Сания Шавалиева

Пчела в цвете граната

Издательство благодарит «Литературное бюро Натальи Рубановой» за помощь в приобретении прав на издание книги.

© Текст. Сания Шавалиева, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Глава 1

Как только Ася спрыгнула со второй полки плацкартного вагона, отец неожиданно потребовал, чтобы она надела плащ.

Ася откликнулась не сразу, молчала несколько секунд, соображая, с чего вдруг отец стал таким заботливым. Никогда вроде бы такой чуткостью не отличался…

– Надень, говорю, – продолжал настаивать отец.

В вагоне жара, духота. Воздух настолько спёртый, что возникает ощущение, будто тебе в горло засунули чьё-то нестираное бельё.

Отец уже не говорит, просто тычет Асе в лицо её нейлоновый шуршащий плащ, настолько мятый, словно побывал в пасти голодного дракона.

– Не хочу, – Ася забрала плащ, скомкала, попыталась вернуть в сумку.

Отец смотрит с беспокойством. Ася пытается понять, что это с ним. Старческий маразм? Раньше-то всё было наоборот: её красный плащ отца раздражал. Она кружила перед ним в новинке, а он старательно отворачивался, мучаясь от её обременительного присутствия и сентиментального восторга. Его раздражали её высокие каблуки, яркая помада, короткая юбка. А она постоянно вертелась рядом и хвасталась новинками: то платьем в облипочку, то клетчатой юбкой с разрезом вдоль бедра.

Сотни раз он ловил себя на мысли, будто чего-то ждёт от неё. Может, признания? Однажды откроет дверь и скажет ему, что она – вовсе не его? Ну не может у такого плюгавенького мужичонки, как он, родиться такая дочь. На голову выше, волосы вьются большими кольцами, чёрные брови очерчены чёткими дугами над большими голубыми глазами. Глаза похожи, а всё остальное – чужое.

Его задачей было вырастить дочку: кормить-поить, одевать, следить, чтобы вовремя садилась за уроки. Но к тому, что дочь превратится в такую красавицу, он был не готов.

– Надень плащ, – требует отец, а сам смотрит на седовласую женщину, примостившуюся за столиком у окна. Она, кажется, понимает, почему мужчина так настойчив.

Ася мотает головой.

Отец встаёт.

– Садись. И не трогайся с места, пока я не приду. Нам через две станции выходить.

– А чай?

– Сейчас принесу.

Ася смотрит в окно. Из-за рамы медленно выплывает большой город. Невысокие дома постепенно растут ввысь и вширь, красятся из серого в жёлтые, синие и коричневые, деревянно-пригородные сменяют каменно-городские. Как всё-таки Пермь отличается от Губахи!

У Аси грандиозные планы. Как все девчонки из 10 «А», она мечтает поступить в Пермский фармацевтический институт, хотя сама окончила 10 «Б». Так получилось, что в «А» у неё оказалось больше подруг, чем в своём. Ася целый год налегала на химию, потом еле уговорила отца проводить её до Перми и помочь подать документы.

– Девушка, – тихо говорит седовласая женщина, присаживаясь за столик напротив Аси.

Ася не откликается.

– Девушка, – требуя внимания, стучит пальчиком по столешнице женщина, – наденьте плащ. У вас сзади юбка грязная.

Ася понимает не сразу, а когда доходит смысл, вскакивает, перетягивает юбку вперёд. Да что ж такое? Ещё свежее пятно, удлинённое по вертикали, словно криво улыбается. Как же так! Асе не верится в свой позор, особенно перед отцом. Он же говорил! Подсказывал!

«Может, застирать? – оглядывается. – Не успеть! Очередь в туалет на полвагона!»

Господи! Как хочется вернуться в Губаху, спрятаться с головой под одеяло и плакать там всю ночь.

Когда отец вернулся, Ася сидела в плаще, застёгнутом на все пуговицы.

Отец благодарно улыбнулся седовласой женщине, поставил чай на столик, развернул газету с завтраком: четыре яйца, чёрный хлеб, четыре картофелины.

Есть не хотелось. Аппетит пропал напрочь.

– Ешь, – приказал отец и щедро макнул картофелину в соль. – Целый день бегать.

Хотя дул дневной ветер, ходить по городу в плаще было жарко. Из чьих-то окон хриплым голосом пел Высоцкий… Все, казалось, предавались радостному и беспечному существованию, только Ася с отцом нацеленно бродили по улицам в поисках института. Забрели в узкую улицу и обнаружили стоящую поперёк тротуара продуктовую машину-фургон. Её лениво разгружали люди в замызганных синих халатах. Звенели молочные бутылки, ухали поддоны с хлебом. Из подсобки разгрузкой руководил женский голос.

Ася попыталась проскочить перед грузчиком и тут же попала под лавину его мата и напора. Она стояла остолбеневшая, а он проследовал мимо неё с сознанием важности всего сказанного. Белый от муки, он ступал на грохочущие доски, приставленные к борту машины, отработанным движением цеплял мешок на спину и, сутулясь под тяжестью, возвращался в беззубую пасть магазина. За ним шёл следующий грузчик, его огромный рост невольно вызывал страх и уважение у случайного прохожего. Такой наступит и не заметит.

Отец потащил Асю обойти машину кругом, но они наткнулись на женщину с косой в руках. Она безостановочно секла травяные поросли, что, казалось, росли здесь испокон веков. «Вжик-вжик!» – создавалось впечатление, что с таким плачем трава падает на землю.

На другой стороне тротуара остановилась группа пионерок в сандалиях на босу ногу, в мятых блузках, коротких юбках, красных пилотках, с важной радостью на детских лицах. Их внимательные глаза были полны безмерным восторгом от всего происходящего. Каждая девчонка двигалась, стараясь соблюдать общий строй, который пыталась создать пионервожатая. Её пушистые волосы при каждом взмахе руки рвались в стороны, как козий пух. И посреди всего этого воздушного, светлого, веснушчатого – широкая улыбка с редко расставленными зубами.

Пионервожатая улыбалась всему миру. Удивительно: при такой скудости тела такая красота выражения радости жизни!

– Раз! Раз! Раз! – маршировала пионервожатая на месте, чем забавляла и злила грузчиков.

Белобрысый смачно сплюнул:

– Нашоркать бы тя вехоткой.

– Девочки-и-и! – протянула вожатая. – Дав-вай!

Одна пионерка вскинула руки, размашисто ударила по барабану. Остальные подались в стороны и обнажили красный транспарант с белыми буквами: «Спасибо за труд!»

– Пропусти, – вяло приказал один из грузчиков. – А то мозг вынесут.

Как в детской игре, грузчики с мешками и ящиками замерли на месте.

Пионеры шумно просочились сквозь них и заиграли вдали.

– Э, красный плащ, шагаешь или нет? – грузчик вытащил из ящика бутылку молока, выдавил пальцем неокрашенную крышку из фольги, принялся жадно пить.

Ася с отцом заторопились дальше. Вслед за ними ветер потащил скошенные травинки, после неожиданного короткого путешествия им предстояло смирение в земле, усыхание на обочине или гибель под сандалиями прохожих. Ася подобрала одну из травинок, достала из сумки учебник по химии и положила травину между страниц.

Они стояли перед зданием института, и Ася уже мысленно видела себя в белом халате, за аптекарской стойкой провинциального городка. Кругом шкафы с таблетками, полки с бутылочками, в углу новые коричневые костыли с чёрными резинками на ножках. Почему-то именно такая картинка рисовалась в голове. Больше всего пугали детские костыли с запахом свежего лака. Именно такие она однажды увидела в аптеке. Хотя в тот день на прилавке стояла трёхлитровая банка с пиявками. Они метались по воде чёрными пиками и терроризировали посетителей своим угрожающим видом, а Асю страшили именно детские костыли.

Ася знала, что придётся сутками просиживать в библиотеках и погружаться в толстые тома медицинских знаний. На самом деле, наверное, больше всего предстоит корпеть над латынью. С языками у Аси проблема – чужие слова не запоминались, вылетали из головы птенчиками. Но не одной же ей будет тяжело! Она будет в окружении проникновенных юношей в очках и светловолосых девушек с задумчивыми глазами. Они будут колдовать над спиртовками, колбами, нервно грызть ручки и карандаши. Надо обязательно купить дорогую ручку с кнопочкой. Можно ручку и не грызть, а бесконечно щёлкать кнопочкой, чтобы кончик пасты выпрыгивал-запрыгивал, а ты с умным видом прислушивалась и думала над химической формулой… Надо не забыть выпросить у матери маленькую белую кастрюльку для манной каши.

Отец в сотый раз терпеливо дёрнул дверь института, стукнул в соседние окна, перечитал режим работы, развёл руками.

– Суббота, выходной, – роптал он, оглядываясь на Асю.

Но Ася уже воздвигла себе арку событий и сдерживать свой победный марш не собиралась. Она возмущалась тем, как можно отдыхать в такой судьбоносный период, когда со всей страны сюда едут выпускники. Им что? Студенты не нужны? Да в стране миллион вузов, которые ждут не дождутся студенток с прекрасным аттестатом, в котором всего две тройки – по английскому и русскому… От каждого недовольного слова её трогательное приветливое личико превращалось в надменное верблюжье с отвислой нижней губой.

Вдобавок Ася изнывала от пота. Как назло, сегодня солнце было щедро на тепло, а прорезиненный плащ не пропускал воздух, создавая эффект парника. Сначала Ася крепилась, надеялась, что сейчас подадут документы, вернутся на вокзал, а там она помоется, переоденется. Хотя переодеваться было не во что. Ничего с собой не взяла. Задерживаться не собирались, хотели обернуться одним днём. Что сейчас делать? Ждать понедельника? А ночевать где? В Перми ни знакомых, ни родственников. Да и денег полкопейки, только на обратную дорогу.

– Пап, дай две копейки?

Отец пошевелил плечами, словно попытался сбросить с себя предчувствие конфликта.

– Зачем?

– Нужен автомат. Позвоним ректору. Пусть открывает!

Отец открыл кошелёк, долго в нём ковырялся. Видно было, как дрожали пальцы, как вздувались жилы под татуировкой восходящего солнца на руке. Смотреть на татуировку сейчас было совсем невмоготу. Кажется, от каждого движения отца лучи увеличивались и удлинялись. Двух копеек не нашлось. Пришлось тащиться до ближайшего магазина для размена, затем искать телефонный автомат. Ася положила монету в паз и поняла, что не знает номера. Куда звонить? Ася смотрела на серую тяжёлую трубку и придумывала ей экзекуцию: ударить, порвать, оставить висеть с бесконечными гудками в пустоту. Как заставить этот бездушный аппарат передать ректору института нужные слова? У ректора, в отличие от бездушного автомата, точно есть жалостливое сердце, которое тебя поймёт. Ректор прибежит сам, примет документы, извинится за предоставленные неудобства и примет Асю в институт без экзамена.

Словно прогоняя Асину сказку, в углу будки квакнула жаба. Тут же её пупырчатые щёки раздвинулись, стрельнул язык, и пойманная муха пропала в жабьей пасти. «Так трагичен удел мухи», – наверное, квакнула жаба и не мигая уставилась на Асю.

Ася хлопнула дверью будки и присела рядом с отцом на невысокий штакетник. Постаралась устроиться так, чтобы деревянные треугольные штыри брусков не сильно впивались в тело. Жутко неудобно, но привычно. С детства так делали. Сегодня сидеть на штакетнике оказалось невыносимо, нижняя часть тела мгновенно отозвалась зудом и болью.

– Что будем делать? – отец отломил от хлеба добрую половину, протянул Асе.

Откусила, почувствовав кисловатый привкус чёрного хлеба, заплакала.

– Там в будке жаба. Наверное, из института сбежала. Говорят, там их режут для опытов.

– Мы во время войны их ели, – улыбнулся отец. – Их в кумыс клали. Мы пили кумыс и лягушками заедали.

– Ужас! Зачем в кумыс-то?

– Они ж холодные. Вот и холодили.

Ася внимательно посмотрела на отца. Она была поздним ребёнком, и, скорее всего, отец в недалёком будущем станет ветхим, костлявым стариком. Начнёт впадать в уныние, бесконечно поучать молодежь, ворчать в магазине, на почте: «Вот мы в наше время» – или того хуже – писать кляузы в центральные газеты и Комитет партии. Отец в партии не состоял, был серой прослойкой между «за» и «против». Но при этом был честен и справедлив. Однажды нашёл на улице тридцать рублей и отнёс в милицию. Милиционеры удивились и даже попробовали уговорить отца забрать деньги обратно. Но он отказался и потребовал от милиции найти растеряху. Конечно, судьба денег осталась неизвестной, но через неделю в местной газете про отца появилась хвалебная статья. Мать гордилась, а соседи откровенно ржали, называли дураком и блаженным. После статьи продавщица в магазине в шутку посоветовала отцу купить лотерейный билет.

– Раз фартит, пробуй.

Отец согласился, и семейный бюджет пополнился тремя рублями. С тех пор продавщица неизменно на сдачу подсовывала билетик, и он всегда был выигрышным – рубль, иногда три. Приметив такую роскошь, продавщица сама стала покупать билетики, но у неё не ладилось. Да и у отца был тот же ноль, если покупал билет по собственной воле. Тут срабатывала какая-то неведомая парадоксальная игра. Для выигрыша надо было обязательно соблюсти традицию. От продавщицы – два-три раза в месяц сдача лотерейным билетом, от отца – покорность и на Восьмое марта букетик искусственных фиалок.

– На вокзал? – устало спросил отец. – Сама потом приедешь.

Отец поднялся, отряхнул зад от кусочков растрескавшейся краски штакетника и неспешно зашагал к вокзалу. Его сопровождали жаркий поплавок солнца, неокрепшие облака, васильковая гладь неба. Мимо медленно проплывали дома, в окнах волшебными королевскими накидками шевелились тюлевые занавески.

Отец никогда не упускал случая помолчать. Спрашивать что-то было просто бесполезно. Вот если бы сейчас они шли с учительницей истории, она бы воспользовалась возможностью втемяшить в голову ученицы всякую историческую или архитектурную белиберду: «Видите, – стала бы говорить она и махать руками, – впереди нас ожидает Мотовилихинский район. Он прославился тем, что во время революции 1917 года рабочий завода Гавриил Мясников стал организатором и инициатором убийства отправленного в Пермь великого князя Михаила Романова, которого многие сегодня называют Михаилом II, ведь именно в пользу младшего брата отрёкся Николай II в марте 1917 года. Убийство Михаила Александровича послужило своего рода сигналом к началу кровопролития между представителями семьи Романовых, оставшимися в России».

Было ощущение, что учительница рассказывает о своей собственной разбитой мечте, связанной с тайной сутью её минувшей жизни. Её живая душа осталась там, за порогом революции, а здесь существовала только телесная выжимка, напоминавшая сушёный гриб. Про Мотовилиху она знала всё, словно выросла здесь: «Символом Мотовилихи был пятидесятитонный паровой молот. Когда он работал, в городе дрожали стёкла. Когда Каму подтапливало и все улицы превращались в реки, люди ходили по деревянным высоким тротуарам. Мотовилиха – это классический город-завод»…

По дороге Ася зашла в аптеку. С отцом договорились встретиться на вокзале. У луноликого выреза в стекле стояла старушка в серой юбке древнего образца, серой ситцевой рубахе в мелкий серо-зелёный цветочек. Она учтиво что-то говорила молодому аптекарю, а он отказывался, отнекивался.

– Ну дай… последний раз прошу.

– Баб Шур, ну чесслово, не могу.

– Да что ж ты за паршивец такой? – начинает тихо закипать старушка.

Ася в ожидании тёрлась у прилавка с бинтами и ватой. Старушка, чуть ли не флиртуя, наседала на аптекаря.

– Слышь ты, мне Верка говорила, что ты помог.

– Баб Шур, отстань, – уже злился аптекарь. Чтобы отвлечься от назойливости бабы Шуры, обратился к Асе: – Девушка, вам помочь?

– Мне это… – Ася застеснялась. К такому бы аптекарю на свиданье бегать. Если она сейчас попросит бинты и вату, он обязательно догадается, для чего.

Аптекарь и старушка внимательно ждали, отчего Ася ещё больше раскраснелась и практически впала в ступор.

– П…да болит? – вытряхнула старушка на Асю крепкое слово.

Коротко, ёмко и по-человечески. Ася к такому не привыкла, она стояла, хлопала ресницами и туго соображала: согласиться, сбежать, расплакаться? Старушка, прям как та жаба в телефонной будке, уничтожила её одним движением языка.

– Вам прокладки? – аккуратно уточнил аптекарь.

– Нет! Сиськи мять! – бухнула старушка. – Чё девку ступоришь?

– Ладно, схожу посмотрю. – Аптекарь тихо пропал в дверях подсобки и появился с припрятанным товаром «для своих».

– Тридцать шесть копеек.

Старушка восхитилась щедрым жестом аптекаря.

– Это тебе не фронтовые придорожные лопухи. Эх, девка, подфартило. – Заметив сдачу, быстро улыбнулась. – Слышь, у тебя чё по деньгам? Есть подсобить на лекарство?

Асина рука, уже готовая собрать монеты, замерла.

– Не давайте, – предупредил аптекарь.

– Аскофену мне, – взбунтовалась старушка. – Шесть копеек.

Ася отсчитала монеты, пошла на выход. Теперь главное – добраться до вокзала. Старушка права, у Аси уже болит всё…

Ася росла стеснительным ребёнком, лишних вопросов родителям не задавала, да и вообще никаких вопросов не задавала. Она считала, что родители настолько древние, что в современности ничего не смыслят. Чаще всего разговор с дочерью провоцировала мать. Однажды сцепились по пустяшному вопросу. Мать открыто заявила, что все скоро забудут Ленина, а вот Бог рядом будет всегда. Каково такое слушать? Ася пришла к выводу, что мать захворала или под старость лет сошла с ума. «Как можно забыть Ленина? Он лежит в Мавзолее. Хочешь посмотреть? Сходи. Шесть часов очереди – и ты у самого великого гроба. А где Бог? Покажите мне его! На небе? Гагарин летал и не встретил. Чего-то, маменька, ты не понимаешь. А раз не понимаешь, нечего голову морочить». Мать не спорила, уходила на кухню и варила пустые щи или кашу. На большие праздники в щи добавлялось мясо, а в кашу – молоко.

Ася вышла к набережной, залитой июньским солнцем. Видимо, у неё внутри находился какой-то компас, который заставляет идти к воде. Тот же компас заставляет искать место поукромнее, тихо ойкать от прохлады речной воды. Ничего сложного, простые телодвижения, это может сделать любая идиотка. Ася сидит в воде, словно наседка на яйцах, и купается в запредельном блаженстве. Как мало человеку надо! И уже плевать на институт, на неудачу с подачей документов. Одно только беспокоит: сердце разрывается от вероятности оказаться увиденной неизвестными людьми. Они сразу всё поймут. Об этом противно думать и постыдно говорить, хотя это один из законов природы.

В воздухе висел комар. Его жужжанье медленно и лениво кружило над водой.

– Вылазь! Хвору прихватишь.

Ася сдавленно взвизгнула, подскочила, юбка парусом легла на воду. Она стояла в воде, потрясённо глядя сквозь кусты на бабу Шуру. От ветра её седые волосы шевелились старой рваной паутиной, а рубашка и юбка пузырились монументальной серостью крейсера «Аврора». Очевидно, топталась она давно, потому что уже скинула обувку и грела пятки о камни.

Каким образом она нашла Асю? Торопилась следом? Ася не подозревала, что за ней подглядывали. Вероятнее всего. Иначе найти её среди завитков кустов было бы невозможно.

– Не смотри так. Я ж в войну в разведку ходила. Так запаршивеешь, что на другой край земли попрёшь. Мы однажды с одним узбеком пошли, я не удержалась, отпросилась на речку – взбрызнуться. Вертаюсь, а на берегу пять немцев вповалку. «Как? – спрашиваю. – Один управился?» А он: «Он тебя смотреть. Я патрон нет, гранат нет, сапёрным лопатком твою мать один немец ёб, второй ёб, другой биляд ёб». Совсем молодой узбек был. Я его тащу, раненого, а он просит бросить. «Ты биляд, сам кровь!» Совсем зелёный узбек… – негромко, почти просительно сказала она. – Твой красный плащ хороший ориентир.

Камень, на котором стояла старушка, и впрямь был тёплым. Знал, наверное, что сегодня пригодится двум особям, и потому целый день старательно вбирал в себя щедрость солнца.

Старушка присела рядом – надёжно устроилась, растопырив руки, вытянула ноги, подставила лицо солнцу. Кожа на лице как кора древнего тополя, шишковатые локти, колени, пальцы на ногах криво топорщатся, наползают друг на друга.

– Ты пойми, это очень важно для меня.

«Что важно?!» – Ася потянула край плаща, на который тощим задом попала старушка. Прорезиненная ткань лениво зашуршала по камню.

– Я пойду, меня уже, наверное, отец потерял.

– Руку дай?

Ася с сомнением протянула руку, почувствовала прохладу и жёсткость старости. Баба Шура сжала Асины пальцы.

– За лекарство спасибо. Загадай желание. Выполню.

«Мужа хорошего», – с лёгким замиранием сердца подумала Ася. Тут же отругала себя за нелепость. Могла бы додуматься до чего-то более оригинального.

– Что ж это у тебя в башке творится! – возбудилась баба Шура, словно услышала Асины мысли. – Впервые такое желание слышу.

– Извините! – глухо проговорила Ася. – Мне… уже нужно идти.

Поднялась и пошла.

Резкий окрик, остервенелая ругань – и вот уже старушка обогнала Асю, трепеща на ветру широкой серой юбкой, болезненно ступая кривыми пальцами.

– Подумай! Я не каждый раз предлагаю.

И Ася сказала негромко, но на этот раз очень твёрдо:

– А мне нравится моё желание, – и почувствовала себя влюблённой, а так как рядом не было прекрасного принца, то она заменила его радостью жизни. Она всем телом почувствовала, как за этим непродуваемым красным плащом, за этой влажной юбкой, за этим жарким днём таится бездна нежности. Ася глянула на старушку и вдруг заулыбалась ещё светлее.

И тогда старушка поняла, что желание, пожалуй, уже работает, остановилась, вся как-то засветилась тихим светом, преобразилась, заискрилась так счастливо и глупенько, словно ей только что предложили выйти замуж, а она абсолютно не была к этому готова.

Ася шла к вокзалу, а улица неожиданно расступилась, перестала казаться серой длинной линией и окружила девушку, чтобы подарить ей разные песни: «Красная стрела…», «Миллион, миллион алых роз…».

Глава 2

Железнодорожный вокзал был виден издалека: со старинными высокими окнами и невысокими переплётами, вытянутыми в длину. Через дорогу от него уныло громоздился Речной.

– Чего так долго? Я уже два раза очередь в кассу занимал.

Если кто думает, что стояние в очереди для отца являлось испытанием, так это неправда: отец обладал завидным терпением. Он мог бесконечно простаивать в любой очереди, словно это было для него спортом. Мать оставляла его в самом нескончаемом хвосте, а сама бежала вперёд, чтобы узнать, «что дают». Если товар был интересен, то отец оставлялся в толпе бабушек, женщин и пары таких же бедолаг, как он. Это чтобы никто не посмел вскричать: «Вас тут не было!» Отец усердно держался, зная, что воскресный бюджет быстро иссякнет, жена угомонится и освободит его от повинности переминаться с одной ноги на другую среди пересудов, трёпа и сплетен. Мать являлась с полными сумками, курсировала вдоль очереди и принимала решение уйти. Теряя очередного «стояльщика», очередь возбуждённо оживала, долго выясняла, кто за кем стоял, кто ушёл, кто влез без очереди.

Ещё отец мог часами ходить по тайге в поисках пятисантиметровых красноголовиков. Других не брал, не видел их в принципе, потому что они приходились ему не по вкусу. Мать посмеивалась над такой причудой мужа и кропотливо тонким ножиком очищала жёсткие ножки, снимала с головок прилипшие хвойные иголки, жёлтые берёзовые листья. Заплутавших муравьёв выбрасывала в форточку, клопов давила пальцем. Затем надрезала ножку вдоль до самой шляпки, образуя четыре расхожих бруска. Варила на медленном огне, придирчиво по счёту добавляла соль – ни одной лишней крупинки, из расчета на каждый гриб по десять кристаллов. Такие засолки бережно хранились в летнем холодильнике под подоконником на кухне и выставлялись на стол для дорогих и важных гостей.

Очередь в железнодорожную кассу поражала своей разношёрстностью: тёти, дяди, дети. Разновозрастные, разнокалиберные, разнонациональные. Все толклись, суетились, шумели. Всем срочно надо! И именно на отходящий поезд до Москвы, а «выбросили» всего два билета. Очередь загудела, ульем окружила окошко кассы. Большая кассирша в белой блузке сидела пчеломаткой и созерцала свой народ. Наступил тот важный момент, ради которого она здесь работала: сейчас она будет решать судьбу бедолаги – в её власти определить, кому ехать, а кому ждать следующего состава, а это только в пять утра.

Кассирша сидела за стеклом и ни на какие уговоры, телеграммы и крики не откликалась. Одну руку она держала на телефоне, второй поправляла белый бант, который не висел, а лежал на полочке её груди. Вся очередь уже ненавидела этот бант, он раздражал своей белизной, ухоженностью, достатком, а вокруг пихались, дрались, бились, ругались и снова пихались… словом, отлично ладили!

Отец попытался пристроиться в хвост очереди. Но сейчас хвост расслоился на множество отростков и всё время шевелился и передвигался по нескончаемой тайной траектории.

– Кто крайний, кто последний? – приставал отец к людям. От него отмахивались, отмалчивались.

Наконец отец благородно отказался от затеи найти «крайнего» и позвал Асю на речной вокзал.

– Чёрт с ними! Пусть московский пройдёт, потом спокойнее станет. Там, на речном, говорят, и народу мало, и буфет неплохой. Я бы чайку попил. После можно стоять хоть до Нового года.

Ася с отцом приладились к столику на высокой ножке, неторопливо доедали хлеб и запивали тёплым чаем из стеклянных стаканов.

– Уважаемые пассажиры, – объявила диктор, – ракета Пермь – Набережные Челны отправляется через пятнадцать минут.

– Пап, а поехали в Челны, – улыбнулась Ася отцу.

Отец с характерным хлюпающе-журчащим шумом допил чай, будто он был не остывшим, а огненно-пылающим, из самовара. Отец продолжал молчать, а кругом открывались и вновь закрывались двери. От каждого хлопка Ася съёживалась, а отец крутил в руке стакан, словно удивлялся, почему он пуст. Пока он вернулся к буфету за вторым стаканом чая, за их столиком устроились две девушки в отчаянно коротких плиссированных юбках. Не сравнить, конечно, с Асиной. Сшила сама из ткани в мелкую клетку и, чтобы не злить родителей, ниже колена. Хорошо хоть под плащом не видать её старомодности и пятна.

Отец вернулся с чаем, немного потеснил девиц в сторону, невольно их прогнав. Короткие плиссированные юбки вспорхнули за соседний столик – к старичку. Тот довольно осклабился беззубой улыбкой и полностью погрузил кусок хлеба в стакан с мутной жижей. Девицы брезгливо от него отвернулись, а он достал размякший мякиш и бережно отправил его в рот. При этом он не переставал улыбаться, причмокивал, всасывал всё в горло. Челюсти его двигались: вверх-вниз, открыть-закрыть. То был виден белёсый гладкий язык, то нижняя губа доставала до кончика носа. Заметив брезгливый взгляд девиц, старик разошёлся и натянул нижнюю губу на нос. Девицы поперхнулись, тихо застонали, съёжились и отхлынули от его столика.

– Пошли, – вдруг сказал отец и, не дожидаясь дочери, заторопился к кассе и там суетно запыхтел в скважину окошка.

– До Набережных Челнов… билеты есть?

Кассирша внимательно уставилась на отца:

– Ракета уже отходит.

– Мы успеем. Один взрослый.

В сердце Аси плеснуло горячей волной. Почему один? Кто едет, а кто не едет?

Отец расплатился, схватил билет. Быстро спускались по лестнице, потом по трапу. Отец практически впихнул её в ракету. Матрос уже разматывал буксировочный канат, а вода бурлила по бортам, заставляя машину дрожать и покачиваться на волнах. Отец шёл следом, тянул руку с десяткой.

– Всем передавай привет. Скажи, мы с матерью следующим летом приедем в гости.

Отец ещё что-то говорил, но тут в полную силу взревел двигатель и заглушил слова отца резким звуком и сизым дымом.

Ася спустилась в салон, долго разбиралась с местом. Оказалось, что её место в носовой части заняла женщина с ребёнком. Грустная мама, грустный ребёнок с грустными мышиными косичками на голове, с грустным мишкой в руках. У мишки проплешины на лапах, перевёрнутое левое ухо, пришитое суровыми нитками, вязаная безрукавка с двумя разными пуговицами и такими же пуговичными глазами.

Пришлось с огорчением уступить. Панорамные виды, открывающиеся с её места, были подарком судьбы и искренне вызывали зависть. И вновь мытарства по салону с билетом от женщины с ребёнком. Вышла на открытую палубу кормовой части. Здесь хлестал ветер, поминутно обдавало пеной с острым запахом дизеля и едкого дыма. Матрос, добрая душа, вызвался помочь Асе. Пока провожал её до места, непонятно почему похвалил её за предусмотрительный плащ, заодно провёл небольшой экскурс по теплоходу. Сыпал цифрами, техническими терминами: дизель, автономность плавания, мощность, скорость хода. Так и дошли до другого края теплохода, пока матрос вдруг не сообразил, что заболтался и надо возвращаться на корму.

Место оказалось аккурат под прилавком буфета. В начале дороги, при торможении на Асю сыпались пирожки с яблоками и капустой. Постепенно все пирожки распродались, и теперь на голову падали кексы и коржики. Сонная Ася ловила выпечку, возвращала буфетчице, та мило улыбалась и под конец угостила коржиком, который, минуя Асины колени, сразу упал на пол и скатился под пассажирское кресло. Ася с благодарностью приняла, на глазах других пассажиров демонстративно отряхнула – «смотрите, все элементы гигиены соблюдены» – и съела. А что? Десятку сохранила в целости, а на чай хватило мелочи со сдачи в аптеке.

Вдали, в бело-голубом просторе яркого дня теснились деревянные дома. Курчавые леса и кустарники сбегали с пологих берегов и нависали над водой. Высоко на горе серели полуразрушенные церкви, возвышались водонапорные башни из красного кирпича. У отвесных берегов купались ребятишки, на отмели неподвижно стояли коровы, а вода неслась дальше и тащила за собой случайные листья, ветки и бледно-серую речную пену.

Рядом с Асей от качки томилась женщина. Несчастная, измученная рвотой, она грезила глотком свежего воздуха и бесконечно жаловалась на тесноту и духоту салона. «Неужели вы не чувствуете, как здесь воняет нефтью!» – восклицала она, с презрением наблюдая, как Ася с аппетитом поглощает коржик с чаем. Честно говоря, Ася о нефти что-то слышала, но конкретно не понимала, действительно ли их окружает этот запах. Хотя, наверное, должна была – ведь изучала же химию.

Плыть на теплоходе оказалось куда приятнее, чем ехать в общем вагоне поезда. Необозримая, захватывающая ширь за окном – Кама открывалась своей красотой и величием.

В Челны прибыли на закате. Ася увидела двухэтажное зелёное здание речного вокзала на дебаркадере, с палубными балконами по всему периметру, стойки перекрытий, перила с сетчатыми рамами, коричневую крышу из рифлёного железа… По берегу шла широкая улица, пыльная и унылая. Пока Ася сходила с трапа, заря потускнела, высветив неровные полоски суши, как у линялых половиков.

Асе было душно, жарко, пыльно, ещё смутно на душе. Сорвалась в Челны, а у самой даже нет адреса ни одного родственника. Она с родителями уже была в Челнах, но это было зимой, три года назад. Вот куда теперь? Надо найти почту, позвонить родителям.

Прибывшие, гружённые чемоданами, баулами, авоськами, струйкой утекали по улице к каменным домам. Облокотившись на бампер оранжевой легковушки, стоял парень с сигаретой в зубах. Пытался увидеть в пассажирах выгодных клиентов. Взгляд, скользнув по Асе, не задержался, устремился вбок, остановился на сорокалетней паре с тремя чемоданами. Короткий разговор с тратой ласковых убеждающих слов, быстрое согласие – и вот он уже пытается впихнуть чужие чемоданы в свой багажник. Машина приседает на задние колёса и нервно дёргается с места.

Кто-то с воплем ринулся к Асе, обхватил, рванул к себе. Ася упёрлась в мягкую женскую грудь, попыталась отпрянуть, вырваться. Горло дрожало и выдавало:

– Что… вы? Кто вы?

– Ах ты мракобесинка! Не узнала? – женщина ткнулась губами в её щеку, шею, шумно протяжно вздохнула. – Я тебя всю помадой запачкала.

Пока пыталась стереть, расцарапала щеку ногтями с заусенцами. Ася отнекивалась, собирала в кучу поток суетных мыслей, проносящихся в голове, а тётка продолжала обнимать странно-толкающими объятиями и бесконечно тараторить, сбивая слова в жёсткий комок.

– Отец телеграмму отбил, просил встретить. Еле успела. – Увидев побледневшее лицо племянницы, тётка встряхнула её за плечи. – Ну чего ты? Как будто увидела мумию Клеопатры.

«Мумия Клеопатры» – это излюбленная шутка младшей сестры матери тёти Маи из Узбекистана.

– Тётя Мая? – неуверенно уточнила Ася.

– Ну конечно! – всплеснула руками тётка. – Не узнала?

Магдания – для взрослых, для малышни – тётя Мая. Больше похожая на узбечку, со своим национальным макияжем, сомкнутыми на переносице чёрными бровями, яркой помадой, высокой горой пышных волос на голове, золотыми зубами и перстнями.

