Сергей Иванович Зверев

Друг Президента

© Зверев С., 2013

© Оформление. OOO «Издательство «Эксмо», 2013

Глава 1

Зимой темнеет рано, даже в таких больших городах, как Москва. Голубые сумерки сгущаются быстро, и в шесть вечера уже может показаться, что наступила глубокая ночь. До Нового года оставалось не так уж и много дней. А предпраздничные дни летят быстро, не успеешь и оглянуться, как люди усядутся за праздничные столы, на елках вспыхнут разноцветные гирлянды, и все по привычке, выработанной десятилетиями, уставятся в экраны телевизоров, на которых будет одна и та же картинка, которую ждали целый год, – кремлевский циферблат и медленно двигающаяся к цифре «12» стрелка. Под бой курантов сойдутся над столом бокалы, наполненные шампанским. Опять же по многолетней привычке все загадают заветные желания.

На улице было минус десять. Свежий снежок поскрипывал под ногами, как крахмал в руках старательной хозяйки. Участковый милиционер осмотрелся по сторонам, он курил, любуясь сверкающими разноцветными огоньками украшенных елок в окнах домов частной застройки. Он вытащил из кармана бушлата записную книжку, посмотрел крупно написанный адрес, а затем взглянул на небольшой аккуратный дом, стоявший за низким металлическим забором. Адрес в блокноте совпадал с адресом на синей табличке. Участковый довольно хмыкнул: «Далеко идти не придется». Окурок, очертив дугу, как падающая звезда, воткнулся в сугроб и с шипением погас. Блокнот скрылся в кармане бушлата, указательный палец участкового вдавил кнопку звонка.

В этом доме Игорю Семенову бывать не приходилось. В окошке вспыхнул свет, и через секунд пятнадцать открылась дверь. В светящемся золотом проеме появился мужчина. Он приложил ладонь ко лбу, смотрел недолго.

– Входите, калитка открыта, – раздался мягкий и спокойный голос.

От калитки к дому дорожка была идеально расчищена и подметена. Над крыльцом вспыхнула лампочка, участковый даже зажмурился и тряхнул головой.

– С наступающим Новым годом вас!

Хозяин дома Клим Владимирович Бондарев стоял, опираясь плечом на дверной косяк.

– Хотя и рановато, но и вас с наступающим, – мягким голосом, но дежурно произнес он в ответ.

Игорь Семенов вытащил из кармана блокнот.

– Клим Владимирович? Бондарев?

– Да. Клим Бондарев, – подтвердил хозяин дома.

– А я ваш участковый, сержант Семенов.

– Очень приятно, – услышал участковый.

– Вы, конечно, извините, что накануне новогодних праздников я вас потревожил.

– Извиняю. Надеюсь, ко мне у вас нет претензий? – Бондарев провел ладонью по волосам, и на его лице появилась улыбка.

Чем-то молодой участковый с редкими пшеничными усиками и снежинками на длинных ресницах ему понравился, чем-то даже показался забавным.

– Работа у меня такая, ходить и проверять, как хранится огнестрельное оружие. Особенно перед праздниками. Ведь за вами числится.

– А что, какие-то проблемы? – поинтересовался Клим и жестом пригласил участкового в дом.

Милиционер потоптался на крыльце, сбивая снег, налипший на ботинки, и только после этого вошел. Сразу же после входной двери абсолютно неожиданно для себя он оказался в большой гостиной с огромным камином, в чреве которого полыхало несколько поленьев. Семенов даже попятился, боясь наследить. Прямо от порога начинался сверкающий, словно застывший каток, паркетный пол, сложенный из широких дубовых досок. Воздух в доме наполнял странный запах, сладковатый и терпкий. Ноздри сержанта затрепетали.

Бондарев посмотрел на него, улыбнулся:

– Вас что-то смущает?

– Запах какой-то знакомый. Воском пахнет.

– Я к празднику пол натер.

– Натуральным воском?

– Зачем же натуральным, специальным средством. Сейчас, слава богу, всего этого хватает, были бы деньги.

Судя по убранству гостиной, денег у хозяина дома хватало. В центре большой гостиной лежал круглый белый ковер, на нем стояли круглый стол и шесть стульев с высокими спинками. Сиденья стульев такого же цвета, как и ковер. В центре стола возвышалась маленькая елочка с микроскопическими лампочками, которые вспыхивали, искрились, как разноцветные капельки росы на рассвете. Между книжными полками в простенках были укреплены чучела различных рыб, а иногда лишь челюсти со страшными зубами.

Участковый оглядывался по сторонам с интересом.

– Вы, наверное, любите рыбку половить?

– Люблю, – признался Бондарев.

– А я таких рыб никогда и не видел.

– Бывает, – сказал хозяин дома. Но в голосе его не было презрения или сочувствия, он просто констатировал факт, а заодно и давал понять гостю, дескать, выполняйте свою миссию, раз уж пришли, и не задавайте лишних вопросов.

Но милиционер не спешил переходить к сути дела. На его лице появилось выражение, какое бывает у детей, попавших в интересное место. Это было настолько искренне, что хозяин невольно усмехнулся.

– Вам никогда не приходилось видеть подобных штучек-дрючек? – хозяин положил руку на огромную катушку с лямками, стоящую на полке.

– Я житель городской, на море всего один раз был, да и то в детстве. А вы, наверное, солидно поездили?

– Пришлось, – ответил Бондарев.

– И много где бывали?

– Знаю людей, которые видели намного больше меня.

– Вы их всех сами поймали? – Семенов указал на раскрытые пасти огромных рыб.

– Этих сам, – Бондарев указал на двух морских щук, – а вот эту рыбу, – из черной доски торчали две огромные челюсти, гораздо большие, нежели капкан на медведя, – с помощью друзей-кубинцев. Одному такую не вытащить, скорее она тебя утащит. – На лице Клима Владимировича появилось мечтательное выражение.

– Поражаюсь людям, которые все свои средства вкладывают в рыбалку, в путешествия… Я же все это только по телевизору смотрю, в «Одиссее команды Кусто».

– А с чего вы взяли, что я в это средства вкладываю? Так, по случаю.

– Но все равно же на это деньги нужны?

– Ясное дело, нужны. Но не такие большие, как многие думают. – Бондарев, глянув в потолок, задумчиво произнес: – Денег должно быть столько, чтобы о них не приходилось думать. Мало – думаешь, слишком много – тоже.

«Да уж, у тебя их, по-моему, столько, что о них можно не думать! Живут же люди! А у меня подарок жене не куплен, квартплата не внесена. На гулянку новогоднюю на службе и то денег у майора одолжил. Куда они деваются? Не успеешь получить, а их уже нет. Рыбы, удочки, катушки, трофеи – фигня все это!» Наконец участковый вспомнил, зачем пришел.

– Клим Владимирович, за вами числится охотничий карабин.

– Ах да, – сказал Бондарев. – Пройдемте.

Участковый проследовал за хозяином дома. Они оказались в комнате, судя по всему, выполнявшей роль кабинета. На светлых стенах в одинаковых рамочках висело огромное количество фотографий. Сержант скользнул по ним взглядом. Письменный стол был чист, и вообще в доме царил идеальный порядок. Каждая вещь находилась на своем месте, причем место было определено раз и навсегда.

В простенке между высокими книжными шкафами с прозрачным стеклом был вмонтирован металлический ящик, высокий и узкий, из нержавеющей стали. Хозяин вытащил ключ, открыл ящик и показал карабин.

– А вот боеприпасы. Они у меня, как и положено, хранятся отдельно.

В сейфе внизу находился второй ящик.

Участковый сверил номер охотничьего карабина с тем, который был записан в его документах, и удовлетворенно хмыкнул:

– Все у вас в порядке, Клим Владимирович, вы уж извините за беспокойство. Что поделаешь, работа…

Хозяин поставил оружие в ящик и принялся закрывать его, в то время как участковый увлеченно рассматривал фотографии, которых было великое множество. Одна привлекла его внимание более остальных, наверняка потому, что была довольно старой, еще черно-белой и небольшой: два мальчика у парапета, один лицом к объективу, а второй, покрепче и повыше, в полуобороте. Между ними на каменном парапете лежала бамбуковая удочка и стояла стеклянная трехлитровая банка, в которой плавали рыбки. За мальчиками силуэтом виднелась Петропавловская крепость, пронзал небо шпиль собора.

– Питер? – спросил участковый.

Клим Бондарев уже закрыл ящик и стоял, играя ключами. Он подбрасывал их и ловко ловил то одной, то другой рукой.

– Питер, – ответил он. И тут же уточнил: – Тогда еще Ленинград.

– А это кто? – указательный палец участкового застыл перед изображением сухощавого мальчишки. – Где-то я уже его видел… – И продолжил: – Наверное, у нас с вами общие знакомые.

– Вполне возможно. Мир не такой уж и большой, как казался в детстве, он намного теснее.

– Ну а все-таки? Лицо какое-то знакомое… – участковый имел исключительно цепкую память на лица.

Бондарев передернул сильными плечами, ткань рубашки приподнялась под буграми мускулов.

– Это один из моих первых рыболовных трофеев. Потом у меня было много всякой рыбы, большой, сильной, которую добывал с огромным трудом. Но вот эту рыбу я помню по сей день.

– Я про мальчика.

– А, мальчик! Ну, он сейчас уже взрослый, довольно самостоятельный мужчина. А второй – это я.

Участковый понял, что хозяин дома отвечает на вопросы уклончиво, и не стал выспрашивать дальше. Бондарев погасил свет, давая понять сотруднику милиции, что пора уходить.

Семенов вздохнул, поправил на голове шапку и поежился – уж очень ему не хотелось уходить из этого уюта и благополучия, где каждая вещь знает свое место.

Хозяин заглянул за стеклянную перегородку, за которой находилась бирюзовая, под цвет морской волны, столовая, оттуда слышалось журчание воды.

Сержант с любопытством повернул голову и увидел огромный аквариум, в нем плавали рыбы невероятной раскраски и формы. На столике рядом с аквариумом стояла плетеная корзина с фруктами – яблоки, груши, мандарины, апельсины, гроздь бананов, виноград черный и зеленый. А рядом с корзиной, завалившись набок, лежал гигантский ананас со стрелами мясистых листьев. Такие ананасы изображают на картинках для кухни, на клеенках и салфетках.

Участковому на мгновение показалось, что ананас не настоящий, а бутафорский, очень умело сделанный в бутафорских мастерских киностудии. Но при этом слюна все равно набежала в рот, и милиционер ее сглотнул.

Бондарев даже виду не показал, что заметил непроизвольное движение стража правопорядка. Он взял экзотический фрукт в руки и протянул его гостю. Семенов даже не сразу понял, что от него требуется, то ли ему предлагают убедиться, что ананас настоящий и пахнет, то ли хозяин решил похвастаться, какая у него красота.

– С наступающим Новым годом! Берите, берите, он свежий и зрелый, уж поверьте, я знаю.

– Да нет, что вы, мне неудобно.

– Супруга у вас есть?

– А то, конечно!

– Вот и порадуете ее. Продукт замечательный, натуральный сжигатель жира.

– Чего?

– Все барышни, желающие похудеть, употребляют. А им и водку, между прочим, закусывать можно.

Милиционер принял тяжелый подарок и хмыкнул.

– Спасибо, – сказал он, и на его лице появилось смущение.

Хозяин проводил участкового до калитки, они попрощались, как старые знакомые.

Оставшись во дворе один, Клим потянулся, хрустнул суставами, подпрыгнул довольно высоко и легко, сбил рукой снег с ветки яблони. Снег посыпался на лицо и мгновенно растаял, превратившись в мелкие капли.

Сержант Игорь Семенов гордо шагал по улице, неся, как драгоценный раритет, по заснеженной московской улице красивый пахучий ананас.

Клим Бондарев вбежал в дом и сразу же бросился к телевизору, на экране которого шла реклама.

– Черт, не успел! – пробурчал он и, схватив со стола пульт видеомагнитофона, принялся перематывать ленту.

Во время прихода участкового, который явился неожиданностью для хозяина дома, Бондарев был занят чрезвычайно серьезным делом. Он переписывал с экрана телевизора старый советский фильм «Белое солнце пустыни» для домашней коллекции. Местный кабельный канал «Око» иногда крутил хорошие художественные ленты для зрителей, уставших от западных боевиков, вестернов и всякой эротической мути.

Когда реклама закончилась, Клим снял палец с кнопки «пауза» и включил запись. На экране возникло лицо героя фильма Павла Верещагина. Бондарев усмехнулся хрестоматийной сцене, в которой перед таможенником стоит огромная миска черной икры и он категорически отказывается есть ее без хлеба, несмотря на слезные уговоры супруги.

Бондарев смотрел на экран не отрываясь, словно видел в первый раз. В этом фильме ему нравилось все – и герои, и сюжет, и режиссура. В общем, если и бывают идеальные фильмы, то «Белое солнце пустыни» – один из них. Клим даже по-мальчишески присел на ковер, уперся подбородком в колени, крепко обхватив руками ноги.

Идиллию разрушил телефонный звонок. Бондарев скривился, как от внезапной зубной боли, пружинисто вскочил и в два шага оказался у телефона, стоящего на камине.

– Привет, Виктор.

– …

– Пока рыбалка не отменяется.

– …

– Как предвидел, купил мотыля. И на тебя тоже. Крупный мотыль. Столько рыбы не бывает, сколько я того мотыля купил. Ты же знаешь, самое обидное, когда мотыль кончится. Да, конечно, подожду…

– …

– ОМОН? – через полминуты переспросил Бондарев.

– …

– ОМОН стрелять не стал бы, – уверенно сказал Бондарев, – да и кавказцев туда практически не берут.

– …

– Позвони, вызови милицию. Если это ОМОН, то они будут в курсе. И тут же перезвони мне.

Все еще продолжая смотреть в экран телевизора, Клим не глядя положил трубку. Но взгляд его уже стал отсутствующим, словно он находился далеко…

…Внезапно изображение исчезло, на экране появился электронный снег.

Бондарев схватил сразу два пульта, принялся щелкать кнопки. Все каналы работали исправно, видеомагнитофон тоже. Затем он снова переключил телевизор на кабельный канал, но электронный снег так и не исчез.

Клим подошел к окну, отодвинул штору, посмотрел в сгустившиеся над частной застройкой синие сумерки. Увидел зажженные окна дома напротив, сверкающую пирамиду убранной елки. Пару раз мелькнули соседка с соседом. По улице проехала легковая машина, ярко горели точки рубиновых огней. За домом темное небо было подсвечено заревом огромного города.

Бондарев подошел к комоду, немного помедлил, выдвинул верхний ящик. Достал телефонный справочник, в котором был указан только один-единственный номер студии кабельного телевидения «Око». Телефон то не отвечал, то был занят.

«В таких случаях, как правило, дозвониться невозможно, в трубке короткие гудки, тысячи возмущенных телезрителей пытаются выяснить, почему изображение пропало с экрана».

– Черт! Неужели он был прав? ОМОН не стал бы прекращать трансляцию, – произнес Бондарев и заглянул в камин.

Затем взял кочергу, пошевелил угли. В его темных глазах заскакали языки пламени. Выражение лица стало иным – строгим и сосредоточенным.

Собирался Клим быстро, ни одного лишнего движения, все рассчитано до мелочей. Так собирается человек, привыкший быстро срываться с места. Он открыл железный ящик, рука схватила карабин быстро, резко, но в то же время бережно, как вещь очень дорогую и нужную, от исправности которой зависит очень многое.

Патроны для карабина Клим положил в карман куртки, сунул за пазуху разрешение на оружие, запаянное в тонкий пластик. Затем в его руках оказался мобильный телефон в титановом корпусе. Аппарат лишь отдаленно напоминал привычные трубки, сходство между ними было таким, как у современного сверхзвукового истребителя с самолетом Второй мировой войны, у которого еще красные звезды на крыльях.

Сильные пальцы сжали трубку. На несколько мгновений Бондарев застыл перед зеркалом. Вид у него был абсолютно не воинственный. Карабин находился в чехле и висел за спиной.

Клим натянул лыжную шапочку почти на самые глаза. Застежка-молния на куртке, взвизгнув, взлетела вверх и замерла под небритым подбородком. Он надел перчатки, ботинки на крепкой рифленой подошве. Взглянул по сторонам. Свет в доме погасил, лишь лампочки на маленькой елочке продолжали пульсировать, переливаться огоньками, напоминая о близком празднике.

Быстрым шагом по чисто выметенной, идеально белой, словно застланной крахмальной простыней дорожке крепко сложенный мужчина шагал к калитке.

Глава 2

Будущий владелец студии кабельного телевидения «Око» Бахир Бахирович Балуев любил телевидение и радио с детства. Сколько себя помнил, в квартире всегда имелся телеприемник. Вначале был старенький «Рекорд» с небольшим экраном и с золотистой панелью, прикрывавшей громкоговорители. Посмотреть передачи к родителям приходили соседи. Маленький Бахир гордился, что телевизор был у них одних на весь подъезд. И это в Москве, куда технические новинки попадали в первую очередь. Потом «Рекорд» сменил телекомбайн «Беларусь» с проигрывателем и приемником, по которому подросший Бахир тайком от родителей слушал «вражеские голоса» – радио «Свобода» и «Голос Америки». Он представлял себе, что уедет за границу и его непременно примут на работу диктором одной из западных студий, вещающих на Советский Союз. А как же еще? Где же они – «враги», найдут человека, владеющего русским языком? А то, что он говорит с ужасным южным акцентом, Бахиру в голову не приходило.

Прошли годы, и уже никто из соседей больше не заходил к родителям на «голубой огонек», телевизоры появились в каждой квартире, а Бахир в мечтах видел себя то советским диктором, то ведущим детской программы. Короче, человеком знаменитым, которого узнают на улицах. За прошедшие годы к западным станциям он понемногу охладел. В самом Советском Союзе заворачивались дела, от которых голова шла кругом. Русские слова «перестройка» и «гласность» прочно вошли в словарь английского языка.

Уже и с экрана телевизоров на зрителей обрушивалась своя – отечественная правда. Имена вещавших «из ящика» становились известными всей стране. Пару раз Бахир Балуев пытался устроиться в «Останкино» диктором, честно приходил на конкурсы телеведущих, выстаивал километровые очереди, чтобы потом услышать от раздраженного члена комиссии нетерпеливое: «Спасибо, хватит. Вы свободны. Следующий…» Балуев ненавидел и «предыдущих», и «следующих», особенно когда потом узнавал на экране лица своих сверстников, мелькнувших в останкинских коридорах.

У него хватило ума вовремя остановиться, поставить крест на карьере ведущего. Бахир умел найти другой вход, если парадная дверь оказывалась закрыта. С беспроцентной ссудой в сберкассе пособил отец, друзья-комсомольцы обеспечили канал для ввоза в Россию подержанных компьютеров. За год с небольшим Балуев сколотил приличный капитал.

Как-то во время одной из поездок в Германию вместе с партией компьютеров ему предложили приобрести подержанное оборудование для телевизионной студии. Детская мечта ожила мгновенно. Еще не доехав до России, Балуев уже наверняка знал, что телекамеры, монтажную, профессиональные видеомагнитофоны он никому не продаст, сколько бы за них ни предложили. В них его будущее.

Через полгода он уже был хозяином телестудии «Око», занимавшей три комнаты в студенческом общежитии. На эфирное вещание Бахир не рассчитывал – ретрансляторы стоили огромных денег, да и за частоту требовалось выложить крупную сумму. Он развивал бизнес постепенно. Оплатил прокладку кабеля в другие корпуса общежития, потом в соседние дома. Год за годом кабели тянулись, плелись как паутина, опутывали квартал за кварталом. Абонентская плата плюс рекламные поступления вполне оправдывали расходы. Да и люди на студии поначалу работали почти бесплатно. Балуев знал, что для многих нет большего соблазна, чем «засветиться» на телеэкране. Это наркотик, попробовав который один раз, слезть с него уже невозможно.

Его кабельный канал к началу двадцать первого века покрывал уже не только столичное Коломенское, но и близлежащие районы. Год назад Балуев арендовал под студию бывшее бомбоубежище военного завода. Теперь новости передавались из самой настоящей студии, оформленной дипломированным модным дизайнером, а на дикторах как влитые сидели костюмы, предоставленные дорогим бутиком лишь за то, что в титрах на несколько секунд покажут его название. Новое помещение студии Балуеву нравилось. Прежнюю мрачность бомбоубежища безвозвратно уничтожил дорогой ремонт. Серые бетонные стены обшили белым пластиком, подвесили потолок из звукопоглощающих плиток, яркие галогенные лампы залили подземелье праздничным светом, звуки шагов тонули в толстых ковровых покрытиях.

Конечно, немного угнетало, что не откроешь окно, не глянешь на сверкающий в лучах вечернего солнца снег, но зато в своем подземелье Балуев был полным хозяином. Он создал свой мир и правил в нем, как хотел. А недостатка в свежем воздухе никто не испытывал, исправно работала система вентиляции, смонтированная еще во времена «холодной войны» – были вещи, которые и в Советском Союзе делались на совесть.

За год работы ни разу не подвела электропроводка, хотя во время эфира в студии включалась мощная подсветка, ни разу не прорвало трубы отопления или водопровода. Бомбоубежище – военное сооружение, с большим запасом прочности, рассчитанное выдержать ядерный удар по столице и после этого еще простоять пару веков.

Своему обыкновению приходить на студию под вечер Балуев не изменил даже в предновогодние дни, хотя для большинства российских бизнесменов время от католического Рождества до старого Нового года – вычеркнутые из активной жизни три недели. На западное Рождество поехать в Европу – это начало разгула, потом на Новый год вернуться домой – достойное продолжение. После – провал в памяти до православных праздников и «отходняк» – плавное уменьшение дозы спиртного до 14 января. Но телевидение – материя тонкая. Когда все отдыхают, для него наступает самая работа. К вечеру, и уж тем более поближе к Новому году, случается самая горячая пора.

Хозяин телестудии и кабельной сети «Око» еле загнал машину на стоянку. Его «Мерседес» никак не хотел заезжать в узкое пространство между двумя «Жигулями». Рыхлый, недавно выпавший снег летел из-под буксующих колес. Балуев мог бы позволить себе заехать на машине и к самому входу в студию, расположенному в глубине небольшого сквера, но он предпочитал пройтись по аллейке, сосредоточиться – он привык сразу же говорить четко, по делу, налетать на своих сотрудников как ураган. Всегда найдутся недостатки в работе.

Нетронутый снег чуть слышно поскрипывал под толстыми подошвами дорогих ботинок, искрился в свете фонарей. Снежинки садились на черное кашемировое пальто. Мир выглядел спокойным и нарядным. Над облагороженным входом в бомбоубежище сиял подсвеченный щит с броской надписью «Телестудия «Око» и прорисованным в деталях игривым женским глазом, обрамленным длинными черными ресницами. Балуев даже задержался, чтобы полюбоваться недавно установленной вывеской. Зимняя атмосфера действовала расслабляюще.

«В подобном состоянии появляться перед сотрудниками нельзя. Не дай бог, подумают, что работают отлично, тогда недалек тот день, когда они и прибавки к жалованью потребуют».

За открытой настежь тяжелой металлической дверью, украшенной огромным маховиком запора, поблескивала стеклом другая новомодная стеклянная дверь, над ней под козырьком притаилась телекамера наружного наблюдения.

«Снаружи – порядок, а вот внутри… – владелец кабельного канала прикусил губу, – внутри порядка быть не может лишь потому, что я хозяин, а они нанятые работники».

Балуев бросил взгляд на циферблат часов. До выхода в эфир вечернего выпуска новостей оставалось чуть больше трех часов. Новости были «коньком» канала. На их создание уходило около половины бюджета студии, но Балуев денег не жалел. Обычно зритель, если его чрезмерно не утомлять рекламой, поленится переключать телевизор. По большому счету, ему без разницы, какой фильм потом смотреть. Главное, суметь завлечь его новостями.

«Око» передавало новости избирательно, в первую очередь сообщалось, что случилось в самом районе, охваченном кабельным вещанием, и лишь потом говорилось о том, что произошло в стране и в мире. И зрителю казалось, что он живет в центре вселенной, что весь мир вертится возле него, а события на соседней улице так же важны, как и вселенские катаклизмы.

Балуев напустил на себя грозный вид и шагнул к стеклянной двери в конус пронзительно яркого света. Телекамера смотрела на него бесстрастным черным глазком.

– Добрый вечер, Бахир Бахирович. Входите, – раздался из динамика переговорного устройства спокойный голос охранника, и тут же негромко щелкнул электрический замок.

Открывая дверь, Балуев мельком посмотрел на свое отражение в идеально протертом тонированном стекле. Он миновал тамбур бомбоубежища с еще одной тяжелой металлической дверью, выкрашенной по совету дизайнера веселой оранжевой краской, и подал руку охраннику.

– Как дела, Виктор? – Балуев мог забыть фамилию сотрудника, но по именам и в лицо знал всех поголовно, от продюсера до уборщицы.

– Спасибо. Новый год скоро, – ответил улыбчивый верзила.

Костюм, белая рубашка и галстук смотрелись на нем нелепо. Сразу было видно: молодой человек до недавнего времени не вылезал из камуфляжа, ходил не по асфальту, а по пустыне, грязи и глубокому снегу. Но положение охранника солидной фирмы обязывало быть на работе идеально выбритым, подстриженным, одетым с иголочки.

– Кому Новый год, а кому и работа, – бросил Балуев, смахивая с черного пальто подтаявшие снежинки, – жарко у нас, хоть кондиционеры включай.

– Отопление вовсю работает. Но его тут не переделаешь. Трубы в бетон залиты.

Балуев, старавшийся не вникать в вопросы, в которых понимал мало, махнул рукой:

– Жарко – не холодно. Пережить можно.

Виктор дождался, пока босс скроется за поворотом коридора, и расстегнул пиджак.

«Жарко, хоть дверь на улицу открывай».

Вернулся напарник – тоже бывший десантник, машинально бросил взгляд на монитор – на черно-белом экране была площадка перед дверью, падал пушистый снег, засыпая следы Балуева.

– Хозяин пришел?

– Хорошо, что про тебя ничего не спросил.

– Я же покурить отошел.

– Курить в туалете положено, а ты под запасным выходом дымишь. Словит Балуев – выгонит. Ты же контракт подписывал, а там «русским по белому» каждый твой шаг на работе расписан.

– Если жить, как в контракте написано, то я даже жене не имею права сказать, сколько денег мне платят – коммерческая тайна.

– Удобная «отмазка», если все деньги отдать потребует.

– От нее и рубля не спрячешь. Сам не отдашь – найдет. В глаза посмотрит и тут же скажет, где спрятал.

– Моя Танька другая.

– Другая, потому что вы еще не расписались, не съехались. Попомнишь мое слово, женишься – через год Таньки своей не узнаешь.

Виктор пожал широкими плечами, не хотелось ему верить, что какая-то печать в паспорте сможет изменить его любимую девушку. Но женатый приятель имел право советовать, предупреждать. Уже третий год пошел, как женился.

– Не знаю, как у вас раньше было. А моя другая.

– Другая, как же. Ты завтра на рыбалку собрался, а сам что ей скажешь?

– Совру, что на работу пойду. Рыбалка – не то, рыбалка не деньги, а удовольствие.

– Деньги – тоже удовольствие, и не последнее в нашей жизни.

Виктор услышал, как открывается дверь кабинета босса, тут же застегнул пиджак, поправил запаянный в пластик бейдж. Балуев любил пройтись по коридору студии. Все двери в служебные помещения согласно его распоряжению были стеклянными. Все, кроме одной, на которой красовалась латунная табличка с именем хозяина. Владелец наблюдал за работающими сотрудниками, как за аквариумными рыбками.

Он прошел коридором мимо кабинетов и заглянул в студию, где уже шли приготовления к вечернему эфиру. Оператор устанавливал камеру, усадив за стол вместо диктора девушку-редактора, а продюсер задумчиво смотрел на задник, подсвеченный юпитером, он вздрогнул, когда почувствовал за спиной дыхание хозяина.

– Добрый вечер, – расплылся продюсер в напряженной улыбке.

– Добрый, – коротко бросил Балуев и окинул взглядом студию.

– Вот, готовимся… До Нового года можно не подновлять, – он провел рукой по начавшей отклеиваться от стола пластиковой пленке. – Все равно оформление менять будем. Новые ведущие в новом интерьере появятся. Что-то не так?

Балуев качнул стул, на котором были живописно свалены, словно занимались групповым сексом, две мужские дубленки и шуба.

– Почему верхняя одежда в студии?

– Я им каждый раз… – произнес продюсер и осекся, поняв, что его дубленка лежит сверху, обхватив мокрыми рукавами ондатровую шубу. – Ее все равно в кадре видно не будет…

– Я целый кабинет под гардероб отдал, – глаза Балуева сузились, – не для того, чтобы пальто на стулья сваливали, – ты-то знаешь, во сколько мне аренда одного квадратного метра обходится.

– Извините, Бахир Бахирович. С улицы я – сразу в студию, сейчас уберем.

Балуев глянул на стеклянную перегородку, за которой в аппаратной сидел видеоинженер. На двух мониторах шел фильм «Белое солнце пустыни», на третьем виднелась картинка погруженной в полумрак студии.

– В новом году по-новому работать начнем. Такая халтура уже не пролезет, – Балуев заглянул в окуляр камеры, – для новых ведущих нужно искать новые ракурсы.

– Одной камерой с обычного штатива лучше не снять, – улыбнулся в седеющие усы оператор. Как всякий хороший профессионал, он не боялся потерять работу, знал, такие, как он, на улице не валяются.

– Придет время, и второй камерой для новостей разживемся, и кран поставим, – пообещал Балуев, – а пока работай на том, что есть.

– Мы и работаем.

– Пошли ко мне, разговор есть, – Балуев взял продюсера за локоть.

Такой оборот не предвещал ничего хорошего, текущие дела можно было обсудить и в студии. Раз босс жаждал разговора один на один, значит, не хотел распекать продюсера при других сотрудниках студии.

Дверь со сверкающей латунной табличкой закрылась бесшумно, словно присосалась к дверному косяку. Хозяин небрежно расселся за просторным, как двуспальная кровать, письменным столом, придвинул к себе единственный на всей студии телефон с прямым городским номером, все остальные аппараты работали только через офисный коммутатор. Продюсер скромно устроился на приставном хлипком металлическом кресле, сложив руки на коленях и плотно сдвинув ноги, словно на нем была короткая юбка.

Балуев умел держать паузу, как настоящий актер. Такие начальственные паузы позволяли подчиненному вспомнить все свои вольные и невольные прегрешения, о большинстве из которых владелец студии и понятия не имел, загодя осудить себя и покаяться в еще не совершенных.

Продюсер опустил глаза. Балуев взял с подставки широкий конверт плотной бумаги, вытряхнул из него на стол пачку фотографий и бытовую видеокассету. Продюсер глуповато улыбнулся.

– Предварительный кастинг новых ведущих провел? – спросил владелец студии, хотя результат был налицо: и фотографии, и видеокассета, хоть сейчас вставляй в магнитофон и смотри.

– Отобрали из пятидесяти пяти претендентов. Но время еще есть. Сегодня в новостях снова прозвучит приглашение участвовать. Народ валом валит. И уроды, и калеки, и косноязычные, и старики, и горькие дети… Почему-то никто не считает, что можно стать поваром без специальной подготовки, а вот в телеведущие все подряд метят.

Балуев, припомнив, как сам безрезультатно ходил на подобные конкурсы, тему развивать не стал. Он разложил перед продюсером цветные фотографии. Выкладывал их так, словно играл в карты, и на руки ему пришла выигрышная комбинация, выше которой быть в игре ничего не может. Как четыре туза и джокер в покере.

Пять мужских лиц, но все типажи были разные. Суровый мужик с властным умным взглядом и отечными мешками под глазами. Немного подержанный, чуть побитый годами красавец – любимец дам, душа компании. Простак с широко распахнутыми веками и наивным лицом, такой может нести с экрана любую официальную чушь и при этом продолжать задумчиво улыбаться. Рано поседевший циник с бесцветным взглядом, незаменимым, когда приходится сознательно врать. Молоденький парнишка с оттопыренными ушами – свет, когда делали фотографию, выставили неудачно, уши сияли на просвет как раскаленное железо.

– Это ты называешь кастингом? – строго поинтересовался Балуев.

– Отобрал лучшее, что было, – просипел продюсер, от долгого молчания «голос сел», – я всех просмотрел, всех лично прослушал.

– Кого было больше – женщин или мужчин?

– Женщины косяком идут, но без разбора, всякие. Мужик обычно подготовленным приходит. Пожалуйста, из пяти отобранных – два драматических актера с высшим образованием. Кассету посмотрите. Вот этот, – продюсер ткнул пальцем в оттопыренное, горящее красным пламенем ухо молодого человека на фотографии, – он говорит в два раза быстрее обычного человека, но каждое слово разобрать можно. А седой – отставной полковник – настоящий оперный тенор, хотя нигде правильному произношению не учился. Академия имени Фрунзе не в счет.

– Мы не цирк, не драматический театр и не опера, а уж тем более не воинская часть, мы солидный канал. Мы полтора миллиона зрителей по Москве накрываем, – веско произнес хозяин канала.

– Миллион семьсот пятьдесят тысяч зрителей имеют техническую возможность смотреть наш канал, – подсказал продюсер точную цифру, слово в слово повторив слова из рекламного проспекта студии «Око».

– Столько народа во всей Эстонии или в половине какой-нибудь Норвегии. И я хочу, чтобы хотя бы половина из них не переключила телевизоры. Наши новости смотрит уйма народа. И ведущие вечерних новостей должны быть соответствующие. Ты на хрена только мужиков в ведущие отобрал?

– Мужик, особенно в возрасте, в кадре смотрится солидно, – возразил продюсер, – к нему у зрителя доверия больше, чем к бабе. Я, например, женщинам никогда не верю. Что бы они ни говорили.

– Даже когда шепчут, что ты хороший любовник? Или тебе никогда этого не говорили?

Продюсер тактично промолчал.

– Мужику веришь, когда новости хорошие, а баба нужна, чтобы сообщать плохие новости, страшные. Об авариях, о погибших, о захвате зданий террористами. Каких у нас новостей больше? – настаивал хозяин.

– Лучше, когда новости хорошие в районе нашего вещания, а вокруг все плохо. Если нужно отобрать и женщин, то время еще есть. У меня даже телефоны некоторых конкурсанток записаны.

– Мы новости не создаем. Они сами к нам приходят… Тут уж мы повлиять не можем. А записал ты телефоны самых смазливых, а не самых талантливых…

Молодая девушка-редактор прильнула лицом к стеклу студийной перегородки. На противоположной стороне коридора сияла на плотно закрытой двери латунная табличка с фамилией Балуева.

– Уже двадцать минут хозяин его мучает.

– Не тебя же мучает, – не отрывая глаза от окуляра камеры, проговорил оператор, – у продюсера работа такая, ему за мучения деньги платят.

– Если Балуев злится, то злится на всех, – она подхватила свою ондатровую шубейку, – занесу в гардероб.

– И мою дубленку прихвати.

– Как вы, мужики, такую тяжесть на себе таскаете, – девушка взяла в руки дешевую дубленку оператора, – я бы в ней к вечеру в два раза меньше ростом стала.

– Зато тепло. Мне простывать нельзя. Чихнешь – камера дрогнет. Ты, Катя, никогда ведущей стать не хотела?

– У меня правый глаз немного косит, – улыбнулась девушка, – мне в кадре работать противопоказано.

– Я чудеса делаю. Карликов – гигантами, уродов – красавцами. Твоего косящего глаза никто и не заметит. Кроме меня, конечно.

– Мне моя работа нравится.

Оператор повесил наушники на камеру, погасил яркий свет, постучал пальцем по стеклу аппаратной. Видеоинженер вскинул голову от компьютера и показал пальцы, сложенные колечком. Мол, все отлично, можешь пойти отдохнуть, и с завистью глянул на оператора, тот выбил сигарету из пачки, вышел из студии. Видеоинженер не мог покинуть пост, вдруг сервер даст сбой и показ фильма прервется.

Оператор прошел мимо охраны.

– Виктор, ты дверь не замыкай. Я только покурю на крыльце и назад.

– Что мне, лишний раз кнопкой щелкнуть жалко? Да и холодно, Петрович, мог бы в туалете покурить.

– Снег сегодня красивый. Прямо рождественская открытка, – вздохнул пожилой оператор, – помозговать надо, как его снять, – он замотал шею шарфом и вышел на крыльцо.

Медленно плыл, переливаясь и клубясь в лучах яркого фонаря подсветки, табачный дым. Оператор, чуть прищурившись, смотрел на серебристый снег сквозь причудливые изгибы синеватого дыма, с сожалением думая о том, что видеокамерой невозможно передать и половины всей сегодняшней вечерней красоты.

«Нужно слышать потрескивание ветвей, припорошенных снегом, нужно вдыхать морозный воздух. А снежинки вспыхивают как бриллианты, и тут же, рядом с ними, виднеется свежая изумрудная трава на теплотрассе, кажется, что среди нее новогодней ночью распустятся одуванчики».

На какое-то одно мгновение, абсолютно неожиданно для самого старого курильщика, струйка дыма над кончиком зажженной сигареты сложилась в силуэт стройной обнаженной девушки с пышными разлетевшимися волосами. Постояла секунду-другую. Оператор даже дыхание затаил, так и замер с открытым ртом, боясь спугнуть видение. А потом пригрезившаяся ему девушка качнулась, оторвалась от кончика сигареты, подхваченная легким, почти неощутимым движением ветра. И тут же расплылась бесформенным облачком в вечернем декабрьском воздухе, в котором уже витал аромат праздника.

«Вот же штука, – от досады оператор щелкнул сильными пальцами, – можешь сидеть с включенной камерой, совать под объектив зажженные сигареты, делать это несколько лет подряд. И все, никогда больше чудо не повторится. А я видел ее так ясно, так отчетливо. И всегда такое случается, когда нет под рукой камеры. Молодежь скажет, что такую девушку из дыма можно нарисовать и на компьютере. Но нет. Как нельзя нарисовать на нем и настоящий рождественский вечер. Его можно только увидеть. И потом вспомнить. То-то я размечтался. Это Европа уже вовсю Рождество празднует, а наше, православное, только после Нового года наступит. Новый год – самая работа. Мне праздники еще пережить надо».

Оператор с досадой отправил щелчком еще тлеющий окурок в рыхлый сугроб. Бычок пробил в нем темную норку, огонек на мгновение вспыхнул, осветил ее и погас.

«Вот так и моя жизнь. Все время горбатился на телевидении, больших людей снимал, праздники, трансляции. Всегда за кадром оставался. Никто моего лица не вспомнит. Постарел, на кабельное телевидение ушел. Еще пару лет поработаю, и вышвырнут меня в сугроб, как осыпавшуюся новогоднюю елку после праздника».

Оператор спрятал бензиновую зажигалку в один из многочисленных карманчиков на своей жилетке цвета хаки и потянул золотистую ручку стеклянной двери. Охранник слово сдержал, замок оказался разблокирован, но тут же щелкнул, когда дверь закрылась. Теперь ее открыть можно было только с пульта. На туфли налипло много снега, и оператор долго вытирал их о пластиковый коврик, лежавший у стойки охраны.

– Ты на Новый год дежуришь? – поинтересовался оператор.

– Нет уж, мне на прошлый выпало, – заулыбался Виктор, – теперь пусть другие его «всухую» встречают.

– Хорошая машинка, – похвалил оператор новенький мобильник, лежавший на стойке, – фирма выдала?

– Дождешься, – вздохнул охранник, – Балуев даже на Рождество не расщедрится. Сам купил.

Оператор поднял мобильник, глянул на дисплей.

– А толку, что он у тебя есть? Все равно в бомбоубежище он не работает. Земли над нами четыре метра и еще полутораметровый железобетон, напичканный рельсами. Не доходит сигнал. Разве что у самой двери стать.

– Не помогает, и там не берет, пробовал. Стекло металлом тонировано, экранирует.

– Тогда на хрена ты деньги тратил? Дома у тебя телефон и так есть.

– Теперь без мобилы ходить несолидно. Девушки любить перестанут, – отшутился охранник и убрал телефон со стойки.

Студия понемногу оживала, пустой и гулкий коридор наполнялся голосами. Его почти стерильную белизну теперь нарушали броские женские платья, строгие темные мужские костюмы. Живой выпуск новостей – это по масштабам кабельного телевидения огромное производство.

Редактор с диктором препирались, стоя под заправленным в сверкающую рамку фестивальным дипломом «За лучшее операторское решение телевизионных новостей».

– Я не успею прочитать твой текст за двадцать секунд, – настаивал диктор.

– На большее у нас нет видеоматериала, – не сдавалась редактор, – постараешься и прочтешь.

– Постараться могу. Прочесть – нет. Выброси из него пять строчек, тогда получится, или дочитаю уже в кадре.

– Ты же знаешь, что в последнем блоке мировых новостей все тексты звучат за кадром только под хроникальные съемки. По-другому мы не работаем.

– Тогда ничего не выйдет…

– Сможешь. Я и слова из него не выброшу…

Охранник Виктор слушал профессиональный спор. Каждый день перед выпуском вся новостийная бригада ругалась, иногда и до мата доходило.

«Послушать их, то можно подумать, что новости выйти в эфир не смогут. Сплошные накладки и проколы пойдут. А потом ничего, все получается. И текст укладывается, и видеоматериала хватает. И неважно, что в один день в мире, считай, ничего не случается, а в другой день повсюду сплошное кипение – за сутки рассказать не успеешь. А они – профессионалы, ровно в полчаса эфира укладываются, каждый день. Ни минутой больше, ни минутой меньше. Где надо растянут, где надо – укоротят».

Мирно помаргивал монитор, подключенный к наружной камере наблюдения, на нем по-прежнему виднелось засыпанное снегом крыльцо перед входом. Тот мир казался далеким и нереальным – слишком спокойным, холодным. В коридоре в руках сотрудников, перебегавших из кабинета в аппаратную, шелестели бумаги распечаток. Выпускающий режиссер пытался отыскать ассистентку, чтобы уточнить у нее номера кассет с сюжетами, а та словно сквозь землю провалилась.

– Она домой не уходила? Может, случилось что? – в отчаянии допытывался режиссер у охранника Виктора.

– Нет. Как пришла, точно помню, а потом здесь и не появлялась. На студии ее ищите.

– Где искать! Я уже все кабинеты обошел.

– Всю студию вы не осматривали.

Режиссер задумался и тут же бросился к девушке-редактору.

– Глянь в женском туалете. Может, она там?

Девушка сунула режиссеру листки текстов и скрылась за углом. Коридоры бомбоубежища были настоящими лабиринтами, указатели, вывешенные на стенах, могли только сбить с толку непосвященного. Но сами сотрудники ориентировались превосходно.

В женском туалете перед зеркалом ассистентка старательно красила губы.

– На тебя уже скоро в розыск подадут. Без вести пропавшей объявят. Красишься, словно это тебе в эфир выходить, – заглянув за дверь, возмутилась редактор.

– Успеет. Надоел уже, – тюбик с помадой исчез в сумочке.

– Так ему и передать?

– Так и передай. Нельзя быть слишком нервным. До эфира еще тьма времени. Я и так на час раньше пришла. Не телестудия, а самый настоящий концентрационный лагерь. Кофе в кабинетах пить нельзя, курить – тоже. В туалет больше чем на минуту не заходи. На пять минут не опоздай. Даже позвонить по телефону толком нельзя. Каждый звонок фиксируется. В начале месяца объяснительные пиши, кому и зачем звонила. Сообразил Балуев офисный коммутатор поставить. Теперь он знает, кому я звоню, может даже мои разговоры прослушивать.

– Насчет телефонов я с тобой согласна, это отвратительно. Балуев всех под колпаком держит. Но в остальном… должен же быть порядок. Иди, режиссер тебя ждет.

Редактор заняла место перед зеркалом и провела пальцем по губам, подправляя помаду.

Виктор вместе с напарником, негромко переговариваясь, разгадывали кроссворд в газете, забытой одним из посетителей на стойке. Короткий карандаш никак не хотел держаться в мощных пальцах охранника, списанное острие оставляло в микроскопических клеточках абсолютно не поддающийся чтению след.

– Пойду своей Таньке позвоню, – Виктор хлопнул по карману с мобильником и подмигнул напарнику.

– Боишься, что не одна вечер проводит?

– Сплюнь три раза через левое плечо. Если что, я на минутку отошел.

– Знаю я твои минутки. Танька коротко говорить не умеет, – охранник отложил карандаш и газету.

Балуев, хоть и считал, что без его ведома никто не может на студии и шага сделать, все же ошибался. На всякий яд найдется противоядие. Владелец предпринял все, чтобы держать сотрудников под контролем, особенно в том, что касалось телефонных звонков. Даже сам аппарат офисного коммутатора стоял у него в кабинете.

Зажглась лампочка – говорит человек, погасла – повесил трубку. Он имел возможность извлечь из памяти любой номер, сколько бы от звонка ни прошло времени. И не дай бог, оказывалось, что звонили не по делу, а друзьям, родственникам или знакомым, особенно по межгороду и на мобильники. В чем-то Балуев, конечно, был прав – меньше болтаешь, больше работаешь на канал, но во всем надо знать меру. Пережмешь, русский умелец придумает, как обойти запрет. Придумал такой финт и Виктор, не зря в воздушном десанте служил.

Армия и тюрьма, особенно российские, «соображалку» – как что спрятать, как обмануть начальство – развивают великолепно. В каждом здании найдутся помещения, куда никто без надобности заходить не станет. Имелось такое и в бомбоубежище. Обитая оцинкованной жестью дверь закрывала вход в электрическую подстанцию. Нормальный человек даже порог ее переступить побоится. Гудят трансформаторы, индикаторные лампочки горят, как угольки, рубильники, пакетные выключатели, и повсюду на табличках молнии нарисованы, черепа с костями и надписи: «Опасно для жизни». В подстанцию только контролеры Мосэнергонадзора пару раз в год и заглядывали, чтобы снять показания электросчетчиков.

Виктор соорудил в подстанции хитрое приспособление, всего-то и пришлось припаять к проводку винтовой штекер, а проводок воткнуть в разъем с надписью «Наружная связь». Таких разъемов в любом бомбоубежище несколько, на случай, чтобы связисты после бомбежки могли к выведенным наружу разъемам телефоны подключить и переговорить с засыпанными людьми, убедить их открыть запоры. Ведь любое бомбоубежище – это суперсейф, только вывернутый наизнанку, изнутри закроешься, и никто тебя без твоей воли оттуда уже не выковырнет.

Виктор огляделся, чтобы никого в это время в коридоре не было, открыл дверь в подстанцию и тут же закрыл ее за собой. Головка антенны с мобильника свернулась легко. Охранник бережно спрятал ее в карман, а на ее место ввернул штекер. Тут же осветился экранчик телефона. Роуминг стал таким, словно Виктор находился не в глубоком подземелье, а стоял на людной московской улице. Устроившись на стуле, Виктор набрал номер своей невесты.

– Привет, – охранник хотел добавить «дорогая», но язык не повернулся, хоть и знал, что девушке это понравится, но пересилить себя бывший десантник не мог. «Телячьи нежности» были не для него.

– Привет, дорогой. Освободился уже? – в трубке послышалось нежное щебетание девичьего голоса.

– С работы звоню. Я тут пять минут выкроил. Для тебя специально. Мы же с тобой еще о планах на Новый год не поговорили.

– Ты меня никуда не пригласил, вот я и молчала. Пара предложений мне уже поступила, над ними и думаю.

– Давай вместе встретим.

– Меня, между прочим, в ресторан зовут.

– Кто? – упавшим голосом осведомился охранник, денег на встречу Нового года в ресторане он в своем бюджете не предусмотрел.

– Так, друг детства. Вспомнил, позвонил…

Виктор почувствовал по голосу девушки, что та его «разводит». Нет никакого богатенького друга детства.

– В ресторане толком праздник не встретишь. Не оттянешься по полной.

– И каким образом это ты собрался по полной оттягиваться? Напьешься, как на Восьмое марта?

– Я друзей приглашу, все хорошо будет, – предложил он, – повеселимся.

– Я вчера телевизор смотрела, кстати, ваш канал «Око». Там рассказывали, как у приличных людей принято Новый год встречать. Мне понравилось, как французы его встречают… – сказала Таня и многозначительно замолчала.

– Это как?

– Мы сможем остаться одни на праздник? – тут же вопросом на вопрос ответила девушка.

Виктор жил с матерью и смутно припомнил, что кто-то из подруг ее уже приглашал на праздник. Правда, не мог вспомнить, согласилась старушка уйти из дому или нет.

«Намекну, что ко мне Танька придет, она и отправится до утра. Чего мать для сына не сделает».

– Ты куда пропал? Думаешь?

– Конечно, мы сможем одни побыть. Если что, немного с матерью посидим, курантов дождемся, а потом она спать ляжет.

– Дурак ты. Я серьезно спрашиваю.

– Если надо, она к подругам пойдет.

– Хорошо… Потом не отпирайся, я из-за тебя от ресторана отказываюсь. Новый год по-французски встречают так: расстилают кровать, зажигают свечи. Рядом ставят небольшой столик. На нем шампанское, красное вино, соки, фрукты… Ты меня слушаешь?

– Конечно.

Виктор представил себе, что всю новогоднюю ночь ему придется пить микроскопическими дозами сухое вино и закусывать его фруктами. Молодой мужчина хоть и не был голоден в тот момент, но под ложечкой у него засосало. С того времени, как вернулся из армии, он на Новый год меньше двух бутылок водки под хорошую сытную закуску не выпивал. Ему хотелось спросить: «Это все для тебя. А для меня что?»

– … и всю ночь занимаются любовью, – чувственно прошептала в трубку Таня.

– Я всегда мечтал о таком, – выдавил из себя бывший десантник.

– Согласен встретить Новый год по-французски?

– Согласен. Только я прямо к самому празднику с работы вернусь, голодный…

– Можно еще поставить на столик легкие закуски. – Чувствовалось по голосу, что девушка уже видит этот самый столик с подрагивающими огоньками свечей и отблески живого огня на еще не смятой постели. – Немного тонко нарезанного копченого мяса, колбасы, рыбы… – продолжала ворковать Таня.

«Рыба. Именно рыба! – вспомнил Виктор. – Я же с соседом собрался завтра на рыбалку пойти, а кто мотыля купит – мы не договорились, не уточнили. Жалко, если сорвется. На льду никто своей наживкой делиться не станет. Надо сразу же после Таньки Климу Бондареву позвонить, пусть он о наживке думает. Прошлый раз я приносил. Хрен с ним – с французским Новым годом, пусть будет, как она хочет, с вином и фруктами, а я в туалете в шкафчик бутылку водки спрячу и сало порезанное с хлебом, буду ходить, отпивать понемногу. Если по глоточку, Танька и не учует».

– …А завтра мы встретимся? – вернула Виктора к менее отдаленному времени Танька.

– Не могу – работа. Специально с напарником меняюсь, чтобы на Новый год освободиться. Придется два дежурства вместо одного отбыть, – соврал Виктор, но угрызений совести не почувствовал, ради рыбалки он мог и любимую девушку обмануть. – Надо же день заработать, чтобы потом по-французски с тобой отпраздновать!

Он уже всю прошедшую неделю видел себя сидящим на льду Москвы-реки с удочкой в руке, слышал, как переливается вода в лунке, как бьется об лед только что вытащенная рыба. Чувствовал вкус коньяка, который непременно приносил на рыбалку его сосед по улице Клим Бондарев. Ну не сравнишь же красное сухое вино с обжигающим, согревающим сорокаградусным напитком, особенно если пьешь его на морозе и губы прихватывает к горлышку металлической фляжки. А потом они вернутся и покатят с Бондаревым еще бутылочку «беленькой».

– Дорогой, запоминай, что тебе придется купить, а что мне…

«Бондареву, надо позвонить Бондареву, чтобы мотыля купил. А может, у него мотыль уже есть? Он мужик запасливый и предусмотрительный».

Глава 3

Вечерние улицы столицы нарядны в любой день. Реклама, светящиеся вывески, подсвеченные билдбординги – огромные щиты, вознесшиеся над запруженными машинами улицами, создают праздничную атмосферу. Но особенно торжественен город накануне праздников. Даже лица водителей, обычно угрюмые и недовольные, проясняются. Даже если у светофора пробка, можно постоять, есть на что посмотреть.

Молодые нарядные девчонки в коротких шубках пьют пиво прямо на улице. Тут же может вспыхнуть бенгальский огонь в руке у солидного мужчины, и он преподносит его, как цветок, тем самым смеющимся, давящимся пивом девчонкам. Зажигает еще и еще, огней хватает на всех. И делает это не потому, что хочет «снять» одну из них, а просто так, от переполняющих его чувств, потому что скоро праздник.

Тут же в переулке раздается хлопок. Московская публика немного нервная, кому-то уже мерещится очередной выстрел киллера, но тут же над домами взмывает и рассыпается цветными искрами ракета…

У светофора замер один из тысяч, колесящих по Москве, микроавтобусов. На приборной панели поблескивала огнями, переливаясь мишурой, маленькая искусственная елочка. Мужчина, сидевший за рулем, нервно барабанил пальцами по баранке. У него были коротко подстриженные жесткие черные волосы, аккуратная бородка и нездоровый блеск в темных, как ночная вода, глазах.

– Рамзан, если волнуешься, можем поменяться, я поведу машину, – произнес по-русски с сильным кавказским акцентом сорокалетний мужчина, сидевший рядом с ним.

– Я не волнуюсь, – зло ответил Рамзан, – если бы волновался, не сел бы за руль.

– Всего пять километров по городу, а столько светофоров, – молодая женщина, выросшая в горной Чечне, огромными карими глазами первый раз смотрела на вечернюю Москву.

– Бихлис, тебе здесь нравится? – посмотрел на нее в зеркальце заднего вида Рамзан.

– Жаль, мы не увидим, как изменятся их лица. Хоть на пару дней они перестанут улыбаться, – сказала Бихлис и слегка улыбнулась сама.

– Ты возвращаешься к жизни, – засмеялся Рамзан.

– Я по-прежнему каменная.

– Ты первый раз улыбнулась после того, как убили твоего мужа.

– Я перестала улыбаться, когда погиб мой брат.

– Все мы кого-нибудь потеряли. И я напомню им об этом, – обернувшись в салон, произнес мужчина, сидевший рядом с шофером.

– Мы еще не приехали на место, Умар, – напомнил ему Рамзан.

В салоне микроавтобуса сидели еще четверо: трое мужчин и одна молодая женщина. Наконец светофор мигнул и переключился на зеленый свет.

– В средних рядах держись. Менты машины в крайних останавливают. Нам сейчас попадаться не с руки.

Микроавтобус медленно покатил вслед за троллейбусом, улицу хоть и чистили всего час тому назад, но ее густо засыпал снег, и машины носило из стороны в сторону.

– Не бойся, никого не зацеплю. Я автомобиль по горной дороге водил, перевалы преодолевал, и ничего со мной не случилось. Город – не горный серпантин.

На следующем перекрестке Рамзан перестроился в правый ряд и свернул в узкий проезд.

– Правильно едем?

Умар утвердительно кивнул.

– Снегом все засыпало, потому и не узнаешь место. Да еще иллюминация вокруг. Я тут чаще твоего бывал. Правильно выехали.

Лица чеченцев стали напряженными, узкий переезд выходил к оживленной улице, на другой стороне которой виднелась стоянка, а за ней просматривался сквер. Когда микроавтобус съезжал с бордюра, под задним сиденьем звонко звякнуло железо.

– Я же сказал, автоматы завернуть в тряпки, – процедил сквозь зубы Умар, чувствовалось, что он здесь самый старший, не только по возрасту, но и по положению.

Было достаточно одного его взгляда, чтобы другие отводили глаза в сторону. На светофоре микроавтобус развернулся и поехал в обратном направлении. Умар даже стекло опустил, боясь пропустить поворот.

– Может, на стоянке машину оставить, пешком дойдем? – прошептал Рамзан. – С краю место свободное есть. Снег в сквере глубокий, можем застрять. А людей в нем не видно.

– Застрянем, тогда и пойдем пешком, – Умар махнул рукой, – сворачивай!

Микроавтобус проехал в ворота сквера, за ним по аллейке потянулась глубокая колея. На подъем машина взобралась легко и замерла, не доехав ста метров до входа в бывшее бомбоубежище, в котором разместилась студия кабельного телеканала «Око». Мотор замолчал. Умар распахнул дверцу, сидел, прислушивался, пытаясь отделить посторонние звуки от гудения огромного города, вглядывался в ярко освещенное крыльцо студии, увенчанное вывеской.

– Теперь напоминаю, – сказал он, – над крыльцом камера наблюдения. Они вас увидят, когда вы поравняетесь со старым каштаном. До этого вы в тени. – Умар взглянул на часы: – Приехали, как и рассчитывали, минута в минуту. Начали.

В тесном микроавтобусе мужчины сбрасывали куртки, под которыми был камуфляж. Двое чеченцев повязали на головы зеленые повязки с арабской вязью. Женщины, перебравшись к зеркальцу, надели парики, превратившись из жгучих брюнеток в блондинок, и тут же не очень умело принялись подкрашивать губы, глаза. Руки у них дрожали.

– Бихлис, у тебя глаз криво подведен. Дай я подправлю.

В светлых пальто женщины первыми выбрались из машины. Умар протянул Бихлис пистолет с массивным глушителем. Женщина привычно передернула затвор, сунула руку с оружием в разрез пальто.

– Что бы у вас ни спрашивали, говорить будет только она, – напомнил Бихлис Умар, – у нее совсем нет акцента.

– Конечно, пять лет в Москве училась, – ответила чеченка в легкомысленном желто-соломенном парике.

Если еще пять минут назад она выглядела как «черная вдова», то теперь смотрелась немного разгульной, но вполне приличной городской женщиной.

– Охрану уложить в первую очередь, – шепнул Умар, – не подведи. Ждать нельзя.

Женщины, пряча оружие под пальто, неторопливо пошли к освещенному крыльцу. Мужчины уже выбрались из микроавтобуса, разобрали автоматы. Нелепо и в то же время страшно смотрелся этот небольшой отряд в безлюдном московском сквере. Казалось, только что мужчины спустились с гор и сразу же попали в российскую столицу. Автоматные рожки были связаны изолентой навстречу друг другу для того, чтобы, как только кончатся патроны в одном, тут же перевернуть его, присоединить второй и продолжить стрельбу. На Умаре и Рамзане были сшитые из камуфляжной материи жилетки, очень похожие на те, что носят телеоператоры. Только из карманчиков торчали запалы гранат с покачивающимися кольцами, патроны и пара ножей. Рамзан задвинул дверцу микроавтобуса и не заметил, как на снег упал военный подсумок, из которого только что достали автоматные рожки.

– Все готовы? – спросил Умар. – Тогда пошли.

Люди двигались гуськом, ступали след в след, так, как привыкли ходить в горах, прячась от преследователей-федералов. У старого каштана Умар остановился и поднял руку. Все пятеро мужчин замерли.

– Сколько там может быть человек? – тихо спросил Рамзан.

– Десять-пятнадцать мужиков и с десяток баб. Если почувствуешь, что мужики настроены зло, решительно, сразу кончай тех, кто нам не будет нужен.

– Мы мигом поставим их на место. Сделают все, что потребуется.

Охранник за стойкой с легким удивлением посмотрел на монитор камеры наружного наблюдения – на крыльце перед входом в студию стояли две молодые, незнакомые ему блондинки. По вечерам посторонние на студию обычно не приходили.

«На машине приехали, – машинально отметил охранник, не увидев на их волосах и пальто снега, – стройные».

Бихлис вдавила кнопку переговорного устройства и тут же отступила в сторону, давая место подруге, прекрасно говорившей по-русски.

– Вы к кому? – достаточно строго спросил охранник, за время работы у него выработался особый стиль разговора с посетителями.

– Мы на конкурс, – потек из динамика взволнованный женский голос, – телеведущих.

– Конкурс проходит днем. Приходите завтра.

– Я понимаю… но так получилось, что мы с подругой только сегодня о нем узнали. Мы хотели бы познакомиться с условиями, чтобы успеть подготовиться. Нам сказали, что условия можно получить прямо у вас, на входе…

Охранник разглядывал женщин на мониторе. На торговых агентов они не походили. Их Балуев велел гнать в три шеи с самого крыльца, чтобы не мешали работе. Насчет тех, кто приходил на конкурс телеведущих, никаких специальных запрещений не поступало. Он порылся в бумагах, среди прочей бесполезной макулатуры – не забранных вовремя писем, газет – оказалось и несколько распечатанных мелким шрифтом анкет для конкурса ведущих.

– Входите после щелчка. Дверь на себя, – охранник вдавил кнопку.

Вошла только одна женщина. Охранник отметил, что глаза и губы накрашены слишком грубо, да и блондинка – крашеная, темные брови выглядывали из-под короткой челки парика.

«Не возьмет ее Балуев к себе на работу. Зря только баба время тратит».

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Вот анкеты, – охранник положил на стойку листки.

– А где ваш напарник? – подходя к стойке и заглядывая за нее, спросила женщина.

– Вышел на минутку, – не задумываясь, произнес охранник заранее приготовленную для начальства фразу, – что же ваша подруга не заходит?

– Стесняется. Сейчас позову.

– Стеснительные в телеведущие не идут.

Бихлис стояла на пороге и держала дверь, не давая ей закрыться.

– Охранник один, иди, – шепнула чеченка.

Бихлис лишь кивнула и прошла в тамбур.

Охранник увидел перед собой зло улыбавшуюся женщину, губы ее нервно кривились. Левой рукой она придерживала полу светлого пальто. И тут глаза его широко открылись. Женщина в криво сидевшем парике выхватила из разреза пистолет с массивным глушителем, и охранник увидел маленькую черную дырочку, нацеленную прямо в его глаз. Он даже не успел вскрикнуть, нажать на кнопку сигнализации, не успел спросить: «Кто вы такие?»

Бихлис без промедления нажала на спусковой крючок. Выстрел оказался почти бесшумным. Пуля вошла точно в глаз охранника и застряла в голове, глушитель сильно уменьшил начальную скорость пули. Охранник осел в кресло, стягивая за собой со стойки бумаги, голова его глухо ударила в стол. Бихлис повернулась и стала с пистолетом на изготовку у выхода в коридор.

До ее слуха долетали обрывки разговоров, она слышала торопливые шаги, звуки открывающихся и закрывающихся дверей.

Женщина, почти не задумываясь, выстрелила бы в каждого, кто показался в проеме, она вздрогнула, напряглась, когда захрустел пластиковый коврик у выхода на улицу, и облегченно вздохнула, увидев Умара. Он вошел – высокий, в камуфляже, с коротким десантным автоматом в руках. За ним, чуть пригнувшись, появился Рамзан. Трое оставшихся чеченцев вошли в натянутых на головы масках с прорезями для глаз.

– Саламбек, закрой железную дверь, – на ходу произнес Умар и подмигнул Бихлис, – ловко ты его уложила.

Саламбек вместе с товарищем закрыли тяжеленную входную дверь и завернули маховик засова. Теперь открыть ее можно было только изнутри.

Умар зашел в коридор решительно. Находившиеся в нем трое сотрудников студии даже не сразу шарахнулись от его автомата в сторону. И только негромкий окрик Рамзана: «На пол, руки за голову!» – заставил их упасть, уткнуться лицами в мягкое ковровое покрытие.

Умар бросил взгляд на табличку с фамилией владельца и спокойно вошел в кабинет. Его люди тут же рассыпались по бомбоубежищу, повсюду укладывая сотрудников на пол.

Продюсер сидел с конвертом плотной бумаги в руках, нервно мял его, ощущая тонкую пачку фотографий. Балуев рисовал ему на листе бумаги, как ему видится расстановка камер при новом оформлении студии. Хозяин вскинул голову, недоумевая, кому это могло прийти в голову зайти в его кабинет без вызова и даже без стука. Он медленно положил маркер, которым только что прочертил жирную линию, сжал пальцами край стола.

Продюсер прикипел к стулу. Даже если бы ему крикнули сейчас «пошел вон», он бы не сразу поднялся.

– Вы… – сказал Балуев и замолчал, поняв, что все сказанное им уже не имеет никакого значения, человек с автоматом может диктовать любые условия.

– Да, это мы, – ответил ему в тон Умар. – Не ждали?

– Не ждал.

– Я не один. Нас семеро, и все вооружены.

Умар глянул на офисный коммутатор и, обойдя стол, вырвал из него все провода, швырнул их в корзину. И тут продюсеру показалось, что Балуев просит его о чем-то взглядом.

«Телефон, он намекает на телефон, – как всякий творческий человек, продюсер тут же додумал ситуацию, – чуть сдвигаю трубку на аппарате и набираю 02. В милиции услышат через микрофон громкой связи, что здесь происходит».

Продюсер, глядя в потолок, потянулся к телефону, но тут же рукоятка десантного автомата ударила ему по пальцам.

– Это кто? – спросил Умар у Балуева.

– Продюсер.

– Продюсер мне не нужен. Пока мне нужны вы.

Балуев понял, что если его не пристрелили сразу, да еще назвали на «вы», то есть шанс уцелеть.

– Кто вы такие? – спросил он, переведя дыхание.

– Неважно. Важно только то, что надо мне. Для тебя важно. – Ствол автомата повернулся к Балуеву. – Сейчас ты включишь селектор и объявишь всем, что студия захвачена и что сопротивляться нет смысла. Что все мои указания должны выполняться сразу. Передачи должны идти так, как шли.

Владелец «Ока» нажал клавишу селектора. Пользовался он им редко, обычно лишь поздравлял сотрудников с победой на фестивале или с праздниками.

– Это я, – произнес он в микрофон. – Студия захвачена вооруженными людьми. Не сопротивляйтесь, не пытайтесь убежать или сообщить наружу о случившемся, исполняйте все их требования, эфир продолжается по графику. Никакой самодеятельности. – Балуев отпустил клавишу и поднял глаза: – Я все правильно сделал?

– Абсолютно.

– А теперь поговорим. Что вам надо? Я человек бизнеса, и лишние неприятности мне ни к чему, – Балуев посмотрел на продюсера.

– Он может оставаться. Секретных планов у меня нет. Включив новости, зрители увидят меня и моих парней. Готовьте студию к эфиру. У меня есть обращение к москвичам, которое я зачитаю.

У Балуева хватило ума и осторожности не спорить, не просить текст обращения, свое теперешнее положение он понимал отлично. Надо будет, ему покажут. У Бахира Бахировича в голове мелькнула крамольная мысль: «Студию в Москве захватили террористы – эта новость пройдет по всем каналам в мире. Такую рекламу за деньги не купишь».

– Хорошо, я сделаю все, чтобы вы вышли в эфир со своим сообщением.

– Обращением, – напомнил Умар.

«Несмотря на автомат, камуфляж, он выглядит интеллигентно, – решил Балуев, – наверняка получил хорошее образование. По-русски говорит свободно, хоть и с акцентом, но слов не коверкает. На переговоры зашел один. Почти не угрожает. Мы договоримся».

– Что будет потом, когда вы выйдете в эфир? – напрямую спросил Балуев.

Умар засмеялся:

– Я бы хотел после этого забрать своих людей и уехать домой. Но это уже зависит не от вас и не от меня. Как только я появлюсь на экранах телевизоров, сюда пригонят и ОМОН, и спецназ. А я не могу позволить, чтобы в следующем выпуске новостей показали, как меня выводят из вашего бомбоубежища в наручниках с мешком на голове. Вторая часть моего плана – секретна.

«Он даже маски не надел – смертник, – решил Балуев, – тут уж не до рекламы. Одна надежда, что он отпустит заложников до начала штурма. Сам штурм не страшен, имущество и оборудование студии застрахованы. Главное – выжить».

– Кто у вас готовит выпуск?

– Собрать их? – Балуев хотел подняться из-за стола, но Умар остановил его.

– Вы оставайтесь. Он справится? – террорист показал на продюсера.

– Он моя правая рука. Я только хозяин. Производство на нем.

– Вот и отлично, – Умар приоткрыл дверь и махнул рукой Бихлис.

Чеченка зашла, сорвала с головы парик и бросила его на пол, пистолет она продолжала держать в правой руке.

– Только что она пристрелила вашего охранника. Ей пришлось это сделать. Посторожи его и никого, кроме меня, сюда не впускай.

– Я помню, Умар.

– Какого охранника? Виктора?

– Я не стала спрашивать, как его зовут.

Бихлис положила руку с пистолетом на стол. От тяжести оружия уже занемели пальцы, но ствол пистолета смотрел на Балуева. Владелец студии заглянул женщине в глаза и понял, что Умар не блефует. Но что случилось со вторым охранником?

– Пошли. И не вздумай дурить, – Умар повернулся к Балуеву, – мои люди уже минируют твою студию. Если пойдет не по плану, мы все взлетим на воздух.

Бихлис и владелец «Ока» остались наедине. Балуев нервно поежился. Спокойствие террористов убеждало его в том, что действуют они расчетливо и хладнокровно, а значит, вряд ли совершат ошибку.

– Нервничаешь? – спросила женщина.

– Немного, – Балуев почувствовал, как страшно хочется закурить, хотя он и бросил два года назад.

– Делай, что тебе велят, и будешь жить.

Владелец кабельного канала натужно улыбнулся:

– Стараюсь.

Бихлис, не выпуская пистолета из руки, вытащила пачку сигарет, бросила ее на стол.

Очень ловко – одной рукой, извлекла сигарету, щелкнула зажигалкой, посмотрев в этот момент не на свои пальцы, а на табличку, запрещающую курить.

– Здоровье бережешь? Жить долго собрался?

– Разрешите возьму? – Балуев приподнял руку.

– Кури, – безразлично разрешила Бихлис и глушителем подвинула пачку, – на оставшееся время здесь курева на двоих хватит и еще останется.

Дрожащими руками Балуев прикурил и затянулся. С того дня, как он бросил курить, почти каждую ночь ему снилось, что он курит, курит, курит… Понимал, что это происходит во сне, и потому пытался накуриться вдоволь до того времени, когда проснется.

«Вот и сейчас я как во сне, – глядя на извивы дыма, подумал Балуев, – можно курить сколько влезет. Интересно, когда все окончится, я смогу снова бросить?»

– У тебя что, дел нет? – взорвалась Бихлис. – Бумаги посмотри, книжку почитай, только не смотри на меня. Мужчина бояться не должен.

– Пистолет можно убрать? – робко поинтересовался Балуев.

– Нельзя, – Бихлис слегка повернула голову, прислушиваясь к звукам, доносящимся из коридора, там раздавался женский плач.

Умар уже не беспокоился насчет Балуева. Хватило и нескольких фраз, чтобы понять: хозяин студии сделает все, что от него требуется. Главарь террористов стоял в студии, осматривая декорации. Старый оператор замер возле камеры. За стеклом аппаратной видеоинженер с каменным лицом смотрел на монитор, на котором мелькали кадры рекламы.

– Что тебе надо? – не слишком определенно спросил Умар у оператора.

– Я хоть сейчас готов работать.

– Сейчас не надо, выйдем точно по времени. Ты хороший оператор?

– Плохих здесь не держат.

– Руки не задрожат?

Оператор вытянул руки – пальцы оставались неподвижными.

– Это профессиональное. Я даже во время землетрясения снимал.

– Жди здесь, – Умар покинул эфирную студию.

Его люди уже выстроили у стен коридора сотрудников студии. Мужчины стояли отдельно – напротив женщин. Умар шел между ними.

– Где второй охранник? – он заглядывал в глаза.

– У нас только один, – попыталась соврать бухгалтер.

– Я знаю, что их должно быть два. Где второй?

– Не знаю… Не видел… – звучало в ответ.

Глава 4

Тем временем ни о чем не подозревавший охранник Виктор уже окончил обсуждать встречу Нового года по-французски. Он слышал какие-то далекие голоса в коридорах студии. Но на студии довольно часто бывало шумно, особенно перед выходом в эфир. Это уж потом, во время новостей, в коридорах наступала мертвая тишина. Даже хозяин в своем кабинете говорил тогда полушепотом.

«Так. Хорошо, что Танька про рыбу напомнила, – подумал Виктор, проходясь по клавишам мобильника. Номер своего соседа Клима Бондарева он помнил наизусть. – Дома, он дома, даже если долго трубку не берет. Телефон ищет».

– Привет, Виктор, – раздалось в наушнике.

– Клим, рыбалка не отменяется?

– Пока – нет.

– Вы мотылем запаслись? А то я перед работой на «пятачок» ходил, так у Петровича мотыль уже кончился, а у Федьки мелкий был… – врал Виктор, пытаясь оправдаться перед соседом, которого безмерно уважал за обязательность.

Несмотря на то, что Бондарев называл Виктора на «ты», охранник неизменно обращался к нему на «вы».

Умар остановился напротив ассистентки режиссера, молодая женщина дрожала. Не выдержав взгляда, закрыла лицо руками. Главарь террористов взял ее за волосы, развернул лицом к себе.

– Руки убери. В глаза мне смотри. И ты, Тася, не знаешь, где он?

Стоявшая рядом редактор смотрела на заплаканную ассистентку, с ужасом ожидая, что вот-вот придет и ее очередь.

– Умар, я не знаю, не знаю, где он.

И тут за поворотом коридора чуть слышно скрипнула дверь. Рамзан тут же развернул автомат на звук.

– Ты сказал, что всех собрал? – прошептал Умар Рамзану.

– Всех, кого нашел.

Из-за поворота всего на мгновение выглянула девушка, занимавшаяся набором текстов и титров передач на компьютере. Последние десять минут она провела, держась изнутри за ручку двери в женском туалете, не решаясь оттуда выйти. Она слышала только, как ойкнула ее подруга, выходя в коридор, как кто-то схватил ее, и подруга торопливо выкрикнула: «Там больше никого нет». Выйти после этого стало боязно. Но проходили минуты, и все это стало казаться девушке каким-то дурацким розыгрышем. Не сидеть же весь вечер в туалете! Может, показалось или не так поняла.

Она выглянула в коридор – пусто. Стараясь ступать осторожно, подобралась к самому углу. Она, конечно же, слышала, как кто-то с кавказским акцентом допытывался, где второй охранник, но работала она недавно, начальство по голосам еще не узнавала. Такой вопрос мог интересовать и Балуева. Девушка выглянула, и почти тут же прозвучал выстрел. Пуля, выпущенная из автомата Рамзаном, вспорола панель над самой ее головой.

– Схватить! – крикнул Умар, даже не успев толком рассмотреть, кто выглядывал из-за угла.

Тут же двое его людей в черных масках исчезли за поворотом. Они били прикладами в дверь туалета, за которой спряталась и заперлась девушка.

Заслышав выстрел, Виктор тут же вскочил со стула.

– Погодите, Клим, – торопливо сказал он в трубку, – у нас на студии что-то происходит, кажется, стреляли.

Виктор чуть приоткрыл дверь силовой электроподстанции и выглянул в щелку. Двое мужчин в камуфляже, в масках, выбивали прикладами дверь женского туалета. Но тут же пришлось отпрянуть от двери, по коридору кто-то бежал на помощь ломившимся.

Виктор поплотнее прикрыл дверь и просунул в дверную ручку ножку стула.

– Тут какие-то маски-шоу понаехали. Камуфляж, оружие. Дверь ломают, – сказал он, вновь поднося трубку к уху.

– ОМОН? – спросил Бондарев.

– Не знаю, может, и ОМОН. А может… кажется, кавказцы по говору… – он говорил, прижавшись ухом к двери.

– ОМОН стрелять не стал бы, – уверенно сказал Бондарев, – да и кавказцев туда практически не берут.

– Даже не знаю, что и делать.

– Позвони, вызови милицию. Если это ОМОН, то они будут в курсе. И тут же перезвони мне.

– Я сейчас.

Виктор не сразу сообразил, как с мобильника звонить в милицию.

«Надо набирать код? Или нет?»

