимости, так как в лесах полно валежника и палых деревьев.

Железо получить удастся нескоро, потому что оно здесь лишь чуть дешевле золота. В связи с этим Темучжин в ближайшие дни найдет подходящий камень и выбьет из него нечто, похожее на топор. И пока остальные будут колотить корни подручными камнями или бессмысленно гнуть их из стороны в сторону, он, если все получится как надо, будет срубать малые деревья, чтобы быстрее всех выполнять дневную задачу.

Кремневый нож он уже нашел у речки. Там валялось много камней, поэтому он потратил часа четыре, чтобы найти себе инструмент для повседневно-бытовых задач.

– Вы где?! – вновь крикнул он, идя вдоль берега.

И снова тишина. Если они замыслили засаду, чтобы вновь выбить из него пыль… За что? Эрклиг их знает! Это же дети! Разве им нужен повод, чтобы избить кого-то, кто слабее, чем они?

Тут он услышал шум и копошение где-то за очередным скоплением суховатых кустов. Значит, точно хотят его избить… Но теперь, когда он распознал засаду, эта затея им дорого обойдется. Сегодня кто-то из них точно умрет… Или будет жалеть, что выжил…

Рука сама сняла с пояса кремневый нож. Мальчик Эйрих пригнулся и начал внимательно следить за тем, куда ступает. Он сфокусировался на мысли, что на охоте, и от ее результатов зависит то, как он будет жить дальше.

Обогнув источник шума по большой дуге, Темучжин, максимально скрываясь, чему хорошо помогало то, что он босоног, начал заходить к непрерывному шуму с тыла. Были места, где пришлось нашуметь – сосновые колючки захрустели слишком громко, но если не учитывать это, он подкрался образцово незаметно.

И на небольшой полянке, которую окружали эти суховатые кусты, он увидел сцену, которая заставила его крепко задуматься. Точнее, взвесить все «за» и «против». Валамир и Эрелиева лежали на траве, избитые и связанные конопляной веревкой, а Видимира активно щупал, как девку, некий крепкий мужчина, лица которого Темучжин не видел. Слышал он, что есть такие люди, охочие до мальчишечьего тела. Сам он их не уважал, а в своем воинстве не терпел, подвергая казни. Мужчина должен быть с женщиной, не с другим мужчиной. И тем более не с мальчиком. Это против природы и против воли Тенгри. Если бы Тенгри хотел такого, может, в этом появился бы какой-то практический смысл?

А «за» и «против» он начал взвешивать потому, что если оставить события идти своим ходом, то это решает ряд проблем: больше никаких конкурентов на родительскую еду, никаких рисков быть битым этими погаными недоносками, но… Есть риск, что этот неизвестный не убьет его братьев с сестрой, они вернутся домой, расскажут о произошедшем отцу, тот затеет свару и может погибнуть на судебном поединке. Эту вероятность исключать не следует. А еще это урон чести их семьи, то, что средний сын Зевты был с мужчиной. Сам же Темучжин будет насмехаться на этим сопляком, он себя знает…

Еще эти трое будут обязаны ему за свои жизни. Уж он-то воспользуется этим до последней монеты… И монеты! У неизвестного могут быть деньги, у него может быть нож! Такая штука Темучжину очень нужна. Еще веревка, которой связаны его брат с сестрой, она тоже ценная в его убогой нищете вещь.

Решение склонилось в пользу того, чтобы стать благородным спасителем беззащитных недоносков…

Темучжин начал движение, перекатив в ладони кремневый нож. Неизвестный привстал на колени, задрал на Видимире робу, затем начал развязывать перевязь своих штанов. Лучше момента судьба не предоставит.

Стиснув зубы от напряжения, вызванного тем, что он сомневался в силе своих рук, Темучжин рванул к неизвестному мужчине, взял его за волосы, ощутил недоуменное движение головой, после чего приставил к глотке своей жертвы кремневый нож и с силой дернул его в сторону.

Зубчатая режущая кромка распорола ткани и повредила правую сонную артерию. Видимира, заоравшего от ужаса, щедро обрызгало кровью.

– Заткнись! – приказал ему Темучжин. – Закрой свою поганую пасть!!!

Видимир выпучил глаза в удивлении и замер. Уронив на землю кремень, Темучжин опустил голову неизвестного, чтобы кровь перестала заливать до полусмерти напуганного Видимира.

На поясе неизвестного висел кошель. Сдвинув его из-под пуза покойника, Темучжин невольно улыбнулся, когда заглянул внутрь: бронзовые монеты, римские. Он не знал, сколько они стоят, но это его первые деньги. На них точно можно что-то купить, поэтому взгляд в будущее становится чуточку светлее…

Нож обнаружился за сапогом. Это был острый кусок железа длиной в полторы ладони Эйриха. Рукоять деревянная, крепящаяся бронзовыми заклепками. Дальнейший сбор трофеев обогатил Темучжина на серебряную монету, спрятанную в секретном кармашке штанов, а также на десяток бронзовых монет, спрятанных в сапогах. Сапоги тоже немалая ценность, поэтому их он с покойника снял.

– Ты, – указал Темучжин на Видимира, – иди к реке, только скрытно, смой с себя кровь. Рубище свое принесешь сюда.

Видимир продолжал лежать, глядя на него пораженным взглядом.

– Я. Сказал. Иди. К. Реке! – отчеканил Темучжин. – Живо!!!

Мальчик не выдержал давления и вскочил, умчавшись к водоему.

– Эйрих, что ты наделал? – изумленно спросил Валамир. – Это ведь…

– Никто не узнает, если вы не будете никому говорить, – произнес Темучжин. – Если вы скажете кому-нибудь, станете такими же, как он.

Дальнейший обыск ничего не дал. Ни топора, ни тем более уж меча не было.

– Какими? – спросила не очень умная Эрелиева.

– Мертвыми, – снизошел до пояснения Темучжин. – У него было оружие?

– Не было ничего, – ответил Валамир. – Он попросил нас помочь ему…

– Кто это такой? – поинтересовался Темучжин.

Спросил он это, продолжая ощупывать одежду жертвы на предмет дополнительных ценностей. Всегда есть шанс, что человек спрятал на теле больше ценностей, чем может показаться после первого обыска. Уж Темучжин-то в этом хорошо разбирался…

– Что с нами теперь будет? – спросил Валамир.

– Ты напрасно гневишь меня, Валамир, – предупредил его Темучжин. – Отвечай на вопрос.

– Это дядя Дикиней… был… – ответил Валамир.

– Если не хотите присоединиться к дяде Дикинею, – произнес Темучжин, – никому не говорите о том, что произошло. А теперь я вас развяжу, и мы пойдем закапывать дядю Дикинея в овраге. Знаю я тут один…

Родителям о произошедшем знать необязательно, потому что в таком случае придется платить вергельд, то есть денежную компенсацию от рода убийцы роду убитого. У них весь род состоит из одной семьи, поэтому вергельд не по их мошне, у них ничего нет. А Темучжин знает одну работающую везде истину: нет покойника и доказательств – нет преступления.

– Где этот маленький паскудник? – Темучжин посмотрел в сторону реки. – Эй, Видимир, поторопись! Валамир, бери его за плечи, не бойся, он теперь ничего не сможет, он ведь мертвый.

– Но… – Валамира сложило пополам в приступе рвоты.

– Лучше бы тебе не бояться мертвых, – недовольно покачал головой Темучжин. – Лучше бы тебе бояться меня.

Глава вторая. Время голодных хищников

19 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Почему так долго? – недовольно спросила Тиудигото. – Я уже собиралась идти искать вас.

– Я нашел их не сразу, – ответил Темучжин. – Они игрались рядом с пещерой.

На самом деле они закопали Дикинея в овраге. Вырезав дерн, дети выкопали яму, поместили туда тело, после чего зарыли обратно и выложили дерном так, будто нет никакой ямы. Подобная практика распространена в степи, когда надо надежно избавиться от трупов, но так делают только душегубы и разбойники.

В глазах местного вождя Эйрих с братьями и сестрой, если все вскроется, будет самым настоящим душегубом, тяжесть вины которого усугубляется еще и попыткой сокрытия преступления, поэтому нет ничего удивительного в том, что Темучжин был вынужден применить душегубский метод. Единственное, о чем он жалел, что у Дикинея не было с собой оружия.

С другой стороны, оружие легко опознать. Может, это даже к лучшему.

– У какой именно пещеры? – насторожилась Тиудигото.

– Где раньше жил медведь, – ответила Эрелиева. – Мы собрали ягоды и сидели у пещеры.

– А что с одеждой Видимира? – спросила Тиудигото, посмотрев на среднего сына.

– Я упал в реку… – озвучил тот заранее заготовленный ответ.

– Бездельники… – процедила мать. – Берите зернотерку и курант[6], мелите зерно по очереди.

Темучжин начал работать первым. Он приволок зернотерку к очагу, расположенному в центре этого убогого жилища, после чего начал толочь зерно, используя курант как палку-каталку. Если заниматься этим больше половины жизни, а он занимался этим уже почти два с половиной года[7], невольно выработаешь навык. Особенно когда за неповиновение или недостаточно старательное исполнение тебя бьют оплеухами. Пришлось привыкнуть и терпеть.

Если сравнивать с тем временем, когда он был в плену у Таргутай-Кирилтуха, вождя рода тайчиутов, здесь все не так плохо. Жадный толстяк использовал убийство Бектера как предлог для захвата Темучжина и превращения его в раба. Темучжин пытался сбежать, даже скрылся в лесу, но из-за голода и холода, наплевав на гордыню, через несколько дней вышел из леса, после чего был сразу же схвачен. Толстяк приказал надеть Темучжину на шею колодку, сделав факт порабощения публичным. Позор, но иначе было не выжить.

Из рабства Темучжин сбежал довольно быстро, воспользовавшись беспечностью тайчиутов. Ему хотелось отомстить, но жизнь была дороже, поэтому он спрятался в юрте батрака Сорган-Ширы, где тот обитал с сыновьями Чилауном и Чимбаем, а также с дочерью Хадаан. Пришлось париться под ворохом овечьих шкур, потеть как проклятый, но зато все закончилось хорошо и его не нашли.

Темучжина можно назвать каким угодно человеком, но никто не мог назвать его неблагодарным: Сорган-Шира и его сыновья заняли достойные места в великом воинстве, а Чилаун и Чимбай вообще стали одними из первых его нукеров[8], впоследствии заняли должности командиров гвардии кешиктенов. Сорган-Шира потом, когда Темучжин стал великим ханом, получил титул нойона-тысячника[9], а также за былые заслуги вместе с сыновьями получил право брать все, что нашел в боях и на охоте.

«Старая история…» – подумал Темучжин.

Пусть было тяжело и унизительно являться рабом, но он многое извлек из этого состояния. Впредь он никогда просто так не плевал на тех, кто находится ниже него. Ненавидеть и презирать тех, кто бросал ему вызов, – сколько угодно, но ненавидеть и презирать тех, кто просто достиг меньшего, чем ты или был менее удачлив, это пятнает честь воина и великого хана.

«Только побывав на самом дне и вырвавшись на самую вершину, понимаешь, что такое жизнь», – философски подумал Темучжин, катая курант взад-вперед.

Перемолов три глиняных чашки зерна, он уступил место Эрелиеве, которая явно была до полусмерти напугана необходимостью находиться с ним в одном месте.

– Мы семья, ведь так? – с усмешкой спросил у девочки Темучжин.

– Д-д-да… – пугливо дернулась Эрелиева.

– Работай усердно, – сказал ей Темучжин. – Позовете меня, когда придет мой черед.

Раз есть время до его очереди, то нужно потратить его со всей пользой. Силки все еще лежат за домом.

Конский волос тут не достать пока что, поэтому он взял волосы у Тиудигото, которая удивилась просьбе, но отрезала небольшой пучок. Тратить его пришлось экономно. Особенная морока в этом свете была с ограничением на толщину петли ввиду дефицита материала. Из-за этого добыча часто срывалась, безнаказанно сжирая наживку в виде хлебного мякиша. Иногда попадалась слишком крупная лесная тварь, поэтому тоже происходил обрыв петли. Но теперь, когда вокруг тела Темучжина намотана длинная кожаная бечевка, выдранная из одежды Дикинея, прочность удавки больше не являлась проблемой. Теперь силковая охота пойдет куда живее…

Прикопав ненужный теперь волос матери под домом, Темучжин сноровисто переделал силок. Ножом пришлось пользоваться аккуратно, чтобы не заметила Тиудигото, иногда выходящая из дома по различным хозяйственным надобностям.

Что есть силок? Это деревянный колышек из двух составных частей, на одной из которых, напряженной изгибом и придерживаемой второй частью, висит петля, а на второй части – кусок наживки. Когда лесная тварь касается второй части силка, она освобождает первую часть, после чего петля натягивается. Но это еще не все. Животное, испугавшись резкого движения, начинает дергаться, еще сильнее затягивая петлю на своей глотке. Но это в идеале. Обычно петля затягивается на туловище или лапе лесного гостя.

Когда новый силок был завершен, Темучжин посидел на лавке перед домом и подумал о том, как можно будет использовать монеты, добытые с дяди Дикинея. Показывать родителям их нельзя, потому что это подозрительно, когда у ребенка в руках появляются шальные деньги, будет много вопросов, на которые у Темучжина нет вразумительных ответов.

– Твой черед, Эйрих, – очень неуверенно подошел Валамир.

«Почему этих двоих назвали похоже, а меня Эйрихом?» – подумал Темучжин.

Он решил взять привычку называть себя Эйрихом и только Эйрихом. С Темучжином покончено, он в прошлом, как и Чингисхан. Старые достижения больше не имеют никакого значения, потому что тут о них никто ничего не знает.

Тенгри, или Христос, или Будда, или Аллах, неважно, кто, даровал ему шанс. Из ничего снова стать всем. Снискать величайшую славу, сокрушить или покорить своих врагов, получить власть, которая и не снилась его предкам. Его отец, Есугей-багатур, даже не мечтал о том, что имел Темучжин в прошлой жизни, а здесь…

Пока что он слишком мало знает об этом мире. Ему известно лишь о существовании некоего императора на юго-востоке, еще об одном императоре, живущем на северо-западе, а также о коневодах, сокрушающих все встреченные на своем долгом пути народы.

Сам он, выходит, из племени готов. Есть еще род, но с этим до сих пор непонятно. Зевта говорил, что их предком был некий «сам Острогота». Кто это такой, Острогота? На этот вопрос в прошлый раз Эйрих получил смачный подзатыльник. Видимо, он должен сам знать. Но откуда?

Об этих вопросах он и размышлял, меля зерно для ужина и завтрашнего завтрака. Лепешки из грубой муки могут доконать кого угодно. Ему хотелось мяса, много мяса. Пусть телом он маленький гот, но в душе его живет кочевник. Кочевники не едят траву и печеную муку, они едят мясо.

«Маленький кусочек хотя бы вяленого мяса…» – с тоской подумал Эйрих, размалывая новую порцию зерна.

Сегодня уже поздно ставить силок, но старые силки проверить надо обязательно…

Два часа спустя они заготовили нужное количество муки, после чего Тиудигото начала печь лепешки на ужин. Дело небыстрое, поэтому Эйрих решил, что есть время для проверки и снятия силков. Нож был спрятан под рубищем, недостойным свободного мужа. Мальчик привязал его через плечо на бечевку, чтобы можно было быстро извлечь из прорези на подмышке.

Первый силок находился в лесном кустарнике, примерно в пяти сотнях его детских шагов, в месте, где он несколько раз слышал куропаток. Силок оказался пустым, но сорванным – значит, дичь сумела освободиться и сбежать с добычей. Необходимо забрать черенок и смотать остатки волоса, чтобы не наводить злых лесных духов на пока еще очень нужную мать.

Второй силок Тему… Эйрих установил близ оврага, поросшего лещиной, то есть в двух с половиной тысячах шагах от дома. И тут явно что-то было, но недавно сбежало. Досадно, но ожидаемо. Черенок забрать, а волос смотать.

Третий силок был расположен рядом с водопоем, то есть близ очень удобного спуска к реке, при всем желании мимо не пройдешь. И вот здесь была настоящая удача! Эйрих подлетел к силку, где дрыгал лапками полузадушенный заяц, на ходу извлек нож и сразу же перерезал лесной твари глотку.

Разделывать прямо тут его нельзя, но и домой нести… А почему бы и нет? Если доказать родителям свою полезность, можно заработать их благосклонность, и тогда они могут начать охотнее говорить с ним. На Тиудигото нет большой надежды, она ведь женщина и совсем не видела мир, а вот Зевта может знать очень много, особенно если знать, что он почти постоянно сидит в бражном доме рядом с вождем. Эйрих принял решение.

Домой он возвращался быстро, потому что не очень любил лес, особенно когда речь идет о лесе после заката. Будь у него лук… Вот с луком надо срочно что-то решать. Если он не сумеет развить нужные навыки в детстве, потом будет поздно заниматься… Во всяком случае, он не сможет стать лучшим. Пока золотое время, надо тренироваться, а для этого нужен детский лук. Детский лук может достать только Зевта, значит, нужно заработать его расположение.

Монеты? Это самый дешевый способ, но и самый опасный. Зевта обладает плохим нравом и за человека Эйриха еще не считает, может разозлиться и зашибить его. Да и неожиданное появление у Зевты лишних денег вызовет вопросы у соседей и соратников. Нет, не подходит.

Тогда единственный способ заработать расположение Зевты – это мясо. Придется делиться, но и себя внакладе не оставлять.

Прибежав домой, Тем… Эйрих привычно коснулся оберега и переступил через порог.

– Это откуда? – с ходу спросила Тиудигото, увидевшая зайца в его руках.

– Поймал в силки, – тряхнул Эйрих колышками на плече. – Два оказались пусты, а в третьем придушился заяц.

– М-м-м, – произнесла мать, стараясь скрыть удовольствие от вида трофея.

Видимир и Валамир смотрели с нескрываемой завистью, а Эрелиева глядела на тушку зайца, как на дар Тенгри. У всех троих ребятишек в унисон заурчали животы.

– Когда придет отец? – поинтересовался Эйрих, бросая тушку к очагу.

– Как придет, тогда и будет ужин, – ответила Тиудигото. – И часто ты ловишь зайцев?

– Вот первый по-настоящему удачный раз, – с сожалением вздохнул Эйрих.

Он с неприязнью посмотрел на братьев с сестрой.

– На это ты израсходовал мой волос? – поинтересовалась мать.

– Да, – кивнул Эйрих. – Но я нашел бечевку, поэтому больше волос не нужен. Вот остаток…

Мальчик передал матери скомканные в клочок волосы. Тиудигото бросила свои волосы в очаг, это тоже защита от злых духов. Но Темучжин, то есть Эйрих, считал, что закопать под юртой было бы надежнее…

«Никак не привыкну… – с раздражением подумал он. – Эйрих, Эйрих, Эйрих, Эйрих…»

– Ты хорошо поработал сегодня, Эйрих, – похвалила его мать. – Молодец.

Мальчик с благодарностью поклонился в пояс, как учили. Тиудигото весело улыбнулась.

– Как королевне римской поклонился, – произнесла она.

– Я сделаю тебя матерью короля, – заявил Эйрих.

– Ох, Эйрих, Эйрих… – Улыбка Тиудигото погрустнела.

Она подняла тушку лесного зайца и оглядела ее со всех сторон.

– Ножом резал? – удивленно спросила она.

– Вот этим кремнем, – показал Эйрих обагренный кровью кусочек камня.

Он не стал бы великим ханом, позволяй себе засыпаться на мелочах…

– Хваткий ты мальчонка! – рассмеялась мать. – Отец будет тобой доволен!

Эйрих дежурно улыбнулся.

Пока мать разделывала зайца и допекала хлеб, Темучжин… Эйрих занимался модернизацией силков.

– Можно, помогу? – раздался неуверенный вопрос от Эрелиевы.

– Если умеешь, – пожал плечами Эйрих.

– Научи меня, – попросила сестра.

С нее нечего взять взамен за науку, хотя…

– Дашь мне половину своей лепешки, – сказал Эйрих.

Расставаться с едой, которая была уже очень близко, Эрелиева не хотела, это видно было по глазам, но, с другой стороны, выгода от силков была продемонстрирована практически только что: похвалу от матери заработать непросто, а Эйрих получил ее как нечто само собой разумеющееся.

– Но ты покажешь, как их правильно ставить, – сделала контрпредложение Эрелиева.

– Тогда ты будешь давать мне по пол-лепешки каждый день следующие десять дней, – покачал головой Эйрих.

– А это сколько? – не поняла девочка.

Эйрих показал все пальцы рук.

– Или можешь дать пять лепешек, но раз в два дня, – предложил он ей.

Эрелиева изобразила напряженное вычисление, но Эйрих точно знал, что она не умеет считать.

– Хорошо, – согласилась сестра, а затем подозрительно прищурилась: – Но только без обмана.

– Договорились, – ободряюще улыбнулся Эйрих. – Это выгодно тебе и мне. А вы чего стоите?

Братья выглядывали из-за стены дома и грели уши.

– Если хотите научиться делать и ставить силки, вы уже знаете цену, – сказал им Эйрих.

– Это не по-родственному – брать плату за науку, – неуверенно произнес Валамир.

– Если не нравится, проваливай, – заявил Эйрих. – Не для того я учился этому, чтобы потом просто так отдавать. Или вы забыли, как пытались отнять у меня еду? Вы должны ценить мою доброту: я мог обидеться и не дать вам сейчас ничего.

– Я ценю твою доброту, Эйрих! – сразу же заявила Эрелиева. – Они заставили меня в тот раз!

– Ах ты… – начал злиться Валамир.

– А ну заткнулись все! – приказал Эйрих. – Мои условия те же, что и раньше. Десять дней по пол-лепешки. Или пять дней по лепешке.

– Но как ты это считаешь? – спросил Видимир.

Недавние события сказались на нем, его слегка потряхивало, но сейчас речь шла о еде, а он голоден, поэтому активно участвовал в полемике.

– У вас столько нет, чтобы вам хватило на учебу счету, – усмехнулся Эйрих.

Сам он не владел грамотой, потому что сначала не имел к тому средств с возможностями, а затем посчитал, что уже слишком поздно учиться, но устным счетом владел отлично. Мать учила его на черточках, сам он учил своих сыновей точно так же. Сейчас он имел преимущество перед этими детьми, потому что они вообще не умели считать дальше десяти.

Теперь же, в свете того, что он маленький сопляк, у которого вся жизнь впереди, учеба будет очень мудрым шагом. Только где найти учителя?

– Я согласен отдавать тебе по половине лепешки десять дней за науку, – сказал Валамир.

– А ты? – посмотрел Эйрих на Видимира.

– Я тоже, – вздохнул тот.

Эйрих прошел к поленнице и выбрал там несколько пригодных веток.

– Теперь смотрите внимательно, повторять не буду, – произнес он, доставая нож.

Силки – это нехитрое дело, но надо знать некоторые важные вещи, чтобы все работало так, как задумано. В лесу он видел некоторое количество силков, оставленных конкурентами, но ставили их не так умело, как это делал он. Чужое он трогать не любил, потому что не считал себя вором, хотя соблазн присвоить чужую бечевку возник…

«Надо лучше прятать силки или заходить дальше в лес, – подумал он, наглядно демонстрируя родичам удавочный узел. – Но без оружия уходить слишком далеко – это риск бесславно умереть, как последний меркит[10]».

Нужно легитимно раздобыть копье и лук. Но это потом, а пока надо показать результаты…

21 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих осторожно двигался по лесу, внимательно прислушиваясь к окружению. Причиной для осторожности было то, что он обнаружил у водопоя следы волчьих лап. Даже будь у него копье, он бы не рискнул лезть в схватку с волком, потому что волки не ходят поодиночке, а ему за глаза хватит даже одного. Но кушать хочется всегда, это чувство не покидает его уже который день, поэтому он наплевал на риски и пошел проверять свои силки.

Сегодня утром Эрелиева похвасталась целыми двумя жирными куропатками, попавшими в силки ночью. Рискованная затея оправдала себя, поэтому сестра была героиней дня. А вот Валамир и Видимир остались ни с чем, хоть и последовали ее примеру. Удача охотника – неверная вещь.

Эйрих же следовал проверенной методике и ставил силки с утра, ведь ночью дичь предпочитает спать и едва ли рискнет искать себе пропитание. Эрелиеве просто повезло, что она поставила силки близко друг к другу, причем в том месте, где решили заночевать куропатки. Чистая удача, сопутствующая тем, кто только начинает.

Первый силок вообще никто не трогал, кусок хлеба высох и напоминал сейчас камешек. Нужно будет переставить на более перспективное место…

По соседству обнаружились следы чужого силка, а также признаки того, что кто-то в него попал, и причина неудачи стала предельно ясна.

Второй силок был забрызган кровью и перьями: мелкий хищник нашел добычу Эйриха раньше. Бечевка была перегрызена зубами, что сильно расстраивало. А вот третий силок порадовал толстеньким зайцем, удушившим себя насмерть.

Эйрих перерезал лесной твари глотку, снял силок и поспешил домой.

Остальные охотники до дикого мяса – это затруднение. Срочно нужен лук, чтобы старательно тренироваться, иначе он так и продолжит жить впроголодь…

– В лесу волки, – коснувшись оберега и войдя в дом, заявил Эйрих. – Видел следы на речном водопое.

– Ты не ошибся? – обеспокоенно спросила Тиудигото. – О, ты принес зайца!

– Я не ошибся, – уверенно ответил Эйрих, бросая тушку перед очагом. – Если возле поселения волки…

– Надо сказать Зевте, – вздохнула мать. – Он опять будет недоволен…

– Я пойду к площади, послушаю, что люди говорят, – произнес Эйрих. – Может, я не единственный, кто видел следы.

Можно было сходить к охотнику, но это неприятный человек, с которым ему не хотелось иметь никаких дел.

– Сходи к Хумулу, – приказала ему Тиудигото. – Скажи, что видел, и приведи его к водопою.

Вообще-то ему хотелось разузнать побольше об окружающем мире, но последнее время он был сильно занят добычей пропитания, поэтому не мог отлучиться. Но придется слушаться Тиудигото, потому что она имеет над ним власть.

Хумул – это охотник, занимающийся отстрелом крупной дичи. У него можно выменять свежее мясо, но он дорого берет, поэтому основными заказчиками выступают вождь Брета, старейшина Торисмуд и священник Григорий.

«Вообще-то Хумул может мне пригодиться, – подумал Эйрих. – Если удастся уговорить его дать мне детский лук, это будет большим успехом и решением моих проблем».

Деревня их была на сорок с лишним домов, то есть довольно большая, но жили здесь все плохо, ведь постоянно не хватало еды. Земля давала скудный урожай, сеяли тут хуже, чем китайцы, хотя те больше предпочитали рис… Эйрих вообще ничего не смыслил в земледелии, но даже ему видно, что готы не слишком-то надеются на посевы, предпочитая ходить на охоту. Но со зверьем тут все очень плохо, поэтому готское земледелие вынужденное и необходимое.

Причиной плохой жизни было то, что римляне не исполняли своих обязательств. Именно такую версию он услышал вчера, когда пьяный отец разговаривал с матерью. Когда они бежали сюда через Дунай, было обещано снабжение провиантом, но некий «губернатор Фракии, песий сын» шлет гонцов с отговорками и жалуется на недород. Терпение вождей на исходе, поэтому высока вероятность начала набега на южные земли, где, как известно, всегда много еды и ценностей.

– Здравы будьте, почтенный Хумул, – церемониально поклонился Эйрих, подойдя к дому охотника.

– Да какой я почтенный? Что ты мелешь, сопляк? – выглянул из-за дверной занавески охотник.

Хумул был пожилым человеком, прожил где-то около сорока теплых лет. Волосы у него черные, глаза карего цвета, но черты лица готские. Лицо у него такое, будто он вечно чем-то недоволен, это проявлялось не только в лице, но и в его обычных словах. Ростом он на пять голов выше Эйриха, сила в руках еще есть, а еще у него богатый опыт охоты на различное зверье, поэтому за ним ходит слава самого удачливого охотника. Так-то здесь все так или иначе занимаются охотой, но Хумул достиг в этом особых успехов и внутриплеменного признания.

– Прошу прощения, – вновь поклонился Эйрих.

– Чего забыл тут? – спросил охотник.

– Я видел следы волков на водопое… – начал Эйрих.

– Ты? – скептически усмехнулся охотник. – Видел? Да ты из материнской дырки вчера вылез! Что ты несешь, сопляк?

– Я могу нарисовать, – нашелся Эйрих, вынужденный стоически терпеть оскорбления.

Потом, когда настанет время, он затолкает эти слова Хумулу в поганую глотку, а сверху зальет свинец…

– Ну так нарисуй, – разрешил ему охотник.

Взяв ветку, Эйрих старательно нарисовал на утоптанной земле виденный след.

– Ты действительно что-то видел, – хмыкнул Хумул. – Но я думаю, это была собака. Все же пойдем к водопою. Если окажется, что это ерунда, то я выбью из тебя душу древком вот этого копья.

Охотник взял копье, прислоненное к стене его хибары, после чего направился в сторону леса. Последовав за охотником, Эйрих раздумывал о том, как можно попросить у него детский лук и не быть посланным на срамный уд.

Дойдя до безопасного спуска к реке, они остановились, потому что Хумул напрягся. Причиной напряжения его было то, что волчьих следов на песке было много. Гораздо больше, чем видел Эйрих.

Осень – это время, когда животным нужно набирать побольше жира на зиму. Эйрих не был глупцом, поэтому умел интуитивно устанавливать причинно-следственные связи. Готы появились здесь недавно. И сразу, как появились, они начали выбивать окрестную живность, от малой до великой. Охотиться стало тяжело, это да, но не только людям. Возможной причиной появления здесь волков может служить бескормица, созданная самим существованием готов, и если эти волки голодны, то скоро начнут пропадать люди…

– Ох, сучье семя… – процедил Хумул, глядящий куда-то в лес.

Эйрих посмотрел в том же направлении и увидел группу волков.

– Надо уходить в деревню и собирать мужей, чтобы перебить тварей, пока они нам людей резать не начали, – произнес охотник. – Сопляк, беги за мной!

Глава третья. Волки!

21 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Сопляк, не отставай! – крикнул через плечо Хумул. – Если хочешь жить, беги быстрее!

Эйрих же не тратил дыхание на ответ. Сейчас он по-настоящему понял, насколько слаб, поэтому фокусировался исключительно на беге. До деревни путь неблизкий, а волки, вероятно, кинулись в погоню. Еще он понял, что нужно срочно раздобыть обувь или сделать себе какие-нибудь обмотки. Сучья и колючки царапали и кололи его пятки, но сейчас не до этого.

В деревню они влетели на последнем издыхании. Точнее, это Эйрих чуть не сдох, а Хумул сделал несколько вдохов-выдохов, перехватил копье и развернулся, чтобы встретить волков. Но волки не рискнули лезть в поселение, ведь они понимали, что тут полно взрослых и вооруженных мужчин.

Уперев руки в колени, Эйрих часто задышал. Желудок просился вывернуться наизнанку, горло горело огнем, а маленькие ножки тряслись. Пусть он держал себя в руках, но организм не обманешь: он чудом избежал смерти от клыков голодных хищников. В степи волки тоже были большой бедой. В особо лютые зимы они проникали в стойбища или нападали на отары. Иной раз в метель эти хитрые твари похищали овец, а иногда даже коней. Если в стойбище были достаточно глупые дети, то похищали и их – тела потом можно было и не найти. Решением проблемы являлись волкодавы, свирепые зверюги, коим по силам загрызть даже взрослого мужчину. Но здесь Эйрих так и не увидел ни одной псины высотой человеку хотя бы по колено. Такие шавки волку не помеха. О наличии поблизости волков, к слову, следовало судить по поведению дворовых собак. Они первыми чувствуют прибытие своей дальней родни…

– Уф… Что делать будем?.. – спросил Эйрих, немного отдышавшись.

– Беги в бражный дом, кричи, что пожаловали волки, – ответил Хумул, не сводя глаз с хищников.

– Налетят на тебя, – произнес Эйрих с неодобрением.

– А ты – божий хранитель для меня? Иисус Христос? – процедил охотник. – Беги давай, а то двоих сожрут!

Хумул был прав: едва ли волки воспринимают Эйриха как серьезную угрозу и угрозу вообще, поэтому единственное, что их останавливает, близость селения и копье в руках охотника.

Не став строить из себя непонятно что, Эйрих развернулся и побежал в сторону центра поселения.

– Волки! Волки! – кричал он. – К оружию!

Не успел он добежать до бражного дома, как оттуда посыпали вооруженные воины, бородатые и свирепые. Указав пальцем в сторону северо-западного входа в поселение, Эйрих закричал:

– Дядя Хумул там один остался против волков!

Тут на крыльце появился наиболее богато одетый воин, это был вождь Брета. Черноволосый мужчина, предположительно, переживший тридцать зим, физически крепкий и грузный, усатый, но без бороды, с лицом человека, не способного отказаться от алкоголя. Мешки под серыми глазами свидетельствовали, что от своей дружины он как минимум не отставал.

Отец Эйриха почти никогда не приходил домой в трезвости, поэтому всем прекрасно понятно, чем они занимались днями напролет. С другой стороны, воинству больше нечем заняться. Тренироваться? Пф-ф-ф, зачем? Работать в поле, чтобы прокормить семью? Да кому это вообще надо?

В прошлой жизни Эйрих, тогда грохочущий на всю вселенную Чингисхан, имел однозначное отношение к пьянству. В его войске во время похода пьяницы карались по всей строгости его закона. Кешиктены имели еще больше ограничений с алкоголем, потому что большую часть времени находились на службе. Простые кочевники, конечно, имели право на возлияния, но возле себя Чингисхан пьянствующих не терпел.

«Во хмелю люди совершают дурные дела, убивают и ссорятся, – подумал Эйрих. – Вино удерживает человека от того, что он знает, и от искусств, которыми он обладает, оно становится занавесом или преградой на его пути и для его дела».

Но сейчас было не время для размышлений о вреде пьянства. Если Хумула загрызут волки…

Охотник отбивался от обнаглевших волков с помощью копья, уже обагренного кровью. Его несколько раз укусили, но эти раны он разменял на двоих мертвых волков. Хумул – храбрый человек.

Дружинники во главе с Бретой накинулись на волков, которые в азарте схватки не сразу оценили масштаб трагедии. Стая была крупной, около десяти хвостов, не считая убитых Хумулом. Несколько дружинников кинули сулицы, что повлекло потерю еще одного волка, а затем стая решила, что в этой битве им не победить. Поджав хвосты, волки спешно покинули деревню, скрывшись в кустарнике, опоясывающем поселение кольцом.

Хумула взял под руку отец Эйриха, после чего повел в его дом.

– Ты! – указал на Эйриха вождь. – Ты же сын Зевты?

– Да, господин, – церемониально поклонился тот.

– Хах, кто тебя учил так кланяться? – усмехнулся вождь. – Как цезарю римскому!

– Если на то воля бога, то ты станешь цезарем, – ответил Эйрих.

Слова ничего не стоят, а человеку приятны.

– Ха-ха-ха! – довольно рассмеялся хмельной вождь. – Зевта хорошо тебя воспитывает, малец! Как тебя звать?

– Эйрих, господин, – ответил тот.

– Что случилось, Эйрих? Почему я вижу, что в поселение зашли волки? – начал опрос Брета.

– Господин, сегодня я проверял свои силки, – начал рассказ Эйрих. – Один я поставил у реки, поэтому проверил водопой на всякий случай, где увидел волчьи следы. Я пришел домой, мать сказала, чтобы я сходил к охотнику Хумулу и рассказал ему об увиденном.

– Так, – кивнул вождь, опершись на рукоять боевого топора.

– Охотник Хумул велел, чтобы я показал ему эти следы, – продолжил Эйрих. – Я показал, но там уже было больше следов, а потом мы увидели волков. И побежали.

– Ты сразу помчался звать нас, а Хумул остался, чтобы тебя не загрызли, – восстановил последовательность вождь Брета. – Подойди ко мне.

Эйрих приблизился к вождю, не ожидая ничего хорошего. Сам бы он, будь такое в прошлой жизни, наказал бы мальца за то, что тот был недостаточно убедительным и не позвал с собой больше вооруженных мужчин, а тут…

– С моей руки тебе перстень, – снял вождь серебряную печать с безымянного пальца. – Передашь отцу, как придет домой. Как вырастешь и станешь воином, будешь носить с честью. Заслужил.

– Премного благодарен, господин, – вновь церемониально поклонился Эйрих, а затем будто бы что-то невзначай вспомнил. – Просьба есть у меня к тебе, господин.

– Хм, просьба? – нахмурился вождь. – Ну, проси.

– Я хотел бы научиться владеть луком, но у меня нет… – заговорил Эйрих.

– Детский лук со стрелами нужен? – сразу понял его вождь. – Лучники нам нужны, да, нужны… Давно бы попросил отца, я бы выдал ему! Эх ты, столько времени напрасно…

На самом деле Эйрих точно знал, что даже полгода назад было бы слишком рано начинать, а через полтора года уже будет слишком поздно. Настоящий кочевник начинает учиться стрелять из лука лишь немногим позже, чем садится в седло, в пять лет от роду.

– Витигес, Клеф, соберите туши волков и тащите к дому Хумула, это его добыча, – приказал Брета. – А ты, малец, иди за мной.

Два упомянутых дружинника пошли за волокушей, а Эйрих последовал за вождем и остальными дружинниками.

Селяне выглядывали из своих лачуг, глядя на необычную процессию. Расправа над волками произошла так быстро, что никто не успел ничего понять. Мужчины и женщины, старики и дети перешептывались, строя догадки о том, почему это Эйриха, странного мальчика, сына Зевты, ведут куда-то дружинники, руководимые самим Бретой.

То, что его считают странным, это общеизвестный факт. Все дети как дети, а он всегда хмурый ходит, с вопросами странными иногда пристает, про римлян спрашивает много, про кочевников, что пришли с востока и не дают покоя честному народу… Одно слово, странный.

В бражном доме Эйрих был впервые. Как-то так сложилось, что детям в бражный дом нельзя. Озвученного запрета вроде как нет, но негласно сюда можно только воинам. И сегодня Эйрих был здесь впервые. Не то чтобы это какая-то большая радость или особо знаменательный день, у Темучжина походный шатер был более впечатляющим, чем это здание, но ему всегда хотелось посмотреть, что тут находится внутри. А внутри воняло алкоголем, потом и продуктами рвоты. Место беспробудной и длящейся годами пьянки просто должно было пропахнуть всем этим.

– Хильто! – громко позвал Брета. – Найди мой детский лук! И стрелы короткие! А ты, малец, садись за стол!

Эйрих не стал скромно отнекиваться, сев за стол в той части, где было ближе всего до запеченного кабанчика, уже начатого и сильно поеденного.

– Ты молодец, что увидел следы волков, – похвалил его Брета. – И похвально, что хочешь овладеть луком. А, смотри, что есть у меня! Ты ешь пока, нечего сидеть без дела!

Неожиданно ловко для достаточно грузного человека вождь сбегал в другой конец бражного дома и примчался обратно, но уже с неким свертком в руках.

Эйрих к моменту возвращения вождя уже успел впихнуть в себя, почти не жуя, большой кусок кабанятины. Второй пришлось рвать пальцами, так как у мальчика уже выпало несколько передних молочных зубов, и грызть было неудобно. За считаные минуты он съел не менее десяти процентов от остатков кабанчика, что вызвало легкое удивление вождя.

– Гуннский лук! – Брета бережно сдвинул ткань свертка. – Забрал его с тела могучего воина, до этого убившего пятерых славных воителей…

Эйрих трофей оценил. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: это работа мастера. Нет, пока не попробуешь в деле, не узнаешь истинные свойства этого лука, но что попало так достойно украшать не будут, потому что у кочевников так не принято. Это всякие китайцы способны часами украшать любую, даже самую бесполезную поделку орнаментом и рисунками, а у кочевников слишком мало времени на подобную ерунду. Если что-то и украшать, так только по-настоящему стоящую вещь…

– Ты вроде бы смышленый малец, – заговорил вождь, пристально посмотрев Эйриху в глаза. – Если через пять лет сможешь пять раз подряд попасть в ростовую мишень с пятидесяти шагов, станешь младшим в моей дружине. Будем учить тебя воинскому ремеслу, но только если не будешь тратить мое время зря. Согласен на такие условия?

– Да, согласен, – без раздумий ответил Эйрих.

Дружина, если не пьянствовать как свинья, это отличное место, где будет доступ к богатству и воинской славе. Успешных воинов уважают. За успешными воинами идут люди.

– Ты целеустремлен, – похвалил его вождь. – Но одного этого мало, чтобы стать великим воином. Покажешь себя – будут тебе честь и слава. Но если зря потратишь мое время…

– Я не подведу тебя, господин, – заверил его Эйрих.

– Хильто, где ты там? – громко окликнул свою служанку вождь.

Женщина пришла спустя минуту. В руках ее был маленький лук, такой же миниатюрный колчан с десятком стрел, а также круглая мишень.

– Вот это теперь твое, – произнес вождь. – Упражняйся, Эйрих, покажи мне, что я действительно разглядел в тебе будущего мастера-лучника.

– Благодарю тебя, господин, – снова поклонился Эйрих, после чего принял из рук вождя свой первый в своей новой жизни лук.

Домой он вернулся в приподнятом настроении. Все складывалось хорошо, а значит, его амбициозные планы обретали все более явственные очертания…

– Это откуда? – с беспокойством спросила Тиудигото.

– Это подарил мне вождь, – ответил Эйрих. – За то, что я вовремя увидел волков.

– Значит, ты не ошибся? – спросила мать.

– Я знаю, что я видел, – твердо произнес Эйрих. – Ошибки быть не могло.

– Где твой отец? – спросила мать.

– Помогает Хумулу оклематься, так как охотника погрызли волки, – ответил Эйрих. – Надо было взять больше вооруженных мужчин, но мне бы никто не поверил.

– Я и сама не слишком-то поверила, – вздохнула Тиудигото.

– Вождь также даровал мне перстень, – показал Эйрих серебряную печатку. – Сказал, что я должен передать его отцу, а тот, когда я стану воином, передаст мне его обратно.

– Жди отца, – кивнула мать. – Дети, сегодня никуда не выходим, волки рядом. Эйрих, ты не голоден?

– Я успел перехватить там пару кусков кабанятины, – ответил Эйрих, – но не откажусь от хлеба.

29 августа 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих стоял на утоптанной площадке и держал тяжелый камень, весящий, как взрослый лук, на вытянутой руке. Тяжело, больно, но без этого не обойтись. Он сам заставлял своих сыновей, каждого, держать вот так камень долгими часами. Нужно, чтобы левая рука привыкла к тяжести, стремясь к тому, чтобы она обрела неподвижность камня. Это один из компонентов меткой стрельбы.

До этого он с самого утра занимался натяжением лука. Детский лук для этого не годился, поэтому он попросил отца сделать ему макет взрослого лука с толстыми жилами в качестве тетивы. Натягивать такую тетиву было тяжело, но Эйрих понимал, что если будет тренироваться без всецелой самоотдачи, его планам будет не суждено реализоваться.

– А зачем ты держишь камень? – спросила у него из-за спины Эрелиева.

– Чтобы рука стала тверже, – ответил ей Эйрих, покрасневший от натуги.

Лицо его напоминало выражением лицо Сизифа, который наткнулся валуном на глубокую кочку. Эйрих не знал, кто такой Сизиф и почему он тащил камень в гору, но если бы узнал, то по достоинству оценил бы усилия собрата.

Перед этим были упражнения по выработке привычки правильно вскидывать лук, чтобы рука сама правильно помещала стрелу в нужное место. Даже если знаешь это все лучше, чем все селение вместе взятое, это не сильно помогает. Руки-то не помнят, поэтому все нужно осваивать заново. Но зато Эйрих знал, как. И детских ошибок не повторял, за счет чего очень быстро осваивал лук.

Еще, зная о том, что у него не скоро появится достаточное количество лошадей, Эйрих занимался бегом на своих двоих. Пока что он бегал просто так, чтобы развить выносливость, а в будущем нужно будет достать тяжелую броню, чтобы в бою было легко бегать хоть часами. Но это в будущем, а сейчас утяжеление будет, скорее, вредно, чем полезно.

– А зачем тебе твердая рука? – продолжила допрос любопытная Эрелиева.

– Чтобы лук не дрожал, – ответил Эйрих, нашедший возможность хоть немного отвлечься от тяжелой нагрузки.

Когда говоришь и думаешь о чем-то еще, ломящая боль в руке немного отступает.

– А-а-а, понятно, – протянула Эрелиева. – Можешь научить меня стрелять из лука?

– Ох… Зачем тебе? – с натугой в голосе спросил Эйрих.

– Хочу стрелять из лука, – просто ответила сестра. – Ты ведь хочешь убивать зайцев из лука? Зайцы вку-у-усные…

– Что я… получу взамен? – спросил Эйрих, выпучив глаза.

– У меня ничего нет… – развела руками Эрелиева. – А! Придумала! Я буду давать тебе каждого третьего зайца, которого поймаю!

Куропаток она отдавать ни за что не захочет, потому что очень любит бульон, приготавливаемый Тиудигото. Хотелось бы выставить условием каждую третью куропатку, но уже давно ясно, что Эрелиева на такое никогда не пойдет. Иногда казалось, что она без раздумий обменяет самого Эйриха на годовой запас дичи…

– Это хорошо, – кивнул Эйрих. – Завтра, как принесешь мне зайца, приступим к упражнениям.

Практически бесплатный заяц – это всегда хорошо. Нужно больше мяса.

Валамир и Видимир полностью сфокусировались на силках, с каждым днем уходя все дальше от дома, а вот Эрелиева благодаря своей внимательности ставит свои силки ближе к дому, но получает добычи больше, чем два брата вместе взятых. Эйрих подозревал, что она поняла что-то важное об охоте с силками, но делиться открытием не спешит, используя знание для своей личной пользы.

Зевта, их отец, был очень доволен тем, что дети увлеклись охотой и дома теперь чаще появляется мясо. Сам он как-то говорил, что вождь собирается учинить большую охоту, обещая щедрую добычу дружине, только вот о точных сроках никто не знает, и ждать китайского Цагаан Сара[11] не стоит, потому что желудок хочет еды каждый день, а не только в канун большой охоты…

Вопросов, какой ерундой мается Эйрих, никто из домашних не задавал. Его уже и так считали странным, поэтому нынешние действия укладывались в его общую странность. Надо ему играться с камнями? Пусть играется. Благо с едой острой проблемы нет и свободного времени стало больше.

Иногда опуская обессиленную руку, Эйрих продержался в противостоянии с камнем целых десять минут. Рука будет болеть следующие несколько дней, но в этом ребенке упорства на десяток взрослых, поэтому тренировки будут продолжаться.

Рано еще отрабатывать стрельбу по мишеням, он дал себе три месяца на то, чтобы поставить руку и отточить навык постановки стрелы. Эйрих чувствовал, что знания помогут быстро повысить свою меткость и выполнить указ вождя гораздо раньше, чем тот мог рассчитывать. Придется тратить время на сестру, в успех которой Эйрих не особо верил, но…

«Дополнительный заяц стоит усилий», – подумал он.

3 сентября 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих, как всегда с утра пораньше, упражнялся. Сейчас он тягал камни, следуя примеру опытных борцов, коих всегда держал в своем стойбище на случай, если было надо кому-то сломать хребет или развлечь себя ожесточенным борцовским поединком. Это ведь был один из его самых любимых способов казни неугодных. Когда кто-то зарывался, вел себя недостойно, но в нем текла благородная кровь, которую, как известно, нельзя проливать, идеальным решением были борцы. Просто приказываешь своей ханской волей устроить поединок, а опытный борец все сделает сам. Удобно, развлекательно, а еще и в каком-то смысле честно. Кто виноват в том, что приговоренный наглец оказался слишком слаб? Чингисхан?

В борьбе он разбирался, так как был большим любителем посмотреть на особо знаковые поединки настоящих легенд борьбы…

И было бы грешно пренебрегать такими знаниями в личном развитии. Поэтому сейчас он держал спину прямо и поднимал самый легкий камень, чтобы разогнать кровь.

– Не видели Дикинея? – подошла к дому некая женщина, бедно одетая. – Ты… Эйрих, да? Ты не видел моего мужа?

– Не видел, – ответил Эйрих. – А что, он пропал?

Сидевшие у ограды Видимир и Валамир напряглись и сбледнули с лица.

– Уже который день не видел никто… – обеспокоенно пожаловалась женщина. – Где твои родители?

– Отец в бражном доме, мать внутри, – ответил Эйрих.

Женщина вошла в дом, а Эйрих продолжил тягать камень как ни в чем не бывало.

– Это кто такая? – спросил Валамир.

– Видимо, жена дяди Дикинея, – вздохнул Эйрих.

– Это тетя Ильда, – сообщил Видимир. – Я бывал у них пару раз… Гизел, сын дяди Дикинея, мой друг.

– Да-да, – хмыкнул Эйрих. – Теперь, думаю, дружба не заладится. Если растреплешь, что видел, тебе конец. Понял меня?

– Понял, – ответил Видимир, опустив голову.

– Это и тебя касается, Валамир, – посмотрел на другого брата Эйрих.

Старательно потягав камни, Эйрих дал себе час отдыха, после чего вновь приступил к изнурительному натяжению тренировочного лука. Нужной силы еще нет, но она обязательно со временем придет.

В полдень вернулась Эрелиева, довольно улыбающаяся и держащая за плечом тушку жирной куропатки. Сейчас самый сезон: опадают плоды с кустов, и у дичи полно пищи, что способствует накоплению жира. Осень – это самый благодарный сезон для лесных жителей. А зима – это самый суровый сезон, склонный отнимать жизни. И Эйриху до сих пор было непонятно, как они будут жить зимой. Запасов нет (а он знал, что оседлые народы делают запасы), скота нет, ничего нет. Они будто живут одним днем…

Раньше все как-то разрешалось само собой: охота не прекращалась ни на день, но теперь, когда стало ясно, что добычи перестало хватать даже волкам, уверенности в успешном преодолении зимнего периода не было даже у Эйриха, который имел хоть какой-то план.

– Удачная охота, – похвалил сестру Валамир.

– Да, удач… – заговорил Видимир.

Видимо, эти двое рассчитывают на свою долю в счет доброго отношения.

– Не спугните удачу, бестолочи, – пресек происходящее Эйрих. – Чем клянчить еду у сестры, лучше бы сами тщательнее ставили силки.

Эрелиева с видом римского триумфатора вошла в дом. Минут десять ее не было, Эйрих продолжал заниматься с камнем, а братья занимались ерундой. Но вот когда сестра вышла из дому, на нее было невозможно смотреть без сочувствия: слезы текли двумя ручьями, глаза покраснели, потекли сопли и вообще чувствовалось, что за этим всем стоит вселенская обида.

– Что случилось? – без особого интереса спросил Эйрих.

– Ы-ы-ы… Мама… Ы-ы-ы… – зарыдала Эрелиева. – Забрала… Ы-ы-ы… Курочку забрала и отдала… А-а-а-а!!!

Не справившись с чувствами, девочка убежала в расположенные у дома кусты.

Эйрих бросил камень на землю и решительно вошел в дом. Он увидел, как Тиудигото приобняла Ильду, утирающую слезы и тихо скулящую в горе.

– Как это понимать? – спросил Эйрих. – Зачем ты отняла добычу у Эрелиевы?

– Страх потерял, Эйрих? – вместо ответа спросила Тиудигото.

«Действительно, что это я? – задумался он. – Ох, назад дороги уже нет».

Он прошел к очагу и взял лежащую там куропатку. Незамедлительно последовала реакция: Тиудигото подлетела к нему и дала смачную оплеуху, отправившую его в непродолжительный полет.

– Не смей ничего трогать в этом доме без моего разрешения, – процедила мать. – Я вас родила – и я решаю, как у вас все будет! Запомнил?

– Да, запомнил, – ответил Эйрих.

– Вечером готовь задницу к розгам, – недобро усмехнулась Тиудигото. – У Ильды трагедия, а ты думаешь только о своих кишках!

Эйриху было абсолютно плевать на Ильду и ее детей, потому что Дикиней умер совершенно не просто так. Будь этот любитель мальчиков чуточку осмотрительнее, может, сейчас был бы живым. Кивнув своим мыслям, Эйрих вышел из дома, почесал лоб, получивший только что за необдуманные и импульсивные действия знатную оплеуху.

Отработав весь день, парнишка дождался прибытия отца, после чего получил законных смоченных розг. Зевта разбираться не стал: сказано, что есть проступок – Эйрих готовит задницу.

Спать мальчик ложился на живот, потому что сидеть в ближайшие дня три-четыре не сможет. Охая и ахая, он разместился у очага наиболее удобно, после чего почувствовал прикосновение к своему правому плечу.

– Спасибо, Эйрих… – шепнула ему лежащая рядом Эрелиева.

Вроде бы ерунда, он просто хотел восстановить справедливость, но слова благодарности от сестры были приятны. В последние дни он пересмотрел ценность девочки. Возможно, не обязательно продавать ее подороже, когда она созреет.

Глава четвертая. Зимняя жестокость

30 декабря 401 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Слетай за стрелами, – велел Эйрих Эрелиеве.

Сестра быстро сбегала к щиту и повыдергивала оттуда стрелы.

Как и ожидал Эйрих, те знания, что имелись у него в голове, помогли существенно ускорить освоение навыка меткой стрельбы. Если еще два месяца назад он едва мог попасть в саму мишень, то сейчас, после интенсивных упражнений, он попадал в очерченный углем круг с дистанции в двадцать шагов, с пятидесяти шагов результаты были хуже, но дело в луке и стрелах, ведь детские лук и стрелы (чего еще ожидать от землепашцев) были скверного качества, сделанные неумело, без должного прилежания. Но даже такого инструмента достаточно, чтобы приучить руки к судьбе рук мастера-лучника.

У Эрелиевы дела обстояли куда хуже. Пусть она занимается не меньше, чем Эйрих, наука дается ей тяжелее. И в этом видится разительное отличие между ними. Эйрих в голове знает, как надо метко стрелять, знает, как правильно брать упреждение и как нужно обращаться с луком. Эрелиева всего этого не знает, ей просто неоткуда все это знать, но она всерьез намерена в совершенстве освоить лук. Зачем ей это? Может, она и маленькая, но уже достаточно умная, чтобы понимать, откуда взрослые берут сочное мясо. А главное, она прекрасно понимает, как именно получают оленину. И ей хотелось не просто есть оленину, а добывать ее самой.

В отличие от Валамира и Видимира, не рискнувших браться за заведомо сложное дело, Эрелиева имела амбиции и верила в свои силы. Эйрих не мог ее за это не уважать.

Сестренка вернулась с пучком стрел в руках.

– Как у тебя все это получается? – спросила она. – Ты попал в сердце тремя стрелами из пяти!

Тут больше повлияла удача, нежели мастерство, но Эйрих должен был держать марку.

– Усердно тренироваться надо, – произнес он гордо.

– Хотела бы я так же метко стрелять… – мечтательно произнесла Эрелиева.

Эйрих не сомневался, что у нее перед глазами сейчас была картина, в которой она тащит из леса рогатого оленя, подстреленного и добитого лично ею.

– Не время предаваться бессмысленным мечтаниям! – пресек он игру ее воображения, передав самодельный колчан. – Берись за лук и стреляй! А потом мы пойдем в лес, попробуем прикончить хотя бы одного кролика.

Сестренка с грустью вздохнула, видимо, греза была особенно сладкой, после чего взяла лук и начала прицельную стрельбу.

Эйрих внимательно следил за тем, как она держит лук, как целится и как берется за следующую стрелу в колчане. Колчан, к слову, он сделал сам. Сам вырезал деревянный каркас, сам обшил его кроличьей кожей и сам соорудил удобные ремни, правда, без возможности регулирования, так как нет металлических застежек, а из кости получается всякая ненадежная ерунда. Возможно, он просто не умеет делать, а возможно, что из кости просто не выйдет ничего толкового. Скорее первое, чем второе. Эйрих умел признавать, что есть области ремесла, которые ему недоступны…

Эрелиева отстрелялась. Эйрих сбегал к щиту и понял, что сестренка дважды попала в сердце (так они называли центр мишени). Тоже в большей степени удача.

– Хороший результат, но я бы, окажись на твоем месте, не расслаблялся, – вернулся он к Эрелиеве. – Моя очередь стрелять.

Результаты тренировок видны даже родителям, которые, судя по всему, втайне гордились Эйрихом и Эрелиевой. Тиудигото стала более благосклонна к ним двоим, иногда выделяя особо жирные куски мяса в похлебку, а Зевта довольно кивал и хмыкал, когда проходил мимо их самодельного стрельбища. В остальном разницы никакой, но все изменится, когда они завалят оленя или, чем Эрлик не шутит, кабана или лося…

«Надеяться на хорошую добычу не стоит, – подумал Эйрих. – Тут на десятки кочевок[12] вокруг все повыбито…»

Вероятно, везде, где живут готы, с добычей очень плохо. Все надеются на что-то… И тут Эйрих вспомнил о Хумуле, погрызенном волками. На прошлой неделе он выходил на охоту, что косвенно свидетельствовало о восстановлении его здоровья. Раньше он лежал дома, его посещали знахарка Эмилона и священник Григорий. Первая делала ему припарки, а второй регулярно отпускал грехи, на случай, если Хумул внезапно преставится, и Эйриха несколько настораживало такое отношение. А как же вера в лучший исход?

«Все-таки люди Христа у нас были несколько другими…» – подумал Эйрих, припоминая поведение представителей племен кереитов и найманов, прослывших христианами.

Они называли себя несторианами, тоже поклонялись Христу, но Чингисхан воевал против них отнюдь не из-за несоответствия верований. На кону была власть в степи, остальное – это бессмысленная пыль.

Тут в дом забежали Валамир и Видимир.

– Пойдем, узнаем, – позвал Эйрих сестру. – Судя по их возбужденным лицам, что-то случилось.

Когда они вошли в дом, братья уже наперебой что-то рассказывали Тиудигото, сидящей перед очагом и зашивающей прореху на своем платье. Она была не удивлена новостями, так возбудившими братьев, а Эйрих наконец-то получил подтверждение тому, о чем уже много месяцев догадывался. Вождь Брета принял посланников от верховного вождя Хисарны. Хисарна сообщил, что совет племени принял решение: зимнему набегу на южные земли быть.

Валамир вдохновенно вещал, цитируя послание верховного вождя:

– …Римляне достаточно испытывали наше терпение! Пришло время взять свое и прокормить наши семьи в эту зиму! Каждый муж, способный держать оружие, получит это оружие на время набега!..

Эйрих не слушал дальше, потеряв интерес к происходящему в доме. Он улыбался своим мыслям. Ему никто не говорил, но он был практически уверен, что еду на зиму будут брать у римлян. Они ведь очень удачно и своевременно запаслись зерном на зиму. И так совпало, что готам тоже нужно зерно. Смогут ли римляне отстоять свое право на выживание этой зимой?

Вообще, к римлянам у Эйриха сложилось очень неоднозначное отношение. С одной стороны, поговаривали, будто их держава простирается на тысячи уртонов[13] на юг и восток, есть некие «легионы», многочисленные и сильные войска. С другой стороны, их держава близка к закату, потому что они предпочитают нанимать племена вроде готского, чтобы защищать северные границы от других варваров.

Нечто подобное Эйрих видел в Хорезме[14], где часть войска состояла из кипчаков, это было связано с тем, что предпоследний в истории хорезмшах по матери был кипчаком и уступал их влиянию. Такое заигрывание с посторонней и чуждой силой – Эйрих отчетливо понимал коренное различие между кочевниками и землепашцами – это путь к верной гибели.

«Либо ты защищаешь свою землю сам, – подумал он, – либо уже не твою землю защищает кто-то другой».

А есть еще вторая римская держава, расположенная на западе. Там свой император, но проблемы те же. Ослабшие от ветхости империи – это то, что Темучжин любил больше всего. Они, как правило, были богаты, но уже не так сильны, как в былые времена. Можно снискать вечную славу и обрести невиданные богатства, если сокрушить таких исполинов. Собственно, верховный вождь Хисарна и хочет начать.

Ситуация во взаимоотношениях готов с римлянами тоже неоднозначная. Вроде как им дали землю в Паннонии, где они сейчас и находятся, обещав снабжение из плодородных земель юга, но пищу никто не привозит, а если привозит, то задирает цену до неподъемной. И этот зимний набег подается сейчас как возвращение своего, то есть оплата защиты северных земель от гуннов. Только вот гунны сидят за Дунаем и пока что напоминают о себе лишь незначительными набегами, никогда не переходящими в крупные вторжения.

Эйрих понимал, что совет старейшин не решился бы на большой набег в любое другое время, кроме зимы. Зимой гунны ведут себя пассивно, потому что предпочитают воевать с большими запасами корма для лошадей, чтобы был прямо под ногами. Зимой корма мало, поэтому кочевники воюют в эту пору только в случае крайней необходимости.

Собственно, когда опасность от гуннов снизилась до минимума, было решено идти в набег на юг, чтобы набрать провизии на эту зиму. А в следующую… А в следующую зиму они снова пойдут на юг.

«План надежен, как китайский луобань[15], – подумал Эйрих. – И тоже непременно указывает на юг».

И всерьез задумался об этом неожиданном воспоминании. Когда-то давно, когда он был достаточно юн, но уже уверенно покорял племена татар, встретился ему китайский чэнсян, путешествовавший в повозке, напоминающей дворец. Монголы боялись его трогать, опасаясь гнева тогда еще могущественного императора. И была у чэнсяна диковинная повозка с деревянным человечком: как бы ты ни поворачивал повозку, человечек всегда будет указывать пальцем на юг. Темучжин тогда крутил повозку во всех направлениях, но палец деревянного истукана упорно поворачивал на юг…

Потом, когда Темучжин стал сильно взрослее и покорил северные земли Китая, китайцы сами принесли ему разгадку. Все дело было в напоминающем железо камне, который шлифовался до нужной формы и тщательно полировался. Свободно скользя по деревянной основе, этот камень перемещался только в одном направлении, острым концом на юг. Почему? Китайские ученые и сами не знали. Просто надо принять это как данность и жить дальше. Забавная игрушка, не более.

Валамир продолжал рассказывать обо всем услышанном на деревенской площади, а Видимир поддакивал ему. Эрелиева слушала их, приоткрыв рот в изумлении, а Тиудигото флегматично продолжала шить, будто бы для нее содержимое рассказа не является секретом. Вероятнее всего, Зевта держал жену в курсе, поэтому набег был ею ожидаем.

Эйрих сперва загорелся желанием отправиться в поход, но с горечью был вынужден признать, что еще слишком мал для такого. Вот лет через десять…

Выйдя из дома, парнишка вновь прошел к заднему двору и продолжил тренировку с луком. Когда в руках будет больше силы, следует начинать занятия с топором, который предстоит сделать из дерева и камня, а также с копьем. Привычный меч в обозримом будущем достать не удастся, потому что тут даже железный топор – это, в первую очередь, предмет роскоши и зримое доказательство успеха. Эйрих даже не знал, за сколько можно купить меч, ведь мечи есть только у вождя и троих дружинников, причем получены они были в бою. Даже без расспросов понятно, что мечи у готов не продаются.

С броней все обстоит еще хуже. Из двенадцати дружинников Бреты кольчуга есть только у десяти. Сам вождь носит чешуйчатую броню, отдаленно напоминающую хорезмийскую. Кольчуги тут тонкие, но даже их достаточно, чтобы удержать меч. Правда, против копья и топора они почти не защищают, поэтому целевым объектом для мальчика стала чешуйчатая броня. Эйрих планировал в будущем найти хороших кузнецов и сделать нормальный доспех с крупными стальными пластинами, с привычным шлемом и полной защитой конечностей. Это будет стоить баснословных денег, но деньги – это наживное дело.

«Надо вырасти и начинать участвовать в набегах, – решил Эйрих. – Там можно получить не только меч и доспехи, но и славу. А за славой идут люди».

Вдохновленный своими мыслями, он вскинул лук и сделал выстрел по щиту. Снова в сердце.

8 января 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Снег накрыл их земли толстым слоем. Обильный снегопад пошел ночью, поэтому участники большого набега возвращались с трудом. Эйрих и Эрелиева были на улице и стреляли по щиту с тридцати шагов, поэтому увидели возвращающегося Зевту первыми.

– Отец! – помчалась к нему Эрелиева.

Зевта с улыбкой подхватил дочь и крепко обнял ее.

– Все спокойно? – спросил он.

– Да, отец! – часто закивала Эрелиева. – Но холодно.

– Идите в дом, – сказал Зевта, а затем широко заулыбался. – Набег был очень удачным, поэтому зима у нас будет хорошей.

Одет он был в новую медвежью шкуру, скрывающую кольчугу. Шубы раньше не было, а значит, отец взял ее в бою. Также руки его украшали многочисленные кольца и перстни, которые он либо снял трофеем, либо они достались отцу при разделе общей добычи. Несколько колец были из золота, поэтому можно сказать, что набег окупился только кольцами, но Эйрих не сомневался, что в обозе, заходящем в поселение, есть еще больше личной добычи Зевты: зерно, вяленое и копченое мясо, ткани и все остальное, чем обычно богаты земледельцы…

Зевта подошел к оберегу у входа и поклонился ему, после чего дождался, пока Эйрих и Эрелиева сделают так же. Эйрих считал, что домашний оберег следует уважать. Он ведь ничего не знает о местных духах и насколько они могут быть опасны. Поэтому мало ли… С него не убудет.

Вместе с отцом дети вошли в дом, где Тиудигото готовила ужин. Зима усложнила жизнь диким животным, поэтому в силки попадало гораздо больше жертв, чем летом и особенно осенью.

Зевта крепко обнял жену. Тиудигото выдохнула с облегчением, и настроение ее резко улучшилось. Набег длился долго, поэтому последние несколько дней она грустила, беспокоясь за мужа.

– Мы взяли девять поселений, – похвастался отец. – Римляне оказались слабыми и неспособными сопротивляться. Мы даже почти никого не убили. Зато добыча очень богатая! Эйрих, иди сюда!

– Да, отец? – подошел тот.

– Запах вареной зайчатины в доме – это твоя работа? – спросил Зевта.

– Да, отец, – ответил Эйрих. – Поймал в силки сегодня утром.

– Значит, не зря я нес это всю обратную дорогу… – произнес отец. – Держи, это теперь принадлежит тебе. Заслужил.

Он вытащил из-под шубы десяток стальных наконечников для стрел, а также камень для заточки. Щедрый дар, как ни посмотри, Эйрих оценил.

– Благодарю тебя, отец, – поклонился он.

Зевта потрепал его по голове.

– Но есть кое-что еще из новостей, – сообщил он. – В набеге погиб славный воин Мурул, ты знаешь его. У него есть сын и дочь, а также жена Фульгинс. Родни у них больше нет, поэтому жена Мурула с детьми переходит в наш род. Так решил Брета.

Новость не порадовала, потому что это целых три дополнительных рта…

– И даже это еще не все, – усмехнулся Зевта. – Мы взяли много рабов, которых пригонят в поселение завтра или послезавтра. На площади будет торг, но дружина выбирает первой. Думаю, возьму одного-двух крепких рабов, чтобы помогали вам по хозяйству. Летом надо вспахать поле и засеять его, потому что полагаться на удачу – грех в глазах Господа.

Он сообщил все это не для обсуждения и не в качестве предложения, от которого можно отказаться. Это факты, уже принятые решения, о которых Зевта посчитал нужным уведомить близких.

– Отец, – заговорил Эйрих.

Зевта посмотрел на него с неодобрением, будто ждал, что малец начнет отговаривать его или еще как-то перечить.

– Что? – спросил отец.

– Могу попросить взять раба, владеющего римской грамотой? – попросил Эйрих.

– Зачем? – не понял его Зевта. – Нам нужны крепкие рабы, чтобы могли пахать землю.

– Одно другому не мешает, отец, – резонно отметил Эйрих. – Было бы полезно знать римскую грамоту, чтобы понимать, как они думают.

Отец Григорий, деревенский священник, владел только готским, а также, очень слабо, языком греков. О греках Эйрих слышал, хотел выучить их язык, но Григорий владел этим языком настолько плохо, что не являлся подходящим учителем. Еще он знал пару слов на римском, но Эйрих тоже уже знал пару слов…

– Как тебе поможет это понимание? – скептически усмехнулся Зевта, вновь потрепав его по голове.

– В следующий раз будет легче узнать, где они прячут припасы и ценности, – выдал сногсшибательный аргумент Эйрих. – А если мы сможем читать их записи…

С логической точки зрения, его аргумент был неоспоримым. Но Эйрих не знал, что такое логика. Впрочем, это нисколько не мешало ему ею пользоваться.

Зевте не хотелось признавать правоту сына, тем более что ему показалось, будто бы сопляк ему перечит, но, с другой стороны, сын-то прав, и если в будущем, когда они пойдут в набеги на римлян уже с сыновьями… Пока остальные будут искать добычу самостоятельно, Валамир, Видимир и Эйрих просто поговорят с пленными у костра, с раскаленными углями в медных щипцах… Все-таки рациональное зерно пересилило, и Зевта улыбнулся сыну.

– Всегда знал, что ты странный, но умный, сынок! – произнес он. – Если там есть такие, то я возьму одного. Но чтобы науку учили хорошо, со всем прилежанием!

Эйрих с благодарностью поклонился. Пока он слабый и маленький, он будет часто бить поклоны разным людям, начиная от соплеменников и заканчивая вождями. Но так будет не всегда.

Ужинали они в торжественной обстановке, приправленной чуть более крепкой верой в благополучное будущее. Грубый ржаной хлеб сегодня был по-особенному вкусным, а заяц необычайно сочен.

9 января 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих пришел на деревенскую площадь вместе со всей семьей. Детям хотелось посмотреть на невиданных доселе людей, а Зевта с Тиудигото должны были тщательно отобрать положенных себе рабов.

Народу на площади было полно: несмотря на утренний мороз, селяне вышли посмотреть на порабощенных чужестранцев. За женщин уже активно торговались молодые воины, участвовавшие в набеге, там даже началась драка между четырьмя претендентами за особо хорошенькую римлянку. Зевта же привел семью к скоплению охраняемых мужчин, одетых кто во что горазд. Столь длительный зимний переход может перенести не каждый, ведь даже дня на морозе без теплой одежды достаточно, чтобы насмерть околеть. Кому-то повезло не лишиться теплой одежды, поэтому такие чувствовали себя более или менее сносно, а некоторые были на грани смерти.

– Ниман Наус… – приветствовал Зевта тощего усатого мужчину зим тридцати.

Наус – это прозвище, означающее «мертвец». Эйрих слышал, что Ниман однажды в самом деле умер, но затем восстал из мертвых. Раньше ни о чем подобном он не слышал, за исключением слухов об Иисусе Христе, но молва ходит, будто с Ниманом все это было на самом деле. Сам Наус яростно отрицает, что в самом деле умирал, потому что это у людей Христа восстание из мертвых является чем-то хорошим, а исконные верования готов утверждают, что от мертвецов не следует ждать ничего доброго…

– Зевта, – кивнул отцу Ниман, – пришел за своей долей? Выбирай любых двоих, Брета запретил остальным выбирать, пока все дружинники не определяться, кого хотят взять в хозяйство.

Отец кивнул ему, после чего перевел взгляд на скопление рабов, глядящих на свою судьбу потерянными и потухшими от безнадежности глазами.

– Знаешь кого-нибудь из них, кто владеет римской грамотой? – спросил Зевта.

Эйрих же приблизился к рабам, после чего взял ветку с земли и начал рисовать там символы уйгурского письма, виденные им наиболее часто. Знать уйгурское письмо никто из них не мог, поэтому Эйрих надеялся лишь на то, что кто-то из рабов осмелится написать на снегу что-то свое.

– Я вообще не понимаю, на каком языке они говорят, – признался Ниман. – Возьми самых крепких, и дело с концом. Понимать они могут только тумаки и оплеухи, как собаки.

Проблема казалась неразрешимой… И тут к Эйриху подошел один из рабов. Он был худым, слабым, но глаза у него были умными. Черноволосый, кареглазый, на вид примерно зим восемнадцати-двадцати. Одет он был в обмотки из частей чужой одежды – вероятно, снимал вещи с трупов, чтобы хоть как-то согреться в дороге. Раб присел на корточки, взял короткую ветку и начал что-то писать. Эйрих сразу понял, что он не рисует, а именно пишет, уж больно складно и непринужденно появлялись символы.

– Вот этот, отец, – разогнулся Эйрих.

– Хилый он… – неодобрительно покачал головой Зевта. – Думаешь, он сможет пахать землю?

– Если надо будет, я буду помогать, – сказал Эйрих. – Он точно владеет грамотой, а значит, может научить нас говорить, как римляне.

– Ох, странный у тебя сын… – произнес Ниман.

– Странный, но зато умный, – усмехнулся Зевта. – Мы берем этого. А вторым мне нужен кто-то покрепче…

Глава пятая. Стрела

10 января 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Лук, – указал Эйрих на свой детский лук.

– Arcus, – без запинки произнес Виссарион.

Эйриху удалось установить, что новоиспеченного раба зовут Виссарионом, он грек по происхождению. О месте рождения и причинах появления в Паннонии говорить рано, потому что он совершенно не владеет готским языком и не понимает ничего даже в бытовых вещах. Виссариону, вероятно, не привыкать к рабству, потому что он быстро принял правила и делал все, что ему скажут. В отличие от второго раба.

Татий был римлянином, высокий и крепкий, видно, что всю жизнь хорошо питался. Он явно не ожидал, что попадет в рабство, поэтому уже пытался сбежать несколько раз. Это проблема, но не Эйриха, а родителей. Проще продать такого или прирезать, чем рисковать потерей лица или жизни.

– Стрела, – поднял Эйрих очередной предмет.

– Sagitta, – ответил Виссарион без раздумий.

Вот так, потихоньку Эйрих выучит хотя бы самые важные римские слова, а затем перейдет к освоению письменности. А письменность обещала быть сложной для освоения…

– Перо, – указал Эйрих на предмет.