– Есть, наверное, хочешь? – ласково улыбнулась она золотой улыбкой. – Я там в столовой котлет купила. Если Иринка не съела, вот тебе будут. У нас знаешь какая классная столовка в соседнем доме открылась, если берёшь навынос – на двадцать процентов дешевле…

Совсем, совсем давно Асе помнилось, как она барахталась в течении быстрого арыка под тенью огромного дерева. Вода была прохладной, тёмной, и по ней плыли яблоки, помидоры, груши. Поплавками кружили косточки от вишни, шелуха от семечек, застревали в огромных листьях береговой травы. Следом бежала молодая женщина с ведром, тянулась, поскальзывалась на илистых откосах арыка, хваталась за ветки, пыталась словить хоть что-нибудь.

– Балакаем, деточка, солнышко, – убирала мокрую прядь волос с глаз и призывно кричала женщина, – ну же! Это мои яблоки. Вот… из ведра… груши мои… помидоры мои… дай их сюда.

Ася шла по дну навстречу и не верила, что такие спелые и красивые фрукты существуют на самом деле. У них дома, откуда они только приехали, такие спелые груши и помидоры можно было увидеть разве что на картинках или во сне. Маме иногда удавалось купить помидоры. Хватали все, не глядя, подставляли сумки, авоськи, помидоры сыпались из тазика и бесконечно счастливили покупателя. Расплачивались, бежали домой. Сам факт, что не зря выстояла, купила, приводил в восторг. Потом начинался долгий процесс по удалению плесени, мятости, гнилости, затем к останкам помидоров добавлялся лук, подсолнечное масло – и вуаля! Салат готов! Налетайте, гости дорогие!

Тогда удалось собрать всё. Взамен Ася получила огромную грушу. Надкусила. На лицо, живот фонтаном брызнул сок. Как это? Столько аромата и вкуса в одном кусочке! Чуть позже познакомилась и с той молодой женщиной, которая оказалась её родной тётей Маей.

– Ты молодец, что решилась переехать в Челны, – расплывалась в блаженной улыбке тётка.

– Переехать? Я только в гости на выходные.

– Ах, оставь! – с милой откровенностью отмахнулась она. – Сейчас все хотят переехать в Челны. Вон дополнительные рейсы организовывают.

Они прошли по набережной, завернули за угол дома и в потоке пыльного, душного, утомительного воздуха пошли прочь от пристани.

– Вот там будет дамба, – махала рукой тётка, – вот там завод… птицефабрика… Нижнекамск, Елабуга… аэропорт… а ты чего не на самолёте? На самолёте быстрее. Автомеханический техникум. Вот осенью поступишь в автомеханический. На кого хочешь учиться?

– Я в Пермь. В фармацевтический институт.

– Ах, брось! Зачем тебе? Поступишь в автомеханический, на бухгалтера. У тебя как с математикой? Не. На бухгалтера не надо, посадят ещё, нелёгкое это ремесло, там на всякие хитрости надо пускаться, где ревизора напоить, где ОБХСС пустить по ложному следу. Ты лучше давай на плановика. Никакой материальной ответственности и всегда при харчах. Плановик – это гораздо лучше. Вот я зря выучилась на товароведа. Товароведам квартиру не дают. Не положено. Сами, мол, себя обеспечивайте. Только заводчанам квартиры положены. Вот на завод устроишься, квартиру получишь, не сразу, конечно. Сперва в общежитии поживёшь, замуж выйдешь, там и жильё дадут. А в Перми что? В Перми тебе ничего не светит, люди по тридцать лет в очереди стоят. А тут уже через два-три года получают. Я, когда приехала в Челны, неделю спала на скамейке на пристани. Нас там много было. Каждый день состав менялся, кто-то находил работу, кто-то, разочаровавшись, отчаливал. Их места занимали вновь прибывшие. Пришлось устроиться дворником. Комнату сразу дали.

Бесконечная разговорчивость тётки немного утомляла и особенно раздражало, что она не слушала ответы и не принимала доводы. Она говорила и говорила, обозначая и раскладывая дальнейшую судьбу Аси по полочкам.

Они шли по широкой улице, на светофорах переходили дорогу. Улицы Челнов кишели новенькими автомобилями, мчащимися, кажется, сразу во все стороны. Ася восторженно смотрела на высокие панельные, кирпичные дома с бесчисленными ячейками окон, на широкие проспекты. Её поразило, как быстро на остановках собирались и вновь рассеивались толпы, будто текла свежая кровь по жилам молодого города.

Ася по возможности пыталась не отстать от тётки, идти точно по её следу, поворот за поворотом. Шли мимо шумных подъездов, танцующих и поющих компаний молодых людей, собравшихся вокруг стоявших на земле магнитол. Жизнь здесь плескалась, словно весёлые синие волны. Прошли всего сутки, как Ася выехала из Губахи, а создавалось ощущение, что прошло пятнадцать столетий. Всё переменилось. На месте старых домов выросли новые, барачное гнилое дерево сменилось на бетонную серость современного города с пылающими островками мозаичной мелкоплиточной облицовки. Всё переменилось. То, что было вчера важным, стало казаться неважным, то, что волновало, рассеялось туманом. Само море подростковой рассеянности как-то ушло, и появилось ощущение почвы. Вот же город, в котором, наверное, прекрасно жить. Вот же тётка, которая точно знает, что Асе требуется и как надо действовать.

Зашли в подъезд, поднялись на четвёртый этаж, тётка принялась перебирать один за другим всевозможные виды ключей – от амбарно-трубчатых до плоско-серебристых с неправдоподобными загогулинами и рифлениями. Поймав Асин удивлённый взгляд, пояснила:

– Тут от дома только два, остальные ключи от магазина и склада.

Ключ найден. Тётка толкнула дверь и, широко разведя руки, пригласила:

– Заходи.

Ася боязливо взглянула налево, направо. В узком извилистом коридоре насчитала пять дверей, в щели третьей пробивается свет. Одна дверь открылась, в просвете появилась рука с горшком. Хозяин руки что-то продолжал говорить в комнату, а рисунок трёх васильков на боку горшка дрожал и пах мочой.

– Наша комната там, – тётя Мая показала на дверь напротив. – Шагай быстрее.

Первое, что она увидела в комнате, – три огромных ящика апельсинов.

Тётя Мая открыла холодильник.

– Прекрасно! Котлет нет. Ирин, – куда-то в темноту комнаты крикнула тетка, – котлеты ты съела?

На диване зашевелилось одеяло.

– Я сплю…

Тётка обернулась к Асе.

– Смотри, мне тебя угощать нечем. Только чай. – И она стала выставлять на стол хлеб в пакете, сливочное масло в упаковке, тарелки с колбасой, сыром, яйцами, помидорами и огурцами, зелёным луком. – Ешь.

Ася грустно глянула на апельсины. Почему ко всей роскоши чаепития их не предложили, не поставили на стол?

Тётка разглядывала банку со сгущёнкой:

– Вся высохла. Сейчас новую открою.

– Тёть Май, – ломая взгляд об оранжевость фрукта, проблеяла Ася, – а можно… я схожу в ванную? – Она так и не решилась попросить апельсин.

– Полотенце дам. – Тётка открыла дверцу шкафа, переполненную различными банками. Этикетки шпрот, сгущёнки, тушёнки были знакомы и понятны, а вот все остальные Ася видела впервые: красные крабы, синие осьминоги, ещё какие-то заморские картинки неизвестных тварей. Тётка пошарила на полках, достала полотенце с огромной жар-птицей. – Возьми. Апельсины бери, бананы, яблоки – если хочешь, не стесняйся. У нас их никто не ест. Ирка для своих подружек держит – угощает.

Одеяло на диване откинулось, и показалось заспанная лохматая мордочка.

– Кто это?

– Ася Мурзина из Губахи.

– Ещё одна припёрлась? – мордочка равнодушно потухла. Тело под одеялом заелозило, зашевелилось и, как сказочная избушка Бабы-яги, замерло ко всем задом.

– Ирка, не дури, это твоя двоюродная сестра, как Юля.

– Пусть идёт в баню.

– Иди, иди, – суетно опомнилась тётя Мая, сдёрнула с полки мыльницу.

Ася, счастливая от тёплой воды, вся раскраснелась и оттаяла. Вода, конечно, поразительно отличалась от домашней. Если дома она была голубоватой, артезианской, то здесь – какой-то жёсткой, жёлтой, переполненной запахом канализации. Чувствовалось, как вместе с мылом и мочалкой тело шкрябает мелкий песок. Она стояла под струёй, впитывая каждой клеточкой удовольствие. Пока грелась, дверь в ванную неожиданно распахнулась и вошёл мужчина, злобно зыркнул на голую Асю. Она охнула, густо покраснела и, прижав вехотку к груди, присела в ванну.

– Ты чё, блин, на курорт приехала? – Мужчина шумно отделил себя от Аси синей занавеской. – Час плескаешься, всю ванну заполонила. Я для кого, блин, занавеску повесил? Зачем закрываться? У меня смена, мне на вахту. Да не ссы ты, я только побреюсь.

Из-за занавески под струёй из крана появился стакан, до краёв наполнился водой.

Онемевшая Ася всё ещё сидела на дне ванны, а голос за занавеской продолжал:

– Чья будешь?

Прижалась к стенке, не ответила. Его голос сохранял бесчувственность и апатию, словно видеть голых девиц в ванной каждую ночь было для него чем-то совершенно будничным и рутинным.

– Майская наверняка, это она весь свой узбекский табор сюда тянет…

Ася привстала, тихонько потянулась за полотенцем…

– Разбросалась тут вся, прям как у себя дома… Х-р-р… – стал громко полоскать он горло, мешать мыло в стакане для бритья. – Ладно вот я зашёл, а если б дядя Миша…

Ася перепугалась, когда из-за занавески услужливо появилась волосатая рука с полотенцем.

Забрала, обмоталась.

– Если дядя Миша будет звать смотреть на бивень мамонта – не ходи.

В полотенце Ася осмелела. Со свойственной её возрасту опрометчивой торопливостью и гордостью заявила:

– Что я, бивней не видела!

– Чёрт! – выругался мужчина. – Порезался. Когда ж ты успела его увидеть?

Он стоял возле квадратного тусклого зеркала с намыленными щеками и задранным подбородком и лезвием примерялся к трудному месту на шее.

– В третьем классе, – Ася вылезла из ванны, потянулась за мокрой юбкой, которая висела на полотенцесушителе.

– Блин! – вновь выругался мужчина, зажал пальцем порез и внимательно уставился на Асю.

– В краеведческим музее, – уточнила Ася, комкая остатки белья. – Мы ходили всем классом на экскурсию.

Мужчина громко заржал.

– Понятно. Шуганная, значит. Нецелованная поди?

Ася на «шуганную» обиделась и дерзко ответила:

– Рано мне ещё целоваться!

– Это почему? – мужчина уставился в зеркало на её отражение.

– Мама говорит, что от поцелуев дети рождаются.

Мужчина вздрогнул, потом схватился за шею.

– Слушай, уйди, а? А то я из-за тебя себе горло перережу.

– Зачем? – удивилась Ася.

Он матерно выругался, судорожно промокнул полотенцем недобритый подбородок, стал протискиваться между стеной и потрясённой Асей.

– Ты точно не из Узбекистана, – говорил он, судорожно тыча в неё пальцем. – Ты чума́ из чу́ма. Ты вообще из какой тундры вывалилась?

– У нас не тундра. У нас тайга, – похвасталась она. – Уральские горы. Про Урал слышали?

– Всё, всё! Хватит! – с трудом сдерживая хохот, взмолился мужчина, поднял руки. – Всё, всё, я сдаюсь. Я ж только побриться хотел! Соседи спят. Мне ещё целую ночь работать.

Ася зашла в комнату, привыкая к темноте, тихо постояла.

– Я тебе на раскладушке постелила, – сквозь сон промямлила тётя Мая. Сама она развалилась на расставленных посреди комнаты коробках с бананами, апельсинами и яблоками. – Чё там за шум?

– Мужик какой-то в ванную ворвался.

Тётя Мая испуганно дёрнула головой:

– Предлагал посмотреть бивень мамонта?

– Нет.

– Значит, Федька заходил. Извини, забыла тебя предупредить, чтобы ты дверь не закрывала. Опять завтра будет орать. Ты его не бой… – И тут её слова провалились в храп.

Глава 3

Утром тётя Мая стащила со шкафа коричневый чемодан, в него сразу полетели вещи.

– Я на пару дней сгоняю в Узбекистан, – шептала тётка, стараясь не разбудить дочь, – так что извини, дальше сама. Или подожди, пока вернусь.

Она ходила по комнате, ворошила страницы книг, вытаскивала из них паспорт, сберкнижку, деньги.

– Деньги есть? – тётя Мая следила глазами за племянницей, как она заелозила на стуле, сжала кулачки. – Понятно. Вот тебе десятка.

Это богатство. Ася кинулась несмело отказываться.

– С первой получки отдашь.

Тётя Мая и вправду оказалось приятной особой – с круглым улыбчивым лицом, ласковым голосом и баюкающей речью. После завтрака она проводила Асю к брату Александру, который жил на БСИ (база строительной индустрии). «Поезжай, поезжай… – нежно бормотала она, разбивая яйца в сковороду. – …Он же твой брат… вот пусть позаботится… найдёт приличное место…»

Ася расслабилась, размякла и позволила отправить себя в неведомое, непонятное БСИ.

– Выйдешь на К-700 и там на проходной спросишь Сашку Мурзина. – Тётя Мая написала на бумажке номер автобуса, нарисовала схему и добавила: – Вот тут завод, вот тут проходная, по этой дорожке к общежитию.

Два часа Ася топталась на остановке в ожидании одиннадцатого маршрута, долго ехала через весь город, силясь не забыть название остановки, потом через узкое окошко умоляла водителя помочь сориентироваться. Он небрежно пожимал плечами и отнекивался, что такой остановки на маршруте нет.

– Это не остановка, а завод К-700, и ты его проехала, надь быть, на остановке «Общежитие» выдь, – строгим дикторским голосом подсказывала женщина, постоянно вынимая из линявшего синего халата тряпочку и вытирая слезящиеся глаза. – Обратно, нать, на седьмой выдь, там через овраг, забор. Спроси у водителя «Общежитие», он знать. Можно пешком, минут пятнадцать от поворота.

Но по-настоящему в идиотское положение Ася попала, когда в сером здании общежития из силикатного кирпича нашла комнату брата, в которой тот проживал с женой Валей и двухлетним сыном Герой.

Ася Валю увидела на общей кухне. Валя скорбно трясла Геру на руках, одновременно с кем-то разговаривала и помешивала манную кашу в ковшике. Увидев Асю, крепко сжала губы в полоску отрицания и так мотнула Геру, что ребёнок заплакал.

– Не реви! – приказала Валя ребёнку, а Асе сквозь зубы процедила: – Иди в комнату, по коридору, последняя дверь налево. Кашу доварю – приду.

Ася толкнула последнюю дверь налево и оказалась в кладовке без окна, доверху заваленной вещами, даже под потолком чудесным образом висела детская коляска. Когда у тебя дома отдельная комната, то привыкаешь, что там место только кровати, столу, шкафу. Ася затворила дверь хламаблуды, открыла соседнюю. На синем коврике сняла босоножки, сдёрнула штору с окна – было не так жарко и хотелось света. Налила холодного чая в стакан, плюхнулась на диван, включила телевизор. Впечатление, что ждали дорогих гостей: было убрано, почищено, под салфеткой на столе – тёплые котлеты с шоколадной корочкой.

Валя не торопится. Ася ждёт, смотрит в окно, закрывает шторы, съедает конфету, котлету, ещё котлету, нервничает, тихо ругает Валю. Наконец не выдерживает и засыпает на диване.

«Кажется, уснула!» Вскакивает, в панике оглядывается. Никого. Внутренне обмякает, предчувствуя нехорошее, тянется в коридор.

– Ты чего по чужим комнатам шастаешь? – вопль начинается в другом конце длинного коридора, приближается оранжевым пожаром. – Чего шалабудишь? Валька, твоя крысятничает?

Из кладовки показывается Валя с пустым ковшиком и пустым взглядом.

Мысли Аси переворачиваются, как камушки в калейдоскопе, и всё время выдают разный словесный узор: «Это не комната брата… обозналась… нет, никогда, ни за что… котлеты… запах уюта… чистота. Идиотка! Ведь не школьница уже, могла бы и допереть до разумного ответа…»

Знала ведь, что «госпожа» Валя будет недовольна появлением Аси. Валя молча прошла мимо, демонстрируя нежелание показывать родственную связь с потерянной гостьей. Ася видела зад, в трещинах пятки, стоптанные тапки. «Всё как всегда, ни шага к взаимопониманию». Валя, конечно, не понимала, как отвратительна в своём равнодушии и невнимании к близким родственникам. И конечно, меняться не собиралась. Впрочем, Асю это мало заботило, невелика птица. Но признаться, что она явилась в чужую комнату, натрескалась котлет, всё-таки противно. Представила, с каким восторгом Валя будет весь вечер грузить Александра рассказами о его тупой непутёвой сестричке.

Минут через десять Ася оказалась на остановке, умудрилась не заблудиться на территории заводской площадки с кучей металлолома, обречённо сплетённого в бесформенную глыбу перформанса. При ветре громада лома шевелилась, поминутно заваливалась в противоположные стороны и до обморочного перепуга орошала людей ржавым струпным дождём. Совсем уже загадочным образом Ася исхитрилась одолеть орду людей, штурмом бравших автобус. В тесноте пыталась нащупать поручень и не отпустить, даже если оторвёт руку. Боялась, что толпа выдавит её обратно в этот далёкий край вселенной и бросит превращаться в ржавые отходы.

Ася была в растерзанном настроении; разумеется, до вечера в сотый раз успела задать себе вопросы, теперь ставшие обыкновенными и всегдашними: «Зачем я здесь, в этом городе?» и «Не пора ли домой?». Изредка она поглядывала на пассажиров, но никто не обращал на неё внимания. Кончилось тем, что рука онемела. Не чувствуя пальцев, Ася разозлилась и вышла, как только въехали в город, и поняла, что это судьба: выпуклые буквы «Трансагентство» громоздились вдоль парапета.

Уповая на чудо, Ася толкнула дверь в пустой холл. Чуда не случилось. Билетов до Перми не было. Ни на самолёт, ни на ракету. На десять касс, на восемь кассирш, на пять пассажиров ни одного билета. Вдруг ни с того ни с сего в Асин разговор с кассиршей громко и без спросу вмешался человек, обмахивавшийся дырчатой белой шляпой.

– Что за тупая молодёжь! Давай быстрее. Очередь задерживаешь, – говорил, ехидно улыбаясь, словно радовался, что наделён правом грубить самым нахальным образом.

Ася, обернувшись, обмерила его взглядом с ног до головы и с удовольствием с ним поругалась. Говорила громко и отчётливо и постоянно перебивала, замечая, что мужик не похож на гусара в белом кителе с золотыми эполетами, да и о белом коне говорить не приходилось.

Дырчатая шляпа в руках мужчины замерла, а сам он отшатнулся и уставился на Асю испуганными глазами, словно она из кареты превратилась в тыкву.

Из очереди высунулась женщина с узелком волос на затылке.

– Утром надо приходить, часов в пять, вот тогда и купите. Хоть в Москву, хоть на Луну.

– Мне надо в Пермь.

– Если в Пермь, то очередь с вечера.

– А вы чего стоите? – буркнула Ася, ей уже было стыдно, что она сорвалась на мужике. Всё-таки надо научиться сдерживать эмоции.

– Так нам тут недалеко, – женщина подтолкнула мужчину. – Вам куда?

– До Мамадыша.

– Ой, и мне до Мамадыша, а вы там к кому? Я там всех знаю, – радостно затараторила женщина. И они разговорились, находя общих знакомых, разохались. Мужчина с женщиной был поразительно вежлив и культурен. Называл её «мадам» и даже предложил пройти вперёд. Узелок волос на голове женщины дрожал от восторга.

Ася отошла от кассы, мысленно извинилась перед мужиком. Надо бы вслух, но кишка была тонка. Ася сидела на скамейке автобусной остановки и раздумывала, куда тронуться: у тёти Маи с Иринкой была, у брата тоже, а вот у тёти Ани с Юлей – нет. «Домой приеду, родители обязательно спросят, как у них дела. Посижу у тёти Ани до вечера, потом рвану за билетами», – решила она.

От района «Посёлок ГЭС» до Нового города ходил автобус номер три, по вечерам переполненный сверх предела. Сдавленная чужими спинами и грудными клетками, Ася могла уже не держаться за поручни и чувствовала себя как повидло в пирожке – одна живая масса. Надо было только позволить толпе выдавить себя на нужной остановке.

Остановка «Трансагентство» была второй от начала маршрута, поэтому можно было выбрать удачное место и ехать сидя. Пока автобус тащился через весь город, Асе было на что посмотреть, о чём подумать. Вокруг были новостройки, широкие проспекты, низкорослые, как дети, ели, прутики недавно высаженных деревьев, высоченные краны в работе, новые КамАЗы, автобусы. Город ей очень нравился, а ещё больше нравились люди. Это были молодые компании, в них ощущалась жажда жизни, какой-то восторг от движения бытия. Прошло всего три дня, как она уехала из дома, и, хотя Ася тосковала по родителям, дому, тайге, ей хотелось остаться в этом кипучем молодом городе на семи ветрах. Признаться, внутри у Аси пылало жаром; наверное, она уже понимала, что из Челнов она так и не уедет; в её судьбе непременно произойдёт что-нибудь радикальное и окончательное.

Ехать было долго, муторно. Стоял тяжёлый запах пота и машинного масла. Ася доехала до остановки Шамиля Усманова. «Вроде был такой советский татарский писатель, драматург. А может, политический деятель?» – размышляла Ася, выходя из опустевшего уже автобуса. Она увидела громадную строительную площадку, запруженную машинами и людьми – все хаотично двигались, месили пыль, грязь, строительный мусор и пытались в этом месиве выполнить свою работу.

Нужный дом развернулся летящей лентой.

Площадка перед ним залита свежим бетоном, над ним – шаткий тротуар из досок. Под шагами он скрипит, прогибается, и надо разойтись с человеком, который бежит навстречу. Он торопится успеть на автобус, с остервенением отпихивается от людей, пробивается, огрызается. Поравняться с ним означает сыграть в игру «два барана на мосту». Ася сразу проиграла, не удержалась, одной ногой провалилась по щиколотку в свежий бетон.

Юля сочувственно качала головой, глядя на босоножки с налипшими серыми комьями. Потом радостно обняла, протянула халат и велела раздеваться.

– Зачем? – удивилась Ася.

– Стирать буду.

Ася растерялась.

– Я сама.

– Давай, давай, я как раз стирку затеяла, заодно и твоё сполосну.

Ася отнекивалась, стеснялась показать, что рада предложению. Стало по-домашнему уютно; особенно сидеть за столом, пить чай, мазать хлеб маслом, сильно окунать в сахарный песок, не для баловства, а чтобы к маслу прилипло больше сахара.

Из магазина вернулась тётя Аня. Улыбалась в прихожей, держала на весу авоську с молоком в треуголках, хлебом, пакетами с шоколадными пряниками. Сначала разговор не клеился. Ася на вопросы о родителях отвечала коротко и скучно. Только на один: «Когда приедут?» – дала чёткий ответ: «Отец сказал, на следующее лето». Мысль, что Ася совсем не знает своих родителей, сбивала с толку. Ощущение было чрезвычайно неприятное. Отец работал водителем, мать в кафе. Отец крутил баранку, мать стряпала. Неужели нельзя без этих допросов?

Чуть позже приехал брат Александр, о Вале не сказал ни слова, избегал говорить с Асей на эту тему. После женитьбы его манера вести себя с сестрой изменилась. При встречах появилась небрежность и даже презрительность. Чувствовалось влияние жены, её талант не скрывать отвращения. С появлением нового человека в семье установились странные отношения, непонятные для Аси. Родители, безумно любящие сына, в угоду ему позволяли Вале выражать своё надменное и гордое высокомерие. Её стараниями всё хорошее сверхъестественно переворачивалось в плохое и обрушивалось на головы мамы и отца. Ей было наплевать, что они при этом чувствуют. Но это пренебрежение касалось только их. По отношению к Александру Валя проявляла женскую страсть, утончённость, учитывала его пристрастия и прихоти и при этом никогда не была откровенна.

Семейная жизнь, конечно, на взгляд Аси, штука непонятная. Вот наблюдаешь за родителями: оба ссутуленные, позеленевшие от работы, словно присыпанные горчицей. После Вали на пару без слов остограмятся валидольчиком – и вот… вновь идиллия! Послушаешь, так на словах всё вроде шито-крыто, мать отцу булочки печёт, отец ей сапоги от грязи отмывает. На их фоне семейная жизнь брата казалась паршивой, орали на всю квартиру: она ему жизнь испортила, он ей судьбу сломал. После такого диалога девичий мозг сопротивлялся замужеству.

Интересная штука. Когда в классе на переменах поднималась тема замужества, среди девчонок начинался галдёж. Замуж?! За человека, который со временем превратится в рухлядь? Ха! Я-то не превращусь. Говорят, на Западе изобрели волшебные кремы. Чёрточку по коже проведёшь – и все блага косметологической цивилизации на лице. Что? Да… Видела. Да мне абсолютно всё равно, что ты мне не веришь. Я вчера у подруги моей сестры импортный шарфик мерила, так его розовый цвет отразился на лице. Мэрилин Монро! Когда буду выходить замуж, мужу скажу, что хочу носить, где жить и на чём ездить. Фамилию оставлю свою или сделаю двойную, его-мою или наоборот, сначала мою, а через тире его.

Девчонок эти темы забавляли, а Ася в этот момент себя презирала, ни о чём таком не размышляла, не смела. О замужестве думала как о далёком и непонятном будущем. Просто училась с теми девчонками с первого класса, знала как облупленных, знала, что врут чужими словами, и всё это до чёртиков надоедало. Это как в большой семье – любовь любовью, а скандалы по расписанию.

– Валя чай приготовила, сказала, что ты психанула, наорала и сорвалась, – сказал брат, а у самого лицо странное, будто осторожно трогает опасную тему. Как повязку снимает со свежей раны.

«Бога ради, замолчи! Честное слово!»

И обязательно в этот момент находилось мудрое слово родственницы, попавшей под обаяние племянника.

– Сразу видать – отцовский сын, – благосклонно замечала тётя Аня.

Ася не поняла, зачем это сказано.

Александр кивал, опасная тема пройдена. Полдела сделано, гнев жены передан, теперь надо проявить участие в судьбе сестрёнки.

– И ты папина дочка, – улыбалась тётка Асе, с материнской лаской вороша её пушистые волосы.

– Вылитая, – убеждённо подхватывал Александр. В сердце Аси маленькой точкой вспыхивала тонкая, сладкая грусть.

Когда нужные слова сказаны и брат наконец спокоен, накормлен и припудрен лаской, он начинает говорить бесцветным, ровным голосом, что у него есть друг – они вместе ходили на рыбалку – и он по великому блату возьмёт Асю в свой цех, где работает начальником… «Водителем погрузчика?.. Но я не умею!..» – «Там трёхмесячные курсы… помогут… если не получится, устрою на конвейер… Согласна?»

Цех! Завод! Конвейер! – с этими словами возникали иллюзии взрослости.

Как можно предлагать завод? Она же собиралась в фармацевтический институт. Студенческий билет, белый халат, шкафы с таблетками…

Ася сидела за столом и вяло выкладывала из печенья египетскую пирамидку.

– Получишь квартиру. Вот тётя Аня за два года получила, – продолжал брат. – Приехала, шесть месяцев работала дворником.

Мощный довод. Родители обзавелись благоустроенными метрами, когда отцу было больше пятидесяти и он тридцать лет ходил в профком с бутылкой конька и уточнял, когда будет распределение. До этого они жили в бараке с длинным коридором, с каменной печью на общей кухне и туалетом на ветру. Отец приходил вечером с работы, и, пока разжигал холодную печь углём, все конфорки моментально заполнялись соседскими кастрюльками. После растопки, к неудовольствию соседей, приходилось расчищать место для собственной сковородки. До барака родители снимали угол в доме на горе. Хозяйка, древняя бабка, плату брала водой и углём. Мать с ужасом вспоминала: «Пока ведро угля допрёшь до верхотуры – десять раз родишь!» Так два раза беременность и сбросила. Брата выносила, родила семимесячным – кило шестьсот. Думала, не выдюжит. Ничего, оклемался.

Бабка его в голенище валенка сунула, на печку положила, только голова торчала да рот открывался, полгода козьим молоком отпаивала, пока вес не набрал и в норму не пришёл. У матери то ли от работы на военном заводе, то ли от голода, то ли от тяжёлой работы грудь совсем сухая была, две капли молока, да и то вперемешку со слезами. Когда Ася родилась, родители самовольно заняли свободную комнату в бараке. Скандал был грандиозный, но отец отвоевал семейное пространство. Говорят, стоял в дверях с ножом. Этому Ася не верила, не могла представить тихого отца в такой ситуации.

В тот вечер до изнеможения пили чай, и весь водопровод работал на них. После чая придумали жарить рыбу, которую занёс сосед. В газету были завёрнуты два чёрных, с огромными головами ротана. Асе давно уже хотелось спать, она устала от насыщенного дня. Когда на сковороде зашипело масло и квартиру наполнил аромат жареной рыбы, Ася взяла себя в руки, но едва рыба была разложена по тарелкам, как Ася уже дрыхла за столом, откинув голову на спинку дивана и открыв рот. Её разбудили. Она скользнула по всем невидящим взглядом, прикрыла глаза, но в следующую секунду память вдруг огрела её раскатом грома, напомнив, что она в гостях.

Позолоченные жаркой куски рыбы аппетитно лежали на тарелке с розовыми васильками на ободе. Ася чуть не заревела в голос. Дома были такие же тарелки с розовыми васильками. Вся страна была завалена розовыми васильками. От перемены места жительства тарелки не менялись.

Ася уставилась в телевизор. Шла передача на татарском языке. О чём говорили, было непонятно. Ася думала о своём. Остаться в Челнах – вроде как официально признать, что в фармацевтический институт не поступает. Тогда куда? На завод? Всю жизнь ходить в спецовке, пропадать за проходной? И каждый новый день, каждое новое событие будет всё больше и больше разделять её с родителями.

– Ась… – Ася вздрогнула, посмотрела на брата. – Может, вернёшься? Здесь одной сложно будет. На меня особо не рассчитывай. У меня жена, сын. И ради тебя я с ними ссориться не буду.

Ася знала, что будет тяжело, и всё же не так. Хотя это уже можно было почувствовать, когда она шла по тусклому коридору общежития К-700, задыхалась от незнакомых запахов, обходила развешанные по стенам велосипеды, мышиные ловушки. Бряканье кастрюльных крышек, людской гул на общей кухне не добавляли энтузиазма. На одной из дверей висело объявление: «Соседи, будете орать после одиннадцати – лично всем поотрываю бошки (для наглядности нарисована виселица с грустной оторванной головой). НЕ ШУЧУ».

С трудом верилось, что её отталкивает брат. В детстве вместе искали конфеты, которые мать старательно прятала, вместе на древнем патефоне слушали пластинку со сказками. На слове «я прилетел…» пластинку заедало, и надо было тронуть пальчиком, чтобы плаксивый голос рассказчика потёк дальше под их хрустальный смех. Они сидели рядышком и погружались в волшебный мир Шахерезады, гадких лебедей, арабских джиннов.

Снова и снова Ася думала: «Что делать?» – и сотый раз не находила ответа.

На следующий день Ася проснулась от запаха оладушек. В комнату заглянула тётя Аня и объявила, что все уже ушли (и она тоже уходит), ключи на полке. Напомнила: «Перед уходом проверь воду».

Ася тянула покрывало на подбородок и не знала, что сказать.

– Скоро придёт Александр, – продолжала тётка. – Не томи его. Тебе это не на пользу.

Завод оказался огромным зданием, без конца и края, словно город в городе. Тянулись длинные гулкие коридоры с бесконечными дверями. По дрожащей металлической лестнице с рисунком ромбов стали подниматься под крышу завода.

– Кажется, здесь, – сказал Александр, глядя наверх, на лабиринт стеклянных будок, нависших над цехом: рифлёный металл, тёмные, закопчённые стёкла, в слабом свете – всполохи тусклых глаз, попытки улыбок. Наполовину стеклянные перегородки разделили площадку на узкие соты, оставив ломаные дорожки, по которым надо было протискиваться. Везде одинаково строгая обстановка: стол, стул, стол, стул, максимально кучно, насколько позволяло пространство. Стены были выкрашены густой светло-серой краской, напоминавшей крем ромовой бабы.

В дальнем конце стены дребезжащая стеклянная дверь при каждом движении звенела хрусталём. Здесь было по-другому: в новом зеркале отражались плакаты и вымпелы, между ними стояла вешалка с болтами вместо крючков, на коричневом столе звонко тарабанила пишущая машинка, охотно отзываясь на удары проворных пальцев секретарши.

Александр оглянулся на Асю: «Ты готова?»

Ася послушно поплелась за братом в кабинет начальника цеха.

Усталый грустный человек посмотрел поверх очков на Александра, на Асю, холодно задал пару вопросов и подписал заявление. Кажется, так и не вспомнил, кто такой Александр и где они виделись. Александр по-шпионски подмигивал, намекал, направлял мысль начальника в нужное русло, но так и не получилось. Может, если бы у него было время, он обязательно вспомнил бы какой-нибудь приметный факт в виде рыбины, ускользнувшей с крючка, но тут кабинет начальника цеха стал быстро наполняться говорливыми людьми. Чтобы ненароком не зашибли и не затоптали, пришлось торопливо выметаться.

Глава 4

Спустя неделю заведующая общежитием завела Асю в двухкомнатную квартиру и показала на пустую кровать около дверей в проходной комнате.

В первую секунду Ася оцепенела, заметила длинное свадебное платье, прицепленное крючком к люстре. На подоле были нашиты крошечные белые цветы, россыпь страз. Казалось, платье мило улыбалось и привлекало белой фатой, которая стекала плетёной косой с правого плеча.

– Чьё? – улыбнулась заведующая общежитием.

– Верки Гордовой, – ответили.

– Из Кузни?

– Ага.

– Красивое! – заведующая осторожно тронула платье.

– Сама сшила.

