Николай Леонов, Алексей Макеев

Самое бессмысленное убийство

© Макеев А. В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Глава 1

Болеть всегда плохо. Впрочем, болезнь болезни рознь. Бывает болезнь серьезная, вызывающая уважение, то есть такая болезнь, что с ней, хочешь того или не хочешь, приходится считаться. Ты идешь к доктору, от него – в аптеку, где покупаешь прописанные доктором лекарства, отправляешься домой, ложишься в постель и стоически ждешь, пока лекарства вступят в схватку с болезнью и одолеют ее. Ты, значит, лежишь в постели, страдальчески смотришь в потолок, а родные и близкие то и дело подбегают к тебе, чтобы пощупать лоб, поправить подушку, уточнить, не забыл ли ты принять предписанное лекарство или не хочется ли тебе чего-нибудь вкусненького. В общем, сценарий болезни известный.

Бывает, конечно, и по-другому, когда доктор выдает тебе категорическое предписание не шутить с собственным здоровьем, а прямо из его кабинета отправляться в больничную палату. И ты, удрученно разведя руками, повинуешься, потому что – куда тебе деваться? В самом деле – шутить с собственным здоровьем себе дороже.

Но бывает болезнь подлая и коварная. Главное дело, весь организм у тебя работает как часы, четко и слаженно, а в каком-то одном месте случается казус. Например, вдруг у тебя заболела поясница. Да притом так сильно, что ни согнуться, ни разогнуться, ни вздохнуть, ни охнуть. И главное, непонятно, отчего с тобой приключилась такая беда, надолго ли она и как от нее избавиться. Вроде и жаловаться стыдно на такое несерьезное недомогание, а с другой стороны – и рукой-то на него не махнешь, потому как – мешает, раздражает и отвлекает от работы, да и от всех прочих дел. Допустим, беседуешь ты с каким-нибудь человеком по каким-то служебным вопросам, а сам согнут крюком. Ну какая же это беседа и какой от нее прок? Да и вообще – ни в служебное кресло толком не сядешь, ни в служебную машину, а чтобы вылезти из машины – тут и вовсе говорить не приходится. Сплошное мучение! А если к тому же придется прилагать какие-то физические усилия и предпринимать энергичные телодвижения? Вот то-то и оно. Вроде бы и несерьезная болезнь, а с другой стороны, и отмахнуться от нее нет никакой возможности. Только и думаешь о ней, окаянной.

Вот как раз такая-то беда и приключилась со старшим оперуполномоченным по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России полковником Львом Ивановичем Гуровым. Что интересно, еще утром никакой боли Лев Иванович нигде не чувствовал, он, как обычно, был энергичен и деятелен, а вот ближе к обеденному времени… Да притом так неожиданно, будто в Гурова кто-то выстрелил и попал аккурат в поясницу! Лев Иванович только охнул и согнулся пополам, а уж разгибался он долго, мучительно, в двадцать четыре приема. Сначала он надеялся, что это всего лишь какая-то мгновенная шалость организма и боль скоро отпустит, но не тут-то было. Боль уходить не желала. Когда Гуров находился в состоянии покоя, боль особо не ощущалась, но стоило ему шевельнуться или хотя бы глубоко вздохнуть, как боль тотчас же возникала вновь, и казалось, каждый ее новый приступ становится сильнее предыдущего. Одно лишь было хорошо – что все это случилось в рабочем кабинете, а не на виду у людей. А то ведь получился бы конфуз: сыщик Гуров, согнутый в четыре погибели… Жалкое зрелище.

Да, но что же делать? Лев Иванович никогда особо не обращал внимания на свое здоровье, он не любил жаловаться на болячки и тем более лечить их. Он исходил из принципа «поболит и перестанет», и надо сказать, что до сих пор принцип действовал. Но на этот раз, похоже, он дал сбой. Потому что болело и не переставало.

Гуров с трудом извлек из кармана мобильный телефон и, безмерно страдая, нашел в нем номер верного друга, коллеги и соратника Станислава Крячко.

– Стас, ты где? – простонал Лев Иванович в трубку.

– Блуждаю в лабиринтах нашего мрачного заведения, – в своем обычном шутливом стиле ответил Крячко. – Увлекательное, доложу, занятие! А что такое?

– Бросай свои блуждания и беги в кабинет, – сказал Гуров.

– Возникло дельце? – поинтересовался Крячко.

– Еще какое, – поморщился Гуров. – Вот, сижу и радуюсь… Хочу, чтоб и ты порадовался.

– Уже бегу, – сказал Крячко и отключил связь.

Спустя минуту он влетел в кабинет.

– Несмотря на ужасающую запутанность наших конторских коридоров… – начал он и осекся. – Э, да что с тобой? На твоем лице просто-таки мировая скорбь! Что случилось?

– Да вот, – нехотя сказал Гуров, – прихватило. Ни разогнуться, ни вздохнуть… Поясница…

– М-да… – почесал в затылке Крячко. – Диагноз неприятный, что и говорить. Сам не испытывал, но слышать и наблюдать приходилось. А может, само пройдет?

– Может, и пройдет, – с сомнением ответил Гуров.

– А что, если поделать гимнастику? – предложил Крячко. – Ну, попрыгать, поприседать, наклониться… Вдруг поможет?

– Посоветуй еще повилять бедрами и поплясать вокруг шеста! – огрызнулся Лев Иванович. – Сказано тебе – прихватило!

– Да, слово емкое и вызывающее уважение, – согласился Крячко. – А тогда – поезжай-ка ты домой. Ляг на диван, и пускай твоя Мария над тобой поколдует. Она это может, я знаю. Ну, даст какую-нибудь мазь, порошок, сделает припарку…

– Придется, – раздраженно проговорил Гуров. – Какой из меня работник при такой болезни?

– Вот и поезжай, – приободрил Гурова Крячко. – Сейчас я вызову дежурную машину, бережно тебя в нее погружу и – привет супруге Марии. В общем, лечись. А насчет трудов наших скорбных не беспокойся. Я потружусь за двоих. Нам не привыкать.

Гуров с угрюмым видом пожал плечами, набрал номер телефона жены и коротко доложил ей суть приключившейся с ним оказии. Мария заохала, забеспокоилась и сказала, что тотчас же едет домой – несмотря на то что сейчас в театре репетиция и она играет в спектакле одну из главных ролей. На том и порешили.

Дома Мария уложила супруга на диван и намазала ему поясницу какой-то мазью. Постепенно боль почти утихла, и Гуров приободрился.

– Вот, – сказал он жене, – и конец моим страданиям. Сегодня отлежусь, а завтра – на работу. Подумаешь, поясница!

– Ну-ну, – с сомнением сказала Мария. – Не думаю, что все так просто.

Она оказалась права. В течение вечера и ночи боль периодически возвращалась к Гурову. Когда он лежал неподвижно, было еще терпимо, но когда пытался шевельнуться, а тем более повернуться на другой бок, боль давала о себе знать самым беспощадным образом.

– А ты говоришь – отлежусь и на работу, – укорила Гурова жена. – Сколько раз я тебе говорила, относись к своему здоровью серьезнее! Куда там! Для тебя важнее поймать какого-нибудь очередного бандита, чем прислушиваться к моим словам! Вот и доигрался!

Гуров хотел что-то возразить жене, но не нашел что сказать и лишь сокрушенно махнул рукой. Да и что тут скажешь, когда жена права?

Дождавшись утра, Мария вызвала Михаила Семеновича – семейного доктора. Михаил Семенович прибыл очень скоро. Он был преклонного возраста, но подвижен и энергичен.

– Ну и что тут у нас? – спросил он бодрым голосом. – Кто больной? Чем больной? Почему больной?

– Да вот, – указала Мария на лежащего на диване супруга. – Поясницу ему прихватило. Еще вчера. И не отпускает до сих пор.

– Ай-ай-ай, – огорченно произнес Михаил Семенович. – Поясницу! Еще вчера прихватило! Ну-ка, ну-ка… Голубушка, помогите вашему супругу раздеться до пояса. Мне надо произвести осмотр.

Кряхтя и морщась, Гуров с помощью жены снял одежду. Доктор тем временем вымыл руки и приступил к осмотру.

– Так, так, так, – приговаривал он, быстро и ловко пробегая пальцами по пояснице, а заодно и по всей спине Гурова. – Вот так болит? А вот так? А если я нажму вот сюда – больно?

Больно было везде, куда нажимал доктор, о чем Гуров ему каждый раз и сообщал.

– Ну что я вам скажу, батенька, – в старорежимном стиле выразился Михаил Семенович. – Плохи ваши дела. Да-да-да! Неважны. Хондроз поясничного отдела – вы слышали или нет такие страшные слова? Причем в запущенном состоянии. В крайне запущенном, вот ведь какое дело! Придется серьезно лечиться.

– А как же работа? – жалобно спросил Гуров. – У меня работы невпроворот.

– Работа была и будет всегда, а здоровье – одно! – решительно возразил доктор. – Так что – никакой работы! Лечиться, лечиться и еще раз лечиться. Сейчас я выпишу рецепт, а вы, голубушка, – доктор посмотрел на Марию, – будьте так любезны приобрести все эти лекарства в аптеке. И будьте ему сиделкой и нянечкой. Ведь он у вас, я так понимаю, неслух?

– Еще какой! – подтвердила Мария.

– Вот видите. А между тем болезнь серьезная. Если ее не лечить, могут быть последствия! – Доктор с важным видом поднял палец. – Печальные последствия. А вы, голубчик, – теперь он посмотрел уже на Гурова, – еще такой молодой человек. Зачем вам и сама болезнь, и тем более последствия? Так что лечиться нужно самым серьезным образом. Да.

– И сколько времени? – прежним жалобным тоном поинтересовался Гуров. – Двух дней хватит?

– Он мне говорит, два дня! – всплеснул руками доктор. – Голубчик! Две, а то и три недели – самое меньшее!

– Доктор, вы назвали невообразимые сроки! – ужаснулся Гуров. – Какие две, а тем более три недели! Говорю же, у меня работа! Срочная. Безотлагательная.

– Ничего страшного, – успокоил пациента доктор. – Уверяю вас, что если вы не сделаете какое-либо срочное и безотлагательное дело, мир от этого не рухнет. Ведь не рухнет же?

– Ну… – с сомнением произнес Гуров.

– Вот видите. Так что смотрите на вещи проще. Тем более что названные мною три недели отводятся только на начальный этап лечения. За это время у вас исчезнут лишь острые симптомы, а вот сама болезнь – ни-ни! А потому вам придется лечиться и дальше. Иначе в любое время возможен рецидив.

– Лечиться дальше? – в ужасе произнес Гуров. – Доктор, вы сейчас произнесли невозможные слова!

– Да-да-да! – категорически заявил Михаил Семенович. – Именно так – лечиться дальше! Ибо хондроз – вещь крайне неприятная. И если к ней относиться легкомысленно, у вас непременно наступит болезненная и безрадостная старость. Скажите, вы хотите, чтобы у вас когда-нибудь наступила безрадостная старость?

– Да, в общем, не очень… – нерешительно произнес Гуров.

– А тогда прислушайтесь к моему совету. После того как первичные симптомы будут сняты, я вам категорически рекомендую для закрепления результатов побывать в санатории.

– Где? – переспросил Гуров.

– В санатории. Месяц пребывания в нем – и вы без опасения сможете пригласить свою даму на тур вальса. А также сумеете гоняться за вашими преступниками. Ведь вы, насколько я помню, следователь?

– Оперуполномоченный.

– Ну, тем более.

– Месяц в санатории! – От таких слов Гуров не мог прийти в себя. – Да что же мне там делать столько-то дней?

– Выполнять предписания лечащих врачей, – пожал плечами доктор. – Что же еще? Ну и, конечно, отдыхать. Наслаждаться курортными видами. А они, уверяю вас, там просто чудесны.

– Да где же он находится, этот санаторий? – От слов врача Гуров расстраивался все больше и больше.

– Не так и далеко, – сказал доктор. – В соседней области. – Всего два часа езды от Москвы. Ну, или около этого… Так что вы, голубушка, – доктор взглянул на Марию, – всегда можете навестить вашего мужа. Замечательный санаторий. Прекрасные невропатологи. И, что немаловажно, стоит путевка совсем недорого.

– Дожил полковник Гуров! – с нотками печального сарказма произнес Гуров. – Его отправляют лечиться в санаторий, где лечат нервных больных. Об этом печально даже подумать! Гуров – болен нервной болезнью…

– Не понимаю причины вашей иронии, – заметил доктор. – Голубушка, объясните ему сами. Кажется, мы думаем с вами одинаково.

– Раз доктор сказал, что надо ехать в санаторий, значит, надо ехать в санаторий! – решительно проговорила Мария. – Какие могут быть разговоры и сомнения? Или ты хочешь, чтобы печальная старость наступила у нас обоих? Ты будешь сидеть в инвалидном кресле, а я – за тобой ухаживать? Так ты мыслишь нашу совместную старость?

– Нет, что ты! – уверил жену Гуров. – На этот счет у меня совсем другие планы…

– Значит, поедешь в санаторий, – уже спокойнее произнесла жена. – Как только тебе станет легче, так и поедешь. А я буду тебя навещать. И звонить. Да и вообще: месяц – это немного. Не успеешь и руками развести…

– Истинно так, голубушка, истинно так! – поддержал Марию доктор. – Золотые ваши слова. Ну, так я выписываю рецептик, а заодно пишу и адрес санатория!

– Пишите! – решительно произнесла Мария, а Гуров лишь вздохнул.

– Алло, Станислав, – жалобным голосом сказал в телефонную трубку Гуров. – Мне конец. Меня приговорили…

– Надеюсь, не к утоплению в море с камнем на шее? – поинтересовался Крячко.

– Хуже. К санаторию. Сроком на целый месяц. И это не считая двух, а то и трех недель лечения дома. Ввиду моего хондроза. Ты представляешь?

– И что именно я должен представить? – вкрадчиво поинтересовался Крячко.

– Мою печальную ситуацию, – пояснил Гуров.

– А в чем заключается эта самая печаль?

– Ну, как же… Почти два месяца безделья! С ума сойти! В общем, мне нужна твоя помощь.

– Ну, так я же не доктор, – усмехнулся в трубку Крячко. – Чем же я могу помочь?

– Отмажь меня от санатория, – попросил Лев Иванович. – Прошу тебя как старого друга.

– И как же? – В голосе Крячко чувствовалась уже просто змеиная вкрадчивость.

– Скажи жене, что на работе у нас завал, – предложил Гуров. – И что без меня этот завал не разгрести ну просто никак. Тебя она знает и потому поверит. А уж за мной дело не станет. Отблагодарю по полной программе.

– И это все? – весело поинтересовался Крячко.

– Все! – решительно произнес Лев Иванович.

– А вот фиг тебе! – сказал Стас. – Даже и не подумаю! И даже стану всячески убеждать твою Марию, чтобы она обязательно отправила тебя под звонкие фанфары в санаторий.

– Да что ты такое говоришь! – ужаснулся Гуров. Чего-чего, а такого откровенного вероломства он от Крячко никак не ожидал.

– То и говорю, – спокойно сказал Стас. – Более того, привлеку к этому делу самого генерала Орлова. Он мужик с понятием и потому поймет, что отдых в санатории для твоего же блага. А уж как он умеет уговаривать, ты это знаешь не хуже моего.

– И это называется друг! – с горечью в голосе произнес Гуров.

– А то кто же, – с прежним спокойствием сказал Крячко. – Конечно, друг. Оттого и поступаю по-дружески. А с завалами на работе я как-нибудь справлюсь и без тебя. Завалы есть и будут, а здоровье у тебя одно.

– Да ты послушай…

– Скажи, ты когда-нибудь был в больнице? – перебил Гурова Крячко.

– Ну, конечно, был, – буркнул Лев Иванович. – Когда меня подстрелили…

– Это понятно, – опять перебил приятеля Стас. – А так, чтобы по своей воле, с какой-нибудь болячкой – был или не был?

– Ну, не был…

– Значит, не был. Ну, а в санаториях бывал?

– Да при чем тут санаторий!..

– Вот и побудь. Друг у меня один – ты, и я хочу тебя видеть здоровым и бодрым, а не скрученным, как крендель… А я тебя буду навещать – со скорбным видом и с апельсинами в авоське. Потому что так полагается – и скорбный вид, и апельсины в авоське. Ну, убедил? Или мне призвать на помощь тяжелую артиллерию в виде генерала Орлова?

– Да пошел ты…

– Сам иди по этому адресу! А еще лучше – поезжай в санаторий!

Гуров в сердцах отключился от связи и предался скорби. По всему выходило, что санатория ему не миновать. Тем более что поясница по-прежнему продолжала ныть, сверлить, стрелять и всячески донимать Льва Ивановича.

Глава 2

– Так это и есть ваш хваленый санаторий? – с неудовольствием спросил Гуров у какой-то дамочки в белом халате, которая вышла на крыльцо, чтобы встретить его.

– Да, – ответила женщина. – Это он и есть. Называется «Сосновый бор».

– Хм! – ядовито сказал Гуров.

У него было прескверное настроение. Ему не нравился ни сам санаторий, ни его название, ни крыльцо, на котором он стоял и разговаривал с женщиной в белом халате, ни сама женщина. Он не нравился даже сам себе. Даже чудная, выкрашенная в голубые и желтые цвета окрестная октябрьская природа и та ему сейчас не нравилась. Даже утренний свежий октябрьский воздух и тот вызывал в нем раздражение.

– Н-да! – сказал он еще ядовитее.

– Успокойся, – шепнула Льву Ивановичу жена. – И веди себя прилично.

Мария приехала в санаторий вместе с мужем, чтобы самолично разузнать, что здесь и как, а то ведь от Гурова разве дождешься внятных разъяснений относительно его здоровья. Вместе с женщиной в белом халате они прошли в вестибюль. Здесь их встретила другая женщина, также в белом халате.

– Пройдемте со мной, – сказала она Гурову. – Я покажу вам вашу палату.

– Палату! – с раздражением произнес сыщик. – Хорошо, что не камеру!

– Ну, ваш номер. Или комнату, – улыбнулась женщина. – Называйте как хотите.

– Если бы дело было в названии! – буркнул Гуров.

– А в чем же? – взглянула на собеседника женщина.

– В сути, – кратко пояснил Лев Иванович. – Ну, ведите меня в мою камеру!

Мария, которая пошла вместе с Гуровым, ткнула ему в бок кулачком и шепнула:

– Где же твое хваленое хладнокровие, Лев Иванович? Прими происходящее как данность, и тебе сразу же станет спокойнее!

– А! – в отчаянии махнул рукой Гуров.

– Вот, – сказала женщина в халате, подойдя к какой-то двери. – Ваша палата… то есть, я хотела сказать, номер… в общем, здесь вы будете жить. Номер рассчитан на двух жильцов, но соседа у вас не будет. Сейчас осень, – пояснила она, – а в это время пациентов у нас не слишком много. Так что никто вас беспокоить не будет. Ну, располагайтесь.

Женщина вышла, а Гуров осмотрелся. Номер как номер – вполне приличный и даже уютный, с телевизором, холодильником, двумя кроватями, двумя креслами и небольшим столиком у широкого окна. За окном виднелись и беззвучно качались под ветром деревья с желтой листвой.

– По-моему, неплохо, – бодрым тоном произнесла Мария. – Так что ты, Гуров, не дури и не хандри. Лечись. Сам ведь понимаешь – надо.

– Вот так она и подкрадывается… – угрюмо произнес Гуров.

– Кто? – не поняла Мария.

– Старость, – сказал Гуров. – Шаг за шагом, незаметно… И ты хоть лечись, хоть не лечись, а она все равно все ближе и ближе. Так для чего, спрашивается, лечиться? От старости лекарства нет.

– Ну вот, ударился в философию, – укоризненно произнесла Мария. – Ах, Лева, Лева! При чем тут философия? Все гораздо проще! Заболел – лечись. Вот и вся философия.

– Не знаю… – пожал плечами Гуров. – Может, ты и права. Но… Вот как только я вошел в эту камеру, так мне отчего-то сразу подумалось о старости. Ты не знаешь, случайно, к чему это?

– Знаю, – усмехнулась Мария. – Эти мысли из-за твоей хандры.

– Ну-ну, – с сомнением произнес Лев Иванович.

– Все, я поехала обратно, – сказала Мария. – А ты будь на связи. И не дури. И не ввязывайся ни в какие приключения, слышишь! Твое дело – лечиться и отдыхать.

– Да какие тут могут быть приключения? – безрадостно усмехнулся Гуров. – Откуда им тут взяться? Одно слово – санаторий «Сосновый бор». Тишина, покой и тоска.

– Ну, ты найдешь чем заняться, если захочешь. На ровном месте. Мне ли тебя не знать, – уверенным тоном произнесла Мария. – Смотри мне!

– Все будет нормально, – вяло махнул рукой Гуров. – Вылечусь, отдохну и вернусь домой. Красивый и толстый.

Они вышли на крыльцо. Мария поцеловала мужа, помахала ему рукой и пошла к машине. Гуров остался на крыльце и смотрел ей вслед. Супруга села в машину, та тронулась, а Лев Иванович остался стоять на месте. Почему-то ему опять подумалось о старости.

Стараясь отвлечься от дум, Гуров встряхнул головой и окинул взглядом окрестности. Несмотря на то что санаторий назывался «Сосновый бор», никаких сосен поблизости он не увидел. Зато почти от крыльца начинался лиственный сад с липами, березами, рябинами и еще какими-то деревьями с большими серыми стволами – как они называются, Гуров не помнил. В саду между деревьями извивались выложенные плиткой дорожки, там и сям стояли разноцветные скамейки и сооружения непонятного назначения, а вдали, на другом конце сада, сгрудились какие-то строения, которые было почти невозможно разглядеть из-за деревьев.

– Пойдемте со мной, – раздался за спиной Гурова женский голос. – Нужно заполнить карту и ознакомить вас с курсом лечения.

– Да-да, – тоскливо сказал Гуров. – Конечно же… Скажите, а что это за серые строения? Там, на другом конце сада?

– Там дом престарелых, – пояснила женщина.

– Дом престарелых? – переспросил Лев Иванович.

– Да. Старички, доживающие свой век. Наши, так сказать, соседи. А этот сад – он общий, их и наш. В хорошую погоду мы здесь гуляем. И они, и мы. Да вы не беспокойтесь – от них никакого вреда и никакой суеты. Тихие, почти незаметные… Одним словом, старички. Ну, пойдемте же. У нас все по расписанию.

То, что на другом конце сада находился дом престарелых, отчего-то нагнало на Гурова еще большую тоску.

«Просто я выбился из колеи, – подумал он. – Сбился с ритма жизни. Так бывает. Да и как тут не сбиться и не выбиться, когда жил себе и работал, а тут вдруг на тебе – санаторий… Ничего. Надо просто собраться с мыслями, перестать раздражаться по пустякам – и все будет нормально. Все станет как и прежде».

И, подумав таким образом, Гуров почувствовал, что успокаивается и обретает привычную бодрость духа.

Глава 3

Лечебные процедуры оказались необременительными и не занимали много времени, а потому большую часть дня Гуров был предоставлен самому себе. Мрачные мысли перестали его донимать, он повеселел, приободрился и завел несколько знакомств с другими пациентами санатория. И даже сыграл с ними несколько партий в домино, удивившись в результате самому себе: давненько он не играл в домино, даже позабыл, что есть такая игра. И вот вспомнил.

А еще он полюбил гулять по саду. Иногда – в компании, но чаще всего в одиночестве. Гуляя, он размышлял, и эти размышления удивляли его самого. Вот, дескать, есть такое простое удовольствие – беззаботная прогулка, а он из-за постоянной суеты и спешки, из-за стремления как можно больше сделать и везде успеть даже позабыл, что на свете существуют прогулки! А это, оказывается, очень даже неплохое и увлекательное занятие!

Гулял Гуров ежедневно, несмотря на то что тихие и солнечные осенние дни сменились днями ветреными и дождливыми. Ну и что с того, что дождь и ветер? Прогулка замечательна в любую погоду! Хотя, конечно, вам-де, батенька, с вашим хондрозом следует поберечься, а то не ровен час могут начаться непредвиденные осложнения из-за прогулок в дождливую и ветреную погоду. Так советовали Гурову врачи, работающие в санатории. Он соглашался с врачами и обещал поберечься, но своих обещаний обычно не выполнял. Прогулки были для него самоуспокоительным ритуалом, и как тут было от такого благостного ритуала отказаться!

Иногда, гуляя, Лев Иванович встречался со стариками и старухами из дома престарелых. Парами, небольшими компаниями, а иногда и в одиночку они так же, как и Гуров, прохаживались по дорожкам сада, молча или о чем-то переговариваясь, сидели на скамейках… Несколько раз Гуров замечал старушек, увлеченно собирающих палые желтые листья и красные рябиновые ягоды. Встречаясь взглядом с Гуровым, старики каждый раз с ним здоровались, и он им отвечал.

Иногда Лев Иванович ловил себя на мысли, что эти старушки и старички кажутся ему не обычными пожилыми людьми, а некими фантастическими существами из другого, неведомого ему мира. «Вот, – думал Гуров, – старики и старушки. Люди, которые не нужны никому, кроме самих себя. Да-да! Потому что если бы они были нужны еще кому-то, то не были бы сейчас здесь, в этом казенном саду». Иногда Гуров останавливался и украдкой наблюдал за стариками, и ему в этот момент очень хотелось знать, о чем они думают, что чувствуют, на что надеются, чего ждут от наступившего дня и верят ли, что и завтрашний день будет в их распоряжении.

А еще ему ежедневно звонила жена и требовала подробного отчета: как его лечат, чем именно, каковы результаты лечения, а также каково моральное самочувствие Гурова. Несколько раз звонил Крячко, выражая слова поддержки, а один раз даже позвонил сам генерал Орлов: дескать, ты там не балуй и лечись как полагается, а все остальное приложится.

В такой безмятежности прошли две недели. А потом – случилось непредвиденное событие: в саду нашли мертвую старушку. Слух об этом моментально разнесся по всему санаторию, как оно обычно и бывает в подобных случаях. Гуров услышал о старушке утром, когда завтракал в столовой. Дескать, вечером все было хорошо и тихо, никаких покойников под деревьями не лежало, а рано утром пожилую женщину и обнаружили. Гуляли по саду – и случайно наткнулись на мертвое тело. Что за старушка? А должно быть, тоже из дома престарелых. Другим-то старикам откуда тут взяться? Что ж, умерла и умерла. На то они и старушки, чтобы умирать. Одно непонятно – почему она скончалась именно в саду и именно ночью, когда в это самое время старушкам полагается спать в отведенных им покоях? Ну да, опять же, где застала смерть, там и умерла. Смерть – она ведь не спрашивает, когда приходить. Может, бабуля гуляла вечером в саду. Или еще какие-нибудь причины заставили ее ночью выйти из дома престарелых. Старики – они народ загадочный и скрытный. Впрочем, полицейские во всем разберутся. Обещали приехать.

Когда Гуров услышал про мертвую старушку и про полицейских, он поднялся из-за стола и решил сходить на место происшествия. В нем моментально проснулся сыщик.

Где лежит мертвая старушка, Лев Иванович определил сразу же, как только сошел с крыльца санатория. На месте происшествия толпилось изрядное количество народа.

Гуров подошел ближе и осмотрелся. Ни полицейской машины, ни людей в форме он не увидел: должно быть, местная полиция еще не подъехала. Были лишь старики и старушки, пациенты из санатория и даже несколько дамочек в белых халатах. Люди толпились, шушукались, скорбно качали головами, но близко к мертвому телу не подходили.

Гуров проник сквозь толпу и подошел к старушке поближе. Она лежала на спине, вытянувшись в струнку, откинув назад руку и запрокинув голову. Покойница была как покойница, таких покойниц Гуров навидался за свою бытность сыщиком немало, но все же какие-то подспудные, едва уловимые моменты Льва Ивановича в этом печальном зрелище насторожили.

Таких моментов было два. Во-первых, Гурова насторожило положение тела мертвой старушки. Конечно, люди умирают по-разному, всяк по-своему, и положение тел у них при этом также самое разное. Но одно дело, когда люди умирают собственной смертью, – в этом случае положение тела у них, можно сказать, обыкновенное. И совсем другое дело – когда людей убивают. Тут уж положение тела у них особенное. В чем именно заключается такая особенность, объяснить трудно, здесь имеется множество нюансов. Но сыщику с опытом такие нюансы всегда видны отчетливо. А Гуров как раз и был сыщиком с опытом, и потому он сразу же обратил внимание на положение тела мертвой старушки и решил, что ее убили.

Второй момент был еще более настораживающим, чем первый. На старушке был светлый осенний плащ, и этот плащ был в изрядном беспорядке: раскрыт на груди, а правый карман вывернут. Такое впечатление, будто старушка, перед тем как умереть, что-то судорожно искала у себя за пазухой или в карманах. Или кто-то ее обыскивал.

Гурову просто-таки до чесотки в руках захотелось подойти к мертвой старушке ближе, осмотреть тело, затем осмотреть место происшествия, попытаться найти возможные следы преступника, всмотреться в них, определить, чьи они и куда ведут, – словом, выполнить всю первоначальную работу, каковую и полагается делать сыщику в подобных случаях.

Но усилием воли он сдержал свой профессиональный порыв. По идее, вот-вот должна была подъехать следственная бригада, и Гуров не хотел путаться у нее под ногами. Да и к тому же кем он был в данной ситуации? Можно сказать, что никем. Так, частным лицом, пациентом неврологического санатория «Сосновый бор». Гуров вздохнул, поднял воротник куртки, так как накрапывал дождь, и решил дождаться прибытия местной полиции.

Полиция и впрямь скоро прибыла. Но ни следователя, ни эксперта, ни оперуполномоченного Лев Иванович, к своему удивлению, не увидел. Из машины нехотя вышли два сержанта и, ежась под дождем, приблизились к мертвой старушке.

– Кто ее знает? – спросил один из сержантов, обращаясь сразу ко всей толпе.

– Я, – протиснулась вперед какая-то женщина. – Она – наша…

– Ваша – это чья? – спросил сержант.

– Из дома престарелых, – пояснила женщина.

– А вы кто? – спросил сержант у женщины.

– Я заместитель директора дома престарелых, – пояснила женщина и повторила: – Наша она. Елизавета Петровна Калинина. Восьмидесяти лет от роду…

– Понятно, – сказал сержант. – Чем-то болела?

– Елизавета Петровна? Конечно, болела. Старики – они все болеют…

– Угу, – сказал сержант. – Восемьдесят лет, болела… Оттого и умерла. В общем, дело ясное. Расследовать здесь нечего. Сейчас подъедет «Скорая», и ее увезут.

Оба сержанта повернулись и торопливо зашагали к машине, уселись на сиденье, и один из них стал заполнять какие-то бумаги. Гуров недоуменно хмыкнул, почесал лоб, подошел к машине и постучал в стекло.

– Что? – приоткрыл дверцу сержант.

– И это все? – спросил у него Гуров.

– Вы о чем? – не понял сержант.

– Я о мертвой старушке, – пояснил Гуров. – А как же осмотр тела и осмотр места происшествия? А опрос свидетелей?

– Каких еще свидетелей? – поморщился сержант. – При чем тут свидетели? Дело ясное – человек умер своей смертью. Восемьдесят лет, всякие болезни… Все, что нам было нужно, так это установить личность умершей. Ну, мы установили…

– А вы что же, медицинский эксперт-криминалист? – спросил Гуров.

– Что? – прищурился сержант, глядя на Гурова.

– Я говорю, откуда вам известно, что старушка умерла своей смертью? А может, ее убили?

– Ха! – с иронией сказал сержант, подумал и спросил у Гурова: – А вы, собственно, кто такой?

– Никто, – угрюмо ответил Лев Иванович. – Лечусь в санатории.

– Вот и лечитесь! – отрезал сержант. – Лезут тут всякие. Указывают… Тоже мне сыщик нашелся!

– И все-таки, – не отступал Гуров, – вам бы следовало осмотреть тело. Хотя бы – проверить карманы. А вдруг у нее в карманах предсмертная записка? Или какая-нибудь драгоценность. Всякое бывает…

– А ведь и вправду! – произнес второй сержант. – Тело-то мы не осмотрели. А ведь полагается. Мало ли что в карманах у этой старушки…

– Черт! – недовольно сказал первый сержант, вылезая из машины. – Еще и дождь, как назло! Ходят тут всякие, советуют… – он злобно покосился на Гурова.

– Прошу прощения за беспокойство, – развел руками Лев Иванович.

Сержант ничего не сказал, вместе с напарником подошел к мертвой старушке и принялся шарить у нее в карманах.

– Предсмертная записка, драгоценности! – передразнил он Гурова. – Ничего нет! Карманы пустые!

– Понятно, – сказал Гуров. – А каких-нибудь пятен на одежде вы, случаем, не обнаружили? Которые похожи на кровь…

На этот раз сержант и вовсе не удостоил Гурова ответом, забрался в машину и вновь принялся за бумаги. Подъехала «Скорая». Сержант, не вылезая из автомобиля, коротко поговорил с фельдшером и сунул ему исписанную бумагу. Фельдшер взмахнул рукой, из «Скорой» показались два человека с носилками, растолкали толпу, подошли к покойнице, погрузили ее на носилки и унесли. «Скорая» тронулась.

– Подождите! – крикнул Гуров сержанту, видя, что и полицейские тоже собираются уезжать.

– Ну, что еще? – спросил сержант, приоткрывая дверцу машины. – Как же ты мне надоел, дядя!

– Пусть ваш оперуполномоченный, который будет расследовать это дело, заскочит в санаторий и спросит Гурова Льва Ивановича. Это я. Не забудьте, пусть спросит Гурова Льва Ивановича.

– Зачем? – лениво спросил сержант.

– Мало ли, – уклончиво ответил Гуров. – Вдруг ему захочется со мной пообщаться. Всякое бывает…

Сержант ничего не ответил, захлопнул дверцу, и машина тронулась. Лев Иванович стоял под дождем и смотрел ей вслед. Он не сердился на дураков-сержантов ни за их непрофессионализм, ни за их невежливое отношение к нему. Таких сержантов он навидался на своем веку немало, на всех сердиться – никакой злости не хватит. Сейчас он думал о гипотетическом оперуполномоченном, который, по идее, должен задуматься над обстоятельствами смерти старушки. А ведь должен, если не дурак, – потому что и дураков-оперуполномоченных Лев Иванович навидался предостаточно. И если этот неведомый Гурову местный опер и впрямь не дурак, то он обязательно расспросит оболтусов-сержантов обо всех обстоятельствах и нюансах, связанных со смертью старушки, и явится к Гурову, если, конечно, сержанты скажут ему о том, что Гуров просил явиться.

А уж Льву Ивановичу есть что сказать местному оперу. Во-первых, о необычном положении тела мертвой старушки. Во-вторых, о ее расхристанном плаще и вывернутом кармане. Ну, и в-третьих, у самого Гурова есть о чем спросить местного опера. Например, от чего умерла старушка: экспертизу-то, наверное, все равно так или иначе будут проводить.

Возможно, размышлял далее Гуров, он переусердствовал в своих предположениях и старушка действительно умерла своей смертью, несмотря на положение тела, расхристанный плащ и вывернутый карман. Что ж, и замечательно. То есть, конечно, ничего хорошего, когда человек умирает, а замечательно то, что ее не убили и она умерла по естественным причинам. А вот если бабулю действительно убили, то тут, конечно, напрашивается целый ворох всевозможных дополнительных вопросов и предположений.

Во-первых: как именно и чем именно убили? Будучи рядом с телом, Гуров не заметил следов крови. Конечно, этот факт сам по себе ни о чем не говорит – разве мало бывает бескровных убийств? Уж Гуров-то об этом знает распрекрасно. Ну, а коль убили, то кто и зачем? Старушки существа, так сказать, загадочные. Они почти как непорочные ангелы, все их прегрешения, если они и были, в прошлом. А теперь они сплошная невинность и чистота. Так за что же убивать невинную и чистую душу? Конечно, бывает всякое, и на безгрешную душу найдется нелюдь, но все равно – в преждевременной смерти любой старушки или старика всегда таится некая печальная загадка. Хотя, опять же, может быть и такое, что никакой особой загадки и нет, а просто шел мимо какой-то варнак, увидел одинокую гуляющую старушку и подумал: а дай-ка я проверю, что у нее в карманах. Старушки – они запасливые, может быть, что-то ценное найдется. Ну, а дальше все понятно и без дополнительных комментариев…

Вот обо всем этом Гуров и поговорит с местным оперуполномоченным. Конечно, если тот явится…

Глава 4

Когда Лев Иванович вернулся в санаторий, было уже обеденное время. В столовой народ обсуждал недавнее событие – мертвую старушку в саду. Гуров прислушался. Он всегда, если бывала такая возможность, старался прислушиваться к народному мнению относительно того или иного происшествия. Нередко он специально совершал хождение в народ, чтобы выслушать народные версии касательно того или иного происшествия. Прикинувшись зевакой или просто случайно шедшим мимо мужичком, он останавливался близ судачившего народа и слушал, слушал, слушал… А иногда даже принимал участие в споре, ловко вворачивая в разговор интересовавшие его вопросы.

Конечно, в большинстве случаев народные мнения являлись, так сказать, вольным плодом народного творчества, но иногда кто-нибудь выдавал настолько разумное и обоснованное мнение об интересующем его предмете, что Гуров приходил в тихий восторг. И тогда он брал это мнение в качестве основной версии, и на поверку оказывалось, что это была правильная версия, которая, в конце концов, приводила к раскрытию преступления.

Вот и сейчас Лев Иванович вроде как бы безучастно сидел за столом, ковырялся в тарелке, то и дело рассеянно вглядывался в окно, а сам слушал. Нельзя сказать, что народ, принимавший участие в обсуждении недавнего происшествия, радовал Гурова разнообразием предположений и мнений о случившемся. Большинство сходилось на том, что старушка все же умерла собственной, естественной смертью. Вышла, мол, погулять перед сном по саду и неожиданно скончалась. Конечно, все это печально, но, как говорится, все там будем. То есть это была та же самая версия, которую выдвинули два обормота-сержанта.

Но выдвигались и другие мнения. Их было совсем немного, но они все же имели место быть. Кто-то за столиком в углу настойчиво доказывал, что в смерти старушки не все так просто, а есть в ней некая загадка. Для чего, к примеру, старушке нужно было идти в сад? Прогуляться перед сном? Очень может быть, но ведь прошлым вечером, насколько помнится, накрапывал дождик. Какие могут быть прогулки, когда идет дождь, а тебе восемьдесят лет? А может быть, старушку привели в сад какие-то обстоятельства чрезвычайного характера? Но тогда какие? Да и потом: откуда известно, что старушка умерла именно вечером? А может, она скончалась ночью? Или даже под утро? А тогда возникают дополнительные вопросы. Например, о том, что понадобилось покойнице ночью в саду? И вообще, почему пожилую женщину не хватились в доме престарелых, когда заметили ее отсутствие? Или у них там воля вольная? Тем более что никто пока не знает истинных причин ее смерти. Да хоть бы они и были известны, что с того? Допустим, у старушки случился инфаркт. Ну, так до него можно и довести! Допустим, сообщил старушке кто-то в саду неприятную весть, вот тебе и инфаркт. Старушкам много ли надо? Так что как вы себе хотите, а в деле смерти бабули ничего еще не ясно.

Гуров вслушивался в эти доводы и одновременно внимательно разглядывал того человека, который их произносил. Это был средних лет мужчина, приблизительно ровесник Гурова, с плешью на голове, изрядным животиком и круглым добродушным лицом. Судя по всему, такой же страдалец невралгией, что и Гуров. Кажется, Лев Иванович видел его впервые. А может, сталкивался с ним и раньше, но не обратил на него внимания.

Закончив говорить, мужчина встал из-за стола и направился к выходу. Гуров пошел за ним. Поступил он так неспроста и не скуки ради. У него уже возникло и крепло убеждение, что ему, пожалуй, придется заняться причиной гибели старушки. Во-первых, в ее смерти и впрямь таились некоторые загадки. Во-вторых, Гуров сомневался, что местная полиция пожелает всерьез расследовать это дело. Кто их знает, этих местных полицейских, вдруг они все здесь такие, как те два сержантика? В-третьих, сейчас у Гурова бушевал в душе инстинкт сыщика, и заглушать его голос Гуров не хотел, да и, пожалуй, был не в состоянии. А может, это был вовсе и не инстинкт, а просто зов совести или особенность характера Гурова, что, в принципе, было одно и то же. В общем, неважно. Важно другое. Ведь если старушке и впрямь помогли умереть, то это означало, что где-то поблизости находится и тот, кто это сделал. То есть – убийца. Он по-прежнему живет и здравствует, радуется жизни, а может, и не радуется, а, опасаясь разоблачения, залег на дно. И то, и это было неправильно. Убийца – если старушку и впрямь убили – должен быть найден, разоблачен и посажен куда следует. Только так, и никак иначе. Так считал Гуров, и ничто на свете не могло его переубедить в обратном.

И что с того, что он на лечении в санатории? Значит, он будет действовать как неофициальное лицо, частным образом. Этакий, понимаете ли, частный детектив Лев Гуров. А коль так, то ему нужен помощник – умный, совестливый и неравнодушный к чужим бедам. Отчего бы не попытаться завербовать в помощники этого мужика? Вот как складно, логично и разумно он рассуждал в столовой! И, что немаловажно, эти его рассуждения почти полностью совпадали с рассуждениями самого Гурова. То есть этот мужик был потенциальным единомышленником Льва Ивановича. И это замечательно. Когда расследуешь преступление, очень важно, чтобы рядом находился помощник и единомышленник. Особенно если это частное расследование, когда сложно рассчитывать на поддержку закона, а в основном приходится полагаться лишь на собственные силы.

– Подождите! – окликнул Гуров мужчину.

– Вы это мне? – оглянулся незнакомец.

– Да, – сказал Лев Иванович.

Мужчина остановился и со спокойным любопытством посмотрел на Гурова: дескать, что тебе от меня надо?

– Меня зовут Лев Иванович, – представился Гуров.

– Федор Ильич, – в свою очередь отрекомендовался мужчина.

– Насколько я понимаю, вы – такой же болящий горемыка, как и я, – улыбнулся сыщик.

– Да уж, – улыбнулся в ответ Федор Ильич. – Имеются у меня некоторые проблемы по неврологической части.

Улыбка, которой улыбался мужчина, Гурову понравилась. Это была хорошая, чистая улыбка без всякого лицемерия и прочей двусмысленности. Так обычно улыбаются искренние и умные люди, которые, что называется, всегда и во всем на виду.

– Ну, и у меня тоже, – признался Гуров.

– Стало быть, мы с вами родственные души, – сказал Федор Ильич.

– Что-то вроде того, – подтвердил Лев Иванович. – Но я хотел поговорить с вами не о наших болячках, будь они неладны, а о другом.

– Говорите, – просто сказал Федор Ильич.

– Не здесь, – Гуров взглянул в окно. За окном по-прежнему моросил дождь, а значит, послеобеденная прогулка отменялась. – Лучше у меня в номере. Я живу в нем один, так что никто нас не услышит и никто не помешает.

– Что, серьезный разговор?

– В какой-то мере.

– Ну, что же делать? Коль надо, то отчего ж не пойти, – согласился Федор Ильич.

Они пришли в номер Гурова, расположились, какое-то время молчали.

– В столовой я слышал, как вы толковали об убитой старушке, – сказал Лев Иванович.

– Неужто я говорил так громко? – удивился Федор Ильич.

– В общем, да, – улыбнулся сыщик.

– Подобное со мной бывает, – огорченно сказал Федор Ильич. – Так-то я мужик тихий, но вот когда увлекусь… Тут уж я перестаю замечать сам себя! И что же вас заинтересовало в моей громкой речи?

– Практически все – от начала до конца, – ответил Гуров. – Ваши выводы были складны, ладны и логичны. Ну, а перечень невыясненных вопросов, который вы озвучили, – это, знаете ли, вообще… Ни добавить, ни убавить.

– Спасибо, конечно, – с некоторым недоумением произнес Федор Ильич. – Но вам-то какое дело до той несчастной старушки?

– Да, в общем, никакого, – пожал плечами Гуров. – Или, точнее, такое же, как и вам.

– Ну, я-то – дело известное, – сказал Федор Ильич. – Я, так сказать, любитель всяческих загадок. Их разгадывание у меня что-то вроде хобби. Вот как увижу какое-нибудь запутанное дело, так и тянет его распутать!

– И что же, удается? – с интересом спросил Гуров.

– Когда как…

– Значит, смерть старушки вы также считаете делом запутанным?

– В общем, да. О чем я столь громогласно и сообщил недавно в столовой. Но все-таки мне непонятно: для чего вы завели со мной этот разговор? А, кажется, понимаю! Вы такой же любитель всяких тайн, как и я. Угадал?

– Почти, – сказал Гуров. – Но только я не любитель, а профессионал.

– Это как же?

– Полковник полиции. Старший оперуполномоченный уголовного розыска.

– Вот оно как! – Федор Ильич удивленно посмотрел на Гурова. – А я-то думаю, для чего вы завели со мной этот разговор? А оно вишь ты как… Что же, вы расследуете этот случай со старушкой?

– Нет, – сказал Гуров. – Я здесь поправляю здоровье. То есть я частное лицо. Но понимаете ли…

– Понимаю, – улыбнулся Федор Ильич. – Сыщик – он всегда сыщик. В любой ситуации. Знаем, слышали такую истину.

– В общем, да, – согласился Гуров. – Сыщик – всегда сыщик. Так же как и вы. Только вы сыщик-любитель, а я сыщик-профессионал. Или, может, мы с вами коллеги, но только вы не желаете сознаваться? Давайте уж откровенность за откровенность.

– Увы, – развел руками Федор Ильич. – Никакой я не сыщик-профессионал. Я по профессии водитель автобуса. И лечусь здесь от профессиональной шоферской болезни – радикулита. Знаете, когда целыми днями сидишь за баранкой…

– Знаю, – сказал Гуров.

– Вот то-то и оно, – печально произнес Федор Ильич, подумал и спросил: – И что же от меня надо полковнику полиции?

– Содействия и помощи, – пояснил Лев Иванович. – Я слушал вашу речь в столовой, и, вы знаете, я думаю точно так же. То есть мы с вами единомышленники. И это замечательно. Это означает, что вдвоем мы все загадки со старушкой разгадаем.

– Вы хотите заняться расследованием?

Гуров ничего не ответил и лишь развел руками. Дескать, куда же деваться? Даже если и не хочется, то все равно придется.

– Но ведь есть же местная полиция… – неуверенно предположил Федор Ильич.

– Как же, есть, – с неудовольствием ответил Гуров. – Довелось мне с нею пообщаться, с этой местной полицией. И если все полицейские у них такие, то…

– Понимаю, – сказал Федор Ильич. – Старушка – в летах, а это значит, что она скончалась собственной смертью. Такова их основная версия, она же единственная…

– Вот именно, – подтвердил Гуров.

– Но ведь, наверно, патологоанатомы будут определять причину смерти… А вдруг – убийство?

– Может, будут, а может, и не будут, – мрачно произнес Гуров. – Никаких видимых телесных повреждений на старушке вроде как не замечено, так для чего же проводить экспертизу? Зачем создавать себе лишнюю работу? Умерла бабуся, ну и бог с нею…

– А что, бывает и такое?

– К сожалению, бывает, – вздохнул Гуров.

– Ну, коли так… – с некоторой нерешительностью произнес Федор Ильич. – Если вам и вправду нужна моя помощь…

– Очень нужна! – горячо заверил Гуров.

– Что ж… Все веселее будет время в санатории проводить. И что же от меня требуется?

– Пока не знаю, – ответил сыщик.

– Понятно. Раскрытие любого преступления начинается с составления плана…

– Вот именно, – подтвердил Гуров и подозрительно взглянул на собеседника: – Слушайте, вы и вправду не полицейский?