– Pluma, – ответил Виссарион.

По плану занятий Эйрих еще пару часов будет запоминать новые слова, а также спрашивать усвоение готских слов с Виссариона, затем будут занятия с Эрелиевой, Видимиром и Валамиром, а потом – упражнения с луком и деревянным шестом, играющим роль копья.

Вопреки своим ранним опасениям, Эйрих не нашел времени скучать без государственных дел, здесь было чем заняться…

1 июля 402 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Фульгинс, новая жена Зевты, а также Афанарик, сын Мурула, и Мунто, дочь Мурула, первоначально жили в собственном доме. Затем Зевта нанял пару простых воинов и разобрал дом Мурула, после чего был разбит шатер и разобран дом Зевты.

Началось это весной, как только сошли снега и потеплело. Их свистящая халупа, конечно, заслужила свою участь, как считал Эйрих, но ему не нравилось участвовать в строительстве нового дома из составных частей дома Мурула. Гораздо проще было бы построить новый дом с нуля, но это был не выход, и Эйрих это понимал. Не выход это потому, что все чувствовали, что в этих землях они не навсегда. Зачем строить основательный дом, если потом придется его бросить? А бросить придется, потому что гунны, может, и затихли, но это точно не конец их походов… И настанет день, когда придется бросать свои дома и уходить дальше на юг в поисках большей безопасности и нового счастья.

Поэтому они почти месяц страдали на изнуряющей стройке, прерываемой попытками Татия сбежать. Римлянина обычно выслеживал Эйрих, что было несложно, так как раб был прирожденным горожанином и не умел прятать следы. Что-то нужно было делать с этой его волей к свободе, но Эйриху было не до того.

Месяц мучений, и у них появился новый дом, вдвое превосходящий прежний полезной площадью. Места вокруг очага стало больше, но и людей было слишком много, чтобы все уместились в теплом пространстве.

– Господин, – обратился к Эйриху греческий раб на готском, – просить хочу.

Раб молол зерно на зернотерке, а Эйрих лежал на старой шкуре и бездельничал.

– Спрашивай, – разрешил ему Эйрих на римском языке.

– Могу я сделать очаг? – спросил Виссарион.

Бедняга Виссарион, видимо, сильно прогневил Тенгри, раз тот обрушил на него столько испытаний с раннего детства. Во-первых, Виссарион родился рабом. Это случилось где-то далеко на юге, за большим морем. Мать его была рабыней, отец был рабом, но потом его у них забрали, отправив за море, то есть сюда. Во-вторых, из-за довольно смазливой внешности Виссарион стал мальчиком для утех у своего господина. Устав Темучжина однозначно приговорил бы такого прелюбодея к смертной казни, но здесь другие нравы, поэтому никого не волновало, что там делает знатный господин у себя на усадьбе. В-третьих, Виссарион, со временем ставший покупщиком припасов, завел некие отношения со свободной женщиной, после чего женщину обратили в рабство, а Виссариона продали в Паннонию, в общественные рабы[16]. Ну и в-четвертых, он оказался в том самом первом поселении, на которое напали готы во время своего первого и пока что самого успешного набега.

Для Виссариона почти ничего не изменилось, разве что кормить стали чуть хуже, но зато ему теперь не нужно работать с бесконечными документами и считать доходы казны местного магистрата. Выяснение всех подробностей отняло у Эйриха почти час, несмотря на то что они сумели наладить между собой некоторое понимание. Сейчас их беседы представляют собой смесь готско-латинского, но чувствовалось, что скоро они освоят языки и начнут разговаривать нормально.

– Вот такой очаг? – указал Эйрих на кострище посреди дома.

Остальные домашние занимаются заготовкой дров, а Эйрих, подстреливший вчера целых трех куропаток, получил отдых от хозяйственных работ, дарованный лично отцом, который очень любил лесных куропаток. Видимо, эта любовь передалась Эрелиеве, потому что сестренка являлась знатной любительницей бульона из куропаток.

– Нет, – произнес Виссарион. – Caminus. Каменный очаг.

Эйрих не понял, что имеет в виду этот грек.

– Каминус? Зачем? – спросил он.

– Зима будет холод, – сообщил Виссарион. – Камень держать тепло. Я знать, как строить каминус.

– Что нужно для каминус? – спросил Эйрих.

– Камень, песок, глина, – перечислил Виссарион. – Тепло будет.

– Тогда делай каминус, – решил Эйрих.

8 июля 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Шли годы.

Эйрих, занимавшийся с луком с пяти лет, к своему одиннадцатилетию, получил настоящий боевой лук, выменянный отцом на пару рабов, захваченных в очередном набеге.

В набеги готы ходили каждый год, обычно зимой. Римляне ничего не могли им противопоставить, хоть и пытались. Они ежегодно собирали ополчение, потому что их губернатор предпочитал игнорировать жалобы на бесчинствующих готов.

«Этой стране точно конец», – подумал Эйрих.

От феноменального успеха набегов больше всех благ получали вождь и его дружина, расширившаяся до двадцати человек. Эйрих, если не провалит грядущее испытание, станет двадцать первым. Правда, не полноправным дружинником, а молодым, то есть ему пока что не будет положена доля с трофеев.

Эйриху не нравился такой несправедливый подход, но влияния, чтобы хоть как-то изменить его, он не имел. Единственный шанс стать кем-то значимым – воинская слава. И в этом году, если все будет идти так, как идет, он поучаствует в набеге.

В прошлой жизни набеги были для него неотъемлемой частью жизни, потому что в степи есть лишь одно правило: если ты не нападаешь на соседей – значит, жди, что соседи нападут на тебя. Потребовались десятилетия, чтобы принести в степи мир. Умерли десятки тысяч людей, сотни тысяч лишились шансов на благополучное будущее, но зато монголы больше не нападали на монголов. Потому что был единственный и безраздельный владыка степей – Чингисхан. И его Яса – лучшее, что он когда-либо придумывал. Единый закон для всех, позволяющий править его гигантской державой.

В нынешних реалиях, естественно, придется пересмотреть кое-что, но только не ключевые элементы, а что-то придется добавить. Ему всей душой хотелось плюнуть на все и направиться в степи, чтобы жить единственно верным образом жизни, но он смотрел на мир глазами реалиста и понимал, что сейчас это будет большой глупостью. Мир всегда был опасен, но втройне опаснее он для юнца, решившего, что ему по силам добраться до родных земель, не зная, где они и кто там живет. И есть ли они вообще…

А так жить тут, если терпеть массу недостатков, можно. Главный недостаток – это нехватка мяса. Он сейчас живет так, словно Есугей, его почтенный отец, умер совсем недавно, и у семьи начались большие проблемы. Даже несмотря на то, что они регулярно ходят в набеги, мяса все равно слишком мало, нет привычных любому кочевнику напитков и закусок, приходится постоянно ходить на своих двоих, потому что нет вообще никакой лошади. Окажись взрослый Темучжин в такой ситуации, наверное, он сошел бы с ума. Сейчас же юноша почти привык. Но это не значит, что ему все тут нравится.

Настал вечер, до которого Эйрих, чтобы сэкономить силы, намеренно ничего не делал. И это было легко, потому что зерно мелют Виссарион и Татий, а мелкую дичь добывают братья с сестрой. Виссарион, к слову, уже очень хорошо изъяснялся на готском языке, а Эйрих освоил латынь, которую раньше называл римским языком, а также чуть-чуть продвинулся в письме.

Эйрих быстро смекнул, что Виссарион будет очень полезным, поэтому относился к нему достаточно хорошо, никогда не забывая и не жалея выделить ему дополнительной порции сочной зайчатины. Раб чувствовал хорошее к себе отношение и обучал Эйриха со всем усердием.

Но беда была в том, что Виссарион не был учителем. На многие вопросы, которые ему задавал Эйрих, у раба не было ответов. Зато Эйрих быстро сумел представить себе картину того, как работают римские магистраты. На первый его взгляд, они делают уйму ненужной работы. Но Виссарион знает не все, поэтому нужно будет, если планы продолжат воплощаться, найти новых людей, более сведущих в работе магистратов. Общая картина того, как римляне поддерживают порядок и единство в своей державе, сильно интересовала Эйриха. С профессиональной точки зрения.

– Татий, вынеси мой лук, – приказал Эйрих.

С Татием история вышла особая. Этот римлянин был родом из Италии, расположенной на западе, и он был слишком горд и свободолюбив, чтобы быть рабом, поэтому пришлось долго его воспитывать. А когда воспитание не возымело эффекта, Эйрих был вынужден прибегнуть к жестокому, но эффективному методу. Эйрих вскрыл пятки Татия и зашил в них конский волос. Бедняга чуть не лишился ног, но пережил горячку и теперь больше не может даже думать о побеге. Ему просто ходить больно, не то что бегать.

Метод был подсмотрен у китайцев, которые так экономили на охране для рабов. В степи необходимости так изгаляться над рабами нет и не было, поэтому метод практически не применялся, ведь рабам некуда бежать, но Эйрих вовремя вспомнил о подобной практике и применил ее на Татии. Еще пара лет примерного поведения, и Эйрих выдернет из его пяток стриженный конский волос, а пока пусть мучается. Нечего было так часто пытаться сбежать…

Домашние восприняли действия Эйриха не очень положительно, ведь все это походило на бессмысленное зверство, а Эрелиева еще неделю зеленела при виде ног раба, но затем Эйрих объяснил все Зевте и доказал, что так можно сэкономить время на поиске и отлове этого непокорного римлянина. Отец объяснение принял, но все равно, чисто для проформы, побил Эйриха розгами. За то, что действовал без его ведома.

Татий покорно склонил голову и поплелся в дом.

С утра Эйриху сказали, что сегодня день испытаний юных кандидатов в дружину. Традиционный обряд становления взрослым уже давно запрещен верховным вождем, потому что Христос против подобного, как говорит отец Григорий, но люди бы не поняли, не будь предложено им что-то взамен. И заменой стало испытание кандидатов в дружину.

Для Эйриха уже было заранее заготовлено место, так как для Бреты не секрет, что мальчик может попасть в мишень пять раз подряд не с пятидесяти шагов, а с сотни или даже со ста пятидесяти шагов, но остальные будут проходить испытание всерьез. Впрочем, Эйрих не собирался как-то филонить или увиливать от состязаний, поэтому проходить он все это будет честно. Благо тренировался он так, как остальные даже не пытались.

– Лук, господин, – с поклоном передал оружие Татий.

Римлянин исхудал на скромной пище, выглядел уже не таким сильным, как раньше, но такова цена непокорности. На больных ногах он выполнял хозяйственные работы, ходил много и испытывал боль при каждом шаге. Особенно тяжело ему было во время посевной, а также при сборе урожая.

Земледелие Эйрих не уважал, но его отношение к делу имело мало значения, потому что именно от зерна зависит их выживание. Можешь быть хоть тысячу раз кочевником, но то, как ты будешь жить, тебе продиктует твой желудок, а не разум.

В этих краях много мест, которые можно было бы использовать как пастбища, но Эйрих не сумел уговорить отца купить овец. Зевта не любил гуннов и считал, что уподобление гуннам – это урон чести. Слов, чтобы переубедить его, у Эйриха не нашлось. А ведь овцы – это не только вкусное и полезное мясо, но еще и шерсть, которую можно пустить на изготовление одежды.

Решение отца расстраивало, но поделать с этим пока что ничего нельзя. Единственная надежда – достичь четырнадцати, завести жену, построить отдельный дом и жить самостоятельно, своим умом. И в этом сильно поможет участие в набегах на римлян.

Повечерело. На площади разожгли костры. Селяне начали собираться. Эйрих закрепил на себе колчан, но не за спиной, как это делают готы, а на поясе, по-гуннски. Это вызывало неодобрение отца, но он, как опытный воин, прекрасно понимал, что каждый использует оружие так, как ему удобнее.

– Славный люд готский!!! – заорал отец Григорий.

Священник уже накидался в бражном доме, что было видно по красному лицу и нетвердой стойке.

– В сей славный день святого Феврония мы чествуем юношей, претендующих на места подле нашего вождя, могучего Бреты! – продолжил священник.

В отличие от остальных жителей безымянной деревни, отец Григорий тщательно брился, не позволяя себе отпускать бороду. Пусть он был готом, проповедовал арианскую веру, но от паствы своей умышленно дистанцировался. Эйрих давно следил за жизнью этого человека, потому что ему очень хотелось узнать подробности о вере во Христа и о том, соответствует ли она его представлениям о религии. Оказалось, что соответствует. Эйрих не нашел в этой религии отрицания единого Бога, поэтому мог спать спокойно. Ариане могут называть Тенгри как хотят, это ведь просто люди, а вот другие христиане…

У других христиан, по словам отца Григория, есть непонятный концепт с триединством единого бога, который Эйрих, честно говоря, не понял.

«Как может бог состоять из трех? – в очередной раз задал он себе вопрос. – Только нечестивые колдуны могут такое придумать, ведь бог может быть только один, Тенгри, остальное – колдовство и волхование».

Во время формирования своей державы Темучжин старался не трогать людей из-за их религиозных взглядов. В степи верили в разных богов, верующих было много, поэтому, если навязать всем своего бога и свое видение, то это станет неискоренимой причиной для раздора. Внутренний религиозный раздор, когда ты ведешь войну со всем миром, это губительно. Поэтому Темучжин действовал, как лис: верховный бог может быть только один, но называть его могут по-разному. Многобожцев в степи было мало, их мнения можно было не спрашивать, а остальные с охотой приняли новое установление. И несторианцы, и буддисты, и тенгрианцы… Это работало там, должно работать и здесь.

А христиане юга (не все, конечно, но многие) придумали какую-то Троицу, резко конфликтующую с тем, к чему привык Эйрих. Когда он обретет силу и власть, надо будет разобраться со всем этим. Арианство его полностью устраивает, поэтому оно станет доминирующим, когда Эйрих захватит и покорит тут все…

Это были весьма смелые заявления, даже несмотря на то, что юноша ими ни с кем не делился, но Темучжин уже захватывал почти всю вселенную один раз. Поэтому у него были основания полагать, что и здесь он сможет повторить прежний успех.

Отец Григорий говорил что-то еще, но его не слушал не только Эйрих, но и примерно половина собравшихся. Люди перешептывались, тихо спорили о вероятном победителе, а также рассуждали о возможности осеннего набега. Мальчик слушал доносящиеся до него беседы внимательно, так как в такой вот молве могут скрываться интересные сведения.

Но долго священнику говорить не дал вождь, вручив тому рог с медом. Священник быстро заткнулся, заглушив свою речь жадными глотками.

– Сначала воины докажут свое мастерство в танце, затем – в схватке на копьях, потом – в метании топоров, а затем и в искусстве стрельбы из лука или метания дротиков, – заговорил, тоже изрядно хмельной, вождь Брета. – Мансра, музыку!

К этому этапу Эйрих был готов. Темучжин танцевать не любил и считал, что танец – недостойный воина вид развлечения. Некоторые монголы были с этим не согласны, но где они теперь? Готы же танцевать любили, особенно после хмельных возлияний…

Претендентов было тридцать семь человек: ради испытания приехали юноши из всех соседних деревень, также участвующих в набегах. Эйрих был самым юным из них, поэтому остальные на него смотрели снисходительно.

Под ритмичную струнную музыку начался коллективный танец, где надо было показать свою удаль и подвижность. Это на самом деле не учитывалось в испытании, но танцевать было нужно, потому что, по представлению готов, воин должен быть хорош и в битве, и в празднестве.

После танца их разбили на пары и устроили бой на копьях с набитыми конским волосом мешочками вместо наконечников. Тут Эйрих наглядно продемонстрировал, почему он заслуживает существенно большего, чем снисходительное отношение.

Рослые юноши, более крепкие физически, выглядели на его фоне как мешки с соломой. Нанося меткие и болезненные удары, активно маневрируя и не позволяя даже коснуться себя, Эйрих одолел семерых претендентов подряд, после чего Брета засчитал ему успешное завершение этапа состязаний. Он понял, что Эйрих может проиграть тут только случайно.

Метание топоров – это очень ситуативный боевой навык. Бросив топор во врага и промахнувшись, ты остаешься без оружия и рискуешь умереть бесславно. Поэтому Эйрих метание топоров не уважал, но все же занимался им, пусть и эпизодически. Тут его навыки явно были недостаточно выдающимися, потому что из пяти бросков он попал только двумя, но этого хватило, чтобы перейти в следующий этап.

К стрельбе из лука или метанию дротиков добралось лишь шесть претендентов.

Вдоль стрельбища разместили восемь больших костров, поэтому светло было как днем.

– Пятьдесят шагов? – спросил Ниман Наус, дружинник Бреты.

– Сто, – уверенно заявил Эйрих.

Ниман Мертвец не удивился, лишь почесал подбородок и поднял щит с мишенью, чтобы отнести его на сто шагов. А вот многие селяне повздыхали под впечатлением, потому что все знали, что даже Хумул, знатный охотник, редко позволяет себе стрелять дальше семидесяти шагов. Но Эйрих был уверен в себе, потому что даже Хумул не имеет такого опыта стрельбы, как Эйрих. И речь не о прошлой жизни.

Остальные претенденты луком не владели, поэтому метали дротики с двадцати шагов – это много для дротиков, но и в дружину кого попало не берут. Впрочем, даже если Эйрих сейчас попадет всего пару раз, можно сказать, что он прошел испытание.

Вскинув лук, Эйрих оценил направление ветра, прикинул расстояние, которое явно было чуть меньше, чем сто шагов, а затем начал стрелять. Стрелял он быстро и демонстративно, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что он лучший лучник в этом поселении.

Пять стрел попали не просто в мишень, а в очерченный красной краской круг, причем одна из них благодаря удачному стечению обстоятельств, вонзилась рядом с центром.

Лук, добытый Зевтой в набеге, был далеко не самым качественным, но когда речь идет о стрельбе из лука, решающее значение имеет не лук, а лучник, и Эйрих только что доказал всем, что это утверждение истинно.

Простой люд был восхищен результатами стрельбы, Эйриха громко хвалили, кто-то даже подошел поближе и похлопал его по плечу. Но Эйрих не особо радовался, лишь сдержанно улыбнувшись, потому что по монгольским меркам он показал посредственный результат. Монгольский воин с подобной дистанции должен попадать в настолько огромную мишень на скаку.

– Я горжусь тобой, сын, – подошел к Эйриху Зевта.

– Спасибо, отец, – поклонился ему тот.

Остальные претенденты большей частью провалили испытание, но один сумел поразить мишень всеми дротиками. Вероятно, сегодня дружина Бреты пополнится двумя молодыми дружинниками.

Эйрих собирался идти домой, так как считал, что сделал все от него зависящее, но его остановил отец.

– Ты куда? – спросил Зевта.

– Домой, – ответил Эйрих.

– Не торопись, ведь мы скоро пойдем в бражный дом, впереди празднование, – сказал ему отец. – Надо выпить минимум по два рога медовухи, ведь ты с сего дня взрослый муж.

2 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, г. Скупы

На крупный римский город нападать было слишком рискованно, к тому же готы опасались уходить от своих земель слишком большими отрядами. Однако богатства и славы хотелось здесь и сейчас, поэтому Брета решил, что набегу быть, но лишь половиной воинов.

Это был первый в новой жизни набег Эйриха, но он за прошедшие годы достаточно много узнал о том, что именно готы понимают под набегом. Оказалось, что это очень простая вещь, исполняемая тоже очень просто. Надо лишь найти подходящее римское поселение, где было слишком мало вооруженной охраны, а лучше найти виллу какого-нибудь богатенького патриция, где есть запасы на зиму, много скота, золота, серебра и ценностей. Но главное – рабы. Римские женщины особо ценятся в среде готов, потому что их можно выгодно продать гуннам, кочующим сейчас за Дунаем.

Эйрих же хотел найти умных римлян. Кого-то, кто будет умнее Виссариона. Философы, богословы – они очень много знают о Риме и его устройстве, а Эйрих чувствовал нутром, что скоро эти сведения будут очень важны, потому что все эти систематические набеги не могут продолжаться вечно. Да, Рим сейчас слаб, но в то же время Рим сейчас сильнее всех. И готов ждет жесточайшее горе, если они будут надеяться только на удачу. Причем, возможно, гораздо раньше, чем можно полагать… Эйрих пошел в набег не только ради денег и славы, но и за информацией.

Местность по мере продвижения дальше на юг особо не менялась, но стало меньше лесов, больше пеньков, оставшихся после римских лесозаготовителей.

«Зачем-то ведь им нужно очень много леса… – озаботился вопросом Эйрих. – Китайцы тоже нуждались в больших количествах древесины, но они строили из нее дома, корабли и тратили дерево на обогрев своих домов…»

– Схватить их! – приказал Брета, когда они вышли из леса и увидели пару римлян, ведущих телегу с ослом.

Рядовые воины догнали бросивших телегу римлян и пинками с зуботычинами привели пленных к вождю.

– Эйрих, говори с ними, – приказал Брета. – Узнай, где самая богатая вилла.

Эйрих подошел к стоящим на коленях римлянам. Один был совсем молодым, а второй прожил около тридцати зим, не меньше. Судя по металлическому ошейнику, старый был рабом, а молодой из свободных.

– Кто вы такие и откуда держите путь? – спросил Эйрих на латыни.

– Меня зовут Прокулом, а этот раб – Бардилис, – ответил молодой. – Мы работаем на господина Кастора, эдила Скуп.

– Скупы – это город, стоящий в десятке миль на юг? – уточнил Эйрих.

– Да, – ответил Прокул.

– Где вилла Кастора? – спросил Эйрих. – Сам Кастор там?

– Вы прошли мимо нее пару миль, – ответил Прокул. – А сам господин Кастор уже давно здесь не появлялся. Он живет в Константинополе, а делами тут заправляет его приказчик Сергиус.

– Мы прошли мимо виллы большого человека из ближайшего города, – сообщил Эйрих Брете на готском языке. – Самого большого человека там давно не было, но зато есть приказчик, который может много знать о делах и расположении других вилл.

Из-за готов окрестности Скуп стали слишком опасными, чтобы римские патриции могли жить тут, как в старые добрые времена, поэтому грабить сейчас удавалось лишь различных слуг и простолюдинов. Впрочем, зерно – оно везде зерно…

– Пусть расскажет, какие еще есть виллы вокруг, – потребовал Брета.

Вождь был доволен тем, что обзавелся надежным переводчиком. Были и другие переводчики, воины намеренно учили латынь, чтобы была возможность понимать своих жертв, но Эйрих, в отличие от остальных, еще и владел грамотой. Плохо владел, на самом деле, но Брете об этом знать необязательно. Вождь считает Эйриха самым умным в своей дружине, поэтому постепенно начинает все больше доверять ему. Ведь если человек полезен, значит, ему можно доверять…

«Страшная ошибка», – подумал Эйрих, после чего вернулся к опросу.

– А этот на каком языке говорит? – спросил он, указав на раба.

– Он из иллирийцев, говорит на своем, – пожал плечами Прокул. – Господин, я сделаю все что угодно, но не убивайте, пожалуйста…

– Ты понимаешь меня? – спросил Эйрих у Бардилиса на латыни.

– Да, понимать, – кивнул раб.

– Этот человек не лжет нам? – спросил Эйрих, указав на Прокула.

– Он правда сказал, – ответил Бардилис. – Если дадите свобода, я скажу, где Кастор жить в других местах.

– Что он говорит? – заинтересовался ничего не понимающий Брета.

– Он говорит, что если мы дадим ему свободу, то он расскажет о других местах, где живет большой римский начальник, – перевел Эйрих.

– Этот такое говорил? – указал Брета на Прокула.

– Нет, – ответил Эйрих.

– Тогда он нам не нужен, – решил вождь.

Эйрих вытащил из петли топорик и нанес резкий удар по голове Прокула. Римлянин не успел даже испугаться, потому что умер еще до того, как упал на пыльную дорогу с расколотым черепом.

– Веди нас к вилле Кастора, – приказал Эйрих Бардилису.

Набег начался и обещал быть очень окупаемым…

Глава шестая. Под абрикосами

2 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, вилла эдила Кастора

– А-а-а-а!!! Тревога!!! – заорал римлянин на бревенчатой вышке. – Трев…

Эйрих вышел из-за кустарника, вскинул лук и произвел выстрел. Стрела, нацеленная в грудь, попала в глотку римского стража, утопив его крик в хрипе. Результат вышел даже лучше, чем ожидалось, но однозначно хромает точность. Мастерство – это когда в деле минимум удачи и максимум навыка.

Дружина вождя шла второй линией, перед ней наступали обычные воины, единственной задачей которых было смять возможных защитников едва укрепленной виллы. Если обычные воины обламывают зубы, то в дело вступает дружина, которая выступит против уже ослабленного противника. Если обычные воины сметают защитников, то первыми грабить идут дружинники и вождь.

Несправедливо, да, но дружина стала дружиной не просто так, а за былые заслуги, поэтому всегда получает лучшее. Обычные воины, если не согласны с таким положением вещей, могут не участвовать в набеге.

Когда у Эйриха будет своя армия, он внедрит в нее свои старые порядки: три пятых добычи достается обычным воинам, участвовавшим в битве, одна пятая – командиру, организовавшему победу, а одна пятая – великому хану, который организовал войну. Это более справедливо и не вызывает даже безмолвного недовольства.

Сейчас же Эйрих и Вульфа, два молодых дружинника, участвуют в битве на правах дружинников, но в грабеже участвуют на правах обычных воинов. Вульфа неплохо метает дротики, но у него нет брони и хорошего оружия, поэтому он не лезет на передовую, в отличие от Эйриха. А последний понимает, что если будет чесать нос во время набега, упустит добычу. Поэтому Эйрих сейчас поддерживал воинов своим луком, стреляя в раскрывшиеся цели. К сожалению, таких целей было мало. Охрана виллы представляла собой сорок человек с мечами и овальными щитами, выкрашенными в синий цвет.

Лавина готских воинов врезалась в тонкий строй охранников, пробила его, а затем началась рубка, где потерявшие волю к сопротивлению римляне умирали под ударами топоров.

Эйриху было жаль кольчуги, которые потом придется чинить.

«А чего их жалеть? Все равно мне ничего не достанется…» – мысленно посетовал он.

На добивание охраны ушло чуть меньше десяти минут, а затем к вилле направилась дружина. Рядовые готские воины, пока еще действовал их звездный час, врывались в помещения и вытаскивали оттуда живых людей, преимущественно мужчин, но не обошлось и без женщин.

Эйрих поместил лук в самодельный саадак, вынул топор из петли на ремне и решительно направился к вилле. Когда он вошел в декоративные решетчатые ворота, встроенные в белую кирпичную стену, рядовые воины уже добили охранников и начали стаскивать тела к колодцу из белого камня.

Кровавые полосы «украсили» брусчатку, ведущую к П-образному зданию виллы. Особо наглые активно шарили по карманам покойников, видимо, сугубо из спортивного интереса: добычу все равно придется сложить в общий котел, из которого потом все «честно» распределят вождь и его дружинники.

Пропустив мимо себя двух воинов, с похотливым смехом вытаскивающих из дома женщину, с груди которой они уже успели содрать столу, Эйрих прошел вглубь здания, чтобы найти кабинет хозяина. Документы, вот что его интересовало.

С неким затаенным предвкушением он обыскивал это помещение, чтобы наконец-то использовать обретенные навыки на практике.

Несмотря на то, что Эйрих из прошлой и этой жизни знал истинную силу письменности, она все равно воспринималась им как нечто магическое. Возможно, это ощущение было родом из прошлой жизни, где он так и не удосужился коснуться таинства грамоты.

В одном из помещений парень обнаружил готского воина, затаскивающего сопротивляющуюся девицу, явно из простолюдинок, в угол.

– Чего забыл здесь? – развернулся воин к Эйриху.

– Ты бы не портил товар зазря, – посоветовал ему юноша.

– Учить меня вздумал? – окрысился воин. – Один набег не успел завершить, а уже других поучаешь?

– Я не буду скрывать, что девку попортил именно ты, – пожал плечами Эйрих. – Нужны проблемы – делай, что делаешь. И будь готов к последствиям.

Гот, имени которого Эйрих не знал, обернулся на вжавшуюся в угол девицу. Отчаянно прорычав серию неразборчивых ругательств, он сплюнул на пол и решительно зашагал на выход.

– Если не хочешь, чтобы тебя изнасиловали раньше времени, иди за мной, – решил поработать на общее благо Эйрих.

Говорил он на латыни, поэтому девица его поняла. Он увидел это в ее серых глазах, в которых блеснуло понимание.

– Или оставайся тут, но тогда я не ручаюсь за твою честь, если таковая еще есть, – улыбнулся Эйрих. – У меня мало времени, поэтому решай быстрее. А лучше… Лучше скажи, где кабинет хозяина виллы. Еще лучше – проведи меня к нему.

Девица была парализована страхом, поэтому не смела даже двинуться, словно Эйрих был ядовитой змеей, которая укусит сразу же, стоит ей шелохнуться.

– Живее! – прикрикнул на нее Эйрих.

Бодрящий окрик подействовал благотворно, поэтому девица отлипла от стены и встала перед ним, покорно склонив голову.

– Веди меня, – приказал Эйрих.

Девица поплелась по коридорам, он пошел вслед за ней. Она пугалась проходящих мимо готов, вытаскивающих ценное имущество во двор, но Эйрих сказал, что она с ним, поэтому все вопросы и нездоровые интересы разрешались походя.

Войдя в указанное девицей помещение, Эйрих сразу же подбежал к шкафу, буквально набитому пергаментами. От Виссариона он знал, что всякую повседневную ерунду пишут на восковых табличках – церах[17], а по-настоящему важные вещи доверяют только пергаментам, ибо церу легко можно испортить, а пергамент при бережном отношении может храниться десятилетиями.

Первый выхваченный из шкафа пергамент содержал в себе долговую расписку на пятьсот семьдесят девять золотых аурелиев. Сумма, как понял Эйрих, баснословная. Концепт долговых расписок он знал еще из прошлой жизни. Китайцы грешили тем же самым, но Темучжин решил, что это губительно для рода людского и запретил ростовщичество в своей Ясе[18]. Карался как тот, кто дал деньги в рост, так и тот, кто взял их на таких условиях. Пятьсот плетей первому, семьсот – второму, потому что взявший деньги на невыгодных условиях однозначно дурнее того, кто их дал. Первый хотел нажиться, а второй просто умственно отсталый. Было жаль, что нельзя спросить у должника этой долговой распиской. Сумма ведь большая и на нее можно много что купить…

Целая полка в шкафу была выделена исключительно долговым распискам разных людей с указанием их полных имен, что, безусловно, являлось ценной информацией, но в перспективе.

Вторая полка являла собой документооборот, прибыль, убыль – это все, что смог понять Эйрих. Его компетенции явно не хватало, чтобы легко разбираться в подобных бумажных хитросплетениях, но этого и не надо пока что.

Зато следующие три полки, ради которых пришлось приволочь к шкафу табуретку, содержали чьи-то труды. Возможно, это греческая или римская философия, которой Эйрих страстно хотел обладать, возможно, исторические труды, что тоже было бы попаданием в сердце, а может, любовные романы, со слов Виссариона, вечно популярные у патрициев. Так или иначе, это текст, который поможет лучше понимать римлян.

– Счетоводы присутствуют на вилле? – осведомился Эйрих, отвлекшись от беглого чтения очередного пергамента. – Кто отвечал за ведение документации?

Девица промолчала.

– Если будешь молчать, я отдам тебя воинам, – предупредил ее Эйрих.

Она уже фактически трофей, и участь ее незавидна, но ей это еще неизвестно, поэтому пусть считает, что это в его власти.

– Счетоводством занимался Филарет, – ответила девица, – но приказчиком был Хрисанф.

– Идем на улицу, – направился к выходу Эйрих.

Будущих рабов уже поставили на колени вдоль длинной стены дома. Группа воинов нарезала веревки и вязала их, чтобы обозначить новый статус. Среди них сидел и Бардилис, для которого фактически ничего не изменилось, кроме хозяев.

Женщин собрали на противоположной стороне дворика, где сейчас наблюдалась наибольшая концентрация готских воинов, в том числе и дружинников.

– О, Эйрих нашел еще одну! – радостно воскликнул Вульфа.

Будь Эйрих его возраста, может быть, тоже не мог бы ни о чем думать, кроме как о женщинах, но за плечами у него целая жизнь, и парень отчетливо понимал, что сейчас золотое время, которое надо посвятить не женщинам, а делу. Женщинам можно уделить хоть остаток жизни, когда под властью Эйриха вновь будет огромное государство…

– Уведи ее к остальным, – сказал Эйрих.

– Ты мне не указ, – с вызовом произнес Вульфа.

– Тогда не уводи, – пожал плечами Эйрих и направился к рабам мужского пола.

– Мы не закончили говорить, – придержал его за плечо Вульфа. – Ты нарываешься, Эйрих.

– Лучше бы тебе убрать руку с моего плеча, – порекомендовал ему Эйрих, безразличным взглядом уставившись в стену виллы. – Тогда не случится ничего, о чем ты будешь горько жалеть.

– А если не уберу? – решил усугубить ситуацию Вульфа.

Эйрих опустил руку к ножу на поясе, резко развернулся и выхватил нож, после чего приставил его к глотке Вульфы, успевшего только вздрогнуть.

– Мы не ровня, запомни это, – процедил Эйрих зло. – Отнять твою жизнь – плюнуть да растереть. Ты не стоишь вообще ничего и навсегда останешься жалким забойным скотом. Еще раз поднимешь на меня руку – я убью тебя. Больше предупреждений не будет. Ты отчетливо понял меня?

Вульфа молчал, с покрасневшим лицом, с яростью в глазах, было видно, как он жаждет высказать все, что думает об Эйрихе, но этот его порыв сдерживал холодящий кожу острый металл, упертый ему в глотку.

– Не слышу тебя, – произнес Эйрих безэмоциональным тоном.

– Я понял тебя отчетливо… – тихо произнес Вульфа.

– Не стой у меня на пути, – предостерег его Эйрих.

Поместив нож в поясные ножны, он продолжил движение к рабам.

– Я вызываю тебя на поединок! – набрался смелости Вульфа.

Сначала Эйрих хотел рассмеяться, но затем вспомнил, что они с недавних пор официально взрослые мужи, поэтому слова этого неразумного сопляка нужно воспринимать всерьез.

– Я принимаю твой вызов, – хмыкнул он. – Готовься, поединок состоится после набега.

Потеряв всякий интерес к Вульфе, Эйрих дошел-таки до уже почти состоявшихся готских рабов и начал внимательно их рассматривать.

– Кто из вас Филарет, а кто Хрисанф? – поинтересовался он.

– Я Хрисанф, – мотнул головой парень зим двадцати пяти.

– А Филарет где? – оглядел остальных Эйрих.

– Нету его больше, – ответил Хрисанф.

– Филарет был счетоводом, так? – уточнил Эйрих. – Наиболее ценный из вас. И где же он?

– Ваши… м-хм… его, ну, это самое, того… – не совсем понятно выразился Хрисанф.

– Говори предельно понятно, – приказал ему Эйрих.

– Завели за дом и… это… – Хрисанф замялся. – Зарезали.

Эйрих прервал эту необычную беседу и пробежался за здание виллы. А там среди небольшого садика плодовых деревьев лежали трупы с перерезанными глотками. Видимо, этих людей посчитали слишком старыми, чтобы они могли стать хорошими рабами. Филарет, гипотетическая кладезь знаний о финансовых делах патриция Кастора и римском делопроизводстве, уже начал остывать в таком живописном месте. Под абрикосами.

В этот раз Эйрих почувствовал настоящий гнев. И именно сейчас он решил, что в его армии, в его племени все будет совершенно иначе.

– Вождь, – подошел Эйрих к Брете.

Этот сидел под навесом возле комнатушек для рабов, считая барыши. Сундучок с серебром был открыт, а на столе постепенно росли горки из монет разного номинала. Пусть с латынью у Бреты дела обстоят очень плохо, но деньги он считать умел и любил.

– Я сильно занят, Эйрих, – недовольно посмотрел вождь на неурочного посетителя.

– Мне нужны люди и телега, чтобы безопасно перевезти римские пергаменты в деревню, – сказал Эйрих.

– Зачем тебе это? – отвлекся от подсчета денег вождь.

– Хочу больше знать о римлянах, – честно ответил Эйрих.

– Зачем о них знать что-то еще? – удивленно спросил Брета, уронив пару монет со стола. – Они слабы, не могут защищать себя! Я боялся их раньше, но теперь понимаю, что Аларих был прав.

Аларих – это верховный вождь другого племени готов, которых изредка называют западными готами.

«Визиготы – это более успешные родственники, купающиеся в золоте, – подумал Эйрих. – А мы кочуем с мелким стадом и довольствуемся крохами…»

– Рим не так слаб, каким может показаться на окраинах, – вздохнул мальчик, – поэтому нужно узнать о нем больше, чтобы узнать по-настоящему слабые места. Через эти пергаменты можно узнать, где самые богатые города римлян, каких людей можно взять в полон и потом обменять на телеги с золотом…

Брета любит деньги. Причем этот человек любит не то, что за них можно получить, а сами деньги. Ну, нравится ему серебро и золото, такой уж он человек… И Эйрих заговорил на его языке, чтобы пробиться через толщу нежелания тащить домой непонятные куски кожи.

– Тогда я жду, что ты покажешь мне новые места для набегов, – произнес вождь. – С остальными вождями договоримся как-нибудь, но места должны быть поистине богатыми и беззащитными.

– Тогда мне нужен один из рабов, Хрисанф, – выдвинул встречное требование Эйрих.

– Можешь забрать его в счет своей доли, – махнул рукой Брета.

Неприятно лишаться даже скромной воинской доли, но…

– Я согласен, – сказал Эйрих.

– Добыча с того римлянина на башне исключительно твоя, – довольно усмехнулся Брета. – Никто не имеет права претендовать на того мертвеца, ведь его точно убил ты мастерским выстрелом. Я сразу почувствовал, что в тебе есть толк, Эйрих. Держись меня, и вместе мы пойдем очень далеко…

– Да, вождь, – поклонился Эйрих.

– Ступай, – отпустил его довольный разговором Брета. – И езжай в деревню вместе с обозом, изучай римские записи, ищи мне подходящие цели…

4 августа 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, г. Константинополь, Большой дворец

Флавий Аркадий, император Римской империи, усталым взглядом смотрел на представление лучших актеров. «Троянцы» Еврипида – трагедия древняя и нетребовательная к декорациям. Нет, декорации здесь были, причем богатые и сравнительно масштабные, но они не идут ни в какое сравнение с настоящим театром.

А император устал. Ему было лень идти в театр, поэтому актеры-трагики сами пришли в его дворец и дали образцовое представление. Но… Это все равно не то.

Император не знал, чего хотел. И если раньше он бы потратил много сил на удовлетворение этого зудящего на краю сознания желания, то сейчас ему было банально лень что-то предпринимать. Потому он терпел скуку, перебарывал лень и смотрел на представление.

Этот тощий и внешне слабосильный человек пребывал в меланхолии. От императорских дел он фактически самоустранился, неофициально передав реальную власть Флавию Антемию, консулу Западной и Восточной Римской империи[19] и префекту претории… На самом деле император просто позволил ему утянуть всю исполнительную власть из собственных рук.

– Еще раз, – потребовала малышка Пульхерия, когда актеры поклонились.

Толстенькая девочка в украшенном жемчугом платье аж подпрыгивала на своем маленьком троне в особо эмоциональные моменты. Купольный зал, играющий роль зала тронного начиная с правления Аркадия, отзывался многочисленным эхо, повторяющим смех Пульхерии. Девочка смеялась там, где актеры старались вызвать слезы, а там, где надо было смеяться или радоваться, она не реагировала вообще никак. Еще пару лет назад Аркадий обеспокоился бы, но не сейчас. Возможно, меланхолия окончательно взяла верх над Аркадием после смерти любимой жены. Элия Евдоксия, единственная его жена, любимая, мать пятерых его детей, ушла три года назад…

Аркадий не видел смысла существовать дальше, но прервать это бессмысленное существование не позволяла религия. Империя его уже не волновала, не волновали доносящиеся слухи, порочащие его благоверную жену и твердящие, что Феодосий – не его сын… Это неважно, даже если бы было правдой.

«Там, на небесах… – подумал Аркадий. – Ничего не важно».

Самоустранившийся от власти император – это лучшее, что может сидеть на троне. Так считал Флавий Антемий.

Пока император смотрел представление, Антемий сидел в соседнем зале и разбирался с последствиями чужих и своих решений. Чужие решения – пускать варваров в пределы империи. Свои решения – упустить эту беду из виду, полностью посвятив себя придворным интригам. А беда грозила стать огромной, с перспективой перетечь в трагедию, а из нее – в катастрофу.

– Насколько велик ущерб? – спросил Флавий Антемий у комита священных щедрот[20] Флавия Валерия.

– В крупные города вторгались лишь дважды, были атакованы Сирмий и Диррахий, – сообщил комит. – Но это малые отряды, их набег успешно отразили…

– Я не спрашиваю о военных делах, – раздраженно произнес Антемий, а затем начал заводиться. – Я спрашиваю тебя: каковы наши материальные потери?

– Крупные города не страдают, у готов недостаточно сил и духа на их осаду, – зачастил комит. – Но они грабят поселки и виллы знатных людей. Латифундии Паннонии в этом году едва ли передадут зерно в казну…

Да, проблему надо как-то решать. Срочно.

– Акакий! – крикнул имперский консул. – Пригласи на вечер комита Иоанна.

– Того самого, господин? – заглянул в кабинет верный слуга.

– Того самого, Акакий, – кивнул консул.

Слуга вновь скрылся, а Флавий Антемий тяжелым взглядом уставился на комита священных щедрот.

– Думаешь, наверное, что я злой человек? – спросил консул.

– Нет, – ответил Флавий Валерий.

– Он достаточно долго забавлялся с императрицей. Пора отрабатывать съеденный хлеб и оправдывать гордое звание комита священных конюшен, – с серьезным лицом произнес консул.

А затем они оба рассмеялись.

6 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, безымянная деревня в лесу

– Я могу решить дело миром, – произнес отец, почему-то чувствующий себя виноватым. – Моего влияния на вождя…

– Нет, – впервые в жизни перебил его Эйрих. – Я принял вызов. Я убью его.

Они сидели перед каминусом, который на поверку оказался римской печью, коих Эйрих на вилле Кастора увидел целых восемь штук.

Виссарион работал не на страх, а на совесть, потому что сам спал возле этой печи длинными ночами. Печь, как давным-давно объяснил раб, долго держала тепло в своих камнях, поэтому дров нужно не так много, а дома всегда тепло, даже осенью. Зимой, конечно, прохладно, но на то есть теплая одежда…

– Он выше и старше тебя, – напомнила Тиудигото.

– Я убью его, – повторил Эйрих.

Вокруг печи собралась вся семья, даже Фульгинс с Афанариком и Мунто. Вторая жена отца, к слову, была на сносях, поэтому скоро ожидается еще один претендент на отцовское наследство. Или претендентка.

– Какое оружие ты выбрал? – спросил Валамир.

– Топор и щит, – ответил Эйрих. – Как предками заповедано.

Его настоящие предки разбирались между собой несколько иначе, но предки в его новой жизни жить не могли без судебных поединков и убивали друг дружку регулярно.

– Уважаю твой выбор, сын, – произнес Зевта. – И Брета отнесется к нему с уважением. Родился как гот, и поступаешь как гот.

– Благодарю, отец, – изобразил поклон Эйрих. – Мне надо подготовить топор и снаряжение…

Снаряжением ему служили кольчуга и шлем римского охранника. Кольчуга была тонкой, с рукавами по локоть, а еще нуждалась в подгонке, ее требовалось укоротить и заузить. Шлем тоже крупноват, но это компенсируется подтулейными ремешками, надежно закрепляющими железный котелок с нащечниками на голове.

Мало надежды на кольчугу и шлем, когда речь идет о топоре, но схватку на мечах Эйрих запросить не мог, потому что тогда бы Вульфа сказал, что у него нет меча и нужно выбирать что-то еще. А топоры есть у всех, и отказаться невозможно.

Завтрашний день будет серьезной заявкой. Вульфа заплатит за дерзость, а Эйрих покажет, что лучше бы с ним начать считаться, потому что он мастер не только лука. Но все это завтра, а сегодня нужно как-то укоротить кольчугу и заточить топор.

Глава седьмая. Род господ

6 августа 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, на площади безымянной деревни

– Есть ли желающие вступить в этот спор между двумя мужами? – спросил старейшина Дропаней.

Бородатый старик, зим сорока, обвел тяжелым взглядом всех собравшихся. Ему, судя по настроению, не нравилась идея, когда двое молодых воинов, едва успев стать взрослыми, тут же решают убить друг друга в поединке под глазами бога. Идея не нравилась еще и отцу Григорию, который считал любые судебные поединки делом богопротивным.

– Христос против, – произнес священник.

Но его слова проигнорировали все. Когда дело доходит до традиций, готы становятся очень принципиальными.

Эйрих вышел в круг. На голове его был римский шлем, дешевый, из тонкого металла, но зато с широкими нащечниками, защищающими уши и часть лица. От прямого удара топором не защитит, но зато не позволит содрать часть скальпа ударами по касательной.

На теле его была римская кольчуга, тонкая, со сведенными кольцами[21]. Плохая работа, тоже дешевая. Зато Эйриху было легче укорачивать и суживать ее. В будущем нужно будет раздобыть что-то получше.

Из оружия – топор, пару лет назад подаренный отцом, а также овальный щит, доставшийся от убитого римлянина. Топор представлял собой боевое оружие: миниатюрная головка с узким лезвием, а также топорище в полтора взрослых локтя. Эйрих тщательно заточил лезвие непосредственно перед поединком, поэтому этим топором можно побрить кого-нибудь, так ответственно подошел он к делу. Можно было не заморачиваться и не портить оружие, но новые топоры у него будут, только если он переживет поединок…

Щит, к слову, был сделан из тонких дощечек, имел овальную форму, обладал железным умбоном и обитой железом кромкой. Было жаль портить такую хорошую вещь, но других щитов у Эйриха не было, тогда как Вульфа притащил с собой целых два запасных. Его ждет разочарование, потому что о смене щитов уговора не было.

Вульфа пришел в кольчуге побогаче, клепаной, с римскими кольчужными наплечниками (видимо, выпросил у кого-то из дружины или выменял на свою долю из трофеев). На голове его яйцевидный готский шлем (этот точно одолжен кем-то на поединок).

– Готовы к поединку? – спросил вождь с улыбкой. – Разойдитесь, начнете по сигналу.

Брета присутствовал в качестве наблюдателя, а распоряжался всем, как положено, старейшина. Вождь зашел обратно в толпу, на лучшее место в переднем ряду. По возбужденному перешептыванию чувствовалось, что люди ждут начала с возрастающим нетерпением.

Эйрих отошел на свою часть площадки, где начал глубоко вдыхать и выдыхать. Это помогает собраться и дольше оставаться бодрым. Он не знал, почему это работает, но применял методику еще в прошлой жизни. Работает – используй.

– Да начнется поединок! – провозгласил дед в украшенной золотой нитью шерстяной тунике серого цвета.

Традиционно первый этап любой схватки – понять, кто перед тобой. Только вот Эйрих уже знал уровень Вульфы, имел представление о его боевом опыте, который отсутствовал, а также доподлинно знал, что Вульфа еще никого не убивал.

Эйриху убивать привычно, поэтому у него есть существенное преимущество. И он убьет, даже если будет возможность не убивать. Потому что нельзя оставлять врагов за спиной. Враги должны быть либо мертвы, либо в кандалах.

Вульфа хотел покружить вокруг Эйриха, чтобы найти слабые места или что-то вроде того, но Эйрих не захотел разводить тут хороводы и сразу же атаковал. Противник едва успел поднять щит, чтобы отразить удар. Но успел, поэтому Эйрих отвел топор и отступил на шаг назад. Вульфа кинулся вперед, не очень умело замахнулся топором, после чего получил пинок по щиту, сбивший атаку.

Все же, они кружили по утоптанной площадке, но Эйрих был более активен и постоянно предпринимал ложные атаки, выискивая момент для смертельного удара. Нехарактерный рисунок боя заинтересовал даже дружинников, стоящих за вождем. Толпа восторженно голосила, видя, что заведомый фаворит поединка явно уступает и, судя по всему, готовился не к такому…

Вульфа понял, что симпатии толпы на стороне сосредоточенного и спокойного Эйриха, поэтому очень необдуманно начал действовать более агрессивно. Он отразил очередной удар щитом, после чего начал сокращать дистанцию, стремясь попасть топором хоть куда-то.

На очередном бездумном ударе Вульфы Эйрих подставил щит под лезвие топора почти под прямой угол, поэтому топор противника зашел в древесину очень глубоко, вследствие чего надежно там застрял. Вульфа выпучил глаза от ужаса, когда понял, что натворил, но, к его чести, не стал пытаться вырвать топор, а отпустил рукоять. Правда, Эйрих всецело воспользовался заминкой, произошедшей до этого, и вертикальный удар поразил левое плечо Вульфы, нанеся страшную рану.

Отступив на пару шагов, Эйрих перехватил свой топор левой рукой, держащей щит, а затем вытащил топор Вульфы. Улыбнувшись впервые за весь бой, он размахнулся и бросил топор в противника. Попал удачно, прямо куда целился, в правую ногу противника. Вульфа закричал от боли, ведь лезвие его топора пробило сапог и разделило ступню на две части. Эйрих не дал ему насладиться всей палитрой ощущений, он подлетел одним рывком, врезал щитом по щиту, повалил неспособную сопротивляться жертву и прервал ее мучения ударом топора в лицо.

Поставив ногу на грудь уже мертвого противника, Эйрих выдернул топор из головы Вульфы и стряхнул кровь. После этого он ожидающим взглядом уставился на старейшину Дропанея. Висела оглушительная тишина.

– Эйрих, сын Зевты, победил! – спохватился старейшина. – Спор разрешен!

Скоротечность расправы, решительность действий Эйриха, разница уровней бойцов – вот комплекс причин, вызвавший ошеломление у зрителей. Протяжно завопила некая женщина в толпе. Возможно, мать покойного Вульфы. Эйриха это не волновало. Он поместил топор в поясную петлю и пошел домой. Толпа почтительно расступилась перед ним. К телу Вульфы подошел отец Григорий, начавший что-то заунывно шептать и креститься.

Для юнца такой поединок был бы грандиозным событием, но для Эйриха в этом не виделось ничего экстраординарного, потому что Вульфа изначально был ему не ровня, это понимали дружинники и даже обычные воины: многие знали, насколько серьезно Эйрих подходил к тренировкам.

Придя домой и сняв с себя пояс, шлем и кольчугу, Эйрих передал их Виссариону, после чего поместил отложенные на пол щит с топором на стойку и пошел на задний двор: необходимо было готовиться к охоте на дичь. Кушать хочется всегда, поэтому охота еще долго будет иметь первостепенную важность.

– Ты куда, Эйрих? – спросила забежавшая домой Эрелиева.

– Нужно добыть дичи, – ответил Эйрих.

– Тебе требуется отдохнуть после поединка, – произнесла сестра. – Давай лучше сходим мы с Валамиром.

Смерть Вульфы ее не расстроила, потому что он ей никогда не нравился. Парень был заносчивым, как сказала Эрелиева вчера вечером. Собственно, он поплатился именно за это. Надо было его убивать? Может, не надо было, но он сам так захотел. Касательно же бесплатных услуг со стороны родичей…

– Не хочу чувствовать себя обязанным, – покачал головой Эйрих. – И я не устал.

Нужно было походить по лесу, выследить зайца или куропатку, параллельно подумать о том, что делать с Хрисанфом.

Пользы от этого римлянина будет много, если применять его с умом, но многого о делах патриция Кастора он не знает. Приказчик – это, как выяснил Эйрих, обычный наемный работник, исполняющий административные функции в имении патриция от лица самого патриция в случае его отсутствия. Он просто не должен был знать много о делах Луция Кастора-старшего, потому что за финансовыми делами следил Филарет, но даже этот раб не был основным счетоводом, поэтому Эйрих слегка переоценил полезность этого мертвого грека.

Хрисанф, кстати, прояснил вопрос с долговыми расписками. Их нельзя просто так прийти и стребовать, потому что они были лишь документальным подтверждением факта займа у патриция Кастора, а возвращение денег происходило на основе более актуальных долговых книг, которые находятся в Константинополе, на руках у самого патриция. И было бы глупо надеяться, что Кастор оставил бы что-то по-настоящему ценное на вилле, которую могут захватить готы.

«Но тут надо понимать, что есть истинная ценность», – подумал Эйрих, идя по лесу.

«О своей жизни»[22] принцепса Октавиана Августа – это та книга, которую Эйрих собирался прочитать первой. Виссарион очень хвалил Августа, называя его величайшим правителем Рима. Эйрих заинтересовался и пообещал себе внимательно изучить все тринадцать свитков, чтобы получше понять этого древнего.

«Деяния»[23] Аммиана Марцеллина – это второй труд, который внимательно проштудирует Эйрих. У него есть всего три книги: первая, вторая и двенадцатая. Это значит, что есть еще минимум девять книг, которые следовало бы найти, если содержание предыдущих книг покажется ему достойным.

Остальные произведения были малозначительными. Была какая-то ерунда – «Начала» некоего Евклида. Если будет нечем заняться, Эйрих возьмется за чтение этого труда, который слишком непонятен и муторен.

«Точка есть то, часть чего ничто, – припомнил он первую же фразу из «Начал» Евклида. – Кто так говорит вообще? Что это значит? Странный грек и писал странно… Еще цифры их…»

Считать Эйрих умел еще в прошлой жизни, причем письменно, чтобы государственные сановники не могли его обмануть. Он даже устраивал своеобразную проверку новых сановников, которым сообщалось, что великий хан не умеет считать и его нужно научить. Поначалу он действительно учился, а затем сам мог проверить кого хочешь…

Естественно, цифры были другими.

«Цифры римлян – это какое-то безумие, – подумал Эйрих, вспоминая уроки Виссариона. – Если единицы и десятки считать легко, то что с сотнями, тысячами? Плохо все. Мусульманские лучше».

Но наконец-то он увидел признаки зайцев. Подняв темно-зеленые шарики помета, Эйрих рассмотрел их внимательно: заяц-русак, причем сделал он это дело совсем недавно, возможно, он рядом, смотрит на то, как Эйрих трогает его дерьмо.

Двигаясь тихо, охотник внимательно смотрел на траву, выискивая свежеощипанную, а также формируя общую картину движения зайца.

Шли минуты, картина никак не складывалась, Эйрих держал стрелу на луке и был готов начать движение к цели, но тут сама цель, не подозревая об опасном интересе к себе, неспешно вылезла из-под куста, жуя какую-то траву. Выстрел.

Эйрих был удивлен, конечно, но в то же время очень рад, что не пришлось долго искать себе ужин. Подняв предсмертно дрыгающего лапками зайца с травы у куста облепихи, он сломал тонкую заячью шею и извлек из тушки стрелу с кремневым наконечником. Металлические наконечники он берег для людей.

С философским видом ходить по лесу и размышлять о высоких науках и мысленно хулить римские цифры, увы, ему не удалось. Заяц слишком рано позволил найти себя, поэтому придется Эйриху возвращаться домой.

А дома ему предстоит тренироваться с луком, потом читать, пока солнце не зайдет, а затем спать, чтобы утром снова идти на охоту. Зерна у них на год вперед хранится, а вот мяса не хватает.

«Скот бы завести, а еще лошадей…» – мечтательно подумал Эйрих, двигаясь в сторону деревни.

19 августа 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, г. Константинополь, Большой дворец

– …тебя есть другие люди, Антемий! – твердил комит священных конюшен Иоанн. – Почему я?

Он так привык к жизни во дворце, что перспектива отправиться в Паннонию, пусть и во главе крупного отряда, его пугала. До икоты и нервного поноса. И последнее не было шуткой, потому что Иоанн перед приемом у консула три раза ходил в отхожее место, а за ночь до этого икал. Все потому, что Антемий сформулировал тему приглашения на аудиенцию как «Обсуждение отправки патриция Иоанна Феомаха, комита священных конюшен, в Паннонию».

– Такова воля императора, – развел руками довольно улыбающийся консул.

– Но почему? – вопросил Иоанн. – Почему не кто-то еще? У нас больше нет никого, кто может договориться с готами?

– Так там не договариваться надо, – ответил консул. – Надо сделать так, чтобы количество набегов сократилось.

– Тогда мне нужна армия, – уверенно заявил Иоанн.

– Думаю, ты понимаешь, что армию тебе никто не даст? – грустно усмехнулся Антемий.

Иоанн и не надеялся на армию, потому что времена неспокойные, и Антемий не доверяет шахиншаху Йезигерду I, ставшему настолько миролюбивым и терпеливым к христианам, что невольно ожидаешь подвоха… А готская проблема требует отвлечения значительных сил, ведь их войско, по разным данным, насчитывает от десяти до пятнадцати тысяч воинов. Это потребует отправки трех-четырех легионов. Откуда и за чей счет?

Ситуация безвыходная, это понимал даже Иоанн, хоть отношение к военному делу имел весьма отдаленное, с головой уйдя в дворцовые интриги еще в юности. А ведь есть еще готы в Малой Азии, в Константинополе…

Несколько тысяч готов истребили в резне, учиненной простолюдинами семь лет назад. Это было во времена, когда Гайна, известный военачальник, родом из готов, поднял мятеж и пытался захватить власть в империи. Но жители Константинополя не позволили попрать честь империи и вырезали всех мятежников, а Гайна был вынужден бежать за Дунай. С ним были остатки его армии, которые были разбиты гуннами. Засоленную голову мятежника доставили в Константинополь. Иоанн лично видел ее.

Сейчас все несколько иначе. Готы окончательно потеряли страх и ни во что не ставят империю, императора и вообще римлян. Их давно следовало поставить на место, да… Но почему именно он?

– Выезжаешь на следующей неделе, – произнес консул Антемий. – Любыми доступными способами замедли или останови набеги. Если вернешься несолоно хлебавши, сразу готовься к почетному посту где-нибудь в Египте…

Приказы консула обсуждать бесполезно. Что-то скажешь против, это вмиг будет донесено до императора, который всегда делает, как говорит Антемий. И тогда Иоанн быстро посчитает, что ссылка в пески Египта – это божья благодать. Тем более добрые языки донесли до императора, что Иоанн когда-то путался с его покойной женой, а еще добавили, что Феодосий – это сын Иоанна, то есть бастард незаконный.

«Было-то пару раз… пару десятков раз… – подумал Иоанн с отчаяньем. – Но кто с ней только не путался! Гвардейцы через одного с ней ночевали! Один, точно знаю, наведался к императрице, когда Аркадий был на воскресной молитве в соборе!»

Несправедливая молва сделала его практически единственным виновником этой грязной многолетней истории, с чем Иоанну теперь приходится жить и терпеть пересуды придворных, враз ставших благочестивыми и целомудренными.

«Мрази лицемерные», – со злостью подумал Иоанн.

– Даю тебе в распоряжение центурию палатинов из германской ауксилии, – произнес Антемий. – Будут тебе защитой и весом в глазах готов. Говорят, они боятся германцев.

– А если меня убьют? – спросил Иоанн.

– Если убьют, то жди меня на суде Христовом. Я, если успею, расскажу тебе, сумел ли отомстить, – улыбнулся консул.

Ясно было, что Антемию плевать, что станет с Иоанном посреди готов. Зарежут ли, запытают или сожгут – у консула даже аппетит не испортится. Комита списали и больше не котируют в расчетах придворных интриг… Но можно вернуться со славой усмирителя готов, и это изменит все. В общем, для начала надо что-то придумать.

Больших денег у него нет, личная армия отсутствует, земель, которые можно пообещать взамен ненападению, тоже нет. Ему нечего предложить им, ни богатств, ни страха, ни ложных надежд…

Остается только типично грязная римская интрига. Варвар может быть сколько угодно силен на поле боя, но в интриге он редко опаснее ребенка. Этим можно и нужно воспользоваться.

Иоанн ободрился, начал обдумывать в общих чертах прорисовывающиеся идеи…

– Можешь идти, – сказал консул. – И не вздумай даже бежать. Это будет означать, что ты изменил верности императору, и тебе нигде не укрыться от праведного возмездия.

– Не оскорбляй меня сомнением, – попросил Иоанн, вставая с неудобного дубового стула. – До встречи.

– До встречи, Иоанн, – кивнул ему на прощание Флавий Антемий.

8 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, на площади безымянной деревни

Когда пошел первый снег, готы удивленно повыходили из своих жилищ. Эйрих в это время возвращался с проверки силков, с тушкой куропатки за плечом.

Снег ранней осенью его не удивил, потому что в его родных степях бывало и не такое. Но он считал, что это не к добру. Ранний снег никогда не бывает к добру.

– Где отец? – спросил Эйрих, зайдя в дом.

– Он ушел к вождю, господин, – ответил Виссарион, чистящий брюкву.

– По какому делу? – насторожился Эйрих.

Сегодня Зевта должен был сидеть дома и отдыхать, у них с Эйрихом договор: отец не пьянствует пять дней в декаду, а сын все эти дни добывает ему по кролику или куропатке в день. Вместе с этим они тренируются в воинском деле, потому что Зевта был впечатлен боевыми навыками сына, хотя никогда его особо не готовил. Отец из него – как из замороженной грязи стрела, по мнению Эйриха, который в прошлой жизни был образцовым наставником и воспитателем для своих детей.

Вместе с Зевтой к тренировкам подключились Валамир, Видимир и Афанарик. Для троих братьев Эйрих стал неоспоримым авторитетом на воинской стезе, потому что отец-то уже давно ходит в набеги, а Эйрих же тут все время был, почти ничем от них не отличался, только странно себя вел и вообще был какой-то не такой… И тут успех в набеге, к нему прислушиваются вождь и отец, а потом он Вульфу на поединке зарубил, и это была заявка на титул самого славного сверстника, а также доказательство того, что если усердно тренироваться, то можно стать таким же.

Только вот Эйрих не видел перспектив в своих братьях. Не воины они, как бы им там ни казалось. А вот перспективной, к его удивлению, оказалась Эрелиева. Она разительно отличалась от сверстниц, стреляла из лука лишь чуть хуже Эйриха, сама уходила в лес и тренировалась там с настоящим боевым топором, раздобытым невесть где. Возможно, украла, возможно, выменяла на что-то…

Эйрих с предубеждением относился почти ко всем женщинам, причем имел на то основания: в степи женщины не значили практически ничего, за редким исключением. Для Темучжина такими исключениями стали его мать Оэлун и жена Бортэ. Они имели на него влияние, он никогда бы не смог поднять на них руку и даже не помышлял о том, чтобы от них избавиться. Матери он был обязан и любил ее, а вот Бортэ… Первая его жена была особенной женщиной. Она обладала волей, какую не проявляли иные мужи, а еще умела мастерски интриговать…

«Я только допускаю, что казнил некоторых своих младших жен совершенно не по делу… – подумал Эйрих, выходя из дома. – Никогда не забуду ту грызню в ставке, развернувшуюся из-за взятия мной в жены меркитки Хулан…»

Эту жену Темучжин получил в качестве дара от вождя меркитов Дайр-Усуна. Хулан была дочерью вождя, поэтому такой щедрый жест был воспринят как акт примирения и нешуточная возможность для мирного сосуществования. Но надежд этот брак не оправдал, поэтому меркиты в конце концов были уничтожены.

«И поделом им, неблагодарным собакам…» – подумал Эйрих с застарелой ненавистью.

Хулан дала ему двоих сыновей, которые показали себя с лучшей стороны. Но все равно основная масса женщин в степи – это вещи. Некоторые женщины доказывали делом, что достойны большего, но большинство так и влачили свое существование как приложение к мужчинам. Ведь так удобнее и проще.

У готов, собственно, положение вещей отличается не сильно. Правда, в древних мифах, рассказываемых Тиудигото детям перед сном, были сведения о девах-воительницах, сокрушавших своих врагов, как мужчины. Эйрих считал это брехней, потому что ни одна женщина не устоит в схватке против крепкого воина, но сказки на то и сказки.

Впрочем, если Эрелиева не окажется пустышкой, он позволит ей быть лучницей в собственном кешике. Это, во-первых, может послужить поводом для расхождения молвы о его славном воинстве, во-вторых, хорошие лучники в этих краях на дороге не валяются, а в-третьих, родичи Эйриха должны быть не такими, как все, не хуже, а лучше остальных.

«Род господ, вне сословий, но над ними, – сформировалась в голове Эйриха концепция. – В этом точно что-то есть».

У кого-то возник бы вопрос: хочет ли Эрелиева становиться пресловутой девой щита? Но это неправильно поставленный вопрос. Правильный звучит так: как скоро она начнет умолять Эйриха взяться за ее обучение ратному делу?

Римляне устраивают гладиаторские бои, где участвуют и женщины в том числе. Октавиан Август в своем труде осуждает данное явление, но не запрещает законом.

«Все-таки странные люди эти римляне», – подумал Эйрих, вспомнив об этой двойственности.

Вспомнив «О своей жизни» Октавиана, Эйрих невольно вспомнил и «Деяния» Марцеллина. Если первый изъяснялся на максимально простой и понятной латыни, то последний использовал такую витиеватую форму, что у бедного мальчика спотыкался мозг, а иногда полностью отключался от труднопонимаемых формулировок, глядя на которые, даже Хрисанф и Виссарион лишь недоуменно разводили руками. Вот так никогда нельзя писать, никому от этой витиеватости не станет лучше, зато написавшего возненавидят всюду, от Геркулесовых столбов до крайних степей Сарматии… Последнее – это фраза из «Деяний», которую Эйрих решил использовать, когда надо будет описать что-то протяженное.

Думая об этом и клятвенно обещая, что заставит себя вновь сесть за «Деяния» сегодня же, за несколько часов до заката, Эйрих дошел до жилища вождя, расположенного рядом с бражным домом. Видимо, тот не любит далеко ходить.

Возле жилища стояли диковинного вида телеги, а также пара десятков… римлян. Эйрих сначала ненавязчиво замедлился, а затем остановился. Он отсутствовал в деревне всего часа три, а тут появились римляне, свободно беседующие на своем наречии и посмеивающиеся над своими шутейками.

Взглянув на бражный дом, он разглядел за бычьим пузырем, натянутым на окно, многочисленные силуэты. Неизвестно, что делать с римлянами, но они ведут себя так, будто все происходящее в порядке вещей и ничего экстраординарного не происходит. Эйрих решил, что прежде смелых действий нужно разобраться в происходящем.

Так как он молодой дружинник, он свободно вхож в бражный дом, поэтому парень смело зашагал к входу и наткнулся там на подвыпившего мужика в пластинчатых доспехах.

– Дай пройти, варвар, – приказал мужик.

Эйрих уступил ему дорогу, но хорошо запомнил его лицо.

Римлянин не стал уходить дальше трех шагов и начал справлять нужду прямо на стену бражного дома. Случись такое в его ставке в прошлой жизни, Темучжин приказал бы всыпать этому подонку сотню плетей. Испражнения вызывают болезни, он это знал от сводного брата и шамана Тэб-Тенгри, который услышал это от проезжего арабского ученого, изучающего встреченные на своем пути народы. Тэб-Тенгри говорил, что араб был очень мудрым, поэтому оснований не доверять его словам не было. С тех пор в ставке Темучжина нельзя было справлять нужду где попало, и это действительно снизило количество заболеваний болезнями живота, а кишечные лихорадки, частые гости всех стойбищ, перестали посещать его ставку совсем.

Пусть с шаманом у Темучжина не сложилось нормальных отношений, ведь он начал грести власть под себя, но нельзя было отрицать мудрость Тэб-Тенгри. А еще он был прожженным интриганом. В итоге его интриги его же и погубили…

Войдя внутрь, Эйрих увидел дружину, сидящую за длинным столом, а также римлян, пьющих вино и мед из рогов для дорогих гостей вождя. Что-то явно идет не так.

– Эйрих! – пьяно заулыбался увидевший его Брета. – Садись и выпей с нами! Я приказываю тебе!

Мальчик прошел к столу и сел рядом с одним из римлян. Отец сидел на противоположной стороне стола и, судя по всему, не прикасался к алкоголю: у них уговор, он действует даже в особых случаях. Зевте не нравилось, что он не пьет, когда все пьют, но он держал свое слово, так как знал, что Эйрих узнает и будет меньше уважать отца. А это смертельный позор, когда сын не уважает отца за неисполнение соглашений.

Эйриху передали кружку с алкоголем. Он принял ее, но поставил на стол перед собой.

– Малец! – возмутился Брета. – Эти люди пришли издалека, надо уважить их!

Но Эйрих отрицательно покачал головой. Его отношение к алкоголю прекрасно известно.

– Тогда иди сюда и поговори с нашим новым другом! – приказал Брета, решивший не давить на мальчика, которому действительно рановато пить, как полагается взрослому мужику. – Эй, ты, Герих, переведи своему господину, что у меня есть человек, который свободно говорит на римлянском!

Эйрих подошел к вождю и увидел римлянина, обряженного в шелка. Перед глазами будто молния сверкнула. Точно такие же шелка он видел у китайцев…

«Китай здесь есть!» – сделал он скоропалительный вывод.

– Откуда у тебя эта ткань? – спросил Эйрих, указав на тунику чужеземца.

– Для начала, юноша, представься, – нахмурил брови римлянин.

– Эйрих, сын Зевты, – ответил юноша. – А ты кто такой?

– Иоанн, сын Михаила, – в его стиле ответил римлянин. – А эта ткань… Ее изготавливают величайшие мастера в далеком-предалеком царстве Серике. Ты, вестимо, не знаешь, где это… Серик расположен за варварскими степями, варварскими реками, варварскими озерами, морями и горами, в месяцах пути на восход…

Изъясняется этот Иоанн почти как Марцеллин, то есть уже вызывает у Эйриха мучительную головную боль витиеватыми формулировками.

«Почему люди не могут писать и говорить, как принцепс Октавиан?» – подумал он с досадой.

– Вижу, ты ничего не понял, – хмыкнул Иоанн недовольно. – Не печалься. От многих знаний многие печали…

На вид Иоанну было зим двадцать пять, может, тридцать, если судить по слегка усталой коже лица. Имеет лишний вес, небольшой, но его никак не компенсируют выдающиеся мышцы, как оно присуще воину. Иоанн – не воин, потому что у него жир да кости, он рыхлый и, скорее всего, хилый. О росте сказать что-то сложно, он ведь сидит, но сидел он ниже Бреты, а вождь – это не самый высокий человек у них в деревне. Волосы Иоанна каштановые, курчавые, растительность на лице наголо выбрита, нос с горбинкой, глаза карие и настолько хитрые-хитрые, что Эйрих боролся с желанием достать нож.

– Я прекрасно понял тебя, римлянин Иоанн, – покачал головой Эйрих.

– Откуда ты знаешь латынь? – поинтересовался римлянин.

– Выучил, – не стал давать развернутого ответа Эйрих. – Ты что-то хотел спросить у нашего вождя?

– О, нет-нет, я уже все, что надо, спросил через Гериха, моего переводчика, – заулыбался Иоанн, а затем встал со стула и поднял рог. – Сейчас мы празднуем, мальчик! Садись и выпей за здоровье императора и наше благополучие!

Глава восьмая. Бойтесь ромеев, дары приносящих

8 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

– Скажи вождю, что мы хотим заключить мир со всеми готами разом! – пьяно произнес Иоанн. – Император очень благосклонен к вашему народу и гордится теми готами, которые служат в его легионах! Нам только-то и нужно, что наладить взаимопонимание, чтобы больше не случалось нелепых недоразумений! Губернатора, который устроил вам голод, я казню. Лично! Император наделил меня полномочиями карать всех, кто своими действиями осквернял репутацию империи в глазах ценных союзников!

Эйрих, без особой на то охоты, перевел экспрессивные слова римлянина. Стелил он очень мягко, будто нет между ними больше никаких многолетних конфликтов и недоверия. Будто все это может решить один-единственный человек, настроенный на исправление давней несправедливости.

– Дригкай! – выкрикнул вусмерть пьяный Брета.

Воины и дружинники заорали что-то неразборчивое, но восторженное, после чего опрокинули в себя содержимое своих рогов.

Эйрих чувствовал, что хмелел просто от присутствия рядом с этими людьми, от вдыхания одного воздуха с ними. Пили они привезенное римлянами крепленое вино, а также местные мед и брагу.

Как-то случайно он увидел способ приготовления браги. Ячмень, на который приходится половина всех посевов, обжаривали на бронзовых сковородах, после чего помещали в каменную бочку, в которой было бронзовое дно и костер под ним.

– Великий вождь! – заговорил Иоанн, приняв обновленный рог с самой лучшей медовухой. – Мы просто обязаны сообщить всем остальным вождям о том, что император настроен на мир и готов простить ваши грехи перед ним, а вы в ответ удовлетворитесь карой над всеми, кто грешил перед вами! Во славу мира и дружбы!

– Дригкай!!! – синхронно воскликнули все присутствующие, даже римляне.

Эйрих поморщился и начал переводить слова Иоанна. Видно, что общий язык с «варварами» он налаживать умел, как и втираться в доверие…

– Ти-и-и-ир… – протяжно запел Ниман Наус.

– Да-а-а-а! Давай, Ниман! Да-а, да-а-а!!! – заорали в его поддержку воины и дружинники.

Атмосфера потеряла даже призрачные намеки на статус деловой, все более напоминая повальную пьянку.

Наус сделал мощный глоток из рога и продолжил:

– Тир!!! Вотанссон!!! Защитник человечества!!!

– Иди навстречу судьбе-е-е!!! – слитным хором поддержали его остальные дружинники. – Твоя участь ждет!!!

Зевта тоже орал слова песни, но немного грустно, потому что не участвовал в распитии хмельного, и накал страстей у него был не совсем тот.

– Тир!!! Вотанссон!!! Защитник человечества!!! – повторил Наус.