– Милиция. Дежурный слушает, – наконец раздалось в трубке.

– Это пост охраны кабельной телестудии «Око» в Коломенском. Ворвались неизвестные люди в масках и с оружием…

– Они вам документы показывали, представлялись?

– Не знаю, может, напарнику на посту что-то и показывали, – шептал Виктор в трубку, – может, это и ОМОН. Но они стреляли…

– Сколько их?

– Я видел двоих. Камуфляж, черные маски.

В голосе охранника не чувствовалось уверенности. Дежурный тоже понятия не имел, проводится ОМОНом операция на телестудии или нет. О таких вещах никто не предупреждает. Иначе все документы успеют уничтожить или вывезти.

– Попробуйте выяснить, кто они, – спокойно предложил дежурный.

– Я забаррикадировался в электрощитовой. Пришлите наряд. Может быть, это террористы.

– А может, и ОМОН, – хмыкнул дежурный на другом конце линии, – знаете, сколько ложных вызовов о террористах и бомбах поступает?

– Я охранник студии и официально вызываю милицию, – не выдержал Виктор.

– Ладно, – сдался дежурный. – Мы приедем, но если вызов ложный, вам придется отвечать за него. Хотя у вас должна быть «тревожная кнопка».

– Я же не на посту сейчас.

– Назовите полностью имя, фамилию, должность…

Наборщицу выволокли из туалета, поставили рядом с другими сотрудниками «Ока».

– Проверить все помещения, все подсобки, – шипел Умар.

Дверь в подстанцию дернули из коридора. Виктор, только что поговоривший с милицией, замер, так и не успев набрать номер Бондарева. Он толком не знал, чем занимается его сосед, на эту тему они никогда не говорили, но охранник чувствовал, что у Клима есть влиятельные друзья, которые в случае чего помогут.

– Закрыто, – послышался негромкий голос снаружи.

– Какое тебе, закрыто! Видишь, замок болтается. Ломай дверь! – настаивал Умар. – Там он и сидит. Больше негде. Открывай! Ты что, не слышал, твой хозяин сказал – никому не сопротивляться?!

Дверь уже дергали изо всех сил, стул, вставленный в ручку, трещал. Дверное полотно, обшитое с двух сторон оцинкованной жестью, ходило ходуном. Виктор схватил с пожарного щита кирку с деревянной ручкой, выкрашенную в красный цвет, и изготовился ударить ею, как только сорвут дверь. У него уже не оставалось сомнений, что в студии террористы. Но тут в дверь ударила короткая автоматная очередь. Виктор отскочил в сторону.

– Не стреляйте, идиоты. Силовой щит разобьете, без света останемся. Открывай, все равно выковыряю.

«Где же менты? – в отчаянии подумал охранник, и тут до него дошло, чего больше всего боятся за дверью, – боятся не того, что я выйду. Боятся того, что я отключу свет. Они в эфир хотят выйти! Или вышли уже?»

Слегка поддавшуюся дверь уже пытались подцепить с внешней стороны то ли ломом, то ли лопатой. Трещала деревянная дверная коробка.

«Хрен вам!» – подумал Виктор и, развернувшись, ударил киркой в распределительный щит.

Острие глубоко провалилось в тонкую жесть, мигнул свет, посыпались искры. Охранник вырвал кирку и нанес еще несколько ударов. Сыпалось стекло, гасли рубины индикаторных огоньков, разлетались обломки керамических трубок предохранителей, фонтанами брызгали искры, расколотые корпуса выключателей-пакетников хрустели под ногами. Свет то исчезал, то загорался вновь. Из щита валил едкий дым горелой изоляции.

– Вытащите его, пока он все не уничтожил! – надрывался Умар.

В дверь уже стреляли из двух автоматов сразу. Виктор, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, ждал с занесенной киркой в руках. Еще раз вспыхнул фонтан электрических искр, запрыгали по резиновым коврикам у распределительного щита капли расплавленной меди, и вся студия погрузилась в темноту – глубокую и непроглядную. Раздался истошный женский визг, от которого у Виктора мороз прошел по коже.

Хрустнула дверь, распахнулась, и замелькали вспышки выстрелов. Охранник наугад опустил кирку. Она провалилась в пустоту и высекла искры из бетонного пола. На него тут же кто-то навалился сверху, посыпались удары, лишь часть из которых достигала цели.

Щелкнула зажигалка, выхватив из темноты белки глаз и оскаленные зубы в прорезях маски. И тут раздался сухой щелчок, под потолком тускло загорелась выкрашенная красной краской пыльная лампочка. Включилось аварийное освещение. Редкие лампочки загорелись и в коридорах, в студии. Темнота рассеялась. Виктор попытался ударить в лицо террориста, душившего его, но тут же получил удар ногой под ребра и ствол автомата уперся ему в лоб.

Умар, чуть склонив голову, смотрел на распростертого на полу Виктора, глаза обоих мужчин горели ненавистью друг к другу. Рамзан закашлялся. Из щитовой валил густой едкий дым, хоть огня и не было видно.

– Ты прожил чуть дольше, чем я хотел, – на удивление спокойно проговорил Умар и опустил ногу на шею охранника.

Он вдавливал кадык постепенно, вслушиваясь в то, как задыхается его пленник. Ногу он убрал, когда обессилевший Виктор уже терял сознание.

– Погоди, – остановил Умар Рамзана, когда тот снял со стены газовый огнетушитель и собирался уже направить струю на дымившийся щит, – пусть немного погорит.

– Мы же задохнемся.

– Вентиляция здесь неплохая.

– Она тоже отключилась.

– Наладим. Иначе в эфир не выйдем.

Среди оплавившихся проводов то и дело проскакивали искры. Умар поднял с пола погнутую медную пластину, вылетевшую из рубильника, и бросил ее на щит, так, как бросают камешек в воду. Пластина мгновенно вспыхнула, разлетевшись расплавленным металлом. Главарь террористов усмехнулся, подручные прочли его желание и без слов подхватили Виктора за руки, с размаху бросили грудью на оголенные провода щита. Он всего на долю секунды коснулся их. Кавказцы слишком быстро разжали пальцы, опасаясь, что и их ударит током. Рослый охранник дернулся и упал на резиновые коврики. Даже в коридоре почувствовался запах сгоревшей плоти.

Рамзан поставил у ног огнетушитель и поднял автомат, готовый добить Виктора.

– Вечно ты спешишь, – усмехнулся Умар, с высоты своего роста рассматривая обожженную, еще дымящуюся грудь охранника, – сам и без нас дойдет, – он перевел взгляд на слабо пульсирующую жилку на шее Виктора.

Биение было неровное, еще пара толчков, и синяя жилка стала неподвижной. Умар поднял голову:

– Теперь отключай общий рубильник и можешь загасить огонь. Тут где-то есть резервная автономная подстанция, мы ее и запустим.

Виктор лежал на спине, его глаза были широко открыты, но он уже не видел ни слабо освещенного потолка, ни террориста, склонившегося над ним. Не слышал он и голосов, звучащих на студии. В его угасающем сознании одна за другой возникали и гасли картины.

Вот он сидит с удочкой над прорубью, сосредоточенно глядя в воду, а на снегу еще подрагивает, но уже коченеет небольшой окунь. Откуда-то со стороны ему подают плоскую фляжку с коньяком, он делает пару глотков и чувствует, как спиртное приятно обволакивает, согревает застывшее на морозе горло.

А потом вдруг возникает его небольшая комната с расстеленной кроватью и с сервированным столиком. Горят свечи, а на тарелке еще шевелит хвостом обледеневший, искрящийся чешуей окунь. У столика стоит обнаженная Танька в туфлях на высоких тонких каблуках и говорит: «Рыба, специально для тебя, дорогой».

«Но почему так болит в груди?» – не понимает Виктор.

От этой боли темнеет в глазах. Совсем темно. И тут ярко вспыхивает солнце. Вокруг снова заснеженный лед Москвы-реки, пронзительно синее, как бывает только зимой, небо. На льду вдалеке рыбаки. И тут же, возле лунки, журнальный столик с едой, выпивкой, на нем поблескивает плоская коньячная фляжка Клима Бондарева, по бокам от нее горят две свечи. Горят ровно, так, как никогда не бывает на улице, даже в самый безветренный день, так, как горели бы они у него в комнате на «французский» Новый год. А возле столика стоит голая Танька на своих каблуках-шпильках с бокалом шампанского в руке. И никакого смущения в глазах, что на нее, бесстыжую, смотрят и другие мужики, собравшиеся порыбачить. Виктору уже как-то не до нее, кружится голова, боль из груди уходит и меркнет свет… Снег становится серым, блекнет небо, в лунке чернота, словно туда тушь налили. Только два огонька свечей пробиваются сквозь мглу, как волчьи глаза в ночном лесу, но и они уходят. И больше нет ни звука, ни вспышки, ни мысли, ни желания… ничего.

Рамзан боязливо опустил рубильник и повернул рычаг на головке огнетушителя. Из раструба на оплавленный электрощит полетел клубящийся белесый газ. Он отбросил опустевший огнетушитель к стене и повернулся к Умару.

– Надо попробовать восстановить щит.

– Что тут уже восстанавливать? Закрой дверь, меньше дыма будет.

Умар уверенно пошел по коридору. Никто из сотрудников студии в ту недолгую минуту, когда погас свет, и не подумал убегать. А куда удерешь? Бросишься, и наткнешься в темноте на автоматную очередь. Уж лучше затаиться, присесть, прижаться к стене, закрыв голову руками.

– Что там было? – шептала ассистентка.

– Не знаю, кажется, убили…

– Кого? Виктора? Они же именно его искали.

– А что Балуев?

Умар на ходу только посмотрел на женщин, и те тут же замолчали.

– Разведите их по нескольким кабинетам, – приказал он, – только под ногами путаются. Всех, кто работает на эфире, по рабочим местам.

– Мы не сможем выйти в эфир. Все обесточено, – вставил продюсер.

– Это не твоя забота, – Умар резко распахнул дверь кабинета владельца «Ока» и тут же закрыл ее за собой.

Бихлис ни о чем не спрашивала, она выполняла то, что поручил ей главарь. Когда погас свет, тут же щелкнула зажигалкой и не гасила ее до тех пор, когда не зажглось тусклое дежурное освещение. Теперь оплавленная пластиковая зажигалка лежала на столе. Балуев мрачно смотрел перед собой.

– Твой охранник – идиот. Он уничтожил подстанцию, – зло сказал Умар.

Балуев неуверенно пожал плечами:

– Я ему этого не приказывал. Наоборот, сказал, чтобы никто не сопротивлялся…

– Кто-нибудь звонил? – спросил Умар.

– Телефон молчал. – Бихлис положила ладонь на телефонный аппарат, подняла трубку и вслушалась в гудок. – Работает.

– План студии есть? Где документация? – рявкнул Умар, перегнувшись через широкий стол и хватая Балуева за лацканы пиджака.

Аморфность и нерешительность владельца бесили его.

– Здесь, все здесь… – Балуев осторожно, избегая резких движений, выдвинул ящик письменного стола, в котором лежало несколько пухлых папок, – и паспорт сооружения, и договор аренды, планы коммуникаций…

– К черту все! Где резервная подстанция?

– Я не вникал… знаю, что она есть. По договору, я должен поддерживать бомбоубежище в рабочем состоянии. Я покажу, я помню, – Балуев поднялся из-за стола, – вы у наших инженеров спросите.

– Резервная станция работает?

– Должна.

– Пошли.

Балуев вышел из кабинета с заложенными за спину руками, как делают это заключенные. Он посерел лицом, ссутулился. На полдороге просветлел лицом.

– Ключи есть на посту охраны. Они все подписаны. Пожарный набор.

Когда дверь в конце коридора наконец открылась при помощи запасного ключа, Умар присвистнул. В небольшом бетонном помещении стоял военный дизель-генератор, густо покрытый смазкой. Электрический щит местами успела покрыть ржавчина.

– Да, автономная электрическая станция, – подтвердил Балуев, – на случай атомной войны.

Умар постучал костяшками пальцев по топливному баку, тот отозвался глухо, но все же на всякий случай главарь открыл крышку, уплотненную куском резины.

– Солярка есть. Кто у нас хорошо в моторах разбирается? – спросил он у Рамзана.

Один из террористов стянул с головы черную маску:

– Я сварщиком до войны работал, у нас в строительном управлении такая станция была. Попробую с братом разобраться.

– И поспешите. Времени мало осталось.

К Умару подбежала Бихлис.

– Телефон в кабинете звонит, не умолкает.

– Конечно же, – недовольно пробурчал Умар, – фильм прервался, раз света нет. Вот и звонят. Черт… Отвечай, что все в порядке, техническая проблема, скоро исправим… Хотя нет, пусть лучше под твоим присмотром какая-нибудь их девчушка говорит. Незачем твой акцент светить.

* * *

Клим Бондарев остановился у дерева, прижался плечом к стволу и не спеша осмотрелся. Обычно днем сквер был многолюден. Резвились дети, собаководы выгуливали своих питомцев. Кто-то ездил на лыжах, дети на саночках катались с холма бомбоубежища, как с горки.

Но этим поздним вечером вокруг не было ни одной живой души, и Климу показалось, что в холодном морозном воздухе разлито тревожное предчувствие. Он взглянул на припорошенные деревья. Несколько снежинок упало ему на лицо.

Он быстро, беззвучно, как тень, стал перемещаться от дерева к дереву, приближаясь к входу в бомбоубежище.

Неподалеку от студии стоял брошенный микроавтобус. У заднего колеса в снегу валялся камуфляжный подсумок. Бондарев поднял его, осмотрел и положил точно на то место, где поднял, словно это имело какое-то значение.

«Снег мне в помощь. След в след шли. Привычку ничем не изменишь. Так ходят те, кто привык скрываться», – рассуждал Клим, глядя на отчетливые следы, ведущие от машины ко входу.

Все так же таясь, перебегая от дерева к дереву, он двигался вокруг бомбоубежища, тщательно осматривая и изучая все вокруг.

Клим увидел темный, подтаявший снег. Нагнулся, зачерпнул его в ладонь. Снег был тяжелый, влажный. Затем ковырнул носком ботинка: под коркой снега чернела мокрая земля, а дальше до самой ограды простиралась проталина с зеленевшей посреди зимы травой.

– Теплотрасса, – пробормотал Бондарев и посмотрел с одной стороны в другую, взглядом определяя по протаявшему снегу направление теплотрассы. Затем побежал к близлежащим хрущевкам.

Он бежал вдоль теплотрассы – ни одного люка, пересек улицу. У дома немного задержался, затем быстро по засыпанным снегом ступенькам спустился к двери, на которой трафаретом была отбита надпись «Бойлерная». Пар пробивался сквозь щели на дверях и замерзал, превращаясь в сосульки.

Клим несколько раз дернул дверь. Та хрустнула, скрипнула, но подалась, немного приоткрылась. Он схватился двумя руками за дверное полотно, уперся ногой в стену, потянул дверь на себя изо всех сил. Та немного изогнулась, завизжала, заскрипела и, преодолевая сопротивление снега, медленно открылась. Затхлый горячий воздух вырвался из подвала и заклубился.

Бондарев оказался как в тумане. Он сплюнул, запах был премерзкий. Под ногами плескалась горячая вода. В руке Клима появился телефон. Экран дисплея вспыхнул, осветив отрезок бетонной стены. Три круглых старомодных выключателя на разбухших деревянных колодках красовались на кирпичной кладке. Потолок в бойлерной был низкий. Журчала вода, где-то всхлипывал пар, вырываясь из проржавевшей трубы.

Один из выключателей оказался исправным. В глубине подвала вспыхнула слабая лампочка в ржавом проволочном колпаке, она немного осветила вонючую бойлерную. Прямо под ногами плавал дохлый разварившийся кот, над ним клубился пар.

«Сварился, бедолага», – подумал Бондарев, направляясь в глубину бойлерной – туда, куда тянулись толстые магистральные трубы.

Карабин он пока не расчехлял. Держа в правой руке телефон, Бондарев медленно пробирался к возвышению. Оно находилось в сухом месте, у тяжелой, обитой железом двери. Над дверью прямо в стену уходили трубы, замотанные стекловатой.

«Вот и теплотрасса. Туда, наверное, уже лет двадцать нога человека не ступала. Там, должно быть, смрад почище, чем здесь, хотя может быть сухо, трубы-то горячие».

Эта дверь, на вид кажущаяся неприступной, открылась на удивление легко. То, что там не будет света, Клим не сомневался. Так и оказалось. Пригнувшись, выставив вперед левую руку, иногда для верности водя ею из стороны в сторону, не включая экранчик на своем мобильнике, Бондарев двинулся в сухой, пропахший ржавчиной и сгоревшей изоляционной лентой теплый воздух теплотрассы. Он мысленно представлял себе улицу, сквер, под которым должна проходить эта ветка теплотрассы.

«Только бы не промахнуться, – думал Клим, останавливаясь на разветвлении узкого бетонного тоннеля, – иначе окажешься не у бомбоубежища, а в соседнем доме. Но мне кажется, я пока двигаюсь в правильном направлении».

Тоннель иногда сужался до такой степени, что Бондареву приходилось сгибаться в три погибели, пробираясь под трубами и десятками висящих на потолке и на стенах проводов, самых разнообразных кабелей.

«Сколько же их здесь! Сам черт не разберет. Если бы пришлось нужный кабель перерезать, так его и не нашел бы сразу. Уйму времени на поиски истратил бы».

Иногда от прикосновения руки крепежка выпадала из бетона, и провода отрывались, провисая чуть ли не до пола. Дышать в этом лабиринте было очень тяжело. Начинало ломить виски, а руки и ноги становились вялыми и непослушными.

Бондарев услышал шорох и повизгивание. На мгновение он включил мобильник: буквально на расстоянии двух метров от него на трубе сидели две крысы, свесив безволосые хвосты. Климу даже показалось, что мерзкие твари скалятся и готовы броситься на него, на человека, посмевшего вторгнуться на их территорию.

– Фу, отсюда! – посветив прямо в морды крысам, брезгливо, но беззлобно, абсолютно не опасаясь их, бросил мужчина.

Крысы словно почувствовали, что человек сильнее их, очень ловко развернулись на трубе и стремглав бросились бежать.

– Вот так-то лучше будет. Я вас в свою компанию, между прочим, не приглашал.

Дальше по всему его пути в теплотрассе было тихо. Однако, свернув, Бондарев замер. Впереди – из темноты доносился шум. Клим вздохнул с облегчением.

– Кажется, добрался.

* * *

Братья Рахметовы разложили на бетонном полу гаечные ключи, пассатижи, отвертки – все, что нашлось в студии. Старший, Магомед, выкрутил из двигателя щуп, вытащил его и тут же выругался. Масло на конце металлической линейки висело густым комком, оно даже не сразу стерлось ветошью.

– Сколько лет его не меняли? Если мы с таким загустевшим маслом движок запустим, он через пять минут заклинит.

– Может, попробовать сверху свежее масло залить?

– И не думай. Если запорем дизель-генератор, Умар нас убьет.

Младший брат, Таус, лежа под картером двигателя, пытался открутить пробку, чтобы слить загустевшее за время бездействия масло. Пробка, казалось, приросла к поддону. Он упирался ногами в стойки и с надувшимися на лице жилами рвал ключ на себя.

– Рычаг надо. Трубу найди.

– Пусти, – Магомед стал на одно колено, взялся за ключ.

Он не тянул, не налегал на него, просто несколько раз резко дернул. Раздался противный скрип, и винтовая пробка сдвинулась с мертвой точки.

– Учись, пока я жив, – засмеялся Магомед.

Младший брат торопливо открутил пробку почти до самого конца, перехватил ее пальцами, отодвинулся в сторону и только после этого рискнул сделать последний оборот. Масло не потекло, под картером медленно надувался блестящий шар, а затем густое, как перестоявший мед, масло стало словно бы выдавливаться из двигателя. Оно росло горкой на бетонном полу. Магомед уже слил из бака немного солярки и мелкими порциями подливал ее в двигатель, а младший брат прокручивал лопасти вентилятора. Разбавленное дизтопливом старое масло потекло веселее.

– Скоро у вас? – поинтересовался Умар, заглянув в подстанцию.

– Пока получается. Делаем, что можем, – отвечал Таус.

– Оживет?

– Это обязательно, – пообещал старший брат.

Умар подмигнул ему и вышел в коридор. Ему казалось, что он уже несколько дней находится здесь, на студии. Хотя еще час назад он ехал по вечерним улицам Москвы. Но теперь большой город ушел из памяти. Его звуки не достигали подземелья. С тем же успехом Умар мог представить себе, что над ним не столица России, а Грозный или горный перевал. Но отсюда, если все удастся, он мог появиться во многих тысячах московских квартир. Посмотреть в глаза миллиону людей. Именно посмотреть, а не заглянуть.

«Они сами заглянут в мои глаза. Станут ловить каждое мое слово. Будут с ужасом думать о том, чего я не сказал. Я один, но в одно мгновение я превращусь в тысячи. И это станет моей победой».

Умар прошелся мимо стеклянных дверей кабинетов. Наконец-то на студии воцарился порядок: никто не рыдал, не пытался что-то выяснить. В небольшом кабинете за тремя столами сидели шесть женщин. За четвертым расположился террорист в маске. Автомат лежал у него на коленях, он даже палец со спускового крючка снял. Заметив Умара, тут же сел ровнее. Главарь посмотрел на молоденькую девушку, сидевшую перед компьютером, она нервно кусала губу и пыталась стереть носовым платком размазанную от слез тушь.

– Эх, Тася, Тася… – пробормотал Умар, – думаешь, мне хочется воевать?

Он дошел до поста охраны. Камера наружного наблюдения продолжала работать, вот только свет перед входом исчез. На мониторе по-прежнему виднелось пустое крыльцо, чуть освещенное фонарем, людские следы давно припорошил снег. А дальше – сплошная чернота. Чеченец прикрыл глаза.

– Он заглядывал к нам, – со страхом в голосе произнесла ассистентка режиссера Катя, все еще продолжая коситься на стеклянную дверь.

– Кто, Умар? – Тася терла глаз краем носового платка, заглядывая вместо зеркальца в погашенный монитор компьютера.

– Он, – и тут ассистентка схватила Тасю за руку.

Террорист, охранявший женщин, чуть повернул голову, но потом вновь стал изучать стол перед собой. Показывать, что он опасается безоружных женщин, было ниже его достоинства.

– Ты чего?

– Нет, это ты чего, – зашептала ассистентка, – ты его по имени назвала: и сейчас, и тогда, в коридоре.

– Никого я не называла…

– Откуда ты знаешь, как его зовут? И он тебя по имени назвал.

– Тише, – Тася испуганно огляделась, – нас могут услышать.

– Чего ты боишься? – Катя перешла на такой тихий шепот, что ей казалось, она и сама не слышит, что говорит.

Тася огляделась, никто на них внимания не обращал. – Да, я его знала раньше, – призналась девушка.

– Ты что? Так это ты его сюда привела?

– Я не знаю… я ничего не знаю! – На глазах Таси вновь появились слезы.

– Теперь уже неважно. Я же понимаю, что ты не хотела плохого. – Женское любопытство брало верх над страхом.

– Он со мной в сквере познакомился. Месяц назад. Я поздно после эфира к метро возвращалась. Сперва испугалась. А он обходительный такой, проводить предложил. Завтра вновь меня ждал, потом в кафе пригласил. Выпили немного… – Тася замолчала.

– И что?

– Он ко мне даже толком не приставал, – призналась девушка, – хотя мы у него дома вдвоем были, – все о работе расспрашивал. А я, дура, рассказывала.

– Зачем?

– Говорил, что тоже хочет у себя в городе кабельное телевидение открыть. Я ему и про охранников рассказала, – произнесла Тася и тут же зажала себе ладонями рот, всхлипнула.

– Не переживай. Ты же не знала, зачем ему это.

– От этого не легче. Как ты думаешь, они сумеют в эфир выйти?

– Тебе-то что от этого будет?

– Не знаю. Нельзя этого допустить. Это наша студия.

Катя грустно улыбнулась:

– Ты же сама говорила раньше, что атмосфера у нас плохая, что ты Балуева ненавидишь.

– Говорила, – вздохнула девушка, – я только теперь поняла, что мне тут нравится. Да и Балуев нормальный мужик. Никогда себе ничего такого лишнего не позволял, а мог бы. Надо что-то придумать. Может, аппаратную сломать?

– Как?

– Не знаю.

– Тебя из кабинета не выпустят. Есть мужики, пусть они и думают. Оператор, видеоинженер, без них выпуск не состоится.

Тася подперла голову руками:

– Можно того, кто нас охраняет, я завлеку, а когда он растает, ты автомат схватишь…

– Я автоматом пользоваться не умею. Я его боюсь. Не придумывай ты ничего, – Катя уже сама была не рада, что вызвала девушку на откровенный разговор.

«Чего доброго, еще учудит что-нибудь, – подумала она, – пусть все идет как идет. Я человек мирный. Моя профессия – новости, а не война».

И тут послышалось тарахтение двигателя. Вибрация дошла даже до кабинета – зазвенели стаканы на подносе. А потом вспыхнул яркий свет. Все в кабинете зажмурились.

– Получилось, – радостно произнес террорист и приподнял автомат.

Казалось, что прямо сейчас он отсалютует автоматной очередью в дорогой звукопоглощающий потолок, разнесет вдребезги лампочки освещения.

Из двери автономной подстанции валили клубы сизого дыма, испарялись, горели остатки смазки на двигателе. Магомед внимательно следил за стрелками немногочисленных приборов.

– Порядок, – сказал он и повернул рычаг, отключая генератор.

Свет снова из яркого стал тусклым, двигатель, лишившись нагрузки, ускорил обороты.

Младший брат поцокал языком:

– Я, честно говоря, не думал, что получится.

– Молодой ты еще. Дорастешь до моих лет, поймешь, что нет ничего невозможного, – Магомед осекся, поняв, что сказал не то, что следует, вряд ли им удастся выйти отсюда живыми, – пусть на холостых оборотах поработает. Побудь тут, а я к Умару схожу, чтобы не беспокоился. Поддерживай постоянные обороты.

Таус с готовностью стал у генератора, одну руку положил на сектор газа, указательный палец другой прижал к стеклу тахометра, чтобы не потерять указанное старшим братом число.

Умара Магомед нашел у поста охраны, тот все еще смотрел на монитор.

– Почему свет снова погас? – поинтересовался главарь.

– Пусть двигатель поработает на холостом ходу. К эфиру включим и напряжение.

Умар довольно кивнул, но тут же его что-то насторожило. По экрану, там, где снег терялся в темноте, двигалась какая-то тень.

– Гуляет кто-то по скверу, – предположил Магомед.

– Ты так думаешь? – спросил Умар и сам себе ответил: – Если бы снаружи узнали, что студия захвачена, то первым бы делом позвонили владельцу. А звонки под нашим контролем.

– Правильно. Мы все предусмотрели. Волнуешься?

– Конечно.

– Ты осторожный.

Тень на экране наконец попала в зону света – под фонарем оказалась женщина с собачкой на длинном поводке. Собачка подбежала к стойке фонаря, задрала ногу и справила нужду. Хозяйка тем временем смотрела куда-то в сторону.

– Она на автобус наш смотрит, – недовольно пробормотал Умар, – рискуем.

– Я сейчас его на стоянку отгоню, – предложил Магомед.

Умар осмотрел его с головы до ног.

– В камуфляже и с автоматом? Ты еще маску надень. Женщина меньше подозрений вызывает. Смени Бихлис в кабинете. Только не нервируй Балуева, он нам еще может пригодиться переговоры вести. Скажи, чтобы она парик прихватила.

Глава 5

Милицейский «УАЗ» неторопливо катился между старых пятиэтажек. Лейтенант патрульно-постовой службы Иван Краснов сидел за рулем и недовольно посматривал на расположившегося рядом с ним старшину Петра Каданникова. Старшине было уже под пятьдесят – сытый, довольный своей незатейливой жизнью. Ушанка пригревшимся котом лежала у него на коленях. Воспоминанием о ней краснела ровная, как под линейку проведенная, полоса на лбу. Старшина, умудренный опытом, наученный годами службы, никогда не спешил, он неторопливо листал странички блокнота, старого, потрепанного, то и дело поглядывал в лобовое стекло.

– Ты бы, Петр, фару-искатель в окошко выставил, номера домов подсветил, – не выдержал неторопливости напарника лейтенант.

Вот уже пять минут, как плутали они на машине внутри квартала, отыскивая нужный дом.

– Я и так их вижу, не слепой, – меланхолично ответил старшина, – сорок пять, корпус один – есть, сорок пять, корпус три – тоже. А второго корпуса нигде и нет. – Он выбил из пачки дешевую плоскую сигарету.

Хорошо прогретый салон «УАЗа» наполнил едкий удушливый дым. Краснов кашлянул, давая понять напарнику, что тот мог бы курить сигареты и поприличнее.

– Второй круг нарезаем, и все без толку, – сказал он, – ты же сказал, что знаешь, где это.

– Для хорошего коня десять верст не круг, – хмыкнул старшина, захлопывая блокнот, – где сорок пятый дом – знаю. А вот второй корпус…

«УАЗ» еле полз по узкому проезду, сплошь заставленному легковыми машинами. Автомобили чуть угадывались под засыпавшим их снегом.

– Металлолом, – пробурчал старшина, глядя на занесенный снегом «Москвич». – А раньше больших денег стоил. У меня свояк, дурак, в самом начале девяностых квартиру в Подмосковье продал, чтобы «Москвич» купить. И таксовать пошел. Думал разбогатеть.

– Круто поднялся?

– Ни квартиры теперь, ни машины. Бомжует, у гастронома его встретил, на бутылку просил. Даже не узнал меня, – без всякого сочувствия к бедняге сообщил старшина.

– Ты ему дал?

– Зачем? Пусть спасибо скажет, что в морду не получил. Каждый на жизнь сам зарабатывать должен. Мне никто подарков не дарит. Даже Дед Мороз на Новый год халявную рюмку не нальет, – старшина приподнял голову и ткнул пальцем в лобовое стекло, – вон он. Видишь?

За детской площадкой в ложбине стояла пятиэтажка, сложенная из силикатного кирпича. Окна сияли огнями, кое-где за занавесками переливались огнями елки.

– Она самая – корпус два. Теперь вспомнил. Один раз сюда уже выезжали. В девяносто девятом, в феврале. Отец свою дочь-школьницу с парнем застукал и на балкон его голого выставил. Соседи наряд вызвали.

– И что? – спросил лейтенант, сворачивая к дому.

– Двумя бутылками водки папаша откупился, чтобы протокол на него не составляли.

– Вон и они, – лицо лейтенанта, стало серьезным.

У среднего подъезда стояла «Газель» с будкой. Мужик в кепке, взвалив на плечи тяжелый мешок, шел от нее к двери. Старшина старательно надел ушанку, насупил брови и вылез из остановившейся машины. Мужик с мешком на плечах повернул голову и остановился.

– Сиди в машине, – негромко бросил старшина лейтенанту и двинулся к мужику.

Шел он неторопливо, всем своим видом воплощая власть. Мешок пригибал мужика к земле ниже и ниже.

– Что носим? – старшина положил руку на кобуру.

– Мешки, коробки. Машину разгружаем.

– Поставить. Сейчас посмотрим. Где водитель? Чей груз? – сыпал вопросами старшина.

Мужик свалил мешок на скамейку, вытер рукавом вспотевший лоб. На мешковине чернела надпись, сделанная под трафарет: «сахар». Из подвала вышел молодой мужчина в тренировочных брюках, расстегнутой куртке и в сапогах.

– В чем дело? – спросил он у милиционера.

– Это я узнать хочу. Вы хозяин? – старшина кивнул на «Газель».

– Ну, я. Живу я здесь, в пятнадцатой квартире. И подвал мой, – несколько агрессивно заговорил мужчина. – Продукты домой привез.

Старшина заглянул в кузов машины. Там еще оставалось несколько мешков, стояли картонные упаковки с сигаретами, конфетами, жевательной резинкой…

– И груз ваш?

Мужчине показалось, что старшина ему подмигнул.

– Послушай, командир, – сбавил обороты мужчина, – документы у меня на товар есть, – Новый год скоро. Торговля бойко идет. У меня склад в гараже, все туда не влезло, вот и привез в подвал. Не украл же я.

– Сигнал был, – насупил брови старшина, – что подозрительные люди странные мешки в подвал жилого дома носят.

– Соседка позвонила. Она же у меня сумасшедшая, – мужчина задрал голову. На втором этаже за темным стеклом кухни читался силуэт. – Вон она! Милицию вызвала, теперь в окно любуется. Будто у вас настоящих дел нет. Пока вы по таким вызовам ездите, где-то, может, квартиру обокрали или человека убили.

– И правильно сделала, что вызвала. Пройдемте в подвал. Откуда мне знать, может, вы гексоген мешками туда носите?

– Да что я, на кавказца похож? – Мужчина провел ладонью по светлым волосам и обиженно моргнул, на секунду прикрыв серые глаза.

– Не только кавказцы в этом были замечены.

Старшина шел сзади, повернувшись боком, чтобы не испачкать бушлат о побеленные стены подвала.

– Так, – глубокомысленно произнес он, разглядывая подземное богатство: картонки с сигаретами, упаковки с пивом, мешки, – подвалы в жилых домах не для этого предназначены. Они – для личного пользования. Санки, лыжи, коляску детскую, варенья и консервы ставить можно.

Хозяин стоял и пока еще колебался, понимал, что старшина настроен на взятку, но не мог понять, сколько и в каком виде его устроит, выжидал подсказки.

– Написать на коробке можно все, что угодно. Если на заборе три буквы написаны, это еще не значит, что за ним это самое и лежит, – проговорил милиционер, – я в ваше положение войти могу, не в хрущевской же полуторке товар хранить. Но проверить должен. Откройте коробку.

– Какую? – с готовностью вызвался мужчина.

Взгляд старшины скользил по картонкам.

– Говорю наугад – «Парламент».

Мужчина с готовностью стащил картонку, вскрыл ее, один за другим вытаскивал блоки сигарет.

– Хватит, – сказал старшина, когда на полу уже лежали шесть блоков.

Хозяин товара вздохнул.

– А теперь сделаем так, – старшина взялся двумя руками за шапку, – положишь это в мешок и занесешь в мою машину, поставишь на заднее сиденье. Завтра ни хрена этого в подвале быть уже не должно. Если твоя соседка еще раз позвонит, то уж извини. Снова приеду. Сам с ней договаривайся. Я к ней сейчас поднимусь. На сегодня она успокоится.

– Понял.

– Ни хрена ты не понял, – махнул рукой старшина, – главное, человеком оставаться. Если бы вовремя старушке подарок принес, она бы и звонить нам не стала.

– На всех подарков не хватает.

– Тоже верно.

Старшина с каменным лицом покинул подвал, с крыльца махнул рукой лейтенанту, мол, сейчас вернусь, и исчез в подъезде. Не было его минут пять, когда вернулся, первым делом глянул на заднее сиденье. Там стоял обещанный мешок с сигаретами.

– Порядок, лейтенант.

– Еще один вызов поступил, – с досадой произнес Иван Краснов.

– На то и праздники. Чем ближе к Новому году, тем дури в головах у народа больше. Что еще?

– Будто бы телестудию «Око» в Коломенском террористы захватили.

Старшина не выказал ни удивления, ни испуга.

– Конечно же, никаких террористов там нет, ложный вызов. Иначе бы туда уже войска стягивали, но надо было настоять, чтобы ОМОН туда послали. А ты согласился ехать? Не умеешь ты себя поставить. Молодой.

Лейтенант почувствовал себя неуютно. Он и впрямь не умел себя, как выражался старшина, «поставить». Даже сейчас, он – старший по званию, сидел за рулем.

– Скорее всего, ложный вызов. Просили проверить, посмотреть…

– Если бы просили, ты бы не поехал. В милиции просят только документы показать… – Старшина посмотрел на лейтенанта и недовольно пробурчал: – Поехали, чего стоять. Сегодня еще по району мотаться и мотаться.

«УАЗ» сдал задним ходом, из старого двора и выехать толком нельзя было. Лейтенант на широкой улице перестроился поближе к осевой, включил «мигалку» и, улучив момент, развернулся, выехав чуть ли не под самый нос городскому автобусу.

– Молодец, – похвалил старшина, – правила, они для всех правила. Нам не зря «мигалку» на крышу поставили. Хочешь ездить повсюду, иди служить в милицию или избирайся в Государственную думу председателем комиссии.

«УАЗ», миновав стоянку, въехал в сквер. Автомобиль почти не «замечал» снега, засыпавшего аллею. Два ведущих моста, не шутка. Женщине с собачкой на поводке пришлось забраться по колено в сугроб, чтобы пропустить блюстителей порядка. Собачонка громко лаяла, и если бы не хозяйка, давно бы бросилась под колеса.

– Маленькая, а злая, – проговорил старшина, – наверное, как и хозяйка. Не люблю баб, которые собак держат.

– Почему?

– Если она собаку обхаживает, значит, мужу своему или детям меньше внимания уделяет.

– Не мы первые здесь едем, – лейтенант заметил стоявший неподалеку от входа в студию микроавтобус.

– А на воротах, между прочим, знак висит. Здесь только спецтранспорту ездить разрешено, – злорадно потер руки об ушанку старшина.

Даже если от возможного нарушения ему ничего не могло обломиться, он, как истинный профессионал, всегда радовался, выявив его. Так писатель радуется, обнаружив в библиотеке собственную книгу, так эмигранта воодушевляет услышанная на улице чужого города родная речь.

От студии к микроавтобусу уже спешила длинноволосая блондинка в светлом пальто. Она шла не по дорожке, а прямо по глубокому снегу, проваливаясь в него. В левой руке она сжимала сумочку, в пальцах правой поблескивала связка ключей. Она нервно посмотрела на приближавшийся милицейский «УАЗ» и замерла, подойдя к радиатору автобуса.

– Вот так и попалась, – сказал себе под нос старшина, – не захотела от стоянки к студии идти, ноги в снегу морозить. Что делать с ней?

– Проверим вызов. А с ней пусть дорожная служба разбирается.

– Видная баба, породистая, – отозвался старшина, – но для меня она – дочь по возрасту. А для тебя в самый раз. Иди, я в машине подожду. Журналистка небось, познакомишься. Не оплошай, – и старшина панибратски хлопнул лейтенанта по плечу.

Бихлис стояла, прижавшись к микроавтобусу спиной, она даже не ощущала холода, страх был сильнее его. Она покосилась на вход в студию, там, за бетонным выступом стоял Умар с автоматом в руках, он пока еще не видел ни «УАЗа», ни выбирающегося из машины лейтенанта, но по взгляду женщины уже догадался – произошло нечто, не входившее в их планы. Два выхода было у него: выйти из укрытия или уйти назад в студию, закрыв за собой бронированную дверь. Умар выбрал третий вариант – остался ждать.

Лейтенант, прихватив с собой для солидности кожаную папку, почти вплотную подошел к Бихлис и лениво козырнул. Обычно он, как и большинство его коллег, представлялся неразборчиво. Если потом что-то пойдет не так, пусть сами вспоминают, кто с ними говорил. На этот же раз он отчетливо назвался. И в этот момент страх отпустил Бихлис, она поняла, что милиция появилась здесь случайно. Она улыбнулась и оторвала спину от микроавтобуса.

– Здесь машины ставить запрещено, – игриво сообщил лейтенант.

– Конечно, я знаю об этом, – тихо, чтобы не так сильно звучал акцент, заговорила женщина.

– А если знаете, то почему нарушаете?

– Камеру со съемок привезли. Знаете, как тяжело таскать ее на себе через весь сквер? Подвезли к входу, выгрузились. Вы извините! Я машину сейчас же на стоянку отгоню, как положено.

– Вы водитель? – искренне удивился лейтенант.

– Что вы. У меня другая специальность. Я вышла, потому что свободна…

– Где-то я вас уже видел, – хитро прищурился лейтенант, – наверное, в телевизоре?

– Может быть.

– А какую передачу вы ведете?

– У меня и права есть. Я их покажу, – Бихлис расстегнула сумочку, – или машину сперва отогнать?

– Наверное, передача интересная, никак не могу вспомнить. Подскажите.

– Я редко снимаюсь. Я занимаюсь другим.

– Чем именно? – не отставал лейтенант.

– Сегодня мне пришлось группу на микроавтобусе привезти. Водитель заболел.

– А нам сказали, что на машине террористы приехали.

Бихлис натужно улыбнулась.

– Вы разыгрываете? – она бросила быстрый взгляд на старшину, выбравшегося из «УАЗа», чтобы размять ноги и подышать свежим воздухом.

– Надеюсь, что это розыгрыш. Но вызов есть вызов. Надо проверить.

– Ерунда какая-то. – Голос Бихлис дрожал от волнения. – Ну какие террористы могут быть в студии! Я только что оттуда. Все в порядке. Зачем было ехать?

– Машина подождет, она здесь никому не мешает. Давайте посмотрим.

Лейтенант галантно отвел руку с папкой, показывая, чтобы Бихлис шла первой.

– Снег глубокий, лучше уж за вами идти.

– Зачем?

– Вы что? Боитесь? Пойдем след в след. Так я ноги не промочу.

Краснов улыбнулся – широко и наивно.

– Жили бы в другое время, я бы перед вами шубу расстелил.

– Считайте, что расстелили.

Лейтенант сделал с десяток шагов и замер. На крыльце за бетонным выступом стоял человек в камуфляже с автоматом, нацеленным на него. Краснов был настолько не подготовлен к этому, что хотел крикнуть женщине, идущей за ним, чтобы она убегала. Он даже обернулся и раскрыл рот. Последнее, что он увидел, это короткую вспышку. Бихлис уже выхватила из сумки пистолет с глушителем и нажала на спуск. Лейтенант как был с открытым ртом, так и упал в снег. Папка с документами отлетела и криво воткнулась в рыхлый сугроб. Звук выстрела был несильным, даже снег с деревьев не посыпался.

Старшина замешкался, он только коснулся кобуры, с трудом заведя руку назад. Теплый бушлат и меховая поддевка сковывали движения. Бихлис выстрелила еще раз. Старшина ощутил, как пуля вошла в плечо, он уже не стал пытаться расстегнуть кобуру, вторая пуля попала бы в него точнее. Милиционер бросился за руль машины.

Зазвенело и разлетелось боковое зеркальце. Правая рука уже почти ничего не чувствовала. Наугад воткнув заднюю передачу, старшина отпустил сцепление и вдавил газ. Снег полетел из-под колес, на несколько секунд окутав машину белесым облаком. «УАЗ», вихляя, набирая скорость, катил задом с горки к воротам сквера.

Умар выскочил из-за укрытия и, опустившись на одно колено, целился в удалявшуюся машину. Бихлис задержала дыхание, словила в прицел нашивку на груди старшины и плавно нажала курок. Лобовое стекло треснуло, покрывшись паутинкой трещин. Умар зло выругался, он потерял врага из виду. Машина неслась к выходу.

Старшина уже упал головой на руль, но, даже теряя сознание, он продолжал давить на газ. Лишь бы вырваться на улицу, лишь бы поскорее покинуть проклятый сквер!

– Ушел! Ушел! – кричал Умар и тряс мгновенно одеревеневшую Бихлис. – Какого черта ты стреляла? Я бы его одним выстрелом снял.

– Я стреляла… – то ли просто сказала, то ли спросила женщина и посмотрела сперва на мертвого лейтенанта, потом – на еще дымившийся в ее руке пистолет.

– Какого черта…

В этот момент «УАЗ», зацепив передним крылом кирпичную стойку ворот, соединенную с соседней транспарантом «С Новым годом и Рождеством», вылетел на стоянку, снес задом хлипкое ограждение. Под визг и крики прохожих «спрыгнул» с бордюра. И его завертело на укатанном до зеркального блеска снеге проезжей части. Внушительный черный джип, буквально вибрировавший от громкой музыки, вильнул в сторону, пытаясь уклониться от столкновения с милицейской машиной, ударился колесом в бордюр, его развернуло поперек дороги. Тут же милицейский «УАЗ» припечатало к нему тяжелой грузовой фурой, водитель которой даже не успел нажать на педаль тормоза.

Посыпалось выбитое стекло, еще несколько машин, уже успевших сбавить скорость, врезались в замерший грузовик. Заскользил, покатился по улице сорванный с крыши «УАЗа» синий колпак «мигалки».

Возбужденно говорили люди, урчали моторы остановившихся машин, но все эти звуки перекрывал рев музыки, летевший из салона искореженного джипа. Затем музыка несколько раз прервалась короткими щелчками и смолкла. Показалось, что наступила тишина, хоть шум города не прерывался ни на секунду. И в этой обманной тишине раздался визгливый женский голос.

– Там стреляли, там человека убили! – надрывалась выбежавшая из сквера женщина.

Ее собачка, не поспевавшая за хозяйкой, когда та мчалась по аллейке, теперь пыталась отряхнуться от намертво налипшего на нее снега.

Умар вернулся с полдороги, он так и не добежал до ворот, когда загремели столкнувшиеся машины. Возбужденные крики неслись со стороны улицы. В стоявшем неподалеку доме уже хлопнуло несколько балконных дверей, любопытные льнули к окнам. Бихлис стояла, опираясь на открытую дверцу микроавтобуса.

– Что ты натворила? – главарь сплюнул в сугроб.

– А что, что я могла сделать? – женщина побледнела, губы ее стали почти фиолетовыми, и только пятна помады краснели на них.

– Ты права. Теперь уже ничего не изменишь. Мы засветились раньше времени. – Умар присел возле лейтенанта и бесстрастно проверил двумя пальцами сонную артерию: – Мертв, – только после этого он отвел автомат от его головы.

Рамзан выбежал на крыльцо и нервно водил стволом автомата по сторонам.

– Что тут было?

– Одним ментом меньше стало. – Затем после секундного раздумья Умар добавил: – Двумя. Бихлис молодец, не растерялась. Можешь считать, уже не зря на свете пожила.

– Но кто-то же ментов вызвал? – сузил глаза Рамзан.

– И это правда. Но теперь в любом случае нам приходится ждать гостей. Они скоро приедут.

Бихлис ступала с трудом, ее била дрожь. Первое совершенное ею сегодня убийство почти не тронуло ее, она была готова к нему. Не один день убеждала себя, что справится. Да и выглядел убитый ею парень так, как должен выглядеть настоящий враг – высокий, сильный. Лейтенант же, пытавшийся заигрывать с ней, всего из-за нескольких почти бессмысленных фраз успел превратиться из врага в живого человека, со своими глупыми желаниями, наивными мечтами.

Умар поддержал женщину под локоть. Он последним зашел в студию. Вдвоем с Рамзаном они закрыли дверь, до упора завернули маховики, а затем так же старательно закрыли и вторую стальную дверь, отделявшую переходной шлюз от самого бомбоубежища.

Глава 6

Здание на Лубянке этим зимним предновогодним вечером выглядело торжественно. Белый снег и подсветка преобразили его. В окнах, несмотря на позднее время, кое-где горел свет. В кабинете заместителя начальника Управления по борьбе с терроризмом генерал-майора Вадима Петровича Елфимова горел свет и было накурено. Вентиляция не успевала выкачивать табачный дым.

Хозяин кабинета без пиджака, в синей рубашке, с полуразвязанным галстуком, держа в пальцах дымящуюся сигарету, нервно ходил от стены к стене. Его гость, он же и подчиненный – командир диверсионной группы «Омега» полковник Голубев Дмитрий Кимович, сидел на диване у маленького журнального столика.

Генерал Елфимов выглядел молодцевато. Занятия спортом на протяжении многих лет свое дело сделали, заметного живота, атрибута, с которым непременно представляют генералов, у него не было видно. Во всяком случае, когда на нем был надет пиджак.

– Как все было хорошо! – откинув со лба волосы, сказал Голубев, глядя на Елфимова. – Неужели ты забыл, каким мы уважением пользовались? Ведь мои парни… я же с ними огонь и воду прошел, они мне как дети родные.

– Полковник, кончай. Сам понимаешь, не я решаю, – генерал остановился, – политическая ситуация меняется. То, что вчера было хорошо для нас с тобой, сегодня плохо для страны. Кому мы с тобой рассказывать станем, что группа предназначалась для проведения террористических актов на территории враждебных государств? А какие они теперь враждебные? Это у Советского Союза врагов было немерено – все сопредельные и дальние страны, вот и готовили твоих людей плотины да атомные станции взрывать. Ты же сам понимаешь, Дмитрий, – Вадим Петрович качнулся, – мне поставят задачу и, сколько им ни объясняй, прикажут выполнить. Все ваши тайники, закладки оружия, спецснаряжение, взрывчатку не только на территории бывшего СССР, но и по всему миру я должен буду ликвидировать. Потому что, как ты понимаешь, ими могут воспользоваться другие, а по оружию догадаться несложно, кому оно принадлежит. И представляешь, какой тогда скандал разразится, если где-нибудь в Польше или в Болгарии, в Египте или Вьетнаме нашим оружием воспользуются?

– Да не найдет его никто! На совесть же делали.

– Это ты так думаешь!

– Но ведь мои ребята – супердиверсанты, их пятнадцать лет день и ночь готовили, тренировали, натаскивали, а ты предлагаешь…

– Да не я, пойми! Я за тебя двумя руками, Дмитрий Кимович, дорогой!

– Куда им податься? Вышибалами в бары, массажистами в сауны? Загубить таких людей! В совершенстве по нескольку языков знают, на любых машинах и самолетах летать способны, из любого оружия стреляют, уж не говоря обо всех способах убийства. Они, в отличие от тебя и меня, смерти не боятся, а теперь им даже денег на зарплату не хватает. Стыдно! – в сердцах проронил полковник и резко вскочил с дивана.

Он был примерно такого же роста, как и генерал, но по нему было видно, что, схватись они врукопашную, Голубев без труда генерала одолеет.

Генерал подошел к стенному шкафу, открыл его, вытащил бутылку армянского коньяка, ловко свернул пробку. Поставил бутылку на столик, а рядом две хрустальные граненые рюмки. И произнес тоном, не терпящим возражений, как бы подытоживая, отсекая весь предыдущий разговор:

– Твои парни, полковник, – профессиональные террористы, хоть и привыкли мы называть их диверсантами. Я же видел их и знаю – нонсенс держать их в отделе антитеррора. К тому же им всем уже по сороковнику, а смену им готовить нет смысла. Выходит в тираж твоя группа «Омега».

Желваки заходили на щеках Голубева. Он сжимал в сильных пальцах рюмку так, что косточки суставов побелели, и Вадим Петрович даже испугался, что рюмка сейчас хрустнет, коньяк прольется, а на стол из порезанной ладони потечет кровь. Полковник словно раздумывал, пить или не пить. Но затем резко одним глотком осушил содержимое рюмки и вздохнул, как вздыхает человек, потерявший все.

– Дмитрий Кимович, ставим на этом точку, – спокойно сказал генерал, повторно разливая коньяк в рюмки. – Приказа о расформировании «Омеги» еще нет, но он готовится.

Внезапно на приставном столике хозяина кабинета надрывно затарахтел телефон.

– Если бы обычный звонил, я бы не поднимал.

Генерал снял трубку, отчетливо произнес:

– Лебедев, ну, что у вас опять? – брови генерала сдвинулись, рука, в которой была рюмка, на мгновение зависла над столом. Затем пальцы разжались, рюмка осталась стоять, а генерал расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. Его лицо побледнело.

– Двух милиционеров убили? Их требования?

– …

– Что, сами на связь не выходят?

– Почему?

– …

– Ты прав. Думаю, они попытаются выйти в эфир. Поэтому для начала следует перекрыть им связь с миром – это первая задача. А потом как обычно – «мочить в сортире».

– …

– Да, да. Не допустить, чтобы они в эфир вышли, это главная задача. Все остальное уже танцы.

– …

– Кто владеет подробной информацией?

– …

– Да, быстро… Пусть со мной свяжется.

Из трубки зазвучала музыка, свидетельствующая о том, что абонент ожидает подключения.

Полковник Голубев, сощурившись, изучающе смотрел на своего шефа. Взгляд его выражал многое.

– Вадим Петрович, где?

– В Коломенском. Студию кабельного телевидения то ли сумасшедшие, то ли настоящие террористы захватили. Сейчас информация уточняется, вот, жду.

– Количество известно?

– Пока нет.

– Студия в каком здании?

Генерал щелкнул пальцами:

– В том-то и беда, полковник, что студия в бомбоубежище расположена.

– Рубите кабели, они без света и связи останутся.

– Подожди, полковник.

С кем разговаривает генерал Елфимов, полковник понял не сразу. Выражение лица генерала менялось ежесекундно, он вел себя довольно суетливо: то ежился, то принимался левой рукой застегивать пуговицу на рубашке и пытаться подтянуть узел галстука, затем опять пуговицу расстегивал.

– Да-да. Почему их нельзя вырубить?

– …

– Сколько фирм подключало кабели?

– …

– Найдите техническую документацию!

– …

– Почему?

– …

– Я прекрасно знаю, какой сегодня день, и часы передо мной.

– …

– Да. Нет на местах людей? Но ответственные должны же быть. Пошлите машины, отыщите проектировщиков. – Елфимов и сам уже не верил в то, что возможно за несколько часов в нерабочее время разыскать людей, знающих схемы подключения бомбоубежища-студии к внешнему миру.

– …

– На протяжении десяти лет велось поэтапное подключение кабелей? Разными фирмами? Половина из которых уже не существует? О-о! – почти проревел генерал. Генерал Елфимов рассуждал вслух. – Специалистов можно найти. Повыдергиваем, в конце концов, дадим задание оперативникам, они всю Москву перевернут.

– …

– Значит, не сумеем предотвратить выхода в эфир. Да я понимаю. Народ у нас такой, что всему поверит. Скажи, что под Кремлем ядерный фугас, и в это поверит. Скажи, что все водозаборы отравлены, пить перестанут, и в метро никто не войдет. Но что делать, люди запуганы.

– …

– Самые боеспособные подразделения нашего спецназа на полигоне? Кто отослал спецназ перед праздниками за город?

– …

– Да я понимаю, что президент погоны со всех посрывает, а вместе с погонами и головы полетят. Все я понимаю. Ему, конечно, хорошо, он сказал «мочить в сортире». Так до этого сортира еще добраться надо.

– Да, я понял, Иван Ильич, – генерал тяжело опустил трубку на аппарат. – Ну, слышал, полковник?

– Зачем людей с полигона срывать? Мои-то парни все в сборе, только команды ждут. Это же шанс сохранить «Омегу», Вадим Петрович.

Елфимов весь сжался.

– Погоди, погоди, полковник, дай мне все хорошенько взвесить.

– Что тут думать, тут действовать надо!

– Погоди, не торопи.

– Времени нет.

– Мне еще вводную надо дать, – генерал посмотрел на циферблат курантов, на быстро качающийся золоченый маятник. Время текло, летело, с каждым мгновением время выхода в эфир приближалось. И ничего сделать с этим он не мог.

Генерал Елфимов поднял трубку телефона.

– Лебедев, ты меня слышишь? Быстро готовь приказ о направлении на освобождение телестудии группы «Омега». Все, другого выхода у нас нет, – он положил трубку и посмотрел на Голубева. Сейчас Вадим Петрович разговаривал с Дмитрием Кимовичем как с подчиненным. Посмотрел, ухмыльнулся: – Через полчаса должны быть готовы и твои люди, и план действий. Действуйте, полковник. Это приказ.

* * *

– Ты ментов вызвал? – чуть не сорвав дверь с петель, влетел в кабинет Балуева Умар.

Чеченец, охранявший владельца студии, от неожиданности даже вскочил с кресла, крепче сжал автомат.

– Я… я… – заикался Балуев, глядя на оружие в руке главаря, – я не мог. Я все время на виду у вас. Да и зачем мне?

– Телефон только у тебя.

– Да. То есть… наверное… нет.

– Он только в твоем кабинете остался, – Умар присел на край стола и взял Балуева за подбородок, заставил смотреть себе в глаза, – верю. Не ты вызывал, – наконец произнес он и резко убрал руку.

Когда зазвонил телефон, Умар просто снял и тут же положил трубку. Когда так повторилось трижды, он не выдержал и крикнул в микрофон:

– Пошел ты… – и, услышав короткие гудки, отложил трубку в сторону.

Балуев смотрел на Умара преданно, готовый выполнить любое его пожелание.

– Значит, так, – неторопливо, раздумчиво произнес главарь террористов и резко повернулся к Таусу, – запускайте генератор, давайте напряжение. Чтобы все здесь крутилось-вертелось. – Вновь посмотрел Балуеву в глаза: – У тебя есть друзья на центральных каналах?

– На каких?

– Которые вся Россия смотрит.

– И не только Россия, они по СНГ транслируются, в дальнее зарубежье, – с готовностью объяснял Балуев.

– Меня влиятельные друзья интересуют, от которых многое зависит.

– Есть такие. Повсюду. Мы же – телевизионщики – одна команда. Помогаем друг другу. Поддерживаем… почти всегда поддерживаем, – добавил Балуев.

– Бери телефон и звони им по очереди. Всем. Ничего не объясняй, только говори, чтобы внимательно за твоими новостями следили и готовы были их в свои выпуски включить.

– Сделаю, но не обещаю, тут уж как они сами решат. Если посчитают, что новость интересная, горячая, включат, а если нет…

– Для тебя новость, что я сейчас в твоей студии, в твоем кабинете с автоматом, – интересная?

– Горячая, очень горячая. Я бы включил в выпуск, случись такое с другими.

– Но это случилось с тобой. Так что постарайся быть убедительным, – Умар потрепал Балуева по щеке, – как у вас принято говорить? Новости – моя профессия?

– Прямо сейчас?

– Именно. Начинай, – и Умар придвинул аппарат к Балуеву.

Бихлис стояла у дверного косяка так, как вернулась с улицы: в белом парике, в пальто.

– А ты не стой, словно в гостях. Ты здесь хозяйка, а не он. Садись и ствол с него не спускай. Если болтать лишнее начнет, стреляй сразу в голову. И глушитель свинти, так, чтобы на том конце провода услышали.

Балуев с ужасом сообразил, что от страха позабыл номера телефонов, по которым ему приходилось звонить несколько раз в день.

– Я записную книжку возьму, – вопросительно посмотрел он на безразличную ко всему Бихлис.

– Надо – бери, – голос женщины, сидевшей перед ним на расстоянии вытянутой руки, звучал глухо, словно издалека.

– Вот, вот она, – демонстрировал владелец «Ока» ежедневник в матовой кожаной обложке, извлеченный из портфеля. – В Германии на распродаже купил, – продолжал тарахтеть Балуев, боясь умолкнуть, – она двадцать пять евро стоила, а я ее за пятнадцать купил. Повезло. Хоть и на прошлый год, а какая разница? Только дни недели разные. Я же каждый день работаю и в выходные.

Балуев чувствовал, что, когда он говорит, Бихлис прислушивается и в ее глазах появляется что-то осознанное, но стоит замолчать, и перед ним появится женщина, лишенная чувств, мыслей, способная нажать на спусковой крючок, когда ей вздумается.

«Да она с ума сошла, – в отчаянии подумал Балуев, – с Умаром хоть договориться можно. Он знает, чего хочет. А с ней? С ней не договоришься. Нажмет на спуск и глазом не моргнет».

– Вот, обрез у записной книжки золотой, – пролистал страницы владелец студии.

Умар действовал быстро. Братья Магомед и Таус уже включили генератор, коридоры студии залил яркий слепящий свет.

– Включай прерванный фильм, – распоряжался главарь террористов в аппаратной.

– С какого места? – задал чисто профессиональный вопрос видеоинженер и, заметив непонимание в глазах Умара, пояснил: – Я могу отмотать так, чтобы конец фильма совпал с началом новостей.

– Мне по хрену. Делай как знаешь.

Погасшие мониторы ожили. На одном шел фильм, и цифры в черной рамке прыгали, отсчитывая время назад. На другом виднелась погруженная в полумрак эфирная студия.

– У вас титры на экран Тася заводит? Отсюда? – прищурился Умар.

– Да, она… пульт здесь… – растерялся видеоинженер.

Ему казалось, что, пробудь Умар на студии еще пару дней, он будет управляться с эфиром не хуже Балуева или продюсера.

Главарь террористов метнулся в кабинет, где сидела Тася. Он вошел так решительно, что девушка еле сдержалась, чтобы не закричать.

– Умар, ты что… – зашептала она, когда тот потащил ее за руку, – не надо.

Ей казалось, что ее тащат на казнь.

– Заткнись, дура, и слушай.

Тася уже рыдала. Умар пару раз несильно съездил ей по щекам растопыренной пятерней.

– Слушай, я сказал, – он протащил ее по коридору, втолкнул в аппаратную, буквально бросил на кресло, – запустишь поверх фильма титр: «Смотрите экстренный выпуск новостей». И пусть идет через каждые полминуты. Все ясно?

Былая решительность у девушки улетучилась. Пока занимались другими, она готова была сопротивляться. Теперь же она свободно могла набрать все, что хотела, после чего запустить это на экраны тысяч телевизоров: «Помогите!», «Нас захватили», «В студии террористы», «Освободите нас». Могла, но не стала делать. Ее пальцы, словно сами, без ее участия, набрали слова, сказанные Умаром.

Видеоинженер спросил:

– Готово? Ошибок не сделала?

– Готово. Все верно.

– Я поставлю четыре секунды на пробежку титра, как раз успеют прочитать.

– Да, четырех секунд хватит, – Тася механически прочитала слова, загибая при этом пальцы, читать и одновременно считать в уме она уже не могла.

– Пойдет с интервалом в полминуты.

– Давай ввод.

Они сработали слаженно, как делали это уже не раз во время эфира.

Бихлис, не сводя взгляда с Балуева, свернула глушитель со ствола, и тяжелый цилиндр с грохотом покатился по столешнице к хозяину кабельного канала, остановился, упершись в золотой обрез ежедневника.

Владельцу студии показалось, что Бихлис сейчас что-то скажет, но она только подняла пистолет и слегка качнула им.

– Сейчас, я сейчас, только номер посмотрю, – негнущиеся пальцы Балуева уже тыкались в клавиши.

Через полминуты он уже чувствовал себя не так скованно, появилось дело, и оно поглощало его целиком. Переговоры, звонки, встречи были стихией владельца «Ока», наполнением и даже смыслом его жизни, таким же непрерывным и суетливым, как сам телевизионный эфир, – важно только то, что происходит на экране в данную секунду. Завтра может передаваться совсем другая информация, другие люди примутся убеждать зрителя в противоположном, или те же самые, кто высказывался «за», с прежним запалом примутся агитировать «против».

– …Аллочка, – кричал Балуев в трубку, – я знаю, что лучше звонить на мобильный, но твой шеф на совещании, постоянно отключает аппарат, вытащи его оттуда. Он не отвечает… Я понимаю, что если бы хотел со мной говорить, поговорил бы, но скажи ему, что он не пожалеет…

И случалось чудо, очередного программного директора, заместителя генерального директора, продюсера… вытаскивали из-за стола, прямо с совещания. И он, стоя в приемной, прикрывая микрофон ладонью, говорил с Балуевым. Владельцу «Ока» верили на слово, не требовали пространных объяснений. А потом были звонки исполнителям: завести сигнал кабельного канала на аппаратную и, включив запись, ждать новостей, назначался и человек, ответственный за то, чтобы, если новость окажется горячей, запустить ее в эфир.

И вот уже на разных студиях мигала на запасных мониторах в аппаратных одна и та же картинка с логотипом «Ока» в правом верхнем углу, а по экрану через каждые полминуты шла бегущая строка, набранная Тасей: «Смотрите экстренный выпуск новостей».

Умар уже успел передать бразды правления Рамзану. Сам он перешел в студию, где ярко пылал свет. Пожилой оператор стоял, держа камеру за ручки, и всматривался в пока еще пустующее кресло. И хоть все ему было ясно до последней детали, он мог бы приходить на студию и за пару минут до начала новостийного выпуска, оператор делал вид, что чрезвычайно занят. Умар ему не мешал. Террорист мало понимал в «кухне» телевидения, но как умный человек не лез в работу профессионала.

– Вы один будете выступать или с… – оператор замялся, не зная, как ему назвать террористов, не товарищами же, не подручными, – … еще с кем-нибудь? – нашелся он.

– Я сяду в кресло, а за мной двое моих людей с оружием, стоя, – гордо ответил Умар.

– Это другое дело. Тогда придется менять точку, – оператор откатил камеру. – Я привык работать, когда диктор сидит один. Если сработаю по старинке, то голов ваших людей видно не будет. Можно хотя бы одного человека там поставить?

– Подойди, – Умар позвал худого бойца с зеленой повязкой на голове, – стань за креслом.

Оператор остался недоволен:

– Я не хочу никого обидеть, но вы смотритесь не лучшим образом.

Боец перевел взгляд на Умара. Если бы командира тут не было, он бы выпустил в оператора очередь.

– Что такое?

– Он один, сам по себе, выглядит хорошо. Но по сравнению с вами мелковат. Или поставить его на возвышение, или… Понимаете, есть законы профессии…

– Понимаю. Приведи Магомеда.

Оператор постарался забыть, к чему именно он готовится, уже решил для себя, что просто будет работать, чисто и профессионально, так, чтобы не было потом стыдно за картинку на экранах телевизоров.

Возле дикторского кресла уже крутился и звукорежиссер, подключал микрофон. Взволнованный Рамзан забежал в студию в то время, когда Умара приводила в порядок девушка-гример.

– Вам надо лицо припудрить, иначе блики в кадре пойдут. Будто вас жиром намазали.

Главарь террористов поморщился, раньше он и в страшном сне не мог себе представить, что его напудрят, словно он – женщина.

– Умар, снаружи появились люди…

– Кто?

– Не успел понять, то ли ОМОН, то ли просто милиция. Только что они камеру над входом отключили.

– Значит, не только милиция, – криво усмехнулся Умар, – они уже поняли, с кем имеют дело.

* * *

В плохо освещенном сквере и вокруг него происходило движение. У ворот эвакуатором растаскивали со стоянки легковые машины, особо не заботясь о том, чтобы после их смогли отыскать владельцы. Автомобили бросали где попало: во дворах, если там находилось свободное место, на тротуарах. Их место заняли автобусы с голубыми номерами и грузовики, крытые тентами. Солдаты внутренних войск и наспех собранная милиция рассыпались цепью и, наконец, выход из бомбоубежища окружили. Кольцо оцепления стояло на солидном расстоянии от освещенного крыльца.

Капитан – командир роты внутренних войск препирался с милицейским майором, пытаясь отстоять свои интересы. Солдатам, конечно же, достался участок, где приходилось стоять по колено в снегу, милиция, приехавшая первой, заняла три расчищенные аллейки. Конфликт уладил моложавый полковник:

– Мы не на учения приехали. Капитан, посмотри, все милиционеры, кто в туфлях, кто в ботинках, а твои бойцы в сапогах.

Солдаты в тяжелых бронежилетах, касках, с автоматами приминали сапогами снег, отвоевывая у зимы пятачки, на которых можно было согреться. И хоть входы в сквер перекрыли, любопытные все же проникали через дырки в ограде. Сперва их выводили, а потом махнули рукой. Лишь изредка покрикивали на них, когда слишком близко подбирались к кольцу оцепления.

Горожане любят поглазеть, когда происходит что-то необычное. Столкнутся ли машины, загорится ли киоск, прорвет ли теплоцентраль.

Дама с замерзшей собачкой на руках, уже допрошенная милицией, не спешила уходить домой, возле нее собралась небольшая толпа, и женщина уже по десятому кругу рассказывала, как видела террористку, стрелявшую по милицейской машине. Ее рассказ обрастал все новыми и новыми подробностями.

Разговоры мигом стихли, когда оцепление пропустило на аллею автобус с надписью «разминирование». Самые нервные из зевак тут же попрятались за фонарные столбы, а самые любопытные привставали на цыпочки, чтобы получше рассмотреть, чем займутся саперы. Из салона выбрался уже экипированный в странные для непосвященных доспехи мужчина. Из-за них сапер казался составленным из двух шаров, огромного – нижнего и меньшего – вверху. Он шел, раскачиваясь, похожий на детскую игрушку «ванька-встанька».

У микроавтобуса он остановился, сунул под днище штангу с камерой и фонариком на конце. Изучал недолго, затем штанга нырнула через отодвинутую дверцу в салон. Сапер ухватился за поручень и неуклюже поднялся в салон.

– Бомбу нашел, – зазвучали возбужденные голоса.

– Ясное дело, заминировали, иначе бы тут автобус не бросили.

– Ловушка.

– А кто вам сказал, что здесь террористы? – пытался разобраться в ситуации свежеприбывший пенсионер, – может, учения проводят накануне Нового года? Вот у нас во дворе…

– Ага, на учениях милицию не убивают, – и старика тут же направили к женщине с собачкой, чтобы тот сам у нее обо всем расспросил.

Под общее «ох!» сапер выбрался из машины, к нему тут же подбежали двое его товарищей, помогли освободиться от доспехов.

– Чисто.

Среди зевак то и дело звонили мобильники – знакомым и родственникам тоже было интересно, что происходит возле телестудии «Око».

– Нет. Скучно здесь пока. Даже бомбы не нашли. Когда Белый дом расстреливали, было поживее… – беззаботно говорил в трубку мужчина со слегка испитым лицом, а тут они сами не знают, что делать. Еще полчаса потусуюсь и, если ничего не произойдет, пойду домой. По телевизору покажут, чем кончилось.

– Пустите! – внезапно прорезал морозный воздух женский крик.

Солдаты внутренних войск успели догнать стройную девушку, которая, проскользнув между ними, устремилась к входу в бомбоубежище.

– Куда вы? Нельзя.

– У меня жених там работает, он на дежурстве, – Таня, как только узнала от соседей о заварухе, тут же бросилась к студии.

– Нельзя, – молоденькие, но крепкие пареньки из роты внутренних войск могли бы спокойно удержать взбесившегося здоровяка, но хрупкую девушку хватать крепко они побаивались, еще немного, и она бы вырвалась.

На выручку им уже спешил моложавый полковник.

– Успокойтесь, гражданка. Может, его там сейчас и нет.

– Он звонил мне.

– Все равно, вы там ничем ему не поможете, – полковник повел Таню к выходу из сквера, – мы делаем все возможное… – он заговаривал ей зубы, пока не сдал на руки медикам из машины «Скорой помощи».

У старого кирпичного постамента, на котором когда-то гордо возвышался бетонный пионер с горном, а теперь угадывались лишь следы его каменных сандалий, сошлись двое мужчин в возрасте. Один подтянутый, в военном бушлате без погон, молодцеватый, но с густыми синими прожилками под глазами, другой толстый, с красным, абсолютно круглым лицом, полы его непомерно длинного пальто мели снег. Они не были знакомы раньше, не сговаривались, просто нюхом определили друг друга среди зевак и отошли в сторонку.

– Здешний? – поинтересовался бушлат, сразу выдав военный командный голос.

– За углом живу, – отозвался краснолицый.

– А я через дорогу.

Пожали руки, даже не назвавшись.

– Я их каждый день смотрю, – бушлат указал на вход в студию, – хороший ведущий, сразу видно, что бывший военный, говорит, как топором рубит. Фамилию только не помню.

– Знаю, про кого говорите. Седой немного, на висках, – расплылся в улыбке краснолицый.

– Хреново им там, их не выковыряешь. Я саперным полком командовал на Украине, под Винницей. Про бункер Гитлера слышали?

– Передачу смотрел.

– А я сам там ходил. Это рядом с нашей частью. Бетон, я вам доложу, такой, что и ломом кусочка не отобьешь. У нас, конечно, цемент приворовывали, но на «оборонку» ничего не жалели. Бетон, арматура, бронированные двери, только если прямое попадание атомной бомбы – тогда каюк. А так… все сделано, что только изнутри открыть можно, – бушлат потер озябшие руки в нитяных перчатках.

– Мы тоже подобные штуки монтировали, – краснолицый рукавом вытер слезящиеся на морозе глаза, – в «Метрострое» бригадиром бетонщиков работал.

Бушлат уважительно кивнул.

– Что они делать ни станут, ничего у них не получится.

– Кто?

– Террористы, – бушлат сунул руки в карманы, – потому что Кавказ всегда нашим был.

Краснолицый спорить не стал, он, немного стесняясь, показал из кармана горлышко водочной бутылки, накрытое двумя, вставленными друг в друга одноразовыми прозрачными стаканчиками.

– Мы с соседом договорились во дворе встретиться – пузырь покатить. А как я услышал про террористов, сразу сюда рванул, может, и сосед уже подтянулся, но где ж его найдешь?

Бушлат порылся в карманах, вытащил мятые деньги.

– На дармовщину никогда не пил. Держи. Погоди, у тебя пальто, испачкаешь, – бывший военный очистил рукавом бушлата край постамента от снега.

Бутылку выставлять не стали, разлили на весу. Два магазинных бутерброда с селедкой, завернутые в тонкий полиэтилен, легли на постамент.

Краснолицый замялся, не зная, что предложить в качестве тоста.

– За наших, – нашелся отставной бушлат.

Стаканчики чуть хрустнули, сойдясь. Взгляды у мужчин оживились.

– Не знаю как, но выковыряют их, – переведя дыхание после выпитого, сказал краснолицый.

Бушлат хлестко поставил пустой стаканчик на постамент и зашуршал целлофаном.

– Есть бойцы специально под это «заточенные», у них и техника, и сноровка, – но в голосе не было уверенности.

– Мы для себя строили, а они там засели.

– На каждую хитрую… – не договорил краснолицый, разливая по полстаканчика водки.

– Вот-вот… найдется и на нее с винтом… – закончил народную мудрость бушлат.

Глава 7

Полковник Голубев из кабинета Елфимова не вышел, а выбежал. Он летел по длинному коридору, на лестнице перескакивал через несколько ступенек. Черная «Волга» с «мигалкой» и четырьмя антеннами уже стояла у служебного входа. Голубев впрыгнул в машину и быстро произнес адрес.

– Давай, браток, гони. Включи «мигалку», не останавливайся нигде, лети, как птица. Люди в опасности, – полковник говорил, словно перед строем бойцов.

«Мигалка» запульсировала на крыше автомобиля, и «Волга» помчалась. Голубев, прижав трубку мобильника к уху, уже отдавал приказы.

– Майор, всех собрать. Телестудия захвачена, – полковник говорил отчетливо, быстро, словно уже начались боевые действия и за каждым его словом стояла человеческая жизнь. – Я еду. Готовьтесь, сейчас отправляемся. Все на месте?

– …

– Хорошо.

– …

– Да, понял. Планы подземных коммуникаций достаньте из базы данных через компьютер. Сделай распечатки.

– …

– Должны быть. К моему приезду найдите.

Черная «Волга» с «мигалкой» пронзила город. Вот и знакомый район. Промышленная застройка, бесконечные бетонные заборы, размалеванные любителями граффити. Белый снег, такой белый и чистый, как в лесу, ржавые железные ворота.

Полковник тронул водителя за плечо:

– Направо. К воротам.

Водитель сбросил скорость, собрался затормозить у ворот, но те распахнулись, и машина въехала во двор.

– К той двери.

Перед ними предстало трехэтажное складское здание с темными, заложенными стеклоблоками окнами. Лишь мертвенный свет фонарей заливал пустынную территорию. Ни одной живой души. Но как только «Волга» остановилась, металлическая дверь открылась, и из нее выбежал мужчина в камуфляже. Он козырнул, остановившись у машины.

Голубев быстро выскочил из салона.

– Стой, жди меня здесь. Ну что, майор, наш час пробил.

Крепко сложенный мужчина с решительным лицом и близко посаженными к переносице маленькими глазками смотрел на командира с явным недоверием.

– Что, думаешь, я напрасно к генералу ездил? Все еще переменится. Я всегда в свою звезду верил, и в тебя, Фомичев, тоже.

Все это говорилось на ходу. Майор зачерпнул горсть снега, растер его по лицу, кусочек проглотил. Они вскочили в кабину грузового лифта, майор костяшкой пальца нажал кнопку. Лифт дернулся и поехал вниз.