– Ни с какого боку! – заверил Федор Ильич. – Просто читал в детективных романах. В них много о чем говорится. И о том, как приступать к раскрытию преступлений, и о всяких других хитростях и штучках…

– А, так вы еще и детективы читаете!

– А то!

– Ну, тогда давайте подумаем над планом. А чтобы нам было удобнее думать, сделаем так. Переселяйтесь-ка вы ко мне в номер! Кровати-то здесь две! По-моему, так будет гораздо лучше расследовать смерть старушки. А то вдруг меня осенит ночью какая-нибудь идея! Где мне вас тогда искать?

– А что, бывает, что осеняет и по ночам?

– Сколько угодно!

– Тогда действительно… В общем, ждите меня с чемоданом! Я мигом. Только проинформирую нянечку и соберу вещички.

Через пятнадцать минут Федор Ильич вернулся с вещами.

– Ну, вот, – сказал Гуров, – и хорошо. А теперь будем сочинять план расследования.

– Да, но только с учетом, что мы – люди болезненные и резкие движения нам противопоказаны, – уточнил Федор Ильич. – План планом, но без всяких драк и погонь!

– Дельное замечание, – согласился Гуров.

И они оба рассмеялись.

Глава 5

План был в общем и целом обыкновенный, стандартный. Таких планов Гуров за всю его бытность сыщиком составил столько, что точное число их не поддавалось никаким подсчетам. Во-первых, нужно было узнать причину смерти старушки. Это было главным. Если она умерла своей смертью, то проводить расследование смысла не было.

Как можно было узнать причину смерти старушки? Ну, например, от местного оперуполномоченного, если он явится побеседовать с Гуровым. А не явится – не беда. В любом случае о причине смерти будут знать в доме престарелых. Обычно полиция сообщает родным и близким результаты экспертизы, а у покойницы, судя по всему, не было никого ближе, чем администрация стариковского приюта. Если бы у старушки были близкие, то вряд ли она находилась бы в этом печальном заведении. Дом престарелых – приют для одиноких стариков. Ну, а узнав причину смерти, можно уже думать и над другими пунктами плана.

– В общем, как бы там ни было, а нам придется подождать до завтра, – сказал Гуров.

– А почему именно до завтра? – поинтересовался Федор Ильич.

– Обычно даются сутки, чтобы определить причину смерти, – пояснил Гуров. – Это не закон, но устоявшаяся традиция.

– Понятно, – сказал Федор Ильич. – Но вот что меня беспокоит…

– Что тело вообще не будут вскрывать? – продолжил его мысль Гуров. – И такое может быть. О чем, собственно, мы уже говорили. Что ж, на этот счет у меня есть предложение. Будем начинать расследование вслепую. То есть, образно выражаясь, отталкиваться от пустоты.

– А что, и такое бывает?

Гуров ничего не ответил и лишь красноречиво развел руками.

– Значит, будем ждать до завтра? – уточнил Федор Ильич.

– И да, и нет, – загадочно ответил Гуров.

– А если чуть-чуть точнее?

– Дождь, кажется, прекратился, – взглянул Лев Иванович в окно. – А потому – не сходить ли нам на место происшествия?

– Ну… – с сомнением произнес Федор Ильич.

– Понимаю, коллега, что вы хотите сказать, – усмехнулся Гуров. – Происшествие случилось ночью, а следы, если они и были, затоптаны зеваками и смыты дождем. Все, конечно, так. А только иногда бывают такие следы, которые невозможно уничтожить. Вот их-то мы и поищем. Ну, а найдем или не найдем – это уж как повезет.

– Тогда пошли, – с готовностью сказал Федор Ильич. – Но неторопливым шагом…

– Что, радикулит дает о себе знать? – спросил Гуров. – Понятно – дождь. Это его любимая погода.

– Да он у меня в любую погоду не дремлет, зараза! – с досадой отозвался Федор Ильич. – Для него что дождь, что солнце – все едино!

– Так, может, не пойдем? – спросил Гуров. – Или я схожу один, а затем доложу вам о результатах осмотра во всех подробностях.

– Нет-нет! – горячо запротестовал Федор Ильич. – Пойдем обязательно! Не так уж он меня и донимает. Особенно если передвигаться неторопливым шагом… Да, а у вас-то как с вашим радикулитом?

– С хондрозом, – поправил Гуров.

– Ну, без разницы…

– Примерно как и у вас. А вообще мне кажется, что нам пора перейти на «ты». Страх как не люблю «выкать».

– Да и я тоже.

– Вот и прекрасно. Тогда пошли. Медленно и осторожно, чтобы никто не заподозрил, что мы занимаемся делом. Пускай думают, что мы просто гуляем. А то ведь покоя не дадут с замечаниями и советами… Да еще и следом будут ходить толпами.

– Так ведь больной народ! – вздохнул Федор Ильич. – Надо же людям как-то развлекаться… Ну что, пойдем разгадывать тайну?

– Ох! – произнес Гуров и поднялся с кресла, демонстративно держась за поясницу.

– Ах! – произнес Федор Ильич, также держась за свою поясницу.

Сразу к месту, где было обнаружено тело старушки, они не пошли. Наоборот, прошлись мимо этого места раз, второй, третий… И только убедившись, что на них никто не обращает внимания, приблизились к тому самому месту, где и была найдена мертвая старушка Елизавета Петровна Калинина.

– Вот тут ее и обнаружили, – сказал Гуров.

– Да, но что толку? – спросил Федор Ильич. – Вот сколько листвы насыпало. Да и дождь… Что тут найдешь? Какие доказательства?

Гуров ничего не сказал в ответ и принялся осматривать местность. Он повертел головой вправо-влево, хмыкнул, отошел на добрых два десятка шагов от места обнаружения трупа, молча постоял, затем сделал столько же шагов в другую сторону… Федор Ильич молча наблюдал за передвижениями Гурова.

– Интересно… – пробормотал Лев Иванович. – Очень даже любопытно…

– И что именно? – осторожно спросил сыщик-любитель.

– Ну-ка, Федор Ильич! – попросил Гуров. – А ступай-ка ты вон туда! Да-да, на ту дорожку, по которой гуляют люди. И понаблюдай оттуда, что ты видишь, а чего, наоборот, не видишь. Да не стой на месте, а походи туда и обратно.

Федор Ильич пожал плечами и отправился к указанному месту. Там он остановился и принялся вертеть головой во все стороны. А затем прошелся по дорожке.

– Посмотрел? – крикнул ему Гуров. – Что ж, ступай обратно. Вот, ты пришел… А теперь скажи – что ты видел, стоя на дорожке и гуляя по ней, а чего, наоборот, не видел?

– А что там можно увидеть особенного? – Федор Ильич еще раз пожал плечами. – Деревья видел. Кусты…

– А меня за теми деревьями и кустами ты видел? – спросил Гуров.

– Нет… – с некоторым удивлением произнес Федор Ильич. – Как раз тебя видно не было. Деревья и кусты здесь растут так, что загораживают это место.

– Очень хорошо, – сказал Гуров. – А теперь ступай вот по этой тропинке. Она ведет прямо к ограде у дома престарелых, а в той ограде есть калиточка. Я обратил внимание… Так вот ступай по этой тропинке и остановись через двадцать шагов. И осмотрись.

Федор Ильич пошел по тропинке, прошел двадцать шагов, остановился, осмотрелся, прошел еще некоторое расстояние, опять остановился и осмотрелся, а затем молча вернулся к Гурову.

– И оттуда тебя не видно, – сказал он. – Я дошел почти до самой ограды… Вот ведь угораздило старушку умереть именно в таком месте, где ее никто не мог увидеть! Ни с какого боку. Будто нарочно… – Он не договорил и с озадаченным видом уставился на Гурова.

– Вот и я думаю о том же самом, – задумчиво сказал Лев Иванович. – Местечко будто нарочно создано для убийства. Ни с какой стороны его не видно. Ни со стороны стариковского приюта, ни со стороны асфальтированной дорожки. Совпадение? Может, и так. А может, и нет. Вот если бы я задумал убить кого-то в этом саду, то выбрал бы именно это место.

– Не знаю, не знаю, – засомневался Федор Ильич. – По всей видимости, бабуля умерла или вечером, или ночью, или рано утром. В общем, в темное время суток. А когда темно, то ничего не видно с любого места. Будь я убийцей, я бы ее убил в любом месте. Когда темно, без разницы, где убивать.

– Ну, не скажи, – не согласился Гуров. – Во-первых, в саду горят фонари. А от них, понятное дело, светло. А во-вторых, что по асфальтовой дорожке, что по тропинке кто-то может разгуливать и в темное время суток. Разве нет?

– В принципе, да, – согласился Федор Ильич. – Например, те же старички, у которых стариковская бессонница. Или взять, к примеру, меня. Вот, скажем, прошлой ночью меня так скрутил радикулит, что упаси и помилуй! Лежу и размышляю: уж не прогуляться ли мне по ночному саду? Может, думаю, полегчает.

– Вот именно, – подытожил Гуров. – Сад – место людное. Хоть днем, хоть ночью. И просто так, посреди асфальтовой дорожки и под фонарем, человека не убьешь. Поневоле нужно отыскать темное местечко…

– Как, например, вот это, – указал пальцем на место обнаружения трупа Федор Ильич. – Ни с той стороны ничего не видно, ни с этой. Да вот только все равно – есть у меня сомнения…

– Выкладывай, – коротко сказал Гуров.

– Послушай, Лев Иванович. Ты, конечно, в своем деле специалист, это видно сразу. Не то что я, дилетант. А только все равно… Ведь это что же получается? А получается вот что. Допустим, нашу бабулю и впрямь того…

– Ну-ну, – поощрил собеседника Гуров.

Он понимал, куда клонит Федор Ильич и что он хочет сказать, но хотел выслушать его от начала до конца. Да и как иначе? Ведь они были напарниками, то есть совместно пытались разобраться в запутанных обстоятельствах, связанных со смертью старушки. А напарники должны быть равны во всем, здесь неуместны ни чины, ни регалии, ни опыт. Таков у Гурова был житейский и профессиональный принцип. Или, точнее говоря, сам Гуров был таким.

– Так вот я и говорю, – продолжил Федор Ильич. – Если тот, кто отправил бабулю на тот свет, сделал это в таком месте, с которого ничего не видно ни в какую сторону, то что же это означает? А означает следующее: он заранее присмотрел это местечко. А коль так, то, следовательно, преступник заранее готовился к убийству, планировал его… Но послушай, Лев Иванович! Ведь это же смешно! Полная ерунда! Кто такая эта старушка, что кому-то ее надо убивать, да еще заранее планируя это дело? Обычная бабушка, каких в этом заведении, что напротив, должно быть, десятки. Кому она нужна, чтобы ее убивать? Уж не заигрались ли мы с тобой в сыщиков, а? Заранее спланированное убийство, хм… Ты еще скажи, заказное убийство.

– А почему бы и нет? – спокойно произнес Гуров. – Разве мы что-нибудь знаем об этой бабуле? Ну, кто она, что она, как и почему она оказалась в доме престарелых и так далее?

– Таинственная старушка, – с иронией сказал Федор Ильич, – которая за свою жизнь скопила миллионы и не пожелала ими поделиться. Что ж, мысль понятна. Но разве в жизни так бывает?

– Ах, Федор Ильич! За что только люди не убивают друг друга! Ладно бы за миллионы – так ведь бывает, что за копейки. А то и вовсе за просто так! Всякое бывает.

– Ну, тебе, конечно, лучше знать.

– К прискорбию.

– И что же будем делать дальше?

– Ждать завтрашнего дня. А там будет видно… А пока пойдем отсюда. Ничего интересного мы больше здесь не раскопаем. Ох! – и Гуров взялся за поясницу.

– Ах! – поддержал его Федор Ильич, взявшись за собственную поясницу.

Глава 6

Местный оперуполномоченный появился в санатории на следующий день. Гуров в это самое время, покончив с завтраком, принимал лечебные процедуры – ему массажировали поясницу. Рядом, на соседней кушетке, те же самые процедуры принимал Федор Ильич.

– Лев Иванович Гуров! – раздался откуда-то издалека женский голос. – Ау! Отзовитесь! К вам пришли!

– Ну, я Гуров! – дернулся на кушетке сыщик.

– Лежите спокойно! – велела Гурову процедурная сестра. – Лечение еще не закончено!

– Так ведь зовут! – сказал Лев Иванович. – Мало ли что…

– Подождут! – отрезала сестра.

– Как ты думаешь, Федор Ильич, – покосился Гуров на соседнюю кушетку, – кто это меня разыскивает?

– Должно быть, они! – многозначительно ответил Федор Ильич.

– И я так думаю, – согласился Лев Иванович. – А это означает, что…

– Скорее всего, так и есть, – сказал Федор Ильич и вздохнул. – Ну что за жизнь? Что за люди!

Они намеренно изъяснялись иносказаниями и недоговоренностями и не произносили слово «полиция». Для чего посторонним, хотя бы тем же медсестрам, производившим лечебные процедуры, знать, что Гурова разыскивает полиция? Начнутся домыслы, суды-пересуды, а это может помешать Гурову и Федору Ильичу расследовать убийство старушки. Поэтому лучше было помалкивать и выражаться иносказательно.

Скоро процедуры у Гурова и Федора Ильича закончились, и они, встав с кушеток, направились в вестибюль, где, по их предположениям, должен был томиться в ожидании Льва Ивановича представитель местной полиции. Он действительно был там. Немолодой мужчина, больше похожий на бухгалтера заштатной конторы, чем на полицейского, сидел в кресле и рассеянно смотрел в окно. Видимо, ему сказали подождать, пока Гурова разыщут, вот он и ждал.

То, что оперуполномоченный не был похож на полицейского, приободрило Льва Ивановича. Он интуитивно опасался полицейских, у которых буквально-таки на лбу значилось, что они именно полицейские и никто более. В разное время Гуров натерпелся немало лиха от таких полицейских. Почему-то почти всегда они были примитивными, туго соображающими и прямолинейными служаками, между тем как в сыскном деле требовались совсем другие, прямо противоположные качества. Да и какой из такого полицейского мог быть сыщик, если от него буквально за версту разило, что он именно сыщик и никто более? Кого он может выследить, к кому войти в доверие? Совсем другое дело – сыщик, не похожий на полицейского. К такому коллеге у Гурова было куда как больше доверия.

– Если вы ищете Гурова Льва Ивановича, то это – я, – сказал сыщик, подходя к оперуполномоченному.

Местный опер оторвался от созерцания заоконных пейзажей и, подслеповато мигая глазами, посмотрел на Гурова.

– Очень рад, – сказал он и поднялся с кресла. – А разрешите полюбопытствовать? Вы – тот самый Гуров, который из Москвы… который…

– Да, – сказал Гуров, – тот самый.

– Как же, слышал… доводилось, – сказал похожий на бухгалтера опер, с интересом разглядывая знаменитого полковника. – И вот… довелось познакомиться. И что же вы делаете в наших краях?

– Как видите, лечусь, – сказал Гуров. – От хондроза. Мерзкая болячка, доложу я вам.

– Ну да, ну да, – закивал местный опер. – Понимаю… Ну, а я…

– Стоп! – прервал коллегу Гуров. – Этот вестибюль – не место для деловых разговоров. А потому прошу ко мне в номер. Там и поговорим.

– Да, конечно, – согласился местный опер.

– Э, да ты, оказывается, знаменитость! – улыбаясь, шепнул Гурову Федор Ильич. – Просто-таки столичная штучка!

– А то! – самым торжественным тоном произнес Гуров. – Ну, пошли, что ли.

В номере Лев Иванович прежде всего предъявил местному сыщику свое служебное удостоверение. С ним Гуров не расставался никогда – мало ли что? А вдруг пригодится. И вот, похоже, пригодилось.

– Ну да, ну да, – произнес сыщик, взглянув в удостоверение. – Действительно – Гуров Лев Иванович. Все правильно. Ну, а я – Прокопеня Василий Львович. Такая, значит, у меня фамилия – Прокопеня. Майор. Из отдела по расследованию убийств.

– А это, – указал Гуров, – Федор Ильич. Мой друг и коллега.

– Тоже полицейский из Москвы? – спросил Прокопеня.

– Не из Москвы и не полицейский, – ответил Лев Иванович. – Он детектив-любитель.

– Очень рад, – сказал Прокопеня, с удивлением глядя на Федора Ильича. Наличие при знаменитом сыщике Гурове еще и частного детектива несколько его озадачило. – И что, вы тоже того… лечитесь здесь от хондроза?

– От радикулита, – уточнил Федор Ильич.

– Понятно, – сказал Прокопеня, хотя по тону и удивленному взгляду было заметно, что ему понятно далеко не все.

Но он воздержался от дополнительных расспросов и погасил свое удивление. Гуров это, конечно же, заметил и оценил. Удержаться от вопросов до нужного момента и скрыть удивление – это очень ценные качества настоящего сыщика. И коль этот майор так поступил, то, видимо, он был настоящим профессионалом в сыскном деле. И это замечательно.

– Скажите, – обратился Гуров к Прокопене, – вы кому-нибудь здесь говорили, что вы из полиции?

– Нет-нет! – замахал руками местный опер. – Что вы! Ведь непременно подумали бы, что я пришел насчет старушки, умершей вчера… Представляете, сколько бы набежало зевак! Ходили бы за мной толпами! Ведь такое дело!.. А они – больные, им скучно. Это мы понимаем. Но… – тут майор Прокопеня запнулся, а потом продолжил: – Зачем вы меня об этом спрашиваете и для чего пригласили? Может, вы хотите что-нибудь мне сообщить?

– Скорее, помочь, – сказал Гуров. – Надеюсь, вы не откажетесь от помощи коллег?

– О, конечно! – воскликнул Прокопеня. – Приму с благодарностью! Вот только…

– Что?

– Ну, вы вроде как на лечении в санатории. Для чего же вам возиться?

– А как вы сами думаете? – улыбнулся Гуров.

– Сыщик – он всегда сыщик, – улыбнулся в ответ майор. – Даже когда он в санатории на лечении. Хотя мне кажется, что это неправильно. Преступлений много, а здоровье – одно.

– Вы говорите, как моя жена, мои коллеги и мое начальство! – вознегодовал Гуров.

– Вот видите…

– И все же это вопрос философский, – заметил Лев Иванович. – Одно у меня здоровье или целых четыре – это не так и важно. Важнее другое. Или, может, вы отказываетесь от нашей помощи?

– Нет, что вы! Я же сказал!

– Вот и замечательно. Тогда прошу садиться, – предложил Гуров и взглянул на Прокопеню. – Итак: коль вы из отдела по расследованию убийств, значит, старушку убили. Я прав?

– Да, – кивнул местный опер.

– Вот как! – присвистнул Федор Ильич. – А я, признаться, сомневался. Думал, что бабуля все же умерла сама по себе. Естественной смертью. Потому что убивать ее вроде не за что.

– Вчерашнее вскрытие показало… – сказал Прокопеня. – Судмедэксперт, конечно, не хотел вскрывать. Мол, для чего вскрытие нужно, когда ей восемьдесят лет? Но я настоял. Как чувствовал…

Гуров еще раз одобрительно взглянул на майора Прокопеню. Его слова «как чувствовал» означали, с точки зрения Гурова, следующее. У майора присутствовала интуиция – редчайшее и незаменимое качество настоящего сыщика. «Ура! – подумал Лев Иванович. – Не все, значит, здесь такие балбесы, как те два сержанта!»

– И чем же ее убили? – спросил Гуров.

– Чем-то острым и тонким, – ответил Прокопеня. – Шилом или, может, спицей… В спину. Ткнули аккурат между ребер и достали до сердца. Оттого и не было видно крови.

– Я так и предполагал, – задумчиво проговорил Гуров. – Чем-то острым в спину… Федор Ильич, что ты думаешь по поводу такого способа убийства?

– В книжках пишут, что так убивают опытные убийцы, – сказал Федор Ильич. – Матерые уголовники, киллеры… Малоопытный субъект так не убивает.

– А вы как считаете? – взглянул Гуров на Прокопеню.

– В общем, так же, – пожал тот плечами. – Здесь, видите ли, нужен определенный навык. Хорошо поставленный удар, понимание, куда именно надо бить и с какой силой…

– Вот именно, – подытожил Гуров.

– Ну и ну, – покачал головой Федор Ильич. – Это что же получается – нашу старушку убил киллер? Конечно, в этом мире возможно все, но… Просто я хочу понять…

– Ну, до этого твоего «понять» нам, похоже, еще грести и грести! – сказал Гуров. – Василий Львович, вы были на месте происшествия?

– Виноват…

– Ну, на том самом месте, где обнаружили мертвую старушку, – пояснил Гуров.

– Увы, нет, – развел руками Прокопеня. – Видите ли, я просто не знаю, где оно находится. Вчера я не выезжал на место преступления. Наверно, это было моей ошибкой, но… – он развел руками. – Выезжали два местных сержанта, но как я у них ни выспрашивал о месте происшествия, ничего конкретного они мне не сказали.

– Это можно было предположить, – невесело усмехнулся Гуров. – Ох уж эти сержанты! Что ж, тогда мы сами покажем вам место убийства. Это очень любопытное местечко. Там есть на что посмотреть и над чем задуматься.

– Да-да, – закивал Прокопеня и засуетился, поднимаясь с кресла. – Что ж, тогда пойдем.

– А по пути мы вам расскажем, в каком виде была обнаружена мертвая старушка. Мне кажется, что и тут есть над чем поразмыслить, – сказал Гуров.

Глава 7

– И что скажете? – спросил Гуров у Прокопени, когда они пришли на место происшествия и осмотрелись.

– Так это… – потер лоб майор. – Место как место… Хотя… Ничего не видно – ни с какой стороны. Будто нарочно… Тут что хочешь можно сделать, а все равно не видно.

– Мы пришли к такому же выводу, – согласился Федор Ильич. – Укромное местечко.

– Два штриха в картине – это в нашем деле много. Может статься, что у нас вырисовывается психологический портрет убийцы, – в раздумье проговорил Гуров. – Во-первых, преступник выбрал очень подходящее место для убийства. Во-вторых, само убийство выполнено весьма, скажем так, профессионально. Кстати, экспертиза дала заключение, когда именно наступила смерть?

– Вчера поздним вечером, – ответил Прокопеня. – Примерно в двадцать три часа. Или даже в полночь.

– Вот вам еще один штрих к картине, – сказал Гуров. – Во сколько наступает отбой во всяких казенных заведениях?

– У нас в санатории – в двадцать два часа, – произнес Федор Ильич.

– Думаю, что и в доме престарелых – в это же самое время, – предположил Гуров. – А то, может, и раньше. Все-таки старики. Они как дети, рано спать ложатся. Скажите, Василий Львович, у вас не возникают по этому поводу никакие вопросы?

– Возникают, – почесал за ухом Прокопеня. – Например, почему убитая в это время не спала, а гуляла по саду.

– И что вы думаете по этому поводу? – спросил Гуров.

– Ну… Допустим, у нее бессонница и она захотела прогуляться ночью… – неуверенно предположил майор.

– Но ведь в это самое время шел дождь, – сказал Лев Иванович. – Какие могут быть прогулки под дождем?

– А что, он и вправду шел?

– Да.

– Ну, тогда я не знаю… Может быть, ее кто-нибудь позвал по какому-то очень важному делу. Вот она и пошла на встречу, несмотря на дождь.

– Какие такие важные ночные дела могут быть у восьмидесятилетней старушки? – спросил на этот раз Федор Ильич.

– Всякие, – сказал Прокопеня. – Пока человек живой, у него могут быть разные дела. И дневные, и ночные, и в дождь тоже…

Этот разговор во многом походил на экзамен, да это, по сути, и был своего рода экзамен. Гурову надо было как можно точнее знать, что представляет собой майор Прокопеня. Можно ли на него рассчитывать или Гурову вместе с Федором Ильичом самим придется распутывать дело об убийстве старушки. По всему выходило, что Прокопеня – толковый профессионал, на которого можно положиться и который не подведет.

– Да, конечно, – сказал Гуров Прокопене. – Мы с Федором Ильичом думаем точно так же. Точно такие же вопросы беспокоят и нас.

– Осталось выдвинуть версии и начать их проверку, – заявил Федор Ильич и посмотрел на Гурова: – Я прав?

– Абсолютно, – согласился Лев Иванович.

Втроем они вышли на асфальтированную дорожку и не спеша пошли по ней.

– Так вот, насчет версий, – сказал Гуров. – Какие будут предположения, коллеги?

– Я думаю, убийство с целью ограбления – это на данный момент основная версия, – проговорил Прокопеня. – Она хоть и дежурная, но есть в ней кое-какие моменты…

– Вот те на! – воскликнул Федор Ильич и даже остановился от неожиданности. – Убийство с целью ограбления! Ну и ну! Да откуда же тут взяться грабителю – в двенадцать часов ночи! Что он тут забыл в такое-то время? Да еще под дождем?

– Всякое бывает… – неопределенно сказал майор.

– Ну да! – ядовитым тоном произнес Федор Ильич. – Всякое бывает… Перелез, значит, грабитель в самую полночь через забор и ну шастать по ночному саду в поисках старушек! Да ведь гораздо проще и, так сказать, прибыльнее ограбить кого-нибудь в городе, а не в ведомственном саду! Это уже получается не грабитель, а какой-то маньяк!

– Может, и маньяк… – не стал спорить Прокопеня. – Говорю же, всякое бывает.

Федор Ильич на это ничего не сказал и лишь яростно поскреб ногтями голову.

– Ты забываешь, – сказал ему Гуров, – что старушку, похоже, кто-то обыскивал. И пальто у нее было расхристано, и правый карман вывернут. А отсюда вопрос: кто это сделал и для чего?

– Значит, ограбление? – буркнул Федор Ильич.

– Во всяком случае, такую версию сбрасывать со счетов не следует, – пожал плечами Гуров.

– И все равно я не понимаю! – не желал сдаваться Федор Ильич. – Какой грабитель? Откуда ему тут взяться, да еще в полночь?

– Например, из санатория, – сказал Гуров. – Или из дома престарелых. Все просто. И через забор перелезать не нужно.

– Вот те на! – хлопнул себя по лбу Федор Ильич. – А ведь действительно… Чего уж проще!

– Ну, это только предположение, – ответил Лев Иванович. – Хотя, мне кажется, оно нуждается в серьезной проверке. Что вы на это скажете? – взглянул он на Прокопеню.

– Надо будет проверить всех пациентов санатория, – сказал майор. – Кроме вас двоих, разумеется, – поспешил добавить он. – Черт его знает… Версия и вправду стоящая. А кроме того, нужно поискать свидетелей. Вдруг кто-то что-то видел или догадывается… Ох, хлопотное дело! Ну да куда деваться?

– А как насчет постояльцев богоугодного заведения? – спросил Гуров.

– Вы имеете в виду дом престарелых? – скептически произнес Прокопеня. – Вот тут я сомневаюсь…

– И в чем же именно?

– В том, что убийца из дома престарелых, – пояснил Прокопеня. – Восьмидесятилетний старичок, он же грабитель-убийца, – это, знаете ли, похоже на анекдот.

– Старички бывают разные, – не согласился Гуров. – Доводилось мне общаться с очень шустрыми старичками… И даже – с шустрыми старушками!

– И все равно, – покачал головой Прокопеня. – Да вы подумайте сами: какой смысл старику убивать старуху! С нее и взять-то нечего! Ее старушечью пенсию? Смешно.

– А вдруг эта старушка была богатой? – предположил Федор Ильич. – И в доме престарелых об этом знали? И кто-то позарился на ее богатство?

– Ну да, ну да, – иронично произнес майор. – Она была богатой и носила все свои сокровища в карманах пальто… Очень правдоподобная версия! Да и потом: если бы она была богатой, то не жила бы в государственном интернате. Это заведение – не для богатых.

– А может, и вправду действовал маньяк? – предположил Федор Ильич.

– Ох! – вздохнул Прокопеня. – Так ведь до сих пор ни о каких маньяках в городе и слышно не было! Уж я-то знаю!

– Значит, начинающий маньяк, – продолжал гнуть свою линию Федор Ильич. – До сих пор не было, а тут вдруг взял да и завелся!

– Да, конечно, – самым кротким тоном произнес Прокопеня. – И убийство несчастной восьмидесятилетней старушки в ночном саду под дождем – его, так сказать, дебют. Господин частный детектив, у вас очень богатая фантазия! С таким же успехом можно предположить, что старушку убили инопланетяне. Как вам версия – подходящая?

И они все втроем рассмеялись. В самом деле, версии о маньяке и об инопланетянах можно было отставить в сторону. Похоже, дело было гораздо прозаичнее.

– Ну, хорошо, – сказал Гуров. – Допустим, что убийцу среди постояльцев богадельни и впрямь искать смысла нет. Хотя… Я думаю, что навести кое-какие справки о покойной старушке все же не помешает. Кем она была, какой она была, с кем водилась, есть ли у нее родня. Мало ли… А вдруг что-нибудь раскопаем – интересное и перспективное?

– Кстати, о родне, – сказал Прокопеня. – Это вторая версия, которую хочешь или не хочешь, а придется отрабатывать. Куда деваться? Конфликт детей и отцов, так сказать… О, здесь может крыться много чего нехорошего. Вплоть до убийства.

– Это так, – согласился Гуров. – Допустим, старушка не тому завещала свою квартирку, или как-то не так распорядилась стариковскими накоплениями, или она и вовсе не пожелала ни завещать, ни делиться накоплениями… Да мало ли что может быть? В общем, версия перспективная. Говорю же, надо ознакомиться с жизнеописанием покойницы.

– Ну, а еще версии? – спросил Федор Ильич. – Лично у меня фантазия закончилась. Если, конечно, не считать инопланетян.

– Думаю, пока хватит и этих гипотез, – сказал Гуров. – Тем более что чем больше версий, тем больше гарантия, что правильной среди них нет ни одной. Я верно говорю, Василий Львович?

– О да! – сокрушенно покачал головой Прокопеня. – Это, можно сказать, один из самых главных законов сыска.

– А тогда – остается распределить обязанности, – сказал Гуров. – То есть кто какую версию будет отрабатывать.

– Вы что же, и в этом деле хотите мне помочь? – удивился Прокопеня.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Гуров. – Помогать так помогать – до победного конца.

– Да, но вы вроде как находитесь в санатории на лечении… – неуверенно произнес майор.

– Вот потому-то лучше будет, если поиском предполагаемого убийцы в санатории займетесь вы, – сказал Гуров. – А то ведь обязательно скажут: вот, мол, твое дело лечиться и отдыхать, а не искать убийц. И будут отчасти правы. Так что вы уж копайте в санатории сами. А мы с Федором Ильичом тем временем навестим дом престарелых.

– А вас туда пустят? – усомнился Прокопеня.

– Это меня да не пустят? – театрально удивился Гуров. – Куда они денутся? Тем более что мое удостоверение при мне. И в нем написаны очень серьезные слова. Ну, парад-алле! Сбор в нашем номере вечером. В нем мы и подведем первые итоги.

Глава 8

– Здравствуйте, – сказал Прокопеня, войдя в приемную главного врача санатория. – Я майор Прокопеня из городского уголовного розыска. Вот мое удостоверение.

– Здравствуйте, – сказала удивленная секретарь. – Я вас слушаю.

– Мне нужно видеть главного врача, – сказал Прокопеня. – По безотлагательному делу.

– А не могли бы вы уточнить, по какому именно? – спросила секретарь. – Что мне доложить, если Виктор Александрович спросит…

– Это… Сказал же, по безотлагательному, – прищурился Прокопеня. – То есть по срочному. Куда уж точнее. И вот еще что. Доложите ему обо мне так, чтобы ваши слова никто посторонний не слышал.

– Сказать ему на ухо, что ли? – съехидничала секретарь.

– Да, – кротко ответил Прокопеня. – Именно так – на ухо.

– Как интересно! – похоже, ехидство было основной чертой характера секретаря.

– Очень интересно, – прежним кротким тоном произнес Прокопеня.

Секретарь хмыкнула и скрылась за дверью кабинета, в котором, как понял майор, восседал главный врач санатория Виктор Александрович.

– Он вас ждет, – сказала секретарь, выйдя из кабинета.

– Добрый день, – поздоровался майор, входя в кабинет. – Я из уголовного розыска.

– Да, секретарь мне сообщила, – прервал майора главврач. Это был дородный, холеный мужчина с гладко зачесанными волосами, ухоженными руками и узковатыми глазами. – У вас ко мне какое-то дело?

– Да, – коротко ответил Прокопеня.

– Я вас слушаю.

– Видите ли… – Прокопеня замялся, будто не зная, с чего начать разговор. – Вы, наверно, уже слышали, что вчера в вашем саду обнаружили тело мертвой старухи.

– Нет, не слышал, – бесстрастно ответил главврач. – Мне, знаете ли, не до слухов. У меня дела.

– Я понимаю, – согласился Прокопеня, и поерзал на стуле. – Так вот, обнаружили…

– И что же?

– Ее убили, – сообщил майор.

– Вот как, – все так же бесстрастно произнес Виктор Александрович. – Но при чем тут я?

– Видите ли, не исключено, что к убийству причастен кто-то из вашего санатория…

– Кто-то из моих сотрудников – вы это хотели сказать? – шевельнулся в кресле главврач.

– В том числе, – кивнул майор.

– Какая чушь! – поморщился главврач. – Кто-то из моих сотрудников убийца! Вы думаете, что говорите?

– Я лишь предполагаю, – произнес Прокопеня.

– И предполагать тут нечего! Я за своих сотрудников ручаюсь! Все они серьезные и проверенные люди. Зачем им убивать вашу старуху? Это просто смешно!

– Она не моя старуха, – сказал майор. – Она из богадельни… из дома престарелых.

– Ну, тем более. Зачем же вы явились сюда? Шли бы в дом престарелых.

– Мы проверяем разные версии, – терпеливо произнес Прокопеня. – Не исключено, что убийца из вашего санатория.

– Я же вам сказал: я ручаюсь за всех своих сотрудников. Что вам еще надо?

– А за ваших пациентов вы тоже готовы поручиться… вот прямо-таки за всех? – поинтересовался майор невинным голосом.

Главврач ничего на это не ответил.

– Вот то-то и оно, – скорбным тоном проговорил майор. – Люди – они ведь разные.

– И все-таки что вы от меня хотите?

– Расскажите мне о ваших пациентах. Кто они, откуда…

– И это все? – поинтересовался главврач с нотками ехидства в голосе.

– Нет, – безмятежно ответил Прокопеня. – Еще мне нужна будет ваша помощь в поисках возможных свидетелей преступления.

Главврач открыл было рот, собираясь возмутиться, но сдержался.

– Думаю, здесь вам больше поможет Ирина Карловна, – буркнул он.

– Кто это?

– Мой заместитель. Она ведает приемом пациентов и их личными делами.

– А как бы мне ее увидеть?

Главврач ничего не ответил и нажал какую-то кнопочку у себя на столе. В кабинет тотчас же вошла секретарь.

– Найдите мне Ирину Карловну! – приказал он. – Срочно!

Ирина Карловна появилась быстро, буквально через какие-то две минуты. Это была средних лет женщина в белом халате и очках, а больше о ней с первого взгляда и сказать было нечего.

– Звали, Виктор Александрович? – спросила она.

– Вот этот господин, – указал главврач на Прокопеню, – из уголовного розыска. Он говорит, что вчера в нашем саду нашли убитую старуху. И он, как я понял, расследует это дело.

– Так ее все же убили? – ахнула Ирина Карловна. – Надо же… Бедная старушка… А кто убил?

– Ищем, – коротко ответил майор. – А вы, стало быть, слышали об убийстве?

– Да кто же не слышал? – Ирина Карловна удивленно посмотрела на Прокопеню. – Все у нас слышали… И персонал, и те, кто лечится. Бедная старушка! За что же ее?

– Вот что, Ирина Карловна! – вмешался в разговор главврач. – Поручаю этого господина из уголовного розыска вам. Введите его в курс дела и постарайтесь ответить на интересующие его вопросы. Хотя, честно говоря, я все равно не понимаю, чем мы можем вам помочь, – он взглянул на Прокопеню. – Ведь убитая старуха не из нашего заведения. Но коль уж вы настаиваете…

– Пойдемте ко мне в кабинет, – сказала Ирина Карловна оперуполномоченному Прокопене.

Кабинет заместителя главного врача оказался в другом крыле здания. Пока они шли, все встречные с любопытством косились на Прокопеню. Несмотря на его «бухгалтерский» вид, они, кажется, понимали, откуда он и по какому делу. Но, по мнению Прокопени, сейчас это не имело большого значения. Как бы он ни таился, а эта Ирина Карловна все равно расскажет интересующейся публике, кто таков Прокопеня и для чего явился в санаторий.

– Входите, – сказала Ирина Карловна, открывая двери кабинета. – Располагайтесь. Слушаю вас.

– Скажите, а ваш главврач всегда такой неучтивый или это только со мной? – спросил майор, разглядывая кабинет.

– Вы должны его понять, – произнесла Ирина Карловна. – Мы – частный санаторий, у нас определенная репутация. И тут появляетесь вы с утверждением, что в нашем санатории находится убийца…

– Ничего такого я не утверждал! – запротестовал Прокопеня.

– Какая разница – утверждали вы или не утверждали? – пожала плечами Ирина Карловна. – Коль вы здесь появились, то ваше появление все равно так или иначе скажется на нашей репутации. Вот, начнут говорить, в этом санатории убивают! Ну, и кто к нам поедет? А если никто не поедет, мы закроемся. Дальше можно и не продолжать… Так по какой же причине нам радоваться вашему появлению?

– Так я стараюсь, чтобы о моем появлении у вас знали как можно меньше…

– Так ведь все равно узнают! – махнула рукой Ирина Карловна. – Куда же вас денешь? И начнется… А то еще газетчики набегут! Они жареные факты любят! Представляете, какие заголовки они сочинят? «Убийство в санатории «Сосновый бор»!» Или что-то в этом роде… Вот нам будет радости. Кто поедет в санаторий, в котором убивают? Скажите, вы бы поехали в такой санаторий?

– Боже меня упаси! – замахал руками майор.

– Вот видите.

– Да, – сокрушенно произнес Прокопеня. – Хоть я того и не желал, но я самым хамским образом запятнал вашу репутацию. Вот как только у вас появился, так сразу же и запятнал. Нет мне прощения. Но с другой-то стороны, это еще как посмотреть. А вдруг убийца и вправду находится в вашем санатории? Откуда мы можем знать? А вдруг он маньяк? И вот: вчера он убил старушку, а завтра убьет кого-нибудь другого. Допустим, ту милую девушку, которую я мельком заметил на вахте? Или, упаси и помилуй, вас? Что вы на это скажете?

Ирина Карловна явно не ожидала такого поворота в разговоре, а потому ничего не ответила и лишь растерянно посмотрела на Прокопеню.

– И что же делать? – жалобно спросила она.

– Так ведь известно… всячески помогать следствию, – сказал майор. – То есть мне. Дело-то, как я понимаю, общее. Несмотря на то что убитая старушка была из богоугодного пансиона.

– Спрашивайте, – обреченно произнесла заместитель главного врача.

– Спрашиваю, – с готовностью отозвался Прокопеня. – В первую очередь меня интересует режим дня вашего санатория.

– Режим как режим, – пожала плечами Ирина Карловна. – Подъем, завтрак, лечебные процедуры, обед, свободное время, полдник, опять свободное время, отбой. Как и везде.

– А ночью?

– Что ночью? – не поняла Ирина Карловна.

– Ну, что ваши пациенты, а также персонал делают по ночам?

– То есть? – удивленно спросила заместитель главного врача.

– Я имею в виду – могут ли они поздним вечером или ночью выйти из санатория и, скажем, прогуляться по саду?

– Могут, если пожелают. У нас – не режимное заведение, а частный санаторий.

– Понимаю, – кивнул майор. – А персонал?

– А что персонал? Сотрудники обязаны находиться на своем рабочем месте. Там они и находятся.

– И ночью тоже?

– И ночью. Да у нас в ночное время и персонала-то – всего три медсестры и дежурный врач.

– А охрана?

– Охраны у нас нет.

– Вот как…

– Да. Главврач считает, что наличие охраны компрометирует санаторий. Говорит, что мы неврологический санаторий, а не психиатрическое отделение. Там-то, наверно, охрана требуется. Да она нам и не нужна. У нас здесь тихо. Было тихо, я хотела сказать. Пока…

– Пока не появился я, – уточнил Прокопеня. – Я бы не появлялся у вас еще сто лет, если бы не… в общем, надеюсь, вы понимаете.

– Понимаю.

– А тогда продолжим нашу беседу. Скажите, а на вахте, то есть у выхода из здания, у вас по ночам кто-нибудь сидит?

– Да, конечно. Это наш пост номер один. Там должна быть медсестра…

– И какие у нее обязанности?

– Ну, какие… – казалось, этот вопрос застал Ирину Карловну врасплох. – Следить…

– За кем или за чем? – с кислым видом поинтересовался Прокопеня. Интуитивно он не поверил словам Ирины Карловны. Каким-то неуверенным тоном она их произнесла.

– За всеми, – все так же неуверенно проговорила заместитель главного врача. – Кто входит и кто выходит…

– И, наверное, фиксировать всех входящих и выходящих? Записывать в специальный журнал или еще как-то… Я правильно понимаю?

– Да, наверное.

– И что же, записывает? – поинтересовался майор.

– Я не знаю. Должна…

– Как бы мне его полистать, этот журнальчик? И побеседовать с сестричкой, которая была на своем боевом посту в позапрошлую ночь. Это возможно?

– Да, конечно. Тем более что она сейчас как раз на смене.

– Это та милая девушка, которую я упоминал?

– Да.

– Ну, зовите, зовите! И пускай она не забудет про журнальчик.

Вскоре в кабинет вошла миловидная медсестра. Никакого журнала в ее руках не было.

– А где же журнальчик? – невинным тоном поинтересовался Прокопеня у медсестры.

– Какой журнальчик? – спросила в ответ девушка, хотя и знала уже от Ирины Карловны, о чем идет речь.

– Ну, как же, – ласковым тоном стал пояснять майор. – Журнальчик, в котором вы записываете всех выходящих из санатория и приходящих в него.

– Нету… – ответила медсестра.

– Неужели вы его потеряли? – ужаснулся Прокопеня. – Ай-ай-ай! Скверное дело. Ведь это же просто-таки подсудное дело – терять служебную документацию. Это я вам говорю как сотрудник полиции.

– Видите ли, – стала пояснять Ирина Карловна, – подобного журнала у нас никогда и не было. Для чего нам лишняя бюрократия? У нас частный санаторий. А это – почти как родной дом. Вы что же, ведете у себя дома какие-то журналы?

– Что вы говорите! – восхитился майор. – Почти как родной дом! Никакой бюрократии! А как же вы ведете учет входящих и выходящих людей?

– Мы их запоминаем, – пояснила медсестра. – Тем более что никого из посторонних у нас почти не бывает. Иногда приезжают родственники наших пациентов, и все. А так все свои.

– Ну да, ну да, – соглашаясь, закивал Прокопеня. – Чужие здесь не ходят… Тогда ответьте мне на такой вопрос. Ведь это же вы дежурили у входа в позапрошлую ночь?

– Да, – призналась медсестра.

– А скажите, кого вы запомнили той ночью из выходящих из санатория и входящих в него людей? Ну, то есть кто и в какое время выходил и, соответственно, возвращался обратно? И в какое именно время?

– Сейчас, – наморщила лоб сестричка. – Сейчас вспомню… Ах да! Никто не выходил, и никто не возвращался!

– Неужели? – не поверил девушке Прокопеня.

– Да. Потому что с вечера пошел дождь и шел почти всю ночь. Кому же охота выходить под дождь?

– Вы это точно помните? – тоном въедливого человека спросил майор.

– Конечно, – подтвердила сестричка.

– А может быть, вы куда-нибудь отлучались или, допустим, спали? – не отставал Прокопения.

– Никуда я не отлучалась и не спала! – оскорбилась медсестра. – Я на работе не сплю и не отлучаюсь!

– Мне бы такую работу, – мечтательно произнес майор. – Сидишь себе, мечтаешь, ни за что не отвечаешь, даже в журнал ничего не записываешь за неимением такового. Эх!.. Ну, а другие ходы-выходы, помимо главного, у вас имеются?

– Обязательно, – ответила на этот раз Ирина Карловна. – Как положено в соответствии с правилами безопасности. Имеются целых два.

– А можно ли из них выйти и вернуться незамеченным?

– Нет, – пояснила Ирина Карловна. – На ночь они запираются. А ключи находятся на вахте.

– То есть у вас? – глянул майор на медсестру.

– Да, – ответила девушка.

– И в ту ночь никто их у вас не спрашивал? – продолжал допрос Прокопеня.

– Никто.

– А взять незаметно их можно? Ну, скажем, в тот момент, когда вы отлучились или, может, уснули…

Медсестра вспыхнула и не пожелала отвечать на этот вопрос.

– Ну да, ну да, – примирительно произнес майор. – На работе вы не спите и никуда не отлучаетесь. Понятное дело… Что ж, у меня все. Возвращайтесь на пост и бдите.

Оскорбленная медсестра фыркнула и вышла. Прокопеня потер лоб и взглянул на Ирину Карловну.

– Теперь я буду думать, – сказал он. – Целых пять минут. А потом мы продолжим с вами разговор. В общем, посидите пока тихо и не отвлекайте меня.

И он стал думать. Значит, размышлял он, никто в ту ночь из санатория не выходил и обратно в него не возвращался. Конечно, милая сестричка могла и соврать, но в ту же ночь шел дождь, а уж это факт железный, его не опровергнешь. А кому охота выходить из помещения, когда идет дождь, да еще ночью? Всякий нормальный человек в такую погоду тянется к теплу и уюту. Да, но речь-то идет об убийце, может быть, даже маньяке, а уж его-то нормальным человеком никак не назовешь. Убийца, да еще и маньяк, он такой человек, что может и под дождем совершить преступление… Вот, кстати, зря он в недавнем споре с Гуровым и Федором Ильичом отказался от версии о маньяке. Ох зря!.. Потому что, может быть, и маньяк действовал. Да хотя бы даже из этого санатория – почему бы и нет? Где сказано, что в санатории маньяков быть не может?

А отсюда может вытекать следующее. Допустим, убийца кто-то из санаторских. Пациент он или кто-нибудь из персонала, пока неважно. Важно другое: мог ли он ночью незамеченным покинуть здание санатория и так же незаметно вернуться обратно после того, как сделал свое черное дело? Конечно же, мог. Если он даже не проходил мимо симпатичной сестрички, это еще ничего не значит. Он мог покинуть здание и другим способом. Например, через окно. А почему бы и нет? И так же мог вернуться обратно. Окон в здании санатория вон сколько! Да, но откуда в таком случае убийца мог знать, что в это самое время по саду под дождем гуляет одинокая старуха? Он что же, провидец? Способен видеть сквозь стены, тьму и пелену дождя? Или, может, он какой-нибудь оборотень, который каждую ночь и в любую погоду превращается в некое чудовище и выходит на охоту? Какая чушь! Этот мир не Голливуд, в нем все проще и реалистичнее. А значит, похоже, что никто из санаторских – ни пациенты, ни персонал – к убийству не причастны. Хотя, конечно, на всякий случай всю эту публику надо и проверить. Ведь кто-то же старушку убил, несмотря на все логические выкладки и предположения Прокопени!

– А теперь, – взглянул майор на Ирину Карловну, – я хочу задать вам несколько уточняющих вопросов.

– Задавайте, – вздохнула заместитель главного врача.

– Первый мой вопрос будет такой, – потер лоб майор. – Можете ли вы назвать мне поименно весь ваш персонал, который дежурил в позапрошлую ночь?

– Одну минуточку, – сказала Ирина Карловна и вышла из кабинета.

Вскоре она вернулась, держа в руках толстую тетрадь.