– Иди навстречу судьбе-е-е!!! – проорали остальные дружинники. – Рагнарек ждет!!!

Отец Григорий, присутствующий на этой пьянке, неодобрительно качал головой, но не предпринимал попыток прекратить языческое безобразие. Христос здесь не властен, потому что пьяные дружинники могут и пришибить за хуление богов, в которых они, несмотря на утверждения готского епископа, все еще верят.

Эйрих сидел с постным лицом. Ему не нравилось собственное невольное участие в этом сомнительном мероприятии, что не ускользнуло от внимания отца Григория. Римлянам же было все равно, они пьянствовали, не уступая в этом готам. Только вот Эйрих отметил, что далеко не все воины римлян являются римлянами. По лицам было видно, что для некоторых из них готы гораздо ближе, чем «цивилизованные люди».

Дослушав довольно простенькую песню до конца, чтобы окончательно убедиться в отсутствии необходимости переводить что-то Брете, Эйрих вышел из-за стола и направился на выход.

Свежий воздух ударил в голову. Эйрих с облегчением вздохнул и направился домой.

– Эйрих! – окликнул его голос отца Григория.

– Да, святой отец? – развернулся мальчик.

– Ты, я вижу, проявляешь истинное благочестие, – подошел к нему священник. – Мне отрадно видеть, что твоя вера во Христа крепка.

– Бог один, остальные боги ложны по своей природе, – уверенно высказал Эйрих свою точку зрения по этому вопросу.

– Это божья благодать – узнать, что вера наших молодых дружинников крепка! – обрадованно воскликнул изрядно выпивший отец Григорий. – Завтра приходи в часовню, я буду рад поговорить с тобой о Христе!

Эйрих не нуждался в прояснении каких-то там религиозных вопросов, но на отца Григория у него имелось несколько далекоидущих планов.

– Приду с утра, перед охотой, – кивнул он. – Пейте больше воды и меньше хмельного, святой отец.

– Не учи меня проповеди читать, Эйрих! – укорил его отец Григорий. – Но ты прав, чрезмерные возлияния оскверняют рассудок…

Священник ушел к себе домой, а Эйрих, неопределенным взглядом посмотрев на охраняющих телеги римлян, откровенно скучающих от бездействия, направился в лес.

– Господин! – догнал его Виссарион.

Мальчик уже прошел примерно тысячу двести шагов по лесу, держа путь к первому силку.

Раб не чувствовал себя в безопасности в лесу, поэтому нервно оглядывался по сторонам: он был наслышан о волках, из-за чего старался даже не выходить из дому по ночам.

– Что? – развернулся Эйрих, услышавший своего преследователя шагов за семьсот.

– Вас зовет госпожа Тиудигото, – ответил Виссарион.

– Что ей надо? – спросил Эйрих. – Я вообще-то не просто так иду в лес.

– Она, судя по всему, хочет узнать о том, что происходит в бражном доме, – ответил Виссарион.

– И ради этого послала тебя за мной? – слегка удивился Эйрих. – Нет, пусть подождет. А ты прогуляешься со мной. Проверим силки и обернемся до заката.

Виссарион не посмел ослушаться.

Первый силок сразу же принес дивиденды: полупридушенная лесная куропатка пыталась вырвать черенок силка, разбрасывая своими лапками землю.

Очевидно, что Эйрих за эти годы, достиг большого мастерства в установке силков, поэтому если какая-то лесная дичь все-таки находила силок и соблазнялась приманкой, то ловушка безальтернативно срабатывала. Раньше крупные твари срывались, а вот в прошлом месяце Эйрих принес домой задушенную лисицу. Шкурка ее уже выделана лично отцом. Когда-нибудь накопится достаточно шкур, чтобы можно было выручить за большой набор мягкой рухляди[24] приличные деньги.

Дальнейший осмотр силков не принес никаких результатов: шесть оставшихся еще не привлекли ни одну тварь.

Сейчас Эйрих оставляет силки на целые дни, потому что они стали очень редко давать сбои и, как правило, замыкали петли на шеях жертв, а не как раньше. И если жертва силка удушает себя за полчаса-час, то потом маловероятно, что тело быстро найдут лесные хищники.

Одна куропатка – это тоже мясо и достойное вознаграждение для одного дня. Придется отдать ее отцу, конечно…

– Знаешь что, Виссарион? – спросил Эйрих, когда они уже возвращались в деревню.

– Не знаю, господин, – ответил раб.

– Я хочу, чтобы ты начал писать летопись, – сообщил ему Эйрих. – «Деяния Эйриха». Пока писать почти что не о чем, но начало моей жизни, участие в первом набеге, захват виллы, а также овладение латынью и грамотой – все это уже можно начать записывать. Чистых пергаментов у нас полно, а стол для письма я тебе сделаю.

– Это большая честь для меня, господин, – признательным тоном ответил Виссарион.

– Не лукавь, – пренебрежительно попросил Эйрих. – Это работа, а не честь. Если когда-нибудь мы захватим город, я дарую тебе в нем дом, это будет оплатой за твою работу.

Виссарион с благодарностью поклонился, но Эйрих знал, что думает этот человек. Он, скорее всего, настроен скептически и полагает, что сопляк много о себе возомнил. Время покажет.

– Ты задумывался о том, чтобы взять жену? – поинтересовался Эйрих. – В будущих набегах я могу найти тебе какую-нибудь римлянку.

– Зачем вам это, господин? – спросил Виссарион.

– Просто так, – пожал плечами Эйрих. – Ты верен мне, а те, кто мне верен, не должны жить плохо.

– Вы будете великим правителем, господин, – вновь поклонился Виссарион.

– Я знаю, – ответил Эйрих. – Но будь добр стараться не лизать мне задницу, раб. Твоего положения это не улучшит, я знаю тебе цену, а также знаю цену себе. И еще. Можешь говорить то, что думаешь на самом деле. Я, как ты уже заметил, наказываю тебя за дела, а не за мысли.

– Но зачем это вам, господин? – снова спросил Виссарион.

– Затем, что мне нужен надежный советник, который увидит то, что я упустил, – объяснил Эйрих. – Хрисанф недостаточно надежен, братья мои слишком туповаты, на сестру у меня другие планы, а вот ты… Ты достаточно умен и внимателен, чтобы подмечать то, что может ускользнуть от моего взора. Если покажешь себя очень полезным, будь уверен, что в рабах тебе прозябать недолго.

Виссарион думал недолго. У него было чутье на судьбоносные моменты.

– Я не подведу вас, господин, – ответил раб.

– Я в тебя верю, – усмехнулся Эйрих. – Но помни: предательство приведет тебя к участи, что хуже, чем смерть.

Виссарион уже давно знал Эйриха, но ни разу не слышал, чтобы тот шутил. Эйрих вообще никогда не шутил и не смеялся над чужими шутками или промахами. Это одна из тех вещей, которая делала его странным в глазах окружающих. И раб прекрасно понял, что слова Эйриха следует воспринимать предельно серьезно. Потому что где-то глубоко в подсознании он не воспринимал этого ребенка как ребенка, ведь дети больше времени уделяют развлечениям и забавам, ведь они же дети, а Эйрих…

Раб не встречал таких взрослых, которые с подобной самоотдачей предавались интенсивному труду и тренировкам. Он сам не прилагал и десятой части таких усилий не то что в детстве, а даже во время пребывания в статусе общественного раба…

Они вернулись домой, Эйрих передал куропатку Татию, уже почти смирившемуся со своей судьбой, после чего прошел к Тиудигото, ожидавшей его у очага. Там же сидели Эрелиева и Мунто. Последняя, дочь Фульгинс, была до крайности молчалива. Настолько, что Эйрих думал, что она нема. Но она не нема, просто почему-то очень бережет слова. Или ей нечего сказать.

– Что за римляне в деревне? – с нетерпением спросила мать. – И почему ты так долго возвращался?

– Куропатка сама себя не поймает, – указал Эйрих на добычу в руках Татия. – А римляне – это посланники константинопольского императора. Они пришли якобы для того, чтобы замирить готов с римлянами…

– Якобы? – уцепилась Тиудигото за ключевое слово.

Мальчик уселся перед римской печью, построенной Виссарионом. От очага Тиудигото не отказалась, потому что на костре ей привычнее готовить еду, но против каминуса не выступала, на практике убедившись, что греть дом им гораздо экономичнее и эффективнее.

– Да, якобы, – кивнул Эйрих. – Они говорят красивые слова, но я не понимаю, почему они появились только сейчас. Римляне на юге терпели от нас бедствия в течение всей моей жизни, а посланники прибыли только сейчас. Это странно.

– Может, их император решил, что выгоднее платить нам положенное, чем терпеть убытки? – предположила Эрелиева.

Сестрица всегда верит в лучшее. Возможно, со временем это пройдет.

– Я бы не был так уверен, – вздохнул Эйрих.

Он бы, окажись на месте императора, прислал бы сюда пару-тройку легионов и истребил всех готов, кроме женщин и детей. Последних он, в традиционной манере, измерил бы колесом арбы[25], это самый надежный способ установить возраст. Лицо и кожа могут обмануть, но рост никогда не обманывает, потому что даже взрослый человек настолько низкого роста не представляет угрозы воинам.

Но римляне медлят, практически заигрывают с готами, провоцируя их заходить с набегами все дальше и дальше. Эйриху было плевать, что там подумают простолюдины, но вот знать… Знать должна уже начать задавать вопросы, очень практичные вопросы о целесообразности власти слабого правителя. Если император не может защитить их имущество и жизни силами легионов, может, он не достоин власти?

Эйрих всегда умозрительно ставил себя на место своих противников, чтобы попытаться их понять. Врага легче одолеть, если понимать его лучше, чем он сам себя понимает.

«Война – это битва умов полководцев, а не только сила войск, – вспомнил Эйрих истину, найденную им еще в прошлой жизни. – Кто кого передумает – тот и победил».

И он чувствовал, что ему отчаянно не хватает информации и понимания римлян.

«Надо побыстрее прочитать и перечитать принцепса Октавиана Августа, – сделал он себе зарубку на память. – Хотя Август давно уже разобрался бы с нами…»

– Но тогда чего они хотят? – спросила Эрелиева.

– Не знаю, – признался Эйрих, – но я обдумываю это. Посмотрим, к чему все это приведет…

9 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

Деревянная часовня, увенчанная простым крестом, была тесным помещением, где едва уместится пять-шесть человек. Строили ее тщательно, но с экономией материалов, поэтому стены были из тонких бревен, пусть и тщательно отесанных. На алтаре часовни стояла единственная серебряная чаша, из которой отец Григорий орошал младенцев водой при крещении.

В христианских храмах несторианского толка Эйрих видел красивые иконы, но в этой часовне ничего подобного нет и не было никогда.

– Скажи, как ты пришел ко Христу? – спросил отец Григорий. – Я никогда не видел тебя на проповедях.

– Для того, чтобы к тебе пришел бог, не нужно находиться в каком-то определенном месте, – уверенно ответил Эйрих.

Концепт о том, что не нужно каких-то там храмов, он понял в прошлой жизни, в Хорезме. Тамошние жители были мусульманами и у них фактически не было храмов. Единственный храм их религии находился в далекой Аравии, в городе Мекка. Их мечети – это не храмы, а места для совершения молитв. У христиан же повсюду храмы, даже у кереитов и найманов, христиан-несторианцев, были такие сооружения.

У тенгрианцев, таких, как Эйрих, были священные места, но не было сооружений, где надо было совершать молитвы и поклоняться своему богу. В этом радикальное отличие от христианства и мусульманства. Но здесь о мусульманах никогда не слышали, зато не протолкнуться было от христиан, причем не от арианцев, которых Эйрих еще принимал, а от неправильных, верящих в тройного бога.

– Тогда как ты узнаешь о необходимых ритуалах? – лукаво усмехнувшись, спросил отец Григорий.

– Отец научил, – ответил Эйрих. – Но это неважно. Важно то, что должна быть вера. Если совершать все положенные ритуалы, но без веры, то в них нет никакого смысла. Ты, святой отец, видишь это каждый день.

Отец Григорий недовольно поморщился. Ему не нравилось, как говорит этот малец, но он был прав. Веры у паствы нет. Они почти в открытую поклоняются своим старым богам, особенно когда выпьют хмельного, совершенно не боятся кар господних, а некоторые из них разоряли христианские храмы во время набегов. Пусть это не готские храмы, но они посвящены одному богу…

– Если ты поддержишь меня, святой отец, – заговорил Эйрих. – Я сделаю так, что подчиненные мне готы уверуют в единого бога.

– Что ты понимаешь под поддержкой? – отвлеченный тяжкими думами, спросил отец Григорий.

– Скоро должно что-то произойти, – вздохнул Эйрих. – Что-то нехорошее. Что-то, что я не в силах остановить. Если мы справимся, то надо будет выбирать нового вождя, но уже не просто первого среди равных, а настоящего вождя…

Сказать, что отец Григорий был потрясен – это преуменьшить его истинное изумление. Такие юные мальчики так не говорят. Он молчал около минуты, борясь с внешними проявлениями изумления.

– И кого ты видишь таким, кхм-кхм, вождем? – поинтересовался он, отойдя от изумления.

– Зевту, своего отца, – ответил Эйрих без лишних раздумий. – Он достойный воин и должен хорошо проявить себя у власти, ведь у него есть выдержка.

– Но я могу немного… – с неохотой признался отец Григорий.

– Если бы ты мог много, ты бы не согласился нас поддержать, – едва обозначил улыбку Эйрих. – Но кое-что ты все же можешь…

16 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

Комит Иоанн Феомах торчал в этой варварской деревне уже восемь дней. Вождь Брета оказался достаточно наивным, чтобы купиться на дары и посулы.

Пришлось ограбить собственную виллу, собрать все золото и ценности, а также забрать все бочки дорогого вина, заложенные еще его прадедом, чтобы приехать к готам с щедрыми дарами.

Дорогу до этой деревни, где живет довольно успешный готский вождь, но, самое главное, далеко не самый успешный, подсказали готские мирные селяне, обитающие на границе Паннонии. О Брете ходят разные слухи, дескать, он уважаем в среде вождей, но все равно не самый важный из них. Иоанну нужен был именно такой. Такой, чтобы его впечатлили щедрые дары, а еще такой, чтобы мог собрать у себя в деревне всех окрестных вождей с дружинами.

Да, обещанное замирение с императором прозвучало бы слишком наивно, если говорить о таком в Константинополе, но варвары – это варвары. Брета принял все за чистую монету, что было подкреплено личным даром от Иоанна – он подарил вождю недешевую такую спату, купленную у мастера-кузнеца Алексея, что держит мастерскую на Воловьем форуме Константинополя. Меч был общей длиной в один градус[26], с рукоятью в полтора пальма[27], с навершием в виде позолоченной головы орла. Таких мечей у него двадцать штук. Пришлось продать загородный домик в районе Филопатеона, совершенно без прибыли, за ту же сумму, за которую когда-то покупал, но это даже повезло, учитывая срочность…

Можно было занять у иудеев, но связываться с займами у неверных – это низко и позорно. Тем более что успешное выполнение задания окупит все сторицей. Император не сможет игнорировать тот факт, что Иоанн выполнит важнейшую миссию и спасет страдающих из-за налетов варваров жителей Далмации и вообще всех окрестных провинций. Возможно, с синекурой, то есть слежением за императорской конюшней, будет покончено и ему наконец-то доверят более высокий и важный пост…

Никто из варваров не заподозрил вообще ничего. Разве что тот странный малец…

«Эйрих, вроде бы так его зовут?» – припомнил Иоанн, активно дрыгая при этом тазом.

Сейчас комит находится в доме одной женщины, Ильды. Она овдовела несколько лет назад, как сообщил Герих, гот на службе в палатинской ауксилии. Муж ее либо погиб в лесу, либо сбежал, но это и неважно. За один фоллис она отдалась ему, выпроводив из дома своего сына. Несколько минут спустя, закончив с Ильдой, Иоанн поправил одежду и вышел из дома вдовы.

Его слегка беспокоил этот малец, Эйрих. Судя по его глазам, он понимает гораздо больше, чем остальные. Это странно, почти невозможно, но Иоанну показалось, что хорошо владеющий народной латынью мальчик прекрасно все понимает.

«Ерунда, – отмахнулся от тревожных мыслей комит. – Он слишком мал, а еще он варвар. И вино он не пил потому, что слишком юн».

Сейчас, пока Иоанн просто убивает время, предаваясь развлечениям с Ильдой, в деревне собираются вожди и старейшины окрестных родов. Прибывающим вождям комит дарит спаты, качеством не хуже, чем спата Бреты, а также дарит шелка, драгоценности и редкие тут экзотические яства вроде сушеных фиников из Сирии.

Брета говорит, что в ближайшие дни соберутся все вожди и старейшины, после чего можно будет начинать осуществлять задуманное.

«Скоро я покину эту дыру и вернусь в Константинополь, – мечтательно подумал Иоанн, расплачиваясь с Ильдой. – Триумфа мне не дадут, хотя я этого достоин, но вот овации… Да, я вытребую у Антемия овации…»

20 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

Эйрих, несмотря на то что еще относительно тепло, надел на себя римскую шубу. Это нужно было не для того, чтобы обезопасить себя от простуды и бесславной смерти, а для сокрытия кольчуги, чтобы никто не догадался, что он все понял.

Времени для раздумий и взвешивания всех аргументов было полно, поэтому Эйрих, изначально очень подозрительный человек, окончательно убедил себя, что римляне замыслили недоброе.

Брета хотел ограничиться визитом верховного вождя, который мог бы представить всех окрестных вождей. Для этого римлянам пришлось бы ехать в ставку верховного вождя, что находится на Дунае. Но Иоанн настаивал на том, чтобы вожди собрались именно здесь, в их деревне. Мол, она очень удачно расположена поблизости к римским землям, чтобы можно было уехать так быстро, насколько это возможно.

Тут бы вождю насторожиться, но Иоанн умело плел интригу, недвусмысленно намекая на то, что общий сбор вождей в деревне Бреты – это повышение статуса вождя до невообразимых высот. И самое паршивое в этом было то, что Иоанн говорил абсолютную правду. В этом и есть высшее мастерство интриги – говорить чистую правду и принуждать ею оппонентов к выгодным себе действиям.

Говорил ли Эйрих о своих подозрениях Брете? Напрямую не говорил, чтобы не лишиться своих крох влияния на вождя. Но он говорил с Зевтой, и отец, к его чести, вопреки опасениям Эйриха, не стал отметать треп мальца, восприняв все его подозрения серьезно. Поэтому отец тоже был в теплой римской шубе, скрывающей кольчужную броню. Отец Григорий же был одет в свой самый просторный балахон, по тем же причинам, что и Эйрих с Зевтой. Отряд наиболее благочестивых христиан из обычных воинов вооружен и ожидает сигнала от отца Григория.

Бражный дом был спешно расширен, наполнен с такой же спешкой смастеренными столами и лавками, чтобы вместить самое большое собрание готов за последние лет десять.

Римляне открыли все привезенные с собой бочки с вином, которое лилось теперь рекой. Из бражного дома доносились громкие разговоры, пьяное пение и остальные звуки веселого времяпровождения.

Эйрих же ждал, стоя за домом Нимана Науса. Зевта пытался говорить с дружинниками, но бедой было то, что они были пьяны непрерывно, без продыху и пауз. Впрочем, это их обычное состояние. Рядом с ним были отец, а также Валамир и Видимир, вооруженные топорами. Пришлось заморочиться с тем, чтобы зайти за этот дом незамеченными, потому что римляне оставили возле бражного дома четверых воинов, бронных и оружных.

Тут тон звуков из бражного дома несколько изменился. Песни прекратились, но поднялись панические крики и предсмертные вопли. Началось.

Эйрих ждал. Раз уж свершилось то, что свершилось, то зачем мешать этому приносить тебе пользу?

Когда крики в бражном доме стихли, Эйрих решил, что пробил час.

– Пора, отец, – произнес он и вышел из-за дома, держа лук наизготовку.

Глава девятая. Благочестивый христианин

20 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

– Готы! – воскликнул римлянин из охранения, увидев Эйриха, вышедшего из-за дома.

Но долго восторгаться открытием римлянин не смог, потому что стрела пронзила ему переносицу и зашла в череп, надежно разрушив лобную долю мозга. Если есть в этом мире мгновенная смерть, то это она.

Отец вскинул щит и побежал к готовящимся его встречать римлянам, но Эйрих выпустил еще две стрелы, каждая из которых нашла свою цель. Зевте осталось лишь добраться до раненых и добить их ударами боевого топора.

Священник повел свою вооруженную паству на штурм бражного дома, из окна которого вывалился окровавленный Ниман Наус. Дружинник поднялся на ноги. Взгляд его был безумным и напуганным. Вслед за ним из окна ловко выпрыгнул довольно улыбающийся бородатый римлянин, в кольчуге под туникой и с кинжалом в руках.

Улыбка сползла с его лица, когда в его сторону двинулась паства отца Григория. Эйрих хотел было послать ему стрелу, но кольчуга все портила, а в голову попасть с такого расстояния нереально. Римлянин резко развернулся, но единственное, чего достиг – дротик попал не в грудь, а в спину. Дротик кинул отец Григорий, проявивший неожиданную прыть и резвость.

– Вперед, дети мои!!! – громогласно скомандовал священник.

Благочестивые христиане, вставшие на защиту племени от козней подлых римлян, бросились на штурм бражного дома, где сейчас происходила бойня.

– Утащите Науса! – приказал Зевта. – Эйрих, держись рядом!

Дружинника, с которым все было явно не в порядке, так как он смотрел на мир, будто впервые в жизни, утащили двое рядовых воинов.

Римляне легко отразили первый натиск верной паствы отца Григория: из ворвавшихся через окна обратно смогли выбраться только двое.

– Заблокируйте двери! – заорал Эйрих.

– Делайте! – согласился с идеей Зевта.

Римляне начали прорыв через парадный вход, чтобы отвоевать себе пространство перед бражным домом, но готские воины были ближе, поэтому массивная дверь, привезенная из набега, была закрыта и подперта обломанным древком копья.

Можно много говорить о готах, об их склонности к хроническому алкоголизму, своеволии и прочем, но никто не может сказать, что они не умеют быстро выполнять приказы. Потому что спустя минуту или около того дверь, в которую тарабанили римляне, была придавлена выкорчеванным из земли тотемом в честь Тира. Это, вероятно, самый лучший день в жизни отца Григория…

В окна лезть римляне не рисковали. Да и сколько этих окон? Через шесть не самых удобных выходов, у каждого из которых стоит по четыре-пять воинов с копьями, особо не повоюешь.

Эйрих видел, что да, ворваться и перебить римлян готам не удалось, но такой цели он и не ставил. Такую цель ставил Зевта, который, по соглашению с отцом Григорием, был лидером их отряда. Идея Зевты заключалась во внезапном прорыве, закреплении успеха добавлением еще большего числа воинов, а затем должно было последовать методичное уничтожение римлян, всех до единого.

Но Эйрих, который наблюдал за римлянами все это время, прекрасно понимал, что это не набранные с окраин степей новобранцы, а опытные воины, умеющие воевать и убивать. Даже храбрейшие и опытнейшие из рядовых готских воинов им не ровня, поэтому у решительного прорыва внутрь не было ни единого шанса.

Зевту можно было понять: ему хотелось спасти как можно больше дружинников, если там вообще кого-то можно было спасти, чтобы эти дружинники, видимо, из чувства благодарности, пошли под его руку. Но это было настолько маловероятно, что даже сам Зевта в это не особо верил. Поэтому и не слишком спешил начинать бой, следуя идее Эйриха.

Теперь, когда в бражном доме больше нет никого ценного…

– Начинайте! – крикнул Эйрих.

– Да, катите телеги! – еще громче крикнул Зевта.

Все-таки отец в первую очередь воин, а уже потом командир. Он никогда в жизни никем не командовал, поэтому даже у Науса больше опыта в руководстве воинами. Зато Эйрих командовал таким количеством людей, что Зевта не встречал за всю свою жизнь…

Телеги с влажным сеном, политым маслом, были подкачены к четырем из шести окон. В дверь римляне долбиться перестали, но из окон выходить даже не пытались.

– Поджигай! – скомандовал Зевта.

Идея с выкуриванием римлян была подана Эйрихом, потому что Зевта и отец Григорий ума не могли приложить к выработке эффективного средства для принудительного изгнания врагов прямо на острые копья.

Сено сначала затлело, потом загорелось масло, и началось. Белый дым заклубился вверх, но слабенький ветер начал гнать его внутрь бражного дома, откуда очень скоро начал доноситься частый и сдавленный кашель.

«Как долго человек может дышать едким дымом?» – с любопытством подумал Эйрих.

Практика показала, что недолго.

– А-а-а-а, кха-хка!!! – с яростным кличем, а затем кашлем вылетел из окна первый римлянин.

У Эйриха было подозрение, что из настоящих римлян в этом отряде только один Иоанн, а остальные близкородственны готам, потому что уж больно легко они начали почти правильно говорить на готском…

Первый смельчак был нанизан на копья и слаженно опрокинут чуть в сторону. Но дальше повалили остальные римляне, массово, но не слаженно, потому что видимость в бражном доме, вероятно, практически никакая.

Воина, надышавшегося дымом и лишенного им сил, убить гораздо проще, какой бы он ни был опытный или сильный. Римляне, выпрыгивающие из окон, гибли один за другим, лишь изредка умудряясь ранить или даже убить кого-нибудь из готских воинов. Сейчас у Эйриха есть шестьдесят бойцов, но могло быть семьдесят два, если бы не амбициозный план Зевты…

«Жаль, что я не могу немного ускорить время, – подумал Эйрих, – чтобы побыстрее перестать быть сопляком, не воспринимаемым никем всерьез…»

Будь у него полная власть над этой неполной сотней, лишних потерь бы удалось избежать. Жалко ли ему этих людей? Как людей – не жалко. А вот как воинов…

Отец Григорий истово крестился, шепча слова молитвы. Вероятно, молится за успех дела.

Методичное истребление римлян было несколько омрачено тем, что кто-то из них забрался на крышу и вылез из соломы. В готов внизу полетели дротики. Эйрих, не желающий терять еще несколько воинов совершенно зазря, вскинул лук, взял прицел и выстрелил.

Стрела врезалась в наплечник римлянина, бесполезно упав на солому. Мальчик не расстроился, потому что понимал, что такое бывает, это жизнь. Римлянин, не ожидавший такого поворота, исчез в соломе крыши.

Некоторое время спустя римляне перестали хаотично прыгать из окон. Возможны были два варианта: притерпелись к дыму или готовят какую-нибудь пакость…

– Сдавайтесь! – крикнул Зевта. – Я обещаю вам жизнь!

Тишина стала ответом.

– Или мы подожжем бражный дом, и вы сгорите заживо! – предупредил отец римлян. – Даю вам шестьдесят ударов сердца! Если не выйдете без оружия, бросим факел на крышу, и вы сгорите!

– Надо сжигать их сразу, – неодобрительно сообщил ему Эйрих. – Ты только что лишил нас преимущества внезапности.

– Что ты такое говоришь? – поморщился Зевта. – Ты сам говорил Брете, что можно выменять ценных римлян на золото и серебро…

– Этих надо убивать, – покачал головой Эйрих. – Иначе родичи убитых дружинников не поймут нас.

– Ты прав, конечно… – после небольшого обдумывания слов сына, ответил Зевта. – Эх, а я-то больше надеялся на Валамира… Но вон оно как оказалось… Подождем, что решат римляне, после чего подожжем.

Но римляне не стали ждать собственного сожжения, а пошли в слаженную атаку из восточных окон. Первые полезшие, естественно, погибли, а вот остальные сумели оттеснить копейщиков назад, но затем увязли в схватке с усилительными десятками, оставленными на случай подобного прорыва. Это тоже идея Эйриха, но Зевта ее присвоил, выдав воинам за свою придумку. Эйриху не жаль, потому что Зевта – это его прикрытие и способ закрепиться во власти в будущем.

Не став тратить время зря, мальчик пробежал на заранее выбранную позицию и вновь вскинул лук. Римляне отвоевали себе немного пространства, потому что их выбралось человек двадцать, поэтому Эйрих мог открыть стрельбу с минимумом риска задеть своих.

Результаты стрельбы оценить трудно, но он слал стрелы в толщу стремящихся вперед воинов, пытающихся продавить хаотичный строй готов. Какие-то плоды стрельба Эйриха все же давала, потому что некоторые римляне в толще все-таки падали под ноги соратникам. Но, однако, основную лепту в погибель римлян вносили топоры воинов.

Дерзкая и скоординированная контратака римлян была провалена, и это поняли стоящие позади воины, начавшие залезать обратно в окна. Зато они сумели опрокинуть телеги, поэтому задымление в бражном доме начало снижаться.

«Если бы я этого не предвидел, ха-ха…» – подумал Эйрих с чувством превосходства.

Еще четыре телеги с сырым сеном, облитым маслом, ждут своего часа за домами.

– Прикатите еще! – приказал Зевта.

– Думаю, лучше спалить их там, – произнес Эйрих.

– Пусть задыхаются и теряют людей, – покачал головой отец.

– Мы тоже теряем, – вздохнул Эйрих. – А подпалив крышу, мы убьем их очень быстро.

– И сожжем брони, оружие, ценности? – резонно спросил Зевта. – Нет, мы их задушим дымом и перебьем постепенно…

Когда Зевта хочет быть не просто вождем, а богатым вождем, Эйрих думает на два шага вперед: им надо будет жить завтра и послезавтра. А если послезавтра соседи придут забрать все, что у них есть, а выживших сегодня воинов окажется недостаточно для защиты? А если римляне пришлют кого-то мстить? Встречать их в богатых доспехах и с дорогим оружием? Но резон в словах отца Эйриха был, этого не отнять. Для завтрашнего и послезавтрашнего дня ценности и оружие с бронями не повредят…

Дым от новых телег повалил по-особому густо, но римляне уже не решались выбираться наружу, на верную смерть.

– Мне поджигать или нет? – подошел к отцу и сыну Хумул.

Бедняга больше не мог стрелять из лука, потому что волки отгрызли ему указательный и средний пальцы на правой руке. Он пытался удерживать тетиву безымянным пальцем с мизинцем, но точность стрельбы стала неприемлемо низкой. Он больше не охотник, да и воин из него так себе, но он все еще отличный следопыт, поэтому может быть полезен в набегах. Только на это он может рассчитывать.

– Мы не будем их сжигать, – ответил Зевта. – Вытравим дымом, а потом добьем. Но пусть думают, что мы можем поджечь их в любой момент…

– Сдаемся! Не стреляйте! – высунулся из соломы римлянин, говорящий на готском.

– Выходите без оружия! – велел ему Зевта. – Воины, если у римлянина не будет в руках оружия, не убивать!

Постепенно из окон вылезали римляне, невооруженные и задыхающиеся. Последние из них буквально выползали. Их собрали на деревенской площади и посадили под охрану, начав освобождать от броней.

– Потушите телеги, – приказал Зевта.

Когда были потушены и откачены телеги, готы стали сразу же врываться в бражный дом. Надо было подождать, пока рассеется дым, а затем уже осторожно проверять помещения на предмет самых хитрых римлян и выживших готов…

Всего было взято пленными девятнадцать римлян, которых ждала страшная участь…

– Заходим! – приказал Зевта, почувствовавший вкус победы.

Все складывалось великолепно для него: из дружины есть только Ниман Наус, но он ранен и может не дожить до завтра, а в остальном в живых остались лишь обычные воины. Были, к слову, и те, кто не участвовал в отражении попытки захвата деревни, предпочтя отсидеться дома. К этим будет совершенно другое отношение.

Отряд из двадцати воинов, возглавляемых отцом, ворвался в бражный дом и начал обследование места побоища.

Эйрих терпеливо ждал, не рискуя лезть в явно небезопасное место. Из здания иногда доносились предсмертные вскрики, а также мольбы о милосердии, оканчивающиеся очередными предсмертными вскриками.

Среди пленных обнаружился также и Иоанн Феомах, бледный и потерянный. С этим можно будет очень многое обсудить, с пристрастием…

Зачистка здания прошла без нареканий, и довольный ходом событий Зевта вышел из бражного дома, сжимая в правой руке римскую спату, украшенную головой орла.

«А ведь у них могло все получиться… – подумал Эйрих. – Если бы мы ничего не подозревали и жили обычной жизнью, не готовясь к чему-то подобному, они бы вышли из бражного дома, после чего начали резню по всей деревне. И никто бы их не смог остановить. План простой и надежный».

Опыт прошлой жизни подсказывал Эйриху, что зачастую только такие планы и срабатывают. Но все пошло не по плану римлян, и они заплатят за это жизнями.

Эйрих подошел к пленным и с любопытством уставился на Иоанна.

– Неожиданно… – сиплым голосом прошептал римлянин. – Надо было тихо придушить тебя в самом начале…

– Надо было, – не стал спорить Эйрих. – Но ты не придушил. Будешь смеяться, но я думал точно так же о тебе. Ожидал от тебя чего-то подобного.

– Наверное, ты теперь очень счастлив… – просипел Иоанн с горькой усмешкой.

– Счастливее меня сделает только наша долгая и интересная беседа, – покачал головой Эйрих.

– Ты не ребенок… – убежденно заявил римлянин. – Ты – диавол во плоти…

– Отец Григорий, я похож на диавола? – повернул Эйрих голову к священнику.

– Если бы я не знал наверняка, что ты самый благочестивый христианин во всей этой деревне, сын мой, – заговорил священник, – то тоже так бы и подумал.

– Видишь, римлянин? – с неодобрением посмотрел Эйрих на Иоанна. – Церковь на моей стороне.

– Еретики… – просипел римлянин.

– Скоро ты покаешься за такие слова, – уверенно заявил отец Григорий.

26 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

В доме пахло приготовляемой похлебкой из лесной куропатки. Чада и дыма в этом доме больше нет, потому что Тиудигото наконец-то осознала всю выгоду и пользу римского каминуса, он ведь здорово экономит дрова, и еда, приготовленная на нем, не имеет изрядно приевшегося дымного привкуса.

– Татий, хочешь освободиться от конских волос в пятках? – поинтересовался Эйрих у своего раба.

– Да, господин, – ответил римлянин.

– Сегодня у тебя есть шанс стать по-настоящему свободным, – сообщил ему Эйрих. – Надо всего лишь совершить один поступок.

– Что я должен сделать, господин? – спросил Татий, которого уже почти доконала многолетняя боль в пятках.

– Следуй за мной, – приказал ему Эйрих.

Они вышли из дома и проследовали к южному краю деревни, где уже расчистили площадку от кустов и приготовили все необходимое. Татий ковылял за мальчиком, но когда увидел, что именно готовят готы, оступился и упал. Эйрих подошел к нему и помог встать.

– Это не римляне, если тебе это важно, – сообщил он рабу. – Они называют себя германцами, вон тот, пытающийся оторвать себе руки, принадлежит к племени маркоманнов, а вон те двое, что уже лишились сил, берут род из саксов. Ты уже понимаешь, что должен сделать, Татий?

Эйрих уже основательно побеседовал со всеми сдавшимися воинами, с применением пары простых, но эффективных методов.

Очень быстро выяснилось, что глубина вероломства римлян еще выше, чем изначально предполагалось: они не просто внезапно порубили ничего не подозревающих дружинников, а предварительно отравили их ядом в вине, поэтому Ниман Наус до сих пор не пришел в себя, находясь между жизнью и смертью.

Еще Эйрих узнал у Иоанна Феомаха, что римскому императору вообще плевать, что там происходит на севере, потому что всеми делами в Константинополе заправляет консул Флавий Антемий. Иоанна же, как оказалось, послали сделать то, на что требуется несколько легионов. Собственно, он все сделал, но ценой жизни своих людей и своей. Они убили около двухсот семидесяти элитных готских воинов, каждый из которых стоил пятерых или даже шестерых обычных воинов. Это сокрушительный удар, который на продолжительное время снизит интенсивность и масштаб набегов на южные провинции.

Сегодня день казни, потому что готы узнали все, что нужно. Часть невезучих германцев уже посажены на колы, а часть распята на земле. Так как отец Григорий посчитал распятие на крестах неуместным, руки германцев забиты в землю деревянными кольями.

Иоанн Феомах сидел в погребе, потому что он знал так много о дворе императора, что казнить его было бы большой глупостью. Эйрих вел с ним беседы и узнавал дополнительные подробности о делах и быте Константинополя, о ценах на товары, о богатствах, которыми славится этот город. Про Равенну[28] комит Иоанн знал мало, но Эйрих решил, что найдет кого-нибудь еще, чтобы лучше узнать о столичной жизни.

– Что я должен сделать? – повторил вопрос Татий.

– Вот этот бедолага еще не получил своего наказания за страшное преступление, – указал Эйрих на германца, привязанного к валуну. – Ты приколотишь его к земле кольями, после чего обретешь долгожданную свободу от конских волос в своих пятках и личную свободу, потому что я тебя освобожу. Вот тебе моя клятва. Подумай хорошо, все взвесь и прими решение.

Татий посмотрел на отчаявшегося римлянина, являющегося на самом деле представителем племени скиров. Римлянам все равно, откуда родом воин, если он хороший воин.

«Нет, на самом деле не все равно, но они терпимы к германцам, принявшим их культуру, – подумал Эйрих. – Остатки рассудка в головах их правителей все же есть».

– Я сделаю это, господин, – решился Татий.

– Действуй, – разрешил ему Эйрих.

Раб поднял с земли колья и деревянный молоток. Ждавшие начала казни готские воины отвязали прислужника римлян от камня и растянули его на земле. Он сопротивлялся, кричал, зная, что его ждет, но сил в нем было мало, потому что все эти дни ему давали только воду.

Татий действовал не очень уверенно. Он приставил первый кол к левой руке своей жертвы, долго не мог решиться, а затем пересилил себя и нанес первый удар.

Приколотить человека к земле – это непростая задача, поэтому Татий провозился около двадцати с лишним минут.

– Иди в дом, – велел ему Эйрих, когда кровавая работа была закончена.

Римляне умрут со временем. Кто-то от кровопотери, кто-то от жажды. Эйрих не испытывал к ним ненависти, он никогда не был кровожадным. Но это жест для жителей деревни, которые хотели отмщения за погибших близких.

У места казни собралось много людей. Женщины привели детей, чтобы сыновья и дочери узрели месть за своих отцов, а старики смотрели одобрительно. Сегодня Зевта и Эйрих заработали уважение жителей, поэтому, когда будут выборы нового вождя, это вспомнят.

Потеряв интерес к действу, Эйрих вернулся домой, где уже кипела чистая вода в котелке на печи. Он собирался освободить Татия от конского волоса в любом случае, что бы он ни выбрал, потому что пользы от увечного раба не так много, как хотелось бы.

– Ложись на пол и поставь ноги на табуретку, – приказал Эйрих, поместив свой нож в кипящую воду.

Последнее – это сведения от личного лекаря, который часто говорил, что если лекарские инструменты и тряпки достаточно долго подержать в воде, нагноения раны будет меньше или вообще не будет.

Далее Эйрих вскрыл пятки Татия и вырезал оттуда клочки стриженного конского волоса, сросшегося с мясом. Чтобы раб не кричал слишком громко, Эйрих вручил ему палку для стискивания зубами – проверенный метод, позволяющий раненому сфокусироваться на чем-то другом и занять себя делом.

Когда последний конский волос покинул пятку Татия, Эйрих промыл его рану кипяченной водой, после чего зашил кожу нитью, вытащенной из той же кипящей воды. После этого он наложил горячую повязку, предположив, что так можно будет остановить миазмы, вызывающие лихорадку.

Татий еще на этапе вырезания конских волос потерял сознание, но приходил в себя несколько раз, когда его ноги ошпаривались кипятком. Опия у них нет, хотя Эйрих слышал от Виссариона, что римляне знают это средство и активно его применяют не только в лекарском деле, но и для развлечения особо богатых вельмож. Как и в степи, в прошлой жизни, опий здесь стоит больших денег и по мошне только самым богатым и влиятельным…

Закончив работу, Эйрих оставил бедолагу лежать на земле у печи. Ходить он сможет нескоро, но когда сможет стоять на ногах, ему будет предложено остаться и влиться в ряды готов. Он собирался дать уже бывшему рабу пару вдовых молодух, дом, а также занятие: он должен будет учить молодых воинов латыни вместе с Виссарионом и Хрисанфом.

Теперь, когда власть почти в руках Зевты, Эйрих наконец-то получит свой кусочек долгожданной власти и начнет исполнять давно вынашиваемые планы. Язык надо учить, причем он пригодится очень и очень скоро. В этих краях нельзя задерживаться слишком надолго. Гунны сидят слишком тихо, явно что-то готовят. Сидеть и поживать спокойно, помня о находящейся за Дунаем смертельной опасности, – это преступно.

«Надо уходить на запад, вслед за Аларихом, – подумал Эйрих. – Подальше от гуннов, поближе к римским богатствам…»

Глава десятая. Ты говоришь как римлянин

28 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

– …год, два, но не три и уж тем более не четыре, – продолжал говорить Эйрих. – Да, здесь хорошо и привычно, но меня сильно беспокоят гунны.

– Мы слишком ослаблены, чтобы срываться с насиженного места и идти в неизвестность, – резонно возразил отец Григорий.

– Лучше столкнуться с неизвестными врагами, чем дождаться прихода известных гуннов, – выдал контраргумент Эйрих. – Они точно придут.

– Откуда ты это знаешь? – спросил священник. – Может, им уже достаточно завоеваний, и они осядут?

– Осевшие кочевники? – переспросил Эйрих, представив столь фантастическую картину. – Нет, святой отец, они не остановятся. Ведь гунны знают о богатстве римлян не хуже, чем мы.

– Я не одобряю набеги на правоверных христиан, – сразу же заявил отец Григорий.

Пока что от этого человека была большая польза. Его паства вызвалась спасти деревню и фактически сделала это, ведь Эйрих с Зевтой могли максимум попортить римлянам кровь и погибнуть бесславно. Но сейчас у священника проявляются его интересы, потому что свою заслугу он чувствует и знает, что способен влиять на многое. Это источник для будущих конфликтов.

«Убить его – подорвать доверие паствы, – подумал Эйрих. – Придется работать вместе и учитывать интересы друг друга».

Они сидели у римской печи в доме Зевты, ожидая приготовления ужина. Теперь, когда в деревне радикально изменилась расстановка сил, самым важным стал именно этот дом.

Вчера были самые большие похороны, какие только знала эта деревня. Триста девяносто три покойника, дружинники и вожди, были похоронены в одном большом кургане, который будет насыпаться до наступления зимы. Идея с небольшим курганом, как у воинов древности, принадлежала Эйриху, который хотел присвоить оружие и брони дружинников в пользу деревни и общего котла для вооружения новой дружины из самых способных воинов.

Римлян тоже похоронили, но вокруг основного захоронения – там меньше почета и, если верить верованиям готов, есть шанс, что в посмертии убитые римляне тоже пройдут Валгринд[29] и будут прислуживать вождям с дружиной в Валхолле[30]. Хотя более вероятно, что римлян ждет Хельхейм, ведь они пусть и бились, но делали это подло, а таких Вотан не любит и не привечает.

Вера в асов мало волновала Эйриха, потому что он считал ее ложной, но жителей деревни это очень заботило, и они даже вытащили из леса старого жреца Зигибоду, которого, как оказалось, подкармливала семья Нимана Науса.

Бородатый и немытый старик в старой и грязной жреческой робе, ярый последователь веры в асов, провел положенные ритуалы и вслух надеялся на то, что его наконец-то реабилитируют. Увы, отец Григорий, пусть и скрепя сердце, потерпел проведение торжественного похоронного обряда, яростно изгнал языческого жреца из деревни дальше куковать в лесу остаток своей никчемной жизни. Эйрих тут всю жизнь, а об обитании в окрестных лесах целого жреца даже не подозревал. Видимо, действительно очень хорошо прятался и боялся гнева новообращенных христиан, раз далеко не только Эйрих не подозревал о его существовании…

– Мы грабим римлян только ради того, чтобы прокормить семьи, – возразил Эйрих священнику. – Но у меня есть идея, исполнение которой позволит нам не нуждаться в пропитании.

– О чем ты говоришь, сын? – заинтересовался Зевта.

Отец с некоторых пор воспринимал парня очень серьезно. Дело было в том, что он, пусть ему и не хотелось этого признавать, встал у порога к невиданному могуществу лишь за счет советов «несмышленого» сынка, который, вот уж диковинка, никогда не говорит не по делу. В их семье все знают, что если уж Эйрих открыл рот, то это, как правило, совершенно не напрасное сотрясание воздуха, а что-то важное, к чему необходимо как минимум прислушаться.

Авторитет нарабатывался все эти годы и возник неслучайно, ведь Эйрих с самого детства придерживался правила не трепаться попусту. Собственно, буквально вчера это дало свои плоды, и Зевта почти не сомневался, когда исполнял план Эйриха. Не сомневался он во многом потому, что Эйрих наводил его к плану, а не озвучивал его в лоб. Часть плана, разумеется, пришлось давать в открытой форме, но вот остальное… Зевта считал, что пришел к этому сам, на основе «ценных замечаний» от сына.

– Я говорю об Аларихе, – ответил Эйрих.

Гот Аларих – это живая легенда. Противоречивые слухи с запада доносятся изредка, но всегда сообщают то о громких победах, то о громких поражениях Алариха. Эйрих так и не смог сложить полноценной картины происходящего в Италии, ведь каждый слух мог быть ложью, а мог оказаться и правдой.

Согласно одному слуху, Аларих уже умер, потому что невозможно было выжить в настолько кровавой битве у римской реки, где визиготы были наголову разбиты. Согласно другому слуху, Аларих уже покорил империю римлян и стал там безраздельным правителем. Настолько противоречивые слухи, доносимые через десятых людей, не позволяли делать какие-то определенные выводы, и Эйрих рассчитывал разобраться самостоятельно, на основании того, что увидит своими глазами.

То, что под рукой Алариха будет лучше, чем за одну реку от непобедимых гуннов, это очевидный вывод. Как бы там ни было плохо, в этой Италии, в придунайских лесах намного опаснее, пусть сейчас и кажется, что дело обстоит наоборот.

Еще был слух, что Аларих заключил договор службы римлянам и защищает сейчас северные пределы их державы. Вот в этом Эйрих видел большие перспективы для их небольшого племени.

К своему несчастью, Эйрих до этого дня не имел возможности попутешествовать по окрестным деревням, чтобы оценить истинную численность родственных готов. Зевта и Тиудигото не знали даже примерного числа воинов, которых может выставить их сообщество в случае объявления большого похода. Герцога[31] не избирали уже довольно давно, с тех самых пор, как произошла ссора с Аларихом и отказ их племени идти дальше на запад. Эта ссора произошла во времена неразумности Эйриха, причем Зевта вспоминает о посланнике Алариха, который страшно поругался со старейшиной Торисмудом. Вероятно, Аларих, если услышит об их прибытии, будет не очень рад.

«Нельзя же вечно дуться за дела давних времен?» – не очень уверенно предположил Эйрих.

Он сам, конечно, ничего не забывал и старался десятикратно воздать за обиды, но он жил достаточно долго, чтобы понимать, что не все люди такие. Есть и добряки, забывающие о понесенном уроне чести буквально на следующий день. И Эйрих питал надежду, что Аларих будет где-то посередине между этими крайностями и примет под свою руку раскаявшихся и все осознавших родственничков, потому что, если часть слухов о его не очень выгодном положении в Италии верна, ему отчаянно нужны воины.

– Аларих – самовлюбленный нюхатель собственных экскрементов, – заявил Зевта. – Гейрихилт правильно говорил, что нечего его слушать… Аларих – бедовый вождь, с таким не будет удачи…

Гейрихилт – это отец Бреты, бывший до самой смерти от стрел гуннов вождем их поселения, тогда находившегося сильно к северо-востоку. А ведь когда-то он назвал своего сына в честь особо сильного гуннского воина. Потом отношения испортились, гунны пошли на готов и покорили всех, кто не успел уйти за Дунай. С тех пор они обитают тут и надеются на то, что гунны забыли о беглецах…

– На все воля Всевышнего, – с философскими интонациями произнес отец Григорий. – Но в словах этого юнца все же есть зерно истины. Гунны – наша извечная беда, и они действительно могут пойти на юг любой следующей весной.

«Эх, как же тяжело воевать зимой… – подумал Эйрих, вспоминая свою прошлую жизнь. – Трава лежит под слоем снега, что вынуждает делать длительные остановки на выпас коней, войско движется о-о-очень медленно… Самое время, чем шататься по белому ничто, сидеть спокойно в юрте и кушать сочную баранину, запивая ее свежим айрагом[32]…»

Эйрих готов был поставить свой лук на то, что гунны зимой будут проводить время именно так, а не как они. Они же питаются грубым хлебом, иногда пробавляются мясом дичи, практически весь сезон держась рядом с римской печью.

«А гунны сидят в теплых юртах и радостно щурятся от шкворчания жира на туше барана над очагом… – с болезненной завистью подумал Эйрих. – А может, наплевать на все и податься к гуннам?»

Но он тут же отбросил эту мысль, потому что слишком многого добился среди готов. Если все будет идти так, как идет, то ему гарантировано место вождя, когда Зевта скоропостижно скончается…

– Нам нужно безопасное место подальше от гуннов, – повторил Эйрих свои слова. – Италия достаточно далеко, а если нам дадут там свою землю…

– Вчера мы видели милость римлян, – раздраженно хмыкнул Зевта. – Им нельзя доверять. Нужно отомстить им новым набегом…

– Раз мы заговорили о набегах, – решил заострить тему Эйрих. – Выборы вождя очень скоро. Сыны Бреты сами себя не выставят, а его жены сидят тихо. Значит, понимают, что никто не вступится за любого из сыновей, если ты бросишь им вызов на поединок.

Зевта задумчиво покивал.

– Но есть другие воины, – продолжил Эйрих. – Сейчас такое время, когда вождем может стать каждый, кто способен крепко держать топор. Надо, чтобы самые сильные не смогли заявить о себе.

– О чем ты говоришь? – насторожился Зевта.

– Если кто-то из них оступится и не сможет… – начал Эйрих объяснение.

– И думать забудь, – прервал его повелительным жестом отец. – Это священное право каждого – бороться за место вождя. Ты говоришь как римлянин. Мне это не нравится, сын.

– Да, ты прав… – не стал спорить Эйрих.

– Предлагаемое тобою греховно, сын мой, – решил вступить в диспут отец Григорий. – Но и слишком ярое следование старым обрядам – это грех перед Господом Богом нашим…

Зевта, как и все дружинники, больше уважал Вотана и остальных асов, нежели Христа, но сейчас был, пожалуй, самый неудачный момент, чтобы выражать свое отношение к словам отца Григория.

– Когда закончим с выборами вождя, – решил сменить тему Эйрих, – нужно подумать об объединении остальных деревень под одной властью.

– Хочешь выбрать герцога? – уточнил Зевта. – Я столько поединков не переживу.

– Выборы герцога – это старомодный обычай, как и говорит отец Григорий, – вздохнул Эйрих. – Можешь как угодно относиться к Алариху, но что-то в его действиях есть: он уже столько зим рейкс, что уже выросли те, кто не помнит, когда он им стал. Нам нужен кто-то вроде Алариха, но для нашего племени. Ты, отец.

Зевте такой поворот, причем никак не осужденный отцом Григорием, который, получается, ничего против этого не имел, пришелся по душе. Он всего лишь хотел стать вождем, вместо покойного Бреты, а теперь Эйрих предлагает ему нечто иное, более значимое и могущественное.

– Надо убить всех, кто бросит мне вызов, – решил Зевта. – Но как склонить остальные деревни?

– Сила оружия не подойдет, – произнес Эйрих задумчиво. – Нужно действовать как лисы, подбирая свой подход к каждому вождю и старейшине.

– Если мы поторопимся с выборами, то можем успеть в соседние деревни, ведь выбран может быть каждый гот, – предложил вдруг отец Григорий. – Три-четыре деревни – это то, от чего можно отталкиваться в уговорах остальных новых вождей.

– Когда начинаем? – засобирался Зевта, встав на ноги.

30 сентября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

– Кто-то еще хочет бросить вызов новому вождю? – усталым тоном спросил старейшина Торисмуд.

Зевта взмахнул топором и разбрызгал кровь с лезвия по утоптанной земле поля для поединка.

Толпа наблюдала с интересом, потому что выборы нового вождя – это то, чего не было на памяти даже старожилов. Когда старый вождь умер от гуннских стрел, Брета вышел в центр деревни, оставленной годы назад, и потребовал немедленного начала выборов вождя. Но никто не посмел бросить ему вызов, потому что все знали, что Брета – это видный мастер воинского искусства.

«И такая нелепая погибель…» – подумал Эйрих, глядя на то, как очередной претендент лежит на земле.

Черноволосый бедняга зим шестнадцати, имя которого Эйрих уже успел забыть, хоть оно и было озвучено старейшиной почти только что, пытался всунуть свои кишки обратно, но единственное, что у него получалось – выдавливать собственное дерьмо. Зевта подошел к нему и нанес милосердный удар топором в череп.

– Никто? – оглядел старейшина толпу. – Точно никто еще?

Три покойника, если считать только что убитого, отбили у присутствующих даже самое горячее желание представлять свою кандидатуру на роль вождя деревни. Даже не трупы сами по себе, а то, как легко Зевта превратил в них только что живых людей…

– Зевта, сын Байргана, объявляется с сего дня, – заговорил уже уставший от длительного стояния старейшина Торисмуд, – вождем нашей деревни! Хвала новому вождю…

– Хвала! Хвала! Хвала! – поддержали жители деревни.

– В честь избрания положено празднование… – продолжил старейшина. – Но, как вы знаете, недавно погибло множество славных воинов, поэтому чествование вождя переносится на следующее новолуние…

Закончив говорить, он развернулся и поковылял к себе домой, отлеживаться у очага. Торисмуд сильно сдал за последние годы, поэтому Эйрих начал думать о том, что скоро придется избирать нового старейшину из деревенских стариков. Это русло власти оставлять на самотек нельзя, поэтому проблема требовала хорошего обдумывания…

– Святой отец… – тихо заговорил Эйрих, ткнув священника в бок. – Сколько зим ты прожил?

– Сорок девять, – ответил тот. – А зачем тебе?

– В следующем году будешь годен в старейшины… – тихо сообщил Эйрих.

Зевта в это время, самодовольно лыбясь щербатой улыбкой, принимал похвалы и поздравления от рядовых воинов и простых жителей.

– Думаешь, что Торисмуд… – так же тихо произнес отец Григорий.

– Он выглядит так, будто сейчас зайдет в дом и умрет там… – пожал плечами Эйрих.

В этот момент ему вспомнился момент собственной смерти. Мучительная боль, залившая глаза кровью, отупение, оставившее в его сознании только одно: «Убить всех, сжечь города», саднящее горло от куска курятины, а также страх… Страх, что все было напрасно и он не успел добиться всего, чего хотел.

А чего он хотел? Он хотел дойти до последнего моря. Но уже в ходе завоевания Хорезма понял, что не успевает. Понял, что совершил ключевые ошибки, которые делают этот великий поход невозможным…

– Может, и так, но может, и нет… – произнес отец Григорий задумчиво.

– Оставь это на волю господа, святой отец, – ответил ему Эйрих, размышляющий сейчас о другом.

Времени подумать у него много, он уже раздумывал о том, сколько ошибок совершил в прошлой жизни. Не житейских, эти-то понятны и неизбежны, а государственных, которые ему не простят потомки. Не то чтобы ему было важно, что подумают о нем будущие колена, но было очень жаль, что он не успел. И попытки четко понять, что помешало, занимали всю его новую жизнь.

В прошлом он просто не знал, что вообще возможно держать большую постоянную армию, как это делают римляне. Легионы римлян исчисляются туменами воинов, у которых больше нет никаких других занятий, то есть они занимаются войной и только войной. У Темучжина был кешик, гвардия, но их было несравнимо меньше, чем обычных легионов римлян.

Вообще здесь считается обычным делом, когда против племени, имеющего тридцать тысяч воинов, выставляют сорок тысяч легионеров. И из-за размеров римской державы все эти легионы постоянно заняты. Поэтому для разрешения готского вопроса послали сотню человек с целым комитом, отвечающим за императорские конюшни…

– Эйрих… – подергала Эйриха, задумчиво глядящего на отца, сестренка. – Фульгинс рожает…

– А я причем тут? – спросил он.

– Надо сходить за знахаркой… – ответила Эрелиева.

– А где Валамир с Видимиром? – закатил глаза Эйрих.

– Они пошли силки проверять, – ответила сестренка. – Пошли, сходим вместе?

– А сама? – спросил Эйрих.

– Я ее боюсь… – ответила Эрелиева.

– Хорошо, пошли, – решил Эйрих.

Знахарка жила на окраине деревни в очень паршивого качестве хибаре, которая была даже хуже, чем дом Эйриха.

«Может, купить у гуннов юрту? – подумал он. – Поставить там римский каминус, чтобы каменная труба упиралась в тоно[33] и внутри не было дыма. Похоже на отличный план».

Идея захватила Эйриха, поэтому он продолжил обдумывать ее, даже когда вошел в халупу знахарки и поклонился ей.

– Эйрих, – прошамкала старуха, – с чем пожаловал? Опять раба твоего от лихорадки лечить?

– Почти за этим, почтенная Хильдо, – ответил Эйрих. – Фульгинс вот-вот разродится, поэтому нужна твоя помощь. Но еще надо посмотреть на Татия, кажется, у него снова начинают гнить порезы.

– Что дашь взамен? – спросила знахарка.

– Один сочный заяц или одна куропатка, – озвучил свое предложение Эйрих. – Завтра или послезавтра.

– Маловато за двоих, – покачала головой старуха.

Выглядела она весьма древней и уставшей. Одета была в льняное рубище блеклого красного цвета, в волосы ее заплетены засохшие лечебные травы, а шея украшена парой ожерелий из янтаря и неких черных камней.

– Два зайца или две куропатки, – поднял ставку Эйрих.

– Две куропатки, – решила знахарка. – Завтра или послезавтра.

– Хорошо, – кивнул мальчик. – Эрелиева!

Девочка опасливо заглянула в хибару знахарки.

– Проводи почтенную Хильдо к нам домой, – сказал ей Эйрих. – А я пойду по делам.

5 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

– Зачем ты освободил меня? – спросил пришедший в себя Татий. – Зачем предлагаешь такое?

Эйрих, сидящий перед каминусом и обжаривающий кусок зайчатины на ветке, задумчиво посмотрел на огонь.

– Я увидел, что ты не сломался, – ответил он римлянину. – Зачем мне не сломленный раб? Ты слышал когда-нибудь о Спартаке?

Татий посмотрел на него удивленно.

– Не удивляйся, – усмехнулся Эйрих. – Я прочитал о нем у Марцеллина в «Деяниях».

– Причем здесь я? – спросил римлянин.

– При том, что ты, как Спартак, не был сломлен, – ответил ему Эйрих. – Кто-то другой бы уже сдался, кто-то другой бы не делал так усердно вид, что уже сломался и смирился со своей судьбой… Редкое качество.

Таргутай Кирилтух тоже хотел, чтобы Темучжин был сломлен и принял судьбу раба. Колодки, скотское обращение, нехватка еды – это вещи, которые могут сломать слабого. Татий доказал на деле, что не слаб.

– Ты сильный, Татий, – произнес Эйрих. – Ты заработал мое уважение, потому я считаю, что ты достоин занять свое место рядом со мной.

– Зачем мне это? – спросил римлянин.

– Что тебя ждет в землях римлян? – спросил его Эйрих вместо ответа. – Голод, холод и жалкое существование. Но что ты получишь здесь? Я дарую тебе женщину, сначала одну, а потом, со временем, множество других. Хочешь достойное тебя жилище? Не жалкую клетушку в большом городе, а настоящие хоромы, как у уважаемого патриция? Я дам тебе это.

– Здесь? – скептическим тоном спросил Татий.

– В будущем мы отправимся на запад, – едва улыбнулся Эйрих. – И мне нужен будет человек, который знает римлян и готов быть использован мною против них.

Татий крепко задумался.

– Взамен за все, что ты обещаешь? – спросил он.

– За то, о чем ты только можешь мечтать, – ответил Эйрих. – Но все зависит от того, насколько ты будешь полезен, Татий.

Глава одиннадцатая. Улус

7 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония, деревня без имени

– Плохое решение, – уверенно заявил Зевта. – Ничто не помешает ему предать тебя.

– Он дал клятву, – ответил Эйрих. – И он получит многое взамен. А если сбежит… Что ж, значит, я в нем ошибся. Но я уверен, что он не сбежит.

– Думаешь, хорошо разбираешься в людях, сын? – снисходительно усмехнулся Зевта. – Тогда сам отвечай за последствия.

«А когда было иначе?» – подумал Эйрих.

Татий уже потихоньку начал ходить, поэтому Эйрих собирался взять его в поход, как и Виссариона с Хрисанфом. Они не особо нужны, но кому-то нужно было тащить провизию и помогать в походном лагере, поэтому было решено, что они все-таки могут принести пользу.

Исходя из их соглашения, Татий становился рядовым членом готского племени, получал жену сразу же после завершения похода, а также получал от Эйриха кольчугу, шлем, топор и щит.

Задачами Татия, после того как они окажутся близко к Риму, станет разведка. Он будет посещать римские города и селения, беседовать с магистратами и выяснять всю подноготную, чтобы Эйрих всегда имел представление о ситуации, прежде чем предпримет какие-либо действия. Есть ли кто-то более уместный в римском поселении, чем римлянин? Это не значит, что он будет целенаправленно чинить грабеж в Италии, но если подвернется случай сделать это безнаказанно, то почему бы и нет?

Нет, в идеале ему хотелось бы заключить с римским императором выгодное соглашение, чтобы получить плодородную землю для племени, а также оплату за реальную охрану границ. Но реальность такова, что там сейчас Аларих, который, если хоть немного верить позитивным слухам, вообще стал там чуть ли не правителем Рима. Все может оказаться совершенно иначе, когда они прибудут в Италию, поэтому Эйрих даже не думал строить хоть сколько-нибудь далекоидущие планы до тех пор, пока не увидит все своими глазами. А пока… Пока же ему следует подталкивать отца шевелиться живее, чтобы не упустить золотое время безвластия в окрестных деревнях.

– Нам нужно торопиться, отец, – произнес Эйрих.

– Завтра же выходим, – заверил его Зевта. – Ты, несмотря на то что наивный несмышленыш, все же прав в своих словах.

Естественно, он не считал его наивным несмышленышем, это была шутка, одна из тех, которые он позволял себе все реже и реже – сказывалось то, что Эйрих с каждым днем все меньше напоминал хилого сопляка, которого можно уложить оплеухой. Зевта чувствовал, что в руках сына становится больше силы, хоть ему всего двенадцать лет.

Все-таки, если смотреть трезво, готы в среднем крепче и выше, чем монголы. Средний дружинник, тот же Ниман Наус, только по росту сгодился бы в кешиктены великого хана, потому что туда набирали самых крепких и рослых воинов. Здесь же Наус не выглядит каким-то там гигантом, а даже, наоборот, был ниже того же Зевты или Бреты. Эйрих, судя по всему, уверенно шел в отца и обещал стать рослым.

«А если продолжу упражняться с оружием и хорошо питаться, то превзойду даже самых легендарных багатуров, – подумал он. – Если на то будет воля Тенгри».

– Сильно не торопись, – произнес Зевта. – Давай лучше выйдем завтра или послезавтра, когда Наус окончательно придет в себя. Римские гадюки…

Ниман почти оклемался, но до сих пор чувствовал себя не очень хорошо. Воин вдоволь успел хлебнуть римской отравы, но, как оказалось, был крепче и ближе к окну, чем остальные. Когда началась резня, Наус, по его словам, сломал нож о бронь римлянина, пнул его и прыгнул в окно. Вероятно, это был тот самый римлянин, который полез за ним следом и подох бесславно. В общем-то, Наус – это единственный, кто выжил, остальные погибли. Смерть их была трагична, но очень перспективна, как оказалось…

12 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Сплошной дремучий лес – так бы Эйрих описал путь к очередной деревне, которую им следовало посетить. Перед этим было три деревни с суммарным населением в четыре с половиной тысячи человек. Большие, влиятельные… но быстро выбрать вождей они не смогли.

Отец Эйриха выдвинул свою кандидатуру в каждой деревне и в каждой из них победил. Эти четыре с половиной тысячи жителей присоединились к их улусу. Да, Эйрих решил оперировать привычным себе термином, а не каким-то там весьма неопределенным «вождеством». «Вождество» не описывает полноценно то, что содержит в своей сути их уникальное объединение.

Зевта и отец Григорий согласились, что лучше придумать что-то новое, поэтому Эйрих дал им нечто совершенно «новое» – улус. Они не сразу научились правильно произносить новое слово, называя это «ульс», «улс», «улас» и так далее, но после некоторой тренировки все-таки освоили новое понятие.

Можно было назвать их объединение «рейкстат», то есть «королевство», но это опасная практика, которая вызовет бурю негодования со стороны остальных вождей и знати. Тем более что Зевта, а соответственно, и Эйрих, не являлись даже знатью, что со временем можно исправить. Нет, фактически они уже знать, потому что принадлежат к роду, глава которого избран деревенским вождем, но тот же Аларих имеет минимум девять колен вождей, вторая половина из которых имела статус верховных вождей. Эйрих таким похвастаться не может, потому что его прадед, Гундьи Ворон, был обычным воином, дед, Брайган, тоже был обычным воином, а вот отец фактически выбился в люди, стал дружинником вождя, а затем вождем. И первое поколение вождества – это недостаточно весомо, чтобы объявлять власть даже над частью племени.

«А ведь даже у Алариха были проблемы, когда он собирал вокруг себя воинство для большого похода», – припомнил Эйрих рассказы отца.

Но опираться во всем на пример Алариха – это несусветная глупость. Как и любой успешный человек, добившийся вершин власти, Эйрих очень хорошо знал, что идти по чужому пути к власти – это верный способ оступиться и упасть в пропасть, потому что каждый путь уникален, подразумевает свои вызовы, с которыми, быть может, не сталкивались другие. И лишь тот имеет шансы на успех, кто идет своим путем.

Свой путь Эйрих видел в виде захвата власти во всех доступных деревнях, официально, через честные поединки, которые с достоинством выдержит Зевта. Ради того, чтобы он был готов к каждому поединку, Эйрих устроил ему распорядок жизни степного борца. Заключался он в том, что Зевта ел только нужное количество еды, в основном мяса, не пил алкоголь, каждый день занимался боевыми упражнениями, спал ровно отведенное количество времени, а также сохранял чистоту мыслей, чтобы злые духи не могли взять над ним власть и отвести руку в неурочный момент. И этот распорядок работал, отец уже признался Эйриху, что никогда не чувствовал себя таким сильным и здоровым.

Схватки с деревенскими увальнями, решившими, что они-то точно достойны своей малой власти, проходили предсказуемо. Бедой соседей было то, что они долго определяли кандидатов в вожди, долго принимали решения, слишком сильно опирались на благоприятные знамения, которых, как известно, надо долго ждать и еще дольше толковать. Эйриху ведь сильно повезло, что в их деревне был именно отец Григорий, обладающий сравнительно сильной властью над паствой, чего нельзя сказать о других священниках, которые были лишь живой данью формальности официальной религии…

Пока остальные ковырялись в носу, Эйрих действовал, косвенно влияя на честолюбие отца, который теперь хотел не просто власти, а власти максимальной. Возможно, он уже не считал, что объявление рейкстата – это слишком рискованно.

– Стоять!!! – С этим криком из леса выскочили молодые парни, вооруженные копьями и топорами со щитами. – Кто такие и чего здесь ходите?!

Эйрих, верный своим привычкам, сумел обосновать отцу необходимость авангардного и арьергардного разъездов. Ключевым аргументом послужили сведения из «Деяний» Марцеллина: легионы принцепса Августа вошли в Тевтобургский лес без достаточного количества авангардных и арьергардных разъездов, словно они путешествуют по дружественной территории, поэтому засады стали полной неожиданностью, что и погубило Квинтилия Вара вместе с тремя легионами Августа. Марцеллин писал, что принцепс Октавиан Август не брился и не стригся долгое время, а также бился головой о косяк, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» Правда это или нет, но Зевта впечатлился и назначил Эйриха главой одного из таких авангардных разъездов.

Поэтому мальчик ходил сейчас впереди их небольшой армии, составляющей численно шестьсот воинов при двух дружинниках – Нимане Наусе, уже оклемавшемся от отравления, а также Эйрихе, который формально числился молодым дружинником.

Остановивших их парней было около пятидесяти, при семи кольчугах паршивого качества и двенадцати шлемах. Вооружены они как все, а вот с броней у них большие сложности, судя по всему.

Следует сказать, что после похорон дружин комплекты брони с оружием присваивать никто не собирался, поэтому сейчас в обозе ехали комплекты, принадлежавшие дружине и этой деревни тоже. Некоторые деревни присылали свои отряды, чтобы забрать брони и оружие, а кому-то было не до этого, как и этим, по всей видимости.

– Вождь Зевта едет в деревню покойного вождя Фрунары, – спокойно ответил Эйрих, а затем перекрестился и добавил: – Царствие ему небесное.

На нем его кольчуга и шлем, тяжеловатые пока что, но надо привыкать, потому что в будущем обязательно будут месяцы, когда их не доведется снимать надолго…

– А ты кто такой? – спросил самый рослый из полусотни.

Рыжеволосых людей Эйрих тут видел нечасто, но этот не только рыжеволосый, но и конопатый.

«Борода еще не растет, так, пушок, а гонору столько, будто пред нами великий воитель», – подумал Эйрих пренебрежительно. Рядом с Эйрихом, возглавляющим авангардный разъезд, шел Татий, облаченный в бронь и вооруженный топором. Эйрих заговорил, обращаясь к освобожденному рабу:

– Иди к основному войску, скажи, что надо скрытно обогнуть нас с двух сторон и ударить по группе воинов, чинящих нам препятствия.

Татий кивнул и отступил в колонну из двадцати воинов, стоящих позади Эйриха.

– Не слышу, что ты сказал! – выкрикнул рыжий. – Или ты еще не открыл свой рот?

– Я – Эйрих, дружинник, – ответил мальчик. – А ты кто такой?

– Я – Дропаней, вождь деревни! – заявил рыжий парень. – Чего хотите здесь?

– Мы пришли поучаствовать в выборах вождя, – ответил ему Эйрих.

– Тогда вы опоздали! – выкрикнул рыжий Дропаней. – Эй, а я слышал о тебе! Ты – сын Зевты, вождя, который очень много о себе вообразил! Хотите подмять и нашу деревню, да? Этому не бывать, убирайтесь обратно подобру-поздорову!

Это неприемлемо. Да, авангард состоит из двадцати двух воинов, а у рыжего их примерно пятьдесят, но двукратное преимущество при столкновении лоб в лоб – это недостаточно веский повод, чтобы строить из себя хозяина положения.

– Еще мы пришли передать брони ваших павших дружинников, – сообщил Эйрих. – Вы почему-то забыли или даже не стали забирать их.

– А вот это мне нравится! – заявил Дропаней. – Неси их сюда, малец!

Нарастающее раздражение Эйрих сдерживал с трудом. Его истовым желанием было извлечь из саадака лук и прострелить наглому рыжему грудь. Парой-тройкой стрел.

– Я не знаю, кто ты такой, – ответил Эйрих. – Вдруг ты поганый грабитель? Мы передадим брони только старейшине.

– Ах так? – начал злиться Дропаней. – Ты смеешь сомневаться в моих словах? Друзья, он смеет сомневаться в моих словах!

Окружающие его воины забурчали что-то неодобрительное и оскорбленное.

– Будет честнее передать брони вашему старейшине, а не непонятным оборванцам с дороги! – заявил Эйрих.

Это была явная провокация, причиной которой было то, что Эйрих заметил мелькнувшие в кустарниках по флангам силуэты людей. Татий сбегал быстро, а Зевта еще быстрее принял решение.

– Строиться, – приказал Эйрих.

Он ненавязчивым движением вытащил лук из саадака, одновременно с этим взявшись за стрелу. Скоростная стрельба никогда не была в прошлой жизни его любимым коньком, но в этой он достиг в ней больших успехов.

– Из-за того, что не умеешь следить за языком, ты умрешь! – поднял топор в небо Дропаней. – Друзья, сокрушим наглецов!!!

Эйрих, уже не стесняясь, вскинул лук и произвел выстрел. Стрела врезалась в щит Дропанея. Обладатель щита яростно зарычал и повел своих воинов в атаку.

Авангард выстроился в линию, а Эйрих, совершенно спокойный и даже будто безразличный к происходящему, стоял и смотрел на берущих разгон воинов противника.

И тут во фланги наступающего противника ударило два шквала дротиков, а затем поднялся яростный рев десятков глоток.

– В атаку, – приказал Эйрих своим подчиненным.

Два десятка рядовых воинов, не посмев ослушаться, бросились вперед. Враг был полностью дезориентирован неожиданными фланговыми ударами, а тут еще и удар с фронта.

Эйрих не участвовал в схватке, потому что еще не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы рубиться топор на топор, но воинские традиции готов таковы, что вождь должен быть первым в битве и последним в отступлении.

«Поэтому, наверное, они так часто умирают, – повеселила Эйриха мысль. – Все-таки придется участвовать в битвах, но вечно так продолжаться не может. Надо отказываться от губительных приемов и воевать так, как я воевал в прошлой жизни».

Прошлая жизнь… Здесь у Эйриха только пешеходы, даже нормальной лошади нет. Римляне приехали с ослами и мулами, а эти животные мало подходят для боя верхом…

«Хорошую лошадь трудно найти…» – подумал Эйрих, наблюдая за ходом ожесточенной рубки.

Пятьдесят с лишним человек, совершенно потерявшиеся и никак не контролирующие сейчас свою судьбу, гибли под ударами жестоких воинов, решительно настроенных захватить власть во всех окрестных деревнях.

Эйрих не успел соскучиться, как кровавое дело было кончено.