– Что это у тебя щеки, Фомичев, мокрые? Расплакался от счастья, что ли?

– Это снег, полковник, – ответил майор.

– А почему у двери никого не было?

– Все собираются.

Лифт остановился. Фомичев и Голубев побежали по гулкому коридору. Майор ногой распахнул дверь, и они оказались в большущей комнате с низким потолком и бетонным полом. В этом подземном складе находилась одна из тех тайных баз диверсионно-террористической группы «Омега», о которой и шел разговор в кабинете генерала Елфимова.

Бойцы были уже в сборе, полностью экипированные – с оружием в руках, облаченные в бронежилеты. Выглядела группа, несмотря на свою малочисленность, очень грозно. Полковник Голубев в штатском костюме смотрелся как инопланетянин среди воинственных жителей неизвестной планеты.

Все было готово: оружие, средства связи, гранаты со слезоточивым газом, светошумовые, баллоны с усыпляющим и нервно-паралитическим газом, противогазы, дрели, домкраты, взрывчатка. С таким арсеналом и такими парнями можно было и Кремль штурмовать средь бела дня.

Майор Фомичев прошел рядом со строем, придирчиво осматривая всех и каждого, но даже он не нашел к чему придраться. У некоторых бойцов были листки с чертежами подземных коммуникаций, ведущих к бомбоубежищу военного завода, за несколько минут до этого скачанные из компьютера. Если бы предстояло очередное учение, листки надлежало бы оставить на месте, а план сфотографировать глазами и держать в уме. Но теперь планы забирали с собой.

Вскоре небольшой автобус с затемненными стеклами выехал за ворота. Впереди, озаряя бетонные заборы мертвенным светом, мчалась черная «Волга», в которой сидели командир «Омеги» и его заместитель – полковник Голубев и майор Фомичев. Лица бойцов были похожи одно на другое, на всех читалась решительность и готовность к крайним действиям. Ведь вскоре должна была решиться их судьба. Они должны доказать, отвоевать свое право на дальнейшее существование. В это же время для генерал-майора ФСБ Елфимова это был последний шанс не допустить террористов, захвативших студию, в эфир.

Автобус проехал сквозь милицейское кольцо оцепления, замер на месте, и «омеговцы» принялись спешно выгружаться. Уже у автобуса полковник Голубев провел последний инструктаж, после которого прозвучали слова напутствия:

– Мужики, вы можете все. Докажите это. Это ваш шанс.

По лицам бойцов полковник видел, что те и без слов все понимают. Майор Фомичев в бронежилете, в каске, обвешанный оружием, с двумя рациями, наблюдал за тем, как бойцы группы один за другим исчезали в поднятом люке ответвления теплотрассы. До этого люк ответвления укрывал глубокий снег, но его уже расчистили к приезду группы.

Капитан и старший лейтенант внутренних войск из оцепления нервно курили, поглядывали на зевак, пытающихся подойти как можно ближе к оцеплению. Они переговаривались, бросая взгляды в сторону автобуса и черной «Волги» с антеннами на крыше.

– Кто они такие? – спросил старлей. – Откуда взялись?

– «Альфа», наверное.

– Да нет, я «Альфу» знаю, не похоже.

– Тогда, наверное, «Дельта» или «Алмаз».

– Расформировали «Алмаз» давным-давно.

– Ну, тогда и не знаю. Никаких шевронов я не заметил, но, судя по всему, мужики серьезные.

– А автобус чей?

– Такого не видел. Вроде старый.

– Дай зажигалку, у меня газ кончился, – попросил капитан.

Старлей щелкнул своей, поднес огонь к погасшей сигарете. Капитан затянулся.

– Интересно, а сколько их там, этих чеченских террористов?

Капитан со старлеем хоть и были людьми в погонах, но непосредственно в операциях им участвовать не приходилось. В большинстве случаев они перекрывали улицы, стояли в оцеплении.

– А требования у них какие, не слышал, лейтенант?

– Мне, товарищ капитан, они никаких требований не предъявляли. Представляете, я уже домой собирался, как по тревоге подняли.

– А мне без разницы, я дежурный сегодня до завтрашнего утра.

Солдаты в длинных шинелях стояли плечо к плечу, перекрыв выход из бомбоубежища на сквер, а также близлежащие улицы.

Подъезжали служебные машины. Появился и Елфимов. На нем был генеральский бушлат и новенькая каракулевая шапка. Вадим Петрович, выбравшись из машины, сразу же закурил. Голубев подошел к нему и уж хотел было козырнуть, но тут же вспомнил, что не в форме, и рука, поднятая к голове, быстро опустилась.

– Рассказывай, полковник.

– Действуем по плану, – в руках Дмитрия Кимовича была черная рация с коротким отростком антенны.

– Давай в мою машину.

Полковник с генералом устроились на заднем сиденье. Водитель стоял неподалеку, готовый в любой момент заскочить в машину и выполнить приказ генерала.

– Первый, ты где?

– Прошел первые двадцать метров, – хрипло сквозь помехи прозвучал голос бойца группы «Омега».

– Почему такая хреновая слышимость? – возмутился генерал.

– Много поворотов, выступов, сигнал отражается, не доходит.

– Ретрансляторы на поворотах выставляйте, вас не слышно! – крикнул в микрофон генерал.

– Слушаюсь! – сквозь хрип прорвался голос.

– Двигаются. Там черт ногу сломит, – комментировал полковник.

У Вадима Петровича на коленях лежал план подземных коммуникаций, ведущих к бомбоубежищу. Он пытался пальцем найти место, где сейчас находятся бойцы группы «Омега». Это ему не удавалось, линий и подземных ходов было довольно много.

– Это приблизительно здесь, – перехватив взгляд генерала, полковник пальцем провел по гладкому листу.

– А вот это что? – спросил Елфимов.

– Это глубже, товарищ генерал.

– Понял, – Вадим Петрович опустил стекло, выглянул на улицу.

В небе над деревьями висела мутная ущербная луна.

В рации прозвучал встревоженный голос. Слышимость на этот раз была хорошей.

– Товарищ полковник, обнаружены следы рифленых подошв. Кто-то перед нами прошел по теплотрассе. Один человек шел.

– Ты уверен?

– Следы свежие, мокрые, а здесь сухо.

– Проследи.

Генерал и полковник переглянулись. У обоих возникла мысль, что и террористы могли воспользоваться подземными коммуникациями, чтобы проникнуть в бомбоубежище со стороны запасных выходов и тем самым перекрыть подходы.

– Послушай, а может, они заминировали коммуникации?

Дмитрий Кимович нажал кнопку рации:

– Первый, Второй, Четвертый, говорит Голубев. Коммуникации могут быть заминированы.

Тем временем генерал подозвал к себе полковника ФСБ. Тот остановился перед машиной.

– Саперов в боевую готовность.

– Не надо, товарищ генерал, мои сами привыкли справляться. – И в рацию повторил: – Ребята, внимательно, подходы могут быть заминированы.

– Наверное, мертвая зона, сигнал не пробивается, – сделал заключение Голубев, и его лицо стало еще более сосредоточенным. Лоб избороздили глубокие морщины, под скулами заходили желваки.

Елфимов заерзал на сиденье, и руки сами потянулись к пачке с сигаретами.

«Которая уже за вечер? – подумал генерал, но тут же себя успокоил: – Такие вечера, слава богу, не часто бывают. Даст бог, все хорошо закончится».

Бога люди вспоминают в самые критические моменты, и Вадим Петрович, будучи в глубине души атеистом, вспомнил Бога, и не с малой буквы, а с прописной. Все-таки как-никак там, под землей, живые люди, которых захватили террористы, и к ним на помощь тоже пробиваются живые люди, сотрудники «Омеги», донельзя засекреченной, и, возможно, благодаря удачному исходу операции у группы появится шанс остаться в боевом строю.

Генерал скрежетнул зубами, крепко сжал фильтр сигареты. Полковник щелкнул зажигалкой.

– Что-то я занервничал.

– Ничего, бывает, – пояснил Голубев. – Наверное, они в зоне недосягаемости.

Это немного успокоило Вадима Петровича, но руки предательски подрагивали, и пепел сыпался прямо на коврик под ногами.

* * *

Шум, услышанный Климом Бондаревым и принятый за близость бомбоубежища, был обманчив – это вода шумела в трубах и булькал воздух. Звуки были так похожи на голоса людей, что он ошибся. Клим быстро догадался: прямо над головой толстая горячая труба с разорванной теплоизоляцией делала резкий разворот.

«Черт, наследил!» – посветив себе под ноги, подумал Бондарев.

Из глубины тоннеля его слух уловил совсем иные звуки. Это был осторожный, крадущийся шорох, он приближался. Сомнений не оставалось, в тоннеле находился еще кто-то. На мгновение в глубине тоннеля мелькнул огонек фонарика. Клим отпрянул к стене в узкую нишу, затем посмотрел вверх. Над головой проходили три толстых трубы – пальцами двух рук не обхватить – и моток кабелей. Провода переплетались друг с другом.

Он еще раз бросил взгляд в тоннель, выглянув из ниши. Пятно света застыло на бетонном полу.

– Дурака нашел, – прошептал Клим и быстро натянул перчатки.

Затем он схватился руками за горячую трубу, с которой сыпалась на лицо ржавчина, оторвал ноги от бетонного пола и, перехватываясь руками по трубе, перебрался на другую сторону довольно-таки широкого подземного коридора. Там была еще одна ниша, в которой Бондарев затаился, прижавшись спиной к шершавому бетону, и быстро, не глядя, абсолютно бесшумно расчехлил карабин.

Шорох постепенно приближался. Старший лейтенант Алексеенко, боец группы «Омега», один из самых опытных и умелых, был послан майором Фомичевым первым в люк коллектора. Он же обнаружил следы на бетонном полу, он же и передал по рации о наличии постороннего в подземном тоннеле теплотрассы. Ему же и было дано задание отследить и нейтрализовать, а попросту – уничтожить того, кто эти следы оставил.

Валерия Алексеенко, тридцатисемилетнего уроженца города Чернигова, в свое время прошедшего Афганистан и Абхазию, майор Фомичев считал одним из лучших в своей группе. Валерий зажигал маленький фонарик редко, держал его на отлете. Если кому-то и придет в голову выстрелить, то с первого раза в него не попадет. Да и бронежилет, в который он был облачен, являлся надежной защитой. Так что убить подготовленного, натренированного мужика, ожидающего нападения и готового к нему, – задача практически невыполнимая.

Алексеенко, держа фонарь на расстоянии вытянутой руки, кнопку нажимал редко. Когда он оказался в начале широкого длинного тоннеля, фонарик спрятал, опустил на глаза прибор ночного видения. На несколько мгновений он застыл на месте, прижавшись к стене. Короткий автомат был готов к бою, патрон дослан в патронник. Темные следы Валерий видел отчетливо, даже хмыкнул, но бесшумно, как животное, готовое к броску. Он двигался, пригнувшись, правая рука сжимала автомат, левая была готова отразить неожиданный удар.

И вдруг у поворота следы оборвались. «Омеговец» замер, пытаясь сообразить, куда улетучился неизвестный. Он оглядывался по сторонам, а левая рука инстинктивно потянулась к карману, в котором торчал фонарик.

То, что у противника есть прибор ночного видения, Клим определил по уверенным шагам и по отсутствию сполохов фонарика на шершавых бетонных стенах.

«Сейчас он сделает еще один шаг и окажется прямо передо мной».

Клим перевернул карабин прикладом вверх. В темноте это самое лучшее оружие. Алексеенко, опытный боец, прошедший огонь и воду, много раз убивавший в своей жизни и еще больше раз смотревший в глаза собственной смерти, неожиданно попался на нехитрую уловку Бондарева. Он повернул влево, затем вправо, завертелся на месте и достал-таки из кармана фонарь, словно не доверял прибору ночного видения. Включил его на несколько секунд и посветил под ноги на грязный бетон.

Бондарев увидел и соперника, и темный силуэт автомата в правой руке, и фонарик в левой. Больше он рассмотреть не успел, потому как «омеговец» сделал шаг к нише и поднял голову, глядя на трубы, ведущие к потолку. В этот момент Бондарев и нанес быстрый и резкий удар прикладом карабина под подбородок, в горло. Удар был не сильный, но выверенный до миллиметра. Автомат бряцнул о бетон, упал под ноги. Пальцы рук «омеговца» конвульсивно разжались, руки метнулись вверх, чтобы защититься от следующего удара.

Но следующий удар Бондарев нанес не в голову. Ногой в тяжелом ботинке на толстой рифленой подошве, которая оставляла на бетоне отчетливые следы, он ударил «омеговца» в пах. И тот сложился, хрипя и задыхаясь, рухнул на пол. Бондарев прыгнул на него, снял с его же пояса наручники, быстро заломал руки, мягкие и вялые. Наручники защелкнулись на запястьях. Но, как всякий настоящий боец, «омеговец» привык получать удары и быстро отходить от них. Он в считаные секунды пришел в себя, изогнулся, кувыркнулся и вскочил на ноги, готовый защищаться и нападать.

Но атаковать «омеговец» не успел. На этот раз левая нога Бондарева, описав в воздухе дугу, ударила старлея в грудь. Алексеенко качнулся, отступая к стене, а следующего удара не выдержал, потому как тот пришелся в голову. Алексеенко потерял сознание, его ноги подогнулись, и он снова рухнул на бетон.

Клим Бондарев посветил своим телефоном и вздох сожаления вырвался из его груди: человек, которого он обезоружил, судя по экипировке, являлся сотрудником спецподразделения, направленного в подземные коммуникации с той же целью, что и он.

Бондарев сорвал маску с лица «омеговца». Левая бровь была рассечена, глаз заливала кровь, на скуле красовался фиолетовый старый шрам в виде латинской буквы «V». «Омеговец» дернулся, хотел вскочить, но Клим упредил его, по взгляду понял намерения противника, уязвленного, оскорбленного, так легко опростоволосившегося перед ним. Поэтому счел за лучшее оглушить его ударом по голове. Глаза бойца сверкнули белками.

– Вот так-то лучше будет, – вздохнул Бондарев.

Предположение о том, что в подземелье спустился спецназ, подтвердила и рация, на которой вначале замигала лампочка, а потом послышались позывные:

– Алекс, ты где? Почему тебя не слышно? Отвечай!

Бондарев посмотрел на рацию. У него возникло желание отключить ее, но затем он решил, не стоит мешать отряду заниматься тем, ради чего они пришли.

«Значит, у Виктора действительно проблемы. По пустякам таких мужиков тревожить и срывать с места никто не станет».

Он еще раз убедился в безупречности собственной интуиции и рукавом куртки вытер вспотевшее лицо.

«Да, а боец не в лучшем виде, ему помощь нужна. Зря я, наверное, его так. Но если бы не я его первым почуял и обманул, он бы наверняка, ни секунды не раздумывая, уложил меня на месте. Если не ты, то тебя сделают, – думал Бондарев, взваливая на плечи девяностокилограммового бойца группы «Омега». – Ну и тяжелый же ты, братец! – пригибаясь в узких и низких местах подземных тоннелей, думал Клим. – Был бы ты полегче, мне было бы попроще».

Пару раз Клим задержался, один раз пощупал на запястье пульс своей жертвы.

«Через часок очухается. Самое главное – на воздух его вытащить!»

На этот раз двигаясь маршрутом бойца группы «Омега», Бондарев добрался до люка. Хоть и было тяжело, хоть и можно было в этой ситуации позвать на помощь, Клим решил не рисковать, чтобы не создавать лишних проблем.

Он вытянул Валерия из люка, положил его на спину. Первыми заметили появление незнакомца из открытого люка полковник Голубев и генерал Елфимов.

Мгновенно два офицера из оцепления бросились к Бондареву, заломили руки за спину, а на запястьях защелкнулись браслеты наручников, забрали карабин.

– Погодите, не усердствуйте, я свой, – он довольно радушно улыбнулся полковнику в штатском и генералу в новенькой каракулевой шапке, которые смотрели на него широко раскрытыми глазами.

Голубев бросился к лежащему на спине старшему лейтенанту Алексеенко.

– Старлей! Валера! – похлопал по щекам «омеговца» полковник.

Тот открыл глаза, втянул в себя воздух, попытался подняться. Но скованные руки помешали сделать это, и старлей завалился набок лицом в истоптанный снег.

Дмитрий Кимович приподнял бойца.

– Что такое? Объясни! – генерал Елфимов смотрел то на Бондарева в штатском, то на бойца «Омеги», руки которого были скованы наручниками, а лицо разбито в кровь. – Кто-нибудь из присутствующих объяснить что-нибудь может?

Два офицера из оцепления, те, которые задержали Бондарева, вытянулись по стойке «смирно», но на их лицах было такое же недоумение, как и на лице генерала.

– Товарищ генерал, куда его?

Голубев сидел на корточках, сжимая голову Алексеенко, и заглядывал ему в глаза, словно там мог прочесть ответ.

* * *

Подразделение «Омеги» пробиралось по ходам коммуникаций группами. Конечно, быстрее и проще было попасть к запасному выходу из бомбоубежища по главному коридору, но майор Фомичев, отдававший приказы под землей, не хотел рисковать. План подземелья свидетельствовал, что по крайней мере пятью путями можно добраться до цели. Добраться? Значит, и уйти тоже. Упускать он никого не собирался. В его ушах еще звучали слова полковника Голубева о том, что эта операция – их заветный шанс сохранить подразделение. Вот и выполнить все нужно было «чисто». Майор был приучен отделять сопутствующие задачи от главных.

«Первое – не допустить выхода террористов в эфир. Второе – не дать им уйти».

Все остальное было из разряда второстепенных задач. Получится – хорошо, нет – не беда. «Цель оправдывает средства». Фонариками в группе Фомичева еще не воспользовался никто.

Майор четко выдел в приборе ночного видения ярко высвеченную трубу теплотрассы, в сиянии которой даже иногда терялись и сами бойцы, идущие с ним. Он ориентировался по ней. С планом майор сверялся только мысленно, хоть тот и лежал в нагрудном кармане, фотографическая память спецназовца запечатлела его намертво. Он помнил каждый поворот, каждую развилку. Но план – это одно, а реальность – другое. Теплотрасса уперлась в нигде не обозначенную кирпичную кладку, перегородившую тоннель. Тут было особенно жарко. От кирпичей на мониторе шло сияние, словно они были уложены в стену хорошо натопленной печки. Майор тут же шепнул в микрофон, торчавший возле его щеки:

«Необозначенная преграда. До входа нашей группе остается двадцать метров».

Тут же один за другим поступили подтверждения от других групп. Майор провел рукой в перчатке по шершавой кирпичной кладке, наплывы раствора осыпались под пальцами.

– Старлей не отвечает, – раздалось в наушнике у майора, – я его дважды запрашивал.

Фомичев напрягся – последним сообщением от Алексеенко было, что он заметил недавно оставленные следы и направляется в боковое ответвление теплотрассы, проверить. Не мог его боец, даже нарвавшись на засаду, беззвучно и бесследно исчезнуть! Возвращаться или направлять людей на поиски, когда цель близка, а времени мало?

– Здесь связь ненадежна, – спокойно произнес он в микрофон и, запустив пальцы в узкую щель между бетонным потолком и кладкой, чуть качнул ее – поддалась.

Майор и двое его бойцов уложили верхнюю часть двухметровой, сделанной в полкирпича кладки без особого шума, они буквально опустили ее на песок, устилавший пол. Кирпичи рассыпались в самый последний момент, над самой землей. Теперь уже явственно послышалось тарахтение дизель-генератора в бомбоубежище. Услышать за ним шорох осыпающихся на песок кирпичей было просто нереально.

– Вперед, – почти беззвучно скомандовал майор, перебираясь через завал.

Двое его бойцов чуть замешкались, переправляя через груду кирпичей ящик со снаряжением. С этого места, как абсолютно точно помнил майор, разветвлений больше не было. Трубы теплотрассы входили в стену, а рядом с ними виднелась неширокая бронированная дверь запасного выхода и проволочная коробка абажура с остатками давно перегоревшей, разбитой лампочки. Теплотрассу подвели значительно позже, чем построили бомбоубежище. В местах входа труб бетон лежал неровно, на нем отчетливо проступали следы необрезанных досок, служивших опалубкой при заливке.

Майор посторонился, пропуская своих людей с ящиком. И тут же бросил в микрофон:

– Мы у двери. Приступаем. Надеть противогазы. Готовность две с половиной минуты. Подтягивайтесь. – И на всякий случай уточнил: – Старлей Алексеенко с вами?

– Его нигде нет.

– Вас понял.

Специалист-химик разворачивал шланги, проверял манометры на серебристых баллонах. Один из бойцов уже пристроился, стоя на одном колене, у бронированной двери. В руках он сжимал небольшую электродрель с длинным тонким сверлом, под ручкой которой крепилась литиевая аккумуляторная батарея. Лишь одно короткое, практически неуловимое мгновение звучал ее двигатель, он моментально набрал сверхвысокие обороты, уже недоступные человеческому уху.

Сверлильщик поднес дрель почти к самому краю двери, на уровне своего лица. Оборотистое сверло буквально провалилось в металл, но лишь только перестало чувствоваться сопротивление, спецназовец тут же выдернул его и снова всадил в сталь.

С обратной стороны в дырочки проникли лучи неяркого света. Майор удовлетворенно кивнул, значит, лишних преград между дверью и коридором не существовало. По плану дверь выходила в подсобку.

Химик просунул в отверстия две тонкие трубки со специальными наконечниками, глушившими свист вырывающегося из них газа. Посмотрел на майора, тот опустил поднятую ладонь. Химик одновременно открутил оба вентиля, шланги чуть дернулись.

Какой именно газ запускает сейчас в бомбоубежище-студию химик, не знал не только майор Фомичев, но даже полковник Голубев. Выезжали в спешке, и командир группы всецело полагался на профессионализм своих людей. Каждый самостоятельно подготовил собственную часть операции. Ставились только общие задачи. Майору было достаточно знать, что от отравы его людей способны уберечь противогазы и достаточно малой концентрации, чтобы мгновенно «вырубить» человека.

* * *

Умар уже сидел за студийным столом в ярком свете софитов, перед ним лежали два листка бумаги. Главарь террористов так и не доверил текст экрану монитора, хоть Тася и предложила. Электронные часы на стене студии отсчитывали минуты, остававшиеся до выхода в эфир.

Пожилой оператор плотно закрыл стеклянную дверь и махнул рукой видеоинженеру за стеклянной перегородкой, тот напряженно улыбнулся, мол, все в порядке. За спиной у Умара стояли двое террористов с оружием.

– Боже мой. Что я делаю? На кого работаю? – пробормотал оператор, привычно взяв камеру за ручки.

Главарь вновь и вновь пробегал глазами листки. Он не хотел читать, он желал именно говорить – раскованно и уверенно, глядя москвичам прямо в глаза. Но сотни раз прочитанные, запомненные до последней запятой строки почему-то рассыпались, стоило оторвать взгляд от бумаги. Умар, не боявшийся в этом мире никого и ничего, уже не раз видевший смерть на расстоянии вытянутой руки, сбившийся со счету в убийствах, расстрелах и изощренных казнях, боялся. Он боялся показаться не грозным и всемогущим, а беспомощным, забывшим нужные слова простым человеком. Боялся внезапно замолчать, сказав только пару слов. Он глянул на свои руки, они предательски дрожали. Но пока, кроме него самого, этого не замечал никто, даже оператор в жилетке цвета хаки с многочисленными карманчиками.

Через стеклянную перегородку студии он видел Рамзана в кабинете Балуева, тот сидел перед включенным телевизором и смотрел на экран. Умар все еще подозревал, что его могут провести и дать картинку только по студии, а зрители увидят что-то другое на экранах своих телевизоров. Рамзан контролировал, чтобы их не обманули.

Тася положила руки рядом с клавиатурой и попросила видеоинженера:

– Дай закурить.

Парень вздохнул. До сегодняшнего вечера курить в аппаратной – святая святых студии – никому не пришло бы в голову даже спьяну. Он достал пачку, протянул девушке, щелкнул зажигалкой. И закурил сам. Если бы сейчас кто-нибудь сказал ему, что этого делать нельзя, он послал бы того к черту. Дым от двух сигарет, смешавшись, поднялся к потолку и поплыл в приоткрытую дверь.

– Ты где Новый год встречаешь? – голос Таси был еле различим.

– На даче. Мы уже с друзьями обо всем договорились.

– А мне кажется, что после сегодняшнего дня Балуев предложит встретить Новый год всем вместе за счет фирмы и скупиться не станет. Я мертво напьюсь, – нервно засмеялась Тася, – может, даже стриптиз на столе станцую.

– Да. После сегодняшнего он станет другим человеком, но ненадолго.

– Дверь прикрой, от стука двигателя голова раскалывается.

– Это не от стука, а от нервов.

– Все равно.

Девушка, держа сигарету на отлете, уже безразлично посмотрела на охранявшего аппаратную террориста и вышла в коридор.

«Террористы, по-моему, у нас уже вечность».

Она дошла до поворота коридора. Ей почудилось, что воздух у приоткрытой двери подсобки колышется. Тася моргнула, качнулась, ухватилась за угол. Ей показалось, что пол внезапно поднялся и ударил ей в лицо, мгновенно оглушив. Девушка лежала на ковре, глядя в пол остановившимися глазами, ее парализовало. Откатившаяся сигарета продолжала дымиться.

– А потом вы куда направитесь? – осторожно поинтересовался Балуев у Рамзана. – Я ваши условия выполнил.

– Он все решает, – кивнул Рамзан на приоткрытую дверь, за которой переливалась светом перегородка студии, – как скажет, так и буд…

Рамзан, сидевший к двери ближе, чем Балуев, внезапно выпрямил спину, словно в него воткнули лом, да так и остался сидеть с широко раскрытыми глазами, оборвав фразу на полуслове. Хозяин студии даже не успел среагировать, как услышал душераздирающий звук, словно ногтями скребли по водосточной трубе. В его кабинет буквально вползла Бихлис, она прикрывала лицо скомканным пальто, при этом ухитрялась не выпускать пистолета из руки. Второй рукой женщина скребла пол. Это было последнее, что увидел Балуев, в его голове словно лопнул воздушный шар, и он рухнул головой на стол.

Майор Фомичев, сидевший на корточках за выступом стены, посматривал на подсвеченный циферблат часов. Баллоны с газом стояли рядом с химиком. Остальные бойцы группы, расположившись по другую сторону прохода, изготовились броситься вперед. На поднятой руке Фомичев один за одним загибал пальцы, а в мыслях молил, чтобы силы взрыва хватило.

Подрывник, как оказалось, даже перестарался, устанавливая кумулятивные заряды там, где были петли и запоры бронированной двери. Когда был прижат к ладони майора последний – большой палец, от взрыва дрогнули стены и с потолка посыпались пласты штукатурки. Бронированная дверь, выбитая из стены вместе со стальной рамой и запорами, разнесла кирпичную перегородку в студии, мгновенно похоронив под собой тех, кто сидел в кабинете. Из перебитой трубы отопления била в стену тугая струя горячей воды. В проем одна за другой полетели свето-шумовые гранаты, вслед за ними газовые.

Спецназовцы, проскочив облако пара, рассыпались по коридорам студии. Майор Фомичев с разворота выпустил очередь из автомата в уцелевшую стеклянную дверь, за которой увидел вскочившего с кресла человека в камуфляже. Стекло, разлетевшись на кубики, осыпалось. Майор стрелял не целясь, просто провел автоматом от бедра, стараясь стрелять поверх голов бывших в кабинете двух женщин и молодого длинноволосого парня. Террорист с развороченной грудью рухнул на журнальный столик, хлипкие деревянные ножки подломились. Майор уже не видел, как хватают отравленный воздух, вплывший в кабинет через разбитую дверь, оставшиеся в нем люди. Как падают с кресел. Он показывал своим людям – вперед, к эфирной студии.

Умар, заслышав взрыв, стрельбу, вскочил из-за стола, схватил лежавший перед ним автомат. Оператор, стоявший перед камерой, обомлел – ствол был направлен на него. Он попятился, прижавшись спиной к стеклянной перегородке. Выскочивший в коридор спецназовец «Омеги» среагировал мгновенно – он видел перед собой жилет защитного цвета, в стекло ударила очередь. Оператор упал на колени, с удивлением глядя, как на его груди, на лохмотьях жилета расплывается красное пятно.

Умар и двое его людей тут же открыли огонь, спецназовец промелькнул в прыжке тенью, и вслед за этим в студию влетела свето-шумовая граната. Ослепительная вспышка залила все вокруг. Ослепленные террористы метались по студии, натыкаясь, опрокидывая декорации оформления, стреляя наугад. «Омеговцы» из двух автоматов били до тех пор, пока всякое движение в студии не прекратилось. Дымился искореженный, ощетинившийся щепками стол диктора, по дыркам в заднике прочитывались траектории автоматных очередей, камера разлетелась на части. А в других коридорах уже шла неспешная работа – зачистка. Спецназовцы обходили помещение за помещением, стреляли в головы всем террористам подряд: и тем, кому уже досталась смертоносная пуля, и тем, у кого остановилось дыхание от газа. Наконец, обойдя кабинеты, переступая через трупы, все три группы собрались перед стальной дверью. Майор Фомичев поднял большой палец на правой руке. И тут один из спецназовцев показал майору указательный палец, напоминая о пропавшем Алексеенко. Голова у майора опустилась, а из-под маски послышалось короткое ругательство. Что бы ни случилось со старшим лейтенантом, жив он был или мертв, торжественность победы была омрачена.

Завращались маховики запоров, заскрипели массивные двери бомбоубежища. Сперва одна, затем вторая. Майор Фомичев спустился с крыльца и сорвал с головы маску. Первым к нему бросился врач «Скорой помощи», еще молодой, напуганный, в поблескивающих очках-велосипедах.

– Выводите людей! – закричал он.

Майор пожал плечами и вытер вспотевший лоб:

– Газ…

– Какой газ вы применяли?!

Майор жестом подозвал химика:

– Какой газ, ему интересно.

– «Нелетальный», его для общего наркоза применяют.

«Боже мой, что же это? – в ужасе подумал медик. – Почему они стоят? Там же люди. Газ для общего наркоза! Да, когда дают общий наркоз, рядом всегда анестезиолог. В любой момент может остановиться сердце, дыхание. Почему они медлят? Почему рядом нет никого, кто бы спешил помочь?»

Поняв, что никто из спецназовцев не спешит вновь спуститься в бомбоубежище, чтобы спасти людей, медик в отчаянии сам бросился на крыльцо. Уже в последний момент его схватил за белый халат один из «омеговцев», рванул на себя, прижал к стене и, дыша прямо в лицо, обдавая врача клубами пара, проговорил:

– Туда без противогаза нельзя. Мигом свалишься. Сдохнешь.

Сказано это было без злости, без злорадства. Просто человек констатировал факт, что воздух внизу непригоден для жизни.

– Но как же люди? – вырвалось у врача.

– Мы свою работу сделали, – и спецназовец передал врача подоспевшим солдатам внутренних войск.

Глава 8

Плохие вести разносятся быстро. Вначале дикторы с экранов телевизоров сообщили о произошедшем не слишком уверенно. Но уже через пару часов голоса зазвучали тверже, называлось количество погибших и подводились трагические итоги операции. Откуда журналисты получают информацию, известно только им самим. Зрителей, как правило, источники получения информации не интересуют, им подавай факты, организуй картинку. Интерес пишущей братии к событиям всегда более обостренный и пристальный, особенно если имеются трупы.

Как ни рвались журналисты, как ни старались, но за двойное кольцо оцепления их не пускали. Зато врачи, зеваки, жители окрестных домом делились увиденным и услышанным с превеликим удовольствием. На какое-то время можно стать героем и оказаться в центре внимания.

Генерал Елфимов при проведении операции, приведшей к ужасающим результатам, все свои действия согласовывал с вышестоящим начальством. А оно приказало генералу журналистов к месту событий не подпускать, предпраздничное настроение жителей столицы не портить, информацией, тем более отрицательной, делиться в минимальных количествах.

Ни бригады ОРТ, ни РТР, ни НТВ, сотрудники которых отличаются невероятной пронырливостью, пробиться через второе кольцо оцепления, как ни старались, не могли. Оставалось лишь стоять рядом с солдатами, измученными и замерзшими. На их фоне сообщать телезрителям скупую информацию, в правдивости которой и сами не были до конца уверены. Многие договорились с жителями близлежащих домов, те пустили журналистов на свои балконы. Но что снимешь поздним вечером? Картинка ни к черту. Единственное, что получалось хорошо, так это подъезжающие к месту событий машины «Скорой помощи», автомобили городских высокопоставленных чиновников и важных особ из прокуратуры, ФСБ, МВД и прочих спецслужб.

Из телестудии выносили трупы, быстро прятали в машины. Даже родственников тех, кто работал на студии, к месту происшествия не подпускали.

Елфимов за этот чертов вечер выкурил пачку сигарет. Окурки валялись возле служебного автомобиля, словно гильзы стреляных патронов. Вадим Петрович был вне себя от ярости, хотя и понимал, что при проведении подобных операций без жертв не обойтись. Но то, что в итоге погибнут все сотрудники кабельного телевидения и все до единого террористы, привело его в шок. Он сидел, выставив из машины ноги на снег, шапка лежала на коленях. Снежок падал на голову, генерал курил, ничего не слыша и не видя. Телефон, лежавший в шапке, разрывался, но Елфимов о нем словно забыл.

– Товарищ генерал, мои ребята сделали все, что могли.

– Я теперь понял, полковник.

– Товарищ генерал, – оправдывался Голубев, – была поставлена задача – не допустить выхода террористов в эфир. Задачу группа выполнила.

– Заставь дурака молиться, он и лоб расшибет, – в сердцах повторил постаревший на несколько лет за считаные часы генерал и, наклонясь, воткнул окурок в снег. Достал беспрерывно звонивший телефон и выключил его. – Подскажи, что я им должен сказать, полковник? Или, может, ты к ним пойдешь? – и генерал кивнул на журналистов, толпившихся за кольцом оцепления. – Ты видел, сколько их? Они же раструбят на всю Россию, что мы ни хрена сделать не можем, что на нас деньги выделяются для того, чтобы мы могли защитить и охранить жизнь людей. А мы? Короче, не зря я думал твою группу расформировать. Это же цепные псы, они кроме слова «фас» ничего не понимают. Не зря над нами смеются.

– Кто смеется? – звероватым голосом произнес полковник и огляделся по сторонам.

Бойцы группы «Омега» собрались возле своего автобуса и курили. Когда они увидели решительно приближающегося к ним генерала в расстегнутом бушлате поверх штатской одежды и своего командира, окурки полетели в снег. Бойцы быстро подобрались. Алексеенко с заклеенной крест-накрест бровью отошел в сторону.

Майор Фомичев сделал к генералу два шага.

Генерал махнул рукой:

– Отставить! – Генерал говорил негромко, но «омеговцы» услышали каждое слово. – Мать вашу! Так вам же, дебилы конченые, всем почти по сороковнику, а мозгов нет! Да вы что, не понимаете, зачем вас туда запустили? Вы не понимаете, что натворили? Так я вам объясню: завтра ни у одного из вас погон не будет, и вы не по своей воле в отставку уйдете. Я вас всех… – генерал решительно махнул рукой, каракулевая шапка выпала из пальцев под ноги «омеговцев», но ни один не нагнулся, чтобы поднять ее и подать генералу.

Голубев, понимая, что в словах генерала сейчас звучит приговор, застыл на месте. Его заместитель – майор Фомичев, втянул голову в плечи, выставил вперед лоб, словно собирался броситься на генерала и протаранить его головой.

– Еще не известно… Бабушка надвое сказала, у кого погоны раньше сорвут.

– Что вы себе позволяете, майор! – Елфимов развернулся на месте, даже шапку поднимать не стал и скрежетнул зубами, понимая, что в словах майора есть доля правды. Своей вины генерал не отрицал, ведь он доверил операцию группе «Омега», и на приказе стояла его подпись.

Полковник чувствовал, его люди шапку не поднимут, слишком гордые, не переступят через себя. Тогда он приказал тому, кто стоял к ней ближе всех:

– Павлов, подайте генералу шапку.

Спецназовец, бряцая амуницией, неохотно наклонился, стиснув зубы так, что желваки зашевелились, протянул головной убор. Вадим Петрович взял, отвернулся и пошел к машине.

– Товарищ полковник, – Фомичев вплотную подошел к Голубеву, – а это что за хмырь в штатском и с карабином? Кто это? Откуда взялся?

– Разбираются с ним сейчас.

– Мы с ним сами разберемся, он же нас опозорил!

Алексеенко тоже подошел к полковнику и сверкнул глазами, полными злости. Полковнику даже показалось, что они у него налиты кровью. Ноздри старлея трепетали, пальцы были сжаты в кулаки.

– Я этого выродка с карабинчиком… собственными руками! Я его по стене размажу!

– Успокойся, – положив руку на плечо старлею, сказал Голубев.

Прибежал военный.

– Товарищ полковник, – обратился солдат милицейского спецназа к Голубеву, – вас генерал зовет.

– Сейчас иду. Угомонитесь. Без меня ничего не предпринимать!

Снег заскрипел, и полковник побежал к машине генерала.

Бойцы же группы «Омега» сгрудились вокруг Фомичева и Алексеенко.

– Валера, ты толком расскажи, как все было?

– Сколько я могу говорить, он как из-под земли, из воздуха возник и своим карабином меня по горлу рубанул. Вот не было его – и появился.

– А если бы это, старлей, террорист был?

– Какой террорист? Я террористов за сто метров чую, а он неизвестно откуда взялся, – старлей говорил так убежденно, что ему невозможно было не поверить.

– Не следовало тебе одному идти.

– Да я… Да я… – стал оправдываться старший лейтенант Алексеенко, расстегивая куртку.

Через пять минут бойцы группы «Омега» во главе с майором Фомичевым уже обступили автобус, в котором два офицера ФСБ допрашивали Клима Бондарева. Увидев злые лица «омеговцев», офицер ФСБ вышел из автобуса.

– Дайте его нам, – требовали «омеговцы».

– Мы сейчас разбираемся, кто он, откуда взялся и как оказался в подземных коммуникациях.

– Мы сами с ним разберемся, слышишь, ты, капитан?

– Спокойно, мужики, я здесь не на прогулке, а делом занимаюсь. Что вы прете, как на буфет? Автобус перевернете.

Но возмущение спецгруппы не имело предела, тем более что они увидели Бондарева, сидящего за стеклом и поглядывавшего на них абсолютно без страха. Это еще больше подстегнуло мужиков, но хвататься за оружие, которым они были обвешаны, не решались.

Один из офицеров посмотрел сначала на задержанного, потом на возмущенных бойцов группы «Омега».

– Еще и недовольны. Я ему, может быть, жизнь спас, а они тут прут, словно я все затеял, словно я виновник всех их бестолковых действий.

– Спокойно, задержанный, ваши комментарии меня не интересуют. Отвечайте лишь на те вопросы, которые вам задаются.

Полковник Голубев встал рядом с офицером ФСБ.

– Назад! – процедил он сквозь зубы. – Все в машину! Быстро!

Он посмотрел в глаза каждому, и взгляда полковника хватило, чтобы остудить горячие головы. Один из бойцов набрал в ладонь снег, растер лицо, сплюнул.

– Ну и дела! – и, согнув голову, с понурым видом побрел к своему автобусу.

За ним потянулись и остальные.

– Фомичев, завезешь их на базу и присмотри, чтобы все было как положено. В конце концов, приказ и задачу, поставленную перед нашей группой, мы выполнили. Издержки – дело случая.

«Омеговцы» погрузились в автобус, и генерал Елфимов, глядя вслед медленно уезжающему автобусу с тонированными стеклами, с облегчением вздохнул. Транспорт, увозивший группу «Омега», показался генералу похожим на катафалк.

Елфимов закончил разговор по мобильному телефону. На вопросы невидимого абонента Вадим Петрович отвечал четко:

– Да, все позади.

– …

– Понимаю… Я принял решение… Отвечу.

Генерал сунул мобильник в карман.

К нему подошел Голубев. Лицо полковника было бледным, он ежился, потирал замерзшие руки без перчаток, тяжело дышал.

– Кого задержали?

Генералу ФСБ, заместителю начальника Управления по борьбе с терроризмом, было любопытно, что за посторонний и каким образом он оказался на территории проведения операции, да еще умудрился бойца группы «Омега» разоружить.

– Там сейчас с ним разбираются.

– Пойдем посмотрим, если, конечно, желаешь.

– Да пошел он! – сказал Голубев, вытряхивая из пачки сигарету.

Вадим Петрович вошел в автобус. Офицеры, допрашивавшие Бондарева, вскочили со своих мест. Клим остался неподвижен, он лишь бросил на генерала пристальный, испытующий взгляд, в котором не было и тени страха.

– Вот, смотрите, товарищ генерал, разрешение на огнестрельное оружие имеется.

– Кто такой?

– Бондарев Клим Владимирович, проживает по адресу…

Генерал махнул рукой, подошел к решетке, взялся за нее руками, словно собирался проверить, надежна ли она.

– Вы какого черта туда полезли?

– Приятель позвонил из охраны, сказал, что стреляли. Маски-шоу, как он выразился. Телефон на студии не отвечал, вот я и решил посмотреть, что там такое. Потом увидел микроавтобус, стоящий у входа, нашел подсумок и понял, что дело плохо.

– А в милицию позвонить ума не хватило?

– Вот поверьте, генерал, не хватило.

– Экий герой нашелся! Да кто вы, собственно, такой? Где работаете?

– Военный пенсионер, – наивно ответил Клим и улыбнулся. Генерал смотрел на крепко сбитого мужчину, сильную шею, решительное лицо. – Славные у вас бойцы, товарищ генерал. Одно плохо – силы и злости много, а мозгов мало. С такими далеко не уедешь.

Генерал, до этого сдерживающий гнев и контролирующий себя, взорвался:

– Да кто ты такой, чтобы моих людей поносить? Они жизнью рисковали, заложников спасали.

Бондарев кивал на каждое слово генерала. Когда тот закончил тираду, Клим поднял голову и спокойно спросил:

– И что, много спасли?

О том, что погибли все, кто находился в здании студии, было известно.

– Вы что, меня еще поучать станете?

– Если бы ваши люди не полезли туда, не мешали мне… Кстати, а за что я задержан?

Генерал посмотрел на офицера, который вел допрос, затем на второго, а затем отчетливо произнес:

– Во-первых, подозрение в пособничестве террористам. Во-вторых, нападение и нанесение увечий представителю власти при исполнении им…

– Генерал, да вы же сами не верите в то, что говорите.

Офицеры переглянулись. Подобной дерзости они от задержанного не ожидали. Елфимов перевел взгляд на офицера ФСБ, который держал в руках телефон, изъятый у задержанного, и с интересом его рассматривал. Аппарат действительно мало походил на те, к которым все привыкли. Его дизайн коренным образом отличался от всего того, что генералу доводилось видеть.

– Проверь все последние звонки, – приказал Вадим Петрович.

Офицер замешкался:

– Проверить надо, товарищ генерал, но черт его знает, как это сделать…

Офицер запнулся и принялся дальше разглядывать нестандартный аппарат. Цельный титановый корпус, на дисплее сапфировое стекло, титановые клавиши. Как извлекается аккумулятор, неясно. Вещица более чем странная и занимательная.

Офицер взглянул на лазерную маркировку – «003» на задней панели трубки.

– Странный номер какой-то…

– Какой? – спросил генерал.

– Ноль-ноль-три.

Генералу эти цифры ничего не сказали, напомнив лишь номер «Скорой помощи». И как набрать этот ноль-ноль-три в случае острой необходимости, было неясно. На серых титановых кнопках не было ни букв, ни цифр, лишь черточки и точки для того, чтобы можно было набирать в темноте на ощупь. Выключить аппарат было невозможно, как и понять, каким образом он подзаряжается. Словом, функций у такой штучки могло быть превеликое множество – от забивания гвоздей до слежения за космическими аппаратами.

– Покажи, – генерал протянул руку, телефон лег к нему на ладонь.

Вадим Петрович посмотрел на клавиши, затем на лазерную маркировку с обратной стороны:

– Что это за аппарат?

Бондарев пожал плечами:

– Мой личный телефон, специальный, рыбацкий.

Сколько ни нажимал на клавиши офицер ФСБ, даже оператор связи не высвечивался.

– Вы, кажется, хотите взглянуть на последние звонки, сделанные с моего телефона? – сказал Бондарев более чем любезно. – Тогда нажмите вторую кнопку слева, на которой вертикальная стрелка. Дважды нажмите.

Спецы с недоверием продолжали вертеть в руках загадочный телефон.

– Нажми, – приказал генерал.

В наушнике послышался голос:

– Что произошло?

Спецы переглянулись.

– Алло, алло! – сказал один из них.

Связь оборвалась, гудков не было, на дисплее побежала прерывистая линия, состоящая из точек и тире. Елфимов и два офицера как завороженные смотрели на бегущую под сапфировым стеклом прерывистую линию, которая оборвалась так же неожиданно, как и возникла. Экран погас.

– Что это было? – посмотрев на Бондарева, задал вопрос Вадим Петрович.

– Это и был последний звонок с моего телефона.

– Разбирайтесь и с его телефоном, и с ним самим!

В кармане генеральского бушлата жужжал его самый обычный мобильник. Елфимов, взглянув на голубой экранчик дисплея, на котором высветился номер, быстро вышел из автобуса и, прижав телефон к уху, зашагал к служебной машине.

* * *

Солдаты из оцепления продрогли, командиры позволили подчиненным опустить у шапок клапаны. Сигареты уже почти у всех закончились, они стреляли их у зевак. Как же откажешь служивому, ведь и твой брат, сын или жених может оказаться на их месте. Солдаты топтались, переговаривались друг с другом и ждали лишь команды грузиться по машинам и отправляться в теплые казармы.

Пологий холм бомбоубежища напоминал собой огромную братскую могилу, курган. До этого белый снег, лежащий вокруг, сейчас был истоптан сотнями ног, изъезжен протекторами. Пейзаж напоминал поле битвы. И было неясно, кем выиграна эта битва, кем проиграна.

Первым машину с «мигалкой» заметил капитан. Он весь подобрался. За джипом следовал черный «Мерседес» с кремлевскими номерами. Рука капитана сама потянулась к шапке, он встал по стойке «смирно» и козырнул. Оцепление расступилось, джип и «Мерседес» проехали два кольца оцепления. Генерал плюнул себе под ноги, принялся застегивать бушлат и поправлять шапку.

Первыми из черного джипа выскочили четверо дюжих парней в одинаковых черных куртках. Затем из автомобиля с кремлевскими номерами ловко выбрался мужчина в элегантном пальто без головного убора. Шарф в мелкую клетку закрывал белую рубашку и галстук. В одной руке он держал мобильный, а в другой – перчатки. Капитан со старлеем и милицейский майор даже боялись приближаться к этим двум автомобилям.

– Да это же помощник президента! – признал приехавшего милицейский майор и тоже принялся застегивать пуговицы бушлата.

– Ничего себе! – вздохнул капитан. – Может, подойдем? Никогда живьем не видел.

– Ты еще автограф у него попроси! – хмыкнул ментовский майор.

– Что я, дурак? – сказал капитан внутренних войск и принялся тереть глаза, чтобы получше рассмотреть человека, лицо которого не раз видел по телевизору. Правда, сейчас помощник президента не улыбался, лицо было мрачным, уставшим, брови сдвинулись к переносице.

Генерал тут же подскочил и представился.

– Ясно, – махнул рукой с перчатками помощник президента, оглядываясь по сторонам, словно он кого-то искал.

Вадим Петрович хотел начать доклад, но помощник произнес, глядя на генерала невидящим взглядом:

– Где он? Почему не отвечает?

– Кто он? – недоуменно произнес Елфимов и тоже стал оглядываться по сторонам.

Люди, приехавшие в черном джипе, были уже возле автобуса, в котором офицеры ФСБ допрашивали Бондарева и колдовали над его странным телефонным аппаратом. Трижды кулаком довольно сильно один из парней ударил в дверь автобуса. Дверь открылась, все четверо вошли в автобус. Сотрудники ФСБ даже не сразу поняли, кто такие перед ними, но, увидев документы, опешили и растерялись. Бондарев же смотрел на все происходящее с меланхоличной улыбкой на лице, словно наперед знал, что произойдет дальше и как себя станет вести каждый из присутствующих.

Тот, кто стучал в дверь автобуса, увидел титановый телефон Бондарева в руках офицера ФСБ, навис над офицером и почти шепотом, не терпящим возражения тоном, произнес:

– Позвольте!

Фээсбист незамедлительно протянул телефон. Но тот даже не стал разглядывать загадочный телефонный аппарат.

– Где хозяин? – был следующий вопрос.

– Я хозяин, а что, вопросы есть? – из-за решетки, не меняя позы, сказал Бондарев.

Все четверо переглянулись. Затем старший, указывая на Клима пальцем, приказал:

– Освободите. Откройте.

Ключ в руках офицера ФСБ долго не попадал в замок. Когда сняли наручники, Клим потянулся, пошевелил затекшими пальцами.

– Что еще при нем было?

Ему доложили.

Карабин, разрешение на него, патроны, связка ключей были переданы людям в черных куртках. Ничего не объясняя, те вместе с Бондаревым покинули микроавтобус.

Фээсбисты посмотрели друг на друга:

– Ты хоть что-нибудь понял?

В ответ он увидел такое же удивленное лицо своего коллеги.

– Что-то неясно, задержан он или освобожден. И вообще, имеем ли мы право отпускать его?

– Молчи лучше. Забрали, и слава богу, нам работы меньше.

На столиках перед офицерами ФСБ остались лишь чистые листы бумаги да авторучки, как будто только что допрашиваемый, сидевший за решеткой, испарился, и даже письменных доказательств его присутствия в автобусе не осталось.

Бондарев забрался на заднее сиденье джипа, вытянул ноги, закинул руки за голову и откинулся головой на спинку. На губах блуждала улыбка.

Черный граненый джип с темными стеклами развернулся почти на месте, подняв задними колесами фонтан снега, и уехал.

– Мне здесь идти десять минут, – сказал Клим.

– Приказано доставить домой, – услышал он в ответ.

– Ну, если вам приказали, тогда выполняйте.

Помощник президента проводил взглядом джип, оцепление снова сомкнулось. Он вопросительно взглянул на генерала. Тот, как по команде, вытянулся, опустил руки и, глядя в переносицу помощника президента, принялся докладывать:

– Все террористы ликвидированы, но, к сожалению, заложников спасти не удалось, – генерал опустил голову.

– Так, ясно. Президенту уже доложено об этом.

Генералу Елфимову хотелось спросить, кто доложил, но подобный вопрос он задать не решился.

– Я хочу все увидеть, – сказал помощник.

– Трупы увезены, – сквозь зубы пробормотал генерал Елфимов.

– А вы что, генерал, считаете, что я приехал трупы разглядывать? Я бы хотел посмотреть на загадочную спецгруппу «Омега», о существовании которой президент почему-то узнал лишь сегодня. Объяснитесь.

Генерал Елфимов как по-заученному принялся говорить, глядя при этом на истоптанный снег.

* * *

Черный джип президентской охраны уже свернул на чистую заснеженную улицу с аккуратными одноэтажными и двухэтажными коттеджами и мчался по ней. У одного из заборов стояли «Мерседес» и черный джип, такой же, как и тот, на котором подъехал Клим Бондарев.

– У меня гости, – с грустью в голосе произнес Клим.

Он еще раньше заметил, что в обоих концах улицы стоят машины и крепкие парни в черных куртках.

Охранник протянул Бондареву телефон:

– Это вы нажали кнопку?

– Нет, спецы из ФСБ, случайно, – пояснил он, засовывая телефон в карман куртки.

Климу передали все – и разрешение на карабин, и само оружие, патроны, и связку ключей.

– Спасибо, ребята, что подвезли, – выпрыгивая из машины, сказал Бондарев.

За калиткой стоял невысокий мужчина, переминаясь с ноги на ногу. Он был в черной куртке, в черных брюках. Ворот куртки был поднят, в руках он держал снежок. Как только мужчина увидел Клима Бондарева, снежок полетел в сугроб.

Хозяин дома без слов, жестом пригласил гостя пройти к крыльцу.

– Люблю такую погоду, когда снег поскрипывает, – сказал гость, сбивая перед крыльцом снег, налипший на подошвы ботинок.

Уже войдя в дом, оказавшись за закрытой дверью, они крепко пожали друг другу руки, обменявшись изучающими взглядами, словно не виделись сто лет.

– Ну, как ты?

Вместо ответа Клим подошел к бару, вытащил початую бутылку водки, принес и поставил на круглый стол в центре комнаты три стограммовые рюмки. Наполнил их и севшим голосом произнес:

– Давай Виктора помянем.

– Какого Виктора?

– Приятель у меня был, в охране телестудии работал. Мы с ним завтра на рыбалку собирались.

Не чокаясь, выпили. Одна рюмка осталась стоять нетронутой.

Клим разделся, швырнул на диван куртку.

– Почему ты туда полез?

– Он мне позвонил, я понял, что там что-то скверное. Но я не думал, что это закончится так хреново.

– Как там было? – присев на край дивана, отрывисто спросил президент.

Клим Бондарев прикрыл глаза, затем провел ладонью по лицу, словно смахивал слезы, взглянул в глаза гостю.

– Это головорезы, – отчетливо сказал и отвел взгляд в сторону.

– Ты о ком?

– О тех и о других. Людьми они уже никогда не станут. Нападавшие по причине того, что их нет в живых, а освобождавшие – по определению.

– Я тоже так считаю, – задумчиво сказал президент и резко вскочил с дивана. – Но я хотел услышать твое мнение, Клим.

– Ты его услышал.

Пауза была длинной, оба молчали. Президент прошелся по гостиной, разглядывая чучела рыб, спиннинговые катушки, корешки книг в шкафах.

– А у тебя ничего не меняется, и это хорошо. Я люблю стабильность.

– Знаю, – сказал Бондарев.

– Твой кабинет все там же? – остановившись перед дверью, спросил гость.

– Я тоже люблю стабильность.

Клим подошел, опустил дверную ручку вниз, зажег свет, приглашая гостя в кабинет.

– Хорошо у тебя здесь. За окном деревья в снегу… место ты себе неплохое нашел, тихо, как в провинции.

– Я люблю тишину.

Президент переводил взгляд с фотографии на фотографию. Бондарев в это время открыл железный ящик, поставил туда карабин, спрятал патроны, закрыл. Президент стоял перед маленькой черно-белой фотографией. На его губах была сентиментальная улыбка, глаза слегка увлажнились.

– Вот вроде бы ничего на этом снимке такого и нет… Смотреть приятно.

– Детство всегда вспоминать приятно, даже если оно и тяжелым было, и голодным.

– Я о другом. Надеюсь, ты не забыл, как меня из-под баржи вытащил? Еще бы пару секунд – и все, я уже сознание потерял. Потом так перед пацанами стыдно было…

– Нормально все было, только дрожал ты сильно.

– Еще бы я не дрожал! Душа в пятки ушла, когда с парапета свалился. А потом, когда мы с тобой в Германии списки советской резидентуры спасали… – И тут же президент перевел разговор на другое: – А вот этот снимок, ты где?

– В Астрахани, на Волге. Хорошо тогда рыбу половил!

Президент сел за стол, положил перед собой руки, сцепил пальцы.

– Я принял решение.

По тону, каким были произнесены слова, Клим безошибочно догадался, о чем думает гость. Они понимали друг друга с полуслова, слава богу, знали друг друга почти всю сознательную жизнь. Но решил сыронизировать:

– Что, наконец ты мне окажешь честь и пойдешь со мной на рыбалку?

– Нет, я об этой группе: она существовать не должна. – Бондарев кивнул. – А на рыбалку с тобой я обязательно схожу, даю слово.

– Мужик сказал, мужик сделал, – напомнил Клим.

Не выходя на крыльцо, перед дверью они крепко обнялись, пожали друг другу руки, и лишь после этого Бондарев открыл дверь и проводил гостя до калитки. На мгновение президент остановился и, стремительно обернувшись, произнес, глядя в глаза Климу:

– Знаешь, что плохо?

Клим не ответил.

– Что чаще всего мне с тобой видеться доводится и по душам говорить, когда неприятности у меня.

– Не у тебя, а у нас, – сказал Клим и поднял руку, как бы подводя черту. – Ты почему без государственного триколора на машине приехал?

Глава 9

Совещание в кремлевском кабинете, на котором были собраны все силовики, подходило к концу. Президент выглядел уставшим, под глазами темнели круги, словно он накануне провел не одну бессонную ночь. Он прикоснулся пальцами к бровям, словно пытаясь снять непрекращающуюся головную боль. Перед ним лежали листочки бумаги с пометками.

Хозяин кабинета положил на стол карандаш.

– Всем спасибо, все свободны.

Президент даже не встал из-за стола, чтобы пожать силовикам руки. Совещание было посвящено борьбе с терроризмом. Каждому из министров были поставлены задачи, определены цели, и всем присутствующим поручено в кратчайшие сроки внести предложения. Каждому по своему ведомству.

Когда министры уже покидали кабинет, президент оторвал взгляд от небольшой фотографии в дубовой рамке, стоявшей на его столе рядом с письменным прибором.

– А вы задержитесь, – обратился он к директору ФСБ.

Тот замер на месте, медленно опустился на стул. В правой руке блеснул колпачок авторучки, уже открытой и готовой записывать.

Министры решили подождать коллегу в приемной. Они уселись в кресла, просматривая бумаги и переглядываясь друг с другом. Разговор в кабинете президента не мог быть приятным, если учесть последствия операции в Коломенском.

В ожидании, чтобы хоть как-то сгладить впечатление, министр внутренних дел, поглаживая седые усы, обратился к генералу ГРУ:

– Как думаешь, Петрович, что за фотография у него на столе? – вопрос был задан шепотом.

Генерал захлопнул кожаную папку, снял очки, спрятал их в футляр, пожал плечами:

– Я ее никогда не видел, только с тыла.

– А ты у помощника спроси. Он же, когда документы приносит, стол со стороны обходит?

– Нет, не обходит, сбоку бумаги кладет.

– Так и сбоку же можно увидеть.

– У меня, например, фотография жены с детьми стоит.

– У тебя, – министр обороны хмыкнул, показывая на министра внутренних дел, – его фотография. Тебе, наверное, мало портрета над головой?

– Так та же с подписью!

– Ну, ясное дело, жена и две дочки. Может, мать.

Мужчины довольно оживленно обсуждали эту тему, но к единому выводу так и не пришли. Прозвучала даже шутка, что на фотографии на столе президента любовница, но эта шутка оживления не вызвала.

– А может, он там вместе с предшественником?

– Интересно, интересно… – министр внутренних дел поглаживал усы, – как-нибудь загляну.

– Потом расскажешь, – попросил министр обороны. – А то я теперь только об этом и буду думать.

Президент поправил фотографию в рамке, полюбовался силуэтом Петропавловки на заднем плане. На снимке, черно-белом, сделанном фотоаппаратом «Смена», были запечатлены два подростка с бамбуковой удочкой и трехлитровой банкой. Снимок на столе президента был такой же, как и в кабинете Клима Бондарева.

Президент прикусил верхнюю губу, взглянул на директора ФСБ исподлобья.

– А теперь, – он заглянул в листочек, – о секретной группе «Омега».

– Слушаю, – сказал директор ФСБ, подавшись немного вперед.

– Если бы я знал о ней раньше… Да ладно, поздно теперь рассуждать в сослагательном наклонении. Словом, так, – президент говорил тихо, но четко, произнося отрывисто каждое слово, – этой группы диверсантов больше существовать не должно.

Директор ФСБ опустил голову, хозяин кабинета увидел лысую макушку и золотой колпачок авторучки, подрагивающий в руке. Вечное перо вело по листу бумаги прерывистую черту – тире, точка, тире.

– Они террористы и головорезы, – президент смотрел на фотографию двух мальчиков. – С меня достаточно. Международный резонанс нам не нужен. Вам ясно?

– Так точно! – произнес директор ФСБ, тяжело вздохнув.

– У вас есть вопросы?

Директор ФСБ не решился спросить у первого человека в государстве, каким именно образом расформировать «Омегу». В конце концов, ему решать текущие задачи. А дело президента – ставить стратегические цели.

Президент помолчал.

– Разрешите идти?

– Идите.

* * *

– Что ты тянешь? Разливай.

– Правильно, – сказал майор Фомичев, – жидкость испаряется!

Алексеенко прижал пальцами пластырь над разбитой бровью, взял бутылку за горлышко, и водка полилась в стаканы.

Они сидели в маленькой комнатке за железной дверью. Комнатка находилась в подземном этаже базы, расположенной под складом в одном из промышленных районов Москвы. В ней находились металлические шкафы по стенам, железный стол, скамейки, в углу компьютер и телефонный аппарат, большой, как в офисе солидной фирмы, с многочисленными функциями и десятками кнопок. На столе в пластиковых тарелках была разложена закуска – хлеб, огурцы, помидоры. Тушенка и рыбные консервы просто стояли в банках. Держать многочисленные продовольственные запасы уже не имело смысла, Голубев это понимал.

Все походило на своеобразные поминки. Скоро специальная группа супердиверсантов со звучным названием «Омега» перестанет существовать. Пока еще бойцов группы связывала общая судьба, они были сплетены, как нити каната. Но вскоре они разлетятся в разные стороны, а крепкий канат превратится в ничто.

В комнате было накурено. Полковник снял куртку, бросил на скамейку. Взял свой стакан и, даже не чокаясь с Фомичевым и Алексеенко, вылил сорокаградусную жидкость в рот. Допивали уже третью бутылку.

Старлей захрустел огурцом. Шрам на скуле побагровел.

– Я все хочу знать, – Голубев смотрел на майора.

– Да я бы его… – Алексеенко схватил штык-нож, лежащий на столе, и с размаху глубоко вогнал клинок в толстую доску. Удар был такой силы, что штык-нож пробил доску, а стаканы, тарелки, банки высоко подлетели и с грохотом опустились на стол.

Валерий успел схватить бутылку левой рукой, не дал ей упасть набок.

– Нервный ты какой-то, старлей, успокойся.

– Да не могу я успокоиться, майор, это ж дело чести разобраться с этим гадом.

– У тебя была возможность, – едко заметил полковник Голубев, – ты ее не использовал.

– Надеюсь, она мне еще представится. Тогда мы посмотрим, кто кого.

– Лучше закусывай, Леша, и не кипятись понапрасну. Потихоньку, понемножку, не торопясь, все выясним, расставим все точки над «i», а потом и разберемся, – сказал полковник.

– Оно и правильно, – поддержал командира Фомичев, – не знаешь броду, не суйся в воду. Можно и нарваться.

– А я не боюсь. Все равно нам кранты, так хоть этому уроду голову отверну.

Майор подошел к компьютеру:

– Вот все, что мы про него знаем: род занятий – военный пенсионер.

– И это все? – вопросительно посмотрел на командира Алексеенко и принялся извлекать вогнанный в доску штык-нож, как будто с помощью ножа он собирался подойти к компьютеру, вскрыть процессор и оттуда вытащить более полную информацию на интересующего их Бондарева.

– Что значит военный? А звание? Военный военному рознь, – глядя на майора, бросив в рот хлебную корочку, сказал полковник Голубев. – Что-то молод он для пенсионера.

– А может, воевал, ранен? Подготовка у него не хуже нашей.

Полковник помрачнел. Он смотрел в серый бетонный пол, словно пытался на шершавой поверхности прочесть еле различимые знаки.

– Когда сменился президент, – глухо произнес Голубев, – даже в ФСБ прошла чистка. Информацию на некоторых людей, связанных с прошлым первого лица в государстве, из баз данных убрали.

– И собрать больше ничего не получится? – возмутился Фомичев, держа в руках листок, на котором темнело несколько строчек. – Должно же у человека быть прошлое. Не вчера же он на свет родился?

– Будущего у него точно нет, – трогая пальцем острие ножа, прошипел старлей.

Майор подошел к столу, сел. Алексеенко взял у майора листок и жирно, несколько раз обвел адрес.

– Погодите, мужики, в этом деле торопиться нельзя. Тип он, судя по всему, интересный, а о таких людях знать нужно как можно больше. Мы же профессионалы, а не дуболомы-омоновцы. Попробуем с другого конца.

– С какого еще конца к этому гаду подберешься? – пробурчал Фомичев.

– У каждого человека есть слабости. Кто-то на деньгах завернут, кто-то на женщинах, кто-то на красивых тачках. Я вот знал одного человека, так он был на канарейках помешан. За новую птичку родину готов был продать. – Голубев зловеще усмехнулся: – Ты, майор, трижды диктофонную запись его допроса прослушал и не уловил главного.

– Погодите, – поднял руку Фомичев, – мотыль… мотыль… Бондарев сказал, что собирался завтра на рыбалку идти, потому и созванивался с охранником «Ока». В такой мороз только «завернутые» рыбаки на лед выходят. Один крючок у нас уже есть – рыбалка.

– Он настоящий мужик, этого не отнять, – полковник подмигнул майору. – Если рыбу на жирного мотыля ловят, то мужика…

– На красивую бабу, – Фомичев щелкнул пальцами.

– Наливай, – приказал полковник, взглянув на слегка просветлевшее, но все еще мрачное лицо играющего со штык-ножом старшего лейтенанта.

Тот отложил нож в сторону, взял бутылку. И полковнику Голубеву показалось, что если Алексеенко пожелает, то легко раздавит бутылку в руке.

* * *

Клим в предрассветных сумерках брел берегом Москвы-реки. Ничто не могло помешать его рыбалке. Он любил эти утренние часы, когда еще немноголюдно, когда сердце сжимается от предчувствия удачи, когда снег поскрипывает под ногами, а шарабан с рыбацкими принадлежностями приятно оттягивает плечо. Река была внизу. Можно было еще идти по обрывистому берегу, но нетерпение заставило Бондарева остановиться. Он перебросил бур из руки в руку и решил двинуть напрямик. Клим хорошо знал берег и не боялся, что провалится в овраг.

Из кустов, хлопая крыльями и оглушительно каркая, взлетела стая ворон. Он проводил взглядом птиц и двинулся по глубокому снегу без тропинок, проваливаясь почти по пояс. Когда ступил на лед, то почувствовал, что ему стало жарко. Он расстегнул пуговицу на бушлате, немного постоял, оглядываясь. Церковь Вознесения поблескивала золотым крестом.

«Красота!» – подумал Клим.

На льду Москвы-реки сидели рыбаки. Бондарев направился к своему излюбленному месту. Рыбак всегда полагается на интуицию. Вот повезет, сегодня обязательно повезет, и рыба будет браться.

Кое-где ветер сдул со льда снег, и Клим, как ребенок, разбежавшись, отталкивался и скользил по льду, раскинув руки в стороны. Он даже вскрикнул от восторга. Пара рыбаков оглянулись. Но в их взглядах не было осуждения, посмотрели и отвернулись. Рыбалка, как и баня, такие места, где социальный статус значения не имеет. И неважно, генерал ты, слесарь или таксист – на рыбалке ты рыбак, такой же, как все, и должен следовать законам, которые приняты в сообществе, – не стучать, не греметь, не лезть с расспросами и не подходить близко, если тебя не приглашают.

Бондарев ни к кому особо не приближался. Он вообще любил одиночество. О том, что за люди на льду, могли подсказать лишь часы на руках, снасти и автомобили, оставленные на берегу. Хотя снасти у сантехника или у слесаря могли быть покруче, чем у министра или генерала. На рыбалке уважение зарабатывает не тот, у кого снасти круче, а тот, у кого рыбы больше. Иногда какой-нибудь пацаненок с самопальной удочкой вызывает восторг и зависть генералов, оснащенных по последнему слову рыболовными снастями из каталогов, потому как этот пацан мог выхватить из-подо льда крупного окуня или судака.

Бондарев наконец добрался до поворота. Здесь рыбаки сидели довольно кучно, в паре шагов друг от друга.

– Здорово, мужики, – сказал Клим, обходя группу.

– И тебе здорово, – не оборачиваясь, бросили любители зимней рыбалки.

– Ну, и как оно сегодня?

– Да так же, как и вчера, – сказал пожилой мужчина в военном полушубке с поднятым воротником. – На рыбалке, сам знаешь, клюет или вчера, или завтра. А чтобы сегодня, так никогда.

– Это мы еще проверим.

Бондарев остановился рядом с пожилым мужчиной. Лицо у того от ветра и мороза было красным, а глаза веселыми.

– Что-то я тебя давно не видел, Владимирович. Может, уже обженился, и жена на реку не пускает, боится, что утонешь?

– Эх, Максимыч, ты бы уж не подкалывал! Никому такой мужчинка не нужен! Покажи лучше, что у тебя в шарабане.

Максимыч тяжело поднялся. Он был в валенках, в ватнике, в зимней шапке с опущенными клапанами. Рука вынырнула из рукавицы, два пальца на перчатке были обрезаны. Указательным Максимыч открыл свой шарабан:

– Вон, любуйся – три матросика, две плотки.

– А давно сидишь? Хотя и так могу сказать, сидишь ты здесь уже полтора часа.

– Откуда знаешь? – изучающе взглянул тот на Клима.

– По окуркам посчитал. Ты же на рыбалке через каждые пятнадцать минут папиросы в рот берешь.

– Это точно. Без табака на рыбалке, как без водки на свадьбе.

Бондарев заглянул в шарабан знакомого рыболова.

– Что, Владимирович, у вас там вчера было?

– Где?

Все сидевшие на повороте Бондарева знали. Он как раз жил в том районе, где террористы накануне захватили заложников.

– Я туда не ходил.

– Я ходил, – крикнул молодой парень в пятнистом бушлате и меховых унтах.

Он соскочил со своего ящика и принялся размахивать руками, пытаясь согреть озябшее, затекшее тело.

– И что ты видел? – спросил у него Максимыч. Он здесь был самым старшим по возрасту, опыт и удачливость позволяли ему разговаривать с собратьями по промыслу немного свысока, по-отечески.

– Да что там, Максимыч, увидишь? Солдат нагнали, мерзли пацаны. Туда, к бомбоубежищу, так и не пробрался. Всех, говорят, положили.

– Кто положил? – задал вопрос Максимыч, в прошлом артиллерист.

Еще один рыбак услышал разговор, подошел поближе, дымя папироской, он выдвинул свою версию:

– Там какой-то специальный отряд приехал. Их туда послали, они всех и положили, газом потравили.

– Как всегда, – говорил парень с заиндевевшими усами, – наши что военные, что менты – идиоты конченые. Приказ получили и выполняют. А сколько людей мирных погибло, так это им начхать. Небось даже медали и ордена получат.

– Ты это брось, – прикрикнул Максимыч, – не такие уж военные и дураки. Я получше тебя знаю, двадцать пять лет под погонами отходил.

– А у меня, между прочим, одноклассница там работала, хорошая женщина, замуж даже выйти не успела. Так и она от газа померла.

– Ой, у тебя клюет! – раздался возглас.

Парень подбежал к своей лунке. Кивок из ниппельной резинки на его удочке был загнут в лунку. Он схватил удочку, подсек и принялся быстро выбирать леску. Все смотрели на него. Но когда на льду оказался небольшой ершик, Максимыч скептично хмыкнул:

– Все, рыбалке конец. Сейчас ерши нас здесь задолбают.

– А я прикормку бросил.

– Говорят, помощник президента приезжал, – пряча ерша в шарабан, бросил мужчина.

– И что, крупную рыбу распугал? – засмеялся Бондарев.

– А тебе бы, Владимирович, все шутить.

Максимыч опустился на свой ящик, вытащил одну из удочек и принялся насаживать на мормышку ярко-красного мотыля.

– Удачи вам, – Клим забросил на плечо шарабан и, поигрывая буром, двинулся от рыбаков к тому месту, где били ключи. Там если и попадалась рыба, то, как правило, крупная, а не такая, как на повороте, мелочь.

Рядом с его обычным местом сидели два пацана лет двенадцати-тринадцати. От мороза у них были красные, как у снегирей бока, щеки. На льду между ребятами лежало три уже замерзшие плотвички.

Судя по всему, у ребят уже давно не было клева, и поэтому они страстно спорили.

– Да я тебе точно говорю, – утверждал тот, который был ростом немного поменьше и, может быть, младше, – по всем каналам президента показывали. Куда ни переключишь, везде одно и то же.

– В записи его показывали. Просто совмещают картинки в одно время.

– Нет, – утверждал мальчишка помладше, даже рукой стал взмахивать. – Президент, он же важный, он знает, что говорить, и без бумажки умеет сказать…

Второй мальчишка хмыкнул, дескать, что бы ты его понимал, малек:

– В записи его показывали.

Бондарев как раз подошел к ним в это время, взглянул на улов и удовлетворенно кивнул:

– Здорово, орлы! Всю мою рыбу выловили!

– А вы не знаете, президента в записи на Новый год показывают или живьем? – мальчишки смотрели на Бондарева, словно он был последним, кто мог поставить в их споре точку.

– А вы как думаете? У него же семья есть, жена, дети. Вы ведь Новый год дома встречаете, и родители с вами, правильно?

– Когда как. Я этот Новый год в гостях встречать буду, мы к тетке поедем.

– Но ведь с родителями?

– Конечно!

– Вот и президент Новый год с семьей проводит, а иногда с друзьями, но редко, давно эти времена прошли, – Клим зашагал дальше.

– Откуда ему знать? Нашел, кого спрашивать! – и мальчишки принялись менять наживку, надеясь, что на свежего мотыля рыба пойдет лучше.

Бондарев добрался до ключей. Это было его любимое место. Лед здесь был не такой толстый, как по всей реке. Но у его старых лунок уже кто-то сидел. Рядом на железном ящике в лед был вкручен бур. На незнакомце были толстая дутая куртка, такие же дутые сапоги, шапка с опущенными ушами и подрагивающие, шевелящие удочку руки в толстых болониевых перчатках.

– Доброе утро. А вы на моих лунках, между прочим, сидите.

– Угу, – раздалось в ответ, рыбак даже голову не повернул.

– Ну, и как оно, есть контакт?

– Угу, – сказал односложно рыбак.

– Значит, и мне, будем надеяться, повезет.

Клим сбросил на лед бушлат и принялся сверлить лунки. Когда работа была закончена, он достал из шарабана две удочки, нацепил мотыля, опустил наживку в воду. Надел бушлат, укутал шею теплым шарфом, поудобнее устроился на своем рыбацком чемоданчике: если хочешь поймать крупную рыбу, надо сидеть и ждать.

А ждать Бондарев умел.

* * *

Мужчина в черном коротком полупальто с поднятым воротником, в черных штанах и в туристических ботинках неторопливо шел по заснеженной улице. Время от времени он поправлял лыжную черную шапочку, она была опущена на брови, нижняя часть лица пряталась под серым шарфом грубой вязки. Мужчина лишь на мгновение остановился у калитки дома Клима Бондарева, бросил быстрый взгляд в одну сторону улицы, затем в другую. Ловко открыл калитку и не спеша, вразвалочку двинулся к крыльцу. Там он долго не задерживался, с замком возился всего лишь несколько секунд. А когда замок щелкнул, он, не снимая тонких перчаток, проскользнул в дом. Сразу же за дверью извлек из-под полы пальто пистолет, передернул затвор и опустил его в правый карман.

В доме было очень тихо. Слышалось тиканье часов и журчание воды в аквариуме. Мужчина немного приподнял шапку. Свет зажигать не стал. Из левого кармана короткого пальто он вытащил два медицинских пакета на резинках, быстро натянул их на свои ботинки. Постоял несколько мгновений, прислушиваясь к тишине и давая глазам привыкнуть к сумеркам, заполнявшим просторную гостиную, двинулся вдоль стен, изучая все, что попадалось на глаза. К некоторым предметам он прикасался, поднимал их, рассматривал. Довольно долго листал блокнот, лежавший на каминной полке рядом с телефоном.