– Вот, журнальчик! – обрадовался Прокопеня. – А вы говорите, что все и всех помните!

– Это служебная документация строгого учета, – пояснила Ирина Карловна. – В журнале мы записываем всех, кто дежурит в ту или иную смену.

– Замечательно! – восхитился Прокопеня. – И кто же у вас дежурил в позапрошлую ночь?

– Сейчас посмотрю, – Ирина Карловна полистала журнал. – А, вот… Врач и три медсестры.

Она назвала имена, и майор досадливо поморщился.

– Что, все женского полу? – спросил он.

– Да, – ответила Ирина Карловна. – Все женщины.

– Угу… – ответил майор и опять стал думать.

Значит, весь персонал санатория, дежуривший в ту ночь, – женщины. А из женщины какой маньяк-убийца? Маньяк – он обязан быть мужского пола. Тем более если принять во внимание тот способ, которым была убита несчастная старушка. Способ убийства чисто мужской, никакая женщина на подобное не способна. Конечно, теоретически рассуждая, бывает всякое, в том числе и маньяки-женщины, но все-таки на вещи нужно смотреть реалистично. Итак, из персонала санатория убийцей не мог быть никто. Что ж, подойдем к вопросу с другой стороны.

– А вот сколько у вас в данный момент пациентов? – спросил Прокопеня у Ирины Карловны.

– Четырнадцать человек, – ответила она.

– Всего-то? – разочарованно спросил майор. – Что ж так мало?

– Осень, – пояснила женщина. – В эту пору к нам мало кто приезжает. Так сказать, мертвый сезон.

– Понятно. Я бы, к примеру, тоже к вам не заселился осенью. – Тут он припомнил Гурова и его помощника и уточнил: – Разве только сильно припрет. Итак, четырнадцать болящих душ. Могу я знать, кто они?

Женщина молча подошла к компьютеру, что-то на нем поискала и кивнула майору: подходите, если есть желание, и смотрите сами. На мониторе значился поименный список неких лиц, которые, как понял Прокопеня, и были пациентами санатория на данный период времени.

– Вот еще один журнальчик, – радостно улыбнулся майор. – А вы говорите…

И он принялся изучать список, хотя и изучать-то в нем было нечего. Всего четырнадцать человек. Причем девять из них женщины и лишь пятеро мужчины. Из этой пятерки майор моментально вычел двоих – Гурова и его помощника. Оставались лишь трое потенциально подозрительных лиц.

– Что вы можете мне сказать об этих трех богатырях? – указал пальцем Прокопеня на монитор компьютера.

– А что вас интересует? – спросила Ирина Карловна.

– Все, – заявил майор. – Кто они, каков их возраст и так далее… В общем, мне нужна полная характеристика этих людей.

– Вообще-то, это врачебная тайна… – засомневалась Ирина Карловна.

– Ну, мне-то можно ее доверить, – очаровательно улыбнулся Прокопеня. – Закон прямо так и говорит, что мне – можно. Тем более что я – никому. Просто мне нужно знать. А вдруг среди них убийца?

– Да какой там убийца? – усмехнулась женщина. – Придумаете тоже.

Кратко и доходчиво она охарактеризовала всех троих. И в самом деле, с ее слов выходило, что уж кто-кто, а эти трое убийцами быть никак не могут. Один из них – совсем старенький дедок, к тому же с обострением какой-то нервной болезни. Со слов женщины, в таком состоянии и из палаты-то выходить целая проблема, а не то что бегать по ночному саду и кого-то убивать. Двое других – люди степенные и положительные: один – бизнесмен, а другой – заместитель мэра города. Им-то для чего понадобилась бедная старушка?

– Да, действительно, – кратко подвел итог разговора майор. – Ну, что же. Нет так нет. Ну, так я пошел. А вы о моем пребывании здесь никому не говорите. Все-таки – ваша репутация. Это мы понимаем…

И Прокопеня вышел из кабинета. Проходя мимо поста номер один, на котором добросовестно восседала милая сестричка, майор погрозил ей пальцем и затем приложил палец к губам. Дескать, о моем появлении – никому, а вслух добавил:

– А журнальчик все-таки заведи. А то ведь всякое бывает. Вот старушек убивают. А вы без журнальчика…

Глава 9

Пока майор Прокопеня искал убийцу в стенах санатория, Гуров и Федор Ильич решили побывать в доме престарелых. Во-первых, они обещали это Прокопене. А во-вторых, Гуров считал, что посетить богадельню следует просто-таки обязательно. Как-никак убитая старушка, Елизавета Петровна Калинина, была постоялицей этого заведения. А значит, кто-то что-то должен был о старушке знать. Может, она что-то кому-то рассказывала, может, с кем-то конфликтовала, может быть, к ней кто-то приезжал и что-то от нее требовал… Мало ли? Жизнь – штука запутанная, так что всякое могло быть. Федор Ильич был полностью с Гуровым согласен.

Идти в заведение они решили не сразу, а лишь после того, как обследуют его окрестности и подходы к нему. И в первую очередь – ту самую тропинку, которая вела в сад и на которой нашли тело убитой старухи. Дождя пока не было, и Гуров с Федором Ильичом не спеша шли по тропинке по направлению к дому престарелых и не торопясь обследовали каждый ее метр.

– Хорошая тропинка, – сказал Гуров. – Утоптанная. Из чего следует, что по ней ходят много и часто.

– Конечно, – согласился Федор Ильич. – И это резонно. Потому что если идти в сад через главные ворота, то это какой же крюк надо давать! А тут напрямую. Удобно. А это означает, что в заборе должен быть лаз или калитка. И этот лаз или калитка хорошо известны старичкам-постояльцам.

– А из этого вытекает вывод: и лаз, и тропинка должны быть известны и убийце. Коль уж он повел старуху именно этим путем… Стало быть, убийца – человек, знающий окрестности и все ходы-выходы на территории сада. То есть в какой-то мере местный или часто бывающий в саду.

– А может, и нет, – засомневался Федор Ильич. – Возможно, убийство произошло случайно. Бывают же совпадения?

– Бывают, бывают… – рассеянно проговорил Гуров. – Все бывает. Но отсюда напрашивается все тот же окаянный вопрос: откуда взялся этот случайный убийца? Что он делал в полночь в саду во время дождя? Ведь мокро и холодно.

– И спать хочется – в такое-то время, – продолжил мысль сыщика Федор Ильич.

– И это тоже, – согласился Гуров. – Ба! Да вот и забор! А это калитка. Все культурно и легально, и никакого тебе таинственного лаза.

Гуров толкнул калитку, и она легко отворилась.

– Калитка, похоже, не запирается, – заметил Федор Ильич. – Ни замка, ни крючка, ни засова. Зато забор – вон какой! Не перелезешь!

– А для чего же перелезать, когда есть калитка? – пожал плечами Гуров и сделал приглашающий жест. – Прошу проходить!

Они миновали калитку, прошли сквозь засыпанное мокрой листвой пространство и скоро ступили на территорию, выложенную аккуратной коричневой плиткой и, судя по всему, недавно подметенной, так как палой листвы на ней почти не было. Поодаль, под почти опавшим деревом, было некое строение, похожее на беседку, в нем сидели четыре старухи. Они ничего друг дружке не говорили и лишь с молчаливой безучастностью смотрели на Гурова и Федора Ильича.

– Скажите, бабули, а как бы нам увидеть кого-то из вашего начальства? – спросил Федор Ильич у четырех старушек. – В какие двери нам проходить?

Но старушки ничего не ответили. Лишь одна из них махнула рукой куда-то в сторону: ступайте, дескать, дальше, там и найдете, что вам надо. И Гуров с Федором Ильичом пошли в указанном направлении.

Пока они шли, им навстречу попались еще несколько старушек и даже два старика. Никто из них не обращал особого внимания на Гурова и Федора Ильича. Но неожиданно перед сыщиками вырос рослый мужчина в униформе.

– Так, – сказал он, глядя с видом властного человека на Льва Ивановича и Федора Ильича. – Вы у нас кто? Откуда? К кому?

– А вы кто? – поинтересовался, в свою очередь, Гуров.

– Я охранник, – напористо пояснил мужчина.

– И кого же вы здесь охраняете? – вступил в разговор Федор Ильич.

– Кого надо, того и охраняю! – недовольно парировал строгий мужчина. – Ваши документы!

– Пожалуйста, – пожал плечами Гуров и протянул служебное удостоверение.

Охранник прочитал, бегло сверил фото на удостоверении с личностью Гурова, и лицо его стало растерянным и слегка глуповатым.

– Да-да, – дал дополнительную информацию Лев Иванович. – Полковник Гуров. Старший оперуполномоченный из Москвы. Вы все правильно поняли.

– Вас вызывали? – спросил охранник почему-то полушепотом.

– Нет, – сказал Гуров. – Мы по собственной инициативе. Уж такая у нас работа – являться незваными.

– Понимаю… А ваши… документы? – охранник глянул на Федора Ильича.

– Он со мной! – отрезал Гуров.

– Понятно… Вам кого-нибудь пригласить?

– Лучше проводить, – сказал Лев Иванович. – К вашему начальству. Кто у вас здесь самое главное начальство?

– Э… Заведующий домом престарелых… Галина Никитична.

– Тогда лучше сказать не заведующий, а заведующая, – улыбнулся Гуров. – Вот к ней нас и проводите.

– Я должен знать, по какому вопросу… – нерешительно произнес охранник. – Так полагается по инструкции.

– Ну, не по любовному же! – не выдержал Федор Ильич. – По служебной необходимости. Так что веди нас, бдительный страж!

Они ступили в здание, прошли какими-то коридорами и вскоре оказались перед старомодной, обитой деревянными рейками дверью без всяких на ней надписей.

– Вот, – сказал охранник, – кабинет. Можете войти. А я – на пост… охранять.

– Ну-ну, – поощрил охранника Федор Ильич и посмотрел ему вслед. – Вот не знаю, как тебе, Лев Иванович, а мне этот тип не понравился ни с какого боку! Прямо-таки с первого взгляда!

– Да и мне тоже, – признался Гуров. – Но, с другой-то стороны, почему он нам должен нравиться? Работает себе человек и работает… Может, и мы ему не понравились тоже. Симпатия – дело тонкое.

– Ох, ох! – вздохнул Федор Ильич и покачал головой.

– Да ладно тебе! – успокоил сыщика-любителя Гуров. – А вот мы сейчас пообщаемся с заведующей. Уж она – не то что твой охранник! Она – совсем другое дело!

– Ты думаешь? – с сомнением спросил Федор Ильич.

– Убежден! – оптимистично произнес Гуров и приоткрыл дверь. – Можно войти?

– Входите, – ответил голос из-за двери.

Лев Иванович открыл дверь шире и вошел в кабинет, а вслед за ним протиснулся и Федор Ильич.

– Галина Никитична? – осведомился Гуров.

– Да, – просто ответила женщина. – Вы ко мне?

– К вам, – сказал Гуров и протянул ей удостоверение.

Пока женщина изучала документ, Гуров, в свою очередь, изучал женщину. И пришел к выводу, что она ему симпатична. Так иногда бывает: встретишь человека и с первого же взгляда, с первых же слов чувствуешь, что он тебе нравится. Или, наоборот, не нравится. В чем здесь психологический секрет, Гуров не знал, да и никогда не стремился знать. Что касается общения с людьми, он был больше практик, чем теоретик. Вот и сейчас всем своим нутром опытного сыщика и бывалого человека он чувствовал, что заведующая домом престарелых Галина Никитична – человек симпатичный, умный, честный и легкий в общении. И это было замечательно. Такие люди всегда были для Гурова как подарок, он их ценил и по человеческим меркам, и по меркам сыскного дела. Потому что приятно и легко общаться с симпатичным, умным, честным и легким в общении собеседником. Гуров покосился на Федора Ильича и понял, что и ему Галина Никитична тоже понравилась. Что ж, тем лучше.

– Вы, наверно, по поводу нашей Елизаветы Петровны? – спросила она.

– Да, – сказал Гуров.

– Что ж, – вздохнула женщина. – Спрашивайте, что вам нужно. Да, и присаживайтесь, а то вы что-то слишком робкие для представителей из центра.

– А что, вам уже приходилось с ними встречаться? – улыбнулся Гуров, усаживаясь на стул.

– Нет, – в свою очередь улыбнулась Галина Никитична. – Просто читала в книжках. И видела в кино.

– Ну, так то кино! – махнул рукой Гуров. – А мы к вам живьем пожаловали. Так сказать, в натуральном виде. Чувствуете разницу?

– В общем, да, – женщина продолжала улыбаться. – Но, с другой стороны…

– А что такое? – с нарочитым испугом спросил Гуров.

– Уж очень быстро вы к нам прибыли из вашего Управления, – пояснила Галина Никитична. – Не прошло и двух суток. Это впечатляет.

– Видите ли… – почесал в затылке Лев Иванович. Он решил играть с этой симпатичной ему женщиной в открытую. – Дело в том, что ниоткуда мы не прибывали. Мы с самого начала находились на месте… здесь.

– Это как же так? – удивилась Галина Никитична.

– Все просто, – стал пояснять Гуров. – По соседству с вашим заведением имеется еще одно премилое учреждение – санаторий. Так вот мы с коллегой, – он указал на Федора Ильича, – его пациенты. Ревматики, хондрозники и радикулитчики. И у вас здесь мы, так сказать, не по долгу службы, а частным образом. Ну, вроде как частные детективы.

– Как Шерлок Холмс и доктор Ватсон? – весело уточнила заведующая.

– Во-во! В самую точку. Я, значит, некое подобие мистера Холмса, а он – такое же подобие доктора Ватсона!

– Но зачем же вам нужно расследовать это дело? – еще с большим удивлением спросила женщина. – Лечились бы себе… Есть же, в конце концов, местная полиция.

– Так ведь убили старушку-то! – разведя руками, сокрушенно сказал Гуров. – А мы – сыщики… Ну, и вообще… Вы понимаете?

– Да, – кивнула женщина. – Понимаю.

– Фу-х! – выдохнул Гуров. – Это же прекрасно! А то если бы вы сказали, что не понимаете, то у нас бы, наверное, не хватило слов, чтобы вам объяснить, зачем мы влезаем в это расследование. Есть такие вещи, которые лучше понимаются, если их не объяснять.

– Да, – подтвердила Галина Никитична. – Есть такие вещи… А что местные полицейские?

– О, они работают тоже! Ищут… А мы – вызвались им помочь.

– Но все же вы больны.

– Э! – махнул рукой Гуров. – Разве в этом дело! Ведь убили человека! А убийца не пойман. Именно это главное, а не болезнь. Да и потом – разве это болезнь? У меня хондроз, у него – радикулит. Это же позор для истинного мужчины, а не болезнь! Вы смеетесь? Значит, со мной согласны.

– По-человечески – да, – сказала Галина Никитична. – А вот как врач я готова решительно протестовать против такой вашей легкомысленности. Кто болен, тому надо лечиться, а не ловить убийц.

– Ну, значит, будем общаться исключительно по-человечески, – предложил Гуров. – Потому что как ни посмотри, а Елизавету Петровну убили.

– Да, – вздохнула заведующая. – Убили…

Глава 10

Разговор оказался долгим. Вначале заведующая по просьбе Гурова рассказала об убитой. Елизавете Петровне Калининой шел восемьдесят первый год. В доме престарелых она находилась давно – больше трех лет. Как она здесь оказалась? По собственному желанию. Во всяком случае, так она всем и всегда объясняла. «Для чего мне быть кому-то обузой? – говаривала она. – Они молодые, у них своя жизнь. А я доживу мои годы здесь. И ни на кого у меня обиды нет». Вот и все объяснение. А кого Елизавета Петровна разумела под словом «они», она не поясняла.

Был ли у нее кто-то из близких? Да, дочь, которая жила в этом же городе. Навещала ли дочка свою мать в доме престарелых? Да, иногда приезжала. Посидят в беседке или, если плохая погода, в специально отведенном для свиданий холле, поговорят о чем-то своем – и дочь уезжает до следующего раза. Рассказывала ли Елизавета Петровна что-нибудь о своей дочери и об их взаимоотношениях? Так, самую малость. Говорила, что дочь у нее хорошая, что она была замужем, но развелась, что у нее есть сын и квартира имеется. Было ли какое-то жилье у самой Елизаветы Петровны до ее поступления в дом престарелых? Похоже, что не было. Во всяком случае, она рассказывала, что до самой отправки в дом престарелых проживала вместе с дочерью, оттого и решила стать постоялицей богадельни, чтобы никому не быть обузой, о чем, собственно, уже говорилось.

– Скажите, – спросил Гуров у Галины Никитичны, – а был ли у нее муж? И если был, то где он сейчас? Умер? Жив?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – развела руками заведующая. – Я как-то у нее спрашивала про мужа, но она не захотела говорить на эту тему. Ну, я и не стала настаивать. Мало ли как могла сложиться у нее жизнь? Для чего же лезть в душу?

– Это да, – согласился Гуров.

– Ну, а может, у нее были какие-то богатства? – спросил на этот раз Федор Ильич.

– Что вы имеете в виду? – не поняла заведующая.

– Ну, там, деньги или драгоценности…

– Да какие драгоценности? – невесело усмехнулась Галина Никитична. – Те, у которых есть богатство, к нам не попадают. Они или в частных пансионатах, или на особом попечении у родственников. А у нас казенное заведение.

– То есть для бедных? – спросил Гуров.

– Для бедных и одиноких, – вздохнула заведующая.

Помолчали. Где-то далеко, за стенами кабинета, раздавались людские голоса, звяканье чего-то металлического и какие-то другие неясные звуки.

– Скоро обед, – пояснила заведующая. – Оттого и расшумелись наши девушки…

– Они обедают в столовой? – спросил Гуров.

– Кто как, – сказала заведующая. – Кто в столовой, кому приносят еду в комнату. У нас здесь всякие – и ходячие, и неходячие.

– Сколько же их у вас? – спросил Гуров.

– Двадцать три старушки и семнадцать стариков, – ответила Галина Никитична. – Всего, значит, на сегодняшний день сорок душ. Была сорок одна душа, если считать Елизавету Петровну.

– Да… – неопределенно выразился Гуров, помолчал и спросил: – И какие же они, ваши старики и старухи?

– Всякие, – пожала плечами Галина Никитична. – Спокойные, нервные, капризные, веселые… Как и везде.

– А не безобразят? – поинтересовался Федор Ильич.

– Старушки – нет. А вот со старичками прямо беда. Они-то безобразят.

– Это как? – удивился Федор Ильич.

– Да по-всякому. Например, когда напьются. Тогда и ссорятся, и дерутся. Всякое бывает.

– Вот как – напьются! – еще больше удивился Федор Ильич. – На что же они пьют?

– Как на что? А пенсия? Они же все пенсионеры, – вздохнула заведующая. – Правда, пенсии небольшие, но им хватает. А не хватает, так просят у старух.

– И что же, старушки дают деньги?

– Когда как. Бабушки у нас бережливые. Иногда дадут, иногда отказывают, да еще и ругают старичков. Вот, мол, пьяницы окаянные, все вам мало, когда же вы напьетесь… Все как в жизни.

– Что ж они у вас такие безобразники? – покрутил головой Федор Ильич.

– А вы почитали бы их личные дела! – невесело усмехнулась Галина Никитична. – Большинство из них с тюремными сроками за плечами. Какими же им еще быть?

– Вот как! – произнес Федор Ильич. – С тюремными сроками в доме престарелых!

– А где же еще им быть? Ведь ни семьи, ни своего угла… Какая там семья, когда всю жизнь по тюрьмам скитались? Да вы об этом, наверно, знаете лучше меня…

– Знаем, – вздохнул Гуров. – Ни семьи, ни угла. И характер соответствующий. Да и вредные привычки имеются.

– Вот именно, – подтвердила заведующая.

– Скажите, а можно было бы узнать, за что именно сидел каждый из них? – спросил Гуров.

– Только с их слов, – ответила заведующая. – Если, конечно, они вам скажут… В личных делах мы об этом не пишем. Да и зачем? Не все ли равно, кто и за что сидел?

– Это как сказать, – не согласился Гуров. – Есть здесь, знаете ли, некоторые нюансы. Допустим, тот, кто всю жизнь сидел за кражи, вряд ли станет убивать.

– Намекаете на убийство Елизаветы Петровны? – взглянула на Гурова заведующая. – Думаете, что это сделал кто-то из наших старичков?

Гуров в ответ лишь неопределенно передернул плечами.

– Вряд ли кто-то из них, – сказала заведующая. – Посудите сами: самому молодому из наших дедушек – за семьдесят. Какие из них убийцы? Да и за что убивать? К тому же каждого из них я знаю со всех сторон. И с хорошей, и с плохой. Выпить они, конечно, мастера. Ну и поссориться между собой по пьяному делу тоже. Еще – поругаться со старушками могут за то, что те не дают им денег на выпивку. Но чтобы убить… Что вы! Все их страсти, причины и поводы в прошлом. Как говорится, все было и минуло. Теперь они как дети. Хорошие ли, плохие ли, но как дети. А дети друг друга не убивают.

– Может, вы и правы, – в раздумье проговорил Гуров. – Знаете, я плохо разбираюсь в психологии стариков. Вы, конечно, их знаете лучше меня.

– Наверно, – согласилась заведующая.

– Но все же, – упрямо мотнул головой Гуров. – Скажите, какой у нее был характер?

– У Елизаветы Петровны?

– Да.

– Такой же как и у всех. Может быть, немножко скрытнее, чем у других. Так что же из того? У каждого свой характер.

– У нее были какие-то особо близкие друзья?

– Вы имеете в виду здесь, в заведении?

– Да.

– Насколько я знаю, нет. Говорю же, она была довольно-таки скрытной. И больше склонной к одиночеству, чем к общению. Она даже в комнате жила одна, без соседей. Не хочу, говорила, жить с кем-то, хочу быть одна. Говорила, что так ей легче. А что значит легче и почему легче – откуда мне знать?

– Понятно… – Гуров встал с кресла и подошел к окну.

За окном он увидел трех старушек и двух стариков. Старики о чем-то говорили старухам и при этом оживленно взмахивали руками. Старушки что-то им отвечали и тоже жестикулировали.

– Ругаются, что ли? – спросил Гуров, взглянув на Галину Никитичну.

– Кто? – не поняла она.

– Они, – указал Гуров за окно.

– Ах, вот вы о чем! – улыбнулась заведующая. – Может, и ругаются. А может, веселятся. Кто их знает?

– Скажите, – спросил Гуров, – а для чего вы сделали калиточку? Там, на заднем дворе. Которая ведет в сад.

– Чтобы они могли выходить в сад, – с некоторым удивлением ответила Галина Никитична.

– Вы имеете в виду ваших стариков? – уточнил Гуров.

– А то кого же.

– Они могут выходить в сад по какому-то расписанию? – спросил Гуров.

– Нет. В любое время. Понимаете, мы стараемся, чтобы они чувствовали себя не как постояльцы казенного заведения, а как у себя дома. Разве вы у себя дома гуляете по расписанию? Вот и они тоже… Пускай себе гуляют, когда им вздумается.

– Даже по ночам? – прищурился Гуров.

– Ну, здесь дело такое… – развела руками Галина Никитична. – Вообще-то ночью полагается спать. Так сказать, по медицинским показателям. Но… Они старики, у многих из них бессонница. Так что же, всю ночь напролет им ворочаться в постели без права выйти и посмотреть на звезды? И кроме того, здесь есть еще один милый момент… – она улыбнулась. – Понимаете, многие из них влюблены…

– Что? – не поверил своим ушам Гуров, а Федор Ильич от удивления фыркнул.

– Влюблены, – повторила заведующая. – Бабушки – в дедушек, а дедушки – в бабушек. А где любовь, там и свидания. А свидания, как вы понимаете, дело ночное. Вы так удивленно на меня смотрите… Вы считаете, что старики не могут любить? Уверяю вас, что могут. Еще как! С объяснениями, выяснением отношений, сценами ревности, чтением друг другу стихов…

– Но…

– Без всяких «но». А просто – старики могут любить. Более того, им надо любить. Они нуждаются в любви. Так же, как и мы с вами.

– Да, конечно, – смущенно проговорил Гуров. – Просто я никогда об этом не думал. Не приходилось, знаете ли.

– Ну, так на досуге подумайте, – посоветовала Галина Никитична. – И тогда вы много чего поймете.

– Я подумаю, – очень серьезно пообещал Гуров.

Какое-то время он молчал. В нем боролись философ и сыщик. Философ размышлял на тему о стариковской любви, а сыщик – на тему убийства одной из старушек. В итоге сыщик взял верх над философом, и Гуров спросил:

– Скажите, а накануне той ночи, когда убили Елизавету Петровну, вы ее видели? Или, может, общались с ней?

– К сожалению, не видела и не общалась, – ответила заведующая.

– Понятно. А, предположим, за два или за три дня до этого случая?

– Думаю, что видела, – сказала женщина. – А может, и нет. Поймите, их много, а у меня дела и помимо общения с ними.

– А другие ваши сотрудники?

– А что – другие? Вряд ли они вам скажут что-нибудь интересное.

– Это почему же?

– Потому что если бы было что-нибудь необычное, то прежде они сказали бы об этом мне.

– И все-таки я не пойму, – вмешался в разговор Федор Ильич. – Восьмидесятилетняя старуха, ваша подопечная, уходит куда-то в дождливую ночь, всю ночь напролет отсутствует, утром ее тоже нет, а никто из вас даже не подумал ее искать! Как же так? Хотя бы ее комнату проверили, что ли. Хотя бы окликнули, здесь ли старушка, жива ли…

– Да, конечно, – печально проговорила Галина Никитична. – Вы правы. Конечно же, мы виноваты. Но… Кто же мог подумать, что такое случится? Ведь до этой поры – ничего подобного… ничего похожего. Тишина и спокойствие, если не считать стариковских пьянок. И вот нате вам – убийство.

– Не казните себя, – сказал Гуров. – Всякое бывает. Убийство всегда неожиданность. Так что… А скажите, что по этому поводу говорит народ? Может, есть какие-то предположения, догадки, версии, за что убили пожилую женщину…

– Да что они могут сказать? – ответила заведующая. – Старики народ скрытный. Все эмоции держат в себе. Такова стариковская психология. Знаете, ведь они даже не плачут, когда кто-нибудь из них умирает.

– Почему? – спросил Гуров.

– Не знаю… Наверно, потому, что у каждого старика смерть стоит за плечами. Они ее видят и чувствуют, примирились с нею, так зачем же плакать, если все очевидно и предсказуемо?

– Так ведь страшно! – предположил Федор Ильич.

– Если все предсказуемо и понятно, то, наверно, нестрашно, – в раздумье произнесла Галина Никитична.

Гуров же ничего не сказал и лишь вздохнул. А отчего он вздохнул, он не знал и сам. То ли из-за своих философских дум, то ли из-за того, что он так ничего путного и не узнал об убийстве Калининой. Убитая, так сказать, в наличии имелась, а никого, кого бы можно было заподозрить в ее убийстве, не имелось. Даже какой-либо стоящей версии и той не имелось. Так, лишь самые зыбкие предположения, которые, по причине их зыбкости, невозможно было связать внятно и вылепить из них хотя бы какую-то завалящую версию.

– Ну, и что ты думаешь? – спросил Гуров у Федора Ильича, когда они возвращались из дома престарелых по той же самой тропинке, на которой делала свои последние земные шаги старушка Елизавета Петровна. – Какие у тебя будут версии?

– Никаких, – ответил Федор Ильич. – По-моему, это самое бессмысленное убийство, о котором мне когда-либо доводилось слышать. Даже в книжках ни о чем подобном я не читал. Даже в кино не видел. Вот кто ее мог убить? И, главное, за что? Она бы и сама не сегодня, так завтра того… Все-таки восемьдесят лет. Так зачем же убивать?

– Бессмысленных убийств не бывает, – с задумчивым видом возразил Гуров. – В каждом убийстве таится смысл. Мерзкий, нечеловеческий, но – смысл. Пока люди общаются друг с другом, они будут друг друга убивать. Таков закон человеческого общения. Мы его не ощущаем и не осознаем, но он есть. Этот закон имеет еще и другое название – мотив.

– И что же мы будем делать?

– Искать.

– Что искать? Мотив?

– Да. Когда мы поймем, за что ее убили, тогда и убийцу будет проще найти. Так всегда бывает…

– Может, наш друг майор раскопает что-нибудь необычное? – предположил Федор Ильич.

– Может быть, – неопределенно ответил Гуров.

На обед они, конечно же, опоздали, за что получили строгий выговор от главной поварихи.

– Совсем распустились эти больные! – набросилась она на Гурова и Федора Ильича. – Гуляют незнамо где и в неположенное время! Никакой распорядок им не указ! А я дожидайся их и подогревай им обед! Будто никаких других дел у меня нет!

– Ты их не ругай, Максимовна! – вступилась за Федора Ильича и Гурова проходившая мимо медсестра. – Они заняты важным делом.

– Каким еще делом? – буркнула повариха.

– Как это каким? Разве ты не слышала, что в нашем саду обнаружили убитую старушку?

– Ну, слышала…

– Так вот, они расследуют это дело, понятно тебе? Ищут убийцу.

– Ну да? – не поверила повариха.

– Без всяких «ну да», – засмеялась медсестра. – Все это знают.

– Вот народ! – поразился Гуров, глядя на Федора Ильича. – И откуда им все известно? Ведь кажется, мы проводили следствие тихо и скрытно.

В ответ Федор Ильич лишь пожал плечами.

– И что же, нашли душегуба? – с любопытством спросила повариха.

– Ищем, – вынужден был сознаться Гуров.

– Глядите, ищите хорошенько. А то что же это творится! Убивают и средь бела дня, и темной ночью. Вы уж его найдите!

– Обязательно найдем, – заверил Гуров и шепнул Федору Ильичу: – Теперь-то нам деваться некуда. Опозоримся на всю жизнь, если не раскроем преступление.

– Это точно, – согласился Федор Ильич.

Глава 11

Майор Прокопеня появился в санатории ближе к вечеру. Он прошел мимо поста номер один, кивнул сидящей на посту медсестре, как своей старой знакомой, и прямиком направился в номер Гурова и Федора Ильича.

– Это я, – сообщил он.

– А это мы, – сказал ему в ответ Гуров. – Судя по вашему безрадостному лицу, никакими радостными известиями вы нас порадовать не можете.

– Да и у вас не видно на лице особой радости, – огрызнулся Прокопеня.

– Что да, то да, – согласился Гуров. – Какая уж тут радость… Ну, тогда выкладывайте, что имеете. А уж потом отчитаемся и мы.

Рассказ Прокопени был коротким. Судя по всему, в санатории искать убийцу смысла нет по одной простой причине: в заведении просто некого записывать в подозреваемые. Сплошь женщины – как среди пациентов, так и среди персонала. Какие из них убийцы старушек, да еще шилом в спину? Есть, конечно, и несколько мужчин, но… Не подозревать же в убийстве главврача санатория! Теоретически, конечно, может и он убить, но на практике – это чистый Голливуд. А реальная жизнь – штука более прозаичная.

– Но, может, вы все же кого-то упустили? Не обратили внимания на какую-нибудь персону? – осторожно поинтересовался Федор Ильич.

– Конечно, упустил. Как же без этого, – со злой иронией парировал Прокопеня. – Вас двоих! Скажите, может, это именно вы убили несчастную старушку? Что ж, тогда сознавайтесь, а я запротоколирую!

Майор откинулся в кресле и устало закрыл глаза.

– Ладно, – примирительно произнес Гуров. – Ссориться в такой ситуации – последнее дело. Тем более что и мы не выходили ничего интересного.

И Гуров коротко доложил о результатах беседы с заведующей домом престарелых.

– М-да, – угрюмо произнес Прокопеня, выслушав рассказ Гурова. – Целый день впустую… Хороша следственная бригада, нечего сказать. Хоть бы один подозреваемый! Хоть бы одна самая завалящая версия! Ничего нет. Вот кому понадобилась жизнь этой старухи? Для чего? Просто-таки бессмысленное убийство, и больше ничего!

– Да-да… – задумчиво произнес Федор Ильич. – Совсем недавно я выразился точно такими же словами. Бессмысленное убийство…

– Если бы каждое преступление раскрывалось сразу же, с пылу с жару! – вздохнул Гуров. – Как бы тогда хорошо жилось нашему брату сыщику! Но вы же знаете, что так почти не бывает. Так что, коллеги, не будем впадать в отчаяние. Оно – скверный помощник и никудышный советчик. А будем мы искать. Вначале смысл убийства, а уж затем и убийцу.

– А я что делаю? – поморщился Прокопеня. – Ищу… Цепляюсь, так сказать, за каждый выступ. Вот что, по-вашему, я сегодня делал?

– Искал подозреваемого в санатории, – с некоторым недоумением произнес Федор Ильич. – Вы уже об этом говорили…

– Ну, а потом? – въедливо спросил майор.

Федор Ильич пожал плечами, а Гуров внимательно взглянул на Прокопеню.

– Искал убийцу! – отчеканил майор. – Да! Я сказал, что у меня нет никакой версии, но это я так, сгоряча… Она у меня есть. Мне кажется, произошло убийство с целью ограбления. Какой-нибудь забулдыга искал денег, чтобы выпить… И тут – навстречу ему старушка. А дальше – понятно, не правда ли?

– Ну-у-у, – протянул Федор Ильич. – Эту версию мы уже обсуждали. И вроде как пришли к выводу, что версия – так себе.

– А вот я считаю, что так дело и было, – возразил Прокопеня.

– Да откуда же грабителю взяться – в дождливую полночь в ведомственном саду? – недоуменно спросил Федор Ильич.

– Допустим, перелез через забор, – сказал майор. – Что же тут удивительного? Для желающего выпить преград не существует. И вот… Именно эту версию я полдня и отрабатывал. Искал…

– И что же, есть результаты? – спросил Гуров.

– Пока – нет, – ответил Прокопеня. – Но, думаю, будут.

– Помнится, утром мы говорили еще об одной версии, – напомнил Лев Иванович. – Возможно, у старушки был какой-то серьезный конфликт с родными.

– Вы же сами недавно сказали, что никаких конфликтов у нее не было, – не согласился Прокопеня. – Даже наоборот. И квартирку свою она добровольно оставила дочери, и навещает ее доченька. Да и в богадельню, по вашим словам, она перебралась по доброй воле. Какие уж тут конфликты? Ни-ка-ких! – Последнее слово майор отчеканил по слогам.

– Так это со слов заведующей, – возразил, в свою очередь, Гуров. – А она может чего-то и не знать. Или не так понять. Информация с чужих слов – дело ненадежное. Сами знаете.

– А! – махнул рукой Прокопеня. – Нестоящее это дело. Пустая трата времени. Моя версия мне кажется намного перспективнее. Думаю, через день-два у меня будут результаты по ней. К тому же, – он помедлил, – есть у меня и запасная версия. Да-да.

– И какая же? – спросил Гуров.

– Маньяк, – нехотя ответил Прокопеня. – Старушка стала жертвой маньяка. Напрасно мы сегодня утром отказались от этой версии. Лично я вижу в ней перспективу.

– И какую же? – спросил на этот раз Федор Ильич.

– Самую обыкновенную, – ответил Прокопеня. – Времена-то нынче какие – сами знаете. Всяких маньяков развелось как собак нерезаных.

– Ну да, – с еле заметной иронией произнес Гуров. – Маньяков развелось как собак нерезаных. А потому – отчего бы ему не завестись и в вашем городе? Я правильно понимаю?

– Вы, конечно, люди столичные и не нам чета, но, между прочим, напрасно вы иронизируете, – оскорбился Прокопеня. – Может, его и нет – маньяка-то. Но поработать в этом направлении мы обязаны. Или я не прав?

– Как знаете, – развел руками Гуров. – В конце концов, именно вы раскрываете это преступление. А мы – постольку-поскольку. Так сказать, ваши добровольные помощники. Частные лица.

– Вот именно, – согласился майор. – Так что спасибо вам за помощь и участие. И лечитесь. А дальше я уж сам.

– Как хотите, – спокойно произнес Гуров. – Сам так сам. Желаю успеха.

– Спасибо.

– Да, а результатами-то поделитесь, – попросил Гуров. – Ну, когда поймаете убийцу. Чтобы у нас на душе было спокойно…

– Поделюсь, – пообещал Прокопеня. – Да вы и сами услышите. Ну, еще раз благодарю за участие и помощь, и… всего доброго.

С этими словами майор Прокопеня поднялся из кресла и вышел.

– Н-да, – иронично заметил Федор Ильич, когда шаги Прокопени стихли за дверью. – По-моему, мы совершили одну крупную ошибку.

– А именно? – глянул на него Гуров.

– Кажется, мы поторопились признать этого типа толковым детективом. По-моему, он обычный, – сказал Федор Ильич и выразительно пошевелил пальцами.

– Не будем торопиться с выводами, – усмехнулся Гуров. – А что, если он окажется прав?

– Ты что же, всерьез веришь, что бабулю убил какой-то случайный пьяница? – уставился на Гурова Федор Ильич. – Вот прямо-таки перелез через забор или, может, спустился с неба и того… порешил ее.

– Нет, не верю.

– А может, ты веришь в страшного маньяка?

– Тоже не верю.

– Ну, так объясни свои слова. А то я что-то тебя не понимаю…

– А вдруг мы ошибаемся, а он все же прав? Бывает и такое. Так что пускай ищет. Хоть грабителя, хоть маньяка.

– Но ты же только что сказал, что не веришь!

– Вера всегда предположительна и относительна. А кроме того, все равно рано или поздно, а придется отрабатывать эти версии. Без этого – никак.

– Ну да, – согласился Федор Ильич. – Дежурные версии.

– Вот именно.

– А что же делать нам? – спросил Федор Ильич жалобным тоном.

– Лечиться, как и посоветовал нам господин майор Прокопеня. И не путаться у следствия под ногами.

– А вот я с этим не согласен! – решительно заявил Федор Ильич.

– Неужели? – с лукавым прищуром взглянул на него Гуров.

– Да!

– И в чем же выражается твое несогласие?

– Майор майором, а мы – это мы! Нам надо продолжать расследование. Ты же сам мне об этом недавно говорил. Ну, помнишь, в столовой…

– Так я и сейчас говорю об этом же, – улыбнулся Гуров.

– Так чего же ты тогда валяешь дурака? – оскорбился Федор Ильич.

– А чтобы тебя проверить, годишься ли ты для дальнейших дел.

– И что же, проверил?

– Да.

– Гожусь?

– На все сто! – торжественно провозгласил Гуров.

– Вот спасибочки, – с иронией сказал Федор Ильич и раскланялся. – А только я тебе эти твои проверки припомню. Вот как только найдем убийцу, так и припомню. Так и знай!

– Договорились! – покорно склонил голову Лев Иванович.

– И что же мы будем делать дальше? – спросил Федор Ильич.

– А вот что… – начал Гуров и не договорил, потому что зазвонил телефон.

Звонила жена. Лев Иванович смущенно улыбнулся и ответил на вызов. Он догадывался, на какую тему сейчас предстоит разговор с супругой, и даже – в каких тонах. Бывали случаи, когда на Марию снисходило просто-таки сверхъестественное прозрение и она в точности знала, чем именно в данный момент занимается Гуров и даже – чем он будет заниматься в ближайшее время. И, разумеется, каково у Гурова самочувствие – как физическое, так и душевное. И даже – обедал ли Гуров или, как часто случалось, перебивался чашкой кофе. Похоже, сейчас это был именно такой случай, то есть на Марию вновь снизошло прозрение.

– Привет, – сказал Гуров в трубку самым невинным тоном.

– Здравствуй, – ответила Мария. – Докладывай.

– Так и докладывать-то особо нечего, – сказал Лев Иванович. – Лечусь. Исправно обедаю. Отдыхаю. Играю с мужиками в домино. Гуляю по осеннему саду…

– И все?

– А что еще тут делать? На то он и санаторий.

– Ох, Лева!

– А что такое?

– Судя по твоему тону…

– Ни-ни-ни! – перебил жену Лев Иванович. – Самый подходящий тон для санаторного сидельца. Оптимистичный и умиротворенный.

– Ну да, – усмехнулась Мария. – Оптимистичный и умиротворенный. Даже слишком. Из чего я делаю вывод: ты опять нашел себе какое-нибудь приключение. Ведь нашел же?

– Да ни боже мой! – горячо запротестовал Гуров. – Сама посуди, какие тут могут быть приключения? Тишь, гладь и скука.

– Ну, ты-то найдешь для себя забаву. Мне ли не знать. Давай, рассказывай во всех подробностях, чем там занимаешься. Небось опять что-нибудь расследуешь?

– Ага, – хмыкнул Гуров. – Вообрази, у здешнего повара украли его самый большой черпак! Такая беда! Вот, ищу…

– Лева! – грозно произнесла Мария.

– Что?

– Не валяй дурака. Рассказывай как есть.

– Старушку здесь убили, – вздохнул Лев Иванович.

– Какую еще старушку?

– Старенькую. Восемьдесят лет ей было. И вот… убили.

– Что, прямо в санатории?

– Нет, в доме престарелых. Он с нами по соседству.

– А ты-то тут при чем?

– Так ведь убили…

– Вот пускай местная полиция и ищет убийцу. Тебе-то что за дело?

– Так они и ищут, – пояснил Гуров. – Но неправильно. Не там.

– А ты, значит, правильно и там?

– Пока не знаю. Но думаю, что…

– Твой дружок Крячко, конечно, находится с тобой рядом, – произнесла Мария самым ядовитым тоном.

– А вот и нет! – бросился защищать друга Гуров. – Так что ты на него не греши. У меня здесь другой напарник. Замечательный человек. Тоже болящий, как и я.

– Вот что! – решительно произнесла Мария. – Завтра же я выезжаю к тебе. Хотя мне и некогда, потому что генеральная репетиция, но я все равно приеду. Ночью. И тогда несдобровать ни тебе, ни твоему замечательному помощнику. Так и знайте. Ну и еще – прямо сейчас позвоню Крячко. Достанется и ему.

– А ему-то за что? Он ни сном ни духом…

– Авансом! Чтобы не вздумал тебе помогать. А то знаю я вас!

– Это ты зря, – примирительно произнес Гуров. – Не надо мне никакой помощи. Потому что местная полиция отказалась от моих услуг. Мне сказали, что я бестолковый, а потому мой удел – лечиться от невроза. Вот так.

– Я думаю, те, кто так сказал, правы, – усмехнулась в трубку Мария.

– Это ты в смысле невроза или моей бестолковости?

– И того и другого. Так что лечись. И ничего больше. А то ведь приеду. Ночью.

– Что ж, буду лечиться, – покорно согласился Гуров. – А что еще остается?

– А не врешь?

– Почти нет.

– Вот и правильно. Ну, бывай. До связи. Целую.

– Аналогично и ответно, – сказал Гуров.

На том разговор и закончился. Гуров дал отбой и посмотрел на Федора Ильича.

– Жена, – пояснил он. – Велела, чтобы мы с тобой прекратили всякие безобразия и лечились. А то приедет и распатронит и меня, и тебя заодно.

– Какая у тебя грозная супруга! – восхитился Федор Ильич.

– А то.

Гуров набрал номер телефона Крячко. Номер был занят. Подождав две минуты, он повторил вызов. В трубке по-прежнему слышались короткие гудки.

– Не иначе как моя Мария ему звонит, – сам себе сказал Гуров. – Добивает безвинного Станислава…

Еще через две минуты телефон зазвонил сам. Гуров глянул на дисплей и понимающе усмехнулся. Конечно же, звонил Крячко.

– Привет, – сказал Станислав. – Во-первых, должен тебе сообщить, что ты – порядочная свинья.

– Это почему же? – удивился Гуров.

– Он еще спрашивает! – патетически воскликнул Крячко. – Только что звонила твоя Мария. Так подставить друга… А главное, я ни сном ни духом не ведаю, чем ты там занимаешься в этом своем санатории! А она говорит: если вздумаешь ему помогать, смотри у меня! Ну, и еще кое-что добавила… Уж как я ни старался уверить ее в том, что о твоих делах ничего не знаю и не ведаю, – куда там! Так и не переубедил! По-моему, легче убедить налетчика-рецидивиста записаться в монастырь, чем в чем-то убедить твою Марию! Скорблю и недоумеваю. Ну, так в какую аферу ты там вляпался? Только говори честно, а то мне терять нечего. После беседы с твоей супругой я, похоже, на этом свете не жилец. Сказала, что убьет.

– Да афера-то известная, – покряхтел Гуров. – Понимаешь, тут убили человека. Одну милую старушку.

– Ну, и ты того… – понимающе хмыкнул Крячко.

– Ну, я и того, – согласился Гуров. – Ведем по мере сил и возможностей частное расследование.

– Ведете? Это с кем?

– С одним хорошим человеком.

– Что, тоже из нашей конторы?

– Нет. Водитель автобуса и товарищ по несчастью. Вместе лечимся.

– Узнаю Льва Ивановича Гурова. Это, понимаешь ли, такой человек, что он везде найдет приключение на отдельные части своего организма. Несмотря на хондроз и строгое требование лечиться.

– Так уж оно получилось.

– Именно так, и никак иначе. А что же местные сыскари?

– Да как тебе сказать…

– Опять-таки – понятно. Моя-то помощь требуется?

– А ты сам как думаешь?

– Думаю, что пригожусь.

– Еще как! Ты мог бы отставить все свои дела и завтра же приехать ко мне? Благо ехать не так и долго: всего-то в соседнюю область.

– А что, у меня есть выбор – ехать или не ехать?

– Абсолютно никакого, – рассмеялся Гуров.

– Зачем же тогда спрашивать? Какой-то ты стал сентиментальный, честное слово! Не иначе как из-за хондроза.

– А то из-за чего еще? – уныло спросил Гуров. – Конечно, из-за него. Станешь тут сентиментальным. Значит, завтра я тебя жду. Вернее сказать, мы тебя ждем.

– И вечный бой, покой нам только снится! – процитировал Александра Блока Крячко и отключил связь.

– Звонил мой коллега, напарник и лучший друг, – пояснил Гуров Федору Ильичу. – Завтра приедет и подключится к расследованию. Три сыскаря лучше, чем два.

– Особенно если двое из них частично недееспособны, – дополнил слова Льва Ивановича Федор Ильич и схватился за поясницу. – Ах!

– Ох! – схватился Гуров за собственную поясницу. – Донимает проклятая болячка!

– Еще как! – согласился Федор Ильич.

Глава 12

Утром следующего дня Крячко уже был в санатории.

– Здравствуйте, милое создание! – очаровательно улыбнулся он медсестре, сидевшей на вахте у входа. – Говорят, здесь у вас пребывает и лечится от страшного недуга, название коему хондроз, некто Лев Иванович Гуров.

– Лев Иванович Гуров? – поводила медсестра пальцем по какой-то бумажке, лежавшей у нее на столе. – Да, есть у нас такой.

– Что вы говорите! – восхитился Крячко. – Так зовите его скорей! Я желаю его видеть просто-таки немедленно!

– А вы ему кто? – спросила медсестра и пояснила: – У нас строгий пропускной режим. Всех приходящих и выходящих мы записываем в специальный журнал. Так положено.

– Ну, раз так положено, тогда пишите, – с готовностью согласился Крячко. – Я ему – друг, единомышленник и брат. Вот прямо так и записывайте.

– Что, родной брат? – уточнила медсестра.

– Почти. Молочный. Мы вскормлены одним и тем же материнским молоком. У нас была общая кормилица. Чудесная женщина! У нее замечательное имя – юриспруденция! Как вам имечко?

– Хи-хи-хи! – отчего-то засмущалась медсестра.

– Никаких хи-хи-хи! – строго произнес Крячко. – Это медицинский факт, не требующий дополнительных доказательств! Понятно вам?

– Он сейчас на процедурах, – сказала медсестра. – Вам придется подождать.