– А ты умеешь заводить друзей, да, Эйрих? – подошел к нему Хумул, возглавлявший отряд, кинувшийся им на подмогу.

– Он вел себя слишком нагло для того, кто называет себя вождем, – пожал плечами мальчик. – Но зато теперь мы снова успеваем на выборы вождя.

– Ха-ха-ха!!! – рассмеялся Хумул, словно хорошей шутке.

Но Эйрих не шутил.

– Надо собрать оружие и брони, – произнес он. – Тут идти недолго, значит, успеем к деревне до заката.

– Да, надо поделить все по-честному, – заулыбался Хумул.

По итогам сбора трофеев кольчужных броней у жертв оказалось девять (один прятал свою под льняной рубахой). В качестве добычи они получили пятьдесят семь пар сапог, двенадцать шлемов, два из которых годны только на металл, а три вообще бронзовые, тридцать девять топоров, один старинный меч длиной в локоть, а также восемнадцать копий. Добыча богатая, потому что железо стоит дорого. Судя по всему, эти воины – лучшее, что могла выставить деревня, так как вооружение, по нынешним временам, богатое.

Делить пришлось по местным обычаям, то есть по знатности, вкладу в победу, отношению соратников… Бредовая, несправедливая и порочная практика, порождающая споры и взаимную неприязнь.

«Это первое, что я изменю, когда у меня появится мое личное воинство», – подумал Эйрих, получивший две кольчуги, копье и бронзовый шлем.

Столь щедрая добыча ему полагалась из-за того, что он, как ни посмотри, дружинник, сын вождя, а еще и управлял всем этим действом, пусть и не участвовал в схватке лично.

Удалось взять пленными девятерых, которых сейчас вязали пеньковой веревкой.

Пока они делили наживу, вернулся Татий вместе с посыльным от Зевты.

– Чего тут? – спросил посыльный, известный под именем Биуда. – Твой отец хочет знать, чем все закончилось.

– Скажи, что мы одолели пять десятков воинов из деревни вождя Фрунары, Царствие ему небесное, – ответил Эйрих. – Скажи еще, что мы сложим тела погибших у дороги, а сами пойдем дальше, чтобы удостовериться в безопасности пути. Пленных оставим тут же, под охраной одного воина.

– Передам все, – изобразил полупоклон Биуда.

Его удивляло то, как спокойно и буднично Эйрих все это говорил. От молодняка ждут иной реакции: битвы возбуждают кровь, восторгают или опустошают, а Эйриха все это будто бы совершенно не впечатлило. Наверное, Биуда в очередной раз подумал, что Эйрих действительно странный малый…

«Пусть думают что хотят, – мысленно вздохнул он. – Людская молва – это неважно, если у тебя в руках власть. Даже наоборот, очень хорошо, когда людям есть что обсудить о тебе».

Про Чингисхана в степях ходили разные слухи. Что он сын волков, что он сын дракона, что при его рождении небо было кроваво-красным… Люди горазды придумывать всякую ерунду, даже зная прекрасно, что он человек из плоти и крови, а не мифическое чудовище. Но людям тяжело сопоставить то, чего он достиг, с трудами обычного человека, поэтому возникает и разрастается легенда. Легенда, успокаивающая людей и примиряющая их с собственной никчемностью. «Если он сын волка или дракона, а небо при его рождении было кроваво-красным, то тогда уж ладно, легко верится в то, что он покорил вселенную».

Размышляя о склонности людей творить мифы, Эйрих повел свой отряд вперед, все чаще возвращаясь к мысли, что ему срочно нужны лошади.

Незадолго до вечера они прибыли в деревню покойного вождя Фрунары, подло убитого римлянами.

– Вы кто? – выпучив глаза от удивления, спросил некий мужчина, живший в окраинном доме.

– Я – Эйрих, сын Зевты, – представился Эйрих. – Дружинник на службе вождя.

– А-а-а-а, э-э-э… – начал переваривание новости мужчина. – Я – Вульфс, сын Петы… А вы чего, этого… ну, вождь… это самое… воины… – Он буквально жевал слова, пребывая в растерянности от того, что к деревне спокойно подошли чужие воины.

– Где старейшина этой деревни? – быстро начал терять терпение Эйрих.

– У деревенской площади дом… – ответил Вульфс.

– Ясно, – вздохнул Эйрих. – Веди нас к нему.

Мужик привел их к дому, у которого начала собираться толпа селян. Видимо, много кто уже понял, что раз чужие воины пришли не в сопровождении вождя и его воинства, значит, дело уже очень неприятно пахнет.

– Кто ты, воин? – спросил вышедший из дома старик с коротким посохом в руках.

Он был стар, белобород, с растрепанными длинными волосами, а также с морщинистым лицом. Блеклые глаза смотрели на Эйриха с живым интересом.

«Этот старик явно в своем уме и при живой памяти, – сделал Эйрих вывод. – Скорее всего, еще не растерял своего влияния, как это часто бывает с другими старейшинами».

Если Эйриху не изменяет память, а она ему не изменяет, старейшину этой деревни зовут Гундимиром, он славен своим словесным противостоянием Алариху, желавшему, чтобы все готы пошли вслед за ним. Но Гундимир, как говорят, сумел возразить верховному вождю и убедить его, что вот эта деревня никуда не пойдет. Аларих стерпел, потому что Гундимир нашел правильные слова, не оскорбившие верховного вождя и позволившие ему уйти при своих.

Пришлось подойти поближе и сделать глубокий поклон старости.

– Эйрих, сын Зевты, – представился он.

– Я помню это имя, – произнес старик. – Твой отец – дружинник на службе вождя Бреты.

– Зевта, сын Байргана, стал вождем, – сообщил ему Эйрих. – И хочет попытать удачу в становлении вождем вашей деревни.

– Тут он опоздал, потому что наш вождь – это Дропаней, сын Хродлада, – улыбнулся старик.

– И на это у меня есть новость для тебя, – произнес Эйрих.

– Какая новость? – чуть удивленно спросил старик.

– Когда я шел сюда с моими воинами, – Эйрих оглянулся на воинов авангарда, – встретил отряд из пятидесяти семи воинов, возглавляемых Дропанеем. Он вел себя надменно, оскорбил меня и потребовал выдачи броней и оружия ваших павших дружинников с вождем, погибших от рук злокозненных римлян.

– И ты? – спросил старик.

– И я не поверил ему, – продолжил Эйрих. – Сказал, что передам брони только старейшине деревни, потому что этот Дропаней мог оказаться разбойником, который хотел обманом забрать то, что ему не принадлежит. Он оскорбился и атаковал меня. Мы взяли пленными девять человек, они подтвердят мои слова.

Старейшина молчал. Лицо его было непроницаемым, но вот глаза выражали гнев. Возможно, Дропаней был ему близким родичем.

– Похоже на ложь, – холодным тоном произнес Гундимир. – Я молвлю, что ты лжешь.

– Слишком громкие слова для уст старика, – хмыкнул Эйрих. – Если еще можешь держать топор в руках, оспорь мои слова в поединке.

– За мою честь постоит мой внук, – недобро улыбнулся старейшина.

Здесь было намного проще, чем в степи. Люди простые, много не думают. Возник конфликт с кем-то – докажи правоту в поединке. Оскорбил кто-то – смой с себя оскорбление кровью. В степи все совсем не так… Белобородые старейшины, регулирующие жизнь рода, учиняют суд и взвешенно определяют вину или обиду, после чего назначают наказание виновнику или виновникам. Если дело касается двух родов или более, то собирается совет белобородых, способный рассудить практически любую тяжбу.

«Возможно, стоит учредить здесь что-то похожее, – подумал Эйрих. – В ином случае мы будем терять воинов каждый раз, когда кто-то кому-то опрокинет кибитку…»

– Зови своего внука, – призвал Эйрих. – Пусть нас рассудит всевышний.

Духи защитят, если он прав. А он прав.

– Альвомир! – позвал старик.

Из соседнего дома вышел здоровенный детина, лысый и с туповатым лицом. Видно, что бог обделил его умом, но взамен даровал невиданную дурь. Вот этого Эйрих не предусмотрел.

Здоровяк, названный лесным альвом, подошел к своему деду и встал рядом, оглядывая всех присутствующих несколько наивным взглядом.

«Как мне такого убивать?» – подумал Эйрих с зарождающейся где-то в груди паникой.

Глава двенадцатая. Лесной эльф

12 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Черви тебе в пасть, сопляк!!! – крикнул чернобородый мужик из толпы.

Эйрих запомнил лицо кричавшего.

– Ты следующий! – сообщил он этому мужику.

Мужик на всякий случай отступил назад и опустил взгляд.

Здоровяк, известный под именем Альвомир, вооружился кузнечным молотом. Точнее, головка была от кузнечного молота, а вот рукоять являла собой что-то вроде едва ошкуренного ствола от молодого дерева. Видимо, рукоять долго не живет, поэтому мастер, чинящий оружие, уже перестал заморачиваться…

Зная об оружии противника, которое старейшина демонстрировал специально, громко рассказывая, что Альвомир им однажды убил медведя с одного удара, Эйрих выбрал копье. Старейшине было все равно, хотя он мог усугубить ситуацию, выбрав оружие для оппонентов, ведь вызов бросал не Гундимир, а Эйрих.

Положение было тяжелым, потому что противник весил раза в четыре больше, чем Эйрих, был выше на четыре головы, а также демонстрировал такую силищу, что аж оторопь берет. Альвомир размахивал своей кувалдой так, словно у него в руках сухая ветка, что обещало Эйриху смерть при любом неловком движении.

Здоровяк также носил на себе двухслойную кольчугу, явно собранную из трех или даже четырех комплектов: кольца на разных частях брони разительно отличались, не только формой, но даже цветом. Видимо, броню снимали как законный трофей с жертв Альвомира…

Единственная загадка, которую не мог разрешить Эйрих: почему Альвомир не стал вождем? Значит ли это, что у него нет амбиций? Значит ли это, что старейшина имеет на своего внука сильнейшее влияние, достаточное, чтобы держать эту глыбу смерти в узде? Вопросы, если смотреть на них в контексте предстоящего поединка, скорее философские, нежели практические.

Отец прибыл с воинством, но остановить поединок он не мог, потому что даже если они перебьют здесь всех, их воинство будет знать, и значит, это будет бесповоротная смерть зарождающейся репутации Эйриха. Это хуже смерти настоящей, многократно.

На деревенской площади собралась практически вся деревня, привели даже детей. Вероятно, все хотят посмотреть, как их Альвомир прихлопнет Эйриха своей кувалдой, как клопа какого-нибудь.

– Придется тебе доказать, сын, что ты истинный гот, – произнес отец. – Он большой, а ты маленький, но у тебя копье, поэтому не позволяй ему приближаться и не задерживайся на одном месте.

– Да, отец, – кивнул Эйрих.

Он поправил шлем, кажущийся теперь слишком тяжелым. Тело, вопреки разуму, поддалось панике и теперь предательски дрожало. Руки слабели, а ноги слегка потряхивало – Эйрих позволял себе такое, чтобы выпустить напряжение, рвущееся наружу. Он знал, что когда начнется поединок, он возьмет себя под контроль и будет действовать с полной самоотдачей. Ведь сегодня от этого зависит его жизнь. Время драться за нее.

12 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Зевта волновался. Страх за сына был настолько велик, что сердце пропускало удары, когда Зевта представлял, что может пойти не так в поединке. Эйрих – это его любимец. Это сын, о котором не могут мечтать даже императоры. Настолько умный, что не будь он таким храбрым, ему было бы самое место в старейшинах или в священниках, чтобы славить род готский в делах мирских или в молитвах… Но, к вящей радости отца, сын пошел по его стопам. Мальчик сумел удивить его, когда без чьей-либо помощи научился ставить силки и начал приносить домой свежую дичь. Не каждый день, но со временем все больше и больше.

Зевта тогда предавался пьянству, как остальные. Они делали это не просто так, а чтобы умилостивить Вотана, который за его долгое и упорное прославление дарует воинам успех в предстоящих набегах. Опасных, потому что о римлянах говорят всякое, в основном нехорошее, но многообещающих. И как-то так получилось, что пьянство ради успеха почему-то сильно затянулось. Брета говорил, что так будет надежнее, а в набег можно пойти и завтра…

И это завтра настало только через несколько зим. Нельзя было так пить, Зевта это понимал, но ослушаться вождя не мог. Казалось, что Вотан высасывает из них жизненные соки через пьянки, собирая с дружины дань, плату за будущие успехи.

И успехи пошли… Первый городок, который они взяли, принес им столько еды и богатств, что можно было остановиться и прожить следующие несколько зим припеваючи, обменивая золото и серебро на еду у других деревень или даже у самих римлян. Но успех вскружил им голову, поэтому в следующую зиму они пошли еще. И еще. И еще.

А потом Эйрих привлек внимание вождя. Не словом, но делом. Гордость, которую испытал Зевта в тот день, нельзя было передать словами. Но он держал лицо каменным, чтобы сын не возгордился. Зря. Эйрих точно знает, чего хочет, поэтому его нельзя сбить с пути излишней похвальбой. Зевта понял это слишком поздно, когда теплые отношения с сыном уже было не создать. А он еще бивал его, внося науку и вежество через розги, но понимал теперь, что это Эйрих просто такой, а не его наука его таковым сделала.

А вот теперь Эйрих, возвысивший отца (подумать только, не отец сына, а сын отца), идет на смертный бой с детиной, способным, как чудится, порвать человека пополам голыми руками…

Этого поединка не должно было произойти, но Эйрих, как известно, всегда знает, чего хочет, такой он человек. И разъезды он придумал, впередиидущие и позадиидущие, и простую идею о том, как им не назвать Зевту рейксом, но даровать ему подобную по силе власть, и об истоках власти умно рассуждал, когда о римском Августе говорил…

Сын, как уже давно догадывался Зевта, был дороже золота. Пусть он в воинской силе мало кому будет уступать через три-четыре зимы, но умом его Вотан одарил так щедро, что по всей деревне собирай, столько не соберешь. И сегодня он может умереть…

– Господь, Вотан, духи лесные, молю… – тихо зашептал Зевта, когда Эйрих вышел на поле для поединка.

На площадке для поединков

– Да начнется поединок! – с самодовольным выражением лица провозгласил старейшина Гундимир.

Здоровяк заулыбался и взмахнул кувалдой, как бы приглашая Эйриха начинать.

Условия поединка предполагают, что ни в коем случае нельзя попадать под удар этой кувалды, потому что от нее не спасет никакая кольчуга и любая другая броня. Щит? Можно остаться без руки, если принять удар кувалдой на щит. Нет, Эйрих должен выступить блестяще, чтобы Альвомир ни разу не попал по нему.

«Лесной эльф» заулыбался еще шире, когда Эйрих сделал серию глубоких вдохов-выдохов и выступил вперед.

– Убивать! – впервые изрек хоть какое-то слово Альвомир.

Он бросился вперед, высоко подняв свою кувалду. Толпа, видимо, что-то знающая о манере боя этого гиганта, заранее держалась на почтительном расстоянии, образовав большое пространство для маневра. И Эйрих, резко ушедший в сторону, понял, почему люди держались на дистанции: Альвомир вкладывал в свои замахи столько дури, что даже сам не мог остановить неудачный удар сразу, и, вероятно, в прошлом уже были жертвы.

Пока гигант разворачивался после неудачной атаки, Эйрих, рискнув, подскочил поближе и нанес осторожный удар в спину противнику. Двухслойную кольчугу удар не пробил, но боль причинил: Альвомир заревел, как медведь, неожиданно резко развернулся и одновременно замахнулся кувалдой.

Эйрих успел заблаговременно отступить. Толпа ревела, поддерживая своего чемпиона, но это было неважно. Единственное, что важно – не допускать ошибок. Любая ошибка – смерть.

Маневрируя и переставляя ноги, чтобы сбить Альвомира с толку, Эйрих подгадывал момент для безопасной атаки. Он мог бы нанести множество смертельных ударов, но ни один из них не гарантировал мгновенной смерти противника, что чревато ответным ударом, который точно станет для Эйриха смертельным.

«Он тупой, поэтому надо его передумать, – внимательно следил за действиями противника Эйрих. – Где его слабость? В голову не попадешь, она слишком высоко, и Альвомир слишком хорошо следит за моим копьем. Руки плотно закрыты кольчугой, как и ноги. Ступни?»

А вот тут было интересно. Ступни нужны каждому человеку. Альвомир в кожаных сапогах, но в них могут быть кольчужные или металлические вставки, ведь не один Эйрих такой умный. Надо проверять, пробовать…

Еще до вступления в поединок он решил, что будет действовать от контратаки, то есть в промежутках, когда гигант уже ударил и не готов быстро повторить удар.

– Р-р-р, убить!!! – заревел «лесной эльф» и вновь бросился в атаку.

Кувалда засвистела в воздухе, после чего опустилась туда, где только что был Эйрих, у которого чуть сердце не пробило грудную клетку: удар был настолько быстрым, что еще чуть-чуть, и он бы буквально лишился головы. По спине его побежали мурашки, но парень приложил волевое усилие, чтобы успокоиться. Из-за внезапного страха контратака была провалена, что не прибавляло уверенности.

Альвомир был недоволен тем, что поединок уже затягивается, ведь раньше все заканчивалось очень быстро, а этот верткий малец сумел уклониться от его лучших ударов.

– Не задерживай! – крикнул своему чемпиону Гундимир.

Эйрих мог бы и пропустить это мимо ушей, но он хорошо соображал и подумал, что старейшина подгоняет Альвомира не просто так. За этим что-то стоит. И он не ошибся, потому что это была команда к некому особому действию, которым оказалось метание каменного топора, до этого висевшего на поясе гиганта.

Эйрих подставил под резкий бросок щит, почувствовал, как безумно заболела левая рука, задетая пробившим дощечки римского щита топором. Больно, очень больно, но сейчас не время выть и жалеть себя.

– А-а-а, умри!!! – зарычал гигант и вновь кинулся в атаку.

Эйрих стоял на месте, что стоило ему серьезного напряжения нервов, ведь это чудовище в людском обличии реально его пугало. А вот в момент, когда молот Альвомира уже преодолел половину своего пути, Эйрих подался вперед и нанес удар копьем, вложив в него всю инерцию своего тела.

Укол пришелся в натянутую кольчугу на правой подмышке гиганта, где, как и ожидал Эйрих, всегда должно быть тонко. И он не прогадал. Наконечник вошел в подмышку противника на большую часть своей длины и надежно застрял. Эйрих понял это по сопротивлению древка в руках. Это проблема.

Альвомир, вопящий, как раненый кабан, пытался поднять кувалду, но рука его не слушалась, поэтому он подался вперед, еще глубже насаживая свое плечо на копье. Эйрих не был глупцом, поэтому отпустил копье и отступил назад. Пусть без оружия, зато гигант его не схватит и не придушит, как цыпленка. Размеры ладоней Альвомира недвусмысленно намекали, что, если он возьмет Эйриха за лицо, то может просто сочно хрустнуть его черепом.

– А-а-а-а, убивать!!! – заревел Альвомир. – Убивать!!!

Копье уперлось в утоптанную землю, гигант взялся за древко левой рукой и попытался вырвать источник боли, а Эйрих ненавязчиво сдвигался вправо. Тихо звякнул нож, предназначенный для бытовых задач.

Гигант был слишком глуп, чтобы отвлечься от полностью занявшей его невыносимой боли, поэтому упустил момент, в котором Эйрих встал у него за спиной. В глазах мальчика читалось намерение перерезать Альвомиру глотку ножом, сжимаемым в правой руке.

– Достаточно! – воскликнул Гундимир. – Альвомир проиграл!

Эйрих проигнорировал его и двинулся вперед.

– Хватит! – метнул в него свою клюку старейшина.

Эйрих получил деревяшкой по плечу, глянул на старика, после чего посмотрел на отца. Тот покачал головой.

– Помогите ему, – сказал мальчик, отступая от ревущего от боли гиганта.

Из толпы вышел отец Григорий, почему-то счастливый.

– Как Давид одолел Голиафа! – торжествующе провозгласил он. – Эйрих, сын Зевты, победил!!!

К Альвомиру кинулись соплеменники и старейшина. Битва закончилась.

– Гундимир! – остановил старейшину Зевта. – Я вызываю тебя на поединок за попытку убить моего сына!!! Дерись сам или позови того, кто встанет за тебя!

14 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Старейшину хоронили всем селом. Эйрих присутствовал на тризне, но в соревнованиях по воинскому искусству не участвовал, ибо оказалось, что левая рука его сломана, настолько была велика силища Альвомира, метнувшего каменный топор. Сам Альвомир лежал у себя дома под приглядом деревенского знахаря, который всеми силами пытался вылечить тяжелую рану, нанесенную копьем.

Эйрих не считал свой успех простой удачей, как решили жители деревни или некоторые воины из воинства Зевты. Это был чистый расчет, оценка противника, выработка противодействия и победа. Заслуженная победа.

Хотя сейчас, уже после поединка, появился нешуточный и запоздалый страх. Первобытный ужас от того, что головка кувалды проходила рядом, неся с собой мучительную смерть. Стоило разок оступиться, и все, следующее, что было бы: Эйрих лежит на утоптанной земле, а Альвомир превращает его кувалдой в кашу из плоти и металла.

Но сейчас Альвомир лежит в своей хибаре, подвывая, когда знахарь меняет ему повязки, а Эйрих ходит, баюкая руку, носимую на перевязи и закрытую в лубок[34]. Лубок ему сработал Виссарион, знакомый с медицинскими трудами и несколько раз ломавший руку в юности, отчего имевший опыт ношения лубка. Руку держал кожаный ремень, перекинутый через плечо, поэтому травма Эйриха почти не беспокоила.

Жители деревни веселились, вспоминая об усопших хорошее и плохое, поступки, заслуги, неудачи – все, чтобы почтить их и ознаменовать полноценно прожитую ими жизнь. Увы, большая часть погибших воинов, вступивших в противостояние с Эйрихом, полноценно пожить не успела, поэтому родичи вспоминали их детство.

Тризна, несмотря на то что все закончилось для деревни без риска полного истребления, проходила очень грустно. Веселье было отчаянным, женщины утайкой плакали, а старики грустно вздыхали. Лишь дети, не способные осознать, что недавно умерло много людей, от души веселились, бегая между столами.

Мальчик стоял в стороне, у дома покойного старейшины, и с неопределенным взглядом наблюдал за принужденно веселящимися людьми.

– Эйрих, если каждый раз тебе придется драться с каждым здоровяком, которого против тебя выставят, – заговорил Татий, стоящий рядом, – еще пара деревень, и тебе конец.

– Я сам подставил себя под удар, – ответил Эйрих.

Сказав это, он вдруг осознал, что своими действиями спас отца. Гундимир нашел бы повод обидеться и вызвать Зевту на поединок. И тогда Альвомир выступил бы против Зевты. И убил бы его, потому что в подвижности Зевта уступает Эйриху и многим воинам. Бой вождь ведет, основываясь на парировании и отражении ударов, а не уклонении от них. И что бы он сделал с бойцом, удары которого вообще никогда нельзя принимать на щит? Скорее всего, Зевта погиб бы.

– Но иначе быть не могло, – вздохнул Эйрих. – Бог меня сохранил. Значит, у него есть на меня планы.

– Господин, я позаботился о спальном месте, – сообщил подошедший к ним Виссарион.

– Хорошо, – кивнул Эйрих.

Чтобы исцелиться от травмы, он должен много есть и хорошо спать. Придется задержаться в этой деревне.

– Виссарион, ужин готов? – спросил Эйрих.

После того случая с дружинниками он решил, что всегда будет питаться только проверенной едой из проверенных рук. Его пытались отравить еще в прошлой жизни. Помня об этом, он обещал себе при первой же возможности завести целый штат дегустаторов. Римляне любят яды, всегда любили, если помнить «Деяния» Марцеллина. Надо иметь в виду, что когда нельзя победить врага мечом, они побеждают его ядом.

– Да, господин, ужин готов, – кивнул раб.

– Пойдем к костру, – решил Эйрих.

Они прошли к южной части деревни, где воинство Зевты устроило свой лагерь. У костров копошились воины, которых не допустили до участия в тризне.

Осторожно сев у костра, Эйрих протянул здоровую руку и получил от оперативного Виссариона обструганную ветку с куском жареного мяса на ней. Раб посолил мясо и даже посыпал его некими травами.

– Ты хороший раб, Виссарион, – произнес Эйрих, прожевав кусочек мяса. – Но думал ли ты о большем?

Виссарион задумался, даже перестав крутить вертел с невинно убиенным кабанчиком. Вероятно, взвешивал все и искал подвох.

– Думал, господин, – наконец-то ответил он. – Но мой удел – раб до конца дней.

– Ты даже не пробовал бежать и жить иначе, а говоришь так, будто все уже кончено, – усмехнулся Татий.

– Уж ты бы молчал! – выговорил ему Виссарион, мельком посмотрев ему на ноги.

– Я боролся, – процедил Татий. – А ты родился рабом, рабом и умрешь. Вижу, что ты даже согласен с этим.

– Не придумать хуже хозяина, чем бывший раб, – произнес Виссарион.

– Следи за языком… – предупредил его Татий.

– Прекратить, – приказал Эйрих. – Я начал разговор не для этого.

Свободный и раб замолкли.

– Я помню, ты говорил, Виссарион, что у тебя осталась женщина, – произнес Эйрих. – Что ты готов дать за то, чтобы мы вернули ее тебе?

– У меня нет ничего, кроме жизни, – развел руками раб.

– Вот жизнь твоя мне и нужна, – ответил Эйрих. – Вам двоим, Татий и Виссарион, нужно доказать мне, что вы воистину полезны и незаменимы. Татий, ты покажешь себя в Италии, я о тебе не забываю. А вот, Виссарион… Ты должен выложиться полностью, на все, что ты можешь…

– Я делаю все, что могу, господин, – ответил раб.

– Ты делаешь много, но говоришь далеко не все, что знаешь, – вздохнул Эйрих. – Что я должен сделать, чтобы ты стал мне полностью предан и открыт в помыслах и чаяниях? Вернуть тебе женщину? Если знаешь, где она, я ее верну…

Виссарион вновь задумался.

– Не только женщину, господин, – заговорил он.

14 октября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Виссарион совсем не так представлял себе свою дальнейшую жизнь, когда его только продали в общественные рабы. Но все, что с ним случилось, это закономерный итог его единственной ошибки. Но ошибки ли?

Если посмотреть назад, в прошлое, у него была рабская, но неплохая жизнь. Родителей он уже давно не видел, где-то с трех лет от роду. Он не помнил их лиц, но помнил, что у матери всегда были связанные в пучок волосы, а от отца пахло пряным хлебом – возможно, он работал в пекарне. Они оба были рабами, поэтому Виссарион, сразу как родился, стал чьим-то имуществом.

Хозяин его родителей не захотел возиться с ребенком, поэтому продал его, так уж получилось, что в Грецию. Тут-то он и обзавелся именем. Почему-то его новый хозяин, Фотис Самарос, решил, что внешний вид мальчика ассоциируется у него с лесом, поэтому более подходящим является имя Виссарион, что означает «лесной». Настоящего своего имени, дарованного родителями, Виссарион, увы, не знал: Самарос посчитал, что ему не нужно этого знать.

Виссариона хорошо обучали, с прицелом на то, что раб, когда придет время, заменит старого семейного счетовода, Аристотеля. Аристотель был строгим учителем, требовательным и не прощающим ошибок. Бит мальчик был часто. Били его деревянной клюкой за малейшую оплошность в цитировании трудов античных философов…

«Математика, геометрия, философия – три столпа образованного человека», – вспомнил Виссарион любимую фразу своего учителя.

Аристотель тоже был рабом, сколько себя помнил, не знал родителей и всю жизнь прожил на вилле Самаросов, торговцев македонской овечьей шерстью. Это то немногое, что Виссарион смог узнать о своем учителе. Старик был великолепным счетоводом, потому что он один держал в голове весь архив поставок с незапамятных времен до сего дня. И его Виссарион должен был в конце концов заменить.

А потом выяснилось, что Фотис Самарос – педераст[35], которому пришелся по душе Виссарион. Это был самый паршивый период его жизни, ведь Виссарион точно знал, что ему нравятся женщины и только женщины, но у раба, как правило, нет никакого выбора. Фотис же проникся к нему чувствами, построил некую большую любовь и окружил Виссариона заботой. Это не компенсировало вообще ничего, но, по крайней мере, Виссарион очень продолжительное время не голодал.

Так бы и существовал он в этом непонятном состоянии, если бы не встреча с Агафьей. Они встретились на Агоре[36], когда Виссарион шел с пергаментными накладными в Акрополь, чтобы передать их государственным счетоводам.

Это была любовь с первого взгляда, причем взаимная. Агафья была прекрасна, а Виссарион никогда не жаловался на внешность. Она была свободной женщиной, торговала на рынке свежими фруктами, собираемыми их семьей на арендуемой земле, а Виссарион был рабом. Такие отношения были запрещены под страхом смерти для раба и порабощения для свободного. Но это их не остановило.

Они начали встречаться тайно, делали все осторожно. Но Фотис начал что-то подозревать, ведь у него к Виссариону была любовь. В итоге охранники Фотиса Самароса одним несчастным вечером проследовали за Виссарионом и схватили их с Агафьей. Агафью доставили в магистрат, а Виссариона – на виллу, где он был вынужден выслушать обличающую речь о преданной любви, о предателях и последствиях предательства. Виссарион слушал молча, но жалел лишь о том, что попался. А еще о судьбе его возлюбленной. Они рискнули и проиграли…

Дальше его продали в общественные рабы, что можно считать некоторой удачей. Фотис не смог приказать казнить своего возлюбленного, поэтому решил, что пусть он живет, с возможностью выкупа через определенное время.

Фотис был настолько мстительным, что заплатил тройную цену за Агафью, лишь бы сделать ее своей рабыней. Это Виссарион узнал в последний день на вилле Самаросов, потому что бывший хозяин лично пришел сообщить ему об этом.

Участь общественного раба, конечно, мало кому может понравиться, но Виссарион не жаловался. В чем-то это было даже лучше, потому что ему не приходилось больше ублажать старого педераста.

Сначала он работал в Афинах, а затем его погнали в Паннонию, в город Сирмий. Сперва его заставили работать в каменоломнях, он добывал пемзу, но там он быстро доказал всем, что принуждать его махать киркой – это как вбивать бронзовый гвоздь в железную стену, то есть непродуктивно и преступно. В итоге он стал счетоводом, его положение в иерархии общественных рабов начало укрепляться и улучшаться, а затем его отправили старшим счетоводом в Мурсе… Вот туда-то и пришел отряд вождя Бреты.

Били его не сильно, лишь давали подзатыльники, когда он замедлялся при конвоировании в деревню готов. Ничего хорошего он от судьбы не ждал, но благодарил ее за то, что его не зарезали, как овцу.

Сидя на деревенской площади под охраной варвара, обладающего звериным взглядом, он горестно вздыхал, вспоминая Агафью и их несбывшееся будущее… И тут подошел этот малец с умным взглядом. Он начал рисовать на снегу какие-то неизвестные символы. Это точно было какое-то письмо, а не детские рисунки. Потому что мальчик писал их так, словно понимал их значение, а еще они повторялись и имели некую системность. Виссариона это очень заинтересовало, потому что он почти никогда не упускал возможности узнать что-то новое. Это был шанс. Если этот мальчик на что-то тут влияет…

Он осторожно, проявляя максимум собственной слабости и безопасности, приблизился к мальчику, присел на корточки, взял ветку и начал писать слова на латыни. Маловероятно, что мальчик что-то поймет, но если он заинтересуется…

Мальчик указал на Виссариона и произнес:

– Samanna.

Глава тринадцатая. Афины

23 ноября 407 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Ноет еще, – произнес Эйрих.

– В ближайшее время уже должно перестать, – заверил его Виссарион.

Кости срастаются быстро, он ведь еще так юн, но приятнее процесс заживления от этого не становится.

Идею с мирным путешествием Эйриха на юг не оценил никто. Зевта сказал, что это несвоевременно, потому что они еще не покорили все оставшиеся восемь окрестных деревень. Отец Григорий сказал, что Эйриху лучше вообще не рисковать и держаться рядом с отцом, чтобы сын был там, где отец добивается успехов и славы.

Эйрих же сильно хотел в Афины. Но что ему там нужно? Во-первых, он хотел поскорее выполнить обещание, данное Виссариону. Виссарион – ценный человек, научивший его говорить и писать на латыни, чего Эйрих никогда не забывал и был ему благодарен.

Во-вторых, у них скопилось некоторое количество денег и ценностей, которые можно потратить на действительно полезные вещи. Например, на доспехи, оружие, трактаты философов и ученых…

В-третьих, ему до одури хотелось посмотреть на настоящую цивилизацию, на настоящую Римскую империю. Ту самую, которую с восторгом описывал Марцеллин или сухо констатировал Август. Это стоит как минимум увидеть, а лучше пощупать.

«Если не сейчас, когда все начало немного успокаиваться и вошло в верную колею, то когда еще?» – подумал Эйрих.

Зевту он сумел подкупить тем, что обещал привезти по-настоящему хорошие доспехи и лучшее оружие, а отца Григория тем, что обязался купить пару-тройку грамотных рабов, способных записывать за священником на латыни и греческом. Ради последней покупки отец Григорий даже выделил часть личных сбережений.

Остальных жителей деревни Эйрих не спрашивал. Мать понимает, что Эйрих – это взрослый мужчина, сам решающий, как ему действовать, а братья с сестрой не настолько привязаны к нему, чтобы не желать его убытия в неизведанную даль.

Вместе с Эйрихом в Афины пошло пятьдесят воинов, выделенных Зевтой под его командование. Каждого снабдили кольчугой, шлемом, хорошим топором и щитом. Также с ними поехали две телеги с награбленным добром. Нужно будет реализовать все это за хорошие деньги, после чего приобрести товары по списку. Список находился у Виссариона, который лучше всех подходил для такого рода деятельности.

– Только вернись, сын, – напутствовала Эйриха Тиудигото.

– Обещаю, – ответил Эйрих.

– Никого не грабь, – сказал ему Зевта.

– Я не дурак, – ответил Эйрих.

– Ступай, сын, – улыбнулся Зевта. – Ждем тебя с надеждой.

Эйрих обернулся на построившихся в колонну воинов. Здесь Ниман Наус, как заместитель юного командира, здесь Хумул, как желающий посмотреть на южные земли, тут же Виссарион и Татий, эти ради практических целей, то есть взаимодействия с римлянами.

– За мной! – приказал Эйрих и пошел по дороге на юг, но затем вновь повернулся назад. – Альвомир, ты тоже!

– А-а-а, – посмотрел на него здоровяк и пошел вслед за остальными.

Здоровенный детина, внук покойного Гундимира, после похорон оказался никому не нужен. Это было ясно еще в момент гибели старейшины, потому что все как-то резко охладели к раненому Альвомиру. Он умственно отсталый, раненый. Зачем такой кому-то? Но Эйрих оценил боевые способности этого гиганта и провел с ним беседу, напрямую предложив службу в будущей дружине. Пришлось сказать, что Эйрих будет ему как дед, потому что Альвомир очень плохо понимал концепцию службы в дружине.

Пришлось обещать сытную кормежку, теплое спальное место, а также «блестяшки», то есть, вероятно, блестящие украшения, которые очень нравятся Альвомиру. Женщины его не интересовали, как и богатство. Альвомиру нужны были «блестяшки», вкусная еда, сладости и дом.

Когда Альвомир полностью восстановится, Эйрих использует его как собственного чемпиона, если кому-то придет в голову бросать ему вызов. В условиях поля боя от Альвомира, судя по всему, мало толку, потому что он слишком глуп для этого, но в поединке один на один он крайне опасен.

Гундимир экономил на экипировке своего внука, но Эйрих такой ошибки допускать не собирался. У Марцеллина описывались некие «парфянские катафрактарии». Это конные воины, победившие Марка Красса во время его похода. Конники эти были облачены в тяжелую броню с ног до головы и пользовались длинными копьями. Ужасный лобовой удар сметал даже самых лучших легионеров, потому что никто не в силах выдержать такой натиск. Но катафрактарии Эйриха интересовали не копьями, а броней. Если такую броню способны сделать в Афинах, то она нужна Эйриху.

«Заковать Альвомира в катафрактскую броню, вооружить двуручной секирой… – представил он картину. – Его нельзя будет убить, а он сможет убить любого. Ведь будь у него в руках топор…»

Будь у Альвомира на поединке топор, Эйрих бы сейчас не думал. Уже давно бы сыграли по нему тризну, погоревали и забыли. Кувалда на длинной рукояти – это зрелищно, но медленно. Секира – это оружие поединщика и палача.

– Пошевеливайтесь! – приказал Эйрих. – Нужно пройти как можно дольше до заката!

28 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины

Перед Эйрихом открылся вид на крупный город, богатый высокими зданиями из белого камня, статуями, храмами, а также толпами горожан. Эйрих видел китайские города, и, следует сказать, они были гораздо больше и более плотно населены. В прошлой жизни он чувствовал угрозу от таких скоплений людей, потому что чувствовал гнетущую мощь городов.

– Ничему-то они не учатся, – неодобрительно покачал головой Хумул.

– Ты о чем? – поинтересовался Эйрих, созерцающий эту навевающую философские мысли картину.

– Аларих хотел взять этот город, как я слышал, – произнес Хумул, – но жители выплатили ему дань, и он ушел. А так окрестности визиготы хорошо пограбили, даже мне, когда они обратно проходили, кое-что перепало. – Бывший охотник залез под воротник и извлек на свет золотой крест на бечевке.

– Видал, да? – спросил он.

– Дорого стоит, наверное, – хмыкнул Эйрих.

– Золото чистое, – со значением произнес Хумул. – Выменяю на бабу молодую.

– Я бы не показывал такое в этом городе, – произнес Татий, стоящий рядом с Эйрихом.

– Это почему? – нахмурился Хумул.

– Явно же с попа какого-нибудь снято, – пояснил Татий. – Такие вещи у простых людей не водятся… И да, действительно дорого выглядит. Это точно испортит отношение.

– Римлянин прав, – поддержал чужака Ниман Наус. – Они же очень обижаются, когда мы грабим церкви… Напомним об этом – и быть беде.

– Аларих, как говорят, благочестивый христианин, – покачал головой Эйрих. – Он не мог позволить грабить церкви.

Как-то ведь Хумул получил этот крест от воинов Алариха. Может, украл, но это на него не похоже. Скорее, выменял на что-то интересное или выиграл в кости.

– Набег – это набег, – усмехнулся Наус. – За всеми не уследишь…

– Никому больше не показывай, пока не вернемся домой, – приказал Эйрих Хумулу. – Если хочешь бабу, я тебе куплю из своих денег. Если продадут, конечно. Но крест отдашь.

– Мне без разницы, – пожал плечами Хумул. – Но чтобы баба была молодая, иначе никакого тебе креста.

– Договорились, – ответил Эйрих. – Так чему они еще не научились?

– А, – вспомнил изначальную тему Хумул, – стены низкие, воинов мало. Можно взять даже пятью-шестью тысячами…

«Половину тумена на такой город? – посмотрел Эйрих на Афины. – Да, Хумул прав. Если заблокировать море… А это и не нужно, потому что осады не будет. Можно взять с наскока, пройти в центр и…»

Центральная площадь города выглядела настолько… настолько неприятно, что Эйриху вдруг захотелось сжечь там все. Тряхнув головой, он подавил жгучее желание разрушать.

– Что, пойдем? – спросил Татий. – До вечера найдем ночлег, желательно на окраине…

– Знаю такое место, – произнес Виссарион. – Господин, лучше сразу позаботиться об этом, чем потом шататься впотьмах.

– Идем, – позвал всех Эйрих, а затем посмотрел на воинов у обоза. – Следите за грузом! Здесь полно воров!

Они спустились с холма, по которому простиралась мощеная дорога из камня. Это выглядело очень дорого, поэтому Эйрих в очередной раз восхитился богатством римской державы.

«Мы не строили дорог, потому что наши кони быстры».

Но Эйрих не мог отрицать, что пешком путешествовать лучше по мощеной дороге, чем по грунтовой. Ведь когда идешь по ровной дороге, ноги будто бы сами направляют тебя в пути…

В воротах низенькой городской стены, через которую можно перелезть даже без лестницы, стояли римские воины из гарнизонного воинства. Эйрих опасался, что они сейчас начнут копаться в их телегах и запретят проносить внутрь оружие, как китайская стража города Фучжоу когда-то, смевшая потребовать у Темучжина сдать его меч и топор. Наглецы расплатились за свою дерзость спустя несколько лет…

Но бородатые стражники даже не посмотрели в их сторону, что было странно для Эйриха. Будь он градоправителем Афин, устроил бы тут самый тщательный досмотр, чтобы недруги не смогли провести в город свое воинство…

«Видимо, ни на что не надеются, – подумал Эйрих. – Если придут варвары, афиняне сдадутся, ожидая своей участи, как овцы перед забоем…»

Последняя мысль всколыхнула Эйриха. Овцы.

– Здесь же продают овец? – спросил он у Виссариона.

– Да, продают, – ответил раб.

– Мы должны будем купить пару сотен голов, – уверенно заявил Эйрих.

Он-то даже не вспоминал о своих старых планах. Купить овец, возможно, коров, чтобы была шерсть, было мясо и молоко… Холодными зимами шерстяная одежда – это единственная альтернатива тяжелым шкурам.

– Кстати, Эйрих, – заговорил Татий, идущий рядом. – Зачем ты взял того гиганта под свою опеку? Не опасаешься, что он захочет отомстить тебе?

– Он же как ребенок, – покачал головой Эйрих. – Бог его наказал за что-то, поэтому он смотрит на мир глазами неразумного дитятки. Он уже не обижается на меня за боль, но благодарен за то, что я даю ему еду и кров.

– Глядя на то, что происходит, мне кажется, что это нас наказал бог, а не его… – с грустью произнес Татий.

– Может, ты и прав, – ответил Эйрих.

В его словах что-то было. Альвомир не знает печали: плачет, когда ему больно, искренне счастлив, когда можно поесть пшеничные лепешки с медом. Люди у него делятся только на плохих и хороших: плохие – на кого укажет тот, кто о нем заботится, а хороший – это тот, кто заботится.

– Ты рад, что идешь с нами, Альвомир? – обратился Эйрих к гиганту.

– А? – Тот с широко раскрытыми глазами пялился на многообразие людей на улице.

Возможно, такое количество незнакомых лиц разом он видит впервые. А жителям Афин было абсолютно плевать на отряд вооруженных воинов, идущих по главной улице.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – участливо поинтересовался Эйрих.

– А-а-а, да, деда… – ответил Альвомир. – Харашо чустую, деда, себя, да-да…

– Ну, молодец! – похвалил его Эйрих. – Не отставай, скоро покушаем и будем спать!

Альвомир посмотрел на него наивным взглядом голубых глаз.

– Эх, уговорил, так и быть, будут тебе лепешки с медом! – хлопнул себя по кольчуге на груди Эйрих.

Альвомир радостно заулыбался.

– Липешки! – счастливо воскликнул он. – Мьед!

Дико слышать такие слова, произнесенные очень густым басом, от детины, существенно превосходящего ростом даже не самых маленьких готов.

– Ох, балую я тебя… – произнес Эйрих. – Хороший ты парень, Альвомир…

– Альвомир хороший, – согласно кивая, подтвердил гигант.

Жители Афин занимались своими бытовыми делами, таскали туда-сюда корзины, амфоры, деревянные клетки с животными и птицей. Жизнь здесь, если сравнивать с деревней Эйриха, по-настоящему бурная.

– Господин, хороший стабулярий[37] недалеко отсюда, – сообщил Виссарион, указав на переулок слева. – Но если не хочешь сильно тратиться на постой, то через улицу, если идти на восток, есть каупона[38], где пусть похуже содержание, но зато дешево.

– Веди в стабулярий, – решил Эйрих. – Мы при деньгах.

Пройдя через переулок, где стояла группа оборванцев, ждущая непонятно чего, они вышли к трехэтажному зданию, рядом с которым было довольно людно.

– Почему здесь так много людей? – спросил Эйрих.

– Очень много атлетов-олимпийцев, – ответил Виссарион. – Еще не разъехались после игр, как я полагаю…

– Что за игры? – не понял Эйрих.

– Олимпийские игры, – пояснил Виссарион. – Соревнования между атлетами с очень щедрыми призами за победы. Проводятся издавна, чуть ли не со времен Ликурга Спартанского.

– Позже ты обязательно расскажешь мне обо всем этом, – произнес Эйрих, а затем посмотрел на стабулярий. – Как здесь поселиться?

– Я обо всем позабочусь, – ответил раб, после чего обернулся на колонну готских воинов. – Нас пятьдесят четыре…

Он вошел в здание и, как видел Эйрих через дверной проем, заговорил с неким римлянином, стоящим за прилавком.

– Воины, – решил не тратить время зря Эйрих, – ведите себя так, будто, если вы не понравитесь римлянам, на нас обрушится гнев тысяч воинов гарнизона этого города. Не буянить, алкоголь не пить, к женщинам не приставать, вести себя благопристойно, как самые лучшие варвары этого поколения.

– Совсем баб нельзя? – разочарованно спросил Хумул.

Бывший охотник, лишенный возможности заниматься любимым делом, нашел себя в удовлетворении похоти: в деревне он посещал почти всех вдовых женщин, которые только согласны пустить его в дом. И сейчас может думать только о том же.

– Дома, – ответил ему Эйрих. – Мы в походе.

– Эйрих прав, – неожиданно проявил благоразумие Ниман Наус. – Если кто-то из римлян обидится, позовет стражу, и тогда придется воевать. Но мы можем ограбить какое-нибудь селение на обратном пути и вдоволь покуражиться. Правильно говорю, Эйрих?

– Если это не помешает нам вернуться вовремя, – равнодушно пожал плечами Эйрих.

– Вот так мне нравится, – заулыбался Хумул. – А ты не пропащий малый! Уважаю!

Виссарион вернулся довольный и улыбающийся. Он с поклоном указал на дверной проем.

– Для тебя, господин, отдельная комната, – заговорил Виссарион. – Для остальных – комнаты по пять мест. Обойдется это в полторы силиквы в день.

– Оплати два дня, – передал ему Эйрих нужное количество монет.

Считать он любил, но римские цифры его буквально бесили. Если небольшие цифры считать ими еще приемлемо, то когда счет шел на тысячи, начинались серьезные проблемы. Поэтому на бумаге он использовал мусульманские цифры, более удобные, по его мнению. Финансовый документооборот его империи строился на таких цифрах, и он не посчитал нужным переходить на заведомо менее удобные римские, которые сложно складывать и вычитать, не применяя счетных досок – абаков[39].

Виссарион был удивлен тому, как быстро Эйрих считает, даже сильно хотел выяснить, где это Эйрих узнал о таком способе вычислений. Но в тот момент мальчик объяснил свое умение тем, что сам изобрел этот способ, потому что иных объяснений у него не было. Виссарион долгое время пытался ненавязчиво разузнать о «готской арифметике» у других жителей деревни, но был безальтернативно посылаем в Хельхейм со своими тупыми вопросами. В итоге у него больше не осталось вариантов, кроме как принять, что Эйрих – это величайший ум столетия, в маленькой готской деревушке совершивший настоящую арифметическую революцию.

Пришлось Эйриху обучить раба мусульманским цифрам, потому что тот буквально умолял об этом.

А вот когда пришло время «Начал» Евклида, Эйрих выделял минимум два часа в день на то, чтобы применить мусульманские цифры на выкладки этого гениального грека. Работа шла медленно, однако Эйрих начал понимать, что охотился на зайца, но пристрелил оленя. Такие сокровенные знания достойны особого отношения, ведь даже ему видны способы их приложения для собственного блага.

Виссарион заплатил за постой, после чего они разместились в номерах. Эйриху досталась просторная комната с большой кроватью, явно на двоих людей. Тут был сундук для личных вещей, запираемый на навесной замок с бронзовым ключом. Еще тут был стол, четыре стула, а также жировые светильники. Помимо этого находилась комната с водой, где можно было помыться и напиться.

Освоившись в номерах, они вышли на улицу и разместили телеги во внутреннем дворе, поставив постоянное охранение из двух сменяемых воинов: Эйрих не доверял местным жителям, поэтому даже не надеялся на справедливость, если у них что-то украдут.

Не став задерживаться в стабулярии, они направились на агору.

– Ты знаешь, где здесь можно продать драгоценности? – поинтересовался Эйрих у уверенно ведущего их Виссариона.

– Да, господин, – ответил тот. – Если хотите выгодно продать золото и серебро, то единственное, что можно знать, не надо идти к иудеям: обманут.

– Чего еще ждать от людей, убивших Христа? – усмехнулся Татий. – А куда тогда идти, Виссарион?

Распространено мнение, что Христа убили иудеи, но Эйрих, читавший Марцеллина, знал, что к казни его приговорил прокуратор Понтий Пилат, а исполнили ее римские легионеры. Но да, судили его по навету иудейских купцов, торговавших в храме и недовольных тем, что Иисус разогнал торгашей, а также приравнял себя к богу.

«В степях казнили и за меньшее».

– Знаю пару надежных людей… – ответил раб.

Они прошли почти всю агору, прежде чем добрались до двухэтажного дома с лавкой на первом этаже.

– Это таберна[40] уважаемого здесь человека, Кассия Худого, – сообщил Виссарион. – Он, если у него дела идут так же, как пару лет назад, может скупить много золота и серебра. Правда, он меня хорошо знает…

– Твои проблемы, – сказал на это Эйрих. – Если попытается убить тебя, мы его прикончим, а в остальном мне плевать.

Они вошли в таберну, где в этот момент происходил торг между богатеньким римлянином в нарядной тоге и толстым мужичком в одежде простолюдина. Богатенький римлянин стоял за прилавком, был болезненно худ, а толстый мужичок буквально излучал здоровье и благополучие. Эти двое говорили на повышенных тонах, и Эйрих быстро понял, что обсуждалась поставка сомнительного качества хлопковой ткани. И худого римлянина расстраивал не сам факт сомнительного качества товара, а то, что за него были содраны приличные деньги.

Пришлось дожидаться, пока эти двое не оттаскают друг друга за грудки и не придут к примирению, так как толстяк снизил цену до желаемого римлянином уровня.

– Мне знакомо твое лицо… – римлянин посмотрел на Виссариона. – А не ты ли…

– Приветствую, достопочтенный Кассий, – поклонился раб. – Да, это я, Виссарион, бывший раб Фотиса Самароса.

– А-а-а, приветствую, – кивнул ему Кассий. – Неужто освободился?

Как знал Эйрих, освобождение рабов за хорошую службу – это не столь уж редкое явление. Если в степях человек стал рабом, то просто так его не отпустят, а у римлян все несколько иначе. Вольноотпущенников полно, и так уж получается, если верить словам Виссариона, именно они составляют подавляющее большинство мелких торговцев.

«Привыкшему лебезить и угождать своему хозяину будет нетрудно делать это перед покупателями».

Виссарион заулыбался.

– Увы, я был продан новому господину, достопочтенному Эйриху, – указал раб на своего хозяина. – И мы прибыли по делу.

– Варвары? – поморщился Кассий. – Они хоть на человеческом языке говорят?

Презрительное отношение римлян ко всем остальным – это общеизвестный факт. Говорят даже, что они не считают за настоящих людей никого, кроме римлян. Впрочем, о готах можно сказать точно так же. Но Эйрих прожил достаточно долго, чтобы понимать в людях больше, чем остальные.

«Точно такие же кожа, мясо, требуха, кости…»

Но это очень удобно в ведении дел – считать, что обманываешь не совсем человека.

– Говорят, – произнес Эйрих на латыни. – Мы хотим поторговать.

– Отрадно слышать такие приятные слова, – заулыбался ничуть не смутившийся Кассий. – Что может быть приятнее для торговца, чем желание поторговать? О каких товарах идет речь? Шерсть, хлопок? У меня, вот удача, как раз только пришла поставка отличной хлопковой ткани…

– Я только что слышал, что она паршивого качества, – произнес Эйрих.

– Ох, ты знаешь, – пренебрежительно махнул рукой Кассий, – я говорил все это, чтобы сбить цену. Дела торговые…

В своей империи Эйрих только терпел торгашей. Они ему не нравились, но он понимал, что без торговли невозможно никакой жизни империи. Будь мир идеальным, он бы истребил всех торгашей, обманывающих наивных и наживающихся на глупых, но мир, увы, не идеален.

– Мы пришли не за хлопком, – сказал Эйрих, после чего повернул голову к своим спутникам. – Наус, Хумул, покажите.

Готы сняли со спин тяжелые мешки. Открыв горловины, они показали Кассию сваленные в единую кучу драгоценности из серебра и золота.

– О-о-ох… – протянул Кассий. – Пройдемте наверх, здесь это лучше не обсуждать…

Глава четырнадцатая. «Стратегемы»

28 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины

– Сколько ты готов дать за вот эту брошь с явно драгоценным камнем? – поинтересовался Эйрих.

Не пристало правителю великой державы торговаться с явно сомнительной личностью за золотую брошь… Но правителем великой державы он был когда-то в прошлой жизни, а сейчас от цен, которые даст Кассий за все эти золотые и серебряные безделушки, зависит то, сколько овец, брони и оружия Эйрих привезет в деревню. И здесь прослеживается прямая зависимость его успеха от количества привезенного им добра.

– Один семис[41], – назвал цену Кассий.

– Здесь только по весу золота тянет на полноценный солид, не говоря уже о камне, – покачал головой Эйрих. – Если ты так ведешь дела, уважаемый Кассий…

– Мы же торгуемся, Эйрих! – вскинул руки владелец-табернщик. – Позволь мне получить с этого хоть какую-то выгоду!

– Твоя выгода в том, что ты можешь купить все это у нас и распродать втридорога, как ты, несомненно, умеешь, – хмыкнул Эйрих. – Мне порекомендовал тебя мой раб, сказал, что ты надежный человек. Не разочаруй меня.

Кассий посмотрел на Виссариона неопределенным взглядом, как на прикроватную тумбочку, научившуюся делать трюки и показывать фокусы. Вероятно, не ожидал, что раб вообще может давать какие-либо советы. Потом он едва заметно кивнул какой-то своей мысли, возможно, что Эйрих – это варвар, поэтому доверяет своему рабу такие важные вопросы. Какая бы ни была эта мысль, она Кассия удовлетворила, поэтому он перевел взгляд на Эйриха и любезно заулыбался.

– Это ведь явно нелегальный товар, награбленный… – заговорил Кассий.

– Ты начинаешь разочаровывать меня, – перебил его Эйрих.

– Хорошо! – поднял руки в жесте капитуляции табернщик. – Полтора солида.

– Чувствую, что продешевлю, согласившись на такую цену, – произнес Эйрих. – Но, так и быть, принимаю.

На столе Кассия были бронзовые весы, на которых они взвешивали драгоценности. Причем хитрый римлянин собирался использовать свои гирьки, но Эйрих – это не какой-то проезжий дурак, а человек с богатым жизненным опытом, в который включено общение с сомнительными типами, пытающимися дурить людей сугубо из любви к искусству. Именно поэтому он выбрал наиболее целые солиды из своего кошеля, после чего потребовал эквивалентное количество солидов от Кассия. Они поочередно взвесили солиды и пришли к выводу, что гирьки римлянина дурят любого желающего дурака на грамм, два, а иногда даже три. Хитрый римлянин предложил сменить гирьки, но Эйрих сказал, что согласится взвешивать украшения только с помощью солидов.

Процесс торга шел быстро, потому что все понимали объем работы, который при скрупулезном подходе и тщательном обдумывании предложений затянется на весь вечер и даже до самой ночи. Товара было много, а Эйрих торопился.

В итоге из двух баулов с награбленным Эйрих сумел монетизировать большую часть и выручил с этого 6722 солида. Целое состояние, которое Кассий будет собирать постепенно. Он готов был отдать тысячу солидов прямо сейчас, но остальное… Придется ждать, пока он не займет или не найдет оставшуюся сумму у магистрата или еще кого-нибудь.

Тысяча солидов – это отличное начало, на которое можно купить большую часть необходимого. Рабы, овцы, доспехи, мечи, топоры, наконечники для копий, а также стрелы для лука и многое, многое, многое другое…

– Раз мы договорились, то теперь остается найти хорошего юриста и заключить договор, – произнес Эйрих.

О юристах он прочитал в трудах Марцеллина, который писал, что истоки трагедии в Тевтобургском лесу лежат именно в действиях римских юристов, вместе со своими помощниками притеснявших германцев, которым даже никто не удосуживался объяснять, за что именно их вынуждают отдавать собственную землю или платить деньги. Октавиан Август тоже не обошел этот момент в своей биографии и вскользь упомянул, дескать, не надо было так резко приводить германцев к римскому образу ведения дел.

Да, германцы ненавидели римских юристов, было за что, но Эйрих не видел причин, которые мешают ему воспользоваться юридическими услугами, чтобы обезопасить свою сделку. К сожалению, это не его идея, а Виссариона.

– Зачем нам платить лишние деньги этим жуликам? – недоуменно вопросил Кассий.

– Я не знаю тебя, Кассий, – ответил Эйрих. – А ты видишь перед собой «проезжего варвара», которого, как тебе кажется, можно обмануть без последствий. Без последствий не удастся, разумеется, но ты можешь посчитать, что магистрат и гарнизон защитят тебя, ведь формально ты ничего никому не обещал, и твои слова станут против моих. А кто я такой? Варвар, прибывший неизвестно откуда, поэтому верить мне нельзя. И иллюзия того, что ты в безопасности, может толкнуть тебя на обман, но это лишь иллюзия, Кассий. Да, если все сложится так, что ты меня обманешь, я уеду отсюда с твоей окровавленной головой в мешке, но это не даст мне ничего, кроме удовлетворения от мести за обман. – Эйрих замолк, сделал глоток вина из глиняного стакана, после чего посмотрел на окаменевшее лицо Кассия.

Этому римлянину где-то около сорока зим, образа жизни он не самого примерного, потому что под глазами его темные мешки, лицо бледное, а нос красный. Это верный признак пьющего человека.

Кассий молчал, ожидая продолжения.

– Поэтому нам с тобой будет выгоднее заключить честный договор, чтобы у тебя не возникло соблазна обмануть меня, а у меня не возникло соблазна отдаться мести за нанесенный ущерб, – продолжил Эйрих. – Виссарион, ты знаешь хороших юристов?

– Да, господин, – с поклоном ответил раб.

– Бери десятку Науса и сходи за юристом, – приказал ему Эйрих. – А мы подождем.

Кассию такой поворот сильно не понравился. Видимо, он планировал какую-то подлость, ведь варвары глупы и наивны, поэтому на них просто необходимо наживаться. И кто-то другой бы, окажись на месте Эйриха, попал в неловкую ситуацию, в которой пришлось бы убивать Кассия и бежать из города. Но Эйрих не наивен и не глуп, поэтому продумал все заранее.

Конечно, судиться с Кассием – это трата и без того ограниченного времени, но цивилизованные порядки диктуют свои требования.

– Где в этом городе продают доспехи? – спросил Эйрих, когда Виссарион ушел.

– Варв… негражданам доспехи не продают, – ответил на это Кассий. – Императорский запрет.

– Как можно обойти этот запрет? – спросил Эйрих.

– Это слишком рискованно, поэтому я за такое не возьмусь, – ответил римлянин. – Наказание за вооружение северных племен – смерть.

– А если ты купишь доспехи и оружие себе? – уточнил Эйрих. – А потом на караван, направляющийся, скажем, в Сирмий, будет совершено нападение?

– Я за такое не возьмусь, – покачал головой Кассий.

– Что ж, жаль, – вздохнул Эйрих.

Дальше они молчали, потому что мальчик не посчитал нужным продолжать уговаривать и без того напряженного римлянина, начавшего чувствовать себя не в своей юрте.

Виссариона не было около получаса. Когда Эйрих уже начал скучать, раб прибыл вместе с группой римлян.

– Неужели не хватило бы и одного? – недоуменно спросил Эйрих.

– Это господин Клавдий Викторин, – представил пожилого римлянина Виссарион. – А это мой хозяин, господин Эйрих, сын Зевты.

– Рад знакомству, – кивнул Эйрих.

– Взаимно, – кивнул Викторин. – Итак, как я успел услышать от твоего раба, что вам нужно заключить договор с господином Кассием Алиментом…

28 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины, агора

Детали договора обсуждались долго, потому что Кассий, раз уж не удалось облапошить слишком хитрого варвара, опасался, что это уже варвар облапошит его. Эйрих обманывать римлянина не собирался, он не так ведет дела.

«Обман на поле боя – это необходимость и даже честь для полководца, – подумал он. – А вот обманывать в ведении мирных дел – это низость и удел бесчестных».

Получив на руки тысячу солидов, Эйрих направился на агору, где начал вдумчиво изучать товары.

Овец ему продали легко, потому что предложение явно превышало спрос: двести овец были куплены у семи поставщиков со стоимостью одной овцы по 50-58 силикв, то есть все эти овцы обошлись Эйриху в 450 солидов. Как только Кассий соберет нужную сумму, Эйрих купит еще голов триста овец, чтобы можно было начинать говорить о разведении овец в готских хозяйствах.

Монетная система Рима Эйриха тоже поначалу бесила, он долго не мог понять, как это работает, но потом, после долгих объяснений Виссариона, он все понял и принял. После разбирательства он даже пришел к выводу, что римская система намного проще того беспорядка, который происходил в его империи, где имели параллельное хождение сотни видов монет.

Но удивительнее всего Эйриху было встретить здесь серебряный динар. Он увидел монеты, копии которых несколько раз держал в своих руках в прошлой жизни. Здесь их называют не динаром, а денарием. И денарий сейчас официально не чеканят, но этих монет начеканили столько, что они еще не скоро выйдут из обращения. Это обстоятельство вынуждает местных ремесленников назначать цены в денариях, а не в силиквах.

«Я подозреваю, что это точно не загробный мир, – подумал Эйрих. – Слишком много совпадений, слишком много вещей, которые были в моей прошлой жизни…»

Надо понимать, что есть разные денарии. Есть денарии, которые чеканили в прошлом, сотни зим назад, при старых императорах, они стоят как полновесные силиквы, а есть денарии новые, из-за которых, собственно, появилась надобность в реформировании монетной системы, потому что серебра в них мало и выглядят они будто поеденные мышами.

Старые денарии в прошлой жизни приходили в его державу с Запада[42], мусульманские купцы привозили их тысячами, чтобы купить на них китайские шелка, фарфор, краски и шкурки ценных животных. Значит ли это, что Эйрих сейчас на западе? Но почему тогда никто не слышал о монголах и его державе? И почему он никогда не слышал о целых двух гигантских империях на западе?

«Правда, мусульманские динары были золотыми, а не серебряными, насколько я помню… – задумался Эйрих. – Хотя здесь могли чеканить и такие. Кто вообще точно знает, сколько и каких монет навыпускала империя за все время?»

Что он вообще знал о западных странах его прошлой жизни? Только то, что у них там есть города, они светлолики, волосы у них преимущественно белые, а еще они очень крепко веруют во Христа, у них очень много маленьких державушек, враждующих между собой.

«Субэдэй ходил на Русь, – припомнил Эйрих. – Мы многое узнали о них от купцов, и они не выглядели слишком уж серьезным врагом. Он наголову разбил их объединенное воинство, но Джучи, предатель, не поддержал Субэдэя и не позволил развить успех… Но это ладно, Бату не должен подвести… А ведь были народы еще западнее Руси, у них тоже были города, много городов. Их тоже можно было легко сокрушить, но я не успел…»

Сожаление о том, что ему не хватило времени, заставило его сердце болезненно сжаться.

«На этот раз, я успею, – пообещал он себе. – Покорю все земли вокруг, создам такую державу, какую не видел этот мир. И учту все свои ошибки…»

Помимо овец Эйрих купил многие сотни плотницких топоров, множество лопат, кирок, медную посуду и ножи. Пусть дорого, но это металл и инструмент.

«Раз уж я не могу жить, как кочевник, – подумал Эйрих, – то я буду жить, как самый лучший земледелец».

Когда они окажутся в Италии, он сразу же поставит крепкий форт, по заветам легионеров уважаемого Эйрихом принцепса Августа… Сначала деревянный, а затем и каменный, как было в самых богатых городах Руси. И если римляне вдруг вздумают выкурить готов из Италии, то они наткнутся на крепкие стены, что серьезно осложнит задачу.

Готы не строят крепостей, потому что в пути уже долгие годы, но когда-нибудь придет время остановиться где-то надолго, возможно, навсегда. И вдруг окажется, что они не умеют строить хорошие крепости. Эту проблему предстоит решать Эйриху.

Чтобы довезти все приобретенные грузы, Эйрих купил шесть телег и двенадцать ослов к ним. Еще ему хотелось купить лошадей, за которыми он, собственно, сейчас и пришел.

– Как зовут этого красавца? – спросил Эйрих, погладив белого коня по гриве.

Осмотр показал, что конь здоров, молод и обладает спокойным нравом.

– Его зовут Инцитат, – произнес торговец Луций Сауфей.

Торговец являлся конезаводчиком и очень хорошо разбирался в лошадях, не хуже самого Эйриха. Судя по характерным особенностям фигуры, Сауфей являлся завзятым ездоком и проводил немало времени в седле. Курчавые каштановые волосы его были коротко острижены, демонстрируя шрам на весь череп. Зеленые глаза смотрели на Эйриха со смешком.

– Как любимого коня Калигулы? – усмехнулся Эйрих.

– Ха-ха, да, – рассмеялся римлянин. – Единственный в мире конь-сенатор, ха-ха!

Эйрих читал об этом эпизоде в «Деяниях». Шутка императора Калигулы была выше всяких похвал: это была очень крепкая ирония, свидетельствующая об отношении Калигулы к сенаторам гораздо больше, чем самые оскорбительные слова.

– Он обучен участвовать в бою? – спросил Эйрих.

– В бою он не бывал, – покачал головой Сауфей, – но участвовал в гонках в Большом цирке, а там хуже, чем в бою.

Эйрих согласно покивал. Толпы кричащих людей создают такой шум, что боевая обстановка покажется гоночному коню скучным будним деньком. И крови там тоже полно, потому что гонщики часто разбиваются, травмируются и умирают.

«Похоже, что это отличный конь, – подумал Эйрих. – Надо брать».

– Будешь покупать или просто так подошел? – спросил Сауфей.

– Смотря сколько ты за него хочешь, – прищурился Эйрих.

– Пятьсот солидов, – назвал свою цену конезаводчик.

– Триста пятьдесят, – ответил Эйрих.

– Пусть он не брал призов, но почти всегда входил в пятерку, – покачал головой Луций Сауфей. – Четыреста семьдесят.

– Но он больше не участвует в гонках, – выдал контраргумент Эйрих. – Я плачу за то, что есть, а не за былые заслуги. Триста семьдесят.

Торговались они недолго, потому что сошлись на четырехстах десяти солидах. За такого коня Эйрих готов был отдать и больше, он явно того стоил, но деньги ему еще нужны на не менее ценные товары, необходимые деревне.

– Придержи его для меня, – произнес Эйрих. – Я приду с деньгами завтра.

– Еще что-то брать будешь? – спросил Сауфей несколько разочарованно.

– Еще нужно пятьдесят лошадей попроще, – ответил Эйрих. – Но не дороже десяти солидов за голову.

– Есть кони галльской породы, – произнес конезаводчик. – Но в гонках их не применишь, как и в бою: они совершенно необученные, годятся разве что под плуг. По восемь солидов.

– Сойдет, – решил Эйрих. – Приготовь их на завтра.

Довольный тем, что удалось найти достойного коня и раздобыть лошадок попроще, Эйрих направился на «философский» круг агоры, то есть туда, где торговали пергаментами, табулами и товарами схожей направленности.

– Приветствую, старче, – подошел он к основательной лавке, где имелись массивные полки с пергаментными свитками.

– Приветствую, юноша, – кивнул ему бородатый римлянин престарелого возраста.

Старик изучал некий свиток, ненадолго отвлекшись на приветствие.

– Чем порадуешь меня? – спросил Эйрих.

– А что тебя интересует? – без особого интереса спросил старик.

– Меня интересует труд Пифея «Об океане», – ответил Эйрих.

Марцеллин ссылался на Пифея, когда описывал Британию и войну против пиктов. Эйрих захотел ознакомиться с источником, чтобы удостовериться в правдивости слов римлянина.

– Есть только список, – ответил старик. – И ты не представился.

– Эйрих, сын Зевты, – представился Эйрих.

– Синний Муциан, – представился старик.

– Мне сойдет и список, – решил Эйрих.

– Не сочти за грубость, – заговорил Муциан, – но ты не похож на римлянина или грека…

– Я гот, – ответил Эйрих.

– И что заставило гота интересоваться морскими путешествиями Пифея? – с усмешкой спросил старик.

– Я прочитал вторую часть «Деяний» Марцеллина, – начал объяснять Эйрих. – Марцеллин ссылался на «Об океане», утверждая, что Британия имеет длину с севера на юг не менее пятисот миль. Это огромный остров, и я усомнился, что такие вообще бывают.

– Да, это большой остров, – согласился Муциан, – но я уверяю тебя, что Пифей прав. Я был там.

– И все же я хотел бы купить список «Об океане», – произнес Эйрих.

– Что ж, качество списка оставляет желать лучшего, поэтому продам его тебе за три силиквы, – назвал цену старик.

– Вот твои деньги, старче, – передал нужную сумму Эйрих. – Еще мне нужны труды Марцеллина. Все книги, кроме первой, второй и двенадцатой.

– Прямо все? – удивился Муциан. – У меня есть полное собрание, но…

– Беру все, – перебил его Эйрих.

Он едва сдержал себя от крика радости, потому что, несмотря на витиеватость и высокопарную манеру изложения, сведения у Аммиана Марцеллина, безусловно, полезные и интересные.

– Что ж… – вздохнул старик. – Еще что-то?

– Марк Теренций Варрон, «Наука», – назвал желаемый труд Эйрих.

– О-о-о, я вижу, что в тебе есть зерно истинного ценителя, – усмехнулся старик. – Есть у меня «Наука», качество пергамента очень хорошее, поэтому сто семьдесят силикв за девять книг.

– Беру, – уверенно произнес Эйрих.

«Наука» – это нечто особо важное. Принцепс Август, как и Марцеллин, очень хвалили труд Варрона, считая его трудом, который должен прочитать каждый человек, желающий считать себя ученым мужем. Эйрих желал, и его желание очень близко к исполнению.

– Еще мне нужен труд «Теория тактики» от Элиана Тактика, – сделал запрос Эйрих.

– За этим тебе нужно идти в соседнюю лавку, – вздохнул Муциан, принимая деньги за выбранные Эйрихом труды. – Не хотелось бы делать прибыль этому иудею, но вижу, что ты стремящийся к знаниям юноша, поэтому греховно мне умолчать, что искомый тобою труд есть у Авраама Книжника.

Помощник старика Муциана уже упаковал пергаменты, использовав как обертку плотную тряпку.

– Атавульф, Бадвин, Вихрабан, – повернулся Эйрих к отряду. – Примите эти пергаменты и несите с величайшей осторожностью: они дороже золота.

Готы получили свертки и понесли их на вытянутых руках, боясь даже дышать в их направлении. Эйрих просто так говорить не станет, это все знают.

– Рад был знакомству, мудрый Муциан, – поклонился Эйрих старику.

– Взаимно, Эйрих, сын Зевты, – улыбнулся Луций Муциан. – Если интересует, я могу дать тебе каталог с кратким описанием содержимого наличных у меня трудов.

– Еще как интересует! – не сдержался Эйрих.

– Две силиквы, – назвал цену старик.

– Беру, – решительно заявил Эйрих.

Получив ценный пергамент, он направился в соседнюю лавку, где должна быть «Теория тактики».

– Приветствую, – вошел Эйрих в указанную лавку. – Авраам Книжник?

– Приветствую, – ответил мужчина зим сорока-пятидесяти, одетый в серую тогу. – Чем обязан?

– Я – Эйрих, сын Зевты, – представился Эйрих. – Ищу труд Элиана Тактика «Теория тактики».

– Имею этот труд, – кивнул Авраам. – Двадцать силикв.

– Дорого, – вздохнул Эйрих. – Готов дать десять.

– Не смеши меня, юноша! – воскликнул иудей. – Двенадцать свитков высшего качества, текст разборчив настолько, что можно читать хоть при свете лучины! Двадцать силикв и ни нуммией меньше!

– Ладно-ладно, – не стал спорить Эйрих, разочарованный невозможностью сбить цену. – Беру.

– То-то же! – поднял палец в наставительном жесте Авраам. – Что еще интересует?

– Военная теория, все, что есть, – ответил Эйрих.

– Есть «Эпитома военного дела» Вегеция, – предложил Авраам. – Очень хороший труд, имеющий высокую оценку от самого Гая Юлия Цезаря. Десять силикв за восемь высококачественных свитков.

Эйрих о таком труде никогда не слышал, но если иудей не врет, то оценка от самого Цезаря – это веский повод купить эту книгу и вдумчиво изучить.

– Беру, – решил Эйрих, мысленно прикинув свой бюджет. – Что еще есть?

В итоге он взял «Стратегемы» Фронтина, «О перенесении осады» Энея Тактика, «Тактические искусства» Асклепиодота, «Изготовление и пропорции ручной баллисты» Герона, «О машинах» Афинея, «Устройство военных аппаратов и катапульт» Битона, «Механический синтаксис» Филона, а также «Тактику» Флавия Арриана. Все это обошлось ему в шесть солидов, но Эйрих считал, что выиграл больше, чем потерял денег.

«Ручные баллисты – это интересно, – подумал он. – И осадные машины, если подумать, тоже».

Преисполненный предвкушения от изучения новых трудов, богатых сведениями о римлянах и греках, он покинул агору и вернулся в стабулярий.