Рыболовные трофеи его не интересовали. А вот альбомы с фотографиями, которые он увидел на стеллаже, внимание привлекли. Аккуратно один за другим он брал их, подходил к окну, где было немного светлее, быстро переворачивая страницы, изучал фотоснимки. Его лицо при этом оставалось спокойным, словно все то, что он видел, было ему знакомо.

Осмотрев гостиную с рыболовными трофеями, незваный гость вошел в кабинет. Он увидел шкафы с книгами, письменный стол, старинную серебряную пепельницу. Один за другим мужчина вытягивал ящики письменного стола и быстро, профессионально осматривал бумаги. Но, судя по выражению лица, пока ничего интересного ему не попалось.

Он открыл один книжный шкаф, увидел деревянную шкатулку. В таких когда-то давно, еще до революции, барышни гимназистки хранили письма от возлюбленных и поклонников. Шкатулка была с секретом. Мужчина повертел ее, оглядывая со всех сторон, затем повернул ножку. Крышка с мелодичным звоном открылась: в шкатулке лежали старые блесны, крючки, мормышки, поплавки – в общем, рыболовные прибамбасы.

– Черт! – проронил мужчина. – И тут рыбалка.

Защелкнул шкатулку и поставил на место. Вообще все, к чему прикасался непрошеный гость, возвращалось на прежние места. Зрительная память у него была феноменальная.

Странный посетитель увидел стальной ящик. Такой ящик наводил на мысль, что хозяин дома имеет или имел оружие. Ящик был закрыт, но непрошеный гость уже знал, где лежит ключ. Он подошел к письменному столу, ключ щелкнул в замке. В ящике стоял охотничий карабин. Вот здесь, чтобы рассмотреть все получше, странному, ничего не взявшему грабителю пришлось воспользоваться фонариком. Мужчина зажал тонкий фонарик в зубах, как сигару, пятно света скользило по задней стенке сейфа.

Что-то здесь было не так. Ящик для хранения охотничьего карабина странно стыковался со стеной. Мужчина хмыкнул, продолжая светить, пробормотал свое излюбленное слово «черт». Карабин стоял у стены. Вскоре и задняя стенка вмурованного в стену стального шкафа была открыта. За ней находился тайник. Это была довольно глубокая ниша, в несколько раз большая по размерам, чем ящик для хранения карабина.

Здесь его ждало много любопытного: документы сотрудника ФСБ, ГРУ, милиции, паспорта на разные фамилии, адреса, деньги, три пистолета с глушителями, снайперская винтовка, несколько автоматов, гранаты, взрывчатка, ампулы.

Особое внимание привлекли документы. Мужчина осмотрел их с невероятной тщательностью, так пограничник изучает документы подозрительного типа, решившего пересечь государственную границу.

– Настоящие, – прошептал он, аккуратно возвращая их на место. – И оружие хорошее.

Он взял один из пистолетов, понюхал ствол и хмыкнул. Опять сказал: «Черт!» Затем задняя стенка железного ящика была возвращена на место. Мягко щелкнул язычок замка, она стала абсолютно неподвижной. Карабин мужчина поставил на прежнее место. Запер ящик, ключ спрятал в письменный стол. Затем вытащил из внутреннего кармана пальто несколько радиожучков и быстро, найдя им нужные места, приладил. Немного постоял у стены с фотографиями, подсвечивая их фонариком. Но теперь необходимости зажимать его зубами не было, он держал его в левой руке, и пятно света скользило по фотографии, пока не замерло на черно-белом снимке в дубовой рамке – мальчишки на парапете. Тот, который смотрел в объектив, показался знакомым, но где и когда он видел это лицо, непрошеный гость вспомнить не смог.

– Черт! – сказал он и погасил фонарик.

Дело было сделано. Левая рука выскользнула из рукава, светящиеся стрелки часов показывали начало десятого.

– Пора и честь знать.

Быстро снял пластиковые пакеты с ног, смял, спрятал в карман. Прислушался к тому, что происходит за дверью, затем быстро отворил, выскользнул на крыльцо и здесь уже расслабился. Замок в двери защелкнулся, мужчина пару раз дернул дверную ручку, пожал плечами.

Могло показаться, что он буквально пару секунд назад поднялся на крыльцо, звонил, а ему не открыли.

Участковый Игорь Семенов шел по улице, глядя себе под ноги. Утро у него не заладилось. Вначале поссорился с женой, а когда пришел на службу, получил нагоняй от начальства.

Снег хрустел у него под ногами. Скоро праздник, а на душе погано. Еще предстояло разобраться с двумя алкоголиками и банальной кражей белья во дворе одного из домов.

Подходя к дому Бондарева, участковый улыбнулся. Он вспомнил щедрость хозяина, вспомнил огромный ананас, который жена держала в руках, не веря, что он настоящий. А когда сержант рассказал жене, что с помощью ананаса та может похудеть, женщина срезала верхушку и опустила ее в поллитровую банку с водой.

– А это еще зачем? – поинтересовался участковый.

– Проращу, и у нас такие будут.

– Заживем, – пошутил тогда Игорь, – ананасами торговать станем, поднимемся!

Но вместо Клима Владимировича с крыльца спускался незнакомый мужчина в коротком черном пальто и лыжной шапочке. Участковый остановился. Мужчина вышел за калитку.

– Здравствуйте, – сказал сержант строго, вспомнив, что Бондарев живет один.

Мужчина остановился, правая рука была в кармане пальто.

– Здравствуйте, – ответил он.

– Вы к кому, собственно? – задал обычный в таких случаях вопрос сержант.

– Да к другу заходил, а его что-то нет. Не везет мне сегодня. Машина заглохла, черт бы ее подрал, и Клима дома не оказалось.

– На рыбалке он, наверное. Мороз вроде отпустил. Их на льду сейчас больше, чем ворон, – кивнул головой в сторону Москвы-реки участковый.

– Искать не пойду, вечером заеду.

Участковый заметил шрам на левой скуле, похожий на латинскую «V», и загримированный свежий шов над бровью. Мужчина и участковый пошли в разные стороны.

– Черт! – пробурчал себе под нос старлей Алексеенко, опуская шарф, который ему явно мешал.

* * *

Удочка над ближайшей лункой вздрогнула. Бондарев подался вперед, рука выскользнула из рукавицы, но на рукоятку пальцы пока не ложились. Он был суеверен: пока рыба не клюнет второй и третий раз, за удилище лучше не хвататься, а то рыба возьмет и выплюнет вкуснейшего мотыля. Кивок приподнялся, и леска начала выползать из лунки. Это был самый лучший момент для подсечки. Бондарев, до этого мгновения сидевший, как скульптура, и даже не смахивавший снег с бровей, стремительно схватил удочку, сделал короткую подсечку и двумя руками стал выбирать леску. Но уже через две секунды он понял: на крючке мелочь.

Пятидесятиграммовый окунь с ярко-красными плавниками и полосками на боках, как матросская тельняшка, запрыгал на льду.

– Фу, ты! – сказал Клим, аккуратно отцепил окуня, мгновение подержал в руке и бросил в лунку. – Ступай и приведи своих родственников – папу, маму, дедушку, бабушку, а сам больше не попадайся.

Но через пять минут точно такой же прыгал на льду. Этого Бондарев выпускать не стал. Он долго цеплял на крючок мотыля, рассматривал его.

– Сам бы такого ел. А большая рыба почему-то не желает.

Мотыль пошел на дно.

Но сосед, к которому обратился Бондарев, бросил в ответ лишь:

– Угу!

«Сыч какой-то!» – подумал о нем Клим.

С одной стороны, хорошо, когда на рыбалке сосед не лезет с расспросами и не рассказывает о своих трофеях и удачах. С другой стороны, когда рыба не ловится, почему бы не поболтать? Ведь никто так не врет, как рыбаки и охотники. Но почему-то слушать это вранье никогда не надоедает. Бондарев и сам как заядлый рыбак любил прихвастнуть. Килограммовую щуку всегда выдавал за трехкилограммовую, о форели на полкило рассказывал как об огромной рыбине, хитрой, сильной и непокорной.

Через полчаса еще два окуня и ерш прыгали и коченели на льду. Бондарев вытащил из внутреннего кармана своего бушлата плоскую фляжку с коньяком, отвинтил пробку.

– Сосед, погреться не желаешь?

И вновь до его слуха долетело нечто невнятное: то ли сосед согласен хлебнуть для сугрева коньяку, то ли намекает на то, чтобы Бондарев отвязался и не мешал ловить. Клим еще держал в руке фляжку, а во рту смаковал коньяк и раздумывал, то ли завинчивать пробку, то ли подойти к соседу. Вдруг он услышал возглас, который мог выражать лишь одно – у соседа на крючке крупная рыба. Да и по суетливым движениям соседа Бондарев понял, тот с трудом справляется. Шарабан, на котором сидел молчаливый сосед, упал, рыболов завис над лункой, удочка дрожала в его руках, а ее кончик был направлен к лунке.

Бондарев быстро завернул пробку на фляжке, швырнул ее на лед и заспешил к соседу. Какой же рыбак не придет на помощь, если у соседа на крючке большая рыба и тому явно в одиночку не совладать с ней?

– Тише, тише, отпусти немного. Но слабину не давай, – Бондарев уже стоял над лункой и смотрел в черную воду.

Леска была натянута как струна. Еще мгновение, и она со звоном может порваться, а рыба уйти. Понемногу, сантиметр за сантиметром, Бондарев и его сосед выбирали леску.

– Крупная идет, – сказал Клим.

Сосед же действовал молча. Они даже столкнулись лбами над лункой, но увлеченный Клим смотрел только в темную воду.

Наконец появилась голова окуня, и Клим понял.

– Не пройдет, – сказал Бендарев. – Багор есть?

– Нет, – услышал в ответ.

– У меня в шарабане, одну секунду.

Клим метнулся к своим лункам и, уже раскладывая телескопический багор, вдруг замер, до него дошло: голос у соседа-рыбака какой-то слишком звонкий и молодой. И Бондарев, расправив грудь, кинулся на помощь. Крюк багра подцепил окуня под жаберную крышку, и Клим вытащил черного горбыля на лед.

– Класс! – сказал он. – Поздравляю!

– Ого, не ожидала, что здесь такая рыба есть! – и таинственный рыбак стянул с головы ушанку, швырнул ее на лед. Вместе с ушанкой на лед упала костяная заколка, держащая волосы под шапкой.

«Да она просто красавица, к тому же рыбачка! Бывает же такое! Утро приобретает романтический оттенок», – подумал Бондарев и улыбнулся так, как улыбаются только женщинам с определенной целью.

Но вместо ожидаемого комплимента он произнес почти по-отечески:

– А вот шапку, барышня, я бы на вашем месте не снимал, подхватить простуду – дело плевое.

Он наклонился, подал соседке заколку и шапку и одновременно ногой откинул огромного окуня от лунки.

Звонок президента и красивая женщина, вот две вещи, которые могли заставить Бондарева досрочно смотать удочки. В женщинах он понимал толк, и если красавица сама «подплыла» к нему, то бросать такую добычу было бы глупо. Ее следовало подсечь и тащить.

«Рыбе место в шарабане, а ей – в постели».

– Странно видеть красотку, насаживающую на крючок мотыля или опарыша. Глядя на вас, скорее подумаешь о клубнике со взбитыми сливками.

– Я люблю и клубнику, и взбитые сливки, но рыбу надо ловить на то, что любит она: на мотыля и опарыша. На клубнику окунь не клюнет, красавец, – сказала молодая женщина.

– Согласен.

– Это, между прочим, к нему относится, – рыбачка наклонилась и рукой без перчатки погладила шершавый бок окуня.

– Хорош, хорош! – восхитился Бондарев. – Наверное, граммов семьсот будет.

– Девятьсот, – сказала девушка.

Клим рассмотрел длинные пальцы, узкие запястья, аккуратный французский маникюр:

«Сегодня же она будет в моей постели».

– За это стоит выпить, такая красота здесь попадается раз в год.

Фраза хоть и была двусмысленной и могла относиться как к рыбе, так и к рыбачке, но спорить незнакомка не стала. Бондарев принес фляжку.

– Я вам в пробочку налью.

– Не люблю пить на морозе, – сказала незнакомка, но пробочку с коньяком взяла.

– Тогда вы не настоящая рыбачка. Простите, можно я вас буду Соней звать?

– Вообще-то меня Ингой зовут.

– Клим, – коротко сказал Бондарев.

– Редкое имя. Как Ворошилова, что ли? А коньяк хороший.

– Инга, дам вам совет: никогда и никому не признавайтесь, что не любите пить на морозе.

– Это еще почему? – сказала Инга и покраснела то ли от выпитого коньяка, то ли от смущения.

– Тогда вы не рыбак.

– Может быть, вы и правы, я никогда об этом не задумывалась. Хорошо, я постараюсь исправиться, – ласковым голосом произнесла Инга.

– Э, нет, милочка, эдак вы совсем сопьетесь. Станете разогреваться, праздновать победу или неудачу и в конце концов меру потеряете.

– Ладно, так и быть, я стану отмечать победы в другой обстановке, чтобы от количества спиртного, выпитого на морозе, не уснуть и не окоченеть. К тому же я за рулем.

– Я виноват, Инга, спровоцировал вас. Поэтому теперь я предлагаю исправиться. Продолжите ловить рыбу, может, вам еще повезет?

– И вы тогда опять заставите меня пить за удачу? – перебила Инга.

– Обещаю вам, в случае удачи или неудачи после рыбалки создать соответствующую обстановку для спокойного распития спиртных напитков, а главное, не на морозе.

– Где? – спросила Инга.

– Камин я вам гарантирую. А этот замечательный окунь будет приготовлен быстро и так, как вам его не приготовят ни в одном ресторане.

* * *

В уютной гостиной камин горел жарко. Маленький круглый столик стоял перед ним. Инга устроилась в глубоком кресле. Она сидела, поджав ноги, когда сняла толстый свитер, то оказалась стройной и хрупкой. На столике стояли фрукты, бутылка «Мартини», бокалы, лед, пепельница, пачка сигарет и зажигалка. Негромко звучала музыка, создавая романтичное настроение.

– Кстати, Инга, как ты относишься к блюзу? – раздался голос из кухни.

– Положительно. Помощь не нужна?

– На кухне я люблю орудовать сам, – сказал Клим, засовывая противень в духовку плиты. – Полчаса, и рыба будет готова. Пальчики оближешь.

– Посмотрим.

– Не доверяешь?

– Но мы же с тобой не в доме графа Монте-Кристо, повар которого готовил экзотическую рыбу, способ приготовления которой заключался в том, что если ее передержать на огне на одну минуту больше или немного недодержать, то она станет ядовитой.

– Я поражаюсь, как в такой маленькой головке вмещается литературная муть.

– Почему же сразу муть?

– Дюма все придумал, сочинил, а ты повторяешь. Предлагаю выпить за такого замечательного окуня.

– Но я думаю, что он тебе замечательным не кажется, – скользнув взглядом по стенам, увешанным рыболовными трофеями Бондарева, сказала Инга.

– Зато твои черные волосы ассоциируются с виноградом «Изабелла». К ним подошло бы красное вино, темное и густое, но к рыбе следует подавать белое. Это классика, и спорить с ней бесполезно.

Они выпили «Мартини».

– А в тебе много парадоксов.

– Каких, например? – спросила Инга, делая глоток вина.

– Ты женственная, хрупкая и занимаешься мужским делом – рыбу ловишь.

– Сейчас многие женщины рыбалкой увлекаются. Во-первых, на свежем воздухе, во-вторых, азарт.

– Дань моде?

– Нет, – сказала Инга и улыбнулась. – Здесь другое. Родители у меня геологи и на весь теплый сезон съезжали в горы полезные ископаемые отыскивать. А меня увозили на Волгу. Там жили дедушка и бабушка. Так вот мой дед, я его очень любила, был заядлым рыбаком, все время брал меня с собой. Я у него была любимой внучкой, виделись мы редко, только летом, в отличие от других внуков. И уж когда я появлялась, он не любил отпускать меня от себя. Это он научил меня плавать, грести на лодке и владеть рыболовными снастями. А однажды я поймала огромную щуку, такую большую, что даже дед и тот с трудом ее вытащил.

– Огромную – это какую? – уточнил Бондарев.

– Она была, наверное, килограммов пять. Если учесть, что я была невысокого роста, то она мне показалась огромной, как крокодил. Я тягала ее, наверное, полчаса, но мне показалось, что прошло часа три.

– В компании со щукой время летит незаметно, – проговорил Клим.

– Втащить в лодку я ее не могла, тащил дедушка. Но зато потом такое чувство гордости меня распирало перед другими детьми! Я шла по улице и несла рыбину, а ее хвост волочился по земле. До сих пор вспоминаю, как она лежит фаршированная на огромном зеркальном блюде посреди стола. Как теперь вижу, что бабушка, которая приготовила ее, хочет всем положить по куску. Мои двоюродные братья и сестры от зависти отказываются ее кушать и говорят, что они не голодные.

Бондарев рассмеялся простой и наивной истории.

– Да ты и сейчас, по-моему, такой же ребенок. Я заметил, как тебя гордость распирала, когда окунь на льду прыгал.

– Я и не скрываю. Не каждый же день счастье улыбается.

Через пару минут Клим внес в гостиную зеркальное блюдо, в центре которого лежал окунь.

– Мне почему-то захотелось напомнить тебе детство. Но от куска этой вкуснейшей рыбы я, в отличие от твоих братьев и сестер, отказываться не стану. Надеюсь, ты оценишь мои кулинарные способности.

– Изумительно, – сказала Инга, откладывая вилку и нож. – Всегда восхищалась мужчинами, которые еще и готовить умеют.

– Этот нехитрый комплимент я буду считать еще одним шагом к нашему сближению.

Бондарев сел на подлокотник кресла и наполнил бокалы вином.

«Не так ты проста, девонька, как хочешь казаться, – подумал Бондарев, – но что бы ты ни задумала, в постели хуже от этого не станешь».

* * *

– Все как я и предполагала, ты не только искусный кулинар, но и замечательный любовник, – устало произнесла Инга, поудобнее устраиваясь на груди Клима.

В спальне звучала музыка, дверь в гостиную была приоткрыта. За окном падал крупный снег.

– Ты всегда в постели такая разговорчивая?

– А ты всегда такой молчаливый?

– Я предпочитаю или разговаривать, или делом заниматься.

– Почему бы это, собственно, не совместить? – улыбнулась Инга.

Клим легко приподнял ее и повернул к себе лицом. Сжал ладонями голову и посмотрел в глаза.

– Ты считаешь меня легкомысленной?

– Мы взрослые люди и вольны делать то, что нам нравится. Главное, чтобы оно не противоречило совести. Когда ты придешь ко мне еще раз?

Девушка не успела ответить, она услышала странный жужжащий звук и подняла голову от подушки.

– Что это? – спросила она.

– Где?

– Звук слышишь?

– А, это мой мобильник.

– Почему ты тогда к нему не спешишь?

– Мне хорошо. А когда человеку хорошо, он не спешит.

– Может, нужный звонок? Кто это?

– Лучший друг, – спокойно ответил Клим, он знал, что мобильник будет сигналить долго, пока он наконец не ответит на звонок, звонит-то не сам президент, а его помощник.

«Слишком упорно она настаивает на том, чтобы я ответил», – подумал Бондарев.

– Если друг, то ему следует ответить.

– Если он друг, то должен чувствовать, что сейчас меня беспокоить не стоит.

– Если это из-за меня, то не стоит. Лучше послушай, может, беда случилась.

– Уговорила, – Клим легко соскочил с кровати и уже через пару минут стоял, прижимая трубку к уху, и смотрел в камин.

– …

– Хорошо. Погода, конечно, не очень, снег на улице идет.

– …

– Ну-у-у… А когда?

– …

– Хорошо, согласен. Место определим?

– …

– Да разве там что-нибудь есть?

– …

– Ах, ты уверен, что будет? Значит, если я не ошибаюсь, на Черных камнях будет такой клев, что я забуду обо всем на свете!

– …

– До встречи.

– Опять рыбалка? – сказала Инга, разглядывая обнаженный торс Бондарева. – Кто звонил?

Он держал трубку и негромко насвистывал. Ответ на вопрос не прозвучал.

– У тебя есть еще одно замечательное качество.

– Какое? – увернувшись, спросил Бондарев.

– Ты абсолютно не стеснителен.

– Чего мне стесняться? – ответил Клим и в три прыжка оказался в постели.

Мобильный телефон в титановом корпусе упал на ковер.

В салоне белого микроавтобуса, припаркованного у обратной стороны дома Бондарева, вел прослушку мужчина со шрамом на левой скуле. Он то прижимал ладонями огромные наушники, то срывал их с головы, без стеснения слушая любовные охи и вздохи, пытаясь еще хоть что-нибудь выудить. Сейчас его поражало лишь то, что он слышал разговор, который велся в доме, но перехватить сигнал мобильного телефона аппаратурой, которой был начинен автобус, не удалось. Так что лицо, с которым Клим договорился о предстоящей рыбалке, так и осталось для Алексеенко неизвестным.

* * *

– Ты проводишь меня? – спросила Инга, натягивая толстый свитер.

– Машину заберешь со стоянки завтра. А я сейчас вызову такси.

– Не возражаю. Никогда не сажусь за руль выпившей. Я люблю целоваться на заднем сиденье такси.

– Если в твоих правилах не пить за рулем, то и у меня есть свои заморочки.

– Какие? – насторожилась Инга.

– Ты поедешь одна.

– Не поняла…

– Женщин я провожаю не дальше чем до такси. Принцип у меня такой.

– Поняла. Словом, вечер удался.

– Продолжения не будет.

– Поматросил и бросил?

Клим помог Инге одеться.

– Надеюсь, тебе понравилось.

– Будь у тебя жена, я бы позвонила ей и сказала, что ты великолепный муж.

Такси уже остановилось у калитки. Бондарев, одетый, по обыкновению, в одну лишь рубашку, вывел девушку, он не стал задерживать ее руку в своих ладонях. Открыл заднюю дверцу машины, помог Инге сесть. Затем открыл переднюю, протянул водителю деньги и сказал, многозначительно поглядывая в сторону водителя, обращаясь к Инге:

– Номер машины я запомнил. Как только доберешься, сразу позвони.

Девушка хотела сказать, что она не знает телефона, как Клим уже хлопнул дверцей. Автомобиль поехал.

По улице, ежась от холода, шел участковый. Такси ехало навстречу, и Игорю Семенову пришлось отскочить к забору в сугроб. Он выругался, но едва увидел Бондарева, выражение лица изменилось, на губах появилась улыбка.

– Добрый вечер, Клим Владимирович!

– А, привет! – Бондарев пожал ладонь милиционера.

– Друга провожали? Искал он вас, и вижу, нашел.

– Пожалуй, да, – задумчиво произнес хозяин дома. – Наверное, долго ему пришлось меня ждать. Он из вежливости как-то мне об этом не сказал, и я себя чувствую дураком. Неловко как-то получилось.

Участковый сдвинул шапку на затылок:

– Когда вы на рыбалке были, он и заходил. А потом, наверное, ушел. У него еще, по-моему, машина забарахлила. Так, может, он в сервис какой съездил, пока вас ждал.

– И ко мне за помощью не обратился. Это же надо, какой скромняга!

– А по виду не скажешь, что скромный. Боксер или борец, наверное, ваш приятель?

– Любит кулаками помахать, кровь горячая, нрав крутой.

– То-то я смотрю, у него и бровь разбита, шрам на щеке.

– В детстве дрались много, а сейчас дружим…

– Так это вы, что ли, ему, Клим Владимирович, так скулу раскроили?

– Нет, это не я.

Участковый посмотрел на часы.

– Спешите?

– Ой, дел у меня, – сказал участковый. – Заявлений нанесли, жалоб. Что за люди? Нет чтобы тихо к празднику готовиться. Надоели.

– Ну, удачи вам! До свидания.

Клим шел к дому, опустив голову. На крыльце он потоптался, обдумывая услышанное.

«Значит, в доме были гости. Нашел меня вчерашний приятель со шрамом, – подумал Бондарев и, не задерживаясь в гостиной, направился в кабинет. Открыл железный ящик, где хранился карабин, спустился на колени и увидел, что волосок на потайной стенке, приклеенный суперклеем, порван. – Значит, тайник открывали».

Клим убедился, что все на месте, ничего не взяли.

«Значит, это была проверка», – подумал он.

Рука легла на любимый пистолет, обойма мягко вошла в рукоятку. Ведь у каждого есть любимая удочка, любимая авторучка и любимый пистолет, потерять который было бы очень неприятно при любых обстоятельствах. Бондарев закрыл тайник.

«Хороша в постели, я бы не отказался с ней продолжить. Но нормальная женщина после таких проводов вернуться не должна».

Закрыв ящик с охотничьим карабином, Клим спрятал пистолет в холодильник бара, прямо туда, где хранился лед для недавно выпитого «Мартини». План дальнейших действий пока вырисовывался слабо.

«Интересно, сдержит президент слово, и мы порыбачим в его резиденции, или снова в последний момент все сорвется? В детстве он был куда обязательнее».

Глава 10

Как ни банально это звучит, но полковник Сидоров любил свою службу. Хотя, спроси его «за что?», он и ответить бы толком не смог. Конечно, у него в запасе нашлось бы несколько расхожих фраз о том, что есть такая профессия – «Родину защищать», что «с детства мечтал стать чекистом», что «террористы в последние годы народу житья не дают» и «должен же кто-то делать и эту работу». Но это были бы лишь отговорки. Это то же самое, что говорить, будто любишь женщину за красоту, – неправда, тогда бы все только красоток и любили.

Даже заглянув себе в душу, оставшись один на один, полковник Сидоров не мог бы сформулировать собственные чувства к службе в управлении антитеррора ФСБ. Нравилось, и все! Нравилось не что-то одно, а весь «комплексный обед». Нравилось, что можно вежливо со скорбной улыбкой выслушивать грубые придирки остановившего тебя гибэдэдэшника, а потом безразлично сунуть ему под нос удостоверение ФСБ. Потом краем глаза следить, как меняется его лицо – от сытого выражения всемогущества до растерянности и скрытой ненависти, видеть, как вновь рвется рука к козырьку и с побелевших губ сами собой срываются слова: «Извините, товарищ полковник. Счастливой дороги».

Нравилось тихо и скромно ехать в трамвае, среди толчеи и осознавать, что ты в сотни раз осведомленнее и могущественнее всех, кто едет рядом с тобой.

Нравилось смотреть на то, как богатые люди нагло проносятся в дорогих автомобилях по улицам столицы, уверенные, что они – соль земли, и осознавать, что их сила, их связи, власть денег – ничто по сравнению с той властью и теми возможностями, какие дает служба в ФСБ.

Наверное, просто нравилось Сидорову чувствовать себя немного сверхчеловеком, способным при желании входить в любые двери, узнавать чужие секреты, быть носителем и хранителем государственных тайн. Да, чекистом он мечтал стать еще в школе и мечту свою осуществил. К собственному кабинету на Лубянке шел долго, но целеустремленно. Ему повезло, сумел вовремя рассмотреть в генерале Елфимове будущего замначальника управления и стал служить ему верой и правдой.

Генерал его преданность не забыл. Как только сам перебрался на Лубянку, тут же перетянул туда и своего протеже, назначив собственным помощником. Генерал рассудил здраво, если Сидоров служил верно до его повышения, то и в благополучии не бросит, не продаст. Полковник получил в свое распоряжение не только новую должность, но и собственный кабинет, роскошь для офицера на его должности – неслыханная.

Кабинет был маленьким, в него еле вмещались письменный стол, стеллаж для книг и бумаг, стул для посетителей, кресло, сам хозяин и, конечно же, сейф. И хоть окно кабинета выходило на север, и яркий солнечный свет в него никогда не попадал из-за огромного козырька над самым окном, а напротив была дверь часто посещаемого туалета, Сидоров обожал это помещение. Он всегда вворачивал в разговоре: «в моем кабинете», «у меня в кабинете», стремясь подчеркнуть, что кому попало в густо населенном здании на Лубянке отдельного кабинета не предоставят.

Странноватый это был кабинет. Его обстановка практически не менялась еще с начала пятидесятых. Большинство сотрудников Лубянки, как больших, так и мелких, уже давно сменили в своих апартаментах обстановку на новомодную. Сидоров, из суеверия, бережно хранил доставшееся ему наследство. Даже картину на стене, какой-то странный вечерний пейзаж с островерхими стогами сена и ветряными мельницами, наверняка вывезенный из Германии после войны, оставил. Уж лучше было смотреть в редкие свободные минуты на него, чем в окно, за которым виднелась лишь близкая глухая стена выступа здания.

Полковнику нравилось вглядываться в детали, терявшиеся за растрескавшимся потемневшим лаком, разглядывать немного осыпавшийся золоченый багет и представлять себе, что раньше этот пейзаж украшал собой замок немецкого барона или, на худой конец, загородный дом одного из руководителей рейха. Безлюдный пейзаж был каким-то безвременным, застывшим, при желании туман можно было представить снегом, а стога – огромными сугробами.

Но в этот день полковнику было не до пейзажа. Случаются такие дни, что работы наваливается больше, чем ее вообще возможно провернуть. Старайся не старайся – не разгребешь. Весь предыдущий день полковник Сидоров потратил на то, чтобы выполнить поручение генерала Елфимова. Именно поручение, а не приказ. Генерал никогда не приказывал, если сомневался в законности того, что делал.

«Ты бы собрал информацию о том, кто таков Бондарев и какого черта его забрала у нас президентская охрана, – сказал тогда генерал. – Имя у него редкое – Клим».

Потом было еще с десяток поручений, но полковник Сидоров сразу понял, что это – главное. В конце концов, с трагедией на студии кабельного телевидения было кому разбираться и без него. Все там для ФСБ уже стало ясно. Террористы обезврежены, выход в эфир предотвращен. Искать вдохновителей преступления? Так их и до этого искали и будут искать.

Каждый телезритель в курсе того, кто отдает приказы захватывать заложников в Москве, устраивать террористические акты. Другое дело – Бондарев, темная лошадка. Человек, которого президентская охрана забрала у ФСБ. Пугает только непонятное и необъяснимое. Сидоров из кожи вон лез, чтобы узнать хоть крупицу правды, но все собранное уместилось на одном листке бумаги, который стыдно было нести генералу в солидной кожаной папке.

«Стыдно не стыдно, а идти надо», – подумал полковник, глядя на старинный телефонный аппарат на своем столе.

Аппарат тоже был антикварным. Довоенный «Сименс» – строгий, черный, шнур к трубке в тонкой оплетке из натуральной кожи и сверкающий никелированный диск с латинскими буквами вместо цифр. Он вполне мог быть позаимствован одним из предшественников Сидорова в рейхсканцелярии из приемной самого фюрера. Одним словом – солидный аппарат, по такому только вести важные служебные разговоры, язык не повернется просто болтать.

По старой привычке полковник спрятал все бумаги, лежавшие на столе, в сейф, хотя главная и основная информация хранилась в его компьютере, подхватил увесистую кожаную папку и вышел из кабинета.

Не слишком уверенно ступая по мягкому ковру строгой расцветки, Сидоров шествовал по коридору. Двойная дверь, ведущая в приемную шефа, была приоткрыта. Полковник еще в коридоре слегка прокашлялся, лишь затем переступил порог. Генерал Елфимов стоял в приемной и, приспустив на кончик носа очки, читал только что выведенную из принтера бумагу. Он даже голову не повернул в сторону полковника, пока не дочитал лист до конца. Только потом коротко кивнул и, склонившись над секретарским столом, размашисто подписался.

– Проходи, – строго пригласил генерал и первым зашел в кабинет.

Лишь когда дверь плотно закрылась, он ухмыльнулся и пожал полковнику руку. Такое случалось не каждый день. Елфимов в этом отношении был очень избирательным. Были сотрудники, которые этой чести не удостаивались годами. А тем, с кем генерал иногда позволял себе такую либеральную вольность, это было сигналом – доволен их службой или же нет.

– Садись.

Полковник расположился в кресле. Генерал Елфимов снял очки и бережно спрятал их в похожий на маленький «гробик» футляр, окаймленный позолотой.

– Докладывай.

Генерал давал докладчику выговориться до конца, не перебивал. Делал он это не для того, чтобы получить всю информацию, и не из вежливости. Выговорившемуся человеку потом уже нечем крыть, он лишен возможности ответить на очередной вопрос начальника: «Это уже сделано, товарищ генерал». Но и Сидоров не был новичком в аппаратных играх, если у него что-то не получалось, он умел переключить энергию начальства в обводное русло.

– Вот, – полковник Сидоров распахнул папку, – мне удалось выяснить, что этот человек строжайшим образом засекречен, настолько серьезно, что даже упоминания об этом нигде не проскальзывают, – полковник преданно посмотрел на генерала, тот промолчал, – именно поэтому я прекратил поиски. Возможно, что искать нецелесообразно. Вот, это все, что есть на Клима Владимировича Бондарева в существующих базах данных. Родился… учился… окончил… военный пенсионер… Даже неудобно вам отдавать бумагу, – полковник захлопнул папку, – потому что, мне кажется, даже в этих скупых сведениях нет ни слова правды.

Генерал скептически улыбнулся, мол, так не бывает, чтобы существовали серьезные секреты от ФСБ.

– Может, он тесно связан с ГРУ?

– Меня настораживает другое, товарищ генерал. И связано это напрямую с группой «Омега».

Елфимов болезненно поморщился, все, что было связано с «омеговцами», вызывало у него раздражение. Ведь это, по большому счету, из-за них, а не из-за террористов предновогодние дни превратились в ад. Приходилось оправдываться перед начальством, отмалчиваться перед журналистами.

– Они тоже пытались выяснить, кто такой Клим Бондарев, делали те же запросы, что и я.

– Вполне объяснимое желание, – генерал вертел в руках «гробик» с очками, – черт бы их побрал.

– Они пошли еще дальше, – проговорил полковник Сидоров, выпячивая грудь, он умудрялся даже сидеть по стойке «смирно», – залезли к нему в дом, установили подслушивающую аппаратуру. Обнаружили там тайник с оружием – разные модели, разных стран производства, нашли паспорта на несколько фамилий. И самое странное, все эти мифические люди, имеющие разную прописку и даже гражданство – существуют в реальности.

– Не понял, – генерал поднял указательный палец и тут же загнул его в виде вопросительного знака.

– Все они числятся в базах данных, в паспортных столах, загсах. Я не удивлюсь, если даже в церковных книгах отыщутся и записи об их крещении. Все они имеют биографии от рождения до сегодняшнего дня. У каждого есть место работы. И все они – один человек с лицом Клима Бондарева.

– Теперь понял, – генерал разогнул палец и придвинул к себе папку полковника, пробежал глазами листок бумаги.

«Вот манера, – подумал Сидоров, – вот выдержка у старого служаки. Не знал бы я, что без очков он ни хрена не увидел, подумал бы, что в самом деле прочитал!»

– Такого не бывает, – уверенно произнес генерал, но его лицо при этом дрогнуло.

– Я тоже так думал, – вставил полковник.

– Он не из ГРУ, – Елфимов отложил лист и прихлопнул его ладонью, – их бы человек один с охотничьим карабином не полез в теплотрассу, и наш бы человек тоже. А выше только…

Полковник Сидоров не возражал, ему было важно уловить настроение шефа.

– Это непорядок, что от ФСБ существуют секреты, но… – Зависла пауза.

Выход из нее существовал двоякий, могло прозвучать: «… но ты, Сидоров, обязан был узнать», – однако генерал по-другому окончил мысль.

– …но можно «нарваться». Если Бондарева решили засекретить, то сделали это на самом верху, – Елфимов закатил глаза в потолок, – не зря его президентская охрана прикрыла, «омеговцы» суются туда, куда соваться нельзя. Занимаются самодеятельностью.

– На их месте я бы сидел тише воды, ниже травы, – сказал Сидоров.

– Так это ты. Ты человек вменяемый. Дошел до стены и остановился. Лоб расшибать не станешь, придумаешь, как обойти. Ладно, рано или поздно мы узнаем, кто таков Клим Бондарев и кто за ним стоит. А сейчас поставлена другая задача. Группа «Омега» должна быть ликвидирована.

– Как именно – «ликвидирована»? – осторожно уточнил полковник.

В этих стенах слово «ликвидация» всегда звучало неоднозначно.

– Как, как… – проворчал генерал, – устное распоряжение президента.

– Устное? – рискнул полковник.

– По бумагам диверсионной группы никогда не существовало и не существует. Какие уж тут письменные приказы и распоряжения.

– Но она уже засветилась.

– И засветилась ярко, – с горечью произнес генерал, – я делал, что мог, пытался их поддержать, выгородить… Чертовы террористы, не могли спокойно Новый год в своих горах встречать. Ну, подорвали бы фугас в честь праздника, пусть бы даже отделение милиции в Грозном захватили…

Полковник мысленно перекрестился, что решение о посылке группы полковника Голубева на освобождение телестудии принималось без него, никто даже совета не спросил. До сегодняшнего дня он был чист, но вот теперь и его «замарали».

– Проблема, – Сидоров в задумчивости водил пальцем по сухим губам, – есть люди, есть оборудование, базы, тайники…

Генерал не почувствовал, что новое задание «захватило» Сидорова. Он поднялся из-за стола и наклонился к полковнику.

– Это очень серьезно. Если не справимся чисто, в кресле мне не усидеть, – говорю искренне, – это мой и твой шанс.

– Я понял, – кивнул Сидоров.

– А чтобы тебе понятней было, сделаем вот так, – генерал закрыл дверь кабинета на ключ и сел не на хозяйское место, а в кресло напротив полковника, – пока не придумаем, ни ты, ни я из кабинета не выйдем. Хоть бы и Новый год в нем встретить пришлось. Придумаем, по рюмке хорошего коньяка я тебе обещаю, в сейфе стоит.

– «Омега» только на словах существует, – не очень уверенно проговорил Сидоров, – по бумагам они просто взвод усиления при батальоне спецназа.

– Именно так, по штатной структуре. Взвод с отдельным обеспечением, находящийся в моем прямом подчинении.

– А если их просто влить в спецназ?

Генерал почесал затылок, даже захрустели коротко подстриженные седоватые волоски.

– Они никогда не согласятся перестать быть суперэлитой. Мужикам уже под сорок, а у них ни семей, ни двора, ни кола. Вся их жизнь в работе. Они уже отравлены этим, намертво. Их научили других людей в расчет не брать. Для них убить проще, чем сигарету прикурить. Для них не существует авторитетов. Их готовили чужих президентов, министров убивать. Да ты только представь, стоит им только намекнуть, что их «Омегу» расформировывают, они вмиг взбунтуются. И обычные террористы нам детьми покажутся по сравнению с ними. Это то же самое, что джинна из бутылки выпустить. Их учили воевать на чужой земле и больше ничему другому. Они верят в себя и больше ни во что.

Сидоров кусал губы, прислушиваясь к мерному тиканью часов в просторном кабинете генерала.

– Вот ты сам почему в ФСБ служишь? – внезапно спросил Елфимов.

– Сложный вопрос. Неоднозначный, – осторожно ответил Сидоров.

– Ни хрена он не сложный. Тебе и мне приятно свою избранность чувствовать. Раз уж мы с тобой откровенно говорим. ФСБ над людьми стоит. Нам больше позволено, чем простым смертным. Это и отравляет, и кружит голову. Но мы-то других еще людьми считаем, пусть низшего сорта, но людьми. А они себя сверхлюдьми ощутили. Остальные для них пыль и грязь, недостойная внимания. Они, при желании, могут раствориться, как утренний туман. В подполье уйти. Мы и половины их секретных закладок и баз не знаем.

Сидоров нервно теребил край кожаной папки, ногти его то скребли по ней, то впивались в мягкий сафьян.

– Можно глянуть план ближайших тренировок и учений спецназа? Боюсь ошибиться.

Генерал обошел стол, включил компьютер. Довольно долго щелкал по клавиатуре, делал это неумело, одним пальцем, наконец позвал Сидорова.

– Смотри.

Впервые полковник сидел за столом своего начальника. Мир отсюда казался ему совсем другим, даже светлее за окном стало.

«Как ракурс меняет взгляд», – подумал полковник Сидоров.

– Вот, – он ткнул пальцем в светящийся монитор, оставив на нем пятнышко, – учения нашего спецназа под Плесецком. Отработка ситуации освобождения атомной станции, захваченной террористами. На начальном этапе я сам и готовил учения, там я планировал испытать в деле партию новых легких пневмовездеходов. Если план учений подкорректировать…

На губах генерала появилась снисходительная улыбка:

– Ты хочешь в качестве террористов задействовать «Омегу»? И думаешь, что наш спецназ с ними справится?

– Нет, – заулыбался и Сидоров, – пусть они сами захватывают атомную станцию. Это значит, что мы сможем прослушивать их частоты, будем в курсе их плана действий. Охране станции мы сможем сами немного «помочь». Пусть «омеговцы» думают, что мы всецело на их стороне. Нужно срочно изменить план учений. И вы им объявите, что сделали невозможное, возобновили программу «Омеги». Сделали на них очередную ставку, как на профессионалов высочайшего класса. Верите в них, что они справятся. А вот когда они завалят, в общем-то, рядовое задание с отработкой захвата атомной станции…

– Можно будет с горечью сообщить им, что сами они и виноваты, не оправдали доверия, потеряли профессионализм, – подхватил генерал Елфимов, – и в результате я не могу для них больше ничего сделать. Их группа прекращает существование, – сказал и задумался, представив себе эту картину.

– Ну как? – встал из-за хозяйского стола полковник Сидоров, почувствовав, что момент, когда они с генералом были на равных, подходит к концу.

– Получается вполне гладко, мы сломаем их веру в себя. Но… – как не любил этого противного слова «но» генерал, а приходилось все время к нему возвращаться. Не мог не возвращаться, стоило предусмотреть все запасные и аварийные варианты, – у них может и «крыша поехать».

– Сотня километров от Плесецка – это не Москва. Даже если взбунтуются, мы успеем их остудить.

– Главное, не допустить утечки информации, – генерал был предельно осторожен в выборе формулировок, не мог же он открытым текстом сказать, что в случае неудачи их плана группу следует ликвидировать физически.

– Запасной вариант можно сделать основным, – вкрадчиво говорил полковник Сидоров, – задействуем нашего подрывника. «Омеговцы» вполне могут допустить неточность при подготовке, и учебный заряд окажется настоящим…

Генерал замахал руками:

– Я такого не слышал. Ты мне ничего не говорил, – лицо его при этом сияло, наконец-то он поверил в то, что избавиться от «Омеги» без лишних осложнений – реально.

– Отправка на учения назначена на послезавтра, – задумался полковник Сидоров, – в ваших силах сделать замену спецназа на «Омегу» и подкорректировать план. Вездеходы уже доставлены под Плесецк.

– Они не заподозрят? В такой-то спешке. Мне иногда кажется, что их командир Голубев умеет и через стены видеть.

– Поверят. Надо сказать, что срочно вывозим их из Москвы, чтобы были подальше от журналистов.

– Похоже на правду, – согласился генерал, – я бы поверил. Решено, – громко хлопнул по крышке письменного стола генерал Елфимов, – как там классик писал, «я тебя породил, я тебя и…» – он подмигнул Сидорову и приложил палец к губам.

Генерал занял законное место, но остался «неравнодушен» к своему помощнику. Тот сделал для него больше, чем требовалось по службе.

– Сегодня же подготовишь бумаги, я подпишу.

Елфимов открыл сейф и выставил на стол небольшой поднос с початой бутылкой армянского коньяка, двумя перевернутыми на салфетку рюмками и успевшим подсохнуть тонко порезанным лимоном. Затем махнул рукой, словно решил навсегда расстаться с прошлым.

– К черту початую бутылку, за хорошее дело не грех и новую в ход пустить.

Генерал запустил руку в недра огромного, человека можно спрятать, старого сейфа и вытащил бутылку. Орудуя перочинным ножиком, срезал пластик и двумя пальцами бережно вытащил пробку.

– Читай, сколько лет выдержки написано, – приказал он.

– Десять лет, – торжественно прочитал полковник Сидоров.

– Десять… – рассмеялся генерал, – и здесь врут. Ты всю жизнь в спецслужбах работаешь, а так и не отучился верить печатному слову.

– Меньше? Семь? Пять? – заглядывая в глаза генералу, спрашивал Сидоров.

– А двадцать пять не хочешь? – Елфимов осторожно разлил коньяк в пятидесятиграммовые рюмки. – Понюхай, оцени.

Коньяк в самом деле благоухал. Сидоров даже глаза прикрыл от удовольствия. И вместо заснеженных, почти безлюдных просторов под Плесецком, о которых только что вспоминал, увидел перед внутренним взором залитый солнцем горный армянский пейзаж.

– Впечатляет. Что, в самом деле, двадцать пять лет выдержки?

– Меня армянским коллегам обманывать смысла не было. Отгадай, зачем старый коньяк выдавать за более молодой?

Сидоров наморщил лоб, потер виски. В голову ему ничего толкового не приходило.

– Не могу понять, – наконец признался он.

– Зря тебя в ФСБ держат. Чекист все знать должен. А если не знать, то нюхом чуять. Ты понюхал и понял только то, что на поверхности лежит – коньяк хороший, но этого мало. Выдам «военную» тайну. На выставку коньяк из этой партии во Францию возили, золотую медаль взял среди десятилетних коньяков. Если бы его среди двадцатипятилетних выставили, он бы и в десятку лучших не вошел. Так-то. Повсюду народ дурят – и русский, и армянский, и французский.

Генерал поднял рюмку. Сидоров хотел было чокнуться, это у него само собой получилось, расслабился после мозгового штурма, забыл, что не ровня полковник генералу, что тот первым знак подает. Елфимов прижал рюмку к груди.

– Не спеши. Чокнуться мы с тобой успеем, – прочувствованно сказал он, – надо помянуть тех, кто на студии погиб. Они Новый год уже никогда не встретят. Навечно в прошлом останутся.

Генерал поднес рюмку к губам. Пил ее долго, мелкими глоточками, каждый раз причмокивал от удовольствия. Сидоров следил, чтобы не выпить первым, тоже растягивал спиртное. Наконец обе рюмки оказались на подносе.

– Самим в Плесецк лететь придется, – вздохнул генерал, – без нас никто не справится.

– Зато все наверняка пройдет.

– Я себе еще одну налью, – Елфимов плеснул полрюмки себе и чокнулся с пустой рюмкой Сидорова, – за успех, – и добавил в порыве откровения: – Директор после совещания у президента сказал мне – за последствия отвечаешь лично. Никаких накладок. Он будет готов к любому ЧП, но с одним условием: на группе окончательно поставим крест, хоть на их могилах ставить можно, нам все спишут, – подвел черту генерал.

* * *

Современная цивилизация хороша тем, что расстояния для нее практически перестали существовать. Нет, конечно, можно взять географическую карту, вооружиться измерителем и измерить, сколько километров от Москвы, скажем, до Плесецка. Но пусть этим занимаются штурманы, геодезисты, картографы, те, чей хлеб – карты и транспорт. Всех же других людей интересует другое – как быстро можно добраться из пункта «А» в пункт «Б». Вот и получается, что иногда для простого работяги подмосковная дача, до которой с пересадками да с ходьбой по лесу четыре часа дороги, оказывается менее доступной, чем любая столица Западной Европы для чиновника с дипломатическим паспортом.

Так что правильно делали в Средневековье, когда дорогу измеряли не в верстах, а в днях пути. Расстояния сокращаются для тех, кто имеет большие деньги или доступ к государственному транспорту.

Генерал Елфимов, который пообедал в Москве, твердо знал, что ужинать ему придется под Плесецком, даже проголодаться толком не успеет. Он мог улететь с утра транспортным самолетом вместе с бойцами «Омеги» и своим помощником полковником Сидоровым, но… генерал любил комфорт. Зачем трястись в холодном, грохочущем транспортнике, когда на Плесецкий военный космодром после обеда уходит «ТУ-154» со сменой инженеров по обслуживанию ракет? Да и лишний раз смотреть в глаза командиру «Омеги» полковнику Голубеву ему не хотелось. Хватило недавнего разговора перед самым отлетом. Вспомнились глаза полковника. Давно уже Елфимов его таким не видел – счастливым и окрыленным.

«Поверил, что для его группы настает новый день, открывается второе дыхание, ничего не заподозрил», – думал генерал, сидя у иллюминатора и поглядывая на распростертые далеко внизу облака.

Инженерная смена толком не знала, кого посадили к ним в самолет. Генерал летел в штатском. Камуфляж с генеральскими погонами лежал в стильном кожаном чемодане. Инженеры резались в карты, расположившись на креслах в двух рядах за генеральской спиной.

Елфимова подмывало присоединиться, так азартно вели себя игроки, перемежая коны с выпивкой, но генерал соблюдал дистанцию, отделявшую его от простых смертных технарей. Он выбирал момент, когда соседи были поглощены игрой, и незаметно отпивал из плоской бутылки, в которую перелил недопитый в лубянском кабинете коньяк. От нескольких выпитых глотков тут же становилось спокойно и уютно, под мерный гул двигателей клонило в сон.

Однако Елфимов не успевал уснуть, легкое опьянение проходило быстро, и он вновь прикладывался к бутылке. Летать ему приходилось часто, и спиртное было для него чем-то вроде ускорителя времени. Будто бы и при деле – распределяешь, сколько выпить, сколько оставить на потом, голова занята безобидными размышлениями, а время бежит, самолет несет тебя к цели.

Елфимов чувствовал себя ущербным оттого, что не мог еще себе позволить летать на отдельном самолете. Вертолет заказать мог в любое время дня и ночи, а для самолета «цветом не вышел».

Когда солнце клонилось к западу, то даже картежники бросили игру. Салон самолета наполнился призрачно-оранжевым светом, и этот цвет густел по мере того, как диск солнца опускался в густые облака. Наконец искусственное освещение стало ярче умирающего, гаснущего солнечного света, и тут же волшебство исчезло. Вновь зазвучали голоса технарей, зашлепали по откидному столику карты. Генерал глотнул коньяка и глянул на бутылку, на дне плескалось совсем чуть-чуть золотой жидкости. Елфимов поколебался, а затем допил и тут же спрятал плоскую трехсотграммовую бутылку в карман пальто, лежавшего рядом с ним на сиденье, и блаженно прикрыл глаза.

«Все. Пара дней. Немного нервов, немного переживаний и… домой, в Москву, встречать Новый год с поднятым бокалом и чистой совестью. Всем не угодишь, всех не облагодетельствуешь. Идти напролом глупо, подсунули же мне эту группу. Но что сделаешь, не мог отказаться. «Омега» обречена. Прошло их время. Да, готовили мы в Союзе диверсантов, террористов, и неплохих. Для себя, для дружественных режимов. Хорошо готовили. До сих пор мир трясет. Те же палестинцы… А чеченцы? Что они – в какой-нибудь Иордании курсы подготовки проходили? Как бы не так! Нашей, родной выделки, Советская армия воевать их учила».

Генерал неприметно для себя заснул, а когда открыл глаза, самолет уже заходил на посадку. Не успели еще остановиться двигатели, как сам командир корабля вышел в салон и, наклонившись к Елфимову, проговорил:

– Вас уже ждут, товарищ генерал.

– До свидания, – небрежно бросил Елфимов собиравшим карты технарям и важно вышел за занавески, на ходу надевая пальто и нахлобучивая меховую ушанку.

Холод обрушился на него. Стоило ступить на трап, как тут же жесткий, как песок, снег ударил в лицо. Ветер, казалось, пронизывал насквозь и даже завывал между ребер.

«Перчатки… Куда засунул перчатки? – спохватился генерал. – Черт, в чемодан засунул!»

Он чуть не растянулся на обледеневших ступеньках трапа, раскачивающегося на ветру. Схватился за стальные перила, и тут же рука примерзла к ним, еле оторвал. Он в мыслях проклял майора, решившего докладывать ему на улице.

– Товарищ генерал…

– Достаточно, здравия желаю, – генерал, обернув ручку полой пальто, рванул на себя дверцу «УАЗа» и торопливо забрался на сиденье, – да скорее же садись, майор, машину выстудишь.

– К вертолету, – майор показывал куда-то в кромешную тьму, прорезанную лучами прожекторов. – Как долетели?

– Отлично. Однако и погодка у вас здесь. В Москве тоже снегу намело.

Майор не совсем понял, о чем это говорит генерал, на его взгляд, погода стояла вполне сносная, да и холодно не было.

– В ближайшее время метель обещают.

«А это тогда что такое? Если не метель», – с недоумением подумал генерал.

Вертолет возник перед машиной, буквально вырос из темноты. Снег обтекал корпус, срывался и, закрученный ветром, уносился вдаль. За стеклами освещенной кабины читались силуэты пилотов, невысокий трап упирался в задраенный бортовой люк.

– Я сейчас, – понял ход мысли генерала майор и выскочил из машины, моментально закрыв за собой дверцу.

Утепленный шерстяными одеялами тент хлопал над головой Елфимова, с него сыпался мелкой пылью иней. Майор тем временем взбежал на трап и принялся колотить в закрытый люк. Никто из пилотов и головы не повернул, меланхолично продолжали щелкать тумблерами над головами и вглядываться в приборы.

«Ну и встреча. Что, им не сказали, что самолет уже сел?»

Наконец один из пилотов стянул с головы наушники и исчез в салоне. Майор, заслышав щелканье запоров, тут же махнул рукой. Генерал не спешил выбираться из машины, он дождался, когда люк откроется, и только тогда ступил на снег. Его нога тут же провалилась в рыхлое рассыпчатое крошево. У трапа снега уже намело по колено.

– Счастливо долететь, товарищ генерал, – козырнул майор и лихо сбежал с трапа.

В вертолете было вполне сносно. Генерал присел на обтянутое брезентом сиденье и принялся искать перчатки. От идеи переодеться в форму прямо сейчас он отказался. Даже ушанку и ту оставил в покое.

– Взлет уже разрешен… ваш помощник полковник Сидоров просил извинить, что не прилетел встретить, – сообщил пилот – долговязый капитан в кожаной, подбитой мехом куртке.

Елфимов кивнул и махнул рукой, мол, к черту Сидорова, скорее поднимайтесь в воздух, быстрее доберемся до настоящего тепла. Он еще хотел спросить, сколько времени понадобится, чтобы долететь до базы спецназа, но его вопрос потонул в гуле разгоняемых винтов. Пилот через плечо показал генералу поднятый вверх большой палец. То ли намекал, что долетят без приключений, то ли показывал, что пошли на взлет. Вертолет дернулся, тут же качнулся, а затем, чуть опустив нос, пошел вверх и одновременно вперед.

Остатки обеда и коньячные пары подошли к горлу, генерал ухватился за первое, что попалось под руку, – расстегнутый брезентовый ремень, и задержал дыхание. Машину болтало, пока она набирала высоту, а потом стало полегче. Тряска улеглась, правда, от грохота то и дело закладывало уши. Приходилось глотать слюну, в голове тогда что-то щелкало, и слух ненадолго возвращался.

Елфимов отошел настолько, что даже рискнул переодеться. Он, не вставая с сиденья, сбросил пальто, освободился от ботинок, брезгливо глянул на промокшие носки и стянул с себя черные брюки, оставшись в теплом свитере и серых кальсонах.

Перед посадкой пилот, обернувшись в салон, даже не сразу понял, куда подевался одетый в штатское важный пассажир. У иллюминатора восседал самый настоящий генерал в новеньких камуфляжных штанах, заправленных в высокие шнурованные ботинки, и в наглухо застегнутом бушлате. На голове красовалась каракулевая ушанка.

Елфимов сидел, так гордо выпрямив спину, не прислоняясь к сиденью, что казался родным братом двуглавого российского орла на кокарде. Глядя на него, хотелось тут же вытянуться в струнку, приложить ладонь к головному убору и вслушиваться, вслушиваться, чтобы различить в посторонних звуках торжественное гудение фанфар. Упакованный и стянутый ремнями чемодан генерал сжимал между ног, словно боялся, что тот, холеный, гладкий, внезапно оживет и удерет от него.

Промелькнули под машиной огни, пронеслись освещенные окна двухэтажного здания, занесенные снегом крыши, качнулись вышка часового, густо дымившая труба котельной. Вертолет пронесся над тренировочной базой спецназа ФСБ и завис над посадочной площадкой. Пилот посадил вертолет мастерски, точно на расчищенный пятачок, не помешали ему ни ветер, ни снег.

Снежинки, поднятые винтами, густо закружились за иллюминаторами, заслонили стекло, будто машина погрузилась в молоко. Гудение двигателя перешло в затихающий свист.

– Прилетели.

– Спасибо, капитан, за хороший полет, – генерал никогда не скупился на похвалу, если знал, что в ближайшее время сохранность его драгоценного тела вновь будет зависеть от профессионализма водителя или летчика.

– Старались, товарищ генерал, – капитан распахнул бортовой люк, но не стал помогать Елфимову с чемоданом.

Зато полковник Сидоров тут же перехватил ношу и, для приличия поинтересовавшись, как прошел двойной перелет, пригибаясь от ветра, повел Елфимова к стоящему неподалеку гусеничному вездеходу с утепленным алюминиевым кунгом. Небольшие окна в кунге излучали яркий слепящий свет. Глядя на него, генералу стало тепло и спокойно. На ветру он попытался открыть рот, но тут же снег ударил, уколол его в язык, и Елфимов, втянув голову в плечи, спрятал подбородок в цигейковом воротнике.

Солдаты-срочники, до этого беспрерывно расчищавшие посадочную площадку и подход к вездеходу, стояли, выстроившись в шеренгу с фанерными лопатами, заброшенными на плечо, и с затаенной ненавистью пожирали глазами московского генерала. Из-за его внезапного решения прилететь на базу им пришлось вкалывать всю ночь и весь день, приводя в порядок те места, куда ему могло вздуматься заглянуть.

В кунге вездехода было тепло и уютно, за приоткрытой дверью виднелся даже теплый туалет. На этой базе спецназа ФСБ Елфимов был впервые, до него высокое начальство не баловало здешние места частыми посещениями. Не будь поблизости военного космодрома, никто бы и не стал здесь размещать тренировочную базу.

– Где командир «Омеги» полковник Голубев? – тут же спросил генерал.

– Он вас ждет на базе спецназа.

– Как настроение в группе?

– Я бы сказал, боевое, – немного мрачно заметил полковник.

Вездеход плавно тронулся с места и, трамбуя гусеницами глубокий снег, двинулся к базе.

– Баня протоплена. Стол накрыт, – негромко сообщил Сидоров, – командир – нормальный мужик, с понятием. Знает, что с дороги надо. Вот только девочек здесь взять негде. Ни одного гражданского. Если бы день в запасе был… Но можно устроить.

– Какие девочки… Ты что? – насупил брови генерал, – я здесь долго задерживаться не собираюсь. Знаю я гарнизонных шлюх. И думать об этом забудь. А перекусить, согреться и выпить сто граммов с дороги не откажусь. Но только потом. Покажешь мне твои хваленые новые пневмовездеходы.

– Их днем «омеговцы» опробовали. Хвалили. Я с Голубевым до реки и назад смотался по бездорожью. По метровому снегу машина летит, как такси по асфальту.

Елфимов покачал головой, мол, что теперь для него значит похвала «омеговцев», они уже «живые трупы», и надо приучать себя забывать об их существовании.

– Я к тому, что машины отличные. Не зря мы пробную партию в Беларуси закупили.

– Еще бы ты их не хвалил. Ты же в Минск ездил, договаривался об их закупке. Небось неслабый «откат» себе в карман положил?

– Как можно? – даже обиделся полковник Сидоров. – Я за всю жизнь и копейки казенных денег не присвоил – в нашей системе воровать невозможно. Полный контроль.

Елфимов ухмыльнулся, вспомнив, как настойчиво Сидоров предлагал закупить для управления именно эти пневмовездеходы.

«Может, они и есть новое слово в автомобилестроении – транспорт будущего, – подумал генерал, – но если бы тебя, полковник, поставщики материально не заинтересовали, то не стал бы ты землю рыть, удила грызть. Да и сказал ты: «казенных денег не присвоил», именно что «казенных», а взял то, что тебе на заводе предложили. Выучка у тебя чекистская, отвечаешь так, что хоть прямо сейчас к детектору лжи подключай и спрашивай все, что угодно. Ответишь так, что белое черным назовешь, а стрелка покажет, что ты говоришь чистейшую правду. Ладно, можешь красть понемногу, лишь бы дело делал. Все мы не безгрешны. Вот разберемся с «Омегой», возьмусь и за тебя».

За небольшими окошками кунга проплывали строения базы. Вездеход подвез генерала не к штабу, куда бы ему следовало попасть в первую очередь, а к небольшому гостевому домику, сработанному руками солдат-умельцев. Командир части поджидал высокого гостя на крыльце, даже погреться не заходил с того самого времени, как сел вертолет.

Комплекс для гостей пришелся генералу по душе с первого взгляда. Добротная бревенчатая изба на высоком фундаменте, сложенном из дикого камня. Невысокий частокол из заостренных бревен окружал строение. Из трубы, увенчанной резной жестяной флюгаркой, валил белый веселый дым. Все подходы к дому были расчищены от снега и даже подметены. Генерал рассеянно выслушал доклад командира части, разглядывая в это время местные красоты, и потом проговорил:

– Хорошо, ведите в дом.

Полковник Сидоров никому не позволил нести генеральский чемодан, сам втащил его в дом и дольше всех обметал снег веником с ботинок.

– У нас зимой валенки лучше носить, – посоветовал командир, невысокий плотный подполковник с казацкой фамилией Квак, – в шкафу, если пожелаете, две пары, на смену, когда одни промокнут.

– Посмотрим. Давненько я валенок не носил.

И генералу вспомнилось, как он в детстве бегал в валенках из деревни в поселковую школу, как катался на них по льду небольшого озера, а потом спал на горячей печке и черные валенки стояли у его головы – сохли.

Елфимову показали спальню с огромным пылающим камином, посреди которой высилась большая, как аэродром, двуспальная кровать. Стояла она на выточенных из цельного массива ножках, может, даже чуть толще слоновьих. Поглядывая на кровать, подполковник, как показалось Елфимову, чуть заметно подмигивал.

– Что вы себе позволяете? – возмутился генерал.

Подполковник Квак тут же втянул живот и выпрямил спину.

– Это у меня тик такой, товарищ генерал, не вы первый замечаете. Застудил глаз на учениях, закупорка слезного протока.

– Извините, не знал. Хорошо, что вовремя объяснили.

– Во всем чувствуйте себя как дома. Рабочий кабинет рядом, – распахнул подполковник массивную дверь, за которой поблескивал самодельный письменный стол, и вновь подмигнул. – На кухне холодильник. За вами закреплен повар.

– С этим мы разберемся, – генерал присел на край кровати, садился осторожно, потому как высокая пуховая перина проваливалась под ним и нельзя было понять, когда же наконец почувствуется твердая опора.

И немудрено, двое солдат взбивали ее перед приездом Елфимова так, что она втрое увеличилась в объеме. Подполковник почувствовал, что утомляет генерала.

– Вы отдыхайте… – и опять подмигнул.

– Я в курсе всего, – веско сказал полковник Сидоров, – на базе освоился, если что понадобится…

– Можете идти, – генерал посмотрел на Квака.

Когда командир части вышел, Елфимов позволил проявиться на лице усталости.

– Утомляют, – проворчал он, – усердный дурак хуже врага. Где Голубев? Почему не приехал встретить?

– Они в спортзале, их там разместили. Рядом и для вас кабинет выделен со связью. Я предлагал поехать со мной. Отказался. Голубев сказал, что не хочет зря терять драгоценные часы.

В другое время Елфимов остался бы доволен службистским рвением полковника Голубева, но теперь его раздражало решительно все, что касалось группы «Омега».

– Готовятся?

– Как перед последним боем, – ухмыльнулся Сидоров.

– Век бы их не видеть, – скривился генерал, ему не хотелось уже ни выпивки, ни работы, упасть бы в мягкую постель и забыться сном, но он пересилил себя.

«Отдохнуть успею. Надо дать понять Голубеву, что я переживаю за судьбу его группы. За жизнь поговорить. Сто граммов выпить».

– Вездеходы тут, на базе?

Все, что касалось пневмовездеходов, Сидоров принимал близко к сердцу, словно те были его родными детьми.

– В ангаре. Их после сегодняшних испытаний в порядок приводили.

Елфимов не стал уточнять, что значит «приводили в порядок», на военном жаргоне это могло означать и то, что рисовали белой нитрокраской каемки на колесах и оконтуривали кузов.

– Хотел бы на них посмотреть.

– Прямо сейчас?

– Если я еще четверть часа посижу, то потом уже не встану.

– Оживете, товарищ генерал, банька здесь чудесная, хоть и по старинке устроенная. Но база совершенствуется, с новым оборудованием я и фирменную сауну подогнал. Не видели в грузовом отсеке вертолета?

– Не видел. И Голубева пригласи. Пусть свое мнение о вездеходах скажет.

Полковник поднял трубку телефона, стоявшего на тумбочке у кровати, и, сверяясь со списком, набрал номер. Пожал плечами:

– Не отвечает Голубев.

– А где же они? – встревожился Елфимов.

– Сейчас позвоню дежурному.

Елфимов поднял руку, останавливая Сидорова.

– Они не обязаны наших людей искать. Голубев сам должен ко мне подойти. Пошли. Принеси валенки.

Согревшись в доме у живого огня, генерал подобрел. Он даже не стал пользоваться гусеничным вездеходом, дежурившим перед его временной резиденцией так же исправно, как и «Волга» у подъезда российского начальника.

– Тут неподалеку, – полковник Сидоров указал на сборное здание в конце проезда.

Дорогу окаймляли двухметровые отвесные стены из спрессованного чистейшего снега. Мороз хватал за щеки, щипал нос. К ангару пришлось идти уже не рядом, а вслед друг другу, по узкой протоптанной тропинке. Так было ближе, а специально расчищенный по указанию Сидорова объездной путь остался в стороне.

Тропинка ушла в сторону, и последние метры пришлось пробираться по глубокому снегу. За воротами ангара уже слышались неразборчивые голоса.

– Стой, – негромко послышалось за спиной.

Генерал вздрогнул и чуть не вскрикнул, обернувшись, когда внезапно из ниоткуда, как показалось ему, возникла тень в белом маскхалате с коротким десантным автоматом. Несколько секунд он, обмирая, смотрел в бесстрастные серые глаза под кустистыми, поросшими инеем бровями.

Обычно человек видит немного, только тот пятачок, куда нацелен его глаз, но страх мобилизует возможности, генерал отчетливо видел сейчас и лицо со шрамом, и палец на спусковом крючке, и предохранитель, переведенный на стрельбу очередями. Язык прирос у него к небу. Елфимов с усилием сглотнул набежавшую слюну.

– Ты… вы… это… Да я… я генерал Елфимов.

Глаза стоявшего перед ним человека оставались неподвижными, и чувств в них было не больше, чем у мертвеца.

– Проходите.

Автомат опустился, человек в маскхалате отступил в сторону. Только сейчас генерал разглядел выемку в снегу, из которой тот поднялся. Он перевел дыхание, глянул на плотно прикрытую дверь в огромных во всю стену воротах, а когда обернулся, то бойца с автоматом уже нигде не было видно. Словно сквозь землю провалился. Спецназовец исчез так же незаметно, как и появился, будто привидение, не оставив на ровном снежном поле и следа.

Елфимову даже захотелось незаметно перекреститься, но вместо этого он подтолкнул полковника Сидорова в спину, чтобы скорей открывал дверь.

В ангаре было намного теплее, чем на улице, к тому же тут не валил снег и не дул пронизывающий ветер. Новенькие пневмовездеходы стояли в ряд. Людей было немного: двое бойцов у машины да командир. Никто из спецназовцев «Омеги» даже головы не повернул, чтобы посмотреть на вошедших. Елфимов не стал проверять, построит ли полковник Голубев двух своих бойцов по команде, он зычно прокричал в гулком ангаре:

– Продолжайте работать, – и сам направился к командиру.

Голубев стоял у одной из машин. Черная трикотажная водолазка рельефно проявляла мощные мышцы. Полковник пожал протянутую руку Елфимова и, как показалось генералу, ухмыльнулся. Он проследил взгляд командира «Омеги» – возле валенок растекалась небольшая лужица талого снега.

– Как настроение? – генерал гордо вскинул голову.

– Готовимся, – полковник Голубев широким жестом обвел ангар.

– Где твои остальные люди? Одного мы уже видели при входе.

– В спортзале.

У ближайшей машины слаженно работали двое спецназовцев, один заклеивал окна мокрой бумагой, вырезанной по форме стекол, а другой красил кузов из краскопульта. Стандартная, грязно-болотная краска исчезала под слоем матово-белой. В воздухе пахло нитрорастворителем.

– Зачем красите?

– Цвет не по сезону, на снегу их за километр видно, – пояснил Голубев.

– Это же тренировка.

– Максимально приближенная к реальным условиям, – напомнил полковник, – условности не для моих ребят.

– Даже термин «условный противник» вас не устраивает?

– Если настроен победить, то противник условным не бывает.

– Зачем же самим красить? – искренне изумился генерал. – Сказали бы командиру части, он бы срочников пригнал.

– Что своими руками сделаешь, в том на все сто процентов уверен.

– Ну что ж, похвально, – генерал обернулся, верный Сидоров стоял у него за спиной, – так это и есть твои чудо-вездеходы? Первый раз их живьем вижу.

– Они самые. Красавцы, – полковник Сидоров провел рукой по еще не перекрашенному кузову.

– Хлипкие они с виду.

Сидоров даже немного обиделся.

– Надежнее не бывает. Вот и полковник подтвердит, что не зря мы их приобрели.

– Неплохие машины, – сдержанно отозвался Голубев. Он стоял, скрестив на груди руки, и внимательно следил за тем, как идет покраска.

Елфимов почувствовал, как влага от растаявшего снега проникла сквозь валенки, пошевелил озябшими пальцами ног и обошел кругом одну из машин. С виду пневмовездеход был немного странным, непривычным для армейской техники. Слишком легким. Никакой брони, никакого вооружения. Кузов, похожий на кузов обычного микроавтобуса, только угловатый, поддерживали шесть огромных – двухметровых – колес. Елфимов похлопал ладонью по одному из них. Колесо было гладким, напоминало плохо накачанную камеру от заднего колеса трактора «Беларусь».

– Мы в детстве на таких шинах в деревне по озеру плавали, – на генерала накатило очередное воспоминание, – только накачивали их получше. Тракторная?

Сидоров тут же вступился за дорогую технику.

– Для гражданских вездеходы делают с резиновыми камерами, а у нас особый материал, – он запнулся, забыв мудреное слово, слышанное им от инженеров на заводе-производителе, – ну… из него еще президентам пуленепробиваемые костюмы шьют. С виду тонкий, а не прострелишь, даже из автомата.

Генерал зацокал языком.

– Проверяли?

– Гарантия завода, – гордо заявил Сидоров.

– Слышал я про такой материал.

– Химики придумали. Синтетическая паутина. С природы скопировали.

– Все равно хлипкие. – Елфимов, упершись рукой в кузов, легко раскачал вездеход на пружинных рессорах.

– Подвеска у него такая, чтобы на ухабах не трясло. Колеса ходуном ходят, а в салоне можно газету читать.

«Точно ему взятку на заводе сунули», – решил генерал и распахнул дверцу.

Как всякий человек в погонах, он словам не верил. Пока руками не потрогает, не успокоится. Салон пневмовездехода выглядел абсолютно так же, как и салон любого микроавтобуса: баранка, рычаг передач, пластиковая приборная панель, обтянутые кожзаменителем девять сидений, даже ключи торчали из замка зажигания. Недоверчивый генерал нажал сигнал посередине руля. Клаксон безмолвствовал.

– Чего не работает?

– Зажигание не включено, – подсказал Сидоров.

Грузный генерал забрался в салон. На его взгляд, сиденье было слишком мягким и удобным – как для гражданской техники, а под рукой в стенке уместилась и встроенная пепельница с прикуривателем.

«Российский солдат к комфорту не приучен. Или сиденья изрежет – кожу на дембельский альбом сдерет, или служить станет спустя рукава».

– Не сомневайтесь, товарищ генерал, – заливался соловьем Сидоров, – давление в колесах небольшое. Одна и три десятых атмосферы, это для того, чтобы машина по рыхлому снегу бежала и не проваливалась. Она и по болоту идет, там, где человек не проберется. Даже плавать может.

– Плавать? – не сразу поверил генерал. – Сколько времени требуется, чтобы переоборудовать?

– Нисколько, – расцвел Сидоров, поняв, что Елфимов заинтересовался, – сразу с берега в воду заезжает. Колеса большие, машину на плаву держат и сами гребут. Она по воде не плывет, а едет. Подкатила к берегу и дальше поехала. Ни останавливаться, ни даже тормозить не надо. Форсирует водные преграды с ходу. Очень выгодно, когда берега заболочены.

– Это точно?

– Сам видел. Есть и демонстрационный фильм.

– Фильм не надо, знаю я, как эти фильмы снимаются. Докладывай.

– Удельное давление колес на грунт такое малое, что вездеход может по человеку проехать и не раздавит его.

– Пробовали?

– Так в рекламном буклете написано.

Если бы в ангаре нашелся хоть один безропотный солдат-срочник, генерал, не задумываясь, тут же предложил бы в виде испытаний переехать его на пневмовездеходе. Но гордых «омеговцев» такое предложение могло разозлить, а переезжать полковника Сидорова при младших офицерах было бы нарушением субординации.

– Проверим как-нибудь, – пообещал генерал. – Скорость какая?

– По суше, если дорога более-менее ровная, до восьмидесяти километров в час разгоняется. Мы с Голубевым по рыхлому снегу под шестьдесят шли. Движки у них «фольксвагеновские» с воздушным охлаждением. Одиннадцать литров бензина на сто километров расходуют. И еще прицепы с собой берут.

– Неплохо. Но не продумано, – заявил генерал, – двигатель заглушишь и на морозе в этой консервной банке вмиг задубеешь.

– Печка стоит автономная – каталитическая, – похвастался Сидоров и, просунув руку в салон, щелкнул тумблером. – Триста граммов солярки в час расходует, а жарит, словно в бане сидишь.

Елфимов подобрел, пневмовездеходы ему уже нравились, Сидоров почувствовал это.

– Специально по моему заказу еще разные «навороты» поставили. Прямо не выходя из машины можно долготу и широту определять с точностью до десяти метров.

Мягко щелкнула клавиша, и на приборной панели загорелся зеленоватый экранчик.

– «GPS» – прибор посылает запрос на спутник, получает мгновенный ответ. Принцип действия, как у спутникового телефона. Ну, и рация, естественно. Таких машин еще нет на вооружении ни у одной страны мира. Рассчитана и на десантирование с парашютом.

– Так, – сказал генерал, выбираясь из машины, – даже если десятая часть от того, что ты сказал, правда, и то хорошо. А ваше мнение как практика, полковник? – обратился Елфимов к молчавшему Голубеву.

– Неплохо. Я уже испытал пневмовездеход на снегу и льду. Маневренный, проходимый. Идеальная машина для спецопераций на вражеской территории. Почти бесшумная. Ночью десантируешься с самолета за десяток километров от цели и по целине добираешься на ней в считаные минуты. Проводишь операцию и уходишь. Противник не может тебя преследовать. Пройдет и по вспаханному полю, и по снегу, и по болоту, и реку переплывет. Очень удобно для похищения политиков и военных чинов в сельской местности: на охоте, на рыбалке, для перехвата правительственных кортежей на автомобильных трассах. Так же пригодится для захвата, подрыва загородных объектов. Но есть несколько недоработок.

– Например?

– Нужен большой по площади сдвижной люк, чтобы на ходу можно было вести огонь. Бак нужно защитить от осколков и пуль. Хотя бы на водительском месте необходимо поставить не обыкновенные автомобильные стекла, а пуленепробиваемые триплексы.