– Рядом с вами я готов ждать моего брата почти до бесконечности, – сообщил Крячко и сел на диван напротив медсестры.

Ждать пришлось долго, так что Станислав незаметно для самого себя даже задремал. Да и то сказать: сегодня он поднялся ни свет ни заря да плюс к тому же долгая дорога. Конечно, прикорнешь, особенно на диване и в тепле. Обыкновенное дело.

– Мужчина! – затормошила Стаса медсестра. – Мужчина!

– А? – поднял голову Крячко и потер ладонью лицо. – Надо же, задремал!

– Вот – Лев Иванович Гуров, о котором вы спрашивали, – сказала медсестра.

– Это где же? – завертел головой Крячко. – А, вижу! Лева! Брат! Наконец-то я тебя лицезрею! Уж как я рад! Позволь, душа моя, я тебя облобызаю!

И, широко раскинув руки, Крячко направился к Гурову. Конечно, обниматься и целоваться он не стал и лишь озорно сверкнул глазами.

– Пойдем, – коротко произнес Гуров.

В номере их ждал Федор Ильич.

– Знакомьтесь, – сказал Гуров.

– Федор Ильич, сыщик-любитель, – отрекомендовался Федор Ильич.

– Станислав, сыщик-профессионал, – представился Крячко. – Насчет отчества даже не спрашивайте: оно утеряно безвозвратно. А потому – просто Станислав.

– Тогда я – просто Федор.

– Что ж, друг моего друга – мой друг, – произнес Крячко и пожал Федору Ильичу руку.

– Будем считать, что познакомились, – сказал Гуров, обращаясь к Крячко. – Как доехал?

– Представь себе – живым, – ответил Стас. – А все остальное – малосущественные нюансы. Ну, зачем звал? Какие проблемы? Чем могу помочь?

Коротко, как и полагается сыщику, Лев Иванович ввел Крячко в курс дела.

– Да уж, – произнес Стас, когда Гуров умолк. – Дела… Притом что путных версий у вас – кот наплакал. Лично я усматриваю только одну подходящую версию. Старушку убили из личных побуждений. Только так, и никак иначе. Какое там ограбление, я вас умоляю. Ведь намного перспективнее ограбить какую-нибудь одинокую запоздавшую молодку. К тому же не в мрачном ночном саду, а где-нибудь в городе. Классика жанра!

– Мы тоже так думаем, – сказал Федор Ильич.

– Да тут и думать не о чем! – поморщился Крячко. – Будь мы с вами грабителями – неужели бы мы полезли в ночной больничный сад? За каким, спрашивается, дьяволом, когда город – вот он, рядом?

– Ну, а маньяк? – спросил Федор Ильич.

– Ой! – еще больше сморщился Крячко. – Новомодная версия, и ничего больше! Чуть что, сразу маньяк. Да и потом: маньяки народ разборчивый. Для чего ему убивать именно старушку? Ведь убить кого-нибудь помоложе куда приятнее и волнительнее. У маньяков, знаешь ли, своя особая психология. Индивидуальная.

– Как же, слышали и читали, – согласился Федор Ильич.

– Ну, так вот, – проговорил Крячко. – Надо бы, братцы, покопаться в личной жизни убитой старушки. Основательно покопаться!

– Так-то оно так, – в раздумье произнес Гуров. – Но то, что ты предполагаешь, похоже на мелодраму.

– Так и что с того? – возразил Крячко. – Вся жизнь, если вдуматься, сплошная мелодрама. Всегда и у всех! Или, может, ты в них мало окунался, в чужие мелодрамы? Лучше говори, что мне делать.

– Ты же сам сказал – будем ворошить личную жизнь убитой старушки. С момента ее молодости – до самой смерти, – сказал Гуров. – Вот и начинай. Нам-то с Федором вести расследование не совсем с руки. Мы народ болящий и должны находиться в санатории ежедневно и еженощно. А то, чего доброго, и впрямь попрут из этого благословенного места за нарушение режима. Тогда-то мне точно не жить на свете. Живьем съедят – хоть жена, хоть начальство в лице генерала Орлова. Вот, скажут, не долечился… Думаю, похожая ситуация и у Федора. Так что вся надежда на тебя.

– Сделаю все, что в моих силах! – по-гусарски наклонил голову Крячко и даже щелкнул каблуками. – Особенно если подскажете, с чего начинать.

– Со старушкиной дочки, я так думаю, – сказал Гуров. – Кому, как не ей, знать подробности о личной жизни своей мамы. Ну, хоть что-нибудь…

– И где же мне ее отыскать? – спросил Крячко.

– А вот на этот вопрос тебе ответит Галина Никитична, – сказал Гуров.

– Кто такая?

– Заведующая домом престарелых.

– Что, хорошая женщина? – прищурившись, поинтересовался Крячко. – Я это к тому, что с хорошей женщиной и общаться приятнее.

– Милейшая, – заверил Гуров. – Умница, красавица.

– Ну-ну…

– Без всяких «ну-ну»! Говорят тебе – красавица и умница.

– Что ж, будем считать, что вы меня вдохновили и обнадежили, – торжественно произнес Крячко. – Все, я пошел. А вы – ждите обнадеживающих вестей.

– Э, нет! – воспротивился Гуров. – Мы тебя проводим и укажем кратчайший путь.

– Это еще зачем?

– А вот увидишь.

– Как интересно, – сказал Крячко. – Что ж, тогда не томите меня ожиданием. Вперед!

Проходя мимо вахты, где на посту по-прежнему сидела молоденькая медсестра, Крячко улыбнулся ей, как старой знакомой, и сказал:

– Обязательно отметьте в своем журнале, что я был да весь вышел! Так и запишите! И отдельной строкой запишите, что я еще вернусь! А если в это самое время на вахте будете все еще вы, то вернусь тем более. Ради вас. Прямо так и отметьте. С красной строки.

Гуров и Федор Иванович повели Крячко по той самой тропинке, которая вела к тыльным владениям дома престарелых и на которой нашли убитую старушку.

– Стой! – сказал Гуров Станиславу, когда они подошли к месту происшествия. – Остановись и осмотрись. И скажи, что видишь.

– Вижу тропинку и заросли вокруг, – осмотревшись, сказал Крячко. – Хорошая тропинка. А местечко, на котором мы стоим, и того лучше – уютное. Ничего не видать – ни с какой стороны. В таком местечке, знаете ли, хорошо целоваться. Или… – он не договорил и укоризненно взглянул на Гурова и Федора Ильича. – Вот оно что… Не иначе как именно здесь и нашли убитую старушку. Проверяете, да? Лучшего друга – и проверяете? Ну, лукавый народ.

– И ничего мы не проверяем, – возразил Федор Ильич. – Просто ты человек новый, и…

– Дальше понятно, – перебил Крячко. – Да, действительно. Местечко укромное. Можно сказать, подходящее местечко. Будто специально выбранное. А может, и вправду специально, а? – Он сорвал прутик и с задумчивым видом его пожевал. – Слушайте, братцы, уж не профессионал ли здесь поработал? Уж больно хорошо местечко подобрано. А если к этому моменту добавить еще и способ убийства – шилом в спину, то факты указывают на работу профессионала. Ну, чего вы ржете? Что не так я сказал?

– В том-то и дело, что все так! – сквозь смех выговорил Гуров. – А смеемся мы от радости. То есть из-за того, что и сами думаем точно так же. А когда сразу три человека думают одинаково…

– То, значит, это не случайность, а наоборот – в том, о чем они думают, таится закономерность.

– Вот именно! – подтвердил Федор Ильич.

– Вот только я не понимаю, отчего вы так бурно возрадовались, – пожал плечами Крячко. – Тут, знаете ли, надо рыдать, а не радоваться. Потому что, похоже, мы имеем дело с матерым уголовником. С профессионалом! А это намного хуже, нежели иметь дело с дилетантом. Станете возражать?

– Не станем, – заверил Гуров. – Просто хорошо, когда вся команда думает одинаково. Это означает, что мы идем в правильном направлении. А правильное направление – это уже половина дела.

– Может быть, – в раздумье проговорил Крячко. – И тем не менее все говорит о том, что здесь поработал киллер. Вот смотрите, что получается… Во-первых, необычный способ убийства. Как мы все знаем, так обычно убивают профессионалы. Во-вторых, примечательное место убийства. Будто нарочно выбранное. В-третьих, полночь, когда кругом почти никого нет. В-четвертых, дождь, который, как утверждается в названии старого фильма, смывает все следы. Вот такие, значит, красноречивые факты… Не много ли их для случайного убийства?

– У меня предложение, – сказал Гуров. – Давайте вернемся на аллею. Там я видел замечательную скамеечку. Дождя вроде нет. Посидим, обмозгуем…

– Да, тут есть над чем подумать, – согласился Федор Ильич.

Они вернулись, сели на скамейку и принялись обдумывать сказанное Станиславом. Версия о том, что старушку убил киллер, была серьезной, а потому на нее следовало обратить пристальное внимание и рассмотреть со всех сторон.

– Значит, наемный убийца, – сказал Гуров. – Что ж… Давайте для начала представим, как он расправился со старушкой. Кто будет излагать сценарий?

– Можно мне? – попросил Федор Ильич.

Гуров и Крячко молча кивнули.

– Я думаю, что дело происходило так, – начал Федор Ильич. – Убийца выбрал подходящий, то есть дождливый, а потому безлюдный вечер… даже не вечер, а ночь, чтобы уж наверняка не было никого постороннего, выследил старушку, ну и того… Но прежде чем убить, он, конечно, какое-то время за ней следил. Выяснял, любит ли она гулять по саду, как часто она это делает, в компании она гуляет или одна… – Он замолчал, подумал и покрутил головой: – Нет, не сходится. Слишком много лишних вопросов, на которые нет ответа. Вот ведь какая беда.

– Да, не сходится, – согласился Гуров. – Во-первых: старушка, скорее всего, гуляла в саду нерегулярно. Дождь, плохое самочувствие, да мало ли что… Все-таки человеку было восемьдесят лет. Какие уж тут регулярные прогулки? Тем более по ночам. Во-вторых: откуда убийца мог знать, одна она гуляет или в компании?

– Допустим, он изучил ее характер и привычки, – неуверенно предположил Федор Ильич.

– И каким же образом? – возразил Гуров. – Что, он об этом расспрашивал у каждого встречного? Или интересовался у персонала богадельни? А может, у старушек и старичков? Вряд ли. Потому что такие вопросы очень подозрительны. А коль так, то на убийцу обратили бы пристальное внимание. Вот, мол, ходит и выспрашивает.

– А может, и обратили, да не поняли, что к чему, – вступил в разговор Крячко. – Говорят, старики те же дети. А дети – народ доверчивый и не рассуждающий. У них чего ни спросишь, все расскажут.

– Может, и так, – согласился Гуров. – Старики как дети… А отсюда вывод. Придется нам с Федором Ильичом окунуться в стариковскую среду и выяснить у обитателей дома престарелых, не расспрашивал ли кто их о рабе Божией Елизавете Петровне Калининой.

– Именно это я и хотел сказать, – согласился Крячко. – Вы, значит, барахтаетесь в стариковской среде, а я – со всех сторон щупаю дочерь убиенной рабы Божией. Тем более что только что у меня родилась еще одна перспективная версия.

Гуров и Федор Ильич выжидательно уставились на Крячко.

– А версия такая, – сказал Стас. – Если и вправду существует киллер, то уж не доченька ли его наняла? Нет, и вправду. Кому еще понадобилось убивать восьмидесятилетнюю старушку? Если, конечно, исключить, что убийство случайное. Но мы ведь такую версию исключили, не так ли?

– А дочери-то для чего убивать? – ошарашенно спросил Федор Ильич.

На это Крячко лишь молча развел руками: дескать, много всяких тайн бывает на свете, а потому – откуда мне знать?

– Да, но ведь она постоянно ее навещала, о чем-то они разговаривали, общались… – продолжал недоумевать Федор Ильич.

– Ради того, чтобы замести следы, чего только не придумаешь, – сказал Крячко. – И общения, и поцелуи… Итак, предположим, что доченька и вправду наняла душегуба. Отсюда становится многое понятно. Например, откуда киллер мог знать матушкины привычки, в какое время она любила гулять, в одиночестве или в компании… Ну, и так далее. Кому же все это и знать, как не дочери? И вот она сообщает эти сведения киллеру, а дальше все понятно. Хотя… – Станислав помолчал и задумчиво провел ладонью по лицу. – Хотя и старушкины привычки душегубу знать было необязательно. Теоретически дело могло быть гораздо проще. Давайте представим такую ситуацию. Вдруг ближе к полуночи у старушки звонит телефон. Современные старушки, они все с телефонами… И вот: звонит телефон. Что такое? А это звонит родимая доченька. Так, мол, и так, матушка, извини за поздний звонок, но дело неожиданное и срочное, я рядом, в саду, так что ты бы вышла на пару минут. Понятно, что старушка встревожилась, ведь звонок-то неожиданный, ночной. Мало ли что могло случиться с дочкой. И вот, несмотря на позднее время и дождь, она привычным коротким путем со всех своих старушечьих ног мчится в сад, а там, в укромном местечке, – душегуб, которого привела с собой доченька… Вот такая вырисовывается печальная картина, в которой осталось лишь дорисовать последние штрихи.

– Что, есть и штрихи? – спросил Федор Ильич.

– Как не быть. Вы же сами говорили, что пальто на старушке было расхристано, а карман вывернут – будто кто-то ее обыскивал. Думаю, что и вправду обыскивали. Вопрос – что искали? Да мобильный телефон, что же еще! Ведь по нему можно вычислить, кто звонил и когда звонил. Вы только вообразите. Допустим, в двадцать три часа пятьдесят минут звонит дочь, а уже в полночь – старушка мертва! В таком случае звонок становится хоть и косвенным, но доказательством причастности дочери к убийству. И последний штрих. Убедившись, что старушка мертва, и изъяв у нее телефон, доченька и душегуб незамеченными покидают сад. Ну а кто бы мог их заметить? Ночь, дождь… Вот такая, значит, версия. Прошу прощения за столь длинный монолог, но иначе – никак. У меня все.

Пока Крячко говорил, Гуров слушал, молчал и думал. Он одновременно и верил, и не верил своему другу. Не верил – потому что версия казалась ему слишком уж утонченной и вычурной, вроде как киношной, а потому и не слишком правдоподобной. А верил – потому что могло быть всякое. За свою практику Гуров встречался еще и не с такими случаями. Конечно, версия не давала ответа на вопрос, за что именно убили старушку, ну да такие ответы обычно можно получить уже в самом конце расследования, когда убийца пойман и изобличен.

– И что будем делать? – спросил Лев Иванович больше у самого себя, чем у собеседников.

– То же, что и запланировали, – ответил Крячко. – Я заскочу в богадельню, разузнаю координаты дочери, откланяюсь и отправлюсь щупать эту самую дочерь. А вы отправитесь в дом престарелых вслед за мной, вникать в стариковские тайны. Ах, как я зол! И знаете почему? Потому что стариков убивать нельзя! Никого нельзя, а стариков – тем паче. Ну, так я пошел. Ужо я ее пощупаю!..

Глава 13

В доме престарелых Крячко долго не задержался. Он предъявил служебное удостоверение, сказал, что работает по раскрытию убийства старушки Елизаветы Петровны Калининой, и потребовал все, какие есть, координаты ее дочери. Координаты ему выдали, они хранились в личном деле покойной старушки. На вопрос Крячко о том, для чего хранить в личных делах стариков такие данные, ему ответили, что так полагается. Если старушка или старичок умрут, тогда по инструкции нужно об этом сообщить родственникам умершего постояльца богадельни. А вдруг родственники захотят собственноручно похоронить усопших старичка или старушку?

– А если не захотят? – спросил Крячко.

– Тогда мы их хороним сами, за казенный счет, – ответили ему.

– А, допустим, убитую старушку Калинину кто будет хоронить? Вы?

– Нет, родственники. Мы позвонили дочери, и она сказала, что похоронит сама.

– Вот как… – сказал Крячко и покинул расположение дома престарелых.

Тот факт, что убитую старушку будет хоронить дочь, его озадачил и даже слегка смутил. Этот факт казался ему не совсем логичным, потому что он выбивался из стройной версии, гласящей, что к старушкиной смерти, возможно, приложила руку доченька. Коль она и впрямь виновна в гибели матери, то неужто она же будет ее хоронить? А с другой-то стороны – почему бы и нет? Может, таким способом она маскирует свою истинную сущность? Кто же заподозрит в убийстве матери ее дочь, когда она собственноручно ее хоронит и проливает над могилой горькие слезы? Кто додумается до такого извращенного предположения? Так что все могло быть. А потому делать окончательные выводы по поводу причастности или непричастности дочери к убийству матери еще рано.

Подбодрив самого себя таким образом, Крячко поехал искать адрес, где проживала дочь. Ехать оказалось недолго, тем более что Станислав был за рулем собственного автомобиля, на котором он сегодня и прибыл в санаторий из Москвы. Искать адрес также оказалось делом несложным: первый же встречный местный житель доходчиво объяснил, как добраться до нужного дома.

Квартира дочери находилась на третьем этаже пятиэтажки. Похоже, что в квартире никого не было, потому что Крячко надавил несколько раз на кнопку звонка, затем для верности еще и постучал в дверь кулаком, но ему никто и не отворил.

– А нет там никого, – сообщил Станиславу мужичок, выглянувший из соседней двери. – На кладбище они. Похороны сегодня у них. Вот.

– Что, кто-то умер? – решил на всякий случай прикинуться несведущим Крячко.

– Ха! – изъяснился мужичок. – Умер! В том-то и дело, что не умер, а убили!

– Да ты что? – поразился Крячко. – Убили! И кого же? Неужто саму Надежду Михайловну?

Так звали дочь убитой старушки: об этом Станиславу сообщили в доме престарелых.

– Нет, не дочь, – сказал мужичок и вышел из своей квартиры на лестничную площадку. – В том-то и дело. Мать ее убили!

– Вот те раз, – растерянно развел руками Крячко. – Мать… Да кому же понадобилось ее убивать? Ведь, должно быть, старушка…

– Ну да, – пояснил мужичок. – Конечно, старушка, – а кем же ей еще быть? Говорят, убили…

– И кто же? – горестным тоном спросил Крячко.

На это мужичок лишь развел руками: кто ж его знает? Вообще, похоже, это был словоохотливый и общительный мужичок, а такие собеседники сущая находка для сыщика. У словоохотливого собеседника, если с умом к нему подойти, можно выведать много чего. И потому Крячко продолжил разговор.

– А что же полиция? – спросил он. – Ищет?

На это мужичок во второй раз развел руками:

– Да кто ж его знает, должно быть, ищут. Ведь убийство же не шутки!

– Жаль, что не встретился с Надеждой, – сказал Крячко. – Я-то проездом из Москвы. Вот, попросили навестить и передать приветы от знакомых, а тут такое дело… Убийство… Так что, наверно, я Надю и не дождусь. Не до меня ей, коль такая беда.

– А ты поезжай на кладбище, коль торопишься, – посоветовал мужичок. – Ты, я думаю, при машине?

– Ну да.

– Вот и поезжай. Там и увидитесь.

– Да где же оно находится, то кладбище? – спросил Крячко с озадаченным видом. – Я человек приезжий и ничего здесь не знаю.

– А ты возьми меня в провожатые, вот я и покажу, – предложил мужичок. – На машине мы мигом обернемся.

– А и вправду! – обрадовался Крячко. – Хорошее предложение. Ну, тогда спускайся вниз да и поедем.

– Сейчас, только оденусь, – заторопился мужичок. – Как-никак похороны…

Идея съездить на кладбище Станиславу понравилась. Когда убитого хоронят, сыщику очень желательно присутствовать на похоронах и понаблюдать за всем со стороны. И за церемонией похорон, и, главное, за людьми, которые присутствуют на похоронах. Очень многое можно прочитать по лицам в такой момент, а прочитав, сделать выводы. Кто-то искренне горюет, кто-то злорадствует, у кого-то читается на лице равнодушие, у кого-то – испуг, кто-то нацепил на лицо маску и лишь изображает горе… На похоронах каждый человек искренен, он там такой, какой есть на самом деле. Классика сыска говорит, что зачастую на кладбище у могилы убитого во время похорон присутствует его убийца и что вычислить лиходея в такой момент не так уж и сложно – по особенному выражению лица, по его поведению и прочим малозаметным, но вместе с тем ярким штрихам и нюансам. Потому-то сыщику и рекомендуется по мере возможности присутствовать на похоронах убитого – особенно если убийца неведом и даже неизвестно, где его искать.

Поехали. По дороге продолжили разговор.

– А вы-то знали покойную? – спросил Крячко у мужичка.

– А то как же! – ответил он. – Конечно, знал. Столько лет были соседями.

– Значит, она жила в этой квартире?

– Э, нет. Не жила. То есть, конечно, вначале она в ней жила, а затем переселилась. А квартиру оставила дочери.

– Переселилась? Это как так? Куда?

– В дом престарелых.

– Вот как… Что, не поладила с дочерью?

– Это нам неведомо, – покрутил головой мужичок. – А только говорят, что добровольно, чтобы не мешать дочкиному счастью. Оно дело известное. Жизнь. Переселилась… То есть сама… ну, в дом престарелых. Старушкой она была тихой и беззлобной. Никогда ни с кем не входила в контры… ни-ни! Не то что другие соседские старухи. Вот они так прямо ведьмы, а Петровна – ни боже мой! Ты ей здрасьте, и она тебе в ответ и денег всегда одолжит, когда попросишь… Хорошая была старушка, что и говорить. И кому только понадобилось ее убивать? И за что?

– Ну, а где ее убили-то?

– А говорят, что там же… то есть в доме престарелых.

– А кто говорит?

– Да Надюха, дочь… она и сказала. Говорит, что там…

– А муж-то у нее был, у Петровны? – спросил Крячко.

– Вот сколько я ее знаю, так не было у нее никакого мужа. Все одна и одна. Я уж ей и говорил: а что это ты, Петровна, замуж не идешь при таком-то твоем золотом характере? Ведь ты только бровью поведи, и вот тебе женихи. А она лишь рассмеется да рукой махнет: отстань, мол, со своими вопросами. Так и жила в одиночестве…

– Но дочь-то у нее имеется, – возразил Крячко.

– Дочь-то можно родить и без мужа, – махнул рукой мужичок. – Дело известное.

– А сама-то дочь что за человек?

– А тоже – ничего так, – пояснил мужичок. – И здоровается, и денег взаймы даст, если попросишь. Хорошая женщина, ничего не скажу.

– Одна живет или с мужем?

– Не одна, но и без мужа, – туманно выразился мужичок и тут же поправился: – С дитем. Сынок у нее, пяти или, может, шести лет от роду. Был и муж, но – разбежались. Вот уже года три как того… А отчего оно так случилось, о том я тебе не скажу, потому что не знаю.

– А бывшего мужа ты, случайно, не знаешь?

– Это Серегу-то Литвинова? Конечно, знаю! Да кто ж его не знает? Видал котельную, что напротив дома?

– Ну…

– Так вот он там истопником. Или, по-современному, оператором. Хороший мужик, душевный.

– Выпивает?

– А кто же не выпивает? Все выпивают. Но – без злоупотреблений. Иначе давно поперли бы с работы.

Подъехали к кладбищу, вышли из машины, осмотрелись. Моросил дождь, с деревьев падали ржавые намокшие листья. Невдалеке на кладбище видны были люди – немного, человек пятнадцать.

– Вот, уже хоронят, – полушепотом сообщил мужичок. – Это мы вовремя…

– Ты уверен, что это те самые похороны? – спросил Крячко у мужичка.

– А то какие же еще! Вот и Надюха… дочка… зачем же ей стоять у чужой могилы? Они самые, не сомневайся!

Крячко подошел к толпе и стал неподалеку. Он попытался сразу же вычислить среди народа Надежду, дочь убитой старухи. И почти моментально вычислил. Скорее интуитивно, чем по приметам, ибо откуда он мог знать ее приметы? Но Станислав был уверен, что это именно она, дочь.

Надвинув на глаза шляпу, чтобы не было видно, куда и на кого он смотрит, Крячко принялся наблюдать. Похоже, гроб уже опустили в могилу, и сейчас четверо мрачных мужчин ковыряли лопатами мокрую глину и швыряли ее в яму. Люди молча наблюдали за этим печальным действом. Никто не плакал и не причитал, даже дочь. Она, почти не шевелясь и не обращая внимания на моросивший дождь, стояла и молча смотрела в какую-то одну точку, но куда именно, Крячко понять не мог. Да это было и неважно. Важным было другое – имела ли дочь какое-то отношение к гибели матери. Но, конечно, так вот сразу на этот сложнейший вопрос ответить было невозможно. Поэтому Крячко только и оставалось, что стоять и наблюдать. И еще ждать, когда завершится процедура похорон. Тогда он сможет подойти к дочери и попытаться затеять с ней разговор.

Наконец над ямой вырос глиняный холмик. Мрачные мужики пригладили его лопатами, развернулись и ушли. Стали уходить и немногочисленные люди, стоявшие у могилы, и скоро там осталась лишь дочь и еще две какие-то женщины. А потом и они, оступаясь и путаясь в мокрой листве, усыпавшей кладбище, направились к воротцам в кладбищенской ограде.

Крячко надел шляпу правильным образом и подошел к дочери.

– Надежда Михайловна? – спросил он.

– Да, – взглянув на него, сказала женщина.

– Я из уголовного розыска, – сказал Стас. – Вот мое удостоверение. Простите, что надоедаю вам в такой момент, но… Я из Москвы, из Главного управления уголовного розыска. Приехал расследовать убийство вашей матери. И вот угодил аккурат на похороны. В общем, не рассчитал, за что еще раз прошу прощения. Если вам сейчас неудобно разговаривать, то назначьте другое время и место. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Ничего, – сказала женщина, – можно и сейчас. Какая разница?

– Тогда, может быть, сядем в мою машину? – предложил Крячко. – Я довезу вас куда скажете, а заодно и поговорим. Вот только… – он посмотрел на двух женщин, топтавшихся рядом. – Лучше, если наш разговор будет без свидетелей. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Да, – коротко ответила женщина, глянула на женщин, и они тотчас же молча отошли в сторону и побрели куда-то по аллее.

– Сами-то они доберутся до города? – спросил Крячко.

– Доберутся, – сказала женщина. – Отсюда ходит автобус каждые полчаса.

– Вот и замечательно, – сказал Стас и огляделся, не видно ли где словоохотливого мужичка. Мужичка нигде видно не было, и это Станислава успокоило. Никакие попутчики на обратную дорогу ему были не нужны. Разговор с дочерью убитой старушки предстоял приватный.

– Прошу в машину, – сказал Крячко женщине.

Она молча подошла к автомобилю, подождала, когда Крячко откроет дверцу, и так же молча села на переднее сиденье. «М-да…» – подумал Крячко, трогаясь с места. Он придавал очень большое значение первым визуальным наблюдениям над незнакомым ему человеком и тем выводам, которые следовали из этого наблюдения. Он считал, что именно самые первые впечатления дают правильное представление о человеке. Конечно, потом, в ходе дальнейшего общения, непременно появятся какие-то другие, дополнительные и уточняющие моменты, и это также очень важно, но все же гораздо важнее первое впечатление. По мнению Станислава, в самые первые моменты знакомства человек еще не успевает придумать, какую ему играть роль, и тем более в нее вжиться, и потому он всегда бывает самим собой – таким, какой он есть на самом деле. Это уже потом, по ходу общения он надевает на себя маску – и попробуй-ка ее с человека сорвать! А в самые первые моменты общения человек беззащитен, и срисовать его психологический портрет – проще простого.

Вот потому-то Крячко и приглядывался к женщине, едущей с ним в одной машине. И, надо сказать, первичные наблюдения его озадачили и даже отчасти смутили. Он видел перед собой обычную женщину, простую, усталую, сгорбленную от свалившегося на нее несчастья и растерянную, как оно всегда и бывает, когда умирает близкий человек. К тому же этот близкий человек не просто умер, а его убили, и это обстоятельство угнетало женщину еще больше, как и полагается в таких случаях. Ничего иного, никакого потаенного смысла Крячко покамест в женщине не видел и не чувствовал, вот именно это его и озадачивало. Тут было одно из двух: либо женщина была настолько коварной и хитрой, что ей могла бы позавидовать даже пресловутая Миледи из «Трех мушкетеров», либо версия о причастности дочери к убийству матери была в корне неверной. Крячко чувствовал, что, скорее всего, именно версия никуда не годилась, и женщина, соответственно, не имела никакого касательства к убийству. Однако чувства чувствами, но ведь нужны еще и факты. Факты, они важнее чувств. И поэтому с женщиной надо поговорить, задать ей правильные вопросы и постараться получить на них правильные ответы.

Однако первой заговорила женщина, а вовсе не Крячко.

– Вы сказали, что вы из Москвы? – спросила она.

– Да, оттуда, – ответил Стас.

– И вы специально прибыли, чтобы расследовать убийство моей мамы?

– Можно сказать и так, – согласился сыщик.

– Что же, – недоверчиво усмехнулась женщина, – это такое сложное дело?

– Любое преступление по-своему сложное, – уклончиво ответил Крячко. – А уж тем более убийство.

– А что же местная полиция?

– Тоже работает. А мы помогаем.

– И как успехи? – бесстрастно поинтересовалась Надежда.

– Ищем…

– Понятно. Я чем-то могу помочь?

– Возможно, – сказал Крячко.

– Чем же?

– Она ваша мать, а вы – ее дочь. Близкие люди, у которых много общего. В том числе и общие тайны.

– Вы хотите знать наши семейные тайны? – Впервые за все время разговора в голосе женщины почувствовалось удивление. – Зачем?

– Я не хочу знать ваши тайны, – скривился Крячко. – Просто мы расследуем убийство вашей матери и покамест понятия не имеем, кто преступник. А вдруг…

– А вдруг это я, – перебила полицейского женщина. – Вы же именно это хотели сказать?

Крячко до такой степени не ожидал этих слов от собеседницы, что едва не съехал в кювет. Вывернув руль и выехав на ровную дорогу, он нажал на тормоз и остановился.

– Думаю, что вы здесь ни при чем, – глянул он на женщину. – Во всяком случае, я не могу себе представить, чтобы убийцей были именно вы. Хотя знаете, в жизни случается всякое. Это я говорю вам как старый сыщик.

– Значит, я вне подозрения, – устало усмехнулась женщина. – Что ж, и на том спасибо. Но все же – за что мне такая честь?

– Я наводил о вас справки. И еще – наблюдал за вами на кладбище, – сказал Крячко. – А сейчас – я с вами разговариваю.

– И этого достаточно для ваших умозаключений?

– Мне – да.

– Да вы провидец! Или великий психолог.

– Просто я знаю людей, – облокотившись на руль и глядя куда-то вдаль, сказал Крячко. – И в основном плохих людей. Поэтому я без особого труда могу отличить плохого человека от хорошего.

– Что, между ними такая большая разница?

– Да, – сказал Крячко, не отрывая взгляда от дороги. – Очень большая.

– И я, по-вашему, хороший человек?

– Напрашиваетесь на комплимент?

– Какой там комплимент? Полчаса назад я похоронила свою мать…

– Извините.

– Ничего.

Крячко нажал на педаль, и машина тронулась. Какое-то время они ехали молча.

– Вот, приехали, – сказала женщина. – Спасибо за то, что довезли. И за дорожную беседу тоже спасибо.

– Если она вам в чем-то помогла, то я только рад, – сказал Стас.

– Вы знаете, помогла, – проговорила женщина. – Отвлекла от дум. Вы же понимаете…

– Да, понимаю.

– Вы не задали мне ни одного вопроса, – сказала Надежда.

– Да, это так, – согласился Крячко.

– И как же быть?

– Сегодня больше не будем продолжать разговор, – ответил Крячко. – Вижу и чувствую, что вам не до моих вопросов. Придется в другой раз. А сейчас у меня к вам есть одна просьба. Мне хотелось бы побывать в вашей квартире. Зайти всего на две-три минуты. Если, конечно, вы позволите.

– Пойдемте, – просто сказала женщина.

– Вы даже не спросили, зачем мне понадобилось посетить вашу квартиру? – удивился Крячко.

– Ну, наверно, чтобы составить мой окончательный психологический портрет. – Надежда едва заметно усмехнулась. – Разве не так?

– В общем, да, – вынужден был признаться Крячко.

Квартира оказалась во всех отношениях обыкновенной. Две комнаты и кухня, обои, стандартная мебель, обычные занавески на окнах. На столике в гостиной лежали несколько журналов. Крячко бегло пролистал один из них. Это был журнал о вязании и прочем рукоделии.

– Любите вязать? – спросил он.

– Пока учусь, – ответила женщина. – И, наверно, когда-нибудь подсяду на это дело основательно. Да оно и хорошо. И отвлекает, и успокаивает. А какие думы при этом думаются!

Крячко хотел что-то ответить, но в это время в дверь позвонили.

– Это, наверно, соседка привела сына, – сказала Надежда. – С собой на кладбище я его не брала. Зачем ему знать о смерти бабушки? Мал еще… – Крячко заметил, как при этих словах у женщины дрогнули губы.

Оказалось, и в самом деле привели сына. Это был чернявый мальчишка лет пяти или шести. Без всякой боязни он посмотрел на Крячко и прошел в комнату. Вслед за ним, переговорив с соседкой, вошла и Надежда.

– А мне тетя Наташа подарила собачку! – сказал мальчишка, обращаясь к матери. – Смотри, какая красивая! Как настоящая! Давай мы ее подарим бабушке, когда опять поедем к ней. В тот раз я подарил ей солдатика, а теперь подарю собачку!

– Конечно, – сказала Надежда и взглянула на Крячко.

И по этому взгляду Станислав почему-то понял окончательно и бесповоротно: никакого отношения к убийству матери женщина не имеет. Точно не имеет. И иметь не может. Потому что убийцы так не смотрят, у них нет и не может быть таких глаз! Уж кого-кого, а убийц в своей жизни Крячко навидался! А следовательно, он, Крячко, непроходимый и безнадежный дурак по причине того, что выдумал версию, будто эта женщина своими или еще чьими-то руками убила свою мать.

– Приезжайте завтра, – сказала Надежда. – Тогда и поговорим…

– Да, в общем, можно считать, что уже поговорили, – признался Крячко и, не прощаясь, выскочил на лестничную площадку.

Пришел в себя он лишь во дворе. И подумал, что ему надо поговорить с бывшим мужем Надежды Серегой Литвиновым. Не для того, чтобы узнать что-нибудь новое о его бывшей жене Надежде, а больше для проформы. Вряд ли этот самый Серега скажет что-нибудь стоящее касательно убийства своей бывшей тещи. Но побеседовать с ним все же надо. Мало ли что… И Крячко пошел в сторону видневшейся невдалеке котельной, где, если верить словоохотливому мужичку, трудился развеселый парень Серега Литвинов.

– Могу я видеть Сергея Литвинова? – спросил Крячко у первого попавшегося в котельной мужчины в рабочем костюме и с какой-то железякой на плече.

Тот, не останавливаясь, молча ткнул пальцем куда-то вдаль: ищи, мол, там. Крячко пошел в указанном направлении и вскоре увидел нескольких мужчин, сидевших кружком и по очереди прихлебывавших что-то из закопченной кружки. «Чифир пьют, – догадался Крячко. – Веселая публика».

– Мужики, – сказал он, обращаясь ко всем разом, – а кто из вас Сергей Литвинов?

– Допустим, я, – лениво отозвался один из мужчин с кудрявыми волосами и кепкой на самом затылке.

– Это хорошо, что ты, – усмехнулся Крячко. – Поговорить надо.

– Мне – с тобой? – улыбнулся Серега, и улыбка у него была озорная и разбойничья.

– Ну да, – спокойно ответил Крячко.

– И кто ж ты есть такой? – еще шире улыбнулся Серега.

Крячко представился.

– Да ты что? – не поверив, весело сказал Серега. – Неужто аж из самой Москвы? И что же – по мою грешную душу? Братва, вы гляньте только, какая мне честь, почет и уважение! За мной из самой столицы! Да только напрасно ты дал такой крюк, вот что я тебе скажу. Потому как чист я перед законом до самого своего донышка. Вот, тружусь… А то, что мы тут по грешному делу чифирим, так это вроде как и не преступление. Потому что нет такого запрета, пить чаек. Или, может, уже появился запрет-то? Может, вы его уже там, в Москве, нарисовали?

– Отойдем в сторону, – сказал Крячко, терпеливо выслушав этот дурашливый монолог.

– Ну, отойдем, коль уж ты просишь, – тоном вальяжного человека согласился Серега.

Они отошли в дальний угол котельной, где валялись ящики и доски.

– Если не боишься испачкать костюмчик, то можешь присесть, – сказал Серега. – Я вот присяду. Ради экономии моих немногочисленных сил.

Крячко с сомнением оглядел грязноватые ящики, но все же также присел на один из них.

– И что? – спросил Серега. – В чем же мой грех перед законом и обществом?

– Да я, в общем, не по твою душу, – задумчиво произнес Крячко. – Бывшую тещу твою убили. Слыхал?

– А, так ты вот по какому вопросу! – скривился Серега. – Как же, слыхал.

– И от кого же?

– Ну… Точно и не скажу. Да оно ведь как бывает? Один сказал, другой подхватил, третий передал. Слухи – они ведь с крыльями. Вот и до меня долетел слушок. Ну, потом-то, конечно, я сбегал к Надюхе… к своей бывшей… Как же не сбегать, коль такие слухи? Все-таки теща, хоть и бывшая. Правда, спрашиваю? Правда, отвечает. Я интересуюсь: а кто, как, где, когда, зачем? А она только плачет да руками разводит. Ну, потом-то я у нее, конечно, выведал кое-какие подробности. Вроде как в стариковском интернате все это случилось. Там она обитала, там ее и того… А уж кто и для чего – откуда мне знать?

– А на похоронах-то почему не был?

– Да я бы, может, и пошел бы… Да только вот смена у меня. Кто же отпустит? Да оно, если разобраться, и хорошо. Потому что не люблю я похороны. В тоску они меня вгоняют. А когда я в тоске, то… – Серега не договорил и махнул рукой.

– Понятно, – улыбнулся Крячко. – Ну и что ты можешь сказать?

– Это о чем же? – удивился Серега.

– Не о чем, а о ком. О бывшей теще.

– Да что тут скажешь? – пожал плечами Серега. – Теща как теща… Да мы, честно сказать, с ней почти и не знались. Тут вот как получилось. Когда мы с Надюхой сошлись, она, то есть теща, в это самое время проживала вместе с нею. А тут – я. Ну, она, теща то есть, и говорит: так, мол, и так, не хочу, говорит, путаться у вас под ногами и мешать вашей семейной жизни. Я лучше, говорит, пойду доживать свой век в доме престарелых. Вот… Ну, Надюха, конечно, да и я тоже замахали руками: в какой такой дом престарелых при живых-то детях? Разве мы тебя гоним или лишаем куска хлеба? Квартирка, конечно, маленькая, но ничего, поместимся! Все же родня! Так что забудь и выкинь эту свою думку насчет богадельни. А она: нет, говорит, все равно пойду, не удержите. А на вас – никакого зла и никакой обиды, потому как я ухожу добровольно. И вскоре отбыла. А квартирку, конечно, оставила нам… То есть переписала на Надюху. Надюха, конечно, махала руками – не желаю, мол, я этой квартирки такой ценой, потому что ведь это что же получается! А получается, будто я выставила родимую мать из дома. А что скажут люди? Им-то не объяснишь… Однако вот все равно ушла, теща-то. Такие вот дела.

– А они между собой ладили?

– Надюха с матерью? Конечно, ладили. Да и как иначе? Люди-то они ничего себе. Хорошие и добрые. Почти каждый день созванивались по телефону, каждые выходные Надюха ездила в дом престарелых навещать, значит, мать. По-людски все было.

– А ты-то ездил?

– Да что я? – усмехнулся Серега, и улыбка у него на этот раз была совсем иной – искренней и горькой. – Я, можно сказать, и не жил-то с Надюхой. Так, чуть больше полугода. Разбежались мы.

– А из-за чего? Извини, конечно, за такой вопрос.

– Да что там… Из-за чего разбежались? Из-за меня, конечно. Из-за моей дурной головы. Загремел я…

– В тюрьму сел, что ли?

– А то куда же? В нее, родимую. На два года. Подрался по пьяному делу. И вот… Ну, Надюха и подала на развод. Не хочу, говорит, жить с уголовником. Да какой я уголовник? Так, дурак… Но она принципиальная. Да оно, может, и правильно. С дураком-то чего маяться? Я ведь, когда пьяный, совсем дурной. Так меня и тянет на всякие подвиги. И никакого с собой сладу… Ну да ты, наверно, знаешь нашего брата, коль из уголовного розыска.

– Знаю.

– Ну и вот. Хотя, с другой стороны, неправильно, что разошлись. У нас-то с Надюхой дите. Сынишка.

– Я видел, – улыбнулся Крячко. – Кудрявый, бойкий. Прямо как ты.

– Так ведь есть в кого! – с гордостью произнес Серега. – Вот я, когда откинулся, и говорю Надюхе: да как же так, ведь наш-то пацаненок, общий! Ты уж, говорю, меня не гони ради такого факта! Как же он будет без отца? А она: лучше, говорит, без отца, чем с таким отцом, как ты. Ну, я, конечно, поначалу на дыбки: не имеешь, говорю, морального права так поступать! И даже поехал в богадельню, к теще. Помоги, говорю, образумь свою дочь. Семья, говорю, рушится, а ведь – дите! Сынишка! Уж как она ее уговаривала – теща Надюху! И при мне, и без меня. Всякими разными словами и оборотами. Но та – нет, и все! Говорит: я, мол, выросла без отца, ну, и он, сынишка, тоже вырастет! Ну, я взял в охапку котомку да и ушел. Такие дела…

– Кстати, – припомнил Крячко. – Выросла без отца… А ты, случайно, не знаешь, куда подевался ее отец?

– Вот чего не знаю, того не знаю, – пожал плечами Серега. – Да она, можно сказать, ничего на эту тему и не говорила. Намекнула только однажды, что, мол, папаша погиб в морских плаваниях. Так вроде ей сказала теща… ее мама. А она – мне. А больше я ничего и не знаю. Слушай, а как ее убили, тещу-то?

– Ночью, шилом в спину, – сказал Крячко. – Гуляла по саду, и вот…

– Вот те раз! – присвистнул Серега. – Шилом в спину! Да ведь это серьезное дело! Какой-нибудь босяк так не ударит! Босяки, они или каменюкой, или ножом… А тут шило! Убийца, видать, знает толк в таком поганом деле, не иначе…

– Мы тоже так считаем, – согласился Крячко.

– Ну и ну! Шилом в спину, – не мог прийти в себя Серега. – Старушку! Да что ж ему от нее было надобно, этому выродку…

– Пока не знаем, – развел руками Крячко. – Ищем…

– Может, чем-то помочь? – спросил Серега. – Дело-то общее. Как-никак теща, хоть и бывшая.

– А чем ты можешь помочь?

– Ну, чем… Поверчусь промеж блатных, пошуршу и потрещу. Имеются у меня кое-какие ходы и выходы. Скажу, мол, тещу убили. Ищу, мол, гада, чтобы расквитаться. Дело-то святое – так что помогут и подскажут, если знают. Ну, как?

– А что? – поразмыслил Крячко. – Подходяще. Пошурши и потрещи. Только гляди не увлекайся. А то ведь с твоим характером… Выручай потом тебя. Да и не факт, что получится выручить. Так что ты там осторожненько…

– Уж это само собой, – согласился Серега. – Постараюсь быть кротким и смирным, как… – он повертел в воздухе пальцами, потому что не нашел подходящего сравнения. – В общем, понятно. Но только ты не воображай, что завербовал меня в стукачи. Тут я тверд как камень. Это я так, ради общего дела. Все-таки теща. А ее шилом в спину…

– Договорились, – сказал Крячко.

Они обменялись номерами телефонов, пожали друг другу руки, и Крячко поехал в обратный путь – в санаторий.

Глава 14

Тем временем Гуров и Федор Ильич общались с постояльцами дома престарелых. Помочь им в этом деле вызвалась заведующая Галина Никитична.

– Без меня, – сказала она, – они вам вряд ли что-нибудь скажут. Скрытный народ. Старики. К тому же они испугаются.

– Это кого же? – поинтересовался Гуров. – Нас, что ли?

– Не столько вас, сколько убийцу, – пояснила заведующая.

– Какого убийцу? – не понял Гуров.

– Ну, который убил Елизавету Петровну. Дескать, позавчера он убил ее, а завтра – поубивает их всех за то, что они общались с вами, с полицией. А со мной, глядишь, что-нибудь и расскажут. Если, конечно, им есть что рассказать. Только вы скажите, о чем мы будем их расспрашивать.

– Вообще-то, об убийце, – сказал Гуров. – Возможно, он общался со старичками и расспрашивал о Елизавете Петровне. Вот пускай они в этом и сознаются. Кто расспрашивал, когда, сколько раз, какие слова говорил, как выглядел.

– Я не понимаю… – растерянно произнесла Галина Никитична.

– Не понимаете, для чего это нужно? – вздохнул Гуров. – Как вам объяснить… Видите ли, по всем предпосылкам, произошло не совсем обычное убийство.

– Это как? – еще с большей растерянностью произнесла заведующая.

– Уж очень оно напоминает заранее подготовленное. То есть такое впечатление, будто кто-то специально его готовил. Все приготовил и убил старушку…

– Что значит – все приготовил? – спросила заведующая.

– Все заранее выспросил, выведал, разузнал и уже потом… в общем, как-то так. Ну, а коль он выспрашивал и разнюхивал, то не исключено, что именно у старушек. У кого же еще? Кто еще может знать о всех здешних порядках? Кроме того, старушки между собой общаются и, я так думаю, много чего друг о дружке знают.

– Но кому же она была нужна, эта старушка? – с недоумением спросила Галина Никитична. – Старушка как старушка. Как и все…

– Если бы мы это знали, – вздохнул Гуров. – Ну что, начинаем разведку боем?

Но разведка боем ничего, по сути, не дала. Старушки благодаря присутствию Галины Никитичны особо не скрытничали, да и на Гурова и Федора Ильича смотрели с почтением – как-никак самые настоящие следователи, – но ничего путного они так и не рассказали. По их словам, никто в последнее время о Елизавете Петровне не расспрашивал и ее жизнью не интересовался. Может, дедушки что-нибудь знают на этот счет? Вот у них и следует спросить, хотя все они народ ехидный и препротивный, склонный к безобразиям, с ними одни скандалы, потому старушки со стариками, считай, и не общаются, так что спрашивайте, дорогие следователи, у них сами.

– Насчет старичков, – развела руками Галина Никитична, – и я вам не помощница. Тяжелый народ. Так что…

– Ничего страшного, – улыбнулся Гуров. – Справимся. Вот только где их искать?

– Кого где, – неопределенно ответила заведующая. – Кто-то у себя в комнате находится, кто-то, может, гуляет по саду или подался в город… Вообще-то они любят собираться у Матвеича.

– Кто такой?

– Наш дворник. У него имеется свое отдельное помещение, вот они у него и гостят. Со всеми вытекающими последствиями. Конечно, – добавила она, – по-хорошему всю их компанию следовало бы разогнать, но как это сделать? У нас сотрудников почти нет, сплошные сотрудницы. Да и к тому же это их право – собираться в компании. Мы хотим, чтобы все было, как там… – она неопределенно махнула рукой.

– Там – это где? – не понял Федор Ильич.

– За пределами нашего заведения, – пояснила заведующая. – Наши старички, впрочем, выражаются иначе. Они говорят «как на свободе». – Галина Никитична невесело улыбнулась.

– И где же нам найти вашего знаменитого Матвеича? – спросил Гуров.

– Завернете за тот угол и там увидите, – указала заведующая.