Заведующая ушла, а остальные люди остались. Они шлёпали дверями, молча проходили мимо кровати Аси, разговаривали, переодевались, шли на кухню пить чай. Иногда приходили парни, уходили с подругами, остальные девушки стучали дверцами тумбочек, намазывали лицо, руки кремами, пилили ноготки, перед зеркалом давили прыщи на лице, кутались в одеяла, уходили в ванную с полотенцем, зубной щёткой, возвращались, ложились спать, наполовину проваливаясь в панцирную сетку кровати. Никто не обращал на Асю внимания. Она являлась для них пустотой.

Вышла на кухню, чтобы попить, потянулась за стаканом на полке над раковиной.

– Это мой стакан, – сразу откликнулась одна из девиц.

Пришлось пить из открытой ладони, да так неудачно, что подавилась, облилась. За спиной противно захихикали.

– Вот интересно, о чём она думает? – голос визгливый, вперемешку со ржавым скрипом.

Обернулась на голос. На вид вроде миловидные девушки. У одной иссиня-чёрные глаза, длинные ресницы, обручальное кольцо, у второй – завитая чёлка, узкие губы, у третьей – льняные длинные волосы, само-вязаная лента вдоль лба. Все трое в узких ситцевых халатах, у одной в разрезе хвастливо выдан бюст, у второй виден треугольник голубых трусов, третья – застёгнута на все шпингалеты. Та, что с иссиня-чёрными глазами, облизывала пустую чайную ложку и, не скрывая чудовищного раздражения, брезгливо рассматривала Асю.

Завитая чёлка отделилась от стола, с грохотом поставила чайник на плиту и стала проводить Асе инструктаж:

– Люба. Я старшая по квартире. График дежурств, – ткнула пальцем в разлинованный тетрадный лист на стене. – Пол моем каждый день, ванну, туалет – через день. В субботу дежурство принимаем, в субботу дежурство сдаём. Мужиков спать не приводим. У тебя какой график?

– Два через два.

– Хорошо. У нас трое в первую смену, трое во вторую. Очень удобно. Купи свою посуду. Пошли, покажу твою полку в шифоньере. Тумбы пока у тебя не будет. Пока кто-нибудь не съедет. Вот Маринка комнату получила, когда съедет, займёшь её. Бельё сушить на балконе.

Вышли на балкон. Здесь пахло хлебом, вечерней свежестью и совсем немного сырой картошкой. Вдали – во всей широте – виднелась Кама. Ещё час-другой – и наступит ночь. Ночь на Челны надвигается стремительно и внезапно: только что горизонт переливался щедрыми закатными пластами, а через секунду уже всё окутано спокойной дремотой, и луна, матовая рядом с блеском звёзд.

Ася, накрывшись с головой одеялом, глотала слёзы, намереваясь завтра же уехать домой. Изводила себя бесконечными упрёками, бранила себя за тупость, из-за которой поддалась на эту авантюру. Вспоминала длинные коридоры школы, комнату с видом на вершину Крестовой горы. Здесь заканчивался Рудянский спой. Каждые выходные с одноклассниками карабкались на слоистые скальные выходы с останцами ожелезнённых песчаников, орали, бесились, щекотали небо. Ася дружила с этими горными великанами, которые были видны из окна её комнаты. Каждый великан имел особенное лицо и характер. Она злилась, что раньше этого не ценила. За последние недели из папиной красавицы Ася превратилась в пасмурное и горестное существо, которому нужно было привыкать к новым реалиям.

Пока устраивалась на завод, печальные мысли улетучивались. С завидным упорством ходила по многочисленным кабинетам административно-бытового комплекса и подписывала лист с бесконечным количеством строчек. Услышав, что претендентке ещё нет восемнадцати, Асю тут же отправляли за дополнительными подписями: то в заводской комитет комсомола, то в профтехучилище. Там с неохотой подписывали.

За высокой стойкой отдела кадров сидела женщина и поверх очков смотрела на Асю.

– В какой цех?

– ТСО.

Услышав это, женщина сразу подобрела.

– Как расшифровывается, знаешь?

Ася пожала плечами.

– Цех транспортно-складских операций. Вера, забери. Твоя.

Из-за стола в углу поднялась полноватая низкорослая женщина и стала продвигаться к стойке, обошла четыре стола, заваленных бумагами, десяток шкафов, стульев, шесть стеллажей с деревянными серыми ящиками, заполненными «личными делами» сотрудников завода. Темноволосые, сутулые, глиноподобные женщины, вдоль которых протискивалась и шоркалась Вера, кряхтели, хмурились и молча терпели неудобства тесного пространства.

Изучив документы, Вера посчитала:

– Так. Восемнадцать исполняется в октябре, водительские курсы заканчиваются в ноябре. Жди здесь. – Вера перешагнула порог перегородки и пропала в длинном коридоре.

Несколько раз заходили мужчины. Им задавали дополнительные вопросы: «Переводом?.. Комсомольская путёвка?.. Садик есть?.. Начальник цеха согласен?.. У тебя тридцать третья?.. Без военкомата не подпишу…» Иногда быстро подписывали и с миром отпускали, а иногда добавляли новые строки для подписи и отправляли со скандалом в «список загадочных слов».

Приходившие теснили Асю в угол, а она жалась, как овца в загоне, и не понимала чужого языка: вроде и говорили на русском, но всё так непонятно: АБК, ТСО, СГД, гальваника, додача, аванс, кузня, бегунок…

Многие говорили с акцентом: «шо, пощему, понимаэш, анладымне…» – и носили другую одежду, но это не имело никакого значения – в конце концов, небо везде одинаковое и ветер дует всюду. Ася впервые ощутила приближение катастрофы. Вчера было детство, учителя, котлеты матери, а сейчас всё это исчезало – безмолвно и навсегда, словно растворялось с жарком мареве челнинского степного солнца. Созревание плода в родительской семейной утробе закончилось, пришло время выходить в жизнь. Бережно укутанное младенческое одеяло расправилось и явило миру создание, которое точно знало, что дети появляются от поцелуев.

Вера вернулась, позвала Асю за собой. Прошли по коридору, мимо секретарши, без стука зашли в кабинет. Секретарша вскочила, успела перегородить перепуганной Асе путь. Вера вернулась, успокоила жестом руки, подтолкнула Асю в кабинет.

В кабинете пахло практически так же, как в цехах: мазутом, маслом, смазочно-охлаждающей жидкостью. Человек за столом выпрямился, раскрыл Асин аттестат, по-мужски грубо ткнул пальцем в буквы.

– Зачем тебе с таким аттестатом в погрузчики?

Асе даже в голову не пришло возразить этому человеку: было в его сосредоточенном взгляде и выражении лица такое, что заставляло усомниться в правильности своего поступка.

– Эх, девки, что вы со мной делаете? – человек шумно выпил из графина, утёрся рукавом и стремительно подписал бумагу.

Вспоминая мытарства трудоустройства, Ася долго пыталась уснуть, прилагала почти героические усилия, жмурила глаза, вертелась, переворачивалась, босиком бегала на кухню пить, вспоминала стихи Пушкина – обычно это усыпляло.

Разбудил заискивающий тон:

– Ну и кто тут у нас спит до обеда?

Ася натянула одеяло на голову, точно воскликнула: «Подите вон! Не трогайте меня! Отвяньте!» В горле – комок недоумения и озадаченности.

– Подруга, – всё тот же тёплый голос, – пора вставать. Скоро будут гости.

Ася долго думала над словом «будут»: по её ощущениям, гости никуда и не уходили.

Отбросила одеяло, выворачивая локти, стала путаться в халате.

Кто-то уже заправлял её постель, кто-то подталкивал к ванной. Оттуда уже выходила невеста при всём праздничном параде: на барашке волос – фата, белое атласное платье отливало холодным металлом на ладной хрупкой фигуре. Как метла дворника, в ведре стояли высоченные бархатные гладиолусы.

Ася морщила лоб, чистила зубы, а в ванную заходили, меняли полотенца, торопили, приносили шёлковое розовое платье, предлагая вечером надеть на свадьбу. То, во что Ася вляпалась, было карнавалом в чистом виде.

«Люди! Кто вы?» – смотрела Ася в зеркало и не понимала, как реагировать. Девушка с туманно-веснушчатыми щеками выглядывала из-за спины. Ася обернулась, словно ожидая, что в полумраке ванной комнаты она являлась каким-то чрезмерным воображаемым отражением.

– Заря.

«В смысле?» – остолбенела Ася.

– Меня зовут Заря, – уточнила девушка и звонко расхохоталась.

Они стояли друг против друга, хмурая Ася и улыбчивая Заря. Заря высматривала болячку на локте, усиленно гладя, словно пыталась пальцами вдавить обратно под кожу.

– Вот угораздило вчера цапануться о станок. Прямо на самом видном месте. Вечером на свадьбу, – и вдруг вспоминает: – Ты примерь платье, оно моё.

– Зачем?

И как бы Ася ни отказывалась, ей настойчиво объясняли и втолковывали, что если в комнате невеста, то по традиции она обязана пригласить девчонок на свадьбу. И никто не имел права отказываться. Это не комнатная прихоть, скорее, общежитская одержимость. Вышла замуж – помоги другой. Свадьба, как ещё один источник для знакомств, словно наделена наследственной особенностью – органичным воспроизводством семейных пар. Попав в общежитие, ты моментально вовлекаешься в бешеный водоворот свадебного праздника. Глядишь – то тут, то там в хмельном пробеге мелькнёт новое лицо, на мгновение разомкнётся круг, принимая человека в хоровод, и… вот уже мчится под воздушными шариками городского кафе или деревенского шатра новоявленная пара, собранная из двух влюблённых – сварщика из Кузни и намотчицы из «движков». А кругом частушки на многострастных языках, но с одним фаллософическим сюжетом «как гайка нашла свой болт». Все красивые, вместо спецовки – лучшие платья и босоножки, хорошо, если собственные, но и подружкины сгодятся.

Пока Ася придумывала, как отказаться от такой традиции, Заря выставляла на стол чашки, тарелки с сухой конской колбасой, нарезанной прозрачными пластинами, жирной домашней сметаной, яйцами. В середину стола царственно легла сковорода с дымящейся жареной картошкой.

– Ты как к свинине относишься?

Ася пожала плечами. Никак не относится, ни по родству, ни по чистоплотности.

Двигалась Заря с поразительной быстротой, жесты были лёгкими, внезапными, она походила на долговязую птицу, которая при опасности готова стартануть в первую секунду. Она сидела на стуле, подобрав под себя стопы, будто оберегала их от укуса гадины. Одна коленка свисала, вторая торчала вверх и служила подпоркой подбородку Зари. Вместо халата – длинная мужская рубашка в голубую полоску, нижняя пуговица не застёгнута, так что, кроме трусиков, виден пупок на плоском животе. Одного её смеха достаточно, чтобы понять всю её открытость и доброжелательность.

Заря шарилась в банке с ложками и вилками, пытаясь отыскать две одинаковые. Не нашлось. Асе попалась вилка с кривым четвёртым зубом. У Зари вилка с кривым первым. Ася задержала дыхание, чтобы не разрыдаться от щедрости Зари.

– Спасибо. У меня есть кефир и булочка, – в глубокой признательности прижала вилку к груди Ася.

– Потом съешь. Сейчас давай, налегай, чтобы до свадьбы хватило. Ты в какой цех?

– ТСО, – сосредоточившись, Ася тягуче расшифровала: – Цех транспортно-складских операций.

– Кем?! – вилка с картошкой застыла на полдороге.

– Водителем.

– Ты-ы водителем?

Заря, словно оскорбившись, перестала есть. Опёршись спиной о стену, положила перед собой вилку и, разглядывая Асю прямым, немигающим взглядом, сказала:

– Не знала, что туда можно устроиться, – покачала головой и строгим голосом добавила: – Завтра же переведусь.

Ася удивилась. Уже знала, что устроиться водителем на погрузчик – не такая уж сложная проблема, хотя со стороны выглядело, будто её туда устроили по великому блату…

Пока закипал чайник, в кухню завалились гости. Хаотично двигались и громко разговаривали, скользили по Асе прохладными взглядами, будто бы не замечали. Гость в тёмно-синем костюме, со стрижкой-ёжиком, краснея от натуги, надувал шарик и бесцеремонно пялился на Зарю. Когда шар образовался, протянул Заре катушку ниток. Она завязывала и смеялась в голос: подняла такой шум, что стало понятно – пытается произвести на него впечатление.

То и дело – под хруст разбросанных по кухне газет – появлялась невеста, говорила, спрашивала, уносилась, и глаза её были пропитаны то бесформенной тревогой, то бездонным золотисто-голубым счастьем. Создавалось ощущение, что она сама не понимает, где находится – во сне или наяву. И не знает, что делать – заснуть или проснуться, остановиться или бежать, хотя точно знает, что всё равно уже ничего не успеет и не изменит.

– Пошли отсюда, – заметив скованность Аси, потянула за руку Заря. – Эта лихорадка надолго. Сейчас невесту будут выкупать.

– Ты разве не пойдёшь?

– Не-а, надоело, – ответила не слишком убедительно. – Не могу же я так. Надо переодеться, накраситься, а в комнату не ступить. Да и поздно. Жених уже пришёл.

Стоило это произнести, как дверь открылась и будто зажёгся свет. Прихожая, кухня, комната начали стремительно наполняться счастливыми распаренными лицами – светлее и светлее с каждой секундой. Народ гудел, как караван перелётных птиц в небе. Хрупкая мордочка жениха ярко заострилась на фоне переживаний и растерянности. По мутному взгляду было понятно, что не выспался. Да и спал ли вообще?!

– Давай сюда… здесь тише… наш товар – ваш купец, чё такой хмурной… позолоти ручку, – легко звучали безбашенные голоса друзей, гостей, подруг.

Жених при виде невесты оцепенел от счастья: она – его, до самой крошечной клеточки, до россыпи веснушек. Невеста скромно улыбалась, тупила глазки, но всё видела. Вспотевшие кудри забавно липли ко лбу, уголки губ сжаты, чтобы не выдать страсть и восторг от происходящего. Вся комната была переполнена той силой, которая нарушает законы природы, заставляет жить инаковостью, вопреки – соединяя удивление, счастье и отчаяние в немыслимый коктейль…

Ася с Зарёй совсем немного не успели дойти до кинотеатра, как хлынул ливень: потоки воды трепали макушки деревьев, косо хлестали по домам, дорогам, тротуарам. Люди бежали, прятались под деревьями, под козырьками остановок. Ветер рвал зонты, газеты, портфели, которыми люди пытались закрыться.

Заря взлетела по ступеням вверх к портику кинотеатра «Батыр» и там стала выглядывать Асю, которая бежала вдоль дороги и пыталась догнать босоножку. Оторванный ремешок тащился следом, отчего босоножка напоминала мелкую болонку на поводке. Догнать обувку оказалось сложно, навстречу к кинотеатру бежали люди, так что Асе приходилось лавировать в толпе, поворачивать налево, направо, отступать, дожидаться. Огромные мрачные тучи наступали, порыв ветра возникал в самых неожиданных местах и обрушивал на людей дождь с какой-то зловещей силой, что приводило их в отчаяние и трепет.

Удивительно, но получилось купить билеты. Когда толкнули стеклянную дверь в фойе кинотеатра, из затухающего ливня они попали в бетонную тишину, оклеенную афишами: обманные томные взгляды киноактрис, дама с болонкой на фоне чёрного моря, величественно восседавшая на коне фигура короля в мехах и драгоценностях…

Фильм оказался неинтересным и тягомотным до уныния. Время шло, Ася ждала, что вот-вот наступит развязка, все друг друга полюбят или, наоборот, поубивают. На экране происходило нечто настолько непонятное, что Ася дёргала плечами, сдерживала желание заскулить. Вокруг смеялись, вдохновлялись диалогами героев, а Ася тупила и переживала, что не посмотрела даже, как называется фильм.

– Заря, – позвала тихо в темноту, – что за фильм?

– Без понятия.

Со всех сторон завертелись головы. Сзади зашипели, зашикали странные невыразительные голоса.

Не хватило духа уточнить. Какая, в принципе, разница?

Мокрая ткань платья из искусственного шёлка холодила кожу и помогала основательно замёрзнуть, по ногам сквозило, сиденья казались неудобными и вонючими. Ася шевелила пальцами ног, совала руки в карманы, чтобы согреться. Через какое-то время, поняв, что окончательно окоченела, попыталась выйти из зала. Заря удержала за подол.

– Куда? Скоро кончится.

Ася с трудом дождалась конца фильма и поскорее вылетела из зала.

– Нудятина, – Заря обернулась к Асе через плечо. – Поэтому и билеты были. Сколько времени? Надо ещё переодеться.

– Заря, можно я не пойду? Я там никого не знаю.

– Вот и познакомишься, – Заря толкнула дверь с табличкой «Выход» у Аси за спиной. – Тебе понравился фильм?

– Неправда всё. Не люблю. Целовались, целовались, и на тебе – «Милый, я беременна!». Как будто не знала, что от поцелуев беременеют!

Ася заметила, как Заря посмотрела на неё поражённо, её веснушки постепенно стали увеличиваться до багровых овалов на щеках, ноздри раздулись и на переносице появилась глубокая складка. Вдруг Ася увидела перед собой совершенно незнакомого человека. Из светло-голубой, яркой звёздочки Заря превратилась в диковатого, с потухшим взглядом кролика перед ядовитой коброй.

– Заря! – позвала Ася.

– Ты шутишь? – спросила она, опомнившись. – Реально думаешь, что дети появляются от поцелуев?

Чтобы собраться с духом, Ася вдохнула-выдохнула и с лихорадочным волнением в груди выпалила:

– Нет, конечно! Я пошутила.

Время приближалось к пяти вечера, и в комнате общежития царил бардак, стол был сдвинут к балконным дверям, все стулья были унесены, повсюду лениво покачивались уставшие, обмякшие воздушные шары, под кроватями валялось несколько жёлтых монеток, растоптанный чак-чак. Ася приготовилась укутаться в одеяло, и тут неожиданно появились двое. Заря им жутко обрадовалась.

– Это Гера, это Володя. Гера твой, Володя мой.

Судя по тому, как Гера скуксился при виде Аси, жавшейся под одеялом, Заря решение тут же поменяла.

– Володя твой, Гера мой, – исправилась она.

Ася густо покраснела. Не потому, что не понравился Володя, а от самой патовой ситуации.

Володя держался нагло, двигался по-спортивному крепко и твёрдо.

– Как зовут? – присел Володя на край Асиной кровати.

– Ася её зовут, – моментально отреагировала Заря. – Я вам там на кухне чай приготовила, а мы здесь переоденемся.

Платье, которое Заря заставила Асю надеть, было голубым, с густыми розовыми цветами, с тонким поясом, подчёркивающим талию. От ткани несло нафталином, холодной сыростью. Ася не привыкла к чужим вещам. Иногда надевала мамину кофту или блузку, и то дома, пока никто не видел. Дома у неё осталось такое же платье с крылышками, мама купила в прошлом году на день рождения, правда, за зиму оно стало коротковатым, но сейчас бы сгодилось, если бы Ася так стремительно не сорвалась и не рванула в Челны. Сарафан и ночнушку на время дала Юля, пока своё не привезёт из Губахи.

Володя оказался добрым мастером. Из разогнутой канцелярской скрепки выковал что-то вроде гвоздя и скрепил им ремешок на босоножке. Получилось здорово.

О свадьбах Ася имела смутные представления. Увидев толпу людей за огромным праздничным столом, она растерялась. Заря же, наоборот, осмотрелась, вклинилась меж двух людей на скамейке, втиснула туда Асю. Люди моментально сомкнулись и зажали Асю в тиски. Сосед справа поправил очки, всмотрелся и, заподозрив в ней малолетку, интеллигентно с ней поговорил, обеспечил тарелкой, вилкой и забыл о ней напрочь. Второй сосед ни разу к Асе не обернулся: он был занят пышногрудой яркой блондинкой, всеми своими манерами игравшей роль дворянки из девятнадцатого века.

Ася подозревала, что ей будет жутко тоскливо на этой шумной свадьбе, но надеялась на Зарю. Она искала её в толпе. Пару раз Заря сама наваливалась на Асю сзади, громко интересовалась делами и тут же, заразительно хохоча, пропадала.

Так или иначе, отсидев пару часов, Ася основательно объелась, даже завернула в газету кусок недоеденного гуся, золотистого чак-чака и вытянула своё тело из тисков, почти не освободив соседям места. Они даже не заметили, что она пропала, разве что дышать им стало легче. Помахала Заре, сбежала с пятого этажа дома, где проходила свадьба.

Ася лежала на кровати, а на соседней тумбочке тикал чужой будильник. Между ними на спинке кровати висело платье, и по стене бегали тени от фар проезжающих машин.

Стало трудно дышать. Ася откинула одеяло и поняла, что уже наступило утро. Зазвонил будильник, словно первый взрослый звонок её новой жизни.

Глава 5

В целом бригада оказалась к Асе добра, но та вечно терялась в неловких церемонных разговорах, отчего становилась мишенью для подколов. Скоро выяснилось, что, пока она должна была ходить в ученицах, образцовая чистота в цехе ложилась на её плечи. «Метёлки здесь… ветошь тут… контейнеры для мусора там…» – проводил инструктаж мастер. Что было самым неприятным, так это то, что Ася должна не только подметать и выбрасывать мусор, но и вытирать ветошью масляные пятна, натёкшие из-под погрузчиков. Попыталась сопротивляться – мастер налился тёмно-багровым цветом и понятно объяснил, что здесь не детский сад и нянек нет. Ася посыл усвоила и поплелась к контейнеру с ветошью. Комки из лоскутов, ниток, обрезков воняли кислотой и плесенью. Ася пыхтела, елозила ветошью по полу. Перепачкалась с ног до головы в первой же лужице. Пропитанный маслом тяжёлый ком использованной ветоши приходилось тащить через весь цех. Но потом она приспособилась выбрасывать ветошь в ближний контейнер.

Ася чувствовала себя лучше, когда водители уезжали по цехам и складам, а она оставалась одна с метлой и совком для мусора. Шустро ходила по опустевшему цеху, наводила порядок, мыла погрузчики. Просыпаясь по ночам, дрожала от усталости и паники. Снова и снова убаюкивала себя мыслью, что в октябре мытарства закончатся. Исполнится восемнадцать, к этому времени окончит курсы водителей, в ноябре получит права…

Потихоньку стала учиться управлять погрузчиком. Педаль в пол, колёса тихо шуршат по наборному полу, впереди вилы, как бивни. В восторге медленно катила от стенки к стенке и обратно. Отражение погрузчика на серой стене казалось чёрным мамонтом с охотником на спине. Вдоль стен цеха громоздилась пустая тара, коробки с паклей, мрачные стеллажи с инструментами, сквозь которые не мог пробиться свет дневных ламп. Через занавеску бригадирской бытовки высвечивался внимательный взгляд.

В полутьме цеха Ася взобралась на погрузчик, удобно устроилась на сиденье. Покрутила руль на длинной стойке, проверила люфт. Вправо градус движения был больше, чем влево.

Далеко под крышей загрохотал гром. Даже шум навесного конвейера не смог перебить силу звука. С улицы в корпус завода стали забегать промокшие люди. В окне было видно, как то и дело огненными зигзагами рождались молнии, при всполохах делалось светло. Там, на улице, лил, бил, струился, хлестал дождь, а в цехе было тепло, душно и нестрашно. Там, за стенами, бушевала гроза, каждый следующий разрыв гремел сильнее предыдущего, а Ася сидела на мягком сиденье, примерялась к педалям газа и тормоза.

Погрузчик мягкими толчками тронулся с места. Ася испугалась, нажала на тормоз. И вдруг поняла, что сейчас не хватает отца. Что бы он сказал? Молодец! Не бойся! Дави на газ! Ася сжала губы в полоску, нажала на газ – и тут одновременно ударили молния и гром. Вокруг загремело и засверкало, подвесной конвейер остановился, каретки по инерции с грохотом покатили на соседние.

Довольно быстро распогодилось. Снаружи ещё остаточно сверкали молнии. Люди прятались от дождя, вслушиваясь в непогоду, стали постепенно разбредаться по срочным делам. Вновь заработал конвейер. Асе нестерпимо захотелось выйти на улицу, вдохнуть эту прелесть после дождя. Это невозможно пропустить. Разве это честно: там воздух, свобода природы, а ты тут умираешь от невозможности выбраться? Когда выглянуло солнце, Ася не утерпела, вышла через дверь в высоких воротах и подставила лицо солнцу и остаткам дождя. Чувствовала, как мокнут глаза. Моргнула, напрягла мускулы рта и слизнула капельку, потом зевнула. Зевать нельзя. Надо возвращаться в цех. Срочно! Пока никто не заметил отсутствия.

Вновь вернулась на погрузчик. Теперь сиденье не показалось таким тёплым и мягким, как во время грозы. Холодный кожзам, непроницаемый для воздуха, ни намёка на залитый солнцем мир за окном.

При повороте противовесом погрузчика ударила другой погрузчик. Соскочила, присмотрелась – на жёлтой поверхности среди десятка других царапин появилась свежая. Пытаясь замаскировать, потёрла пальцем – бесполезно, лишь отшелушила рваные края краски. Послюнявила. Дальше изобретательность иссякла. Может, не заметят.

– Пиши объяснительную, – сказал человек.

Ася подпрыгнула от неожиданности, нервно сглотнула, загородила собой царапину:

– Ничего страшного.

Человек пальцем отодвинул Асю от погрузчика, осмотрел царапину, прикоснулся. Хотя его внимательный взгляд был направлен на машину, возникало ощущение, что он разглядывает Асю спиной – так напряжены его мышцы.

Какой странный человек и какое странное внимание! Такого с ней ещё не случалось, разве только тогда, в Перми, три недели назад, когда встретилась со старушкой в аптеке. Тотчас возникло лицо старухи – такое, каким сохранилось в памяти, – чуть одутловатое, морщинистое, как кора столетнего дуба.

– Пиши. Иначе оштрафую.

«В чём дело? Просто невероятно. Взгляните вокруг, ни одной машины без царапины». – Она снова взглянула на его спину.

Он обернулся, светлые грустные глаза, вроде не старик, а во взгляде – древняя тяжесть прожитых лет.

– Штраф – это сколько? – заговорила Ася.

– Половина месячного оклада.

Ася всплеснула руками.

– За царапину?!

– Порча государственного имущества.

– У меня и оклада нет, так – ученические только.

– Долг уйдёт на следующие месяцы.

– Да я лучше уволюсь.

Он внимательно взглянул на Асю:

– Вали.

Коротко, хлёстко и больно, словно надавал пощёчин. Редко можно увидеть человека с таким отражением внутреннего мира на собственном теле. Какой-то невероятной способностью перевоплощения обладал этот человек. Только что смотрел на неё другой стороной тела, а теперь смотрит открытыми глазами, моргает, жестикулирует, двигает пальцами, а ощущение такое, что обернулся к тебе бетонной непроницаемостью. Спина оказалась более разговорчивой и понятной.

Пошёл по кругу осматривать погрузчик, придирчиво вглядываться в каждую царапину.

Ася семенит следом, заискивающе улыбается. Она не верит, что он такой грубый, как хочет казаться. Так прячут сокровенные мысли и несчастье.

Мама говорила, что счастливого человека легко узнать. Он излучает ауру спокойствия и тепла, движется неторопливо, но везде успевает, говорит спокойно, но произносит много. Все его понимают, потому что секрет счастливого человека прост: он живёт без напряжения. Мама Конфуция не читала, но откуда-то знала его изречения или сама домысливала.

Сколько времени он стоит рядом? Минут пять? Десять?

Человек подвёл Асю к двери, на которой висела табличка «1-й участок», и втолкнул внутрь. Они оказались в маленькой комнате, неряшливо окрашенной синей краской. Стены густо увешаны планшетами с пожелтевшими вырезками из газет, старыми приказами. В углу кнопками прицеплено распоряжение начальника цеха, под подписью с ошибкой накарябано матерное слово. Под потолком короткими яркими всполохами умирала лампа дневного света. Натужно шуршала, гудела, наверное, вместе с мастером выгорала невысказанной обидой и одновременно печально тускнела. Отдельной кучей в углу свалены колёса, обода, резина. Практически всю комнату занимал деревянный истасканный стол. На столе лежало стекло в нескончаемой паутине трещин. Стекло, пожалуй, разбивали сотни раз, ещё свежие трещины наползали на старые, забитые грязью. Стекло не распадалось на осколки благодаря прослойке из плёнки. К тому же края были заботливо оклеены синей изолентой. Если попытаться стекло поднять, оно провиснет изломанной морозной горкой. Ася огорчённо вздохнула. Бытовка показалась пустым склепом. Окно запаяно, без единого звука снаружи. Даже пыли нет. При соприкосновения с маслом пыль здесь сразу превращается в плотную тягучую массу, которую невозможно смыть, можно только к ней прилипнуть или оставить узорчатые отпечатки пальцев, переплетения волокон спецовки.

Хоть они и зашли в бытовку, ощущение пустоты не пропало. Бытовка по своей сущности должна переполняться визгом, матом, руганью, смехом полутора-двух десятков человек, а если меньше, то, значит, никого нет.

– У меня нет ручки.

Ася почувствовала, что по его лицу скользнула улыбка. Что смешного она сказала? А он улыбался не ей, а той, что входила в бытовку.

Привела пьяного. Скорее всего, угрозами, пинками, подзатыльниками.

– Михалыч, забери вашего. Иначе в ГАИ сдам. – Та, которой Михалыч улыбнулся, пихнула пьяного на скамейку и быстро пропала.

Брошенный уставился на Асю потухшим взглядом, потом набрал воздуха в грудь и зычным «Пошла вон!» загнал её в угол, на другой край скамьи. На Асю дохнуло непривычным ужасом и ушло, когда услышала спокойный приказ Михалыча:

– Не ори!

– Ты гад! – уронил голову пьяный на стол и со всей дури ударил по стеклу. На нём мгновенно ожил новый многоплановый паук. Его щупальца криво разрастались в стороны, обрывались на сколах. А пьяный долбил и долбил, словно заставляя щупальца ползти дальше, за край изоленты, на древесину стола, металл стены.

На какое-то мгновение вспыхнула лампа и погасла навечно, видимо решив, что лучше умереть, чем дарить свет этому убожеству. В сумраке от плотно сдвинутых тёмных штор Михалыч извлёк из металлического шкафа общую тетрадь.

– Иди домой, проспись. Я тебе поставлю ночную смену.

– Михалыч… – Крылья ноздрей пьяного вздулись и напряглись. – За что?

– Иди, говорю, пока начальник цеха не увидел.

– Я ж её на руках носил… – Чтобы не расплакаться, часто заморгал, прикусил нижнюю губу. – …Чем я хуже его? Вот скажи! А? Чем? Зарплату ей, в институт хочешь… иди, учись, кольцо купил за сто двадцать семь рублей (Бац по столу!). Лучше бы пропил! Два ящика водки! Сорок бутылок!

Он оплакивал своё счастье. Девушка нарушила его, убежала, и уже нельзя прийти к ней утром, позвать в кино, попросить налить чай. Они не будут сидеть в темноте безлунной ночи, и его волосами будет играть не её ласковая рука, а холодный, пронзительный ветер. Самое страшное, она уже не будет его женой, не будет матерью его детей…

– Федь, уходи, – продолжал выплывать из тьмы голос Михалыча.

Ася открыла шторы и позволила свету из цеха наполнить комнату. Сразу стало понятно, что Федя порезался.

– Что это? – растирал он кровь по столу, пытаясь избавиться от неё, как от видения.

Михалыч выругался, полез в шкаф за бинтами.

Федя, воздев руку, чуть ниже ладони, у переплетения сосудов и сухожилий увидел кровавый срез. Заплакал, по-звериному стал вылизывать рану. Сплюнул прилипший к языку осколок стекла. По тихому подвыванию, всхлипыванию и бормотанию «За что? Почему она так?» было понятно, что душевная рана намного глубже, чем на руке.

Федя уснул на скамейке. Его перевязанная рука свисала к полу, из полуоткрытого рта на щетинистую щеку стекала тонкая, вязкая струйка слюны. В полумраке комнаты она поблёскивала нитями серебра.

– Чего расселась, пиши объяснительную! – заорал Михалыч на Асю, а сам скинул тяжёлые, пропитанные соляркой и маслом ботинки, взобрался на стол. На носке, в районе большого пальца, в заплатке другой заплатки образовывалась новая дыра. Ноготь был чёрным, видимо, от удара. За мгновение до этого Михалыч пяткой раздавил ручку. Она треснула пополам, нижняя часть отлетела к окну, из второй поломанной антенной торчала паста. Он осторожно переступал по столу, отчего стекло под его ногами хрустело.

Выкрутил стартеры, продул, вытер о штаны, поменял местами, и лампа вновь загорелась, теперь уже без электрического гула и жужжания. Михалыч прислушался, подождал. Свет был слабым, в нём едва угадывалась жизнь, когда он переходил в трепет, Михалыч напрягался, тянулся – и тут же тусклое поблёскивание прекращалось. Лампа словно баловалась или заигрывала с ним.

Предмет, который Михалыч задел во время спуска со стола, оказался пепельницей, набитой окурками. Раздался оглушительный треск.

– Зараза! – выругался Михалыч и заставил Асю убирать.

Она онемела и впервые сознательно оценила всё, что её окружало. Незнакомые люди с хмурыми взглядами, пронизанные запахом табака, алкоголя, заводского масла, и с полным презрением к ней, как к нежному созданию, папиному солнышку, маминой кызамочке.

Теперь писать объяснительную казалось куда приятнее, чем убирать окурки. Ася сделала вид, что не расслышала, уткнулась в бумагу и переломанной пастой принялась быстро писать: «Начальнику цеха… прошу Вас…»

Неожиданно в бытовке запахло гарью. Михалыч выглянул в окно. Оттуда, с высоты стола, он увидел контейнер, полный дыма.

Если бы Ася знала, что произойдёт через минуту, она бы постаралась сбежать раньше, и тогда бы ей не пришлось слышать, что кричал Михалыч. А тот в сердцах плюнул, спрыгнул на пол и уже через секунду босиком скакал по лестнице вниз.

Открытого огня не было, но и без него было понятно, что в контейнере горит промасленная ветошь, и ещё понятнее, кто эту пакость сотворил – конечно же, эта бестолковая зараза-ученица. Наберут всякую мелюзгу, потом нянчись с ней.