– Дело говорите, полковник. Ты бы, Сидоров, записывал.

Глава 11

Генерал Елфимов был уверен, что просто случайно застал командира «Омеги» полковника Голубева в ангаре со спецтехникой. Что тот зашел туда, чтобы проверить, как идет покраска машин. На самом деле Голубев ждал встречи, специально пришел в ангар, высчитав, куда в первую очередь отправится Елфимов. Даже часовой у входа был выставлен специально для генерала, лишний раз продемонстрировать умение бойцов действовать скрытно и внезапно. Вроде бы мелочь, но иногда такие мелочи срабатывают лучше самых оптимистических отчетов. Пережитый страх до сих пор то и дело оживал в душе генерала Елфимова.

После прилета в Плесецк полковник Голубев не дал своим бойцам ни минуты отдыха. На вездеходах группа съездила к почти оконченной атомной станции, которую по ходу учений им предстояло захватить и взорвать. Наблюдали издалека, чтобы не засекла охрана строящейся станции, последние километры прошли пешком, проклиная тех, кто догадался покрасить вездеходы в летний цвет хаки. Задание было сложным, но вполне выполнимым, к тому же Голубев и майор Фомичев, бывший вторым человеком в группе, разработали основные детали операции еще в Москве, пользуясь планами станции и картами.

Вымотав бойцов, Голубев оставил их отдыхать в спортзале до самого ужина, а сам направился в ангар. После дня, проведенного на морозе, после того, как часами приходилось лежать в снегу, «омеговцы» постарались на время забыть о завтрашних учениях. К тому же после ужина предстояло еще подготовить снаряжение. Полковник всегда чередовал изматывающую подготовку с кратковременным отдыхом. Такая тактика себя оправдывала. За это время все усвоенное за подготовку успевало улечься в головах, чужие мысли и решения уже воспринимались как свои собственные. Да, сплачивалась группа именно в эти часы, когда можно было поговорить не только о службе, выпить лишнюю кружку чая или кофе.

Просторный спортзал на тренировочной базе был оборудован в стандартном ангаре «северного» исполнения – деревянные арки, на которые опирались утепленные пенопластом конструкции ограждения и вознесенный над уровнем земли помост. К зданию была пристроена небольшая котельная. В основном зал использовался для занятий боевыми искусствами. Половину его занимало мягкое борцовское покрытие, вторая половина была отведена под волейбольно-баскетбольную площадку. На том, чтобы всю группу разместили именно в спортзале, а не в казармах, настоял Голубев, хоть командир части и предлагал другие варианты.

– Нет, мои люди всегда должны быть вместе, – сказал полковник.

– Но… так же будет удобнее…

– Пока мы здесь, я решаю. Мне послать своих людей или ваши принесут?

Подполковник Квак почувствовал, что возражать не стоит. Голубев и его люди никогда ничего не просят, они сперва требуют, а потом, если им не дают, просто берут сами все, что нужно. А потому Квак распорядился принести в спортзал два десятка спальных матрасов, одеял со склада и по два комплекта белья на каждого «омеговца», а также посуду. Солдаты не задерживались, принесли и сразу же убрались. Потом, когда группа уехала к станции, подполковник собрал в штабе всех офицеров и приказал не чинить спецназовцам никаких препятствий.

– Захотят забрать весь наш запас горючего, пусть забирают. Пожелают получить все боеприпасы со склада, пусть получают. Я говорил по телефону с генералом Елфимовым, он на все даст добро. Не забывайте только бумаги на получение у них подписывать.

И теперь перед ужином бойцы «Омеги», все, кроме двоих, красивших машины, и командира, отдыхали в спортивном зале. Скатанные матрасы лежали у стены, прикрытые бельем. В трехлитровой банке булькал огромный ведерный кипятильник. Бубнил поставленный на спортивного «коня» телевизор.

Майор Фомичев выдернул кипятильник из розетки, свет в зале тут же загорелся ярче, и насыпал в банку крупного черного чая. Аромат тут же распространился по залу, перекрывая застоявшийся запах пота и отсыревшего мягкого покрытия. Фомичев размешал ложкой и, даже не поморщившись, подхватил банку голыми руками, разлил по кружкам. В «Омеге», что касалось быта, старались не делать различий между командирами и бойцами. Полковник вполне мог рубить дрова, а майор разводить костер. Субординация вступала в действие, когда начиналось настоящее дело.

Майор глотнул крепкого чая и взял в руки пульт от телевизора. На экране как раз замелькала заставка новостей. Фомичев сидел, по-турецки сложив ноги. Он прибавил звук. Даже в советские времена спецназовцы редко коллективно просматривали программу «Время», обязательную во всех военных частях. Во всяком случае, от них этого не требовали, да и политинформаций не проводили.

– Послушаем, что про нас скажут, – ухмыльнулся майор Фомичев, – или они уже успокоились с Коломенским?

Бойцы группы собрались поближе к телевизору. В коротком обзоре ни словом не упоминалось о недавней трагедии. Мелькали кадры совещания, собранного премьером, открытия нового производства. Больше всего диктор топтался вокруг темы грядущего повышения пенсий. Однако майор не зря прибавил звук. О событиях в Коломенском не забыли. Диктор в студии объявил о прямом включении с места недавней трагедии.

На экране крупным планом возникли цветы, уложенные прямо на снег, горящие свечи, прикрытые колпаками из пластиковых бутылок, и молчаливые люди, собравшиеся у входа в студию.

Фомичев бросил взгляд на своих бойцов. Все внимательно смотрели на экран неподвижными взглядами, даже к кружкам с чаем никто не прикладывался. На крыльце студии стоял корреспондент, а рядом с ним моложавый мужчина в штатском со скорбным лицом и хитрым взглядом, лишь слегка замаскированным очками в тонкой золотистой оправе. Качество приема оставляло желать лучшего, и поэтому титр, представлявший говорившего, майор разобрать не смог.

– … это трагическая неизбежность, с которой сталкиваются все антитеррористические подразделения многих стран мира. Гибнут не только террористы, но, временами, и заложники… – вещал мужчина в штатском, озвучивая официальную точку зрения ФСБ. – Теперь следствие выясняет, насколько оправданными были действия спецподразделения, освобождавшего студию… выводы делать рано… Но в случае, если были превышены необходимые меры противодействия, то виновные в гибели мирных людей, журналистов понесут наказание…

Майор Фомичев поморщился:

– Он что плетет? Будто нельзя сразу поставить на место этого журналюгу с микрофоном. На войне как на войне. Выполнил задачу – получи орден. Провалил – застрелись. Вот и вся арифметика.

– Есть несколько вопросов, которые до сих пор остаются без ответа, – мягко вставил корреспондент телевидения в плавный поток слов чиновника пресс-центра ФСБ.

– Какие? На пресс-конференции были даны исчерпывающие ответы на все вопросы, – изобразил недоумение мужчина в штатском.

– Какой газ применялся для нейтрализации террористов?

– Этот газ находится в арсенале большинства антитеррористических и полицейских подразделений мира, – краешки губ говорившего чуть приподнялись, хоть и не сложились в улыбку. – Те, кто говорит об отравляющих веществах, мягко выражаясь, заблуждается.

Представитель ФСБ был вполне доволен собой, вытрясти из него правду, а не пустой набор слов, можно было, наверное, только приставив пистолет к голове.

Журналист не стал настаивать.

– Какое именно подразделение осуществляло операцию?

И вновь намек на улыбку:

– Специфика подобных подразделений такова, что мы вынуждены соблюдать секретность. Всякая открытая информация играет на руку террористам.

– А как же право на свободное получение информации?

– Если слепо следовать принципу открытости, то мы должны показывать и лица этих людей. Раскрывать их фамилии. Вы этого хотите? – не дождавшись ответа, фээсбист вновь призвал к мировому опыту. – Такого нет ни в одной стране. Могу только сказать, что профессионалы высочайшего класса действовали по детально разработанному аналитиками ФСБ плану.

Еще раз мелькнули цветы, горящие на снегу свечи. Выпуск новостей вошел в обычное предновогоднее русло.

– Кажется, нормально сказал, – не очень уверенно произнес один из спецназовцев в черной трикотажной шапке, натянутой на абсолютно лысую голову, его глаза казались полностью лишенными ресниц.

– Ни хрена он не сказал, – зло бросил Фомичев, – вы в подземелье жизнями рисковали, выполняя задачу, а он вертит… Он уже сдать нас готов. Только команды не было. Какие аналитики? Какие планы? Мы, когда спускались, даже толком не знали, сколько террористов и чем они вооружены.

Майор уже было занес руку с пультом, чтобы выключить телевизор, но остановился.

– Здешние места показывают, – сказал он.

На буровой площадке в окружении свиты стоял примелькавшийся за последние годы на экранах телевизоров олигарх. Нелепо смотрелась оранжевая строительная каска на человеке, облаченном в долгополое черное пальто без единой складочки. Всего пару дней назад оно перекочевало с вешалки бутика на дородное тело долларового миллиардера, занимавшегося добычей нефти.

Фомичев поднял руку с выставленным, как пистолетный ствол, указательным пальцем и нацелил его на олигарха, затем с улыбкой сдул с него дым воображаемого выстрела.

– Падла, – с чувством проговорил он, – из-за таких, как он…

Тележурналист тоже не выказывал особых симпатий к олигарху, решившему объехать места добычи нефти. Он язвительно заметил, что Родион Пупкович прихватил с собой популярного певца Николая Раскупляева и в каждом поселке нефтяников устраивает концерт с бесплатным угощением.

– И после этого они удивляются, почему нас не уважают в мире, – не выдержал один из спецназовцев, – да эта сволочь должна в тюрьме сидеть, а не в телевизоре красоваться. Обокрали страну, так им еще и славы хочется.

– Он совсем рядом от нас. За пару часов на вездеходах можно смотаться, – подмигнул майор, – ты, старлей, стреляешь метко. А? Туда и назад.

Старлей посмотрел на замкомандира группы, не до конца понимая, говорит тот серьезно или шутит.

– На этом уроде потренироваться не хочешь? Последние годы нас по всем статьям обрезали. Даже стрельбы и те от случая к случаю проводим. На каждый патрон приходится бумагу оформлять.

– Будет и на нашей улице праздник, – ухмыльнулся спецназовец, – дождусь, когда его в тюрьму упекут. А потом мы и встретимся. Посмотрим, помогут ли Пупковичу его миллиарды?

– Забудь об этом. Нам больше не светит на заключенных мастерство отрабатывать. Раньше проще было, – мечтательно потянулся майор, – зэков специально привозили, бей сколько влезет, и потом никто не спрашивал, если парочка из них на следующий день загибалась. Лишь бы не сразу. Сам по зонам ездил, самых здоровых отбирал. На манекенах и друг с другом тренировка не та. Азарт уходит, и у тебя, и у противника. Когда знаешь, что смерть поблизости стоит, вот тогда и выкладываешься. Я всегда зэкам говорил, что не бить их собираюсь, а убивать. Сунешь ему нож, а сам с голыми руками стоишь. Ему что терять, если его и так к вышке приговорили? Научился бы ты насмерть одним ударом валить без тех тренировок?

– Они мне и теперь иногда снятся, те тренировки, – спецназовец потянулся к кружке с остывшим чаем, – вся эта мразь тюремная хоть на дело шла, родине пользу приносила. А теперь хотят из тюрьмы да зоны курорт сделать. Посадят олигарха, рано или поздно посадят, но ему в камеру тут же кондиционер, холодильник, телевизор с видаком припрут. За деньги теперь все покупается и в тюрьме, и на воле. Только великую страну за деньги не купишь.

– Не спеши, – хищно улыбнулся майор, – не зря о нас вспомнили, когда приперло. Может, «Омега» и не все может, но раньше Союз Запад уважал, поскольку боялся. Ракеты и бомбы никого не пугали. Кишка тонка у политиков на кнопку нажать. Нас боялись – диверсантов, потому что мы есть и нас нет. Призраки, мираж. Наше время возвращается.

В голосе Фомичева не чувствовалось особой уверенности, человек, который верит в то, что говорит, не стремится убедить других. А майор убеждал и сам заряжался от уверенности, зажегшейся в глазах его бойцов. Еще бы! Если об «Омеге» забыли, то почему тогда готовятся учения по прежней диверсионной программе? Почему тогда отрабатывается не освобождение атомной станции или ее защита от посягательств террористов, а уничтожение? Не собралась же ФСБ взрывать станцию на своей территории. Значит, слова политиков – одно, а тайные мысли и намерения другое. И с олигархами разберутся. Как пришли, так и уйдут. Взгляд майора сделался твердым, решительным, в голосе зазвучали металлические нотки:

– Мы еще и смену себе успеем подготовить.

* * *

Генерал удовлетворил свое любопытство, осмотрев новую технику.

«Машины неплохие, – решил он, – пригодятся в любом случае. Только бы «омеговцы» их на учениях не запороли».

Замначальника управления антитеррора почувствовал наконец голод, да и выпитый в полете коньяк уже перестал действовать успокаивающе. Конечно же, Елфимову хотелось остаться в теплой, дружелюбной компании, где можно за бутылкой водки поговорить не только о службе, но ситуация обязывала приблизить к себе полковника Голубева. Убедить его в том, что ФСБ всецело на его стороне.

– Ты говорил, что банька протоплена и стол накрыт, – негромко напомнил он полковнику Сидорову, – самое время воспользоваться.

– Все в лучшем виде. Командир части…

– Погоди, – остановил генерал, – я с командиром Кваком выпить успею.

– Как-то неудобно без хозяина, – осмелился возразить Сидоров.

– Мы не в игрушки играть прилетели. Если спросит, скажешь, что секретные дела обсуждаем, потому и уединились. Где баня и стол?

– Все в вашем доме.

Елфимов позвал:

– Полковник.

Голубев подошел без лишних слов:

– Слушаю, товарищ генерал, – он обращался к старшему по званию так, как предписывала субординация, но в глазах читалось, что в гробу он видал и генерала, и его начальство.

Голубев видел перед собой пустое место, на котором по недоразумению оказался случайный человек в погонах с большими звездами.

– Время вроде к ужину подошло. Ситуация у нас непростая. Есть что обсудить.

Полковник слушал, чуть повернув голову, левое ухо было повреждено еще пять лет тому назад. От этого поворота головы Голубев казался еще более дерзким.

– Непростая, – согласился командир «Омеги».

– Вот в баньке и поговорим.

Голубев всегда принимал решения мгновенно, не раздумывая, полагаясь на интуицию. И хоть последний вечер перед учениями правильнее было провести со своими бойцами, а не с самодовольным Елфимовым, полковник сказал:

– Да. Согласен.

Многое оставалось для него неясным. Он хотел, да не мог поверить во внезапный порыв генерала сохранить группу.

В промокших валенках Елфимов перешагнул порог ангара, ступил в снег и тут же принялся искать взглядом притаившегося часового «Омеги». Но ни следа, ни холмика, ни поднимавшегося над снегом пара не рассмотрел.

«Не может этого быть, – злился на себя генерал, – я все понимаю: специальные тренировки, методики по умению управлять собственным телом. Но должен же живой человек дышать! Куда он спрятался? Тогда я не заметил часового, потому что не знал о нем. А теперь я знаю, но не вижу!»

Голубев понял, в чем дело, заранее знал, что генерал примется высматривать, но виду не подавал, шел рядом с Елфимовым в наброшенном на плечи бушлате. Сидоров старательно делал вид, что вопрос, куда подевался часовой, его совсем не интересует, хотя сам изнывал от любопытства.

Генерал резко обернулся, заслышав, что снег теперь скрипит уже не под тремя парами ног, а к ним добавилась еще одна пара. У стены ангара на вытоптанном пятачке прохаживался спецназовец в белом маскхалате. На его лице ничего нельзя было прочесть: ни улыбки, ни злорадства, ни напряжения. Человек просто нес возложенную на него службу. Ни от кого не прятался, не маскировался, всем своим видом показывая, что топчется здесь давно. Автомат был девственно чист – ни одной снежинки к нему не прилипло.

– Ну, знаешь ли, полковник, – не выдержал генерал, – кончай свои фокусы.

– Какие? – вскинул припорошенные снегом брови Голубев.

– Вот этого, бойца своего…

– Часового?

– Где он прятался?

Полковник внимательно посмотрел на часового, затем перевел недоуменный взгляд на генерала:

– Он у входа и стоял. Странно, что вы его не заметили, – притворяться командир «Омеги» умел мастерски.

Полковник Голубев сказал это так серьезно, что Елфимов и сам засомневался.

«Может, я его не заметил? Нет, точно его не было. Глаза-то у меня на месте».

Но выставлять себя дураком Елфимову не хотелось, он деловито поправил каракулевую шапку.

– Мерзнет человек, – сдавленно пробасил генерал, – охраны на базе хватает, – лишнее это. Офицер все-таки.

Сказав это, Елфимов уже чисто машинально глянул туда, где только что видел часового. Посмотрел, как любой человек смотрит на того, о ком говорит. Нижняя челюсть Елфимова отвисла, во рту одиноко поблескивал золотой зуб. Часовой «Омеги» вновь растворился в воздухе без следа.

– Где? Куда? – все же вырвалось у Елфимова.

– Погреться ушел.

– Почему?

– Ведь вы так сказали, товарищ генерал. У моих людей не только глаз, но и слух острый.

– Да уж. Может, они и мысли читать обучены?

– Мысли – нет, намерения – да.

Сидоров хотел провалиться на месте, знал, что генерал жестоко расправляется с теми, кто был свидетелем его ошибок или унижений. Но свой крест он должен был нести до конца. Скажет генерал: «Исчезни», тогда и можно будет отойти в сторону.

– А банька здесь чудесная, – неожиданно заливисто произнес Сидоров.

Его звонкий голос отразился от стены склада и вернулся. Сидоров втянул голову в плечи.

«И тут промахнулся, – подумал он, – лучше молчать. Не в духе сегодня генерал. Мрачный и злой. Но машины ему понравились».

Полковник взбежал на крыльцо и открыл дверь гостевого домика. Накануне он сам проследил за тем, чтобы Елфимов ни в чем не нуждался. Голубев даже не сделал попытки снять ботинки, лишь пару раз ударил подошвами, оббивая снег. Генерал валенки не сбросил, не хотел показывать мокрые носки.

– Банька внизу, – Сидоров с легким поклоном указал рукой на деревянную лестницу, – о печке-каменке не беспокойтесь, в нее солдат из пристройки регулярно дрова подбрасывает. Стол у бассейна накрыт.

«Не полковник, а официант суетливый», – с отвращением глянул на Сидорова командир «Омеги».

– Оставь нас двоих, – чуть слышно прошептал Елфимов, проходя мимо Сидорова.

– Если что, я здесь, – Сидоров распахнул дверь комнаты на первом этаже, – бумагами займусь.

«И какого черта я сказал про бумаги? Какие такие бумаги? Вот уж рванул, да чуть задницу не порвал. Это ж получается, что я, мол, работать буду, а Елфимов – париться и водку пить?»

Генеральский и полковничий бушлаты повисли на лосином роге, прибитом слева от двери. Гостевой дом был построен достаточно давно, во времена всеобщего дефицита, и потому все в нем было сделано солдатскими руками из местных и подручных материалов. Доски с ближайшей пилорамы, мебель и столярка из мастерской, где изготавливали мишени и макеты танков, самолетов, тактических ракет. Даже ручки к дверям и те были выкованы в механических мастерских.

Елфимов с Голубевым спустились в подвальный этаж. Стены были аккуратно обшиты березовым горбылем, густо промазанным прямо по бересте лаком.

– Вот и пришли, – жизнерадостно вымолвил генерал, заходя в душный влажный предбанник.

За приоткрытой дверью виднелся небольшой – два на два метра, бассейн и дощатый, густо заставленный угощениями стол, сервированный на четверых. Подполковник Квак рассчитывал еще на себя и Сидорова.

Елфимов сбросил одежду, стянул белье. Голубев раздевался, стоя к нему спиной. Полковник брезгливо морщился, когда случайно соприкасался с генералом. Он терпеть не мог прикосновения мужского тела. Пусть даже чистого и сухого.

Стоило генералу повернуться, и он увидел в чуть запотевшем большом – во всю стену – зеркале себя и полковника. Сравнение было явно не в пользу Елфимова, хотя он считал себя мужиком «хоть куда». Генерал тут же выпрямил спину, втянул чуть отвисший живот, развел плечи, но это не спасло, его белоснежная кожа облегала не тугие мышцы, а неровно наросший жир. Даже над коленями нависли складки. Голубев подал Елфимову простыню, как бы говоря: «Если стесняетесь собственного тела, то прикройтесь».

В парилке было сухо, как и любил генерал. Финскую баню он предпочитал русской. В кубической, сваренной из толстой стали печке-каменке послышались шорох, звяканье. Будто она была живой и реагировала на появление людей.

«A-а, солдат в пристройке старается, дрова подбрасывает, кочергой шерудит», – вспомнил Елфимов.

От камней, наваленных на металлическую решетку, исходил обжигающий жар. Лоб и грудь генерала тут же покрылись бисеринками пота. Он присел на нижнюю ступеньку и краем простыни промокнул лицо.

– Веничком не хотите? – предложил Голубев. – Тут на выбор есть: березовый, дубовый и с можжевельником.

– Для того чтобы веничком хлестать, у меня Сидоров есть, – через силу ухмыльнулся генерал, – а для тебя, полковник, такая работенка слишком простая. Ты для больших дел создан.

Елфимов сбросил простыню, чтобы жар пронял его до костей. На плече засинела неумело сделанная татуировка: раскрытый парашютный купол и аббревиатура «ВДВ».

– Не знал, что вы в воздушном десанте служили, товарищ генерал.

Елфимов только рукой махнул с досады:

– Хочешь честно скажу – ни дня не служил я в ВДВ. А татуировку в двадцать лет по глупости сделал, когда демобилизовывался из армии. Круто тогда это мне казалось. Ребята делали, будто не в саперном полку два года прослужили, а в десанте. Не надеялся, что меня потом так высоко поднимет. Согласись, госбезопасность покруче любого десанта будет. Кто в ВДВ служит? Дуболомы безмозглые, только и умеют, что кирпич головой разбить, половую доску голой рукой перешибить или лягушку живьем на показательном выступлении сожрать. А у нас – элита. Дураков в ФСБ не держат. Нам дешевые фокусы показывать не с руки. Вот ты и твои ребята. Сколько сил, средств в подготовку вложено. Если живым весом брать, то каждый из твоих бойцов на вес золота пойдет. В тебе сколько килограммов, полковник?

– Девяносто. После бани два шестьсот сброшу.

Генерал тут же в уме прикинул, сколько будет стоить Голубев, если оценить его по цене золотого лома.

– Получается что-то около миллиона, миллиона двухсот тысяч долларов, в зависимости от пробы металла. А у твоих ребят высшая проба.

Елфимов не мог уже сносить жары, солдат в пристройке за домом нес службу на совесть, шерудение в каменке почти не прекращалось.

– Вот же вещь интересная, – стараясь не дышать ртом, воздух обжигал небо, сказал Елфимов, – обручальное кольцо не снимешь в бане – палец обожжешь, а крестик православный грудь не печет. Ты, кстати, полковник, почему креста не носишь?

– Разве уставом положено? – бесстрастно ответил Голубев вопросом на вопрос.

– Не первый год на свете живешь. Есть вещи, о которых в уставе не пишут. Твое подразделение тоже ни одной инструкцией не предусмотрено.

– Не ношу, потому что не верю.

Генерал с испугом и одновременно с уважением посмотрел на полковника, теперь мало кто осмеливался открыто признаваться в атеизме.

– Совсем не веришь или сомневаешься, что Бог есть?

– Может, и есть, – ухмыльнулся Голубев, – и если он есть, я ему не верю.

– Почему? – заинтересовался Елфимов.

– Я и Ветхий Завет читал, и Новый, – веско произнес Голубев, – и написано там «не убий». Не сказано кого и за что нельзя убивать. Просто не убей, и все. А у меня профессия другая. Моя профессия – убивать. Не подходит мне божья заповедь.

– Эка ты загнул, – изумился генерал и почувствовал себя неуютно голым, безоружным и беззащитным в компании командира «Омеги», – пойду окунусь. И ты выходи. А то, если еще пять минут тут побудем, расплавленные мозги через уши вытекут.

Генерал поднялся и неторопливо, сохраняя достоинство, покинул парилку. Но стоило ему закрыть дверь, как он тут же в два косолапых прыжка очутился на краю небольшого бассейна и плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг. Вода буквально обожгла его разгоряченное, распаренное тело.

«Снег они, что ли, в бассейн лопатами набросали? – Елфимову даже показалось, что рядом с ним плавают нерастаявшие чистейшие, абсолютно прозрачные льдинки. – А полковник крепок. Надо будет – ночевать в парилке останется, до утра не выйдет. Потребуется, сутки в ледяной воде просидит».

Когда Голубев вышел из парилки, генерал уже сидел за накрытым столом, закрутившись в белоснежную простыню с видом древнеримского сенатора. Не хватало только венка из лавровых листьев и золотой фибулы – застежки, скалывавшей края тоги. Из-под края простыни торчали розовые, как у младенца, распаренные пальцы ног.

Голубев спокойно спустился в бассейн, несколько раз окунулся с головой и тоже присел к столу. Елфимов подался вперед, посмотрел на ступни Голубева.

– Видал, полковник? И у тебя ногти на ногах скрюченные, и у меня. А это знаешь что значит?

– Откуда мне знать? – Голубев налил в стакан немного пива из запотевшей стеклянной бутылки и залпом выпил.

– Ты водочку из холодильника достань. В морозилке должна лежать, – сказал искушенный в тонкостях армейского гостеприимства Елфимов. – А теперь вернемся к нашим с тобой ногтям. Это значит, – генерал назидательно поднял указательный палец, – что в детстве и в молодости не было у нас с тобой удобной обуви, ходили мы в чем придется, не по размеру. Вот ноги себе и испортили. Потом, как ни старайся, парь, педикюр делай, самые дорогие туфли носи, не исправишь уже ничего. В наших с тобой ногтях и скрюченных пальцах – про-ис-хо-жде-ни-е. Рабоче-крестьянское. Мы сами себя людьми сделали. Папки-мамки нам не помогали. Разве что на свет произвели, да с голоду загнуться не позволили. Вот за это и выпьем. За хорошее и правильное происхождение.

Елфимов глотнул пива, остудив горло после пространного тоста, и разлил по рюмкам водку из покрытой инеем бутылки.

– Времена теперь другие. Некоторые своего происхождения стесняются, – подхватил рюмку Голубев, – каждый второй теперь врет, что у него графья да князья в предках. Таким я советую чаще в зеркало смотреть. Рожу увидит, вот и весь князь.

Так и не поняв, поддержал полковник его тост или нет, генерал выпил. В конце концов, тосты и говорят для того, чтобы утолить жажду на спиртное, а не для того, чтобы мнение высказать или другого послушать.

– Журналюги наш центр по общественным связям достали, – пожаловался генерал, – вишь ли, им знать надо, какое подразделение телестудию в Коломенском освобождало. Депутаты запросы шлют. Держимся, не выдаем вас.

– Слышал. Посылать их надо, а не сюсюкать с ними. И журналюг, и депутатов. Нас уже открытым текстом убийцами называли. Их послушаешь, так террористы – благодетели, а мы – звери.

– Я не зря о происхождении вспомнил. Они нас ненавидят за то, что мы сами, без чьей-то помощи в люди вышли. Ты в бане с депутатами и журналистами парился?

– У меня другая компания, – прищурился полковник.

– А мне приходится, – словно о каторге отозвался генерал, – у всех, как у одного, ногти на ногах ровные, холеные. Даже у тех, кто из деревни в Москву приехал. Ясное дело, и деревенские не такие уж и простые – сын председателя колхоза или партийного секретаря из района, дочь директора совхоза. – Сказав о директорской дочери, Елфимов немного помолчал, подумал, получалось, что он в бане с чужими женщинами развлекается.

Ничего зазорного в этом Елфимов не видел. Но просто так сболтнуть об этом низшему по званию было глупо. Однако Голубев словно и не услышал его оговорки.

– Мои ребята лишних вопросов не задают, но их настроение я чувствую. Сами ждут, когда я им скажу правду.

– Ты о чем?

– Что с группой будет? Нам нужно смену готовить, стареют бойцы, – Голубев, ожидая ответа, вперил свой каменный взгляд в генерала.

– Ты пойми политиков и высоких чинов. Ни один из них открыто за существование твоей группы не выскажется. Времена не те. Даже я не могу публично свое мнение сказать. А я двумя руками за вас, – и Елфимов поднял над головой пухлые, но все еще сильные руки, – ты умей между слов слушать. Все, начиная от президента и кончая самым маленьким чиновником, про великую страну талдычат. А какое же величие без таких парней, как вы? Вы задание в Коломенском на пять с плюсом выполнили, это я тебе как профессионал говорю, – Елфимов приложил ладонь к сердцу, – ни один подонок не ушел. Конечно, одного террориста следовало бы оставить в живых, чтобы показания дал, и судить кого-то надо. Но душой я на вашей стороне. Знаю, что иначе не получалось. Тогда кричал, поскольку не успел остыть. Ты водочки-то налей.

Голубев налил себе и генералу. Елфимов пригубил и блаженно прикрыл глаза.

– Приободри парней. Я на твоей стороне, видишь, даже выбил добро на внеплановую тренировку на реальном объекте. Значит, и у нашего директора правильный взгляд на вещи. Одной рукой он деньги и средства на учения дает, а другой фигу в кармане для журналистов и политиков держит. Пройдет время, плохое забудется.

– Значит, открывается новое дыхание?

– Да. Если учения пройдут успешно, то будем смену «Омеге» готовить, молодое пополнение придет. Расширим группу. Никто твоих ребят не обидит. Сделаем их инструкторами, в званиях повысим, – фантазировал Елфимов, наперед зная, что «Омега» уже обречена, – сработай идеально. А чтобы ничего не сорвалось, – заговорщицки добавил Елфимов, – ты мне план захвата станции расскажи. Я же знаю, где они ловушки для вас готовят. Подскажу.

Голубев только поглядел на Елфимова.

– Разрешите идти?

– Куда спешишь? – кивнул на начатую бутылку генерал.

– К своим. Я сказал, что ровно через час вернусь.

Это «к своим» кольнуло Елфимову ухо. Получалось, что он сам вроде как чужой.

«Не поверил? Выходит, я зря перед ним распинался? – прикидывал генерал. – Но выхода у него нет, поверит».

– Ты ж на часы даже не смотрел. Откуда знаешь, что час прошел?

– Я и без часов время чувствую с точностью до минуты, – просто сообщил полковник.

– Ладно, иди к своим, – генерал сделал ударение на последнем слове, – скажи ребятам, что будущее у «Омеги» есть. Все в них верят. О моем предложении не забудь. Зная твой план, я смогу и охране станции кое-что «подсказать». И еще. Кликни ко мне Сидорова, хватит ему с бумагами возиться.

В глазах у Голубева все же промелькнуло что-то отдаленно напоминающее благодарность в адрес Елфимова. На большее и рассчитывать было невозможно. Полковник был настолько независим, что давно уже забыл, когда последний раз искренне произносил слово «спасибо».

Сидоров появился почти сразу, вошел в баню, как был, в камуфляже, только на ногах вместо шнурованных ботинок белели новенькие валенки. Елфимов осмотрел его с головы до ног, выпить не предложил.

«Вот уж комнатное животное».

– Наш подрывник готов? – тихо поинтересовался Елфимов.

– В любой момент, – ответил помощник.

Глава 12

Возвратившись в ангар с вездеходами, Голубев застал группу в полном сборе. В воздухе еще пахло нитрокраской, но все пневмовездеходы уже матово лоснились белой краской.

– Ваш ужин, товарищ полковник, – Фомичев указал на раскладной походный столик, застеленный белым полотенцем.

В группе все друг друга называли на «ты» и только к полковнику обращались на «вы».

– Я не голоден, – Голубев даже не взглянул на столик.

Он обошел ближайшую машину, проверяя работу. Даже если бы захотел, придраться было не к чему, ни капли краски не попало на стекла.

– Схему минирования пульта управления реактором атомной станции закончили? – вопрос не предназначался кому-то конкретному. Взаимозаменяемость в группе была одним из основных правил, всякий боец знал не только свою роль, но и мог заменить товарища практически в любом деле.

– Посмотрите, – майор развернул на столе лист бумаги, острие карандаша двигалось по ксерокопии плана, – минируем сам пульт и подходы к нему. Мины на подходах срабатывают раньше, еще до того, как мы покинем здание.

Голубев выщелкнул спичку из коробка, и серная головка уткнулась в план.

– Мину в подземном тоннеле устанавливаем до выхода на пульт или при отходе?

– Поскольку это учения, – почти не задумавшись, ответил Фомичев, – то мину установим при отходе, но в реальных условиях я бы ставил мину с дистанционным взрывателем, сразу после входа в тоннель. На случай, если бы охрана успела в него ворваться…

Голубев поднял руку:

– Достаточно, майор. Я понял вашу мысль. Но заряд следовало бы использовать мощнее, как минимум, в полтора раза.

– Не согласен.

– Мое предложение позволит уничтожить охрану не только поблизости от места взрыва, но и во всем тоннеле, пролегающем под водохранилищем. Его затопит в считаные секунды.

– Не учли, – признался майор.

– Даже на учениях вы обязаны рассуждать так, будто действуете в реальной обстановке.

Майор тут же карандашом сделал пометку на плане станции.

– А теперь на вертолетную площадку, – распорядился полковник.

В открытые настежь ворота ангара вырвались три пневмовездехода. Двигатели работали почти бесшумно. Широкие колеса практически не оставляли следов на рыхлом снегу. Там, где человек провалился бы по пояс, они прошли так легко, словно катили по асфальту или льду.

– Посмотрим, как вы прыгаете, – надрывно проговорил полковник, направляя вездеход к чуть видневшемуся из-под глубокого снега верху двухметрового забора.

За ним пролегал пробитый бульдозером проезд. Покрышки низкого давления легко перекатились через острия забора, изготовленного из арматурных прутьев, машину даже не подбросило, а только качнуло. Голубев вдавил педаль газа в пол. Вездеход послушно и легко рванул вперед. Полковник крепче обхватил руль и перед самой кромкой двухметрового обрыва вывернул его влево. Машину немного занесло, она соскользнула, пролетела несколько метров и мягко стала на огромные колеса, уткнувшись в снежную стену, качнулась на пружинах подвески.

Полковник глянул в зеркальце заднего вида – два других вездехода повторили его маневр. На несколько секунд проезд заволокло снежной пылью, а когда она рассеялась, то машины уже стояли, как на параде, одна за другой.

– Порядок, – Голубев вновь утопил педаль газа.

Покрышки заскользили по укатанному снегу. Вездеход словно раздумывал, не остаться ли на месте, но затем стремительно набрал скорость. Стрелка спидометра уже покачивалась возле цифры «восемьдесят». Мелькали редкие здания. Шарахнулись без команды и прижались к снежной стене караульные солдаты с разводящим.

Когда первый страх прошел, разводящий посветил фонариком вслед удаляющимся вездеходам:

– Никогда такого не видел. Это та самая группа?

Даже на тренировочной базе слово «Омега» находилось под запретом. О том, кто на самом деле приехал тренироваться, знал из местных офицеров только командир части подполковник Квак.

– Ребята говорят, что это какая-то сверхсекретная группа, – прошептал один из солдат другому.

– Я их видел сегодня, когда снег у офицерской столовой чистил.

– Какие они?

Солдат пожал плечами и смахнул снег, припорошивший автомат, заглянул в ствол, снег был и там.

– Солидные мужики. В возрасте. – Он задумался: что же его еще поразило? Припомнил. – Шли, и никто из них не улыбался. Я, как положено, честь отдал, а никто из них даже не посмотрел, – и принялся спичкой чистить ствол автомата.

Вездеходы тем временем уже пронеслись мимо гостевого домика, мимо штаба. Радист, сидевший на переднем сиденье рядом с Голубевым, щелкал ручкой настройки радиостанции, прослушивая обрывки чужих переговоров.

Снеговые стены стали пониже, здесь его уже так старательно не убирали, не сбрасывали с дороги, его просто трамбовали гусеничной техникой. Впереди виднелся освещенный фонарем КПП, на его фоне четко виднелся силуэт часового с автоматом. Солдат всматривался в слепящий свет фар, пытаясь понять, что за машины мчатся на него.

Голубев, не снижая скорости, длинно посигналил, следом взвыли и два других вездехода. Их тревожные сирены давили на барабанные перепонки, внушали страх. Из здания КПП выбежал второй солдат в расстегнутом тулупе. Он даже не успел надеть перчатки, так и держал автомат в голых руках.

Часовой вскинул автомат и закричал, хотя понимал, что его крика никто в мчащихся машинах не услышит. Однако устав караульной службы нарушить не решился.

– Стой, кто идет?

В ответ ему только ревели сирены.

«Какое «идет»? Они же едут», – не к месту подумал караульный, угодивший на срочную службу с третьего курса университета.

– Стой, стрелять буду! – часовой щурился от яркого света, прыгавшего и бьющего в глаза.

Голубев подмигнул радисту. В тот момент, когда караульный передернул затвор автомата, досылая патрон в патронник, полковник повернул руль. Пневмовездеход подбросило на снежном валу, окаймлявшем дорогу. Он пролетел метров десять по воздуху и помчался по целине, две другие машины последовали за ним.

– Они, они… – никак не мог вымолвить перепуганный часовой, он так и стоял с поднятым автоматом, с пальцем на спусковом крючке, хотя и знал, что не нашел бы в себе силы выстрелить.

Напарник осторожно положил ладонь на ствол и опустил его вниз.

– А теперь пошли звонить дежурному, доложить надо, – он сказал это, но сам и шага не сделал в сторону будки с телефоном.

Караульный как завороженный глядел на вездеходы, мчавшиеся по снежной целине. Головной свернул к ограждению, затянутому поверху колючей проволокой, и, используя сугроб, как трамплин, перемахнул через него.

– Смотри. Еще один прыгать будет.

– Куда они?

– А хрен их знает.

Когда последняя машина скрылась с глаз, часовой так-таки вызвонил дежурного. Его напарник тем временем отсоединил рожок и плавно потянул затвор автомата. Ладонь левой руки часовой держал наготове, чтобы словить патрон. Он так усердно старался, боясь пропустить нужный момент, что даже высунул язык.

Патрон, выброшенный пружиной из-под затвора, чиркнул по ладони и, поблескивая в свете фонаря, описал дугу, а затем исчез в глубоком снегу. Солдат с неоконченным высшим образованием вздохнул и выматерился. Последний раз он так длинно и изобретательно матерился, когда ему вручили повестку в военкомат. Он уже успел закопаться в сугроб по пояс, когда второй часовой окончил говорить с начальником караула:

– Нас забыли предупредить, чтобы этих… из группы нигде не задерживали и не досматривали, что они вывозят.

Выждав паузу, как раз в тот момент, когда неудачник готов был снова нырнуть с головой в сугроб, его напарник с издевательской улыбкой вытащил из кармана штанов автоматный патрон.

– Бери, у меня еще есть. На стрельбах ротного обдурили.

Испытывать охрану вертолетной площадки на прочность Голубев не стал. Да никто и не пытался останавливать спецназовцев. Пришлось только подождать, пока откроют хлипкие деревянные ворота, затянутые стальной сеткой рабица.

Вездеходы замерли возле транспортного вертолета, переданного «Омеге» как передвижная база на время учений. Группа разделилась на две части. Пять человек обживали вертолет, включали отопление, остальные переносили из ангара все необходимое для завтрашнего испытания.

Фомичев распоряжался в ангаре, куда сразу после прибытия группы сгрузили снаряжение.

– Павлов, бери рацию. Алексеенко – ящик с пластитом. Илья, за тобой электродетонаторы и огнепроводный шнур… Носить не только имитаторы, но и боевые заряды. Перенесем все сегодня.

Офицеры группы, образованные, знавшие по нескольку языков, не гнушались никакой работы, они мгновенно превратились в грузчиков. Раз командир считает, что груз они должны перенести сами, так и будет. Таскали на себе тяжелые ящики, мешки, переносили аккумуляторы, оружие, цинки с патронами.

Они не останавливались, пока майор, сверившись со списком, не сказал:

– Все. Пять минут на перекур.

В холодном ангаре стены поросли инеем. На металлических стеллажах с полками, сколоченными из необрезных досок, хранилось и имущество тренировочной базы. Все стоящее перед прибытием «Омеги» подполковник Квак приказал забрать на другие склады, оставил только то, что и самому не было нужно. Один из спецназовцев откинул брезентовый полог, под ним блеснули лаком три снежных мотоцикла с гусеницами вместо заднего колеса и лыжей вместо переднего.

– Тоже неплохие машины, – старлей перекинул ногу через седло, – только, скорее всего, «мертвые». А неплохо бы было потом погонять на них.

– Вот ты, Валера, их потом и отремонтируешь, – сказал майор, – а сейчас они нам не пригодятся, шуму от них много.

– Отремонтирую. Я сперва бензин залью. Вдруг хоть один заведется.

В вертолете уже было тепло. За раскладными столами трое спецназовцев колдовали над имитаторами мин. Все в них с виду было как настоящее, только что не могло взорваться. С первого взгляда даже специалист не мог бы отличить имитатор взрывчатого вещества от боевого. Те же надписи, та же консистенция. Вот только перед набором букв и цифр маркировки стояло жирное «У», обозначавшее «учебная». «Тротиловые» шашки стягивали клейкой лентой. Резали огнепроводный шнур, самый настоящий.

Полковник, чтобы не потерять квалификации, помогал своим бойцам, хотя они превосходно справились бы и без него. Он на небольшой деревянной досточке стропорезом нарезал куски огнепроводного шнура для соединения отдельных зарядов. Голубев по-деловому щелкал плоскогубцами, обжимая на концах шнура детонаторы, закреплял в них шнур.

Алексеенко склонился над увесистой связкой шашек, предназначенной для имитации подрыва тоннеля с силовыми кабелями под водохранилищем. Шрам в виде латинской буквы «V» побагровел от напряжения. Каждый из бойцов, ставший на этот поздний вечер сапером-подрывником, готовил тот заряд, который ему предстояло установить во время учебного захвата строящейся станции.

– Валера, а ты внимательно все шашки осмотрел? Маркировки проверил? – с наигранно серьезным выражением лица спросил Павлов.

Алексеенко, как каждый профессионал, действовал «на автомате», проверял машинально, уже не задумываясь о том, что делает, а потому, окончив кусок работы, тут же старался забыть о ней. Зачем загружать голову лишней информацией?

– Проверил.

– Все до единой?

– Что такое?

Павлов поднял над головой желтоватый брикет тротила с гнездом для взрывателя.

– У меня в ящике с учебными зарядами один боевой попался, – сказал и даже не улыбнулся.

– Не может быть.

– Сам удивляюсь, – Павлов бросил шашку, Алексеенко ловко словил ее на лету.

– В самом деле, – в глазах старлея блеснуло удивление.

Такого просто быть не могло. Но Павлов не выдержал и засмеялся, захохотали и другие спецназовцы.

– Поверил?

– Дурак ты, – злобно ответил Алексеенко, сковыривая с шашки квадратик бумаги, прикрывавший букву «У».

– Павлов, – строго сказал полковник Голубев, – есть вещи, которыми не шутят.

– Понял, – не стал спорить спецназовец.

– Ты окончил заряды для силовых шкафов?

– Так точно, – Павлов опустил готовые мины в ящик.

– Займись кумулятивными для бронированных дверей, нам понадобится десять единиц, – Голубев чуть заметно усмехнулся.

Павлов тихо выругался, но спорить не стал. Кумулятивные заряды предстояло изготовить вручную из пластита. Работа, достойная скульптора, – вылепить из мягкого, как пластилин, взрывчатого вещества полусферы с гиперболической выемкой внутри, предназначенной для того, чтобы вся сила взрыва сошлась в одной точке и прожгла бронированную плиту.

Павлов установил деревянный шаблон на стол, смазал его вазелином, чтобы тот не прилип к пластиту, и принялся налепливать слой за слоем.

– Самый лучший пластит – чешского производства. А этот имитатор – дрянь. Слишком мягкий, – в сердцах произнес Павлов, – оплывает, формы не держит, – спецназовец проделал в первом готовом заряде аккуратную дырочку – гнездо для взрывателя.

– Чешский хорош, даже для тропиков он годится, – уверенно сказал майор Фомичев, – но при наших минусовых температурах становится ломким, как стекло. Я сам подбирал аналог.

– Самый лучший пластит я видел в Карелии, – мечтательно произнес Павлов, – самодельный. Изготовлял его самый заурядный прапорщик инженерного батальона. Украл прапор на складе несколько ящиков тротиловых шашек, перетянул их на болотный остров и на костре плавил в консервной банке от гуталина, смешивал с пластилином и натуральным пчелиным воском. А потом готовый пластит продавал чеченцам. На него ФСБ не сразу вышла, даже когда покупателей-чеченцев взяли. Никто из специалистов не мог определить, на каком предприятии изготовлена взрывчатка, но все подтверждали высокое качество. Показаниям чеченов никто не поверил. Думали даже, что американского производства, но когда раздобыли натовский образец, он оказался хуже. А потом все-таки решили проверить и прапорщика. Пришлось прапору в следственном эксперименте изготовить партию пластита. Идиот, если бы не изготовил, никто не смог бы доказать, что это вообще возможно. Следователь его раскрутил, сказал, если сделает, то обвинение в пособничестве террористам с него снимут. Но посадить его и так нашлось бы за что, он на болотном острове еще и делянку опиумным маком засеял.

– Что с ним сделали?

– Судили. По-моему, десятку получил.

– Я бы его отбывать срок в нашу группу определил, – вполне серьезно сказал Фомичев, – мужик с головой.

– Все, готово, – доложил старлей, осторожно снимая с шаблона последний кумулятивный заряд.

Полковник глянул на часы.

– Уложились на четверть часа раньше, чем я рассчитывал. Завтра – наш день.

– Не слишком я доверяю Елфимову, – засомневался майор.

– В чем дело?

– Вспомните, как он в Коломенском слюной исходил. Тогда он нас ненавидел. А теперь его хоть к ране прикладывай.

– Я даже слова такого – «ненависть» не знаю, – сухо произнес полковник, – кстати, как и «любовь». Бывает только «цель», «задача» и «честь»… Если генерал теперь сказал, что доволен нашей работой на телестудии, так оно и есть. Вы все уже не мальчики, чтобы жизнь свою менять. А я тем более. Кроме вас, у меня никого и ничего нет и уже не будет.

После слов полковника повисла тишина. Голубев никогда прежде не позволял себе ни лишней похвалы своим бойцам, ни особо высоких слов. Сказано это все было, как перед смертью.

Голубев обвел взглядом «омеговцев».

– Уходим.

Спецназовцы всегда действовали быстро, через минуту они уже покинули вертолет. Голубев выглядел уставшим, он сел не за руль пневмовездехода, а на заднее сиденье и всю дорогу до КПП молчал, сосредоточенно глядя в ветровое стекло, о которое бился густой снег.

– Ветер крепчает, – только и сказал он, глядя на то, как два часовых не могут совладать со створкой ворот.

Ворота были словно живые, когда их удавалось приоткрыть на метр, створки вздрагивали под ветром и снова съезжались.

* * *

Странные вещи творились в гостевом доме. Посвежевший и чуть захмелевший Елфимов не захотел спать. Взбитая пуховая перина так и осталась примятой только с одного края. Генерал в теплом халате сидел за письменным столом в кабинете, а напротив него расположились полковник Сидоров и сорокалетний капитан в камуфляже. Капитан чувствовал себя вполне свободно, общество генерала его не смущало. Профессионал, умеющий делать свою работу лучше других, всегда более свободен и независим, чем менее талантливые коллеги.

– …И главное, не засветиться, – закончил наставления Елфимов, – сделать и забыть. Забыть навсегда.

Его губы подергивались от волнения, нечасто ему приходилось отдавать подобные распоряжения. Он боялся, что капитан спросит, зачем все это надо. Но профессионалы редко спрашивают: «Зачем?» Им достаточно знать, что должно быть сделано и в какие сроки.

– Можем идти? – Сидоров тоже волновался.

– Идите, – генерал сцепил похолодевшие пальцы и сжал их, чтобы дрожь в руках улеглась.

Ему ужасно хотелось остаться одному. Но генерал понимал, что спокойствия ему не видать, пока Сидоров не вернется и не доложит, что приказ выполнен в лучшем виде.

У дома тарахтел двигателем гусеничный вездеход. Подполковник Квак топтался возле него. Он уже изрядно замерз, ожидая, когда выйдут Сидоров и таинственный капитан, непонятно откуда появившийся в части. Насколько он помнил, ни с Сидоровым, ни с Елфимовым тот не прилетал.

«И зачем им понадобилось проверять службу моих караульных посреди ночи? – не мог взять в толк подполковник. – Парились бы, пили бы водку, как все нормальные люди».

Сидоров неумело забрался в кунг, валенки скользили на металлических скобах лесенки. Капитан забрался легко, хоть и держал в руке портфель, тут же обмахнул наросший на усах густой мелкий иней.

– Когда нагоните разводящего со сменой караула, остановите, – распорядился Сидоров.

Вездеход шел по укатанному проезду неровно, как по жесткому бетону. В кунге все гремело и вибрировало. Ворота части распахнули перед вездеходом без лишних слов и проверок. Все знали, что на гусеничном вездеходе передвигается генерал. За КПП сделалось чуть потише. Перед невысоким холмом переливались редкие огни вертолетной площадки. На неширокой дороге растянулась смена караула – разводящий и пятеро солдат. Сержант скомандовал уступить дорогу. Вездеход прогромыхал мимо шеренги и замер. Елфимов выбрался и с неудовольствием смотрел, как, поскальзываясь на ступеньках, спускается Сидоров. На этот раз генерал выслушал доклад полностью, не перебивая.

Высшие офицеры в компании таинственного капитана пристроились «в хвост» караулу. До вертолетной площадки оставались считаные метры. Квак предупредил разводящего:

– Действуйте, сержант, так, словно нас нет. Товарищ генерал хочет наблюдать.

Смена караула происходила по уставу, разве что солдатские валенки при строевом шаге ступали мягко, как комнатные тапочки.

Полковник Сидоров подхватил под локоть капитана-подрывника и увлек его к стоявшему на площадке вертолету. На полдороге он воровато огляделся и шепнул:

– Действуйте, только осторожно.

Капитан втянул голову в плечи и, согнувшись, юркнул к вертолету – передвижной базе группы «Омега», в котором хранились все предназначенные для завтрашних учений муляжи и имитаторы зарядов. Капитан сменил меховые рукавицы на кожаные перчатки. Загнутый буквой «Г» металлический ключ вошел в отверстие, бортовой люк распахнулся. Капитан легко забрался в вертолет и, придерживая рукой, закрыл за собой дверцу. Тут же за иллюминаторами вспыхнул тонкий луч карманного фонарика.

Часовой у самого края площадки, конечно же, видел капитана, забиравшегося в вертолет, но даже не сделал попытки его остановить. Ведь капитан прибыл вместе с генералом и командиром части. Да и вертолет принадлежал командированным на учения. От чужаков «местные» старались держаться подальше и не конфликтовать с ними.

Елфимов изобразил бурную деятельность:

– Покажите, как охраняется ангар.

Подполковнику пришлось демонстрировать двоих худосочных солдат в длиннющих заношенных тулупах.

– Связь, – коротко проговорил генерал, и из его рта вылетело белесое облачко пара.

Солдат подбежал к металлическому ящику на стене ангара и извлек из него тяжеленную телефонную трубку с обтрепанным шнуром, который с расстояния в десять метров подозрительно напоминал грязную бельевую веревку.

– Связь с начальником караула через каждые полчаса, – доложил Квак.

– …Четвертый пост. Никаких происшествий… – кричал в трубку солдат, не будучи уверенным, что его хорошо слышат.

– Пора бы избавляться от наследия прошлого, – важно заявил генерал, косясь на «антикварную» телефонную трубку, – раздайте караульным рации.

Подполковник хотел сказать, что рации, конечно же, на складе есть, но они из того же времени, что и телефон в ящике, тяжеленные, носить их можно только в рюкзаке.

– Переоснащение ведется согласно плану, как позволяет финансирование, – уклончиво отвечал Квак, – вот уже полгода, как мы имеем право закупать пищевые продукты у местных предпринимателей, – без особой логики продолжал он, – на этом сэкономлены средства…

Генерал внезапно потерял интерес к телефону и караульным, возле него возник полковник Сидоров.

– Вадим Петрович, капитан, кажется, закончил.

– Так кажется или закончил? – вопреки обыкновению генерал говорил тихо, так, чтобы слышал его только Сидоров.

– Он выбрался из вертолета. Ждет у ворот.

– У вас служба поставлена четко, – зычно пророкотал Елфимов, глядя на чуть испуганного подполковника, и широко улыбнулся, – возвращаемся.

Квак мысленно перекрестился, он знал, что охрана вертолетной площадки поставлена из рук вон плохо. Хорошо еще, что сегодня не замкнуло проводку и не оборвало провода обильным снегом, иначе тут сам черт ногу сломал бы в темноте.

– Стараемся, – со строгостью в голосе отозвался командир части.

У самых ворот неприметный капитан подобрался к генералу и, глядя в сторону, прошептал:

– Заряд установлен, как вы и приказывали, – он вложил генералу в руку небольшой, размером с сигаретную пачку пульт дистанционного взрывателя.

Елфимов, продолжая улыбаться, боязливо принял пульт и осторожно сунул его в карман бушлата.

– До завтра можете спать спокойно, – сказал Елфимов Кваку, – я и так вас утомил. Но хотел убедиться.

– Служба, – развел руками подполковник, пропуская генерала вперед, чтобы тот побыстрее оказался в теплом кунге вездехода.

Уже оказавшись в гостевом доме наедине с помощником, Елфимов тут же передал пульт Сидорову:

– Держи. Ты устройство выбирал, тебе с ним и обращаться.

– Он сейчас выключен, – полковник Сидоров обращался с пультом куда смелее, чем генерал.

– Уверен, что сработает в нужный момент? Конечно, дай бог, чтобы он нам не понадобился.

– Главное, чтобы заряд находился в пределах прямой видимости. Тогда включаете пульт, наводите его на цель и нажимаете красную кнопку…

Генерал вскинул руку, останавливая полковника.

– Ясно. Как все военное, надежно и незамысловато – инженеры больше одной кнопки не ставят, чтобы дураки не напутали.

Елфимов подошел к окну и посмотрел на видневшуюся вдалеке вертолетную площадку.

– Завтра, – пробормотал он, – завтра все кончится для одних, а для других только начнется…

Глава 13

Первыми территорию еще на рассвете покинули «омеговцы». Вновь перелетели на пневмовездеходах полузасыпанный снегом забор, пронеслись к вертолетной площадке, застав заспанных часовых врасплох, загрузили оборудование и растаяли в снежной пелене. Теперь даже генерал Елфимов не сумел бы их отыскать. Они не выдавали своего присутствия ни выходами в эфир, ни сигнальными ракетами, ни попытками определить координаты по системе «GPS».

Генерал собирался на учения основательно. Оделся тепло. Планы почти законченной и готовой к эксплуатации атомной станции лежали у него в папке, он даже сунул в кобуру заряженный пистолет. Осталось перед зеркалом надеть головной убор – каракулевую шапку-ушанку с кокардой. Именно головным убором высшие офицеры и генералы отличаются от простых солдат. И от того, как сидит ушанка, зависит многое. Елфимов приложил ладонь к носу и идеально точно совместил середину кокарды с указательным пальцем, только после этого вышел на крыльцо и тут же сверкнул глазами.

– Товарищ генерал… – подлетел успевший озябнуть Сидоров.

– Поехали.

Строящуюся атомную электростанцию от тренировочной базы отделяло тридцать километров, и Елфимов не спеша расспрашивал Сидорова об обстановке:

– Где «омеговцы»?

– В эфире полное молчание, но, судя по времени, они должны быть уже на месте, – полковник сидел перед столом, уставившись на жидкокристаллический экран компьютера.

– Охрана станции выставлена?

– Еще вчера, по усиленному режиму.

– Свяжись с ними.

Сидоров принялся вызывать по рации – одной рукой держал микрофон, другой прижимал наушник.

– Они еще не обнаружили «омеговцев».

– Черт, – выругался Елфимов, – я знаю только, что они собрались воспользоваться коллектором, проложенным под дном водоема.

– Охрана уже предупреждена об этом, – вставил полковник Сидоров, – ночью я переговорил с командиром. Охрана отрабатывала вариант с высадкой диверсантов на крыше реакторного блока с вертолета, но теперь, когда началась метель, командир считает ее маловероятной, да и вертолет остался на площадке.

– «Омега» обломается, быть того не может, – проговорил генерал, вперив взгляд в полковника, – и ты им в этом поможешь. Как это говорится: «Даже опытный сапер ошибается один раз в жизни»? А у них все саперному делу обучены. Значит, и ошибиться шансов больше. Не зря мы капитана-подрывника вчера запускали.

Полковник Сидоров вытащил из кармана бушлата пульт дистанционного взрывателя.

– Главное, находиться в зоне прямой видимости…

– Спрячь. Сколько нам еще ехать?

– Будем меньше чем через час. Дорога хорошо расчищена.

– И «омеговцы» по ней ехали?

– Не знаю, – честно признался полковник, – я запрашивал данные аэрокосмической разведки, но облачность такая, что ничего не видно, а пневмовездеходы на спрессованном снегу следов не оставляют.

– Вот тебе и двадцать первый век, – ухмыльнулся генерал, – спутники-шпионы, радары-шмадары, прослушка-хренушка, а как коснется дела, хоть собак по следу пускай.

«Омега» к этому времени уже достигла атомной электростанции. Пневмовездеходы прошли тремя маршрутами. Ни один из них не воспользовался проложенным в снегу зимником. Машины, выкрашенные в белый цвет, не были заметны на снегу. Голубев распорядился укрыть их среди густого елового леса за возвышенностью. Рисковать он не хотел, с самого начала полковник настроился провести учения по захвату станции так, чтобы не оставить и тени сомнений в боеспособности группы.

Он собрал своих спецназовцев у вездехода и, разложив на сиденье план, в последний раз уточнил действия разрозненных групп.

– Все изменения плана, возникающие по ходу, ни в коем случае не передаются по рации голосом, – наставлял он, – эфир может прослушиваться. И не мне вам объяснять, что раскодировать сигнал не составляет большого труда. Эфир предназначен только для обмана противника. Вся настоящая информация идет исключительно текстом в режиме вставки в человеческую речь. Для непосвященных она будет восприниматься как помехи, шум.

Фомичев стоял рядом с командиром группы и посматривал на часы – ему не терпелось начать операцию. И Фомичев запретил себе думать о том, что она может оказаться провальной. За всю историю существования диверсионной группы учебный провал случился лишь однажды, да и тот произошел по вине технического обеспечения – не сработал взрыватель.

– Разделяемся, – тихо произнес полковник.

Одна группа под командованием майора спустилась в ложбину и двинулась в обход станции, вторая осталась у пневмовездеходов. Третья группа вместе с Голубевым взбиралась к вершине пригорка. Лишь только спецназовцы вышли из-под деревьев, полковник дал знак рукой – «залечь», дальше двигались уже ползком.

Атомная электростанция открылась перед глазами Голубева почти мгновенно, когда он всполз на гребень холма. Полковник приложил замотанный медицинским бинтом бинокль к глазам. Сперва ему показалось, что со вчерашнего дня на станции не произошло никаких перемен. Та же немногочисленная охрана у ворот со стороны дороги, по два человека у входов в здание, где располагался пульт управления реактором первого блока. Но хватило и пяти минут, чтобы сориентироваться. Охрана станции значительно усилилась.

«Вон, под видом строителей на кирпичной коробке возятся четверо дуболомов. Еще двое – у здания столовой. Но они не главные, они только наблюдатели».

Полковник знаком показал залегшему рядом с ним старлею на людей, тот кивнул, мол, и я так думаю.

Голубев уже скользил взглядом по крыше здания реакторного блока. На нем возвышались двухметровые штыри из стальной арматуры.

«Ждали нас с воздуха, – ухмыльнулся полковник, – я сразу отказался от вертолета. Первое подходящее решение всегда оказывается ложным».

Для командира «Омеги» уже не было секретом, что охрана залегла и на крышах прилегающих зданий.

«Это на руку. Все в маскхалатах, и им трудно будет разобраться, где свои, а где чужие».

Голубев перевел бинокль к ограде – между столбами была натянута проволочная сетка, поверх которой в три ряда растянулась новенькая «колючка». Иней покрыл проволоку, и она казалась белой мохнатой мохеровой нитью.

«Вот и участок, который находится в «мертвой» зоне, – определил полковник, – всего метров двадцать, но именно его не видно с крыш».

В этом месте протянулась цепочка следов. Пятеро часовых в белом обходили станцию, растянувшись по всей ее окружности.

«Здесь, – решил Голубев, – начнем ближе к закату».

Они лежали в снегу, укутавшись в маскхалаты, дожидаясь подходящего времени. Полковник иногда прикладывал к глазам бинокль и изучал через окна то, что творится в помещении пульта управления реактором. Прохаживались люди в белых халатах, мерцали мониторы компьютеров. Шла обычная работа. Часть оборудования уже была установлена, шла наладка.

Голубев улыбнулся, когда по дороге прогрохотал, извергая из высоко поднятых выхлопных труб черный дым, гусеничный вездеход.

«Елфимов прикатил со своим уродом».

Вездеход с трудом взъехал на снежный вал, несколько раз развернулся на месте, чтобы утрамбовать снег, и замер. Никто из него так и не вышел. Над кунгом покачивалась длинная антенна.

«Захватить генерала проще простого, – подумал полковник Голубев, – но, к сожалению, задача у нас другая. Да и Елфимов вроде не враг, а союзник. Конечно, была б моя воля…»

Зимой смеркается рано. Еще совсем недавно переливался, искрился свежевыпавший снег, но вот уже воздух, казалось, загустел, стал синеватым, и уже нельзя было рассмотреть в деталях то, что раньше виделось четко. Размылись линии, стали видны только силуэты да ярко освещенные окна.

Полковник первым соскользнул с возвышенности, хоть инструкции и предписывали командиру группы находиться с основным составом, не лезть вперед. Он полз, стараясь не сильно проваливаться в снег – широко раскинув ноги и разведя локти. Голубев даже не оглядывался проверить – поспевают ли за ним бойцы.

На крыше реакторного блока вспыхнул прожектор, его мощный луч ударил в снег и двинулся, ощупывая прилегающую к станции территорию. Голубев спокойно опустил лицо в снег, когда световой овал уже готов был накрыть его. Прожектор не задержался, ушел к лесу. Направление, в котором полз полковник, было выбрано абсолютно грамотно – точно по траектории света, и даже слегка примятый снег не отбрасывал теней.

Сетчатая ограда позванивала на ветру уже метрах в двадцати перед Голубевым. Старлей подполз к командиру, шрам на его лице от холода сделался почти черным.

– Перекушу я, – прошептал он.

Метель усиливалась, сетка дрожала, снежинки проносились сквозь ячейки, били в лицо.

– Делай, – весело разрешил Голубев, – только смотри, чтобы иней не сильно обваливался. Иначе заметят.

– Иней намертво прирос.

Алексеенко сунул рукавицы в карман и, быстро орудуя локтями, подполз к сетке. Небольшие кусачки с легкостью резали проволоку. Старлей перекусил ее в четырех местах и ловко выкрутил проволочные зигзаги. Теперь в ограде образовался лаз. Полковник придерживал его руками, «омеговцы» один за другим ныряли в него и тут же закапывались в снег. Голубев пролез последним, стоило ему отпустить сетку, как края разреза плотно сошлись.

Часовой медленно брел вдоль сетчатой ограды, вот уже целый час он был на ногах – ни остановиться, ни выкурить сигарету. Спецназовца, привыкшего в большим и резким нагрузкам, однообразие утомляло. От холода клонило в сон. Он оглянулся. Далеко, растворяясь в сгущающихся сумерках, брел еще один часовой, где-то далеко еще один.

Часовой поправил ремень от автомата – мокрый и уже замерзший, словно сделанный из жести, шагнул вперед. Ему на мгновение показалось, что рядом кто-то есть. Но откуда здесь взяться человеку или даже зверю? Он посмотрел на снег, истоптанный на тропинке, проложенной часовыми, и рыхлый в стороне, сделал еще шаг.

Полковник рванулся к нему прямо из снега. Нельзя было позволить часовому крикнуть, выстрелить, нельзя было затевать борьбу. Все должно было произойти быстро и бесшумно. Голубев в прыжке свалил часового в снег и резко ударил ладонью по шее, второй рукой уже затыкал ему рот.

– Готов, – прошептал он старлею и тут же зашагал по тропинке.

Даже вблизи он практически не отличался от спецназовца, оставшегося лежать в снегу. Такой же маскхалат, такой же автомат. Алексеенко тем временем уже связывал спецназовца. Бесчувственного часового старлей закопал в снег, оставив небольшую норку, чтобы тот мог дышать. В это время второй часовой уже приближался к несчастливому для его коллеги месту.

Все было рассчитано четко: пять «омеговцев», пять часовых, через пятнадцать минут вся охрана по периметру станции уже находилась в руках «Омеги». Тяжелей всех приходилось подрывнику, он нес с собой небольшой, но вместительный кофр с зарядами, прикрыв его белой материей. Засевшие на крыше наблюдатели по-прежнему видели бредущих вдоль ограды часовых и лишь время от времени теряли их из виду и мучились в догадках – почему спецподразделение медлит с нападением на станцию.

Голубев поднес к губам микрофон рации:

– Первый и Второй, Четвертый, мы направляемся к сектору «семь». Будьте готовы действовать по сигналу…

В это же время он отправил и заранее подготовленное текстовое сообщение:

«Охрана периметра нейтрализована. Выдвигайтесь».

Оно проскочило в эфир в цифровом виде за сотую долю секунды и отозвалось еле различимым щелчком в наушнике полковника Сидорова, вот уже который час прослушивавшего эфир.

– Они начали, товарищ генерал, – оживился помощник, – их выход засекли на станции.

– С какой стороны они идут?

– Получается, что выдвигаются к воротам. Странно. Не лучшее место, – засомневался Сидоров, – но так считает радист охраны. А сейчас мы должны получить сообщение и для нас. Голубев должен это сделать.

Елфимов напрягся, подался вперед.

– Квадрат «67», по «улитке» «9», – передал Голубев открытым текстом.

– Да, это у ворот, – вырвалось у Сидорова, – так, так, – говорил он в микрофон. – Заведите мне картинку от камеры наблюдения на монитор.

Генерал уже нависал над Сидоровым, глядя в экран компьютера. Появилась размытая картинка.

– Все понятно, – оскалился в улыбке генерал, – теперь им конец. Голубев решил действовать напором. Уберет охрану у ворот и тут же попытается воспользоваться коллектором под дном водоема и выйти из него прямо в первый блок. Он считает, что охрана не успеет перебросить туда основные силы. Ловушка срабатывает, – Елфимов похлопал полковника по плечу, – «Омега» успешно провалит учения. И я со спокойной совестью объявлю о роспуске группы.

Генерал с удовольствием достал сигарету и, щелкнув зажигалкой, выпустил в низкий потолок кунга струйку дыма…

– Капитан-подрывник говорил, что видел в вертолете приготовленные к сегодняшней загрузке приспособления для подъема по стене, арбалеты с крюками-кошками, – напомнил Сидоров, – для варианта с проникновением через тоннель они не нужны. А если они собрались таким способом захватить блок?

– Они их взяли с собой сегодня?

– Не знаю, – растерялся Сидоров.

Голубев приближался к въездным воротам, впереди уже маячили в свете фонарей охранники, чувствовалось, что они уже готовы к нападению и ожидают его извне, а не с тыла. Полковник поднес микрофон к губам:

– Первый, Третий. Выдвижение закончить.

И вновь в эфир улетела текстовка, тут же появившаяся на экранах раций «омеговцев»: «Сбор».

«Омеговцы», заменившие часовых, исчезали из поля зрения наблюдателя на крыше реакторного блока по одному. Он следил за ними вполглаза, по собственному разумению, приказ был отслеживать подступы к воротам. Наблюдатель опомнился только тогда, когда удостоверился, что ни одного охранника у сетчатого ограждения уже нет. Сам до конца не веря в случившееся, доложил своему командиру.

Тут же по тревоге подняли отдыхавшую смену и отправили обследовать периметр. Голубев с улыбкой наблюдал за тем, как из здания станции выбегают заспанные спецназовцы и, разделившись на группы, бегут к утопающему в темноте сетчатому ограждению.

Реакторный блок, куда предстояло прорваться, от собравшихся вместе подгрупп «Омеги» отделял только водоем, предназначенный для охлаждения сбрасываемой из реактора воды. Если бы станция работала, над поверхностью клубился бы пар, но сейчас водоем покрывал толстый лед. Однако передвигаться по нему не позволяли условия учений, имитировавших захват уже запущенной в эксплуатацию станции.

– Они почти целиком оголяют реакторный блок, – шепнул полковник Фомичеву. – Сработало, вся смена ушла.

– Теперь остается спуститься в коллектор, – прищурился майор.

Голубев покачал головой:

– Не сейчас.

– Меняем план? Почему?

– Мне кажется, кто-то предупредил охрану у ворот. Они готовились к нападению.

– Но кто? Мы туда и не собирались идти, – майор с недоверием смотрел на полковника.

– Генерал Елфимов, я ему передал свои координаты. Ты не подумал, почему ни одного охранника нет на входе в подземный коллектор?

– Ловушка? Нас ждут на выходе в реакторный блок?

– Именно.

– Но генерал… он же заинтересован сохранить группу. Наш провал – это и его провал. Он же обещал вам.

– Я не хочу искушать судьбу, – твердо ответил Голубев, – я ложь за километр чую. Я глаза его видел… Мы по ходу меняем план, имеем на это полное право. Бери трех ребят, обходи водохранилище и попытайся убедить охрану, будто мы собрались проникнуть на станцию с другой стороны, отвлечешь внимание. Уверен, после этого они перебросят людей от выхода из тоннеля на твое направление. В реакторном блоке оставят минимум людей.

Майор согласно кивнул. Он и трое спецназовцев, пригнувшись, пошли в метель. Снег уже валил такой, что увидеть их с крыши никто не мог.

Полковник обернулся к подрывнику, лежавшему прямо за ним:

– Активизируй взрыватель.

Крышка чемодана отскочила на пружинах.

– У меня такое впечатление, что в заряде кто-то копался, – не слишком уверенно произнес подрывник.

– Ваши вчерашние шутки? – недовольно поморщился полковник, – нашли время.

– Нет, все в порядке, показалось, – подрывник, хотя и не был уверен до конца в том, что говорил, повернул переключатель, он это сделал, закрыв глаза…

Фомичев со своими людьми уже обогнул водохранилище и лежал в снегу, чуть подняв над ним голову, так, чтобы видеть участок возле градирни. Он нервно щурил глаза, как всегда бывает в ожидании взрыва.

Взрыв громыхнул – мощный, красочный. Темноту над этим уголком территории атомной станции на насколько секунд осветил яркий свет, а затем огненный шар сжался, потускнел и превратился в дымовое облако.

– Возвращаемся, – майор, работая локтями, прополз с сотню метров, а затем, оказавшись в темноте, побежал.

Сполох взрыва, а затем и звук проникли даже в герметически изолированный кунг гусеничного вездехода. Генерал выронил сигарету и вопросительно посмотрел на полковника, тот мгновенно побледнел и машинально схватился за карман, в котором лежал дистанционный пульт. Наушники тут же ожили, издавая треск. Зазвучал взволнованный голос командира спецназа, исполнявшего по ходу учений роль начальника охраны станции.

Сидоров с наушником, прижатым в голове, выглянул в небольшое окошко.

– Взрыв в районе градирни, – доложил он генералу, пересказывая суть сообщения, – наверное, дымовое прикрытие. Сейчас «Омега» попытается подойти к реакторному блоку и подняться на крышу здания.

– Поменяли план, – генерал сжал зубы.

– Охрана выдвигается навстречу, они успеют, – Сидоров и сам не заметил, как перешел на интонации футбольного комментатора.

– Значит, решили не использовать тоннель под водохранилищем. Ты, кстати, пульт спрячь, крутишь его, на нервы действуешь. Надеюсь, он вообще не понадобится…

Фомичев упал в снег рядом с Голубевым, подмигнул командиру:

– Подействовало.

– Сам вижу, – полковник глядел на то, как исчезают в дыму охранники станции, – в тоннель.

Дверь в бетонную коробку, возвышавшуюся над подземным коллектором, была уже открыта. Спецназовцы «Омеги» ныряли в темноту, на ходу надевая приборы ночного видения. Собранный из железобетонных секций коллектор позволял бежать в полный рост. Вдоль одной из стен шли сварные конструкции, на которые еще не успели положить кабели. Никто из «омеговцев» не хотел думать, что над ними пятиметровый слой ледяной воды. И если вдруг что-то случится, то выбраться из тоннеля живыми они не успеют.

За двадцать метров до выхода из коллектора в реакторный блок подрывник поставил на металлические конструкции уже активизированный заряд, подтвердил активации нажатием кнопки таймера, прикрыл его мешковиной.

– В нашем распоряжении семнадцать минут, теперь даже я не сумею его обезвредить, – напомнил он полковнику.

Коллектор кончался вертикальным колодцем, по стене его уходили вверх металлические скобы. Рассчитывать на то, что вся охрана ушла, было бы наивно. Полковник стал на одно колено и вскинул ручной гранатомет.

– Противогазы, – негромко произнес он, и тут же в жерло полетели гранаты со слезоточивым газом.

Алексеенко, прижавшись спиной к бетону, запускал свето-шумовые гранаты. Наверху сверкали вспышки, звонкая ударная волна разносилась по колодцу, но это были лишь слабые отголоски того, что творилось наверху.

«Омеговцы» в противогазах-масках вскарабкались по скобам. Дым уже немного рассеивался, по полу просторного пустого зала каталось трое охранников, из ушей одного из них текла кровь. Полковник Голубев даже не стал останавливаться. Вся группа, уже не прячась, не осторожничая, бежала по узкой лестнице пожарного хода на предпоследний этаж, где располагался пульт управления энергоблоком. Выше располагался только технический этаж.

Когда на верхней площадке мелькнула тень, Фомичев среагировал мгновенно, короткая очередь из автомата достигла цели. Пластиковые шарики, наполненные краской, тут же расплылись пятнами на камуфляже охранника, он опустил автомат, которым так и не успел воспользоваться. В азарте майор оттолкнул его к стене и локтем сбросил вниз. Спецназовец от неожиданности еле успел сгруппироваться. Топот «омеговцев» заглушил его отборный мат.

Диверсанты ворвались в зал управления настолько быстро, что никто из персонала не успел его покинуть. Первая очередь пришлась по стенам, поверх голов. Красные пятна разбившихся шаров с краской заалели на кафельных плитках.

Полковник сорвал противогаз и закричал голосом, от которого мурашки пошли по спинам у инженеров и наладчиков:

– Всем к окнам! Стоять, руки за голову!

Персонал станции, предупрежденный, что придется участвовать в учениях, особо не спешил выполнять приказ. Пышногрудая женщина в белом халате, продолжая держать в руке блюдечко с кофейной чашкой, неторопливо двинулась к заложенному стеклоблоками окну.

– Шевелись!

Тут же ее грубо толкнули в спину, чашка ударилась о кафельный пол, брызнула осколками. Орудуя автоматами, подталкивая людей в белых халатах то стволами, то прикладами, «омеговцы» загнали заложников к окнам. На трех лестницах, ведущих из зала, диверсанты уже установили растяжки с гранатами. У пульта управления станцией «колдовал» программист. Он выставил на панель портативный компьютер, подключил его к сети управления и напряженно вглядывался в мерцающий монитор, на котором, как бешеные, сменялись цифры и символы. Шла автоматическая подборка кодов. Тем временем у дверей уже сыпал искрами сварочный аппарат, они наглухо заваривались.