Завернув за означенный угол, Гуров и Федор Ильич сразу же увидели апартаменты Матвеича, а вместе с ними и прелюбопытную картину. Дверь в дворницкую была распахнута, внутри помещения виднелись несколько человек, и среди них – тот самый охранник, с которым Гуров и Федор Ильич общались накануне. Охранник доставал из карманов и выставлял на стол бутылки: одну, две, три, четыре…

– Это что ж он делает? – удивился Федор Ильич.

– Как что? Похоже, старички отправляли его за водкой. Он и рад стараться, – ответил Гуров.

– Он что же, у них за курьера? – удивился Федор Ильич. – Хорош охранник!

– А вот мы сейчас это дело разъясним, – сказал Гуров и подошел к старикам. – Здоровы будьте, люди добрые! А тебе, служивый, – он глянул на охранника, – отдельный пламенный привет. Никак решили затеять веселую пирушку? А что, доброе дело. Конечно, если без безобразий. А то ведь бывает и такое… А, служивый? Бывают, говорю, безобразия? Или все у вас тихо да мирно?

Старики, а их было семь человек, ничуть не растерялись при появлении Гурова и Федора Ильича и лишь вопросительно взглянули на охранника: кто, мол, эти двое такие? Охранник сделал испуганное лицо и дотронулся пальцами до своего плеча. Это был известный жест, означавший погоны. То есть эти двое, мол, были при погонах, иначе говоря, из полиции. Старики, опять же, ничуть не смутились от такой жестикуляции охранника: похоже, все они были народом тертым и опытным. Они даже не убрали со стола выпивку, лишь один из стариков презрительно скривил губы и сплюнул.

– Правильная у тебя жестикуляция, служивый, – сказал Гуров. – Как раз оттуда мы и есть.

– И что? – лениво произнес один из стариков, тот, который сплюнул. – Накрыл, говоришь, компанию? Поймал с поличным? Ну, твоя взяла. Арестовывай, изымай пойло. Большое ты дело сделал, начальник. Прижучил старичков за выпивкой. Тут тебе и почет, и фанфары. Медалькой, может быть, наградят.

– А мы, милок, кутузки-то не боимся, – поддержал его другой старик. – Мы с нею знакомы. У нас с нею полюбовные отношения. Мы и здесь-то как в кутузке. Нам везде кутузка. Вся наша жизнь кутузка. Так что нечем нас тебе взять. Вот так.

Гуров на это ничего не ответил и молча присел на какое-то полено. Федор Ильич потоптался и присел рядом на ящик. Какое-то время все молчали. Охранник повздыхал и повернулся, чтобы выйти.

– Подожди, служивый, не уходи, – остановил мужчину Гуров. – Потому как мой разговор будет касаться всех. Помощь мне ваша нужна, отцы. Очень нужна, вот ведь какое дело. Старушку тут у вас недавно убили. Слыхали?

– Ну? – сказал один из стариков, а все остальные молча шевельнулись.

– Вот я и говорю, помощь ваша нужна, – повторил Гуров. – Может, что-нибудь слышали или видели. Или догадываетесь. Ведь это же такое дело – убийство. Оно втихую не бывает. Оно всегда резонанс случается.

Старички еще раз пошевелились, но никто не проронил ни слова.

– Не хотите помочь? – осведомился Гуров. – Что ж… Как знаете. Да только убили-то одну из ваших. Шилом в спину. Подло, если разобраться. Вы-то знаете… А самое-то главное – за что? Ведь старушка. Можно сказать, божье создание. Молчите… Что ж, больше у меня вопросов нет. Можете пить вашу водку. За помин души той самой старушки. А звали ее Елизаветой Петровной. Вот и поднимите ваши стаканы за упокой души рабы Божьей Елизаветы Петровны. Да ну вас…

– А что мы можем сказать? – отозвался один из стариков. – Ничего мы об этом не знаем, а напраслину городить – дело нехорошее. За нее ответ полагается. Так что ты не собачь нас, командир. Ты сперва вникни.

Поднявшийся было со своего места Гуров вздохнул и опять уселся на полено.

– Да я и не собачу, – сказал он. – Мне душегуба найти надо. Вот я и подумал, что, может, вы мне поможете. Вы-то народ опытный…

– Ты, начальник, нас с мокрушниками не равняй! – сказал один из стариков. – У нас тут у всех другая масть.

– Да если бы и были среди нас мокрушники, так что с того? – произнес еще один старик. – Дело-то прошлое. А сейчас… сейчас все мы будто и не люди. Все было, да схлынуло. А ты говоришь, шилом в спину. Это дело молодое. Вот там и ищи.

– Думаете, убил кто-то из молодых? – уточнил Федор Ильич у старика.

– Да уж, понятное дело, не старик. Нам-то за что убивать другого человека? Тем более старушку? Сам подумай.

– Допустим, чтобы забрать у нее деньги. Или, может, какую-нибудь побрякушку… – осторожно предположил Гуров.

– Ведь сучье же дело – старушку в спину! – ощерился один из стариков, тот самый, который сплюнул. – За сук нас держишь, командир?

– Нет, – просто ответил Гуров. – Не держу. А держу я вас за равных себе. Оттого и прошу вашей помощи. У сук бы я помощи не попросил. Знаю я их повадки.

– Ничего мы не ведаем, – сказал старик, помолчав. – Хочешь – верь, а не веришь – дело твое.

– Но вы же, наверно, толковали промеж себя про этот случай? – спросил Гуров.

– И что? – глянул на него старик.

– Так, может, у вас имеются какие-то предположения? Вы народ мудрый.

– Среди наших не ищи, – сказал старик, а остальные старики зашевелились и закивали. – Правильно тут сказали: мы – бывшие люди. Все наши счеты давно сведены, а не сведены – так все равно смысла в них уже нет. За что же тогда убивать?

– Ладно. – Гуров поднялся с полена. – И на том спасибо. А если что не так – извиняйте.

– И вы ступайте, – махнул рукой старик.

– А ты, служивый, следуй за нами, – глянул Гуров на охранника. – С тобой будет отдельный разговор.

Втроем они отошли за угол, прошли еще немного и остановились.

– Значит, – сказал Гуров, с веселым прищуром глядя на охранника, – у тебя здесь помимо службы еще и коммерческие интересы? Доставляешь, стало быть, старичкам водку. Что, выгодное дельце? Сколько берешь поверх цены?

В ответ охранник лишь с виноватым видом вздохнул и махнул рукой.

– Ну да, – с прежним ехидством произнес Гуров. – За долю малую стараешься. А только все одно ведь – нехорошо. Можно сказать, служебное преступление. Ну, а что еще помимо водки ты поставляешь этим милым дедушкам?

– Больше ничего! – поспешно ответил охранник. – Только водку. Да им больше ничего и не нужно. Допустим, наркотики – это не по их части.

– Ну-ну… Так что же мы будем делать? А, служивый?

Охранник ничего не ответил, а лишь развел руками.

– А вот что мы будем делать, – сказал Гуров. – Давай-ка мы заключим с тобой один джентльменский договорчик. Как ты на это смотришь?

– Да вот… – неопределенно выразился охранник.

– А договорчик, стало быть, такой, – сказал Гуров. – Мы с коллегой закрываем глаза на твои коммерческие безобразия и никому ничего не говорим. А ты взамен ответишь нам на несколько вопросов. Но только без обмана, понял? И кроме того, выполнишь одну нашу маленькую просьбу. Договорились?

– Ну…

– Вот и хорошо. Итак, сперва вопросы. Что старички говорят насчет убийства? Ты-то постоянно вертишься среди них, так что должен знать.

– Ничего они не говорят, – пожал плечами охранник. – То есть, конечно, они обсуждали убийство, но ничего конкретного не говорили. Думаю, что они ничего не знают.

– А может, кто-нибудь из них? Как ты думаешь?

– Это убил, что ли? Кто-то из них? Вряд ли… – усомнился охранник. – Так-то они народ тихий. Старики, одним словом. Они даже между собой не дерутся, хотя, бывает, и ссорятся. Но поссорятся и тут же мирятся. Старикам-то что делить? Какие из них убийцы?

– А ты все-таки повнимательнее прислушайся к их беседам и спорам, – сказал Гуров. – Мало ли что… И если вдруг услышишь что-нибудь интересное, то позвони. Запиши-ка мой телефончик и обозначь меня, например, Наташей. Для конспирации. Обозначил? Вот и хорошо. Ну, бывай. И помни: ты помогаешь нам, мы помогаем тебе. И без обмана. Потому что иначе тебя ждут очень большие неприятности.

– Я понял, – заверил охранник. – Все будет как надо.

– Вот и славно, – сказал Гуров. – Да, а звать-то тебя как?

– Геной.

– Ну, бывай, Гена.

Глава 15

Не успели Гуров и Федор Ильич войти в здание санатория, как Льву Ивановичу позвонил Крячко.

– Вы где сейчас находитесь? – спросил он.

– Только-только вернулись из дома престарелых, – сказал Лев Иванович. – Ждем тебя.

– Можете считать, что дождались, – сказал Крячко.

– Судя по твоему тону, ничего хорошего ты не выездил, – предположил Гуров.

– Это смотря с какой стороны посмотреть, – не согласился Стас. – Есть сторона житейская, а есть криминальная. Так вот, с житейской стороны все просто замечательно. А вот с криминальной, то есть в смысле доказательств, – ноль без палочки. Ладно, подробности при встрече. А то я за рулем. Чего доброго врежусь с расстройства в дерево. В общем, ждите.

И Крячко отключил связь.

– Похоже, что и Станислав ничего не выудил, – сказал Гуров Федору Ильичу. – Едет обратно расстроенный и весь в слезах.

– Отрицательный результат – тоже результат, – проговорил Федор Ильич. – Будем копать в другом месте.

– Знать бы еще это благословенное место, – вздохнул Гуров.

Через полчаса прибыл Крячко. Будучи в расстроенных чувствах, он даже нагрубил медсестре на вахте у входа, когда та потребовала назвать его имя и цель визита, чтобы записать эти данные в журнал.

– Цыть, а то арестую! – сделал страшные глаза Крячко и ускоренным шагом пронесся мимо ошарашенной медсестры.

Вбежав в комнату, где его ждали Гуров и Федор Ильич, он махнул рукой в сторону обитателей номера – погодите, мол, с расспросами, пока я не приведу себя в соответствие, – упал в кресло и устало закрыл глаза. Так он просидел минут пять, затем выпрямился и посмотрел на терпеливо ждавших его рассказа Федора Ильича и Гурова.

– Если говорить коротко, – начал он, – то накрылась моя красивая версия о дочери-убийце медным тазом! Дочь – вполне нормальная женщина. Страдает. Плачет. И сынишка у нее хороший пацаненок. Приготовил для любимой бабушки подарок – собачку. Говорит, подарю, когда опять поедем к бабушке, – уж так она обрадуется той собачке. Даже бывший муж дочери Серега и тот нормальный мужик. Кстати, сегодня ее похоронили, старушку. Дочь и похоронила. Я даже успел побывать на похоронах. В общем, от чего мы ушли, к тому и пришли. Наша песня хороша, начинай сначала. Вот такие дела на данный момент. Ну а вы каких добились успехов в сыскном деле?

– Примерно таких же, как и ты, – сказал Гуров. – Никто ничего не видел, не слышал и не знает. Хотя, конечно, остается еще небольшая надежда… Старички там народ прямо-таки своеобразный. Все как есть судимые, а потому к полиции отношение у них соответствующее. Может, чего и утаили… Я там завербовал по ходу действия осведомителя – охранника. Он у старичков на посылках – доставляет им водку. Я его на этом деле и раскрутил. Может, что-нибудь услышит.

– Кстати, об осведомителях, – сказал Крячко. – Я тоже обзавелся осведомителем. Серега, бывший зять старушки. Человек отсидевший и приблатненный, уверяет, что вхож в городской преступный мир. Обещал разведать, разнюхать и разузнать об убийстве бывшей тещи. Пускай пошуршит. Может, чего-то и нашуршит.

– Думаешь, все-таки обычное ограбление? – спросил Гуров.

Крячко ничего не ответил и лишь пожал плечами.

– А как там наш майор Прокопеня? – спросил Федор Ильич. – Возможно, он что-нибудь разузнал?

– Вряд ли! – поморщился Гуров. – Если бы разузнал, то непременно похвастался бы перед нами, чтобы утереть нам, московским, носы. А коль он безмолвствует, то… – И Гуров развел руками.

– И что же будем делать? – спросил Федор Ильич.

– Изобретать очередные версии, – скорбным тоном ответил Крячко. – Вторую, третью, десятую… Может, до чего-нибудь и додумаемся. Кроме того, у нас есть своя агентура. Возможно, она и впрямь что-нибудь нашуршит. В общем, будем работать как обычно.

– Насколько я понимаю, – Гуров посмотрел на Крячко, – ты решил обосноваться здесь основательно? До полной победы? А как же твоя основная работа? Ты ведь не в отпуске и не на лечении, как я. Ведь выгонят же за прогулы – со скандалом и позором.

– Ах да! – хлопнул себя по лбу Крячко. – Я и позабыл! Вот не появлюсь я завтра на работе, и что же? Где Крячко, куда подевался Крячко, разыскать немедленно Крячко, впаять ему за прогул!.. Охо-хо! И что же делать?

– Ну, я не смею давать тебе советы в такой ситуации… – осторожно проговорил Гуров.

– Ах, какие мы стали деликатные! Скажите, будьте любезны! – возмутился Крячко. – Он не смеет давать советы! Изнежился ты здесь, в санатории, вот и потянуло тебя на деликатность и прочие излишества! Он, видите ли, не смеет давать советы! А может, ты и вовсе хотел бы обойтись без моей помощи? Так ты так и скажи. Я сделаю скидку на твою болезненность и скрепя сердце пойму…

– Куда мне без твоей помощи? – улыбаясь, ответил Гуров, и в его тоне чувствовалась неподдельная искренность. – Особенно когда я хворый и передвигаюсь крюком, да и мой коллега Федор Ильич тоже.

– То-то же! – назидательно произнес Крячко и вытащил из кармана телефон. – Вот я сейчас кое-кому позвоню, и все образуется. Те, кому я буду звонить, люди понимающие и чуткие.

Гуров продолжал улыбаться. Он, конечно же, догадывался, кому собирается звонить Крячко. Генералу Орлову – кому же еще? И точно, Лев Иванович не ошибся.

– Петр Николаевич? – спросил Крячко в телефон. – Это Крячко… да-да, Крячко. Я, конечно, сильно извиняюсь, что позвонил вам по этому номеру… номер, так сказать, конспиративный, для экстренных вызовов, но что же поделать? Дело у меня действительно экстренное и некоторым образом конспиративное, так что… Что вы говорите? Да-да, конечно, о сути… Так вот. В данный момент я нахожусь рядом с Гуровым. Ну да, в санатории. Приехал проведать боевого товарища. Как он себя чувствует? Лечится. Весь исхудал, сгорбился, и страдание в глазах… Ну, а как вы хотели? Ведь это же хондроз! Опаснейшая хворь, так сказать… Что? Перестать валять дурака? Перестаю и перехожу к сути. Так вот: несмотря на свое болезненное состояние, Лев Иванович, как оно и водится, влез в изрядную авантюру. Ну, конечно же! Захотел раскрыть преступление, которое, как нарочно, случилось прямо у него под боком. Убийство… Ну да, ну да… Наш Лев Иванович – он такой. Он везде найдет для себя приключение. Неисправимый человек, что и говорить! Нет, пока не раскрыл. Честно говоря, и просветов пока никаких не видно. Да. Да… Правильно понимаете, Петр Николаевич! Как же я его оставлю – болезного и согбенного? Да, конечно… Вот потому я и прошу дать мне отпуск за свой счет. Думаю, недельки хватит. Огромное спасибо! И от меня, и от этого авантюриста Гурова, и от Федора Ильича… Кто такой Федор Ильич? Это представитель народа, помогающий нам в расследовании. Разумеется. Народ, он всегда с нами, потому что наше дело правое! Еще раз благодарю. Да, конечно же, передам. Всего доброго.

– Огромный вам привет от начальства, – сказал Крячко, закончив разговор. – И тебе, Гуров, и тебе, Федор Ильич, – как представителю народа. И дополнительно генеральское благословение на раскрытие убийства. А дальше, думаю, все понятно и без разъяснений. Я – в отпуске за свой счет, а потому пойду-ка я искать ночлег. Надеюсь, какая-никакая гостиница в этом городе имеется. Обоснуюсь и засну сном младенца, потому как по-людски не спал суток, наверное, трое. Это же невозможное дело! А завтра встретимся и, с учетом генеральского благословения, продолжим искать преступника.

Проходя мимо медсестры, сидевшей у входа, Крячко остановился и сказал:

– Тут я давеча не тем тоном с вами пообщался, так вы уж меня простите, ладно? Я был кругом не прав, и виною тому обстоятельства и моя нервная система, которая из-за этого у меня вышла из-под контроля. Это со мной иногда бывает… Так что – простите и не держите на меня зла. Потому что так-то я человек хороший.

– Да я и не обиделась, – рассмеялась медсестра. – Я понимаю… Ведь вы из полиции и расследуете убийство той старушки?

– И откуда вы все знаете? – изумился Крячко.

– А вот знаем!

– А что, у меня на лбу написано, что я из полиции?

– Немножко есть, – смеясь, подтвердила медсестра.

– Надо же! – искренне огорчился Крячко. – А я-то думал, что не похож на сыщика просто-таки ни капельки. А оказывается, похож. Жаль. Я огорчен до невозможности. Но обещаю над собой поработать и исправиться. И когда я явлюсь сюда в следующий раз, то вы меня просто-таки не узнаете, настолько я перестану походить на сыщика.

– А вы наденьте маску зайчика и приходите в ней! – весело посоветовала медсестра.

– А что, это идея! – согласился Крячко. – Я подумаю.

И, помахав рукой медсестре, он вышел.

Проводив Крячко, Гуров и Федор Ильич какое-то время сидели в задумчивости. Затем Федор Ильич спросил у Гурова:

– Неделя отпуска за свой счет… Думаешь, мы управимся за это время?

– Думаю, управимся, – ответил Гуров. – Главное – найти мотив преступления.

– И что же, у тебя уже есть какие-то идеи? – спросил Федор Ильич.

– Пока нет, – вздохнул Лев Иванович.

– И у меня тоже, – вздохнул в ответ Федор Ильич.

– Что ж, будем думать и искать, – сказал Гуров. – Искать и думать…

– Конечно, – согласился Федор Ильич. – А пока будем спать.

– Вот именно, – согласился сыщик. – Тем более что мы люди болезненные, а сон как ни крути, а лекарство.

Глава 16

Но уснуть им не удалось. Гуров уже начал засыпать, как у него вдруг зазвонил телефон. Вначале Лев Иванович подумал, что звонит неугомонный Крячко, но оказалось, что не он. Звонила заведующая домом престарелых Галина Никитична, и это могло означать только одно – случилось нечто непредвиденное и, может быть, даже опасное. Иначе зачем ей было тревожить Гурова поздним вечером?

– Слушаю, – ответил сыщик.

Федор Ильич, который уже успел уснуть, тотчас же проснулся и поднял голову.

– Это Галина Никитична, – сказал женский голос в трубке. – Простите за поздний звонок, но…

– Что-то случилось? – прервал ее Гуров.

– Ничего страшного, не волнуйтесь, – женщина уловила настроение Гурова.

– Фу-х! – выдохнул Лев Иванович. – Я уж грешным делом подумал, что у вас еще кого-то убили…

– Боже упаси! – очень серьезным тоном сказала заведующая. – Нам и одного несчастья хватит за глаза.

– Тогда говорите обстоятельно и не упуская мелочей. Ведь что-то все-таки случилось, не так ли? Кстати, откуда вы звоните?

– Из дома престарелых. Сегодня я дежурная. Вернее сказать, ответственная. Помимо нянечек, медсестер и врача у нас еще дежурит и администрация: я, мои заместители. Такова специфика нашей работы.

– Да-да, я понимаю, – сказал Гуров.

– Так вот, – продолжила заведующая. – Сегодня мой черед дежурить. И вот буквально десять минут назад ко мне пришел один из наших старичков – Гладких Василий Васильевич. Если вам интересно, то у него есть и прозвище. У наших старичков почти у всех есть прозвища.

– Да-да, говорите! – поторопил Гуров.

– Так вот, у него прозвище Тунгус.

– Угу… – сказал Гуров.

– Пришел и говорит мне: так, мол, и так, хозяйка (они меня называют хозяйкой), есть у меня к тебе разговор. Что за разговор, спрашиваю? А такой, отвечает, разговор, что мне нужно срочно видеть того сыскаря, который приходил к нам сегодня днем. И подчеркнул «срочно», просто-таки немедленно! Ты же, спрашивает, знаешь, как его найти? Знаю, отвечаю я. Ну, так найди мне его немедленно и сообщи ему, что мне нужно с ним перетолковать. А о чем – не твое, то есть не мое дело. Я буду ждать его на тропинке, которая ведет от нашей зоны к санаторию. Дом престарелых они часто называют зоной, – невесело усмехнулась заведующая. – Только, говорит, он должен быть один, без помощника.

И я, говорит, тоже буду один, так, мол, ему и передай.

– Но, может, он имел в виду не меня, а моего напарника? – спросил Гуров.

– Я у него так и спросила: их, говорю, было двое, так кто из них вам нужен? Он назвал ваши приметы. Так что ему нужны именно вы.

– Что ж, спасибо, – поблагодарил Гуров. – Так, говорите, он уже меня ждет?

– Сказал, что ждет.

– Как интересно, – с легкой иронией произнес Гуров. – Что ж, надо пойти. Куда же деваться? Человек с таким прозвищем зря встречу не назначит.

– Скажите, а это опасно? – после некоторого молчания спросила Галина Никитична. – А то мало ли что…

– Не думаю, – усмехнулся Гуров. – Что тут опасного?

– Да, но…

– Всего вам доброго и спасибо за звонок, – мягко прервал женщину Лев Иванович. – И отдельная благодарность за ваше беспокойство. Я обязательно вам позвоню после того, как встреча закончится.

– Что? – спросил у Гурова Федор Ильич. – Образовались какие-то подвижки в деле?

– Похоже на то, – в раздумье сказал Гуров. – Один из наших милых старичков, некто Василий Васильевич Гладких по прозвищу Тунгус, назначил мне встречу. Вот прямо сию минуту он ожидает меня на той самой тропинке.

– На которой была убита старушка?

– Да.

– И что же – пойдешь?

– Обязательно. Думаю, это будет очень интересная встреча. Содержательная.

– Значит, пойдем вместе, – решительно произнес Федор Ильич.

– Ни в коем случае, – замахал руками Гуров. – Дедушка Тунгус очень просил, чтобы я приходил один. Значит, так тому и быть.

– Но это может быть опасно, – возразил Федор Ильич. – Мало ли что он мог удумать, этот Тунгус.

– Думаю, что ничего серьезного мне не грозит, – усмехнулся Гуров. – Не убивать же он меня собрался.

– А вдруг? Кто знает, что у него на уме? Человек он, судя по всему, с тюремным прошлым, а значит, психика у него извращенная, так что всякое может быть. Вплоть до убийства.

– А смысл?

– Да смысл-то ясен. Допустим, что это именно Тунгус убийца и он почувствовал, что мы сели ему на хвост. Вот и решил избавиться от настырного сыщика Гурова.

– Но почему именно от меня, а не от тебя? Или от нас двоих? Ведь общались-то мы с ним вдвоем – ты да я. И потом: для чего тогда в это дело посвящать заведующую? Ведь если меня убьют, то убийца в этом случае – ясно как божий день – дедушка Тунгус! Зачем ему собственными руками плодить свидетелей?

– А может, этой же ночью он убьет кроме тебя и заведующую.

– Ну, Федор Ильич, тут уж ты хватил через край. Думаю, дело гораздо проще. У Василия Васильевича Гладких есть ко мне разговор. Почему именно ко мне, а не к тебе? Ну, наверное, он посчитал меня за старшего. Да это и неважно. Важно другое – о чем именно будет разговор.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– То же, что и ты. Образовались какие-то подвижки в деле. Так сказать, нежданно и негаданно.

– И все равно я должен пойти с тобой! – заупрямился Федор Ильич. – Хотя бы для подстраховки. Да ты не опасайся, меня никто не заметит. Я тихонько, за кустиками постою.

– А вдруг за теми же самыми кустиками притаились сейчас несколько дедушкиных друзей?

– Это еще зачем?

– А чтобы убедиться в моей порядочности и бесстрашии. Ведь если я приду на встречу не один, значит, во-первых, я трусоват, а во-вторых, человек непорядочный. Потому что милейший дедушка Тунгус настоятельно просил меня прибыть без сопровождающего. А коль я трусишка и непорядочный субъект, то, следовательно, со мной и говорить не о чем. Такая вот логика, и скажи, что она неправильная! А разговорчик-то намечается очень даже интересный. Судя по всему, мы с тобой чем-то да зацепили этого старого каторжанина. Самую сокровенную душевную струну задели.

– Ну, не знаю…

– Все будет хорошо, – успокоил Федора Ильича Гуров. – Так я пошел. А ты – жди. Потому что, когда я вернусь, нам будет о чем поговорить. Уж я это чувствую.

…Конечно, Гуров не ожидал, что таинственный дед по прозвищу Тунгус будет ждать его, так сказать, видимым образом, стоя прямо посреди тропинки. Скорее всего, он вначале понаблюдает за Гуровым из укрытия, а уже потом, убедившись, что Гуров один, появится перед ним. Так и случилось, и Лев Иванович даже вздрогнул, когда старик появился перед ним – настолько неожиданно и беззвучно он возник на тропинке. Свет фонарей вдоль дальней аллеи едва пробивался сквозь ветви деревьев, обступивших тропинку, но все равно на тропинке хватало света для того, чтобы Гуров смог рассмотреть лицо старика. Как Лев Иванович и ожидал, это был тот самый старик, который днем первым ввязался в перепалку с ним и презрительно сплевывал, когда говорил. Лицо старика было спокойно и бесстрастно, он молча стоял и смотрел на Гурова. «Однако дед-то тертый калач, – подумал Гуров. – И это хорошо. Такой зря встречу не назначит».

– Если ты спросишь, один ли я пришел или с компанией, то я в тебе разочаруюсь, – сказал Гуров старику.

– Не спрошу, – усмехнулся старик. – Вижу – один. А что ж ты не спрашиваешь о моей компании?

– А зачем? – пожал плечами Лев Иванович. – Дело твое – одному прийти или с кем-то. Ведь это же ты назначил мне встречу, а не я тебе.

Старик опять усмехнулся.

– Ну, а о моей биографии не хочешь спросить? – поинтересовался он. – Ваш брат опер любит интересоваться на сей счет.

– Не хочу, – коротко ответил Гуров.

– Почему же?

– Потому что сегодняшний день всегда важнее вчерашнего, – сказал сыщик. – Какая мне разница, кем ты был вчера? Важно, каков ты сегодня.

– Да ты, начальник, прямо-таки философ! – хмыкнул старик.

– Да и ты не подарок, – хмыкнул в ответ Гуров. – Что ж, будем считать, что обмен любезностями закончился и стороны остались довольны друг другом. А теперь – к делу. Зачем звал?

– Торопишься, что ли? – спросил дед Тунгус.

– Нет, – ответил Гуров. – Можем даже прогуляться с тобой по этой дорожке. Хорошая дорожка, тенистая. А главное, никто нас не увидит ни с какой стороны. Подходящее место для всяких тайных дел – и хороших, и нехороших.

– Вона как, – протянул старик, внимательно глядя на собеседника. – Раскусил, стало быть, ты меня… Догадался, о чем я буду тебе говорить! Правильное, стало быть, мнение составила о тебе братва. Догадливый, говорят, этот сыскарь… Что ж, тем лучше. Догадливый, стало быть, не дурак.

– И на том спасибо, – усмехнулся Гуров. – Да только польстила мне твоя братва. Был бы я догадливый, давно бы уже нашел душегуба. Но вот пока не нашел.

– Это потому, что не там ищешь, – сказал старик. – И не так.

– Наверно, – согласился Лев Иванович. – А где надо? И как?

– Хорошие вопросы, – сказал старик на этот раз без всякой усмешки. – Глупый человек такие вопросы не задал бы. Глупый человек мне бы в ответ сказал: ты, Тунгус, старый каторжанин и не тебе, бродяге, меня учить. Так бы он сказал… А ты вона как…

– Все осторожничаешь, Василий Васильевич? – улыбнулся Гуров. – Все меня прощупываешь?

– А как же, – согласился старик. – А может, здесь такое дело, что оно касается моей жизни? Оно, конечно, драный рубль ей цена, моей жизни, я ее, считай, прожил, пора и умирать, а только смотря как умирать. Не хочется, знаешь ли, чтобы и меня шилом в спину, как ту старушку. Не по-босяцки это – шилом в спину.

– А что, возможен и такой вариант? – очень серьезно спросил сыщик.

– Да как сказать… – все так же неопределенно ответил Тунгус. – Мыслю, что все возможно.

– И почему же так?

– Так ведь напуганный волк кусает всех без разбору, – сказал старик. – Или не знаешь?

– Знаю, – сказал Гуров. – Встречался я с такими волками.

Они не спеша прошлись по дорожке, помолчали, а затем Гуров сказал:

– Значит, я ищу не там и не так. Да я и сам это чувствую. Я как слепая собака, которая наугад старается взять след.

– А ты перестань быть собакой и стань человеком, – сказал старик. – Тогда, может, и найдешь.

Гуров, услышав такие слова от старика, даже опешил. «Вот ведь как! – подумал он. – Перестать быть сыскной собакой и стать человеком! То есть взглянуть на ситуацию не как сыщик, а с какой-то другой стороны. С человеческой, с обывательской… я не знаю. Быть не сыщиком с его логикой и стандартными ухватками, а, скажем, превратиться в сентиментальную домохозяйку. А что? Иногда сентиментальная тетка способна замечать и понимать намного больше, чем самый матерый сыскарь. В общем, шире надо смотреть на мир, Гуров, а не катиться по узким рельсам! Ну, спасибо тебе, старик! Обязательно учту твое иносказательное пожелание!»

– Молчишь? – спросил дед Тунгус. – Это хорошо. Потому что, когда умный человек молчит, это означает, что он думает.

– Да, думаю, – согласился Лев Иванович. – Ведь и вправду – с житейской точки зрения я на это дело как-то и не удосужился взглянуть. И мои напарники тоже. Старушку убил залетный грабитель или даже маньяк, она что-то не поделила с родней – вот и все наши версии. И колотимся мы об них, как о каменную стену. Спасибо тебе, отец, за умное слово. Надоумил. Но, чувствую, ты еще не все сказал?

– Есть и еще кое-какие мыслишки, – лениво ответил старик, и эта его нарочитая леность вмиг вселила в душу Гурова осторожный оптимизм. Понятно, что самое главное Василий Васильевич приберег напоследок, а коль он говорит об этом нарочито ленивым тоном, то, стало быть, то, что он приберег, очень значимо и важно.

Гуров не стал понукать старика и требовать от него немедленного ответа. Он понимал, что коль уж старик начал говорить, то и продолжит свою речь, о чем бы она ни была. Так и случилось.

– Я думаю, командир, что ты это понимаешь и сам, но на всякий случай я хочу тебе сказать вот о чем, – начал старик. – Весь наш разговор, да и сама встреча должны остаться между нами. Ни в какие свидетели я к тебе не пойду. О нашей встрече знает еще хозяйка зоны, так ты ей растолкуй, что к чему. Потому что женщины – они в таких делах народ наивный и ничего не смыслящий. Вот ты ей и разъясни…

– Это само собой, – согласился Гуров. – И хозяйке разъясню, и сам буду молчать. Вот только мне непонятно, чего именно ты опасаешься.

– Я же сказал – раненого волка, – хмыкнул старик.

– Убийцу? – уточнил Гуров.

– Может быть.

– А еще?

– А еще – братвы. Тех самых старых пиратов, которых ты видел сегодня в дворницкой. Дураки они, конечно, но дурак, он всегда опаснее, чем умный. Видишь, командир, сколько у меня стариковских страхов? Вот потому и молчи. И хозяйке накажи то же самое.

– А братвы чего тебе вдруг опасаться?

– Так ведь пираты, – хмыкнул старик. – Ну и дураки, как было сказано. Вот, скажут, подстелился ты, Тунгус, под красноперых, вступил с ними во взаимодействие. А это нарушение бродяжьего кодекса, и за это полагается держать ответ. Слышал или нет о таком кодексе?

– Приходилось, – коротко ответил Гуров.

– Так вот… Это у современного блатняка никаких кодексов не водится, потому что они народ безрассудный и дикий. Для них сдать ментам кореша все равно что рюмку водки выпить. А мы старые бродяги, у нас – понятия. А я, стало быть, встретился с тобой и тем самым пошел супротив понятий. Такой поступок без последствий не остается… И что с того, что я поступил по совести? О совести в нашем кодексе не сказано ничего. Да и если бы было сказано, что с того? Дураки, разве они поймут? Значит, придется отвечать.

– Ну, а зачем же ты нарушил этот ваш кодекс? – спросил Гуров. Ответ на этот вопрос был для него очень важен, от него зависело, как дальше строить разговор со стариком.

– Зачем нарушил? – не сразу ответил дед Тунгус. – Тут вот какое дело, командир… Зацепил ты меня сегодня днем там, в дворницкой. Не знаю чем, но зацепил. Сукой я себя почувствовал. Ты знаешь, что это такое – почувствовать себя сукой?

– Нет, – сказал Гуров, – не знаю. Никогда не чувствовал.

– Вот и не надо тебе знать. Дави в себе суку, если она вдруг поднимет голову. Потому что нет ничего хуже, если она в тебе встрепенется. Для честного бродяги подобное невыносимо. Да, думаю, и для любого другого честного человечка – то же самое.

– Согласен, – сказал Гуров.

– Так вот, – повторил старик, – зацепил ты меня. Да оно и без тебя – нехорошо. Потому что мокрота дело само по себе мерзкое. Нельзя убивать никого. Особенно старушек. Особенно если ни за что, а из-за глупой гордости и подлости. А потом еще и забиться в нору и доживать свою стариковскую жизнь в норе… Нехорошо это.

– Ты знаешь убийцу? – осторожно поинтересовался Гуров.

– Не то чтобы знаю, – ответил старик. – Но, может быть, догадываюсь… Хотя, конечно, догадка – это дело такое… Неверное дело. А может, это и не догадка вовсе, поди разбери. Тут ведь как: знаешь что-нибудь темное о человечке, а доказать не можешь. Потому что нет никаких аргументов. А без них, конечно, не предъявишь… И остается один неуют в душе супротив этого человечка. Да ты, наверное, и без меня знаешь, как оно бывает в таких случаях.

– Еще как знаю, – согласился Гуров.

– Вот так и у меня. Смотрю я на этого человечка и вижу – маска на нем. А ведь это особая маска, ее просто так не снимешь. Да и сам он не желает ее снимать. Вот и маешься подозрением. И руки-то подавать ему неохота, потому как чувствуешь – в безвинной крови его рука, и не подать нельзя. Потому как он такой же уркаган, как и ты сам. Но только ты честный уркаган, а он душегуб. Но все равно: пока не доказано, он такой же, как и ты. И он тебе предъявит за недоказанное подозрение.

– Да о ком идет речь? – спросил Гуров.

– Ты его сегодня видел, – нехотя ответил старик. – Там, в дворницкой. Да не обратил внимания, потому что он сидел себе да помалкивал. А зачем ему вылезать наперед, коли он в норе? Известное дело… А не увидел ты его потому, что смотрел на него не теми глазами. Пыня его кликуха. И чалился он в свое время по мокроте. Правда, не убил никого, но порезал сильно. И шильцем орудовать он умеет… Откуда знаю про шильце? Намекал народишко, что шильцем. А народишко, он знает… Вот и я знаю.

– Пыня, – в раздумье проговорил Гуров. – Ах ты ж Пыня…

– Да беда не в том, что он умеет тыкать шильцем, – продолжил старик. – Мало ли кто что умеет. Тут, как мне сдается, дело посерьезнее. Тут дело вот в чем. Сильно подозреваю, что та старушка и Пыня – давние знакомцы. Может, еще с молодых лет. Да оно и ладно, что знакомцы. В этом нет ничего греховного. Но вот зачем скрывать свое знакомство? А они скрывали. Никому не говорили… Пыня так уж точно не говорил.

– А откуда тогда ты знаешь об их давнем знакомстве? – спросил Гуров.

– Знаю вот. Проходил как-то случайно мимо да и услышал, как они между собой собачатся. Ночью было дело, в беседке. Ну, я и понял, что они давние знакомцы.

– А чего они собачились? – спросил Гуров.

– Да как тебе сказать? – пожал плечами старик. – Я-то, конечно, не подслушивал – зачем мне? Какое мое дело? А если говорить в целом и в общем, то – упрекали друг друга. Вроде как вспоминали общие совместные годы. И, как я понял, тяжкие это были годы. Маетные. Иначе бы они не собачились, а ворковали. Когда вспоминаешь совместные годы жизни и это добрые годы, то для чего собачиться? Я-то об их свидании и позабыл, а вот как ее убили, эту старушку, так и вспомнил.

– А вспомнил из-за чего? – спросил Гуров.

– Да как… Уж сильно подозрительным мне показалось его поведение. Говорю о Пыне. Каким-то неправильным. По моему мнению, даже если ты распоследний черствый бродяга, то все равно должен был вести себя не так, а как-то иначе. А вот он повел себя… ну, как бы это сказать?..

– Нелогично, – подсказал Гуров.

– Да, наверное, так. Нелогично. Тут ведь как? Вот убили человека, которого ты, может быть, знал всю свою жизнь. И что ты должен при этом делать, ежели разобраться по-человечески? Вот ты мне скажи, начальник…

– Думаю, каким-то образом проявить свои чувства, – ответил Гуров. – Даже если ты распоследний черствый уркаган.

– Именно так, – одобрил старик. – А он не проявил. То есть ни с какого боку и ни в каком виде. Словом не обмолвился, даже когда мы собрались у дворника, чтобы старушку помянуть. Будто и не знал ее вовсе. Оно, конечно, бродяги народ скрытный и свои души по любому поводу напоказ не распахивают. Мало ли что в тех душах? Но тут-то такое дело. И ничего, сидит и помалкивает. Да что ж ты молчишь, если убили твою давнюю знакомую? А вот молчит. Будто нарочно, чтоб не привлекать к себе внимания. Взять, к примеру, сегодняшний случай, когда ты с корешем возник в дворницкой. Сколько нас было душ – семеро? Так вот один Пыня не пожелал с тобой зубатиться, а все остальные выразили к тебе свое отношение. А почему так?

– Может, у него такой характер, – предположил Гуров.

– Это у Пыни-то? – покрутил головой старик. – Тут ты, командир, ошибаешься. Пыня – это порох! Где на зоне свара, там и он. И судить, и рядить, и получать по морде – он всегда в первых рядах. А тут будто его подменили. Забился в нору, и молчок. Вот ведь даже тебе он ничего не предъявил. Это Пыня-то! Да в прежнее время он рубаху на себе изорвал бы, перед тобой да перед нами рисуясь. А когда старушку-то положили, он и умолк. Будто нарочно, чтоб не привлекать к себе внимания. Вот я и задумался…

– А шила ты у него, случаем, никогда не видел? – спросил Гуров.

– А что шило? – пожал плечами Тунгус. – Шило у нас предмет видный. У половины стариков оно всегда при себе. У нас ведь что ни бродяга, то мастер по сапожному делу. Научились в лагерях да тюрьмах… Вот и латают обувку то себе, то старушкам. Так что заиметь шило дело простое. Тут важнее уметь его воткнуть.

– И Пыня это умеет… – в раздумье проговорил Гуров.

– А то! Как-никак – три ходки. И все за мокроту. Обязан уметь. Ну, а уж вызвать старушку на свидание, коль ты ее старый знакомец, отвести ее в укромное место, – старик указал рукой на тропинку и кустарник вокруг нее, – и ткнуть шилом – это дело простое.

– Как ты думаешь, за что он мог ее убить? – спросил Гуров у старика.

– Ну, – развел руками Тунгус, – уж этого я не знаю. Да и кто о том может знать, кроме самого душегуба? Да и он не всегда знает, вот ведь какое дело. Встречался я с такими. Ударит ему кровь в голову, вот и хватается за нож. А коль ухватился, то, значит, и бей. Иначе какой ты уркаган? Это как у зверя: оскалил зубы – значит, кусай. Иначе какой ты волк? А может, у них были какие-то давние счеты и он боялся разоблачения… Боялся умереть в тюрьме. Хотя какая разница, где умирать? Особенно если ты уркаган. Главное – как умереть.

– Как ты думаешь, вот если, к примеру, я возникну перед Пыней и дам понять, что подозреваю его в убийстве, он, случаем, не скроется?

– Как тебе сказать, чтобы не соврать, – не сразу ответил дед Тунгус. – Мыслю так: коль он способился на душегубство, то может скрыться. У волка и повадки волчьи. Так что ты его до поры до времени не касайся… Ну да решать тебе. Это ты опер, а не я. И других бродяг тоже не тревожь понапрасну. Может, они что-нибудь и знают, да только ведь все равно не скажут. Еще и Пыне помогут укрыться. Говорю же – кодекс.

– Ну, спасибо тебе, Василий Васильевич! От души! – поблагодарил Гуров. – И за совет твой насчет того, чтобы смотреть на мир человеческими глазами, и за помощь.

– Да чего там, – безучастно произнес старик. – Может, за такую мою помощь мне там и спишется пара грехов, – он указал пальцем на ночное небо. – Хорошо бы. А то ведь их много у меня, грехов-то. Вот мне и полегчает. Там-то у них, – он опять указал пальцем на небо, – должно быть, свой кодекс. Так я пойду. – Он прошел несколько шагов, но вдруг остановился, обернулся к Гурову, коротко рассмеялся и произнес: – Да, а стукачка-то своего убери от нас, начальник! Имею в виду охранника. Бестолковый он человечек, все у него на лбу читается. Так что не ровен час… Старички наши насчет этого дела строгие до беспощадности. Сам понимаешь – кодекс.

– Уберу, – рассмеялся в ответ Гуров. – Знаю, что толку с него ноль. Это я так, по своей бедности…

Старик ничего не сказал, повернулся и пошел в сторону дома престарелых. И скоро Гуров перестал его видеть.

– Наконец-то! – встретил Гурова Федор Ильич. – А то я, грешным делом, совсем уже отчаялся тебя увидеть. – Ну, думаю, пропал полковник навсегда. Похитили! Убили! Вот если бы ты не вернулся, я бы побежал тебя искать. С фонарем и громкими криками, как в лесу. Я уже и оделся ради такого случая, чтобы бежать на твои поиски. Что, все нормально?

– Даже более чем, – ответил Гуров.

– Значит, встреча состоялась?

– Да.

– И что?

Лев Иванович уселся в кресло, выдохнул и вкратце рассказал Федору Ильичу о результатах встречи.

– Понятно, – протянул Федор Ильич. – Житейская драма. А мы-то на эту тему почти и не думали.

– Ну, еще ничего не ясно, – возразил Гуров.

– Так-то оно так, – согласился Федор Ильич. – Но все же направление поиска обозначилось. И, по-моему, это очень многообещающее направление.

– По-моему, тоже, – согласился Гуров.

– И что же будем делать?

– Спать, – сказал Лев Иванович. – А делать – завтра.

Глава 17

Утром, проснувшись, Гуров первым делом позвонил Станиславу Крячко.

– Выспался? – спросил он.

– С тобой, пожалуй, выспишься, – пробурчал Стас. – Случая такого не помню, чтобы ты дал мне выспаться.

– И сейчас не дам, – пообещал Лев Иванович.

– С тебя станется.

– Правильно мыслишь. Давай-ка собирайся и мигом к нам. Пока нас не уволокли на процедуры. Не забывай, мы народ болящий.

– Интересно знать, что же такого случилось за минувшую ночь? – ехидным тоном спросил Крячко. – А ведь случилось, чувствую!

– Можно сказать, перст судьбы, – туманно объяснил Гуров.

– Как интересно. А если чуточку подробнее?

– А вот прибудешь, тогда и узнаешь подробности, – пообещал Лев Иванович.

Крячко появился в санатории через полчаса.

– И что? – спросил он, влетая в комнату, огляделся и выдохнул: – Уф-ф-ф! По крайней мере, вы оба целы. Это уже обнадеживает. А то мало ли что вы могли натворить за ночь, тем более без меня. Давайте выкладывайте.

Гуров образно и емко рассказал Станиславу о ночном разговоре с дедом Тунгусом.

– Та-а-ак, – протянул Крячко. – И эдак. Слушай, а он, случайно, не блефует, этот твой честный каторжанин?

– А какой ему смысл? – спросил Гуров.

– Да смыслов-то может быть великое множество. Например, чтобы нашими руками свести с этим Пыней какие-то свои счеты.

– Не думаю, – сказал Гуров. – Уж слишком мудрено. Счеты он мог свести и другим способом. Более простым. У этой публики таких способов не счесть. У них – кодекс. А тут дедушка Тунгус пошел на риск. Ведь ему и вправду несдобровать, если разбойное старичье узнает о контакте со мной. Это же по-ихнему – западло. Со всеми вытекающими последствиями. Так зачем бы он стал рисковать? А он рискнул. Так-то.

– Ох, не верю я в этих благородных разбойников и их кодексы! – вздохнул Крячко. – Показуха все это. Понты.

– Ну, не скажи, – не согласился Лев Иванович. – Сохранились еще осколки старого преступного мира.

– А вот интересно, что думают по этому поводу народные массы? – взглянул Крячко на Федора Ильича.

– Народные массы думают, что это очень перспективная версия. Тут главное, как к этому Пыне подобраться. Доказательств-то нет никаких, – сказал Федор Ильич.

– Я всегда с уважением относился к здравомыслию народных масс! – с воодушевлением произнес Крячко. – Вот и сейчас я в этом лишний раз убедился. Потому что я мыслю точно так же. А я, как известно, мыслю исключительно здравомысленно. Извиняюсь за невольный каламбур.

Тут за дверью раздались звуки, означающие, что наступила пора завтрака. А после завтрака, в соответствии с распорядком, предполагались лечебные процедуры.

– Мы на два часа исчезаем, – сказал Гуров, обращаясь к Крячко. – А ты оставайся со своим хваленым здравомыслием и подумай, как нам подступиться к старому пирату Пыне. Вернемся – доложишь.

Как и обещали, Гуров и Федор Ильич вернулись через два часа. Крячко стоял у окна и задумчиво смотрел, как в саду от осеннего ветра раскачиваются деревья.

– Только что, – сообщил Гуров, – я совершил великое открытие.

– Неужели? – восхитился Крячко.

– А вот представь себе. Оказывается, можно одновременно лечиться от хондроза и раскрывать преступление.

– Чем ты и занимаешься вот уже который день кряду, – сказал Крячко. – И где же здесь открытие? В чем оно?

– Пока мне делали массаж, я обдумывал, как нам подобраться к разбойнику Пыне, – стал пояснять Гуров. – И, сдается мне, придумал. Оказывается, массаж очень даже способствует мыслительной деятельности.

– Да, – согласился Крячко, – это открытие! Когда вернешься в контору, затребуй у генерала Орлова, чтобы он выделил тебе персональную массажистку. А заодно и мне. Скажем генералу, что массаж очень помогает в раскрытии преступлений. Думаю, он нас поймет и горячо поддержит.

– Решено! – с энтузиазмом произнес Гуров. – А теперь – поговорим. Но прежде я позвоню кое-кому.

Он взял телефон и набрал номер заведующей домом престарелых.