Сквозняк потянул дым к воротам, в горле уже появилось удушье. Ася стояла наверху и видела, как Михалыч тянет от гидранта напорный пожарный рукав. Бежал он тяжело и один раз даже остановился, чтобы перевести дух. Но тому, кто бежал впереди, было ещё тяжелее, потому что он вдруг споткнулся, упал на колени, растянулся животом. Михалыч подбежал к нему, крикнул, перепрыгнул. Напорный рукав тяжёлым удавом потащился следом – поверх упавшего – и неожиданно застрял под колесом погрузчика. Михалычу пришлось вернуться. С красным лицом он костерил на чём свет стоит этот «долбаный рукав» и пытался выдернуть из паза, даже задом толкнул погрузчик. Получилось!

Дым поднимался, и уже блеснули первые языки огня. Ася в поисках огнетушителя заглядывала в углы, под лестницу. С удивлением заметила, что вместе с огнём в контейнере появился человек. Ася признала Федю, перестала дышать. Хоронясь рукавом спецовки, он топтал жаркую ветошь.

– Гасите! – вопил он Асе и Михалычу.

Люди не услышали, зато откликнулся огонь. Огонь жарко ухнул, вцепился в штанину Фёдора, пополз вверх, грозя превратить человека в живой факел. Фёдор грохнул его двумя хлопками. Первой опомнилась Ася, побежала в бытовку за чайником. Михалыч пытался подключить рукав к гидранту. Но было понятно, что не успеет. Дым становился гуще, а огонь выше.

– Открывай ворота! – заорал Фёдор Михалычу и выскочил из контейнера.

Тут же взревел автопогрузчик, подхватил горящий контейнер и на бешеной скорости сдал задом.

– Пошли с дороги! – орал Фёдор пешеходам из клубов дыма.

Михалыч бежал следом.

На счастье, ворота оказались открытыми. На свежем воздухе контейнер моментально вспыхнул высоким факелом. За короткое мгновение небо наполнилось дымом и гарью. Фёдор на полной скорости рванул прочь от корпуса завода, потом резко затормозил, давая контейнеру возможность самому соскользнуть с вил на землю.

Контейнер прогорал минут пять. Когда всё наконец прекратилось, наступила тишина, будто все звуки исчезли. Остались только Фёдор, Михалыч и Ася.

Фёдор медленно сошёл с погрузчика к обгоревшему контейнеру, убедился, что там не осталось ни огонька, ни искорки.

– Твоя работа? – кивнул протрезвевший Фёдор Асе.

– Спасибо, – шепнула она и побрела за Михалычем.

Фёдор закурил, спичка затухающим факелом улетела в траву. Огонёк сигареты вспыхнул, высветил небритое лицо с неприятным волчьим прищуром, оценивавшее девичий зад.

Ася в угрюмых раздумьях плелась за Михалычем, и было понятно, что теперь она одной объяснительной не отделается. Есть выбор: или впасть в затяжное вранье – «не знала, никто не говорил, не предупреждал», но если поднимут документы по технике безопасности, там её подпись, что инструктаж прошла, ложь так или иначе выплывет наружу. Отболтаться никак не удастся.

Начальник цеха Сергей Васильевич Шутенко ел рисовую кашу из пол-литровой стеклянной банки.

– И что? – резко спросил Шутенко.

Ася почувствовала лёгкий подвох. И так весь цех знает. Приходил пожарный, втроём писали объяснительные, ходили на улицу к брошенному закопчённому контейнеру. Пожарный подозрительно высматривал, замерял, ходил кругами, задавал вопросы.

– Простите, – опустила голову Ася.

Михалыч вытаращил на неё глаза: «О чём ты лепечешь?! Вон с завода! Агент иностранной разведки!» Шутенко подумал то же самое, но другими словами.

– Значит, осталось три дня? – Сергей Васильевич перевернул страницы перекидного календаря.

– Васильич, гони её в шею! – всё-таки не удержался Михалыч.

– Вот как? – подозрительно переспросил Сергей Васильевич, покосившись на Михалыча. – Ты, милая, давай выйди отсюда, мне с Михалычем погутарить треба.

Секретарша у Шутенко красавица. Повернувшись к Асе спиной, слюнявит белую щёточку, долго елозит в канавке бруска туши и ещё дольше красит ресницы. Тщательно вытягивает каждый волосок и ежесекундно моргает. В отражении зеркала виден хмурый лобик, неестественно распахнутые глаза, декольте почти до сосков. После завершения макияжа лицо секретарши становится снисходительным и добрым.

На столе порядок, тяжёлая пишущая машина, ещё под чехлом, хотя время близится к обеду, бумага прибрана в аккуратную стопочку. В стакане остро отточенные карандаши.

Слышно, как за дверями продолжается недушевный разговор.

Посидев с полчаса, Ася начала раздражённо поглядывать на секретаршу:

– Мне долго тут сидеть?

– Иди работай. – И, словно вспомнив о своей, потянула чехол с пишущей машинки, вставила листы, переложенные синей копиркой, красными коготками забарабанила по клавишам.

Внезапно дверь кабинета хлопнула, сыпанула дробь шагов по металлу пола. Михалыч, столкнувшись с человеком в дверном проёме, коротко его отпихнул, истеричным фальцетом послал подальше и устремился вдоль кабинетов по узкому коридору.

Ася вскочила, рванула за мастером. Была бы старше и хитрее, затаилась бы в уголке, переждала грозу, а так, как малолетняя дурочка, попёрлась на рожон. Не понимая, что с ней не желают разговаривать.

– Мих… – С ужасом поняла, что не знает его полного имени. – Товарищ Михалыч! Гражданин! Господин…

От каждого слова Михалыч вздрагивал и, кажется, распухал до такой степени, что не мог протиснуться по узкому коридору.

– …Сэр! – голос у Аси упал, когда она увидела красные глаза, напряжённые крылья чёрных ноздрей.

Михалыч таращился на неё, всем видом показывая, что готов её испепелить, уничтожить.

– Байконур Михайлович! – следом за ними вышла секретарша, словно решила помочь Асе и перевести огонь на себя. – Вы забыли подписать бумаги.

– Какие бумаги? – произнёс он и удивлённо замолчал.

Этот вопрос застал секретаршу врасплох. Она свела брови и поменяла спокойный тон на требовательный.

– Байконур Михайлович! Документы подпишите. Я что? По заводу буду бегать за вами?

– Да, конечно, – растерялся он и вернулся.

В бытовке к Асе подсел Фёдор, абсолютно трезвый. Поддерживая перевязанный кулак другой рукой, принялся задавать вопросы.

– Я это сильно? – жестом показал удар. – Михалыч из-за этого бесится? Мы вчера Лёху провожали. Застолье там небольшое. Шуры-муры. Вечером к Зойке попёрся. Не подфартило, Зойка была не в настроении. И вот пошло-поехало. А ты новенькая? Как зовут?

– Ася.

– Ты, что ль, накидала ветоши?

– Ага.

– Ну ты и безмозглая. Ладно, с кем не бывает! Если надо помочь, обращайся. Хочешь, покатаемся по цеху? Наверняка не умеешь контейнеры ставить. Мне всё равно сегодня смену не поставят.

Они катались практически до вечера, до окончания первой смены. Фёдор выставил два контейнера друг против друга и показал, как объезжать их по восьмёрке. «Левее, правее, куда ты, балда?» – голосил он, иногда психовал, уходил курить, вновь возвращался и бесконечно заставлял устанавливать одну тару в другую. За полдня у Аси получилось только один раз, да и то случайно.

В один момент Фёдор надолго пропал, вернулся в цех, широко растопырив руки.

– Ты чего? – удивилась Ася его странной походке, и тут в свете ламп бликануло стекло.

– Помоги, – буркнул Фёдор и стал осторожно боком подниматься по лестнице, подождал, пока Ася забежит вперёд, откроет дверь, и уже там поменял растрескавшееся стекло на новое.

Байконур Михалыч от такого щедрого подарка расцвёл в улыбке, скомкал недописанную Асей объяснительную, выкинул в ведро, хотел было спросить у Фёдора, как тому удалось раздобыть стекло, потом махнул рукой. «Какая разница, уболтал, наверное, кладовщицу со склада. Вот бы ещё стол, стулья. Свои стулья давно рассохлись, валялись в углу лаковыми брусками, пришлось взамен колотить деревенские скамейки».

В бытовку стали возвращаться со смены водители. На новом стекле появилась чистая пустая пепельница. Одна женщина извлекла из сумки кулёк из газетной бумаги, развернула на столе. Посыпались розовые пряники, их стали шумно, с хохотом ловить, отправлять в рот, одновременно жуя, разговаривая, хохоча. С пряниками моментально покончили, Михалыч всем подписывал путёвки. С мужиками прощался за руку, женщинам кивал. Постепенно люди уходили, голоса их перемещались к табельной, раздевалке, проходной, автобусной остановке. Ася с удовольствием терялась в этом потоке.

Глава 6

На почте было много народу. По ту сторону стекла виднелся стеллаж с посылками. Подошла очередь, почтальонша забрала у Зари квитанцию, сверила с паспортом и вынесла фанерный ящик. «Вот!» – брякнула посылку на весы, отчего стрелка улетела в противоположную сторону – была бы стеклянной, разлетелась бы вдребезги.

С трудом дотащили посылку до дома. Заря колупала крышку тупым ножом, а Асе мечтались банки с вареньем, пересыпанные картошкой или яблоками, вяленая чухонь с вогнутой серебристой спиной. Переломят рыбу пополам, прохладными речными каплями брызнет прозрачная чешуя, рыбий жир, обнажится несмелый перламутр кожи…

Зубастая гвоздями крышка поддалась, и вместо домашних щедрот девчонки увидели серый камень. Камень идеально совпадал с размером посылочного ящика и заботливо – по краям и углам – был переложен верёвками, утыкан рваными тряпками.

Ася подумала, что посылку обокрали, если бы не письмо на затылке камня. Развернула. Какой-то сумасшедший нарисовал реку, ко дну стремилось тело с камнем на шее.

Заря забрала рисунок, скомкала, кинула в ящик и, не переставая хмуриться и злобно кого-то проклинать, понесла ящик на балкон, передумала, вышла в коридор, уехала на лифте вниз. Вернулась с радужно-счастливым настроением, как будто не было понятно, что это деланая маска на лице. Ася почувствовала себя виноватой, словно камень прислала она.

Вновь Асе не хватило житейской мудрости, такта взрослости. Умела бы молчать, не взялась расспрашивать Зарю о посылке, а тихонько бы удрала в кино или прогулялась по магазинам, а ещё лучше – съездила бы в гости к Юле и тёте Ане.

– Откуда посылка? Там обратный адрес неразборчив.

– От него, – Заря сидела на стуле, поджав ноги, и макала хлеб в мёд.

– Объясни толком!

– Чего привязалась. Сказано «от него», значит, «от него». Будешь приставать, поссоримся.

Ладно, завернём с другой стороны. Узнать, кто он, не получилось, но на вопрос «зачем?» должна ответить.

Заря холодно зыркнула, взглядом отправила Асин вопрос подальше.

Ася хотела обидеться, но любопытство пересилило, с детской искренностью возмутилась:

– Заря, миленькая, так нельзя! Нельзя получать такие посылки.

– Давай потом. Лучше расскажи, как день прошёл? Говорят, в ТСО сегодня был пожар. Ты напортачила?

– Почему сразу я?! – вскинулась Ася и поняла, что крыть нечем. Действительно ведь виновата она, и больше никто. – Да и не пожар вовсе, а всего ветошь горела в контейнере.

– И что?

– Фёдор отвёз контейнер на улицу.

– И что?

– Мастер ругался.

– И что? – Видимо, сейчас Заря пребывала совсем в другом времени и пространстве и поэтому задавала бесконечный, бессмысленный вопрос. Спрашивала не для того, чтобы получить ответ, а чтобы на время отгородиться от любопытной соседки.

– Потом прикатил колобок и всех съел, – разозлилась Ася.

– Ты расстроилась? – вдруг проявилась из тумана задумчивости Заря.

На кухню зашла молодая женщина, кажется, Ольга, с обручальным кольцом на руке, в синем трико с лампасами, в белой футболке с квадратной эмблемой на груди. Тихо мыла посуду, небрежно поглядывала на Асю с Зарёй.

– Не разговаривай, – тихо предупредила Заря.

«Почему?» – взглядом спросила Ася.

Заря ответила неопределённым жестом:

– У неё муж сбежал со свадьбы.

Ася не сводила взгляда с Ольги. Однажды такое читала – Анна Каренина! Но то в книге или в кино, а здесь впервые реально видела брошенную невесту. И ничего?! Стоит, моет посуду, подслушивает. Анна Каренина бросилась под поезд, а Ольга пойдёт на берег Камы, долго будет стоять, набираться мужества, чтобы с размаху ухнуть в волны от проходящей мимо ракеты. Теперь жизнь для неё пропала. Как очарованная, Ася смотрела на Ольгу до тех пор, пока та не обернулась, ловко сдула с глаз нависшую чёлку и мило улыбнулась.

С чего вдруг? Хмурится, улыбается.

Ася привычно двумя ложками сахара подсластила чай, глотнула, отодвинула стакан – в болтовне переборщила со сладким, наверное, ложек десять уже намешала. Когда Ольга скрылась в комнате, Ася упёрлась подбородком в сцепленные руки, спросила:

– Почему кольцо не снимает?

– Стыдно быть брошенкой. На заводе узнают – засмеют.

– Заря, а тебя бросали?

– Миллион раз!

Заря, посмеиваясь, наблюдала за мгновенной сменой выражений на лице Аси: эмоции переливались из одного состояния в другое или застывали на время. Это, наверное, особенность молодости – сочетать в себе абсолютно несочетаемое, например веселье и злость. Заря выждала ещё пару мгновений и продолжила:

– Мне позарез надо замуж.

Ася взглянула на Зарю как на тыквоголового пришельца.

– Понимаешь, мне осталось жить семь лет, восемь месяцев и… – Заря стала поочерёдно загибать пальцы на руках. – Шестнадцать дней. О нет! – разогнула мизинец. – Уже пятнадцать. А потом он меня убьёт!

Ася так вздрогнула, что веснушчатая мордашка Зари расплылась от удовольствия. Созерцая, наслаждалась эффектом слов.

Даже на вопрос, шутит ли Заря, у Аси в первую минуту не нашлось сил. Машинально допила переслащённый чай. На зубах хрустели кристаллики сахара, бессильные растаять.

– Это не шутка, – убедительно ответила Заря на непрозвучавший вопрос. – Вот как, по-твоему, я симпатичная?

Ася кивнула.

– Конечно. Слов нет.

– Вот и он так сказал: «Слов нет, чтобы описать твою красоту». Младший брат моего отца – дядя Вова. Часто в гости заходил, по хозяйству помогал: дрова нарубит, крышу подлатает. Отец-то давно умер, надорвался от тяжёлой работы. Я, бестолковая школьница, неосознанно подменяя отца братом, улыбалась дяде Вове, заигрывала. Помню, в тот день дома никого не было, мать на работе, а на улице разыгралась невероятная гроза. Я плакала, висела на его шее. Он успокаивал, гладил по голове, целовал. Потом в него вселился гений развлечений, и он затеял секретную игру. Положил меня на выдуманное поле сражений: мы лежали будто в глубоком снегу, выслеживали фашистских диверсантов, прижимались, грелись, и было хорошо от его близости и ласки. «Тихо, молчи, – шептал мне в ухо, – если фашисты тебя заметят, будет плохо». И он показал, как мне будет плохо: это действительно было больно и неприятно. Я плакала. «Ты же не хочешь этого? – уговаривал он меня и утирал мои слёзы. – Мы же разведчики, а не трепачи какие-нибудь. Мы будем молчать. Это будет наша тайна. Скажи, как здорово! Только ты и я! Если будешь хорошей девочкой, я придумаю ещё много игр», – говорил он, разворачивая газету с ирисками без обёрток. После того случая дядя Вова стал приходить чаще, но однажды мама вернулась с работы раньше и застала нас за игрой.

Заря уже молчала, а Асе казалось, что она продолжает что-то говорить, слышались неровные такты её голоса, биения сердца, тихий детский плач на жёстком полу деревенского дома: наверное, её ангелы пытались оттащить от этого монстра, но у них не хватало физической силы, чтобы содрать мужское тело с распластанной на коврике девичьей хрупкости.

Ася молча сидела, ухватившись тонкими руками за пустой стакан, и продолжала по цепочке, кадр за кадром докручивать недосказанное видение: уставшая мама в синем платке, с хлебом, молоком, заходит в сени, громко зовёт дочку, толкает дверь в дом и не может осознать картину, которая неизменно, при каждом воспоминании вызывает краткое сжатие сердечной мышцы. Мгновенно земля с небом меняются местами, воздух становится ядовитым, потому что его выдыхает чудовище, склонившееся над маминым неземным созданием.

– Я тут на днях от него письмо получила, – улыбнулась Заря, сбегала в комнату и вытащила из конверта кривой крестик, скрученный из алюминиевой проволоки. – Вот прислал на мою могилку.

Крестик лежал на рисунке спелого граната, зрелые зёрна так аппетитно рассыпались по клеёнке, что хотелось собрать и съесть. Но гранат бутафорный, а крестик настоящий.

– Там ещё много писем с подарками, почти каждый день приходят, – Заря неслышно подошла к плите, зашуршала электрозажигалка, под чайником вспыхнул огонь. – Осудили на тринадцать лет, на суде кричал, что, когда выйдет, обязательно меня убьёт.

Асе было сложно осознать услышанное. Это какая-то чёрная сказка, которую нельзя рассказывать детям.

Что бы сделала её мать, если бы увидела такую картину? Точно бы убила. Нет, конечно, это неправильно, но за дочь – позднюю, долгожданную дочь, такую любимую и ненаглядную – она бы убила. Эта хрупкая женщина в ту же секунду приняла бы жёсткое фронтовое решение. И никто бы не смог её одёрнуть, приказать, даже если бы её в этот момент заперли в сейф. Она бы внутренним ядерным несогласием разнесла всё к чёртовой матери и стёрла бы этого урода в порошок, потом бы обратилась к колдунам, требуя воскресить, собрать, оживить, чтобы вновь стереть.

Они бы ещё поговорили, но тут в квартиру зашёл Володя, позвал Зарю в кино.

Заря предложила Асе пойти в кино, но не уговаривала. С насмешливым лицом выслушала её робкие возражения: «Не хочу, видела». На самом деле не было денег, вечерний сеанс стоил шестьдесят копеек, а в кармане два рубля восемнадцать копеек и неизвестность первой получки. Продержаться месяц не получится, придётся занимать.

Когда они ушли, Ася растянулась на кровати и уставилась на цветы на обоях. Мама уверяла: если так пролежать минут двадцать не мигая, можно увидеть цветочных человечков. Лежала, смотрела и ждала. На голубых обоях, с затёртостями и царапинами, тронулись зелёные облака, первой подмигнула розовая незабудка справа, слева улыбнулась ромашка. Ромашки Асе нравились больше, чем другие цветы. Странное сочетание белого, жёлтого, зелёного; удлинённые лепестки, выпуклая середина, рассечённые листья. Раньше Ася на них гадала: «Любит – не любит». Если последний лепесток заканчивался на «не любит», сердилась на обоих – и на цветок, и на избранника. Если цветок можно было выбросить, то сердце от загадочного человека не освободишь. Однажды прочитала про ромашки чьи-то стихи: «Маленькое солнце на моей ладошке…» С тех пор гадать на ромашках перестала.

От грустных воспоминаний глаза Аси налились слезами, она изо всех сил старалась не моргать.

Квартира вновь стала наполняться людьми. Из деревни вернулась Любка, притащила две тяжеленные сумки продуктов, тут же следом ворвались две её сестры, стали шумно делить родительские гостинцы. Словом, пришло время наведаться к тёткам в гости. К кому? Конечно, к тёте Ане. После того как тётя Мая упорно нашёптывала тёте Ане, что надо срочно выпроводить племянницу в общежитие, её рейтинг в глазах Аси рухнул с небес в кратер вулкана. Ася не понимала, зачем шептать на кухне гадости, не догадываясь, что человек может не спать и всё слышать. Тётя Аня отнекивалась, оправдывалась, а тётя Мая настаивала:

– Общежитие дали, вот и пусть спит там!

– Так ребёнок же ещё, да и Зойка обидится, если дочку в общежитие спровадим.

– Зойке не говори, сама, скажешь, уехала. Мне никто не помогал. Гони, говорю. А если родит? Намаешься потом. Зойка наваляет, скажет: «Недосмотрели».

Сначала Ася не поверила, что это говорит её дорогая, любимая тётка, даже вышла глянуть, вдруг обозналась. На кухне их было всего двое. Тётя Мая, конечно, великая артистка: заметив заспанную племянницу, на скаку «включилась» в ситуацию, мгновенно поменяла жёсткую гримасу на маску любви и обожания. Зачем такое двуличие, хотелось спросить, но не спросила. Спокойно позавтракала, а потом «упросила» тётю Аню помочь найти общежитие. Нашли быстро. Здание общежития стояло рядом с остановкой.

Мать Аси была старшей из четырёх сестёр: Зоя (Зулейха), Аня (Бибинур), Мая (Магдания), Флюра (Флюра). Флюра в угоду лёгкости произношения и запоминания для средней полосы Советского Союза пока ещё имя не меняла. Если переедет, наверное, станет Фаей, или Фаиной, или Флорой. На сегодняшний день младшая Флюра проживала в Узбекистане, была счастлива в браке и переезжать не планировала. Хотя уговаривали. «Но она же не дура! Менять рай на работу!»

Тётя Аня работала секретарём у начальника строительной компании – мама утверждала, что она очень грамотная, а Ася думала, что красивая. Во всяком случае, тётя Аня густо красила брови, пользовалась яркой помадой. То, что она была самой дородной из сестёр, никакого значения не имело, потому что для начальника, который по-русски писал «никак», тётя Аня была подарком, пером от крыла ангела. Он наговаривал на татарском, она печатала на русском. Часто его мысль формулировалась и передавалась на бумаге лучше, чем он её выражал сам.

Через неделю на выходные Ася поехала в гости к тёте Ане. К сожалению, Асю в гости никто не ждал. Здесь и без неё хорошо проводили время. Тётя Аня была занята: она встречала дорогого гостя, надеясь, что, может быть, он станет её зятем. Юля, сидевшая на диване в позе скорби, бесконечно поправляла юбку и коротко отвечала на вопросы тётки, в перспективе – будущей свекрови. Это была маленькая женщина с жёлто-красным лицом, невероятно морщинистым и довольно злобным.

Это скорее походило на допрос:

– Где, милая, работаете? Замужем были? А почему? Вам ведь уже далеко за тридцать. А родить сможете? Внуков охота побаловать. – Губы двигались одной глубокой морщиной. – Мой Павлушенька готовит прекрасные угощеньица. Вот попробуйте.

И она утомительно долго развязывала бесконечные узелки на марле, выпрастывала тарелку с коричневыми лепёшками, с её слов – овсяным печеньем. «Откушайте, пожалуйста», потом внимательно следила за лицом Юли, на нём обязательно должна была отразиться благость от трапезы. Павлушенька под жёстким присмотром родительницы спозаранку состряпал эту лабуду, и она наивно полагала, что «угощеньице» непременно очарует любую девушку на свете.

Печенек в тарелке было штук двадцать. «Неужели их надо съесть?» – разглядывала Ася коричневые лепёшки и чувствовала себя картошкой, которую для повышения урожая решили удобрить.

Павлуша лысоват, безусое сухое лицо усыпано вульгарными угрями. К большому носу приклеены пуговки глаз и губ. Худощав, голос по-щенячьи тонок, каждое его слово раздваивается странным хихиканьем.

– Павлушенька, дружочек, ты не забыл надеть носки?

О да! Он не посмел забыть! Это были шерстяные белые носки в тридцатиградусную летнюю жару.

– В этих пятиэтажках так холодно и неуютно. – Гостья окинула взглядом залу, заметила на стене отклеившийся уголок обоев, бурую точку от убитого комара, отбитый рог у фарфорового оленя. «Неужели сынок вынужден будет жить в такой конуре? Господи, за что нам такие муки?» – У нас с Павлушенькой большая (о том, что однокомнатная, целомудренно промолчала) благоустроенная квартира, на шестнадцатом этаже, с большой кухней. Наша кухня больше вашей комнаты (снова промолчала, что сын проживает на кухне).

Павлуша, чтобы угодить маменьке, к тёплым носкам попросил у хозяев тапочки.

– У меня-хи-хи сорок шесть-хи-хи размер.

Тётя Аня всплеснула руками:

– Откуда ж такая роскошь?! У нас только женские. Только женские могу предложить. Или свои, у меня сороковой.

– Хи-хи, маменька, а вы поче-хи-хи-му не взяли мои тапки? Щас носки будут грязными.

Юля с трудом сдержалась. Она к приходу гостей выдраила все полы так, что практически стёрла весь рисунок на линолеуме, а тут носки будут грязными! Каков гадёныш!

Да! Юле гость не понравился. Но, к сожалению, со всеми своими «хи-хи» и щенячьим голоском он очень угождал тёте Ане – разве иначе стала бы она его приглашать? Они вместе работали в строительном тресте. Вежливый, послушный Павлуша в ожидании начальника часами сидел в приёмной и от скуки одаривал секретаршу тётю Аню щедрыми дифирамбами. Она отстукивала бесконечные письма и, конечно, не верила в искренность. Но это не мешало кивать, соглашаться, поджимать губки от удовольствия. Лихой походкой появлялся начальник, переполненный накопившимся шумом, грозой, обвинениями. Как только за Павлушей захлопывалась дверь кабинета, всё это тщательно сбрасывалось на Павлушу. «Анладымне? Хайван! Анладымне?» – орал начальник на подчинённого и с каждым словом успокаивался. Обессилев вконец, прогонял Павлушу вон.

Павлуша целомудренно выслушивал начальника, собирал разбросанные по кабинету чертежи, исчёрканные пояснительные записки, порванные расчёты в гору мусора и послушно нёс переделывать. Порванные чертежи приходилось перечерчивать, а целые сохранялись и подсовывались до тех пор, пока начальник не подписывал. И никакая злобная искромётность начальника не могла заставить Павлушу ответить оскорблением. Никто не догадывался, что Павлуша, сграбастав порванный труд в кучу, идёт в туалет и с удовольствием мочится на заранее заготовленную газетную вырезку с портретом начальника. Иногда подтирал ею зад. Наказание зависело от степени обиды и количества работы, которую предстояло переделать. При этом он становился другим, смеялся и даже начинал длинно говорить, напевать. Излившись до конца, как после отличного секса, с блаженной эротической улыбкой стряхивал последнюю каплю, заправлялся в штаны и на последней пуговице возвращал себя в скафандр бытия. Когда выходил из туалета, по лицу невозможно было догадаться, что он считает всех людей ненормальными, в первую очередь маменьку.

Ещё раз жениться Павлуша не хотел, но не видел другого способа избавиться от маменьки. Желал уйти хоть в ад. Первой женой была пухлая хохотушка Мирослава. Ох и хороша девица: грудь по полтонны каждая, ягодицами можно сваи заколачивать. Огонь, а не баба! Павлуша тогда сплоховал, привёл Мирославу в дом. Спали на кухне за шторкой. Сначала вроде ничего было, Мирослава полы мыла, щи готовила. Маман в восторге, а потом заподозрила неладное. «Эт ты чё, Павлушенька, маменьку не слушаешься? Ат чё, Павлушенька, твоя жёнка так поздно с работы? А твоя Мирославушка волос на мыле оставила». Допекла тогда Мирославу. Мирослава ультиматум выдвинула: «Или я, или маменька». Сплоховал, думал, пугает, ведь никакая дура не вернётся в общежитие. Выбрал маменьку, жена – общежитие. Разбежались. Он попытался квартиру снять, но Мирославушка шибко обиделась, да и не верила, что маменька оставит их в покое.

«А эта вроде ничё, как пришибленная», – украдкой разглядывал Павлуша Юлю.

Тёти Ани он не боялся, с ней он справится в два счёта, главное – прописаться.

– Мы вот стенку купили, – указывала тётя Аня на коричневые шкафы и полки, а сама подмигивала Юле. – Доченька, достань сервиз. Угостим из него чаем. Может, кофе?

– Боже упаси! – вскидывает руки Павлуша. – Маменьке вредно, у неё давленьице, восемьдесят два на сто двенадцать. Правда, маменька?

Маменька кладёт ладонь на лоб Павлуши, ласково проводит по щеке, до плеча, шлёпает по спине.

Павлуша моргает, мурчит от дефицитной ласки, пытается унять подступившую слезу:

– Маменька, может, пойдём?

Юля вскакивает, сияет.

– Как? Прямо сейчас? – удивляется маменька и треплет сыночка за макушку.

Юля уже торопливо собирает гостевую тарелку с печеньем обратно в марлю:

– Пожалуйста, не забудьте.

– Ну, раз вы не хотите, то мы заберём. Правда, Павлушенька? Нам завтра некогда будет управлять кухней. Павлуша отпросился с работы, поедем завтра в больницу, что-то у меня в последнее время часто мигрень.

Асе было тяжело видеть, как тётя Аня щебечет, словно пытается сбыть залежалый товар, Юля приходит с чайником, отмалчивается, убегает с грязными чашками, долго шумит вода, гремит посуда, за это время можно перемыть всю посуду сто раз. Возвращается. Видно, что каждая проведённая минута в этом обществе ей невыносима. Несчастные мысли ложатся на её лицо глубокими серыми складками, и надо собраться с силами, чтобы не нахамить.

Павлуша сидит на диване развалившись, примечает хрупкие девичьи плечи, плоский зад. «Ох, не нравимся мы ей! Ох, не нравимся. Но ничё, зубками скрипит, но терпит! Могла бы в первую секунду обматерить. Один раз уже такое было, через полчаса попёрли. Ох, маменька и орала, судом грозила. А эта ничё – интеллигентно так сносит. Надо бы её в кино пригласить. Стихи почитать. – В его голове туманом выплывают строки Пастернака: „Свеча горела на столе…“ – Что там дальше? Забыл! Эх, Пастернаку можно было и попроще загнуть. Надо вспомнить. Девица оценит, стало быть, надо найти время вспомнить. Может, на карусели позвать? Интересно, что лучше подарить: конфеты или цветы? А если вместе? Дорого. Маменька узнает, опять театр с „больной головой“ устроит. Эх, маменька, маменька, что вы со мной делаете? Смотрю и оцениваю девицу, как на работорговом рынке».

Часа через два они всё-таки ушли. Приближался вечер, а это значит, надо торопиться на работу. Обычно вечером в воскресенье люди отдыхают, а Ася впервые идёт в ночную смену.

Глава 7

Ася шагает по длинному тоннелю, белый кафель на стенах, по водоотводам шуршит вода, её подгоняет подвижный вихрь сквозняка. Ася двигается медленно, долго. Осторожно наступает на тяжёлые металлические поддоны. Они выставлены над вечной лужей от подземных вод. Едва нога касается рифлёного рисунка, как неровный поддон тут же начинает покачиваться, грохотать и греметь. Ася растворяется в этом грохоте, он перекрывает тревогу первой ночной смены. Уходит. Как ребёнок, чувствует, что недоиграла, возвращается. Поочерёдно переступает на разные края.

Когда Ася наступает на поддоны, каждый брякает с особой, уникальной интонацией. Левый угол – трам-бам-бам, правый – барам-барм-трим, середина – бух! Если иметь идеальный слух, можно сложить «мелодию поддона». У Аси что-то со слухом: идеально слышит чужую фальшь, при этом сама чудовищно неточна в нотах. Более-менее вытягивает единственную народную песню «Миленький ты мой…», и то если никто не слышит.

Транспортный цех на отшибе огромного длинного корпуса завода. В неровных рядах теснятся погрузчики. В одной из бытовок виден тусклый свет. В углу за столом сидит татарка в повязанной на лбу косынке и большом платке поверх. Что-то карябает на вырванном из тетради листе, ручку держит большим и указательным пальцами, пришёптывает то, что пишет. Взгляд сосредоточенно-хмурый.

– Исэнме апа. – Ася садится через стол напротив.

Женщина с ответом не торопится.

Начинают подходить новые люди. Ася никого практически не знает. Вместе отработали всего две смены. Сегодня третья – в ночь.

В бытовке гаснет свет. По лестнице спускается мастер Василиса, хочется добавить – Прекрасная, но нет – Василиса Васильевна.

– Ты почему вчера не осталась на собрание? – сразу, без вступления наседает на Асю.

«Собрание?! Не знала».

– Только не говори, что не знала. – Василиса Васильевна принялась перелистывать потрёпанную общую тетрадь на столе. Остановилась где-то в самом конце. – Сегодня пойдёшь в смену с Маргаритой. – Крикнула в толпу: – Маргарита!

– Да, – откликнулась высокая девушка.

– Тебе ученица.

– Василиса Васильевна-а, – недовольно потянула Маргарита, – дайте кому-нибудь другому. Я сёдня не выспалась. А с этой опять всю ночь валандаться. Вон Светка совсем без учеников. Мне ещё за прошлую ученицу не заплатили.

– Заплатят, – устало вздохнула Василиса Васильевна и посмотрела на Асю как воспитательница на перепачкавшегося в каше ребёнка.

– Сургум апе дайте.

– У, шайтан! – заворчала женщина-татарка и в сердцах отбросила ручку.

– Ребята, – обернулась Василиса Васильевна к группе пацанов, которые сидели за соседним столом, много курили и громко разговаривали, – Сургум апе помогите.

Один перешагнул скамейку, забрал у Сургум апы бумагу, ручку.

– Чё писать-то?

– Не кричи, – заворчала женщина. – Не могу писать. Отгул есть. Отгул надо. Пиши, говорят.

– Кычкырыш апа. На какой день отгул надо?

– На пятница. Оч жомга.

– Мы вчера тебя комсоргом выбрали! – сказала Василиса Васильевна.

Ася слова мастера пропускает, она следит, как парень на пальцах пытается вычислить дату пятницы.