– Скоро? – полковник глянул через плечо программиста.

– Пара минут.

Брызги электросварки погасли.

– У меня готово, – снял с глаз черные очки Павлов.

Почти тут же за дверью послышался приглушенный взрыв, с интервалом буквально в секунду за соседней дверью раздался второй.

– Охрана подоспела, – спокойно сказал полковник, – на их месте я не тратил бы время зря, а попытался спуститься с крыши к окнам, – он сказал это без эмоций, как профессионал, решающий практическую задачу.

– Десять минут двери выстоят, – отозвался сварщик.

В металлические полотна уже били чем-то тяжелым, пластами осыпалась кафельная плитка.

– Заложников в подсобку, – скомандовал полковник, – они не успеют провести штурма с крыш.

Персонал станции погнали как стадо в лишенную окон комнату.

– Потише, – морщась, произнес полковник, – мы не на войне, – и перехватил занесенный над головой пожилого инженера-электронщика автомат.

– Спасибо, – пролепетал насмерть перепуганный сотрудник станции, впервые увидев в глазах диверсанта осмысленное выражение. До этого, сколько он ни всматривался в лица «омеговцев», видел только жестокость, азарт борьбы и презрение к «простым смертным».

Железная дверь захлопнулась за последним белым халатом, и тут же рассыпалась фейерверком сварка. Заваривали и эту дверь, чтобы никто раньше времени не смог выбраться.

Программист уже вошел в систему управления реакторным блоком.

– Извлекаю урановые стержни из графитовых замедлителей, – комментировал он, – отключаю систему охлаждения реактора. Готово. Началась неуправляемая ядерная реакция. Через сорок минут последует взрыв.

Естественно, что в реальности никакие стержни не извлекались, их еще и не загрузили в реактор, да и система охлаждения бездействовала до вторжения диверсантов. Срабатывала и выдавала на экран компьютера картинку только тренировочная программа главного компьютера станции, работавшего в режиме имитации технологического процесса.

– Старлей, – кричал в рацию Голубев, – ждите с пневмовездеходами у ограды в районе градирни. – А в этот момент уходило текстовое сообщение: «Подогнать машины к ограждению напротив коллектора».

Взрывник уже заминировал пульт.

– Выставляю задержку взрыва на четыре минуты! – выкрикнул он.

Теперь, если бы все происходило всерьез, через четыре минуты пульт управления разлетелся бы на куски и никто уже не смог бы остановить ядерную реакцию. Спецназовцы без лишней спешки покидали зал управления энергоблоком. Последним на площадку пожарного выхода ступил полковник Голубев.

– На всякий случай забрось гранаты со слезоточивым газом, – сказал он, прислушавшись к отчаянным ударам в заваренные двери.

Павлов и Алексеенко бросили по три гранаты и уже по своей инициативе полоснули из автоматов длинными очередями. Посыпались осколки стеклянных перегородок. Пустые рожки упали на пол. Взрывник бежал по коллектору и на ходу глядел на часы, отсчитывавшие время в обратном направлении на трех циферблатах сразу.

– Пульт взорван! – радостно сообщил он Голубеву. – Через четыре минуты и коллектор взлетит на воздух, все здесь зальет водой.

Когда «омеговцы» вырвались из тоннеля на морозный воздух, то со стороны градирни ухнуло несколько взрывов подряд, и тут же клубы тяжелого дыма заволокли людей, суетящихся там, машины. Наперерез группе бежало трое охранников, за ними на расстоянии трехсот метров уже человек десять-двенадцать, Голубев даже не сумел их сосчитать.

«Омеговцы», стреляя на ходу, добежали до прорезанного в ограждении лаза.

– Где машины? – вырвалось у майора Фомичева. Он развернулся и выпустил пару гранат из подствольника. Первая разорвалась, не долетев до бегущих охранников, вторая упала прямо им под ноги.

Из-за невысокого бугра, словно из-под земли, вылетел пневмовездеход, развернулся буквально на месте.

– Остальные сейчас будут, – крикнул водитель в распахнутую дверцу.

Четверо «омеговцев» в мгновение ока впрыгнули в салон. Вездеход тут же перевалил за бугор и исчез из виду.

– Вы следующим… – не то спросил, не то посоветовал полковнику Фомичев.

– Я – последним, – Голубев вытащил чеку из гранаты и метнул ее в снег за ограждением.

Дым, снежная пыль поднялись в воздух. Два пневмовездехода, чуть не столкнувшись, перемахнули через снежный сугроб.

– Хорошо сработали, – полковник приложил ладонь к голове, – до встречи на базе.

Когда охрана выбралась за ограждение, то даже звука двигателей пневмовездеходов уже не было слышно. О том, что именно здесь группа «Омега» загрузилась в транспорт, напоминали неглубокие следы колес. Да и те быстро заносил снег.

Командир спецназа сплюнул под ноги.

– Ушли, – в его голосе слышалась не только досада, что свою часть учений он завалил, но и зависть, замешанная на уважении. В душе он понимал, что сделать ничего и не мог – не та подготовка у его людей, не та квалификация.

Даже сам он уже был «мертв». После того, когда его бойцам удалось срезать автогеном железную дверь и ворваться в зал управления, никто из его людей не заметил прикрытого мешковиной взрывного устройства в коллекторе. Заряд взорвался, когда сам командир и двадцать его бойцов, грохоча тяжелыми ботинками, мчались по бетонному тоннелю коллектора. И, значит, их неминуемо должно было затопить.

Командир с тяжелым сердцем включил рацию и доложил генералу Елфимову о своей неудаче.

Генерал и полковник Сидоров молча смотрели друг на друга. На мониторе компьютера горела строка «взрыв пульта произведен» и шел обратный отсчет времени до «взрыва» реактора, который уже никто не мог предотвратить, оставалось только объявить об эвакуации персонала.

– Все сделали, – генерал вытер вспотевший лоб, – даже уйти на безопасное расстояние успеют.

– Успеют, – подтвердил Сидоров, – я подсчитал.

– Какая теперь разница, – вздохнул Елфимов, – с заданием Голубев справился блестяще. И теперь вместо благодарности я должен буду ему объявить о роспуске группы «Омега». Окончательном и бесповоротном.

Сидоров в душе посочувствовал генералу. Зная крутой нрав Голубева, положившего всю свою жизнь на группу, и его парней, за последствия не мог бы поручиться никто. В лучшем случае – съездит по морде. О худшем и думать не хотелось.

– Не взбунтуются, – как можно мягче сказал Сидоров.

Генерал вскинул взгляд, глаза его смотрели с жалостью к самому себе и с ненавистью к «омеговцам».

– Не уверен в этом. У них крыша ветром снесена. Но если дойдет до бунта, они еще пожалеют об этом. Есть средство и против них. Надежное, на все сто процентов.

Сидоров переменился в лице.

– Я ни на минуту про него не забывал.

– И не забудешь. Едем на базу. Чему быть, того не миновать, – обреченно произнес генерал, поудобнее устраиваясь в кресле и закуривая сигарету.

* * *

Пока неторопливый гусеничный вездеход вез по зимнику генерала Елфимова и полковника Сидорова к тренировочной базе, на атомной электростанции пытались ввести жизнь в нормальное русло. Хоть и было уже поздно, откладывать это на завтра было нельзя. Не оставлять же персонал станции заваренным в тесной комнате без окон, вдобавок лишенной отопления.

Сварщик с лицом таким же круглым и красным, как помидор, лениво раскручивал кабели, неторопливый электрик прикручивал клеммы к электрическому щитку. Как всякие пролетарии, они считали инженеров и наладчиков, ученых – всех, кто носил белые халаты, а не промасленную спецовку, бездельниками и дармоедами. А потому вызволять их из плена немедленно не бросились. Уборщицы в синих халатах, ругаясь, выметали битое стекло. Начальник станции нервно ходил по залу управления и пытался в уме подсчитать убытки. Только неделю назад были смонтированы стеклянные перегородки, а теперь на тебе, они уже битое стекло!

В помещении было холодно, вовсю гудела вытяжная вентиляция, уносила в атмосферу остатки слезоточивого газа.

– Пятна со стены смойте, – взгляд начальника скользил по подсохшим красным кляксам на кафельной плитке.

– Я туда шваброй не достану, – мстительно прошипела уборщица, – не я бардак здесь устраивала. Мне за это не заплатят.

Директор сам в мыслях проклинал ФСБ и спецназ, устроивший в стенах атомной станции черт знает что. Даже по лестницам он ходил теперь с опаской, мельком подслушал разговор двух спецназовцев, игравших роль охраны станции, мол, они до сих пор всех установленных противником растяжек не могут обнаружить.

Командир спецназа не расставался с рацией, он донимал Сидорова, чтобы тот сказал ему, куда подевались пять бойцов, охранявших периметр станции. Кончилось тем, что Сидоров просто отключил связь, послав его к черту. И теперь командир тщетно взывал на разных частотах к полковнику Голубеву, которого видел лишь один раз мельком на тренировочной базе. Наконец рация ответила.

– Я думал, что они уже сами освободились, – делано удивился полковник. – Вы найдете их в снегу возле прорезанной в сетке дыры. По карте это…

– У меня нет под руками карты.

– Это по прямой линии от энергоблока на возвышенность на другой стороне водоема, – сказал Голубев и отключил рацию.

«Скотина, – взъярился командир спецназа, – знал же, что сами не освободятся».

На поиски охранников он послал целое отделение, и через двадцать минут ему доложили, что люди найдены в снегу связанными, с кляпами.

– Все живы. У двоих обморожены носы. У одного пальцы на левой руке. Насчет ног не знаю, в тепле разберемся.

В наушнике рации слышались завывание ветра и тяжелое дыхание командира отделения, пробиравшегося по глубокому снегу к расчищенному проезду.

Глава 14

Елфимов даже не стал заезжать в гостевой дом, он сразу же отправился в здание, где располагался спортивный зал. Один из кабинетов был отдан Кваком в его распоряжение.

– Собери охрану и введи ее в здание, боекомплект боевой, – сказал он Сидорову, – во избежание эксцессов. Кто его знает, что Голубеву в голову стрельнет, когда он услышит, что «Омеги» больше нет.

Сидоров с пониманием покачал головой, глядя на то, как генерал тяжелой походкой направляется к двери. На крыльцо падал веселый желтый свет из замерзшего окна спортивного зала.

Пока еще генералу нечего было опасаться, роковые слова не прозвучали. Он толкнул плечом дверь, ведущую в зал.

– Товарищи офицеры, – тут же скомандовал полковник Голубев.

«Омеговцы», до этого занятые чисткой оружия, моментально выстроились в шеренгу. Голубев сиял, ожидая, что после доклада генерал, как минимум, объявит всем благодарность.

– Отставить, – махнул рукой Елфимов, – а ты, полковник, зайди ко мне в кабинет.

Не сказав больше ни слова, генерал вышел.

– Чего с ним? – нахмурил брови Фомичев.

Голубев пожал плечами.

Елфимов сидел за письменным столом в просторном, холодном, наспех поклеенном обоями кабинете, за окном виднелись огни вертолетной площадки.

– Разрешите войти, – голос Голубева звучал негромко, но от этого леденил душу.

– Заходи, садись, – генерал отвернул крышку термоса и налил в две чашки кофе, – угощайся, с коньяком.

Зазвонил телефон, Елфимов неторопливо поднял трубку.

– Товарищ генерал, мы готовы войти в здание, – доложил Сидоров.

– Хорошо. Я понял.

Елфимов повертел трубку в руках, вернул ее на рычаги.

– Значит, так… бойцы твои сегодня чудеса делали.

– Обычная работа, – Голубев пригубил чашку.

От глаз Елфимова не скрылось, что у полковника на поясе кобура не пустая, а с пистолетом. Знал он скверную привычку «омеговцев» даже на учения запасаться боевым комплектом – настоящими патронами и гранатами, на всякий случай.

– Чудеса… – проговорил генерал и прислушался, различив сквозь завывания ветра шаги его охраны, входившей в здание, – ты вездеходы на хранение сдал?

– В ангаре стоят.

– Это хорошо. Чем бойцы твои заняты?

– Готовятся к завтрашнему дню. Ночные стрельбы.

– Доволен я группой. Очень доволен, – генерал нервно тер виски, и эта нервность передалась Голубеву.

– В любом деле накладки случаются. Но, главное – задание выполнить в нормативное время и в полном объеме.

В кабинет заглянул Сидоров.

– Ваше приказание выполнено.

– Оставь нас одних. – Дверь закрылась. – Так вот, полковник, дорогой ты мой Голубев. Все у тебя хорошо получилось, и я двумя руками за твоих ребят, но не всесильный я. Делал, что мог. Не будет завтра продолжения учений.

– Я правильно вас понял?

– Правильно. – Генерал хлебнул кофе, но тут же отставил чашку. – «Омегу» решено расформировать. И я ничего не могу для тебя сделать. Сегодня мне позвонили, – соврал Елфимов.

– Решение окончательное?

– Так президент распорядился. А приказы главнокомандующего не обсуждаются. Нашлись, наверное, советнички, пока мы с тобой тут упирались. Ты уж извини. Я человек подневольный, как и ты. Благодарю за службу. Место тебе подыщем…

Елфимов осекся, заметив, что лицо полковника стало каменным, даже глаза застыли, а рука легла на кобуру.

– Значит, говорить нам больше не о чем? – сухо спросил командир диверсионной группы.

– Не о чем, – подтвердил генерал.

– Разрешите идти, – полковник поднялся.

– Ты уж как-нибудь своим бойцам объясни, – к генералу вернулось дыхание.

Голубев словно не услышал последних слов. Он решительно вышел из кабинета, бросил взгляд на стоявших в конце коридора чужих вооруженных спецназовцев и Сидорова, презрительно скривил губы.

– Ну что? – Голубева окружили его бойцы, лишь только он переступил порог спортзала.

Полковник затуманенными глазами смотрел на мужиков, с которыми прошел столько испытаний, что другому бы хватило на десять, а то и на сто жизней. Они были для него больше, чем товарищи, больше, чем друзья. Он знал о каждом столько, сколько мать родная не знала. И, боясь, что сейчас слеза скатится на щеку, он зычно скомандовал:

– Построиться.

Шеренга выстроилась перед своим командиром.

– Я начинал «Омегу», – голос его дрогнул, – и я говорю вам, что ее больше нет. Президент отдал приказ ее расформировать…

Он говорил недолго, всего раза два успел пройтись перед строем. Голос полковника окреп, и последние его слова уже отлились в металле:

– …Больше я не ваш командир. Тяжело. Всем нам тяжело. Но я верю, каждый из нас найдет достойный выход…

«Омеговцы», затаив дыхание, ждали, что же еще скажет им командир. Не было в его словах главного – решения, что же теперь делать? Молча Голубев вышел за дверь, и не успели к нему подбежать люди Елфимова, как он выхватил из кобуры пистолет, передернул затвор и, приставив к виску, нажал на спуск.

Гулкий выстрел отразился от стен длинного коридора и замер, затих. Несколько секунд стояла гробовая тишина. А затем в коридор выбежали одновременно и генерал Елфимов и майор Фомичев, за ними столпились «омеговцы». Их разделял только лежавший на вытертом линолеуме мертвый Голубев. Из простреленного виска толчками выходила кровь.

Первым обрел дар речи генерал. Он потянулся к голове, чтобы снять несуществующую ушанку.

– Жаль… жаль… что так получилось, – проговорил он и поднял глаза, встретился взглядом с Фомичевым.

В глазах майора было столько ненависти и боли, что генерал втянул голову в плечи. Ведь именно после разговора с ним покончил с жизнью полковник. Значит, и вина лежала на нем. И пусть Елфимов был только гонцом, принесшим дурную весть, вся ненависть «омеговцев» на жизнь, службу, несправедливость могла выплеснуться на него. А люди, не имеющие в жизни никаких тылов, опасны. Им нечего терять, нечего и некого жалеть. И последнее дело – убить в них жалость и любовь к самим себе.

– Что я мог сделать? – тихо спросил генерал. – Приказ главнокомандующего – президента. Я защищал вас, как мог, доказывал, убеждал. И вот теперь…

Фомичев сузил глаза, но все еще молчал.

– Они ничего не поняли, – уже в панике говорил генерал, – они не разобрались. Они не понимают, кого решили «списать».

– Вы сами говорили с президентом? – спросил майор.

– Нет. Меня не приглашали. Это директор говорил с ним.

– Вы не встречались? Вас не приглашали? Тем хуже для вас. Ваша задача – уметь убеждать в том, во что вы верите сами. Вы с ней не справились. Мы убеждать умеем. Мы найдем способ поговорить с президентом и убедить его. Теперь это наш долг перед Голубевым, – произнес майор и нагнулся, взял в руку пистолет, из которого застрелился полковник.

Тут нервы у Елфимова сдали.

– Разоружить их! – закричал он.

Спецназ двинулся на «омеговцев», Сидоров попятился и, упершись спиной в стену, все еще продолжал перебирать ногами.

– Не подходить, – Фомичев нацелил пистолет на генеральского охранника.

Тут один из спецназовцев клацнул затвором. Елфимов только успел заскочить в свой кабинет, от испуга он забыл, что существует дверь. Присев, из-за стола он наблюдал за тем, что происходило перед спортзалом. Не прозвучало ни одного выстрела. Метались силуэты, слышались удары, грохот падения тел. Звучала ругань. Потом в узком дверном проеме не осталось никого, схватка сместилась.

– Пошли, руки за голову, тех, кто не может идти, тащите с собой, – доносилось до слуха генерала.

Потом послышались удары то ли топора, то ли молотка, вгонявшего гвозди. В кабинет к генералу втолкнули перепуганного полковника Сидорова и тут же закрыли дверь. И вновь застучал топор. Теперь уже точно было понятно, что дверь заколачивают намертво.

Генерал опомнился и схватил телефонную трубку – аппарат молчал.

– Что там? – шепотом спросил он у помощника.

– «Омега» спецназ разоружила и заперла в котельной. Вот и все, что я знаю. Связь они, конечно, нам обрубили.

– Но есть же солдаты, офицеры части.

Сидоров криво усмехнулся, мол, какие солдаты, если «Омега» голыми руками справилась с самым боеспособным подразделением.

– Если они захотят, то через четверть часа вся тренировочная база вместе с арсеналом и техникой окажется у них в руках, а там и на космодром идти можно. Когда захватят пусковой комплекс, с ними президент точно на связь выйдет.

Эту фразу полковник выдавил из себя, понимая, что для генерала всегда виноваты подчиненные. Значит, и в сегодняшнем ЧП виноват он – Сидоров.

– Остается последний вариант, – вздохнул генерал, поглядывая в окно и одновременно прислушиваясь к тому, что творилось в коридоре.

«Омеговцы» теперь смотрели на Фомичева так, как раньше смотрели на полковника Голубева – с надеждой, что тот способен решить их судьбу одним усилием воли. Сказать, что все кончено и нужно смириться с судьбой, Фомичев не мог, вся его сознательная жизнь была построена на том, что невыполнимых заданий не существует, что группа, которой ему приходилось сейчас командовать, – лучшая в мире, способная перевернуть, если понадобится, вселенную.

– Полковника Голубева забираем с собой, – проговорил Фомичев, – мы найдем способ напомнить о себе.

Из спортивного зала принесли брезентовую плащ-палатку и положили на нее мертвого полковника. Группа «Омега» в полном составе покинула здание. Они – пятнадцать человек – шли по территории части в полном молчании. Ветер мел снег, бросал его в лица, забивался под воротники бушлатов, засыпал мертвое тело. Молодой солдатик у ангара с пневмовездеходами посторонился, сошел в глубокий снег, чтобы пропустить диверсантов. Насчет того, что машины могут понадобиться ночью, его никто не предупреждал, но и не говорил, что быть такого не может. Секретная группа, секретные учения…

Майор осмотрел машины. Вездеходы стояли в ряд, к трем из них уже были присоединены открытые прицепы – квадратные кузова на огромных колесах. Кривая улыбка прошлась по губам майора – все было готово для завтрашних учений – ночных стрельб, которые уже никогда не состоятся.

– Грузимся в вертолет на площадке и к космодрому.

Вся группа погрузилась в два вездехода, сидений на всех не хватало. Солдатик не знал, что ему делать, когда машины вырвались на простор. Потоптался, а потом просто задвинул створку и вновь стал «нарезать круги» возле ангара.

Вертолетная площадка встретила диверсантов ярким светом прожекторов и полным безлюдием, только снег метался под фонарями. Майор быстро сообразил, где может сидеть охрана, уверенная, что в такой мороз и метель начальство не станет ночью проверять посты за территорией части. Из трубы старого кунга, снятого с машины и поставленного на высокие чурбаки, валил веселый дым. Алексеенко и Павлов просто обрезали телефонный провод и заложили лом в проушины для навесного замка, подперли дверь. Солдаты продолжали играть в карты, так и не заметив, что превратились в заложников.

– Готовьте вертолет, – распорядился Фомичев.

– Топлива в обрез, но дотянем, – сообщил «омеговец», – я вчера проверял.

Бортовой люк уже был открыт, диверсанты один за другим поднимались в вертолет.

– Выбрасывайте лишний груз. Там оставалось какое-то оборудование для тренировочной базы. Долетим, – Фомичев задумался. – Пятеро со мной на склад, забираем свое барахло. Там были еще снегоходы, если они исправны, грузим и их.

Фомичев и пятеро «омеговцев» рванули к складу, а из вертолета уже выбрасывали в снег деревянные ящики с оборудованием. Двое устроились в кабине пилотов. Щелкали тумблеры, оживала панель управления. Каждый из диверсантов был обучен управлять самой ходовой техникой, находящейся на вооружении большинства стран мира, а уж свою, отечественную, они знали досконально.

– Боковой ветер, надо учесть при взлете, – переговаривались пилоты.

– Шасси занесло снегом, будет тяжело оторваться, да и корпус засыпало.

– Сейчас разгоним винты, все сдует…

Машина вздрогнула, и тяжелый винт нехотя двинулся с места. Засвистел, загудел двигатель.

– Попробуй поднять машину, не нравится мне снег на шасси.

Обороты росли. Наконец-то опомнились караульные, сквозь свист метели до их слуха долетел шум вертолетного двигателя. Но выбраться из кунга никто из них не мог – били прикладами в дверь, сцеплялись по трое и, разогнавшись, пытались высадить ее тяжестью собственных тел. Телефон безмолвствовал.

Фомичев и другие диверсанты уже хватали со стеллажей ящики.

– Лишнего не брать, – кричал майор, – за две ходки забрать спецоборудование, все стандартное оставлять на месте…

У выхода из ангара-склада майор остановил своих людей. Вертолет покачивался, пытаясь вырвать шасси из слежавшегося снега, вокруг него бушевала вьюга, поднятая потоками воздуха из-под винтов.

– Пока не подходить, его может снести ветром, – закричал Фомичев.

На вертолете вспыхнул прожектор, машина задрожала и вызволилась из снега, зависла над площадкой. Снег погнало низом. Пилот в кабине показал большой палец, мол, все в порядке, можно лететь.

Генерал Елфимов и полковник Сидоров не пытались выбраться из кабинета. Они стояли, прильнув к окну, то и дело терли запотевавшее стекло рукавами.

– Суки, – хрипел Елфимов, – они вертолет захватили.

Сидоров с тоской смотрел на то, как начинают разгоняться винты, как все дальнозоркие, он отлично видел на расстоянии.

– Улетят, товарищ генерал. Улетят.

– И не боятся в такую погоду?

– Они ничего не боятся.

Генерал мял в руках каракулевую ушанку, он уже представлял себе, что его ждет из-за самоубийства Голубева.

«Директор и начальник управления постараются «отмазать», – лихорадочно рассуждал генерал, – но сами «омеговцы» в живых не оставят. Сейчас не убили только потому, что свидетели рядом стояли. Потом подстроят или аварию, или несчастный случай. По этим делам они мастера».

Генералу припомнилось, как начальник управления дал ему почитать секретный отчет о возможностях «Омеги». В их арсенале находились не только автоматы и бронебойные гранатометы, но и яды, которые невозможно потом обнаружить в организме. Вроде бы умер человек от инсульта, а на самом деле ему дверную ручку натерли специальным составом. Яд сам по себе распадается на протяжении получаса, однако успевает вызвать кровоизлияние в мозг.

«И все – никаких концов не найдешь!»

– Товарищ генерал, дистанционный пульт действует только в пределах непосредственной видимости. Если они за возвышенность улетят, мы их не достанем, – прошептал полковник Сидоров.

Вертолет уже оторвался от площадки.

– Пятнадцать человек на тот свет отправить? – задумался генерал.

– Иначе они нас… – напомнил Сидоров, – подрывник заряд возле бака установил. Температура горения такая, что от устройства ничего не останется. Никакая комиссия потом не докажет – авария. И Голубев сгорит вместе с пулей в голове. Все одним махом решим, – он сжимал в руке пульт.

– Взрывай!

– Не могу, товарищ генерал, ответственность, – и полковник Сидоров положил пульт на подоконник, – нажать красную кнопку, и все кончится.

Вертолет раскачивался метрах в трех над площадкой, казалось, что еще секунда, и он ринется в метель, исчезнет за снежной возвышенностью, и тогда – жми уже, не жми…

Похолодевшей рукой Елфимов взял пульт и, продолжая смотреть на вертолет широко открытыми глазами, вдавил кнопку.

– Прости меня, Господи, если Ты есть, – этот тихий шепот прозвучал, когда уже полыхнул взрыв, и вслед за ним долетел громовой раскат.

От этого страшного звука на несколько секунд даже смолкли удары спецназовцев, выбивавших дверь из котельной, где их заперли.

Вертолет буквально развалился на части. Винт прокатился колесом, вспарывая снег, и исчез за оградой из «колючки». Еще пара ударов в дверь, и спецназ вырвался из котельной. В ход пошли топор, кирка с пожарного щита. Елфимова и Сидорова выковыряли из кабинета в считаные секунды. Генерал вышел первым, пульт дистанционного взрывателя он бросил в карман бушлата.

– Где командир части? – зычно прорычал он.

– За ним послали, товарищ генерал. На вертолетной площадке взрыв…

– Видел, не слепой. Срочно туда. Надеюсь, кто-нибудь уцелел… оказать помощь. – В душе Елфимов был уверен, что все «омеговцы» погибли, иначе и быть не могло, вертолет, охваченный пламенем, разнесло у него на глазах. – Полковник, остаетесь здесь, организуйте прием раненых. А мы на пневмовездеходах отправимся к месту катастрофы.

* * *

На льду озера, рядом с загородной резиденцией президента, рыбаков не было, да и быть не могло. Территория строго охранялась, и все доступы к водоему были перекрыты.

– А мне даже нравится, что здесь никого нет, кроме ворон. Твоя охрана, между прочим, говорит, что сюда даже птица не пролетит.

– Птица не опасна, – дуя на озябшие руки, произнес друг детства и вслед за Бондаревым ступил на лед.

– Ну, как здесь ту рыбу искать? Все не тронуто.

– Сверли где хочешь.

– Интересный подход, абсолютно не профессиональный.

– Мне сказали, рыбы здесь много.

Мужчины переглянулись и рассмеялись.

– Пойдем вон туда, к тому мыску, – указал Бондарев буром на тростник.

Его приятель согласился, и они зашагали. Их следы были единственными на белой целине снега. Бушлат Бондарева полетел на лед, и он принялся сверлить лунки.

– Дай-ка я попробую.

– Пожалуйста, погрейся, сидеть долго придется.

Президент хмыкнул в ответ и довольно ловко высверлил три лунки.

– Не забыл еще, – сказал Бондарев.

– Да разве такое забудешь! Вообще, все помню, чему в детстве научился.

– Правильно, – заметил Бондарев, – все лучшее вкладывается в человека именно в детстве.

Бондарев достал коробку со своим мотылем и протянул другу.

– Бери.

– Какой-то он у тебя мелкий.

– А где ты сейчас крупного намоешь? Какой был – самый лучший.

Президент довольно умело нацепил на крючки мотыля и опустил удочки. Бондарев сидел в двух шагах, глядя на кивки, и время от времени скользил взглядом по заросшим тростникам. Он хотел увидеть хоть кого-нибудь из охраны, прятавшихся там, в кустах, в тростнике, но сколько ни старался, обнаружить не удалось.

– Ловко они у тебя прячутся.

– Кто?

– Охрана хорошо работает.

– А, да, я и сам их иногда не замечаю. Молодцы.

У Бондарева клюнуло. Он ловко выхватил из лунки неплохого окуня.

– Я же тебе говорил, – заметил президент, – рыба здесь есть.

– Конечно, водолазы цепляют, а нам только доставать придется. Главная их забота – наши крючки обнаружить.

– Хватит подкалывать, Клим, уже прошли те времена, когда рыбу на крючки цепляли и зайцев для охотников из клеток выпускали.

Тут у президента клюнуло, но вытащить он не смог, и рыба сорвалась.

– Эх ты! – сказал Клим.

– Но я же не тренируюсь. Что ты ругаешься, рыбу распугаешь!

После того как окунь сорвался, клевать перестало.

– Это твои охранники-водолазы рыбу распугали, – сказал Клим.

– У рыбаков всегда кто-то другой виноват.

– А у вас, у политиков, можно подумать, не так! – произнес Бондарев, глядя на сосредоточенное лицо президента.

– Помнишь, как в Германии мы на рыбалку ездили? – повернув голову и глядя в глаза Клима, спросил президент.

– Но мы не один раз ездили. Особенно для конспиративных встреч. Ты что имеешь в виду?

– Ты тогда блесну потерял и чуть не расплакался.

– Помню, – в сердцах проронил Клим. – Лучше не напоминай. Я ее, когда рыба не берет, часто вспоминаю, думаю, вот если бы она со мной была, обязательно на нее щука взялась бы.

– Откуда, кстати, она у тебя взялась? Там, кажется, история какая-то была…

Рыба не клевала, можно было поговорить, вспомнить былые годы, время, когда были молодыми.

– Старик один подарил. Она из серебряной ложки была сделана. Старик был замечательный, рыбак заядлый, реку знал лучше, чем свой дом. Я туда часто приезжал, это в Тверской губернии, место дикое. Так вот этот старик без рыбы никогда домой не возвращался.

– Почему он ее тебе подарил?

– Понравился я ему, – сказал Бондарев. – Ловил я там рыбу, он подплыл ко мне на лодке и говорит: «Сынок, скоро я умру. Единственное, что у меня есть ценного, – эта блесна. Ни разу меня не подводила». Вытащил из кармана телогрейки баночку от леденцов, а там в тряпочке лежала та блесна. Я, честно говоря, не поверил, но лицо у старика было таким, что не взять ее я не мог. Я ведь тогда молодым был. А старик протягивает мне ее и говорит: «Бери, не пожалеешь. Только береги». Я взял эту блесну, прицепил, стал спиннинг кидать, а старик на своей лодке рядом плавает, смотрит. Ты не поверишь, на третий раз здоровенная щука попалась. Я ее вытащил, еще пару раз кинул, опять щука. Я к старику через неделю пришел, у меня уже отпуск кончался, и уезжать надо было, а он возле дома старую лодку ремонтирует. Я ему говорю, чего привезти из города. А он: «Крест железный, как помру, на могилу поставь, такой, чтоб стоял и не гнил».

– Выполнил просьбу старика?

– Выполнил, – ответил Клим. – Попросил ребят из нержавейки крест сварить, завез и сам поставил. Правда, не был я уже там двадцать два года.

– Да, – сказал президент, – и я много где не был из старых мест и много куда съездить предстоит.

– И самое интересное, – заметил Клим, – ведь не по своей воле во многие места ездишь.

– Приходится, ничего не сделаешь. Работа такая. Назвался груздем, полезай в корзину. Амоя жена Германию часто вспоминает, нравилось ей там.

– Да, неплохо было. Только вот немки мне ну совсем не нравятся!

– На тебя не угодишь, – сказал президент и, взглянув на удочку Клима, прошептал: – Клюет, тяни!

Клим инстинктивно дернул, а затем взглянул на друга детства и рассмеялся:

– Тебе бы все подкалывать. У самого уже мотыля на крючке нет, а, как известно, на пустой крючок рыба только по большим праздникам клюет.

Президент выбрал леску. И действительно, его крючок был пуст.

Бондарев просверлил еще две лунки, одну из них предложил другу детства, но тот махнул рукой, дескать, не мешай, не отвлекай, у меня вроде как клевать начало.

Клим уселся над новыми лунками в ожидании поклевки.

– Нечасто мы с тобой встречаемся в последнее время.

– Работы много, – сказал президент.

– Сильно устаешь?

– Бывает.

– Что, и в спортзал пойти силы нет?

– Заставляю себя, уговариваю, надо, дескать.

– Конечно же, надо, – сказал Клим.

– Но ты, я смотрю, в спортзал не ходишь?

– У меня своя система, она и позволяет мне в форме всегда быть.

– Да знаю я твою систему! Женщины, они, конечно, стареть не дают, но сил забирают много.

– Больше дают, чем забирают, – сказал Клим и, уже не оборачиваясь, принялся вытаскивать из лунки крупного окуня. – Ну вот, и твои водолазы заработали. А то плавали, и за что ты только им деньги платишь?

Президент засмеялся:

– Прошли те времена, Клим. Слышал я, когда Хонеккер с Брежневым в Беловежской Пуще охотились, так немецкому гостю захотелось зайцев пострелять. Брежнев попросил егерей, а зайцев, как ни искали, найти не смогли. Бывает же такое, сам знаешь, вроде бы и рыбы много, а не увидишь.

– Бывает, – сказал Клим, быстро цепляя свежего мотыля и опуская мормышку в лунку.

– Так вот, старый егерь притащил трех котов. Охоту же не отменишь и перед немецким гостем в грязь лицом не ударишь.

– Так что, он котов за зайцев выдал? – быстро обернувшись, спросил Клим.

– Почти. Он на котов заячьи шкурки нацепил, зашил, котов в клетки спрятал и в нужный момент, когда охотники на местах стояли, клетки открыл, котов шуганул, те и побежали по снегу. Двоих Хонеккер подстрелил, хорошо стрелял. А третий с перепугу на дерево забрался и мяукать истошно стал. Ни Брежнев, ни Хонеккер о проделках егеря не знали, говорили, что испугались сильно – заяц на дереве, да еще мяукает!

Бондарев рассмеялся. Подобных историй и он знал немало.

– Егеря, надеюсь, простили за ноу-хау?

– Простили, – ответил президент, – еще и наградили.

– Представляю, – произнес Клим, – наверное, бутылку водки дали, жестянку растворимого кофе да коробку конфет шоколадных?

– Ну, как наградили того егеря, не знаю. Но если тебе очень знать надо, могу поинтересоваться.

Президент вытащил довольно крупного окуня.

– Не разучился ты рыбу ловить, – сказал Клим. – Поймал рыбку, значит, день прожит не зря.

Глава 15

Фомичев открыл глаза и увидел над собой звездное небо, сперва он не мог ничего вспомнить, даже собственное имя позабыл. Память вернулась внезапно – картинкой. Охваченный пламенем вертолет, подъемный винт, огненной мельницей пронесшийся над площадкой.

«Они погибли», – на удивление хладнокровно подумал майор о своих бойцах.

Подумал и сел. Еще дымились обломки. Горел угол дощатого сарая. Кунг, сброшенный с чурбаков, завалился в снег. Фомичев поднялся и коснулся кобуры, пистолет был при нем, рядом в кожаном чехле – нож. Шапку куда-то унесло взрывом.

«Я один?»

Майор крикнул:

– Группа!

– Я здесь, – раздалось у него за спиной.

Пошатываясь, к нему приближался Алексеенко.

– Кто еще? – майор обернулся.

Уцелели только четверо, кроме него. Один стоял рядом, еще три фигуры темными силуэтами рисовались на фоне снега.

– Это ты, Павлов?

– Так точно.

– Что произошло? – майор растер голову снегом.

– Не могу понять, – Павлов сделал шаг по направлению к горящему вертолету.

– Бесполезно. В этом аду никто не уцелел.

Чудом оставшиеся в живых «омеговцы» собрались вместе. И вновь майору приходилось решать все и за всех. Страшно было произнести вслух то, о чем Фомичев подумал.

– Не мог вертолет взорваться сам по себе, – предположил старлей, и его холодный взгляд налился ненавистью, – я вчера видел на базе капитана Прохорова. Он еще сразу лицо отвернул. Думал, показалось. Откуда ему взяться? А теперь вижу…

Прохоров был одним из лучших специалистов по устранению, а значит, и по установке мин-сюрпризов, мин с дистанционными взрывателями во всем управлении.

– Ты уверен?

– Теперь уже – да.

Со стороны дороги показались фары трех пневмовездеходов. Елфимов с охраной ехал на место катастрофы.

– Залечь, – приказал майор Фомичев.

Генерал уже справился с волнением. Он даже начинал думать, что и хорошо, раз так получилось. Всех «омеговцев» можно будет списать одной бумагой.

«Погибли в перерыве между учениями по собственной неосторожности… вследствие неподчинения приказу… халатное отношение к хранению взрывчатых боевых веществ… самовольный захват техники… попытка взлета при плохих метеоусловиях без необходимости и разрешения руководителя полетов…»

В голове Елфимова уже складывались формулировки к будущему отчету.

Генерал стоял, широко расставив ноги, пришлось немного пройтись пешком, вездеходы не стали подгонять близко к огню.

– Первым делом отыскать «черный ящик».

– На него писались только параметры приборов, но не разговоры пилотов, – подсказал Квак.

– Ну и что? Я думаю, они в спешке сами подорвали один из своих зарядов… потом произошла детонация. Неосторожность, одним словом. Халатность. Думаю, об инциденте в спортивном корпусе можно будет и не вспоминать.

– Да. Вспоминать о нем не стоит, – согласился с Елфимовым подполковник Квак, беспокоившийся о реноме своей базы, – так хотя бы их семьи компенсации от управления получат.

– Какие семьи? – нервно и коротко засмеялся генерал, – не было у этих отморозков ни жен, ни детей. Теперь мне кажется, что и родителей у них никогда не было. Им еще повезло, что под трибунал не пошли. Быстрая смерть лучше мучительного поджаривания на медленном огне.

Генерал хотел сказать другое, но эти слова сами вырвались у него как компенсация за страх и унижения, пережитые сегодня. Он обернулся, но так и застыл с открытым ртом. Его охрана из восьми спецназовцев исчезла, не сразу он разглядел тела, лежавшие в снегу. Фомичев стоял без шапки с пистолетом, наведенным на генерала. Старлей Алексеенко уже обыскивал Квака – забрал табельный пистолет.

– Ты, сука, – прохрипел майор, – как ты о мертвых сказал? Шапку даже не снял! И по тебе никто не снимет.

– Я… я… – заикался генерал, – вы не можете…

Алексеенко уже обыскивал Елфимова – пистолет сунул за пазуху, а пульт, выуженный из кармана генеральского бушлата, рассматривал долго и внимательно.

– Майор, посмотри, – он бросил пульт Фомичеву, тот ловко поймал его одной рукой.

Объяснять Фомичеву, что это такое, не было нужно.

– Ты их убил, – тихо и зловеще произнес Фомичев, – а я еще сомневался.

– Не я… это Сидоров…

– Только генерал мог нажать кнопку, на колени.

И, не дожидаясь ответа, Фомичев шагнул к Елфимову, схватил его за плечо, бросил на колени в снег.

– Шапку долой.

Ушанка полетела к догоравшему вертолету.

– Ты – подлый убийца. Я не убью тебя. Я казню. В глаза мне смотри, урод.

Фомичев сжал челюсть генералу, поднял ему голову, сунув пистолет в рот, выстрелил. Пуля прошла навылет.

– Собака, – Фомичев опрокинул мертвого генерала в снег.

Квак стоял и щелкал зубами и от холода, и от страха, но про него никто даже не вспомнил. Его не замечали. Четверо спецназовцев и майор Фомичев спешно готовились к отъезду, они грузили в прицепы пневмовездеходов то, что собирались загрузить в вертолет.

Загудели моторы, и два вездехода на своих огромных колесах унеслись в ночь, и тут же взорвались две оставшиеся машины, заминированные «омеговцами».

«Теперь их и преследовать не на чем, – без особого сожаления подумал подполковник Квак, – если Елфимов на самом деле подорвал вертолет, то пулю получил заслуженно».

Он бродил по площадке, пытался привести в чувство оглушенных спецназовцев, потом понял, что дойти до части у него не хватит сил, поднял автомат и выпустил в бушующее снегом небо длинную очередь. Трассирующие пули, заряженные через две обычных, прочертили метель.

«Слава богу, что полковник Сидоров жив остался, ему, а не мне теперь расхлебывать. Ему в Москву докладывать обо всем. И руководить поимкой беглецов», – Квак присел на отлетевшее от взорванного пневмовездехода колесо.

Все произошло именно так, как представлял себе умудренный службой подполковник. Сидорову дали возможность оправдать свое существование – прямо после доклада директору о захвате вездеходов, убийстве генерала Елфимова и побеге пяти «омеговцев» в неизвестном направлении с арсеналом – мечтой террориста, его назначили руководителем поисков, дав почти неограниченные полномочия. Оправдает доверие, простят, а если нет, то пойдет вслед за генералом.

Сидоров проклял тот день, когда пошел на службу в ФСБ. Усилилась метель, и ни один вертолет не мог подняться в воздух, аэрокосмическая разведка из-за низкой трехслойной облачности оставалась невостребованной. Только радиоперехват мог принести какие-нибудь плоды. Но о чем переговариваться в эфире диверсантам, когда они передвигаются группой на двух машинах?!

* * *

В кармане куртки президента зазвонил телефон, причем в самый неподходящий момент. Кивок удилища начал подрагивать и медленно загибаться вниз. Президент левой рукой вытащил свой мобильник, держа в правой удочку, и взглянул на дисплей. Затем положил удочку на лед, нажал одну из клавиш.

– Слушаю. Что случилось?

– …

– Конечно, побеспокоишь, отвлечешь от важного государственного дела! Ладно. Приходи. Мы недалеко, – он отключил телефон, сунул в карман. На удочку смотреть уже не хотелось.

– Стряслось что-нибудь? – с улыбкой поинтересовался Клим.

– Сейчас узнаем. Вообще по телефону не люблю вопросы решать.

– Так что, сворачиваемся?

– Ты же слышал, сам придет.

– Ну, ты и жестокий. Как он в туфельках на кожаной подошве по льду идти будет? Здесь же снега по колено!

– Это его проблемы.

Но помощник президента на удивление появился не в туфельках и не в элегантном черном пальто. У него на ногах были унты, а на плечах теплая куртка с капюшоном. Он бежал по льду, причем довольно резво, регулярные занятия спортом давали о себе знать.

Президент поднялся, а Бондарев остался сидеть. Метрах в десяти от рыбаков помощник президента остановился, перевел дух. У него в руке была папка. Он увидел Бондарева, махнул рукой.

– Ну, что? – спросил президент, пряча руки в карманы.

– Вот, только что, буквально час назад получили информацию от директора ФСБ. Он сомневается, стоит вам докладывать или не стоит…

– К делу, – одернул президент.

Присутствие Клима Бондарева нисколько не мешало помощнику. Тот знал о давних и приятельских отношениях своего шефа с Климом Владимировичем. Клим сидел шагах в пяти, специально повернувшись спиной. Друг детства, человек, которого Бондарев знал уже очень давно, обладал недюжинной выдержкой, голос повышал крайне редко. Но сейчас то ли выдержка изменила, то ли дела, о которых докладывал помощник, были хуже некуда. Клим услышал отрывистое и громкое:

– Черт подери! Ничего поручить невозможно! Дальше, дальше. Клим Владимирович, – окликнул президент, – да брось ты эти удочки. Бог с ними, иди сюда!

Клим посмотрел в лунку на одну удочку, на вторую. Повторного приглашения ждать не стал, быстро поднялся и подошел. Помощник сразу же протянул руку, вызволив ее из перчатки. Клим пожал сухую, тренированную ладонь.

– Неприятности у нас, – когда заговорил президент, помощник опустил голову и стал рассматривать свои новенькие унты. – Эта группа – как кость в горле.

– Какая группа?

– Та, с которой ты столкнулся. Я вот как чувствовал, одна беда не ходит, всегда за собой другую водит.

Помощник согласно кивал, то ли от хреновых новостей, то ли от мороза с ветром ему сделалось зябко, но пританцовывать в присутствии президента он не решился.

– Вот что, сворачиваемся. Где директор ФСБ?

– Я его уже вызвал, – коротко сообщил помощник.

– Похвально, – буркнул в ответ президент. – Я думал, Клим Владимирович, мы с тобой в тишине посидим, а тут видишь как.

– Что случилось? Я же не в курсе.

– Можно подумать, ты не слышал.

– Клянусь, не слышал. А вернее, не слушал. У меня окунь клевал.

– Забудь ты о своих окунях, плотках. Потом, потом, – заторопил президент.

И рыболовы принялись быстро сворачивать снасти, складывая их в шарабаны.

– А какой мотыль хороший, – с улыбкой бурчал Клим.

– Да половим мы с тобой еще рыбу, не злись. Я, конечно, виноват, сорвал тебя, пригласил…

Клим уже закинул на плечо ящик, подхватил свой норвежский бур с суперножами. Таким буром метровый лед просверлить ничего не стоит. Пока рыбаки собирались, помощник президента позволил себе немного попрыгать и поприседать. Рыбалкой он не интересовался ни в детстве, ни сейчас, кстати, как и охотой. Его хобби – теннис и красивые женщины. Рыбалку же помощник президента считал делом неаристократичным, а потому не достойным его внимания.

Президент и Бондарев шли впереди, помощник сзади по проторенным следам. Через четверть часа все трое уже были в кабинете, теплом, светлом, уютном, оснащенном всем необходимым. Принесли чай, кофе. Помощник разложил на столе бумаги, здесь было все, что он и его люди успели собрать.

Президент взглянул на часы:

– Когда директор ФСБ будет?

– Минут через сорок пять, не раньше, – сказал помощник.

– Проверим, насколько он пунктуален.

Все знали, что лучше опоздать на собственную свадьбу, чем к президенту.

Бондарев изучал бумаги. Он был в свитере и комбинезоне, заправленном в унты. Президент успел переодеться. В этом роскошном кабинете Бондарев выглядел несколько комично, напоминая то ли слесаря-сантехника, то ли егеря, которого вызвал хозяин. Не хватало лишь заячьей шапки в руках, которую вызванный нервно мнет в ожидании.

Бондарев просматривал бумаги.

– Метеосводка по Плесецку где? – не глядя на помощника, спросил он. Метеосводка легла на стол.

Бондарев быстро пробежал страничку текста. Его лицо сморщилось.

– Вы уж, Клим Владимирович, меня извините, – оглянувшись на дверь, за которой исчез хозяин резиденции, сказал помощник. – Знаю, что не так и часто вам приходится встречаться.

– Ничего страшного. Я уже большой мальчик и понимаю, что почем.

Бондарев тупым карандашом водил по карте. Невидимые линии, не оставлявшие на бумаге следов, оставались в памяти.

Появился президент. Он вошел стремительно, в черных брюках и в тонком черном свитере с отложным воротником.

– Ну, твое мнение? – подойдя к столу, спросил он.

– Мое мнение такое: привычными способами разобраться с ними не получится.

– Это почему?

Бондарев смотрел на карту.

– Во-первых, авиацию использовать не получится. Лететь можно, но точно цель не обнаружишь. Облачность. Поэтому прицельно не ударишь.

– Это еще почему? У нас есть техника.

– Да, – сказал Бондарев, – техника есть, только вот метеосводка говорит о том, что технику в подобной ситуации использовать не удастся. Низкая облачность, метель.

– Черт! – вырвалось у президента. – И почему если кого-то замочить надо, всегда плохая погода?

– Зима, – сказал Клим. – А какая же зима без метели? Дальше, – Клим говорил так, словно видел перед собой то, что происходит, причем видел в деталях. – Передвигаются «омеговцы» не пешком, не на оленьей упряжке, а на уникальных пневмовездеходах. Что это за техника, я в курсе, если вы не знаете, как-нибудь расскажу.

Президент с помощником переглянулись. Кому-нибудь другому такое фамильярное обращение с первым лицом государства вряд ли сошло бы с рук, но Клим Владимирович – это совсем другое. И помощник даже на полшага ближе подошел, чтобы не пропустить ни единого слова.

– Эти пневмовездеходы двигаются очень быстро, проходимость у них супер. Никакая другая техника с ними не сравнится ни в скорости, ни в маневренности, ни в проходимости. Оставшиеся на тренировочной базе машины они уничтожили.

– Я не пойму, к чему ты это рассказываешь?

– Айн момент, как говорили наши друзья немцы. Если мне не изменяет память, то еще один пневмовездеход есть в Москве, а вот его транспортным самолетом можно доставить туда, в район поисков, и сбросить на парашюте.

Помощник подождал, когда Бондарев замолчит и станет рассматривать карту.

– Я, конечно, не большой специалист по прыжкам с парашютом, но как это сделать? Метель, ветер… Парашют, на котором будет сбрасываться машина, будет абсолютно неуправляемым. Водителя и машину может разнести на несколько километров.

– Правильно, – сказал Бондарев, – десантироваться придется в вездеходе.

– Я что-то не понял… – президент даже отступил от стола, – о чем это ты, Клим Владимирович?

– Я спущусь прямо в вездеходе.

Президент заморгал, а помощник втянул голову в плечи, затем принялся ее тереть, словно получил подзатыльник.

– Я понимаю, с парашютом прыгать, но в вездеходе… – задумчиво произнес президент.

– Технически возможно. В семидесятые годы сын маршала Шапошникова на учениях десантировался в бэтээре. Он тогда за это звание Героя Советского Союза получил.

Президент знал, что друг детства очень умен и разносторонне образован. Но когда тот вот так спокойно выдавал факты для него неизвестные, первому лицу государства становилось немного не по себе.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю. Сам не помню, где получил информацию. И далее, пневмовездеход, господа, – это не тяжеленный бэтээр, весит он как малолитражка. Да и разрабатывался с расчетом сбрасывания в Антарктиду с парашютом. Я это знаю точно.

– Я не хочу, чтобы ты прыгал, Клим, – сказал президент и взял с подноса чашку с чаем, – не хо-чу.

– Я тебе говорю, эти придурки слишком опасны, они ни перед чем не остановятся. А ФСБ уже, по-моему, красноречиво показала свою беспомощность. Ты, конечно, извини, что я на наше родное ведомство бочки качу, но это не их дело. А я, может быть, справлюсь. Не хочу, чтобы у людей праздник был испорчен. Я спрыгну, обнаружу их, буду преследовать. Главное их обнаружить и вести. Ну а потом: хочешь, войска подними, хочешь – авиацию. Но метеопрогноз на ближайшие дни неутешителен, ничего хорошего не сулит: низкая облачность, порывистый ветер, мороз, метель. А беды они натворить могут. Там нефтепровод, между прочим, взорвать который для них – дело плевое. Нефтяные скважины. А ликвидировать такую аварию, сам понимаешь…

– Понимаю, – сказал президент. – Все, что надо будет Климу Владимировичу, предоставить незамедлительно.

– Понял, – ответил помощник.

Зазвонил телефон. Президент поднял трубку, затем взглянул на запястье правой руки.

– Ты смотри, пунктуальный. Значит, пневмовездеход, парашют, оружие, транспортный самолет.

– Да, – сказал Клим.

Президент взглянул на него немного виновато:

– Ты уж прости, Клим, что так получается.

– Все, забыли. Потом поговорим.

– Успехов тебе.

Рукопожатие президента было крепким. Если он кому и доверял, так это другу детства, в преданности и порядочности которого не сомневался.

– Пока военные пробуют локализовать последствия, пусть разбираются своими силами, а я попытаюсь в одиночку. – И Бондарев обратился к помощнику: – Вездеход не перегружайте, он должен быть легким. Всего по минимуму. До встречи, – Клим Владимирович поднял руку и сжал кулак.

Друг детства ответил таким же жестом.

«Что это у них за приветствие странное?» – подумал помощник и заспешил за Климом.

– Сколько времени вам понадобится на сборы?

– А вам? – вопросом на вопрос ответил Бондарев.

– Часов шесть, – сказал помощник.

– Четыре, – ответил Клим. – Через четыре часа я буду на аэродроме, самолет уже должен быть готов.

– Хорошо, – согласился помощник и посмотрел на часы, как спортсмен, решившийся на очередной рекорд.

* * *

Бондарев сидел на переднем сиденье джипа рядом с немногословным водителем. Клим пару раз попытался с ним заговорить, но тот отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю». Тогда Бондарев оставил попытки разговорить сотрудника службы безопасности президента.

В мыслях Клим был уже далеко. Он смотрел на снег за окном машины, и он казался ему белыми облаками, а гудение двигателя машины, ровное и спокойное, напоминало шум, производимый моторами самолета. Он даже глаза прикрыл, словно представлял, что его ждет.

– Направо? Налево? – услышал он вопрос водителя и открыл глаза.

– Давай налево.

Джип свернул. Снег с деревьев еще не опал. Весь район выглядел как на открытке: бери любой фрагмент и ставь внизу подпись «С Новым годом и светлым Рождеством Христовым!».

– Прямо к дому? – пробасил водитель, сбрасывая скорость.

– Давай к дому, – ответил Бондарев.

Тут же он почувствовал волнение, не страх, не угрозу, а легкое волнение и покалывание в затылке. Он прикусил губу, как всегда делал в минуты раздумий.

«Что бы это значило? Ведь интуиция меня пока ни разу не подводила. И если я еще жив, то во многом благодаря ей».

– Дальше.

Водитель не понял, взглянул на Бондарева.

– Дальше, говорю, езжай. Проезжай.

Клим смотрел на свой дом, на дорожку, на окна, на засыпанные снегом деревья. В затылке продолжало покалывать.

– А теперь налево, в переулок.

Джип свернул и тихо остановился.

– Спасибо.

Бондарев закинул на плечо свой шарабан, взял норвежский бур, немного постоял на месте, глядя на удаляющийся джип с тонированными стеклами.

«Хорошая машина, – подумал он, – и водитель хороший. Если бы он со мной болтал, мне бы пришлось ему отвечать, я тогда, возможно, ничего бы не почувствовал».

Он прошел переулком, затем махнул через забор и по глубокому снегу двинулся к своему дому, к той стене, которая выходила в переулок. Он добрался до дома, вытащил из кармана ключи, быстро открыл маленькую дверь гаража. Петли были смазаны, дверь не скрипнула, не стукнула. Хозяин тихо проник в дом. Ощущение тревоги не проходило.

Клим оставил в гараже свой рыбацкий ящик, норвежский бур и, взяв в руку нож с верстака, спрятал лезвие в рукав – так, чтобы в любой момент можно было нож извлечь. Из гаража по черной лестнице он поднялся на чердак – туда, где располагалась комната для гостей. Он откинул с пола ковер, опустился сначала на колени, а затем лег и приник ухом к доскам. Действительно, интуиция его не подвела, он услышал звук. Кто-то двигался внизу, в гостиной, причем ходил так, словно старался, чтобы его не услышали.

Он снял унты, остался в толстых теплых носках. Теперь Клим двигался бесшумно. Медленно, очень медленно, прижимаясь спиной к стене, он подошел к двери, открыл ее и как кот, услышавший шорох мыши, стал медленно спускаться, буквально стекая со ступенек. Он весь был слух и зрение.

Тихо открыл дверь в гостиную, сделал шаг вперед. Увидел над креслом голову, знакомые черные волосы и сразу же уловил запах духов. Ошибки быть не могло, это Инга.

– Соскучилась, милая? – наигранно произнес он.

Девушка вздрогнула, вскочила. Расстояние между ними было шагов шесть, и хозяин дома увидел нацеленный на него пистолет.

– Ого! – сказал Бондарев. – И рыбачка, и охотница, и стрелок, наверное, замечательный! – он медленно приближался к Инге, глядя ей в глаза. – А значок ГТО имеешь? Из «мелкашки», наверное, палить научили? Ворошиловский стрелок?

Лицо Инги было бледным. И от этого глаза ее казались абсолютно черными, как два бездонных провала.

– Я тебе не давал ключей от своего дома, но когда ты уехала, не поленился и нашел на ключах следы от пластилина.

– Не подходи, – прошептала Инга странным, словно не своим голосом, – я выстрелю!

– Надеюсь, ты помнишь, где у меня сердце? – и Клим прижал ладонь к тому месту, где билось сердце. – Вот сюда стреляй, потом контрольный в голову.

– Не подходи, я тебя прошу…

– А вот уж позволь мне самому решать, как себя в собственном доме вести. И стрелять ты не станешь. Духу не хватит. У тебя на лице написано, что ты даже рыбу убить не можешь. К тому же хороших любовников не убивают.

Клим дернул правой рукой. Из рукава свитера выпал нож.

– И не обманывай саму себя, что ты меня опередила. Вот, смотри, только теперь я безоружен. А ведь мог бы тебя убить. Открыл бы дверь, метнул бы в шею нож. Не сомневайся, мне это сделать гораздо проще, чем тебе нажать на курок. Так что давай, не тяни.

– Я не могу убить тебя.

Девушка медленно опустила пистолет. Правая рука повисла как плеть, левой Инга закрыла глаза и опустилась на пол.

– Вот нам уже и плохо, – засмеялся Клим, бросился к ней, приподнял голову. – Муки совести или заплатили мало? А-а, жаль такого мужчину прикончить?

Инга бормотала что-то бессвязное, Клим гладил ее волосы, пропуская пряди сквозь пальцы.

– Да положи ты этот пистолет. Еще вдруг выстрелит, мебель испортит.

Пистолет ударился ручкой о доски. Бондарев посмотрел на него и увидел, что рядом с камином кучкой на полу лежат радиожучки, поблескивая металлическими детальками.

– Ого, я вижу, дело зашло достаточно далеко.

Инга так разволновалась, что не могла говорить, слезы текли по щекам.

– Мне кажется, что тебе надо немного выпить. Ты, конечно, извини меня, что я вот в таком виде перед дамой, без обуви…

– Ты все шутишь, – сказала она, голос дрожал.

– А теперь расскажи, какие дяди сперва захотели уложить тебя ко мне в постель, а потом решили нас поссорить? В принципе я догадываюсь.

– У меня есть муж. Он намного меня старше, человек уважаемый. Фамилию его я называть не буду, наверняка она тебе известна. Он крупный бизнесмен. Он относится ко мне скорее как к дочке, нежели как к жене, позволяет мне делать все, что я захочу. Кроме других мужчин, разумеется. Ну, и как ты понимаешь…

– Чем они тебя держат? Чем шантажируют? – напрямую спросил Клим, глядя в заплаканные глаза.

– Полгода назад я познакомилась с мужчиной. Он мне понравился. Не такой, как другие, ничего не боится. Мы познакомились на приеме во французском посольстве. Я еще тогда подумала, что он дипломат. Он говорит по-французски и по-английски, причем говорит очень хорошо. Тогда я еще не знала, что он один из бойцов спецгруппы.

– А что это за группа такая?

– Я не очень хорошо знаю, они относятся к ФСБ.

– А-а, – протянул Бондарев. – К ФСБ, говоришь? А звали его как?

– Илья.

– Понятно. Дальше что?

– Дальше – больше. Завязались отношения. Мне казалось, что он меня очень любит, да и он мне был не безразличен. Он меня баловал, придумывал самый что ни на есть разнообразный отдых, словом, как в сказке. Мы и ныряли, и плавали, и стреляли, и даже с парашютом я умудрилась прыгнуть. А какие он устраивал романтические вечера!

– Ясно, дальше, – уже сердясь, произнес Клим.

– Извини, отвлеклась. А потом вдруг я приехала к нему, и он показал мне кассету.

– Какую?

Инга опустила голову, тряхнула волосами.

– А, кажется, догадываюсь.

– Потом пришел их командир и еще один мужчина. Они сказали, что эту кассету покажут моему мужу. Я же тогда не знала, что Илья меня проверял, смогу ли я быть им полезной. Оказалось, что смогу. Кроме того, они были у тебя в доме, думаю, что все обыскали. И вот свидетельство их визита, – она показала жучки. – В базе данных они о тебе собрать информацию не смогли, вот и подумали, что через меня они смогут за тобой следить. Я работаю на них. Не хочу, ненавижу себя за это, но вынуждена…

– Ну, это классика! Ну, а зачем я им? – задал вопрос Клим.

Инга передернула плечами:

– Не нравишься ты им. Ты их гордость ущемил.

– Гордыня – смертный грех!

– Что ты им сделал?

– Ничего особенного – подрался, по репе одному настучал.

– Сильно, наверное, настучал! – с восхищением взглянула на Клима Инга.

– Не знаю, сильно или нет. Но как в боксе при нокауте судья досчитал до десяти, а боксер голову поднять с пола не мог, так и у нас случилось. И много чего ты для них делала?

– Тебе важно знать это?

– Можешь соврать, что это твое первое задание. Я бы на твоем месте все мужу рассказал.

– Ты с ума сошел! Хотя рассказать можно, он не простит, но и не убьет, а они меня убьют. Ты даже не представляешь, какие это люди. Звери самые настоящие, им человека убить ничего не стоит.

Бондарев вспомнил операцию по освобождению заложников, в результате которой и террористы, и заложники погибли, и хмыкнул:

– Поверь мне, я догадываюсь.

– Я их боюсь, очень боюсь.

– Знаешь что… – Инга смотрела на Бондарева широко открытыми глазами, – больше они тебя не побеспокоят.

– Они меня везде найдут.

– Ну, скажешь! Не везде. Да и искать они тебя сейчас не станут. У них большие проблемы, а их мало, и далеко они от Москвы. А если уж тебе так страшно, живи у меня.

– Здесь?

– Ну да. Тебе не нравится мой дом? Холодильник полон еды, в баре выпивка. Можешь читать книги, слушать музыку, смотреть телевизор, жечь камин.

– Уезжаешь? Тебя не будет?

– Да, – сказал Бондарев. – Надеюсь, ненадолго. К Новому году вернусь. А для мужа придумай что-нибудь, я здесь советчик не очень хороший. Я женщин только на клубнику со взбитыми сливками ловить умею.

– Да-да, хорошо.

– Насчет кассеты ты не волнуйся, я с ней разберусь.

– Честно?

– Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

– Мы еще слишком мало знакомы.

– У нас просто не было времени.

Бондарев легко поднялся, взял ее за плечи, поставил на ноги. А затем поцеловал во влажные губы.

– Ты, главное, не плачь и не скучай. А я сейчас быстренько соберусь.

Он подошел к бару, где хранился лед для мартини, открыл его и вытащил оттуда свой любимый пистолет.

Глава 16

Весь поселок нефтяников с романтичным названием Снежный уже два дня будоражила одна и та же новость: ожидался приезд хозяина скважины, человека, входившего если не в десятку, то в двадцатку самых богатых людей России.

Он должен был приехать и поздравить тех, кто зарабатывал для него нефтедоллары, с приближающимся Новым годом. Накануне были выплачены не только зарплата, но и новогодние премии. Дети ходили по поселку с красивыми картонными баульчиками, доверху набитыми всевозможными сладостями. Родители были довольны, работать на олигарха им нравилось: во-первых, зарплату никогда не задерживают и поощряют за доблестный труд регулярно. Так что настроение в поселке Снежном, невзирая на привычно плохую погоду и мороз, было праздничным.

Родион Пупкович редко приезжал в свои вотчины один. Следуя классической древнеримской поговорке «Хлеба и зрелищ!», он снабжал нефтяников и тем, и другим. Сегодня должен был состояться концерт известного и любимого всеми трудящимися России певца рабочих масс Николая Раскупляева. Его лицо с характерной ямочкой на подбородке и улыбкой на щербатом рту смотрело на нефтяников со всех афиш.

– Вот молодец, хозяин, денег не пожалел, Колю привез. Оттянемся сегодня по полной, – поговаривали нефтяники, спеша к огромному складу, переделанному под сценическую площадку, – и на выборах за него проголосуем, он в губернаторы метит.

Оборудование было передвинуто к дальней стене, местные умельцы соорудили подобие сцены, украшенной живыми елями, и достаточное количество длинных скамеек, на которых могло вместиться все население поселка. Но пока ни хозяина с охраной, ни известной эстрадной звезды не было – то ли погода помешала прибыть вовремя, то ли дела.

Все поглядывали на часы. Вдруг прошел шорох, пронеслась весть:

– Едут! Вертолет в метель не поднялся, вот и опоздали.

– Вот молодец, и метели не испугался! – оживленно заговорили нефтяники. – Наш мужик, для рабочего люда ничего не жалеет. И школу компьютерами оснастил, и для больницы ничего не жалеет. И снабжение наладил. Одно вот только – порядки строгие ввел. Пришел на работу выпившим, считай, похоронил себя заживо, другой работы в нашей дыре не найдешь. А так все хорошо.

Кортеж автомобилей подъехал к складу. Поселковое начальство бросилось к машинам, но охрана олигарха прикрыла своего босса, и лишь когда убедилась, кто есть кто, позволила пожать местному начальству руку олигарху. Тот сразу же заспешил в здание временного Дворца культуры. Но больше всего народ смотрел не на олигарха, который хоть пару раз, да появлялся в поселке, а на Николая Раскупляева в военной форме старого образца и расстегнутой дорогой дубленке.

– Здорово, мужики! – крикнул Раскупляев, выдохнув пар, и поднял над головой сцепленные руки.

Ответом было ликование толпы. Олигарх знал вкусы своих работников и никогда не ошибался. В прошлый раз Пупкович появился в сопровождении девчонок группы «Сверкающие» в коротких блестящих юбочках с посиневшими от мороза коленками. Девчонки тогда плясали и пели вовсю, наверное, холод заставлял их двигаться, как сумасшедших.

У всех изо рта валил пар. Мужиков в местном ресторане в тот вечер не было, все сидели и смотрели на дергающихся эстрадных поп-див. Многие даже умудрились получить автограф, несмотря на сопротивление охраны.

Под Новый год олигарх решил удовлетворить вкусы не только мужской части населения, но и женской. Раскупляев подходил для этого дела как нельзя лучше.

Пупкович подошел к микрофону. Зал тут же замолчал.

– Здравствуйте, дорогие мои! Я рад нашей встрече в канун Нового года. Хочу вас заверить, следующий год вашими и моими стараниями будет еще лучше.

Все зааплодировали. Во-первых, хотелось погреть озябшие руки, да и говорил Родион Пупкович убедительно. Ему верили.

– Ни злая метель, ни крепкий мороз не остановили меня, и вот мы опять вместе. Я рад видеть вас в добром здравии. Мне уже доложили, что работали вы на совесть, и результат тому подтверждение.

Без бумажки, поблескивая стеклами очков, Пупкович назвал дюжину цифр, количество добытой нефти, перечень скважин, которые он планирует ввести в эксплуатацию в следующем году, на какое количество добыча увеличится и к чему приведет лично для каждого такое увеличение. Народ слушал внимательно. Раскупляев сидел за импровизированной кулисой, ожидая, когда его призовут на сцену.

Олигарх на свою речь времени потратил немного. Он знал, что, если здесь Раскупляев, внимание толпы долго на себе не удержишь, народ ждет своего кумира.

– А теперь, дорогие мои, в канун Нового года я хочу преподнести вам подарок. Знаю, что вы его уже ожидаете. Извините, дорогие мои, что я не смог его сделать сюрпризом. – В зале послышался довольный хохот. – Но надеюсь, что сюрпризы ваши родные и близкие припасли для новогодней ночи. А сейчас я приглашаю на сцену горячо любимого мною и вами Николая Раскупляева. Прошу!

Зал вздохнул и разразился бурными аплодисментами. Раскупляев на ходу сбросил дубленку. Охранники, уже готовые к этому, на лету поймали ее, не дав упасть на пол.

Николай вскочил на сцену, поднял руки. Сначала взревела музыка. Зал взвыл, по первым аккордам узнав любимую песню. Раскупляев, поблескивая начищенными сапогами и ремнями на гимнастерке, залихватски прошелся по сцене. А когда замер вполоборота к залу, запел. Слушатели подпевали.

Концерт длился два с половиной часа. Последние полчаса Николай пел на «бис». Публика долго не хотела отпускать любимую звезду, но нефтяники понимали, таких поселков, как этот, у олигарха не один, и он должен побывать в каждом.

– Дорогие мои, мы с вами прощаемся. Счастья и здоровья вам в Новом году!

Это были последние слова. Охрана попросила нефтяников оставаться на своих местах.

Никто из присутствующих в зале и представить не мог, что произойдет через несколько минут.

В снегу, неподалеку от автомобилей, стояло несколько странных машин, из которых выбрались до зубов вооруженные люди. Когда олигарх и его охрана оказались за дверью склада, нефтяники услышали стрельбу и крики. Они бросились к выходу, но огромная железная дверь оказалась запертой. А на улице в это время продолжали звучать выстрелы, короткие, одиночные. Это бойцы группы «Омега» добивали охранников олигарха, которые попытались оказать сопротивление.

Наручники защелкнулись на запястьях олигарха, насмерть перепуганного неожиданным нападением, и такого же испуганного, еще разгоряченного певца.

– Этих двоих в машину, – раздался голос крепко сложенного мужчины с коротким автоматом в левой руке.

Раскупляева и Пупковича затолкали в пневмовездеход, бросили прямо на пол между сиденьями, словно это были мешки с барахлом.

Три нефтяника, подвыпившие, их не пустили в зал перед концертом, попытались вступиться за своего хозяина и певца. Одному раскололи череп ударом приклада, а двух других просто застрелили и бросили в снег неподалеку от крыльца. Шесть человек охраны Пупковича были уничтожены в считаные секунды. Нападавшие действовали настолько профессионально, что те даже не успели воспользоваться имеющимся оружием. Лишь один, прячась за машину, открыл беспорядочную стрельбу, но длинная очередь, выпущенная Фомичевым, уложила его на снег навсегда.

Быстро пополнив запасы горючего, диверсанты в загадочных машинах на толстых мягких колесах умчались в метель. Когда народ, сломав ворота, выскочил на улицу, все остолбенели. Подобное нефтяникам приходилось видеть лишь в кино: кровь, трупы на снегу, горящий автомобиль, гильзы на натоптанных дорожках. Что это было, где милиция? Кто-то помчался связаться по рации с военными, кто-то побежал прятаться домой. Как ни странно, раненых не оказалось, все были мертвы.

Вот тебе и Новый год!

Кто-то высказал версию, что Родиона Пупковича таким образом арестовала за финансовые махинации ФСБ. Нашлись и те, кто в это поверил. И все понимали, к чему это приведет. В поселке и, естественно, в жизни нефтяников, живущих с промысла, начнется кризис. Нефть все равно будет нужна, но нефтяники помнили, как хреново было, пока не было настоящего хозяина – и зарплата не вовремя, и лекарств никаких. А о снабжении и вспоминать не хотелось – хоть шаром покати по пустым прилавкам, а на рынке все втридорога, не докупиться.

* * *

Тот же неразговорчивый водитель из службы безопасности президента на том же черном джипе приехал за Климом Бондаревым.

– Как и не уезжали, – забрасывая рюкзак на заднее сиденье, сказал Клим и взглянул на окна своего дома долгим взглядом. Так смотрит человек, когда уверен, что кто-то стоит у окна и желает успеха.

Клим устроился на переднем сиденье, сцепил пальцы рук.

– Можем ехать? – на этот раз водитель улыбнулся.

– Пожалуй.

Они не спеша ехали по заснеженной улице. Когда оказались за Кольцевой, то стрелка спидометра быстро сползла к цифре «120» и почти всю дорогу подрагивала на ней.

На военном аэродроме дежурившие офицер и солдат, увидев черный джип, мгновенно подняли шлагбаум. Правая рука солдата прикоснулась к шапке.

– Как министру обороны честь отдает, – хмыкнул Клим.

– Не нам, а номерам на машине козыряет.

Транспортный самолет, уже заправленный, стоял на краю поля. Рядом с ним расхаживали несколько человек, двое в бушлатах, а один в штатском, но, судя по выправке, тоже бывший военный.

– Я вам больше не нужен? – затормозив почти под крылом самолета, спросил водитель.

– Нет, спасибо. Быстро доехали.

– Мне было приказано, – ответил водитель. – Всего вам хорошего.

– И тебе тоже.

Клим даже свой рюкзак забрасывать на плечо не стал.

Помощник президента был уже на аэродроме. Он не переодевался – те же унты, та же куртка с капюшоном, перчатки, кожаная папка под мышкой.

– Завидная пунктуальность у вас, Клим Владимирович.

– Стараюсь, – ответил Бондарев, протягивая руку, словно они давно не виделись.

– Разрешите вас познакомить: подполковник Овсянников.

Мужчина сделал шаг к Климу, протянул руку и представился:

– Юрий Александрович.

– Очень приятно. А я Клим Владимирович, можно просто Клим.

– Подполковник Овсянников, – быстро сказал помощник президента, – очень нужный человек. Он участвовал в учениях, когда сына маршала Шапошникова десантировали прямо в бэтээре.

Клим взглянул на немолодого мужчину с уважением. Тот немного смущенно улыбнулся.

– Так это вы будете десантироваться?

– Да, – ответил Бондарев.

– Извините, конечно, Клим Владимирович, а вы опыт какой-нибудь имеете?

– В бэтээре прыгать не приходилось, а с парашютом случалось.

– Ну, тогда я вам кое-что объясню. Парашют надежный, на нем грузы даже в несколько раз более тяжелые сбрасываем, так что он не подведет. А вот машина… я за нее не ручаюсь. Подвеска, на мой взгляд, хлипкая. Хотя в технической документации убедительно расписано, как именно происходит спуск на парашюте.

– Понятно. Вы же не конструктор.

– Не потому, – сказал подполковник Овсянников, – просто я на нее посмотрел, доверия машина мне не внушает.

Помощник президента сразу же насторожился:

– Юрий Александрович, вы действительно считаете, что подобное мероприятие рискованное?

– Я бы лично на такой отчаянный шаг не решился. Насколько я понимаю…

– Погодите, Юрий Александрович, – Клим положил руку на плечо подполковника, – прыгать мне, и рисковать буду я. Вы ни за что не отвечаете, всю ответственность я беру на себя, – и, повернув голову, пристально посмотрел в глаза помощника президента.

Тот передернул плечами и натянул на голову капюшон. Этот взгляд он истолковал по-своему, что в случае неудачи ни помощник, ни подполковник, ни летчики, пилотирующие транспортный самолет, наказаны быть не должны.

– Кстати, если хотите, я могу позвонить, – так же пристально глядя в глаза помощника, сказал Клим.

– Нет-нет, не надо Клим Владимирович.

– А теперь продолжайте, Юрий Александрович.

Подполковник насупил брови:

– Механизм прост. В подробности того, как он действует, я вас посвящать не стану. Вам достаточно знать, что на сцепке парашюта и вездехода стоит пневмопатрон. Когда произойдет касание, сразу же следом будет удар, механизм должен сработать, и парашют отсоединится. Вам останется перерезать ремни, с помощью которых произведена крепежка машины. Я понятно объясняю?

– Вполне. Почему вы отошли от схемы десантирования, рекомендованной заводом-изготовителем?

– Она не рассчитана на метель. Главная проблема – не дать парашюту унести машину после приземления. Вот почему и возник пневмопатрон.

– На какой вес рассчитан парашют?

– На две с половиной тонны. Канистры с горючим надежно упакованы и укреплены, так что при ударе о землю с ними ничего не случится. А вот за двигатель, за ходовую часть я не ручаюсь. Если бы у меня было больше времени, хотя бы несколько дней, то, вполне возможно, я смог бы что-нибудь придумать.

– Спасибо, Юрий Александрович, вы и так хорошо поработали.

– Он полетит, – сказал помощник, кивнув на подполковника. – Я хочу, чтобы сбоев не было.

– Это еще зачем? – насторожился Клим.