Как только они покончат с покупками, следует тщательно обдумать порядок действий с Фотисом Самаросом. Поиски женщины Виссариона следует начинать только оттуда. Как только они найдут эту Агафью и прикончат самого Фотиса, можно сразу же направляться домой, везти богатые дары…

Глава пятнадцатая. Военная демократия

29 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины

– Что скажешь о вилле? – спросил Эйрих, сидящий на лавке и завязывающий шнурки на своих новых сапогах.

Римские и греческие образцы ему совершенно не понравились, потому что в походе и при конной езде они создадут больше неудобств, чем пользы. Поэтому он купил «варварские» сапоги с высоким голенищем. Без шнурков все же не обошлось, зато они давали возможность регулировки размера, что позволило Эйриху быстро подобрать подходящие сапоги в обувной лавке.

Коричневая дубленая кожа, прочные шнурки из пеньковой нити, меховая подбивка… Эйрих был доволен покупкой и рассчитывал носить ее еще долго.

– Что скажу о вилле Самароса? А там нечего говорить, – произнес Хумул. – Дорого, богато, но совсем никак с защитой. Можно врываться хоть сейчас, потому что охраны всего пять человек, а куда и как там идти, мы и так знаем, твой раб рассказал все подробно. Когда выступаем?

– Надо закончить все дела в городе, – ответил Эйрих. – Купить достаточно рабов, дождаться партии топоров, кирок и мотыг, а также посмотреть еще что-то из научных трудов.

– Зачем тебе эти дурацкие свитки? – спросил Хумул недоуменно. – Ты отдал за них целую прорву серебра!

– Еще дороже мы заплатим за рабынь, – резонно возразил ему Эйрих.

– И этого я тоже не понимаю, Эйрих! – воскликнул бывший охотник. – Зачем их покупать, когда можно сделать рабынями любых баб в любой деревеньке по пути домой?!

– Потому что честно купленные рабы более послушны, – начал объяснять ему Эйрих прописную для себя истину. – Потому что мы имеем достаточно денег, чтобы купить достаточно рабов и рабынь нужного качества и не грабить никого на обратном пути. Мы должны приехать сюда еще раз. А если римляне пронюхают, что это именно мы оставили за собой кровавый шлейф, путь сюда нам будет заказан.

– То есть мы не будем никого грабить? – недоуменно спросил Хумул.

– Не будем. Таково мое решение, – ответил Эйрих.

– А зачем я вообще тогда пошел в поход? – выпучив глаза, воскликнул бывший охотник.

– Потому что сам вызвался пойти, – произнес Эйрих.

– Но ты ведь обещал! – с обидой воскликнул Хумул.

– Я сказал, что мы можем ограбить какое-нибудь селение, если это не помешает нам вернуться вовремя, – напомнил ему Эйрих. – А мы, ты это знаешь не хуже меня, уже проваливаемся со сроком возвращения. Мы вынуждены торопиться, и ненужные остановки с риском завязнуть в кровопролитном противостоянии, при этом волоча за собой обоз с ценностями, это не то, чего бы я хотел. Если хочешь грабеж, вызывайся в набеги, а не разведывательные походы.

– Ты называешь это разведывательным походом? – усмехнулся Хумул. – И что ты узнал? Что написано в этих твоих кусках кожи?

– В этих «кусках кожи» написано много всего, – серьезно ответил Эйрих. – Эти куски кожи помогут мне узнать, как воюют римские легионы. Они помогут мне узнать многое о Риме, о том, как и чем он живет.

– И зачем оно тебе надо? – спросил Хумул.

– Знаешь своего врага – уже имеешь ключ к тому, что приведет его к поражению, – ответил Эйрих. – Мы воюем с Римом, не думая наперед. А они думают. Да, они сейчас потеряны и не способны собраться для сокрушительного удара по нам, но так может быть не всегда. Если они соберут свои силы в кулак, мы не выстоим. Хумул, они сильнее нас тысячекратно. Они умнее и цивилизованнее. Ты видел все эти строения в Афинах?

Даже на Эйриха, ожидавшего чего-то такого, произвели неизгладимые впечатление все эти здания. Если издалека они не выглядели чем-то особенным, то вот вблизи стало ясно, что готы такое построить не способны.

– Ну, – кивнул бывший охотник.

– Кто их построил? – спросил Эйрих.

– Боги? Древние духи? – сделал предположение Хумул.

– Люди, – покачал головой Эйрих. – Обычные люди, предки тех, кого мы видели на улицах.

– Болтаешь! – скептически усмехнулся собеседник.

– Клянусь своим сердцем, – ответил на это Эйрих.

Хумул посерьезнел.

– Да, это, конечно, выглядит крепко и велико, – заговорил он. – Но их армия – это ерунда. Где была их армия, когда мы грабили их пограничные селения годами? Почему мы так и не увидели ни одного мало-мальски крупного отряда?

– Потому что у них проблемы на юго-востоке, – сказал на это Эйрих. – Переживай они лучшие времена, нас бы давно прихлопнули. Все, что они смогли, отправить Иоанна Феомаха. И каковы последствия?

– Дружин и вождей нет, – глухо изрек Хумул.

– А это был далеко не самый лучший из римлян, – покивал Эйрих. – И та сотня, что пришла с ним, таких тысячи. Просто они сейчас сдерживают врагов, которые многократно опаснее, чем мы. А наши вожди почему-то считают, что римляне – это какие-то жалкие задохлики, которые просто не могут оказать сопротивления.

– Значит, пока они сдерживают кого-то другого, у нас есть шанс награбить как можно больше! – нашел аргумент бывший охотник.

– Это путь, ведущий к гибели, – вздохнул Эйрих. – Я много читал и много понял. Войны имеют свойство заканчиваться, позволяя ненадолго отвлечь силы куда-нибудь в другое место.

Лицо Хумула, после того как он воспринял услышанное, начало олицетворять собой глубокий мыслительный процесс. Что хорошо усвоил Эйрих: когда с соплеменниками говоришь понятными им словами, они все прекрасно понимают. И Хумул понял, о чем толкует Эйрих последние годы. Просто раньше с кем-то, кроме Зевты и отца Григория, говорить об этом не было никакого смысла. Какой смысл сегодня? Никакого, просто Эйрих решил пролить немного света в темную юрту сознания Хумула.

– А с кем они там воюют? – спросил бывший охотник.

– Пока не воюют, но ждут войны с Сасанидами, – ответил Эйрих.

– А это еще кто такие? – не понял Хумул.

– Это большая держава на юго-востоке, – пояснил Эйрих. – Их армия исчисляется сотнями тысяч, потому что населения несравнимо больше. Так что они выглядят куда опаснее, чем какие-то там готы, половина которых вообще ушла дальше на запад. Но если силы вдруг освободятся…

– А как они могут освободиться, если они ждут войны? – задал первый разумный вопрос Хумул.

– Если эта война случится, – ответил Эйрих. – После чего они заключат мир, гарантирующий, что они не будут нападать друг на друга следующие несколько лет.

– Ой, когда это будет еще… – легкомысленно махнул рукой Хумул.

– Может, война уже идет, – пожал плечами Эйрих. – Мы узнаем об этом последними.

– А-а-а… – удивленно протянул бывший охотник. – То есть если, допустим, сейчас идет война с этими… ну, ты понял… то она закончится, римляне поймут, что можно убрать пару армий, и тогда нам конец?

– Видишь? Ты начинаешь понимать мое беспокойство, – серьезным тоном произнес Эйрих. – Поэтому нужно уходить на запад, к Алариху.

– А почему к нему? – еще сильнее удивился Хумул. – Он мерзавец, каких поискать!

– Как минимум он ослабил западных римлян, – выдал аргумент Эйрих. – Они точно стали слабее, чем были до него. Это значит, что если туда придем мы, то сумеем добить их или… поддержать против Алариха.

– Ох ты, хитрый сукин сын! – поразился бывший охотник. – Ну, выдал! Ну, даешь! Ха-ха-ха! Ох, опасный ты малец, Эйрих!

– Я просто вижу чуть дальше, чем остальные, – пожал плечами мальчик.

– Не-е-ет, дружок, – с усмешкой произнес Хумул. – Это не «просто вижу чуть дальше». Ты думаешь не так, как остальные, в этом все дело. Твой отец во время попоек часто говаривал, что у тебя ума палата. Я хорошо знаю твоего отца, и он бы не стал столь часто хвастаться умом своего сына, если бы за этим ничего не стояло. Если продолжишь так же, будь уверен: мой топор и щит всегда будут смотреть на твоих врагов.

– Мне приятны твои слова, Хумул, – дежурно улыбнулся Эйрих. – Я их запомню.

Он добивался не этого на самом деле. Его безобидный план имел конечной целью распространение слухов о том, что Эйрих – это голова, которая если что-то говорит, то это обязательно что-то умное, мудрое и ценное. А еще он хотел влить «затравочного айрага»[43] в умы воинства, дескать, в мысли о походе на запад что-то есть. Если их идею не поддержат дружинники с воинами, никто никуда не пойдет. Это будет значить, что они останутся у Дуная ждать верной смерти.

Хумул мало с кем общался, потому что склочный характер его мало кому нравился, но вот если он поддерживал связи, то они были крепки. У него есть минимум трое друзей в отряде Эйриха, и поэтому они точно узнают мнение бывшего охотника о том, о чем говорил Эйрих.

Дальше сведения поползут в среде остальных воинов, а уже по возвращению в деревню в головах всех членов отряда Эйриха будет правильно сформированная позиция по вопросу необходимости ухода в Италию. Воины и дружинники распространят эту информацию дальше, родителям, друзьям, а потом все это услышат дети, женщины, старики. Надо просто дождаться, пока это мнение заквасится и превратится в общее убеждение. В прошлой жизни Эйрих неоднократно прибегал к такому способу, поэтому знал, что делает. Надо только подождать.

А вот предложение собственной верности от Хумула – это неожиданно, но приятно. С другой стороны, предвидеть это было можно. Ведь кто такой Эйрих? Сын вождя. Вождя, который уже получил такую власть, так что уже можно будет говорить о передаче ее по наследству. Это редкость, но так бывает. Живой пример – визигот Аларих.

В остальных же деревнях вождь – это не абсолютная власть. Дружина может диктовать свои условия вождю и сильно влиять на то, как будет жить дальше вся деревня. Например, при покойном Брете дружина голосовала за то, куда именно будет осуществлен набег, поэтому вождь так заинтересовался предложением Эйриха учить латынь, чтобы получить дополнительный инструмент влияния на дружину: Брете были нужны аргументы для уговоров дружины. То есть нет такого принципа «Я – вождь, мы идем туда, я так сказал».

Но Эйрих уже очень много сделал, чтобы у Зевты появилось больше безоговорочной власти. Главное – это успех. Это Эйрих наводил набеги на самые жирные виллы и поселения, это Эйрих сумел разглядеть хитрый заговор римлян, притворившихся друзьями, это Эйрих скоро вернется в деревню с дорогими товарами и щедрыми дарами. Эйрих – это значит успех. Но еще раз: чей он сын?

30 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины

На этот раз встреча с Кассием Алиментом проходила в его загородном доме под Афинами. Здание было огорожено декоративной кирпичной оградой, едва ли способной удержать штурм: высотой она была в рост Нимана Науса, то есть не очень высокой. Само здание имело П-образную форму и внешним видом напоминало первую захваченную Эйрихом виллу. Побеленные стены, крыша из красной черепицы, декоративные растения, абрикосы, вишня… Это даже на взгляд Эйриха, видавшего многое, выглядело красиво и несколько умиротворенно. В таком месте хочется расслабленно валяться на ложе для принятия пищи[44] и кушать виноград под журчание фонтана…

Римлянин теперь был не бледным, а серым. Видимо, здоровье начинает потихоньку оставлять его в одиночестве. Эйрих считал это прямым следствием пьянства, коим грешат многие состоятельные римляне, если верить Виссариону. А еще на совместных пьянках они предаются мужеложеству и иному разврату.

«Хуже всего не то, когда не можешь получить то, чего хочешь, – подумал Эйрих философски, – а когда нечего хотеть».

Хорезм пал потому, что его знать не отказывала себе ни в каких удовольствиях. Они перестали быть воинами, став жалкими созданиями, неспособными дать отпор внешней угрозе.

«Их отцы были достаточно сильны, чтобы собрать под единой властью огромную державу…» – подумал Эйрих, ожидая, пока рабы разложат яства на столике.

Хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммед II был слабым правителем, трусливым и легко поддающимся обстоятельствам. Вместо решительного генерального сражения он предпочел рассредоточить свои войска по укрепленным городам. То была огромная глупость, обрекшая их многочисленную армию на поражение.

Зато сын хорезмшаха Джелал ад-Дин оказался истинным правителем. Он был врагом, но Эйрих признал волю и мастерство этого человека. Он один из немногих, кто бросил вызов Чингисхану и даже сумел одержать несколько побед.

«Моя вина в этом есть, – подумал Эйрих. – Если бы я не поддался уговорам матери…»

Оэлун, мать Темучжина, видя успехи, которые делают другие сыновья, захотела, чтобы Шиги-Хутуху, усыновленный в раннем детстве, тоже получил немножко воинской славы. Спорить с матерью – гиблое дело, которым Темучжин не хотел заниматься.

Все началось с того, что Джелал ад-Дин разбил преследующий его отряд из семисот воинов, обладая при этом лишь тремя сотнями. Темучжин недооценил его, слишком рано посчитав, что с Хорезмом покончено. Затем этот хорезмиец разбил войско, осаждавшее Кандагар, из-за этого Темучжин был вынужден послать за ним внушительное войско из четырех туменов.

«Надо было послать в два раза больше, – с сожалением подумал Эйрих. – Но как узнать заранее, что недобиток сплотил вокруг себя семидесятитысячную армию?»

Шиги-Хутуху получил долгожданную армию, чтобы разбить – по данным, полученным Темучжином, – немногочисленное войско последнего хорезмшаха Джелал ад-Дина. Но хорезмийцев оказалось гораздо больше, поэтому полководческая карьера сводного брата закончилась очень быстро. Хорезмийцы разбили монгольскую армию, подняв тем самым дух своих разрозненных войск. Братец бежал и приполз домой, как побитая собака. Это навсегда поставило точку в его полководческих амбициях.

«Это просто было не его», – подумал Эйрих, прикладываясь к кубку с разбавленным вином.

Темучжину пришлось лично выдвинуться на устранение этой неожиданной хорезмийской проблемы. Догнал он хорезмшаха на реке Инд. «Два дня без еды и сна», так назвали эту погоню его воины.

Хорезмиец пытался переправиться через реку на сооружаемых транспортах, но не успел и был вынужден принять бой на условиях Темучжина. Это была впечатляющая битва, сильно пощекотавшая нервы и полная критических моментов, когда на кону было все…

Джелал ад-Дин многому научился, извлекая опыт из битв с монголами: он не позволил своим флангам контратаковать, когда войско Темучжина перешло в ложное отступление, а затем, после настоящего лобового натиска монголов, хорезмшах сумел отбросить центр монгольского войска и контратаковать. Контратака была настолько успешной, что Темучжин был вынужден бросить в бой резерв из кешиктенов, такое случалось очень редко до этого и после.

Но все же хорезмийцу не хватало опыта и толики безумия, потому что он не предвидел, что Темучжин может отправить целый тумен через труднопроходимые горы с целью зайти в тыл левому флангу врага. Не предвидел, поэтому поплатился. Сокрушительный удар с тыла порушил, следует сказать, крепкие формации, после чего войско Джелал ад-Дина было обречено. Сам хорезмшах, в броне, с оружием, на коне, прыгнул с высокого обрыва прямо в Инд. Темучжин тогда очень впечатлился этим отчаянным шагом, поэтому приказал не стрелять. Хорезмшах пересек реку и даже яростно пригрозил ему саблей с того берега.

«Истинный воин, – подумал Эйрих. – Таким должен был быть Джучи…»

– Итак… – заговорил Кассий. – Я успел собрать только три тысячи солидов, остальные две тысячи семьсот двадцать два солида будут завтра.

– Меня это устраивает, – кивнул Эйрих. – Виссарион, передай нужные ящики.

Они решили, что лучше распределить драгоценности по деревянным ящикам с заранее известным номиналом, чтобы облегчить передачу товара частями. Сейчас Виссарион передал Кассию три ящика, стоящие по тысяче солидов каждый. Золотые украшения отличались большим разнообразием, но каждой вещи они нашли свою цену.

– Кушать? – спросил Альвомир, глядя умилительно-просяще.

Эйрих посмотрел на своего подопечного почти по-отечески:

– Можно, Альвомир, можно.

Здоровенный гот присел на корточки прямо перед столиком и начал жадно поедать мясо птицы, колбасу, закусывая все это сочными абрикосами. Кассий смотрел на это неопределенным взглядом.

– Альвомира бог обделил рассудком, – объяснил Эйрих. – Поэтому манеры его оставляют желать лучшего. Но он хороший парень.

– Не сомневаюсь… – тихо произнес Кассий.

– Касательно оружия, – вновь начал поднимать тему Эйрих.

– Я не могу продать ни доспехов, ни мечей, – вздохнул римлянин.

– А что насчет железа? – спросил Эйрих.

– Продать тебе железо? – задумался Кассий. – Но я этим не занимаюсь, это не мое дело.

– Но ты ведь можешь знать людей? – предположил Эйрих. – У тебя ведь есть связи у железоделателей?

– Есть, но… – протянул Кассий, судя по всему, не желающий иметь еще каких-то дел с варварами.

– Что ж, тогда сам поищу кого-нибудь, – махнул рукой Эйрих.

Альвомир сумел съесть половину всего, что принесли рабы, после чего лег там же, где сидел, начав тяжело дышать. Ограничений в еде этот здоровяк не понимает, поэтому съедает столько, сколько дадут.

– А как здесь вообще с железом? – поинтересовался Эйрих, переведя взгляд с расслабленно лежащего Альвомира на напряженно сидящего Кассия.

– Большая часть уходит на нужды легионов, – заговорил римлянин после недолгих раздумий, – но меньшую часть может купить любой желающий. Дорого.

– Благодаря тебе цена для меня не слишком важна, – сообщил ему Эйрих. – К кому я могу обратиться?

– К Квинту Афтонию, – назвал имя Кассий. – У него фабрика, обслуживающая имперские легионы, почти все уходит туда, но что-то он тебе все же продаст. Еще раз говорю: дорого.

– Можешь не повторять, – попросил его Эйрих. – А где он живет?

– Лучше сразу иди на его фабрику, – посоветовал римлянин. – Она к северо-востоку от агоры, в квартале Керамик.

– Благодарю тебя за сведения, – кивнул ему Эйрих. – Завтра я приду с остатком драгоценностей.

– Я соберу нужную сумму к полудню, – заверил его Кассий.

– Рад был увидеться, – попрощался с ним Эйрих. – Альвомир, вставай, пора идти.

Задремавший здоровяк тряхнул головой и поднялся с пола.

– Взаимно, – без особой взаимности произнес Кассий.

30 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины

– Сколько ты хочешь железа? – разобравшись в сути запроса, спросил Квинт Афтоний.

Владелец фабрики был грузным человеком, явным уроженцем Италии, пережившим около пятидесяти зим. В руках его виделась сила, это могло значить, что раньше он сам не брезговал тяжелой работой, но потом постарел и полностью перешел к управлению. Наголо выбритое морщинистое лицо смотрело на Эйриха с недоверием и неприятием. Но деньги не пахнут.

– Десять талантов[45], – ответил Эйрих.

– С ума сошел?! – воскликнул железоделатель. – Два таланта – это предел!

– Сколько хочешь за пять талантов? – спросил Эйрих.

– Родители тебе не говорили, что ты наглый малый? – возмущенно спросил Афтоний.

– Не хочешь иметь со мной дел – так и скажи, – нахмурился Эйрих. – Ты ведь не единственный железоделатель в этом городе.

– Я не могу продать тебе больше трех талантов железа, – признался Афтоний. – Три с половиной – это предел. За это тебе придется заплатить ровно тысячу солидов.

Цена, естественно, взята с потолка и с сильным перехлестом в пользу Афтония.

– Слишком дорого, – покачал головой Эйрих.

– Это высококачественные слитки железа, из которого делают оружие для легионов! – воскликнул железоделатель. – Тебе вообще повезло, что у меня сейчас есть три с половиной таланта железа! Обычно их забирают быстрее, чем мы успеваем сделать!

Это было явное набивание цены, поэтому Эйрих даже не собирался воспринимать его слова всерьез. Три с половиной таланта – это, если брать щедро, семьдесят восемь головок для топоров. Проще поездить и скупить подержанные топоры в окрестных селениях, чем безумно переплачивать Афтонию. Может, сталь и оружейная, но Эйрих не в том положении, чтобы тратить такие суммы за сравнительно небольшое количество железа. А еще он не доверял римлянам.

– Тогда я возьму десять мин[46] твоего железа на пробу, – решил Эйрих. – Сколько это будет стоить?

– Пятьдесят солидов, – назвал цену железоделатель.

– Сойдет, – кивнул Эйрих, совершив расчет в уме.

Афтоний раскрыл один из ящиков, стоящих под столом, и вытащил оттуда десять металлических слитков. Эйрих раскрыл кошель и отсчитал пятьдесят солидов.

– Еще что-то? Может, пятьсот талантов бронзы? – с усмешкой поинтересовался Афтоний.

– У тебя все равно столько нет, – ответил Эйрих и направился к выходу.

Теперь, когда дела в городе практически завершены, можно вплотную подходить к проблеме Виссариона. Надо только выкупить лошадей…

31 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины

Вилла Фотиса Самароса действительно мало подходила для обороны, поэтому ее можно было легко взять штурмом, прямо с наскока. Но это было бы неуместно, потому что Эйрих сперва хотел кое-что прояснить у хозяина виллы.

С утра было прохладно, поэтому Фотис принимал гостя в триклинии, то есть в зале для холодного времени или торжественных приемов. Рабы установили стол, ложа и расставили нехитрый завтрак: оливки, ржаные лепешки, а также вино.

– Альвомир, – протянул Эйрих руку.

Подопечный посмотрел на него с недоумением, потом задумался, а затем вспомнил, что ему дали на хранение бутылку вина. Фотис посмотрел на здоровяка со снисходительной улыбкой.

Сам этот грек выглядел зим на шестьдесят. Возможно, он старше, но Виссарион не брался точно сказать, когда родился этот старик, так как Фотис старался молодиться и никогда не раскрывал свой возраст. Но это было не особо важно.

Морщинистая кожа лица его была покрыта чем-то вроде белил, с ненастоящим румянцем. Ростом он был не выше Эйриха, мышцы дряблые, кожа слегка обвисшая – жизнь не щадит никого. Некогда голубые глаза поблекли, волосы стали полностью седыми, а нос и уши его приобрели невиданный размер, что свойственно для стариков.

– В краях, откуда я родом, не принято приходить в гости с пустыми руками, – произнес Эйрих, поставив глиняную бутылку на столик. – Фалернское, его оказалось непросто достать.

Виссарион сказал, что Фотис больше молодых юношей любит только фалернское вино.

– А ты знаешь, как порадовать старика, – произнес Фотис, после чего улыбнулся.

Эйриху захотелось затолкать эту улыбку Фотису в глотку вместе с выбитыми зубами. Педерастов он не любил. Тем не менее, сохраняя нейтральное выражение лица, Эйрих подвинул молодого и смазливого раба, после чего откупорил бутылку и разлил вино по кубкам.

– Мне нужна овечья шерсть, – произнес Эйрих, развалившись на ложе. – Много.

– Насколько много? – осведомился Фотис, скрывая заинтересованность за равнодушным тоном.

– Все, что есть, – ответил Эйрих. – Я скоро убываю домой, поэтому хочу взять что-нибудь в нагрузку.

– Шерсть – это неплохой выбор, – похвалил его Фотис, залпом выпив кубок дармового фалернского.

– Так сколько ты можешь продать? – спросил Эйрих.

– Смотря сколько телег у тебя есть, – пожал плечами Фотис. – И вообще, тебе выгоднее было бы купить готовые шерстяные отрезы. Чуть дороже, конечно, но у меня свое производство, поэтому, сугубо из расположения к тебе, могу продать со скидкой…

– Так будет даже лучше, – кивнул Эйрих. – Склад здесь? Я не хочу возиться с этим в потемках, потому что с утра я должен ехать.

– Да, – ответил Фотис. – Не придется никуда ехать. Также предлагаю тебе погостить у меня до утра, ведь правильно, нечего в потемках…

– Агафья, – перебил его Эйрих, которому надоели эти заигрывания старого педераста. – Она еще у тебя?

Глава шестнадцатая. Грабеж и поток

31 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, г. Афины, вилла Фотиса Самароса

– Что? – не понял его Фотис. – Откуда ты знаешь Агафью?

– Раб, – обратился Эйрих к обслуживающему стол мальчику. – Сходи и позови сюда Агафью. И всех рабов.

– Я запрещаю! – выпучил глаза покрасневший Фотис.

– Альвомир! – позвал Эйрих.

Из сада в помещение вбежал здоровяк, вооруженный секирой.

– Делай, как я говорю, – посмотрел Эйрих на раба. – Попробуешь сбежать – и тебя ждет суровое наказание за это: мои люди оцепили виллу. Ты меня понял?

– Да, господин, – испуганно поклонился мальчик.

– Ступай, – приказал ему Эйрих, после чего перевел взгляд на Фотиса. – Агафья здесь? Отвечай «да» или «нет».

– Да, – ответил Фотис, задрожав подбородком.

– У тебя есть сундук с деньгами? – спросил Эйрих.

– Да, – ответил владелец виллы после недолгой паузы на раздумья.

Думал, наверное, что если он скажет «нет», то Эйрих ему не поверит. И правильно думал.

– Теперь отвечай развернуто, – приказал ему Эйрих. – Сколько у тебя денег в сундуке?

– Я не знаю, это знает мой счетовод… – ответил Фотис.

В залу начали заходить рабы, мужчины и женщины. Мальчик собрал всех.

– Кто из вас счетовод? – поинтересовался Эйрих.

– Я, господин, – без раздумий ответил парень лет двадцати. – Мое имя – Александр.

– Александр, сколько денег в сундуке этого человека? – спросил у него Эйрих.

– Семьсот двадцать три солида и пять силикв, – отчеканил Александр.

– Опись товаров есть? – спросил Эйрих.

– Могу принести, – предложил Александр.

– Поганая же ты тварь, Александр… – простонал Фотис.

Эйрих же оглядел всех присутствующих рабов и рабынь.

– Агафья, – произнес он.

– Я, – подняла взгляд черноволосая девица зим двадцати.

– Ты идешь с нами, – сказал ей Эйрих. – Выходи во двор. Остальные же…

Остальные рабы – это добыча.

– Вы тоже идете с нами, – произнес Эйрих. – Наус, забирайте их!

В помещение ворвались готские воины, ведомые Ниманом Наусом, заранее захватившие веревки.

Спустя пару минут в помещении остались только Фотис, Альвомир и Эйрих. Фотис сидел напряженный, Эйрих – расслабленный, а Альвомир пристально смотрел на разложенные по столу блюда.

– Кушай, – разрешил последнему Эйрих.

Альвомира два раза упрашивать не надо: он видит еду – он хочет есть. Эйрих отметил на его топоре кровь. Это значит, что охрана Фотиса уже мертва.

«Как мало радостей в его жизни, – подумал Эйрих, с сочувствием глядя на Альвомира. – Но зато каждой из них он отдается всецело».

– Что будет со мной? – спросил Фотис. – Убьешь меня?

– Уже убил, – ответил Эйрих, после чего встал из-за стола и направился осматривать помещения на предмет истинных ценностей. – Виссарион, иди сюда и следи за ним!

Раб вошел в помещение вместе с Агафьей. Он посмотрел на Фотиса с нескрываемой ненавистью. А Самарос уже почувствовал истинность слов Эйриха: зрачки его расширились, лицо стало пунцовым, а дыхание очень частым. Яд, который применяют римляне, был добавлен в купленное Эйрихом фалернское вино, чтобы проверить эффективность. Вспомнив об этом, Эйрих забрал бутылку[47] и вылил содержимое кубков в клумбу с декоративным кустом. Самароса можно было убить любым из тысячи доступных способов, но следовало испытать яд в действии, поэтому Фотис умрет экстравагантно.

Виссарион рассказал подробный план виллы Самароса, поэтому Эйрих точно знал, где именно нужно искать сокровища. В кабинет он вошел с переносным светильником, от которого подпалил каждый настенный светильник, полный жира.

Документов у Самароса много, в основном деловых, но Эйрих искал научные и философские труды. Виссарион говорил, что такие точно должны быть.

– Так, посмотрим… – нашел мальчик нужный стеллаж.

8 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, на тракте

– Живее! – подгонял толкающих застрявшую в грязи телегу воинов Эйрих.

Сам он восседал на великолепном белом коне. Инцитат в нетерпении фыркал, мальчик только что занимался подзабытым делом: собрал начавшее разбредаться стадо овец и направил его в нужном направлении. Ему помогали в этом воины из отряда, когда-то занимавшиеся скотоводством. Для них это было тяжело, а Эйрих на мгновение почувствовал себя будто в прошлой жизни.

Погони не было, хотя виллу покойного Самароса они все же основательно разграбили.

Уйдя ночью, они прибыли к ожидающему их каравану из телег, груженных добром, присоединили к ним телеги с награбленным, дождались рассвета и двинулись вперед.

А сейчас у них другая проблема. Некие ухари, вооруженные копьями и топорами, притаились в роще впереди. Эйрих увидел их первым, поэтому вернулся к каравану и сейчас поторапливал воинов поживее складывать из телег импровизированное укрепление, чтобы прикрыть фланги. Но и неизвестные увидели Эйриха, поэтому точно скоро будут здесь.

Воинов у Эйриха мало, а врагов неизвестное количество.

– Кто это такие вообще? – спросил Хумул, надевая шлем.

– Кто-то вроде нас, – ответил ему спешившийся Эйрих, надевая тетиву на свой лук.

Так получилось, что у него до сих пор простой лук, который был неплох, но уступал качеством гуннскому. Тот лук, который ему показывал покойный Брета, куда-то пропал: в неразберихе после вероломства римлян лук кто-то украл. Эйрих искал, даже предлагал деньги тому, кто вернет его, но все без толку. Приходится использовать добротный, но обычный лук. Впрочем, и из такого можно убивать…

– Занимайте оборону здесь, – сказал Эйрих, вновь взбираясь на коня. – А я буду беспокоить их с фланга. Наус, защита на тебе.

– Да понял я, понял, – проворчал Ниман, перехватывая поудобнее топор.

Весь отряд готов сам по себе представлял определенную ценность: на каждом кольчужные брони, шлемы, каждый вооружен неплохим оружием. Уже этого достаточно, чтобы побудить каких-нибудь отчаянных ребят на ночную атаку. Но еще у них есть телеги с добром, скот, рабы и, вероятно, какие-то деньги. Они – самая желанная цель для всех грабителей, какие только есть в этих краях…

Неизвестный отряд показался спустя что-то около получаса. Их было человек сто, все с оружием, есть даже несколько лучников. Последних Эйрих решил взять полностью на себя.

Враги, а это точно враги, выстроились в простую формацию для лобовой атаки, весьма хаотичную и неровную, после чего не стали долго мяться и кинулись в атаку на вставших в оборону готов. Эйрих же передвинулся до поры до времени подальше вправо.

Поднялся яростный крик, а затем зазвенел металл – началась сшибка. Когда Эйрих понял, что задействованы все, он подъехал поближе и начал перестрелку с лучниками.

Лучники, как один одетые в кожаную одежду, явно самодельную, увидели его и начали стрелять. Результативность их стрельбы была нулевой, потому что Эйрих с конем находился в двух сотнях шагов и постоянно водил послушного коня из стороны в сторону, чтобы осложнить прицеливание. Тут гоночное прошлое Инцитата сослужило отличную службу.

Попасть по нему могли только случайно, потому что всякому лучнику нужен ориентир рядом с целью, чтобы прикинуть расстояние до цели и метнуть стрелу прицельно, но Эйрих менял расстояние и перемещал коня от любого ориентира, что делало прицельную стрельбу по нему малоперспективной.

Зато он сам, делая короткие остановки, пускал стрелу за стрелой, с каждым маневром сокращая расстояние. Риск ранения от ответной стрельбы растет, но растет также и шанс попадания по врагу.

Первые шесть стрел Эйриха бессмысленно воткнулись в траву, а вот седьмая поразила дальнего лучника прямо в колено.

На фоне происходила ожесточенная схватка, где, пока что, ломили неизвестные враги.

У Эйриха оставалось еще тринадцать стрел в колчане, а еще двадцать три – в колчане на Инцитате. Есть чем пострелять…

Дистанция сто шагов, один лучник лежит на траве и орет, а оставшиеся трое мечут стрелы почти не целясь, надеясь поразить Эйриха хоть одной. Конь Эйриха уже скакал во весь опор по большой дуге. Стрельба на ходу была не очень эффективной, когда речь идет о малочисленных целях, но тем не менее результаты давала.

Первый результат: один лучник получил стрелу в кишки и сложился пополам, но именно последняя стрела этого лучника болезненно врезалась в левый бок Эйриха. Кольчуга прекрасно удержала стрелу, но это все равно было больно.

Поморщившись, Эйрих подстегнул коня и продолжил стрельбу. Три улетевшие впустую стрелы, но затем он поразил еще одного лучника. На этот раз это была гарантированная смерть, так как стела попала прямо в середину груди противника, нанеся смертельное ранение.

Впрочем, ранение в живот – это тоже смерть, но не гарантированная. Эйрих в прошлой жизни видел некоторых воинов, сумевших пережить подобную рану, пусть и после продолжительной борьбы с лихорадкой. Шаманы и знахари нянчились с ними, давали пить отвары от злых духов, проникающих в раны, но выживали далеко не все. Эйрих знал больше воинов, которые не пережили такое, чем тех, кто пережил…

Второй результат: стрела пробила правую руку предпоследнего лучника, и тот упал на траву, корчась от боли.

Третий результат Эйрих получил, находясь рядом с противником, не выдержавшим и побежавшим прочь: стрела воткнулась в поясницу трусливого лучника.

Эйрих поместил лук в саадак, извлек из перевязи топор и развернул коня, чтобы добить раненых. Но затем он вспомнил, что его тело просто не знает обыденных приемов конного боя, хоть он их и помнит прекрасно. Есть риск свалиться и сломать шею. Еще больше неудобства добавляет отсутствие стремян. Эйрих умел ездить и без них, но таким образом он лишался большей части приемов, которыми владел чисто номинально.

«Поздно я коня завел, очень поздно…»

Пришлось бросить топор обратно в перевязь и взяться за лук. По лежачим и ползущим целям стрелять очень легко, поэтому он перебил лучников, израсходовав четыре стрелы.

Бросив взгляд на основную схватку, он увидел, что нет ничьего превосходства, баланс установлен, и сражающиеся стороны не могут друг друга пересилить. И это звездный час Эйриха. Парень недобро улыбнулся и погнал Инцитата вперед: нужно встать на комфортной дистанции и начать расстрел врагов.

Собственно, он это и начал делать. Спины сражающихся были открыты, поэтому первых пятерых Эйрих убил безнаказанно. Потом оставшиеся начали что-то подозревать и частично развернулись к новому врагу, выставив щиты для защиты спин соратников. Правда, это ослабило строй, что прекрасно увидел Наус, являющийся опытным воином.

– Во славу Вотана!!! А-а-а!!! – зарычал он, побуждая окружающих усилить натиск.

Хаотичная формация нападающих устояла, но уже наметился перелом. Эйрих продолжал обстрел с коня, находясь на расстоянии в шагов пятьдесят от строя врагов. Это детская дистанция, поэтому стрелы он отправлял прицельно, калеча воинов врага, попадая в руки, ноги, а иногда даже убивая – в голову и открытые участки торса.

Когда на его личный счет записался двенадцатый воин, Наус сумел продавить строй противника, и началась ожесточенная рубка. Кто-то из врагов побежал в сторону рощи, надеясь спастись, а кто-то вяло отбивался, особо ни на что уже не надеясь.

Эйрих ездил из края поля в край, выцеливая понравившихся противников и убивая их.

«Убивать легко, когда ты на коне и с луком, – подумал он. – Парфяне так уничтожили Красса, а гунны сейчас завоевывают все новые и новые территории».

Битва кончилась тем, что остатки неудачливых нападающих все же сбежали, а тех, кто не смог, убили воины готов.

– Славная битва, Эйрих!!! – воскликнул Ниман Наус, доспехи и лицо которого были покрыты чужой кровью.

Вообще все воины были буквально залиты кровью врага. Вот что бывает, когда безбронные вступают в схватку с бронными. Поэтому у Эйриха есть второстепенная задача: добыть как можно больше высококачественных броней для своей будущей дружины.

«У моих кешиктенов всегда были самые лучшие доспехи и булатные мечи, – подумал Эйрих, размышляя над задачей. – Мы скупали весь булат и самых лучших рабов-кузнецов».

Степные кузнецы тоже неплохо справлялись с изготовлением надежных доспехов, но хорезмийские, коих они обращали в рабство, показали им настоящее мастерство работы с булатом[48], приходящим с юго-запада. Эйрих даже приказал южным городам платить часть дани булатом.

«Лучшее оружие для лучших воинов».

– Кто это такие? – спросил Хумул, пнув труп светловолосого копейщика в кожаной жилетке.

Из груди его торчала окровавленная стрела Эйриха, прошедшая почти насквозь из-за того, что жертва упала на спину. Стрела испорчена и не подлежит восстановлению.

«Хотя бы наконечник я сохраню», – подошел Эйрих к трупу и вытащил нож.

– Не похожи на римлян, – произнес Хумул задумчиво. – Может, кто-то из наших?

Он подошел к недобитку, который лежал в окровавленной траве, сжимая собственные кишки.

– Эй, дружок, ты говоришь на нашем языке? – спросил у него Хумул.

Смертельно раненый просипел что-то неразборчивое.

– Нет, это не наши, – вынес вердикт Хумул, после чего подошел к раненому и перерезал ему глотку.

– Собирайте оружие и брони, если есть, – распорядился Эйрих. – И о наших раненых позаботьтесь. Нам лучше поторопиться и уйти подальше отсюда до прихода тьмы.

Подсчет убитых показал, что у Эйриха теперь сорок два воина из пятидесяти. Потери незначительные, если сравнивать с числом убитых врагов. Но им еще идти дальше, ведь они не прошли и половины пути домой. А еще они опаздывают.

Раненых было двадцать девять, в основном у них порезы от топоров, уколы копьями, синяки и сломанные руки. Часть из воинов была уже небоеспособна, поэтому Эйрих посчитал, что надо сделать остановку где-нибудь в безопасном месте.

– Уходим, – произнес он, когда караван вновь пришел в себя и был готов к движению.

12 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, посреди холмов и горных кряжей

Так как продолжать путь было слишком опасно, Эйрих решил поставить лагерь где-нибудь в неприметном местечке, чтобы раненые пришли в себя, а возможные преследователи наткнулись на подготовленную оборону.

Каструм строить он даже не думал, хотя в общих чертах знал, как это делали римляне. Просто он выбрал неплохое ущелье с источником воды, где поставил лагерь и заставил рабов сложить из камней насыпь, затрудняющую штурм с наскока.

Поставив шатры и нарубив дров в достатке, они развели костры и засели в импровизированном убежище, готовясь ко всему.

«Не ожидал я, что здесь орудует кто-то, помимо готов, – размышлял Эйрих, грызущий баранью голень. – А ведь могли и готские налетчики напасть, всякое бывает».

Но у неизвестных оружие было не готское, одежда чуждая, а еще броня, встреченная у троих, оказалась совершенно нехарактерная как для готов, так и для римлян. Это чужаки, прибывшие откуда-то издалека.

«Старейшина говорит, что сейчас время такое, – припомнил Эйрих. – И он прав, видит Тенгри».

На фоне стонут раненые, едва способные ходить, трещат костры, скрипят деревянные вертелы с бараньими тушами на них, в воздухе пахнет пряными травами, вкусным бараньим мясом, а также умиротворением вечернего лагеря.

– Виссарион, теперь ты мне должен, – произнес Эйрих, посмотрев на сидящего рядом раба.

– Да, господин, – ответил тот, быстро глянув на сидящую рядом Агафью.

– Полная самоотдача, Виссарион, – добавил Эйрих. – Надеюсь, ты уже хорошенько подумал и придумал, как можешь быть полезен мне.

– Да, господин, – кивнул раб.

Эйрих огляделся по сторонам.

– Я вижу, что сейчас самый подходящий момент поделиться со мной своими мыслями, – произнес он.

– Сначала я даже не знал, как подступиться к этому, – признался Виссарион. – Но потом я подумал о том, чем мы с тобой занимались все это время, господин. Я учил тебя латыни, речи и грамоте, а также наукам, которыми я, смею надеяться, владею сам.

– Так, – кивнул Эйрих.

– Может, будет разумнее обучить всех готских детей латыни и грамоте? – предложил Виссарион.

– Зачем? – нахмурился Эйрих.

– Так будет больше пользы, – ответил Виссарион. – Рим тем и силен, что многие его граждане грамотны. Грамотный человек приносит больше пользы, чем неграмотный…

Раб запнулся.

– …варвар, – договорил за него Эйрих. – Я знаю, как нас называют римляне. Ты тоже варвар, Виссарион, потому что в рабстве у меня. Твои сородичи считают именно так.

– Да, господин, – не посмел оспаривать это утверждение раб.

– Но что-то в твоем предложении есть, – задумчиво произнес Эйрих. – Если каждый будет грамотным, то… Только вот что это мне даст? Я ведь не Рим, я не стану от этого силен.

– Станешь, господин, – ответил Виссарион. – Ведь так можно передать твоим готам знания древних. Я видел в телеге свитки об осадных машинах, стратегемах. Этому можно научить только грамотного. А еще свитки можно переписывать и распространять, но тоже среди грамотных.

– Моей жизни не хватит на такое, – вздохнул Эйрих. – Но ты этим займешься. Я уговорю отца, чтобы он принудил родителей отдавать на время своих детей на обучение латыни и грамоте. Но если будешь устраивать что-то вроде выходок Фотиса…

– Я не педераст, – с окаменевшим и ожесточившимся лицом сказал Виссарион.

– Хочу верить, – покивал Эйрих.

Повисла пауза, в течение которой он догрыз баранью голень, после чего принял от римской рабыни даже выглядящие сочно ребрышки. Много мяса не бывает. Особенно когда речь идет о баранине. Эйрих даже не представлял, как сильно скучал по чуть подзабытому вкусу баранины, приправленной солью, перцем и пряными травами: местный рецепт, за который рабыня Фортуната, судя по всему, заслужила себе место в доме Эйриха.

– Хорошая готовка, – похвалил он ее.

Левый бок побаливал сейчас, хотя стрела лишь чуть царапнула его. Гнойничок, возникший на месте царапины, уже сдулся и исчез, но болезненность при ощупывании осталась.

Эйрих никак не сподобился найти достаточно времени и нитей, чтобы сшить себе хороший поддоспешник. Виссарион и Татий шили плохо, мать не хотела заниматься чем-то подобным, потому Эйрих решил, что займется сам или найдет нужных рабов. Ему надо было разобраться с этим еще в Афинах, заказав многослойный жилет из хлопка.

«Будь на мне поддоспешник, я бы вообще ничего не почувствовал».

13 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя

– Кто это сделал? – спросил эдил Клавдий Виллан.

Уважаемого человека убили прямо на вилле, посреди ночи, а узнали об этом только на следующий день. Это был позор. Губернатор Ахейи, вилла которого находится всего в пяти милях к востоку, очень обеспокоился произошедшим, поэтому отправил посланника к эдилу Виллану, чтобы он разобрался со всеми подробностями.

– Возможно, рабы, – пожал плечами квестор Тулий.

– Я отправил тебя не рассматривать возможности, а выяснить, кто это был!!! – взбеленился Виллан. – Твои люди осмотрели следы, установили численность напавших, что именно там произошло и почему губернатор так обеспокоен?

– Мы уже два дня виллу осматриваем. Поняли, что рабы сбежали, – ответил квестор. – А еще они вынесли все самое ценное, даже хозяйские тайники вскрыли. Еще, как говорит наш врач Антерос, Фотиса Самариса отравили. Я склоняюсь к мысли, что это были рабы, господин эдил. Очень похоже на то, как они действуют: отравили хозяина, перебили охрану, после чего ограбили все и ушли на север. Их надо искать там.

– Отправь центурию Коллатина по следам, – распорядился эдил Виллан. – Нужно догнать их и наказать. Исполняй.

Глава семнадцатая. Лесные порядки

17 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, лагерь Эйриха

– Я должен выказать тебе свое уважение, Эйрих, – сказал Ниман Наус. – Если бы ты не убил тех лучников, мы бы потеряли гораздо больше людей, да…

– И он щедро осыпал остальных ублюдков стрелами! Я сам видел! – выкрикнул раненый в ногу Бадвин.

Ему прокололи копьем бедро, он только пришел в себя после лихорадки, поэтому пропустил все, что происходило в последние дни.

– Я благодарен тебе, Ниман, – кивнул дружиннику Эйрих.

Ниман с одобрением усмехнулся.

– Я долго думал о том, как мне наградить всех отличившихся в бою, – произнес Эйрих. – Я разговаривал с каждым из вас и пришел к выводу, что будет преступно не одарить вас золотом. Каждый воин, участвовавший в прошлом бою, получает от меня по два солида вознаграждения.

– Да-а-а!!! Эйрих!!! Да-а-а!!! – поддержали его слова обрадованные воины, раненые и не пострадавшие.

Уже давно Эйрих удивился тому, что вожди считают грабеж после победы достаточным вознаграждением воинов. Это глубокая ошибка, которая укоренилась в их разумах из-за традиций. Если тебе нужны верные воины, дары и награды должны исходить лично от тебя, а не от твоего разрешения начинать грабеж. Да, разрешение грабить селение или город – это тоже поощрение, но оно слишком традиционное и общее. А вот две золотые монеты – это иное. Это награда, расположение от Эйриха.

Ниман Наус, решивший публично похвалить Эйриха, – это тоже неспроста. Хумул разговаривает с воинами, кто-то прислушивается, а кто-то нет. Наус почувствовал, куда дует ветер. По его поступкам это почувствуют остальные.

Эйрих – это успех. Будешь держаться рядом с успешным человеком – успех коснется и тебя. И тогда все у тебя будет хорошо. Это все знают. Правильный образ позволит собрать собственную дружину. Но Эйриха не устраивал традиционный формат. Если у него будет дружина, то она будет сильно напоминать кешик, его личную гвардию самых опытных и умелых воинов. Сегодня была брошена первая ветка в разгорающийся костер его славы.

– После прошлого боя я понял, что нам нужно больше конных лучников, – сказал Эйрих. – Поэтому предлагаю вам, воины, дать своих сыновей мне в обучение. Плачу по золотому за каждого ребенка не младше шести, но не старше пятнадцати зим. Они будут жить дома, но ежедневно будут приходить ко мне заниматься с луком и ездить на лошади. Если по итогам пяти лет они смогут пять раз подряд попасть в цель с пятидесяти шагов, отец ребенка получит пять солидов лично от меня за то, что воспитал правильного ребенка, которому самое место в моей дружине. Как вам такое?

– А кошт сыновей за чей счет? – спросил Атавульф, счастливый отец четырех сыновей и двух дочерей.

– За твой, конечно же, – ответил Эйрих. – Твоя выгода – пять золотых в конце обучения конного лучника. Если он займет место в моей дружине, у него будет доля от добычи, как пристало дружиннику. Может, если он тебя достаточно любит, и тебе что-то перепадет с добычи воинской.

– Вот оно что… – задумался Атавульф.

Усы его задумчиво подвигались, а сам он почесал затылок. Кормить детей – тяжкое бремя, особенно сейчас.

– Ладно, покумекаю потом, – решил воин.

– Хорошенько подумай, это ведь не только воинская слава, но и риск, – напутствовал его Эйрих. – Дружине – слава и почет, но спрос больше. Особенно говоря о моей будущей дружине.

– Ты что, дружину собирать надумал? – заинтересовался Аравиг, рядовой воин.

– Надумываю вот, – ответил Эйрих. – Еще пара-тройка успешных походов, соберется нужное количество броней, оружия, денег. Вот тогда и надумаю.

Окружающие воины задумались. Но они еще не знали, что именно Эйрих собирался сделать со старой концепцией дружины вождя.

Изначально, когда он только вникал в особенности устройства воинского быта родного племени, он решительно отверг эту старую и никчемную практику со много что решающей и много за что голосующей дружиной, внедрив взамен нее свою систему. Но потом он узнал о том, как эту систему организовали римляне…

Мысль о том, что воины получают фиксированную зарплату и долю в добыче, а взамен делают то, что им говорит командир, была чем-то новым для Эйриха. Он не видел ничего подобного в степях, где так сложилось, что воины собираются вокруг нойона ради доли в добыче, не претендуя ни на что другое. Он не видел ничего подобного в Хорезме, где постоянное воинство сражалось за хорезмшаха ради добычи в бою и щедрых даров, а временное воинство сражалось из-за того, что их просто собрали со всех селений и сказали, что они теперь воюют за хорезмшаха.

В Китае было нечто подобное оплате услуг воинов, но Эйрих презирал китайцев, потому что они имели многократно более многочисленную армию, но не смогли защитить свою страну. Они боялись кочевников. Никакие зарплаты не могут перебороть этот страх, а у них они были еще и низкими.

Но римляне заставили Эйриха пересмотреть свой взгляд.

«Экипировка воина за счет вождя, оплата его службы за счет вождя, но и обязанностей у них будет куда больше, – размышлял он. – Тренировки, никакого хозяйства, только война и подготовка к ней. А ведь это…»

Это настоящая армия. У римлян настоящая армия, а не временно собираемое воинство, как у Темучжина в прошлой жизни, как у готов сейчас. Тот, у кого больше воинов, ничем, кроме войны, не занимающихся, тот и победит, в итоге. Но для такой армии нужны деньги. Много денег.

«Нужна торговля, – подумал Эйрих. – Но чем? У нас ничего нет».

На грабежах крепкую армию не построить. Слишком уж нестабильное это дело. Нужны надежные источники снабжения деньгами.

«Похоже, Аларих обречен получить от меня удар в спину, – подумал Эйрих. – Он не сможет дать мне то, что даст западный император».

Но это больше похоже на рисунки в болотной грязи, ведь он ничего не знает о раскладах в Италии, а там сейчас может происходить все что угодно. Это нужно как-то исправлять.

Татия отправлять преждевременно, он еще не получил от Эйриха ничего, кроме женщины и дырявой халупы. Золото и серебро ему давать опасно, потому что тогда он может накопить сумму, которой достаточно для жизни в Афинах или в Константинополе. Готы для скрытной разведки не годятся совершенно. Их видно издалека, и они бросаются в глаза в толпе. О какой разведке вообще может идти речь?

«Купцов бы… – подумал Эйрих. – Эти прощелыги в любую щель пролезут, все вынюхают. Это у них в крови».

– Дельное ты предлагаешь, – заговорил вдруг Наус. – Полезное.

Он уже сидел перед костром и сосредоточенно точил топор.

– Долго думал, – бросил Эйрих, после чего встал и пошел к своему коню.

Инцитат требовал особого ухода, и Эйрих мог ему его дать.

– Хороший, хороший… – шепнул он коню на правое ухо, гладя по гриве.

Конь действительно был на загляденье. Ни одного солида не жалко.

Сколько им тут сидеть? Пока раненые не смогут ходить. Овец они кормят в глубине ущелья, куда падает солнце и где растет сочная трава, сейчас пожелтевшая и припавшая к земле. Овцы неприхотливы и им сойдет даже такая.

Небольшая и смутная тревога теребила сердце Эйриха. Что-то шло не так. Вроде разделались с разбойниками малой кровью, но все же поистрепались в бою. Даже Эйрих получил стрелу в бок, пусть и не пробившую его кольчугу. Сейчас напади на них кто…

19 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, на тракте

Квестор Тулий Веннон Гамала озадаченно почесал затылок. Трупная вонь доносилась из-за кустов, там уже задумчиво расхаживали его подручные, пытающиеся понять, что именно здесь произошло. Тулий был назначен квестором всего полгода назад, сумев перебить цену слишком жадного Марка Глабиона Кана, претендовавшего на сочную должность. До этого Тулий с семнадцати лет служил в V легионе «Македоника»[49]. Ожесточенные схватки с варварами, затем передислокация в Азию, затем – в Грецию, а потом и в Сирию-Палестину: император таскал V легион по империи так часто, что их даже начали называть «топтунами».

Покончив со службой в должности центуриона, Тулий расстался со всеми своими сбережениями, чтобы получить должность квестора в Ахейе. И получил…

Работа его была несколько странной: он еженедельно заполнял табулы с докладами о положении дел в муниципии для эдила, а когда происходила какая-то ерунда, отправлялся на место, чтобы выяснить все детали и получить дальнейшие инструкции от эдила.

Его полномочия распространялись только на муниципию, хотя он знал, что в других провинциях у квесторов их гораздо больше. Но в Ахейе свои порядки, поэтому он пока что даже не пытался понять, почему полномочия связывают его исключительно с городом.

Правда, в последние несколько дней он залез на «чужую территорию» – удалился от Афин так далеко, что если бы не знал, что все еще в Ахейе, подумал бы, что покинул провинцию.

Странное убийство Фотиса Самароса с охраной – это дело, которое можно было бы легко спустить на тормозах. Рабы отравили хозяина, убили охрану и сбежали. Такое происходит сплошь и рядом! Зачем тратить на это время, силы и ресурсы?

Но губернатор хочет, чтобы дело расследовали с особой тщательностью, поэтому Тулий сейчас преследует группу рабов с гружеными телегами, в ходе чего подмечает странные детали, которые совершенно не бьются с его первоначальными выводами…

Во-первых, почему босоногие идут группой, будто связаны между собой? Почему группа такая большая? Почему около пятидесяти-шестидесяти членов группы обуты и тяжелы?

Во-вторых, что произошло прямо здесь? Как рабы сумели не то что отбиться от явно варварских разбойников, так еще и перебить их? Почему так много расколотых кольчужных колец валяется на дороге? Зачем они тягали телеги по грязи?

И в-третьих, зачем Тулий вообще углубляется в такие вопросы? Почему он пытается составить какую-то картину, когда ему всего-то и надо, что найти и захватить беглых рабов, чтобы все стало кристально ясно?

– Они пошли на северо-запад, – сообщил центурион Деций Азина.

Неплохой легионер, правда, выбрал совсем не ту службу. В Ахейе при муниципии приходится день за днем скучать и развлекать себя выпивкой напополам с разговорами. То ли дело настоящие легионы… Тулий пресек свои ностальгические мысли, которые неизбежно приведут его к воспоминаниям о бойнях, в которых ему пришлось поучаствовать когда-то.

«Хороша легионерская служба, но как война – хоть вешайся», – подумал он с усмешкой.

– Что делаем? – поинтересовался центурион.

– Что-что? – посуровел Тулий. – Идем за ними. Догоняем и вяжем. Что же еще?

– Есть, квестор, – стукнул себя по груди центурион. – Центурия! В походную колонну становись!

И они пошли по пересеченной местности.

Тулий, восседающий на Марсе, казенном вороном коне, с философским видом осматривал окрестности. Слишком его работа походила на предыдущую. Правда, платят тут неплохо, но однообразие жизни и работы угнетало.

«Ничего, пять-шесть лет в квесторах, а потом и на эдила накоплю, – успокаивал он себя. – В Египет попрошусь или в Африку, чтобы потеплее, побезопаснее…»

19 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, лагерь Эйриха

Стремян нет. Эйриху очень хотелось, чтобы стремена были, но римляне и готы действительно их не знают. Проблема устойчивости всадника решалась за счет особой конструкции седла, но решалась очень плохо. Никаких наклонов, никаких уклонений, только ровное положение седока. Эйрих мог так ездить, но это не значит, что ему так нравилось.

«В деревне надо зайти к кузнецу и заказать нормальные стремена, – пообещал он себе. – Сбрую, конечно, самому придется делать».

Проблема решаемая, ничего сложного в этом нет. Можно было и в Афинах заказать, но это время, а еще пришлось бы объяснять кузнецу весь смысл, что может повлечь за собой неприятные последствия: крошечный шанс, что римляне воспримут новинку, и она им понравится.

В настоящий момент проблему не решить, поэтому Эйрих перестал ее обдумывать и вернулся к чтению пергамента «Тактика» Флавия Арриана. Арриан, как известно из труда Марцеллина, был наместником в провинции Каппадокия, что сравнительно недалеко от Фракии, что на востоке от Ахейи.

У автора «Тактики», как успел понять Эйрих, большое внимание уделено македонской фаланге, казалось бы, устаревшей к нынешним временам. Только вот Эйрих знал контекст, который ему любезно предоставил Аммиан Марцеллин: Флавий Арриан сильно переживал по поводу парфян, славных своей тяжелой кавалерией, неоднократно наносившей сокрушительные поражения римлянам, поэтому пребывал в постоянном поиске рецепта для противодействия мощным лобовым ударам катафрактариев. И ответ он попытался найти в прошлом. Пока неясно, сумел ли Арриан разработать что-то дельное, но Эйрих собирался это выяснить.

Нетерпение, которое он испытывал все прошедшие дни, удовлетворенное лишь после начала чтения пергамента, привело к мысли, что он больше не сможет жить без книг. Теперь Эйрих понимал всех записных книгочеев в Китае, в Хорезме, всех ученых мужей, встречаемых на пути: книги – это алкоголь для разума. Удовольствия много, но если «перечитаться», то потом страшно болит голова…[50]

«В отличие от обычного алкоголя, книги приносят пользу», – подумал Эйрих, чуть отвлекшись от чтения.

Пока светло, ему нужно успеть прочитать больше, чтобы обдумать мысли Арриана и усвоить их.

«Гунны сражаются преимущественно в седле, – размышлял Эйрих. – Но под их властью много народов, сражающихся пешими. Те же готы, что ушли под руку захватчиков, у них есть конница, но основное войско будет биться на своих двоих».

Следует знать, что на тяжелую кавалерию полагаются как гунны, так и восточные римляне. И еще вестготы. В возможность сформировать из готского воинства македонскую фалангу Эйрих не верил, но нужно какое-то решение… Возможно, Арриан придумал что-то, но чтобы узнать это, надо прочитать и тщательно обдумать его труд…

– Эйрих! Дозорные видят отряд в сотню римлян на тракте! – крикнул ему Хумул. – Что-то вынюхивают рядом с трупами разбойников!

Бывший охотник стоял у импровизированного каменного заграждения. Там же находился только что прибывший посыльный от дозорных.

– Полная тишина в лагере! – вскочил Эйрих. – К оружию все, кто может его держать!

Прибытие отряда римлян – это безоговорочное доказательство того, что власти Афин прекрасно поняли, что произошло на вилле Самароса и отправили погоню.

«Хотя, может быть, они подумали, что это рабы убили хозяина и бежали, такое ведь случается сплошь и рядом, – пришла в голову Эйриха мысль. – Хотя какая разница? Против сотни римских легионеров мы просто так не выстоим…»

– Что будем делать, Эйрих? – спросил обеспокоенный Ниман Наус.

– Ты, Хумул, остаешься здесь, за оградой, со всеми ранеными, которые могут стоять и держать оружие, – выработал решение Эйрих. – Наус, ты берешь всех здоровых и отходишь прямо сейчас поглубже в чащу, что к югу от нас. Я же буду действовать один, но возьму с собой сигнальный рог…

19 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, в некоем ущелье, где скрылись неизвестные

Тулий ехал во главе походной колонны и внимательно поглядывал по сторонам. От рабов не стоит ждать подлого нападения из засады, но опыт сражений в V легионе научил его, что случается всякое. Поэтому два десятка движутся отдельно от основной центурии, чтобы в случае чего ударить атаковавшему из засады противнику в тыл или во фланг. Декан Александр – компетентный командир, поэтому не подведет. Впрочем, Тулий не особо верил в реальность засады от беглых рабов.

Но нестыковки в этом деле его очень беспокоили. С варварскими разбойниками воевали точно не беглые рабы. Осмотр тел показал, что все убитые варвары. Ни одного грека или римлянина, определялось это, как правило, чистотой тел. Варвары, как известно, если и моются, то далеко не все, ибо у них нет для этого возможности, особенно когда они долгое время пребывают в лесу. И все убитые грязны телом, бородаты, вонючи, причем не только трупной вонью. Это варвары.

Можно подумать, что беглые рабы, наткнувшись на варваров, перебили всех, а затем забрали с собой тела своих погибших. Это звучало как бред, потому что они в бегах, у них просто не должно быть на это времени. А еще их должно быть максимум человек сорок, а следы указывают на сотню, еще и при скоте.

И Тулию следовало подумать, что это вообще какой-то другой отряд, если бы следы не говорили о том, что все эти люди вместе со скотом вышли из виллы Самароса. Головная боль, а не расследование.

Раздраженно потерев гладко выбритый подбородок, Тулий обвел взглядом окружающий лес, а затем увидел мальчика на белом коне. Причем его взгляд сначала скользнул мимо, но затем вернулся, когда разум зафиксировал нестыковку в общей панораме.

Мальчик сидел в седле, пристально смотря прямо на Тулия. Рост мальчика, если примерно, где-то пять футов, волосы светлые, глаза… Кажется, голубые. Облачен в кольчугу, шлем, вооружен луком. Колчан держит на гуннский манер, на правом бедре, а не за спиной.

– Тревога! Оборонительное построение!!! – спохватился Туллий. – Живее, вы, бестол…

Мальчик вскинул лук и произвел выстрел. Квестор, будто в замедленном мире, проследил весь полет стрелы, понимая, что не успевает поднять щит. Стрела врезалась ему в левое плечо, аккурат над щитом, под кольчужный наплечник.

– Застрелите его… – произнес квестор, ощущая острую боль в руке.

Всадник, совершенно безэмоционально оценив результат стрельбы, поморщился, после чего развернул коня и ускакал прочь.

Глава восемнадцатая. Без выхода

19 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, в некоем ущелье, у лагеря Эйриха

Мчаться через лес во весь опор – это плохой план, поэтому Эйрих не спешил. А если знать, что ему нельзя исчезать с глаз римлян, то тем более надо было изобразить спешку и стремление скрыться, но одновременно с этим не скрываться из виду.

Время от времени Эйрих аккуратно разворачивался в седле, чтобы сделать вид, будто собирается пустить стрелу в преследователей. Но нет, стрелы ему было жалко, поэтому столь напрасно он их расходовать не собирался.

Римляне шли за ним, пытаясь поддерживать плотную формацию, а затем на определенном этапе отстали.

«Подумали, что я веду их в засаду, – мысленно предположил Эйрих. – Их командир далеко не дурак…»

Решив, что так дело не пойдет, Эйрих двинул Инцитата по дуге, чтобы обогнуть местоположение римлян и зайти к ним с тыла.

Ему было жаль, что не удалось свалить их командира. Стрела попала, куда он хотел, но броня оказалась слишком крепкой. Шилообразный наконечник должен был пройти через кольчугу и пригвоздить руку к туловищу, чтобы римлянину было чем себя занять помимо командования своей сотней, но не получилось, поэтому Эйриху оставалось лишь искренне расстраиваться от неудачи и мысленно обещать римлянину скорую смерть.

Римские лучники, коих в отряде было человек двадцать, не успели ничего предпринять, когда Эйрих осуществил атаку, так как лишь несколько лучников имели готовые к бою луки, но даже они не успели взять прицел и выстрелить по коннику.

Качество лучников у них оставляет желать лучшего, что неудивительно, ведь они не живут этим так, как Эйрих. Когда лук – это инструмент для выживания, показатели меткости и скорости стрельбы являются совершенно иными…

Объезжая римлян, Эйрих, неожиданно для себя, наткнулся на еще один отряд. Двадцать римлян двигались параллельно своим соратникам и тоже оказались удивлены неожиданной встречей.

– Взять его!!! – закричал командир этого отряда.

Он был облачен в чешуйчатую броню с кольчужными наплечниками и сияющий серебром шлем с навершием из красных перьев. В руках его были короткий меч и овальный щит белого цвета, как и у остальных в этой двадцатке. У них не было лучников, что являлось приятной новостью для Эйриха.

Пока никто не спохватился, он вскинул лук и послал стрелу в самого ближнего к себе легионера. Попадание пришлось в правое бедро, хотя Эйрих целился в паховую область как наименее защищенную. Жертва пронзительно заорала от неожиданной боли и упала на желтую лесную листву. Остальные живо смекнули, что дело приняло серьезный оборот, и закрылись щитами.

Эйрих развернул коня и поехал прочь. И это было очень вовремя, потому что рядом с его головой с воем пролетело что-то металлическое и острое. Развернувшись в седле, он увидел, что легионеры замахиваются в его сторону маленькими дротиками[51]. Тут расстояние шагов восемьдесят, поэтому он сильно сомневался, что у них что-то получится, но рисковать Эйрих не стал и ускорил лошадь, чтобы удалиться от неожиданно опасных римлян подальше.

Комит Иоанн Феомах, до сих пор сидящий в тюремной яме под деревянной решеткой, говорил что-то о дротиках на вооружении легионов, но при германской ауксилии ничего подобного не было. И вот оно, неожиданное знакомство Эйриха с чужим оружием.

У Октавиана и Марцеллина было написано только о пилумах, длинных дротиках, предназначенных для порчи щитов супостатов. Но эти…

«Придется бить с дистанции, а это большой расход стрел», – пришел к неутешительному выводу Эйрих. Но выбора нет, надо трепать их так, чтобы они разозлились и захотели отомстить.

Выбрав относительно свободный от деревьев маршрут, он пустил Инцитата трусцой и начал выбирать наиболее подходящую цель для следующей стрелы.

Римляне же, руководимые своим командиром, построились в стену щитов и не ждали от Эйриха ничего хорошего. Раненый лежал в глубине строя и кричал (похоже, ему экстренно извлекали стрелу из ноги). Только вот наконечник держится на добром слове Эйриха, впрочем, как и у остальных лучников. Поэтому единственный способ извлечь его – это протолкнуть стрелу дальше. Или у римлян нет опыта ранений стрелами, или раненый воет сам по себе.

Из-за особенности построения на скаку попасть можно разве что, в чей-то щит, поэтому Эйрих остановил Инцитата и вскинул лук. Шестьдесят шагов… Могут докинуть свои дротики…

«Делаешь – не бойся, боишься – не делай», – подумал рискующий Эйрих.

Он выпустил три стрелы, две вонзились в щиты, а третья проникла куда-то между щитами, с неизвестным результатом. С фланга построения выскочило трое легионеров, замахнувшихся для броска. Эйрих выпустил по ним одну стрелу и дернул Инцитата в рывок. Стрела попала в грудь ближайшего метателя, остановив его бросок. Остальные метнули в сторону Эйриха свои дротики, но результата это не принесло.

Теперь они достаточно злы. Эйрих поехал прочь, продолжать свой обходной маневр.

– Гунн, мы найдем тебя!!! – донеслось до него со стороны римлян.

Эйрих даже не сомневался, что найдут.

По лесу на коне скакать неудобно, рискованно, но Эйрих в бою, поэтому вынужден немножко рисковать.

Минут десять спустя он оказался в тылу римского строя, решившегося наконец-то двигаться следом за ним. На этот раз их командир выставил по десятку в авангарде и в арьергарде.

Все лесные птицы давно уже убрались подальше от людей, решивших перенести свои разборки поглубже в лес, тишина прерывалась лишь шагами многих десятков людей, лязгом металла, руганью и командами.

Эйрих замедлил шаг коня, приблизился на минимальное расстояние к арьергарду, поглядывающему по сторонам, но почему-то не назад, после чего начал беглую стрельбу.

Три стрелы из восьми нашли свои цели в спинах римских легионеров, после чего Эйрих вновь подстегнул коня и поехал на левый фланг основного отряда, чтобы достать хоть кого-то из лучников.

Лучники уже были готовы, стояли с надетыми тетивами, но Эйрих благодаря потрясающей скорости Инцитата успел сделать свое черное дело быстрее: всего три стрелы в лучников, и этого хватило для поражения двоих, всего пять стрел в ответ, и все мимо.

Умчавшись вперед, Эйрих уже скрылся среди деревьев окончательно. Они достаточно злы, чтобы начать преследование. А что им еще теперь остается?

Проскакав по очередному, заранее продуманному, маршруту, Эйрих выехал к импровизированному укреплению и проехал в проем.

– Как там? – окрикнул его Хумул, стоящий за каменной насыпью.

Эйрих спешился и передал бразды Инцитата Виссариону.

– Поводи его по лагерю, – сказал он рабу. – Пусть успокоится.

– Да, господин, – поклонился Виссарион и повел коня в северную часть лагеря.

Сам же мальчик направился к Хумулу, ожидающему его у насыпи.

– Пострелялся с двумя отрядами римлян, – сообщил Эйрих. – Они отправили один отряд из двадцати легионеров чуть стороной. Подстрелил парочку.

– Ты один выехал на двадцать легионеров?! – воскликнул Хумул, выпучив глаза. – Ты с ума сошел?!

– Таков был план, – пожал плечами Эйрих. – То есть план был выехать на сотню легионеров, но они разделились, поэтому я действовал иначе. Сначала я подстрелил пару легионеров из двух десятков, а потом объехал основной отряд и подстрелил парочку из них.

– Ты безумец, Эйрих! Ха-ха! Безумец! – рассмеялся Хумул. – Хочешь войти в историю как Эйрих Безумный?!

– Я почти ничем не рисковал, – сказал на это Эйрих. – У них плохие лучники, которые не могут быстро отвечать на угрозы. Я мог бы трепать их отряд хоть часами, но это ненужный риск. Скоро они будут здесь. Все готово?

– Да, мы собрали все и поставили на места, – кивнул Хумул. – Мы что, всерьез будем биться против сотни римлян?

– А ты как думал? – поинтересовался Эйрих.

– Я думал, что ты уведешь их подальше, а потом мы отступим… – поделился своими мыслями бывший охотник.

– Сам в это веришь? – спросил Эйрих.

– Да, выглядит, как свежее волчье дерьмо, – согласился Хумул. – Но я не вижу других способов выбраться из этого переплета.

Эйрих почувствовал фальшь в его словах.

– Ты так не считаешь, – уверенно произнес он.

В его словах было не утверждение, а констатация. Хумул недовольно поморщился, поняв, что Эйрих ему не поверил.

– На самом деле я подумал, что ты бросаешь нас, – признался бывший охотник. – Отводишь всех не раненых, а сам привлекаешь сюда римлян, чтобы они потратили время на наше убийство…

– И расстаться со сверхценными грузами? – недоуменно посмотрел на него Эйрих. – С овцами, лошадьми? Шерстяной тканью? Нет, мы будем драться за свое.

Если бы не грузы, он бы всерьез рассмотрел вариант, где они бросают раненых на смерть. Рассмотрел бы и отверг. Такие поступки – это очень плохо для репутации удачливого воина.

– Но воевать против центурии римлян – это же настоящее самоубийство… – как-то слегка потерянно произнес Хумул.

– Самоубийство – лезть в чащу, где находится гот Эйрих со своим воинством, – недобро усмехнулся мальчик. – Все по местам, они скоро будут здесь.

– Ты точно безумец… – прошептал Хумул.

– В конце дня ты скажешь, что был неправ, – заявил Эйрих, а затем оглядел раненых воинов, разбредшихся по лагерю. – Чего стоите?! По местам все!

Римляне прибыли на место предстоящей схватки спустя пятьдесят с лишним минут. Их командир явно ждал какой-то хитрой засады, поэтому они шли очень медленно, прощупывая каждый куст на предмет спрятавшихся в нем готов.

Увидев импровизированное укрепление, препятствующее быстрому и эффективному штурму, римляне выставили охранение и построились в четырехстороннюю оборонительную формацию. Командир римлян, судя по всему, предположил, что его могут атаковать с любой стороны.

«И правильно предположил», – подумал Эйрих, выглядывая из-за каменной насыпи.

Перед командиром римлян, к слову, все так же разъезжающему на коне, стояла задача штурма паршивенького, но укрепления, причем с постоянным риском удара в тыл. Эйрих не считал противника дураком, поэтому полагал, что тот догадывается о некоем подлоге.

Задача сложная, неоднозначная, откровенно дурно пахнущая, но решать ее он вынужден, потому что просто так отступать ему нельзя, ведь это будет значить, что его люди были ранены или убиты совершенно напрасно. И в осаду он взять ущелье не может, потому что его отряд не готовился к осаде, а гнался за рабами или кем-то еще. И Эйрих не сомневался, что командир центурии обречен штурмовать их заграждение, потому что нет других вариантов.

Наус ушел на предел слышимости, чтобы явиться по первому зову рога. Следы они тщательно замели, поэтому римляне не сумеют понять, что именно тут не так.

– Я хочу говорить! – донеслось со стороны римлян.

– Так говори! Кто тебе мешает? – крикнул Эйрих в ответ.

– Ты тот сукин сын, стрелявший в нас из лука? – донеслось от римлян.

– Будешь грубить – затолкаю тебе в глотку стрелу! – ответил Эйрих.

– Ты кто такой? – крикнул некий римлянин.

Вероятно, это был сам командир.

– Я – Эйрих, сын Зевты! – представился Эйрих. – А ты кто такой?

– Квестор Тулий Веннон Гамала! – представился римлянин. – Зачем ты напал на нас?

– Ты пришел по нашим следам – значит, ищешь именно нас! – ответил Эйрих. – Сотня воинов не будет искать людей по следам с мирными намерениями!

– Я ищу рабов, убивших Фотиса Самароса! – крикнул Гамала.

– Тогда ты зря ищешь этих рабов! – ответил ему Эйрих.

– Почему? – с недоумением в голосе спросил квестор.

– Потому что этого старого педераста убил я! – ответил Эйрих. – И это создает между нами нерешенную проблему!

– Тут ты прав! – крикнул Тулий Веннон Гамала. – Как будем решать эту проблему?

– Это твое дело! – заговорил Эйрих. – Но я, окажись на твоем месте, просто бы ушел! Если потеряешь в этом неудобном штурме слишком много воинов, а ты потеряешь, тебе этого не простят! Никакой дальнейшей карьеры, квестор Гамала!