– Двадцать первое – вторник, среда – двадцать второе… пятница – двадцать четвёртое.

– Снова скажешь, что не слышала? – в упор смотрит на Асю мастер.

Ася отвлекается от Сургум апы.

– Вы мне?

– Выбрали единогласно, – кивает мастер и уточняет: – Тебя выбрали.

Но как? В школе в комсорги обычно выбирали лидера класса. Это было почётно и ответственно. А тут? Ася кинулась возражать, и тут Сургум апа сердито хлопнула бумагой по столу.

– Надо пятница ноябрь! Пятница сентябрь не надо!

– Уф! – парень устало разводит руками и преданно смотрит на мастера. – Василиса Васильевна! Календарь есть?

– Ладно, сама напишу, – отпускает она парня, – давай свою путёвку.

Поочерёдно погрузчики трогаются с места, выползают из цеха.

– Маргарита, – мастер предотвратила бегство, обернулась к Асе. – Чего стоишь? На работу.

Маргарита притормозила в сторонке, спрыгнула, долго копошилась у стеллажа. Кинула на крышку погрузчика сидушку. Ждала, пока Ася устроится. У Аси с непривычки получалось плохо и жёстко. Поролон прокладки спрессовался до самоуничтожения, заменитель кожи задубел, потрескался пересохшей глиной.

– Как зовут? – Маргарита тронула погрузчик. Ася покатилась назад, судорожно замахала руками.

– Держись за ручку крышки. Как зовут?

– Ася, – напомнила она и обиделась на невнимание. Прекрасно помнила, как мастер представляла их друг другу.

Трясло безбожно. От любого выступа на дороге у Аси гремели зубы и, кажется, кости. Попыталась подложить под зад кофту – получилось хуже: кофта топорщилась комками и врезалась в тело швами и пуговицами. Ася хваталась за спинку водительского сиденья, рычаги управления вилами, скобу крышки и пыталась удержаться, особенно на поворотах. Замечала, как из покоцанного круглого зеркальца, приклеенного к раме, таращатся перепуганные глаза. В этом отражении с плотно сжатыми губами Ася совсем себя не узнавала.

По стуку колёс можно определить покрытие пола: они противно брякают и скрипят по металлическим дырчатым пластинам, на промасленных деревянных шашках – липко отрываются, перешёптываются, по ламинированному полу шуршат приятной осенней листвой, но такой пол только в сердце завода – на главном сборочном конвейере.

Маргарита петляет по серым закоулкам корпуса. Мрачные стены надвигаются неприступными скалами, словно девушки попали в горный лабиринт. Асю поражает, с какой свободой Маргарита обходит препятствия, протискивается в неведомые щели, настолько узкие, что, кажется, здесь застрянет даже кошка. Ася завидует мастерству и задыхается от восторга, надеясь, что и она когда-то этому научится.

Маргарита тронула ворота, они откатились в сторону, пропуская погрузчик в тень склада. Кладовщицы кивали Маргарите, бегали с бумагами, лазили по контейнерам, ругались с распредами. Потом пришла женщина со взъерошенными волосами, прогнала Асю, заняла её место на погрузчике, и они укатили с Маргаритой прочь со склада.

Бытовка, в которую Ася вошла, была разделена барьером, кто там сидел, было не видно, но слышно, как, что-то печатая и переваривая информацию механическими внутренностями, гудит электронно-вычислительная машина. Подошла ближе, заглянула за барьер.

Смуглая девушка в спецовке сидела на маленькой табуретке и формировала базу данных склада. Идеально ровными пальцами с вытянутыми ноготками она брала перфокарту, вставляла в отверстие и ждала, когда машина медленно её проглотит, прочитает, переосмыслит и выдаст зашифрованную информацию на белой тонкой ленте. Она выползала белой змейкой, от неё в металлический карманчик сыпались мелкие снежинки перфорации. Иногда девушка вставала, отрывала ленту, формировала в скрутку, подписывала, ставила торцом на башенку. Что-то в этой картине было из будущего.

Девушку звали Алиной. Асе понравилось это странное красивое имя.

Тягостно потянулось время. Изнывая от безделья и скуки, Ася крутилась на скрипучем вертлявом стуле. Чуть вправо-влево – шрик-шрик-шрик, полный оборот, влево-вправо – ришк-ришк-ришк – два оборота… – сегодня был день забав для Асиного «внутреннего ребёнка». Но и это скоро надоело. Несколько раз забегали кладовщицы, громко ругались, настоятельно требовали, чтобы Ася «не гоняла балду», а шла работать. Ася отмалчивалась, иногда – особо назойливым и непонятливым – предлагала найти Маргариту, которая неизвестно куда пропала вместе с погрузчиком. За кладовщицами гневно захлопывалась дверь, дозволяя подступающей ночи наполнять бытовку. Машина, слопав все перфокарты, молча отдыхала, Алина ушла в административный корпус сдавать готовые ленты. В печальной тишине Ася сделала букет из трёх бумажных тюльпанов, вручила себе любимой, и потом кто-то постучал в окно.

Это была Маргарита, вся уставшая и замёзшая. Когда Ася села рядом, увидела её дрожащие окоченелые руки.

– Ты где была? – ухватилась Ася за ручку крышки.

– Ай! – отмахнулась Маргарита. – У Светки шланг лопнул, пришлось толкать на ремонт.

– Тебя потеряли.

– Знаю, звонили уже начальнику участка. Слушай, подруга, то, что я сейчас буду делать, никогда не повторяй. – И Маргарита зацепила вилами шестиярусный ряд контейнеров и тихо потащила к навесному складу. Зад погрузчика тихо покачивало, иногда задние колеса отрывались от пола и провисали в воздухе. Маргарита тогда притормаживала, дожидалась, пока противовес справится с тяжестью, нормализует положение погрузчика, и вновь волокла перегруженную тару к механическому складу.

В какой-то момент Ася обернулась и заметила у ворот склада Зарю.

Какого чёрта она здесь делает?!

Ася спрыгнула с погрузчика. А Заря уже сама шла навстречу под приглушённым светом склада с высоченными потолками, в прохладном воздухе, таком приятном без обычного металлического цехового грохота. И хотя она двигалась уверенно, всё равно во взгляде ощущалась растерянность. Она следовала по краю выставленных контейнеров и опасалась скорости снующего погрузчика. Маргарита зигзагами перемещалась по пространству, гораздо быстрее, чем полагается по технике безопасности. Иногда, пропуская погрузчик, Заря суетно заходила за ограждения, иногда жалась к стене.

– Ты откуда взялась? – поравнялась Ася с Зарёй.

– Володька в ночь вышел, вот и я с ним увязалась. Пришла посмотреть на тебя.

– Посмотрела?

– Ага, – заулыбалась она и показала на Маргариту: – Слушай, а можно мне?

Ася опешила, помотала головой:

– С ума сошла?

– Чуть-чуть, – соединив кончики пальцев, показала узкое пространство тоньше игольного ушка.

– Даже не думай! – отозвалась Ася, с трудом сдерживая резкость.

Заря отмахнулась, подбежала к Маргарите.

– Подруга! Покатай, а?

– Садись! – вдруг сказала Маргарита.

– Но так нельзя! – Ася сделала шаг к погрузчику, пытаясь опередить Зарю.

Ася изо всех сил старалась быть спокойной, но Маргарита тон уловила, пристально на неё поглядела, то ли попытавшись сгладить ситуацию, то ли, наоборот, из вредности. (Бывают такие дурные привычки у людей – всё время всему и всем противодействовать, особенно тем, которых им навязали и которые им не нравятся.)

Маргарита чуть проехала вперёд, ближе к Заре, напрочь лишив Асю возможности быть первой.

Ася, сдерживая слёзы, заморгала от обиды и страха. Хоть ей и хотелось выговориться, но она почувствовала, что, наверное, не вправе всё-таки перечить Маргарите.

– А я? – вдохнула-выдохнула Ася.

– Сходи чай попей, – засмеялась Маргарита своим поспешным резким смехом. – В туалет сходи.

Не успела Ася и слова сказать, как они умчались. Не веря такому хамству, Ася с обидой наблюдала, как поцарапанный жёлтый противовес погрузчика удаляется. Вообще-то, это она ученица! Ася сунула руки в карманы спецовки, с обидным бурчанием в животе двинула к туалету.

Она плохо помнила те минуты, когда ходила в туалет, пила газированную воду из автомата, как возвращалась, но именно тот момент, когда произошла трагедия, запомнила посекундно, как кадры в замедленном кино. Кажется, она видела всё происшествие с разных сторон, с разных ракурсов.

Первое, что она заметила, – это как неестественно на вилах кривился ряд контейнеров: он заваливался вперёд, как Пизанская башня. Маргарита смотрела назад и не видела, как ушко верхнего контейнера зацепилось за соседнее. Эта сцепка тормозила движение. И чем дальше Маргарита отъезжала, тем сильнее кренился ряд. Всё-таки почувствовав сопротивление, Маргарита оглянулась. От резкого торможения сцепку сорвало, верхний контейнер соскочил, и, если бы он попал на место – в паз нижнего выступа, то всё бы обошлось. Но ножки контейнера ударились о нижний, срикошетили, провалились вперёд. Потеряв опору, верхний контейнер сорвался с места, по дуге полетел вниз. И он бы убил Маргариту своим весом, если бы не подоспела Заря. Одной рукой она сдёрнула Маргариту с погрузчика, второй прикрылась от заготовок, сыпавшихся из перевёрнутого контейнера. Раздался страшный фейерверк грохота. Упавший контейнер смял сиденье водителя, свернул набок руль, чуть притормозил, словно соображая, остановиться или ещё напакостить, видимо приняв решение, с повторным грохотом рухнул на пол.

Маргарита, ещё не осознав произошедшее, испуганно улыбалась, зачем-то силилась снять куртку спецовки. Вдруг согнулась, села, пытаясь выпростать руку из рукава, дрожащими пальцами тянула ткань и громко дышала.

– Ты как? – Ася бросилась помогать. Второпях наступила на промасленную заготовку, заскользила по металлическому полу, на стыке не удержалась и распласталась рядом с Маргаритой.

Лицо у Маргариты вдруг сделалось несчастным, лоб заблестел от пота, огромные глаза покрылись пеленой. Было видно, что она изо всех сил старалась не думать о боли, которая охватывала всё тело.

– Всё хорошо, – ответила Маргарита и в обмороке повалилась на бок.

Заря в отчаянии трясла её за плечи, дула в лицо, шлёпала по щекам. Неизвестно, что Маргарите помогло, но она пришла в себя, со стоном перевернулась на спину и даже попробовала улыбнуться.

– Где? Где болит? – стояла перед ней на четвереньках Заря.

Маргарита закрыла глаза. Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала послушать тело. Через секунду оно отозвалось жуткой болью в позвоночнике.

– Спина! – захрипела Маргарита. – Ноги! Я их не чувствую!

– Держись, держись! – гладила Заря Маргариту по ногам, а потом кричала по сторонам: – Эй! Вызовите скорую помощь! Кто-нибудь!

На шум уже торопились кладовщицы. Одна, тихо повизгивая и закрывая ладошкой рот, с трудом держалась на ногах, грозя в любую секунду хлопнуться о землю. В суматохе все бегали, натыкались друг на друга, в исступлении останавливались и, заметив в чужих глазах отражение собственной паники, слепо разбрасывались в стороны.

Маргарита попыталась что-то сказать. Судорогой свело щеку, уголок рта упал, вытянулся к уху.

Бледная Алина звонила в административный корпус, старшему ночному диспетчеру, с просьбой вызвать скорую.

– Тихо, – шептала Ася, нервничала, пыталась из чайника напоить Маргариту, потом сообразила сбегать за стаканом. – Тихо, тихо, лежи, не двигайся. Потерпи немного. Скорую вызвали.

Бухнули ворота. Скорая с оглушительным воем остановилась в проёме, захлопали дверцы, выскочили два врача, в руках кожаные саквояжи, от грохота их ног какое-то сумасшедшее эхо разошлось по всему складу. Казалось, бежит рота солдат. Навстречу попадались кладовщицы, которым запоздало вздумалось очистить дорогу от разбросанных заготовок.

Кто-то заорал, чтобы ничего не трогали. Голос был удивительно знакомым. Василиса Васильевна! И она уже здесь. Узнала. В будке трезвонил телефон. Но никто к нему не подходил.

Врач поспешно стал проталкиваться сквозь толпу перепуганных до смерти людей.

– Она ног не чувствует, – всхлипнула Ася.

– Отойдите! – сказал врач, даже не взглянув на неё. – Что случилось?

– Тара упала, – говорила Заря, пытаясь привлечь внимание врача.

– Вы меня слышите? – доктор пристально всматривался в лежащую на полу Маргариту.

Маргарита приоткрыла глаза и вновь закрыла.

Все охнули от единой мрачной мысли.

– Носилки! – спокойно сказал врач.

По-настоящему Ася пришла в себя только после того, как уехала скорая помощь. Все сидели в бытовке, пили чай и не разговаривали. Кладовщиц оказалось всего четверо. А от их беготни создавалось ощущение, что их как минимум человек десять. Все уже знали, что с Маргаритой произошло нечто ужасное и что, скорее всего, она всю жизнь будет прикована к инвалидной коляске. «Вот ведь бодяга!» – иногда всхлипывала одна из кладовщиц с чёрной косой, и Ася никак не понимала смысл этого выражения. При чём здесь бодяга? Может, она хотела сказать «бедняга»?

«Ты дура!» – захотелось заорать Асе. Но сейчас это больше будет походить на истерику. Здесь ещё её визга не хватало.

Алина с поплывшей помадой и с синяками под глазами продолжала работать. Как призрак, вставляла в паз перфокарту. Машина, словно признавая отсутствие человека, бунтовала, перфокарты сначала сглатывала, затем выплёвывала мятыми и жёваными. Алина ругала машину, ругала Маргариту, а сама плакала. Одна кладовщица негромко разговаривала по телефону, видимо, сообщала подробности происшествия. Третья лежала на сдвинутых стульях, рассеянная, мрачная, перекинув на грудь чёрную косу, и не говорила ни слова. Только раз, когда Алина в отчаянии объявила, что завтра же уволится с завода, потому что хочет жить, женщина пробормотала что-то, нахмурилась и отвернулась. Через секунду раздался её храп.

– Мне завтра тоже в первую смену, – стала сдвигать стулья Заря.

– Блин, у меня заявка не выставлена, – сокрушалась четвёртая. – Один погрузчик на троих. Завтра же напишу докладную. Так нельзя. – И она ласково посмотрела на Асю.

– Василиса Васильевна что-нибудь придумает, – бормотала Ася, стыдясь, что сама ничего не умеет.

Стыдно вспомнить, но Ася радовалась, что в тот момент не была рядом с Маргаритой. Непонятно ещё, как бы она среагировала. Раззявила бы рот как клуша. Не среагировала бы, как Заря. По всему выходит, что Заря герой. Но медаль точно не получит, за нарушения правил награды не полагается, а вот нагоняй или увольнение с завода – это пожалуйста. Ася обхватила себя руками, пытаясь удержать запоздалую дрожь, и начинала себя ругать.

Время шло, женщина в синем халате, с заколотыми на затылке в жгут волосами, поговорив по телефону, окликнула четвёртую.

– Зой, я в транспортный, может, дадут на пару часов кого-нибудь.

И тут складские ворота дёрнулись и пропустили два автопогрузчика, на одном из них рядом с водителем сидела Василиса Васильевна.

Ася удивилась. Даже представить не могла, что такая дородная, огромная женщина может вот так, вопреки статусу, прикатить, как ученица. Наверное, такая езда в порядке вещей. Хочешь – в столовую скатаешь, хочешь – на солнышко за ромашками. Нарвёшь пучок и поставишь в гранёный стакан, наполненный газированной водой из автомата…

Увидев их, все очнулись, словно прикатили Дед Мороз со Снегурочкой. Торопливо вскочила со стульев женщина с чёрной косой, Зойка уже шарила по карманам в поисках заявок, ручки.

Один автопогрузчик осторожно потащил погрузчик Маргариты со склада, второй, а его вёл Фёдор, мгновенно оккупировали кладовщицы. В сердцах тискали, обнимали.

Не зная почему, но Ася бродила по складу и удивлялась ловкости Фёдора. По бесконечному зову кладовщиц она понимала, что его хватало на всех. Он работал как пчёлка. Машина фыркала, рвала с места и совершала неописуемые выкрутасы. Казалось, она установлена на чудесном шарнире, который позволяет, не трогаясь с места, вертеться на триста шестьдесят градусов. Фёдор был везде: загружал-разгружал машину, выставлял на конвейер заготовленные детали, ставил-снимал на навесной склад.

Фёдор иногда мельком взглядывал на Асю, ничего не говорил. Кудрявый и потный, он крутился на своём водительском месте, одной рукой управляя рулём, второй – рычагами подъёма и опускания вил. Ему заботливо приносили чай. Он пил, обжигаясь и обливаясь. Кладовщицы хохотали, предлагали носовые платки, печенье. Всё время он отвечал белозубой улыбкой, двигал губами, посылая девчатам воздушные поцелуи, подмигивал длинными ресницами. Потом он всё-таки позвал Асю сесть рядом. На автопогрузчике оказалось кататься гораздо комфортнее, чем на электро. На своих колёсах с покрышками он был гораздо быстрее и мягок в движении.

– Фёдор, там алюминька…

– Фёдор, машина пришла с гальваники…

– Фёдор, это маслонасосы для сборки…

А он подхватывал три гружёные тары, уносился на главный конвейер, оттуда возвращался с пустыми.

Ася была мрачна в то утро, и Заря несколько раз принималась её утешать. Бедная Заря! Если бы она знала, что Ася переживает не из-за того, что не удалось поспать, а потому, что рассчитывала сегодня же сбежать домой, к родителям. Туда, где тепло, уютно и всё понятно. Раньше мамины пироги не любила, а теперь обожает и скучает по ним. Она сама научится их печь, а потом наболтает смородинового варенья в стакане с проточной водой, включит радиоспектакль. Пусть там происходит что-то ужасное и непонятное: смерть, убийство, измена, но Асе не будет страшно, она признает выдумку автора. Ася реально боится взрослой, непонятной жизни. Она не готова её жить, она не умеет её жить.

Хотела отпроситься, в пять утра угнать на первом автобусе. Разумеется, её никто не отпустил. Василиса Васильевна уже сообщила, что надо написать кучу объяснительных, поговорить со следователем. Взяла с Аси обещание, что она всех дождётся.

Пока всех ждала, написала заявление на увольнение, принесла Байконуру Михайловичу на подпись. Получился тягостный разговор. Вновь разорался. Ася растерялась – помнится, недавно требовал её увольнения, а теперь назвал двухголовой змеёй, только головы не рядом в помощь друг другу, а в противоположные стороны – на разрыв – в хвост и в гриву. Ася не очень хорошо представила такую хитрость, но уточнять не стала, хватило того, что и так запуталась в логике начальника.

Мать учила Асю не воровать, не курить, не грубить, не лениться, не пьянствовать, не ругаться, не драться, не целоваться и ещё много «не». Но среди всего этого не было «не терпеть начальника участка Байконура Михайловича». Может, просто плюнуть и уйти? Но срываться было гораздо опаснее. Тогда уволят по 33-й. На хорошую работу с таким прошлым не устроишься.

Надо по-человечески уволиться, забрать документы, занять у Зари деньги на дорогу – обещать вернуть по телеграфу.

Ася уснула прямо в автобусе, некрасиво задрав голову. Спала, видимо, давно: слюна, скатившаяся по щеке, засохла пластами. Хорошо хоть, не проехала свою остановку. Дома бухнулась в кровать – не раздеваясь, не снимая босоножек. Проспала так, пока Заря не пришла с работы.

– Всё! – сообщила она с порога, потрясая белой коробкой с тортом. – Перевелась в ваш цех. Давай вставай, пабам! Будем пить чай с тортом.

Ася скинула босоножки, перевернулась к стене, потянула на себя покрывало.

– Вставай, говорю! Володька нам обеим купил билеты в кино.

– Не хочу, – буркнула в подушку Ася.

– Нам выходить через полчаса. Индийский фильм «Зита и Гита».

Кто откажется от такой перспективы? Честное слово, это очень крутой подарок!

– С Маргаритой всё в порядке, – продолжала Заря, стягивая с Аси покрывало. – Сделали операцию, где-то куда-то на позвоночнике поставили пластину, ходить будет, но не быстро.

Сердце защемило, Ася старалась не думать о Маргарите. Надо, наверное, сходить в больницу, проведать. Представила, как Маргарита будет одиноко лежать в палате, вся в гипсе. Рядом брякает металлическая крышка стерилизаторов, это медсестра готовит укол, набирает в шприц лекарство, до первой капли из иглы выдавливает воздух. «Как вы?» – спрашивает доктор, держит Маргариту за руку, трогает ноги. А за окнами в небе несутся облака, катят машины, с чёрным шлейфом дыма пыхтит паровоз, а на экране кинотеатра «Батыр» Зита расправляется с обидчиком. Как ток по проводам, жизнь продолжает мчаться вперёд.

Глава 8

Шесть утра. Ася не спит, притворяется. Сквозь ресницы видит молодые девичьи телеса в цветастых ночнушках, их тени на стенах от ночников. Где-то, наверное, страдает сердце юноши – как бы оно хотело поменяться с Асей местами, чтобы любоваться романтическими изгибами, нежными волнами ниспадающих волос. Но юноши там, а Ася здесь, и ей больше некуда деваться из этого общежития, разве что замуж. Но это такая непроглядная перспектива, как у Любки. Видно, что у неё под кроватью уже заготовлены чемоданы с приданым, больше уже некуда класть. Все претензии к женихам снижены до предела «только женись». Любка каждое утро завивает чёлку на термобигуди в надежде, что хоть кто-нибудь позарится на эту взлохмаченную кипу волос. Она завязывает тесёмки на груди ночной сорочки, тонкая ткань которой не может скрыть её готовую к ласкам упругую грудь. Из маленькой комнаты просачивается невнятное перешёптывание, кто-то стучит дверцами шкафа. Девушки собираются на работу, хмуро здороваются, чистят зубы, вздыхают над порванными колготками, достают из загашников припрятанные рубли, хлопают ладонями по бёдрам, приглаживая мятые бока юбок.

С кухни поплыли запахи еды.

Как только хлопнула дверь за последней девушкой, Ася босиком шмыгнула в туалет, затем в ванную. Под тонкой струйкой воды почистила зубы, вышла на кухню и первое, что заметила, – это сковородку, под синей крышкой которой блаженно томилась жареная картошка.

Подняла крышку. От аромата закружилась голова, хотелось сожрать картошку вместе со сковородкой, но пальчиками выцепила только два бруска. Ох! Какая услада. Нектар! Мёд! Амброзия! Ещё две дольки… ещё две… всё, хватит, это последние… не жадничай!.. увидят крыску! – рывками воровала рассыпчатую промасленную красоту, будто играла в игрушечную столовую, в которой вместо кукольных предметов были настоящие. И можно получить настоящий нагоняй, но это потом, теперь надо хоть немного сбить голод. Главное – съесть так, чтобы было незаметно, до горки взбодрить массу вилкой, создать ощущение первоначального вида. С кончика носа от напряжения капал пот. Снова и снова Ася крутила в голове одну и ту же мысль: нужно как можно скорее вернуться домой, к родителям. Тогда ей с голодухи не придётся воровать чужую картошку. Кто бы мог подумать, что жареная картошка на чужбине так мила и востребована до обжига в животе? Дома она её не замечала – картошки было полно. Отец каждый год сажал огромный огород, потом после работы по вечерам ходил с лёгкой тяпкой и окучивал до захода солнца. Осенью собранную картошку засыпали в погреб. По воскресеньям отец открывал тяжёлую рассохшуюся дверь погреба, в нос шибал сырой терпкий воздух. Освещая дорогу свечой, отец шёл вдоль сырых, заросших белыми грибами подпорок. Огонёк свечи дрожал, словно боялся того мрака, куда ступал человек. Своей паникой он вызывал тени на стенах, которые то двигались рывками, то приседали, то ползли по потолку. Отец выгружал из лотка картошку в ведро, а Ася мысленно разговаривала с картофельными привидениями. Однажды отец припозднился и не выбросил прошлогодний остаток урожая. Картофелины за лето проросли до потолка и превратились в монстров. От притока свежего воздуха и в свете свечи монстры оживали, нависали бледно-розовыми щупальцами над непрошеными гостями. Ася от ужаса визжала, долго плакала, видно было, что и отец порядком струхнул.

После жареной картошки захотелось пить. Попила прямо из-под крана, подставляя ладони под струи воды. Немного притомив голод, Ася устыдилась: «Я ненормальная, я дрянь, я за картошку превратилась в дерьмо». Ася представила, как бы мать отреагировала на её проступок. Металась бы по квартире, ругала себя за плохое воспитание дочери.

– Привет.

Ася вздрогнула, ткнулась в ладони лицом.

– Ты чего? – удивилась Заря. – Испугалась?

Ася кивнула. С кончика носа, ресниц капала вода. Ася смаргивала и хаотично соображала, видела Заря или не видела, как она хомячила.

– О, картошечка! – Заря открыла сковородку и пальцами подхватила поджаристую дольку, аппетитно зажевала. – Вкуснотища!

– Ты что делаешь? – округлила от удивления глаза Ася.

– Извини, не удержалась, – Заря потянулась за вилкой и уже через минуту говорила с набитым ртом, жестикулировала вилкой, громко смеялась. – Ешь! А то ничего не останется.

В голове Аси возникли проблемы. Она не могла переварить увиденную картинку.

– Точно не будешь? – уточнила Заря, показывая на практически пустую сковородку.

Ася, отказываясь, покачала головой.

– Значит, мне повезло. Достанется больше, – собирая остатки, заскребла вилкой по дну сковородки.

Если бы знала, что так будет, съела бы больше, пожалела Ася и всё-таки не удержалась от вопроса:

– Что дальше?

– Надо на завод съездить, оформить обходной лист.

– Заря! – Ася не скрывала тревоги. – С картошкой что будет?

– Классное получилось утро, – кивнула Заря, поставила на плиту чайник.

Невнятный ответ Зари вовсе выбил Асю из колеи.

– Заря, займи рублей пятнадцать.

– Без проблем, – откликнулась Заря, моя вилку и сковородку.

– Как приеду, вышлю телеграфом.

– Не поняла. Каким телеграфом? Ты куда собралась? – забеспокоилась Заря. – С получки отдашь.

– Я домой решила вернуться.

– Зачем? За зимней одеждой? Скоро холода, а я смотрю, у тебя, кроме плаща, ничего из тёплого и нет.

– Я совсем хочу уехать! – вдруг закричала Ася. – Совсем! Я ничего здесь не понимаю. Я не умею мыть полы, жарить картошку, работать на работе, не умею начинать новую жизнь.

– Подожди, не ори. Давай не так быстро. Сейчас мы с тобой пойдём куда-нибудь. Хочешь в кино?

Ася заплакала. По-детски поскуливая, тёрла кулачками по щекам, глотая солёные слёзы и сопли. Она была уверена, что всё будет именно так, как предсказывала мама: Ася окончит фармацевтический институт, устроится работать в аптеку, выйдет замуж, родит детей. В мамином предсказании не было Маргариты с травмой, Зари с трагедией, Байконура с хамством. Всё же четко: к тебе приходят люди, жалуются на головную боль, ты им даёшь таблетку – и все счастливы. Кто даст такую волшебную таблетку Асе от чувства отвращения к себе за ворованную картошку? Ася была уверена: если бы родители были рядом, они бы дали ценные советы или подсказки, которым можно следовать безоблачно и светло.

Это уже был второй случай воровства за две недели проживания в Челнах. Первый раз это произошло, когда у Аси в отделе кадров за трудовую книжку попросили пятьдесят копеек, а в кармане было всего тридцать восемь и из них надо было оставить пять на проезд в автобусе. Ася добиралась домой, казалось, целую вечность, но не запомнила почти ничего, кроме автобусной кассы с прозрачным верхом и бабки с серым, холодным взглядом. Кажется, она с первой секунды поняла, в чём дело. Ася вошла на последней остановке, села ближе к кассе. Скоро салон набьётся народом, он будет передавать деньги за проезд, и чем ближе к кассе, тем больше. Теперь надо пересчитать, вычислить, на сколько билетов передали, оторвать длинную полоску билетов, вернуть в толпу. Под шумок можно лишний билет оставить себе, можно пару монет зажать в ладошке. Поступила именно так, собрала ровно двенадцать копеек и уже приготовилась выходить, как заметила эту сгорбленную старушку с безликим лицом, спелёнутым белым платком в мрачный саван. У Аси от её осуждающего взгляда кровь хлынула в голову, виски стянуло болью, а ладошку с припрятанными монетами закололо так, словно она сжимала осколки разбитого стекла. Хотела вернуться, но толпа, прихватив Асю, вынесла её своим потоком. Ася куда-то шла, тащилась по переходам, не обращала внимания на светофоры. Повезло, что в послеобеденное время машин почти не было…

Пока Ася жалела себя любимую, Заря успешно почистила картошку и теперь крошила её в разогретую чужую сковороду.

– Вот не помню, был лук или не был? – рассуждала Заря, помешивая картошку.

– Был, – кивнула Ася. Дома она лук ненавидела, а здесь он ей попался и пролетел за милую душу.

– Лука нет, – вздохнула Заря, – в следующий раз добавим.

«Следующего раза не будет», – подумала Ася.

– К тебе вчера сестра приходила. Ира, кажется, зовут, – вдруг выдала Заря.

– И? – удивилась Ася. – Почему я её не видела?

– Ты спала. Она пару раз тебя дёрнула, ты прогнала её.

Ася вспотела.

– Да не было такого!

– Сама лично видела. Ты сказала: «Не хочу!»

– Не помню! – схватилась за голову Ася. Вспомнила: мама будила в школу, Ася отбрыкивалась, кричала: «Не хочу». – Боже, как стыдно. Что я наделала?!

– Не переживай. Ирка не обиделась. Просила сегодня приехать к ним. Сказала, что вы поедете подавать документы в автомеханический техникум.

– Не поняла?

– Я тоже не особо поняла. Но она и меня звала.

– Поедешь?

Заря пожала плечами.

– Мне-то зачем? Всё равно скоро всё кончится.

– Чё болтаешь? – Ася напряжённо ждала ответа, но, кажется, и так уже догадывалась, о чём идет речь. Заря даже не намекала, а говорила открыто и понятно.

– Обещай, что не уедешь, – Заря достала из кармана пятьдесят рублей одной купюрой.

Офигеть! Просто так такие деньги носит в кармане? Ася давно бы спрятала под матрас, в чемодан или зашила в трусы. Мать целый месяц горбатилась пирожником за пятьдесят семь рублей.

Ася ничего обещать не стала. Она приняла решение, и этого вполне хватало, чтобы всё бросить. Завтра в пять утра встанет, купит билеты, а потом родители уговорят её остаться. Нормальная рабочая версия. Поэтому Ася нисколько не встревожилась, когда пришёл Володя и сообщил, что они все идут в чехословацкий «Луна-парк». Слегка забеспокоилась только, когда зашли в парк «Гренада», переполненный яркими аттракционами и весёлыми людьми, да и беспокойством это назвать было трудно: вся площадка парка была заполнена музыкой, разноцветными огоньками, детским гомоном восторга. Люди, как безумные, катались на каруселях, стреляли в тирах, проигрывались в разнообразных лотереях. Деньги сыпались ворохом. Уставшие и обезумевшие от наплыва народа кассиры лениво брали деньги и доставали шарики из карманов, стаканов, выемок. За шарик шестьдесят копеек. Бросок! Ноль! Бросок! Получите ластик! Хотите хрустальный сервиз? Извольте шестьдесят копеек за билетик, возьмите шарик. Удачи! Бросок! Получите ложечку.

Люди бесконечно покупали шарики, бесконечно кидали, бесконечно проигрывали. Один мужчина сдался и, пошептавшись с одним из кассиров, купил хрустальный сервиз за сто рублей. Асе этот человек показался гением. Она бы ни за что не догадалась, а если бы и додумалась, всё равно ста рублей не было. Человек уходил с коробкой хрусталя, Ася провожала его завистливым взглядом и щупала кошелёк с драгоценной денежкой.

Володя проигрался в пятый раз.

Заре хватило и трёх, чтобы остановиться.

Ася отказалась сразу.

Володя протянул кассиру денежку, Заря потребовала успокоиться.

– В последний раз, – пообещал он. Вновь резиновый шарик поскакал по рёбрам стеклянных стаканов, нырнул в крайний левый ряд. А надо в центр!

Толпа разочарованно охнула. Володя вцепился в волосы.

– Всё, хватит! Я хочу в туалет, – Заря потащила его по парку подальше от зоны лотерей.

Чем дальше они отходили, тем явственнее до Володи доходило, что с ним случилось некое наваждение, которое необходимо сбросить, унять, забыть. Весьма кстати на пути как из-под земли возник аттракцион «Комната страха»: красноглазые черепа с паклей седых волос, пожелтевшие скелеты, бледные тела, рваные кровавые раны, из динамика душераздирающий хохот. Особенно воодушевил девичий визг. Как раз из вагончика «ужаса» выплыла вагонетка с двумя лохматыми, вопящими от ужаса девицами: побелевшие пальцы, намертво вцепившиеся в рукоятки, ошалелые глаза навыкате. Вагонетка ещё не остановилась, а они уже выпрыгнули, оступаясь и выворачивая щиколотки, на высоких каблуках помчались прочь от павильона. Ася, глядя на них, была уверена, что девицы наверняка переигрывают. Но для чего? Может, хотят привлечь чьё-то внимание.

Асю пришлось долго уговаривать. Ей хватило ночной смены.

Всё-таки сдалась, купила билет и села в следующий вагончик после Володи и Зари.