– Так будет лучше, Клим Владимирович, не спорьте. Я хочу присутствовать. И вообще, знаете, рука у меня легкая.

– Ну, если рука легкая, отказываться от помощи грех.

– Пойдемте, я хочу взглянуть.

Клим посмотрел на часы. В отсеке самолета стоял пневмовездеход, лежал сложенный парашют, от него тянулся трос, защелкнутый карабином на стальной штанге, идущей внутри грузового отсека. Клим открыл дверь, заглянул в небольшой салон, положил туда рюкзак.

– Вы на самом деле не боитесь? – спросил подполковник, когда они остались вдвоем.

– Не боятся только идиоты, Юрий Александрович, а нормальным людям свойственно бояться.

– Да-да, – сказал подполковник, покусывая седые усы.

– Я, пожалуй, выйду, покурю.

До отлета было еще десять минут. Клим остался один. Он смотрел в иллюминатор на стелющуюся по летнему полю поземку, на огромные винты, пока еще неподвижные, слушал, как переговариваются летчики.

Затем в грузовой отсек забежал помощник президента. В его руках дрожал листок. Он сразу же сбросил капюшон, его лицо было бледным, уголки рта опущены вниз.

– Вот, только что мне сообщили, что они в поселке Снежный устроили стрельбу. Девять или одиннадцать трупов, захватили Родиона Пупковича и певца Николая Раскупляева.

– А требования? – спросил Бондарев.

– Пока никаких, на связь не выходят. Сотрудники ФСБ уверены, что они хотят перебраться через границу в Финляндию, получить с олигарха выкуп и обеспечить себя до конца жизни.

Клим Бондарев хмыкнул. На его лице возникла пренебрежительная улыбка.

– Знаешь, – сказал он, обращаясь к помощнику президента на «ты», как к равному, – деньги для них ничто. Я видел этих мужиков. Они фанаты, способные, если понадобится, весь мир поставить на уши. И, судя по всему, именно это является их целью.

– Тогда зачем им олигарх и Николай Раскупляев?

– Живой щит. Теперь у них есть гарантия, что их не уничтожат самонаводящейся ракетой, не будут бомбы на них сбрасывать, не станут расстреливать из пушек. А их местонахождение приблизительно установлено?

– Недавно их засекли, – сказал помощник, – выходили по «GPS». Что это такое, я не в курсе.

– Я знаю, – сказал Бондарев, – свое местонахождение определяли. В скольких километрах они от Снежного?

– Километрах в сорока, как мне сообщили.

– Странно, – произнес Бондарев. – Для того чтобы дойти до границы, «GPS» ни к чему, достаточно компаса. Мимо границы не промахнешься.

Помощник закивал, но, судя по выражению лица, он был явно не согласен с предположением Бондарева и не верил, что могут быть у бандитов еще какие-нибудь цели, кроме получения большой суммы денег.

– Может быть, может быть… – пробормотал он, натягивая капюшон.

Клим взглянул на часы.

– Взлетаем. Если что, я выйду на связь.

– Да-да, держите, Клим Владимирович, нас в курсе. И не забывайте, президент просил вас не рисковать, только обнаружить беглецов, передать координаты и вести их до прибытия поддержки.

Бондарев кивнул. Помощник покинул самолет.

Овсянников вошел в грузовой отсек, расстегнул бушлат и сел.

Появился пилот:

– Вас только двое?

– Да, – сказал Юрий Александрович, – давай, скажи командиру, пусть запускает моторы.

Пилот закрыл дверь, вошел в кабину, и тотчас же загудели моторы. Тяжелый транспортный самолет завибрировал, а уже через пару минут, когда двигатели разогрелись, медленно покатил по взлетной полосе.

– С богом! – прошептал подполковник запаса, нервно покусывая седую щеточку усов.

Самолет тяжело разбежался. Клим смотрел в иллюминатор. Почти неслышно транспортник оторвался от взлетной полосы и медленно стал набирать высоту.

– Ну, вот, летим, – сказал Бондарев. – Вы меня извините, Юрий Александрович, я немного посплю. А то как-то в последние дни совсем не высыпался.

Клим поднял ворот бушлата, прислонился головой к обшивке и сразу же уснул. Он давно приучил себя спать в любых условиях. Иногда ему казалось, что, если надо, он сможет спать стоя.

Овсянников с завистью взглянул на мужчину, который сидел напротив и спал. Он хоть и обладал крепкой нервной системой, вот так, в самый ответственный момент уснуть бы не смог.

Легкого прикосновения к плечу хватило, чтобы Клим проснулся.

– Клим Владимирович, через четверть часа будем над точкой.

Бондарев поднялся со своего места, несколько раз потянулся. Надо так надо – выражала вся его фигура.

– А за бортом что? – спросил он громко.

Двигатели работали натужно, самолет дрожал, в грузовом отсеке стоял такой шум, что расслышать что-либо было проблематично.

– Мы сейчас вот здесь. А вот наш курс, – штурман карандашом показал на пунктирную линию. – Сбрасывать будем в этой точке. Сейчас мы на высоте четыре тысячи метров. – Бондарев понимающе кивал. – Через пять минут начнем снижаться, так что готовьтесь! – кричал во весь голос штурман.

Подполковник Овсянников смотрел на карту.

– Погода как? – почти в упор, приблизив губы к уху летчика, спросил Бондарев.

– Метет, низкая облачность, порывистый ветер.

Овсянников тоже напряг слух, чтобы разобрать слова. Когда он услышал о порывистом ветре, то даже поморщился и судорожно дернул плечом, в сердцах проронив:

– Проклятый Север!

Бондарев понял по губам, что сказал Юрий Александрович.

– Ничего, – крикнул он, – бывало и хуже.

Штурман еще о чем-то говорил подполковнику, тот кивал в ответ. Бондарев подошел к пневмовездеходу, открыл дверцу. Заглянул внутрь.

«Как гроб на колесах со стеклянным окошком для осмотра покойного родственниками».

Затем проверил, как накачаны камеры. Знал, что давление должно быть минимальным, но они показались ему слишком мягкими.

Бондарев подозвал к себе подполковника Овсянникова.

– Такие и должны быть колеса? – ткнув кулаком в камеру, крикнул он.

– Да, все в норме.

– Я полез в вездеход.

– Пристегнитесь, Клим Владимирович.

– Не забуду. Я рисковый, но не сумасшедший.

Они пожали друг другу руки.

Бондарев пристегнулся. Он чувствовал, как самолет движется по наклонной, постепенно снижаясь.

* * *

Белоснежные пневмовездеходы «омеговцев» стояли на льду реки. Связанные заложники, абсолютно ничего не понимающие, сидели на подножке. Радист вел прослушку всех радиочастот, остальные собрались на открытом воздухе, чтобы обсудить план дальнейших действий.

Пока все происходило спонтанно, даже заложников взяли импровизированно, перехватив по рации разговоры охраны олигарха. Никто из бойцов взбунтовавшейся группы «Омега» не представлял, куда они двинутся дальше. Их действия оказались порывом, спонтанной реакцией на сложившиеся не в их пользу обстоятельства. До этого момента они просто уходили. Но отступающий рано или поздно проиграет, если не навяжет противнику своей игры.

Пути назад уже не было, и это понимал каждый.

Приказ, как пояснил полковник, царствие ему небесное и земля пухом, был спущен с самого верха. Значит, и доказывать придется тем, кто сидит в Кремле, в этом мнении все бойцы были едины, так же как и в том, что Родине при этом правительстве они больше не нужны.

Фомичев был мрачен. Он держал руки за спиной, стоял, широко расставив ноги, на ледяной ветер не обращал внимания.

Алексеенко встал рядом с майором:

– А что, если рвануть за кордон? Но не в Финляндию, а туда, где наши знания и умения оценят по заслугам?

– Что, Родине вредить станем?

– Родина, которая предает, достойна того, чтобы и ее предали.

Майор покачал головой:

– Тогда надо самолет захватывать и лететь на Восток. Там бы нас приняли. Только я туда не хочу.

– Я считаю, мужики, что Валера прав, – сказал Илья. – Что нам здесь делать? Нас здесь перебьют, мы ведь убегаем, а не преследуем. Они сейчас всех поднимут на ноги – и погранцов, и авиацию, и войска, и спецназ.

– Принять нас примут, – сказал Фомичев и скрежетнул зубами. – Это не проблема. Только вот в чем дело, русских убивать придется.

– А хоть бы и своих! – сжав кулаки, выкрикнул Алексеенко. – Какие они мне свои?

– Ты не горячись, побереги горло, не ори на ветру, а то связки простудишь.

Майор достал пачку сигарет и предложил всем закурить. Его газовая зажигалка с дарственной надписью переходила из рук в руки. По старой спецназовской привычке никто не только третьим, но даже вторым от зажигалки не прикуривал.

В это время радист щелкал ручкой настройки мощной рации, переходя с частоты на частоту. Он слышал разговоры нефтяников на буровой, вертолетчиков на базе, которые запрашивали метеосводку.

Майор бросил под ноги окурок, растоптал его.

– Слушайте меня. Для начала рванем в Финляндию, получим деньги.

– Где? – спросил Алексеенко.

– За свою жизнь Пупкович отвалит столько, что можно будет собственный самолет купить и летать куда душе угодно, справедливость восстанавливать.

Олигарх услышал свою фамилию и то, что говорил майор.

– Господа, господа, вы абсолютно правы. С вами поступили несправедливо, подло, и я совершенно не в обиде, что вы меня захватили. Я бы на вашем месте поступил точно так же и готов профинансировать все ваши дальнейшие действия. Если желаете, то вы можете стать моей охраной за пределами России.

– Заткнись! – крикнул Фомичев.

– Я серьезно, я как лучше для всех хочу. У меня есть каналы, я помогу вам перебраться через границу, обеспечу вашу безопасность там. Я договорюсь, вас не выдадут России.

– Я тебе сказал молчать, вот и молчи.

– Я же вам помощь предлагаю.

– Мы без тебя обойдемся.

Николай Раскупляев молчал, уткнувшись головой в колени. Он понимал, что происходит, прекрасно знал, что разменной монетой не является, его в расчет никто не берет, он лишний в этой игре, обуза, от него могут избавиться в любой момент. Не такое уж он и народное достояние, чтобы с ним церемонились при захвате группы. Олигарх его начал раздражать своей трусостью, желанием угодить.

– Вот козел! Сволочь! Мерзавец! – прошептал, стиснув зубы, певец.

Он, как и любой артист, понимал, что такое продавать себя, не гнушался, когда ему предлагали деньги и назначали цену. Если видел, что можно сорвать больше, возможностью не пренебрегал.

Радист переходил с частоты на частоту.

– Я вам дам деньги, большие деньги, вы таких никогда не видели. Я вам могу наличными несколько миллионов дать. Вы хотя бы видели когда-нибудь миллион наличными?

– Если ты сейчас не заткнешься, я тебя угомоню, и никаких своих миллионов ты уже никогда не увидишь! – сверкнув глазами, бросил Алексеенко и показал олигарху кулак.

Тот замолчал, сник, втянул голову в плечи, выжидая лучший момент для торга и придумывая заманчивые предложения. В глаза певца он не смотрел, слишком в разных весовых категориях сейчас находились заложники.

Радист весь превратился в слух, повернув ручку громкости до отказа.

– Товарищ майор, – крикнул радист и махнул рукой Фомичеву.

Тот сразу же прибежал, приложил ладонь к уху.

– Началась операция «Перехват», в направлении к границе двигаться опасно. Нас поджидают именно там.

– Прорвемся, у нас заложники, – прошипел майор Фомичев и тут же попросил радиста сделать еще громче.

– Не могу, на максимуме, – прошептал тот.

Все собрались у рации. Майор повернул к себе один из наушников радиста, чтобы лучше слышать. Лицо Фомичева было сосредоточенно, он ловил каждый звук, каждую неразборчивую фразу, летевшую в эфире. Слышимость была паршивая, то ли метель, то ли еще какие-то помехи мешали радиоволнам.

Разговор оборвался, из наушника и динамика доносился лишь свист. Майор Фомичев вздохнул. На его еще пару минут назад мрачном лице светилась улыбка. Так улыбается картежник, которому на руки пришел козырь, перебить который уже невозможно, все ставки сделаны, и карты розданы.

Фомичев расхохотался и, присев, ударил себя кулаком по колену:

– Вы слышали?

Алексеенко, Павлов передернули крепкими плечами.

– Ну, слышали кое-что.

– Нет, вы слышали? – повторил Фомичев, поднимая вверх указательный палец. – Ребята, соображайте быстрее, шевелите мозгами. Нам дается шанс, причем такой, что даже мечтать не приходилось.

– На хрена нам столько химического оружия? – резонно заметил радист. – Мы что, в вездеходы его наберем?

– А действительно? – спросил Алексеенко.

– Дурак ты, а еще на Восток собирался. Восток ведь – дело тонкое.

– Чего? Ты не выделывайся, товарищ майор, а дело говори.

– Карту сюда. Поезд пройдет станцию Лесная, – сверлил взглядом карту майор, в уме высчитывая. И тут же посмотрел на часы. – На переезде мы его и возьмем, – майор вздохнул, расправил грудь.

– Кажется, я понял, – сказал Илья. – Вы хотите выдвинуть требования?

– Вот, – сказал майор Фомичев, – абсолютно правильно. Мы сделаем предложение, перед которым они не устоят: мы прикажем им уйти. И они уйдут – и президент, и вся его братия, все те, кто приложил руку к расформированию нашей группы, к смерти полковника Голубева. Они еще за все ответят!

Заложники слушали, что говорил майор, и не верили своим ушам. Это до какой же степени надо быть безумными, чтобы решиться на такой отчаянный поступок. Олигарх уже прокручивал в голове, что может произойти. Он был человеком умным и понимал, что такое государство, какими ресурсами, какой мощью оно обладает. Вот теперь ему по-настоящему стало страшно, и даже все внутренности похолодели и задрожали, а по лицу покатил холодный пот. Волосы стали сразу мокрыми и прилипли к черепу, словно на них вылили ведро воды. Родион Пупкович дрожал.

Николай Раскупляев сидел, отвернув голову от дрожащего нефтяного магната, который казался ему жалким, от «омеговцев», вынашивавших идиотские планы, и думал: «На кой черт я позарился на деньги и прилетел сюда? Ведь мог абсолютно спокойно зарабатывать на кассетах, дисках, петь в клубах, на вечеринках, не выезжая из Москвы. И все было бы хорошо. Обо всей этой дури только бы из телевизора узнал, а узнав, не поверил бы. Ведь такого быть не может, потому что быть не может никогда».

Но слова бойцов диверсионной группы «Омега» с делом не расходились.

– Быстро определи наше местонахождение, – приказал майор радисту.

– Есть! – прозвучало в ответ четко, по-военному.

Теперь у «омеговцев» появилась вполне конкретная цель – захватить состав с химическим оружием, который шел из Архангельска под Питер, на завод по уничтожению химических боеприпасов, построенный на американские деньги. Через пару минут радист доложил точные координаты, где сейчас находится группа. Фомичев и Алексеенко смотрели на карту. К переезду они успевали, и даже время оставалось.

Радист захлопнул крышку ноутбука:

– Товарищ майор, а ведь нас могли засечь во время выхода по «GPS».

– Это их проблемы, – самодовольно ответил майор Фомичев, поправляя ремень. – Пусть у них теперь голова болит. Они еще полдня совещаться будут, согласовывать свои действия, увязывать. Да им и в голову прийти не может, что мы задумали. Обычное российское разгильдяйство, тут наша группа действует, а они…

– Кошмар, – дрожащим голосом произнес Пупкович и, так же как Раскупляев, воткнулся лбом в колени. Он понимал, что сейчас говорить с этими людьми о деньгах, даже о несметных сокровищах, бесполезно. Им, если удастся захватить состав с химоружием, под силу будет сковырнуть все правительство.

Глава 17

Сквозь переднее стекло пневмовездехода Бондарев смотрел на дверь, за которой находилась команда самолета. Он был спокоен, сосредоточен. Возможно, интуиция, никогда его не подводившая, подсказывала, все обойдется, а может, профессиональная привычка, выработанная за долгие годы работы в спецслужбах «никогда не умирай до расстрела». Вот он и был спокоен и уверен.

Дверь открылась, и в грузовой отсек вошел взъерошенный Овсянников с покрасневшим, вспотевшим лицом, а за ним штурман в расстегнутой кожанке. На лице летчика тоже читалось волнение, как и на лице подполковника, но он волновался намного меньше. Пилотам поручено добраться до точки, которую им укажут, и над ней сбросить груз. Задача хоть и сложная, но уже много раз выполняемая. Правда, сегодня груз был необычный. Не оружие сбрасывали летчики, не продовольствие, не десантников, а странный пневмовездеход с человеком внутри. Да и человек, крепко сбитый мужчина с очень умными глазами, тоже был странным. Ни тени волнения, сидит себе, откинувшись на спинку, в кабине пневмовездехода.

Юрий Александрович открыл дверь и громко, пытаясь перекричать шум работающих моторов, сообщил, показывая руку с растопыренными пальцами.

– Через пять минут, Клим Владимирович, будем над точкой, которую засекли.

– Как погодка? – ткнув вниз большим пальцем, поинтересовался Бондарев.

По наморщенному лбу подполковника Овсянникова и штурмана понял, что погода ни к черту. Бондарев согласно закивал, дескать, погода хреновая, но не возвращаться же назад.

– Будем прыгать, – крикнул он, хотя слово «прыгать» абсолютно не вязалось с тем, что должно было произойти.

– Как скажете, – крикнул штурман. – Мое дело правильно место определить, а решать вам.

– Может, отменим, Клим Владимирович? Погода не годится! – уже почти истерично закричал подполковник. – Очень рискованно!

– Знаю, – крикнул в ответ Бондарев и показал пальцами, что уже осталось три минуты.

Овсянников махнул рукой, дескать, такого упрямца переубедить невозможно. Он закрыл дверцу вездехода, Бондарев защелкнул ее изнутри. Подполковник заспешил за штурманом, но перед дверью резко остановился, посмотрел на пневмовездеход с укрепленным на крыше парашютом, взглянул на трос, тускло поблескивающий, затем быстро перекрестил машину, парашют, трос и, конечно же, Клима Бондарева.

Как только за подполковником закрылась дверь, свет в грузовом отсеке погас, а через секунду вспыхнули, замигали две красные лампы. От этих вспышек Клим Бондарев даже зажмурился.

«Только драматизируют ситуацию», – подумал он.

Самолет снизился на высоту тысяча метров. Что делается за бортом, Бондарев не видел. Слепящий белый снег, бескрайняя равнина. Штурман разговаривал с командиром и вторым пилотом стоя, опустив голову, руки держал в карманах, пальцы были сжаты в кулаки. Загрузочный люк открылся, холодный воздух ворвался в грузовой отсек. Все внутри загудело и зашумело, пневмовездеход завибрировал.

Бондарев сидел, вцепившись в подлокотники кресла, весь напряженный, как стальная пружина. В уме тикали часы, секундная стрелка бежала по кругу. Бондарев прикоснулся рукой к нагрудному карману, где лежал титановый телефон, а затем вцепился в подлокотники.

Вездеход качнулся и начал медленно выезжать.

– С богом! – прошептал Клим, когда пневмовездеход, сначала качнувшись, а затем завалившись и став почти торчком, вылетел из самолета.

Пневмовездеход сильно тряхнуло, очень сильно, и Бондарев, даже не видя, понял, что над ним раскрылся купол парашюта. На мгновение, точнее, на несколько секунд Бондареву показалось, что он не падает, а наоборот, на долю секунды застыл в воздухе, а теперь взлетает. И даже шальная мысль мелькнула в голове: «А может, я лечу вслед за самолетом?»

Он видел лишь небо и низкие облака. Постепенно пневмовездеход как бы выровнялся в воздухе, хотя его и болтало. В одном из этих раскачиваний машину развернуло, и Бондарев увидел уходящий в облака самолет, немного завалившийся на левое крыло.

Вроде и высота небольшая, тысяча метров, но полет показался Климу невероятно длинным.

«Когда же?»

Он в боковое окошко хотел увидеть землю, но не увидел, а почувствовал ее приближение и весь сжался, как стальная пружина, сгруппировался, как говорят десантники.

Пневмовездеход прикоснулся к земле довольно мягко, сразу всеми шестью колесами. Он как бы вжался в землю, затем подпрыгнул метра на полтора. Над головой у Бондарева раздался довольно громкий хлопок, а после этого вездеход ударился о землю еще раз и метра два скользил по глубокому снегу, медленно разворачиваясь вокруг собственной оси. Но Клим уже понял, все обошлось, приземлился удачно, пневмопатрон сработал, парашют отделился.

«Не так уж это и страшно. Главное, чтобы машина завелась».

Бондарев принюхался, не пролилось ли горючее. Затем открыл дверцу и огляделся. Только сейчас до него дошло, почему приземление было столь удачно – ветер снес парашют с машиной на пологий берег, и автомобиль двигался по наклонной в глубоком мягком снегу. Именно поэтому сразу же в первое касание поднялся столб снега, засыпав стекла машины.

«Сейчас его надо будет смахнуть», – Клим озирался по сторонам.

«Ну, родной, давай!»

Бондарев положил руки на баранку, медленно включил зажигание. Пневмовездеход ожил, двигатель мягко загудел. Вздох облегчения вырвался из груди Бондарева.

«Все-таки умеют делать хорошие вещи. Пролетел километр, ударился о землю и работает. А теперь самое главное, чтобы поехал».

Управлять пневмовездеходом на больших толстых колесах, мягких, широких, не проваливающихся в снег, было так же легко, как и автомобилем. Уже через километра полтора Клим Владимирович привык к машине, почувствовал ее, слился с нею воедино.

«Вот и река, где-то с нее они выходили в эфир».

Машина оказалась очень послушной и на удивление маневренной, двигалась по льду реки довольно быстро. В том, что лед здесь не треснет, Клим был уверен.

«Лед на Онеге, наверное, сантиметров восемьдесят, по такому и трактора могут спокойно идти. Они никуда со льда не уходили, здесь скорость куда больше, чем по снегу».

Через четверть часа он обнаружил следы. Их уже немного занесло снегом.

След беглецов иногда исчезал, под колесами пневмовездехода появлялся гладкий, не припорошенный снегом лед. А иногда среди сугробов, которые, как барханы, покрывали замерзшую реку, след был четкий. Можно, конечно, было выйти на связь, но осторожность превыше всего. Любой выход могли перехватить беглецы, и тогда появление Бондарева уже не стало бы неожиданностью для бойцов группы «Омега». На ходу Клим вытащил свой титановый мобильник.

«Да, мало мест на Земле, где он не принимает сигнала, но в этой глухомани, кажется, именно одно из них. Чтобы выйти на связь, пришлось бы искать возвышенность».

* * *

Полковник Сидоров все же не зря был назначен руководителем поисков. Он пытался использовать любой шанс, подброшенный ему судьбой. На карте перед ним имелись две точки, в которых наверняка побывали «омеговцы». Первая – поселок нефтяников. И результат их визита: захваченные заложники – олигарх с популярным певцом, пополненные запасы топлива. Теперь беглецы могли колесить по почти безлюдным местам сколь угодно долго. Вторая точка стояла северо-восточнее первой. Оттуда «Омега» определяла по прибору свое точное местонахождение. Единственный пока радиоперехват дал немного, но заставил подумать. Точка совпадала с руслом реки.

Даже «паркетный» полковник Сидоров и тот сообразил, что на льду реки пневмовездеходы способны развить максимальную скорость. Живы были в памяти еще рекламные увещевания инженеров завода-производителя. До восьмидесяти километров в час! А если по рыхлому снегу, объезжая деревья и кусты, то смогут двигаться не выше тридцати-сорока.

«Значит, дальше пойдут по руслу, – обратный конец карандаша в руке полковника застыл над картой, – вверх по течению или вниз? Если вверх, то это бессмысленно. В России им больше нечего делать. Тут их будут искать до судного дня. Убийство генерала Елфимова не простят никогда. Если каждый, кто посчитает себя обиженным властью, станет убивать по генералу, то страна рухнет. Даже за сержанта милицейского всегда дают по максимуму и ищут убийцу изо всех сил. Майор Фомичев не дурак – олигарха в заложники взял и Раскупляева. Теперь их просто так из ракеты не шарахнешь, даже если обнаружишь и сумеешь навести. Олигарх за свою жизнь и свободу им столько денег отвалит, что и детям, и внукам хватит. И за границей им все устроить сможет – счета, паспорта новые, операции пластические. Значит, идут они в направлении государственной границы. Удрать собрались, – карандаш пошел по реке вверх, – задержать их надо, пока не успели уйти далеко. А там, дай бог, и метель уляжется. Облачность уменьшится. «Вертушки» подниму. Перехватим».

Полковник Сидоров прочертил на карте жирную линию поперек русла реки, словно пытался остановить ее мощное течение.

«Лед вскрыть! – пришла почти безумная, но, как показалось полковнику, блестящая идея. – Бомбить лед на реке. Самолеты зайдут с аэродрома, где нет метели. А ледовый затор, как плотина. Вода хлынет поверху. Затопит русло. Они не пройдут – «NO PASARAN», – вспомнился Сидорову лозунг времен гражданской войны в Испании.

Правда, он забыл, чем тогда окончилось для испанских республиканцев с коммунистами это самое «NO PASARAN», генерал Франко все-таки прошел и правил потом еще пятьдесят лет. Рука полковника Сидорова потянулась к телефонной трубке.

– Выясните, с какого ближайшего аэродрома смогут подняться бомбардировщики, – бросил он в микрофон.

* * *

Если двигаться по руслу замерзшей реки, то расстояние до нужного места, как правило, раза в полтора больше, чем по прямой. Ведь река выбирает места пониже, огибает возвышенности, но зато замерзшая река с толстым прочным льдом – прекрасная дорога. Думать ни о чем не приходится, жми на газ, следуй ее изгибами, сверяйся с картой. Горючего уходит намного меньше. Лед – это как асфальт, а если он немного припорошен снегом и сцепка с колесами нормальная, пневмовездеход не едет, а летит.

Майор Фомичев быстро посчитал, выбирая маршрут по руслу Онеги. Проехать придется больше, но зато у переезда окажешься быстрее, да и проблем по пути возникать почти не будет. Вот и летели два пневмовездехода с бойцами «Омеги» по руслу реки. Ветер случался иногда встречный, иногда боковой, но в машине было тепло, работали печки. За каждым пневмовездеходом следовал прицеп на таких же огромных колесах, а в прицепе по бочке с горючим. Горючего хватило бы и до Москвы добраться, но до столицы на пневмовездеходах майор Фомичев и его люди идти не собирались.

Клим Бондарев мчался по следу. Будь он на месте «омеговцев», то наверняка поступил бы точно так и двинулся бы по руслу реки. На связь по рации не выходил, понимая, что может обнаружить себя.

Поворот, за ним прямой отрезок.

«Только бы метель не усилилась!» – думал Клим, глядя, как по льду стелется поземка. Иногда ветер сдувал снег с берегов, и тогда щетки, такие же, как и у автомобиля, едва успевали сбрасывать снег с лобового стекла.

«Хорошую машинку придумали. По городу на такой не поездишь, уж больно уродливая, а вот по снежной целине, по льду гнать на такой одно удовольствие».

Машина покачивалась, пружинные рессоры гасили удары, и мягкие большие колеса делали езду мягкой и приятной, если таким словом можно назвать преследование взбунтовавшихся бойцов-диверсантов. Следы, оставленные пневмовездеходами «омеговцев», становились все четче и четче. По следам Бондарев уже знал, что пневмовездеходы тащат прицепы.

«Что в прицепах? Гадай, не угадаешь, – рассуждал Клим, – еще километров десять-двенадцать, и я их увижу, и тайное станет явным».

По следу было видно, что беглецы ни разу пока не останавливались.

«Спешат. А куда? – время от времени Бондарев поглядывал на карту. – Ближайшая точка, которая их может заинтересовать, – это железная дорога. Нефтепровод в стороне, правда, дальше… Ну, это уж слишком далеко, – рассуждал Клим. – Нитка нефтепровода пересекает реку. Но зачем им идти к нефтепроводу длинным путем, ведь вполне можно было срезать. Скорее всего, они направляются к железной дороге. Вот только зачем?»

На какое-то мгновение в разрыве туч мелькнуло солнце прямо по ходу. Свет ударил в глаза. Бондарев зажмурился и опустил козырек.

– Ух, ты! – сказал он, протирая глаза, из которых покатили слезы.

Неожиданная вспышка была болезненной, словно по глазам полоснули. Но постепенно, уже через минуту все вернулось в прежнее состояние, солнце исчезло в тучах. И тут Бондарев увидел вдалеке, километрах в трех, движущиеся по руслу два пневмовездехода с прицепами.

– Ну, вот я вас и догоняю, – сказал он сам себе, вытаскивая из-под сиденья автомат и связанные белым пластырем рожки с патронами.

На ходу, не сбрасывая скорость, Бондарев принялся за свою экипировку. Пистолет, нож, обоймы, даже гранаты были в его рюкзаке. Что еще может понадобиться, он не знал, но понимал, оружие в данной ситуации – самый верный союзник и помощник. Ведь кто еще поможет ему здесь.

«Их больше, и вооружены беглецы, возможно, даже получше. Ведь они хоть и действовали спонтанно, тем не менее долгие годы тренировок и специфическое мышление должны сделать свое дело, довести каждое движение до автоматизма. Наверняка об оружии эти мужики подумали. Ведь здесь, на льду реки или на берегах, им тоже, если и поможет, то только оружие».

Пневмовездеход Бондарева был намного легче, чем машины беглецов, поэтому он двигался быстрее, и маневренность у машины Клима была получше. Хотя на льду чем тяжелее машина, тем лучше сцепка колес с поверхностью дороги, а значит, и управлять легче. Но прицепы делали пневмовездеходы беглецов неповоротливыми.

«Через полчаса, максимум через сорок минут, я вас догоню, – подумал Клим, бросив быстрый взгляд на циферблат, – хорошо хоть мою машину догадались перекрасить в белый цвет. И меня пока еще не засекли».

На ходу, не сбрасывая скорости, он присоединил два связанных рожка к автомату, передернул затвор, досылая патрон в патронник.

– Ну, вот, скоро мы увидим друг друга, – прошептал Бондарев и тут же сам себя одернул: – Не говори гоп, пока забор не перепрыгнул.

Все тайное становится явным. Вездеходы беглецов шли друг за другом по одной колее. Запищала маломощная рация в салоне первого пневмовездехода. Майор Фомичев взял ее и прижал к уху.

– Командир, – услышал он голос Алексеенко, – за нами хвост.

Майор открыл неширокий верхний люк, высунулся и посмотрел. Он увидел темную точку на белом снегу, затем нырнул в салон.

– Бинокль!

Опять выбрался из люка, прижал бинокль к глазам. Армейский бинокль давал двенадцатикратное увеличение.

Майор Фомичев выругался:

– Черт тебя подери! Урод ты, что ли, безмозглый?

Единственно, что Фомичев рассмотрел четко, так это то, что пневмовездеход, идущий за ними следом, без прицепа. А вот сколько в нем людей, один, двое или шестеро, майор, естественно, увидеть не мог.

– Алексеенко! – закрывая люк, крикнул в рацию Фомичев. – Разберись с этим уродом. Откуда только взялась машина? Мы же все вездеходы на базе взорвали!

Второй пневмовездеход, в салоне которого сидел связанный певец, сбавил ход и начал отставать. Родион Пупкович, сжавшись в комок, дрожал, сидя на полу в первом вездеходе. Их с певцом разлучили. Нефтяного магната майор Фомичев взял в свою машину, певца же оставил Алексеенко.

Майор глянул на перекошенное от страха холеное лицо Пупковича, и если бы он был на улице, то наверняка сплюнул бы под ноги, настолько мерзким и противным казался ему нефтяной магнат.

«Вот человек, – подумал Фомичев, – ничего святого. Хотя нет, для него святое – деньги. Ни чести, ни гордости, ни родины за душой. Убить такого рука не дрогнет».

Клим Бондарев заметил, что второй пневмовездеход начал отставать.

«Что, меня заметили? Интересно, из гранатомета палить станут или как?»

Если бы у бойцов «Омеги» был при себе гранатомет, они бы им не преминули воспользоваться. Машина Валерия Алексеенко развернулась и нырнула за высокий, похожий на бархан снежный сугроб. Бондарев даже растерялся, когда машина исчезла из глаз. Он всматривался до рези в глазах, пытаясь ее отыскать. Он видел лишь одну машину с прицепом, уходящую по льду реки. Скорость Клим не сбрасывал, но теперь мчался не по прямой, а петлял. Он опасался прицельного выстрела из гранатомета.

Алексеенко и Павлов выскочили из машины, на ходу передергивая затворы автоматов.

– По колесам не бей, Серега. Их не прострелить. Меть в водителя.

– Ясное дело, – сказал Павлов.

Затрещали выстрелы, засвистели пули.

«А вы, суки, спрятались!»

Бондарев на ходу высунул в боковое окно ствол автомата. Он держал оружие в левой руке, а правой вел вездеход. На две длинные очереди «омеговцев» он ответил двумя короткими.

«По мне метят. Я бы на их месте сделал точно так же».

Старая привычка – всегда ставить себя на место соперника, врага – и на этот раз дала о себе знать. Вездеход Бондарева резко ушел вправо, его понесло по льду, закрутило. А затем, уже выровняв машину, Бондарев заскочил в сугроб, въехал в него носом, скрылся почти целиком и заглушил двигатель.

«А вот это мне на руку», – подумал Бондарев, выставив автомат к самой дверце, готовый в любой момент нажать на спуск, когда ее попытаются открыть.

Первый пневмовездеход уходил.

– Валера, готов, наверное! – крикнул Павлов.

– Вроде да, – ответил Алексеенко не вполне уверенно. – Хрен с ним, пусть стоит, замерзает.

– А может, подъедем?

– Некогда, – сказал Валерий, посмотрев на часы. – Времени мало.

Они заскочили в машину, и та, набирая скорость, помчалась по льду.

Бондарев, опасаясь засады, немного переждал. Затем включил заднюю скорость. Колеса закрутились, машина выдохнула облако дыма, сдала и застыла с работающим двигателем.

«Они подумали, что я гнаться за ними уже не смогу. Ошибаетесь!» Бондарев помчался вдогонку.

– Вот урод! – сказал Алексеенко, ныряя назад в люк. – Едет за нами. Он просто в сугроб спрятался, слышь, Серега?

Валерий с автоматом в руках выбрался из люка во второй раз. Стрелять прицельно не получалось. Машина дрожала, ее носило из стороны в сторону, и старший лейтенант обменивался с преследователем короткими очередями. Пневмовездеходы петляли между сугробов, иногда проскакивали сквозь снег, поднимая снопы белой пыли.

– Ну, что ты его никак не угомонишь, старлей? – кричал по портативной рации майор Фомичев.

– Стараюсь. Да и он не подарок, крутится, вертится.

– По стеклам бей, – посоветовал майор, выключая связь.

Вездеходы разгонялись на гладких участках, уходили друг от друга, но были как заколдованные. Ни Бондарев, ни Алексеенко не могли остановить друг друга.

Первый пневмовездеход, в котором подскакивал на полу, дрожа, связанный олигарх, уходил за поворот. Заснеженный лес шел по высокому берегу. Водитель, сощурив глаза, рассмотрел на небе черную, быстро приближающуюся точку, а за ней вторую и третью.

– Товарищ майор, – «омеговец» пальцем ткнул в стекло, – вроде как авиация.

– Она самая. Как же без нее? Нас же голыми руками не возьмешь, вот и подняли авиацию. И что? – майор Фомичев наморщил лоб. – Бомбами нас забрасывать начнут или ракеты пускать станут? Слышишь, старлей, это бомбардировщики.

Что задумал полковник Сидоров, майору Фомичеву и в голову не могло прийти, кстати, как и Бондареву, преследующему «омеговцев». Клим продолжал погоню, маневрируя по руслу, прячась за сугробы и выныривая из-за них.

Первым сообразил, что к чему, майор:

– Вот сволочи, лед рвут!

Бомбардировщики один за другим сделали полукруг, и бомбы полетели на реку. Летящие по льду пневмовездеходы летчиков абсолютно не волновали, о пневмовездеходах им даже не было сообщено. Им был дан приказ сбросить бомбы на таком-то участке. Приказ они выполняли даже невзирая на скверные метеоусловия и плохую видимость.

Клим услышал далекий грохот. «Неужто «омеговцы» взорвались?» За первым взрывом послышался второй, третий. Гул нарастал.

Когда его пневмовездеход выскочил из-за поворота на прямой участок реки, то ему сразу же все стало ясно. И справа, и слева были высокие берега, поросшие заснеженным лесом. На такие берега пневмовездеходы можно лишь тягачом затащить, сам же своим ходом не взберешься.

«Кому в голову пришло? Вот сумасшедшие, реку бомбить!»

Облака были низкие, самолетов не видно, бомбы летели на лед прямо из облаков. Огромные льдины поднимались как айсберги, темная вода заливала лед, пенилась, бурлила.

Самолеты ушли в облака, чтобы сбросить оставшиеся бомбы ниже по течению.

Ни уходящим от погони «омеговцам», ни преследующему их Бондареву уже было не до стрельбы. Клим хорошо помнил, что у бойцов диверсионной группы «Омега» заложники. Все те выстрелы, которые он произвел, велись для того, чтобы «омеговцы» знали, что и он вооружен и что шутки с ним плохи.

Щетки сбросили воду с растрескавшегося лобового стекла. Посыпались осколки. Клим Бондарев подался вперед, буквально уткнулся в остатки стекла носом. Он увидел, что пневмовездеход, за которым он гнался, застыл на месте, а перед ним была огромная пробоина, из которой, как скалы, топорщась, торчат льдины, с грохотом и хрустом ударяются одна о другую, разламываются, скрежещут, тонут, всплывают. Кромешный ад воцарился на абсолютно тихой до этого реке.

Клим подумал, что неплохо, после того как все это закончится, следующей осенью приехать на эту реку, может быть, даже с другом детства, если у того найдется время, порыбачить, поплавать на катере, походить по красивым берегам и покидать спиннинг. Рыбы здесь должно быть много.

Но сейчас, когда все вокруг трещало, когда вода, поднимаясь, заливала лед, думать нужно было о другом. Он воткнул рычаг передач, взял вправо. Пневмовездеход закрутило на мокром льду, тем не менее машина послушалась руля и понеслась вправо, к берегу, где еще была не разбомбленная, не залитая водой ледяная кромка, по которой, как казалось, можно вести преследование. Ветер врывался в проем, оставшийся от лобового стекла. О том, что будет дальше, Бондарев не думал.

«Ну, что, попались в ледяной капкан?» – подумал он о бойцах «Омеги», находившихся в последнем вездеходе.

Те уже не могли выбраться, они оказались в западне. Если бы вода была тихой, если бы не стучали и не ломались огромные льдины, то вполне разумным шагом явился бы следующий: въехать на пневмовездеходе в воду и попытаться добраться до берега вплавь. Но съехать в поломанный лед – это было равносильно самоубийству. Ледяное крошево «вздохнуло», огромная глыба льда перевернулась, вода заливала лед.

«Чтоб вы…» – выругался матом Клим.

Льдина, где стоял пневмовездеход «омеговцев», качнулась, машину просто перевернуло на бок. Переднее колесо отвалилось, соскользнуло в воду. И тут же треснула та самая, казавшаяся надежной, полоска льда, на которую собрался въехать Бондарев.

«Омеговцы» выпрыгивали из машины. Алексеенко с рацией в руке бежал по льдине и громко кричал:

– Майор, майор, мы в западне! Машина разбита, давай назад, подхвати. Пробираемся по льду.

– А заложник? – крикнул майор Фомичев.

– Заложник остался в машине.

– Вашу мать, придурки! – услышал в ответ Алексеенко. После этого майор Фомичев прокричал следующее:

– Да хрен с ним, не надо его вытаскивать. Хватит нам и нефтяника гребаного. Меньше народа, больше кислорода!

«Омеговцы», стреляя, перепрыгивали с льдины на льдину, преодолевали темную полынью. Действовали они так ловко, словно всю жизнь прожили на Севере и только тем и занимались, что скакали в ледоход по льдинам. Бондарев даже цокнул языком, залюбовался. Ловкость, с какой «омеговцы» преодолевали опасный участок реки, поразила его.

«Быть того не может, – подумал он, – чтобы эти придурки заложника бросили. Хотя с них станет».

Двигатель пневмовездехода Клима взревел, и он помчался по узкой в несколько метров кромке почти под самым берегом в надежде перелететь расходившуюся полынью.

Николай Раскупляев перевернулся в салоне вездехода и ударился затылком о спинку сиденья, на несколько мгновений потеряв сознание. А когда очнулся, понял, что машина перевернута и лежит на боку. Вокруг послышался грохот и хруст льда. В салоне вездехода не было никого. Но что может сделать человек со связанными руками? Мало. С другой стороны, не помирать же связанному, как барану?

Николай Раскупляев принялся выбираться. Он корчился, извивался и смог-таки распутать связанные ноги. Но одно дело распутать, а другое – выбраться из машины. Ногой он попытался разбить лобовое стекло, но понял, что эти странные машины рассчитаны на экстремальные условия, и лобовое стекло достаточно прочное, оно пружинило. Он бил с яростью. Трещина. Вначале одна, а затем паутина разбежалась по стеклу. Вот удар, и стекло высыпалось.

Краем глаза Клим увидел, как из лежащего на боку вездехода наполовину вылез человек.

– Черт! – сказал он, останавливаясь.

Машина замерла, пролетела по инерции метров пятнадцать и встала, упершись носом в сугроб под берегом. Бондарев с автоматом в руке побежал по льдинам к вездеходу, еще не давая себе отчета, кем мог быть этот человек. Может быть, Клим бежал не так ловко, как «омеговцы», но тем не менее ни разу не поскользнулся и в воду не упал. Он почти добежал до качавшейся льдины, на которой лежал пневмовездеход. До нее оставалось метра два с половиной, дальше была вода, и разгона для прыжка не было. Льдина, по которой бежал Бондарев, захрустела и разломилась, а он едва смог удержать равновесие.

– С богом! – пробормотал Бондарев, швыряя автомат через промоину.

Он прыгнул, изо всех сил оттолкнувшись. Нога соскользнула, и он оказался в воде.

– Твою мать! – вынырнув, крикнул Бондарев, забрасывая на льдину ногу и вползая на нее. – Давай сюда! – крикнул он заложнику.

Тот, пошатываясь, поскальзываясь, со связанными руками бежал к Бондареву. Клим подхватил автомат, закинул его на плечо. Из-за пояса выхватил нож.

Увидев нож в руках Бондарева, Раскупляев остановился.

– Не бойся, свой я, – услышал певец и, естественно, не поверил. – Это я за ними гнался, – перекрикивая треск льда, прокричал Бондарев.

Острый нож разрезал веревки.

– Ну а теперь придется прыгать. Как ты?

– Ничего, бывало и хуже, – услышал в ответ Клим.

Раскупляев уже готов был сигануть через промоину, и, возможно, он бы сделал это, если бы Бондарев не схватил его за плечо.

– Стой, пригнись!

У противоположного берега реки, метрах в четырехстах от них первый вездеход подбирал бойцов «Омеги». Те на прощание дали несколько очередей, но свист пуль и треск выстрелов потонули в шорохе, грохоте и скрежете льда.

– Погоди, не прыгай. Сейчас льдина к нам подплывет, на нее и сиганем.

Льдина медленно развернулась и острым концом ткнулась в нескольких метрах от Бондарева и Раскупляева.

– Ну а теперь давай. Только осторожно, а то вода уж больно холодная, холоднее, чем снег.

Певец прыгнул первым, Бондарев за ним.

– А теперь давай как можно скорее, а то машина нам уже будет ни к чему.

Они побежали по льду. До машины добрались благополучно.

– Теперь отсюда надо выбираться.

Клим включил печку, которая работала на солярке, и, как мог, приладил пленку, оставшуюся от лобового стекла, притянул ее пластырем из аптечки.

– Скоро тепло станет.

Бондарев торопливо переодевался в сухое, комплект камуфляжа лежал в багажном отсеке.

Он, умело маневрируя, развернул пневмовездеход на узком прибрежном льду. Если бы он этого не сделал, то машина оказалась бы, как корабль, затерта льдами.

– Меня Клим зовут, – представился Бондарев.

– А меня Николай.

Мужчины пожали друг другу руки.

– А ты ловко, Николай, прыгаешь.

– Я еще кое-что не забыл, – ответил певец, растирая ушибленное плечо.

– Вот аптечка, там есть шприц и обезболивающее, если тебе это надо.

– Ничего, отойду, само заживет.

– Точно ничего опасного?

– Вроде бы нет.

Они увидели, как разломилась льдина, на которой стоял опрокинутый пневмовездеход, увидели, как машина оказалась в воде и как сходящиеся льдины начали ее сминать. Одна бочка покатилась по льдине, когда прицеп опрокинулся, и осталась лежать – ярко-синяя на белой льдине.

– Бензин, – сказал Николай.

– Я догадался, – ответил Бондарев.

– Они к переезду спешат.

– Куда?

– К железнодорожному переезду.

– Откуда знаешь?

– Слышал, как они говорили.

– На переезд, говоришь? Есть здесь такой переезд, – Бондарев разложил карту и нашел переезд. – И добраться до него обходными путями можно, только бы вот этот разбомбленный участок преодолеть. И какому умнику пришло в голову реку бомбить? Голову бы отвернул.

– Дураков хватает. Повсюду их много, – сказал Раскупляев и посмотрел на автомат, лежащий на сиденье рядом с Бондаревым.

Глава 18

Пневмовездеход с пятью «омеговцами» и плененным олигархом уже оставил позади лед реки, он мчался по проложенному в глубоком снегу бульдозерами зимнику. Дорога была неширокой, две машины с трудом разминутся, с обеих сторон высились отвесные снежные «скалы». Майор Фомичев поглядывал на карту, на спидометр и на часы.

– Можешь так не гнать. Мы успеваем на переезд, ему нас не догнать, даже если живым выберется, – сказал он Павлову, сидевшему за рулем.

– Время лишним не бывает, – отозвался водитель.

Олигарх мало понимал в том, что происходит, куда спешить, зачем, но пока предпочитал молчать.

Впереди показался трейлер-лесовоз. Трехосный «КрАЗ» волок за собой полуприцеп с еловыми хлыстами. Павлов пошел на обгон, хотя вполне мог следовать и за «КрАЗом».

– Рискуешь, – произнес майор Фомичев.

Водитель лесовоза, как любой водитель, был задет за живое, что его пытаются обойти. Он выглянул в окошко, чтобы посмотреть на нахала. Какая-то непонятная каракатица на шести огромных колесах, втиснувшись между ним и снежной стеной, рвалась вперед.

Пневмовездеход и «КрАЗ» уже поравнялись. Майор Фомичев махал рукой и показывал водителю лесовоза назад – на колеса сцепки. Вездеход обогнал грузовик, пристроился впереди и стал тормозить, мигая габаритами. Водила лесовоза решил-таки остановиться.

«Может, в самом деле что-то сзади неладно, – подумал он, – да и на их диковинную машину посмотрю».

– Здорово, мужики! Что у вас за… – только и успел крикнуть водитель, как его схватили два «омеговца», стащили с подножки, вытряхнули из тулупа в снег.

Он только успел подняться, как уже и вездеход-каракатица, и его «КрАЗ», дымя выхлопными трубами, покатили по зимнику. Мужик побежал за ними, но быстро выдохся, а вспомнив об автоматах в руках грабителей, и вовсе остановился.

«Хоть жив остался, – подумал он, обнимая себя за плечи, – за час-два, думаю, не замерзну до смерти, а там кто-нибудь подберет».

– Зря ты его не ликвидировал, – спокойно произнес майор Фомичев.

– Он не успеет нас выдать, майор, ты же сам видел, что за нами километров на десять ни одной машины.

– Надо действовать или по правилам, или никак не действовать. Вспомни правило, которое ты нарушил.

– Есть, – отозвался Алексеенко, – каждое лицо, которое случайно или преднамеренно столкнулось с группой, контактировало с ней и в результате может рассекретить группу, сообщить о ее передвижении или помешать выполнению задания, подлежит ликвидации.

– Какое лицо? – уточнил Фомичев неписаное правило диверсионных групп всего мира.

– Любое, – нехотя ответил Алексеенко, – как военнослужащие, так и гражданские подлежат ликвидации, не исключая женщин и детей.

– На этот раз возвращаться не станем. Но на будущее не забывай.

Олигарх притих, словно стал манекеном, он тоже подпадал под определение лица, подлежащего ликвидации. Вопрос оставался в том, когда это произойдет.

* * *

Железнодорожный состав, груженный химическим оружием, направляемым на уничтожение, постукивая колесами на стыках рельс, приближался к глухому железнодорожному переезду. С десяток вагонов-рефрижераторов, заполненных бочками со сжиженным газом, два вагона для охраны состава и локомотив. Специальных вагонов для перевозки отравляющих веществ не использовали. Во-первых, их во всей России было не больше двух дюжин – мытищинский завод выпустил одну опытную партию, а, во-вторых, рефрижераторы население воспринимает спокойно. Вроде мясо мороженое повезли или рыбу… Зачем народу знать, что через город следует смертоносный груз? Что произойди авария, и все вымрет вокруг на десяток километров?

Машинист забористо выругался и стал тормозить состав – впереди на переезде, прямо на рельсах, стоял «КрАЗ», груженный лесом, а в ста метрах перед ним мужчина в грязном овчинном тулупе размахивал над головой двумя зажженными факелами. Начальник охраны, ехавший вместе с машинистом и помощником машиниста в кабине тепловоза, поднес ко рту рацию.

– Останавливаемся. Впереди лесовоз перегородил путь.

Состав вздрогнул и замер. Трое мужчин в тепловозе переглянулись. Никому не хотелось выбираться на мороз. Как всегда в таких случаях, пришлось идти самому молодому – помощнику машиниста. Начальник охраны только приоткрыл дверцу и выставил в нее ствол автомата.

Машинист тем временем сообщил по рации на станцию причину задержки.

– Мужики, – мужчина в тулупе погасил факелы в снегу, – машина заглохла прямо на рельсах. Не заводится, собака. Я трактор вызвал из лесхоза, так он только через полтора часа приедет. Извини уж, командир, – обратился он к начальнику охраны, – ждать придется. Вот если б твой тепловоз мог в сторонку съехать и стянуть меня с колеи, – он засмеялся и прикурил.

Начальник охраны тяжело вздохнул. По графику выходило, что через полчаса по переезду должен пройти следующий грузовой состав. Колея железки была одна – поезда пропускали друг друга на станциях. Создавалась аварийная ситуация.

– «КрАЗ» от полуприцепа можно отсоединить. Столкнуть с рельс вручную, вы и проедете, – как бы сам с собой рассуждал мужчина в тулупе, – бревна вам не помешают, не зацепите.

– Черт с тобой, – начальник охраны вертел в руке рацию, – сколько солдат нужно, чтобы столкнуть твой «КрАЗ»?

– Это смотря каких солдат. Солдаты разные бывают. Если у тебя, капитан, дембеля в бытовке, то лучше их не трогать.

– Десяти хватит?

Тулуп пожал плечами:

– Попробуем.

Через пару минут двенадцать солдат уже облепили отцепленный «КрАЗ», всего трое охранников оставались в вагонах-бытовках, переделанных из старых пассажирских. Грузовик медленно, но верно скатывался с пути, вот уже и задний мост прокатился по отполированным до блеска рельсам.

Машинист из кабины засмотрелся на зрелище и поэтому не сразу отреагировал, когда рядом с ним оказался кто-то в бушлате с автоматом. Ствол автомата уткнулся машинисту в бок.

– А теперь, – услышал он спокойный голос «омеговца», – ты не станешь трогать рацию, пока я не скажу.

Начальник охраны, стоявший в сторонке от «КрАЗа», погиб первым, попав под перекрестный автоматный огонь. Стреляли с трех позиций, укрывшись за деревьями. Солдаты бросились врассыпную от «КрАЗа», на ходу срывая автоматы, заброшенные за спины. «Омеговцы» укладывали их одного за другим. Дольше всех отстреливался молодой парнишка, догадавшийся спрятаться под машиной. От страха он выпустил первой очередью половину рожка. И когда у него кончились патроны, все еще лихорадочно передергивал затвор.

Старлей Алексеенко подошел к нему и миролюбиво произнес:

– Вылезай, парень, отстрелялся.

Солдатик в длинной шинели положил автомат на землю и выбрался из-под машины. Тут же поднял руки вверх и осмотрелся. Весь пятачок возле переезда был усыпан убитыми. Казалось, что их очень много, как в кино. Парень не мог поверить, что все это произошло на самом деле. Только что он сидел в вагоне у теплой печки, говорил с приятелями о доме, выпивке, девушках. И вот…

– Отойди в сторонку, – попросил Алексеенко.

Солдат даже не стал спрашивать, зачем? Просто стал на фоне леса. Старлей навскидку выпустил короткую, из трех пуль очередь. Первая взрыла снег у самых ног солдата, вторая ударила в бедро, а третья вошла в шею. Парень рухнул, залив снег кровью.

– По вагонам, – скомандовал майор Фомичев, поднимаясь в кабину тепловоза. – А теперь, – обратился он к машинисту, – ты передашь на станцию, что все в порядке, путь освобожден. И мы остановимся на разъезде на пять минут.

Рука машиниста потянулась к микрофону.

– Нет, сначала ты скажи это мне, чтобы голос твой потом прозвучал спокойно, – Фомичев достал из кобуры пистолет и ткнул им помощника машиниста в спину, – трогай.

Поскольку спешили, то «омеговцы» забросили снаряжение, заскочили сами и втолкнули олигарха в тот вагон-бытовку, который был ближе к тепловозу.

Павлов пробежал вагон и рванул дверь в тамбур – тут же раздались два выстрела и в снег полетели два трупа в длинных шинелях. Солдаты даже не попытались отстреливаться.

Старлей Алексеенко стоял в тамбуре и, держась одной рукой за поручень, выглядывал наружу, второй сжимал рукоять короткого десантного автомата. Состав набирал скорость. Когда из шедшего предпоследним вагона показалась голова и плечи последнего оставшегося в живых охранника – солдата оставили присматривать за варившейся картошкой, Алексеенко выстрелил. Солдат тут же исчез в тамбуре.

«Кажется, зацепил. Ничего, на станции с ним разберемся. Жаль, что вездеход пришлось оставить, хорошая машина».

* * *

За то время, что пневмовездеход мчался по ухабам, сугробам, преодолевал овраги и замерзшие ручьи, спускался и взбирался на засыпанные снегом холмы, объезжал огромные камни, похожие на стога сена, печка в салоне работала во всю мощь, и Клим Бондарев с певцом Николаем Раскупляевым успели высохнуть. Певец, в жизни не очень словоохотливый, затарахтел, как попугай, до этого долгое время просидевший в клетке под накидкой, а затем увидевший свет. Бондарев кивал, слушал, но пристально следил за дорогой. Он понимал, чем быстрее они доберутся до переезда, тем будет лучше. И Клим Бондарев старался выиграть каждую секунду, каждую минуту, каждый метр.

– Они звери, вандалы! – бил себя кулаком по колену Николай Раскупляев. – Они всю мою охрану перестреляли, как зайцев. У них ничего святого. Я ведь тоже в армии служил, оружие в руках держал.

– Кстати, – поинтересовался Клим Бондарев, – а где ты служил?

– Что? – поинтересовался певец.

– Я говорю, служил где? В оркестре? Пел на сцене в плащ-палатке и каске с картонным автоматом в руках?

– Да нет, – возмутился Раскупляев, и в зеркальце заднего вида Клим увидел его по-детски обиженное лицо.

– Что, выходит, ты после армии запел?

– Нет, и в части пел под гитару, – признался Раскупляев.

– Так где ты все-таки служил?

– В/ч пятьдесят три семьсот сорок девять.

– Круто, – произнес Бондарев, причем по его тону певец не понял, известен ему этот номер или слышит впервые. – Поподробнее, пожалуйста, – закладывая резкий вираж и объезжая огромный, как дом, валун, притащенный ледником, спросил Бондарев.

– Десантный батальон.

– Во, здорово как! Так ты, выходит, ярый десант?

– Да, – без тени смущения ответил Раскупляев.

– И стрелять умеешь?

– Приходилось.

– И с парашютом, может, прыгал?

– Двадцать семь прыжков, – без запинки, как на плацу перед командиром части, отчитался Раскупляев.

– А в звании каком на дембель ушел?

– Сержант я. Старший сержант, – уточнил Николай.

– То-то я смотрю, форму носить умеешь. Советскую, правда, но это неважно.

– Это имидж у меня такой.

– Имидж, говоришь? – сказал Бондарев и хмыкнул, пародируя своего любимого героя из «Белого солнца пустыни».

Мужчины переглянулись и рассмеялись. И этот смех их окончательно сблизил.

– Слушай, – сказал Бондарев, – доберемся до переезда, и я тебя там оставлю.

– Как это? – спросил Раскупляев, наморщив лоб и сдвинув к переносице густые темные брови.

– Да очень просто. У тебя своя жизнь, а у меня свои дела. У меня к этим мужикам свой счет.

– У меня тоже. Или ты думаешь, я не мужик?

– То, что ты мужик, я не сомневаюсь. Только вот права твоей жизнью рисковать мне никто не давал. Своей жизнью рискнуть могу, а твоей… Грех на душу брать не хочу.

– Я с тобой останусь, – очень серьезным тоном сказал Раскупляев. И не было в его голосе и тени наигранности и ложного драматизма – сказал, как отрезал.

Бондареву это понравилось.

– Ты, значит, стрелять умеешь?

– Умею.

– Из всех видов стрелкового оружия?

– Не из всех, конечно.

– Кем в батальоне был?

– Оператором ПТУРСа. Это знаешь что такое?

– Слышал, – скромно ответил Бондарев.

– Мы смертники, потому что танк сразу вспышку засекает и бьет по установке.

– Я смотрю, ты жив-здоров остался?

– Мы же не воевали, а на стрельбах только.

– Ладно, хорошо. Теперь поподробнее о том, что ты слышал.

Николай сбивчиво, но вполне связно принялся пересказывать то, что слышал от «омеговцев», когда сидел связанный в салоне пневмовездехода. Лицо Клима поначалу оставалось непроницаемым, а вот когда разговор зашел о поезде, Бондарев даже побледнел, пальцы крепче вцепились в баранку.

– А куда они рвануть собираются на этом поезде? Кстати, поезд, насколько мне известно, будет под надежной охраной. Время нынче лихое, так что наши друзья могут очень даже нарваться, – не слишком уверенно сказал Бондарев.

– Хорошо бы было, – поддержал его Раскупляев.

– Но надеяться на это не стоит, – закончил свою фразу Клим. – Эти парни знают, чего хотят, и слишком много умеют делать. Их двадцать лет дрессировали. Специалисты, которые их учили, люди не глупые, свое дело знают туго.

– Да, – сказал Раскупляев и стал вглядываться в темные пятна перелесков на белом пейзаже.

– Глянь по карте, там лесок быть должен. И если я не ошибаюсь, это именно вон тот лесок, – Бондарев кивнул на медленно приближающийся, похожий на торчащий, нарисованный черной тушью на белом листе лесок.

Бывший десантник стал разглядывать карту.

– Да, есть лес немного севернее переезда.

– Вот это он и будет. Значит, за ним переезд увидим.

Минут через пятнадцать пневмовездеход уже огибал лесок. Певец тоже припал к стеклу.

– Кажись, там тихо. Вон, даже дым из трубы идет.

Клим хмыкнул:

– Из трубы, приятель, такой дым никогда не валит.

– Тогда что же это?

– Точно сказать не могу, но, кажется мне, что-то горит на переезде. По-моему, мы опоздали, поезд уже уходит. Вот он! – и Клим показал на ползущий к горизонту состав.

На переезде стоял трейлер с распахнутыми дверями, брошенный пневмовездеход и трупы – молодые солдатики, безжалостно убитые «омеговцами» при захвате поезда.

– Вот это и охрана!

Пневмовездеход Бондарева ехал медленно, лицо Клима было серым, под скулами ходили желваки, челюсти были сжаты.

– Молодые пацаны. А ты говорил…

– Я же не знал… – заикаясь, злясь на себя, на диверсантов, произнес Николай Раскупляев.

– Так что подумай, может, ты здесь останешься? Зачем тебе все это?

– Я что, по-твоему, не русский какой-то? Они же звери, солдат убили. Если мы их не остановим…

– Ладно, не надо. Едем за ними.

Мотор взревел. Пневмовездеход заехал на рельсы и, подскакивая на шпалах, мчался вдогонку за поездом. Клим молчал и смотрел в одну точку – на два красных огонька, едва различимых.

– Ну, быстрее же ты, быстрее! – просил бывший десантник.

– Не могу быстрее, развалимся. Не чувствуешь, что ли? И так на честном слове едем.

Раскупляев схватил автомат. Клим хотел прикрикнуть, но потом подумал: «Бывший десантник, солдат как-никак, с оружием ему, наверное, спокойнее. Пусть держит. Иногда холодок оружия может остудить горячую голову лучше, чем ведро воды».

Пневмовездеход хоть и имел большие мягкие колеса, но от езды по шпалам его так трясло, что у певца застучали зубы. Клим же пока держался.

Вскоре два едва различимых красных огонька исчезли.

Клим ударил кулаком по баранке:

– Твою мать! Не могли мотор помощнее поставить, чтобы скорости побольше было.

– Может, по снегу быстрее будет? – предложил певец.

– Не будет. Когда снег твердый был, слежавшийся, то тогда да. А тут снег мягкий.

– Ну и что? – спросил певец.

– Да на брюхе далеко не уползешь, вязнуть будем.

– Черт подери! – взмахнул рукой певец и покрепче прижал к груди автомат.

* * *

Сортировочная станция на разъезде была небольшой, не такой уж тут шел грузопоток, чтобы строиться капитально. Здание диспетчерской, шесть запасных путей, склад. Невдалеке раскинулся поселок, утопавший в снегу. Казалось, еще немного и поднявшаяся метель занесет его окончательно. Диспетчер с помощником, как и положено, занимали верхний этаж. Панель пульта, расцвеченная лампочками схема путей над ним, на столике в углу в литровой банке гудел, обрастал пузырьками кипятильник.

– Сто сорок пятый подходит, – сообщил диспетчер, вглядываясь в мигание лампочек, – оставим его на основном пути, следующий состав через полчаса пройдет. А им, сказали, на пять минут остановка нужна.

Диспетчер глянул в окно, за которым бушевал снег, сквозь него уже просматривался силуэт приближающегося состава.

– Химоружие везут, – диспетчер поднял вверх указательный палец. – Не дай бог, что случится. Всем гамбец в одночасье придет.

Короткий состав из блестящих рефрижераторов, локомотива и двух бытовых вагонов замер напротив здания диспетчерской. Машинист даже не пошевелился, он не отрываясь смотрел на пистолет в руке майора Фомичева.

– Старлей, в диспетчерскую, а ты, Павлов, разберись с парнем из задней бытовки, пока он не убежал.

Алексеенко спрыгнул с подножки в снег и по-деловому торопливо зашагал к диспетчерской. Станция словно вымерла, ни людей, ни собак. Кому охота шляться в метель?

Старлей «Омеги» толкнул обитую потертым дерматином дверь. На второй этаж вела узкая деревянная лестница с истертыми ступеньками. Из-под приоткрытой двери на первом этаже лился ртутный свет дневных ламп, доносились голоса.

– Я манал обход в такую погоду делать, пусть машину дают, чтобы она меня через два километра ждала. Греться же надо, – доказывал свою правоту обходчик.

– Начальство всегда так – работай, а помощи и человеческого отношения не жди. Но работа, Вася, сама собой не делается, – второй обходчик был настроен не так категорически.

Алексеенко открыл дверь и глянул на двух мужиков. Тех не смутили погоны, военный бушлат и автомат на плече старлея.

– Диспетчерская где? – спросил «омеговец».

– На втором этаже, – спокойно ответил обходчик.

– Спасибо, – Алексеенко вывел руку из-за спины и в упор расстрелял обходчиков из пистолета с глушителем, а затем его ботинки загрохотали по деревянной лестнице.

Ствол пистолета смотрел ровно посередине, между диспетчером и его помощником, оба они сидели, не шевелясь и не понимая, почему им угрожают оружием.

– Кто из вас главный? – спросил старлей.

– Я…

Пистолет чуть повернулся, и раздался несильный хлопок, помощник диспетчера с дыркой между глаз свалился на дощатый пол, ствол пистолета уставился на диспетчера.

– Наш состав вместо Питера проследует на Москву, – все так же хладнокровно проговорил Алексеенко.

– Это невозможно, навстречу вам по московской ветке уже идет пассажирский поезд, – выпалил диспетчер.

Старлей бросил взгляд на схему путей. Лампочка показывала движение пассажирского поезда, он находился совсем близко от тупиковой ветки.

– Переведешь ему стрелки на тупик.

– Они не успеют затормозить. Ветка давно не ремонтировалась.

Алексеенко глянул на мертвого помощника диспетчера.

– Не утомляй. Если что, я и сам смогу перевести стрелки. Разберусь.

Чего не сделаешь под прицелом, диспетчер перевел стрелки: для пассажирского поезда на тупик, ведущий к промышленной пилораме, а для состава с химоружием – на московское направление.

Алексеенко убедился, что все сделано правильно, и нажал на спуск. Диспетчер так и остался сидеть в кресле с простреленной головой.

– Все готово, путь на Москву открыт, – крикнул старлей майору.

Фомичев стоял у тепловоза.

– Инструкцию соблюдаешь?

– Неукоснительно.

Забираясь в кабину, старлей обернулся, рядом с задним вагоном-бытовкой лежал убитый солдат.

– Павлов его обезвредил. Зачем нам сюрпризы в дороге?

Состав с химоружием, громыхая, перебирался на московское направление.

* * *

– Глянь по карте, пробей, сколько километров от разъезда до станции. Кажется мне, что развалится наш вездеход очень скоро. Уже ходовая бренчать начала.

Певец прислушался. Большим автолюбителем он не являлся, но и он уловил массу посторонних звуков.

– Слышу.

– То-то и оно!

– По карте будет километров десять-двенадцать.

– Не дотянем, – покусывая губу, произнес Бондарев.

– Ну, ну, родная, держись! – просил певец, обращаясь к пневмовездеходу. – Еще немного, еще чуть-чуть!

– Ты как алкоголик, который из бутылки последнюю каплю выжимает, – улыбнулся Бондарев. Он то и дело поглядывал на цифры спидометра. – Одно хорошо, когда по рельсам едешь, с дороги не собьешься. А все остальное – полная дрянь. А еще и рацию на реке повредил, не работает.

– Да уж, хуже не бывает, – стуча зубами, отвечал Раскупляев.

– Только в том случае, если нам повезет, мы их догоним.

– В каком смысле повезет?

– Задержит их что-нибудь, с пути на путь переезжать станут. Вот тут мы и можем выиграть минут пять-десять, на которые отстаем.

– Держись, держись! – бормотал Николай. – У вас какое звание? – обратился он на «вы» к Бондареву.

– Хорошее у меня звание, – туманно ответил Клим, и певец понял, что большего от этого мужчины, ничего на свете не боящегося, он не узнает.

– А это что такое? – увидев черные паровозы, стоящие на запасных тупиковых путях, поинтересовался Раскупляев.

– Паровозы.

– Чего они здесь стоят?

– Не ездит никто, вот и стоят.

– Нам бы такой паровоз очень даже и подошел.

– Лучше, конечно, без него обойтись.

Станция представляла собой небольшой населенный пункт с пакгаузами, какими-то складами, бесконечными штабелями шпал, пиломатериалов. Старая кирпичная водонапорная башня, на которой сверху лежало столько снега, напоминала голову человека в белом берете.

– Вон, смотри, – почти прорычал Клим. – Видишь, наш состав уходит?

Они увидели поезд, меняющий путь. Пневмовездеход запрыгал по шпалам еще быстрее.

– Держись, родной. Только сейчас не развались, пожалуйста, – как заклинание произнес Бондарев, налегая на баранку, словно это могло подвинуть или подтолкнуть вездеход вперед, могло придать ему силу и нужную скорость.

Расстояние между последним вагоном поезда и пневмовездеходом постепенно сокращалось. Поезд еще не набрал скорость, а вот пневмовездеход летел на последнем издыхании.

– Вытаскивай то, что осталось от стекла.

– Не понял…

– Стекло. Давай, быстрее!

Певец, естественно, не сразу сообразил, что к чему, но и ослушаться приказа не мог. Он принялся колотить автоматом в растрескавшиеся остатки стекла, пленка прорвалась. Потом уже ногой, не обращая внимания на ледяной ветер, бьющий прямо в лицо, Николай выдавил все, что осталось. Расстояние между пневмовездеходом и последним вагоном сократилось метров до пятнадцати.

– Только бы никого в хвосте не было! – про себя сказал Бондарев. – А то если там кто-нибудь из «омеговцев», поезд нам не догнать. Начнут стрелять, могут и пару гранат кинуть.

Но предположениям Клима не суждено было сбыться. Все «омеговцы» находились в голове поезда. Фомичев и Алексеенко были в кабине тепловоза, с ними еще один боец, а двое – в вагоне охраны, том самом, куда они перегрузили мины из прицепа и остальное оружие.

– А дальше? – глядя на постепенно приближающийся торец вагона-рефрижератора, спросил Николай Раскупляев. – Дальше что делать станем? К поезду же мы не прицепимся?

– Машина не прицепится, а вот мы постараемся перебраться.

– Куда? Туда? – со страхом в голосе произнес певец.

– Куда же еще? Правда, если хочешь, можешь здесь остаться. Позвонишь со станции.

– Нет, я с тобой.

– Тогда чтобы каждое мое слово выполнял. Может быть, повезет, в живых останешься и дальше петь будешь, а я тебя слушать стану. Дай-ка мой рюкзак.

На ходу, продолжая вести машину, Клим Бондарев накинул рюкзак на плечи.

– Давай, перебирайся, я сейчас вплотную прижмусь.

– А ты?

– Не бойся, не брошу.

Когда пневмовездеход прижался к последнему вагону, дуть стало меньше.

«Хорошо еще, что они нас не заметили, – подумал Бондарев. – А ведь могли затормозить, и мы бы тогда со всего размаху вплющились в вагон через разбитое стекло».

– Давай, перебирайся, что тянешь?

Не очень умело бывший десантник выбрался из салона на корпус, уцепился руками в бортик последнего вагона и несколько секунд не решался оторвать ноги от машины, перекинуться из пневмовездехода на площадку.

– Давай быстрей! – крикнул на него Клим.

И слова Бондарева словно подстегнули, словно придали сил и смелости певцу. Раскупляев зажмурил глаза, и если бы правая рука была свободна, то он бы перекрестился.

Клим подтащил одну из канистр с бензином, сунул ее между сиденьем и педалью газа, вдавил педаль в пол и быстро, словно делал это каждый день, легко перемахнул с пневмовездехода на площадку. С облегчением вздохнул, вытер о куртку ладони рук.

– Ну, вроде порядок. Только машинка наша не отстает, вот разогналась.

Прошло еще с полминуты, как одно из колес пневмовездехода вильнуло и отвалилось. Машину подбросило, она соскочила в сторону, перевалилась через рельсы и полетела под откос. Несколько раз перевернулась и затем загорелась.

Клим Бондарев схватил певца за шею и крикнул:

– Ложись! Сгибайся, мать твою, стоишь, как на сцене!

Певец нырнул под бортик, закрыл лицо руками.

Пневмовездеход взорвался. Вспышка была яркой, сноп огня взметнулся в небо, осколки секанули по удаляющемуся последнему вагону.

– Ух, ты! – сказал певец.

– Не зевай! – прикрикнул на него Бондарев. – Башку могло снести.

– Ага, – почти восторженно ответил Раскупляев.

Вспышка и взрыв пневмовездехода не остались незамеченными. Майор первым из «омеговцев» отреагировал на взрыв, даже высунулся в окно. Но поезд поворачивал, и рассмотреть толком, что к чему, Фомичев не смог.

– Что это было?

– Да вроде все в порядке, товарищ майор, – ответил «омеговец», перевязывая шнурок в высоком ботинке.

– Разберись, выясни.

Тот кивнул:

– Есть.

«Омеговец» застегнулся под самое горло, поправил короткий автомат и вышел на площадку.

А Бондарев и Раскупляев уже забрались по металлической лесенке на крышу последнего вагона и, прижимаясь, сгибаясь от ледяного ветра, добрались до люка. Бондарев открыл его. Крышка громыхнула. Клим наклонился, втянул в себя запах. Внутри вагона было темно, пришлось воспользоваться, как тогда, в подземных коммуникациях, вместо фонарика телефоном. Пятно света упало на цилиндры желтых бочек, которыми был заполнен вагон.

– Твою мать, – пробормотал Клим почти тихо, так, что певец, находившийся в полуметре от него, ничего не услышал.

Пятно света скользило по крышкам бочек. Бондарев подался к певцу.

– Ты знаешь, что это?

– Химия какая-то, – крикнул певец.

– Это нервно-паралитический газ в сжиженном виде. Этого вагона хватит на то, чтобы стотысячный город из живого стал мертвым. Может быть, и на двести тысяч такого вагона будет предостаточно.

– Что? – перекрикивая грохот колес и лязг железа, спросил Раскупляев.

– Нервно-паралитический газ.

– Я же говорил тебе, химию какую-то в поезде перевозят.

– Химию, точно. Давай в вагон, пока нас ветром с крыши не сдуло.

Бондарев ловко сбросил вниз ноги, завис на руках, затем исчез в открытом люке. Певец последовал за ним. Бондарев шел по крышкам бочек.

– Мы здесь не сдохнем, часом?

– Не бойся, – ответил Бондарев, – крышки герметичны, они же с учетом транспортировки изготовлены, запас прочности у них будь здоров.

Бондарев не был уверен в том, что говорит, но слова произносил громко, с видом знатока. И Раскупляеву оставалось лишь согласно кивать в ответ.

– Если ты говоришь, что такого вагона на стотысячный город хватит, то надо об этом в Москву сообщить, – то ли в шутку, то ли всерьез бросил Раскупляев, – в штаб МЧС, – певец вспомнил министра МЧС, который однажды похлопал его по плечу, поблагодарил за участие в концерте. – А я даже с министром знаком, – сказал он.

– Очень хорошо, – ответил Бондарев. – Вот и звони ему.

Певец вытащил из кармана свой мобильник, который «омеговцы» даже и забирать у него не стали, потому как у певца в то время были связаны руки.

Певец попытался набирать первый пришедший в голову московский номер, это был телефон продюсера, а уж продюсер должен думать, куда и кому звонить. Телефон певца оказался вещью хоть и очень эффектной и дорогой, с большим экраном, полифонической музыкой, памятью на двести номеров, но абсолютно бесполезной, если роуминг отсутствует. Сколько певец ни старался, в конце концов он лишь в сердцах выругался матом и защелкнул крышку телефона.

Бондарев извлек из кармана куртки свой на вид неуклюжий титановый мобильник с сапфировым стеклом, с кнопками без всяких знаков. Нажатиями трех кнопок его телефон заработал, на дисплее появились цифры, и побежала пульсирующая линия. Певец смотрел на Бондарева, как ребенок на волшебника.

– Алло, это я, – абсолютно спокойным, тихим, бесстрастным голосом произнес Бондарев.

Слышимость была такая, словно человек находился в десяти шагах.

– Клим Владимирович, вы где?

– Да вот в поезде еду. И все бы ничего, да холодно очень.

– В каком поезде?

– В том самом, который захватили наши друзья.

– В каком вы сейчас месте?

– Прошли станцию Белый Камень, – тихо и внятно сказал Бондарев.

Клим хорошо слышал, как помощник президента отдавал кому-то распоряжения.