Магистратуру Эйрих знал настолько хорошо, что мог бы эффективно занимать должность того же квестора или эдила. Марцеллин критиковал магистратуру Римской республики, а Октавиан, наоборот, сильно хвалил, считая принципатскую магистратуру достойным преемником республиканской. И эти двое не любили бросаться словами просто так, поэтому подробно описывали, что именно им нравится или не нравится.

Эйрих же считал, что система магистратуры хорошая, но не без недостатков. Есть что улучшать, есть что уничтожать без сожаления. Главный недостаток – корыстная заинтересованность должностных лиц. Коррупционная составляющая была настолько большой, что даже в китайских державах чиновники не смели воровать настолько нагло и беспринципно. Марцеллин пишет о вопиющих случаях, происходивших в некоторых провинциях запада. Хищения там бывали троекратными. И нет, это не ошибка: император выделяет средства, средства полностью разворовываются еще до того, как покинули Равенну. Император карает кого-то, а затем снова выделяет средства, их снова столь же нагло и почти в открытую разворовывают. Кого-то карают, кого-то казнят, затем деньги наконец-то покидают Равенну… чтобы быть большей частью разворованными в целевой провинции.

Но провинциальной власти все-таки надо как-то отчитываться за освоение средств. Они пишут доклады о впечатляющих успехах, от которых император должен воодушевиться. Но это не отменяет поборы по инициативе провинциального губернатора, чтобы возместить уже благополучно и бесследно украденные деньги. На табулах что-то ведь должно быть возведено или реконструировано, потому что у каждого губернатора есть тысячи злопыхателей, которые хотят на его место. И поэтому в бумагах все должно быть отлично. Ну и о себе, родимом, забывать нельзя. И так столетиями…

Как это касается карьеры квестора Тулия Веннона Гамалы? А напрямую. Даже квестором хочет стать много кто. Гамала обязательно заплатил кругленькую сумму, чтобы занять эту должность в провинциальной магистратуре, поэтому ему следует руками и пальцами ног держаться за эту должность, просто чтобы не потерять вложенные средства, не говоря уже о том, чтобы возместить их многократно, к чему он однозначно стремится.

Потеря, скажем, половины центурии на задании, где всего-то и надо было поймать беглых рабов, – это несмываемое репутационное пятно. Поэтому он сейчас в глубоких раздумьях. И пусть думает. Крепко.

– Но какое тебе дело до моей карьеры, если ты умрешь в этой битве? – задал вопрос квестор.

– Если! – ответил Эйрих.

После этого лаконичного ответа в стиле древних спартанцев он счел переговоры оконченными и направился проверять результаты работы раненых и рабов. Насыпь – это ведь даже не начало обороны Эйриха…

19 декабря 407 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, в некоем ущелье, у лагеря варвара Эйриха

Тулий с ненавистью сплюнул, посмотрев на насыпь из среднеразмерных камней. Деканы Александр и Гней уже обнюхали это ущелье со всех сторон. Вход только здесь. Или лезть на скалы, чтобы потерять некоторое количество людей еще до начала штурма. А людей слишком мало… И неизвестно, сколько именно там варваров…

Тулий не сталкивался ни с чем подобным никогда в жизни. В легионе все было понятно: твоя служба заключается в исполнении приказов. Никогда он не оставался абсолютно один, мечась между неоднозначными решениями, когда одно хуже другого. Этот Эйрих вроде бы сопляк сопляком, но ведет себя как опытный командир.

«У него все это не просто так, – пришла в голову Тулия догадка. – Похоже, его воины сильно пострадали во время стычки с другими грабителями, поэтому он был вынужден искать временное убежище, чтобы раненые могли немного оклематься. Но он предвидел, что будет погоня, поэтому разместился не посреди леса, как сделали бы другие варвары, а выбрал наиболее подходящее для обороны место».

Клубок начал распутываться. Тулий погладил шрам на тыльной стороне ладони. Стрела пробила кисть насквозь. Было больно, но еще больнее было, когда соратники пилили древко этой стрелы.

«Проклятый богом лучник… – с ненавистью подумал Тулий, имея в виду и германца, и Эйриха, варвара пока что непонятного племени. – Так, у него раненые воины. Расчет его строится на том, что мне невыгодно пытаться штурмовать вход в ущелье? Нет, он буквально приманил нас сюда. Непохоже, что он настроен решить дело миром. Но если поразмышлять, то мы бы все равно нашли их по следам. Почему он рискнул и выехал нас отстреливать? Потрепать?»

Вопросы, вопросы, вопросы… Тулий никогда не умел думать за своих врагов, но всегда пытался. Иногда даже получалось.

Что бы он сделал, окажись в положении этого Эйриха? Он бы позаботился о том, чтобы еды хватило надолго, ведь осада… Тут Тулию захотелось шарахнуть себя по голове: никакая осада невозможна, потому что у римлян совсем нет припасов. То есть Эйрих знает, что у Тулия есть только один вариант – штурм. И выходит, что подумать за варвара Тулий не смог.

«Нет, нельзя сдаваться слишком быстро, – приструнил он сам себя. – Время играет на стороне варвара, но это стало понятно сразу. Штурм этот Эйрих может и не пережить, потому что часть его воинов ранена. Это значит, что не так уж все и плохо».

Если бы Тулий был на месте варвара, стал бы он отвечать на попытку переговоров? Да, стал бы, потому что игнорирование выглядело бы как страх и слабость. Это недопустимо не только перед врагами, но и перед своими. Значит, ход мыслей Тулия тупиковый и ни к чему полезному не ведет. Если бы Тулий был на месте варвара, ставил бы он все на одно сомнительное действо? Нет, не стал бы, потому что это слишком ненадежно. Значит, точно есть что-то еще.

«Делить войска – это безумие, – сразу же подумал Тулий. – А если поразмыслить… Нет, не похож этот варвар на способного рискнуть всем ради крохотного шанса на победу».

Все варвары за корявой каменной стеной, ждут начала штурма. Но два десятка Тулий все же оставил в резерве на непредвиденный случай.

«Надо брать, – решил для себя квестор. – Варвар слишком много о себе возомнил и считает себя хозяином положения».

Легионеры ждали команды.

– Готовиться к штурму, – распорядился Тулий.

Другого выхода просто нет.

Глава девятнадцатая. Битва хитрых

19 января 408 года нашей эры, Восточная Римская империя, провинция Ахейя, в некоем ущелье, лагерь Эйриха

Римляне начали копошиться где-то через десяток минут после переговоров. Они пытались скрыть свои маневры, но даже не разбирающийся в войне человек поймет, что здесь что-то затевается.

Эйрих почти чувствовал в воздухе запах грядущей крови.

«Как назовут эту стычку потомки?»

Времени у римлян нет, ведь с этой ситуацией точно что-то нечисто – квестор Тулий Веннон Гамала должен это чувствовать нутром.

– Гот! – крикнул вдруг римлянин из строя. – У вас есть обычай выставлять бойцов для поединка перед сражением?

– Есть! – ответил Эйрих. – Но зачем тратить на это время, когда и так все ясно?

Римлянин не ответил. Видимо, хотел увидеть самого лучшего воина, но не получилось.

Эйрих мог бы отправить Альвомира, чтобы тот убил какого-нибудь римлянина, но римляне могли обидеться на такое и пристрелить невинного бедолагу… Рисковать своим чемпионом Эйрих не захотел, поэтому уклонился от поединка.

После этой короткой переклички римляне закопошились еще активнее, а затем решительно пошли на штурм.

Легионеры построились в стену щитов, отдаленно напоминающую знаменитую «черепаху». Эйрих наблюдал за этим из-за укрытия, но больше отслеживал действия лучников.

– Щиты наизготовку! – приказал Эйрих, когда римляне оказались достаточно близко. – Альвомир!

Здоровяк подошел поближе и поставил перед Эйрихом импровизированный щит из одной створки парадной двери виллы Самароса. Эйрих хотел поставить эту дверь в своей хибаре, потому что она сделана из дорогой древесины, а еще есть интересный орнамент. К двери были приколочены ручки, подходящие под хват Альвомира. Устройство ситуативное, сооруженное под конкретную ситуацию, которую Эйрих заведомо предполагал.

И римляне подтвердили ожидания Эйриха: через каменное ограждение перелетели сначала стрелы, а затем и легионерские дротики. По двери застучало, Эйрих увидел шесть дротиков, пробивших древесину, но не сумевших пройти полностью. На фоне кто-то вскрикнул, но никто и не ждал, что щиты полностью защитят всех.

– Nobiscum Deus!!! – раздалось из-за ограды.

Таким образом римляне обозначили, что бог с ними, а значит, их дело правое.

– Начали! – приказал Эйрих, берясь за деревянную балку, лежащую под ногами.

Каменную насыпь они сделали перед склоном, который сам по себе осложняет штурм. Но это было не все, потому что сейчас сорок человек, включая рабов, взялись за балки, размещенные под насыпью, рванули и обрушили на наступающих римлян небольшой камнепад. Довольно-таки крупные камни покатились по склону. Они не перебьют всех римлян, так как скорость камней низкая, а размер мал, но сумятицу все же внесут. Захрустела и заскрипела древесина, после чего поперечные балки, размещенные под камнями, сдвинули всю каменную массу и осыпали вниз, под ноги римлян.

Плотная атакующая формация, представляющая собой сильно смешавшуюся «стену щитов», явно не ожидала, что настолько большую массу камней можно хоть как-то сдвинуть. Камни опрокинули первые ряды римлян, смешали следующие и полностью остановили штурм. Но это было еще не все…

– В атаку!!! – прокричал Эйрих, вскидывая лук.

Раненые готы, те, кто способен был стоять на ногах и держать оружие, кинулись через остатки насыпи и нанесли удар. Эйрих же открыл огонь по лучникам, с выпученными глазами смотревшим на происходящее безумие.

Встретить противника достойно пораженные каменной лавиной римляне не смогли, поэтому началась бойня, в которой готы рубили не успевших подняться легионеров.

Квестор Тулий Гамала находился в отдалении вместе с небольшим резервом. От него сейчас требовалось принятие срочных решений, но он преступно медлил. Эйрих даже хотел заорать ему, что пора бы вводить резерв, но это бы еще больше насторожило римлянина.

«Лишь бы не скомандовал отступление!» – подумал Эйрих с беспокойством.

Но квестор не подкачал и лично повел резерв для поддержки так неудачно начавшегося штурма.

Эйрих не спешил с сигналом, видя, что обстановка пока что складывается в его пользу: римских штурмовиков удается сдерживать, поэтому выгоднее дождаться полного вовлечения резерва в бой.

Римляне сопротивлялись, пытаясь восстановить формацию и оттеснить готов за остатки ограды. Их воинские качества были на высоте, и Эйрих не сомневался, что его воины после такой неожиданности, как катящиеся со склона камни, пали духом и позволили бы себя убить. Но расклад боя был крайне невыгодным для легионеров, что обусловлено очень нехорошей диспозицией, вынудившей квестора бросить в бой резерв. Бросать резерв в бой – это один из самых худших сценариев, когда речь идет о начальной фазе битвы.

Сам Эйрих в прошлой своей жизни небезосновательно считал, что если обстоятельства обрекают тебя вводить резерв в самом начале схватки – это значит, что противник уже переиграл тебя или ты сам оказался недостаточно компетентен, чтобы вести своих людей в бой.

«Но чего ждать от обычного квестора?» – подумал Эйрих, пуская стрелу в скопление лучников.

В ответ ему летели стрелы, но он вовремя укрывался за удерживаемой Альвомиром дверью, обогатившейся уже на добрый десяток стрел. Эйрих отметил, что стрелы имеют трехгранные наконечники[52]. Сложное изделие, причины изготовления которого Эйриху не совсем понятны. Сам он, осознавая необходимость борьбы с бронированными противниками, использовал шиловидные наконечники, которые его полностью устраивают. Правда, шиловидные часто ломаются, потому что готы делают их как-то неправильно…

Мастерство стрельбы из лука у римлян было слабенькое, где-то на уровне Эрелиевы, которая только на пути становления лучника. Или у них такое считается достойным уровнем, или это какие-то плохие лучники.

Размен стрелами не увлекал, потому что противник слишком сильно уступал Эйриху в мастерстве. Он положил шестерых, прежде чем резерв квестора завяз в бою. Встав за импровизированный щит, Эйрих снял рог и подал протяжный сигнал.

Вновь выходя из-за укрытия, он по касательной поймал стрелу, сильно дернувшую кольчугу. Болезненно, но несмертельно.

– Псиная порода… – озлобленно процедил он и вернулся обратно за дверь.

Альвомир имел отрешенный взгляд, и было непонятно, о чем он думает и думает ли вообще.

«Наверное, мечтает о вечере, когда ему дадут еду и можно будет поспать до самого утра», – предположил Эйрих, обходя гиганта, чтобы выскочить с другой стороны.

Впрочем, необходимости продолжать перестрелку с лучниками уже не было. Ниман Наус показался из леса во главе припрятанного до поры до времени отряда. Прием был банальным, избитым и неоднократно провернутым Эйрихом в прошлой жизни, но он почему-то почти всегда срабатывает.

Вероятно, квестор рассматривал такой вариант развития событий, но отбросил его как маловероятный. Ожидающий своего часа резерв делает такой банальный прием напрочь неэффективным. Но квестор Тулий Гамала недооценил или, наоборот, переоценил Эйриха, поэтому сейчас римляне получат удар в тыл, хотя перед этим умрут лучники.

– Альвомир, пора, – произнес Эйрих.

Здоровяк отпустил импровизированный щит, водрузил себе на голову тяжелый шлем со сплошной кольчужной сеткой, после чего вооружился своим топором и пошел в решительную атаку.

Эйрих, оставшийся без абсолютной защиты, которая побежала убивать все, что не имеет на плече белой ленты, активно задвигался, непрерывно наблюдая за лучниками, которые в запале боя продолжали слать стрелы, но еще не видели угрозу, вышедшую из чащи.

Выпустив еще три стрелы и едва не словив одну, он поместил лук в саадак, подхватил свой щит и извлек топор из поясной петли. Время вступить в рубку, потому что это хорошо для репутации славного воина.

К моменту, когда Эйрих преодолел ограду и вступил в кровавую зарубу, воины отряда Науса уже начали истреблять лучников, ошеломленных ударом с тыла.

Выбрав наиболее безопасного римлянина, Эйрих нанес удар в самый неурочный момент и поразил правую ногу жертвы. Это привело к тому, что уже сражающийся против римлянина Аравиг, раненный в прошлом сражении в левую руку, воспользовался моментом и разрубил своему врагу шею. После извлечения топора из шеи брызнула короткая струйка крови. Аравиг благодарно кивнул Эйриху и кинулся поддерживать сотоварищей.

Римляне грамотно давили во фронт, чтобы расколоть формацию готов, но теперь это имело мало смысла…

Эйрих еще поучаствовал в схватке, попытавшись достать ближайшего для себя римлянина, размахивающего спатой, но финальный удар от воинов Науса поставил точку в противостоянии.

Когда тебя рубят спереди, а потом еще и сзади, очевидно, что дела твои плохи. Несколько групп римлян даже сумели прорваться, не сражаясь, а просто щемясь через толщу, но основная масса полегла под ударами топоров и копий.

Эйрих насчитал человек двадцать, которые сумели сбежать, но среди них не было Тулия Гамалы.

Готы добивали раненых противников и помогали раненым соратникам, а Эйрих искал среди выживших врагов их командира.

– Стоять! – крикнул он, придержав замах топора. – Этого берем живьем.

– Но зачем? – недоуменно спросил Хродсгер, обычный воин, бившийся в отряде Науса. Черноволосый, с простым безбородым лицом, искренне недоумевающим в этот момент. На вид ему зим восемнадцать-двадцать, не больше.

– Потому что это их командир, – ответил ему Эйрих. – Будет неудобно, если мы прикончим его просто так, не выяснив всех сведений. Окажите ему помощь, потащим с обозом домой.

Римский квестор молча смотрел на беседующих готов. Он проиграл, потому что мальчик оказался хитрее. Рядом лежит сломанный меч. Значит, он встретился с Альвомиром. Судя по изгибу правой руки, она тоже сломана: гигант обделен умом, но его дурь компенсирует все.

Квестор молчал, потому что говорить было нечего – все и так ясно, как и говорил Эйрих ранее.

– Сделаем, Эйрих, – кивнул Хродсгер, опуская топор.

Эйрих прошел к Ниману Наусу, весело переругивающемуся с Хумулом.

– А ты, тварь, сомневался, да? – весело оскалившись, Наус гладил свою вспотевшую лысину. – Небось, коленочки затряслись, а?

На лице его свежий неглубокий порез, проходящий через левую щеку, а все лицо в крови, своей и чужой. Схватка была жаркой.

– А кто бы не засомневался, сучий ты потрох? – вопросил Хумул. – Эйрих – этот с конем, уедет так, что потом поминай как звали, а у меня недобитки одни, волчья сыть, ну и рабы еще!

– О, Эйрих! – увидел нового человека Наус. – Ну, тут я тебе скажу! Будь ты постарше, я бы тебя вождем избрал!

– Да, об этом точно надо сложить песню! – поддержал Атавульф, переживший схватку с римлянами. – Есть у кого-нибудь знакомые лидарейсы?

Лидарейсы – это певцы, как правило, странствующие из деревни в деревню, но иногда оседающие в особо крупных поселениях. Эйрих неоднократно слышал о них, но они никогда еще не посещали их деревню без имени.

Теперь-то к ним точно позовут лидарейса, ведь победа пятидесяти готов, половина из которых являлась недобитками, против сотни римских легионеров – это достойная песни история. А еще Эйрих собирался заставить Виссариона записать все подробности в хроники. Ну и самому тоже оставить подробное описание на пергаменте.

В прошлой жизни он не очень подробно делился сведениями о своей жизни, потому что не до конца доверял китайским летописцам, но такого же нельзя сказать о его родных братьях… Тот же Хасар, младший брат Темучжина, когда выпивал в дозволенный день и в дозволенный раз, собирал вокруг себя всех летописцев и начинал вещать о его важной роли в становлении Чингисхана. Ему никто не верил, хотя часть рассказываемого все же была истинной. Но вся изюминка была в том, что ему никто не верил, потому что Хасар был известным на всю державу хвастуном…

Но сегодняшний день был знаменателен не только блестящей победой. Еще они потеряли семнадцать воинов убитыми, почти всех из раненых в прошлом бою, а вдобавок получили еще девятерых новых раненых… Некоторые из раненых не переживут сегодняшней ночи, а кто-то умрет спустя несколько дней, так всегда бывает.

Эйриху не хотелось наблюдать за тем, как освобождают от брони, оружия и ценностей убитых легионеров, поэтому он пошел в лагерь, в котором они теперь просто вынуждены задержаться минимум на несколько дней, а потом уходить, чтобы уйти от возможной римской погони. Кто-то умрет в пути, но тут уж ничего не поделать. Вторую схватку с римлянами они точно не переживут.

– Эйрих! Эйрих! Эйрих! – внезапно заголосили окружающие воины.

– Скажи речь, Эйрих! – призвал его Хумул. – Давай-давай!

Сам Эйрих не ожидал ничего подобного, но не растерялся и быстро забрался на ближайшую телегу.

На шум из-за остатков ограды вышел Альвомир, покрытый свежей кровью. Топор его был безнадежно испорчен, потому что на нем были глубокие зарубины, оставшиеся вследствие того, что римляне пытались блокировать молниеносные и мощные удары Альвомира своим оружием. Вероятно, нескольких трофейных мечей они лишились…

– Кхм-кхм, – откашлялся Эйрих, прочищая горло и собираясь с мыслями. – Сегодня была славная битва, показавшая, что ежели биться с умением, то никакие хваленые легионеры нам нипочем! А теперь главное…

Далее он сообщил во всеуслышание, что раз у них нет тут дружинников, кроме самого Эйриха и Нимана Науса, то дележка добычи будет идти по новому правилу: 3/5 достанется всем воинам, 1/5 – Эйриху, как отцу победы, а 1/5 достанется вождю – Зевте.

Наусу такой расклад не понравился, но Эйрих это предвидел, поэтому даровал ему из своей доли пять хороших кольчуг и пять мечей. Хумулу и остальным отметившимся воинам досталось по мечу и римской кольчуге, тоже из личных трофеев Эйриха. Новая система распределения добычи должна быть внедрена, причем сам Эйрих даже не сомневался, что такой оборот дел придется по нраву Зевте, которому станет даже необязательно лично вести отряды в набеги, чтобы не оставаться внакладе.

Простым воинам, которые и так были в предвкушении богатой добычи с убитых римлян, новость о том, что им на всех достанется 3/5 добычи, что есть нешуточный аттракцион невероятной щедрости, возликовали и призвали Эйриха отпраздновать победу с алкоголем. Но Эйрих это безобразие пресек, решив, что надо есть мясо, пока не остыло.

– На время похода запрещено пить алкоголь! – воскликнул он. – Дома – сколько хотите!

– Это почему? Это как? С какого рожна такое? Мы воевали!!! – начался многоголосый протест.

– Римляне слишком близко! – ответил Эйрих. – Пьяный воин – это не воин, а добыча! Воин во время похода должен быть собран и готов ко всему. Пьяный воин не может быть собранным! Не может быть готовым ко всему! Праздновать нужно в безопасности, дома, когда вокруг все свои, а не лесная чаща, кишащая римскими легионерами!

Тут он дал небольшую промашку, потому что по лицам воинов промелькнула мрачная тень. Каждый вспомнил, что именно дома римляне вырезали дружины и вождей всех окрестных деревень.

– Эйрих говорит дело! – заявил Наус. – Мужи, не пристало нам напиваться посреди чужой земли! Римляне действительно вокруг!

Мальчик благодарно кивнул дружиннику.

«Слушайте, юноши, старика, которого юношей слушали старики…» – вспомнилась Эйриху неуместная цитата авторства принцепса Октавиана Августа.

– Раз ты там уже стоишь! – решил сменить тему Хумул. – Когда следующий поход?

– Давай сначала с этого вернемся! – ответил ему Эйрих, чем вызвал одобрительные смешки окружающих воинов. – Все подойдите завтра с утра ко мне поочередно, я запишу имена ваши и подвиги, чтобы не забыть, когда настанет время для нового похода, собрать вас всех!

– Да!!! Да! Да! Да! – воскликнули воины. – Эйрих! Эйрих! Славный воин! Эйрих! Эйрих!

Посчитав, что на сегодня достаточно речей, Эйрих спустился с телеги и пошел к своему шатру. Надо привести в порядок экипировку с оружием, а также заняться подсчетом трофеев.

26 февраля 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Шли они тяжело. Людей отчаянно не хватало, чтобы управлять телегами и следить при этом за скотом с рабами. Пришлось привязать рабов к телегам, а скот закрепить в ведение Эйриха и четверых пеших воинов.

Это значило конкретно для Эйриха изнурительные дни, потому что за овцами нужен был глаз да глаз, особенно учитывая, что в лесах, через которые они проходили, водились волки. Семь овец они потеряли именно поэтому, а еще две просто пропали, когда измотанные погонщики на что-то отвлеклись.

И больше всех при виде родных хибар был счастлив именно Эйрих. Дни запутанного петляния по чужой территории, пересечения речушек и пряток по особо густым чащам теперь позади.

– А это еще что такое? – увидел он возле родного дома новое строение.

Со стороны деревни раздавалось мычание и блеяние. Из кустов вышел один из простых готских воинов.

– Никак сам Эйрих? – воскликнул он. – А мы уже и не надеялись!

Усатый, седой, зим пятьдесят… Эйрих видел его раньше, но это было давно.

– Ты – это все охранение деревни? – спросил он у воина. – Тебя как звать?

– Вихрадвин, – представился воин. – А другие в тайнике сидят, я просто навстречу вышел, чтобы узнать, кто таковы и с чем пожаловали.

Он посмотрел на телеги, груженные чем-то явно ценным и полезным, после чего под впечатлением покивал уважительно.

– Ладно, возвращайся на дозор, – сказал ему Эйрих, – а мы пойдем дальше. У нас за плечами две тяжелые битвы, мы устали и заслужили отдых.

– Не буду стоять у вас на пути, – заулыбался Вихрадвин. – Давайте, проходите!

– Постой, – придержал его Эйрих. – А скот откуда? Я слышу мычание коров и блеяние овец.

– А, скот… – Вихрадвин почесал затылок. – Дык с северо-востока приходили торговцы от гуннов.

– От гуннов? – удивился Эйрих.

– Да, скотом торговали, шерстью, – покивал Вихрадвин. – Сразу видно, что добрые люди: дешево все продавали, почти даром…

– Ладно, потом узнаю побольше, – решил Эйрих. – Спокойного дозора тебе, Вихрадвин.

Кочевники прислали купцов, продающих все дешево? Это только у неподозрительных готов может не вызвать никаких тревожных мыслей. Какие же мысли первыми пришли в голову Эйриха? Да это обыкновенная разведка через купцов. Он сам так делал сотни раз, отправляя надежных людей в разные уголки земель. Его купцы доходили даже до сердца земель Индии…

«Эх, жаль, что Индию тоже не успел, – с горьким сожалением подумал Эйрих. – Купцы говорили, что там земли плодороднее, а народ богаче, чем в десяти Хорезмах…»

Но он пресек скорбь о неосуществленных замыслах и делах, которые не доделал, после чего вернулся к гуннской проблеме.

Гунны проверяют новые земли готов, а это значит, что решение о захвате их земель уже почти принято. Не факт, что они совершат большой набег сразу же, как будет принято решение. Кочевники все делают размеренно, они почти никогда не спешат. Потому что земледельцы, как правило, не могут никуда деться со своих земель, а еще они знают, что в конце концов никто не сбежит. Они будут сгонять готов с насиженных земель столько раз, сколько потребуется. Убьют столько, сколько нужно для того, чтобы остатки пошли под руку их правящих родов.

Как знал Эйрих из очень ненадежных источников, когда-то был единый правитель гуннов, в давние времена, но сейчас вся власть сосредоточена в руках некоторого числа знатных родов. Они не делятся ни с кем, как именно устроена их иерархия власти, поэтому готы, всеми считающиеся сведущими по этому вопросу, не могут дать внятного ответа даже на простые вопросы. Например, они не могут ответить на вопрос, кто именно главный у гуннов.

Пока что у Эйриха есть три версии, которые предстоит проверить. Первая: самый главный у них некто Улдин. Это правитель тех гуннов, которые согнали остготов на другой берег Дуная. Это все со слов покойного Бреты. Вторая: самый главный у них некто Харатон. Но этот в паннонских делах лично не участвовал, правда, по сведениям от старейшины Торисмуда, считается аж царем гуннов. Но кочевья этого царя, кажется, где-то далеко на востоке, за морем. Третья: самый главный у них некто Донат. Ходят слухи, что он из римлян или некоего близкого к римлянам племени. Отец Григорий говорит, что это не помешало ему стать риксом, имеющим обширное влияние на остальных гуннов.

Это давало некоторую пищу для размышлений, которую Эйрих уже очень давно переваривает. И есть у него одна пока что приемлемая версия. Что на самом деле у гуннов три больших улуса, где правят три хана.

«Я ведь запланировал разделение своей державы между сыновьями и родичами, – подумал Эйрих. – Значит, здесь мог быть один большой великий хан, который сколотил огромную державу, которая была слишком обширной, чтобы ею мог единолично править какой-нибудь из его сынков. Но должен быть кто-то главный. Я возлагал надежду на Угэдэя, ибо в нем не было слабины Джучи и покладистости Чагатая…»

Ему оставалось только надеяться, что третий сын не подвел его и правил достойно, не растеряв мощь державы.

Вновь одернув себя, Эйрих вернулся к размышлению о гуннах и их правителях.

– Эйрих!!! – выбежала из родного дома Эрелиева.

Обняв сестру, Эйрих тепло улыбнулся.

– Сын! – вышла из дома сдержанно улыбающаяся мать. – Я рада, что ты наконец-то вернулся.

Видно, что кое-что все-таки изменилось дома. Тиудигото вновь на сносях, и скоро следует ожидать появления нового претендента на будущий отцовский престол.

– Рад видеть вас всех, – мягко отлепил от себя сестру Эйрих. – Я тут привез кое-что…

Глава двадцатая. Мало веры римским клятвам

26 февраля 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

В бражном доме, до сих пор имеющем легкий аромат дымка (скорее всего, больше воображаемый, нежели реальный), снова было людно. Никто не забыл бойню, учиненную римлянами, но бросать просторное помещение только потому, что здесь пролили много крови, расточительно и безответственно. Правда, следует сказать, что празднества тут проводились гораздо реже.

Сегодня тот день, когда праздник не провести просто нельзя. Богатые грузы, наиболее ценными из которых были кольчуги и римское оружие, здорово приподняли настроение Зевты, поэтому он решил учинить торжественную встречу Эйриха, сумевшего добиться большего, чем от него ожидали даже самые смелые предсказатели.

И молодой воин вошел в бражный дом, где увидел нечто совершенно неправильное.

– Как это понимать? – Эйрих уставился на Иоанна Феомаха, сидящего по правую руку от Зевты, крайне неодобрительным взглядом.

– А что тут понимать? – удивленно спросил отец. – Мы пришли к согласию с Иоанном, поэтому больше не держим друг на друга зла.

– Это враг, – вздохнул Эйрих. – И он должен сидеть в клетке, под замком.

– Согласие, – повторил Зевта. – Это мое решение.

Спорить было бесполезно, потому что если Зевта передумает после слов Эйриха, это публичный урон его чести как вождя.

Иоанн Феомах, комит священных конюшен, был крайне опасным человеком. Пусть воином он был посредственным, но он хитер, коварен и склонен к риску. И если ему покажется, что наивных варваров можно безопасно для себя переломить через колено еще раз…

– Потом обсудим это, – произнес Эйрих.

Феомах, как было видно по его глазам, понимал, о чем они говорят. Значит, готский язык он уже выучил. Интересно было узнать, откуда.

– Откуда он знает готский? – решил Эйрих спросить напрямую.

– Я научил, – ответил Валамир.

Старший брат почему-то стоял все это время за колонной, из-за которой вышел теперь с важным видом. Одет он был в синего цвета тунику, украшенную красным орнаментом и серебряными наклепками вокруг ворота. Красиво, дорого, богато. А еще на нем новые сапоги, готские, но очень недешевого вида, явно сделанные хорошим мастером. Валамир явно что-то для себя понял, поэтому одевался богато.

«Интересно, где он достал все это? – подумал Эйрих. – У отца выпросил? Или это отец уже возомнил себя всамделишным рейксом…»

– Зачем? – спросил Эйрих.

Снаружи через дверной проем, куда еще не поставили пострелянную и побитую дверь с виллы Самароса, заносили серебряные и бронзовые блюда с яствами. Кабанятина, редкая ныне оленина, запеченные куропатки, дунайская рыба…

– Затем, что этот римлянин показался мне полезным, – ответил Валамир. – Находить полезных римлян – это не только твое умение.

– И чем он может быть полезен? – поинтересовался Эйрих. – Устроит тебе еще один кровавый пир?

– Довольно, Эйрих, – прервал его Зевта. – Иоанн нам нужен. Он знает людей в Константинополе.

– Отец, то же самое он говорил Брете, – вздохнул Эйрих.

Иоанн опасен тем, что очень легко втирается в доверие к людям. Зевта ему уже доверяет. Но как к этому пришел Валамир? Это следовало прояснить. Потом.

– Садись за стол и выпей с нами, – указал на место слева от себя Зевта.

– Я еще одного римлянина привез, – сообщил Эйрих, перебравшись через лавку. – Целый квестор.

– Квестор? – заинтересовался Иоанн. – Какой провинции?

– Ахейя, – ответил Эйрих. – Тулий Веннон Гамала, по его словам, бывший центурион пятого легиона.

– «Македоника», – покивал Иоанн. – Хороший легион. А как к тебе попал этот квестор?

– Да ерунда, – махнул рукой Эйрих, не желая делиться подобным с подозрительным римлянином. Слишком уж заинтересовался Иоанн новостью о захвате соотечественника.

– Расскажи, сын, – потребовал Зевта.

Воины, скорее всего, прямо сейчас треплют всему свету о том, что именно с ними произошло и какую роль в этом сыграли римляне. Значит, разницы нет, и римлянин все узнает так или иначе.

– Я дал обещание своему рабу, что найду и уничтожу его бывшего хозяина, – заговорил Эйрих. – Мы захватили виллу, ограбили ее и покинули окрестности Афин. Но римляне не стали оставлять такое без последствий и бросили вслед за нами центурию из гарнизона муниципия. Правда, это вторая часть истории. Сначала мы столкнулись с разбойниками неизвестного роду и племени…

Он понимал, что они сами были не сильно лучше тех неизвестных, потому что занимались в землях римлян ровно тем же самым. Но это-то они, им можно. А всякие оборванцы, смеющие бросать им вызов, – это однозначно разбойники и воры.

– Разбили мы этот отряд, – продолжил Эйрих, видя в глазах слушателей живейший интерес, – но многие были ранены, поэтому я решил встать лагерем в ближайших холмах. Я предвидел, что теперь, когда мы вынуждены задержаться, есть риск прихода римлян, поэтому мы сразу начали готовиться к худшему…

Дальше он, полностью захватив внимание всех присутствующих в бражном доме, описал ход битвы против римлян, которые были сильнее и многочисленнее готов, но все равно проиграли.

– Пятая часть – твоя, отец, – закончил Эйрих свой не особо долгий рассказ. – Воинство было удовлетворено новым способом распределения добычи, пусть он и проводится не по заветам предков.

– Позже обсудим, – пообещал Зевта. – Значит, говоришь, сотня римлян была против вас?

– Лучников мы перебили полностью, никто не ушел, – покивал Эйрих. – Но некоторые легионеры все же сумели прорваться и сбежать. Мало, но сбежали. Потом я их поискал немного, но, видимо, бежали они быстрее, чем летела стрела…

По всему бражному дому зашуршали перешептывания: молодые девицы, накрывающие на столы, точно разнесут весть из первых уст, нарастив сверху небылиц от себя. Эйрих рассчитывал и на этих девиц в том числе: чем больше будут обсуждать его подвиги в деревне, тем ярче слава.

Это в прошлой жизни его власть произрастала из силы туменов, а также заведомо высокого положения его рода в степи. Тут же они, несмотря на уже достигнутое, никто и звать их никак. Власть надо будет добывать через славу, а славу можно получить только в бою.

«Воевать придется много», – подумал Эйрих.

– Эка невидаль – сто римлян, – пренебрежительно фыркнул Валамир. – Иоанн рассказывал, что против персов сражаются десятки тысяч римлян.

Братец за прошедшее время изрядно осмелел и обзавелся гонором. При этом ни в бою, ни умом он не блистал. Обычный завидующий мальчонка…

– Раз для тебя это просто, то сходи в набег, – предложил ему Эйрих. – Одолей римскую центурию, а уже потом говори, что видаль, а что невидаль.

Необходимо осечь зарвавшегося мальца, с чего-то возомнившего о себе слишком многое. Вообще, что-то такое в Валамире было всегда, но расцвело это только сейчас, когда сам Тенгри дал ему, явно незаслуженно, высокое положение и богатство.

– Хватит, – приказал Зевта, а затем посмотрел на Эйриха. – Ты молодец, сын. Вовремя привез брони и мечи. И другие товары тоже вовремя. Как раз гунны скоро привезут еще больше скота: не только обменяем его на золото, но еще и покажем, что у нас почти все воины бронные.

Это будет очень большой ошибкой – будить в кочевниках жадность. И действия Зевты приведут именно к этому. Сейчас, вероятно, гунны считают, что у нищих готов просто нечего брать кроме рабов, но когда они увидят то, что у них есть…

Алчность точно взыграет, и коневоды пересекут Дунай, чтобы истребить здесь всех. Надо уходить.

– Надо уходить, – произнес Эйрих решительно. – Ибо придут либо гунны, либо римляне.

– Знакомая история, – вновь непрошено вступил в беседу Валамир.

– А не кажется ли тебе, брат мой, – посмотрел на него Эйрих, – что ты слишком много говоришь?

– Эйрих, – Зевта нахмурился, – негоже ссориться с родной кровью.

Сейчас Эйрих жалел, что не позволил давно мертвому Дикинею сделать его грязное дело хотя бы наполовину. Глядишь, Валамир сейчас держал бы язык за зубами. Или лежал в овраге, в том самом, где они закопали Дикинея.

– Валамир, брат мой, – сдержанно улыбнулся Эйрих, – прости меня за грубость, но будь добр впредь не лезть в разговор взрослых мужей.

– Эйрих прав, – поддержал его отец, вдруг вспомнивший, что Эйрих – это взрослый мужчина, а Валамир – это сопляк, которому еще незачем давать слово. – Помолчи, Валамир.

Непоследовательность действий отца толсто намекала на то, что он уже изрядно перебрал, что также было видно по красному лицу и медленно двигающимся глазам, хмельно и лениво оглядывающим пространство вокруг.

– Хорошо отец, – поклонился Валамир и отошел за колонну.

Одна из обслуживающих стол женщин, Ильда, вдова Дикинея, неопределенно хмыкнула, взглянув на Иоанна. Римлянин потупил взор.

Слышал Эйрих, что Ильда повадилась ходить к яме римлянина и, как говорил Виссарион, испражнялась на него по малой нужде прямо через решетку. Она не забыла, как он пользовал ее за, как позже выяснилось, копейки. И почему-то всем деревенским бабам было важно не то, что Ильду за деньги пользовал римлянин, а то, что за маленькие деньги. Неизвестно, сколько раз Ильда ходила к яме, но, как полагал Эйрих, каждую монетку она окупила.

«И окропила, ха-ха-ха!» – Эйрих с трудом не позволил смеху вырваться наружу.

Вдова поставила на стол перед вождем самую жирную куропатку.

– Ильда! – позвал Эйрих. – Подойди ко мне.

Женщина повиновалась.

– Это тебе подарок из дальних странствий, – вытащил Эйрих из кошелька два серебряных кольца без камней.

Ильда сильно удивилась, но дар приняла, после чего поклонилась в пояс.

– Ступай, – отпустил ее Эйрих.

Иоанн Феомах смотрел на происходящее со смешанными чувствами. Он ведь прекрасно понял, за что именно Ильда получила этот дар…

– Мы уже не раз слышали от тебя, что надо уходить в Италию, – произнес Зевта, решивший, что неловкая пауза затянулась. – Но мы не можем.

– Почему? – спросил Эйрих, уже догадываясь, что за ответ получит.

– Иоанн обещал мне связь с римским императором, – ответил Зевта.

– Брехня, – вздохнул Эйрих. – Он солгал тебе.

– Почему? – удивленно спросил Зевта, после чего перевел взгляд на напрягшегося Феомаха.

– Потому что, как я узнал, императора ничего особо не интересует, – пояснил Эйрих. – Он сидит в Большом дворце, смотрит постановки и даже не осведомляется о том, что происходит в его державе. Всем там заправляет консул Флавий Антемий…

Эйрих оторвал кусочек от сочной куропатки и закинул его себе в рот.

– Но этот самый консул отправил к нам Иоанна Феомаха, – продолжил он, прожевав мясо, – чтобы несчастный комит силами одной центурии сделал работу, на которую потребовалось бы несколько легионов. И он сделал. Только вот живым его обратно никто не ждет.

Феомах побледнел еще сильнее.

– Так что он едва ли может быть чем-то полезен нам… – Эйрих с разочарованным выражением лица медленно покачал головой. – Я бы прирезал его, чтобы проблем не создавал… Но это я…

– Он говорит правду? – спросил Зевта у Иоанна.

Эйрих говорил правду. Ту правду, которую сумел собрать на улицах Афин. Феомаха в Афинах знали и помнили. Никто не мог сказать ничего хорошего об этом скользком уже, который, как болтают, навещал римскую императрицу за спиной императора.

Правда, когда комит оказался в деле, он быстро показал, что его умения заслуживают куда лучшего применения. Все-таки Эйрих не мог не признать, что это было блестяще – отравить и перерезать весь цвет окрестного воинства готов. Пусть не всех, ведь много кто решил не ехать к Брете, но многих. Даже если бы Феомах погиб вместе со своим войском, это все равно считалось бы большим успехом при императорском дворе. В общем-то, считается, потому что готы были вынуждены сократить количество набегов, то есть сколько-то месяцев спокойствия Феомах выиграл.

– Это не совсем правда… – заговорил римлянин.

– Хочешь сказать, что я лгу? – недобро усмехнулся Эйрих. – Альвомир, мальчик мой! Подойди-ка сюда!

Слабоумный гигант, сидящий среди воинов, вдруг вскочил с лавки и встал столбом, не прекращая при этом грызть окорок кабана.

– Стой, Эйрих! – придержал сына Зевта. – Не горячись! Он не хотел тебя оскорбить!

Эйрих с неодобрением покачал головой.

– Альвомир, садись, продолжай кушать! – крикнул он своему чемпиону. – Кушай хорошо и тщательно жуй мясо!

Гигант заулыбался Эйриху и помахал ему сочащимся жиром окороком. Жир обрызгал воина, сидящего справа от него, но воин счел молча стерпеть, не позволяя даже мимике выдать хоть какое-то недовольство.

– Вот молодец ты мой! – умиленно улыбнулся Эйрих в ответ. – Эй, вы, двое, а ну живо подвинулись! Ему ведь не хватает места!

Два воина, невольно сдвинувшиеся на освободившееся пространство лавки, резко дернулись и освободили пространство для Альвомира, причем с большим запасом. Гигант сел и, по-видимому, забыл обо всем, кроме еды. Даже об окороке в левой руке: он увидел жареного сома и подвинул римскую серебряную тарелку поближе к себе.

Об Альвомире болтают всякое, но Эйрих доподлинно знал, что большая часть этой болтовни – ложь. Без указа от человека, которому доверяет Альвомир, этот гигант и мухи не обидит. Ненависть, злоба, что-то личное к людям – это не об Альвомире. Он живет в своем мире, где есть безусловно хороший – Эйрих, а есть плохие люди, которых надо побить топором – те, на кого укажет безусловно хороший Эйрих. Нет, гигант может злиться, но вся ярость довольно быстро сходит на нет, обычно прямо вместе с объектом для ненависти. И вновь Альвомир погружается в собственный добрый мир, где тепло, много еды и есть Эйрих, который точно не даст его в обиду.

«Счастливый человек…» – подумал Эйрих.

– Я приношу свои извинения за произнесенные слова, – покладисто поклонился Феомах. – Я еще недостаточно хорошо владею готским…

– Тогда говори на латыни, – процедил Эйрих на латыни. – Ты хочешь сказать, что я сказал неправду? О-о-очень аккуратно выбирай слова для ответа.

Иоанн прикрыл рот и начал лихорадочно соображать. Он уже успел узнать, что у готов очень легко получить вызов на поединок. Некоторым достаточно и косого взгляда…

– Я хотел сказать, что ты не знаешь всей правды, – заговорил римлянин на родном языке. – Меня не посылали на смерть. Флавий Антемий наказал мне, чтобы я вернулся и доложил об успехе или провале.

– Малозначительно и маловолнительно, – вздохнул Эйрих. – Никак не тянет на всю правду. Что-то подсказывает, что ты это придумал только что.

– Христом клянусь! – перекрестился Иоанн.

– Мало веры римским клятвам, – произнес Эйрих на латыни, а затем перешел на готский. – Вы и мать родную в рабство продадите, если речь пойдет о собственной шкуре. Отец, доверять римлянам нельзя. Вот этот, он предаст тебя сразу, как только окажется за стенами Константинополя.

Оторвав ножку куропатки, он начал сгрызать с нее жирное мясо.

– Они видят в нас только угрозу, – продолжил Эйрих, расправившись с ножкой. – Варваров. Потому что между нами слишком много зла.

– Ты солгал мне, Иоанн? – спросил Зевта совершенно иным тоном.

– Я не лгал! – воскликнул римлянин. – Я и правда могу наладить связь с очень знатными людьми в Константинополе! У вас ведь есть золото, так? Я могу наладить покупку железа, оружия и броней! Вам ведь нужно все это?

– Не то чтобы сильно… – произнес Эйрих.

– Я думал, что у нас согласие, Иоанн… – разочарованно произнес Зевта. – А ты, оказывается, все это время говорил как римлянин…

Зевта искренне расстроился. Готы не привыкли к такому ведению дел. У готов все просто и понятно: мужчина, если он достоин держать топор и щит, должен отвечать за свои слова и не ронять их напрасно. В этом их коренное отличие от римлян.

Аларих, каким бы хитромудрым готом ни был, тоже ведь пытался договориться, надеялся на взаимную честность, на права федератов и немного земли…

– И опять ты прав, Эйрих, – произнес Зевта. – Как ты настолько глубоко проникаешь в суть людей?

– Книги, отец, – ответил мальчик. – Их пишут те, кто умнее всех в этом зале. И иногда мне кажется, умнее всех вместе взятых. Я хорошо узнал римлян по книгам, поэтому для меня не секрет, что движет нашим Иоанном. Он хочет в Константинополь. На коне, с золотом, серебром и радостными вестями о том, что готы потеряли много воинов, что готы теперь не побеспокоят рубежи империи еще несколько месяцев…

Не прибудь Эйрих так вовремя, не взялся бы даже размышлять на тему, как далеко это все могло зайти…

– Но не будем об этом, – решил он. – Как идет объединение деревень?

Это один из важнейших вопросов, потому что Эйрих знал: чем больше соберет деревень Зевта, тем больше воинов будет в их большом походе на Италию.

– Пришлось убить или ранить еще двадцать славных воинов, но зато теперь под моей рукой тридцать шесть деревень, – сообщил Зевта с нотками самодовольства. – Если посчитать, то это примерно шестнадцать тысяч человек. Наш ульс… тьфу… улус самый большой. Это сильно меньше, чем у Алариха, но больше, чем у остальных остготов. Кое-где воины сохранили лошадей, поэтому у нас теперь есть кавалерия. Можно было и пойти на запад, но еще слишком рано…

– Надо идти, пока есть шанс, – произнес Эйрих. – Кто вообще может знать наперед, что произойдет следующей весной? Будет ли вообще для нас весна?

– Надо выждать, – стоял на своем Зевта. – Хотя бы пару лет, чтобы нагулять жирок для долгого похода.

– Гунны уже присылают купцов, – сообщил Эйрих.

Зевта не понял. А вот Иоанн что-то понял. Видимо, знает, как действуют гунны. Но откуда?

– Иоанн, – произнес Эйрих. – Как действуют гунны, прежде чем начать вторжение?

Римлянин увидел в этом отличный шанс оказаться полезным:

– Сначала они присылают разведку, чтобы все разузнать. Где и какие деревни, сколько воинов в деревнях, как далеки деревни друг от друга, какие отношения между правителями и прочее.

– Разведчики? – переспросил Зевта.

– Да, обычно это купцы, – кивнул Иоанн. – Купцы ведь неподозрительны.

Зевта посмурнел. Теперь он все понял.

– Почему ты молчал раньше? – спросил вождь.

– Я не думал даже, то есть не знал, что все эти купцы от гуннов, – начал оправдываться Иоанн. – На лицо я ведь их не отличу…

– Скоро гунны будут точно знать, что у нас тут и почем, – вздохнул Эйрих. – Надо либо уходить очень скоро, либо принимать бой.

Вождь крепко задумался. Весь хмель из его взгляда выветрился моментально, потому что нет ничего более отрезвляющего, как внезапный страх от осознания гибельности своего положения.

– Теперь, когда об этом знают все в бражном доме… – тихо прошептал Зевта. – Мы не можем просто бежать. Это урон чести.

Вот это готское представление о чести, напрямую идущее из древности, когда они поклонялись старым богам и еще не отринули их в пользу Христа, было не до конца понятно Эйриху. Двойственность его даже раздражала, потому что напоказ все готы правоверные христиане, а как что-то случилось…

– Честь – это для живых, – произнес Эйрих. – У мертвых же чести нет. Совсем как у римлян.

– Грехи Миджунгардса[53]… – с отчаяньем прошептал Зевта. – Почему сейчас?

Отец редко ругался и еще реже поминал старую веру. Он действительно понял, что все серьезно и гунны практически на пороге. Эйрих подозревал, что Зевта надеялся на то, что их оставили в покое и можно спокойно пожить хоть сколько-нибудь. Увы.

– Потому что такова жизнь, – пожал плечами Эйрих. – Так что мы делаем?

28 февраля 408 года нашей эры, бывшая римская провинция Дакия

Улдин сидел на седле и с безразличным взглядом наблюдал за тем, как танцуют римские девицы. Они уже слегка постарели, а сегодня еще и ослабли, так как он заставил их танцевать весь день. Нужны новые, молодые и полные сил. Но римлянки ему уже поднадоели…

«Крепкие бабы есть у готов», – подумал Улдин с предвкушением.

И предвкушение его было не на пустом месте, потому что сегодня пришли вести от его сына Руа, ходившего с купцами на юг, за реку.

Предатели из готов устроились хорошо и начали обрастать жирком… Они поставили множество деревень, которые можно всласть пограбить и спалить. Не то чтобы это было необходимо, но очень хотелось, поэтому должно быть сделано.

«Засиделись, – подумал Улдин. – А степь тут хорошая…»

Невольно он вспомнил о степях, откуда был родом. Сухие травы, терпкий запах… Тряхнув головой, Улдин поднял руку в останавливающем жесте.

– Принесите мне вина, надоело, – процедил он сквозь зубы.

В юрту вошли Октар и Мундук. Эти двое с детства были чуть ли не на ножах, но за последние несколько лет необычайно сдружились. Видимо, решили «дружить» против Руа, третьего брата.

«Не понимают, дурни, что их по отдельности перебьют как щенят, и ладно бы какие-то римляне или другие чужаки… – подумал Улдин с горечью. – Свои же перебьют, почуяв, что братья порознь…»

Сам он тоже имел не лучшие отношения с братом Харатоном, а старший брат Калла вообще умер, потому что они «дружили» против него. И прямо на глазах Улдина история повторяется вновь.

– Где пропадали? – недовольно спросил Улдин. – Ваш брат донес до меня сведения, что у готов отлично идут дела. Пора бы уже взять их за волосы и вспороть им поганые предательские глотки…

Глава двадцать первая. Старейшины и народ готов

28 февраля 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Повальная пьянка все же состоялась. Несмотря на то что Зевта полностью осознал грозящую беду, отменить празднование возвращения сына он не мог. Поэтому брага потекла рекой, и почти вся деревня пила непрерывно, позавчера, вчера и сегодня.

Эйрих же в пьянке не участвовал, потому что строго придерживался собственных принципов, обретенных еще в прошлой жизни. Веских причин менять их у него не было, потому что его отношение к алкоголю никак не изменилось: будь Брета менее подвержен пьянству, не умер бы от рук вероломных римлян.

– Приготовь коня к прогулке, Виссарион, – приказал Эйрих.

Он проснулся час назад, умылся, позавтракал и начал готовиться к конной прогулке, чтобы Инцитат не застаивался подолгу. Хороший конь требовал хорошего обращения.

Сегодня, возможно, будет последняя поездка без стремян, потому что деревенский кузнец Смида должен уже закончить работу.

«Странный у Смиды[54], конечно, был отец…» – подумал Эйрих.

Видимо, еще при рождении сына Гадраск был уверен, что ребенок обязательно станет кузнецом, а не выберет стезю воина.

«Смиде шуточка отца, как я понимаю, понравилась, – мысленно усмехнулся Эйрих, выйдя из дома. – Непонятно только, как к этому относится Айзасмида[55]…»

Айзасмида – это сын Смиды, помогающий отцу в кузнице. Предполагалось, что мальчик, который на год младше Эйриха, поедет в соседнюю деревню, где будет учиться у Мульды Хайхса[56]. Через пару лет или около того, Эйрих не интересовался специально, но в деревне сложно не узнавать всякие подробности из жизни соседей.

Правда, так получилось, что они собираются спешно убираться из этих земель, как в старые и не очень добрые времена, поэтому обучение мальца будет отложено на неопределенный срок, и с бронзой Айзасмида работать не будет…

Вскочив на коня, Эйрих поехал прочь из деревни. Надо проверить ближние рубежи деревни, попрактиковаться в конной стрельбе, а также поразмыслить над происходящим и о путях отхода из Паннонии.

Защита деревни обеспечивалась пятью десятками воинов, постоянно находящимися при оружии и посменно занимающими позиции в дозорах. Любой противник будет обнаружен заранее, чтобы деревня успела собрать достаточно воинов для отражения атаки.

Естественно, против гуннов это не поможет, потому что когда гунны идут на тебя в набег, мало будет даже тысячи воинов.

У их деревни сейчас триста сорок воинов, причем большая часть из них годится только для набегов. При населении в тысячу семьсот тридцать человек можно сказать, что они выставляют неплохое количество воинов. На самом деле триста сорок – это их предел. Дальше только старики и дети. И вообще, если эти триста сорок будут убиты, их деревне конец: женщин, детей и стариков больше никто не защитит. Помочь может полное объединение их союза деревень в единую державу. Только вот как это осуществить? Как заставить старейшин отдать всю свою власть единственному вождю?

«А надо ли им отдавать свою власть?» – подумал Эйрих.

Римский Сенат – это работоспособная структура. Если верить Марцеллину, а не верить ему сложно, именно благодаря правильным действиям Сената удалось добиться расцвета Римской республики, что позволило завоевать огромные пространства и добиться такого расцвета, что все остальные державы могут только завидовать.

Иронично, что земельные приобретения империи были незначительны и меркли на фоне того, чего добился Сенат.

Октавиан Август, несмотря на всю неординарность личности, очень быстро отказался от завоевания германских земель за Рейном, потому что боялся признать собственную ошибку, а никто из придворных лизоблюдов не посмел даже напоминать ему об этом. В «О своей жизни» принцепс не написал ничего о Германии, потому что война против германцев происходила позднее, но, исходя из прочитанного, Эйрих сделал вывод, что Октавиан действовал только там, где уже когда-то начали и оставили задел предки. Мог ли Октавиан Август, словно цензор Марк Порций Катон, каждое заседание Сената заканчивать словами «Германцы должны быть уничтожены»?[57]

Принцепс не имеет права рисковать. Серия поражений, и будь уверен, что в Риме скоро появится новый принцепс. Даже такой всеми признанный правитель, как Август, был вынужден прислушиваться ко мнению окружающих и иметь ауру вечно успешного и непобедимого принцепса. А как легче всего оставаться непобедимым?

«Если ты больше не воюешь, тебя нельзя победить», – подумал Эйрих.

И, если верить Марцеллину, Октавиан Август перестал рисковать ровно после сокрушительного разгрома в Тевтобургском лесу. Раньше он не знал таких поражений, поэтому действовал смело и решительно, а стоило разок, пусть и по-крупному, проиграть…

Аммиан Марцеллин не делал таких выводов о принцепсе, но такие выводы сделал Эйрих и сопоставил их с личным опытом. Он проигрывал, такое бывало, но никогда не случалось, чтобы его разбивали наголову, полностью пресекая завоевательный поход.

«И я даже не могу понять чувств принцепса, пережившего такой удар, – вдруг осознал Эйрих, сворачивая налево по проселочной дороге. – Я никогда не проигрывал настолько ужасно».

Но также он помнил, что даже незначительные и ни на что не влияющие поражения вызывали активные пересуды среди монголов. И в этом вся проблема единовластия. Принцепс, император, вождь, диктатор или деспот – они не могут ни с кем разделить ответственность за неудачу.

Пусть формально у Августа был Сенат, но даже последняя собака в Риме знала, что Сенат почти ничего не решает и эти сволочи лишь зря просиживают белоснежные тоги.

«Но как сделать так, чтобы почести победы доставались исключительно принцепсу, а презрение поражений разделялось с Сенатом?» – задался вопросом Эйрих.

Он чувствовал, что это возможно и даже нужно. Принцепс или император может испугаться, а вот Сенат не испугается. Сколько бы ни наносилось республике поражений, сколько бы раз ее ни ставили на грань погибели, она всегда вставала с колен и давала сдачи. А императоры… Императоры не переживали даже нескольких поражений. Как только становилось ясно, что император ослабел, его тут же травили или резали, после чего ставили на его место удобного и всех устраивающего человека.

Жалкое зрелище, которое видит перед собой Эйрих, – это прямое следствие слабости императоров. Да, империи еще сильны, но вечно это продолжаться не может. Аларих уже столько лет орудует в сердце Западной империи, а римляне ничего с этим не могут поделать. Это позор и предтеча краха империи.

В прошлой жизни Эйрих бы такого ни за что не допустил. Но прошлая жизнь больше не вернется, поэтому ему следует думать о будущем.

«Создать подобие Сената из старейшин готских племен? – размышлял Эйрих, поглядывая по сторонам. – В этом точно что-то есть, но…»

Но затем он понял, что сохранение власти старейшин противоречит его долгосрочным планам.

«Хоть здесь и сейчас мы выиграем от чего-то подобного, но тогда придется терпеть все это старичье, считающее, что они-то лучше знают, куда нам идти дальше», – подумал Эйрих, и ему не понравилась эта перспектива.

Да, римская система власти позволила им переносить тяжелейшие поражения, но при этом такие поражения были бы просто невозможны, если бы держава была в крепких руках достойного правителя.

«А ведь они сами изгнали царей, – припомнил Эйрих первые главы «Деяний» Марцеллина. – Причем Сенат тогда уже существовал, но царь мог прислушиваться к нему или не прислушиваться. То же самое, что и нынешний Сенат…»

Риск изгнания царя тем или иным образом пугал Эйриха. Это выглядело неправильно и противоестественно, когда старики принимают решение и правитель вынужден бежать.

Луций Тарквиний Гордый три раза пытался вернуть себе власть, но все три раза потерпел неудачу. Добровольно отказаться от власти невозможно, поэтому Эйрих прекрасно понимал, что двигало Тарквинием.

И ведь последнего царя изгнали не за поражения – Тарквиний постоянно побеждал. Его изгнали за тиранию и за то, что он не сумел удержать сына от бесчинств. Слишком уж грубо он крепил свою власть. Настолько грубо, что патрициям Рима стало невмоготу, и они выбросили неудобного царя на улицу…

«Прошлое нам дано, чтобы извлекать из него уроки, – подумал Эйрих, от размышлений своих настроившийся на философский лад. – Как сделать так, чтобы получить власть над всем племенем свободолюбивых остготов? Можно учредить совет старейшин на римский манер. Но как сделать так, чтобы этот совет старейшин потом не вытолкнул меня прочь?»

То, что они сейчас объединили племена, это не по-настоящему. Да, деревни подчиняются Зевте, но стоит начаться череде неудач, как деревни просто отколются от их союза, ведь отказаться от вождя можно в любой момент. Единственное, вождь может собрать верную дружину и объяснить старейшинам, насколько именно они были неправы, но силой оружия надолго никого удержать не получится.

«Нужно что-то вроде империя[58], принимаемого и признаваемого всеми готами, – дошел до интересной мысли Эйрих. – Нужно разработать государственные правила, которым будут следовать все. Кроме меня».

И для этого прекрасно подходила должность диктатора. Пусть Сенат занимается жизнью племени в мирное время, которое может не наступить никогда, а вот в военное время у Эйриха, который уже видел себя в должности диктатора, будет абсолютная власть.

Власть можно получить и иначе, но повторять участь римлян ему не хотелось, поэтому он решил, что Сенату готского народа быть. Оставалось только решить, как уговорить отца…

Окрыленный перспективами и уже почти посчитавший, что нашел рабочий рецепт обретения легитимной власти над всем племенем готов, Эйрих ускакал проверять посты.

1 марта 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

В бражном доме сидело пятеро, в тишине и мрачной атмосфере полутьмы. Вождь Зевта, старейшина Торисмуд, отец Григорий, Эйрих и Иоанн Феомах, которого позвал Зевта. Эйрих не хотел, чтобы римлянин присутствовал при столь важной беседе, но отец настоял.

Похмелье после продолжительного праздника – это всегда тяжело. А слушать длинную речь Эйриха, который в последнее время был полностью захвачен своей идеей, это нечто невыносимое. Поэтому все, кроме старейшины Торисмуда, которому нельзя много пить по здоровью, были вялы и угнетены.

– Звучит как детский лепет, – вдруг заявил Зевта. – Ты в своем уме, Эйрих?

– Да, Эйрих, ты в своем уме? – вторил ему отец Григорий.

Старейшина Торисмуд же задумчиво помалкивал. Как и Иоанн.

Последний вообще стал крайне задумчивым, потому что услышал в словах Эйриха кое-что знакомое.

– Чем вам не нравится моя идея? – спросил Эйрих.

– Хотя бы тем, что предки так не делали, – ответил Зевта. – Вожди и старейшины должны быть в каждой деревне, а ты предлагаешь сделать какой-то там общий совет старейшин, который будет сидеть в одном месте и что-то там решать!

– Да будут сидеть вожди и старейшины в каждой деревне! – воскликнул Эйрих. – Пусть люди сами назначают дополнительных старейшин, а тех, что есть сейчас, поселим в нашей деревне. Еще построим дом старейшин, где будут проводиться заседания, определяющие жизнь всего племени. Так делали римляне, спроси Иоанна! Я вижу по глазам, что он понимает, о чем я говорю.

Зевта посмотрел на задумчивого римлянина.

– Ты понимаешь, о чем он говорит? – спросил вождь.

– Да, – ответил Иоанн Феомах. – Но римляне давно так не делают. Сейчас император решает, как именно и куда дальше двигаться империи, а Сенат – это так, сборище стариков…

– И к чему это привело римлян? – спросил его Эйрих.

– Ну… – Иоанн задумался.

Эйрих сразу понял, что Иоанн знает, к чему это привело римлян, но не хочет выставлять свое племя в неприглядном свете. Уж в Константинополе-то прекрасно знают, насколько сильны были римляне прошлого и насколько слабы они стали сейчас…

– Я все еще не понимаю, – недовольно произнес Зевта. – Сын, ты говоришь странные вещи, и я не буду принимать никаких решений, пока ты не объяснишь как человек, а не как начитавшийся римской бредятины тупица!

Эйриху стало ясно, что надо, как и всегда, говорить так, чтобы собеседнику сразу была видна его выгода. «Общаясь» больше с давно мертвыми философами и учеными, Эйрих постепенно забывал, что его нынешними сородичами движут очень простые и понятные всеми мотивы. Возможно, это и называется цивилизацией, когда ты думаешь о чем-то большем, нежели набить карман или брюхо…

«А ведь раньше я был таким же», – констатировал Эйрих.

Возможно, ему не следовало так сильно увлекаться книгами, но сделанного не обратишь и уже поздно скорбеть и сетовать: он уже не может жить без книг и новых знаний, извлекаемых оттуда. Даже Марцеллин со своим витиеватым языком изложения теперь казался более понятным и терпимым в восприятии.

«Знания – это оружие», – подумал Эйрих.

– Не слышу объяснений, – произнес Зевта.

– Буду говорить просто, – вздохнул Эйрих. – Сейчас мы в очень шатком положении. Да, у тебя есть власть над тридцатью шестью деревнями, но эта власть не очень крепка. Если вдруг вылезет какой-нибудь детина вроде Альвомира и бросит тебе вызов, ты что будешь делать?

– Убью сукина сына, – уверенно заявил Зевта.

– Одного, второго, третьего, двадцатого… Насколько тебя хватит? – поинтересовался Эйрих.

– Настолько, насколько нужно, – ответил отец. – Ты что, хочешь бросить мне вызов, сопляк?

– Я не хочу бросать тебе вызов, отец, – вздохнул Эйрих. – Но не кажется ли тебе, что племенем остготов будет легче управлять, если к тебе не будет приходить по несколько претендентов каждый день?

– И как мне поможет сбор стариков в моей деревне? – спросил Зевта раздраженно.

Он точно раздумывал о том, что его положение очень неоднозначно. И он, вероятно, понимает, что Эйрих предлагает эти изменения не просто так. Но вот просто так взять и принять настолько новое и непонятное? Это не так легко, как кажется.

– Так, что все деревни будут принимать нашу власть, – ответил Эйрих. – А тебя мы назначим (!) вождем, как и всех остальных вождей в другие деревни.

– Просто вождем? – возмутился Зевта. – Сейчас у меня в руках власть, как у рейкса, а я должен отдать ее старичью и довольствоваться вождеством? Эйрих, ты с коня не падал?

– Верховным вождем, – поправил формулировку Эйрих. – Назначим тебя верховным вождем, хотя на самом деле твоя должность будет называться иначе.

– «Должность»? – не понял отец.

Эйрих сказал «магистрат», потому что не знал, как это называется на готском, потому что у них просто нет и не было ничего подобного.

– У нас нет такого слова, – пояснил Эйрих. – Но это значит что-то вроде титула герцога.

– А-а-а, теперь я понял, – кивнул Зевта. – Все равно мне не нравится твое предложение.

– Посмотрим, что ты скажешь после десятого убитого претендента… – тихо произнес Эйрих.

– Не дерзи мне, Эйрих, – предупредил его Зевта. – Может, ты и взрослый дружинник, но я все еще твой отец, поэтому помни, что все еще могу всыпать тебе розг.

– Прости, отец, – обозначил поклон Эйрих.

– Что-то в твоих словах заслуживает одобрения, – продолжил Зевта. – Но что скажет старейшина?

Старик Торисмуд дрогнул и будто вышел из прострации.

– Что? – спросил он.

– Что скажешь о том, что предлагает Эйрих, почтенный? – спросил Зевта.

Старейшина погладил седую бороду и оглядел всех присутствующих.

– Идея хорошая, – произнес он. – Вижу большую пользу для готского народа.

– Какую пользу? – решил уточнить недовольный Зевта.

– Много хороших воинов гибнет при выборах вождей, – произнес Торисмуд. – И нет единства среди нас, славных готов… Если старейшины будут думать о наших мирских делах сообща – пользы будет много. И тебе, Зевта, и остальным вождям тоже. Я достаточно стар, чтобы не считать юных заведомо глупыми, а старых заведомо мудрыми. В тебе, Зевта, говорит неприятие того, что это придумал не ты, а твой сын. Я бы, будь на твоем месте, гордился таким сыном, а не хулил его за хорошие идеи.

– А ты что скажешь, отец Григорий? – повернул голову к священнику Зевта.

– Я считаю, что от римлян исходит зло, – заговорил священник. – Они развращены, веруют в бога неправильно, предаются своей похоти и праздности, но… это не значит, что мы не должны брать у них что-то хорошее. Если это действительно хорошо для готского народа, то я сторонник этого, а если плохо – не найдете этому более злостного врага.

Кто-то мог бы подумать, что отец Григорий передумал, но Эйрих видел этого дядечку насквозь. Арианство сейчас недостаточно крепко среди готов, поэтому священник вынужден опираться не на простой люд, из которого истово верует не так много людей, а на вождя и старейшину. Но, в первую очередь, на старейшину. Потому что старейшина отвечает за дела мирские, а вождь – за дела военные. Что ближе к делам веры? Война или мир?

Поэтому, пока Торисмуд молчал, отец Григорий открыто поддержал вождя, а когда старейшина выразил свою поддержку идее Эйриха, резко переметнулся. Тем более что Зевта, он ведь может и умереть ненароком в предрекаемых Эйрихом поединках, а Торисмуд еще не собирается отходить в мир иной. А еще Зевта (по нему это хорошо видно) сомневается в своем отношении к предложению Эйриха.

– Значит, вы трое хотите сказать мне, что это будет хорошо для готов? – уточнил Зевта.

– Да, – кивнул старейшина Торисмуд, задумчиво поглаживающий бороду.

– Да, – улыбнулся в бороду отец Григорий, видимо, радующийся, что удалось выкрутиться без конфликта с ветвями власти.

– Да, – ответил с серьезным выражением лица Эйрих, внутренне празднующий победу.

Зевта сдержанно улыбнулся, после чего посерьезнел и посмотрел на Иоанна Феомаха. Римлянин напрягся.

– Что об этом думаешь ты? – спросил у него вождь.

– Что думаю я? – переспросил Иоанн. – Я считаю, что решать тебе, вождь.

– Не лей мне мед в уши, – потребовал Зевта. – Не теряй мое уважение, а говори, что думаешь. Как есть.

Иоанн не стал торопиться с ответом, поэтому схватил медный кубок с римским вином и начал медленно его осушать.

– Я думаю, что Эйрих прав, – заговорил он, стукнув кубком по столу и вытерев подбородок рукавом. – Мой народ когда-то давно изгнал царя из Рима, чтобы правили старейшины[59]. И да, это очень хорошо работало, а потом у нас появились императоры, и…

– …и теперь Рим слабее, чем был когда-либо, – закончил за него отец Григорий. – Но глупо винить в этом только императоров, ведь разврат, похоть, чревоугодие…

Зевта поморщился, поэтому отец Григорий решил не продолжать. Все это можно услышать на проповедях, поэтому здесь, где они обсуждают важные вещи, это было неуместно.

– Причины упадка Рима не важны, – произнес Эйрих. – Потому что мы – не Рим.

– Ладно, ты убедил меня, Эйрих, – вздохнул вождь. – Но как ты предлагаешь убеждать остальных старейшин?

Глава двадцать вторая. Гуннские купцы

3 марта 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

На деревенской площади собралось около полутысячи людей. Деревня и сама деревенская площадь именуются местными не иначе, как Фани, то есть Глина. Эйриха удивило, что эти люди решили как-то назвать свою деревню, потому что все остготы прекрасно понимают, что здесь они не навсегда. Тем не менее некоторые их деревни все же получают свои названия.

Воинов у Глины довольно-таки много, потому что они редко участвуют в набегах, делая основной упор на сельское хозяйство: сеют рожь в больших количествах и не нуждаются особо в охоте, потому что хлеба хватает, чтобы прокормить всех. Разумная политика, если нужно выжить, но не стать богаче и сильнее.

Заправляет тут сейчас старейшина Одила, потому что вождь Зевта проживает в своей деревне. Так уж получилось, что здесь они убили троих претендентов, поэтому у жителей может иметься несколько заточенных зубов на Зевту и Эйриха.

«Иначе не бывает, – подумал Эйрих. – За власть надо лить кровь. Или ничего не получишь».

Власть не купить, не выиграть в кости, ее можно только завоевать. Все остальное – это не власть. Так считал и считает Эйрих.

– А это вам дар от старейшины Торисмуда! – широко улыбаясь, поднял Зевта тонкую кольчугу из сундучка.

Кольчуга была сделана художественно, с большим мастерством – Эйрих не хотел бы отдавать такое ради расположения старейшины Одилы, не самого значимого из всех, но Зевта решил, что пусть лучше слухи об очень щедрых дарах начнут распространяться пораньше. В чем-то он был прав, но кольчугу Эйриху все равно было очень жалко.

На этой кольчуге, перекочевавшей в костлявые старческие руки Одилы, были художественно исполненные заклепки, имеющие вытисненные руны неизвестного происхождения. Работа кропотливая, возможно, эта кольчуга обладает неким защитным эффектом. Эйрих не проверял и даже не знал, как это проверить помимо ношения в бою. Искренне жаль, что Зевта отдает ее старику, которому она даже не пригодится…

– О-о-ох, вижу, тяжелый разговор нам предстоит, вождь, – произнес Одила своим гнусавым голосом. – Чего приехал-то? В набег, небось, воинов будешь забирать?

– Лучше, – усмехнулся Зевта. – Но об этом поговорим к вечеру. А пока зови свою жену, буду подарок показывать!

– Розамунда! – позвал старейшина.

Из толпы вышла пожилая женщина, одетая богаче остальных, причем серебряные браслеты у нее были явно римской работы. Как понял Эйрих, они предпочитают менять добычу с набегов на еду у остальных деревень, поэтому тут на людях можно встретить всякое.

– Вот эта… – Зевта вытащил из ящичка серебряную диадему.

Диадема была римской, из тех, что Эйрих не смог сбыть Кассию за приемлемую цену: римлянин говорил, что это подделка под работу неких кремонских мастеров. Эйрих же оценил зеленые камни, очень красиво инкрустированные в серебро, и отказался отдавать дешево. Теперь эта диадема достанется Розамунде, пожилой женщине, жене старейшины Одилы.

– …диадема, – подсказал Эйрих отцу.

– Вот эта диадема великолепно украсит твою голову, почтеннейшая, – передал Зевта диадему мужу Розамунды.

Седовласая женщина, обладающая прямыми чертами лица и чуть потускневшими светло-голубыми глазами, с достоинством кивнула.

Старейшина внимательно осмотрел диадему со всех сторон, уважительно покивал, после чего водрузил украшение на голову жены.

Изначально, Зевта негативно отнесся к разбазариванию взятых боем украшений, но потом Эйрих объяснил ему, что у старейшин и жены старые, как правило. И старая женщина, проведшая с мужем десятилетия, имеет на него влияние куда большее, чем думает даже сам муж. Уж Эйрих в этом разбирался…

Поэтому подарок жене старейшины – это завоевание расположения, в первую очередь, самого старейшины. Потому что, когда пыль осядет и празднество закончится, у старейшины с женой состоится ночной разговор, который сильно повлияет на решение, которое он примет в итоге.

Эйрих это не сам придумал, а использовал опыт из прошлой жизни: как-то ему нужно было уговорить одного татарского нойона, Торельчина, присоединиться к своему улусу. Просто продавливать его своей волей еще было нельзя, ведь вокруг жило очень много татарских родов, с которыми приходилось считаться, поэтому важно было взять его под руку мирным путем. Он несколько дней ломал голову, ходил задумчивый, думал, что именно надо сказать, что именно подарить…

В последний день перед отправкой послов к нему подошла старшая жена, Бортэ, которая видела его метания. Она говорила немного, но это были такие откровения, что Темучжин был вынужден изменить практически все подарки.

Жена сказала ему, что Торельчин очень внимательно прислушивается к своей жене, такие слухи ходят среди степных женщин, и стрелять надо именно по этому, а не просто дарить нейтральные дары, какие обычно и везут нойонам. С послами поехали дорогие украшения, соболиные шубы, а также несколько десятков подарков самому нойону Торельчину. Темучжин подспудно сомневался в успехе, но ответ пришел меньше чем за десяток дней: нойон согласился уйти под его руку и готов был дать клятву верности в самое ближайшее время. И такие приемы с задабриванием жен Эйрих проворачивал неоднократно. Все в прошлой жизни, конечно, но здесь люди отличаются мало.