Когда тронулись, вагончик тряхнуло и потащило за ленточную шторку в темноту аттракциона. «Ого-го!» – нагнетал динамик мужским хрипловатым голосом, ему вторил истеричный женский крик: «А-а-а-а!» Поворот, ещё поворот. В пасти черепа вспыхнул красный свет, окрасив всё вокруг в кровавые тона. С устрашающе громким «ха-ха-ха» челюсть черепа задвигалась, заклацала зубами. Череп размашисто замотал грязными космами, и Ася вздрогнула, вцепилась в перекладину вагончика, отпрянула влево и обо что-то ударилась головой. Голубым светом вспыхнул прожектор, высветил рёбра скелета. Слоистые щербатые кости были такими натуральными, что скелет показался настоящим. Ася пискнула, вжалась в сиденье и услышала впереди хохот Володи. Это немного успокоило, и зря, потому что через секунду в темноте на неё легли горячие руки и стали гладить от головы к плечам, спине, груди. Когда красные руки поползли ниже, Ася взвыла раненым зверем и сползла с сиденья на пол вагонетки. Там, сжавшись в комок, взмолилась, чтобы поскорее закончилась эта комната и её выпустили на белый свет. Под устрашающие звуки вагонетку тащило вперёд, а Асю продолжали преследовать какие-то уроды, неестественно горячие ладони, они доставали её даже на дне вагонетки. Когда она от них отбивалась, руки казались мягкими и огромными, словно гигантские перчатки.

Володя был в восторге от аттракциона, особенно его восхитил Асин визг. Он был уверен, что она орала как минимум за десятерых. Нервное, торопливое Асино «отвали» его веселило ещё больше. Он давал ей ценные подсказки, как в следующий раз не бояться, и предлагал прямо сейчас использовать его советы на деле.

Выход из аттракциона стал для Аси облегчением. Она точно больше не хотела веселиться и нацелилась вернуться домой. Но Заря настаивала на продолжении праздника.

– Чего ты? – уговаривала она. – Только пришли. Пошли на карусели.

Поначалу Ася отнекивалась, но постепенно успокоилась и встала с Володей и Зарёй в очередь за билетами на карусель. У самой кассы выяснилось, что пропал кошелёк, а там было пятьдесят рублей, занятых у Зари. Ася перетряхнула сумку по третьему кругу. С каждой минутой шансы найти деньги уменьшались, зато увеличивалось отчаяние от потери.

– Не переживай, – уговаривал Володя и неуверенно предлагал заплатить самому.

Ася плакала, отказывалась и всё пыталась сообразить, где именно могла посеять кошелёк. И вдруг в голову одним кадром пришло мгновение из комнаты страха. Такой крохотный момент, что вроде и не стоило на него обращать внимания. И Ася бы его не вспомнила, если бы не обнаружила пропажу денег. В одну секунду, когда она елозила на полу вагонетки, ей показалось, что одна тёплая рука гладит её по спине, а вторая тянет сумку. Но в тот миг отчаяния можно было предположить, что рука в сумку попала случайно. А теперь если вдуматься, то шарила целенаправленно в поисках кошелька. И да! Опытная «рука», конечно, его нашла!

Решение пришло само собой. Ася рванула обратно к комнате страха. Задача проста – любыми путями вернуть деньги; поочерёдно заехать в комнату на разных вагонетках, а там уже действовать по обстоятельствам. Первой тронулась Заря. Уже после поворота она вылезла из вагонетки и пошла следом, останавливалась только во время вспышек света. Ася прокатила мимо. Когда рука прикоснулась, Ася цепко перехватила её выше локтя. «Рука» охнула, пытаясь высвободиться, стала дёргаться, тянуть в стороны. С первой секунды стало понятно, что с мужской силой Асе не справиться, но тут подоспела Заря и, не придумав ничего оригинального, сорвала со стены череп и звезданула по голове хозяина «рук». Из черепа посыпались зубы, отвалилась челюсть. Когда на вагонетке прибыл Володя, человек сидел на полу, ухватившись за затылок. Повсюду на полу валялись потрошёные пакеты, кошельки, в одном из них Ася узнала свой. И он был пуст. Володя обшарил карманы человека, заграбастал полный кулак бумажек, не факт, что денег, затем стал подталкивать девчонок на выход, потому что в вагончике появилась следующая вагонетка с желающими окунуться в страх.

Ася забрала у Володи свои пятьдесят, от чужих отказалась. В голове назойливо вертелся мамин зарок: не воруй, заберёшь чужую копейку – потеряешь свой рубль. Так и получилось. Мамины слова работали. В автобусе украла двенадцать копеек, у неё забрали пятьдесят рублей. Володя, не приняв Асиного принципа, спорить не стал, выдернул из клубка мятых купюр свои проигранные четыре, а остальные сунул в кармашек детской коляски проходящей мимо женщины.

После парка Ася поехала к тёте Мае с намерением извиниться перед Иринкой за свой скотский приём. Честно говоря, она абсолютно не помнила приход сестры в общежитие, её разговор и свою грубость. Но Заря врать не будет. Раз сказала, значит, надо извиниться.

Глава 9

Дома ни Ирины, ни тёти Маи не оказалось. Дверь открыл высокий мужчина с длинной белой бородой, как у Деда Мороза.

– Чего тебе, девица? – появился в седой бороде прорез рта.

– Я в гости, к тёте Мае, – и чтобы Деду Морозу было уже точно понятно, уточнила: – И Ирине.

– Заходи, – широким жестом пригласил он. – Но их, кажется, нет дома. Хочешь, я тебе бивень мамонта покажу?

Ася вздрогнула. Сразу вспомнила предупреждение о странном соседе. Значит, это он и есть. Только, как зовут, забыла.

Человек представился дядей Мишей и почти насильно втолкнул Асю в свою комнату. На стене висели фотографии человека, заиндевевшего от снега и мороза, пингвинов с внимательными взглядами, морских котиков с улыбками под усами. Вдоль стены стояли шкафы, но не с привычными книгами и хрусталём, а с какими-то камнями, булыжниками, обломками.

– Смотри, – дядя Миша открыл дверцу одного из шкафов и вытащил серую окаменелость. – Ей два миллиона лет. Знаешь, что это такое?

«Откуда?» – подумала Ася.

– Наутилус, по-гречески значит «моряк». Моллюск, почти без изменений существует четыреста пятьдесят миллионов лет.

Ася, наверное, могла бы обойтись без долгого рассказа дяди Миши о моллюске, но, видимо, он привык, что очень быстро утомляет людей своими познаниями, и поэтому всеми силами не отпускал гостя интересными историями. Он переходил от одного шкафа к другому и говорил, говорил. О полярниках, которые погибли во время экспедиции: в пургу пошли мыться в баню, а на обратном пути заблудились, проскочили мимо посёлка и сгинули в ледовой трещине. Рассказывал о семье пингвинов, которые, спасая малыша, вынуждены были наглым образом напроситься в дом полярников. Об экспедиции, на которую напали морские пираты. Два года держали их в плену, пока не удалось сбежать. Всё это больше походило на сказки или больное воображение старого человека, но дядя Миша доставал документальные свидетельства. Ася уже десятки раз пыталась сбежать из комнаты, но всякий раз дядя Миша хватал её за руку с восклицанием:

– Подожди, я тебе ещё не показал бивень мамонта.

И когда в конце концов Ася решительно направилась к двери, дядя Миша запер её на ключ и стал расправлять постель. Тут Асю охватила паника. «Тебе говорили! Тебя предупреждали!» – истерила она, наблюдая, как дядя Миша тянул с кровати покрывало, одеяло, простыню, матрас. После поднятого деревянного щита на дне кровати обнажился огромный желтоватый бивень мамонта, занимающий всё пространство. Из одного угла в другой, от широкого до узкого, от дырчато-неровного начала до остроты окончания. По тому, как напряглись мышцы дяди Миши, по испарине на лбу можно было сразу догадаться, что бивень очень тяжёл. Дядя Миша держал бивень на вытянутых руках и был счастлив своей ношей. Он прямо светился от своего богатства и сам напоминал золотой слиток. Видимо, он настолько сжился с бивнем, что в этот миг от его присутствия, телесного прикосновения к сокровищу ледникового периода, кажется, помолодел лет на сто. Нет! Конечно же, сто лет – это преувеличение, потому что самому дяде Мише было всего лет шестьдесят от силы.

Счастливый, вспотевший, скрипя зубами, аккуратно выложил бивень в паз кровати и обернулся к Асе:

– Выходи за меня замуж. Однажды я не вернусь из экспедиции, и тогда всё это богатство достанется тебе, – дядя Миша широко раскрыл руки, показывая на шкафы, стены, полки. – У меня ещё на книжке много денег. Всё будет твоим. И комната тоже.

В общем-то, Ася была готова к сюрпризам ещё до того, как дядя Миша затолкал её в свою комнату. Но вот это предложение совсем выбило её из колеи. У неё нервно задёргался левый глаз, и на лице появилась дрожащая, тупая улыбка. Она ещё не отошла от событий в парке, а здесь новый поворот судьбы, и настолько мощный, что закружилась голова. И Ася твёрдо решила: если выберется отсюда живой, обязательно запомнит этот день на всю жизнь.

– У меня на книжке восемнадцать тысяч, – продолжал свататься дядя Миша.

Роскошно! Ещё утром Ася хомячила чужую картошку, и вот тебе на – несметное сокровище на её бедную голову. И тут до Аси дошло, что дядя Миша, кажется, болен, хотя на вид вполне здоров. Значит, шутит.

Ася живо представила себе свадьбу, где она стоит в ЗАГСе под ручку с Дедом Морозом, к ней тотчас прилипает прозвище Снегурочка, и после этого она будет бояться растаять от стыда.

Решив обойтись без прощальных слов и выяснения отношений, Ася потянулась к ручке двери. Здесь ей больше нечего делать: всё посмотрела, всё услышала, разволновалась, испугалась. Почему не ушла раньше, может быть, её уже потеряла тётя Мая или Иринка?

– Тебе же есть восемнадцать? – неожиданно спросил дядя Миша. – А то с регистрацией будут проблемы.

Да нет, ведь он всё говорит не всерьёз. Что там у него в голове творится? Всё перепуталось, или вообще случилась какая-то крупная катастрофа, которую иногда показывают по телевизору. Но все эти ураганы, обрушения, крушения происходят где-то на другой стороне планеты. За это можно поволноваться, этому посочувствовать, но к себе применить это нельзя. Нельзя вот так взять и первой поперечной предложить замуж. Ася уверена, что так в настоящей жизни не делается.

Ася сообщила, что восемнадцать ей будет только через пару месяцев. Дядя Миша расстроился и пообещал, что в следующий раз, когда он прибудет из командировки, он её найдёт.

Никто не обратил внимания на Асино присутствие в комнате дяди Миши. А ведь, помнится, предупреждали об опасности. Дядя Миша оказался одиноким занудным дядечкой, которому непременно хотелось сохранить нажитое, по крупицам собранное, и не ради самолюбия, а для благой цели – умного развития общества. И ведь не просто так переживает. Случись что с ним, какой-нибудь болван, освобождая выделенную ему комнату, примет сокровища за барахло и непременно вынесет всё на помойку. Дядя Миша сохранил удивительную способность не казаться умнее других, а именно таким и быть. Да, поездил он немало, в каких только странах, на каких континентах не побывал, в каких только домах, отелях не просыпался, и всегда с тоской по родной музейной комнате. И, наверное, когда уставал и не мог заснуть, пытался вызвать в памяти эти серые камешки, засохших скорпионов, молчаливых сов…

Прежде чем выйти из комнаты, Ася вежливо с ним простилась, прохладно улыбнулась, делая вид, что ей неохота уходить, вышла в общий коридор и столкнулась с Иринкой. Не глядя на Асю, она проследовала в туалет, а Ася – в комнату тёти Маи и немедленно забыла про дядю Мишу. Тётя Мая поднялась со стула, обняла по-матерински, а потом крутила и ворочала, словно пытаясь определить целостность гостьи.

– Молоток. Хорошо выглядишь. Челнинское молоко пошло на пользу.

Тётя Мая сбросила со стула шубу и шапку на ящики с уже подгнивающими апельсинами, где лежали разодранный портфель и коричневый вязаный шарф.

Ася с унылым сердцем принялась пить чай.

– Вот! – насыпала на стол тётя Мая оранжевые шары апельсинов с серыми подпалинами плесени. – Сто раз Ирку просила тебе отвезти. Да разве ж её уболтаешь! Ладно хоть, согласилась завтра с тобой сходить в техникум. Документы взяла?

Слова тётки шли вразрез с Асиным настроением – мысли бродили невесть где, возникало миллион вопросов, и на каждый надо было найти ответ, и не просто ответ, а правильный ответ, который соответствовал бы маминым принципам: «Не делай так! Делай так!»

Когда сестра вернулась в комнату, Ася приняла решение всё рассказать начистоту.

– Тёть Май, я хочу уехать домой.

– Не надо. Мы с Иркой подготовили тебе зимнюю одежду. – И тётя Мая нахлобучила на голову Аси шапку, намотала шарф и потребовала примерить шубу.

Ася потела в шубе и боялась поднять голову.

– Вот. Здорово же! – с восторгом повторяла тётя Мая и подталкивала к зеркалу. – На первое время пойдёт. Потом с зарплаты купишь новую.

– У меня дома пальто есть с норковым воротником. Мама купила этой зимой.

– Да брось ты. Ты же молодая, яркая. Какой норковый воротник? Его только старухи носят. Всю жизнь копили, в нафталине держали, теперь носят. Мы тебе купим белую шубу. У девчонок на базе поспрашиваю. В прошлую зиму завозили из Чехословакии.

Ася слушала её и не верила ушам. Почему-то она думала, что тётя Мая была искренней тогда, когда шептала тёте Ане гнать племянницу в общежитие.

Белая шуба – это, конечно, заманчиво, но следует привести мысли в порядок. В целом, несмотря на горестное начало, Асину жизнь в Челнах можно назвать удачной. Какой-то небесный покровитель – а в молодости, как считает мама, у каждого есть направляющий, и не стоит ему сопротивляться – оказался к ней добр. У него огромный жизненный опыт, и он выстраивает события в нужный ряд, чтоб направить молодой ум в предопределённое судьбой русло. Его не должно смущать сопротивление юного сердца, потому что покровитель знает больше и нисколько не утаивает правду и через всяких посредников толкает её к нужной цели…

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился Асин брат Саша. Оказалось, что во время командировки он сделал крюк к родителям. Откормился, выспался, согласился на просьбу загрузить в кузов Асино барахло. Стараясь не раздражаться, затащил в комнату три коробки, обвязанные верёвками крест-накрест.

В двух коробках находились книги. Совершенно непонятно, о чём мать думала, когда их собирала. Не может же Ася потащить их в общежитие, где для личных вещей есть только место под кроватью! И тётя Мая не согласится оставить у себя – за лишние сантиметры в комнате готова расплатиться шубой.

Открыла третью коробку: пальто, оранжевая куртка с синими пуговицами, босоножки за три рубля, две комбинации, капроновые колготки с заштопанной стрелкой. Ух ты! Новые вельветовые брюки, ещё с ценником. Полчаса крутилась перед зеркалом, любуясь бархатными полосками вельвета, выпуклыми кармашками на ягодицах. Наконец, шлёпнув себя по бокам, рухнула на диван рядом с братом и с удовольствием весь вечер с ним проболтала. Всё, собственно, началось с небольшого замечания по поводу новых изменений в дорожных правилах. Саша по опыту знал, что для дорог по стране все правила знать не обязательно – стоп-знаки, ограничение скорости, повороты. Но в больших городах, как и в других странах, нужно знать всё. Шесть-семь нововведений превратились в россыпь вопросов и ответов. М-да… Если бы она сейчас писала школьное сочинение, то завернула бы высокопарный образ: «Раз я собралась остаться здесь, значит, необходимо выползать из норы детства и наращивать шкуру водителя погрузчика». Учительница по литературе от такого финта схватилась бы за свою высокую причёску-корону. Ну да, нелитературно и банально, но как витиевато!

– Бер, ике, оч, дурт, биш, – считал Саша, перекладывая из одной руки в другую десятки.

Тётя Мая улыбнулась и продолжила:

– Алты, жиде, сигез, тугыз, ун.

Ася мысленно считала на русском: «Один, два, три…» Если бы утром не заняла у Зари, сейчас бы, наверное, пристала к брату.

Саша сложил хрустящие десятки в стопочку, аккуратно, даже слишком долго выравнивал края и наконец протянул Асе:

– Вот, держи. Родители тебе передали.

Она потянулась за деньгами, понимая, что вот всё и решилось, прояснилось, застолбилось и нечего пытаться сбежать. Покровитель сработал, предопределил русло. Ему заранее было всё понятно. С первой секунды, как они с отцом попали на речной вокзал. Там, в Перми, они плутали по улицам, им преграждали дорогу то грузчики, то пионеры, то тётка с косой.

– Правда, что завтра с Иркой идёте в техникум? – близкий, чёткий, невероятно родной голос брата, с которым провела детство, боясь лягушек в сарае и огромных тараканов за батареями на кухне. Зимой с братом носились с горки на фанерных досках, разбивали носы, теряли подшитые валенки. После женитьбы брат изменился, стал нервным, занудным, совсем отдалился от Аси…

Надо отвечать. Надо принять окончательное решение.

– Пойду, – кивнула Ася.

– Ну и хорошо. Значит, у нас в семье будет бухгалтер с дипломом.

– Плановик, – подсказала тётя Мая.

– Есть разница?

– Ещё какая, – тётя Мая хотела рассказать, но Саша перебил:

– Ну и хорошо. Ты довольна?

Ася промолчала, пожала плечами. Испугалась, что если произнесёт слово, то оно порвёт то зыбкое решение остаться.

Далее немудрёной шофёрской бессмыслицей поведал о том, что бухгалтер – так и не привыкнув к слову «плановик» – одна из самых уважаемых и престижных профессий и если «чугунок варит», то она автоматом попадёт в общину богатых людей, готовых поддержать рублём за подпись или благосклонность.

Через месяц Ася сидела в большом фойе техникума и нетерпеливо поглядывала на часы. Тонкие стрелки ползли к вечеру, а очередь совершенно не двигалась. Ася израсходовала всё терпение и, недовольно покусывая губы, тупо смотрела на белую дверь, за которой пропадали, как в омуте, абитуриенты. Ладно бы была живая очередь, а то вызывали в кабинет по какому-то непонятному списку. Ася сдала три экзамена: по обществознанию и русскому языку получила четвёрки, а вот оценку по математике не выставили, её объявляли на собеседовании вот за этой белой дверью.

Ася подошла к подоконнику, проследила за стремительным полётом птицы. В душе ругала её за вольность свободы: летает, ни о чём не переживает. Во рту от голода появилась горечь. Почему-то Ася думала о белокурой тётке, сидевшей в аудитории сзади неё. Тётка писала контрольную по упрощённой системе, потому что изучала математику по старой программе. Ей надо было выполнить всего два задания из пяти, но и это для неё оказалось запредельной задачей.

– Девушка, а девушка, – во время контрольной тыкала она пальчиком в спину Аси.

Ася прикусила ручку, задумалась над формулой, обернулась чисто автоматически.

«Если косинус заменить на Х, а синус на Y, то…»

– Девушка, вы же только что окончили школу? – пришёптывала белокурая и так мило улыбалась, что Ася вынырнула из задачи и прислушалась. – Я пятнадцать лет назад окончила школу.

Ася силилась понять и не могла. Подошла учительница, которая следила за порядком, предупредила, что во время контрольной разговаривать нельзя.

Взволнованно посмеиваясь, белокурая заёрзала, пальцами взъерошила кудри, расстегнула верхнюю пуговицу блузки и стала похожа на Мэрилин Монро. Совершив потрясающее перевоплощение, белокурая по-собачьи преданно глянула на учительницу.

– Я в деревне по старой программе училась, на татарском языке. Вот если бы контрольная была на татарском, я бы решила.

Учительница качнулась на каблуках и двинулась в конец класса.

– Девушка, а девушка!

Ася спиной вновь почувствовала острые отточенные коготки.

Задания у тётки были несложные, но всё равно пришлось потратить минут пятнадцать, и их не хватило Асе на свою пятую задачу. Вот теперь она маршировала по коридору в надежде узнать оценку, но для этого надо попасть за загадочную дверь, где происходят судьбоносные события. Некоторые люди выходили освещённые ореолом радости, а другие появлялись съёжившимися и заплаканными.

Из кабинета со счастливой улыбкой выскочила Мэрилин Монро. Не обратив на Асю внимания, упорхнула по лестнице вниз.

– Вот дьяволица! – хмыкнул кто-то из толпы. – Пролезла всё-таки. Ещё минус одно место.

Ожидающий народ, брюзжа, колыхнулся недовольством.

Ася вновь глянула на часы: оставалось ещё полчаса, а потом надо бежать на работу в ночную смену. Если бы знала, что всё так затянется, оформила бы отгул.

Ася набралась наглости и заскочила в кабинет вместе со счастливицей, чью фамилию назвали.

– Можно узнать оценку?

В кабинете за длинным столом сидели шесть женщин.

– Выйдите! – сказала самая крупная из них.

– Мне в ночную, – заканючила Ася.

– Я повторяю, выйдите вон, – словно для тарана, женщина наклонила лобастую голову.

– Но я уже пять часов жду! Я на работу опаздываю.

– Верните ей документы, – выдохнула уже другая женщина.

Другой писклявый голос предупредил:

– Если не дождётесь сегодня, завтра приходите за документами. Сейчас дверь закройте.

Ася кинулась прикрывать дверь.

– Девушка! С той стороны.

Ася проехала уже половину пути, а обида так и рвала её на куски. Тело в колючих мурашках. Через три остановки выходить, а за окном множилось и припекало осеннее солнце, деревья в жёлтой листве, на небе белыми сетками плыли облака.

Можно, конечно, обижаться на покровителя, ёрничать. Но, видимо, сегодня у него чересчур много подопечных. Каждую секунду на земле рождаются четыре человека, значит, на каждого внимания только на четвёртую долю секунды. Это, наверное, сравнимо с очень голодной ватагой котят на одну материнскую сиську. И тогда будет понятно, через что придётся пройти, чтобы быть первым. Свалка, куча-мала, драки, каждый старается для себя, о хороших манерах можно забыть. А ты юна, наивна и не догадываешься, к каким серьёзным и трагическим последствиям могут привести регулярные голодные потасовки из-за места под боком покровителя.

– Привет, – сел кто-то рядом с Асей.

Ася повернула голову, узнала диспетчера Раиса со склада гальваники. От него пахло свежей травой и лимоном.

– Видел тебя в техникуме. Не поступила?

– Не знаю. Не дождалась. Мне в ночную. А ты тоже поступал?

– Не-а. Я в институт хочу. С братишкой ездил. Он поступал на автослесаря.

– Поступил? – спросила, чтобы поддержать разговор.

– Ага.

Близко вдоль дороги стояли невысокие молодые клёны. Автобус осторожно подруливал к остановке, ветки царапали бока, через форточки лезли в салон. Неожиданно лицо Аси щекотнул налетевший лист, упал на колени. Раис подхватил лист, хорошо и бездумно засмеялся. Злость сразу пропала, и Ася увидела, как ветер шевелил его волосы, по пухлым губам скользили тени домов, голубая рубаха без морщинок заправлена в брюки, пуговицы напряжены, норовя выскочить из петель и обнажить крутую грудь и плечи. Забирая лист, Раис наклонился вперёд, явно стараясь коснуться плеча Аси. В сердце Аси образовалась сладостная истома.

Вышли из автобуса. В жидком потоке заводчан шли по дороге к административному корпусу. Возле раздевалки столкнулись с Зарёй.

– Вы откуда вдвоём?

Асе неловко, она мгновенно превратилась в тугую дрожащую пружину.

– В автобусе встретились.

– Эй, – тормошит её за плечо Раис, – стесняешься?

– Ну-ну, – внимательно смотрит Заря на Асю.

Ася воровато повела глазами. За секунду во рту стало сухо, а в голове – чугунно, муторно. Пытаясь найти ключ от шкафчика, суетливо зашарила в сумке, хрипло добавила:

– Опаздываем.

До цеха, если бежать через улицу, – минут пять, а если по переходу – все десять. Задержалась, ой как задержалась! Надо словить уходящую со смены бригаду. Два человека отказывались платить комсомольские взносы: Колька взносы измерял в бутылках и скоренько всё пропивал, а Федька не платил из принципа, требовал исключения. Но в комитете комсомола Федькино заявление постоянно терялось, а от Аси требовалась вся наличность сразу. Так и получалось, что из-за Фёдора не могла сдать ведомость. Пожаловалась Василисе Васильевне. Она вновь всей бригаде представила комсорга и предупредила, чтобы со взносами не тянули. «Кто будет отлынивать, лишу премии». А это гораздо больше комсомольских взносов.

В тот же день все заплатили. Против выступил Фёдор. Страшно ругался, наговорил гадостей. Орал с таким расчётом, чтобы лично не обидеть Асю и комсомол. Василиса Васильевна выполнила своё обещание, и Федька потерял половину премии. С той поры Федька стал сторониться Аси, после зарплаты сбегал по длинным заводским тоннелям и, если не получалось, злобно высмеивал Асю.

Месяца два не прощал обиду, пока не узнал, что Ася в последний раз заплатила за него сама. После этого притих, расплатился с долгом и в комитете комсомола написал заявление об отчислении из рядов юных ленинцев.

Большое комсомольское хозяйство затянуло Асю общественной работой. Знакомилась с новыми людьми, вместо комсорга цеха ходила на городские конференции, участвовала в субботниках. Эта комсомольская суета скрадывала Асино одиночество. Заря была редкой подружкой: уходила с Володей в кино, на танцы, шмонала магазины, уезжала в деревню или встречала деревенских гостей. С остальными девчонками отношения не складывались. Ася, не приученная к хозяйству, всё делала неправильно: плохо отжимала стираное бельё, и с него бесконечно капало на балконный пол, надолго занимала ванную, оставляла в раковине немытую посуду. Девчонки раздражительно закатывали глаза, сжимали в тонкую нить накрашенные губы и переносили на Асину кровать её немытые кастрюльки и оставленные под кухонным столом тапочки. Ася перемывала, стирала, потом забивалась в угол балкона и утирала слёзы, которые копились в уголках глаз или стекали по щекам.

Фёдор уже сбежал переодеваться в раздевалку. Оставил три рубля Василисе Васильевне с гордым «без сдачи», нагло посмотрел ей в глаза. Старался казаться равнодушным, но выдавали дрожащие руки, алкогольный запах. Ася сама расписалась в ведомости, отсчитала мелочь, крупно подписала: «Сдача Фёдору с комсомольских взносов», завернула монеты в клетчатый тетрадный лист и подсунула под стекло на столе. Знала, что никто не тронет, но не подумала, что этой запиской развеселит всю бригаду и взбесит Фёдора. И тогда Фёдор, злясь, стал Асе поперёк пути. Он упорно преследовал её своими пошлыми шуточками, настойчиво говорил гадости. Она поняла, что ужасно его боится.

– Сегодня на УСП-гальванику, – Василиса Васильевна подписала путевой лист, протянула Асе.

– А можно на СГД?

– Там сегодня боекомплект, так что шуруй на гальванику.

Ася боялась работать на этом складе.

У рампы уже стояли три КамАЗа с удлинённой рамой, гружённые алюминиевыми блоками для цилиндров. От рампы в кузов лежал неустойчивый трап. Ася внутренне собралась, подобрала рогатку с наращёнными вилами, заехала по шаткому трапу на платформу. Получилось неудачно. Машину качнуло, погрузчик мягко ткнулся вилами в пол и развалил первый ряд блоков. Два с грохотом рухнули с платформы на дорогу. «Пи…!» Ася покрылась испариной.

Из кабины выскочил водитель. Ноздри его горбатого носа пузырились, глаза под чёрными бровями горели ненавистью. Чтобы поднять блоки, ему пришлось звать на помощь других водителей.

Фёдор сидел в бытовке и с усмешкой наблюдал за беготнёй на рампе. Да, он знал, что Ася всё развалит, и был счастлив своим предвидением. Он улыбался, разом обнажив белые, ровные зубы, до хруста поворачивал шею вправо и влево и не откликался на просьбы Раиса помочь.

Ася уже не пыталась прихватить блоки удлинёнными вилами, а просто заезжала на платформу за одной заготовкой, сразу выставляла на подвесной конвейер. Это затягивало разгрузку по времени раз в пять.

Фёдор блаженствовал. Пока Ася межевалась на рампе, он успел выпить пять чашек чая, поругаться с Раисом. Говорил с ним с таким нахрапом, словно так и должно быть. Раис метался взбесившимся маятником. Под его тяжёлыми шагами барабанной дробью бил неровный металлический пол. Он уже был готов звонить Василисе Васильевне, но понимал, что так они рассорятся вдрызг и потом Фёдора никакими калачами не заманишь на склад блоков. За три часа разгрузки накопилось ещё семь машин, подвесной конвейер опустел, водители КамАЗов чертыхались, торчали на рампе нелепыми истуканами и уговаривали Фёдора хоть немного поработать.

– Пусть извинится, – покачивался на стуле Фёдор и кивал на Асю.

– Христом богом просим, извинись, – умоляли водители.

– За что? – Ася искренне не понимала, с кряхтением выпрямляла затёкшую спину, утирала слёзы – глаза раздражались от автомобильных выхлопных газов.

Водители приносили конфеты, пряники. Ася шла в бытовку.

– Извини, – бубнила Фёдору.

Толку ноль.

– Я не слышу, – закатывал он глаза.

Громче:

– Извини. – Ася вытаскивала платок, утирала слёзы. Уголки глаз раздражались зудом. Чтобы унять боль, широко распахивала ресницы, морщинила лоб.

– Что ты сказала? – не желая терять остроту момента, Фёдор подгонял.

Ася вздыхала, ловила капельки свежего воздуха, чтобы его хватило для слова. Но её волосы, спецовка и всё вокруг вместе с Фёдором были пропитаны выхлопами газа.

– Извини! – уже громко, на всю бытовку кричала она, задыхаясь.

Фёдор улыбался, с подбородка летели крошки печенья.

– Крошку убери с подбородка, голубей здесь нет. – Чтобы унять дрожь, Ася сунула руки в карман, сжала кулаки.

Фёдор развёл руками – он не мог понять, что не так с этой девкой, вроде на вид всё в порядке: большие голубые глаза, тонкий длинный нос, высокий лоб. Даже когда плачет, на щеках проступает румянец. Подойди, испугайся, упади на колени. Нет ведь! Даже извиняется, словно угрожает. Может, внутренняя поломка, засор в мозгу? Фёдор поднялся со стула, лицо у него было растерянное, разочарованное.

Погрузчик газует, из трубы вверх выстреливают чёрные порции дыма. Фёдор сосредоточен, полузакрыв глаза, ювелирно цепляет блоки, на полуразвороте выставляет их на подвесной конвейер. Вокруг радугой расцветают улыбки водителей, диспетчеров. Иногда Фёдор оглядывается на Асю и, снова приноравливаясь к новой машине, заезжает на платформу.

Ася завидует его скорости и уверенности. Но в её голове неотступно живёт одна мысль: хотела бы она поцеловаться с Фёдором? Закрыв глаза, мысленно тянется к нему губами, он шепчет ей бредовые слова ласки… она поёт: «Миленькай ты мой, возьми меня с собой. Там, в краю далёком, назовёшь… меня женой». Хорошо, ах, хорошо-то… Нет! Это ужас. С Фёдором – это ужас!

– Всё норм? – на плечо легла рука Раиса.

Ася вздрогнула, попыталась скрыть настроение.

На рампе раздался хохот. Раис с Асей обернулись. Рядом с Фёдором на погрузчике сидела девушка и, наклоняясь к нему, что-то говорила. Он крепко её обнял, поцеловал в губы. Оба громко засмеялись.

– Миленькай ты мой, возьми меня с собой, – задумчиво тонюсеньким голоском запела Ася, – там, в краю далёком, назовёшь меня женой.

Раис развернулся к ней всем телом.

– Пошли!

– Куда?

– Увидишь!

И когда Раис завёл её в длинный проход между высоких контейнеров и принялся жарко целовать и ласкать, Ася с ужасом заблеяла. Она вырывалась, царапалась, а он был настойчив. Зажав лицо руками, упорно целовал её вздувшиеся утиные губы. И это упорство пугало Асю до одури.

Ещё учась в школе, она обнаружила, что никак не подготовлена к некоторым важным событиям в своей жизни, например к первому поцелую. Она была убеждена, что этот заманчивый момент поднимет её на такую высоту, что звёзды станут ближе, а весь мир заиграет всеми радужными красками. Хотя никто никогда Асю не любил, но в кино показывали кое-что любопытное, непонятное и влекущее. В этот раз жизнь с кино не совпала.

Глава 10

Корпус института напоминал ряд домино, выстроенного квадратом с попеременно синхронными выпирающими рёбрами. За аркой слева вытянулось застеклённое крыльцо. За дверью были три ступени вверх, вахта без вахтёра, длинные коридоры с гармошкой дверей, на стене – длинная бумажная стрелка указателя «Приёмная комиссия».

Институт жил привычной для августа жизнью. По коридорам сновали абитуриенты, студенты-второкурсники, которым было необходимо до начала занятий заселиться в общежитие, забрать учебники в библиотеке, закрыть «хвосты». Абитуриента от студента отличить легко. Если первый напуган, шарахается от людей, долго стоит перед закрытой дверью, то второй пристаёт к мимо идущему преподавателю и ласково требует переэкзаменовки. Начинается долгий разговор. Преподаватель внимательно слушает, силится вспомнить студента, морщит лоб, из руки в руку перекладывает кипу бумаг. «Ах да! – вспоминает. – Обыкновенные дифференциальные уравнения? Завтра, батенька, завтра, аудитория 246. И попрошу не опаздывать». Студент радостно гарцует, трясёт преподавателя за руку и бежит на крыльцо, где собираются уже другие студенты, успешно сходившие в атаку к нужным преподавателям. Курили, горланили, стреляли хитрыми взглядами в проходящих мимо студенток, охотно состязались в комплиментах и без разбору сыпали приглашениями. Финансово обеспеченные звали в кино, остальные – на танцы, на берег Камы. Но радовались одинаково, словно уже сдали переэкзаменовку.

Ася ходила по коридорам и потела от жары и духоты. На дверях, выстроившихся шеренгой вдоль коридора, белели названия факультетов: «Гражданское строительство», «Машиностроение», «Двигатели внутреннего сгорания», «Автомобили и трактора», «Кузнечное производство». Дальше Ася не пошла, вернулась к понятной вывеске «Автомобили и трактора», толкнула дверь.