– Дело в том, что состав везет химическое оружие, сжиженный нервно-паралитический газ. Пока все вагоны на месте. Охрана уничтожена. Поезд, судя по всему, они погонят на Москву и двигаться будут, насколько я их уже знаю, без остановок. Арифметика несложная.

– Да, да, я все понял, – как подчиненный перед начальником говорил помощник президента. – Клим Владимирович, пока ничего не предпринимайте, мы сообщим вам о том, какое решение будет принято. Вы меня слышите?

– Прекрасно слышу. Только поторопитесь. Как мне кажется, поезд набирает ход.

Клим отключил телефон. Николай Раскупляев смотрел на странный аппарат в руках Бондарева, ничего не понимая.

– Это что?

– Телефон рыбацкий, – улыбнувшись, сказал Клим.

– А он что…

– Да, везде работает, даже под водой. Только там беда, если рот откроешь, воды нахлебаешься. А так он и под водой…

– Где такие продаются? Я себе тоже такой куплю.

– Ладно, Николай, как-нибудь, если живы останемся, я расскажу тебе по секрету, в каком магазине такие аппараты приобретают.

– А с кем, если не секрет, вы разговаривали, с военными или милицией?

– Есть у меня один человечек, в общем, неплохой мужик, иногда помогает решить сложные вопросы. И я ему за это благодарен.

Раскупляев кивал, и с губ не сходила простодушная улыбка, как у ребенка восьмилетнего.

* * *

Тем временем рация в комнате диспетчеров сортировочной уже надрывалась:

– Ответьте. Вы слышите меня! Переведите стрелки…

Машинист пассажирского поезда Москва – Архангельск в этот предновогодний день спешил, наверстывая отставание от графика. В праздники нельзя опаздывать. Люди затем и отправились в дорогу, чтобы вовремя встретить в компании родственников или друзей Новый год. Машинист не успел затормозить, семафор буквально перед самым носом его состава сменил сигнал на красный. Поезд бросило в сторону – на тупиковую ветку.

Машинист рванул тормоз, сыпанули из-под колес искры, но было поздно. Громада сложенного из силикатного кирпича здания пилорамы росла в конце рельсов, перегороженных огромными воротами. Падали с верхних полок пассажиры, визжали женщины, кричали дети, за окнами раскачивающихся, дрожащих вагонов мелькали штабеля бревен. Локомотив пассажирского состава протаранил ворота, разнес стену здания, даже не «заметив» ее, тепловоз, лишившийся рельсов, развернуло, вагоны, сминаясь, громоздились один на другой. Место катастрофы заволакивал дым, пар и поднятый в воздух снег.

Глава 19

Состав с химоружием проносился мимо места катастрофы. С замиранием сердца машинист и его помощник смотрели на разбросанные штабеля бревен. Стволы деревьев топорщились, как спички, небрежно высыпанные из коробка, горел, дымился корпус деревообработки. Фомичев пока не давал машинисту притронуться к рации, из которой летел истеричный голос диспетчера ближайшей станции:

– Ответьте! Сто сорок пятый. Почему вы на московском направлении? Ответьте, иначе мы переведем стрелки на запасной путь. Тормозите.

Фомичев вздохнул, сам взял микрофон:

– Говорит сто сорок пятый. Наш состав должен беспрепятственно проследовать на Москву.

– Кто говорит?

– Без разницы. Поезд в моих руках.

– Я перевожу стрелки на запасной путь. Тормозите.

– Вы знаете, что мы везем? Раз молчите, то знаете. Вы отдаете себе отчет в том, что произойдет, если вы попытаетесь нас задержать в своем городе? Лучше уж пропустить…

– Но я не могу взять на себя ответственность, – диспетчер уже не угрожал, он молил.

Майор выключил железнодорожную рацию. Семафор вдалеке подмигнул ему зеленым глазом.

– Все в порядке. Никто не хочет умирать.

Фомичев щелкнул тумблером рации, принадлежавшей группе «Омега», провернул ручку настройки, переключая частоту в диапазон волн, используемых ФСБ.

– Кто-нибудь слышит меня? Это говорит сто сорок пятый поезд.

Ответили тут же:

– Вас слышим.

– Свяжите меня с тем, кто руководит поисками.

– Ждите.

Буквально через десять секунд рация отозвалась уже голосом полковника Сидорова.

– Я полковник Сидоров. С кем я говорю?

– Майор Фомичев. Вам не стоит напоминать, что везет сто сорок пятый?

– Я в курсе всего. Мы отслеживаем ваше перемещение. Ваши условия? Я готов на переговоры.

– С тобой никаких переговоров. Я же говорил, что мы найдем способ пообщаться с президентом напрямую. От тебя требуется одно: обеспечить нам зеленый коридор до самой Москвы. Останавливаться я не собираюсь. Предупреждаю, весь поезд заминирован.

– Почему Москва?

– Не задавай вопросов, полковник. Обеспечивай нам зеленую улицу, распихивай встречные поезда по запасным путям. Конец связи.

* * *

Сидоров, переговорив по рации с Фомичевым, сразу почувствовал себя дурно. Закружилась голова, потемнело в глазах. Поезд находился в двадцати километрах от небольшого города. И первоначальный план – загнать состав на запасной путь, пришлось отбросить. Даже в случае, если отстранить гражданских диспетчеров и самим перевести стрелки, катастрофа обещала быть такой, что потом не сносить головы. За погибший город пришлось бы ответить.

«Только в чистом поле, – прошептал полковник Сидоров, – все, даже диверсанты, хотят жить».

– Перегородить колею грузовиком в десяти километрах до города, – кричал он в телефонную трубку, – успеете. Плевать я хотел, что у вас нет под рукой противогазов, должны быть. Перегородить…

Старый «ЗИЛ-130» выкатили на железнодорожную колею, когда состав уже показался из-за поворота. Лейтенант ближайшей военной части и двое солдат, пригнавшие машину, бежали к лесу и спешно натягивали противогазы. Под грохот поезда они попадали в снег.

Машинист тепловоза повернул ручку, сбавляя скорость. Майор Фомичев схватил его за запястье и поставил ручку на максимум, ткнул пистолет в затылок. Состав набирал скорость. Бортовой грузовик, выкрашенный в цвет хаки, стоял криво, передние колеса даже не доставали до дальнего рельса. Тепловоз на всем ходу ударил в капот. «ЗИЛ» отлетел так легко, словно был резиновым мячиком, опрокинулся и застыл вверх колесами. Поезд со свистом, поднимая снежную пыль, промчался через переезд.

Когда машинист, поняв, что уцелел, открыл глаза, то увидел перед собой треснувшее лобовое стекло, по которому как бешеные метались щетки стеклоочистителей. Он снял ладонь с ручки хода и перекрестился.

– …Я же предупреждал, нам должна быть предоставлена зеленая улица до самой Москвы, – спокойно говорил в рацию майор, – а ты не хочешь этого, полковник. Для убедительности придется мне взорвать один вагон с «ОВ» в городе. После этого я буду говорить уже не с тобой, а с президентом.

– Майор, не горячись. Я веду переговоры, чтобы тебе дали возможность высказать твою позицию президенту… Через город мы вас пропустим.

– Мудак… Один вагон я все же взорву.

Майор задумчиво смотрел на рельсы перед составом, он понимал, что до Москвы ему вряд ли дадут доехать. Пустят под откос. Но до этого еще было далеко. Во-первых, с ним по-прежнему находился в заложниках олигарх, во-вторых, сойди заминированный состав с рельсов, облако отравляющих веществ накроет огромную местность. И даже здесь, где народу живет негусто, жертвы придется считать тысячами.

* * *

– А дальше что делать будем? – спросил Раскупляев, дрожа от холода.

Бондарев пожал плечами. Он стоял, прижавшись спиной к стене вагона, глаза были прикрыты, руки опущены. Он прислушивался к движению поезда. Услышал несколько пронзительных гудков, последовавших через равный интервал один за другим, затем грохот. Поезд немного сбросил скорость, а затем вновь колеса застучали по стыкам рельс быстрее и быстрее.

– Что делать будем? – на этот раз уже нервно выкрикнул певец. – Что это было?

– Наверное, остановить хотели.

– Что, поезд?

– Да, – сказал Клим. – Но, судя по всему, на наших друзей «омеговцев» это не подействовало. Кстати, мой тебе совет: не вздумай стрелять здесь, в вагонах.

– Почему?

– А если на меня…

– Может, ты его и убьешь, может, лишь ранишь. То, что мы все отправимся на тот свет, это уж точно. В этих бочках не пиво, брат, достаточно одной дырочки, и мы покойники. Ты, наверное, видел, показывали вам в армии, как люди от нервно-паралитического газа умирают?

– Не помню, – ответил Николай.

– А я вот помню. Так что предупреждаю, за оружие хвататься лишь в случае самой крайней необходимости.

– И что, вот так и будем сидеть в этом вагоне?

Телефон в кармане куртки завибрировал, затем трижды пискнул.

– Вот сейчас нам скажут, – взглянув на вспыхнувшее окошко дисплея, произнес Бондарев, – все скажут, что и как делать, когда.

Он включил телефон и прижал к уху. Помощник президента вначале спросил, с кем разговаривает.

– Да со мной, – ответил Бондарев.

– У нас неприятности. Эти сумасшедшие решили взорвать поезд с отравляющими веществами.

– С нервно-паралитическим газом, – поправил помощника Бондарев.

– Ну да, согласен. Майор обещает в городе взорвать один из вагонов, если ему не обеспечат зеленый коридор до самой Москвы. – Бондарев хмыкнул. – Ваше мнение? Меня просили узнать, – добавил помощник президента.

– Если они обещали, то взорвут. Выхода у них нет. Чем сильнее напугают, тем власть покладистее будет. А требования какие? – поинтересовался Бондарев.

– С президентом хотят поговорить.

– И все? Так пусть бы поговорили.

– Нет-нет, Клим Владимирович, вы не поняли. Они хотят, чтобы президент и все силовики в отставку ушли.

– Вместо поздравления народу президент должен от власти отказаться?

– Вот именно. Таковы требования террористов.

– Что это за грохот был буквально несколько минут назад?

– Была совершена попытка остановить поезд. Перекрыли дорогу, но поезд не остановился.

– Ясное дело. Что ж, они хоть и потеряли голову, но не до такой же степени. Наивно было бы думать, что их теперь вообще что-нибудь остановить сможет, – Бондарев говорил негромко, почти шепотом, но знал, каждое слово, каждый звук его голоса хорошо различим.

– А вы что собираетесь делать, Клим Владимирович?

– Придется что-нибудь попробовать. Не сидеть же сложа руки, правильно я говорю? Кстати, со мной рядом Николай Раскупляев.

– Как себя ведет?

– Достойно.

Клим Бондарев отключил телефон.

– Ну, что, идем? – возбужденно спросил певец, стоя лицом по ходу поезда.

– Куда это ты собрался?

– Надо их остановить. Не сидеть же сложа руки?

Клим ухмыльнулся:

– Смелый мужик. Вот никогда не думал, что ты такой храбрец. Мне всегда почему-то казалось, что все певцы немного трусоватые.

– Я, конечно, тоже боюсь, но не сидеть же сложа руки!

– А за свою жизнь не страшно?

– Страшно, – признался Николай Раскупляев, – но двум смертям не бывать, а одной не миновать. Так что чего бояться?

– Это правильно, – сказал Клим, – нечего до расстрела умирать. Нам здесь сидеть придется, – и он быстро рассказал Николаю о планах террористов, потому что именно так, террористами, стали называть бойцов группы «Омега» люди, вовлеченные в борьбу с ними.

– Значит, будем ждать?

– Если они передумают, – Бондарев глянул на часы. – Посидим еще хотя бы полчаса. По их методике они должны себя застраховать от максимального количества возможных случайностей. Для того чтобы вагон взорвать, его заминировать надо, – задумчиво говорил Бондарев. – Вот ты, например, какой вагон минировать стал бы, если бы рвануть решил?

– Первый, – сказал, не задумываясь, Раскупляев.

– Правильно, но первый от конца, тот, который отцепить можно, – констатировал Клим, хотя ситуация для шуток, по разумению Николая, была неподходящей, – в нем мы и находимся.

Певцу стало страшно. Он находится в вагоне, заполненном бочками с нервно-паралитическим газом, и малейшее что – трещина на бочке, дырка, – и газ начнет заполнять вагон. И он умрет, любимец публики, человек, который мог собирать целые стадионы, умрет, никем не замеченный. Николая даже колотнуло.

– Что страшного? Это хорошо, – и тут же Бондарев подался вперед, схватил Николая, прижал к себе, прикрывая ладонью рот, зашептал на ухо: – Тихо. Слышишь? Я не ошибся. Сиди здесь, и без лишнего шума.

Клим тихо двинулся к люку. Он стоял на бочках, медленно приподнялся, глянул в щель. На предпоследнем вагоне, прячась от ветра, пригнувшись, стоял на коленях боец группы «Омега». На спине у него был квадратный ранец с широкими ремнями. «Омеговец» колдовал над миной. Он прилаживал ее возле люка.

Когда закончил, посмотрел в голову поезда, затем прижал к уху рацию:

– Да, да, у меня все в порядке.

– …

– На предпоследнем вагоне. Пару-тройку минут.

– …

– Холодно, конечно. Да мы же люди закаленные!

Повесив рацию, пригибаясь, пошатываясь, широко расставляя ноги, довольно ловко, как кот по обледенелой крыше, спецназовец двинулся к последнему вагону. Он легко перепрыгнул с вагона на вагон. Металл громыхнул так резко и неожиданно, что Раскупляев чуть не вскрикнул. То, что на последнем вагоне на люке нет пломбы, «омеговца» ничуть не смутило, он даже значения этому не придал, открыл его, и все.

«Омеговец» склонился над люком, опустился на колени, снял со спины ранец, уже не такой тяжелый, достал из него радиоуправляемую мину и стал прилаживать ее возле люка. Когда вспыхнул красный свет лампочки индикатора, спецназовец облегченно вздохнул.

По рации вызвал майора:

– Все, последняя активирована, стоит.

– Да, вижу. Возвращайся.

Бондарев слышал, стоя под люком, как запищала рация, которую «омеговец» засунул в нагрудный карман своего жилета.

«У меня над головой мина, и в любой момент она может громыхнуть».

Мысль сама по себе страшная, но сейчас она почему-то абсолютно не испугала Клима, а, наоборот, лишь развеселила.

«Раз, два, три», – про себя считал Бондарев.

Он слышал шаги рифленых подошв шнурованных ботинок, в которых «омеговец» уходил от люка. Бондарев быстро подтянулся на руках и через секунду уже стоял на крыше вагона. Он повторял в своих движениях каждый шаг, каждый жест «омеговца», будто являлся его тенью. И, наверное, поэтому «омеговец», обученный реагировать мгновенно, не почувствовал приближения врага. Слышать Бондарева он не мог, ветер сносил звук. Когда между ними оставалось полтора метра, Клим заметил в руках противника пистолет и понял: заранее подготовленный план не годится, «омеговец» может выстрелить, пуля пробьет вагон и бочки.

И поэтому он избрал другую тактику. Он нагнал «омеговца», даже обошел его на полшага вперед, сделал все это Клим с молниеносной быстротой. Но и противник недаром тренировался каждый день, увернулся от первого самого верного удара. «Омеговец» отскочил, вскинул пистолет, готовый выстрелить в голову невесть откуда взявшегося человека. Вагон в это время сильно качнуло, рука дернулась, громыхнул выстрел, и пуля прошла буквально в нескольких сантиметрах от виска. А вот второй раз нажать на курок «омеговец» не успел.

Ударом ноги Бондарев выбил пистолет.

«Омеговец» внезапно узнал Бондарева:

– Ах, это ты? Сейчас я тебя и прикончу.

– Попробуй, – бросил в ответ Клим, делая обманное движение.

«Омеговец» был почти на голову выше Бондарева, здоровый, килограммов под девяносто пять мужчина, груда тренированных мышц. Каждое движение отработано до автоматизма, удар поставлен, нужна лишь цель, и она перед бойцом группы «Омега» была. Они следили за каждым движением друг друга, следили пристально. И может быть, если бы рация не заработала, все сложилось бы по-иному.

– Четвертый, Четвертый, ты где? Ответь Первому.

На десятую долю секунды растерялся «омеговец», но этой десятой доли хватило Бондареву, чтобы в его руке оказался пистолет. Спецназовец попытался проделать тот же трюк, что до этого и Бондарев, то есть выбить оружие из рук ударом ноги. Но Клим крутнулся на месте, и удар противника лишь просвистел в воздухе.

Клим же выстрелил. Спецназовец остался стоять, пуля пробила шею. Он качнулся и начал медленно опускаться на колени, не веря тому, что какой-то мужик, на вид и не совсем супермен, легко и просто всадил ему в шею пулю. Глаза «омеговца» остекленели, он смотрел на Бондарева, стоя перед ним на коленях. Затем руки медленно, дрожа, потянулись к Бондареву.

– Зря ты, мужик, во все это встрял. Шел бы на пенсию, как и я, и жил спокойно. А тебе войны захотелось?

– Я тебя… – Кровь хлынула изо рта «омеговца», но он все еще держался. – Я тебя… – хрипел, глядя на Клима невидящим взглядом.

А рация разрывалась, трещала, пищала. Сквозь хрип слышался голос Фомичева:

– Четвертый, ответь Первому! Немедленно ответь Первому!

Голос командира на мгновение привел «омеговца» в чувство. Он потянулся рукой к рации и уже пальцем хотел нажать кнопку, но Бондарев ударил его по руке, выбивая рацию. Та полетела в снег с крыши вагона. Спецназовец тяжело и медленно рухнул, распластался на крыше вагона. Из горла лилась кровь густым темным потоком.

Николай Раскупляев слышал драку на крыше и решил, что негоже ему отсиживаться в вагоне, следует помочь, ведь двоим всегда проще. Николай зацепился руками за края круглого отверстия, подтянулся и стал выбираться на крышу. Ветер с такой силой ударил в грудь и в лицо, что чуть не сбросил с вагона.

– Ты че? Я же тебе сказал! Осторожнее, мина! – выкрикнул Бондарев.

Певец застыл, прямо у него перед ногами лежала мина, мигая красной лампочкой. Лицо певца стало бледным, щека задергалась.

– Спокойно, – сказал Бондарев.

Он опустился перед «омеговцем», положил три пальца на сонную артерию, покачал головой, подошел к люку.

– Ну что? В любой момент взорваться может. Мина, кстати, не отечественная, а израильская. Интересно, откуда она у них?

– Какая есть. Разбираться мы с ней долго не будем, потому как ни красных, ни синих, ни желтых проводков на ней нет. Экземпляр цельный, не разбирается без специальных инструментов. А взрывная сила у нее такая, что бетонный столб ломает как спичку. С ней мы поступим следующим образом.

Клим отсоединил ее от металла, затем размахнулся и резко бросил в снег, подальше от путей. Певцу даже показалось, что он видит, как пульсирует в воздухе красная точка.

«Почти как окурок», – подумал он.

– А с ним что делать?

– Обыскать следует, оружие изъять и в вагон сбросить, еще понадобится. Вот этим и займемся.

Труп «омеговца» благополучно опустили в люк и уложили на бочки.

– Ну, давай обыскивай, только хорошенько.

Певец мялся. По его лицу Клим догадался, что певец боится покойников и никак не может преодолеть отвращение и страх. Он сам подошел и принялся снимать с убитого «омеговца» бронежилет. Николай Раскупляев скрежетнул зубами и присоединился к Бондареву. Документов не оказалось, лишь на шее был офицерский жетон. Бондарев сорвал его и спрятал в кармане куртки. Тяжелый бронежилет старого образца протянул певцу.

– Надевай, – приказным тоном сказал он.

– Зачем?

– Знаешь, Коля, пуля, она ведь дура и не разбирает порой, куда воткнуться. Так что будет лучше для искусства и для твоих поклонников, если ты сменишь прикид. Свою дубленку можешь натянуть сверху.

Раскупляев помялся, но ослушаться Бондарева не посмел.

– И пистолет себе возьми, только осторожнее с ним. Мы на пороховой бочке, а если подумать, то и еще хуже. Будешь стрелять, целься в голову, потому как они все в бронежилетах.

– Понял, – сказал Раскупляев, выщелкивая из второго пистолета «омеговца» обойму, а затем одним движением загоняя ее в рукоятку пистолета.

– И нож возьми вместе с ремнем.

От холодного оружия певец не отказался.

– Гранаты лучше оставить. А теперь пошли, холодно здесь чертовски.

Обыск и переодевание времени отняли немного.

Майор Фомичев в кабине тепловоза тряс свою рацию и кричал в нее злым, срывающимся голосом:

– Четвертый! Четвертый, твою мать! Ответь ты мне, в конце концов!

Но Четвертый ответить не мог, он лежал на бочках, широко раскинув руки, кровь из горла, простреленного Бондаревым, уже не текла. Труп постепенно окоченевал.

– Будем дальше двигаться, только осторожно.

– Понял, не дурак, – ответил Раскупляев и выбрался на крышу вагона вслед за Климом.

Они двигались, пригнувшись. Раскупляев поскользнулся, и если бы Бондарев не схватил его за плечо, то наверняка любимец публики улетел бы с вагона в глубокий снег.

– Я же тебя предупреждал, – Бондарев чертыхнулся.

– Все нормально, командир, подошвы у меня скользкие.

– Интересно, а на сцене ты такой же?

– Что?

– Поскальзываетесь иногда?

– На сцене я только один раз упал, – перекрикивая свистящий ветер, ответил Николай, – да и то потому, что слишком много водки выпил.

Он хотел продолжить рассказ, но Бондарев прижал палец к губам и ничком упал на крышу вагона. Певец последовал его примеру. В бронежилете было неудобно. Раскупляев, как сумел, распластался на крыше, а когда приподнял голову, то прямо перед глазами увидел рифленые подошвы башмаков Бондарева. Тот лежал абсолютно неподвижно.

Раскупляев тронул его за ногу. Бондарев прошипел в ответ:

– Тихо, лежи, а то пулю в лоб схлопочешь.

Бондарев говорил, не таясь, потому как ветер сносил слова. Клим заметил мелькнувшую на лесенке первого вагона темную фигуру.

Минут за пять до того, как Бондарев и Раскупляев начали выбираться из люка последнего вагона, майор, обеспокоенный отсутствием связи с Четвертым, вызвал к себе Сергея Павлова. Тот, обвешанный оружием, вошел в кабину тепловоза.

– С Четвертым связи нет, Стрешнев не отвечает.

В одной руке у Фомичева была рация, а в другой пульт для радиоуправляемых мин. На пульте горели красные точки.

– Он мне доложил, что минирует последний вагон. Рация его молчит.

Павлов пожал широкими плечами:

– Ну и что, командир, с ним могло случиться? Не ветер же его с крыши сдул? Мог рацию обронить.

Майор втянул голову в плечи, уперся крепким подбородком в грудь, набычился и чем-то стал смахивать на бульдога, готового броситься на врага и вцепиться мертвой хваткой в горло.

– Иди и разберись. Каждый свой шаг докладывай мне.

– Есть, – оправляя жилет, ответил Сергей Павлов. – Все будет как надо.

Алексеенко сидел на полу и набивал автоматный рожок. Во рту дымилась сигарета, Алексеенко на нее даже внимания не обращал, поглощенный простым занятием. Топая тяжелыми башмаками, Павлов покинул тепловоз. Из тепловоза «омеговец» перебрался на вагон с бочками с нервно-паралитическим газом, спустился с него по железной лесенке и оказался перед дверью первого вагона для охраны. Он повернул ручку, вошел, закрыл за собой дверь.

В вагоне для охраны после пронизывающего до костей ветра с мелким снегом было тепло. Павлову даже захотелось расстегнуть куртку.

– Пошли быстрее, – Бондарев вскочил на ноги, – а то мы здесь на крыше окоченеем, и толку от нас никакого не будет.

Они быстро спустились с крыши, правда, Раскупляев несколько медлил, боясь сорваться. Но Бондарев его поддержал, прикрикнул, и Раскупляев благополучно вслед за Климом вошел в вагон для охраны, следующий в составе предпоследним.

– Ну вот, здесь хорошо, почти как в Ташкенте, – прошептал Бондарев, держа перед собой пистолет.

Три трупа лежали на полу в вагоне. Бондарев скользнул взглядом по лицам, затем обернулся к певцу.

– Совсем дети, наверное, и по году не отслужили.

– Вот звери, своих же постреляли! – Раскупляев согласно кивал, но смотреть на убитых солдат-срочников ему не хотелось, он все время уводил взгляд в сторону.

– Ты стой здесь, – положив руку на плечо, по-отечески сказал Клим.

– Хорошо, – кивком головы Николай Раскупляев показал, что приказ Бондарева понял.

– Будь ко всему готов. Ты меня понял? – Николай опять закивал. – А я все осмотрю.

И Клим быстро, как тень, заскользил по вагону. Он открывал подсобные помещения, заглядывал внутрь, вышел в тамбур и довольно хмыкнул, когда увидел выкрашенный красной краской маховик ручного торможения вагона. Конечно, было бы намного лучше, если бы в вагоне находился привычный стоп-кран, красная опломбированная ручка, но в товарных составах и в вагонах, предназначенных для охраны, подобные вещи не предусмотрены.

«Сойдет и эта», – подумал Бондарев.

Он вернулся к певцу. Тот шинелями прикрыл три трупа, сделал это не рисуясь, заботливо, словно эти пацаны с короткими стрижками были его знакомыми. Руки у Николая дрожали, и он сунул их в карманы.

– Ничего, – сказал Бондарев, – бывает и хуже. Ты, наверное, давно не ел?

– Не хочу.

– А вот это зря, – произнес Клим. – Если имеется возможность, упускать грех. Потом вспомнишь и пожалеешь.

На одном из столиков стояла открытая банка тушенки, армейская, без этикетки. Солдаты, собиравшиеся перекусить, даже смазку с нее не удосужились как следует стереть. Хлеб был нарезан крупными ломтями, так режут его лишь голодные люди и рабочие, для которых еда не удовольствие, а необходимость.

– Садись к столу, – Бондарев взял Раскупляева за плечи и усадил. Намазал тушенкой ломоть и подал Николаю. – Давай, не стесняйся, ешь. Кстати, вот лук, – Бондарев вытащил из кармана своей куртки большую луковицу, которую прихватил в пищеблоке, быстро очистил от золотистой кожуры, развалил ножом на четыре части. Николай мешкал. – Давай, давай, – поторопил его Клим. – Скоро гости придут, а мы с тобой не отдохнувшие.

На свой лад Бондарев переделал известный анекдот, который певец знал, и это немного оживило Раскупляева. Глядя на Клима, и он начал есть, откусывая большими кусками.

– Еще? – спросил Клим.

– Я сам намажу.

Бондарев протянул нож. Но съесть по второму бутерброду не удалось. Лезвие ножа застыло над банкой, Бондарев поднял вверх указательный палец и потянулся к автомату. Певец взглянул в окно – ранние северные сумерки, сквозь которые мчался страшный поезд, захваченный «омеговцами», со смертоносным грузом в вагонах. Редкие огоньки вспыхивали над горизонтом.

Бондарев с автоматом в руке затаился, потом сделал резкое движение и дал короткую очередь по двери, ведущей в тамбур. Зазвенело, посыпалось стекло. В ответ из-за двери ударила длинная автоматная очередь.

– Падай на пол! – успел крикнул Бондарев, прижимаясь к стене между полкой и окном.

Певец лежал ни жив ни мертв. Из-за двери продолжали стрелять. Клим передернул затвор, и еще две короткие очереди прозвучали в ответ. Зазвенело разбитое стекло, высыпалось одно из окон, выбитое пулей, засвистел ветер. Куски пластика, щепки и пороховой дым заполнили грохочущий, подпрыгивающий на стыках рельс вагон.

Бондарев дал очередь по лампам, и в вагоне сразу стало темно. Певец поднял голову, но Клима не увидел, тот успел перебежать поближе к двери и опять стал бить длинными очередями, полагая, что так он заставит невидимого соперника лежать на полу, не поднимая головы.

У «омеговца» при себе было лишь два рожка, и минут через пять его автомат замолчал. Бондарев бросился вперед, но диверсант уже оказался на крыше вагона с бочками, и Клим лишь услышал грохот его башмаков.

Короткое затишье.

«Можно, конечно, бутерброд доесть», – подумал он, возвращаясь к столу.

Николай сидел на корточках, держа в правой руке пистолет.

– Осторожнее, – сказал Бондарев, увидев ствол, нацеленный на себя. – Как ты?

– Порядок, – сказал Раскупляев.

– Молодец. Зря я дверь закрыл, надо было сидеть и ждать, и тогда я, возможно, уложил бы его. Вот что мы сейчас сделаем: я буду следить с того конца вагона, чтобы они не появились, а ты давай туда.

– Куда? – спросил Раскупляев.

– В тот конец.

– Я тебя не оставлю, – вдруг сказал Николай.

– Ты другое сделай: попробуй последний вагон отцепить. Знаешь, как это делается?

– В кино видел.

– Вот и давай. А я, в случае чего, задержу их. Но если что, дам тебе совет – цепляйся к последнему вагону, тебя подберут. Потому что здесь сейчас начнется настоящее пекло. Давай, действуй.

Последняя фраза прозвучала как приказ, и Николай Раскупляев почему-то вдруг сказал неожиданно для себя:

– Есть! – и побежал в другой конец вагона.

А Бондарев вытер о газету лезвие ножа, спрятал нож в чехол и отправился к переднему по ходу поезда тамбуру. Он открыл дверь вагона, забрался по лесенке на рефрижератор, выглянул. «Омеговца» не было, и Клим, соскочив вниз, взялся поворачивать колесо маховика. Это был не тот тормоз, который может на ходу остановить состав, ручное торможение рассчитано на то, чтобы просто притормаживать вагон, не давая ему самостоятельно катиться под горку, когда формируют состав.

Бондарев до отказа закрутил колесо маховика. Услышал скрежет, увидел полыхание искр, и после этого мчащийся состав стал понемногу сбрасывать скорость.

– Что такое? – исподлобья взглянув на бойца, спросил майор Фомичев.

– Отстреливаются, – ответил тот. – Патроны у меня кончились, командир.

– Что с составом? Почему мы чуть тянемся? – майор выглянул в окно. – Сука, тормозит, – сказал он. – Сколько их?

– Стрелял один. А сколько их там, не знаю. В вагон я не попал.

– А Стрешнев где? – нервно сжимая кулаки, процедил сквозь зубы майор Фомичев.

– Не видел, командир. Я весь состав прошел.

На губах Фомичева появилась загадочная улыбка. И она ничего хорошего не предвещает.

– Командир, глянь, – вдруг подал голос Алексеенко и на мгновение высунулся в окно. Он проделал это быстро и тут же отскочил, словно опасаясь выстрела.

Майор повторил движение старшего лейтенанта. Они смотрели, как постепенно от состава отдаляется отцепленный последний вагон.

– Сволочь! – сжав кулак, сказал Фомичев. – Редкая сволочь! – теперь уже голос майора звучал с похвалой и одобрением. Но и ненависти в нем было хоть отбавляй. – Надо разобраться, слышишь, Валера?

– Понял, майор, сделаем.

– Только осторожно и аккуратно.

Николай появился весь перепачканный, замерзший, с неразгибающимися пальцами, но с довольным выражением на широком лице, зубы блестели.

– Видел, – сказал Бондарев. – Ну, что я могу тебе сказать, молодец! Хотя я бы на твоем месте на нем и уехал. Ни к чему тебе все это.

– Между прочим, – широко расставив ноги и уперев кулаки в бока, сверкнув глазами, сказал Раскупляев, – у меня двое пацанов. Одному одиннадцать, а второму девять, и я не хочу, чтобы они отца трусом считали.

– Ну, это ты уж слишком, с перебором хватил! Никто тебя трусом считать бы не стал, твое дело песни петь, а не из автомата палить. Так ты говоришь, у тебя пацанов двое? – Певец кивнул. – Это хорошо. Вообще, они тобой, наверное, и так гордятся безо всяких подвигов. Ты певец, значит, петь должен, а я с этими уродами должен бороться. Каждый под определенное дело заточен. А ты не рыбак, случаем? – спросил Бондарев, сделав абсолютно неожиданный переход от одной темы к другой.

– В детстве баловался.

– А я в детстве как начал рыбалкой баловаться, так по сей день отвыкнуть не могу. Да и не хочу. Мы сейчас места такие хорошие проезжаем, здесь семга ловится. Ты ее, наверное, только на базаре и в магазине покупаешь? – Николай Раскупляев кивнул. – А я сам половить люблю, выпотрошить и засолить. Когда сам засолишь, это совсем другой кайф. Ешь ее и вспоминаешь, как по берегу со спиннингом шел, как блесну к леске привязывал, как тащил ее по перекату, как она сопротивлялась, не хотела на берег.

Певец смотрел на Клима с нескрываемым восхищением. А вызвало это чувство то, как спокойно в такой тяжелый момент, перед лицом смертельной опасности мужчина рассказывает о рыбалке, о том, как он солит, заворачивая в холст, тушку рыбы.

– Ты чего? – удивился Бондарев, заметив восторженный взгляд Раскупляева. – Песню мне спеть хочешь? Так давай, с удовольствием послушаю.

Николай улыбнулся:

– Потом спою.

– Точно споешь? – пошутил Бондарев.

– Сто пудов. На каждый концерт билет присылать буду.

– Спасибо, конечно. Кто ж от такого откажется? Своим женщинам билеты дарить стану. А я тебя как-нибудь семгой соленой угощу. Вкуснотища, пальчики оближешь! Может, даже на рыбалку приглашу в эти места.

– Нет уж, спасибо, – нахмурил брови Николай, – сюда меня теперь и на аркане не затянешь.

Бондарев хмыкнул:

– Как знаешь.

Минуту помолчали.

А потом Бондарев вытащил из кармана куртки телефон в титановом корпусе и долго вертел его в руках, словно раздумывал или любовался прекрасно сделанной умной вещью.

* * *

Уже виднелся впереди город, вдоль путей мелькали склады, гаражи. Рация вновь ожила.

– Майор, вы слышите меня? – голос Сидорова звучал вкрадчиво.

– Говори.

– Я договорился, что ваши требования будут немедленно переданы президенту. И он уже сам решит, выходить с вами на связь или нет. Большего я не смог сделать.

– Для такого, как ты, и это немало.

– Каковы ваши условия?

То, что услышал полковник, повергло его в шок. Фомичев спокойно сообщил ему свои простые и в то же время невыполнимые требования. Он готов был остановить и передать военным поезд со смертоносной начинкой в случае, если все силовые министры России и сам президент добровольно уйдут в отставку, потому как «им доверия больше нет». И добавил, что для этого есть прекрасный повод – сегодняшнее новогоднее обращение главы государства к народу. Именно на Новый год в эфире должен прозвучать из уст президента весь этот ужас.

– Я передам, – дрожащим голосом сообщил полковник Сидоров.

– Я уверен, что мои требования передадут ему и без тебя, наши переговоры слушают все спецслужбы, ты улицу зеленую обеспечивай. Вот и все, что от тебя требуется. А в качестве жеста доброй воли я не взорву один вагон в городе, который сейчас у меня на пути.

О том, что вагон взорвать он попросту не может, майор не упомянул, уверенный, что его люди вскоре восстановят контроль над составом.

А Сидоров прикинул, что если поезд будет и дальше следовать такими темпами, то в новогоднюю ночь, аккурат перед выступлением президента, окажется в Москве.

…В созданном по ЧП штабе президента, конечно же, заверили, что сумеют взять ситуацию под контроль – пусть минуют город, а потом на поезд будет высажен десант, вертолет уже в воздухе. Лучше попытаться захватить, и уж в случае неудачи – крайняя мера, пустить под откос подальше от населенных пунктов.

* * *

Наконец Бондарев решился. Телефон включен, экранчик дисплея засветился, по нему пробежала прерывистая линия.

«Слава богу, связь есть».

Три нажатия кнопки, пауза и повтор. Бондарев держал мобильник в руке и смотрел на экранчик, на поблескивающее сапфировое стекло. Короткие штрихи, бегущие слева направо, слились в сплошную линию.

– Это я, – сказал он таким тоном, каким мужчина звонит домой жене, чтобы сообщить, что он задержался на работе и к нужному времени никак не успеет…

– …

– Что у нас? Без особых изменений пока. Один вагон с химическим оружием отцеплен, а я с певцом Николаем Раскупляевым нахожусь в конце поезда.

– Вам идет подмога, – услышал Клим и прикусил губу. – Но если сейчас не удастся спецназу захватить поезд с воздуха, принято решение пустить его под откос за сто километров от Москвы, – предупреждал президент, явно ожидая ответа.

Но Клим не торопился. Он морщил лоб и загадочно улыбался.

Президент, не дождавшись ответа, резко, почти приказным тоном сказал:

– Мой тебе совет, Клим, покинуть состав. Ты меня слышишь?

– Конечно, слышу. Кажется, я их уже вижу. Вертолет?

– Да, – сказал президент.

Бондарев выглянул в выбитое окно. Он увидел, как к составу, зависая над ним, подлетает вертолет. Даже в темноте его очертания были хорошо видны, только вот гул сносил ветер, да и грохот, скрежет тормозов не давали различить шум винта.

– А с кем это ты разговаривал? – поинтересовался Николай.

– С другом, – ответил Бондарев, причем сказал он это так, что и сомнения не возникало в правдивости ответа.

– А-а, – произнес певец. – Может, и мне дашь позвонить?

– Кому? – спросил Клим.

– Жене, детям, они, наверное, волнуются.

Но поговорить не пришлось. Загрохотали выстрелы. Бондарев помрачнел.

– По вертолету лупят.

– По какому вертолету? – осведомился певец.

– Который за нами прилетел.

Перестрелка была недолгой. Как и предполагал Клим, «омеговцы» не дали вертолету и людям, находившимся в нем, высадиться на крыше вагонов.

Когда вертолет уже завис над составом и первый спецназовец завис над крышей, Фомичев выставил в окно тепловоза приспособление для забрасывания крюков на крыши зданий. Щелкнула пружина, блестящая «кошка» мелькнула, увлекая за собой тонкий металлический тросик. Майор еле успел разжать пальцы. Арбалет-катапульта исчез за окном. Трос мгновенно намотался на винт вертолета, сдавив тяги, регулирующие угол наклона лопастей. Что-то хрустнуло, и вертолет, задрав нос, завертелся на месте, спецназовец, висевший на тросе, успел отстегнуть карабин и улетел в снег.

Буквально через десять секунд за поездом раздался взрыв. Разваливающийся в воздухе вертолет чуть не рухнул на последний вагон. Певец скрежетнул зубами и ударил кулаком в стену.

А в тепловозе, прикованный наручниками к металлической штанге, Родион Пупкович, у которого даже возможности сесть на пол не было, качался из стороны в сторону. Вся обстановка, выстрелы, до зубов вооруженные люди, относящиеся к нему безо всякого почтения, действовали на него унетающе. Ему все стало безразлично, даже собственная жизнь. Он мечтал лишь об одном: скорее бы все закончилось.

Давно молчавший мобильник запиликал в кармане его дубленки. Правая рука была прикована, и Пупкович достал трубку левой.

– Алло!

Как только он услышал голос, хорошо ему знакомый, он сразу же закричал в трубку:

– Прохоров?

– Да, это я.

– Меня захватили.

– …

– Да, взяли в заложники, могут убить, им это ничего не стоит, – истерично кричал нефтяной магнат. – Звони всем. Министру позвони!

– …

– Да. Не нужны им деньги, – Пупкович слышал все разговоры «омеговцев» и прекрасно был осведомлен об их намерениях. – Да надавите вы на него. На всех давите. Деньги предлагайте. Сколько попросят, столько и давайте. Пусть соглашаются.

Фомичев, самодовольно хмыкнув, выругался матом. Все-таки мобильная связь имеет свои преимущества. Он понимал, олигарх поднимет на ноги всех, и в Москве начнут действовать, станут давить на силовиков, министров, а те, в свою очередь, попытаются надавить на самого президента.

Олигарх не унимался, кричал в трубку:

– Ивану Петровичу звони, депутатам. Какого хрена мы им деньги платим? Ты бы видел, что здесь творится.

– …

– Нет, я не ранен. Но могут убить.

Пупковичу и в голову не приходило, что его пока никто убивать не собирается, он нужен «омеговцам», нужен как воздух, как вода в пустыне. Пока он с ними, они в относительной безопасности.

– Делай же что-нибудь, Прохоров!

– Ты скажи им, чтобы пошевеливались, – мрачно произнес, обращаясь к Пупковичу, майор, – до Москвы уже недалеко. Или мы верх возьмем, или им плохо станет. Всем звони, кого только знаешь, – и ногой Фомичев закрыл дверь. – Слышал, Валера, как он там распинается?

Старший лейтенант кивнул в ответ.

– Прорвемся, командир.

– Надеюсь, – ответил Фомичев.

– Вроде все пока путем идет.

– Сплюнь.

Алексеенко потер рассеченную бровь, провел ладонью по шраму на левой руке и, повинуясь совету командира, трижды сплюнул через плечо.

– Вот так-то лучше будет, – сам себе сказал он, перемещая на грудь короткий автомат. – Ну, мы пошли, командир, разберемся с тормозящим вагоном и спокойно до Москвы покатим.

Фомичев кивнул и отвернулся. Он, как никто другой, понимал, доехать до Москвы не дадут, все сделают, костьми лягут, но поезд остановят. И также Фомичев понимал другое – назад дороги ни у него лично, ни у кого из бойцов группы «Омега» уже нет. Их даже в плен брать не станут, уничтожат при первой же возможности, чтобы затем свалить на них все – и генерала, и полковника, и охрану на базе, а также солдат из этого поезда, сам поезд с бочками нервно-паралитического газа.

Машинист тепловоза, немолодой мужчина с мокрым от пота лицом и дрожащими руками, посмотрел на майора:

– Если еще минут двадцать тот вагон будет нас тормозить, то может…

– Что может? – рявкнул на него Фомичев.

– Авария может случиться.

Помощник машиниста стоял рядом, боясь шелохнуться. Он вообще не понимал, как это они еще все живы, почему их состав не загнали на какую-нибудь ветку, не пустили под откос, почему какой-нибудь товарняк не столкнулся с ними лоб в лоб или даже не товарняк, а один неуправляемый локомотив, пущенный навстречу.

Фомичев взял рацию, вызвал Алексеенко:

– Слушай, старлей.

– Да, командир.

– Разберись как можно быстрее и отцепи на хрен последний вагон, чтобы никто тормозить не смог.

– А что такое?

– Машинист говорит, что авария случиться может.

В ответ майор услышал смех.

Глава 20

В окна вагона для охраны влетело несколько гранат со слезоточивым газом. Они взорвались, едкий дым наполнил вагон, и буквально через несколько секунд «омеговцы» через окна запрыгнули в вагон. В удушливом дыму, при плохой видимости завязалась потасовка, в которой никто стрелять не решался, потому как слабо ориентировались и можно было ошибиться, всадив пулю либо в своего, либо угодить через хлипкие стены в вагон с химическим оружием.

Николай на самом деле оказался мужиком на удивление крепким. Он сцепился с «омеговцем» и стал заваливать его, пытаясь выбросить в окно из вагона, злость и чувство правоты иногда делают чудеса. Диверсант хрипел, его рука тянулась к пистолету.

– Я тебя, сука! – рычал Раскупляев, отрывая его от пола.

Тот, пытаясь освободиться от захвата, уже не чувствуя боли, а может, не обращая внимания на нее, опирался рукой в раму, похожую на пилу, из рамы зубьями торчало стекло. Кровь из разрезанной, проткнутой руки лилась на лицо Раскупляеву, на лицо «омеговцу».

Но тут, у выбитого окна, можно было еще хоть как-то дышать, в вагоне же стоял настоящий туман – удушливый, хотелось выпрыгнуть из вагона куда угодно, только не находиться в нем. Трещали кости.

Николай из последних сил уперся в пол и увидел, как ноги «омеговца» оторвались. Соперник Раскупляева еще попытался зацепиться ногой за ножку столика, но Николай уже чувствовал свою победу. Он налег из последних сил. Толстый обломок стекла хрустнул под ладонью диверсанта, и он почти вывалился из окна мчащегося поезда. Но затем согнулся в пояснице, окровавленная рука уцепилась в волосы Раскупляева, и «омеговец» стал тащить Раскупляева за собой.

Николай коленом уперся в нижний край рамы, а левой рукой в верхний, не давая вытащить себя из вагона. Такое состояние продолжалось несколько секунд. Николай не заметил, как диверсант, уже висевший снаружи, дотянулся до своего пистолета, и когда Раскупляев локтем правой руки ударил его в голову и он начал заваливаться, прозвучало два выстрела. Николай увидел, как «омеговец» вывалился из вагона, увидел рифленые подошвы его высоких шнурованных ботинок и почувствовал, что теряет сознание. Его откинуло к простенку, он ударился об него спиной, затем медленно начал оседать. Густая горячая кровь заливала глаза.

«Что это со мной? – подумал Николай. – А я его сделал! Сделал! Сделал!»

Раскупляев осел, голова качнулась и уперлась подбородком в грудь.

Старший лейтенант группы «Омега» в удушливом дыму прорывался к маховику ручного тормоза. Бондарев знал, именно тормоз будет интересовать террористов, и именно там он ждал. Когда Клим сцепился с «омеговцем», мобильник в его кармане подал сигнал. Но не тот был момент, чтобы поговорить даже с самим президентом. На этот раз Бондареву пришлось туго. «Омеговцев» было двое, он один, пространства для маневра ноль. А звонил помощник президента с одной лишь целью – предупредить Клима Владимировича о том, что поезд обречен, дорога впереди заминирована, высадка десанта не удалась, девять человек спецназовцев и два пилота погибли, и теперь поезд пустят под откос.

Но телефон Бондарева, естественно, не отвечал. Помощник тряс свой аппарат нервно, зло, словно движение его руки могло передаться и заставить Бондарева взять трубку и ответить.

Клим Владимирович продержался недолго. Он отбивался как мог, изворачивался. Возможно, будь места побольше, он и совладал бы с двумя «омеговцами». Одному из них он умудрился всадить нож в шею, глубоко, по самую рукоятку. Но тут же навалился другой, рослый, сильный. Дверь в тамбуре открылась, и, перекатываясь по полу, по битому стеклу, режа в кровь руки, хрипя в смертельной схватке, из которой только один должен остаться в живых, мужчины подкатились к распахнутой двери. Сила была на стороне Алексеенко. Теперь у Клима не было фактора неожиданности, как тогда, в подземелье. Они смотрели в перекошенные, полные ненависти глаза друг друга. «Омеговец» выталкивал Бондарева, сантиметр за сантиметром выдавливал его из тамбура. Клим сопротивлялся как мог, но сила была на стороне «омеговца», а проход был слишком узок, чтобы вывернуться из-под Алексеенко. Тот хрипел, наваливаясь, шрам на левой щеке налился кровью.

– Я тебя… Я тебя под колеса… там тебе место!

Клим не отвечал, понимая, что тратить силы не стоит. Голова была уже на улице, и, скосив глаза, он увидел второй путь. Вдалеке по нему навстречу составу с химоружием летел поезд, последний из пропущенных в эту предновогоднюю ночь по железной дороге. Бондареву стало страшно, он понял, еще минута, и встречный состав снесет ему голову. Клим повернул голову влево, пытаясь освободиться от руки «омеговца», и увидел поручень, торчащий снаружи вагона, обыкновенный, выкрашенный, как и вагон, в зеленый цвет. Расстояние до поручня было метр с небольшим. Встречный приближался. Состав с химоружием, приторможенный, колбасило из стороны в сторону, вот-вот либо колеса отвалятся, либо состав слетит с рельс.

Клим на мгновение перестал сопротивляться, а «омеговец» приложил все силы, и Бондарев, взмахнув левой рукой, вылетел из тамбура. Алексеенко отпрянул назад, ему даже показалось, что он услышал душераздирающий крик своего врага. Но убеждаться в том, что враг мертв, времени не было, следовало как можно скорее открутить маховик назад, прекратить торможение, а потом подумать, стоит уже отцеплять вагон или нет.

Дрожащими от напряжения руками, но при этом в радостном возбуждении старший лейтенант открутил маховик. Тормоза перестали скрежетать, и состав начал заметно набирать скорость. Алексеенко опустился на корточки, взял рацию и вызвал майора. Тот ответил почти мгновенно.

– Порядок, командир, все кончено.

– Ты как? – спросил майор Фомичев.

– Я нормально, – ответил старший лейтенант. – Только вот и наших двоих нет. – Майор чертыхнулся. – А знаешь, кто это был? Тот самый Бондарев из подземелья в Коломенском.

На этот раз Фомичев открыто выругался матом и ударил кулаком в стену. Ему было жаль своих парней. Он ненавидел Бондарева, хотя по-своему успел его оценить как стоящего соперника, к которому следовало относиться с уважением.

– Валера, давай возвращайся, – раздался из рации голос майора. – Мы только вдвоем с тобой и остались.

– Сейчас, дух переведу и двину.

– Быстрее, Москва приближается. Да и Новый год тоже. Я хочу, чтобы и ты слышал, как эти уроды уйдут в отставку.

Алексеенко потер ушибленное плечо, оттолкнулся спиной от стены. Тяжело поднялся, приладил рацию на ремень и, пошатываясь, подошел к двери, чтобы перебраться на другой вагон, а с него по лестнице взобраться на крышу, пробежать по составу и оказаться в тепловозе. Он с удовольствием вдохнул холодный воздух, протянул вперед руку, пытаясь достать до лестницы, сделал шаг. Но ни его рука, ни нога не успели коснуться лесенки вагона рефрижератора. Бондарев, притаившийся на буфере, сбил Алексеенко с ног, и тот с лицом, перекошенным от страха, несколько мгновений балансировал. Но Бондарев вторым ударом сбросил «омеговца» с поезда на рельсы под колеса и услышал крик своего врага.

Клим Бондарев дрожал от невероятного напряжения и холода. Он, шатаясь, брел по вагону.

Николай лежал на полу, грудь и голова были в крови. Бондарев пощупал сонную артерию. Под пальцами чувствовался пульс.

Раскупляев открыл глаза и улыбнулся:

– Голова кружится, – сказал он, увидев лицо Клима.

– Ты зачем бронежилет снял?

– Тяжелый он, несподручно в нем драться.

– Лежи, сейчас перевяжу.

Бондарев наскоро принялся бинтовать голову певца, а затем взялся перевязывать простреленное плечо.

– Потерпи еще, сейчас обезболивающее вколю.

– А мне не больно.

– Потерпи, потерпи… – бормотал Бондарев, своим голосом пытаясь придать партнеру уверенности.

– А я его сделал, слышишь? Сделал… – Николай правой рукой вцепился в плечо Клима. – Я его…

Пока певец несвязно бормотал, Бондарев связался с помощником президента.

– …Я понял, сотый километр. И ничего уже не отменить. Конец связи.

– Я сейчас вагон отцеплю, слышишь, Николай?

– Не надо, я с тобой. Мы еще повоюем.

И Раскупляев в окровавленной повязке вокруг головы, с перевязанным плечом стал подниматься на ноги.

– Как же ты без меня? Я же… мы же…

– Ладно, сядь. Я не стану отцеплять вагон. Сиди здесь и жди меня, – Бондарев взглянул на часы. – Если через полчаса поезд не остановится, выпрыгивай из вагона. Слышишь, что я тебе сказал?

– Мы еще повоюем, – бормотал певец и улыбался.

«Хороший мужик, – подумал Бондарев, – только он мне уже не помощник. Но и за то, что он успел сделать, спасибо. Главное, чтобы он дотянул до того момента, когда врачи появятся. Обезболивающего на полчаса хватит».

То, что пуля задела кость в плече, Бондарев понял сразу, когда ножом разрезал рукав и перевязывал рану.

«Держится, молодец».

Бондарев стоял на крыше вагона. Дул ледяной ветер, но Климу не было холодно. Он смотрел вперед, туда, в темноту, которую пронизывал состав. С каждой секундой, с каждым мгновением приближался сотый километр, тот самый, на котором решено пустить поезд под откос. И от этого бросало не в холод, а в жар.

С пистолетом в руке Бондарев двигался к голове поезда, перебираясь с вагона на вагон. У каждого люка на рефрижераторе стояла мина, и Клим задерживался, чтобы обезвредить вагон, застраховать поезд от взрыва.

* * *

У олигарха, прикованного к штанге наручником, от ужаса снесло крышу. Он кричал, обращаясь к майору:

– С вами хочет поговорить заместитель министра финансов. С вами может поговорить…

– На хрен! – слышал в ответ Пупкович. – На хрен мне все твои банкиры, министры! Мне президент нужен, и все. Вот если договоришься, чтобы он в отставку вместе с силовиками свалил, то жив останешься. А так жить тебе осталось… – майор Фомичев повернул к себе часы, долго смотрел, в уме подсчитывая, – часа два, наверное, с небольшим. Это всего лишь, господин-товарищ бизнесмен, каких-то сто двадцать минут. Так что звони своим дружкам, пусть стараются. А спасти тебя, кроме меня, никто не спасет. Радуйся, что в следующем году умрешь, пережив теперешний на несколько минут.

– Нет! Нет! Нет! – заверещал нефтяной магнат и задергался, пытаясь оторваться.

Фомичев брезгливо сплюнул на пол и повертел пальцем у виска:

– Ты, Пупкович, хоть и богатый, но дурак. Сила не в деньгах, а у того, за кем правда. А она за нами, – и ударом ноги майор Фомичев закрыл железную дверь, за которой скулил и дергался бизнесмен.

* * *

Только сейчас на крыше вагона, на пронизывающем ледяном ветру Клим почувствовал, до какой степени устал. Он едва держался на ногах, спина была мокрая от пота, майка прилипла к лопаткам.

«Боже, – подумал он, – мне бы хоть часок привалиться к чему-нибудь теплому спиной и посидеть без движений, вытянув ноги и опустив руки. Но у меня нет времени на отдых, скоро Москва, скоро сотый километр, и если не я, то кто же? Ведь уже никого не осталось, кто бы мог противостоять злу. Там, впереди, люди…»

Бондарев смотрел в темноту. Колеса стучали быстрее и быстрее, ветер свистел в ушах.

«Надо идти. Надо идти до конца!»

На крыше рефрижератора, у люка, как и предполагал Бондарев, была закреплена мина. Клим опустился на корточки, сунул пистолет в карман грязной, изорванной куртки. Пальцы плохо слушались. Он положил ладони на холодный металл, и через несколько секунд мина полетела в снег. А Бондарев поднялся, держа пистолет в правой руке, а левой прикрывая глаза от ветра, двинулся вперед по гулкой металлической крыше. И на втором вагоне, и на третьем – везде были мины. Он наклонялся, снимал их и бросал в снег.

Незаминированным оказался лишь вагон для охраны. А вот на следующем за ним было установлено целых две мины, и одну из них он чуть не пропустил.

«Вот черт, – подумал он, – ведь действительно сапер ошибается только раз. И такая невнимательность могла обойтись дорого. И не себя мне жаль, а других», – подумал Клим, с яростью отшвыривая мину в глубокий снег.

Когда он дошел до края, с облегчением вздохнул.

«Вот и тепловоз. Своего их главный ждет. Дверь в машинное отделение открыта, оттуда вырывается теплый воздух. Как хочется в тепло!» – хватаясь за ледяные прутья и спускаясь с вагона-рефрижератора, подумал Клим.

Он уже слышал грохот дизеля, чувствовал манящее тепло, но медлил, словно собирался с силами, понимая, что сейчас будет самое сложное. Пригибаясь, осторожно, бесшумно, держа перед собой пистолет, Бондарев сделал первый шаг, за ним второй, третий. А вот четвертый сделать так и не успел – в затылок ему уперся ствол, и прозвучал за спиной голос:

– Ну вот ты и пришел, Бондарев.

– Пришел, – ответил Клим.

– Дернешься, голову прострелю. Медлить не буду. – Майор говорил спокойно, да и без пояснений Клим знал, тот действительно мешкать не будет ни секунды, нажмет на курок, и пуля разнесет голову. – Иди вперед, только тихо, – приказал майор, стволом подтолкнув Бондарева. – А пистолет положи перед собой на пол. Медленно приседай и не вздумай дурить.

Клим медленно, не сгибая спины, присел, положил пистолет на резиновый коврик, переступил через него.

– Вот так-то будет лучше. А теперь можешь повернуться, – Фомичев сделал шаг назад.

Бондарев медленно повернулся. Желтый свет сделал лицо майора похожим на восковую маску. Глубоко ввалившиеся глаза, черный провал искаженного страшной улыбкой рта, крепкий, массивный подбородок. В левой руке он держал пистолет, в правой – пульт.

– Знаешь, надеюсь, что это такое?

– Догадываюсь.

– Пульт дистанционного управления, – победоносно пояснил майор.

– Ясно, что не от телевизора, – вполне спокойно, даже будто бы дружелюбно сказал Бондарев.

– А теперь смотри сюда, – майор отклонил рычажок. Сухой щелчок был ответом на движение большого пальца. – Если я уберу палец с этого рычажка, он сам вернется в прежнее положение, и сзади, – «омеговец» пультом ткнул себе через плечо, – взорвутся мины. А ветер в сторону города…

– Я понял, довершит страшное дело. Ты это хотел сказать, майор? – Бондарев говорил тихо, но уверенно.

– Правильно. Мне ведь ничего не надо уже, поезд едет, с каждой минутой мы все ближе и ближе к столице.

– Зачем тебе это? – пытаясь заглянуть в глаза, поблескивающие в глубоких темных провалах глазниц, спросил Клим.

– За державу обидно. Продали нас всех. Продали, слышишь? И тебя продадут, у них ведь ничего святого.

– Ты уверен?

– Как будто ты по-другому думаешь, – хмыкнул Фомичев. – Мы были лучшие из лучших, нас по всему Советскому Союзу отбирали, из десяти тысяч один в отряд попадал. Нас учили за родину жизнь не жалеть, мы любили ее.

– А сейчас что? – глядя на майора, спросил Бондарев. – Разлюбил или как?

– Нас в группе было меньше, чем космонавтов! И вот так всех под нож…

– Так вы же по-хорошему не захотели спокойно на пенсию уйти. Трудоустроили бы вас.

– Нас на пенсию? Здоровых мужиков, которые только и умеют мины ставить, убивать, взрывать, убегать, догонять, прыгать, лазать! Да я в огонь могу, вот так, как есть, войти и живым выйти.

– Верю, – сказал Бондарев. – Только понять не могу, родина здесь при чем? Что, майор, по-твоему, те пацаны, которые в этих вагонах ехали, родину меньше твоего любили? Или парни в Снежном?

– Да начхала она на нас! А президенту его помощники долбаные и министры ни хрена толком объяснить не смогли, не рассказали ему, для чего группа «Омега», зачем на нее двадцать лет государство деньги тратило. Я от личной жизни отказался, и бойцы мои – то же самое. Мы семьей были, как братья, как пальцы вот на этой руке, – и майор помахал перед лицом Бондарева пультом, на котором пульсировали красные точки.

– Может, ты, майор, по-своему и прав, но и в Москве, в Кремле и на Лубянке, не конченые идиоты сидят. Они ведь тоже о чем-то думают. Ты много знаешь, умеешь многое, но информацией всей не владеешь.

– Это ты мне будешь рассказывать? – у майора от негодования даже пена появилась в уголках рта. – Ты мне рассказываешь? Да у меня наград, орденов и медалей…

– Верю, охотно верю. Вот и жил бы себе спокойно, был бы человеком заслуженным, курсантов мог бы учить.

– А они всех моих бойцов положили. Какие парни были, ты бы только знал! Да и ты руку приложил к черному делу. Зачем?

– Знаешь, майор, у каждого своя работа: один посылает на смерть, другой убивает, а третий с поля боя выносит, четвертый рану зашивает.

– Что ты мне голову дуришь! Ты, – пульт был направлен прямо в грудь Климу Бондареву, – ты такой же, как мы, и тебя так же как нас, мордой в дерьмо, в дерьмо, в дерьмо! – уже вне себя от ярости выкрикивал майор. – Но нет, ты оказался лучше моих людей, ты убил четверых.

Олигарх принялся колотить в железную дверь.

– Кто там еще?

– Выпустите! Я задыхаюсь, мне плохо!

– Я тебе сейчас пулю в лоб пущу, тогда ты угомонишься.

– Родион Пупкович?

– Он самый, – сказал майор. – Если бы сортир не был нужен, я бы его там закрыл.

– Так что ты говорил, майор? Продолжи.

– Я не знаю, кто ты, Бондарев, да и знать не хочу, но ты проиграл. Ты, как и он…

Из-за железной двери раздавался вой, словно скулил пес. Рука с пистолетом уткнулась в дверь, за которой плакал нефтяной магнат.

– Погибнете.

– Нет! Нет! – закричал Пупкович и завопил истошным голосом. – Я все деньги отдам, только не убивайте меня!

– Если ты думаешь, майор, что я у тебя прощения просить стану, то ошибаешься.

– Я так не думаю. Ты из такого же теста слеплен, как и я. Поэтому и умрем мы вместе, только вот пусть поезд до Москвы дотянет.

– Не дотянет, – сказал Бондарев, – не дадут. На твоем месте, майор, я бы сдался.

– Я смерти не боюсь, – майор сунул пистолет в кобуру, понимая, что пистолет – это не тот аргумент, который может повлиять на Бондарева, пульт в правой руке был надежной гарантией, лучше не придумаешь.

– А знаешь, майор, я, конечно, уважаю твою смелость, – Бондарев смотрел в лицо.

Рука майора медленно поднялась и застыла в горизонтальном положении, пульт был направлен прямо в грудь Бондареву. Майор улыбался, понимая, что соперник перед ним хоть и силен, умел, удачлив, но сделать ему ничего не сможет.

– Надоел ты мне, майор, – Бондарев отвернулся от Фомичева.

Майор сделал шаг вперед, а Клим именно на это и рассчитывал: молниеносный выпад, и пульт дистанционного управления оказался выбитым из рук, ударился в потолок, упал на пол. Майор на мгновение оцепенел. Может быть, именно сейчас, именно в эту секунду, он впервые испытал самый настоящий страх – такой, какой еще не приходилось испытывать еще ни разу в жизни: весь состав, начиненный не одной тонной отравы, должен был взлететь на воздух. Но этого не произошло.

Бондарев выхватил пистолет из кобуры майора и всадил всю обойму до последнего патрона в Фомичева.

Услышав выстрелы, нефтяной магнат перестал кричать, а тихо-тихо заплакал, как ребенок. Он сидел на колене, правая рука была над головой, и плакал. Слезы текли по щекам, срывались с небритого подбородка, падали на пол.

Бондарев поднял с пола свой пистолет, протер его рукавом. Еще раз, переступив тело майора, стал каблуком на пульт. Мигающая красная точка погасла.

Бондарев зашел в кабину. Прикованные наручниками машинист и помощник взглянули на него с мертвеннобледными лицами.

– Спокойно, – сказал Бондарев, – я свой. Останавливайте тепловоз. Сотый километр скоро?

– Еще минут десять.

Он сунул пистолет в карман куртки. Тут же, словно спохватившись, выхватил его.

– Извините, друзья, вы свободны, – он подошел и перестрелил наручники. – Останавливайте, – сказал и вышел из кабины.

Машинист с помощником переглянулись.

– Кто это? – взглядом спросил помощник.

Машинист передернул плечами, посмотрел на браслет, болтающийся на руке.

– Я не знаю, но вроде мы с тобой, Виталик, живы остались. А то я уже думал, край.

Виталик улыбался.

Дверь в кабину опять открылась.

– Мужики, извините, может, сигарета есть? Угостите.

Дрожащими руками машинист тепловоза вытащил из кармана портсигар и протянул Бондареву. Тот осторожно взял сигарету, измял ее в грязных пальцах, получая от этого явное наслаждение. Помощник машиниста щелкнул одноразовой зажигалкой и поднес огонек.

Клим прикурил, жадно затянулся.

– Спасибо, – выдохнув дым, произнес он с грустной улыбкой. – Иногда так закурить захочется, что, кажется, и жизни за сигарету не жалко.

Он вышел из кабины, сел прямо в проходе, еще два раза затянулся, затем выдернул из нагрудного кармана мобильный телефон, тускло поблескивающий титановым корпусом. Набрал нужный номер, глянул на пульсирующую линию, затянулся и прижал трубку к уху.

– Алло! Это ты, Клим? – прозвучал взволнованный голос уже не помощника, а самого президента.

– Ато кто же станет тебе в столь поздний час звонить, да еще перед самым Новым годом? Все позади. Тормозим. Отменяй команду на сотом.

– Уже отменяют. Ты-то хоть цел? – перебил его президент.

– Кажется, цел. Можешь спокойно Новый год праздновать.

– Спасибо тебе.

– Кстати, – как о чем-то важном нервно и взволнованно крикнул в трубку Клим Бондарев.

– Что случилось?

– Ты «вживую» народ в телевизоре поздравляешь или в записи? – Бондарев рассмеялся.

– Ну и вопросы у тебя – детские. Хочешь, ко мне на праздник в гости?

– Нет, нет, спасибо. Я Новый год праздную с дамой у себя дома. Она, между прочим, тоже рыбалкой увлекается. Если хочешь, как-нибудь познакомлю.

– Кстати, я с ней уже почти познакомился, – загадочно сказал президент, – тебя подбросить?

– Что ты говоришь? Как я успею до Москвы добраться? Да, честно говоря, даже не знаю. Но может, успею, если ты догадаешься за мной личный вертолет прислать. Извини, тут у меня дела, – Бондарев отключил связь.

Он представлял, какие приготовления произведены на сотом километре от Москвы, но что в таких масштабах, ему и в голову прийти не могло.

До сотого километра состав не доехал, Бондарев не позволил. Сказал: «Стоп!» – и машинист остановил поезд посреди чистого поля.

В небе ярко горела огромная луна, а на горизонте двигалась цепочка огней. Это шли наливные цистерны с раствором для дегазации, машины с солдатами, которых подняли по тревоге, вытянули из теплых казарм на мороз. Но такова солдатская доля – присягу давал стойко переносить тяготы и лишения воинской службы, вот и переноси. Колонны специальной техники, целый полк химвойск двинули к тому месту, где было принято решение остановить поезд с нервно-паралитическим газом.

* * *

Клим Бондарев повернул ручку железной двери, потянул ее на себя. Среди грязной, промасленной одежды, прикованный наручником к штанге, скорчившись, сидел Родион Пупкович. Он вздрагивал. Зажмурился от яркого света, ударившего в лицо, стал похож на слепого крота из мультфильма «Дюймовочка». Стекла очков блестели, в руке был дорогой мобильник, абсолютно бесполезный, потому как аккумулятор уже разрядился. Выражение лица было растерянным.

– Я вам… скажите, сколько… отпустите… я не хочу умирать… – дрожащим голосом бормотал нефтяной магнат.

Бондарев вытащил из кармана куртки пистолет, сделал к Пупковичу шаг. Когда прямо над головой олигарха громыхнул выстрел, нефтяной магнат потерял сознание. Но Клим даже не стал его поднимать и приводить в чувство, лишь убедился, что дышит.

«Если до сих пор не погиб, то жить будет долго».

Клим зашел в кабину. Машинист с помощником курили, вглядываясь в непонятные цепочки огней, двигающихся на горизонте.

– Это нас встречают, – сказал Клим.

– Так, может, подъехать?

– У вас ракетница есть?

Помощник машиниста бросился в угол и вытащил металлический ящик со спецсредствами, оставшийся после диверсантов. Загремела крышка, и молодой парень подал ракетницу.

– Вот.

– Спасибо, – сказал Клим Бондарев, открывая дверь и выбираясь из кабины тепловоза.

Он спрыгнул в глубокий снег, прошел несколько шагов, посмотрел на чистый диск луны и многочисленные звезды, вскинул вверх руку и нажал на курок. С треском и шипением красная ракета взмыла в небо, на мгновение зависла, освещая поле, заливая его тревожным розовым светом. А затем медленно начала падать.

Клим смотрел на нее, лицо было облито фосфорическим розовым светом, испачканное, в ссадинах. Верхняя губа рассечена, из нее сочилась кровь. Клим улыбался, не чувствуя боли.

Когда ракета догорела, погасла, он сунул в ствол второй патрон, опять вскинул руку и выстрелил. Опять сполох, шипение, треск. Клим сунул ракетницу за пояс, наклонился, набрал пригоршню снега и вытер лицо.

Машинист с помощником смотрели на него.

Пупкович пришел в себя, но все еще ничего не понимал. Зато руки были свободны. Он шел, бряцая браслетом, по узкому проходу тепловоза.

– Кто это? – робким голосом поинтересовался он у машинистов, кивая на Бондарева.

– Наш человек, – сказал машинист, протягивая олигарху портсигар. – Покурите, успокойтесь.

– Не могу, не курю.

– А вы закурите.

– А, да-да… – дрожащими пальцами Родион вытащил из-под резинки сигарету, сунул в рот, но долго не мог прикурить.

Бондарев вытащил из кармана куртки свой мобильник.

– Слышишь? – громким голосом сказал Бондарев. – Тут медицинская помощь нужна, давай сюда врачей, и поскорее. Здесь все тихо.

Сунул телефон в карман и побрел вдоль состава к тому вагону, где находился раненый Николай Раскупляев. Кровь из простреленного насквозь плеча пропитала даже дубленку, да и на голове повязка стала красной от крови. Раскупляев был в сознании. Когда подошел Клим, он поднял пистолет.

– Это я, Коля.

Пистолет упал на колени. На губах Раскупляева появилась улыбка.

– Я знал, что ты придешь. Такие, как ты, не погибают.

– Не болтай, – прикрикнул на него Бондарев, опускаясь рядом на корточки и заглядывая в глаза. – Ты как?

– Нормально, – ответил Николай. – Бывает, наверное, и хуже.

– Бывает, – согласился Бондарев. – Сильно плечо болит?

– Терпимо, – сказал певец. – Пуля кость задела. Чувствую, рукой шевельнуть не могу.

– А ты и не шевели. Сейчас здесь врачи будут.

Раскупляев попытался самостоятельно встать, но Бондарев его удержал.

– Сиди ты уж, находишься еще.

Над составом зависли два вертолета. Ударили прожекторы. Затем вертолеты сели, и вооруженные люди побежали к поезду.

– Подожди, Коля, здесь, – Бондарев вышел и замахал рукой. – Врачей сюда и носилки!

– Не надо носилки, – услышал Бондарев из-за спины и увидел, что певец стоит, держась левой рукой за вагон.

– Твою мать! – сказал Бондарев. – Сидел бы ты лучше, а то сознание потеряешь.

Вид у Раскупляева был воинственный: на шее висел автомат, а из-под брючного ремня торчала массивная рукоятка пистолета с черной звездочкой.

Помощник президента с рацией в одной руке и мобильником в другой, в тех же меховых унтах, в черной дутой куртке с капюшоном, выпрыгнул из вертолета и побежал прямо к Бондареву. Клим стоял рядом с вагоном.

Помощник добежал и остановился как вкопанный в двух шагах от Бондарева.

– Ну, что скажешь? – тихо произнес Клим.

– А что тут скажешь, порядок вроде. Чертов поезд остановился.

– Да, остановился. Я сказал ему «стоп», он и остановился.

– А раньше сказать, Клим Владимирович, не пробовали?

– Пробовал, только он не слышал.

Олигарх выбежал на поле. Он стоял посреди сугроба, размахивая руками, подзывая к себе. Машинист и помощник сидели в кабине тепловоза.

Вскоре появились три бэтээра. Поезд оцепили.

Бондарев поглядывал на часы.

– Давай его в бэтээр, – сказал Клим, обращаясь к помощнику. – Пусть до машины довезут. Есть машины «Скорой помощи»?

– Там у нас все есть, – картинно повернувшись к горизонту, усыпанному огнями спецтехники, проведя по кругу рукой, сказал помощник президента.

Полковник Сидоров в полушубке и валенках поглядывал на Бондарева и помощника президента. И другие офицеры, прибывшие к месту ЧП, взирали на Клима Владимировича с полным непониманием. Кто он такой? И может быть, все это дело закрутилось не ради того, чтобы состав остановить, а вот этого мужчину спасти? Хотя нет, скорее всего, это именно он остановил состав.

Два генерала и полковник Сидоров, когда увидели эту машину, сразу же втянули голову в плечи. Президентский борт знали. Вертолет повисел с полминуты, а затем сел неподалеку от поезда. Дверь открылась, и на снег выбежали двое высоких мужчин в черных куртках.

– Где он?

Помощник президента понял, о ком у него спрашивают.

– Да вон он стоит, не видите, что ли?

– Это за ним прислали, скоро же Новый год, успеть надо.

– А, – сказал помощник, – понятно, – и зашагал вслед за президентской охраной.

– Здравствуйте, – сказал высокий мужчина, подойдя к Бондареву. – За вами вертолет.

– Очень хорошо.

– Кто это такой? – переговаривались офицеры, топая в глубоком снегу и поглядывая на Бондарева, шагающего к вертолету.

– Черт его знает! – сказал полковник химвойск другому полковнику.

– Но, судя по всему, мужик серьезный.

– Ага, – подтвердил тот.

Бондарев вошел в вертолет, на ходу стягивая грязную порванную куртку.

– В салон проходите, – предложил один из пилотов в белой рубашке и при галстуке.

Бондарев открыл дверь. В уютном салоне были диваны, столик, заставленный снедью. На диване сидела Инга, сжимая колени ладонями.

– О-о! – воскликнул Бондарев. – Вот это настоящий новогодний подарок!

Инга вскочила и бросилась на шею к Климу.

– Ты откуда взялась?

– Пришли люди в черном, посадили меня в машину, завезли, я не знала куда, все расспрашивали, а потом вдруг в вертолет и сюда.

Бондарев рассмеялся:

– Вот и встретим с тобой Новый год. Ты уж извини, что я в таком виде.

– А что здесь было? – кивнула на иллюминатор молодая женщина.

– Поезд один останавливаться не хотел. Ехал себе и ехал.

– Сломался, что ли?

– Нет, не сломался, просто не хотел.

– А-а-а…

Бондарев хотел что-то сказать, пояснить, но Инга привстала на цыпочки и крепко поцеловала Бондарева. Вертолет вздрогнул, оторвался от земли, медленно взмыл в небо.

Смотреть в иллюминатор ни у Клима, ни у Инги желания не было. Они сидели на диване и целовались. Уже когда подлетали к Москве, и Клим, и Инга напрочь забыли, что именно сейчас, именно в эту минуту президент поздравляет граждан России с наступающим Новым годом.

В дверь со стороны кабины постучали, затем она открылась, и появился улыбающийся пилот в белой рубашке и при галстуке. В руках он держал коробку, завернутую в золотую бумагу.

– Извините за беспокойство, но меня просили передать это вам именно сейчас.

Бондарев принял, поблагодарил пилота. Развернул шелестящую бумагу. Под ней оказалась плоская деревянная коробка.

– О! – сказал Бондарев. На губах была улыбка.

Когда он ее открыл, сразу же показал Инге. В коробке на черном бархате лежало семь коллекционных блесен.

– Ух ты! – воскликнула Инга.

– Красивые?

– Да, – сказала она.

– А если бы ты была рыбой, то которую выбрала бы?

Она прикоснулась к маленькой, изящной.

– Вот эту.

Клим вытащил ее из коробки.

– Вот эту я тебе и дарю.

– Ты мне ее еще, как медаль, на свитер повесь.

Бондарев засмеялся.

– Смотри, смотри! – Инга глянула в иллюминатор. Вертолет летел над Москвой, в разных местах вспыхивали и рассыпались внизу разноцветные фейерверки. – Красота какая! С Новым годом!

– И тебя с Новым годом.

Хлопнула пробка, вылетая из бутылки, шампанское полилось в бокалы.

Content

Сергей Иванович Зверев
Друг Президента

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20