Были еще подарки. Римское вино, копченые кабаньи окорока, римские игрушки-безделушки, статуэтки из бронзы и меди, зерно и прочее. Все это отец вручал лично, чтобы четко обозначить свое расположение к старейшине и деревне.

После такого акта щедрости даже воинов в набег не дать как-то неудобно…

«Но мы здесь не за этим», – подумал Эйрих.

Разговаривать о важных делах посреди деревенской площади было неудобно и неуместно, поэтому гостей пригласили в бражный дом.

– Он рядом со мной посидит, – произнес Эйрих, указывая на растерянного Альвомира.

– Как скажешь, – кивнула молодая женщина с черными волосами и пронзительными карими глазами.

Эйрих в прошлой жизни взял бы такую в младшие жены только за взгляд. Но ему еще слишком рано… Некоторые недостатки детского возраста просто непростительны. Формально у готов можно брать жену в раннем возрасте, но это должна быть девочка, примерно его лет, а его такие не интересуют.

«Женщина должна быть в телесах, чтобы было за что ухватиться, – подумал Эйрих. – Чтобы с широкими бедрами, чтобы груди вызывали пыл…»

Поняв, что мыслями ушел не туда, Эйрих крепко зажмурился, сделал несколько вдохов и выдохов, после чего начал старательно думать о будущем устройстве готской власти.

– Еще не кушать, Альвомир, – сказал он гиганту, жадно смотрящему на раскладываемые по столам простые блюда.

Основные блюда будут чуть позже, потому что их посольство в Глину прибыло на несколько часов раньше ожидаемого.

– Да, Эрик, – кивнул гигант, разочарованный тем, что еще «не кушать».

Почему-то он никак не мог правильно произнести имя Эйриха, сократив его до Эрика.

– Подвинься, братец, – подошла Эрелиева.

Она была в кожаном жилете, надетом поверх белой туники, а еще на ней были кожаные штаны и высокие сапоги. Так не принято в готском обществе, но сестренка настроилась стать воином, как успел понять Эйрих. Эрелиева стреляет неплохо, учится у отца владению копьем, а также пытается упражняться с учебным щитом, с которого начинал Эйрих.

Дева щита – это опасное и неоднозначное занятие для юной девицы. Обычно девы щита становились таковыми не по собственному желанию, а в силу необходимости. Но есть народы, которые не видят ничего плохого в том, чтобы несколько девиц, вместо того чтобы уйти на выданье, берутся за топоры и сражаются наравне с мужчинами. Дурость, по мнению Эйриха, но кто он такой, чтобы осуждать чужие нравы?

Ярким примером, по мнению Эйриха, являлись лангобарды, живущие далеко на севере. Они даже название свое взяли после того, как их женщины перед смертным боем, на котором решалась судьба племени, чтобы численно увеличить войско, заплели свои волосы так, чтобы они выглядели как бороды. «Бороды» получились длинными, поэтому их племя и прозвали лангобардами. Эту историю он узнал от Хумула, который слышал ее зим восемь-десять назад от проезжего торговца с севера.

Так что решение Эрелиевы было несколько странным, но не необычным. Девой щита может стать любая, но проблема в том, что статус надо подтвердить, пройдя испытания в дружинники. Девы щита не могут существовать сами по себе, а только в дружине, иначе не бывает. Не каждый муж может пройти испытание в дружинники, поэтому среди готов дев щита очень мало. Эйрих только слышал, что такие есть, но лично никогда не видел.

– Что-то ты задумчивый опять, – произнесла Эрелиева. – Опять замыслил что-то?

– Думаю о девах щита, – честно ответил Эйрих. – Неужели ты всерьез решила, что сможешь пройти испытание?

– Если пройду, возьмешь меня в набег? – деловито осведомилась Эрелиева.

– А если не пройдешь, будешь учить латынь? – спросил Эйрих.

– Я ее и так буду учить, так что легко! – усмехнулась сестренка. – Спор?

– Не ты ли выла, что она слишком сложная и никогда ты на ней не заговоришь? – нахмурился Эйрих.

– Это было несколько зим назад, – пожала плечами Эрелиева. – Люди должны меняться.

– Очень интересно, – хмыкнул Эйрих. – Ладно, раз уже выдвинул условие, то так и быть. Пройдешь испытание – пойдешь со мной в набег.

Лучница она неплохая, поэтому будет полезна, но…

– Как вернемся в деревню, начнешь учиться ездить на коне, – сообщил сестре Эйрих. – Мне не нужны простые лучники, мне нужны конные лучники. Заодно тебе будет легче пройти испытание, ведь конный дружинник ценится больше.

– Но там же придется копьем попадать на скаку… – сморщила недовольную рожицу Эрелиева.

– Это лучше для тебя, – заверил ее Эйрих. – На коне, если что-то вдруг пойдет не так, можно и ускакать, а вот пешком, да еще и девице…

Сестренку задела эта умышленная поддевка. Она нахмурилась и уставилась в переносицу Эйриха недовольным взглядом.

– Зря злишься, – сказал ей он. – Я же для твоей же пользы стараться буду. И вообще, на коне в поход идти намного удобнее.

– Хорошо, – кивнула Эрелиева. – Раз мы сидим и ждем, поведай больше о той войне, о которой ты рассказывал.

– На чем мы там остановились? – спросил Эйрих.

– Темучжин сбежал из рабства Тиридай… Табуди… Кирил… Я забыла…

– Таргутай-Кирилтуха, – поправил ее Эйрих. – Только сбежал или его только спрятали добрые люди?

– Уже уехал, – ответила Эрелиева.

– Ах да, точно, – припомнил Эйрих. – Значит, дальше он вернулся в родное стойбище, навсегда запомнив помощь добрых людей, которые спасли его от рабства…

Было забавно рассказывать о своей прошлой жизни, выдавая это за историю какого-то другого человека, жившего очень давно и очень далеко отсюда. Эрелиева всегда слушала с интересом, искренне переживая за Темучжина, который, безусловно, был самым хорошим и самым правильным персонажем этой истории. Но остановить рассказ ему пришлось на встрече с Ван-ханом, потому что начался пир.

Ничего содержательного это мероприятие в себе не несло, потому что серьезные разговоры будут после, а сейчас все значимые жители деревни и гости поочередно произносили хвалебные речи в пользу друг друга. Кто-то хвалил хозяйский стол, кто-то отмечал, что деревня процветает, а кто-то просто желал всем всего хорошего. Это мало отличалось от подобных же мероприятий в прошлой жизни Эйриха.

Мальчик не пил, предпочитая больше есть и еще больше слушать, ведь пьяные люди много говорят.

В общем-то, больше всего его интересовало мнение воинов об успехах Эйриха и знаменательной победе над римлянами. Позиция воинов тоже влияет на старейшину, и важно понимать, что если воины будут против, то старейшина учтет это при принятии окончательного решения.

Впрочем, надо понимать, что воины плохо разбираются в мирских делах, поэтому могут просто не понять, что задумала деревня Зевты и чем все это грозит. Сам Зевта, пока ему подробно все не объяснили, тоже ничего не понимал.

Эйрих объелся жареного мяса и напился разбавленного вина. Хмеля он не чувствовал, потому что вино ему наливал Виссарион, который точно знает, что разбавлять надо очень сильно. Окружающие думали, что Эйрих пьет обычное вино, как все, поэтому к нему иногда подходили воины, чтобы выпить вместе. Все-таки, слухи о нем распространяются прямо сейчас, когда воины, участвовавшие в последних битвах, рассказывают новости соседям по столу.

И многие жители Глины посчитали своим долгом выпить вместе с Эйрихом. Ведь он, как оказалось, очень хитрый и умный воин, таких у готов уважают, хотя считается, что лучше быть сильным и храбрым.

Когда дело уже приближалось к затаскиванию новых бочек с брагой, Эйриху стало ясно, что торжественная часть закончилась и настала пора будничной попойки.

– Зевта зовет, – подошел к Эйриху Хумул.

Эйрих кивнул ему и направился к главному столу, где сидели Одила, Розамунда, Зевта, старейшина Торисмуд, а также троица неизвестных пожилых мужей, каждый из которых произносил речь сразу после Одилы.

– Это Эйрих, мой сын, – представил мальчика Зевта. – Как я и говорил, он недавно вернулся из похода, в который вел пятьдесят мужей.

– Отрадно видеть, что ты стал воином уже в столь юном возрасте, – похвалил Эйриха старейшина Одила. – Это мои соратники: Берканан, Дурисаз, а также Вунжо по прозвищу Старый. Они прибыли из соседних деревень, и им тоже стало интересно, чего такого хочет нам предложить твой отец.

Это значит, что здесь обсуждается присоединение сразу четырех деревень, а не одной, как изначально ожидал Эйрих.

«В четыре раза меньше езды, – удовлетворенно подумал мальчик, а затем увидел на шее Берканана приметную золотую цепь. – Отец не дурак и уже подарил полагающиеся дары другим старейшинам…»

– Это только ты меня так зовешь, старик, – проворчал Вунжо Старый.

– Будьте здоровы, почтенные, – поклонился Эйрих.

– Мало того что умелый воин, так еще и вежеству обучен, – оценил Берканан. – И тебе доброго здравия, юноша.

Остальные пожилые мужи степенно кивнули Эйриху, обозначая, что пожелание принято и отправлено встречное пожелание.

– Говоришь, он владеет латынью и точно знает, что твоя идея уже была у римлян? – посмотрел на Зевту Одила.

– Говорю, – кивнул вождь. – Римляне сделали очень многое, потому что их вела мудрость почтенных старейшин, а не воля жадного до славы рейкса.

Эйрих вообще не понимал, чего эти старики все так тщательно взвешивают.

«Им предлагается невиданная ими доселе власть, какая и не снилась их отцам, – подумал Эйрих недоуменно. – В чем дело? Ищут подвох?»

– Сегодня ты говорил мудрые и правильные слова, – заговорил старейшина Одила. – Но ответь на один вопрос… В чем ваша выгода?

– Позволь ответить мне, отец, – попросил Эйрих, изобразив полупоклон.

– Отвечай, – разрешил Зевта с внутренним облегчением.

Да, они обсуждали возможные вопросы от старейшин, но это не значит, что Зевте было бы легко все это объяснять. Зевта – это в первую очередь воин. Да, он вождь, могущественный, но в душе он все тот же дружинник, которого устраивала его обычная жизнь. Иногда было сложновато, конечно, но он сумел вырастить достойно минимум одного сына, а еще их дела постепенно пошли на лад, когда начались набеги на римлян. Он просто не был предназначен для стези вождя, поэтому чувствовал себя не в своем стойбище.

– Наша выгода в том, – начал Эйрих, – что готы станут необоримой силой. Пока каждый сам за себя, мы в опасности. Мы бы не затеяли все это, не будь угрозы гуннов…

Торисмуд, сидевший тихо, пробормотал что-то поддерживающее. Старик простыл в пути и не очень хорошо себя чувствовал.

– Гуннские купцы – это недостаточно веский повод, чтобы считать, что они собираются идти походом, – произнес Дурисаз.

Вероятно, отец уже успел рассказать им о наблюдениях Эйриха, но не сумел сделать это убедительно. Все-таки переговоры – это не самая сильная сторона Зевты.

– У нас есть пленный римлянин, который знает гуннов, – вздохнул Эйрих. – С помощью купцов гунны узнают все о землях, которые собираются покорять. Но даже если римлянину верить нельзя, вспомните, что было, прежде чем гунны напали в прошлый раз.

Возникла небольшая пауза.

– А я помню, – произнес Вунжо Старый. – Мне удалось выгодно купить двадцать овец и одного неплохого коня… у гуннского купца. Недолго у меня были эти овцы, потому что осенью напали гунны.

– Малец-то прав… – произнес Берканан. – Давайте думать.

Вновь возникла пауза, но уже подольше.

Думали старейшины долго, потому что каждый из них накатил на грудь по несколько чарок браги, что несколько затрудняло трезвое мышление.

– Да что тут думать? – произнес Одила. – Нам нужно объединяться, но не под властью рейкса, как визиготы, а как сделали римляне прошлого. Идея-то хорошая. Ты, Зевта, молодец, что это придумал. Но как это все будет устроено? Кто будет старшим?

– Принцепс, – ответил Эйрих. – Это старший старейшина у римлян. Но очень много власти у него не будет, потому что он будет первым среди равных. Заседать совет старейшин будет постоянно в нашей деревне. Решать ему предлагается мирские проблемы, но уже сообща. Кому-то чего-то не хватает – Сен… совет старейшин разбирается. У кого-то чего-то слишком много, аж некуда девать, – совет старейшин разбирается. Обмен товарами, общее войско, но все решения только сообща.

– А вы что? А другие вожди? – спросил Одила.

– Мы – это магистратура, – ответил Эйрих. – Сенат, как называют римляне совет старейшин, – это тот, кто говорит. Магистратура – это те, кто делает.

– А-а-а, вот оно что… – задумался Одила.

Остальные старейшины тоже задумались.

– Консулами, думаю, будет выгоднее назначить Зевту и меня, – продолжал ковать горячее железо Эйрих. – Остальным вождям должности поменьше. У меня в запасе много должностей, поэтому многие старейшины получат свои, за которые полагаются блага и награды. Если сделаем так, как сделали римляне, сможем пережить набег гуннов.

Если рвать, то рвать все: Эйрих не собирался довольствоваться низшей должностью, а сразу хотел забраться на самый верх учреждаемой магистратуры, чтобы дальше было еще легче.

– Прежде чем делить титулы, неплохо было бы узнать, какие вообще есть, – резонно отметил Вунжо Старый. – Давай, юноша, рассказывай все, не забегая поперед старших.

– Низшая должность магистратуры – квестор, это человек, который… – начал описание ступеней исполнительной власти Эйрих.

5 марта 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Отряд из двухсот воинов при обозах ехал в направлении деревни старейшины Ваза. Переговоры с четырьмя старейшинами завершились в целом успешно.

Эйрих, конечно, не получил должность консула, потому что старейшины сочли, что отдавать две высшие должности крепко связанным между собой людям – это плохая идея. Они были правы, потому что Эйрих собирался использовать эту целиком оккупированную вершину магистратуры в личных целях, но это все равно не радовало.

Часы бурных споров спустя Эйрих вытребовал себе должность претора, что стоит на ступень ниже консула.

Должность второго консула оставили свободной, чтобы было чем уговорить этого самого старейшину Ваза, который обладает самой крупной деревней, расположенной довольно близко к Дунаю. Он, конечно, больше всех теряет, если придут гунны, но нрав у Ваза был суровый, а человек он был крайне несговорчивый. Вождем в его деревне Зевта «избрался» почти чудом, потому что Ваз захворал, его лихорадило, и он не сумел ничего предпринять, а когда оклемался, Зевта уже был состоявшимся вождем.

Еще старейшины решили, что избирать будут старейшин, а уже старейшины будут назначать людей в магистратуру. У римлян было наоборот. И Эйрих был сильно не уверен, что это может начать работать. Впрочем, в будущем будет время, чтобы исправить все.

«Старейшины, дай им Тенгри здоровья, не вечные», – подумал Эйрих.

– Эйрих! – позвал его отец.

Зевта был в центре походной колонны, на буром коне, подаренном старейшиной Одилой, благодарным за щедрые дары и хорошие вести. Ездил Зевта не очень уверенно, потому что до этого нечасто был в седле. Содержать лошадь, когда у тебя детям особо нечего есть – это испытание не для каждого. Это даже не испытание, а безумие.

Эйрих вернулся к центру колонны и поехал вровень с отцом.

– Съезди, узнай, что там в деревне Ваза, – велел Зевта. – Вчерашний гонец обещал, что нас встретят у излучины реки. Мы уже давно проехали излучину. Что-то не так.

– Понял, отец, – кивнул Эйрих. – Все проверю.

Надев шлем поверх тонкой шапки, он подстегнул коня и помчался вперед по заснеженной дороге.

Смида успел сделать комплект стремян, а Эйрих к моменту изготовления качественных железных дуг для ног нарезал ремней и соорудил правильную сбрую. Инцитат чувствовал неудобство от нового типа сбруи, но к сегодняшнему дню уже привык.

Вновь почувствовав себя кочевником, Эйрих начал ездить с удовольствием, потому что теперь можно проворачивать в седле такое, что и не снилось местным конникам. Удары копьем, рубка на скаку, маневры в седле – такого не знают даже римляне…

Остаток расстояния до деревни Ваза он преодолел за полчаса. И увиденное заставило его лихорадочно быстро вытащить лук из саадака.

Гунны уже здесь.

Глава двадцать третья. Проклятое семя

5 марта 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Деревня старейшины Ваза уже была взята гуннами, некоторые дома разгорались, а на площади лежали мертвецы – простые жители и воины. Вероятно, нападение застало их врасплох, поэтому достойного сопротивления оказано не было.

– Тыт амаше! – крикнул один из гуннских воинов, указав в сторону Эйриха.

Ближайшие всадники развернули коней и направились к нему, готовя луки.

– Грязь подкопытная, – процедил Эйрих, вскинув лук и выстрелив.

Стрела врезалась в грудь вероятного командира, то есть воина, отдавшего команду. Непонятно, состоялось ли пробитие, но с коня этот воин упал. На стременах бедолага не повис, потому что не было у него стремян…[60]

Возможная гибель начальника вызвала нешуточную ярость у противников, поэтому они подстегнули коней, а Эйрих уже скакал прочь, обернувшись назад и посылая в преследующих его врагов все новые и новые стрелы.

Вдогонку тоже летели стрелы, но первую стрелу Эйрих пустил на ходу, а противники вынуждены были мчать во весь опор, чтобы только не позволять отрыву расти. Все-таки Инцитат отрабатывает каждый солид, потраченный на его покупку: степные лошадки не способны конкурировать с многократным участником смертельно опасных гонок в Большом цирке.

Расстояние между Эйрихом и преследующими его гуннами около восьмидесяти шагов, поэтому все выпущенные стрелы летели куда угодно, но не в цели. У Эйриха с собой шестьдесят стрел в трех колчанах, поэтому перестрелку он мог вести долго, чего нельзя было сказать о противниках, азартно жаждущих поразить коня.

Побеждают обычно решительные, поэтому Эйрих, удалившись от гуннов на расстояние чуть больше сотни шагов, замедлил Инцитата и сделал серию из трех прицельных выстрелов. Попала только одна стрела, что можно считать неплохим результатом. И попала она в шею коня самого ближнего всадника. Конь споткнулся, сделал кульбит и надежно прикончил своего наездника массой.

– Халгор!!! – заорали яростно гунны.

Эйрих подстегнул Инцитата и вновь устремился в отрыв. Разорвать дистанцию, замедлить коня, сделать серию выстрелов – только так можно безопасно уничтожить всех противников. Он в выгодном положении, потому что отступает, а они преследуют, поэтому все может сработать правильно.

Один из всадников резко съехал с покрытой снегом дороги и исчез в колючем кустарнике, еще лишенном листвы. Эйрих видел его силуэт и быстро понял, что поганец собирается объехать его и ударить с фланга. Другие гунны до столь очевидной тактики не додумались, поэтому ехали за Эйрихом по дороге, взбивая копытами своих коней кашу из грязи и снега.

Снова сотня шагов, снова замедление и серия выстрелов. На этот раз все получилось очень успешно: один гунн получил стрелу в область брюха, а второй лишился коня, но выжил, потому что умело отпрыгнул в сторону, не позволив опрокинувшемуся коню обрушить на него свою массу.

Тут свое слово сказал самый хитрый гунн, выехавший из кустарника довольно близко к Эйриху. Но Эйрих не спал и не забывал о скрытой угрозе, поэтому сделал почти удачный выстрел, просвистевший рядом с правым ухом гунна.

Мельком взглянув вперед, на путь следования, Эйрих увидел голову их колонны, где сильно недоумевающие готы строились в оборонительную формацию. Отступать еще можно, но недолго, потому что есть риск напороться на сплошной готский строй, что нежелательно.

Эйрих решил рискнуть и укрепить свою воинскую репутацию. Он развернул коня, убрал лук в саадак и извлек из креплений короткое копье и щит.

Гунн был напуган полчищем воинов, загородившим дорогу, поэтому дал слабину и начал разворачиваться, чтобы умчаться в деревню и предупредить остальных. Это не устраивало Эйриха. Он подстегнул Инцитата и бросился в преследование, плавно маневрируя, чтобы усложнить прицеливание продолжающему стрелять гунну. Манера стрельбы у него была монгольская, точно так же Эйрих стрелял по гуннам минуты назад.

Остальные гунны тоже уезжали, видимо, чтобы предупредить своих, но и ими Эйрих займется.

Когда стрельба не принесла никакого результата и стало ясно, что неизвестный враг уверенно его догоняет, гунн бросил лук в саадак и извлек из перевязи топор. Гиблое дело, но другого оружия у него не было. А еще, вполне возможно, он сильно сомневался, что противник сможет успешно орудовать копьем, ведь всем известно, что по-настоящему мощные и уверенные удары из седла копьем не нанести…

А Эйрих с наслаждением вспоминал уже подзабытые навыки, ощущая давление стремян на ноги и предвкушая предстоящее действо.

Гунн, лицо которого имело желтоватый оттенок, изобиловало старыми и уродливыми шрамами, а маленькие глазенки были крайне испуганными, нервно озирался на неожиданно опасного противника, ничуть не уступающего гуннам в стрельбе с коня.

Эйрих пошел на сближение, словил на щит стрелу от товарищей жертвы, после чего напряг ноги, передвинув их в положение для удобного упора, и нанес удар копьем. Практики конного боя у его тела мало, поэтому копье ударило недостаточно точно, и гунн почти сумел отразить его древком топора, ибо ждал и готовился к атаке Эйриха.

Бедой для гунна было то, что Эйрих не отказался от атаки, а продолжил крепко держать копье, даже не пытаясь избежать ожидаемой гунном потери баланса в седле. И копье продолжило путь, правда, поразив не грудь гунна, а его шею.

Вытащив копье из глотки во всех смыслах пораженного противника, Эйрих убрал оружие и щит в крепления, после чего вытащил из саадака лук.

Друзья заколотого гунна потеряли всякое желание связываться с крайне опасным противником и кинулись в бегство, даже не пытаясь стрелять. Эйрих же подстегнул Инцитата и помчался в погоню, заготовив стрелу.

Догнать их мелких лошадок, размерами слегка уступающих знакомым Эйриху монгольским, было нетрудно – Инцитат просто был собой и даже особо не напрягался.

Создав неплохое сокращение дистанции, Эйрих замедлил коня и произвел серию из трех выстрелов по отстающему всаднику. Попала лишь последняя, зато точно в середину спины. Остальные гунны, увидев такую трагичную судьбу сотоварища, почти синхронно скрылись в кустарнике.

Эйрих решил, что Инцитату негоже бегать по бездорожью, поэтому развернул его и поехал к своим.

– Что там происходит, сын? – выехал вперед Зевта.

Воины смотрели на него восхищенно: не каждый день увидишь столь захватывающую схватку, где всадник убивает кого-то копьем. Большая часть их воинов участвовала максимум в набеге, а на настоящей войне из них мало кто был, почти никто, если смотреть правде в глаза.

– Гунны, – ответил Эйрих. – Взяли деревню и грабят.

– Воины! За мной! – без раздумий приказал Зевта. – Поможем братьям отстоять отчий дом!

Готские воины заревели нечто яростно-решительное, после чего последовали за вождем, поехавшим вперед. Эйрих решил держаться рядом с отцом.

Пешие идут медленно, а гунны уже уехали, поэтому Эйрих понял, что допустил тактическую ошибку, когда позволил им увидеть воинство готов. Но альтернативой было умереть в схватке или получить тяжелое ранение, если повезет, поэтому все сложилось не так уж и неблагоприятно.

– Живее!!! – приказал Зевта, чувствующий, что счет идет на минуты. – Надо не дать гуннам очухаться!!!

Воины побежали, а Эйрих поехал в обход, чтобы попортить кровь гуннов откуда-нибудь с тыла.

Зевта знает, что делать, поэтому Эйрих даже не пытался лезть в его дела и управлять штурмом разграбляемого поселения лично. Но он очень хотел вложить свою лепту в разгром отряда гуннов, поэтому действовал решительно и быстро.

Деревня Ваза была достаточно крупной, поэтому объезд занял некоторое время. Дома такие же, как в родной деревушке: дырявые, потрепанные, построенные из сырой древесины, высохшей и перекосившейся. Внутри, как и дома у Эйриха, сыро и темно, а посреди единственной комнаты стоит дымящий очаг, бесполезно отправляющий большую часть тепла в небеса.

«То ли дело римская печь…» – с элементом самодовольства подумал Эйрих.

Пусть строил печь Виссарион, пусть у римлян печи получаются намного качественнее, но у остальных готов в домах обычные очаги.

Эйрих вошел в деревню ровно с тыла гуннов, все-таки сумевших встретить готов единым строем. Ппримечательно, что лица у части гуннов светлые, совершенно не такие, как у всадников. Возможно, это какие-то из покоренных племен дают им своих воинов для набегов.

Всадники топтались за строем пеших воинов, уже принявших бой с готами, и отстреливались, стараясь поразить тех, кто еще не загорожен спинами дружественных воинов.

Эйрих подъехал поближе и сразу же открыл стрельбу. Стоящие всадники – это словно мишень в тире, поэтому он сумел выбить четверых из семнадцати, прежде чем остальные начали беспокоиться. Внезапность и скорость – это качества истинного конного лучника. Поэтому Эйрих, внезапно и скоро, заехал за дом с пылающей крышей.

Он обратил внимание, что на площади появилось существенно больше трупов, чем он увидел в прошлый раз. Вероятно, гунны не щадят никого, начисто истребляя всех жителей деревни. Это, на взгляд Эйриха, неразумно делать просто так. Если бы деревня отказалась сдаться, тогда да, действия оправданы, а вот если они действуют так изначально, просто на правах участников набега…

«Так делают только бесчестные разбойники», – подумал Эйрих, приготовив копье и щит.

Все в степи знали, что Темучжин не убивает мирных жителей без причины. Если правители этих мирных жителей вели себя бесчестно или нагло – это веский довод, чтобы покарать весь народ. Кроме, разве что, детей, чей рост ниже колеса арбы.

Но так было, разумеется, не всегда. Эйрих участвовал в набегах неоднократно, убивая всех, кто сопротивляется, неоднократно он же отражал набеги, потому что степь была безопасной далеко не всегда. Но Эйрих, в конце концов, принес мир в окровавленные от многочисленных битв и стычек степи.

Судя по тому, что ранним утром гонец от старейшины Ваза даже не подозревал об опасности от гуннов, налетчики атаковали внезапно. Эйрих не считал, что так нельзя, можно, конечно же. Но сам он, когда достиг могущества и права выбирать свое поведение, предпочитал решать дело «миром»: городу или племени предлагалось сдаться добровольно, принять власть монгольского кагана, после чего спокойно жить себе дальше, периодически выплачивая дань. Если на это, безусловно щедрое и миролюбивое, предложение отвечали отказом, то что ж…

Гунны оправдали ожидания и отправили несколько всадников, чтобы выкурить Эйриха из-за дома.

Рывок вперед – и ближайший гунн вылетел из седла, но забрал с собой копье, глубоко засевшее в окольчуженном туловище. Эйрих не растерялся и вынул из перевязи топор. Со стременами биться в конной схватке намного легче и комфортнее, поэтому он совершенно не боялся гуннов, вынужденных балансировать в седле с большим риском сверзиться прямиком головой в подмороженную землю.

Приняв на щит удар мечом, нанесенный вторым всадником, Эйрих рубанул его правую ногу топором, после чего добавил удар в спину, заставивший врага с болезненным вскриком упасть с коня. Они явно привыкли биться несколько иначе: удар по щиту был медленнее и слабее, чем ударил бы Эйрих, а столь скорых ответных ударов гунн просто не ожидал. Это преимущество должно быть использовано.

Инцитат, послушный командам, молнией бросился к соседнему зданию, чтобы укрыть себя и всадника от вражеских стрел. Конь, конечно, не понимал, чем они тут занимаются, но предпочитал слушаться хозяина без задержек, дабы поддержать доверительные отношения, устоявшиеся между ними. Да и Эйрих, честно говоря, понятия не имел, что творилось в большой голове этого спокойного коня. Слушается – этого достаточно.

Раненый топором гунн лежал на потоптанном снегу и стонал, истекая парящей на прохладе кровью, а Эйрих объезжал здание, чтобы имитировать заход гуннам во фланг.

Логика – это новое слово, узнанное Эйрихом из трактата «Тактические искусства» Асклепиодота. Это наука мыслить правильно, то есть логично. И применялось это слово в разрезе принятия тактических решений. И если война – это кто кого передумает, то логика должна в этом сильно помочь, потому что только мыслящий правильно может победить.

Следовало поискать труды Аристотеля, на которого ссылался Асклепиодот, не о философии как таковой, а именно о логике. Асклепиодот рекомендовал прочитать сначала «Категории», а затем, как следует усвоив их, переходить к «Топике», а потом уже – к «Об истолковании», после чего переходить к «Первой аналитике» и ко «Второй аналитике». Последовательность должна быть строгой, иначе Асклепиодот опасался, что много чего будет непонятно. Надо понимать, что свои «Тактические искусства» он писал для воинов, а не для философов, поэтому предупреждения при рекомендации были очень важными. И Эйрих собирался, как они закончат с нынешними делами, съездить в Константинополь, чтобы поискать интересующие книги там.

К сожалению, Асклепиодот дал очень мало сведений о логике, но Эйрих примерно понял, что он имеет в виду.

«Возможно, это научное понимание смекалки и находчивости в бою… – предположил Эйрих. – Или умение предвидеть развитие боя, заранее готовясь к нему. Пока не прочитаю Аристотеля, не узнаю наверняка».

Размышляя о необходимости искать сверхценные пергаменты, он выглянул из-за угла дома и увидел, что все его хитрости уже лишены смысла: строй гуннских прихвостней уже разбит на две части, и сейчас идет добивание готами бегущих.

Конные лучники гуннов смекнули, что дело приняло самый неприятный из возможных оборотов, поэтому начали отступление, но тут уже Эйрих решил взять свое. Выехав из-за дома, он пустил Инцитата во весь опор и начал ожесточенную перестрелку с противником, с первой же стрелы вышибив из седла одного и серьезно ранив второго. Он и сам не ожидал, что гунны так быстро забудут о нем, больше думая о спасении собственных шкур.

Остальные лишь вяло отстрелялись по паре стрел, одна из которых даже попала в туловище Эйриха, что было больно, но не смертельно, так как широкий наконечник стрелы, предназначенный для небронированных целей, не смог ничего поделать с кольчугой. Эйрих безнаказанно поразил еще двоих, после чего остатки всадников скрылись за домами.

Теперь настала очередь бегущей пехоты. Тут-то Эйрих порезвился как следует: надо было поскорее вспоминать навыки из прошлой жизни, а случай представился практически идеальный. Он и в спины их рубил, он и из лука на скаку по ним стрелял, он и конем их сшибал – отработал все, что было нужно, и удовлетворился результатом.

И как-то незаметно гуннские прихвостни закончились…

– Раненых добить, оружие собрать в одну кучу, проверьте дома: нужно найти выживших и помочь им, – распоряжался Зевта, гордо восседающий на своем коне.

Гуннов с прихвостнями было чуть больше, чем готов, если верить ощущениям Эйриха, но зато прихвостни не имели такого количества бронированных воинов и не ожидали, что на них нападут в самый разгар веселья.

– Красиво ты того гунна сшиб, сын, – похвалил Эйриха отец. – Это воодушевило воинов. Не так, как победа в поединке перед боем, но вроде того.

– Благодарю, отец, – кивнул Эйрих. – Как теперь будем?

Ситуация сложилась очень неоднозначная, но зато очень перспективная. Эйрих видел тут отличные возможности, но ясно, что Зевта тоже их видел. И Торисмуд, задумчиво вглядывающийся в лица мертвых селян на площади, тоже понимал, что эта трагедия может быть обращена всем на пользу.

– Если гунны уже начали набеги, то надо разослать гонцов по всем деревням, – ответил вождь. – И нет времени на увещевания с переговорами.

– Все подробности можно обсудить и пересудить в пути, – согласился Эйрих. – Но десяток деревень в Сенате у нас быть должен еще до исхода.

– Разберемся по ходу дела, – махнул рукой Зевта, а затем нашел взглядом Науса, ходящего среди трупов с ножом. – Ниман, видишь старейшину Ваза?

– Ищем, – ответил Наус. – Как найдем, ты первый узнаешь.

Вроде бы гунны тут были не слишком долго, а разрухи нанесли так много, что деревню проще отстроить заново, потому что большая часть домов подпалена, а некоторая часть разграблена и разрушена. Судя по валяющимся длинным арканам, ведущим к руинам некоторых домов, гунны хотели выселить отсюда готов, банально уничтожив и спалив дома. Тупицы, решившие повалить некоторые дома, видимо, просто хотели подергать за арканы и увидеть, что будет.

Воины покричали в лес, что все гунны побиты и сбежали, поэтому из леса начали возвращаться некоторые мирные жители. Среди них и обнаружился старейшина Ваз. Он был бледен, выглядел очень болезненно и страшно замерз – набег застал его во время сна, поэтому на нем была относительно легкая туника, а сапог вообще не было. В таком возрасте от подобного можно и умереть.

Возможно, Эйриха устроил бы такой сценарий: меньше проблем с уговорами. Уж он-то знает, что далеко не все люди готовы платить добром за добро. Кое-кто начинает считать, что раз добро сделано, значит, так и должно быть, поэтому это ничего не меняет. Таких людей Эйрих не любил. И хотел бы он ошибаться насчет старейшины Ваза…

– Выпей теплого вина, почтеннейший, – передал старику кубок с подогретым напитком Зевта.

Старейшину укутали в шкуры и усадили у наскоро сооруженного очага.

Ваз был худ, седовлас, но серые глаза его смотрели сурово, будто осуждая огонь в очаге. Ростом он был высок, но время сгорбило его и припустило к земле, как бы намекая, что все рано или поздно окажутся в земле. Когда-то он мог быть хорошим воином, но все это в прошлом, и сейчас он управляет мирской жизнью в своей деревне. И дела у них шли неплохо… до сего дня.

– Это гунны… – прошептал старейшина. – Проклятые гунны…

– Мы одолели их, – посчитал нужным напомнить Зевта. – Все позади.

Эйрих же мысленно усмехнулся. Проблемы деревни только начались. Порушены дома, половина домов прямо сейчас догорает, а еще гунны зачем-то выпустили овец и коз, возможно, что случайно или из врожденного озорства. Также важно, что убита часть населения деревни, особенно болезненно то, что убита большая часть воинов, застигнутых без оружия и в растерянности. Все, кроме последнего, можно хоть как-то устранить, а вот последнее…

– Ничего не позади… – Старейшина покачал головой, после чего отхлебнул вина из кубка. – Они придут еще… А мы ближе всех…

Старик, видимо, еще не оценил последствия набега, потому что, сидя в лесу, думал о том, что им вообще в целом конец. Но скоро, когда он поспит и вернется к деревенским делам, осознание всего масштаба настигшего их горя придет.

– Я тут кое о чем подумал, почтеннейший, – заговорил вождь. – Предлагаю присоединиться к нашей деревне.

– Делить власть с Торисмудом? – поднял на него свой суровый взгляд старейшина Ваз. – Никогда.

Это больная тема готского народа. Старейшины редко когда добровольно отказываются от власти, потому что звание это пожизненное, то есть новый старейшина может быть избран только после смерти предыдущего. Так было всегда. И лишить старейшину власти тоже было вроде как нельзя. Во всяком случае Эйрих, аккуратно интересовавшийся вопросом, не услышал ни одного примера, чтобы какого-нибудь старейшину лишили поста. Значит, чтобы убрать старейшину, надо, чтобы он умер или произошло что-то, чего не происходило раньше.

По мнению Эйриха, их предложение, в свете произошедшего, выглядело как безвозмездная рука помощи. Зима, конечно, будет непростой, но зато деревня выживет: все же свои, готы, поэтому поделятся зерном, вяленым мясом и зимней дичью. Впроголодь, но они обязательно выживут. А если деревня останется здесь, то их убьет либо зима, либо гунны. Третьего не дано.

– Мы же не просто так приехали, – усмехнулся старейшина Торисмуд, простуженный, но готовый вступить в диспут. – Зевта хочет сделать тебе такое предложение, что ты не сможешь от него отказаться. Только выслушай его до конца, Ваз, из уважения ко мне…

Глава двадцать четвертая. Волы и лошади

16 марта 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

У большого очага, размещенного посреди бражного дома, собралась большая компания людей. Готские воины, старейшины, женщины, рабы, рабыни… Это поселение активно ходило в набеги и было из-за этого весьма преуспевающим.

Эйрих сидел рядом с отцом, напротив старейшины Грэмы, баюкающего на своих коленях рыжего кота. Старик этот прожил около шестидесяти зим, обладал длинными волосами с изрядной долей седины, длинной бородой и пышными усами. Глаза его впалые, как и щеки: видимо, плохо питается, возможно, что по причине некой болезни. Но если судить по блюдам с прошедшего пиршества, не похоже, что селяне голодают.

– Раз уж мы все равно сидим, то выслушай меня, пожалуйста, почтенный Грэма, – заговорил Эйрих. – Так ты поймешь, чего именно мы хотим.

– Почему говоришь ты, а не твой отец? – недовольным тоном спросил старейшина.

– Отец – человек дела, – ответил Эйрих. – Он силен в бою, он хорошо знает, как сделать лучше, но объяснение – это не самая сильная его сторона.

– Эйрих прав, – поддержал его старейшина Торисмуд. – Зевта все придумал, но Эйрих расскажет об этом лучше.

В силу молодости слова Эйриха весят мало, как бы они ни были мудры, поэтому уже давно его мысли выдаются за идеи Зевты, который имеет репутацию и подходящий возраст. Эйриху даже до такого возраста еще жить и жить, потому что и в двадцать зим к нему не будут относиться так же, как к отцу, он будет еще слишком молод.

«Да и пусть относятся, как хотят, – подумал Эйрих. – Все равно быть молодым – это прекрасно».

Он знал это как никто другой.

– Остальные согласны? – спросил старейшина Грэма, оглядев «коллег».

В бражном доме собралось целых двенадцать старейшин из соседних деревень: новость о разрушительном налете гуннов на деревню Ваза уже разлетелась по всему племени остготов, поэтому старейшины встревожились и стали менее придирчивыми к людям, которые говорят, что есть некий способ разрешения проблемы.

Старейшина Ваз, к слову, согласился на объединение деревень. Зиму жители его села, если останутся наедине с последствиями налета, едва ли переживут, поэтому у Ваза не было другого выхода. Пришлось идти на некоторые уступки. Например, Ваз теперь соправитель их деревни. Он разделил эту должность с Торисмудом, который был не рад такой перспективе, но Эйрих подарил ему двести солидов, что очень качественно заткнуло старика. Алчность людская порой сильнее жажды власти. Большие деньги, конечно, но Эйриху было нужно, чтобы со стороны тыла не было никаких недовольных голосов. Это неизбежные расходы, с которыми приходится мириться.

«Не можешь договориться – купи, не можешь купить – убей, – подумал он. – Не можешь убить – терпи».

При собирании старейшин в Сенат сильно спасало то, что старики вообще-то сами по себе любят собраться и поспорить о чем-нибудь. Поэтому нетрудно догадаться, что большая часть старейшин в целом поддерживала идею об объединении их в одном здании, где можно поспорить и поругаться о государственных делах. И Эйрих особо напирал на то, что их решения будут влиять на все объединенные деревни, а не на некие отдельные. Это прямое увеличение власти старейшин, поэтому мальчику было искренне непонятно, почему некоторые старейшины начинали требовать что-то еще лично для себя.

– Хорошо, говори, юноша, – решил старейшина Грэма.

– Возможно, ты слышал, что мы учреждаем Сенат готского народа, – начал Эйрих.

Совет старейшин – это звучит несолидно, потому что у визиготов тоже есть нечто подобное при Аларихе, называемое советом старейшин. Называться так же, как визиготы, старейшины не хотели, поэтому решено было назвать этот орган власти Сенатом готского народа, причем не остготского, а именно готского, чтобы визиготы, если случится присоединяться к их державе, не испытывали недовольства. Эйрих смотрел далеко вперед, предполагая, что его империя объединит оба родственных народа и не только их.

Но название органа власти – это формальность. Фактически же «senatus», если переводить с латыни, значит «совет старейшин». То есть они просто назвали свой совет на латинский манер, чтобы придать больше важности.

Сейчас, после стольких дней в пути, они уже собрали шестьдесят две деревни, каждая из которых выставляла одного старейшину в Сенат, а также по двадцать воинов в сенатскую гвардию – палатинов.

Пока Зевта ездит и уговаривает другие деревни присоединиться, готский Сенат уже должен начать первое заседание, пока что в бражном доме, чтобы уточнить детали о создании общей остготской армии. По задумке Эйриха, это должно быть около пяти тысяч воинов, снаряжаемых за счет державы, находящихся в боевой готовности постоянно, а не когда придет враг. Их можно будет использовать для защиты деревень, а также для крупных набегов на соседей. Грабеж – это очень выгодно, поэтому от такого способа пополнения казны они откажутся очень нескоро.

И идея Эйриха о воинской зарплате из казны должна найти свое воплощение именно в этом войске. Желающих вступить в войско, где ежемесячно платят деньги просто за то, что ты воин и в любой день готов вступить в бой, будет много, поэтому Эйрих не сомневался, что будет положительный отклик в сообществе готов.

А после первых успехов можно учредить другие воинства, попроще, но заметно многочисленнее.

– Слышал, – кивнул старейшина Грэма. – Пришли уговаривать нас? Слухами земля полнится. Что от нас требуется?

– Выбрать тринадцать старейшин, которые переселятся в нашу деревню, чтобы заседать в Сенате, – ответил Эйрих. – Вожди должны публично принести клятву верности Сенату и готскому народу, после чего вернуться к своим обязанностям, но уже в должностях военных трибунов.

У римлян прошлого вождей тоже называли вождями, но в их магистратуре никаких вождей уже не было – эта ветвь военной власти постепенно лишилась полномочий и окончательно отмерла. Причем так давно, что уже никто и не помнит. Военный трибун – это должность из римских легионов, приближенная к обязанностям вождей. Эйрих решил, что не повредит обозначить вождей так, дать им строго очерченные обязанности и постепенно отнять у них всякую власть естественным путем. Потому что в новом державном устройстве просто нет места вождям, управляющим собираемым по надобности ополчением, поэтому военные трибуны с ними ненадолго.

– С каждой деревни по старейшине? – спросил Грэма. – Если у вас уже шестьдесят деревень, не много ли людей, чтобы править одним племенем?

– Шестьдесят две, но с вами, если вы согласитесь, будет семьдесят четыре, – поправил его Эйрих. – И нет, не много. Зевта предполагает, что предельной численностью Сената будет триста мудрых мужей. Этого хватит, чтобы принимать предельно правильные и взвешенные решения, учтя все преимущества и недостатки.

– Какие преимущества от вступления? – спросил старейшина Хродха, возглавляющий небольшую деревню в дневном переходе на запад отсюда. – Что мы получим?

– А разве неясно? – удивился Эйрих. – Как говорят римляне, коллегиальную власть. Это больше, чем власть над одной деревней, но разделить ее придется с остальными сенаторами. Такова цена. А еще будет общее войско, которое будет защищать всех. Возможно, нам даже удастся отразить вторжение гуннов…

– Бред несмышленыша, – перебил его Хродха. – Гуннов не победить.

– Я и не обещаю вам победы над гуннами, – вздохнул Эйрих. – Но нынешний набег отразить мы в силах.

Пока что преждевременно делать громкие заявления, хотя Эйрих и был уверен в себе. При наличии достаточной власти он может победить кого угодно. Римляне? Готы способны одолеть западных римлян, а вот восточные еще слишком сильны. Но и восточных можно сокрушить, ведь проблемы у них те же, что и у западных. Гунны? Уж кочевник должен знать, как воевать против кочевников. Эйрих знал все слабые места, которые помогут сначала ослабить, а затем и уничтожить гуннов. Но это требовало всей полноты власти над крепким племенем, коим и является племя остготов. И полноты власти пока что совсем нет.

– И как ты остановишь набег? – скептически усмехнувшись, спросил Хродха.

– Общее войско, – повторил Эйрих. – Сенат уже обсуждает все детали формирования и комплектования остготского войска, которое будет заниматься войной и только войной, без отрыва на посевную, жатву и прочее. Да, так мы отвлечем от мирной жизни многих, но того требует нынешнее суровое время. Или мы сделаем так, чтобы никто не смел совершать на нас набеги, или исчезнем. Третьего не дано.

– Одним только войском дело не решить, – покачал головой Хродха. – Гуннов нельзя победить. Никто не побеждал.

– Не терпит поражений только тот, кто не воюет, – пожал Эйрих плечами. – Но это дело военное, а не мирское. Мы пришли говорить о Сенате, а не о гуннах.

Нет на свете полководцев, не допускающих ошибок, нет на свете армий, которые нельзя победить. Непобедимая армия может быть сокрушена из-за ошибки полководца, а безошибочный полководец может проиграть из-за армии, которую можно победить.

И есть такие ошибки, которые допущены не сегодня и не вчера, а десятки или даже сотни зим назад. И они порою влияют не только на войну, но и на мир. Например, реформы Гая Мария – эталонный образец того, о чем сейчас думал Эйрих.

Благодаря этим реформам стала возможна империя, но не будь этих реформ, республика не добилась бы и четверти ею достигнутого. Риму повезло, что эти реформы были осуществлены, но именно они послужили корневой ошибкой, которая и привела к нынешнему смертельно опасному положению империи.

«Не он, так другие, – мысленно отметил Эйрих. – Кто-то догадался бы, пусть и несколько позже. Пролетарии[61] не могли участвовать в войне только из-за имущественного ценза, идея была у всех на виду».

Он считал, что если бы республика уцелела, она бы смогла порождать сотни и тысячи таких людей как Марк Порций Катон Старший. Эйрих считал его выдающимся человеком, который стоял на своем до конца. Катоновское «Земледелие» – это труд, который нужно найти любой ценой. Август ссылался на «Земледелие» в своей биографии, поэтому Эйрих навсегда решил, что этот труд стоит любых денег и должен быть непременно найден.

Но республика не могла уцелеть, она была обречена самим фактом появления легионов, лично верных своим полководцам. Это ошибка, берущая свои истоки сотни зим назад. И задача Эйриха – преодолеть ее, найти решение. То решение, которое позволит создать вечное государство, устойчивое к любым потрясениям. Это непросто, но у него впереди вся жизнь.

– Тут он прав, – согласился старейшина Грэма. – Мы собрались не для обсуждения набегов, но собрались из-за них. Я бы и слушать тебя не стал, не будь перед нами общей угрозы. Вижу в этом деле что-то хорошее: лучше жить сообща, чтобы никто не смел рисковать идти на нас с войной. Даже гунны. Я, как старейшина своей деревни, принимаю ваше приглашение вступить в Сенат готского народа.

– Вот и отлично, – с равнодушным выражением глаз улыбнулся Эйрих. – Завтра мы отправляемся на восток, есть еще несколько десятков отдаленных деревень, которые тоже могут к нам присоединиться. Придется прожить некоторое время с риском налета, но скоро мы сформируем защитное войско, чтобы обезопасить границы наших земель. Скоро мы все будем в безопасности.

Эйрих знал кочевников, знал, что ими движет, поэтому примерно представлял их образ действий. Сначала они будут нападать на ближайшие к Дунаю поселения небольшими отрядами, а когда все будет готово к большому набегу, ударят по самым зажиточным деревням, причем с двух или трех направлений с целью охвата. Бежать готы не смогут, потому что гунны будут повсюду. Очень повезет, если удастся дать большое сражение.

«Им захочется избежать большого сражения, ведь большие сражения – это большие потери, – подумал Эйрих. – А они придут не воинов терять, но награбить побольше».

Эйрих знал кочевников, поэтому понимал, что именно нужно делать, чтобы их победить.

19 апреля 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– Никто не использует лошадей для вспашки! – воскликнул воин Бартмир, ныне пахарь.

– Тогда мы будем первыми, – устало вздохнул Эйрих, уже начавший терять надежду на то, что из его затеи выйдет что-то путное.

Кочевники не пахали землю. Кочевники не сеяли зерно.

Темучжин не пахал землю и не сеял зерно. Но зато он видел, как это делают в Китае, Хорезме и в Мавераннахре[62].

Он видел, как землю пахали свободные дехкане[63], рабы, а также сезонные работники из городской бедноты, работающие за часть урожая. И тогда ему бросилось в глаза, что дехкане используют для пахоты лошадей. Но здесь все иначе.

Готы побогаче используют волов, а те, что победнее, пашут мотыгами вручную, что очень тяжело и долго. Именно из-за этого готы так желают завести рабов: порой рук не хватает, чтобы распахать все выделенное старейшиной поле. Хорошего вола пойди еще найди, а вот рабов пригоняют из набегов.

Эйрих быстро понял, что воловьей сбруей лошадь можно разве что задушить. Римляне используют какие-то конские сбруи, но они душат лошадей, и поэтому кони пашут не лучше волов. Но в Мавераннахре сбруи другие, с хомутами, поэтому во время вспашки на поле нужно гораздо меньше людей. И этих свободных людей можно использовать на новых полях, чтобы вспахать еще больше земли – так зерна будет гораздо больше.

Нужно было что-то другое, но он долго не мог вспомнить конструкцию лошадиной упряжи. И нет, он так и не вспомнил ту самую упряжь, использованную хорезмийцами, но догадался, что надо куда-то перераспределить нагрузку. В помощь ему также была сбруя для лошадей в упряжке обычной арбы – когда кочуешь, необходимо возить много грузов.

В итоге его измышлений и проб вышло нечто наподобие обычного хомута для упряжи. Он знал, как его сделать, но ему лично приходилось делать что-то такое лишь единожды в прошлой жизни, в голодные годы после ухода ранее верных отцу воинов рода.

«Каждый из них получил по заслугам своим», – с внутренним удовлетворением подумал Эйрих.

Получившийся хомут по результатам испытаний позволил увеличить скорость вспашки, а также ее качество, потому что лошади более управляемые, чем волы, а также обладают более высокой тягловой мощью. Эйрих опирался не на ощущения, а на проверенные результаты: лошади пашут землю глубже и намного быстрее.

– Подгоняйте волов, – распорядился мальчик.

Можно сказать тысячу раз, но гораздо надежнее один раз показать.

Поле чуть сыроватое, день не самый удачный, но важно сравнить волов и лошадей. И пусть Бартмир очень сильно сомневается в успехе, как и остальные селяне, собравшиеся у края поля, скоро они будут вынуждены изменить свое мнение.

Двойка волов медленно поволочила плуг, неохотно впившийся в почву. Животные это спокойные и неспешные. Никто и не ожидает от них высокой скорости вспахивания.

Двойка коней же сразу взяла хорошую скорость, причем ход плуга по почве был более глубоким – новые хомуты, тщательно подогнанные Эйрихом, позволили уже обученным коням выдать всю свою мощь, что сразу показало превосходство лошадиных сил над воловьими.

Разница настолько очевидна, что селяне начали удивленно вздыхать и охать, поражаясь феноменальной скорости вспашки. Пахарь, держащийся за плуг, едва поспевал за сытыми и возбужденными конями, из-за чего несколько портилось качество борозды. Но здесь нет случайных людей, поэтому все понимают, что все дело в сноровке пахаря.

– Есть кто-то, кому еще не понятно? – громко спросил Эйрих. – Если не верите, можете сами попробовать попахать сначала с волами, а затем с конями.

Можно было, конечно, использовать лошадей для других, более полезных, целей, но провиант – это основа армии. Поэтому, вдохновляясь примером Октавиана Августа, Эйрих занимался даже земледельческими мелочами. Потому что готы едят хлеб. И чем больше хлеба, тем дешевле потом содержать воинов. А еще с больших урожаев всегда большой налог.

Дальнейшая демонстрация показала, что лошади уверенно лидируют, вспахав больше половины поля за то время, за которое волы сумели освоить едва ли четверть.

– Вот так все устроено, – подошел Эйрих к столу с готовой сбруей с хомутом.

Много разумения для изготовления сбруи не нужно, но главное, что надо точно знать: другие хомуты перекрывают доступ воздуха для лошади. А лошади тоже нуждаются в воздухе, поэтому воловий хомут душит лошадь тем сильнее, чем она будет давить на плуг. Это неправильно и вредно. Но все теперь позади, потому что Эйрих сумел заинтересовать селян, которые очень впечатлены и уже настроены на то, чтобы раздобыть себе пару-тройку крепких коней.

Месяцы катаний по деревням, тяжелая и кропотливая работа в промежутках – из этого состоят последние декады жизни Эйриха. Но результат окупил все старания с лихвой. Теперь они будут вспахивать больше, сеять больше зерна и, соответственно, тем самым высвобождаются рабочие руки, которые можно использовать для войны.

У гуннов затишье, получив по зубам, они решили прекратить набеги, но это почти никого не обмануло. Гунны придут, причем с большим войском. И Эйрих должен приготовить достаточно воинов к грядущему противостоянию.

«Надо быстрее», – подумал Эйрих, наблюдая за ходом движения плуга на конной тяге.

И он даже не понимал, как много изменил сегодня.

Глава двадцать пятая. Щедрость

1 мая 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Солнечное раннее утро застало Эйриха за прогнозированием. Он прогнозировал направление движения большого отряда гуннов, если они решатся на набег в ближайшие дни. Эйрих был облачен в новую броню – нагрудник из стальных пластинок. Римляне называют такой тип брони лорикой скваматой[64].

– Видели их на переправе, – сообщил Хумул. – Они послали небольшой отряд всадников на плотах, чтобы разведать все. Наши быстро смылись оттуда.

– Кто-то еще следит за ними? – спросил Эйрих.

– Да, оставил там троих, – ответил бывший охотник. – Они скажут, если начнется переправа основного войска.

Мостов через Дунай не существует, потому что река слишком широка. И Дунай шел далеко на восток и на запад, сильно осложняя любые походы с севера на юг. Неизвестный Эйриху полководец гуннов решил, что время пришло, поэтому переправляет потихоньку небольшие отряды, чтобы создать безопасный плацдарм. Но беда в том, что побережье никто не охраняет – Эйрих решил, что лучше одолеть гуннов в открытом сражении, а не держать постоянно готовые к бою войска, что затратно и неразумно. Но ключевым последствием было то, что готы могут подумать, будто так может продолжаться вечно и идти никуда не надо.

Уговорить старейшин дать бой – это было особое испытание выдержки Эйриха. Старики хотят жить спокойно, продвигать свои интересы в вечных спорах по неважным вещам. Регламент заседаний, полностью скопированный у римлян прошлого, соблюдался неохотно, драки в готском Сенате были нередким завершением слушаний. К счастью, Эйриху удалось провести запрет на судебные поединки между сенаторами, чтобы не гибли напрасно совершенно непричастные люди. Еще сенаторам было запрещено переходить на личности и обсуждать дела Сената вне зала заседаний, но на это старики тоже плевать хотели.

Эйрих надеялся, что здесь будут какие-то другие старики, преисполненные мудрости прожитых лет, но его надежда не оправдалась: тут они точно такие же, как в его державе. Склочные, болезненные, старые и переполненные злобой.

Но, вопреки опасениям, несмотря на постоянные драки и ругань, ставшие предметом бурных обсуждений среди селян, Сенат каким-то образом работал.

Было четыре деревни, где крысы пожрали запас зерна для посевной. Сенат решил, что все остальные поделятся с родичами, поэтому выдал единогласное постановление: Зевта взял с собой Эйриха и лично собрал по небольшой доле зерна, после чего они доставили груз адресату, и проблема решилась, причем удивительно быстро, без проблем и препятствования.

Было поймано несколько преступников с разными преступлениями. Сенат провел общее заседание, и преступников наказали, причем Эйрих вдруг понял, что он сам не придумал бы ничего лучше. Удивительно, но принцепс Август был прав: «Сенатор может быть глуп и предвзят, но Сенат мудр и безошибочен». Пусть преступники, сидящие в клети в центре зала заседания, были вынуждены видеть несколько серий драк и перебранок престарелых мужей, будто бы истово ненавидящих друг друга, но решения суда получились объективными и справедливыми.

В девяти деревнях не хватало рабочих рук, и Сенат постановил, что за счет готского народа деревням будут выделены на время посевной лошади и плуги.

Раньше проблемы деревни были проблемами деревни. Деревня могла рассчитывать на поддержку только окрестных деревень, но и то не всегда. Сейчас же мирскими делами всего их сообщества занимается Сенат, поэтому выходит, что все помогают всем. Не без накладок, не без сбоев, но даже со всеми недостатками Сенат показал, что он гораздо лучше, чем то, когда каждый сам за себя.

И все помнят, что придумал это Зевта, сын Байргана. Эйриху такой славы было не жалко, потому что он буквально чувствовал, что добьется гораздо большего, чем учреждение Сената.

В целом Эйриха устраивала нынешняя ситуация. Все заняты делом, посевная, а у него под началом почти пять тысяч воинов, лишь четверть которых экипирована бронями, но зато у всех нормальные топоры, щиты и копья. У гуннов, должно быть, примерно так же, за исключением того, что у них очень много всадников.

Пусть официально войском руководит отец, но так уж получилось, что Зевта вообще не умеет управлять отрядами крупнее пяти сотен воинов. И Эйрих понял, что отец откровенно напуган перспективой управления пятью тысячами. А для Эйриха пять тысяч воинов – это какие-то жалкие полтумена, то есть задача детская, подготовительная.

– Где Наус? – огляделся Эйрих.

– Тут, – раздалось из-за спины.

Эйрих развернулся и увидел Нимана Науса, облаченного в кольчугу по колено и шлем с длинной бармицей. Вооружен Наус был топором и круглым щитом красного цвета, все готского изготовления.

– Сообщи всем, чтобы каждый был готов выдвинуться в поход в любой момент, – приказал Эйрих. – Гунны могут появиться когда угодно.

– Я передам всем, – ответил Ниман.

Никто в их полевом лагере не уверен в том, что встречать гуннов – это отличная идея. Гуннов еще никто не побеждал, поэтому решение Эйриха, на которое он сподвиг своего отца, выглядело очень сомнительно. Да, он одолел отряд налетчиков гуннов, но это совсем не одно и то же, что их войско.

«Назад пути уже нет, мы либо победим, либо уже ничего не будет важно», – подумал Эйрих, направившись к костру.

Шатры они не ставили, но нарубили тонких бревен и лапника, чтобы соорудить шалаши для ночевки – их можно безболезненно бросить и отправиться в путь.

У готов очень плохо с броней, но зато все хорошо со снабжением, так как провиант собирали со всех деревень, причем складировали в ближайших поселениях, чтобы было недолго везти.

Казалось бы, подумаешь, провиант, но Зевта даже не спрашивал ни о чем, возможно, он даже не задумывался о необходимости кормить такое большое количество воинов. Правда, Эйрих довольно рано взял это на себя, договорившись с Сенатом в общем и с сенаторами в частности. Общее дело сплачивало, поэтому следует ожидать поставки стрел и даже какой-то брони от некоторых деревень.

У костра сидел Зевта, пытающийся разобрать что-то в учебной табуле. Виссарион, присутствующий здесь же, вызвался обучить отца латыни и латинской грамоте.

– Винтеро, – неуверенно произнес Зевта.

– Vincere, господин, – поправил его Виссарион.

– А, да, точно! – хлопнул себя по колену первый консул готского народа, а затем увидел Эйриха. – Сын! Подходи, садись!

Рядом с ним сидела Эрелиева, которую пришлось взять в поход, так как девушка прошла испытание в дружину и теперь являлась полноправной девой щита. Зевте это не понравилось, потому что у него были другие планы на дочь, но он не мог публично запретить Эрелиеве участвовать в испытании, потому что древний закон гласит, что каждый гот может попытать удачу и поучаствовать в испытании. Каждый – это мужчина или женщина.

Сестре никто не мешал, но и не помогал, поэтому она продемонстрировала все, что умела, особенно блеснув на навыках дистанционного боя: пять из пяти попаданий в мишень на дистанции в сто шагов. Для начала это было неплохо.

В поединках она очень предусмотрительно вооружилась копьем и щитом, благодаря чему вышла в четверку лучших, пусть и проиграв последнюю схватку.

Потом она напилась в бражном доме вместе с остальными дружинниками, после чего Эйрих был вынужден волочь ее домой.

Теперь она дева меча, и Эйрих выполняет обещание: она в походе. Правда, на лошади ездить почти не умеет, но Эйрих не давал ей расслабиться и гонял на конные прогулки вокруг лагеря или поселения. Через три-четыре года она будет чувствовать себя в седле как на двух ногах, но сейчас ее пределом является езда вне боя.

– Эйрих, выпей, – с усмешкой вручил ему кубок отец. – Твое любимое разбавленное вино.

Разбавленное вино готы называли «женским» или «детским», но Эйриху было плевать, как оно называется. Он должен был что-то пить, а от сырой воды у него болит желудок, поэтому разбавленное вино было просто одним из меньших зол.

– Благодарю, – изобразил поклон Эйрих.

– Ты уверен, что нам не надо встречать их на переправе? – спросил Зевта.

– У них там повсюду разведчики, – покачал головой Эйрих. – Узнают, что мы рядом – переправятся позже и в другом месте. А нам надо истребить их, а не просто не дать переправиться.

– Отец, Эйрих никогда не рискует понапрасну, – поддержала брата Эрелиева.

– Хочу верить, – вздохнул Зевта. – Надеюсь, бог на нашей стороне.

– А на чьей же еще? – удивленно спросил Эйрих. – Гунны – язычники. Если бог на стороне язычников, то это не наш бог.

– Отец Григорий говорил, что гунны – это божья кара на неправедных христиан, – поделилась Эрелиева, принимая из рук Виссариона кубок с разбавленным вином. – Римляне прогневили Господа, поэтому он направил на них гуннов.

Эйрих, конечно, понимал, к чему ведет отец Григорий, но против римлян гунны еще не воевали. Да, они движутся в их направлении, но если они и страдают сейчас, то только из-за движения племен, оказавшихся на пути гуннов.

Объяснение появления гуннов божьим промыслом было очень удобным, но Эйрих считал, что просто время империй римлян подошло к концу, и они обречены рухнуть. Остановить это нельзя, потому что готы – это не единственное племя, которое постепенно идет на запад. Далеко не единственное.

Еще «не билось» с заявлениями отца Григория то, что некое воинство гуннов, буквально несколько лет назад помогало западным римлянам отражать нападение Радагайса[65], за большие деньги, разумеется.

Радагайс был казнен, если верить слухам, пару лет назад, ровно после того, как его армию разбили под Флоренцией. Флавий Стилихон отлично сотрудничал с гуннским вождем, поэтому как-то не вяжутся заявления отца Григория о божьем наказании для римлян с этим самым сотрудничеством. Впрочем, простые селяне охотно слушали все, что скажет священник и не подвергали все это какому-либо сомнению. В этом-то и заключается вся прелесть духовной власти…

– Божью кару нельзя было бы нанизать на копье или ранить стрелой. – Эйрих едва улыбнулся. – У гуннов течет кровь, их можно убить. Они люди, пусть и выглядят не так, как мы.

И все-таки мысли об этом провальном вторжении Радагайса не давали ему покоя.

Кто такой Радагайс? Это вестгот, причем из тех, что остались за Дунаем, то есть под рукой гуннов. Противоречивые слухи с севера твердят, что Радагайс начал сеять смуту среди квадов, гепидов, алеманнов, готов и вандалов, подговаривая всех сняться и уйти из-под руки гуннов дальше на юго-запад, чтобы там, подальше от кочевников, жить себе припеваючи. Эйрих понимал его, потому что сам делает то же самое, но вот у Радагайса не хватило ума хорошо все продумать.

Римляне очень быстро узнали, что к ним движется огромное сборное племя, поэтому Флавий Стилихон выделил несколько легионов, а также отправил гонцов к гуннам, чтобы уговорить кочевников оказать поддержку в борьбе против их бывших подданных.

И гунны, пусть и за большие деньги, согласились поучаствовать в демонстративной казни предателей. Казнь состоялась под Флоренцией, которую так сильно хотел взять Радагайс.

Самое удивительное было то, что гунны ушли сразу же после битвы, лишь собрали боевые трофеи и добили вражеских раненых. Это значило, что у них не было цели грабить римлян. Пока что.

– Иисуса тоже убили люди, – резонно возразила Эрелиева, заставив Эйриха отвлечься от размышлений.

Валамир и Видимир смогли завлечь ее на совместные молитвы в часовне, где отец Григорий читает проповеди, сея слово Господне среди тех, кто готов слушать. И отец Григорий был хорошим проповедником, поэтому те, кто внял, потом ходят постоянно, становясь частью верной паствы. Эйрих бывал на нескольких проповедях и не мог не признать, что священник знает свое дело и очень доступно объясняет непонятые моменты из Писания. И пусть никто в деревне не умеет читать и писать, псалмы из Библии Вульфилы передаются из уст в уста, но не как нечто религиозное и обязательное к знанию, а как что-то интересное и захватывающее. Давид против Голиафа, Ной с ковчегом, народы Гог и Магог, пророчества, так любимые всеми людьми – это мифология, которую интересно узнавать и обсуждать.

Эйриху тоже было интересно, поэтому он собирался купить Писание при следующем визите в Афины или при поездке в Константинополь. Слушать отдельные фрагменты из уст отца Григория – это не то. Известно ведь, что рассказчик неизбежно искажает суть, невольно или целенаправленно.

– Его убили только потому, что не нашлось среди евреев тех, кто встанет за нашего Христа, – вставил реплику Виссарион.

– Почему вы все так недолюбливаете иудеев? – недоуменно спросил Эйрих.

– Они убили Христа, – без раздумий ответил Виссарион. – Это ведь все знают.

– Это точно сделали не те иудеи, которые живут сейчас, – вздохнул Эйрих.

Он этой всеобщей нелюбви не понимал, потому что в прошлой жизни видел иудеев, в Мавераннахре и Хорезме. В отличие от остальных жителей города, самаркандские иудеи были очень покладистыми и сразу согласились платить дань от своей общины. Люди Темучжина сразу выяснили, что иудеи – это отдельный народ, живущий в городе, но в то же время не с городом. И брать с них дань надо было отдельно, с чем они легко согласились. И в Самарканде к иудеям относились как-то равнодушно.

«Может, действительно в людях говорит обида за Христа?» – подумал Эйрих.

– Вина лежит на всем их племени, – уверенно заявил раб. – Они никогда не искупят преступление своих отцов.

– Не хочу спорить о евреях, – вздохнул Эйрих. – Надо готовиться к ночлегу – гунны точно не начнут переправу вечером…

4 мая 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Но утром переправы тоже не было, как и следующим утром.

Разведчики гуннов рыскали по окрестностям вокруг берегов Дуная, словно чувствуя некий подвох, но ничего не находили. Наблюдатели готов были спрятаны слишком хорошо, чтобы их можно было обнаружить так просто, при спешном прочесывании лесов.

Гуннами управляет умный полководец, не рискующий подставляться на переправе, единственном, как он считает, уязвимом месте войска кочевников.

Эйрих мог бы рассказать ему очень многое о неочевидных уязвимых местах любого воинства кочевников, но едва ли гунн станет его слушать, даже если у мальчика появится желание раскрывать такие ценные секреты.

И вот на третье утро в полевой лагерь прибыл гонец от наблюдателей – гунны удостоверились, что на том берегу действительно никого нет и можно смело переправляться.

«Сейчас почти полдень, – поднял взгляд к солнцу Эйрих. – Главное, не прийти слишком рано».

– Еще один гонец, – увидела Эрелиева конного воина, спешащего к их походной колонне.

– Поехали к нему, – подстегнул Инцитата Эйрих.

Гонец от наблюдателей встретил их рядом с головой обоза.

– Гунны уже почти переправились! – сообщил воин Дегамуд.

– Отлично! – почти что обрадовался Эйрих, а затем обернулся на походные колонны. – Воины!!! Ускорить марш!!! Скоро мы вступим в бой против гуннов!

– Да-а-а!!! Да!!! – вразнобой заорали воины готов.

– Давно пора определиться, такие ли уж непобедимые эти гунны!!! – продолжал Эйрих. – Время доказать себе и всем, что мы можем победить кого угодно!!! Вперед!!!

5 мая 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Улдин беспокоился с самого момента переправы через Дунай. С ним шесть тысяч воинов, половина из которых – конница. Римлян тут давно нет, а готы настолько разобщены, что не смогут вовремя собрать своих воинов в единый кулак. Маленькие отряды каждой деревни будет нетрудно сначала разбить, а затем и полностью истребить. Но почему сердце тревожно стучит в груди? Почему у него такое плохое предчувствие?

Для успокоения души Улдин отправил целых шесть отрядов разведчиков, чтобы они проверили все побережье Дуная, чтобы ни одна сволочь не сумела устроить засаду. Разведчики вернулись, ничего не обнаружили, но беспокойство никуда не делось, пусть и поутихло.

Сегодня, когда воины достаточно отдохнули после напряженной переправы, они пойдут к ближайшему поселению готов.

Изначально Улдин запланировал атаку на Глину, довольно богатую деревню, но своевольные тупицы, братья Баламер и Элдак, подговорили своих друзей, небольшой отряд верных гуннам визиготов, а также нескольких наемников из антов, чтобы совершить самостоятельный налет на Глину.

Дело выглядело надежным, потому что готы-предатели этого точно не ждали, но все пошло не по плану, и обратно вернулось чуть меньше десятка налетчиков, в том числе Баламер, получивший стрелу в ногу. Улдин хотел его казнить, но это не потребовалось – сам Тенгри наказал Баламера, одарив его лихорадкой и мучительной смертью в бреду. Даже достойные воины плохо кончали после ранений от стрел, а такой подонок, как Баламер, посмевший ослушаться Улдина, заслужил даже большее, чем просто мучительную смерть.

– Тут совсем недалеко остатки дороги римлян, господин! – подъехал к нему Челта, левая рука. – Как и говорил Банра Черный!

Специально отправленные купцы излазили тут все и даже продумали заранее наиболее удобные маршруты, чтобы как можно быстрее пересекать эти земли, молниеносно атакуя беззащитные готские поселения.

Римская дорога – это хорошо. Римляне когда-то строили отличные дороги, по которым удобно доходить до их городов. В прошлом походе, когда Улдин добивал радагайсовых предателей, ему пришлось по нраву то, что надо вести коня по ровной дороге, которая обязательно ведет в какой-нибудь город.

– Выводи голову на эту дорогу, – решил Улдин, оторвавшись от теплых воспоминаний о состоявшемся возмездии. – Недалеко от этой дороги, точно помню, есть несколько деревень…

Войско гуннов направилось к остаткам римской дороги. Несмотря на возможные риски, всего важнее время. Любой набег – это комбинация из скорости и решительности. Если ворваться в поселение до того, как его обитатели успеют собрать воинов, можно избежать лишних потерь и сэкономить дополнительное время, чтобы приступить к налету на следующее. Это просто и очевидно, но далеко не все гунны понимают это, поэтому нередки случаи, подобные случаю Баламера и Элдака, когда отряд из соседней деревни прибыл гораздо раньше, чем можно было ожидать.

«Быстро ударил – быстро ушел», – подумал Улдин, когда его конь ступил на мощеную дорогу.

Дорога эта была построена очень давно, во времена, когда тут были римляне. Сейчас между камнями выросла трава, а кустарник очень близко подступил к дороге.

Воинство передвигалось быстро, но еще быстрее двигались разведчики, задачей которых было выявление возможных засад: Улдин предпочел перестраховаться, отвечая беспокоящим предчувствиям недоброго.

К вечеру добраться до целевого поселения они не успели, поэтому разбили лагерь посреди леса. Это было опасно, поэтому предводитель гуннов выставил усиленное охранение. Ночное нападение маловероятно, от готов никто такого не ждал, но береженого Тенгри бережет…

Ночь была беспокойной и тревожной, но беспокойство и тревоги не оправдались, потому что рассвет наступил, а никакого подлого нападения, о котором буквально твердило нутро Улдина, не состоялось.

Поняв наконец, что тревоги напрасны и появились под влиянием сокрушительного провала Баламера и Элдака, Улдин почти успокоился и дал команду на оставление лагеря.

Баламер, пребывая в лихорадочном бреду, бормотал что-то о конных лучниках готов, но это именно что бред. Все ведь знают, что конных лучников у готов нет, но бывает тяжелая кавалерия из дружины – их войско уповает на конный удар по врагу с фланга или тыла, а затем на короткую рубку в разрушенном вражеском строю. Гунны так тоже могут, но гораздо надежнее расстреливать врагов со всех сторон и смотреть, что он будет пробовать ответить на это…

Снявшись, гунны направились по разведанному маршруту, рассчитывая выйти на деревню готов и осуществить налет ближе к полудню.

Разделив войско на четыре части, Улдин приказал этим частям занять позиции по четыре стороны от деревни, чтобы никто не сумел убежать: рабы очень нужны, поэтому сбежать не должен никто.

– Вперед! – скомандовал Улдин, когда получил сигнал о готовности.

Жители в деревне запаниковали, когда увидели неожиданно появившихся всадников. Селяне побросали все свои вещи и дела, панически заголосили на своем языке, в основном что-то о гуннах и предупреждении, после чего помчались в деревню прятаться в домах. Глупо.

Улдин заехал в деревню сразу же, вместе с первым отрядом. Воинам было запрещено поджигать дома, потому что они пришли сюда за добычей, а не ради пепелищ. Сопротивления не оказывается, деревня взята под полный контроль, но предводитель чувствовал, что что-то не так.

– Фра-а-ам!!! – донеслось откуда-то из-за деревни.

Кричал громкий мужской голос. Фрам – это «вперед» по-готски.