За столом сидел крепкий юноша и пил чай с чак-чаком.

Кивнул Асе на стул, облизал пальцы, липкие от мёда.

– Поступать?

– Да.

– Документы.

Из сумки достала аттестат, паспорт.

Он листал паспорт, страницы прилипали к его пальцам. Он вновь облизывал, вытирал о ладонь другой руки.

– Где работаете?

– Завод двигателей.

– На движках? – обрадовался юноша, щедро глотнул чая. – Давайте на факультет «Двигатели внутреннего сгорания».

Ася сидела и смотрела, как с вершины горы чак-чака липко-медленно сползала золотистая лапшинка. Загадала: «Если упадёт – соглашусь». Лапшинка залипла на склоне.

– Там и народу меньше, – уговаривал юноша, помогая определиться. – Больше шансов поступить.

Ну и ладно. Асе всё равно, на какой поступать факультет. Всё равно в институте нет женских специальностей. Главное – получить образование и уйти с погрузчика. За два года работы поняла, что без образования будет сложно сменить профессию.

С робостью посмотрела на список экзаменационных предметов: математика, геометрия, физика, сочинение. Больше всего боялась писать сочинение – ещё в школе были трудности. Может, поискать другой факультет? Ася боялась провалить поступление, не хотела полагаться на судьбу. Выяснилось, что писать сочинение нужно было везде. Юноша хрустел жареными лапшинками чак-чака и поражался наивности девушки:

– Странно. Все боятся физики, математики, геометрии. Сочинения никто не боится. Да если вы сдадите эти три, за сочинение получите тройку автоматом.

После института мимо вахты поднялась на второй этаж общежития, нажала кнопку лифта.

– Мурзина? – позвала с полуторного этажа вахтёрша Мирослава. – Забери для Мухаметшиной письма.

Каждый день одно и то же. Вахтёры словно соревнуются, у кого получится всучить Асе письма, предназначенные Заре.

– Пусть сама забирает, – устало отказывается Ася.

– Она не берёт, а у меня места нет на вахте. Смотри, сколько газет и журналов.

– Выкиньте в помойку!

– Как можно? – Мирослава сама уже поднялась на полэтажа со стопкой писем в руках. – Асечка, миленькая, забери.

– Тётя Мирослава, отвяжись. Мне Заря башку открутит.

– Да что ж вы за девки такие?! Вам парни письма пачками шлют, а вы хвосты набок.

Как и ожидалось, Заря не очень обрадовалась, увидев Асю с пачкой писем. Брать не стала, мрачно ушла на кухню.

– Я документы подала в институт, – снимая босоножки, поделилась новостью Ася.

– Вот зачем тебе в институт? Теперь совсем видеться не будем.

– А то мы раньше виделись? – говорила Ася и одновременно совала письма в ящик под кроватью Зари. – Вечно где-то пропадаешь.

Заря теперь встречалась с солдатом, который проходил срочную службу на заводе. Они охраняли «КамАЗы со звездой» – спецзаказ от министерства обороны. Как Заря с ним познакомилась, было непонятно. Ася узнала об этом, только когда Заря показала новые босоножки, купленные в салоне для новобрачных.

– Это ж когда ты успела? – роптала Ася, с завистью наблюдая, как Заря пританцовывает на венских каблуках.

– Ай, – довольно отмахнулась Заря, – мы с ним разок поцеловались, и он сразу в ЗАГС позвал.

– И ты сразу согласилась?

– Конечно. Хочу успеть побывать замужем, – козыряла последним доводом Заря.

Ася запуталась. Насколько она знала, после Володи Заря долго не тосковала и переключилась на другого.

– Как же Маузер?

– Потаскун и бабник. С двумя сразу играет.

Заря, конечно, выдала. Она нравилась Володьке своей девичьей удалью, красотой, любовью к работе, хозяйству. Но казалась обидной её расточительность в деньгах, жизни. Она считала дни и надеялась, что Володька за неё заступится. Она жмурилась в улыбке, собирая веснушки в рыжую кучу, и требовала его согласия. Это совсем было не по сердцу Володе. Он был согласен жениться, родить детишек, но бороться с монстром, который каждый день присылает поганые письма с угрозами, с картинками кровавых кинжалов, черепов и распятий… Он прямо ссохся весь. Отворачивался от упругой груди Зари, сердито бурчал.

– Ты же справишься, – нашёптывала Заря, рука опускалась ниже пояса, придвигалась, успокаивающе гладила.

– Отвяжись, – подпрыгивал на стуле Володя. – Письма в милицию отнеси, пусть ему за угрозы срок добавят.

Заря от этого замыкалась.

Женитьба Володи на Екатерине, которая недавно заселилась в комнату на пустующую кровать, застала всех врасплох. В мае заселилась, а в июне уже сыграли свадьбу. После первой брачной ночи Екатерина укатила в пионерский лагерь работать вожатой. Володя, поскучав два дня, пешком ушёл на берег Камы. Проплутав полночи по загородным лагерям, нашёл нужный, постучал в комнату, на которую указал дежурный по лагерю. Володе бы присмотреться к той усмешке, с которой дежурный подробно рассказывал все повороты и указатели, но Володя смело – молодым жеребцом – вошёл в дверь и увидел голый зад жены на коленях паренька с козлиной бородкой.

Екатерина даже не пыталась испугаться. Не охнула, не вскочила. Просто улыбнулась Володе кислой улыбкой и упрекнула:

– Мог бы и предупредить.

– Кто это? – заблеял паренёк с бородкой, удерживая на коленях, перехватил Екатерину за бедро.

Володя не подал виду, что расстроился, развернулся и пропал в ночи…

В дверь позвонили.

– Открыто, – пригласила Ася.

На пороге красовался высокий Маузер. Белая рубашка, синие джинсы. Вся одежда в облипочку, словно подогнана для скульптурного уточнения мышц.

– Сегодня моя смена? – съязвила Заря, заметив гостя.

– Ух ты, моя ревнивица, – потянулся он к ней.

Маузер облокотился на стол с цветочной клеёнкой, замаранной томатной пастой. Пока Заря вытаскивала из глубин своего сердца обиду и резкие слова и без разбора выбрасывала их на гостя, он терпеливо рассматривал рисунок: спелый гранат, рассыпанные зёрна, на одном красовалась пчела с красными кляксами подсыхающей томатной пасты. Маузер уже собрался стереть пятно, но длинный заскорузлый палец, пикой целившийся в брюшко пчелы, вдруг изменил направление: большим полукруглым ногтем процарапал на красном теле томатного пятна пчелиные полоски, продолжил усы и лапки.

Ася смотрела на странную пчелу и вспоминала, как однажды ездили в гости на пасеку. Кирилл – жених соседки Ольги – пригласил их на пасеку своих родителей, а то, что это будет знакомство с роднёй, утаил. Долго соблазнял мёдом, свежим воздухом, подоспевшими ягодами.

Девчонки в москитных сетках окружили гудящий улей. Кирилл отложил крышку, вытянул из улья рамку и стал внимательно выискивать в ней пчеломатку.

– Вот же она, – показал на самую крупную, лениво ползающую в бесконечном движении пчёл.

– К ней что-то прилипло, – потянулась Ася к белому облачку на брюшке.

– Это её трутень покрыл. Не переживай. Рабочие пчёлы почистят.

Ася живо восстановила в памяти ощущение какого-то идеального геометрического порядка в улье. Руки от прикосновения к тёплым рамкам, заполненным мёдом, пропитывались теплом сладкого солнца, кропотливо собранного по многокилометровой округе. Казалось, что от такого соучастия у пчеловодов по жилам течёт не алая кровь, а золотисто-сладкая амброзия.

– Как я боюсь замуж, – непременно жалобилась Ольга, когда очередная пчела шевелилась на сетке перед её носом.

Пчела, словно слыша опасения, отвечала бесконечно нудящим уговором: «Ж-ж-ж».

«Неожиданно» на пасеку на зелёном «Москвиче» прикатили родители.

– Девочки, я щас умру, – хватала Ольга за руки Зарю и Асю.

Отец Кирилла, сухожильный старичок, крутил тонкой в морщинах шеей, пытаясь угадать среди троих девиц будущую невестку. Он шевелил седыми усами, сосредотачивался на каждой из них и не мог понять, какая из них приглянулась его младшему сыну. Старичку нравились все три. Может, эта – остановил взгляд на самой крупной и высокой. Ах, не угадал! Кирилл указал на самую мелкую и невзрачную.

Старичок выпростал из багажника палки, и вдвоём с женой, хромая и переваливаясь, они побрели к гостям.

– Ну, гости дорогие, – улыбался старик ровными вставными зубами, – ешьте мёда сколь влезет, хуть год, хуть три. Одну из вас могём и к себе на всю жизнь пригласить.

Ольга раскраснелась, нервно замахала руками.

– Ты пчёлок руками не маши. Не любят.

Мать Кирилла молчала, гладила отцовы руки, а он стоял ровно, палкой приминал траву и нервно тянул жилистую шею в наглухо застёгнутом воротнике.

– Всяк мужик ласку требует, – говорил невпопад.

Понятно же, что не только знакомятся, заодно и сватают. Кирилл стоит с внешним спокойствием, а Ольгу в душе раздирают волки на части: «И хочется, и боязно». Свекровь ей за столом подкладывает лучшие куски, ласкает взглядом.

– Кирюха – славный жених, – с суровой строгостью глядит на Асю с Зарёй старичок.

Те уклончиво пожимают плечами: «Нам-то что? Не мы замуж собрались».

– У нас всё ж как в улье. Одна семья. Кажный должон знать своё место. Всё в дом, всё в семью. Женщин в доме уважают. Весь порядок в доме от жены. Мужик – он чё, он по природе трутень или воитель. Ему бы только в кулаки встретиться, шишек соседу набить да на другой пустяк озлобиться. А жена, она ж порядок в доме приведёт. Бельишко постирает, носки заштопает, внуков полюлюкает. У меня ж дед молодецкий был башкирин. По бортням лесным шарил. С медведя-я-ми воевал…

– Что ты делаешь? – Заря вдруг осознала, что весь её гнев уходит в пустоту. А ведь она старается, распаляется, рассерженно моргает, резко смотрит на синюшное от свежести бритья лицо гостя.

– Он пчёлок рисует, – сдала Ася Маузера и принялась тереть клеёнку влажной тряпкой.

Он грохочет заливистым смехом, ласково шлёпает Зарю по выпуклому заду, притягивает к себе на колени. Заря сопротивляется, вырывается, но это уже игра. Через минуту она уже отсиживается на его коленях так тесно, что кольца её рыжих волос спадают на короткий ёжик Маузера и на его глаза. Он сладко дышит запахом табака и уговаривает:

– Успокойся. Гудишь как сто ульев.

Ася улыбается. Чересчур точно подмечено. Даже и возразить нечего.

– Давно тебя хочу спросить, почему именно Маузер, а не Револьвер или Наган?

Заря хохотнула. Маузер широко развёл руками, Заря закачалась на его коленях и, чтобы не упасть, ухватилась за шею. Он вернул руку на талию Зари, опустил голову.

Заря улыбалась Асе, а сама гладила Маузера по голове, шее, спине:

– На татарском Маузер просто имя, ничего не означает. Ты ещё больше удивишься, если узнаешь, что деревня Ирек, в которой родился Маузер, означает «Свобода».

Ася искренне сдерживала смех. И всё равно, собрав все три имени в кучу, получится, что Маузер из деревни Свобода влюблён в Зарю. Она не выдержала такого революционного каламбура и, мелко тряся плечами, ушла в комнату. Прошла мимо Ольгиного платья, подвешенного к люстре, хлопнула дверью второй комнаты.

За два года вторая комната – на трёх человек – постепенно освобождалась, и первой туда переехала Заря, затем Ася. Сначала они жили втроём с Любкой. Затейливый круговорот невест в квартире продолжался, обходя семейным счастьем эту троицу. Особенно переживала Любка. Каждое утро всматривалась в зеркало, пыталась определить изъян, безжалостно давила прыщи-«хотинчики», натиралась огуречным лосьоном, длинно и жирно подводила глаза и всё гуще кудрила волосы. Долго моргала отяжелёнными тушью ресницами, отчего на щёки ложилась тень и сыпались хлопья, дальше начинался разговор с круглым отражением лица. Любке становилось обидно до слёз, что она уже раз десять с беззаботно счастливым лицом отказывала и думала, что поток женихов не иссякнет, а он оборвался как-то внезапно и бесповоротно. На смену женихам появлялся затейливый рисунок морщин вокруг глаз, пока ещё малозаметный, но уже тревожный и неотвратимый.

Заря с годик пожила в этой комнате и, как только Володя переметнулся к Катерине, вернулась из этого, как она выразилась, «пи-пи… хранилища» в проходную комнату за необходимой «движухой».

Ася на эту тему не заморачивалась. Привыкая к новой жизни без родителей, немного прибарахлилась, осоколилась, сдала экзамены на водителя погрузчика и постепенно влилась в рабочую заводскую среду. Теперь она с улыбкой вспоминала тот поцелуй Раиса в контейнерах. Тогда она со страхом ожидала последствий диспетчерского озорства. Он пришёл в гости через три дня. Вызнал у Зари адрес и притащился поутру. Ася негодовала. В ожидании последствий поцелуя паниковала. Что она скажет родителям? Не убереглась. Три месяца, как выпорхнула из дома, – и нате вам, родители, подарок в подоле. Она спустилась вниз на вахту, он стоял и улыбался. Тогда его улыбка порвала сердце кривой раной, словно неаккуратно, мимоходом полоснули ножичком. Полоснули не убить, а побаловаться. И вот кровоточит, саднит, не забывается.

Наорала, прогнала. Успокоилась только с приходом «праздничных» дней. Да и Заря добавила ехидства, заметив, что уж больно строга Ася с гостем.

Ася не удержалась, расплакалась, рассказала.

Потом плакали обе, но по-разному. Ася – от безысходности, Заря – от Асиной тупости. Тогда Заря откровенно поведала все женские тайны. Ася, конечно, крепилась, делала вид, что ей всё давно известно и будто от Зари не узнала ничего нового, а самой приходилось краснеть и смущаться. А Заря беспощадно выгружала на неокрепшую женскую сущность новые подробности, обнажала бессмысленную смущённую покорность, разгоняла любовную горячность. Всё это надо было переосмыслить, переварить и передумать. Тогда Ася впервые обиделась на обман матери. Вспомнились непонятные телесные позывы при виде приглянувшегося парня. Теперь при таких же ощущениях смутно улыбалась, темнела зрачками и норовила сбежать.

Не успела Ася переодеться в халат, как в прихожей раздались громкие голоса. Они заполняли все уголки квартиры и перемешивались с хлопаньем дверей, трелью дверного звонка.

Ася вышла на кухню. Кажется, ничего не изменилось, Заря продолжала сидеть на коленях Маузера. Оба не понимали, откуда на кухне появился человек в серой футболке, чёрных брюках и почему он орёт, почему пытается стряхнуть повисшую на нём вахтёршу Мирославу.

– Не пущу без документов! – гарцевала вокруг мужчины Мирослава и, прикрывая рот рукой, бесконечно всхлипывала: – Батюшки-светы. Господи. Да что ж это делается?

– Вы кто? – в который раз спрашивала Заря у непрошеного гостя.

– Заткнись, дура! – голосит дядя и поворачивается к Мирославе: – Пусти, зараза. Какие документы? Я ж по-родственному побалакать.

Маузер улыбается, кивает.

– Сам дурак, – спокойно парировала Заря, обижалась на улыбку Маузера, пыталась уйти с колен.

– Я его не пускала, – выглянула из-за спины дяди вахтёрша. – Так он напролом. Я сейчас вызову милицию.

– Не надо милиции, – немного остыл гость. – Мне надо поговорить с Зарёй. Кто Заря? Ты? – ткнул пальцем в Асю.

– Она, – Ася кивнула на Зарю.

Дядька изумлён, не верит:

– Я ж не шутейно спрашиваю.

– Я не шутейно отвечаю. – Ася аккуратно собирает волосы под резинку.

– Если она Заря, почему сидит у хлопца на коленях?

– Приспичило, наверное. – Асю начинает утомлять этот разговор.

– Она и есть Заря, – подтверждает вахтёрша.

Дядя запыхтел, ногой потащил табурет на середину кухни, сел.

– Сын мне звонит. «Батя, – говорит, – женюсь». – Я ж, глупый, думаю, нехай женится, отдам с руками и потрохами. Я ж думал, приедут знакомиться, бычка, утку порежем, а у них уже шуры-муры налажены, заявление в ЗАГСе томится. Без денег, колец. Я ж из-за отцового упрямства сначала их звать принялся. А потом смотрю, и не нужно им вроде как нашего родительского благословения. А мне мамка гутарит: поезжай, Николай Николаевич, посмотри на невестку-то. И что я вижу? Падалица. Вошь в оправе.

Заря уже отлипла от Маузера, застегнула верхнюю и нижнюю пуговицу халата. Она уже догадалась, что за человек сидит на табуретке, и всей её смелости хватило только ему кисло улыбнуться.

Николай Николаевич, кажется, весь высказался.

– Ну? – ударил он себя по коленям. – Пришёл, невестушка, знакомиться, а теперь хочу узнать, как разбегаться будем. Мне от такой картинки совсем совестно тебя в дом кликать, потому как сыну моему крутое, несгибаемое «нет». Уверен, и мамка меня поддержит.

Заря обожглась о вулканическую кипучесть его глаз и устало передёрнула плечами. Растерянность, злоба, отчаяние выдавили на её бледном лице обильный холодный пот.

Маузер тоже, кажется, догадался, что это отец жениха Зари. Попытался высказаться.

– Абый. – Тут его брови задрожали, прикусывая губы, Маузер силился сдержать смех. – Абый, прости. Видит Аллах, я тут случайно. Пришёл поздравить Зарю со свадьбой.

– Ах ты сукин сын! – покачал головой дядька. – Может, и тебя в дом взять? С довеском? Иные с дитём берут, а мы с женихами гарем выстроим.

– Не обижайтесь на неё. Не со зла получилось. Бик зур рахмат этому дому. У меня своя невеста есть. Честное слово.

Николай Николаевич закатил набухшие от обиды глаза, резко встал, опрокинул табуретку. Она рикошетом пребольно ударила Мирославу по мизинцу ноги. Вахтёрша пискнула, рывком распахнула дверь.

– Я щас заведующую позову, – громко выкрикнула она в коридоре и судорожно нажала на кнопку лифта. Не дождавшись, хромая, заторопилась вниз.

– Нам пробитых талонов не треба, они ж только для одной поездки годятся. – Дядька прикладывал платок ко лбу, затылку и шёл к двери по тапкам, босоножкам, выставленным в коридоре ровными рядами. Запнулся, попал в чью-то тапочку, психанул: – Что… зачем… столько обувки, на кажный палец, что ли?

Пока шёл к лифту, выудил из кармана записную книжку с заветным номером телефона. Один звонок – и сына отправят в любую часть света. Оберегая от засылки в Афганистан, отец обзавёлся важными связями, думал, на заводе будет тепло и уютно, а тут такая засада. Не баба, а атомная бомба.

– Где тут у вас переговорный? – спросил Николай Николаевич у прохожего, когда вышел из общежития.

По подсказке перешёл мост, свернул налево и через полчаса договорился с хозяином баритона на другом конце провода о перераспределении своего сына на Дальний Восток, на остров Итуруп.

Глава 11

Ася подошла к институту самой первой. По правде говоря, очень переживала, хотя всё время уверяла Зарю, будто нисколько не волнуется. И Заря верила, кудахтала на кухне, задавала вопросы, которые Ася не слышала. Голова была переполнена математическими формулами, приёмами решения задач и упражнений. Вся эта куча цифр, производных, дробей перекочевала из учебников в мозг и требовала системного и правильного исполнения. Наблюдая за тем, как Ася мешает сахар в чае, Заря неожиданно заметила:

– Надеюсь, ты завалишь математику и мы с тобой поедем ко мне в деревню.

– Не завалю. Не надейся. Вот сочинение точно завалю, но оно последнее.

– У тебя сколько отгулов?

– Пять, рабочая смена совпадает с математикой и физикой. А геометрия и сочинение выпадают на выходные.

– Значит, после экзаменов рванём ко мне в гости. Мама давно собиралась с тобой познакомиться. Она говорит, что после дружбы с тобой я сильно изменилась.

«И я тоже», – подумала Ася и пошла в комнату переодеваться.

Во дворе института было тихо. Летала старая паутина, яркое небо отражалось в окнах аудиторий тёмным блеском. Ася приехала в том же льняном платье, в котором приходила подавать документы. Чтобы не спугнуть удачу, решила не менять его на весь период экзаменов. На плечах и по подолу платье украшено красными лилиями машинной вышивки. От волнений и переживаний к концу оно, наверное, будет вонять перебродившим потом. Может, всё закончится и раньше, тогда платье улетит в стирку и подсядет. Есть у льна такая особенность – от воды волокна сжимаются и утягиваются. После пяти-десяти стирок талия ускакивает под грудь, а подол обнажает коленки.

В ворота проскочил щуплый малый, быстро огляделся и, не заметив Асю, справил малую нужду на углу. От удовольствия запрокинул голову, чуть голубоватый свет золотил его макушку с волнистыми прядями. Ася отвернулась, а когда повернулась вновь, их уже было трое, но теперь в облаке папиросного дыма.

Чуть позднее двор стал наполняться говорливой толпой. Девчонки кучковались, как спички в коробке, пареньки нервно курсировали между группами таких же взволнованных и неуверенных. Некоторые демонстрировали свою взрослость – далеко сплёвывали и, уже не опасаясь школьных учителей, курили в открытую. Как на грех, плевки не желали улетать далеко и под общий хохот толпы повисали на подбородках, а пока утирались, парни обжигались сигаретками. Ася неожиданно почувствовала себя переростком среди гогочущих желторотиков. И зачем ей вздумалось сдавать экзамены с ними, ведь всё равно поступает на вечернюю форму обучения? Говорят, с вечерников меньше спросу. Люди рабочие, давно владеют профессиями, им только нужна корочка, чтобы закрепиться на служебной лестнице.

Работа пощады не знает. Что ни день – новая задача, новый виток, новые приказы. За день перепадает выше крыши. И всё стараешься сделать, а всё равно спрашивают, почему не успела, не выполнила, ленива. А рук всего две. Крутишься, вертишься, штаны до дыр стираешь. Спецовка, которая выдаётся на два года, за полгода превращается в труху, и всё равно от начальства упрёк, а ещё от своих водителей обида. Чуть прижмёшь покрепче – огрызаются по-скотски и бегут в другие цеха. Оттуда их ни зарплатой, ни грамотой не выудить.

Широко открылись двери института. Толпа зашевелилась, тронулась в пасть здания. Скоро будет понятно, кого сожрёт экзаменационная вакханалия, а кого выплюнет, разочаровавшись во вкусе. Самые смелые и умные рванули первыми, сзади плелись неуверенные в своих знаниях или правильности выбора. Одного абитуриента мама тащила за руку. Он кисло оглядывался по сторонам, сандалиями поднимал пыль и цеплялся руками за ветки невысоких кустарников. Отлипнув от стены, к дверям поскакала девушка с беличьим хвостом на голове.

Ася зашла в институт практически самой последней. На лестнице её догнали парень с девушкой. Они держались за руки и постоянно уточняли номер аудитории. Спрашивали, улыбались, ответов не слушали. Глядя на них, одно только и оставалось думать, что им не до экзаменов.

Первый экзамен – письменная математика.

Распахнулись створки доски, где на зелёном поле мелованными буковками отображалось задание. С первой секунды у Аси возникла паника. Она ничего не поняла в условиях задач. Она одна такая дура? Огляделась в тяжёлой тишине. Фейерверк эмоций: сосредоточенные лица, кислые улыбки, бегающие глазки, сжатые губы.

– Первый вариант у левой стороны ряда, второй – у правой, – объявила преподавательница и добавила: – У вас четыре часа. За шпоры, разговоры, подсказки выгоняем. Горшок в углу класса.

Последнее предложение развеселило, сняло напряжение. Особенно порадовало слово «класс», значит, это школьная учительница, а не препод из института. В классе их двое, мирно разговаривают, перешёптываются, кивают друг другу.

Очень хорошо… По школьной доброте здесь подскажут, там пальчиком ткнут… Одной можно улыбнуться, второй манерно моргнуть. Но злоупотреблять не стоит – знают, что бестолковую голову прорвой подсказок не наполнишь. Всё равно не утерпят, на тоскливый взгляд ответят маленьким движением коготка, мимоходом ткнут в лабиринт твоих цифр и дальше по ряду двинут. Ты сиди, за уши голову на колени натягивай. Что? Что не так? Ой, спасибо, дорогая. Вынь да положи сюда запятую, дробь или скобку. Такие подсказки больше на озорство смахивают. Учительница глазами не смотрит, нутром видит: тупая или не тупая, доберёшь, добредёшь, догадаешься или сбежишь?

Ася вышла во двор и сразу увидела Зарю, которая сидела на траве клумбы.

– Написала? – спросила с надеждой на провал.

– Всё решила. В одном месте учительница подсказала. Скобку забыла закрыть, уравнение и поплыл. – Ася присела рядом. – Ты что здесь делаешь?

– Игорь пропал. – Заметив удивлённый взгляд Аси, пояснила: – Солдатик мой.

– Даже и не знала, что его зовут Игорь.

– Я тебе говорила.

– У тебя каждый день разные, я уже запуталась, – брякнула Ася и тут же пожалела. – Ладно, извини. Может, ещё найдётся.

– Пацаны из его отряда шепнули, что его услали в Сибирь, без права переписки.

– Ну не навечно же он туда. Отслужит – вернётся.

– Ты уверена?

– Абсолютно, – соврала Ася.

– Он украдёт автомат и расстреляет этого придурка.

Ася вздрогнула:

– У тебя совсем крыша поехала.

– Меньше шести лет осталось, – Заря посмотрела на руки, но для подсчёта загибать пальцы не стала.

– Пошли домой. Картошки пожарим. Хотя и картошки нет. Яйца пожарим. Хотя и яиц нет. Ладно, пошли хоть что-нибудь пожарим.

– Макароны есть с томатной пастой. Маузер оставил сметану и солёные огурцы.

– Ура, пируем! – обрадовалась Ася.

Контрольную написала на четыре.

Второй экзамен – геометрия устно.

Сдала на тройку, не смогла вспомнить определение производной. Но в школе никогда не заставляли запоминать определения, весь нажим был на решение. Экзаменаторов было трое, одна из них была та учительница, которая подсказала Асе на контрольной. Ася специально дождалась, когда она освободится, и подсела к ней. То ли настроение у учительницы было неважное, то ли решила вернуть контрольный бонус. Но учительница даже не посмотрела на темы экзаменационного билета и сразу стала задавать вопросы. Ни шатко ни валко Ася отвечала, вспоминала. Учительница спрашивала и спрашивала, а Ася чертила искусанной ручкой пифагоровы штаны, свойства параллельных линий. От учительницы пахло жареной картошкой, яблоками, хлебом. И от этого больше хотелось есть, чем отвечать на вопросы.

Показалось, что именно в ту несчастную минуту, сидя рядом с чужой учительницей, Ася наконец осознала, что её окружало. Маленький тесный класс с низким потолком, голые стены, запылённые окна, из которых тянет духотой, – это аудитория её института, где она будет учиться долгих шесть лет. У кафедры будут стоять молодые преподаватели, только что защитившие кандидатские в Казанском авиационном институте, маленькими ножками будет топтаться симпатичная химичка, седой дядечка Стахеев в широких штанах будет валить всех первокурсников, за что сам однажды полетит с автомобильного моста, недалеко от института.

В какой-то момент учительница сдалась:

– Хорошо. И последний вопрос. Что такое производная?

Ася задумалась и стала выкручиваться своими словами.

Учительница её остановила, улыбнулась. Кажется, она нашла слабое место у этой дурочки, которая не удосужилась поменять платье с прошлого раза или хотя бы выстирать. Воняет как коза! А учительница не переносит запах пота.

– Просто скажите правило.

Да, это тот вопрос, на который Ася не знает ответа. И даже нет смысла вытягивать из себя.

– Почему вы не знаете определение производной? – Учительница внимательно смотрела на Асю. – Это должен знать каждый школьник.

– Нас в школе этому не учили, – пожала плечами Ася.

– Номер школы?

– Двадцатая.

– Вера Павловна, – обратилась учительница к одной из женщин, – вот из вашей школы, что такое производная, не знает. Говорит, что в вашей школе не учат.

Вера Павловна сняла очки и внимательно уставилась на Асю.

– Не помню такую.

Ася сжала кулачки.

– Я окончила двадцатую школу в Губахе.

– А-а-а, – удовлетворённо протянула учительница, – а то я уже испугалась. Вера Павловна, вот даже не знаю, что ставить. Производные по направлению берёт, высшие порядки решает, матрицу Гессе, производную Лагранжа применяет, а сформулировать определение производной не может. Как быть?

– Ох, уж и не знаю, – вздохнула Вера Павловна. – Тяжело ведь будет учиться в институте.

Ася кивнула:

– Конечно. Днём на работе, вечером на занятия.

– Так вы на вечернее поступаете? – обрадовалась учительница.

Ася вновь кивнула.

– Ну, милочка, вы прям как бальзам на душу. На вечернее и троечка подойдёт. Вот вам, милая, троечка, и ступайте с богом.

Третий экзамен – физика (устно) – тройка.

Четвёртый – сочинение.

Летнее солнце жарко било сквозь частые окна коридора. На площадке много народу, одни толпятся перед доской объявлений, где будут вывешены результаты, другие жмутся к стенке. Двое влюблённых, которые опаздывали на контрольную, стоят около стола и что-то тихо обсуждают, переговариваются с человеком, сидящим за столом. Самого человека не видно, слышно только молодой девичий голос. Если парень спокоен, то девушка реагирует ярко, высоко подбрасывая руки.

Ася присела на подоконник, полузакрыв глаза, невольно прислушалась к парочке. Из разговора стало понятно, что девушка завалила физику и теперь узнаёт, как поступить в профтехучилище, чей представитель сейчас за столом. Не очень-то удачный выбор профессий: слесари, сантехники, токари. Из женских специальностей предлагались швеи, маляры, намотчицы.

Какую бы работу предпочла Ася? Может, белошвейкой? Сидеть в светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, как выпаренная в мыльных чанах холстина. Солнце жарко бьёт белыми лучами на золотые нити, ровно выложенные в косы. Иголки, напёрстки, стол, покрытый сукном. Медленно вертится рамка, расписанная эскизом рисунка, над ней цифирная сетка. Последний взгляд на образок в углу – и опустить веки до пелены взгляда, чтобы ничто больше не отвлекало от вышивки. Пока не выполнишь заказ – не до праздников, не до забав. Только остаётся песня. Память переполнена напевами древнего благочестия, нитка охотно тянется за долгой нотой, зовёт девку в мир грёз любовной страсти. Иголка уже самостоятельно скачет вверх-вниз, а молодица прикрыла глаза, покачиваясь в дремоте, только слух тревожно ловит скрип половицы, фальшь в чужом голосе… «Ты не должен! Оставайся!»

У зелёной стены тесно спорили двое. Девушка щурилась влажными глазами и монотонно бубнила:

– Оставайся. Ты же поступил.

Он надвигал на большой нос прыгающие очки и тянулся к ней губами.

– Поступим на следующий год.

– Тебя заберут в армию, – бубнила она, но по глазам видно, что рада его решению быть с ней.

В конце коридора раздались смех и хлопки. По коридору, бойко отстукивая короткими каблуками, шла девушка с кипой бумажек в руках. Её шлейфом сопровождала нетерпеливая молодёжь.

Институт, как любой институт в эту пору, продолжал жить единой жизнью, напряжённой и озабоченной. Центральная сила сейчас находилась около стенда объявлений. Она разрывала худенькую девушку, которая пыталась вывесить списки оценок за сочинение. Её давили, жали к стене. От нетерпения молодёжь была пропитана духом разрушения. Девушка окриками пыталась создать порядок, призывала к спокойствию и целесообразности. Она нервно вдавливала кнопки в уголки бумаги, металлические ножки гнулись, ломались, сыпались на пол, словно старались усилить и обострить перегретые мечты будущих инженеров.

Сбоку за длинным столом сидела Иринка в белой блузке, с нежнейшим пенным жабо голубого цвета.

Ася даже не поверила.

– Ты чего здесь?

– Группу набираю для училища.

– Какую группу? – не поняла Ася.

– Я же тебе говорила, что устроилась работать мастером в училище. А ты чего здесь?

– Поступаю в институт. Я же тебе говорила.

– Но сейчас поступают «дневники». Сессия для «вечерников» осенью.

– У меня осенью отпуск. Не хотелось тратить на поступление. И потом, если не поступлю, попытаюсь осенью второй раз.

– Разумно, – похвалила Иринка, – хотя неправильно. С «дневников» спрос жарче. На какую тему писала сочинение?

– На свободную. «Судьба человека» Шолохова.

– Получилось?

– Не знаю. Всего полторы страницы из себя выдавила. Я вообще не понимаю, о чём можно писать шесть страниц мелким почерком? Я только эпиграф на полстраницы накатала. Помнишь песню про белых журавлей? «…Не в землю нашу полегли солдаты, а превратились в белых журавлей»? И начала потом воду мутить, будто бы память о солдатах не улетела в пустоту, а осталась на белых страницах книг.

Иринка улыбнулась:

– Не переживай. Хочешь, схожу в приёмную комиссию и узнаю результаты?

– С ума сошла? – искренне испугалась Ася. – Давай подождём, уже и списки вынесли. Мне бы троечку, тогда точно поступлю.

Из толпы уже стали просачиваться разные эмоции. Иринка встала со стула, острым взглядом цепляла жертву, её не интересовали счастливые улыбки, восторженные прыжки, снисходительно-значимые усмешки нарциссов: «Само собой, я поступил!» Иринка лукаво высматривала заплаканные глаза, щёки в красных пятнах, прокусанные губы. Она уже приметила первые кандидатуры и тихо говорила им такие дерзкие и соблазнительные вещи, что зарёванные лица расцветали и торопливо шли за Иринкой к её столу и тихо-мирно сдавались в училище.