– Доброе утро, Галина Никитична! – сказал Лев Иванович в трубку. – Вы уже сменились с дежурства?.. Ах, вы еще на рабочем месте! Это замечательно!.. Почему? Потому что мы очень скоро к вам нагрянем. Конечно, с нашей стороны это по-свински – задерживать вас после суточного дежурства, но что поделаешь – убийство. Это вам не стариковская драка в дворницкой… Да-да, мы скоро будем. Примерно через полчаса. Благодарю за понимание и участие… Что? Да, встреча состоялась. Подробности – когда увидимся. Ну, ожидайте.

– Сходить в богадельню следует, – одобрил решение напарника Крячко. – Потому что надо бы в комнатке покойницы произвести осмотр и поискать сюрпризы. Там, где личные отношения и на их почве конфликты вплоть до убийства, там всегда бывают сюрпризы.

– И провести разъяснительную беседу с заведующей нужно, – добавил Гуров. – А то вот как дела-то поворачиваются. Убийство с элементами мелодрамы – не сочтите мои слова за кощунство. А наша Галина Никитична обычная слабая женщина…

– А еще нам надо подумать, как бы провернуть дело так, чтобы подозреваемый не скрылся, – сказал Федор Ильич. – А то ведь где его потом найдешь?

– Это само собой, – согласился Гуров. – Ну что, в путь?

Заведующая ждала их в своем кабинете.

– Ого, сколько вас! – удивилась она, завидев всю троицу.

– Да вот, – развел руками Гуров. – Втроем сподручнее.

– Я вас слушаю, – сказала заведующая.

– Значит, дело такое, – сказал Лев Иванович. – Наша ночная встреча состоялась, и, скажу вам, встреча была очень содержательной. Настолько содержательной, что у нас теперь есть самый настоящий подозреваемый. Это один из обитателей вашего заведения, некто Пыня.

– Это точно? – после некоторого молчания спросила заведующая.

– Подозреваемый еще не обвиняемый, – сказал Крячко. – Бывает, что обвиняемым он так и не становится. Я это к тому, что надо искать доказательства совершения преступления. Затем мы к вам и пришли.

– Я понимаю, – сказала Галина Никитична. – Пыня…

– Кстати, как его звать-величать? – спросил Гуров.

– Попов Михаил Ефимович, – сказала заведующая. – Восьмидесяти четырех лет от роду.

– Что еще вы о нем знаете?

– Да что о нем можно знать? Одинокий. Скрытный. Живет у нас недавно – около года. Где жил раньше, не знаю. Направила его к нам социальная служба как одинокого и инвалида.

– Он инвалид?

– У него вторая постоянная группа. Больные ноги. Трижды судимый. За что – не скажу, потому что не знаю. А он не говорил.

– С кем он живет в комнате?

– С двумя соседями.

– Скажите, а они были знакомы? – спросил Гуров.

– Кто? – не поняла заведующая.

– Попов Михаил Ефимович и убитая, – пояснил Лев Иванович.

– Кажется, нет, – в некотором замешательстве ответила женщина. – Во всяком случае, я никогда не замечала, чтобы они между собой общались. Точно, не видела. Да и не говорил мне об этом никто, а уж наши старушки все знают и замечают. И кто с кем видится, и кто с кем ссорится, и кто в кого влюблен. Да и зачем им было скрывать свое знакомство? Что в этом плохого?

– Пока не знаем, – развел руками Крячко. – Но у нас имеются основания предполагать, что они друг друга знали с давних времен. И, скорее всего, это было очень непростое знакомство.

– Странно, – в растерянности произнесла Галина Никитична.

– Вот и нам кажется странным, – согласился Крячко, – что они таились. Но что имеем, то имеем.

– Так вы думаете, что…

– Мы пока ничего не думаем, – сказал Гуров. – Знаете, это очень опасное дело – считать убийцей человека, против которого нет доказательств. И пока мы не соберем доказательства…

– Да, я понимаю.

– Вот за этим-то мы к вам и явились, – сказал Крячко. – То есть за доказательствами.

– Это как? – удивилась заведующая.

– Сейчас объясним, – успокоил женщину Гуров. – Мы просим вас помочь нам.

– Разумеется, – неуверенно проговорила Галина Никитична. – Но чем же именно?

– У нас имеется целых три пункта, – улыбнулся Лев Иванович.

– О господи… – вздохнула женщина.

– Мы понимаем, что у вас хватает забот и без нас, – сказал Гуров. – Но что же делать, дорогая Галина Никитична, если нам без вас не обойтись. Да и потом – дело-то вроде как общее. Ведь убили вашу постоялицу. И кто знает, что может случиться, если мы не найдем убийцу.

– Да, конечно, – устало потерла глаза заведующая. – Я вас слушаю.

– Значит, пункт первый, – начал Гуров. – Пожалуйста, никому не говорите того, что слышали от нас.

– Даже мужу? – улыбнулась женщина.

– Если можно, то даже ему, – улыбнулся в ответ Гуров. – А то знаем мы этих мужей. Возьмет и явится к нам с претензиями: в какие, мол, авантюры вы втянули мою благоверную? А вот я вам! И может нарушить все наши планы. А то еще и драку учинит.

– Он у меня тихий, – опять улыбнулась Галина Никитична.

– А это еще хуже! – поддержал разговор Крячко. – Нет ничего страшнее тихого мужа. По себе знаю. Уж какой я тихий! А какой бываю страшный в гневе! Что вы!

– Уговорили, – женщина уже не улыбалась, а откровенно смеялась.

– А тогда – дополнение к первому пункту, – сказал Гуров. – Ни в коем случае никому не говорите о том, что Василий Васильевич Гладких обращался к вам с просьбой найти меня. Вы меня понимаете?

– Да, конечно, – кивнула женщина.

– А тогда переходим ко второму пункту. Он немножко сложнее, чем первый, но что же поделаешь? Зато интереснее. Итак. Постарайтесь в самое короткое время пустить по вашему интернату слух о том, что убийцу Елизаветы Петровны нашли. Значит, его нашли, арестовали, и он дает показания. Скажите, что им оказался случайный грабитель или пьяница, в общем, как-то так. И, дескать, скоро его будут судить. Но только кричите об этом как можно громче, чтобы вас услышала самая глухая старушка. А уж тем более чтобы услышали все ваши старики-разбойники. Для чего это нужно? А чтобы наш подозреваемый успокоился и никуда не вздумал бежать. А то ищи его потом.

– Да куда он побежит, с его-то ногами? – усомнилась заведующая.

– Ну, тем не менее. Золотое полицейское правило – подозреваемый должен быть спокоен до того момента, пока его не арестуют. А уж с ногами он или безногий – дело второстепенное.

– Хорошо, я выполню вашу просьбу, – сказала Галина Никитична.

– Ну, тогда пункт третий, он же последний. Ой, нет! Как же это я запамятовал? Ведь есть еще Гена, ваш охранник! Знаете, такой здоровенный, красивый… Так вот – этого Гену нужно немедленно уволить. Вот просто-таки в обязательном порядке. И не спрашивайте меня ни о чем. Просто так нужно.

– Хорошо… – растерянно сказала женщина. – Но как я ему объясню, что я его увольняю?

– А никак, – сказал Гуров. – Да он и не потребует от вас объяснений. Он поймет. Еще и спасибо вам скажет. Вот увидите.

– Ну, ладно.

– А теперь уж точно последний пункт, четвертый. С вашего позволения нам бы хотелось осмотреть комнату покойной и комнату Михаила Ефимовича. Но только так, чтобы этого никто не видел, никто об этом не знал и даже не догадывался, что мы были в их комнатах. Это можно как-то сделать?

– В комнате Елизаветы Петровны вы, безусловно, можете побывать, – сказала женщина. – В ней сейчас никто не живет, да и не собирается жить. Пугаются старушки жить в комнате покойницы. А вдруг, говорят, она будет к нам являться в виде привидения? А что касается комнаты Михаила Ефимовича, то и не знаю, что вам сказать. А вдруг он сейчас там? Или его соседи?

– Тогда начнем с комнатки покойницы, а там будет видно, – сказал Гуров. – Вот только мы посовещаемся… Итак, господа сыщики, кто из нас пойдет осматривать помещение, а кто останется на стреме? Давайте решать.

– Тут и решать нечего, – пожал плечами Крячко. – Ты с представителем народа пойдешь осматривать, а я посторожу.

– Это почему же так? – спросил Лев Иванович.

– Дело в том, – стал пояснять Крячко, – что я в это заведение забегал лишь единожды, и то на самое короткое время. Так что, скорее всего, меня никто здесь не знает. В отличие от вас. Вы-то здесь изрядно засветились. Зачем же вам светиться дополнительно и тем самым вызывать смущение народа. Чего доброго еще и подозреваемый вас заметит, а оно нам надо? Вот, подумает, явились по мою душу. И – деру… А меня пускай видят. Подумают, что я член какой-нибудь комиссии. А я им в случае чего подыграю. Так что, господа сыщики, трудитесь. Кстати, у меня профессиональный вопрос к представителю народа. Уважаемый представитель, тебе когда-нибудь доводилось проникать в запертые помещения и шуровать в них по ящикам и комодам?

– Конечно, – с достоинством ответил Федор Ильич. – Приходилось, и неоднократно. В этом деле я специалист. Отпираю замки ногтем большого пальца.

– Ну да? – с сомнением глянул на Федора Ильича Крячко.

– Естественно, – еще с большим достоинством ответил сыщик-любитель. – Об этом тебе поведает весь Малоольховский, а также Большеосиновский район. Вот поезжай и спроси.

– А это где?

– Где надо! – с самым серьезным выражением лица ответил Федор Ильич.

– Что ж, тогда я спокоен, потому что дело в надежных руках! – с воодушевлением воскликнул Крячко и хитро глянул на Галину Никитичну. – Извиняемся, мадам, это у нас вроде разминки. Для снятия ненужного в нашем деле нервного напряжения.

– Это я уже поняла! – смеясь, сказала женщина.

Подошли к комнате, где жила Елизавета Петровна. Заведующая вставила ключ в замочную скважину и удивленно охнула: ключ отчего-то не хотел проворачиваться в скважине.

– Что такое? – спросила она и толкнула дверь, которая легко отворилась. – Не понимаю… – растерянно произнесла женщина. – Ведь дверь должна быть заперта. А она открыта. Может быть, Елизавета Петровна забыла ее запереть, когда уходила? Или, может быть, ее отпер кто-то из наших сотрудников? Но кто? И для чего?

– Минуточку! – энергично произнес Гуров и принялся осматривать дверь. – Братцы, а ведь дверь-то взломана! Точно. Вот и характерные следы взлома. Федор Ильич, взгляни сам!

– А ведь и вправду! – присмотревшись, удивленно сказал сыщик-любитель. – Взломана. Причем, доложу я вам, профессионально. Ну и ну!

– Но как же… – еще с большей растерянностью выговорила заведующая. – Ведь есть ключи…

– Наверно, у того, кто взламывал, ключей как раз и не было, – предположил Федор Ильич.

– Кстати, о ключах, – произнес Гуров. – Сколько имеется экземпляров ключей от каждого жилого помещения?

– Два, – ответила заведующая. – Один у жильцов, другой у нас. Старушки народ подозрительный, они любят запирать свои жилища. Берегут свои секреты и тайны. У каждой свой собственный секрет имеется. А мы не возражаем. Пускай секретничают. Пускай все у них будет как в обычной жизни. Будто они живут дома, а не в казенном заведении… Хотя запасной ключ все же у нас имеется. Вдруг старушке среди ночи станет плохо и она не сможет встать с постели, чтобы отпереть дверь?

– Да-да, я понимаю, – согласился Гуров. – Пускай у них все будет как в обычной жизни… Кстати, а что у них за секреты, у старушек?

– Всякие, – сказала Галина Никитична. – В основном секреты касаются их прежней жизни. Разные безделушки, фотографии, письма. Знаете, они очень ревниво оберегают свои тайны. Оттого и запирают дверь на ключ, когда выходят. А кроме того, у каждой из старушек есть собственный сундучок или тумбочка, и уж к ним-то нам ходу нет совсем. Да мы, конечно, и не стремимся заглянуть туда.

– А что же старички? – спросил Гуров.

– И у них, конечно же, есть свое прошлое. У всякого человека есть прошлое, а уж у стариков тем более. Но, в отличие от старушек, они никогда не запирают свои комнаты, да и никаких сундуков у них нет. У старичков все по-другому.

– Свое прошлое они хранят в себе, – предположил Федор Ильич.

– Можно сказать и так, – согласилась заведующая.

– Ну-с, приступим к осмотру, – предложил Гуров. – Федор Ильич, наблюдай в оба глаза. И если заметишь что-то любопытное, сигнализируй.

Комната старушки была крохотной, в ней едва умещалась узкая кровать, небольшой столик, два стула и большой ящик в углу, похожий одновременно на сундук и на тумбочку. На полу лежал цветастый коврик, на стенах висели два старинных вышитых рушника. Окно в комнате было одно, оно выходило во двор дома престарелых и было наполовину задернуто зелеными занавесками с красными цветочками на них. Это было обычное казенное жилое помещение, обитатели которого попытались привнести в него домашний уют. В общем и целом и осматривать-то в комнатке было нечего.

– Так… – в задумчивости произнес Гуров, подошел к тумбочке и рассеянно потянул ее за дверцу.

Дверца легко открылась. Лев Иванович присел на корточки, заглянул в тумбочку, затем осмотрел дверцу, еще раз заглянул в тумбочку, затем еще раз осмотрел дверцу и присвистнул.

– А вот это, кажется, уже совсем интересно, – произнес он. – Сундучок старушки, похоже, тоже взломан. Следы на дверце ясно дают о том понять. И в самом сундучке беспорядок, будто кто-то что-то в нем искал. Интересные дела… Да вы сами гляньте!

Федор Ильич и заведующая подошли и взглянули на сундучок. Какое-то время все молчали.

– А ведь действительно… – в недоумении произнес Федор Ильич. – Взломан сундучок. Причем, насколько я в этом деле разбираюсь, взломан мастерски. Профессионально – одним движением, как и входная дверь. Следы на дверце говорят об этом очень даже ясно.

– И что скажете? – глянул Гуров на Галину Никитичну.

Та в ответ лишь пожала плечами.

– Вот и я не знаю, – сказал Лев Иванович. – Федор Ильич, а какое твое мнение?

– Для чего взламывают входную дверь? – задал риторический вопрос сыщик-любитель. – Чтобы проникнуть в помещение. А для чего взламывают мебель? Чтобы что-то внутри ее найти. Что можно найти в таком раритете, как этот сундук? Ну, скажем, деньги.

– Деньги? – потер лоб Гуров. – Галина Никитична, у убитой водились деньги?

– Все наши старички и старухи – пенсионеры, – ответила женщина. – Никто у них пенсий не отнимает. У нас государственное заведение. Другое дело, что большинство старушек хранят свои сбережения на банковских картах. Да и для чего им деньги, если вдуматься? Вот они их и копят и оставляют кому-то из близких, когда умирают. Обыкновенное дело. Конечно, это касается только старушек. У стариков деньги не задерживаются.

– Угу, – пробормотал Гуров, обращаясь большей частью к себе, чем к кому бы то ни было. – Значит, банковская карта. А вот только где же она? Равно как и ключи от комнаты и этого сундука. Кажется, ни карты, ни ключей при убитой не было обнаружено. Одним словом, загадка.

– А главное, кто мог войти в комнату и взломать сундучок? – задал вопрос Федор Ильич. – И что он искал?

– Твои вопросы, конечно, очень важны, – сказал Гуров, посмотрев на сыщика-любителя. – Но все же есть вопрос, который на данный момент гораздо важнее других: где карточка? Потому что…

– Думаешь, преступник ее забрал у старушки? – спросил Федор Ильич. – Значит, наш друг майор Прокопеня прав и произошло обычное убийство с целью ограбления? Но ведь карточка не наличные деньги. Попробуй-ка с нее сними деньги-то. Это не так просто.

– Ну, умельцы всегда найдутся, – предположил Гуров.

– Так-то оно так, – сказал Федор Ильич, – да вот только… Вот смотри: тут тебе – убийство и одновременно с ним таинственный обыск в комнате старушки. Так сказать, обыск со взломом. И все это, уточняю, происходит практически одновременно. Совпадение? Не думаю. Таких совпадений просто не бывает. Значит, два этих эпизода между собой связаны.

– То есть тот, кто убил старушку, побывал и в ее комнате, ты это хочешь сказать? – спросил Гуров.

– В общем, да.

– Тогда, конечно, это не убийство с целью ограбления, – резюмировал Лев Иванович. – Вряд ли у убийцы была такая возможность – побывать еще и в комнате старушки. Если, конечно, убийца не постоялец этой милой богадельни или не ее сотрудник. Ему-то проникнуть в комнату проще простого.

– Да, – согласился Федор Ильич, – круг начинает сужаться. Тем более если к нашим подозрениям прибавить еще размышления милейшего дедушки Тунгуса.

– Вот и я думаю о том же самом, – согласился Гуров и глянул на заведующую: – Галина Никитична, а вы как думаете? Вы посвящены во все наши тайны, так что в нашей компании вы человек с таким же, как и мы, правом на собственное мнение.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросила женщина.

– Ну, хотя бы ваше мнение относительно того, кто побывал в этой комнатке. В частности, мог ли такое безобразие совершить кто-нибудь из ваших сотрудников?

– Нет! – резко ответила заведующая.

– Это хорошо, что вы так уверены в своих сотрудниках, – внимательно глянул на женщину Гуров. – Что ж, примем ваше мнение за истину и станем копать в другом направлении. И все же мне не дает покоя мысль об исчезновении банковской карточки. Надо бы нам ее как следует поискать.

– Не надо, – неожиданно сказала Галина Никитична.

Гуров и Федор Ильич уставились на женщину с молчаливым недоумением.

– Я знаю, где ее карточка, – сказала женщина. – И карточка, и паспорт. Они у меня. Просто за всей этой суетой и нервотрепкой я позабыла. А дело в том, что наши старушки народ забывчивый, а потому часто теряют и паспорта, и карточки, и наличные деньги. Потому и хранят их у меня. Так надежнее. Простите, что не вспомнила об этом сразу.

– Ничего, – сказал Гуров и облегченно вздохнул. – Коль оно так, то одной заботой у нас меньше. Похоже, между убийством и деньгами и впрямь нет ничего общего. А потому давайте думать вот о чем: что мог искать этот таинственный взломщик в комнате старушки? Найдем ответ на этот вопрос – узнаем, кто таков этот таинственный взломщик.

С этими словами Гуров присел перед тумбочкой и стал ворошить ее содержимое. В ней были какие-то лоскутки ткани, несколько мотков пряжи, недовязанный носок с торчащими из него спицами, а больше ничего в сундучке и не было. Находилась еще небольшая, расписанная блеклыми узорами деревянная шкатулка. Гуров взял ее, дотронулся до крышки, и она легко открылась. Внутри шкатулки ничего не было, а вот сама крышка Гурова заинтересовала.

– А ведь и шкатулка тоже взломана, – сообщил он. – Вот ведь какая оказия.

– И опять же мастерски, – заметил подошедший Федор Ильич. – Как говорится, один почерк: что взлома входной двери, что тумбочки, что шкатулки. Просто-таки одним движением. Раз – и готово.

– А давайте-ка для верности перетряхнем постель пожилой женщины, – сказал Гуров. – Старушки, я слышал, любят хранить кое-какие секретики у себя в постелях. Галина Никитична, помогите.

Заведующая подошла к постели, отодвинула подушку, сняла одеяло и покачала головой.

– А ведь похоже, что и в постели кто-то хозяйничал, – сказала она. – Гляньте, каким жгутом скручена простыня. Елизавета Петровна была старушкой аккуратной и в чем-то даже педантичной. Уж она-то не стала бы держать постель в таком беспорядке. Я знаю.

– Коль оно так, – заметил Федор Ильич, – то основательно поработал этот взломщик, что и говорить. Все перерыл. Вот только что он мог искать?

– А может, и ничего, – предположил Гуров. – Очень может статься, что он не искал, а заметал следы. Убирал какие-то свидетельства и доказательства…

– Но для того, чтобы убрать, надо их вначале найти, – возразил Федор Ильич.

– Верно, – согласился Гуров. – Ну что, граждане, кажется, в этой комнатке нам больше делать нечего. А потому не осмотреть ли нам жилище Михаила Ефимовича Попова – в просторечье дедушки Пыни?

Но произвести осмотр комнаты, в которой проживал старик Пыня, им не удалось. Самого его в комнате не было, а вот два других старичка – его соседи – присутствовали. Они сидели за столом и играли в карты. В общем, об осмотре не могло быть и речи.

– Коли так, то ладно, – сказал Гуров. – Ничего не поделаешь. Что ж, тогда мы пойдем восвояси. Галина Никитична, еще раз вас прошу: никому ни слова.

Гуров и Федор Ильич вышли во двор интерната, кивнули маявшемуся там Крячко, и они втроем отправились обратно в санаторий – совещаться.

Глава 18

В санатории их встретил главврач собственной персоной, и, судя по выражению лица, он был очень зол.

– А, – сказал он, – явились! Вот что, господа сыщики, мне это надоело! И как главный врач я решительно протестую! Более того, я требую, чтобы вы немедленно прекратили ваше расследование!

– Это почему же? – спокойно поинтересовался Гуров.

– Потому что в санатории надо лечиться, а не ловить убийц. Для ловли убийц имеются специальные заведения. Черт знает что! Куда ни сунься – везде только и разговоров, что о расследовании. Уборщицы и те строят версии. Да при том какие версии! Одна другой страшнее! Дошло до того, что в подозреваемые записали лично меня! И чего я только не наслушался о самом себе за последние дни. Вплоть до того, что, оказывается, я только маскируюсь под главврача, а на самом деле… – главврач не договорил и раздраженно махнул рукой.

– Ну, не стоит так расстраиваться, – успокаивая медика, произнес Крячко. – Это просто людская молва, и ничего больше. Обычно так оно всегда и бывает. Люди чего только не придумают…

– А вы-то, собственно, кто такой? – самым ядовитым тоном поинтересовался главврач. – Этих двоих я знаю, они из нашего санатория. Ну а вы?

– Кто я такой? – задумчиво переспросил Крячко. – Знаете ли вы, как часто я задаю себе этот же вопрос! И, представьте, не нахожу на него ответа. Я малозначащий червь мира сего, я странник, который сам не знает, куда он бредет… Именно так я и отвечаю сам себе на свой же собственный вопрос, но разве это ответ?

– Перестаньте паясничать! – возмутился главврач. – Тем более что и без ваших философий я знаю, кто вы такой. В отличие от этих двух господ, вы посторонний. А потому я требую, чтобы вы покинули санаторий и больше здесь не появлялись! В конце концов, я отвечаю за здоровье этих двух недисциплинированных господ, а вы мешаете работе нашего санатория! Черт знает что! Не лечебное учреждение, а какое-то федеральное бюро расследований! Уборщицы – и те расследуют преступление!

В ответ Крячко состроил юмористическую гримасу и, ничего не сказав, лишь удрученно развел руками.

– Очень скоро расследование прекратится, – примирительно сказал Гуров. – Уверяю вас. Мы на финишной прямой. Еще несколько дней, и мы с Федором Ильичом станем самыми прилежными вашими пациентами. Так что не ругайте нас. Ведь старушку-то действительно убили. Самым изуверским способом – шилом в спину.

– Но ведь есть же местная полиция! – запальчиво возразил главврач. – Вы-то тут при чем? Вы обыкновенные больные. Частные лица.

– Ну и где она, эта местная полиция? – развел руками Гуров.

– А вы, стало быть, справитесь лучше? – с иронией спросил главврач.

– Во всяком случае, мы к этому стремимся, – ответил Лев Иванович.

– Ага, – с прежней иронией произнес главврач. – И вы на финишной прямой… А что, вы уже и вправду знаете, кто убийца? – Последние слова он произнес уже без всякой иронии, а с любопытством.

– Как вам сказать… – уклончиво ответил Гуров.

– Надеюсь, никого из нашего санатория вы не подозреваете?

– Вот чего нет, того нет, – успокоил главврача Лев Иванович.

– И на том спасибо, – в голосе главврача вновь зазвучала ирония. – И все же я требую…

– О, этот философствующий господин больше в ваших стенах не появится! – указал Гуров на Крячко. – Сегодня был в последний раз!

– Э-э-э… – растерянно произнес Стас, явно не ожидавший таких слов от товарища.

– Да-да! – сказал ему Гуров. – Ты этого еще не знаешь, а вот я знаю!

– Гм… – только и смог выговорить в ответ на такие слова своего друга Крячко.

– Очень хорошо! – с оптимизмом произнес главврач, помялся и спросил у Стаса: – Скажите, а как же с нашей медсестрой?

– С какой медсестрой? – не понял Крячко.

– С той, что дежурит у входа, – пояснил главврач.

– А что с ней такое? – спросил Крячко.

– Как это что с ней такое? – удивился главврач. – Так вы забираете ее или нет? Это, разумеется, ваши личные дела, но я-то все равно должен знать. Ведь если вы ее забираете, то у меня образуется кадровая прореха.

– Куда это я ее забираю? – уставился Крячко на главврача. – Зачем? В качестве кого?

– Ну, вам виднее, – уклончиво ответил главврач. – Говорят, что вы пообещали на ней жениться и увезти с собой в Москву. Или вначале увезти, а потом уже жениться. Что в принципе одно и то же.

– Я? – оторопел Крячко.

– Ну не я же, – ухмыльнулся главврач. – В санатории только об этом и говорят. И персонал, и пациенты… Об этом, да еще об убийстве. Так как?

После таких слов Крячко состроил выражение лица, которое не поддается никакому описанию. Глядя на него, Гуров и Федор Ильич дружно расхохотались, а вслед за ними рассмеялся и главврач.

– Наш друг, – сквозь смех проговорил Гуров, – пал жертвой собственного обаяния. Подобное с ним изредка случается. Какой там жениться! Он женат и горячо любим. И у него строгие моральные принципы! Строжайшие!

– Вот и хорошо, коль так, – подвел итоги разговора главврач. – Ну-с, позвольте откланяться. И прекращайте поскорее расследование. Я, конечно, готов вас понять, но и вы меня поймите! – Он повернулся и пошел, но через несколько шагов остановился, обернулся и сказал: – Да, а коль поймаете убийцу, то будьте так добры, сообщите мне. Все-таки любопытно…

– Непременно! – заверил Гуров.

Придя в комнату, Лев Иванович и Федор Ильич упали в кресла и вновь принялись хохотать. Крячко стоял посреди комнаты и со сконфуженным видом вертел головой.

– Ты хоть моей Наталье ничего не говори, – сказал он, обращаясь к Гурову. – А то вдруг заподозрит. Доказывай потом…

– Не скажу! – замахал руками Лев Иванович, борясь со смехом. – Честное джентльменское!

Когда Гуров и Федор Ильич справились со смехом, Крячко спросил у Льва Ивановича:

– А что это ты меня так активно выгоняешь из санатория? Не нужен, стало быть, старый друг Крячко?

– Еще как нужен! – успокоил товарища Гуров. – Просто, мыслю, тебе вскоре предстоит одна ответственная миссия вне стен этого заведения.

– И какая же, позволь поинтересоваться? – с подозрением спросил Стас.

– Известно какая, – ответил Гуров. – Такая, в которой ты непревзойденный специалист. Душевное общение с дамой тебе предстоит.

– Изволите издеваться, – укоризненно произнес Крячко. – Конечно, для хворого человека это не такой уж и грех, но после недавнего недоразумения…

– Что ты, что ты! – замахал руками Гуров, чувствуя, что его вновь разбирает смех. – Никаких издевательств. Все очень серьезно и взаправду.

– Тогда выкладывай, что ты удумал, – сказал Крячко.

– А удумал я вот что… – начал Гуров.

И он приступил к изложению плана дальнейших действий, который возник у него совсем недавно, когда он осматривал комнатку убитой старушки Елизаветы Петровны. Собственно, это был даже не план как таковой, а лишь его наброски, которые совместными усилиями должны были превратиться в истинный план, который, в свою очередь, должен был привести к изобличению убийцы. В этих набросках все смешалось воедино: и имеющиеся факты, и логические умозаключения, и предположения, которые предстояло еще проверить и принять за истину или убедиться в их несостоятельности и отбросить.

Гуров не верил, что старушку убили с целью ограбления или ее убил случайный грабитель, не говоря уже о маньяке. Причину убийства следовало искать в личной жизни Елизаветы Петровны. Скорее всего, убийцу она знала, и знала его неплохо. И знала она о нем что-то такое, что убийце не нравилось, чего он опасался. Может быть, старуха была единственным носителем и хранителем его тайны. А коль так, то, избавившись от старухи, убийца надеялся тем самым обезопасить себя. Нет хранителя тайны – нет и опасности. Логично и просто.

Отсюда, конечно, возникал один очень любопытный и непростой вопрос. Коль старуха знала убийцу уже давно и являлась хранителем его тайны, то отчего же он не расправился с нею раньше? По какой-то причине не мог? Или не решался? Или до самого последнего момента на что-то надеялся? Но тогда почему не мог? Отчего не решался? На что надеялся?

Особняком, конечно, стоял еще один вопрос: что это была за информация? И, что также очень важно, как и на каких, так сказать, носителях информации эта тайна хранилась? В старухиной памяти? Могло, конечно, быть и так – оттого-то убийца и расправился со старушкой. Ну, а еще где она могла храниться? Ведь убийца, умертвив старушку, тотчас же отправился в ее комнатку и перевернул в ней все вверх дном. Что он мог там искать? Скорее всего, информацию, которой опасался. Нашел он ее или не нашел – вопрос отдельный. Сейчас важнее было, на чем информация была запечатлена? И ответ на этот вопрос напрашивался сам собой: ну, конечно же, это были какие-то документы. Допустим, письма и фотографии. И даже не допустим, а, скорее всего, так оно и было. Старушки, как правило, все свидетельства прежних прожитых ими лет хранят именно в письмах и фотографиях. Никаких компьютерных дисков и иных суперсовременных носителей информации. Обычно старушки в таких вещах ничего не понимают, да и не стремятся понять. Для них письма и фото свидетельства и понятные, и надежные.

А отсюда следовал вывод: убийца в комнате старушки искал именно письма и фото. Какие? Ответ, опять же, здесь был лишь один: а такие, в которых он фигурировал собственной персоной. Допустим, был запечатлен на фото. Или он писал старушке письма. А она их хранила. Для чего она их хранила – это, опять же, в данную минуту было неважно. Гораздо важнее было то, что убийца этих писем и фотографий опасался. Равно как и саму старушку с ее памятью.

И вот, значит, он расправляется со старушкой, проникает в ее комнату, крадет письма или фото или и то и другое и теперь чувствует себя в безопасности. Ну, или ему так кажется, что он в безопасности.

И здесь-то возникает еще один закономерный вопрос. Что же это за тайна, за которую старушка поплатилась собственной жизнью? Ведь если старушка знала эту тайну уже давно и хранила ее в себе, то ведь логично было предположить, что и дальше она будет ее хранить так же нерушимо. К чему же было ее убивать? Тем более что бабуле было уже восемьдесят лет и года ее, а может, даже и дни и без того были на исходе? Зачем же было брать на душу столь бессмысленный грех, да еще подвергать себя риску разоблачения?

А может, старушка этой тайной как-то шантажировала убийцу? Конечно, в это верится с трудом, но все же такой вопрос имеет право на существование. Тогда, конечно, в убийстве появляется какой-то смысл. Но, опять же, что это за удивительные такие сведения о преступнике?

А уж из всего вышесказанного вытекает самый что ни на есть закономерный вопрос: а кто же убийца? Конечно, кое-что о нем доподлинно известно. Во-первых, он опытный и матерый типаж: вон как лихо вскрыл комнату старушки – и входную дверь, и крышку у сундука, и шкатулку, буквально одним щелчком! А как он убил старушку!.. Профессионал, провались он с его профессионализмом. Ну, а коль профессионал, то, стало быть, немолод: таким-то душегубским и грабительским приемам надо долго учиться. Да и к тому же современная преступная поросль и вовсе не слишком интересуется подобным профессионализмом. У молодых другие замашки.

Так вот – немолод. Возможно, даже старик. Может ли один старик убить другого старика? О да, может. В практике Гурова, да и Крячко тоже, такие случаи встречались, и немало. Значит, старик. И вот тут-то просто-таки сама собой напрашивается мысль: а уж не тот ли это старичок, чье имя – Михаил Ефимович Попов, а прозвище – Пыня? Для чего, спрашивается, он так тщательно скрывает свое знакомство с убитой старушкой Елизаветой Петровной Калининой? О чем они разговаривали той самой ночью, когда их беседу случайно подслушал старик Тунгус? Да ведь они при этом не просто разговаривали, а ссорились и даже упрекали друг друга в каких-то давних грехах! Это, конечно, если верить старику Тунгусу, а отчего ему и не поверить? Вот ведь какое получается дело.

А отсюда следует вывод. Надо подробнее выяснить жизнеописание и покойной старухи Калининой, и деда Пыни. Как именно? Во-первых, подробно и вдумчиво побеседовать с дочерью старухи Надеждой на предмет того, не пересекались ли жизненные пути ее матери с Михаилом Ефимовичем Поповым, а если пересекались, то каким образом, как часто, с какими последствиями и так далее. Ну и, во-вторых, надо заняться жизнеописанием деда Пыни, хотя с ним дело обстоит намного сложнее. Далеко не факт, что сам он захочет что-то о себе рассказывать, а где найти других людей, которые знают старика, неизвестно. Найти-то, конечно, можно, но ведь сколько пройдет времени. А его, времени, как раз и не было. У Гурова и Федора Ильича заканчивался срок лечения, а у Крячко – отпуск за свой счет. Выход напрашивался лишь один – рискнуть и спровоцировать Пыню на откровенность. Мысль, конечно, стоящая, но вот как ее осуществить? Вот тут и надо подумать.

– С Надеждой Михайловной, как я понимаю, общаться предстоит мне, – начал Крячко и вдруг осекся. – Вот ведь черт… И как это раньше никто об этом не подумал… Смотрите, что получается. Дочь убитой старухи Надежда Михайловна. Стало быть, ее папу звали или зовут и поныне Михаилом. Ну, а как звать нашего подозреваемого – деда Пыню? Тоже Михаилом. А что, если этот самый Пыня ее родной папаша? Я понимаю, мысль сырая и, может, даже бредовая, ну а вдруг? Ведь по всему получается, что убитая и этот милый дедушка знали друг друга давненько. А знать друг друга можно по-разному. И вот тут-то, возможно, кроется причина убийства – давние семейные неурядицы, разборки и прочие, так сказать, интимные тайны. А что? Очень даже частая причина убийств. Нам ли этого не знать?

– А ведь и вправду, – почесал затылок Федор Ильич. – Оно, конечно, может быть, и совпадение. А вдруг нет?

– Скорее всего, совпадение, – сказал Гуров. – Потому что уж слишком все ответы на вопросы лежат на поверхности. Мало ли на белом свете тех, кого зовут Михаилом?

– А тебе обязательно нужно копать вглубь! – поморщился Крячко. – Самородки обычно и валяются на поверхности!

– Тоже мне золотоискатель нашелся! – огрызнулся Лев Иванович. – Хотя, конечно, не стоит упускать из виду и такой фактик. А вдруг и в самом деле?

– Тогда я помчался общаться с Надеждой Михайловной, – сказал Крячко. – Как закончу общение, позвоню. Встретимся, обсудим. Только где нам встречаться, вот в чем вопрос. Твоими стараниями, Лев Иванович, вход в этот храм здоровья для меня отныне заказан. К тому же здесь где-то обретается милейшая девица, которую, как оказалось, я коварно соблазнил. Нет уж, сюда я больше не ходок и не ездок!

– Ладно, разберемся, – смеясь, махнул рукой Гуров. – Ты, главное, пообщайся с Надеждой Михайловной. А мы тем временем подумаем, как нам подцепить за жабры деда Пыню.

– Да, кстати! – хлопнул себя по лбу Крячко. – Совсем запамятовал. Тут мне сегодня поутру звонил Серега Литвинов – бывший муж Надежды Михайловны. Отчитывался о проделанной работе. По его словам, он прощупал, пронюхал и прозондировал весь местный преступный люд. Кто-то из него Сереге даже помогал. Ведь его дело святое и правое: как-никак убили его тещу, хоть и бывшую. Так вот, отчитывался. И что вы думаете? Ничего! То есть никакой здешний ушкуйник Серегой в убийстве тещи не заподозрен. Никто бедную старушку не грабил. Вот так-то.

– Чего и следовало ожидать, – сказал Гуров. – Что ж, нет худа без добра. По крайней мере, нам одной заботой меньше.

Направляясь к выходу, Крячко остановился у поста номер один, на котором восседала та самая медсестричка.

– Здравствуйте вам, – сказал Крячко.

– Здравствуйте, – ответила медсестра.

– Тут, оказывается, о нас ходят самые разные слухи, – улыбнулся Крячко. – Ну, вы понимаете…

– А вы не обращайте внимания, – сказала медсестра. – Народ – он чего только не скажет.

– И о нашей с вами скорой свадьбе тоже? – еще шире улыбнулся Крячко.

– И о свадьбе, и о моей беременности, – улыбнулась медсестра. – А уж сколько соболезнований я выслушала, сколько сочувственных слов. С ума сойти! Главное – никто не верит, что вы меня возьмете замуж. Так и говорят.

– Это почему же так? – оскорбился Крячко.

– Говорят, вы ненадежный кавалер, – пожала плечами медсестра. – Не вызываете доверия.

– Что, прямо так и говорят?

– Так и говорят.

– Врут! – убежденно произнес Крячко. – Вы им не верьте. Потому что я бы на вас обязательно женился. Без всяких раздумий и душевных терзаний. Но… Так уж случилось, что у меня уже есть жена. Причем замечательная – любящая и любимая. А уж какие пироги она печет – умопомрачительные! Так что извиняйте, если не оправдал ваших ожиданий.

– Идите уж! – смеясь, сказала медсестра. – Да, а убийцу-то еще не поймали?

– Поймаем, и очень скоро! – пообещал Крячко. – Буквально-таки сегодня-завтра.

– Опять, наверно, обманываете, как и с женитьбой.

– Ну, уж в этом деле – ни грамма! Обязательно поймаем, вот увидите! Поимка убийцы – это вам не женитьба. Тут дело намного серьезнее!

Глава 19

Когда Крячко уехал, Гуров и Федор Ильич принялись размышлять над тем, с какого боку им подобраться к подозреваемому деду Пыне. Они размышляли долго и напряженно, спорили, но толку от этого не было никакого. Никакой дельной мысли не вырисовывалось, хоть ты плачь. Спрашивать у старика напрямую, он ли убил старуху Калинину, было делом глупым и бессмысленным. Все равно он не сознается, да и кто бы сознался на его месте? Искать свидетелей – так где их найдешь, да и были ли они вообще, такие свидетели? Убийства обычно совершаются втихую, без посторонних глаз и ушей. Приставить к деду своего человека, чтобы он выпытал у старика, что и к чему? Опять же, где его взять, такого человека? Тот же дед Тунгус на такую роль явно не годился по своим моральным характеристикам и жизненным убеждениям: никакой уважающий себя уголовник старой закалки не пойдет в осведомители. А уж дед Тунгус себя уважал, это было заметно по каждому его слову и телодвижению. А больше, кроме Тунгуса, приставить к деду Пыне было некого.

– Попробуем рассуждать логически, – сказал Гуров. – То есть поставим себя на место преступника. Попытаемся мыслить так, как мог бы мыслить он. В конце концов, это классика, которую должен знать любой сыскарь: хочешь понять логику преступника, попытайся смотреть на мир его глазами. Влезь в его шкуру. Думай, как он, чувствуй, как он, бойся, как он.

– Все правильно, – согласился Федор Ильич. – В детективных романах так и говорится.

– Значит, я захотел убить несчастную старушку, – предположил Лев Иванович. – Дополнительный красноречивый и важный штрих – я ее хорошо знаю, и она меня тоже. Что ж, замечательно, это мне и нужно, потому что убить знакомого человека гораздо проще. Знакомый тебя не опасается, он доверяет тебе… Теперь главное – выбрать подходящее для убийства время. Дождливая полночь – это как раз то, что нужно преступнику. Во-первых, поздно и потому вряд ли на месте убийства встретится кто-нибудь посторонний. Во-вторых, дождь, а он еще больше уменьшает шансы встретить кого-нибудь постороннего. Замечательно! Второе условие – это место. Убивать старушку в ее комнате или, допустим, в беседке, что во дворе дома престарелых, рискованно. Обязательно кто-нибудь увидит или услышит. Значит, старушку нужно выманить в какое-то уединенное и глухое местечко. Тропинка, ведущая от задней калитки дома престарелых в глубину сада, – самое то… А теперь давай ты, Федор Ильич. Продолжай мою мысль.

– Продолжаю, – откашлялся сыщик-любитель. – Значит, так. Об орудии убийства рассуждать смысла нет. Как говаривал дед Тунгус, у них в богадельне почти все старики сапожники. Стало быть, раздобыть шило дело самое простое. Остается последнее, решающее условие – выманить старушку из комнаты и отвести ее ночью в пустой дождливый сад. Конечно, для этого ей нужно сказать какие-то особенные слова. Допустим, я знаю такие слова и я их ей сказал… Каким именно способом я их сказал? Скорее всего, позвонил по телефону. Идти в полночь к старухе, стучать в ее дверь – значит привлекать лишнее внимание. А дальше, думаю, все и без рассуждений понятно.

– Да, пожалуй, – согласился Гуров. – А потому попробуем поразмышлять на тему о том, что было дальше, после убийства. Первым делом убийца обыскал карманы убитой. Что он в них искал? Самое простое предположение – телефон старушки, о чем все мы, включая майора Прокопеню, говаривали неоднократно. Как-никак на нем должны значиться номер и время входящего звонка, а это, как ни крути, улика. Искал ли убийца в карманах старушки еще что-то? По моему мнению, да. И, скорее всего, не нашел. Потому ему и пришлось взламывать комнату старушки, ее сундук и шкатулку. Вот только нашел он искомое или нет? И что он с ним сделал, если нашел? Как ты думаешь, Федор Ильич?

– Тут особо и думать нечего, – ответил сыщик-любитель. – Потому как возможны лишь два варианта того, что убийца сделал с найденным. Либо сразу же уничтожил, либо надежно припрятал. Я думаю, что все-таки уничтожил. Спрятанное всегда можно найти, а это, как-никак, вещественное доказательство. А наш убийца человек осторожный. Вот как тонко он продумал все детали преступления! Не подкопаешься. Никаких свидетелей. Одни смутные догадки. Нет, что бы он ни нашел в карманах старушки и ее комнате, он это уничтожил! Никаких сомнений.

– Может, ты и прав, – сказал Гуров. – Но, с другой стороны, может, и не прав.

– Это где же ты здесь увидел другую сторону? – с подозрением взглянул на Гурова Федор Ильич.

– Допустим, убийца действительно выкрал раритеты старушки, но не уничтожил их, а надежно спрятал, – предположил Гуров.

– Это еще зачем? – поднял брови Федор Ильич. – Чтобы себя выдать? А вдруг найдут эти самые раритеты?

– А вдруг они ему по-особенному дороги? – выдвинул встречное предложение Гуров. – Тогда как?

– Сентиментальный убийца, – хмыкнул Федор Ильич. – Ну-ну.

– Старики – народ особенный, – сказал Лев Иванович. – Сентиментальный. Ты сам посуди. Впереди у них ничего нет, все в прошлом. Вот они и цепляются изо всех сил за свое прошлое. Вспоминают. В этом и заключается смысл их стариковской жизни. На завтрашний день они не надеются. Но воспоминания штука ненадежная, особенно в стариковском возрасте. Другое дело, какие-то зримые доказательства минувшей жизни. Например, письма или фотографии. О чем, кстати, заведующая нам и говорила. Ведь как трепетно старики к ним относятся. Запирают на семь замков, никого к ним не подпускают. Наверно, это самое дорогое, что у них осталось в жизни. Нам-то, конечно, пока этого не понять, ибо мы с тобой пока еще не совсем старики. Вот доживем до их возраста… Впрочем, дело сейчас не в нас, а в убитой старушке и ее убийце. Допустим, то, что он искал в комнате старушки, и в самом деле какое-то вещественное напоминание о прошедшей жизни.

– И что же из этого следует? – заинтересованно спросил Федор Ильич.

– А вдруг эти самые раритеты – их общие? – глянул Гуров на собеседника. – Может такое быть?

– Ты это о чем? – не понял Федор Ильич. – Что, по-твоему, могло быть у них общего?

– Например, их переписка. Предположим, они когда-то писали друг другу письма. Или – их совместные фотографии. Или еще какие-то свидетельства их совместной жизни… я уж и не знаю.

– Но тогда тем более он должен их уничтожить. Ведь это же документальное доказательство их знакомства. А знакомство наш старичок Пыня категорически отрицает…

– Ты забываешь о стариковской сентиментальности, – сказал Гуров.

– Значит, говоришь, спрятал? – недоверчиво спросил Федор Ильич.

– Не исключено, – ответил Гуров.

– И все равно я не верю ни в какую такую оперетту! – решительно произнес Федор Ильич. – Убийца – он и есть убийца. Холодное и расчетливое существо.

– Ну, не скажи, – не согласился Лев Иванович. – Криминальная практика утверждает, что в общем и целом все убийства совершаются из двух побуждений: из-за страха и из-за сентиментальных порывов. Убийство по причине ревности, убийство мужем неверной жены – все это и есть те самые убийства на сентиментальной почве. А теперь прикинь, сколько таких убийств совершается в реальной жизни!

– Так что же, – ухмыльнулся Федор Ильич, – несчастная старушка была неверна деду Пыне, и он ее по этой причине ревновал?

– Возможно, в прошлом так оно и было, – пожал плечами Гуров. – А может, неверным был дед Пыня. Откуда нам знать?

– В прошлом… Но ведь убил-то он ее не в прошлом, а сейчас!

– Не забывай, что старики живут воспоминаниями, – сказал Гуров. – Для них что прошлое, что сегодняшний день – по сути, одно и то же. Потому что завтрашнего дня для них нет.

– Ты меня совсем запутал своей философией, – махнул рукой Федор Ильич. – Прошлое, настоящее, будущее… Давай рассуждать проще. Допустим, ты прав и наш сентиментальный душегуб и впрямь не уничтожил, а припрятал эти самые раритеты. Тогда очень было бы хорошо их отыскать. А отсюда вопрос: где их искать?

– Вопрос не в бровь, а в глаз! – воскликнул Гуров. – Что ж, продолжим наши логические рассуждения…

– Только давай без философии, – поморщился Федор Ильич.

– На этот раз никакой философии, – уверил Гуров. – Все будет четко, прозаично и по существу. Итак, наш герой не уничтожил изъятые у убитой старушки раритеты, а, движимый стариковской сентиментальностью, решил их припрятать. Вопрос – куда? Про телефон старушки мы говорить не будем: наверняка он его просто выбросил, удалив из него входящие-исходящие вызовы. Равно как и тот телефон, с которого он звонил. Не будет же он их таскать при себе. Ведь это же первостатейная улика. Логично?

– В общем, да, – согласился Федор Ильич.

– Тогда идем дальше. Поразмышляем над тем, что мы назвали раритетами. То, что убийца искал еще что-то помимо телефона, не вызывает у меня никаких сомнений. Иначе для чего ему было взламывать сундук старушки, а тем более шкатулку? Кто же хранит телефон в запертом сундуке, не говоря уже о шкатулке? Там обычно хранятся какие-то другие вещи – сокровенные и интимные. Логично?

– Логично, – подтвердил Федор Ильич.

– И вот, предположим, он их нашел, но по какой-то причине не уничтожил, а решил припрятать…

– Об этом мы уже говорили! – перебил Гурова Федор Ильич. – Для чего же повторяться?

– Логические рассуждения требуют обстоятельности, – назидательно произнес Лев Иванович. – Чтобы слово цеплялось за слово, а мысль за мысль. А обстоятельность – повторения. Иначе получится не стройная умозрительная картина, а бестолковая мешанина. Сапоги всмятку или что-то в этом роде.