Улдин заозирался, дернув поводья коня влево, чтобы развернуть.

И вдруг, словно мало было осознания того, что их как-то обошли, из домов и замаскированных укрытий в кустах полезли покрытые кольчужной броней воины.

Толчок в грудь – болезненно ударившая стрела отлетела в сторону, оставив между чешуйками стальной наконечник.

Растерянность прошла быстро, Улдин вынул из ножен меч и увидел того, кто в него выстрелил, какой-то мальчик, вылезший из кустов, растущих под домом.

Вторая стрела прилетела прямо в глаз коню Улдина, после чего предводителю гуннов пришлось спрыгнуть с уже мертвой лошади. Мальчик поместил лук в саадак, после чего поднял с земли копье и щит.

Улдин поднялся на ноги, поднял меч и направился к наглецу, убившему его любимого коня.

5 мая 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

Эйрих приблизился к вражескому воину, вероятно, предводителю этого отряда. Такая схватка пусть и не очень безопасна, но очень нужна Эйриху. Слишком уж в ней много символизма, чтобы упускать такую возможность.

– Не рано ли ты начал путь воина, мелюзга? – на чистом готском спросил гунн.

– Сейчас и выясним, – ответил ему Эйрих, после чего начал атаку.

Если у мечника нет щита, то его бой против копейщика будет похож на особый способ самоубийства. Правда, гунн вытащил длинный кинжал из ножен и взял его в левую руку – сомнительное парирование им уколов копья, но это хоть что-то. Щит гунна, калкан, изготовленный из прутьев и кожи, торчал из-под крупа мертвого коня, поэтому враг имел в своем распоряжении только меч и кинжал.

– Сдюжишь, Эйрих? – спросил Наус, вышедший из кустов.

Часть воинов была замаскирована в домах, часть – в кустах, все самые лучшие воины. А все остальные, с вооружением и экипировкой похуже, были в лесу, там, где их не могли найти разведчики гуннов.

Пришлось попотеть, но грамотную засаду организовать удалось. Прятать готов в оврагах и кустах – это нелегкая задача, потребовавшая от Эйриха недюжинных усилий. Зато награда за труды была выше всяких похвал: гунны ничего не заметили и почти полностью вошли в деревню, видимо, чтобы быстрее ограбить все и убраться подальше. Сейчас специальные отряды наступают со всех сторон, беря гуннов в окружение.

Обороны у гуннов сейчас нет никакой, а шанс вырваться из окружения тает на глазах – кольцо все уже и теснее. В течение нескольких минут локальная схватка, начавшаяся в центре села, обещает перерасти в повальную бойню по всей деревне.

– Сдюжу! – бросил Эйрих за спину. – Не дайте уйти никому!

Ниман Наус отправился управлять теми, кем можно управлять, а Эйрих полностью сфокусировался на поединке.

Гунн, быстро оценив обстановку, едва улыбнулся, после чего решил сократить дистанцию, чтобы нивелировать преимущество копья и перерезать Эйриху глотку.

Эйрих же начал активно атаковать колющими ударами, нацеленными в область головы, а также своевременно отступать.

Попадать не удавалось, потому что противник крутил головой и активно работал ногами. Это опытный воин, но расклад был не в его пользу – будь у него щит, ситуация была бы диаметрально противоположной.

Аккуратно усиливая натиск, Эйрих изматывал противника, понимая, что любое его неловкое движение позволит противнику резко сократить дистанцию и заколоть его как молодого кабанчика.

Броня гунна осложняла дело, но уязвимые места Эйрих определил достаточно быстро: стыки элементов, лицо, ноги, а также предплечья.

Мечом гунн орудовал отлично, но и Эйрих не сегодня кочевать начал.

– Как тебя зовут, воин? – заговорил гунн, отступая.

Но Эйрих не собирался вступать в диалог, поэтому быстро сократил дистанцию и нанес удар в сочленение между элементами брони, в область правого плеча.

Гунн ожидал чего-то подобного, поэтому парировал удар плоскостью меча, отведя копье чуть в сторону и попытавшись выйти на дистанцию поражения.

Эйрих рывком ушел влево, после чего коротко кольнул копьем в бедро противника.

– Хар! – выкрикнул гунн, ощутив всю прелесть ранения в бедро.

Кто-то бы бросился развивать успех, но Эйрих не из таких людей, поэтому он отступил на пару шагов, передавая инициативу раненому противнику. Это тактика копейщика – использовать преимущество в дистанции и брать свое на контратаках. Именно поэтому он выбрал копье для поединка против Альвомира.

Разъяренный гунн поднял меч в атакующую стойку и решительно пошел на Эйриха. Но уже было ясно, что победа в поединке за Эйрихом, потому что опираться на поврежденную ногу гунн уже не мог, а это неизбежно сказывалось на качестве атак.

Быстрое схождение вроде бы для очередной бесплодной атаки… Гунн замахивается мечом, а затем внезапно бросает кинжал. Эйрих поднимает щит, и кинжал вонзается в древесину, но это было лишь частью атаки гунна, потому что небольшую заминку гунн применил для сокращения дистанции. Далее последовал неожиданно сильный удар по копью, едва не выбивший его из рук, а затем Эйрих оказался под градом рубящих ударов – гунн уже не берег свой меч, осознавая, что на кону его жизнь.

Эйрих сразу понял, что теперь отступить не удастся, поэтому, принимая удары на щит, уронил копье и выхватил топор. И все равно наличие щита давало Эйриху большое преимущество, поэтому он чувствовал уверенность в своей победе. У гунна, как ни крути, меньше боевого опыта, он ранен и в невыгодном положении, что прекрасно осознает, если верить его неуверенному взгляду.

Пока они тут убивают друг друга, сражение готов против гуннов набирает максимальный размах: уже ударили в спину и во фланги спрятанные войска, поэтому ни о какой обороне и даже бегстве у гуннов не идет и речи. Примитивная ловушка, реализованная с творческим подходом, петлей наложилась на шеи гуннов и надежно стянулась, поэтому все их панические метания лишь туже затягивали петлю, лишая их и шанса на выживание.

– Я хочу знать твое имя, гот! – выкрикнул гунн. – Я хочу знать, кого сейчас убью!

Но Эйрих вновь не стал вступать в беседы с покойником, решив, что надо разобраться с ним побыстрее.

Начать он решил с грубого лобового удара щитом – гунн не повелся на примитивный прием, а ушел назад и влево, вновь попробовав ударить по оружию Эйриха. Звякнул металл, а затем меч лишился острия. В целом удачный удар пришелся на нижнюю часть бородки топора, подставленного Эйрихом буквально в последний момент. Гунн не растерялся и ударил Эйриха кулаком левой руки по лицу, заставив отшатнуться. Рывок в сторону – копье в руках гунна.

– Меня зовут Улдин. Если тебя спросят твои боги, знай, что тебя убил я, – с усмешкой заявил гунн.

Ситуация не стала зеркальной предыдущей, потому что у Эйриха есть щит, но все равно шансы на победу резко упали, потому что щит – это не гарантия.

И сразу стало видно, что гунн владеет копьем не хуже, чем мечом: уколы были замысловатыми и быстрыми, правда, Эйрих не увидел в них ничего нового и оригинального.

Подставляя щит под углом, Эйрих пытался сократить дистанцию, но гунн успешно рвал ее, несмотря на ранение ноги и дорожку крови, оставляемую на утоптанной земле. Время играло на стороне Эйриха, поэтому он тоже не гнал события, хотя у него уже выработался план по надежному и зрелищному убийству гунна…

Поединок шел своим ходом, а обстановка вокруг сильно изменилась, ведь гуннов становилось все меньше и меньше, а готы заняли все пространство вокруг деревенской площади.

Идея Эйриха была в вооружении всех воинов копьями и щитами, что и было проделано. Когда всадники лишены возможности маневра, а вокруг полно копейщиков, расклад строится явно не в пользу всадников. Тактика беспроигрышная, ведь гунны не могли не то что организоваться для отпора, но даже использовать свои хваленые луки.

Ловко отбивая уколы щитом, Эйрих непременно пытался сократить дистанцию, делая вид, что это его единственный шанс на победу, а гунн Улдин пытался нанести укол хоть в какое-нибудь уязвимое место, потому что понимал, что у него не так много времени, прежде чем он начнет терять силы от потери крови. Еще и рана на ноге не помогала сохранять концентрацию…

Решив, что гунн достаточно ослаб, Эйрих выждал следующего укола и подставил щит под прямым углом. Наконечник скользнул по умбону и врезался в древесину, надежно там завязнув.

Не дав времени извлечь копье, он накинулся на гунна с серией рубящих ударов, поразив область левой ключицы противника. Улдин закричал от боли, но не отступил, а наоборот, бросился на Эйриха и завязал борьбу.

Они упали на землю, Эйрих чудом вытащил руку из держателей щита еще в падении, поэтому вцепился левой рукой в лицо гунна, пытающегося добраться до мальчишеской шеи. Топором достать врага не получалось, поэтому Эйрих отпустил обмотанную кожаной лентой рукоять и начал щупать свой пояс в области кинжала.

– Лучше бы ты не лез, сопля… – прохрипел Улдин.

Длина рук гунна не позволила Эйриху обеспечить достаточный упор для ослабления хватки на шее, поэтому надежда была лишь на кинжал, который лежал под неудачным углом, и его нельзя было вытащить без усилий. Воздух кончался, лицо Эйриха покраснело, а сознание начало постепенно затухать.

Он мог бы попросить помощи, ведь точно видел несколько воинов, наблюдающих за поединком, но это бы обесценило победу.

Наконец, кинжал был вынут и пущен в ход. Первый удар пришелся в подмышку гунна, а второй – в шею. И третий, и четвертый, и пятый – все последующие удары пришлись в шею гунна, обагряя Эйриха щедрыми порциями крови.

Хватка вражеских рук ослабла, Эйрих с усилием столкнул с себя истекающее кровью тело, часто задышал, хлебнув немного чужой крови, после чего прикрыл глаза и полежал немного.

За ход боя он не переживал, потому что руководил всем отец, поклявшийся действовать строго по плану.

Повалявшись несколько минут, Эйрих с трудом поднялся на ноги, поднял с земли свои топор и щит, после чего огляделся.

Вокруг было около пяти десятков воинов, все потрепанные, распаленные, тяжело дышат, но никто из них не был настолько залит кровью, как Эйрих.

– Как щедро ты ему… – произнес подошедший к гунну Ниман Наус, оценив количество отверстий в шее гунна.

– Эйрих Щедрый! – подхватил какой-то остряк из толпы. – Эйрих Щедрый!

– Эйрих Щедрый!!! Да-да-да!!! Эйрих Щедрый!!! – пришлось по нраву воинам новое прозвище. – Славься Эйрих Щедрый!!!

Неодобрительно покачав головой, Эйрих опустил топор и щит, после чего поплелся к деревенскому колодцу.

6 мая 408 года нашей эры, Западная Римская империя, провинция Паннония

– …тот самый Улдин? – удивленно переспросил Эйрих.

– Мы все проверили и перепроверили, – покивал Наус. – Пленные говорят, что их вел сам правитель, потому что они собирались взять минимум четыре десятка деревень. Все они хотели сделать быстро и только успевать везти через Дунай добычу.

– Не верю, что они собирались сделать это только с помощью шести-семи тысяч воинов… – покачал головой Эйрих.

– И ты прав, – усмехнулся Ниман Наус. – Еще два отряда по четыре тысячи должны были прийти дней через пять-шесть, но теперь, после всего, что случилось вчера, их большой набег провален и продолжен быть не может.

– Это хорошая новость, – сдержанно произнес Эйрих.

Он чувствовал себя паршиво, потому что Улдин выбил ему один передний зуб, и десна воспалилась. Вступая в поединок, Эйрих ожидал порезов, проколов и синяков, но к выбиванию зуба он был не готов. Боль была слабая, но непрерывная. Неприятно и плохо сказывается на настроении, портя радость от успеха.

– Ты извини меня, – попросил Наус.

– За что? – недоуменно спросил у него Эйрих.

– Ляпнул о щедрости, не подумав, – объяснил Ниман. – Кто ж знал, что прилипнет как прозвище?

Более подходящим и приятным было бы прозвище вроде Храброго, Смелого, Сильного, но в готском обществе очень неохотно дают прозвища, потому что даже сам факт того, что ты удостоился прозвища, это особое отличие. Если, конечно, прозвище не несет в себе вечное напоминание о каком-нибудь проступке или физической особенности. Много в окрестных лесах ходит всяких Гувальдов Рыжих, Гарольдов Болезненных, а также Брантов Волосатых Задниц…

– Щедрый? – едва улыбнулся Эйрих. – Не хуже и не лучше других прозвищ. Зато люди сразу будут хорошо обо мне думать.

Ниман Наус ненадолго задумался.

– Ха-ха, а ведь так и будет! – засмеялся он.

– Но хватит об этом, – попросил Эйрих. – Что по потерям?

– Гунны бились отчаянно, поэтому мы потеряли семьсот шестьдесят два воина, – сообщил Наус точные цифры. – Ранения получили семьсот тридцать один воин, но некоторые еще умрут в ближайшие дни. Еще сорок девять из раненых точно будут жить дальше, но никогда больше не смогут быть воинами. Из гуннов лишь около тысячи сумели ускользнуть, а остальные полегли. Никогда не видел таких битв, Эйрих, а битвы я повидал…

В обычных сражениях реальные потери гораздо ниже, чем потом описывают летописцы: так или иначе, но большая часть проигравшего войска успешно сбегает с поля боя, но их все равно склонны записывать в потери, потому что некоторые из беглецов решаются навсегда покончить с неблагодарным воинским ремеслом. Возвращаются к нему потом, конечно, но уже в других воинствах, с другими людьми…

У Эйриха же, если вспомнить его прошлую жизнь, все было совершенно иначе. Здесь римляне придумали децимацию, то есть за серьезный проступок, например бегство с поля боя, казнят каждого десятого из преступивших воинский закон, а у Темучжина в войске казнили всех.

«Если из десяти человек бежит один, или двое, или трое, или даже больше, то все они умерщвляются, и если бегут все десять, а не бегут другие сто, то все умерщвляются», – припомнил Эйрих собственное наставление.

Монгольские воины не бежали, не сдавались, потому что знали, что великий хан их не простит. Все дерутся до конца, до последней капли крови, только так можно побеждать. Здесь еще слишком рано вводить столь строгие воинские законы, ведь всему свое время.

А еще у «варварских племен», к коим причисляли готов, плохо развита тактика и хитрые тактические приемы не в ходу. Возможно, Эйрих – первый гот, который настолько хитро подходит к организации засад и обману противника.

Ему точно известно, как погиб последний король остготов, Витимир. Тогда он нанял отряд гуннов, чтобы сокрушить аланов, еще одно племя кочевников, но потерпел поражение, потому что лично повел свою конницу в лобовой удар, предназначенный для рассечения боевого порядка противника. Ложное отступление аланов ввело короля Витимира в заблуждение, он развил атаку, а затем вражеский строй вновь сомкнулся, после чего конницу остготов взяли в копья.

Дальше было позорное бегство племени остготов через Дунай, потому что еще три дня назад дружественные гунны увидели, что открылась потрясающая возможность для покорения еще одного племени, неспособного дать отпор. Собственно, все это привело их к сегодняшнему дню. Короля у остготов нет, кавалерии мало, а гунны есть и угрожают остготам смертью.

– Нам придется побыть тут еще некоторое время, – сказал Эйрих, накрепко запомнив цифры. – А что с беглецами?

– Наблюдатели сообщили, что все они вернулись к переправе, но их не тысяча, а что-то около восьмисот всадников и пеших, – ответил Наус. – Хумул решил, что их слишком много, поэтому не стал атаковать.

– И правильно, – кивнул Эйрих. – Все равно, в ближайшее время, не будет никаких набегов, пусть рассказывают своим об ужасах, которые пережили. Страх – это наше оружие.

– С этим спорить не буду, – усмехнулся Ниман. – Кстати, о дележке добычи…

– Не начинай даже, – предупредил Эйрих.

– Не, ты чего? Я поддерживаю! – поднял руки дружинник. – В тот раз мне не понравилось, конечно, но я подумал и понял, что для готского рода это очень полезно: больше воинов получат лучшее оружие, броню и домашним что-то принесет. Я это к чему…

– К чему ты это? – спросил Эйрих.

– Ты когда уже будешь собирать свою дружину? – задал вопрос Ниман Наус. – Там ведь будет полагаться жирный кусок от добычи?

– Всему свое время, – ответил Эйрих. – Сначала нам нужно как-то уговорить Сенат начать исход на запад.

– Я думал, что у тебя с ними полное согласие… – нахмурил брови Наус, начавший озадаченно чесать лысину.

– Не бывает полного согласия, – вздохнул Эйрих. – Но оно и не нужно. Достаточно того, чтобы все старейшины понимали опасность гуннов. Мы потеряли вчера многих, а это была тщательно спланированная и отлично исполненная засада. Представь, что бы было, выйди мы против гуннов в открытом поле?

– Да нас бы порвали… – Наусу на расчесанную лысину села мясная муха. – Ах, тварь!

Он хлопнул себя по голове, после чего попытался убить насекомое в воздухе.

– Нас бы порвали, – согласился Эйрих. – Поэтому надо как-то донести до старейшин эти сведения, чтобы они не питали ложных надежд. Второй раз гунны на такую уловку не купятся, поэтому нам нужно что-то придумывать. Лучше всего уйти на запад, к римлянам.

– А Аларих? – спросил Наус.

– Да мне плевать на него, – махнул рукой Эйрих. – Если не будет стоять у нас на пути, пусть живет. Но если вдруг окажется, что он нам мешает, Сенат определит его судьбу.

– Удобно ты устроился, Эйрих… – неодобрительно покачал головой Наус. – Удобно и хитро. Раньше я думал, что ты метишь в рейксы, но теперь понимаю, что ты гораздо хитрее и умнее.

– Если не будешь трепать о своих догадках направо и налево, будешь иметь шанс попасть в мою дружину, – сказал ему Эйрих. – Но сразу скажу тебе, что там не будет никакого права на трофеи. Трофеи будут идти в казну державы.

– А зачем нам тогда воевать? – не понял Наус.

– За зарплату, – ответил Эйрих. – За каждый день службы воина и дружинника будет положена оплата. Просто за то, что ты сейчас не занимаешься ничем, кроме войны. И в мирное время войско распускать никто не собирается, потому что больше не будет никакого мирного времени. Мы всегда будем воевать, с небольшими передышками.

– Что-то такое объяснял мне Хумул, но о римском войске… – припомнил Ниман. – То есть вот возьмем меня, да? Вот пошел я твоим дружинником. Сколько мне положено будет за день?

– Дружинникам будет положено по солиду в месяц, то есть почти силиква в день, – ответил ему Эйрих. – Это больше, чем если бы ты получил сегодня свою долю с трофеев.

– Почему это? – спросил Наус. – Я видел там отличные кольчуги и оружие! И мне досталась не самая плохая!

– А посчитай: сколько дней ты шел, сколько дней мы готовились к походу, сколько спал, сколько ел и вообще ожидал? – предложил ему Эйрих. – Выходит, что если бы ты получал по силикве в день все это время, вышло бы больше, чем если бы ты смог урвать вчера даже две самые лучшие кольчуги. А ведь ты урвал не самую лучшую, ведь так?

– Да, там были и получше, – признался Наус.

– А силиквы ты бы получал каждый день, – добавил Эйрих. – Гарантированно. Вот и выходит, что для воина выгоднее быть у меня в дружине или в личном войске.

– Так когда? – спросил Наус.

– Время покажет, – неопределенно ответил Эйрих.

Они победили гуннов, не в войне, но в битве. Они доказали всему миру, что их можно побеждать. Пусть не очень убедительно, практически исподтишка, но они победили.

Эйрих осторожно пощупал опухшую верхнюю губу, после чего посмотрел в голубое небо.

В ближайшем будущем его ждет выступление перед готским Сенатом с речью о необходимости миграции на запад, а в отдаленном будущем неизбежны битвы против по-настоящему опасного противника, который в некоторых аспектах гораздо опаснее гуннов.

«В будущем», – подумал Эйрих, улыбнувшись.

Конец первой книги

Сноски

1

Багатур – то же самое, что и богатырь, почетный титул, присуждаемый за особо выдающиеся воинские заслуги. У монголов обычно употреблялось как присоединяемое к имени, как показано в примере. Боорчу – это особо близкий Чингисхану друг, которого он знал практически с самого детства. В Сокровенных сказаниях монголов есть информация, что Боорчу познакомился с Темучжином, когда тот был рядовым степным ноунеймом, помог будущему Сотрясателю вселенной вернуть угнанный ворами скот и стал его другом. Темучжин не забыл и всегда держался своего товарища, что определенным образом характеризует его как человека.

2

Кешиктены (от тюрк. кэзик – «очередь», «смена») – это личная гвардия великих ханов монголов, которую учредил именно Чингисхан. Это было элитное подразделение, опора власти великого хана, после смерти Чингисхана несколько раз реформированная. Дореформировались до того, что начали формировать подразделения кешиктенов по национальному признаку: из китайцев, тангутов, русских, карлуков и даже кипчаков. Первыми гвардейцами стали Боорчу, Мухали, Борохул и Чилаун, ребята, с которыми Темучжин постепенно пришел к успеху.

3

Тогрул a.k.a Ван-хан – хан племени кереитов, христианин несторианского толка, побратим отца Темучжина, Есугей-багатура. Тогрул, когда Темучжин был ноунеймом, сильно помог, но когда вчерашний степной ноунейм стремительно пошел к успеху, отношения резко испортились, началась резня, и Тогрул был вынужден бежать, он оказался трудноузнаваемым в сумерках, за что был застрелен патрулем соседнего племени. Соседнему племени, кстати, тоже пришел ожидаемый конец, потому что Темучжин очень быстро разучился терпеть ситуации, когда кто-то кочует по степи без его особой на то санкции. К слову, Тогрул и Темучжин когда-то сильно помогли китайскому полководцу против татар, за что Тогрул получил титул вана (читай, что-то офицерское) и был прозван Ван-ханом, а Темучжин – титул чаутхури, типа ефрейтора или вроде того. В общем-то, любви между ними это не прибавило.

4

Тумен – многозначный термин, используемый для обозначения числа «десять тысяч», употребляется применительно к войску, древний аналог словосочетания «очень много», то есть «тьма» (тоже обычно применительно к войску), а также для обозначения административной единицы, с которой предполагается собрать под штык десять тысяч конного войска азиатов с раскосыми и жадными очами. Город Тюмень имеет название не исконно-посконное, а самое настоящее тюрко-монгольское, то есть в монгольском языке это слово тоже не самопроизвольно зародилось, а было заимствовано от тюрков, которые в свое время доминировали-доминировали да не выдоминировали в Азии.

5

«Очень громко!» (пер. с готского языка).

6

Зернотерка и курант – самые древние приспособления для перемола зерна. Известны с неолитических времен, то есть практически со старта производящего хозяйства. Представляют собой нижнюю каменную плиту, то есть непосредственно зернотерку, а также верхний камень – курант. Зернотерка обычно ровная и плоская, но бывали изогнутые версии, а курант выглядел как камень вытянутой или цилиндрической формы. Фактически эти предметы напоминают работу жерновов, только менее автоматизированную и еще менее удобную. Труд низкопроизводительный и монотонный, оттого не особо уважаемый. Неудивительно, что такую незамысловатую работу доверяли в основном детям и рабам.

7

У монголов с 1210 года действовал уйгурский календарь, который они позаимствовали у этого народа вместе с письменностью. Двенадцать месяцев, примерно по тридцать дней, почти как у нас, только сдвинут в сторону, и год там начинается 22 марта. Но если смотреть на быт монголов, то становится ясно, что точное летоисчисление не имело большого значения, ведь кочевое скотоводство было жестко привязано к доступным для понимания изменениям времени года…

Чингисхан, как преуспевающий правитель, естественно, точно знал такую вещь, как календарь, и активно ею пользовался, просто потому что нельзя управлять империей континентального размера и ориентироваться на выпадение снега или пожелтение листьев.

8

Нукер (монг. «нөхөр») – помощник, товарищ; воин на службе знатного господина, совсем как дружинник на Руси в период становления феодализма или как хускарл в древнегерманских племенах. В истории монголов нукеры довольно быстро превратились в обычных вассалов, так как господа начали наделять их землей с крестьянами.

9

Нойон (монг. «ноен») – господин, князь; первоначально так называли главу монгольского рода, наподобие дайме в Японии, но Чингисхан преобразовал эту традицию в обычную феодальную аристократию, так как ему было необходимо централизовать власть в своей степи. И если до Чингисхана нойоны были сами по себе, то вот во времена его правления они превратились во что-то вроде знати, являвшейся правящим классом. А когда империя рухнула, нойонами стали называть независимых от ставки правителя воинов, которые снова были сами по себе. До добра последнее, естественно, не довело.

10

Меркиты – монгольское племя, покоренное Чингисханом в XIII веке. Оэлун, его мамаша, изначально была сосватана меркиту Чиледу, но Есугей-багатур, отец Темучжина, перехватил едущих домой молодоженов, в результате чего Чиледу сбежал, а Оэлун досталась трофеем Есугею, став его женой. Сильно позже, когда Темучжин подрос и стал идти к большому успеху, Чиледу во главе отряда меркитских налетчиков напал на стойбище Темучжина, пока тот был в отъезде, и похитил Бортэ, жену Темучжина.

Пробыв некоторое время в плену, Бортэ была отбита Темучжином, и до конца жизни последнего преследовали слухи, что его первый сын Джучи на самом деле «меркитский подарок», то есть сын Чильгера, младшего брата несостоявшегося мужа его матери (Чиледу к этому моменту уже отъехал в Царство вечной охоты).

Впрочем, Рашид ад-Дин, персидский врач, ученый-энциклопедист и вообще отличный парень, приводит версию, дескать, меркиты захватили Бортэ, а затем с бухты-барахты передали ее Тогрулу a.k.a Ван-хану, чтобы он «сохранил ее за завесой целомудрия». Последнее сомнительно, потому что возникает вопрос «зачем?», а также никак не разрешается проблема мести меркитов за поруганную честь Чиледу. А еще важно знать, что Рашид ад-Дин работал министром в государстве Хулагуидов, то есть был на зарплате у потомка Чингисхана.

11

Цагаан Сар – торжественное празднование нового года у монгольских и некоторых тюркских народов. Монголы праздновали его издревле, причем несколько раз реформировали это дело, но уже после того, как у них окончательно перестал орудовать Чингисхан. Праздновали в конце осени, однако хан Хубилай перенес празднование на конец зимы. Китайцы, разумеется, Цагаан Сар не праздновали.

12

Кочевка (монг. нуудэл) – это мера расстояния у монголов. Равна, как несложно догадаться, расстоянию одной кочевки до другой, то есть составляет примерно десять километров.

13

Уртон (монг. уртуу) – расстояние между почтовыми станциями, равное примерно тридцати километрам.

14

Хорезм – крайне древнее государство (первое упоминание – VII век до нашей эры) на территории современных Узбекистана и Туркменистана. Эта страна застала шахиншаха Кира II, а также Александра Македонского, настолько древняя у этой страны история. Но конкретно последнее государство Хорезмшахов существовало с 1097 по 1231 год. Оно бы и существовало себе нормально дальше, но так неудачно получилось, что мимо как раз проходили монголы. И все. Хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммед II с подачи одного градоправителя казнил монгольских послов, из-за чего Чингисхан аж придержал темпы завоевания Китая и отправил в Хорезм 200-тысячное войско, поставив во главе Джэбэ и Субедей-багатура, двух видных полководцев.

Послы, вероятно, были проинструктированы вести себя на местах максимально дерзко, из-за чего не казнить их было сложно, поэтому можно сказать, что казнь послов было чем-то вроде убийства эрцгерцога Фердинанда, то есть повод, не более. Но наверняка мы этого уже не узнаем. Если их казнили чисто с бухты-барахты, и у Чингисхана не было изначального умысла кончать Хорезм (в это слабо верится), то Аладдин сам себе злой Буратино.

15

Луобань – китайский компас, первый в истории, если верить историографии. Основан был на магнитных свойствах магнетита, но, в отличие от современных компасов, почему-то упорно показывал на юг. Китайцы использовали компас в фэн-шуе, и я не нашел сведений, чтобы они применяли такой полезный предмет для морской навигации. Учитывая, что они столетиями использовали порох исключительно для фейерверков и не сразу догадались, что эта штука может убивать любых врагов, не удивлюсь, если вдруг окажется, что и с компасом они тоже долго просто развлекались сугубо по фэн-шую. И да, то, что видел Чингисхан, это не луобань, а просто хитрый механизм, но впоследствии ему показали именно луобань.

16

Общественный раб (лат. servi publici). В отличие от личных рабов (servi privati), такие рабы в Древнем Риме принадлежали не частному лицу, а государству или городу, на манер личных холопов или государственных холопов, как это некоторое время было устроено на Руси. Общественные рабы строили дороги, водопроводы, вкалывали как проклятые на каменоломнях и в рудниках, были золотарями, прочищающими клоаки с экскрементами, рубили животных на бойнях. В общем-то, их не жалели, так как они принадлежали государственной казне, а значит, никому. Иногда, если раб владел грамотой и языками, его назначали на самое дно магистрата, бегать с поручениями или заполнять кипы глиняных дощечек стилусами, ведя магистратский документооборот. Если личный раб имел неплохие шансы на достойное обращение, то раб общественный – это очень неудачный расклад, но с широкими внутренними градациями.

17

Цера (лат. tabula cerata) – табличка из дерева или кости, в ней было выдолблено углубление, в которое заливали темный воск. Информацию на цере можно было легко стереть и использовать освободившееся пространство многократно. Писали на церах стилусом (др.-греч. στῦλος – «столб, колонна, писчая трость, грифель»), острой палочкой из кости или металла. Самая древняя цера датируется VII веком до н. э., и родом она из Этрурии. В общем-то, церы активно применялись вплоть до XIX века н. э., то есть до появления массового производства дешевой и доступной бумаги, ибо до этого не было никаких эквивалентных по стоимости альтернатив.

18

О запрете ростовщичества в Ясе Чингисхана в дошедших до нас фрагментах ничего не сказано, но сам факт утраты большей части содержания Ясы позволяет мне относить туда все что душе угодно. Однако я буду ограничивать себя здравым смыслом.

Реалистичность запрета ростовщичества Чингисханом обосновываю тем, что гипотетически были возможны ситуации, когда предприимчивые китайцы кидали наивных кочевников на большие деньги, а затем оказывалось, что кинутые дети степей являлись Чингизидами, то есть потомками Чингисхана. Это же скандал! Естественная реакция отца нации – запретить ростовщичество на корню, чтобы монголы жили по средствам.

19

Консул Западной и Восточной Римской империи – это любопытный титул, возникший в период фактического двоевластия на излете Западной Римской империи. Формально две страны были единым целым, хотя все понимали, что это два разных государства. Все усердно делали вид, что империя одна, напрочь игнорируя тот факт, что императоров ровно на одного больше, чем нужно. И если с императорами ничего не поделаешь, так уж получилось, то вот консулы… Консулов тоже было два, но в этом случае все было в полном порядке: консулов в Риме испокон веку назначали по две штуки на срок полномочий, видимо, чтобы они следили друг за другом. И упомянутый в тексте Флавий Антемий занимал должность со стороны Восточной Римской империи, а Флавий Стилихон занимал должность со стороны Западной Римской империи. Эти двое постоянно делили власть, потому что границ их полномочий в рамках «единой империи» де-юре не существовало. Поэтому они активно лезли в бизнес друг к другу, конфликтовали и интриговали. Антемий оказался более толковым управленцем и более прожженным политиканом, поэтому не очень надолго, но пережил Стилихона. Собственно, уже тогда всем было ясно, что империя гибнет. И нельзя сказать, что ее не пытались спасти: спасали, старательно, усердно, но тщетно. Восточную сумели спасти, и она просуществовала еще тысячу лет, а вот Западная Римская империя рухнула, причем громко и с гигантскими последствиями для всего мира.

20

Комит священных щедрот (лат. comes sacrarum largitionum) – аналог министра финансов в поздней Римской и ранней Византийской империи. У этого субъекта в подчинении были бюро, более известные как скринии (Скринии, скрининг. Улавливаете связь?), и целый штат чиновников среднего и зенитного калибра. Комит заведовал материальной стороной, изыскивал средства в бюджете, рожал бабки, если надо, а также считал все, что можно посчитать. В рамках империи, разумеется.

21

Об особенностях строения кольчуг в поздней Античности. Люди редко пускали идиотов к производству серьезных вещей, поэтому кольчугу делали серьезные дяди, широко применяющие в работе здравый смысл.

Кольчуги бывают трех видов: клепаные, клепано-сеченные и сведенные. Клепаные кольчуги – это когда каждое кольцо замкнуто заклепкой, чтобы вообще не разъединялось. Клепано-сеченные кольчуги – это когда примерно половина колец цельные, а половина – клепаные. Сведенные кольчуги – это когда кольца просто сведены, и отогнуть их при желании можно хоть пальцами (подразумевается железо той эпохи, а не современные марки стали).

Сейчас есть еще чисто сеченные кольчуги, но это хай-тек, потому что в прошлом кузнецы просто не обладали современными нам технологиями и не были Копперфильдами, чтобы соединять кольца, высеченные из стального листа. Даже сейчас придется варить кольца аргоном или чем-то еще, поэтому производство чисто сеченных кольчуг будет оставаться крайне нетехнологичным.

Теперь к нюансам. Чисто клепаные кольчуги – это рабочая лошадка, популярная вплоть до XVI века н. э., потому что задачи свои такая броня прекрасно выполняла и являлась наиболее технологичной в производстве, если термин «технологичность» вообще применим к производству кольчуги… Клепано-сеченная кольчуга, естественно, отличается большей устойчивостью к повреждениям, потому что половина колец не имеет слабых мест в виде заклепок, но производство, в зависимости от технических условий, чуть сложнее и заморочнее, так как надо лучше соображать, что делаешь. Хотя следует понимать, что если есть налаженное производство цельных колец, то будет примерно на 50 процентов меньше проблем с клепкой.

А сведенная кольчуга… Главное, что нужно знать – это защитные свойства всех трех типов кольчуг, плюс-минус одинаковые, потому что железо, оно и в Африке железо, но вот сведенная кольчуга имеет свойство очень хорошо разлетаться под ударами. Деформация сведенных колец под ударами происходит легко и непринужденно, но, с другой стороны, если носитель успешно пережил град ударов, то потом такую кольчугу гораздо легче починить. Реально, если клепаную кольчугу должен возвращать в образцовое состояние квалифицированный кузнец, то сведенную может восстановить даже сам воин, главное иметь материал и нехитрый инструмент.

В позднеримской армии, на основании археологических находок, превалировала кольчуга, более известная как «лорика хамата», и делали ее клепаной или клепано-сеченной. Впрочем, есть находки и сведенных кольчуг, но более редкие. А вообще в реалиях длительного похода вполне возможно, что побитые клепаные кольчуги восстанавливали фрагментами из сведенных колец. Не утверждаю, но думаю так, потому что такие действия логичны и практичны.

Мое личное мнение: самые крутые – это клепано-сеченные кольчуги, потому что цельное кольцо точно не разойдется просто так под давлением стрелы с широким наконечником, а клепаное сделает это, пусть очень неохотно, с надрывом, чего нельзя сказать о сведенном кольце…

22

«О своей жизни» Октавиана Августа – произведение, в котором император Август описывал, вы не поверите, историю собственной жизни. Описываемые события доведены до 25 года до н. э., то есть до Кантабрийской войны, где Август начисто истребил кантабров и астуров.

До нас все тринадцать книг не дошли, не пережив суровых столетий упадка и деградации, но мы знаем о том, что книги были хорошо известны современникам, и это отражается в дошедших до нас трудах других авторов. Находить такие вот ссылки на не дошедшие до нас произведения – это как читать какой-нибудь старый форум и переходить по ссылкам на сайты, которые уже давно не существуют. Грустно.

23

«Деяния» Аммиана Марцеллина (лат. Res gestae), более известны под названием «История» или даже «Римская история», хотя оригинальное название следует переводить именно как «Деяния». Фактически же это исторический труд, охватывающий временной промежуток от седой древности до 378 года. До нас дошли только книги с 14 по 31, а остальные надежно канули в Лету. Тысяча шестьсот лет прошло, надо понимать. У нас в интернете сайты 90-х годов прекращают поддерживаться и исчезают бесследно, навсегда стирая для человечества часть цифровой истории, а тут тысяча шестьсот лет… Надо благодарить судьбу за то, что дошло хотя бы больше половины.

24

Мягкая рухлядь – это не устаревшее имущество, а пушнина. Сейчас такой термин вышел из употребления.

25

Арба (от перс. ارابه‎ [arābe]) – двухколесная телега у тюрков. Монголами тоже применялась, так как ТТХ этого девайса делают его очень удобным для путешествия по принципиальному бездорожью, потому что четырехколесные телеги требуют хоть какой-то дороги, ведь износ их на ухабах и колдобинах существенно выше. У некоторых народов бывают четырехколесные арбы, но у кочевников такие штуки распространения не получили по вышеописанной причине.

26

Градус (от лат. Gradus) – мера длины, равная 0,74 метра.

27

Пальм (от лат. Palmus) – мера длины, равная 7,39 сантиметра.

28

Равенна – город на севере Апеннинского полуострова (читай, Италии), с 402 года был столицей Западной Римской империи, потому что Рим, как оказалось, очень сложно оборонять. Изначально император Флавий Гонорий, придя к власти, перенес столицу в Медиолан (нынешний Милан), но потом этот город внезапно осадил гот Аларих, после чего столица переехала в Равенну.

Основателем Равенны можно считать Октавиана Августа, который поставил на месте этрусского (или умбрского, или фессалийского, никто не запомнил, кого именно перебили римляне ради этой земли) поселения порт Классис, вокруг которого выросло поселение, ставшее потом городом.

29

Валгринд – ворота в Валхолл, читай в Вальгаллу. Дохристианские верования готов освещены очень плохо, ибо они довольно рано отринули прошлое и обратились к арианству, поэтому никто не берется утверждать, что там точно было. Известно лишь, что эти верования были подозрительно похожи на древнегерманские, что, собственно, неудивительно, ведь готы – это самый настоящий древнегерманский союз племен, по преданию, сорвавшийся в исход с Готланда, прародины всех готов. А Готланд находится поразительно близко к современной Швеции, южную часть которой во времена готов называли Гетландом. Легендарный Беовульф был родом из гетов, одного народа, совместно со свеями сформировавшего шведскую нацию.

Но в этой сноске речь о воротах в Вальгалище, поэтому вот вам еще сведений: собранные с поля битв валькириями воины, если достойны, автоматически умели отпирать ворота, а если не достойны, то уничтожались при попытке взлома. То есть это значит, что валькирии собирали с полей вообще всех подряд, лишь бы у мужчины было в руках оружие, а дальнейшую фильтрацию осуществляет Валгринд.

30

Валхолл – это загробный мир, где Вотан непрерывно пьянствует, ожидая Рагнарека, совсем как у скандинавов. Точно известно, что у готов был термин «haliurunnae», означающий путешествие в загробный мир, прямиком в Хельхейм. В общем-то, у готов не должно было быть больших отличий от верований других древних германцев, ведь культ асов проявил неожиданную живучесть и сохранился в Скандинавии вплоть до XI века, пока католики не дожали упирающихся потомков викингов и не привели их ко Христу.

31

Герцог (др. – герм. herizogo, «тянущий за собой войско») – военный вождь, избираемый племенной знатью, чтобы возглавить большое войско для не менее большого похода. Даже в современном немецком «das Heer» – «войско, армия», а «zog» – «тащить, вытащить».

Высшим после короля феодальным титулом герцог стал сильно позже, потому что в Раннее Средневековье ему пришлось побыть племенным вождем и лишь потом, по мере феодализации всех этих диких племен, стать титулом, преследующим человечество до сих пор. Правда, сейчас эти герцоги практически ничего не значат, но так было не всегда.

На готском эта должность будет звучать как «harjis ustiuhan», то есть «предводитель войска». И да, готский язык принадлежит к восточногерманской группе, но длительное пребывание в Скандинавии, в Польше, Беларуси, а также в Причерноморье наложило свой отпечаток, поэтому германцы с берегов Рейна едва ли так просто поймут, о чем там толкует этот непонятный гот. Естественно, следует сказать, что германцу понять гота будет гораздо легче, чем римлянину или греку, потому что общих слов существенно больше, чем может показаться изначально.

32

Айраг – так монголы называли кумыс. Кумыс – это кисломолочный продукт из кобыльего молока. Процесс изготовления длительный и трудоемкий, поэтому коммерческое применение у напитка сомнительное, из-за чего его просто так не достанешь даже в странах, где он является национальным продуктом. Причиной заведомого коммерческого провала служит невозможность его консервации. Нет, законсервировать его можно, но на выходе получится какая-то ерунда.

В зависимости от длительности закваски кумыс бывает очень крепким, то есть настоявшимся, а бывает крайне слабоалкогольным, то есть свежим. Вопреки разного рода мнениям, от крепкого кумыса можно сильно опьянеть, что монгольские воины неоднократно демонстрировали, и это, собственно, заставило Чингисхана ужесточать законы в отношении алкоголя на время походов, а затем и в повседневности. Возможным источником его нелюбви к алкоголю может служить то, что его отца Есугея-багатура отравили татары, вопреки обычаю гостеприимства, дав выпить отравленный айраг. Или айраг просто оказался испорченным, чего тоже нельзя исключать.

33

Тоно – круг, в который упираются жерди, называемые уни. Этот круг формирует центр кровли монгольской юрты, одновременно являясь вентиляционным отверстием, через которое выходит дым от очага, а также избыточное тепло.

34

Лубок – это не вид изобразительного искусства, не просто луб из липы, а специальная жесткая конструкция, на Руси изготавливаемая из липового лыка, которую используют для жесткой фиксации переломов. Принцип фиксации перелома был известен издревле, минимум со времен Гиппократа, поэтому неудивительно, что о способе знали накануне заката Западной Римской империи.

35

Педерастия (др.-греч. παιδεραστία;παῖς, gen.sing. παιδός «дитя; мальчик» + ἐραστής «любящий», буквально «любовь к мальчикам») – институционализированная форма любовных или сексуальных отношений между взрослым мужиком и мальчиком, где помимо сексуального аспекта имеет место педагогический и социальный аспект. Если простыми словами, то предыдущие слова описывают культурно-исторический момент, а на самом деле педерасты «любят несовершеннолетних мальчиков», и в наше время это расценивается как сексуальное преступление против несовершеннолетних, а тогда считалось нормой.

Отличие от педофилов в общем смысле: фокус у педерастов именно на несовершеннолетних мужского пола, как у Зевса, который, согласно мифам, похитил Ганимеда и был его «папочкой», что воспринималось древними греками как вариант нормы.

В общем, у древних греков гомосексуализм и педерастия цвели и пахли, пока не пришли римляне и все испортили. Но вода камень точит, поэтому, по мере взаимопроникновения культур, римляне тоже оказались не против отношений между двумя мужчинами, хотя до самого заката империи это дело осуждалось и считалось недостойным истинного римлянина.

Обычных граждан Рима этот аспект любви не интересовал, было бы что поесть сегодня, а вот патриции и сенаторы со всадниками, у которых был надежно закрыт вопрос с нижними ступенями пирамиды Маслоу, предавались излишествам по мере возможности и доступности. Говорят даже, что Гай Юлий Цезарь тоже был из этих самых, причем «пассивным», за что его осуждали.

В общем, можно подумать, что это знатные европейцы какие-то потомственные гомосексуалисты, но тогда можно обратиться к средневековой Японии, где самураи массово применяли «сюдо», то есть взаимоотношения между взрослым мужчиной и юношей (читай, та самая древнегреческая педерастия).

36

Агора – в широком смысле древнегреческая рыночная площадь в полисе, но в Афинах, о которых идет речь в тексте, агора имеет свою особенную и неповторимую судьбу. Каждый новый завоеватель Афин считал своим долгом разрушить и сжечь Афинскую агору. Персы в 479 году до нашей эры взяли город и спалили агору, в 86 году до нашей эры Луций Корнелий Сулла тоже взял Афины и спалил агору, герулы вторглись и спалили агору в 267 году нашей эры…

И вот тут афиняне начали что-то подозревать. Подозрения вылились в то, что они построили оборонительные стены, чтобы агору больше нельзя было просто прийти и спалить. В 395 году Аларих тоже, не будь дурак, решил поддержать флешмоб и пошел сжигать Афинскую агору, но ему заплатили большие деньги, и он решил, что двадцать талантов – это двадцать талантов. От Алариха афиняне откупились, но потом, в 580-е годы, пришли южные славяне, захватили агору, после чего окончательно ее разрушили.

37

Стабулярий (от лат. stabulum) – стоянка, постоялый двор. Это постоялый двор для плебеев, то есть простолюдинов. В стабулумах обычно был водопровод, конюшня, прислуга и сервис.

38

Каупона (от лат. cauponum, производное от «caupo», означающее трактирщика) – трактир. Это заведение было для самых бедных, кому вообще не важен комфорт и нужно место, где можно поспать. В Средневековье только такие гостиницы и остались, поэтому можно сказать, что гостиничный сервис в Европе с развалом Римской империи сильно упал.

39

Абак – портативное счетное устройство, представляющее собой доску с полостями для камешков, именуемых псифосами. Это представитель ранних счетных досок, которые продержались в нашей цивилизации до изобретения дешевых и массовых калькуляторов. Существование абака не означает, что без него нельзя было производить арифметические расчеты, потому что сей девайс предназначался для ускорения расчетов всяким античным инженерам, счетоводам и торговцам.

40

Таберна (лат. taberna, от слова «табула» – доска, множественное число tabernae) – лавка; как правило, располагалась на первом этаже жилого дома, где осуществлялась розничная торговля всем, чем только можно торговать. Говорят, что это была революция в розничной торговле, так как в Риме до их появления не было распространено подобное явление. Обычно римляне торговали на рынке, где стояли временные ларьки, а тут возникла вдруг потребность в лавке…

41

Семис (лат. semis) – в переводе с латинского означает, вероятно, ½ чего-то, но конкретно чего, мы сейчас с вами проясним. Существовала эта литая бронзовая монета издавна, конкретно со времен Галактической Республики, означала ½ бронзового асса, но была убрана из обращения незадолго до Второй Пунической войны. В период Галактической империи была вновь введена в обращение в золотом виде, а также обзавелась номиналом в половину золотого ауреуса. При Октавиане ее вес равнялся 4,59 грамма, но позже заколебался в сторону уменьшения. Конкретно при Флавиях семис похудел до 3,27 грамма, а при Антонинах поправился до 3,7 грамма.

Весьма безответственная монетарная политика, известная как государственная порча монет, подрывала доверие населения к национальной валюте, поэтому при Адриане (третий «хороший император», к слову, из династии Антонинов) семис выпускаться перестал.

Ситуацию попробовал исправить Константин I Великий, выпустив солидный солид для солидных господ. После него, ближе к закату Западной Римской империи, начали выпускать нашего главного героя сноски, равного, как вы уже, наверное, догадались, половине солида.

Был еще триенс, означающий третью часть ауреуса или солида, тоже ходивший со времен республики, но я не представляю, чем именно думали римляне и византийцы, когда посчитали, что людям будет удобно считать деньги в третях, а не в четвертях… Но это те самые люди, которые покарали сначала англичан, а затем и американцев «имперской системой мер и весов», поэтому неудивительно.

Мы не знаем, что творилось в головах римлян, может, им реально было удобно делить на три, а не на четыре части, как привыкли мы. В общем, четвертаков у них не было, а были третьяки и полтинники.

42

Темучжин чисто теоретически мог видеть арабские подражания под римский денарий, так как последующие народы почти все Средневековье чеканили монеты наподобие денария, потому что это было круто. Римская империя давно и прочно ассоциировалась с богатством, роскошью и солидностью, поэтому ничего удивительного здесь не было. Пятиуровневых защит от подделки на римских монетах не было, поэтому выбить что-то подобное мог каждый, у кого есть монетный двор, винтовые станки и образец для имитации.

43

«Затравочный айраг» – это элемент из технологии изготовления айрага или кумыса (айраг – это название кумыса у монголов, это фактически один тип напитка с небольшими локальными отличиями или вообще без оных).

Как вообще делают эту штуку? Берется кобыла, доится, после чего кобылье молоко помещается в мешок из козьей кожи или деревянную бочку с крышкой, оборудованной техническим отверстием по центру. Техническое отверстие придумано не для вентиляции или чего-то такого, а для того, чтобы помещать туда сбивалку, то есть деревянный шест с крестовиной на конце. В этом устройстве должно остаться немного кумыса/айрага, который послужит для закваски. Вот этот кумыс я и называю затравочным.

Дальше, после помещения всех ингредиентов, начинается то, из-за чего промышленное производство айрага/кумыса невозможно. В течение суток необходимо взбалтывать содержимое девайся по несколько часов. Причем у разных изготовителей напитка свои сроки, хитрости, особенности, поэтому ГОСТ к техпроцессу не напишешь, а если и напишешь, то получается какая-то невнятная шляпа, как у Федора Бондарчука. Но это можно было бы решить, все-таки напиток люди делают тысячелетиями, значит, процесс познаваем и неразрешимых задач там нет, но… Айраг/кумыс может быть только «живым», то есть консерванты поганят вкусовые качества, что делает невозможным длительное хранение напитка.

А еще есть сложность с дойкой кобыл, которые просто так себя доить не позволяют. Все сложно, но ограниченное производство все же есть, и одним из видных представителей в отрасли на сегодня является… Российская Федерация. Башкортостан, Марий Эл, Алтай, Якутия, Ростовская, Тверская, Ярославская области, именно в этих регинах живет куча людей, для которых день зря прошел, если они не приговорили пиалушку кумыса. Объемы производства и потребления, конечно, не сравнить с основными производителями, но объемы все же значительные.

44

Ложе для принятия пищи (лат. lectus tricliniaris) очень хорошо характеризует разницу между нами, современными людьми, и древними римлянами, а также чуть более древними греками. Общеизвестно, что римляне и греки предпочитали есть лежа, для чего ими были разработаны эти ложа, которые было принято ставить П-образно, чтобы всем участникам было удобно вести беседу. Сидеть за столом себе позволяли только аскетичные спартанцы или варвары.

Варвары же, так уж получилось, как начали принимать пищу на лавках за столом, так и продолжили. И мы тоже продолжаем. К слову, принятие пищи с ложа имеет свои резоны: так еда движется по пищеводу медленнее, потому что гравитация уже почти не помогает пище двигаться вниз, следственно, углеводы расщепляются медленнее, поэтому рывков инсулина не происходит. С другой стороны, давление пищи на основание желудка ослабевает, поэтому переедание человек почувствует позже, а еще из-за такого способа питания позже поступят сигналы о насыщении. Поэтому неудивительно, что состоятельные римляне часто страдали обжорством: с подобным способом приема пищи ненароком обожраться не просто легко, а очень легко.

45

Талант (лат. talentum) – единица измерения веса, равная 26,2 килограмма. Корни берет из Древней Греции, откуда перекочевала в Древний Рим. Афтоний готов продать Эйриху 91,7 килограмма железа.

46

Мина (от лат. mina – «малость, мелочь») – приблизительно 436,6 грамма. Эйрих захотел 4366 граммов железа.

47

Вопреки мнению разных «экспертов», бутылки в Древнем Риме были. Более того, еще они были в Древнем Египте, где была изобретена стеклодувная трубка, позволяющая изготавливать разные интересные штуки, некоторые из которых, как оказалось, еще и полезны. Стеклодувные мастерские работали, в империи их было множество.

48

Булат (от авестийского «palawad», ср. – перс. «pulad» – «сталь») – рафинированная сталь высокого качества, имеющая происхождение откуда-то из Индии. Для нашей современности это какая-то неактуальная ерунда, но во времена, когда металлургия больше связана с приметами и магическим мышлением, чем с наукой, булат – это хай-тек, киберпанк и мегадэт. Особенность булата в том, что он близок по содержанию углерода к чугуну, но сохраняет ковкость и после закалки существенно превосходит сталь по твердости.

49

V легион «Македоника» сформирован в 43 году до н. э., изначально, как говорят, именовался «Урбана». Первое десятилетие деятельности не освещено источниками, поэтому мы ничего о нем не знаем. С 30 года до н. э. стоял в Македонии, за что его прозвали «Македоника». Легион 2 сентября 31 года до н. э. участвовал в битве при мысе Акциум как абордажный десант на кораблях, сражался с парфянами, подавлял восстание иудеев, бился против даков, а затем снова против парфян. Примечателен эпизод 185 или 187 года н. э., когда V легион сражался против армии наемников, нанятых поднявшими восстание рабочими золотодобывающих шахт, за что получил от императора титул «Pia Constans» – «Надежный и преданный». Очень иронично, ведь в 193 году этот легион поддержит своего легата Септимия Севера в борьбе за императорский трон.

Воевал V легион веками, но после 274 года н. э. сведений о нем практически нет. Известно лишь, что он все еще сражался в VI веке н. э. Сведений мало, поэтому можно только догадываться, что там происходило.

50

О головной боли после чрезмерного чтения: напоминаю, что деление слов пробелами в Западной Европе было начато в VII веке н. э., но это примерно и не точно. По другим данным, осторожно начали делить слова где-то с V века н. э., причем не одномоментно, а спорадически, где каждый изгалялся по-своему: где-то писали с неуверенными пробелами, а где-то писали сплошным текстом. Вероятно, старые труды должны были быть со сплошным текстом. Приноровиться к такому тексту, конечно, можно, но это все равно неудобно. И тут уважаемый читатель спросит: «Если неудобно, то зачем они продолжали писать слитно?» Бумажных фабрик еще не открыли, поэтому писали на пергаментах и папирусах. Папирус производили из сыти папирусной, которая растет далеко не везде, а пергамент – это выделанный кусок телячьей кожи, поэтому стоит больших денег. Тот же Эйрих, когда отдавал за научные труды свои кровные, отдавал не столько за само содержимое, сколько за то, на чем все это дело написано.

И вот в этом проблема.

Античный писарь спрашивает: «тратить полезное пространство дорогостоящего куска кожи или папируса, который вообще золотой, на какие-то пустые места? Серьезно?!» В общем-то, сплошные тексты тогда были… сплошь и рядом. И очевидно, что можно сломать мозг, вычленяя отдельные слова из таких строк.

А еще ведь бывает, что разные слова, соединяясь между собой, формируют другие слова, поэтому надо внимательно вчитываться, а иногда может показаться что человек пишет некую ерунду непонятную и нелогичную. Да, привыкнуть можно, ведь некоторые ногами ложку держат, но зачем? Впрочем, у Эйриха нет другого выхода.

Например, оригинальный текст Цезаря Г. Ю. был без пробелов, но современная перепечатка делает его более или менее разборчивым, а вот когда это пишут или переписывают от руки, начинается форменный беспредел. И чем дальше в Средневековье, тем хуже обстоят дела с пергаментами, поэтому текст уменьшают и сужают, но потом кто-то перестал терпеть и внедрил пробелы. Мы точно не знаем, когда точно это произошло, потому что в Темные века было плохо с письменными источниками, и дошло до нас немногое.

51

Плюмбата (plumbata от plumbum – «свинец») – короткий дротик, утяжеленный свинцовым грузилом. Также известна как martiobarbula – «марсова колючка». Дротик появился на вооружении позднеримских легионов ближе к IV веку н. э., но это не точно, потому что в данном суждении историки опираются на самый ранний источник, описывающий это оружие.

Есть версия, что его изобрели древние греки городов-государств 500-х годов до н. э., после чего технология дошла до римлян через Пунические войны, но доказательств этой версии я не нашел. Просто представьте себе, что штука, летающая в шесть раз дальше, чем пилум (а пилум метали максимум на 10-12 метров), почему-то не нашла отклика в сердцах римских легионеров и стала востребована только под закат Западной Римской империи… Даже звучит как бред.

Представляла эта штука собой короткий дротик от 9 до 27 сантиметров, массой от 130 до 350 грамм. Легионеры брали в бой по пять штук, используя их против вражеской кавалерии и пехоты вроде дешевого и ограниченного аналога ауксилии лучников. Но чем всех не устраивали пилумы? Я могу назвать три причины: первая – это вес снаряда, вторая – эффективная дистанция, ну и третья причина – это себестоимость пилума.

Законы баллистики безжалостны, и они говорят, что из-за трения снаряда о воздух происходит напрасная трата энергии броска, что снижает убойную силу этого снаряда до неприемлемых значений (по мере удаления от метателя, разумеется). Чтобы хоть как-то преодолеть эту проблему, можно увеличить массу снаряда (эта проблема из современной нам баллистики никуда не делась, поэтому современные конструкторы патронов тоже извращаются как могут, когда им надо сделать дозвуковые патроны с достаточной поражающей способностью), но это ведь почти всегда влечет увеличение площади снаряда, что усиливает сопротивление воздуха и вновь приводит к быстрому расходу энергии броска.

И тогда некий неизвестный гений, вероятно, сказал: «А что, если приделать к маленькому дротику свинцовый шарик?» Собственно, тогда-то и появилась плюмбата, представляющая собой крючкообразный наконечник, приделанный к короткому древку, снабженному свинцовым шариком и перьями-стабилизаторами. Соответственно, размеры этого дротика были компактными, а эффективная дальность оказалась существенно выше, чем у архаичного пилума. А еще они были очень технологичны в производстве, расходуя существенно меньше металла.

Как мы знаем, пилумы имели длинный наконечник (что-то в диапазоне от 60–100 сантиметров с диаметром около 7 миллиметров, но эта информация из энциклопедии Сытина 1911 года, поэтому за достоверность я не отвечаю) из относительно мягкого железа. Это является невиданной роскошью, если смотреть на такой наконечник на фоне тотального упадка металлургии позднеримских империй. Плюмбаты просто обречены были стать заменой пилумам. Только вот их применяли лишь в позднеримский период и в Раннем Средневековье, после чего они вышли из употребления и оказались преданы забвению.

Помня о том, что позднеримские легионеры применяли плюмбаты преимущественно против варварской кавалерии, а также о том, что в Средневековье возникла и расцвела феодальная кавалерия… Неудивительно, что плюмбаты исчезли.

52

Римляне вообще довольно неплохо соображали, когда речь шла о военном деле, поэтому неудивительно, что они применили вдумчивый подход для решения задачи традиционно низкой бронебойности стрел. Если всякие там варвары считали, что надо сделать стрелу шиловидной, чтобы лучше протыкать покрытых кольчугой противников, то вот римские военные конструкторы посчитали, что этот метод для дегенератов. Они опытным путем установили, что дело не в том, что широкая стрела недостаточно хорошо проходит через броню, а в том, что она легко об эту броню гнется, поэтому большая часть ее энергии переходит в деформацию. Ну и вообще при сгибе или переломе стрелы уже не может идти и речи о пробитии брони.

Варвары, иногда отличавшиеся обучаемостью, пошли своим путем и где-то с VI–VII века н. э. додумались утолщать и закаливать шиловидные наконечники, что обрело свою кульминационную форму – стрелу бронебойную коническую (англ. bodkin). Проблема этих бодкинов была в том, что при преуспевающих показателях бронебойности эти штуки наносили сравнительно мало ущерба мягким тканям цели. Именно сравнительно мало, потому что грязный кусок железяки в мясе – это все равно очень нехорошо. Впрочем, если шиловидная стрела пробила кольчугу, но зашла неглубоко, то доброму воину она лишь небольшая помеха.

Римлян это все нисколько не устраивало, поэтому они прорабатывали классическую технологию, что привело к изобретению трехгранных наконечников. За этими наконечниками чувствуется инженерный подход, потому что назначение третьей грани очевидно далеко не всем. Кому-то может показаться, что кровожадные римляне просто хотели причинить своим врагам больше страданий, но этот кто-то будет не совсем прав. Римляне редко что-то делали просто так, и серьезно усложнять производство наконечников исключительно ради мучений противника – это не их метод.

Третья грань, как уже ясно из вышеописанного в этой сноске, ультимативно увеличивала прочность стрелы и не позволяла ей ломаться или гнуться. Соответственно, такая стрела была способна отлично пробить кольчугу, или что там эти варвары на себе носят, а затем поразить самого варвара, при этом, к слову, причинив ему массу страданий, что выведет противника из строя до конца боя или даже, если ему особо не повезет, насовсем.

Могут ли очень иммерсивные шиловидные наконечники будущего похвастаться такой же убойностью? Нет. Это не значит, что абсолютно все наконечники римских стрел были именно такими, потому что важно понимать, что не было тогда никаких заводов с ГОСТами и ОТК, но я говорю об их понимании принципа.

53

Миджунгардс (готск. Midjungards) – это слияние слов midjuna и gardaz, формирующих вместе выражение «круг земной» или «земляной вал», по версии исследователя Файста, написавшего об этом в 1909 году, но дальнейшие разбирательства привели к тому, что было установлено приближенное к реальности значение: «срединная ограда» или «срединные врата».

В мифологии готов, как и у всех древнегерманских племен, midjungards – это мир людей, срединная земля. У скандинавов это же понятие обозначает Мидгард. В общем-то, именно через древнегерманские языки и выясняется, что мифология скандинавов – это не их уникальная и оригинальная придумка, а о Вотане и Тире певцы складывали песни еще до развала Западной Римской империи. И о Хель тоже. И о Вальгалище, куда могут войти только самые из самых.

54

Смида (готск. smiþa) – кузнец.

55

Айзасмида (готск. аizasmiþa) – медник. Aiz – это медь, если переводить с готского, а smiþa – кузнец.

56

Хайхс (готск. Haihs) – одноглазый. Это прозвище, а не фамилия. Фамилии – это для очень высокой знати, а простолюдинам и всяким мелким аристократам фамилии не положены.

57

«Германцы должны быть уничтожены» – перефразированное выражение Марка Порция Катона Старшего «Карфаген должен быть разрушен». Этой крылатой фразой он заканчивал каждое свое выступление в Сенате.

Следует знать, что Марк Порций Катон Старший был участником Второй Пунической войны, отличался суровым нравом, беспощадностью к собственным политическим врагам, а также стал всемирно известным своим стариковским ворчанием об упадке морали среди римлян. Также следует сказать, что после становления цензором Катон не отказался от своих громких заявлений и провел ряд радикальных реформ, ограничивающих траты на роскошь, что оздоровило республиканский бюджет и позволило выделить больше денег на Третью Пуническую войну.

Цензорство Катона не было вечным, он оставил должность, и, по старой римской традиции, его попытались предать суду. Попыток, как говаривал Плиний Старший, было аж сорок четыре, но не подействовала ни одна. Либо Катон был тем еще прощелыгой, у которого связи повсюду, либо его действительно не за что было судить. Сам Катон умер вскоре после начала столь долгожданной войны с Карфагеном. Можно сказать, добился своего и умер спокойно.

58

Империй (от лат. глагола imperare – «командовать») – это понятие характеризует высшую исполнительную власть в римской общине. Если просто и понятно, то империй – это право применять телесные наказания, смертную казнь, а также другие репрессии против римских граждан. Империй следует рассматривать в рамках магистратуры, то есть кому попало империй не давали, ведь штука очень важная.

Для исполнения империя с магистром определенной должности ходили ликторы. Ликторы – это особые госслужащие, имеющие на вооружении фасции (читай, розги). Позже к фасциям добавились топоры (только вне священной территории города Рима), что недвусмысленно намекало на возможность исполнения ими смертной казни (это было введено только разок, на излете республики, после декрета сената о защите республики) по законам военного времени.

Собственно, империй давали ограниченному кругу должностных лиц: из ординарной магистратуры – курульным эдилам, консулам и преторам, а из экстраординарной магистратуры – диктаторам, децимврам, консулярным трибунам, магистрам конницы и интеррексам.

После падения республики магистратура начала иметь все меньше значения, потому что еще Октавиан Август назначил себя вообще всем в своей недореспублике-недоимперии. Фактически весь империй был в руках одного человека, но он все равно просил сенаторов называть себя «первым среди равных».

59

Сенатор (лат. senatus, от senex – «старик») – изначально это был член совета старейшин, прямо из древних времен, когда отживал свое первобытно-общинный строй. Во времена, когда крупная стая волков могла быть реально опасным врагом, старики – это априори самые умные и самые умелые, потому что другие просто не доживали до старости. И этот тренд, когда все слушают, что говорят старики (в палеолите сорокалетний дядя – это старик), длился с незапамятных времен до неолита и во время неолита продолжался.

В принципе, это неотъемлемая часть нашей цивилизации, потому что не редки случаи, когда электорат не избирает молодого кандидата только потому, что «вон тот дядька бородатый выглядит как мужик, который в чем-то разбирается». Но истина такова, что этот бородатый дядька мог провести всю жизнь овощем и удариться в политику только под конец жизни, абсолютно ни в чем не разбираясь и уповая на случай и партию, от имени которой баллотируется. А первобытное коллективное бессознательное электората говорит, что этот дядька ведь не просто так дожил до седины, видать, точно сечет фишку, и надо избрать именно его.

Кстати, вот вам лайфхак: люди почему-то склонны больше доверять дядям с бородой. Ведь борода ассоциируется со взрослостью и зрелостью, поэтому мы возвращаемся к тому месту, где я писал о том, что до взрослости и зрелости в первобытные времена могли дожить только самые-самые.

60

Историки спорили об этом кучу времени, но так и не пришли к единому мнению. Самое внятное, что я читал на эту тему: может, и были у гуннов стремена, а может, и не было их. Есть еще околонаучные утверждения, что, дескать, «точно были, тещей клянусь!» или «точно не были, клянусь отчимом!», но я не склонен доверять такому уровню аргументации.

Археологические данные говорят нам, что в курганах, предположительно являющихся гуннскими или точно являющихся таковыми, ничего подобного стремени не обнаружено. Кто-то может сказать, что это просто археология у нас в упадке и еще ничего тупо не нашли, а гуннские стремена сейчас лежат где-то глубоко в земле со своими владельцами… Но уже раскопали сотни гуннских курганов различных датировок, и ответ однозначный: вообще ничего похожего не найдено.

Согласно археологическим данным, протостремена появились на Дальнем Востоке у корейцев, китайцев… И тут сразу можно вылезти с заявлением, дескать, гунны переняли у этих ребят стремена и привезли в Европу, но тогда эти показания не бьются с археологическими данными. Если этот девайс был бы распространен у гуннов, то хоть одно малюсенькое стремечко в одном из сотен курганов таки обнаружили бы. Но ничего нет, поэтому, видимо, археологи скрывают от нас что-то… И даже так: первое нормальное стремя обнаружили в гробнице династии Цзинь, датируемой 322 годом нашей эры.

Документалистика, дошедшая до наших времен, показывает еще более мрачную картину: первое упоминание стремян в Европе датируется VI веком в «Стратегиконе» псевдо-Маврикия (псевдо – потому что это некий автор или некие авторы, писавший или писавшие с закосом под настоящего Маврикия). И псевдо-Маврикий указывает на то, что у каждого конного стратиота были два железных стремени, кожаный мешок, путы для лошадей и т. д. Это значит, что во времена псевдо-Маврикия стремена имели некое распространение и являлись чем-то само собой разумеющимся.

В нашу эру лжи и провокаций я был вынужден копнуть чуть поглубже, ибо тема противоречивая, поэтому почитал перевод «Стратегикона» и обнаружил, что да, действительно, так и пишет. Самим гуннам, чтобы успешно расстреливать врагов из луков, необязательно было иметь стремена, ибо жесткого седла было вполне достаточно.

Резюмируем: нет однозначного ответа и нет доказательств, что «да», как нет доказательство, что «нет». Это значит, что в этот момент мы вспоминаем о художественной направленности этого произведения и принимаем волевое решение: у гуннов в этой реальности не было стремян, а пришли они с кем-то другим, прибывшим в Европу до аваров, но после гуннов.

61

Пролетарии (от лат. proletarius – «производящий потомство») – это те люди в Риме, которые в графе «имущество» писали только одно слово: «дети». Нищие и неустроенные граждане Рима, являющиеся клиентами у патронов, клянчащие у своих попечителей средства и еду, а также с нетерпением ожидающие бесплатной раздачи хлеба всякими политическими деятелями.

А еще у этих людей было нормальным явлением продавать своих детей во временное рабство. В этом смысле противостоящих Риму варваров можно считать образцом добродетельности и цивилизованности. Даже вводились законы, чтобы отнимать детей у отца, который продал ребенка в рабство более трех раз. Это где-то на три раза больше, чем мне кажется допустимым.

В общем-то, с современными пролетариями, которых сейчас типа нет, если верить всяким либеральным болтунам, конечно, древнеримские пролетарии ничего общего не имеют. Энгельс определил современных пролетариев следующим образом: «Пролетариатом называется тот общественный класс, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда, а не живет за счет прибыли с какого-нибудь капитала». А древнеримские пролетарии практически ничего не делали, только влачили довольно жалкое, если судить по нашим меркам, существование. Это все равно что сейчас жить на пособие по безработице, подлизываться к богатею, надеясь на его подачки, а также выхватывать всю социалку, выдаваемую государством. Нет, жизнь бывает разная, каждый крутится, как может. Я не осуждаю, ведь это капитализм, но…

В Древнем Риме пролетарии – это социальный класс, а не некое частное явление. И сразу скажу, что причины появления древнеримского пролетариата были не в том, что это особые ленивые создания, а в том, что это были особые экономические обстоятельства. Ненормальные процессы, происходившие в древнеримском обществе. Еще там были латифундии, непрерывно создававшие целые прорвы пролетариев, но это совсем другая история.

Все эти процессы опролетаривания – это больше экономические обстоятельства, а не личные пожелания отдельных людей, вот что надо понимать. А потом появился Гай Марий и дал пролетариям возможность служить в легионе, пообещав в награду перспективу получить землю, поэтому пролетарии начали массово приносить пользу сначала республике, а затем и империи, приращивая к границам державы все новые и новые территории, но потом что-то пошло не так.

Следует сказать, что в Риме к I веку до н. э. было минимум 200 тысяч (но это не точно, потому что 200 тыс. людей – это только те, кто бесплатно снабжался хлебом при Октавиане Августе) представителей городского пролетариата, то есть, по тем временам, бездонный источник легионеров.

62

Мавераннахр, также известен как Трансоксиана, или Трансоксания, или даже Фараруд. Это историческая область, граничащая с Хорезмом. Темучжин мог знать этот термин, потому что Мавераннахром ту область начали называть где-то с VIII века н. э.

63

Дехкане (от перс. – دهقان – «земледелец») – обозначение среднеазиатских крестьян, даже поныне. Во времена Темучжина дехканами называли как феодалов, владеющих землей, так и иногда свободных крестьян, владеющих собственноручно обрабатываемой землей. В XIII веке н. э. пришли монголы и все изменили, поэтому феодалов начали называть иктадарами, а дехканами стали называться обычные крестьяне, в том числе и не владеющие обрабатываемой ими землей.

64

Нет, римляне ее так не называли, ведь мы не знаем, как они называли свою броню. Мы о точном внешнем виде лорики сегментаты, то есть той самой легко узнаваемой ламинарной брони легионеров, узнали с колонны Траяна, что до сих пор стоит в Риме на форуме Траяна. Все эти «лорики», «хаматы», «скваматы», «сегментаты» – это придумали где-то после Ренессанса, когда древнеримская культура внезапно всех заинтересовала. Тысячу лет никого не волновало, из-за чего утрачивалось и тлело в прах, а потом вдруг заинтересовало.

В общем-то, лорика сквамата – это чешуйчатая или мелкопластинчатая броня. Последние исследования показывают, что у древних римлян была некая технология по комбинации слоев пластин для лорики сегментаты, позволяющие делать внешний слой пластины очень твердым, а внутренний относительно мягким, что повышало бронезащитные свойства доспеха до недосягаемых варварами высот. И да, варвары так и не достигли его, потому что в Позднее Средневековье по-настоящему качественные доспехи могли получить только очень богатенькие люди, а у древних римлян легионеры получали что-то эквивалентное позднесредневековой бригантине за счет Сената и народа Рима. Это значит, что средневековое человечество так и не сумело добиться высокого качества массового производства бронирования, достигнутого на пике развития Древнего Рима. Темная эра технологий языческих времен так и осталась недостижимой для средневековых варваров, а потом потомки этих варваров сумели придумать кое-что получше брони и щитов – огнестрел.

65

Радагайс – вождь неких варваров, вторгшийся в Северную Италию в 405 году н. э. Варвары «некие» только потому, что показания очевидцев прямо противоречат друг другу, и ученые не пришли к единому мнению по этому вопросу. Это могли быть аланы, вандалы, готы, алеманны, некие кельтские племена – кто угодно, достаточно близкий на тот момент к местам событий. Однозначного мнения, как и в деле о стременах, у ученых нет, поэтому я считаю, что в праве строить догадки о происхождении этого племени варваров и теоретизировать по полной.

Content

RedDetonator
Чингисхан. Сотрясая вселенную

Глава первая. Юный криминал

Глава вторая. Время голодных хищников

Глава третья. Волки!

Глава четвертая. Зимняя жестокость

Глава пятая. Стрела

Глава шестая. Под абрикосами

Глава седьмая. Род господ

Глава восьмая. Бойтесь ромеев, дары приносящих

Глава девятая. Благочестивый христианин

Глава десятая. Ты говоришь как римлянин

Глава одиннадцатая. Улус

Глава двенадцатая. Лесной эльф

Глава тринадцатая. Афины

Глава четырнадцатая. «Стратегемы»

Глава пятнадцатая. Военная демократия

Глава шестнадцатая. Грабеж и поток

Глава семнадцатая. Лесные порядки

Глава восемнадцатая. Без выхода

Глава девятнадцатая. Битва хитрых

Глава двадцатая. Мало веры римским клятвам

Глава двадцать первая. Старейшины и народ готов

Глава двадцать вторая. Гуннские купцы

Глава двадцать третья. Проклятое семя

Глава двадцать четвертая. Волы и лошади

Глава двадцать пятая. Щедрость

Сноски