– Ох, мама моя родимая, – вздохнул Федор Ильич.

– Спокойно! – улыбнулся Гуров. – Наши логические умозаключения движутся к финалу. Итак, я продолжаю. Куда же убийца мог спрятать эти самые раритеты? У себя в комнате? Вряд ли. Живет-то там он не один, а еще с двумя такими же старыми разбойниками. А вдруг они заинтересуются и спросят: а что ты там прячешь? К тому же хранить вещественные доказательства преступления у себя под боком вообще дело опасное и ненадежное. А вдруг следствие каким-то образом заподозрит дедушку в совершении преступления? И что следствие предпримет в первую очередь?.. Правильно, устроит в жилище дедушки обыск! Это же азы жизни криминальных элементов, а уж их-то дед Пыня наверняка знает! Как минимум три ходки за плечами, что сродни трем университетам!

– Значит, ничего в своей комнатенке он прятать не стал, – задумчиво подытожил мысль собеседника Федор Ильич.

– Именно так. Равно как не стал ничего прятать и на территории богадельни. Ведь там же сплошь глаза: и старички-разбойники за тобой наблюдают, и любопытствующие старушки, и дворник, и охранник… Стоп! – вдруг сам себе сказал Гуров. – Погоди-ка… Охранник… Интересная, однако, мысль… Охранник. Охранник Гена…

– Что такое? – Федор Ильич в недоумении уставился на Гурова.

– Я вот что подумал… – проговорил Лев Иванович. – Если наш старичок побоится прятать свои сокровища у себя в комнате или где-то на территории дома престарелых, то, следовательно, он должен припрятать их за его пределами… Только вот где?

– Допустим, где-нибудь зарыть. Например, в саду под деревом, – предположил Федор Ильич.

– Вряд ли, – засомневался Гуров. – Во-первых, рискованно – могут увидеть. Во-вторых, зарыть в землю – это все равно что уничтожить. А наш старичок – личность, подверженная стариковским сантиментам. А что это означает? А означает то, что эти гипотетические письма и фото он будет хранить где-нибудь в другом месте, чтобы к ним в любой момент можно было прикоснуться. И если не будет прятать у себя в комнате и зарывать под деревом, то может держать их у какого-нибудь надежного человека.

– Да, но такой человек – это ненужный свидетель, – не согласился Федор Ильич.

– В любом деле имеются свои издержки и свой риск, – сказал Гуров. – А уж тем более в вопросе убийства. Итак, надежный человек, которому наш старичок доверяет. Или человек, который нашего старичка опасается. Вот тут-то я и подумал о бестолковом охраннике Гене.

– Ты думаешь, он и есть такой человек? – с недоверием спросил Федор Ильич.

– А почему бы и нет? – ответил Гуров. – Смотри, какая интересная получается петрушка. Намедни, если ты помнишь, мы с тобой завербовали этого Гену в качестве нашего агента. Ну, чтобы он наблюдал за старичками, прислушивался к их разговорам…

– И что же?

– А то, что Гена по своей бестолковости почти сразу же спалился, – пояснил Гуров. – То есть был нашими бдительными старичками изобличен и заклеймен. И над Геной нависла опасность: мало ли что эти старые разбойники могли с ним сделать. У них же устав, а в нем о доносчиках, стукачах и сексотах говорится очень даже недвусмысленно. Оттого-то я и попросил милейшую Галину Никитичну убрать Гену куда-нибудь подальше со стариковских глаз.

– Это-то я помню, – сказал Федор Ильич. – А вот логики твоих рассуждений не понимаю.

– Да логика-то проста. Давай вообразим такую картинку. Вернее сказать, сценку. Перед тем как Гена уходит, с ним встречается наш подозреваемый дедушка Пыня. И говорит ему: так, мол, и так, то, что ты отсюда сматываешь удочки, это, конечно, для тебя хорошо. Целее будешь. Но только не воображай, что тем самым ты обеспечил себе полную безопасность. Если нам понадобится, мы тебя откопаем в любой час и в любом месте, хоть в Австралии. Потому что мы таких, как ты, не любим, и у нас с ними разговор короткий. Понятно, что Гена пугается, а кто бы на его месте не испугался? Да ты не бойся, говорит ему дед Пыня, есть и для тебя спасение. Выручу, ежели что. Но, понятно, не задаром. Задаром такие вещи не делаются. И деньги твои мне тоже без надобности. А нужна мне от тебя одна маленькая услуга. Только и всего. Вот только ты учти, что услуга хотя и маленькая, но цена за нее огромная – твоя жизнь. Ну, так как, сговоримся? Понятно, что Гена соглашается, а что еще ему остается? И спрашивает: а что, мол, мне нужно делать? А вот что, отвечает ему дед Пыня. Видишь этот пакетик? Так вот возьми его и припрячь у себя дома. Но только так, чтобы никто не видел! И пускай он у тебя хранится. А когда я его у тебя спрошу, ты принесешь мне его немедленно, хоть днем, хоть ночью. Уяснил? Сделаешь? А чего же не сделать, сделаю, обещает Гена… А что в том пакетике? А вот это, сурово отвечает дед Пыня, не твоего ума дело. И не вздумай в него заглядывать! Пускай он себе лежит, покамест я его у тебя не спрошу… А я уж расстараюсь, чтобы никто тебя не тронул за твое подлое поведение. А вот если ты меня обманешь или куда-нибудь подеваешь тот пакетик, тогда уж, конечно…

Гуров выдохнул после столь длинной речи, опустился в кресло и закрыл глаза. Так он сидел минуты две, а затем сказал:

– У уголовников это называется взять на кукан. Иначе говоря, подцепить на крючок. Между прочим, очень надежный способ. Жертва, опасаясь за свою жизнь, будет молчать и выполнять все, что ей прикажут. В общем, патриархальный, известный бандитский прием. И, конечно же, старый уголовник Пыня распрекрасно с ним знаком. Так что если эти гипотетические раритеты и вправду существуют, то нам не мешает пообщаться с бывшим охранником Геной.

– Так пошли искать Гену! – с энтузиазмом воскликнул Федор Ильич.

Гуров ничего не ответил и потянулся к телефону.

– Алло! – сказал он через некоторое время в трубку. – Галина Никитична? Рад вас слышать. Что вы говорите?.. Да, разумеется… Вы на редкость проницательны… Конечно же, нам опять понадобилась ваша помощь. Ну, не надо так тяжело вздыхать, а то меня начинают мучить угрызения совести… Да, конечно: когда есть совесть, это хорошо. А дело у меня к вам вот какое. Скажите, вы еще не уволили вашего охранника Гену? Ах, пока только отстранили от работы… Да-да, я понимаю – кадры… А где он сейчас, вы, случайно, не знаете?.. Ну, а найти его можете?.. Да-да, перезвоните… И скажите, чтобы бежал к вам немедленно! Но только не говорите ему, что это мы его разыскиваем. Придумайте что-нибудь. Скажите, к примеру, что ему в связи с увольнением полагаются какие-то выплаты или что-то в этом роде… Что?.. Нет, пока не могу. Тайна следствия. Рад, что вы меня понимаете. Ну, я на вас надеюсь. А когда он у вас появится, то позвоните мне, ладно? Но так, чтобы он не слышал… Вот и ладненько. Буду ждать.

Заведующая перезвонила быстро, через какие-то полчаса.

– Он здесь, – сказала она. – Что мне делать дальше?

– Попросите его подождать, – проговорил Гуров. – Мы будем через пять минут… Ну что, пошли? – глянул он на Федора Ильича. – Значит, так. Я буду общаться с Геной, а ты находись рядом и с важным видом изредка мне поддакивай. А что к чему, поймешь по ходу разговора.

Глава 20

Для беседы с Геной заведующая по просьбе Льва Ивановича выделила отдельный кабинет. В нем Гуров, Федор Ильич и Гена и расположились.

– Обижаешься на меня? – усмехаясь, спросил Гуров у охранника. – Вот, мол, втянул тебя в опасное дело, бросил, так сказать, под танк без гранаты. А только отчего же ты не винишь самого себя, а? Разве это я заставил тебя бегать за водкой старикам и продавать им ее втридорога? А ведь это, Гена, должностное преступление. За такие вещи увольняют с работы со свистом и без выходного пособия. Далее. Разве я тебя не предупреждал, что со старичками нужно обращаться аккуратно, чтобы они тебя не заподозрили? А ты к ним сунулся, как слон в посудную лавку. Вот они тебя и разоблачили… И кто же здесь больше виноват – я или ты?

Гуров умолк, откинулся на спинку стула и стал смотреть на Гену долгим и внимательным взглядом. Охранник был ему понятен, что называется, от начала и до конца, и снаружи, и внутри, и по диагонали, а потому он знал, какие ему слова скажет в дальнейшем и что Гена ответит на эти слова и вообще как себя поведет. То есть если охранник и впрямь был причастен к хранению выкраденных у убитой старухи раритетов, то он обязательно в этом сознается. Поупорствует какое-то время, но сознается.

– Но ты, Гена, не опасайся стариковских угроз, – нарочито серьезным тоном произнес Гуров. – Что старики! Пошумели и забыли. Тебе, Гена, сейчас нужно бояться другого – тюрьмы. Вот чего тебе надо опасаться.

– Э-э… – растерянно проблеял охранник, явно не ожидавший таких слов от Гурова. – Какой тюрьмы… почему? За что?

– За соучастие в убийстве старушки! – наклонившись к самому лицу Гены, шепотом произнес Гуров. – Той самой, которую убили в саду. Вот тут-то ты влип по самое не балуй! За то и ответишь по закону!

– Я не убивал никакой старушки… никого я не убивал! – нервно воскликнул Гена.

– Разве я сказал, что ты ее убил? – совсем иным, на этот раз удивленным тоном спросил Гуров. – Федор Ильич, ты слышал от меня такие слова?

– Нет, – с важным видом ответил Федор Ильич.

– Вот видишь, Гена, ничего такого я не говорил. Я сказал – за соучастие, а не за убийство. Но это без разницы. Что за убийство, что за соучастие – а тюрьма все едино. Так что плохи твои дела, Гена. Можно сказать, совсем никудышные.

– Какое соучастие? – вскинулся охранник. – Выдумываете вы все! Нигде я не участвовал… не соучаствовал!

– Не соучаствовал, говоришь? – Гуров вновь перешел на полушепот. – Может, ты скажешь, что и сверточка никакого не принимал ни от кого на хранение?

Гуров произнес эти слова и понял, что попал прямо в цель. Слова о сверточке Гену потрясли, уничтожили и добили.

– Э-э… А-а… О-о… – проблеял Гена.

– Ты можешь проблеять хоть весь алфавит, включая мягкий и твердый знаки, и все равно это тебе не поможет! – с напором произнес Гуров.

– Точно! – подтвердил Федор Ильич. – Потому что нам все известно!

– Вот именно! – энергично махнул рукой Гуров. – Ну, так где он?

– Пакетик? – с готовностью спросил Гена.

– Да.

– У меня дома… лежит… но я его не открывал и не знаю, что в нем.

– И кто же его тебе дал? – опять навис над Геной Гуров. – Мы, конечно, и без тебя знаем, но надо, чтобы сказал ты. Потому что иначе сядешь за соучастие. А скажешь – будешь всего лишь свидетелем. Ну, так кто же?

– Этот… дед Пыня, – признался Гена. – Сказал, чтобы я его хранил и никому не показывал. И еще – никому не рассказывал. Вот…

– Молодец, Гена! – похвалил Гуров. – А теперь остается последний, самый главный шаг – отдать этот пакет нам. И уж тогда тебя точно не посадят.

– А вдруг он узнает… Пыня? – засомневался Гена. – Ведь он велел, чтобы строго-настрого…

– А мы никому не скажем, – успокоил Гену Гуров.

– А если он захочет его взять… пакетик? Скажет, чтобы я его принес… А его – нет…

– А мы сделаем вот что, – сказал Гуров. – Ты на пару деньков уедешь из города. У тебя есть куда уехать?

– Да, к маме в деревню.

– Вот и отлично. Значит, поезжай к маме в деревню и сиди там не высовываясь. Денька этак два или три. И все будет хорошо.

– А дед Пыня? – в страхе спросил Гена.

– Ну, там-то он тебя не найдет. Откуда ему знать, где ты? А через три денька можешь возвращаться. Уж тогда-то деду Пыне будет не до тебя и не до пакета.

– И тогда меня не посадят? – с надеждой спросил Гена.

– Не посадят! – бодрым голосом подтвердил Гуров. – Ну, так пошли, что ли?

– Это… куда? – не понял Гена.

– Да за пакетом, куда же еще? Мы, значит, пойдем все вместе, и ты его нам отдашь. Понял?

– Понял.

– Вот и славно, – лучезарно улыбнулся Гуров. – Бодрей держись, Гена! Выше нос! Только вот что… Не вздумай от нас по пути убегать. Во-первых, далеко не убежишь, все равно поймаем. А во-вторых, тогда-то сядешь точно. За соучастие.

– Не-не-не! – горячо заверил Гена. – Не побегу! Что я, дурак?

– А кто говорит, что ты дурак? – удивился Гуров. – Наоборот. Ты умный парень! Вот как славно мы с тобой поладили! Ну, поднимайся да и пойдем.

Идти оказалось не так и долго, Гена жил недалеко от дома престарелых. Пришли к двухэтажному, старой постройки дому, вошли в небольшую и захламленную квартиру.

– Не женат? – спросил Гуров, осматриваясь.

– Нет, – отчего-то засмущался Гена. – Не женат.

– Ну, какие твои годы, – ободрил Гуров. – Женишься еще.

Гена опустился на четвереньки и полез под кровать. Вскоре он оттуда вылез с картонной коробкой. Открыв коробку, вынул из нее обычный полиэтиленовый пакет, чем-то до половины набитый и перевязанный кусочком шпагата.

– Вот, – сказал Гена. – Пакет. А что в нем, я не знаю.

Гуров взял пакет, какое-то время с задумчивым видом подержал его в руках, будто взвешивая, затем развязал шпагат и заглянул внутрь.

– Письма, – сказал он, обращаясь к Федору Ильичу. – Как мы и предполагали…

Писем оказалось не так и много – не больше тридцати-сорока. Кроме них, в пакете была черно-белая фотография. На ней были изображены двое – молодые мужчина и женщина. Они сидели на скамье то ли в саду, то ли в парке, смотрели в объектив и беззаботно улыбались. На обратной стороне была надпись, сделанная порыжевшими от времени чернилами: «Миша, Лиза». И стояла дата шестидесятидвухлетней давности.

– Вот, – сказал Гуров, протягивая фотокарточку Федору Ильичу. – Миша и Лиза шестьдесят два года назад. Молодые, влюбленные, счастливые.

Федор Ильич взял фотокарточку, долго ее рассматривал, а затем произнес, обращаясь даже не к Гурову, а куда-то в пространство:

– А теперь их нет. Лиза убита, а Миша давным-давно превратился в Пыню.

Крячко пока не вернулся, он даже не звонил, но Гурова это не беспокоило. Он знал, что его друг даст знать о себе тотчас же, как выполнит порученное ему дело.

– Значит, так, – сказал Гуров. – Подождем Стаса, узнаем, что он раздобыл, а затем, втроем, начнем читать письма. Их немного, так что управимся быстро. А далее, думаю, перед нами вырисуется более-менее отчетливая картина взаимоотношений Миши и Лизы. И, надеюсь, проявится мотив убийства.

Крячко не позвонил, но возник перед Гуровым и Федором Ильичом собственной персоной после двух часов ожидания вестей от него.

– Фу-х! – выдохнул он, падая в кресло. – Насилу к вам пробился. Говорят, что посторонних пускать не велено. Представляете? Это я-то посторонний! Конечно, если бы на вахте сидела соблазненная мною девица, тогда, конечно, никаких проблем. Старая любовь не ржавеет, так что пропустила бы. Но сейчас на ее месте восседает какое-то сумрачное существо в женском обличье, так что… Не велено пропускать, и все тут. Насилу прорвался. Еще раз – фу-х!

Отдышавшись и отсмеявшись, Крячко стал серьезным.

– Значит, так, – сказал он. – Если вкратце, без всякой мелодрамы, то дело обстоит следующим образом. Милейшая Надежда Михайловна и такой же милый Михаил Ефимович Попов, он же дед Пыня, состоят между собой в самом тесном родстве. Она, значит, его дочь, а он, стало быть, ее кровный папаша. Вот такой любопытный расклад.

Гуров не перебивал Крячко и не задавал ему никаких уточняющих вопросов. Он знал, что Стас расскажет все, что нужно, и без понуканий. А глядя на Гурова, молчал и Федор Ильич. И действительно: помолчав и собравшись с мыслями, Крячко продолжил рассказ.

Незадолго до гибели Елизаветы Петровны, буквально за две недели до трагедии, Надежда вместе с сынишкой приехали ее навестить. Встретились, посидели в беседке, благо погода в тот день выдалась теплая и без дождя, поговорили. А когда Надежда собралась уходить, мать вдруг сказала:

– Погоди, не торопись. Я хочу тебе что-то сказать… А ты, внучок, погуляй. Побегай по дорожке. Смотри, какие на ней красивые листья. Желтые, красные…

Сказано все это было таким тоном, что дочь удивилась и даже испугалась: что, мол, с матерью такое приключилось и о чем она хочет поговорить?

– Я бы ничего тебе и не рассказала, – начала Елизавета Петровна, – да вот только чувствую, время мое подходит. А умирать с такой тайной я не хочу. Как бы там ни было, а не по-человечески это. И не по-божески.

– Ты это о чем, мама? – встревоженно спросила дочь.

– О нас, – ответила старуха. – О тебе, обо мне, о внуке. И еще об одном человеке… Он здесь, в этом же доме престарелых. И зовут его Михаил Ефимович Попов. А по прозвищу – Пыня. У них у всех прозвища, у старичков. Бедовый народ…

– И что? – недоуменно спросила дочь.

– А то, что он твой родной отец, – бесстрастным тоном ответила мать. – Который утонул в морских плаваниях. Как видишь, не утонул. Объявился. И сейчас он здесь, рядом. В этом же доме престарелых.

Те чувства, которые испытала Надежда при таких словах, не надо и описывать, потому что и без того понятно, что это за чувства.

– Почему же ты не сказала мне об этом раньше? – спросила дочь.

– Я не хотела, чтобы мы все были вместе: я, ты, внучок, он… Мы с ним всю жизнь были порознь, так теперь-то зачем? Кроме того… – Старуха помолчала. – А кроме того, он-то и не знает, что ты его дочь. Я-то ему сказала… когда-то, давно… я ему сказала, что ты не его дочь… что твой отец не он, а другой…

– Но почему? – ошарашенно спросила дочь.

– Потому что он изломал мне всю мою жизнь, – все так же бесстрастно ответила старуха. – Зачем же ему было знать о тебе? Пускай живет спокойно и вдалеке от меня. Будто и не было ничего. Вот он и жил. А теперь он рядом, и время мое на исходе.

– Вот это да! – не могла прийти в себя Надежда. – Мамочка, а ты ничего не путаешь?

– Я еще из ума не выжила, – сказала Елизавета Петровна. – Здесь он… твой отец.

– Что же, вы с ним как-то общаетесь? Встречаетесь, разговариваете, вспоминаете…

– Разве с ним можно разговаривать и вспоминать? – Мать рассмеялась сухим старческим смешком. – Непутевым он был, таким и остался. Таким и помрет.

– И что же делать? – растерянно спросила дочь.

– Пока я жива, ничего, – ответила мать. – А когда я умру, ты повстречайся с ним и скажи: я твоя дочь, а мальчик – твой внучок. Считай, что такое тебе от меня завещание. Пускай он порадуется напоследок. Все-таки всю мою жизнь я… – она не договорила. – А теперь – идите, потому что я хочу побыть одна. И приходите ко мне в следующий раз. Вы же знаете, как я вас люблю.

Это была последняя встреча матери с дочерью и последний их разговор. Нет, пока Надежда с дедом Пыней – своим отцом – не встречалась. Не до того ей было: гибель матери, похороны, слезы и усталость… Да и решиться надо было на такую встречу, настроиться, заранее подобрать нужные слова. Дело-то вон какое.

Считает ли Надежда, что именно ее отец убил ее мать? Такой вопрос застал ее врасплох и поверг в растерянность. До разговора с Крячко она даже и не думала об этом. А сейчас не знает, что и думать. Вот такая, стало быть, мелодрама.

– А фото Надежды с сыном не забыл прихватить? – спросил Гуров.

– Обижаешь, начальник! – Крячко похлопал себя по карману. – Здесь оно. Как я мыслю, предъявим его деду Пыне в самый пиковый момент. Я прав?

– Как всегда, – улыбнулся Гуров.

– Ну, а у вас-то что? – спросил Крячко.

Гуров кратко рассказал ему о Гене и о письмах.

– Понятно, – сказал Стас. – Стало быть, будем читать чужие письма и размышлять над чужими трагедиями… И давними, и недавними – как придется. Я правильно понимаю?

– Опять же прав, как всегда, – кивнул Гуров.

Глава 21

Решено было читать все письма подряд, и причем каждое письмо должны были прочитать и Гуров, и Крячко, и Федор Ильич. Затем, когда письма закончатся, договорились обменяться мнениями, версиями и выстроить некую общую картину. А дальше будет видно.

Писем и впрямь оказалось не слишком много, всего сорок четыре. Причем датированные разными годами: большинство писем были в конвертах, так что определить время их написания труда не составило. Но что больше всего поразило и Гурова, и Крячко, и Федора Ильича – так это тот факт, что некоторые письма писались совсем недавно. Эти письма были без конвертов, но определить время их написания было тоже несложно: бумага была свежей, не истрепанной и не засаленной, да и почерк, которым они были написаны, говорил о том, что писал их старик.

– Вот ведь как, – удивленно произнес Федор Ильич. – Оказывается, они переписывались почти до самой смерти старушки. Удивительно. Отчего бы им не встретиться и не выяснить наконец отношения? Для чего им было писать письма? Ведь жили рядом.

– Наивно рассуждаешь, народный представитель, – усмехнулся Крячко. – Ведь говорила же старушка своей дочери перед смертью: ее возлюбленный Пыня всю жизнь был такой невыносимой личностью, что попробуй ты с ним по-людски пообщайся. Наверно, что ни встреча, то скандал и прочие эмоциональные безобразия. А общаться им, видимо, все же хотелось, несмотря ни на что. До самой последней минуты… Вот они и устроили общение с эпистолярным уклоном. И так – всю жизнь. Как только они еще ухитрились родить совместного ребенка при таких-то отношениях. Эхма, жизнь!

– И все равно я не понимаю, – развел руками Федор Ильич. – Ведь, кажется, при таком-то раскладе намного проще разбежаться и забыть друг о дружке. Зачем же мучить один другого всю жизнь?

– Когда-то я читал один рассказ, – сказал Гуров. – Не помню, кто автор… Растут, значит, в лесу два дерева – береза и сосна. И так они выросли друг от друга близко едва ли не из одного корня! А деревья-то разные, разной породы, и, по логике, им надо расти вдалеке друг от друга, чтобы друг дружке не мешать. Но… И вот они растут и вынуждены сплетаться между собой ветвями, переплетаться стволами и корнями. И так им неудобно от такой тесноты, так мучительно. А деваться некуда. Такая уж у них доля. Родились, переплелись и мучают друг друга. И сосне неудобно, и березе тоже. Особенно когда в лесу буря. Уж так они скрипят, так трутся друг о дружку, так ненавидят: сосна – березу, а береза – сосну. Издалека слышен их мучительный скрип. А что поделаешь, надо терпеть. По крайней мере, до тех пор, пока кто-нибудь одно дерево не срубит.

– Вот наш дедушка Пыня и срубил березку, – задумчиво сказал Крячко. – Теперь-то никто не скрипит. Можно расправить ветви и вздохнуть полной грудью. Интересно, как ему теперь дышится?

– Надеюсь, скоро мы это узнаем, – сказал Гуров.

– Значит, такой он, мотив преступления? – спросил Федор Ильич больше у самого себя, чем у собеседников. – Оказывается, бывают и такие мотивы? Березка и сосенка, мешающие друг другу.

– Чего только не бывает, – вздохнул Крячко. – Ну, давайте читать письма, что ли. А то меня начинает одолевать тоска в связи с несовершенством жизни.

На что еще обратили внимание Гуров, Крячко и Федор Ильич, так это на то, что все письма, которые попали им в руки, были писаны Михаилом Ефимовичем и не было ни одного, написанного Елизаветой Петровной в ответ. Впрочем, особо удивляться тут не приходилось, ведь эти письма были отправлены именно Елизавете Петровне. Ответно написанные ею письма должны были храниться у Михаила Ефимовича. Если, конечно, он их хранил, а то, может быть, и затерялись.

Письма были прочитаны к середине ночи. Вторую половину ночи друзья, используя информацию, почерпнутую из писем, складывали, по выражению Крячко, в пазлы, чтобы получилась зримая и логичная картинка-рассказ об убийстве одного старика другим стариком.

Глава 22

Когда Елизавета и Михаил познакомились, ей было 18 лет, а ему 22 года. Как они познакомились? А как вообще знакомятся парень и девушка? Где-то и как-то встретились, обменялись взглядами, коснулись друг друга руками, улыбнулись друг другу. А потом стали встречаться. Когда встретиться не получалось, писали друг дружке письма. Встречались они нечасто, оттого, наверно, и обменивались письмами. Почему нечасто? Во-первых, они жили в разных городах. А во-вторых, Миша Попов с юности был отчаянным и бедовым парнем, любителем всяческих авантюр и приключений, зачастую с криминальным оттенком, и иногда он внезапно исчезал из поля зрения юной Лизы, не являлся к ней на свидания и не писал писем.

Конечно, она волновалась, и беспокоилась, и просила Михаила оставить свои авантюрные приключения, успокоиться, чаще приезжать к ней, ведь им вдвоем было так хорошо. Михаил обещал взяться за ум и какое-то время старался сдерживать свои обещания, но обычно хватало его ненадолго, потому что всевозможные приключения ожидали его на каждом углу, а уж за углом тем более. Именно так он Елизавете и писал. И, должно быть, такими же словами оправдывался при встречах.

Она его прощала, принимала, старалась приспособиться к его сумасбродному образу жизни. Но, однако же, есть в жизни такие вещи и явления, к которым привыкнуть очень трудно, если вообще возможно. Лиза грозилась прекратить с Михаилом всякие отношения, иногда их общение – хоть письменное, хоть вживую – прекращалось по инициативе Елизаветы, зачастую надолго. Однако стоило Михаилу написать покаянное письмо или предстать перед Лизой самолично, как она тут же его прощала, и все начиналось сызнова: встречи, письма, внезапные и долгие исчезновения Михаила, Лизины терзания, страдания и упреки.

Должно быть, она его искренне любила и даже строила осторожные планы на совместное будущее, как это обычно и бывает, когда женщина любит. Любил ли Михаил Елизавету? Да, любил. Но и себя он любил тоже, и неизвестно было, кого он любил больше – ее или себя. Да и какой мерой это можно измерить, на каких весах взвесить? Вот так до поры до времени и общались – спокойная, рассудительная и серьезная Лиза и ветреный, порывистый, во многом безответственный Михаил. Такое, значит, у них было единство и борьба противоположностей.

А вскоре Михаил в первый раз угодил за решетку. Где-то с кем-то по какому-то поводу случилась драка, и Михаил в этой драке кого-то пырнул ножом, за что и получил четыре года отсидки.

Сидя за решеткой, он писал Лизе письма, а она ему отвечала. Он клялся ей в любви, а она клялась в ответной любви. Он умолял ее дождаться, когда он выйдет из тюрьмы, и уж тогда-то все у них будет хорошо, просто-таки замечательно, они обязательно поженятся и всегда будут вместе. А свои дурные замашки он, конечно, оставит. Хватит, теперь он ученый! Теперь – только тихое семейное счастье рядом с Лизой. И чтобы это счастье состоялось, от Елизаветы нужно совсем немного – дождаться Михаила. Она в своих ответных письмах обещала ждать, клялась, что его любит, и говорила, что четыре года, в сущности, не так и много, это всего лишь четыре весны, четыре лета, четыре осени и четыре зимы. Михаил отвечал на такие девичьи расчеты новыми восторженными письмами, иногда даже в стихах – безграмотных, корявых и сентиментальных.

Что думали по поводу их любви родители Лизы и Миши и вообще были ли они и кем были – о том в письмах, которые читали Гуров, Крячко и Федор Ильич, не было сказано ни слова. Да, в общем-то, разве дело было в родителях? Речь в письмах шла о Лизе и Михаиле и их любви. И к тому же теперь-то, за давностью времени, где они, те родители?

Вернулся Михаил из тюрьмы не через четыре, а через два с половиной года. Его выпустили досрочно за примерное поведение, о чем он заранее уведомил в письме Елизавету. Он писал ей, что его примерное поведение было ради Лизы и ради их совместной счастливой жизни. Она, конечно, поверила, да и как не поверить? Любовь и вера – две родные сестрицы.

Но идиллия длилась недолго. Вскоре Михаила опять потянуло на приключения и сомнительные подвиги, и он неожиданно для Елизаветы исчез из их общей жизни. Впрочем, не насовсем – письма он продолжал ей писать. В тех письмах он просил у Лизы прощения за такой свой неожиданный кульбит и уверял, что исчез он не навсегда, а лишь на самое малое время, и то только для того, чтобы подзаработать деньжат на их совместную счастливую жизнь. Потому что без деньжат какая же жизнь и какое счастье? А вот когда он тех деньжат заработает, а это будет очень скоро, тогда он к Лизе и вернется. А уж каким способом ветреный Михаил рассчитывал добыть денег – про то, похоже, он Лизе не объяснял. А скорее всего, и сам того не знал. Она его верно ждала, но все же в письмах упрекала за такое его поведение и отношение к жизни. Он же в ответ бодро отвечал, что ничего страшного не происходит, что денег он, считай, уже почти раздобыл, и все, что остается, – только протянуть руку и взять их. И уж тогда-то он вернется к Елизавете обязательно. А то, что она предполагает, что у него завелась какая-то другая женщина, так это просто выдумки Лизы и даже – оскорбления в его адрес. Потому что никто, кроме Лизы, ему никогда не был нужен и не нужен будет впредь. И ведь письма эти были написаны таким слогом и такими словами, что им волей-неволей приходилось верить. Наверно, именно так и пишут своим любимым женщинам те мужчины, которые их и вправду любят. Письмо, если его не только прочитать, а прочувствовать душой, много чего расскажет. И то расскажет, что написано словами, и то, что таится промеж слов.

Потому-то Лиза и верила письмам Михаила и терпеливо его ждала. С деньгами, без денег – это было для нее не так и важно. Главное – дождаться. Но она его так и не дождалась. А дождалась от Михаила письма – тревожного, сумбурного и со множеством недосказанностей. В этом письме он намекал, что у него неожиданно возникли какие-то мелкие неприятности, кто-то в чем-то его подвел или обманул, и теперь ему надо залечь на дно и отсидеться, чтобы упомянутые мелкие неприятности не превратились в неприятности крупные. О, конечно же, это ненадолго! Всего-то неделька-другая. Но пока пускай Лиза не ждет от него писем и сама ему не пишет. А там он объявится и сам, потому что он Лизу любит и никуда от нее не денется, даже если бы сдуру того и захотел. Они шагают по жизни по одной дорожке, и никакой другой дорожки, отдельной и обособленной для каждого, для них не существует.

Лиза, конечно, ждала – что ей еще оставалось делать? Похоже было, что она и сама считала точно так же насчет той самой жизненной дорожки – одной для них двоих. А вскоре пришло очередное письмо Михаила, в котором он сообщал, что, похоже, ждать ей придется несколько дольше, чем предполагалось, – целых шесть лет, ибо пишет он из-за решетки, куда угодил по чистому недоразумению и благодаря нефартовому стечению обстоятельств. Конечно же, он Лизу по-прежнему любит и будет вести себя в тюрьме послушно и примерно, за что его, конечно же, выпустят досрочно – самое большее через каких-то три года.

Вот такое это было письмо. В нем почти не сообщалось, за что именно Михаил угодил за решетку на этот раз, лишь вскользь проскакивало, что за неудачный вооруженный налет, в котором Михаил порезал ножом какого-то человека. О нет, не до смерти, а лишь чуть-чуть, оттого ему и дали столь малый срок, а то иначе сидеть бы ему и сидеть…

Что ощущала Елизавета, прочитав такое письмо, можно лишь догадываться. Но она ждала своего беспутного возлюбленного: терпеливо и безропотно. Как Михаил ни старался и ни надеялся, но в этот раз никто его досрочно освобождать, похоже, не собирался. Все эти шесть лет они обменивались письмами, но сколько их было всего и куда делись, кто ж его ведает? Остались лишь те, что остались. Но и их было достаточно, чтобы понять, как Елизавета жила все эти годы. Жила по-всякому, с горестями и радостями и всякими неожиданными жизненными сюрпризами. Они ведь, что горести, что радости, что жизненные сюрпризы, не спрашивают у человека, когда и в каком виде им приходить и нужны они человеку или не нужны. А просто вдруг предстают перед человеком, и уж он сам решает, что ему с ними делать: горевать, прыгать от счастья или недоумевать.

Вот так и с Елизаветой. В течение этих шести лет к ней даже сватались, причем целых три раза! И все эти люди были степенные, положительные, при достатке, да и любили они Лизу, вот ведь какое дело! В общем, куда ни кинь и как ни посмотри, а все эти трое женихов были куда надежнее безалаберного Михаила, и уж, конечно же, с любым из них Елизавете было бы спокойнее, сытнее и теплее, чем с Мишей. Но у любви, как известно, свои законы и правила и свои взгляды на то, что такое сытость, покой и тепло. Как гласит поговорка, тех, кто любит и любим, даже сквозняк греет. Вот так и с Елизаветой. Всем трем претендентам она отказала, решительно и бесповоротно, и честно сообщила о том Михаилу. Вот, мол, в разное время ко мне сватались аж три жениха, но я даже на порог их не пустила, потому что люблю только тебя. Люблю и жду. Михаил горячо и вроде бы искренне похвалил за это Лизу, но все же не преминул спросить: а точно ли ты их прогнала, а сразу ли, а не было ли чего между вами? Должно быть, Елизавета оскорбилась за такие расспросы, которые, по сути, были даже и не расспросами, а намеками, и ответила Михаилу какими-то резкими словами. А возможно, и вовсе долго ему не писала, потому что Михаил в одном из своих писем многословно и в высокопарных выражениях просил у Лизы прощения за невольные сомнения в ее верности. И Лиза, конечно же, простила.

Отбыв положенные шесть лет, Михаил вернулся к Лизе. Но, опять же, пробыл с нею недолго. На этот раз его потянуло в дальнюю дорогу какое-то невнятное, смутное и дурное известие, что где-то далеко, у теплого южного моря, кто-то оставил ему наследство в виде шикарного дома прямо на морском берегу. И все, что Михаилу нужно сделать, это прибыть на место и заявить свои права на наследство. Наверно, Елизавета его отговаривала, увещевала, просила никуда не ехать, плакала, а как еще может вести себя женщина, которая любит и от которой невесть куда и незнамо зачем уезжает ее любимый? Но, похоже, она так его ни в чем и не убедила.

Уехав, Михаил прислал ей письмо, в котором сообщал, что таки да, наследство в виде распрекрасного дома на самом берегу моря действительно существует, но все дело в том, что на него помимо Михаила претендуют и какие-то другие личности. Но поскольку законный наследник один лишь Михаил, а все прочие – жулики, то он на какое-то время должен задержаться на благодатном юге, чтобы привести тех жуликов в соответствие и отбить у них охоту зариться на чужое добро.

Опять же, что оставалось Елизавете? Тут уж одно из двух: либо махнуть на Михаила рукой, постараться его забыть и пытаться наладить другую жизнь – спокойную и предсказуемую, либо в очередной раз поверить Михаилу и ждать. Ждать неизвестно чего и не надеясь, что это ожидание когда-нибудь закончится. Она выбрала второе.

И вскоре получила от любимого очередную, уже привычного содержания весточку. В письме Михаил сообщал, что опять угодил в тюрьму. За что на этот раз? Из-за происков тех самых жуликов, которые пожелали во что бы то ни стало отнять у Михаила замечательный домик на берегу теплого моря. Дескать, юридические споры перешли в потасовку и по нечаянности Михаил ткнул ножом одного из спорщиков, за что и был арестован и посажен. Суда покамест не было, так что Михаил надеется оправдаться и вскоре выйти на свободу, но на всякий случай Елизавете следует быть готовой ждать его, Михаила, еще шесть лет, а может, даже больше. А так-то все в порядке и унывать причины нет. Он, Михаил, все так же любит ее, Елизавету, и будет любить всю жизнь.

На этот раз Елизавета не выдержала. Опять шесть, а может, даже больше лет быть одной и ждать, неизвестно на что надеясь? Оно конечно: женщина, которая любит, может ждать своего любимого сколько угодно, хоть всю жизнь. А вот что женщине поделать, если любимый ее не любит? Любит ли ее Михаил? В первый раз Лиза усомнилась в этом. Потому что если бы любил, то оставался бы с нею рядом. В голоде, холоде и нужде, но рядом. А что на самом деле? А вот что: Михаил только то и делает, что из одной тюрьмы пересаживается в другую. И так будет всегда. А коль так, то какой же смысл и прок в ее бесконечном ожидании? Конечно, она не собиралась стремглав выходить замуж за первого встречного, но и ждать Михаила она также больше не желала.

Была еще одна причина для принятия такого решения. Елизавета в тот момент находилась в положении. Отцом ее будущего ребенка был Михаил – кто же еще-то? И, отчаявшись когда-нибудь дождаться Михаила, она поступила, с одной стороны, вроде бы и нелогично, но с другой – руководствуясь чисто женской логикой. Она решила ничего не говорить Михаилу о том, что беременна. Все равно никакой совместной жизни, даже самой плохонькой, у них не предвидится. А коль так, то зачем ему знать о беременности? А ребенка она вырастит сама.

И вот она написала ему письмо, полное решительного отчаяния и ясных, недвусмысленных слов. Михаил ответил на это письмо эмоционально и бурно: умолял Елизавету одуматься, уверял ее в своей любви, даже угрожал, что предпримет попытку убежать из тюрьмы и погибнет от пули конвоира. Но, похоже, никакие уверения на Елизавету уже не действовали. Одна так одна. А впрочем, почему же одна? С ребенком, которому она обязательно даст отчество Михайлович или Михайловна, а вот где папа, она ему никогда не скажет. Или скажет, что он утонул в каких-то дальних и опасных плаваниях.

На этот раз Михаилу дали целых восемь лет. Писал ли он Елизавете из тюрьмы? Да, писал. Но, похоже, она ему не отвечала. Он писал ей опять, умолял, сердился, даже угрожал. А затем, по всей вероятности, перестал писать и сам. Да и для чего писать, если тебе не отвечают?

Отсидев положенные восемь лет, он явился перед Елизаветой как ни в чем не бывало. Возможно, она бы его простила и на этот раз и приняла бы, надеясь неизвестно на что, но тут, похоже, случилось то, что окончательно развело их по обе стороны жизни. Сама Елизавета так и не обзавелась мужем, а вот ребенка, конечно, родила. Малышку Елизавета назвала Надей, а отчество ей дала Михайловна. И когда Михаил, выйдя из тюрьмы, предстал перед Елизаветой, девочке шел уже восьмой год.

Михаил, увидев девочку, вначале очень сильно удивился, а затем разразился упреками в адрес Елизаветы: мол, так-то ты меня ждала! Не успел, стало быть, я угодить за решетку, как ты уже с кем-то прижила дитя! Хороша подруга жизни, нечего сказать! А я-то тебя любил и надеялся!..

Вначале Елизавета хотела сказать Михаилу, что Надя его дочь, но не сказала. Да и зачем? Коль он упрекнул Елизавету в неверности, значит, ей не верит и не поверит, как ни доказывай и ни оправдывайся. Да и оправдываться в чем? И к тому же как жить бок о бок с тем, кто тебе не верит? И Елизавета, опять же, поступила так, как ей указывала ее женская логика. Да, сказала она Михаилу, дитя не его, а потому вот тебе порог, дорога за порогом, и ступай-ка ты от меня куда подальше. И больше не возникай у меня перед глазами.

Михаил ушел, но написал Елизавете несколько писем, в которых, по сути, упрекал ее все в том же: в коварстве, вероломстве, неверности. И, между прочим, все так же заверял ее в своей любви, говорил, что готов простить ей ее неверность, в которой, дескать, он и сам отчасти виновен, потому что уж слишком долго сидел по тюрьмам. Отвечала ли ему Елизавета или нет – неведомо. Скорее всего, не отвечала. А вот его письма хранила. Эти письма были дурные, сумасбродные, несправедливые, но она их берегла до самой своей смерти.

Замуж Елизавета так и не вышла. Она жила, как живет большинство людей: работала, растила дочь. А вот как жил Михаил, неведомо. Но, судя по всему, прожил он свою жизнь бессмысленно и скверно. В тюрьму он больше не садился, но и угла своего не заимел, и семьи тоже. И оказался на исходе лет в казенном стариковском приюте, где его больше звали не Михаилом Ефимовичем, а Пыней – прозвищем, которое он заполучил еще с молодых лет.

Здесь-то он и увидел Елизавету. Такой вот, значит, ироничный и одновременно трагический жест произвела жизнь. Как они восприняли друг друга через столько-то лет? Об их душевных терзаниях здесь говорить не стоит, ибо как можно заглянуть в человеческую душу? Тем более что одна такая душа уже отошла в мир иной. А вот что касаемо всего прочего… Конечно же, они встретились. Часто ли они встречались, где именно, днем или по ночам – это не так важно. Важнее другое – эти встречи были тайными и никто в доме престарелых о них не знал и не ведал. За исключением бдительного деда Тунгуса, который случайно подслушал их ночной разговор в беседке.

О чем они говорили? Да кто ж его знает? Хотя из писем кое-что было известно. Михаил Ефимович уговаривал Елизавету Петровну совершить авантюрный, по своей сути, поступок – вместе сбежать из дома престарелых и дожить оставшиеся годы, а может, оставшиеся месяцы вместе, под общей крышей, бок о бок и душа в душу. И коль им так и не сладилось прожить вместе жизнь, то пусть хотя бы умрут вместе.

Что на это отвечала Елизавета Петровна? Опять же можно предположить, что то же самое, что и когда-то, в молодые и безвозвратно минувшие годы. Она все так же не верила своему давнему возлюбленному, и ожог на душе по поводу причиненных давних обид ощущался по-прежнему. Да и бессмысленно. Все бессмысленно: и побег из дома престарелых, и предполагаемые короткие месяцы совместной жизни, и совместная смерть. Они старики, и их старость – это все, что у них есть. Только старость, и ничего больше. Любовь? И любовь тоже погребена под той тяжкой и несокрушимой плитой, название которой – старость. Плита – наверху, а любовь – где-то там, под ней. И не сдвинешь уже ту плиту никакими усилиями, потому что нет на свете такой возможности – облегчить старость. А потому больше им видеться не стоит. Ни к чему. Да, так уж случилось, что на исходе их земного времени им довелось еще раз повстречаться. Ну, так и что с того? Дом престарелых большой, и вполне можно обитать в разных его углах, делая вид, что твоего давнего любимого здесь нет, что его нет вообще на этом свете. Тем более что притворяться так придется недолго. Елизавете восемьдесят лет, а Михаилу и того больше.

С тем они, видимо, и расстались, но Михаил Ефимович не оставил попыток уговорить Елизавету Петровну бежать из дома престарелых. Разрушительный и не ведающий удержу дух авантюризма по-прежнему обитал в нем. И он написал Елизавете Петровне несколько писем с изложением все тех же авантюрно-романтических порывов. Как он их передавал? Ну, как-то передавал… Может быть, ночью, крадучись, подходил к двери комнатки, где жила Елизавета Петровна, и подсовывал письма под дверь. Но Елизавета Петровна не ответила ни на одно из этих писем. Хотя и присовокупила их к давней коллекции других писем от своего любимого.

А затем случилось то, что случилось, – убийство. И теперь-то его мотивы просматривались очень даже отчетливо. Мотив, по сути, был один – хорошо известной фразой из пьесы Островского «Бесприданница»: «Так не доставайся же ты никому!» И что с того, что оба – и убийца, и убитая – были стариками? Человеческие губительные страсти – они вне возраста и вне времени. Они всегда юны и полны сил и злого задора. А потому какая разница – молодой ли любовник убивает свою любовницу или ветхий старик убивает такую же ветхую старуху? И при чем здесь смысл? Страсть и смысл – понятия несовместимые.

Вот, вкратце, и все жизнеописание двух людей, всю жизнь любивших друг друга. И Гурову, и Крячко, и Федору Ильичу оставалось лишь одно – встретиться с дедом Пыней и услышать от него слова: «Да, это я ее убил». Конечно, если разобраться и вникнуть, то это были бессмысленные слова, как было бессмысленным само убийство. Но их надо было услышать, чтобы раскрыть преступление. Каждое преступление должно быть раскрыто, а преступник – изобличен.

Глава 23

К деду Пыне решили отправиться втроем. Это было логично и справедливо: втроем раскрывали убийство, следовательно, втроем надо присутствовать и при завершающем этапе расследования. Роли для себя также решили не придумывать и, соответственно, не исполнять их перед стариком. Это был именно тот случай, когда правильнее полагаться на импровизацию, чем на игру в хорошего и плохого полицейского. Единственное, что следовало делать во время разговора с дедом Пыней, это поглядывать по сторонам и следить за перемещениями прочих стариков. Конечно, маловероятно, чтобы они предприняли какую-то попытку помочь Михаилу Ефимовичу, невзирая на свой разбойничий устав и такое же разбойничье братство. Да и как и чем они могли помочь? Старики – народ немощный, и бороться врукопашную с тремя крепкими мужчинами – это не то что убить шилом в спину беспомощную старушку. И к тому же не такими уж они были и свирепыми, эти дедушки из стариковского приюта. Их устав, о котором с таким почтением отзывался тот же дед Тунгус, большей частью фикция. Остатки былой стариковской значимости, отзвуки их былого сомнительного величия. И цеплялись они за него лишь затем, чтобы в их стариковском существовании оставался хотя бы какой-то смысл. Пока человек жив, ему обязательно нужно видеть смысл в своем существовании. Или верить, что он есть.

– А вдруг он убежит? – предположил Федор Ильич. – Или уже успел скрыться? Ну а что тут удивительного? Почуял опасность и подался в бега. Уголовники – они, как звери, чуют опасность. И неважно, старый это уголовник или молодой.

– Говорили, что у него больные ноги, – возразил Крячко. – Куда он убежит с такими-то ногами?

– А может, кто-нибудь ему поможет! – возразил в ответ Федор Ильич. – Наймет машину, даст денег. На машине далеко можно уехать. Так, что и не найдешь.

– Мысль, конечно, здравая, – сказал Гуров. – А только я все же не думаю, что он скроется. Он-то надеется, что мы ничего о нем не знаем. Поэтому зачем ему бежать? Побег как ни крути, а косвенное признание своей виновности. Но и это, я думаю, не главное. Главное, в побеге нет смысла – после убийства его давней возлюбленной. А ведь, похоже, он ее и в самом деле любил. Пускай не по-людски и не по-божески, коряво и эгоистично, но все же любил. До самого последнего момента. Думаю, что и сейчас любит. Хоть он ее и убил… Поэтому-то он и не побежит. Куда ему бежать от себя? Так ведь от себя не убежишь. Это истина, которой не нужны никакие доказательства.

– Ну да, – иронично произнес Крячко. – Душегуб, который способен на возвышенные чувства и страдания! Ох, доконаешь ты меня своим идеализмом, Лев Иванович! Чую, близок мой час, как той несчастной старушки. Так и напишите на моей могильной плите: его доконал идеализм друга и напарника. Ну, или что-то в этом роде… По мне, так никаких возвышенно чувствующих душегубов в природе не существует. Высокие чувства и убийство – вещи несовместимые. И это тоже истина, которой не нужны доказательства. Звери они. Хуже зверей, потому что зверь из-за любви никого не убивает. А человек убивает.

Крячко умолк и стал задумчиво смотреть в окно. Помолчав и насмотревшись в окно, он сказал:

– Ну, а поскольку я прав, то мыслю вот что. Мне кажется, нам все же стоит разыграть перед милейшим дедушкой Пыней небольшой спектакль. Так сказать, театр одного актера, и этим актером буду я.

– Что ты имеешь в виду? – глянул на товарища Гуров.

– А вот что. Явлюсь-ка я в богадельню раньше вас под видом, допустим, ответственного и уполномоченного господина, который прибыл, чтобы прикинуть, как, что и в какой очередности следует отремонтировать в доме престарелых. Стены-то там довольно обшарпанные, так что мое появление особого подозрения не вызовет. Тем более что меня как полицейского там, считай, никто и не знает. И вот: я буду бродить по территории, рассматривать и измерять все подряд, многозначительно хмыкать и заносить ценные записи в тетрадку. А заодно – наблюдать и замечать острым глазом происходящее вокруг. И вот как только дед Пыня почует опасность и пожелает дать деру – я тут как тут. Так сказать, встану у него на пути и пресеку попытку бегства. А далее появляетесь вы, и начнется заключительный акт печальной комедии под названием «Убийство из-за любви». Таков мой план, и я от него не отступлюсь, поскольку я человек, мыслящий трезво и рационально, а не какой-то там идеалист.

– Идея хорошая, – одобрил план Крячко Федор Ильич. – Я – за. Ноги ногами, любовь любовью, а убийца все равно остается убийцей, как бы там ни было. А потому подстраховка не помешает.

– Браво! – улыбнулся Крячко Федору Ильичу и победно глянул на Гурова: – Вот тебе еще и глас народа вдобавок к моим трезвым умозаключениям. Сдавайся, Гуров, ты побежден! Нас больше.

– Сдаюсь! – поднял руки Лев Иванович. – Одолели, черти! Оно, конечно, всякое бывает… Далеко-то он не убежит, но все равно – ищи его потом. Придется еще, чего доброго, подключать местную полицию в лице нашего дражайшего майора Прокопени, который к тому же неведомо где обретается и незнамо чем занимается. А то еще дадут в подмогу тех двух оболтусов-сержантов, которые выезжали на место преступления. Они тебе и разыщут, и поймают…

– Ну, тогда я пошел на боевой пост, – решительно произнес Крячко. – Гляньте, уже и заря занимается… Утро. Вот сейчас допью свой кофе – и пора! А ты, Лев Иванович, позвони-ка заведующей, чтобы она отчасти была в курсе происходящего и не чинила препятствий.

Придя в интернат, Крячко первым делом встретился с заведующей. Старики находились в столовой, было время завтрака.

– Будьте так добры, покажите мне, который из них Попов Михаил Ефимович, – попросил Крячко у заведующей. – Только аккуратненько, не указывая пальцем, чтобы наш дражайший дедушка Пыня не испугался.

– Видите столик в углу? – спросила Галина Никитична. – Да-да, с четырьмя стариками за ним. Тот, который спиной к нам, и есть Михаил Ефимович Попов.

Она хотела спросить еще что-то, но Крячко одними лишь глазами показал: не время сейчас для вопросов и ответов, все вопросы и ответы потом. Он достал из кармана блокнот и авторучку и отправился во двор дома престарелых, где принялся тщательно осматривать сооружения, что-то измерять, хмыкать, вертеть головой и записывать в блокнот.

Тем временем старики покончили с завтраком и группками и поодиночке стали выходить во двор. Они безучастно проходили мимо Крячко, совсем не интересуясь, кто он и чем занимается. Вскоре вышел во двор и дед Пыня. Крячко продолжал ковырять стены и делать записи в блокноте, но одновременно боковым зрением он наблюдал за стариком. Ноги у дедули, судя по всему, и впрямь были мало куда годными, и он передвигал их с видимым усилием. А вот выражение его лица было настороженным – это Крячко больше почувствовал, чем увидел. Дед молча прошел мимо Крячко, взглянул на него и медленным шагом двинулся к каким-то недалеким дворовым строениям. Заворачивая за угол, он остановился, оглянулся на Крячко и скрылся из виду. «Эге! – подумал Стас. – Да он меня, похоже, раскусил! Ишь как зыркнул! Да уж, волчий нюх у старичка что надо. Все остальное, конечно, поизносилось, а нюх – будь здоров! Надо бы проследить за дедулей».

Продолжая осматривать стены, Крячко постепенно продвигался в том же направлении, куда скрылся дед Пыня. И вскоре увидел: за углом находится какое-то здание, в котором были метлы, лопаты и грабли, а вокруг здания толпился добрый десяток стариков. Дедушки смолили цигарки и о чем-то вяло переговаривались. «Место постоянного сбора старых пиратов! – догадался Крячко. – Так сказать, клуб по интересам!»

Среди стариков был виден и дед Пыня. Он не курил и ни с кем не разговаривал, а безучастно стоял в стороне. Увидев Крячко, он провел перед лицом руками, будто отгоняя наваждение, затем низко наклонил голову, постоял в такой позе некоторое время и, никому ничего не говоря, ступил несколько шагов. «Давай дед, беги! – мысленно поощрил Попова Крячко. – Беги, старый загнанный волк! Это будет очень даже замечательно, если ты побежишь. Потому что твое бегство будет означать, что ты боишься. Боишься быть пойманным за убийство. Те, которые не убивали, не бегут. А ты беги!»

Крячко проследил взглядом и увидел, куда, судя по всему, устремился старик. Неподалеку от места, где собрались старики, была калиточка в заборе, откуда можно было попасть на улицу. Старик явно устремился к ней. «Ну, правильно! – еще раз мысленно поощрил Пыню Крячко. – Не через забор же тебе перелазить, в самом деле! С твоими-то ногами и твоими летами!»

Стас ничего не предпринимал – он просто ждал, когда дед Пыня доберется до калитки, откроет ее и выйдет на улицу. Тогда-то Крячко и настигнет его – старого и беспомощного. В сыскном деле имело большое значение не только то, кого задерживать, но и когда и как. Преступник, задержанный в неудобном для него месте, обычно терял бодрость духа, а вместе с этим и способность сопротивляться. Да и на последующем допросе он вел себя покладисто и разумно. Так вот улица за калиткой, куда явно стремился дед Пыня, как раз и была для него тем самым неудобным местом. Она его изобличала. Она свидетельствовала, что он – преступник. Убийца.

Сейчас старик не мог видеть Крячко, так как Стас укрылся за углом и выглядывал оттуда лишь чуть-чуть, чтобы иметь возможность наблюдать за перемещениями деда Пыни. Но сам-то старик явно чуял, что за ним наблюдают, и потому вел себя суетливо, то и дело озираясь и втягивая голову в плечи. Чувствовалось, что, если бы была возможность, он опрометью кинулся бы к калитке, выскочил на улицу и бежал бы, бежал… Но не было у старика такой возможности, и потому он подбирался к калитке неверными мелкими шагами, и ноги его дрожали.

В конце концов он все же добрался до калитки, отворил ее, постоял, еще раз оглянулся через плечо и шагнул на улицу. Там он тоже постоял, будто решая, куда ему идти дальше – направо или налево, – и повернул налево. Крячко выбрался из своего укрытия и пошел вслед за стариком. Догнал он его очень скоро.

– Отец, а куда это ты собрался, если, конечно, не секрет? – окликнул Крячко старика. – Я это к тому, что, может, нам с тобой по пути? Ну, так ты дождись меня, да и пойдем вместе. Зачем ты так спешишь? Вдвоем-то веселее.

Старик, не останавливаясь и ничего не отвечая, обернулся и взглянул на Крячко. Стас поймал его взгляд и отчего-то на мгновение смутился. Наверно, оттого, что ожидал увидеть взгляд, полный злобы и ненависти. У большинства убийц, которых довелось задерживать Крячко, всегда был именно такой взгляд. Но тут ничего подобного: на сыщика глянули старческие слезящиеся глаза, в которых он не увидел ни злобы, ни ненависти, а одну лишь усталость и тоску, и еще – обреченность.

– Ах, отец, отец… – растерянно произнес Крячко. – Тебе ли бегать? Ты хоть бы костылек прихватил с собой, что ли. Ну, давай, разворачивайся да пойдем обратно. Чего уж теперь-то?

Старик остановился, взглянул на Крячко, повернулся и молча пошел обратно.

– Вот сюда, в калиточку, – подсказал Крячко. Конечно, он мог бы этого и не говорить, но сказал, чтобы приобрести стойкость духа. Все-таки старик вызвал в нем изрядную растерянность.

Они вошли в калитку и медленно двинулись мимо дедов. Никто из них ничего не спросил ни у старика Пыни, ни у Крячко. Они лишь посмотрели на них внимательными взглядами, двое или трое стариков сплюнули себе под ноги, да и все.

– Курите, отцы, – сказал им Крячко. – Вас это не касается.

Подходя к зданию престарелого дома, Крячко достал мобильник и набрал номер телефона Гурова.

– Уже, – коротко сказал он и отключил трубку.

Глава 24

Они сидели друг напротив друга и молчали. Гуров, Крячко и Федор Ильич разглядывали старика Пыню; тот же, можно сказать, не обращал внимания на сидящих напротив него сыщиков. Он лишь прошелся по ним взглядом и стал смотреть куда-то в пространство. Глаза у него слезились, а губы шевелились, будто он постоянно произносил какое-то беззвучное слово или фразу.

У каждого из троих сыщиков была своя причина молчать. Гуров мысленно готовился к решающему разговору со стариком, Крячко отчего-то все никак не мог прийти в себя после того, как задержал пытавшегося скрыться деда, а Федор Ильич молчал, силясь понять одно обстоятельство, которое хотя и было ему понятно, но вместе с тем казалось непостижимым. Вот, думал он, напротив сидит старик, и этот старик – убийца. Он убил старуху – женщину, которую всю жизнь любил. И эти два слова – «любил» и «убил» – казались Федору Ильичу до предела неуместными рядом друг с другом, они настолько не сочетались одно с другим, настолько противоречили друг другу, что Федору Ильичу от этого было страшно и как-то по-особенному тоскливо. В его голове вертелась одна и та же назойливая фраза: «Нелепое убийство… Нелепое убийство…»

Первым заговорил Гуров. Вернее, даже не заговорил, а выложил перед стариком пачку писем, тех самых, которые хранила всю свою жизнь старуха Елизавета Петровна Калинина. Старик перестал смотреть в пространство, глянул на письма, протянул к ним руку, как бы желая до них дотронуться, но так и не дотронулся.

– Догадались? – безучастно спросил он и даже усмехнулся – тускло и безжизненно.

– Догадались, – сказал Гуров.

Старик ничего не ответил, лишь покивал и опять стал смотреть в пространство.

– Зачем же ты бежал? – страдальчески сморщившись, спросил Крячко. – Ты ведь понимал, что не убежишь.

В ответ старик передернул плечами и опять усмехнулся.

– Ну, так все бегут, когда пяткам жарко, – бесстрастно произнес он. – Так полагается… Сам небось знаешь.

– Что ж не убежал раньше? – спросил Крячко.

– Думал, что не догадаетесь, – сказал старик и еще раз передернул плечами.

– Будешь рассказывать сам или нам задавать тебе вопросы? – спросил Гуров.

– Сам – не буду, – ответил старик. – Потому что не знаю о чем. Задавайте вопросы.

– Зачем же ты ее убил? – поинтересовался Гуров.

Старик ответил не сразу. Он помолчал, пожевал губами, затем дотронулся до писем, все так же лежавших перед ним, взял их и подержал на весу, будто определяя их тяжесть, опять пожевал губами.

– Ты задаешь вопрос, на который знаешь ответ, – произнес наконец старик, взглянув на Гурова. – Для чего?

– А ты-то сам знаешь на него ответ? – Гуров в упор взглянул на старика.

– Уже знаю, – медленно ответил дед Пыня.

– И давно? – спросил Лев Иванович.

– И давно, и недавно, – туманно ответил старик.

– Это как же так? – удивленно спросил Федор Ильич.

– Да вот так… Я ведь ее убил-то уже давно. Много лет назад. И убивал ее много раз. Как подумаю о ней, так и убью… Тот случай, который в саду… не был убийством. Его нельзя называть убийством, потому что она уже была убита. Давно. Много раз. А мертвого нельзя убить еще раз.

– То есть ты жил и мечтал ее убить, – задумчиво произнес Крячко. – Сколько жил, столько и мечтал. До самой глубокой старости.

– Я не мечтал, – дед Пыня взглянул на Крячко терпеливо и кротко, как на неразумного младенца, не понимающего очевидных истин. – Я не мечтал… Я убивал. Каждый раз по-разному… а в общем, это неважно.

– С точки зрения закона убил ты ее лишь один раз – несколько дней назад в ночном саду, – возразил Крячко.

– Плевал я на твои законы, – прежним бесстрастным тоном произнес старик. – У меня свои законы.

– Хороши же у тебя законы, – укоризненно и печально произнес Федор Ильич. – Жить и мечтать убить женщину, которую ты любишь! И наконец-таки ее убить…

– Это была не женщина. – На этот раз терпеливый и кроткий взгляд был обращен на Федора Ильича.

– А кто же? – не понял Федор Ильич.

– Иллюзия, – коротко ответил старик.

– Что? – удивленно спросил Федор Ильич.

На этот раз дед Пыня и вовсе не ответил ничего. Он вытер ладонью слезящиеся глаза и опять стал смотреть в пространство.

– Когда любишь женщину, но не можешь быть с нею рядом, тогда-то она и становится для тебя иллюзией, – не глядя на старика, сказал Гуров. – Любить женщину и не быть с нею вместе горше всякой муки. Поэтому лучше ее убить. И знать, что отныне любимой женщины нет. Убив женщину, избавляешься от иллюзии. И тебе кажется, что отныне ты будешь жить по-другому. Тебе будет легче… Я правильно тебя понял?

– Да, – коротко подтвердил дед Пыня, все так же глядя в одну точку.

– А что ж ты не убил самого себя? – спросил Крячко. – Ведь и это деяние является избавлением от иллюзии.

– А ты пробовал убить самого себя? – усмехнулся старик, и на этот раз его усмешка была иной – жесткой и страшной, будто это усмехался не человек, а ощерился зверь.

– Нет, не пробовал, – ответил Крячко.

– А я пробовал.

– И что же? – прищурился Крячко. – А, понимаю… Не хватило духу! Что ж… Убить себя намного тяжелее, чем другого человека. Даже если этот человек иллюзия. В общем, все понятно и просто.

Старик ничего не ответил, он даже не взглянул на Крячко.

– И что же, теперь тебе и вправду легче? – не мог успокоиться Стас.

И на этот вопрос старик не ответил также.

– Вот то-то и оно, – горько сказал Крячко. – Вот тебе, Лев Иванович, и ответ на все твои идеалистические теории, – глянул Стас на Гурова. – Не знаю, кому как, а лично мне больше по душе, когда безнадежно влюбленный сводит счеты с собою, а не убивает любимую женщину. Все-таки хоть и глупое, но мужество. А этот старик обычный трус. Слышишь, старый? Ты трус. Трусливый зверь. И я тебя презираю!

На этот раз старик внимательно взглянул на Крячко.

– Просто ты никогда не любил, – сказал он и усмехнулся – на этот раз грустно и презрительно.

– Ну да! – хмыкнул Крячко. – А то обязательно убил бы свою любимую! Как ты!

– Успокойся, – мягко прервал Крячко Гуров. – Не надо… А то у нас не допрос, а какой-то диспут на морально-этические темы. Ау, сыщик Крячко! Где ты?

– Прошу прощения, – пробормотал Стас. – Действительно… И ты, народный представитель, также меня извини. Все, я опять в седле!

– Михаил Ефимович, – официальным тоном обратился Гуров к старику. – Расскажите подробнее о том дне, когда вы убили Елизавету Петровну Калинину. И о самом дне, и, разумеется, об убийстве. Чтобы нам окончательно было ясно, что именно произошло.

Казалось, старик не обратил никакого внимания на слова Гурова. Он по-прежнему смотрел на Крячко, и все так же на его губах стыла презрительная и грустная усмешка.

– Это очень просто – презирать пойманного старого волка, который не может уже ни кусаться, ни убежать, – сказал старик, обращаясь к Крячко. – И стрелять в него, когда он в клетке, тоже просто. Что ж, ты – выстрелил… А только мне все равно. И не больно. Одной пулей больше, одной меньше – без разницы. Все равно конец один. Ты думаешь, я боюсь тюрьмы, в мои-то годы? Что мне тюрьма? Я, может, себя боюсь… Я сам для себя – тюрьма. А!.. – махнул он рукой и глянул на Гурова: – Сдается, ты что-то у меня спрашивал, начальник? Ну так повтори свой вопрос. Я все расскажу…

Глава 25

В дом престарелых Михаил Ефимович заселился недавно. До этого он долгие годы ютился по всяким углам и притонам, да ведь даже из углов и притонов выгоняют, когда ты становишься старым, а значит, превращаешься в обузу. Против дома престарелых он ничуть не возражал, ему было все равно, где доживать век, и уж тем более – где умереть.

Тут-то Михаил Ефимович и увидел свою давнюю любовь Елизавету – такую же старую, как и он сам. И хотя она была старухой, он, конечно же, сразу ее признал. Хотя попервоначалу и не поверил, что такое может быть. Ведь сколько лет он прожил без нее! Он уже и не чаял, что она жива, и тут такая встреча! Этого просто не могло быть! Но случилось. Судьбе или, может, кому-то или чему-то другому зачем-то захотелось свести их вновь на самом излете жизни. Зачем? Какой был в том прок и смысл? Кто и зачем так неожиданно, коварно и больно пошутил? Ответов на эти вопросы не было, да и, наверное, быть не могло.

Конечно, Елизавета Петровна также признала Михаила Ефимовича. И тоже, наверно, удивилась не меньше и задалась теми же самыми вопросами, на которые нет ответа. А может, у нее и были ответы на эти вопросы – кто знает? Теперь-то уже не спросишь.

И вот после многих лет разлуки состоялась их встреча. Встретившись, они долго и молча смотрели друг на друга, а затем, конечно, начались расспросы. Больше расспрашивал старик, но и старуха спрашивала тоже – как же без этого?

При первой встрече Михаил Ефимович ничего Елизавете Петровне не предлагал – ему надо было прийти в себя. Предложение последовало при второй встрече, и было оно вполне в духе старика – все таким же авантюрным, почти бессмысленным и, если разобраться, предельно печальным. От такого предложения полагалось лишь заплакать, и больше ничего.

– Коль уж мы встретились, – сказал Михаил Ефимович старухе, – то это неспроста.

Во всем должен быть смысл, и в нашей встрече тоже.

Елизавета Петровна на это ничего не ответила и лишь вопросительно посмотрела на своего давнего возлюбленного.

– А смысл вот какой, – продолжил старик. – Конечно, наша с тобой совместная жизнь не сложилась…

– И кто в том виноват? – отозвалась старуха.

– Все виноваты, – сказал старик. – И я, и ты.

– А я-то в чем же?

Тут они, конечно, поспорили, и спорили долго и горячо. Ну да какой смысл в таком запоздалом споре? Нет в нем никакого смысла – потому что ничего уже не воротишь и ничего не исправишь. Первой это поняла Елизавета Петровна, и она умолкла.

– Так вот, я о смысле, – не унимался старик. – А давай мы отсюда убежим! Ну, а что нам делать в этом приюте? Дожидаться смерти? А так поживем вдвоем. Хоть и на склоне лет, но вместе. У меня – план, я все продумал. Убежим, и никто нас не найдет. А насчет денег не беспокойся. Твоя пенсия да моя пенсия – нам и хватит. Много ли старикам надо? Зато будем вместе. Ты, главное, согласись, а уж я все устрою.

– Зачем? – спросила старуха.

– Что «зачем»? – не понял старик.

– Убегать и жить вместе…

– Я тебя люблю, – сказал старик. – И всю жизнь любил. И ты меня тоже. Вот зачем.

– Уходи, – сказала старуха. – И больше ко мне не приближайся…

– Почему? – опешил Михаил Ефимович.

На это Елизавета Петровна ничего не ответила и отвернулась.

– Но как же? – не мог понять старик пожилую женщину. – Как же так – уходи? Почему? И как это – не приближайся? Ведь мы в одной и той же богадельне! А здесь четыре стены. Как же нам не видеться в четырех стенах?

– А вот так, – ответила старуха, и Михаилу Ефимовичу показалось, что она вот-вот заплачет. – А вот так… Ты за одной стеной, я – за другой. А там и смерть…

Старик в нерешительности потоптался, несколько раз в недоумении молча развел руками и ушел. Но своих попыток уговорить любимую женщину убежать вместе с ним не оставил. Он попытался еще раз встретиться с Елизаветой Петровной, но она на свидание не явилась. Он несколько раз пытался заговорить с ней в столовой, но она лишь молча отворачивалась.

И тогда Михаил Ефимович вспомнил о давнем способе общения с Елизаветой Петровной – письмах. И он написал ей несколько посланий. Вначале одно, затем другое, третье… Дождавшись ночи, он приходил к двери комнатки, где жила Елизавета Петровна, и подсовывал письма под дверь. Он ждал, что она ответит, и даже указывал в своих письмах, куда она должна доставить свое ответное письмо. Но она так ни разу и не ответила.

Так проходил день за днем и месяц за месяцем. Для Михаила Ефимовича такая жизнь казалась невыносимой. Каждый день видеть любимую женщину, знать, что и она тебя любит, и не иметь возможности и даже надежды быть с нею рядом – от этого можно было сойти с ума или повеситься.

Он свел знакомство с другими стариками из дома престарелых – такими же неприкаянными и никому не нужными, как и он сам, днями и ночами пропадал в дворницкой, вместе с ними выпивал, играл в карты, выяснял какие-то отношения, несколько раз даже подрался, но происходящее представлялось ему бессмысленным и каким-то нереальным, будто все это происходило не с ним, а с кем-то другим, лишь отдаленно его напоминающим, а сам он в это время пребывал где-то в стороне или, может, где-то вверху, и оттуда отстраненно наблюдал за подобием себя самого.

И очень скоро к нему вернулось воспоминание о том, как он убивал свою любимую женщину – Елизавету. Он убивал ее в своих мыслях и ощущениях долгие годы, каждый раз особым, неповторимым способом. И на какое-то время ему становилось легче. Но потом она неизменно и неотвратимо воскресала, ему опять становилось невмоготу, и он убивал ее снова.

Вот и теперь ему снова захотелось мысленно ее убить. Он придумал план убийства, и это был прекрасный, неповторимый план, но оказалось, что на этот раз он ее убить не сможет. И очень скоро старик понял почему. Да потому, что она – рядом. Да-да, рядом. Оказывается, убивать кого-то на расстоянии куда легче, чем если жертва находится рядом.

Сделав такое открытие, Михаил Ефимович впал в отчаяние. Но очень скоро к нему пришла спасительная мысль. Невозможно убить мысленно, следовательно, нужно убить наяву! Самым настоящим образом! И уж тогда-то ему и вправду станет легче – навсегда. Тогда ему не нужно будет страдать и мучиться из-за невозможности быть рядом с любимой женщиной, потому что любимой женщины больше не будет. Взаправду не будет, а не в мыслях и ощущениях.

И он стал готовиться к убийству. Вначале нужно было придумать план, и он его придумал за одну ночь. Это был превосходный план. Никто не узнает, что убийца – он. Никто его не разоблачит. Он сам для себя будет единственным разоблачителем, но сам с собою найдет общий язык. Он убедит сам себя в том, что это было вовсе не убийство, а избавление от тягостных и бессмысленных иллюзий. Да и самой Елизаветы, его любимой женщины, также никогда не было. Она тоже всегда была иллюзией – прекрасной, манящей и недостижимой, как и всякая иллюзия. А стало быть, никакого преступления он не совершает. Разве может считаться преступлением избавление от иллюзий? Наоборот: без иллюзий жизнь приобретает четкий и ясный смысл. Иллюзии только мешают жить.

Убедив самого себя таким образом, старик принялся размышлять над последним, самым главным пунктом своего плана: как убедить Елизавету Петровну выйти к нему на свидание. Причем не днем, а в полночь, и не в беседку во дворе богадельни, а в сад. И он придумал. Для этого ему нужно было узнать номер мобильного телефона Елизаветы Петровны. Спрашивать у кого-то ее номер он не хотел – это обстоятельство обязательно рано или поздно стало бы известно и вызвало бы подозрения у следствия, если, конечно, оно будет. А ведь его могло и не быть! Ведь он придумал тонкий, умный, гениальный способ убийства – шилом в спину. А удар шилом оставит всего лишь укольчик, который вряд ли кто и заметит. Ни раны, ни крови… Вот потому-то и следствия никакого не будет. А все подумают, что старушка умерла своей смертью. Ведь ей, как-никак, восемьдесят лет… А вот если он, дед Пыня, будет спрашивать у всех подряд номер телефона Елизаветы, тогда-то подозрения могут и возникнуть, особенно если за дело возьмется какой-нибудь умный следователь или опер. Так что – никаких расспросов. Тем более что старик всеми силами старался скрыть свое давнее знакомство с Елизаветой Петровной, да и она, кажется, никому ничего о нем не говорила. А скрыть знакомство он старался главным образом потому, что надеялся на совместный с Елизаветой Петровной побег из стариковского приюта. Одно дело, когда убегают двое стариков, которые друг с другом не знакомы: тогда и искать их станут порознь. А вот если окажется, что они знакомы, тогда поиски значительно упростятся. Двоих найти намного проще, чем одного: уж такую-то аксиому дед Пыня знал распрекрасно. Теперь-то, конечно, они никуда не убегут, но эта их обоюдная скрытность все равно пригодилась. Что ж, и замечательно, коли так.

Номер телефона Елизаветы Петровны старик узнал в специальном помещении дома престарелых, где хранились личные дела всех постояльцев. Туда дед Пыня проник ночью, когда все, в том числе и ночной персонал, спали. Он собирался взломать дверь, но оказалось, что она даже не была заперта. Личные дела хранились в шкафчике, который также был не заперт. Подсвечивая себе фонариком, старик без особого труда обыскал личное дело Калининой Елизаветы Петровны, а в нем – номер ее телефона. Михаил Ефимович аккуратно поставил папочку на место, так же аккуратно закрыл шкафчик и тихо вышел из помещения. Никто даже и заподозрить не смог бы, что ночью там был посторонний.

Оставалось дело за телефоном, с которого можно было бы позвонить. У деда Пыни своего телефона не было, он был ему без надобности. Он ни от кого не ждал звонка, да и сам никому звонить не собирался, ибо некому было звонить. Он раздобыл телефон у одного старика из дома престарелых, а попросту украл его. Конечно, по неписаному стариковскому разбойничьему кодексу такой поступок являлся делом позорным и скверным, и Пыню в случае изобличения ожидали большие неприятности. Но в тот момент ему было не до кодекса и не до разбойничьих условностей. Он готовился совершить самое главное дело в своей жизни…

Той же ночью он позвонил Елизавете Петровне. Старик рассчитывал, что, увидев незнакомый номер телефона, она обязательно ответит, хотя бы из чистого старушечьего любопытства. Ну, а коль ответит, то уж он знает, что ей сказать.

Так оно и случилось – Елизавета Петровна ответила.

– Это я, – сказал Михаил Ефимович. – Погоди, не клади трубку! Я на минуточку… Просто я хотел с тобой попрощаться, вот и звоню. Ухожу я. Вот прямо сейчас и ухожу. Один, без тебя… И не спрашивай куда. Потому что – не знаю. А просто ухожу, и все. Навсегда. Так что больше мы не увидимся. И никто тебе не будет надоедать…

Расчет был прост. Дед Пыня почти был уверен, что такое его заявление всколыхнет у старухи всю душу. Как-никак, а она его любила… Ну, а коль всколыхнет, то она обязательно захочет с ним попрощаться, и не по телефону, а с глазу на глаз. И, следовательно, придет на то место, которое он укажет. Это деду Пыне и было надобно. Местечко он выбрал подходящее, глухое, со всех сторон закрытое.

– Где ты сейчас? – после короткого молчания спросила старуха.

– Пока неподалеку, – ответил он. – На тропинке, которая ведет от нашей задней калитки к саду. Знаешь, где это? Но мне надо спешить. Сама понимаешь, чем раньше уйду, тем тяжелее меня будет найти.

– Подожди, не уходи, – сказала Елизавета Петровна. – Я сейчас буду…

Она и вправду появилась скоро, через какие-то десять минут. Шел дождь. Плащ на ней был накинут небрежно, второпях, а лицо все в дождевых каплях, это было видно даже в свете дальних фонарей, свет которых пробивался сквозь переплетенные ветви деревьев. Она остановилась и, ничего не говоря, стала смотреть на Михаила Ефимовича.

– Вот, – сказал он, – ухожу… Ну, а что? Уж лучше быть без тебя вдалеке, чем без тебя – с тобою рядом. Давай обнимемся, что ли? На прощание…

Она все так же молча подошла к старику и прильнула к нему. А дальше – все произошло как бы само собой: шило у старика таилось в рукаве… Елизавета Петровна коротко охнула, так же коротко вздохнула и обмякла. Дед Пыня разжал руки, и старуха упала на мокрую, усыпанную палой листвой дорожку. Упав, она несколько раз шевельнулась, запрокинула руку за голову, вытянулась и затихла.

– Вот и все, – сам себе сказал старик. – Иллюзии больше нет.

Он наклонился над мертвым телом своей любимой и принялся шарить по карманам ее плаща. Он рассчитывал, что найдет там телефон. Мобильник – улика, и оставлять ее нельзя: на телефоне отображен номер, с которого старик звонил своей Елизавете, приглашая ее на последнее свидание. Конечно, номер был чужой, с украденного телефона, но мало ли что…

Телефона в карманах плаща не оказалось: наверное, Елизавета Петровна оставила его у себя в комнате. Зато он нашел нечто другое – старенькое фото. Неизвестно, почему эта карточка была в кармане плаща, может быть, старуха носила ее с собой постоянно, боясь с нею расстаться или опасаясь потерять… Стараясь рассмотреть изображение, Михаил Ефимович вышел из укрытия и подошел ближе к садовому фонарю. На фото были запечатлены двое – парень и девушка. Старик узнал в них самого себя и Елизавету, совсем еще молодых, веселых, смеющихся… На обратной стороне виднелась полустертая надпись: «Миша, Лиза». Да-да, это были именно они – старик Михаил Ефимович и старуха Елизавета Петровна. Только – молодые.

Дед Пыня не помнил, когда и при каких обстоятельствах они с Лизой снялись на это фото. Его сейчас беспокоило другое. Он подумал, что и фотография также может быть уликой, если делом займется дотошный следователь. И он положил фото себе в карман. Уж он-то никому его не покажет… Михаил Ефимович опять вернулся на тропинку, где лежала его любимая женщина – мертвая. Как-никак это был самый короткий и безопасный путь в дом престарелых. Ему надо было поскорее вернуться и лечь в постель, иначе его отсутствие кто-нибудь мог заметить, а это, опять же, свидетельство против него. Проходя мимо мертвого тела Елизаветы Петровны, он на миг остановился, будто хотел что-то сказать – ей ли, самому ли себе, еще ли кому-то… Но он никому ничего не сказал и скоро уже был на территории дома престарелых.

И тут-то его осенила мысль: а ведь телефон старухи так и не найден! И кроме того, коль у Елизаветы хранилась давняя карточка с их изображением, то, может статься, она хранила и какие-то другие свидетельства их знакомства. Например, старые письма… А это означало, что и телефон, и предполагаемые письма, и, может быть, еще что-то ему следует поискать в комнатке Елизаветы Петровны. Причем немедленно, этой же ночью, иначе завтра может быть поздно. Завтра обнаружат тело Елизаветы, вызовут опера, и первое, что он сделает, – устроит в комнатке покойной старухи обыск. Так что надо поспешить.

По пути он избавился от украденного телефона, просто сунул его в подвернувшийся и кстати полуоткрытый канализационный люк.

Дверь в комнатку он открыл без труда, все тем же шилом, которым убил Елизавету, и перочинным ножиком, который старик всегда носил с собой. Открывать замки он умел, этому делу он научился за свою долгую жизнь. В комнатке царила полутьма – сюда проникали отблески дворовых фонарей. В этой полутьме дед Пыня без труда отыскал телефон Елизаветы и сунул его в карман. Затем он осмотрелся, стараясь понять, где же Елизавета могла хранить письма, если, конечно, они существовали. И вдруг увидел в углу предмет мебели, который одновременно был похож и на тумбочку, и на сундук. Сундук был заперт, и старик открыл его все тем же перочинным ножиком. Внутри сундука почти ничего не было, и потому связку писем он отыскал без труда. Все еще сомневаясь в том, что это письма, он подошел к окну и при свете дворового фонаря взял наугад один исписанный листок. Точно, это было его письмо Елизавете – истрепанное, давнее.

Старик торопливо сунул письма в карман и вновь подошел к сундуку. На дне его он увидел шкатулку, и ему подумалось, что самые сокровенные вещи, скорее всего, хранятся именно в ней. А сейчас каждая такая вещь могла являться доказательством убийства, то есть так или иначе изобличить его. Шкатулка открылась легко, стоило лишь поддеть крышку лезвием ножа. Внутри шкатулки ничего не было – лишь какой-то клочок то ли картона, то ли дерматина с несколькими полустертыми цифрами, написанными от руки. Дед Пыня лишь пожал плечами и бросил клочок на пол.

Затем он подумал, что, может быть, какие-то письма или фото старуха хранила в своей постели – под матрасом или подушкой. Он проверил постель и ничего не нашел.

Никем не замеченный, он покинул комнатку Елизаветы и скоро уже был в своей комнате. Его соседей не было, должно быть, они пьянствовали в дворницкой или где-нибудь играли в карты. И это было замечательно, так как означало, что никто не видел, как дед Пыня отлучался ночью из комнаты, и не было свидетелей, когда он туда возвратился.

Спал ли он в ту ночь? Нет, не спал, а просто лежал на узкой казенной койке и смотрел в темноту. Что он в ту ночь думал и ощущал? Можно сказать, ничего. Нет, все же одна мысль не давала ему покоя. Он размышлял, что ему делать с найденными письмами и фотографией. Конечно, надежнее всего было их уничтожить, и немедленно, но отчего-то он не хотел этого делать. Ему казалось, что, если он уничтожит фотографию и письма, из его жизни тут же уйдет что-то значимое и важное, что-то такое, чего назад уже не воротишь. И он решил не уничтожать ни писем, ни фотографий, а надежно их спрятать. Он даже придумал, куда именно спрятать, вернее – кто до поры до времени станет их надежным хранителем. Таковым должен быть охранник Гена, которого старики намедни уличили в очень нехорошем, по их стариковским понятиям, деле – наушничестве. Уж дед Пыня с его криминальным опытом знал, что Гене сказать…

Затем он вспомнил, что у него телефон Елизаветы, от которого нужно немедленно избавиться. Он встал с кровати, вышел в ночной, а потому пустой двор дома престарелых и зашвырнул телефон куда-то в темноту.

Думал ли он в ту ночь об убитой им любимой женщине? И думал, и не думал. Ему казалось, что он ее и не убивал вовсе, что ее нет на свете давным-давно, потому что он ее убил много лет назад, а вся эта ночь ему лишь смутно примерещилась в нездоровых стариковских грезах, когда лежишь и сам не знаешь, спишь ты или не спишь, или даже – жив ты или уже нет.

Внимание к своей персоне он почувствовал на следующий же день. Вроде бы ничего особенного и не случилось, но одновременно – вроде бы и случилось. С утра по дому престарелых разнеслась весть о найденной в саду мертвой Елизавете Петровне. Впрочем, никто по этому поводу особо не судачил, поскольку старики и смерть, как известно, ходят в обнимку. Сегодня умер кто-то другой, а завтра наступит твоя очередь. О чем же и рассуждать, коли это факт известный? Так – поговорили, и к обеду разговоры стихли. И уж тем более никто в смерти старухи не заподозрил самого старика.

И все же беспокойство его не покидало, а, наоборот, усиливалось. Тем более что в доме престарелых вдруг возникли два то ли следователя, то ли опера и стали приглядываться, принюхиваться и расспрашивать. Оно, конечно, так и полагалось, а все же – как знать? Вдруг он что-нибудь упустил, не предусмотрел, где-то и в чем-то наследил, и сейчас эти то ли следователи, то ли оперативники возьмут да и обратят на него свое внимание? А дальше – понятно…

В состоянии беспокойства он провел два дня и две ночи, а потом вдруг перестал бояться – будто отрезало. Им овладело тупое равнодушие к своей участи и ко всему на свете. Ему казалось, что он вовсе уже и не жив, а незаметно для себя умер. Он даже смутно начал догадываться, в какой именно миг он умер – в тот самый, когда убил свою Елизавету. И вот теперь он мертвый, и какой смысл бояться мертвому разоблачения и тюрьмы? Мертвому тюрьма не страшна…

Ну, а затем случилось то, что случилось – его поймали, и вот сейчас он сидит и рассказывает о себе, мертвом.

Старик закончил рассказывать и умолк. Какое-то время молчали и сыщики. А затем Гуров сказал:

– Значит, говоришь, шкатулка, а в ней – ничего, и только на донышке клочок картона с цифрами?

Старик молча кивнул.

– А ты не догадываешься, – спросил Гуров у старика, – что это за клочок и что это за циферки?

Старик все так же молча покачал головой.

– Так я тебе объясню. – Голос Гурова вдруг приобрел жесткость и какую-то отстраненность. – Когда человек рождается на свет, к его ногам привязывается специальная бирочка – тот самый кусочек картона или дерматина. И на нем пишутся циферки – вес, рост, время, когда ребенок родился, наверное, еще что-то такое же важное. Вот это, я думаю, и есть та самая бирочка. Для любой нормальной матери это сокровище, потому-то они его и хранят в ларцах да шкатулках. Понял теперь?

Дед Пыня и в третий раз ничего не ответил.

– Может, тебе интересно, для чего я тебе это говорю? – спросил Гуров. – Ну так я тебе объясню. Отчего же не объяснить? Это, скорее всего, та самая бирочка, которая когда-то была на ножке новорожденной девочки Нади. Ее родила Елизавета. А теперь я тебе скажу, кто отец этой девочки Нади…

Гуров достал из кармана фотографию, которую, общаясь с Надеждой, раздобыл Крячко. На фотографии были запечатлены Надежда и ее сынишка. Гуров мельком взглянул на изображение и положил фотографию на стол прямо перед глазами старика.

– Посмотри! – жестко сказал он. – Вот та самая девочка Надя с бирочкой на ноге. Уже взрослая… А рядом ее сынишка. Это твоя дочь и твой внук. Смотри внимательно. Смотри же!

Старик вначале глянул на Гурова, затем – куда-то в угол, затем опять на Гурова и лишь потом медленно взял фотографию и поднес ее к слезящимся глазам. Он смотрел на фото и менялся в лице так, что скоро оно и впрямь стало походить на лицо умершего человека.

– А ты не врешь, начальник? – тихо спросил он.

– Вру! – резко ответил Гуров. – Затем я тебя и поймал, чтобы соврать! А то зачем бы еще ты мне был нужен?

– Что ж она мне не сказала? – все тем же тихим голосом произнес он. – Я же не знал… Если бы я знал, то, может… то тогда…

– Она хотела тебе сказать, – ответил Лев Иванович. – Но только после своей смерти. И вот она мертва, и она тебе это говорит.

– После своей смерти… – сказал дед Пыня и поежился. – После своей смерти… Но почему?

– Не знаю и знать не хочу! – ответил Гуров. – Да и что тут знать? Ты и сам знаешь ответ на свой вопрос. Ведь знаешь?

– Да, – сказал старик, – да… А можно мне взять это фото… с собой?

– Бери, если хочешь, – пожал плечами Гуров. – И смотри на него. Даже молись, если умеешь.

Старик молча взял фото и бережно сунул его за пазуху. Затем он пожевал губами, поморгал и сказал, обращаясь к Гурову:

– Так ведь отберут при шмоне… Не положено… Ты бы посодействовал… чтоб не отобрали…

– Хорошо, – сухо ответил Лев Иванович.

– Спасибо, – промолвил старик скривившись, и непонятно было, то ли он улыбнулся, то ли заплакал.

– Ладно, – уже совсем иным, усталым тоном произнес Гуров. – О чем тут говорить? Что ни скажи, все будет лишнее и некстати. Федор Ильич, будь так добр, посторожи дедушку. А мы – пошептаться.

Сыщики вышли во двор дома престарелых. Гуров потянулся, расправил плечи и взглянул на небо.

– Какая тоска! – сказал он. – Сплошные тучи, и никакого просвета!

– Так ведь осень, – произнес Крячко. – Вот, уже и зимой пахнет. Скоро закружит-завьюжит.

– Что-то я устал, – проговорил Лев Иванович. – Вроде ничего особенного не делал – все, как и обычно, а все равно устал. Должно быть, старею.

– Это ты просто долго общался со стариками, – возразил Стас. – Вот тебе и мерещится, будто устал. Ты же у нас человек мнительный.

– Может, и так, – согласился Гуров.

– А вот я испытываю злость, – признался Крячко. – И никак не могу от нее избавиться. А главное, непонятно, по какому поводу и на кого. То ли я злюсь на себя, то ли на тебя, то ли на этого деда Пыню…

– Наверно, все-таки на деда, – предположил Гуров. – Тем более на него-то есть за что злиться.

– А! – махнул рукой Стас. – Тут надо не злиться, а задуматься. И мне, и тебе, да и вообще…

– Наверно, – согласился Лев Иванович, помолчал и добавил: – Вот вернемся домой, будет что рассказать женам. Такую историю обязательно нужно рассказывать.

– Расскажем, – усмехнулся Крячко. – История о любви… Печальная человеческая комедия с трагичным финалом…

– Ладно, – переменил тему Гуров. – Будем закругляться.

Он достал телефон и позвонил майору Прокопене.

– Слушаю, – отозвался Прокопеня.

– Это Гуров, – назвался Лев Иванович.

– Да, я понял. Слушаю вас.

– Хотел спросить, как ваши успехи в раскрытии убийства?

– Вы имеете в виду старушку?

– Ее.

– Вот, ищем…

– Можете не искать, – миролюбиво произнес Гуров. – Мы нашли убийцу.

– Вот как.

– Да.

– И где же он?

– Сидит перед нами.

– И что же, он сознался?

– Да.

– И доказательства имеются?

– Имеются.

– Вы где? – после молчания спросил Прокопеня.

– В доме престарелых. Приезжайте и забирайте старичка.

– Старичка?

– Да, старичка.

– А…

– Подробности сообщим при встрече.

– Хорошо. Ждите.

Телефон был включен на громкую связь, и потому Крячко слышал весь разговор.

– А ты говорил, что этот майор толковый опер, – сказал Стас.

– Я и сейчас так говорю, – проговорил Гуров. – Просто он с самого начала взял неверный след. С операми это бывает.

– Еще как! – засмеялся Крячко.

Прокопеня приехал быстро. С ним были два сержанта, те самые, которые выезжали на место происшествия. Сержанты смотрели на Гурова искоса, видимо, Прокопеня пояснил им, кто такой Гуров. Лев Иванович улыбнулся сержантам и помахал им рукой.

– Все-таки вы не послушали меня, – сказал Прокопеня, – и продолжили ваше расследование.

– Так получилось, – развел руками Гуров. – И к тому же мы действовали частным образом. Так что никаких служебных неприятностей у вас из-за нас не будет.

– Но в этом случае вас придется допросить как свидетелей, – сказал Прокопеня.

– Это пожалуйста, – улыбнулся Гуров.

– Где он? – спросил Прокопеня.

– Убийца? Сейчас я его приглашу. Он у нас натура тонкая и чувственная. В некотором смысле философ. Одну минуточку.

Гуров скрылся в здании дома престарелых и вскоре вывел оттуда деда Пыню.

– Вот, – сказал он, – получайте. В упакованном виде.

Прокопеня с сомнением и даже недоумением посмотрел вначале на старика, а затем на Гурова.

– Он? – спросил майор.

– Да, – ответил Лев Иванович.

– Вы говорили о доказательствах…

– Насчет доказательств – я поеду с вами, – сказал Крячко. – На месте обо всем вам и поведаю. И передам кое-какие материальные доказательства, относящиеся к преступлению. А потом прямым ходом поеду домой. Ибо пора.

– Ну, хорошо, – произнес Прокопеня. – Коли так, спасибо…

– Не за что, – сказал Гуров.

Прокопеня сделал знак сержантам, они подошли к старику и стали у него по бокам.

– Пошли, что ли, – сказал один из сержантов.

Старик молча сделал несколько неверных шагов, потом вдруг остановился, обернулся и посмотрел на Гурова. Было такое впечатление, будто он хочет что-то сказать сыщику – что-то очень значимое и важное, может быть, даже самое главное в своей жизни. Но он ничего не сказал, и Гуров тоже промолчал. Да и о чем было говорить. Бывают в жизни такие случаи, когда слова лишние, а молчание – лучше и понятнее всяких слов.

Сержанты подвели деда Пыню к машине и помогли ему забраться внутрь. Ноги старика почти не слушались. Дверца машины захлопнулась.

– А вы поправляйтесь, – сказал Крячко. – И ты, Гуров, и ты, народный представитель. Ибо много еще есть на свете нераскрытых преступлений. Кто же их раскроет, если не мы?

Гуров и Федор Ильич улыбнулись и по очереди пожали Крячко руку.

– Да, – вспомнил Лев Иванович. – Майор, у меня будет к вам личная просьба. У старика за пазухой спрятана фотография. Так вы уж не отбирайте ее у него, ладно? Знаю, что не положено. Но в виде исключения.

– А что на том фото? – спросил Прокопеня.

– Его семья, – ответил Гуров.

Машина тронулась. Из окон и беседки выглядывали старухи и провожали автомобиль. Из-за угла, за которым скрывалась дворницкая, на машину смотрели старики. Никто из старушек и стариков не проронил ни слова, лица их были бесстрастны, какими они у стариков обычно и бывают.

Когда Федор Ильич и Гуров вернулись в санаторий, их там ждали – весь персонал вместе с главврачом и все пациенты. Невесть из каких источников все уже знали, что убийство старушки раскрыто, убийца изобличен и арестован и что все это сделали именно Гуров и Федор Ильич. Ну и еще тот шумный и непоседливый приезжий из Москвы, который обещал жениться на медсестре Люсе, но так и не женился.

– Раскрыли? Арестовали? – решил уточнить главврач.

– Да, – ответил Гуров.

– Говорят, старушку убил ее бывший муж, – сказала какая-то медсестра. – Или, может, бывший любовник… Это правда?

– Правда, – подтвердил Федор Ильич.

– А из-за чего? – спросили из толпы.

– Из-за любви, – ответил Федор Ильич.

– Надо же. Из-за любви! Разве из-за любви убивают?

– Еще как, – сказал Гуров.

– Так ведь они – старики! – усомнился кто-то. – Какая такая любовь у стариков? Да еще с убийством в финале?

На это ни Гуров, ни Федор Ильич ничего не сказали и лишь развели руками.

– А теперь – лечиться! – строго произнес главврач. – Больше никакого следствия и прочих приключений! Санаторий – это вам не федеральное бюро расследований.

– И то правда, – согласился Гуров и взялся за поясницу. – Ох!

– Ах! – произнес и Федор Ильич, схватившись за свою поясницу.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Самое бессмысленное убийство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25