– Точно будет стипендия от половины зарплаты? – всё ещё сомневался молодой человек, пока Иринка торопливым почерком заполняла его документы.

– Заселят в общежитие, выдадут спецовку, три пары трусов.

– Пары или штуки? – придирчиво уточнял ломающийся юношеский голос.

– Пять пар носков.

Лицо молодого человека, необычно детское для этого возраста, совершенно менялось, когда он слышал непривычные слова: слесарь, автомеханик, пропускная система, комсомольская путёвка. Блаженная нежность во всех чертах покрывалась серым налётом страха, округлые губы в подростковом пушке шлёпали, выдавали голосом страх перед будущим.

Неплохой бы получился инженер: окончил специальную школу, победитель олимпиад, абсолютный математический слух, две пятёрки и четвёрка, а за сочинение – два. Просто отвратительный результат.

Иринка тоже старается, чтобы не сбежали и не передумали, заботливо забирает документы у всех, кто подходит, быстро обеспечивает бланком, одновременно отвечает на вопросы. Всю душу отдаёт своей работе. Подбирает ребят, словно выбирает жениха. Одного наглого и нахрапистого отшила короткой фразой «Сгинь, нечистый!». Не послушался. Тогда она на него набросилась, как лиса на колобка, уничтожила одним прикусом. Услышал, побледнел, сбежал.

Через час Иринка освободилась.

– Что ни человек, всё бриллиант, – весело хлопнула ладонью Иринка по столу, когда коридор полностью опустел. – Тридцать семь человек на семнадцать мест. Мне директриса ноги расцелует.

– Как тридцать семь на семнадцать? – удивилась Ася.

– Завтра половину отговорят родители, некоторые сами одумаются, всё равно человек десять останется. Считай, группа сформирована. Завтра ещё в педагогическом последняя математика. А ты чего? Что получила?

Ася покраснела. Ей было стыдно признаться, что у неё не хватило духа посмотреть результаты. Пока не знаешь, вроде как есть надежда, что поступила.

– Боишься? – Смуглое лицо Иринки приобрело какой-то розовый бархатный оттенок. – Пойду посмотрю.

Её палец, нацеленный на ровный ряд фамилий, осторожно катился вниз, пока не замер на месте. Из тишины под низким потолком далёким хрустальным колокольчиком зарождалось невероятное слово:

– Четвёрка… чет-вёр-ка… ч-е-т-в-ё-р-к-а!

Ася готова растерзать Иринку за издевательство. Сжала зубы, в ушах возник звон, и ей показалось, что неведомая сила подняла её и под тяжёлыми грозовыми облаками оставила качаться на ветру. Одинокая, как перст, лёгкая, как маково зерно, она готова была сорваться, а Иринка хуже бури продолжала раскачивать её хрупкое, неустойчивое положение. Асю накрыло огромным шатром обиды.

– Смотри, вот же. Иди сюда, если не веришь – Ирина махала рукой, словно дирижёрской палочкой. И от неё шёл лёгкий поток музыки. Уникальный случай – услышать правду во взмахе руки.

Дело нехитрое – подойти, посмотреть. Страх в том, что при любом раскладе ты не удержишься от слёз.

«Поступила!» – подумала Ася, с недоверием глядя на слово «хорошо» напротив своей фамилии. Иринка стояла рядом, крутила ручку между пальцев и улыбалась. На смугло-румяном лбу бледнел тонкий неровный шрам и добавлял лицу выражение героической стойкости.

– Довольна? – внимательно всмотрелась Иринка в Асю.

– Конечно. Не верится.

Иринка отошла к столу, стала собирать бумаги.

– Пошли к нам. Торт купим, мать порадуем.

– Я в общежитие. Переоденусь.

– Как знаешь. Мне всё равно надо заехать в училище. Надо у директрисы выпросить премию. Навербовала ей кучу студентов.

Из-за поворота вышел Раис. Громко и беззлобно переругивался с рядом идущим человеком. Человек кивал, изредка при ходьбе подпрыгивал, старался попасть в ногу с Раисом.

– А я говорю, что факультет «Тракторы и машины» лучше.

– Какая разница? – отмахивался Раис и тут заметил Асю. – А ты чего здесь? – звонко закричал он.

– Кажется, поступила. А ты что?

Он уставился на неё изучающим взглядом, словно увидел динозавра:

– Что? Реально поступила? И математику сдала, и физику?

– Ага. Ещё и сочинение написала на четвёрку.

Ася уловила в его взгляде искреннее восхищение.

– На какой факультет поступала?

– Движки.

Раис подмигнул спутнику, как бы говоря: «Видал, с какими бабами я знаком?»

– Уходим? – подошла Иринка, кокетливо улыбнулась обоим, оценила возраст, сразу потеряла к ним интерес, потащила Асю за руку. – Пошли отсюда. Им, наверное, под шестьдесят.

Гармошка дверей захлопнулась, автобус медленно тронулся с остановки, увозя Иринку домой. Форточка в одном окне автобуса открыта, над довольной мордашкой сестры плещется кусок резины уплотнения.

Ася, привалившись спиной к дереву, сидела на краю палисадника и вспоминала тот пермский деревянный штакетник с острыми краями. Когда-то она мечтала поступить в Пермский фармацевтический институт, а поступила в Набережночелнинский политехнический. Никакой медицинской химии, только чертежи, формулы. Ей легко было думать о настоящем, о работе, о будущей учёбе, обо всём, что не касалось неприятностей: затянувшейся войны с Фёдором, при одном воспоминании о котором она испытывала внутреннюю тошноту и глухое раздражение. Даже Раис ассоциировался с Фёдором, с тем случаем на рампе.

Хватит с неё. Вот выучится на инженера, уйдёт в отдел, познакомится с порядочным человеком. С наслаждением представила себя в свадебном платье, белых босоножках. Она твёрдо решила, что фата у неё будет длинная, собранная на макушке в большой шар. Она будет бесконечно его поправлять и скромно пялиться на гостей.

Ася сорвала лист с дерева, порвала по линиям жилок, жадно вдохнула сырой, горьковатый запах выступившего сока, затем растёрла жёсткую зелень в ладонях, понюхала: «Нет, не то. Чужой запах чужого края».

Раису было скучно. Он сидел рядом с Асей, ему хотелось поговорить о поступлении в институт, чтобы поделилась опытом, научила решать задачки. Он тоже сорвал травинку и теперь покусывал бледный кончик, накручивал на палец, долго исподтишка рассматривал девушку, её сосредоточенное, усталое лицо, полуопущенные глаза с нависшими веками. «Она ничего, симпатичная в своём белом платье. В спецовке она кажется какой-то странной: шугается, вроде как боится меня. Дёргается при каждой встрече. Вечно о чём-то думает. А так ничего себе, может и огрызнуться, постоять за себя. Вон как Федьку отбрила. До сих пор с ней воюет. Он ей слово, а она ему двести с улыбкой. И не дура, выходит, раз в институт поступила. Хорошая девка, надо бы приударить».

Глава 12

В чистом синем небе плавилось солнце над головами двух подруг. Выйдя из автобуса, они брели в тени горы с начавшей рыжеть травой, миновали строй деревянных перил навесного моста, забрызганные птичьим помётом поручни которого расслоились от времени. Солнечные блики на воде резали глаза. К середине реки их становилось всё больше, и в самом сильном месте протоки они сливались в сплошную ленту. Мост покачивался метрах в трёх от воды, приближая или удаляя золотые блюдца отражений: чем ближе мост провисал к воде, тем ярче и шире сверкали блюдца.

Заря торопливо сбежала со ступеней моста, скинула босоножки и жадно уставилась на воду. От напряжения на веснушчатом носу выступили капельки пота. Пока Ася боязливо перешагивала канаты, глубоко вбитые в землю клинья, подруга, забыв обо всём, шлёпала руками по воде и плыла поперёк протоки, к острову, где развесистые ивы купали длинные ветки в тугих струях.

– Плыви сюда! – заорала Заря, подпрыгивая на галечном бережке.

У Аси от зависти ёкнуло сердце, она начала часто махать руками.

– Давай, здесь рыбы полно. Руками брать можно.

Постояв немного у кромки воды, Ася устроилась на камне. Зной выпаривал голубизну отражённого неба, отчего поверхность воды становилась белёсо-мутной. Жар волнами проходил под мостом и с негромким всплеском волн утягивался ленивым течением вдоль берегов, усыпанных камнями-голышами. Около Аси беспрестанно кружили бабочки-крапивницы, изредка садились на соседние камни, шевелили оранжевыми крыльями с серо-жёлтыми пятнами, сидели до того момента, пока Ася не тянулась к ним.

Стоя в воде, Заря сильно наклонилась вперёд, чуть ли не опрокидываясь в реку, стала внимательно всматриваться, вдруг резко зачерпнула воды и высоко подбросила. В брызгах радужных капель в воздух взлетела толстогубая рыбина. Выбросив одну, Заря хватала другую, третью. Ошалев на секунду, рыбины сильно выгибались вопросительным знаком, били хвостом и с громким «шлёп-шлёп-шлёп» падали боком на воду. Течение подхватывало и тащило их до тех пор, пока они не приходили в себя.

– Лови! – Заря размахнулась, и в лучах солнца засверкало зебро-полосатое тельце окуня. Долетев всего до половины речки, рыбина по дуге нырнула в воду, скользнула в глубину.

Вдруг сквозь ивовый подрост к воде вышла корова с веткой черёмухи в зубах. Правый рог был надломлен, косо торчал вперёд. Зубы с хрустом пережёвывали высохшую ягоду, хвост дрожал, натянутой дугой бил по бокам. Следом по траве, глинистому невысокому обрыву ползла верёвка, одним концом запутанная восьмёркой на рогах коровы. Заря сперва от неожиданности села на мокрую гальку, потом вскочила, ухватила верёвку, потянула на себя. Корова остановилась, обернулась, с удивлением уставилась на человека.

– Привет! – закричала Заря корове.

Корова моргнула, словно сбросила видение, и пошла от воды прочь.

– Стой, – шла следом Заря, – я тебя узнала, ты же Манькина. Не уходи. Манька, наверное, всю Башкирию избегала. Пошли домой. Да не уходи ты.

Заря ласково шлёпала корову по костистому заду, круглому животу.

Ася наблюдала издали, стоя по щиколотку в воде, и выглядывала из-под ладони.

– Возвращайся. Солнце скоро сядет.

Но подруга не слышала. Закусив язык, продолжала бороться с криворогой. Наконец, видимо решив: будь что будет, взобралась на спину животинушки, пятками ударила в бока. Корова взметнула голову вверх и, словно пытаясь утопить седока, сорвалась в воду. Заря вскрикнула, грудью упала на холку животного и уцепилась за рога.

Течение потащило их вниз. Корова плыла медленно, словно выбивалась из сил. Боясь глотнуть воды, высоко задирала голову, на солнце ярко блестел чёрный нос. Заря поглаживала корову по голове между рогов и разглядывала в прозрачной воде тёмные спины крупных сазанов. Они плыли настолько близко, что были видны их плавники и шевелящиеся чёрные хвосты. Рыбины иногда кидались вперёд, в глубине ложились боком на макушку камня, иногда наглели: подныривали под брюхо коровы, покусывали ноги Зари. Самые мелкие и трусливые рыбёшки хватали проплывающие мимо мокрые листья тополя или берёзы.

Когда корова копытами коснулась дна, Заря соскочила со спины в воду, облегчённо и радостно засмеялась. Потом ещё долго оглядывалась на реку, по очереди надевая сарафан, носки, босоножки. Корова смотрела искоса, выворачивая иссечённый кровяными прожилками белок, заодно старалась дотянуться губами до мелких кислых плодов дикой яблони. Вырвавшийся из-под ветки яблони коричневый вальдшнеп заставил корову вздрогнуть. Проследив за косым, стремительным полётом птицы, корова облюбовала непролазные кусты малины, и у неё получилось продраться сквозь них и скрыться на кладбище.

– Что ж ты за зараза такая, – вслух выругалась Заря и потащила Асю на кладбище.

Ася волочилась следом и старалась ни о чём не думать. При одной мысли о смерти её душе становилось тяжко. Да к тому же вечерело, день тускнел, словно солнце набрасывало на себя покрывало траура.

– Давай быстрее. Заодно и на могилу отца зайду, – торопила Заря и шла уверенно по лишь ей знакомой тропе.

Когда Ася её догнала, Заря сидела на кривой скамейке около синего памятника с выгоревшей фотографией и пристально смотрела на смазанное дождями, холодное лицо ушедшего человека. Столько знакомого и родного было в чертах этого человека, что Ася невольно признала Зарю. Неподалёку стояла высокая длинная рябина, увешанная корзинками неспелой ягоды.

– Привет, па-а. В гости прикатила. Это Ася, моя подруга. Не собирались к тебе, так Манькина корова сюда сбежала. Ну и мы с ней. Ты как? Там в реке столько рыбы. Да. Руками ловить можно. Вальдшнепы носятся как угорелые. Всё как ты любил. Я себе плащ купила за двести пятьдесят рублей. Мамка ругалась. Хочешь, к бабушке зайду, проведаю. Скучает, небось. Совсем одна осталась. С мамкой поссорилась. С Веркой поругалась. Нас видеть не хочет, каждую неделю в Зеленодольск ездит, хлопочет об амнистии. Её там уже все знают, не прогоняют. Пирожками торгует, на адвоката собирает. Говорят, очень толковый адвокат, дяде Вове статью сменил, может, и с амнистией поможет. Пап, а мне кто поможет? Тебя нет, мы с мамкой одни. Мамке совсем плохо. Бабушка никак простить её не может. И к тебе поэтому не ходит, всё дядю Вову ожидает. Пап, ты уж прости нас с мамкой.

После недолгих поисков Заря нашла прикопанный ранее металлический совок, стала подрубать корни лебеды, щирицы, осота. Ася копошилась рядом. Употевшие и довольные работой, собрали сорняк в кучу и, не видя дороги под ногами, потащились к забору. Шли молча, уворачиваясь от пыльных свечек цветов щирицы и опасливо присматриваясь, чтобы не споткнуться о провалившуюся могилку. Они надёжно утрамбовали сорняк в овраге, и неожиданно на свежий запах зелени из кустов шумно вышла Манькина корова, опасливо глянула на Зарю, словно извиняясь: «Ты же не обижаешься, что я от вас сбежала? Я нагулялась, теперь готова следовать за вами».

Покаянный взгляд коровы поднял настроение.

Заря не спеша потянула её за верёвку.

Манька корове очень обрадовалась. Совсем уж и не надеялась её увидеть. С Зарёй поздоровалась с неохотой. Словно утирая губы, буркнула что-то в уголок платка и голосисто закричала на криворогую, погнала за ворота, обернулась в последний момент, спросила:

– Бабке сказать, что тебя видела?

– Не надо. Сама зайду.

– В прошлый раз мимо пробежала. Неудобно получилось, я вроде как предупредила, а ты не зашла.

– Отвяжитесь. Я вас не просила. Сами разберёмся.

– Сами разберёмся, – передразнила Зарю Манька. – Опозорила семью на всю деревню.

– Ну что анапаем за человек, – вскинулась Заря, – что анапаем в каждой дырке затычка.

– Чтоб ты сдохла! – огрызнулась Манька и захлопнула за собой ворота.

– Чего это она? – опешила Ася.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Заря. – Это же деревня. Как знала, надо было ночью заходить. Давай быстренько огородами пройдём. Манька наверняка уже к бабушке побежала.

Через десять минут они уже вслушивались в ровный гул закипающего самовара. В доме пахло хлебом, полынным тёплым ветром. Над головами надсадно жужжали мухи, по двору носились куры, преследуемые разгорячённым петухом. Оживлённо гоготала стайка гусей, завидев Асю, потянули шеи, устрашающе зашипели, тронулись к ней. Пришлось сбегать за ворота. Так захлопнула калитку, что из-под крыши взмыли белые голуби, чёрными жгутами свернулись ласточки.

Дом стоял на берегу светлой неглубокой реки Юрюзань: большой, в три комнаты, рядом баня, два сарая, за конюшней длинный огород. Место было красивое, яркое, шумное. Если в деревне случалась свадьба, обязательно проходила мимо этого дома. Ржали лошади, блеяли овцы. Теперь в конюшне стояла тишина, ржавел плуг, в гараже без колёс загибался «Запорожец».

Мать Зари тётя Варвара оказалась довольно молодой женщиной. Гладкое лицо с озорными ямочками на щеках, задавленные тоской серые глаза, точёная шея со струящимся по ней бархатом нежных волос. Голос переливался перламутром от радости к грусти, от высокого к низкому.

Тётя Варвара угощала гостей основательно и долго. Подкладывала самые жирные куски мяса, разваристую картошку с невычищенными глазками. Ася вгрызалась в бараньи рёбрышки, Заря непристойно икала. Шутили, краснели, посмеивались и уже пробовали сазанов и окуней, белые грузди в сметане. Тягучий запах мёда мешался со смолянистым берёзовым душком, едкими и пряными зверобоем и душицей.

– Как там, в городе? – спрашивала Варвара, лаская взглядом девчонок.

– Хорошо. В кино ходим каждый день.

– Денег хватает?

– Ага. Только «Кара-Кум» жутко дорогой.

Варвара шевельнула губами в улыбке: «Заря с детства обожала эти шоколадные конфеты».

– Что будете делать?

– Я обещала Асе показать скалу Сабакай.

Варвара поднялась, поочерёдно поцеловала девчонок в макушки. Где-то за окном, над рекой Юрюзань погасало солнце, в розово-синем небе сливался гул приближающегося дождя и грома. С улицы потянуло прохладой, от сквозняка в открытом окне нежно покачивались белые занавески с вышивкой ришелье.

– Баня готова.

Ася промолчала. Ей приятно было ни о чём не думать. Не хотелось вспоминать ни о работе, ни о шумном городе, переполненном общежитии. Здесь, в тишине деревенской жизни, остро чувствовалось, как она устала, как осточертело глухое заводское раздражение от невыполненного плана, гонки за показателями. Цифра шестьсот красными лампочками на огромном табло главного сборочного конвейера вызывала тошноту от переутомления. Любой сбой по цепочке приводил к истерике всех – от начальника цеха до рабочего. Каждый искал виноватого. Казалось, что больше всех доставалось ей. Она не умела ссориться, отговариваться, огрызаться. Бесконечно крутилась на складе, возила тару из одного края завода в другой. Чёрная от усталости, ехала домой со смены и роняла голову и слюни на чужое соседское плечо, проезжала мимо своих остановок, проклинала толчею, пыталась выдавиться из переполненного автобуса.

Баня встретила жарой и сухостью. Заря бросилась добавлять на каменку воду, настоянную на травах. Зашипело, пар моментально обволок девиц жаром, по-хозяйски обнял их острые плечи, бледные спины. Заря села удобнее и, царапая коготками распаренное тело, исподтишка рассматривала Асю. Тонкое, с синюшной бледностью тело, выпирающие рёбра, на животе, ниже пупка, три крупные родинки в ряд.

Заря привалилась спиной к стене, тихо запела:

– Соловей мой, соловей…

Ася удивилась её высокому голосу, точному попаданию в ноты. Подняла голову, всмотрелась, вдруг поёт не Заря. А кто ж тогда? Банник?

– …Голосистый соло-ло-вей… – Заря притихла от горячего воздуха в груди.

Баня сразу наполнилась грустной и глубокой тишиной, только иногда в печке между собой перебрасывались короткими трескучими фразами разговорчивые головешки.

– Давай напьёмся.

Ася боялась такого настроения подруги. После такого разговора Заря становилась хмурой, неразговорчивой и могла на несколько дней пропасть из дома.

Пока утром Ася спала, Заря подоила корову, повела к Яшке-пастуху на дорогу. Конь под Яшкой тихо пофыркивал, стучал копытами по жёлтой выгоревшей траве. Заметив Зарю, Яшка обрадовался. Появился перед ней из пролеска неожиданно и бесшумно, будто лошадь его не ступала по земле, а летела по воздуху. Поравнявшись с Зарёй, низко склонился.

– Привет, курносая.

Заря подняла голову:

– Напугал.

– Мать говорила, что ты вчера нашу корову привела. – Горячий конь переступал, заставляя Яшку вертеться в седле.

– Ага.

– Как дела? – торопливо спрыгнул с коня Яшка. – Не надумала выходить за меня замуж? Говорят, бабка Наташа дюже хлопочет по амнистии Вовке. Со мной у тебя даже ветер не тронет волоса.

– Да ты сперва мамку свою уговори…

Тут лошадь дёрнула поводья, повела задом – она услышала мах больших крыльев. В прохладном утреннем небе парил коршун. Его серая тень скользнула по дороге к дальнему огромному камню. Яшка с Зарёй проследили за его пепельно-сизым отражением в воде, блистающим серебристым подбоем оперения.

Конь, беспокойно переступая, потащил Яшку в сторону.

– Но-но-но, – запел Яшка, пытаясь остановить коня.

Конь поднялся на дыбы, Яшка ударил его по крупу, привычным движением вскинул в седло своё сбитое тело. Конь затанцевал по кругу.

Заря засмеялась в голос, через мгновение оказалась на другой стороне пустынной улицы. Лишь у одних ворот с врытой в землю синей скамейкой стояла девчонка лет пятнадцати. Заре показалось, что её чёрные глаза горели ревностью.

Ася проспала до обеда. За окном маячила Варвара, ходила из сарая в баню, с огорода в подпол. Заря лежала на сундуке в душной маленькой комнатёнке, как мышь, хвостом попавшая в мышеловку. В её бледном, отрешённом лице не было никакой радости от дома, вместо серых глаз – хлопья перегоревших воспоминаний. Только чёрные зрачки ещё пылали и жгли одну точку на полу.

«Видимо, всё происходило именно здесь», – поняла Ася.

– Чего не разбудила? – Ася стыдливо одёрнула закатавшуюся до пояса ночнушку.

– Я тебе завидую. – Иссохшие губы Зари шевельнулись. – Я так здесь спать не могу.

– Как?

– Ну будто ты одна на белом свете.

– Так и есть. Деревня же, хорошо.

– А мне нет! – огрызнулась Заря.

– Вернёмся в Челны?

Заря опустила поджатые ноги с сундука, села:

– Сегодня на скалу сходим, а завтра с утра отвалим.

Отправились к горе только после обеда. Словно очарованная, в одиноком молчании лежала вдоль берега реки еле приметная тропа. Тень от шиповника, караулившего дорогу, весело подмигивая красными глазами, лежала в полшаге; было, по всей вероятности, не больше двух часов пополудни. Щедро грело солнце. От дома до скалы – чуть больше четырёх километров по прямой, а по изгибистой тропинке получалось немного дольше.

Вокруг щедро щебетали птицы, свистели суслики, стрекотали кузнечики. Замолкали лишь на мгновение, чтобы увидеть проходящих людей, проводить мимолётным взглядом. Тропа вилась по изволоку, спускалась на поляну, жёлто-белую от вербейника и ромашки, снова поднималась на гребень бугра. И всё так же – глазом не окинешь – простиралась вокруг глухая, табунная зелень, со всех сторон зажатая зубцами гор.

Молчаливая Заря несла эмалированное ведро для ухи, на дне лежал коробок спичек для костра, завёрнутый в целлофан. Ни удочки, ни поварёшки, и ещё много «ни» не хватало для полноценной ухи. По большому счёту, Асе было всё равно, будет уха или нет. Она покорно следовала за Зарёй, тихо ступала меж кустов, стараясь не попасть на камни, и думала: «Как жаль Зарю. Какой она в Челнах была весёлой! Любила пошутить, посмеяться, гостей встретить. А сейчас словно живой покойничек бредёт по тропинке, перешагивает сизые листья подорожника, желтоголовые лютики…»

Юрюзань-река казалась расслабленной и уравновешенной. В её природе было нечто доброе, предсказуемое. Она приветливо улыбалась зелёными островками глаз, открывая меж каменистых берегов узкий прямой плёс. А кругом прозрачная вода беспечально двигалась в заманчивую даль.

– Вот здесь и остановимся, – показала Заря на старое кострище. – Вот там запруда на окуней, там можно и сазанчика подхватить.

– Чем хватать будешь? Снова руками?

– Ты голодная?

– Нет.

– Тогда и нечего переживать за рыбу. Поймаем – сварим. Не поймаем – домой пойдём.

До слуха Аси доплыли чуть слышный стрекот моторной лодки и собачий лай. Из-за поворота на середину реки вырвалась синяя лодка с приподнятым на скорости носом. Позади на втором сиденье правил подросток в белой рубашке. На переднем сиденье, чуть покачиваясь, сидел человек в серой фуфайке. Его круглое небритое лицо обильно обливалось потом. Он щурился от света, утирался рукавом.

Заря помахала им рукой, мотор тут же заглох, лодка, притормаживая, потянулась к берегу.

– Чья такая? – сощурился человек в фуфайке на Зарю.

– Привет, Мирон Палыч! – Заря заскочила в воду, забуровила ногами к лодке.

– Ох ты же ёшкин кот! Зорюшка моя ясная! – встал радостно Мирон Палыч. – Как вымахала! Я ж тебя в люльке качал.

Из лодки выпрыгнула овчарка, поплыла к берегу, выскочила на траву, с силой отряхнулась, обдавая Асю радужными прохладными брызгами.

И вдруг собаку что-то насторожило. Она подскочила, отбежала к кустам и громко залаяла, всем своим существом выражая горячее нетерпение. Овчарка не спускала глаз с куста, кружила вокруг него, то и дело меняя направление, при этом её голова была вытянута вперёд, уши прижаты, а шерсть так и ходила ходуном.

– Ну чего ты? – пыталась успокоить пса Заря, потянулась к шее.

Собака съёжилась, ощетинилась, зарычала, обнажая жёлтые клыки.

– Я боюсь, – пискнула Ася и зашла за спину Зари.

– Не бойся, собака кого-то учуяла.

– Нас и учуяла.

– Мирон Палыч, – обратилась Заря к старику, – уймите пса.

– Юр, ко мне. А это что за пугливая? – указал Мирон Палыч на Асю.

– Подруга из Челнов.

– Замужем?

– Вам зачем? – с шутливым испугом воскликнула Заря и тотчас же деловито добавила: – Попробуйте посвататься, вдруг получится.

Мирон Палыч взглянул на Асю. Она покраснела.

– Мне для Пашки надо. Не игривый малый. Кызлар за километр обходит.

– Ох, аллахе, страсти-то какие! – Заря, стиснув крупные белые зубы, беззвучно засмеялась. – На вид сопля ещё.

– В армии уж был, на подводной лодке служил.

– Ох ты! Это плохо. Говорят, у подводников, кроме лодки, ничего не всплывает. – Губы подрагивали в озорном смехе, из-под опущенных ресниц светились глаза.

– Куркасем хейлау. Много ты знаешь! – сжал губы Мирон Палыч и невольно оглянулся на сына: «Может, и прям хвороба с парнем?»

– Ладно, Мирон Палыч, не переживай. Пошутила я. Ну, найдёшь сыну невестку и с детьми поможешь?

Мирон Палыч по-мужски умело и привычно выругался, сверкнул потемневшими глазами.

– Шайтан в юбке. Поехали отсюда, – сожалеюще приказал сыну. Тот лишь печально улыбнулся и вздохнул.

– Мирон Палыч, ты не обижайся, – замахала руками Заря.

– Да не обиделся.

– Тогда угости рыбкой.

– Хазер! – с категоричной интонацией «нет».

– Не угостишь. – Водна дева с места не тронет, – припугнула Заря.

Пашка дёрнул шнур, мотор затарахтел, но не завёлся. Не завёлся ни со второго, ни с третьего раза.

Мирон Палыч поднял брови, смущённо крякнул. Почувствовал какую-то внутреннюю неловкость и досаду.

«Похоже, и вправду через них обидели Водну деву», – мельком глянув на подруг, заметил в глазах обиду.

Ещё отец учил, что Водну деву обижать нельзя, а то вдруг нежданно за поворотом набалует непроходимую мелкоту, с треском сядешь брюшиной на мель. Насмехаясь над незадачливым путником, вода будет шумно перекатывать по бортам, по усеянному булыжником дну, по голым ногам туриста, который, раздевшись, будет долго бродить по холодной воде, толкать-вытягивать лодку и радоваться, что дева не прихватила мотор, сберегла весло. Чтобы Водна дева смягчилась и открыла ход, забудь о проклятиях, поклонись, тёплой рукой проведи по её гладкой щеке и попроси помощи. От такой ласки дева становится доброй, взамен непроходимым перекатам и порогам распустит по руслу реки тихие, улыбчивые плёсы, переполненные рыбой.

Мирон Палыч раскрыл мешок и выкинул на берег, к ногам Зари большого сазана. От рыбы свежо пахло илом.

Заря громко расхохоталась.

Мотор затарахтел и уже вроде сцепился с топливом, но вдруг угас.

Вторая рыбина упала к ногам Аси.

Тут же мотор взревел. В песчаной отмели закрутил песок. Лодку рвануло вбок, чуть не вывалив пассажиров в воду.

– Кызлар, зинзар тугель абидайлар, хорошей вам ушицы, – радостно помахал Мирон Палыч, и лодка пропала за синюшным дымом.

Ася принесла ворох сухого бурьяна, разложила огонь. Заря острым камнем чистила рыбу и ругала себя, что не подумала о ноже. Рыбины были настолько огромные, что в ведро поместилась только одна, вторую решили запечь в глине. Вскоре в ведре кипела вода, а из неё торчала голова сазана с выпуклыми глазами и открытым ртом.

День быстро дряхлел к вечеру. После жары вдруг дыхнуло холодом. Подул густой обжигающий ветер. Пока в ведре кипела уха, Ася, примостившись на земле поудобнее, мельком взглянула на Зарю и заметила в её глазах слёзы. «Вот ещё морока! И всегда Заря такая…» – подумала Ася, ощущая какую-то досаду. Зря, наверное, они приехали сюда. Здесь Зарю повсюду осаждали воспоминания и окутывала горечь. Настроение менялось, как у настоящей зари. Утром она была осторожно-тёплой, а к вечеру, сразу после захода солнца, становилась наиболее яркой и заметной, как тень от угасающей свечи.

После часового ожидания Ася взглянула на сизый дым от костра, в ведро с разбухшей в кипятке рыбой. Пока кипело, Заря притащила два огромных лопуха, очистила стебли от листьев, согнула пополам, стараясь на сгибе сформировать некую треугольную петлю, чтобы ею вытащить рыбу из бульона. Переваренная рыба ломалась, разваливалась. И всё равно у Зари получилось выложить на лист лопуха помятое тело. Обжигаясь, щипали белую мякоть пальцами, громко хохотали, если у кого-нибудь кусок вываливался из рук или рта.

После ухи решили подняться к пещере. На крутых склонах скалы торчали одиночные сосны, берёзы, вязы. Ютились на вершине. Среди камней стелился скальный очиток в золотистом цвету. От подножья долины стали карабкаться по светло-серым ярусным пластинам известняка. К утёсу подбирались через склон, а оттуда двинулись к пещере. Неровный карниз, нависший над обломочно-щебнистой осыпью, привёл к чернеющему отверстию, довольно большому и удобному, чтобы встать в рост. В правом углу пещеры сочилась вода, оставляя белый известковый след, копилась на полу, уходила за край выступа.

Какая красота! От выси и неоглядного простора захватывало дух. Восток окрасился вечерней зарёю, на таёжные дебри стали наползать вечерние тени.

Заря устроилась на краю козырька, сложила ноги калачиком и подставила лицо прохладному ветру. Хоть она и прикрыла глаза, всё равно сквозь ресницы видела зелёный лес, обдутые ветрами серые тела скал, седые осыпи. Через жёлтые луга, холмистую зелень тянулась тихая лента реки. Иногда, зажатая скалами, река сужалась и меняла направление. Скучающая на вид Заря и не подозревала, какой восторг в этот момент испытывала Ася.

Горы Башкирии были похожи на домашние. Никакая история на протяжении тысячелетий не смогла затронуть это масштабное пространство. Ася словно вернулась домой. С севера тащились сизые, в розовых лохмотьях тучи. Вечерняя печаль охватила зелёный мир. Тучи ползли и ползли, потом упёрлись в край скалы и остановились. Словно пропитавшись тоской девчонок, решили выплакаться горячими слезами именно здесь, над пещерой скалы Сабакай.

Глава 13

Ветер, бушуя, рвал с налёту. Дождь дрожал, хлестал и трепался, как злобный пиратский флаг. Стало нестерпимо холодно, ветер с шумом врывался в пещеру и хозяйничал под одеждой, охлаждал тело.

Ася углубилась внутрь пещеры. Заря опустилась рядом. Сильный дождь упорно поливал тайгу. Короткие всполохи молнии пересекали небо кривыми линиями, тускло освещали неровные стены пещеры, вызывая жуткие образы.

Заря прижалась к Асе и обхватила её за талию. От её тела стало гораздо теплее. При каждом ударе грома Заря вздрагивала, дрожала сухой травинкой на ветру. Одна молния пошла сквозь тьму напролом, и показалось, что она ударила прямо в зев пещеры. Ася сжалась в комок, Заря взвыла волком. Казалось, что стихия забавляется над девчонками, заставляя их чувствовать себя ничтожествами, маленькими былинками. От каждого человеческого вопля она восторженным гулом катилась по земле, била в барабаны, бухала камнями, опоясывала пещеру колдовским кругом.

– Фашисты, фашисты! – в зыбком угаре бормотала Заря. Ей казалось, что каждый всполох молнии пробуждает черепа с пустыми красными глазницами, которые замурованы в этом замкнутом пространстве.

Непогода замкнула их жизнь в этом страхе.

Ася гладила Зарю по голове, спине и шептала какие-то бесконечные слова успокоения. Здесь были и конфеты «Кара-Кум», и индийское кино, и мамины пироги, и оставленная на берегу уха. Болтала всякую ересь, чтобы не слышать этого нечеловеческого страха Зари. Мысль Аси усиленно работала, давая понять, что Заре с её воспоминаниями гораздо сложнее сопротивляться страху.

– Завра утром сядем на автобус и поедем в Челны, – крепко держала Ася Зарю за плечи, – на танцы сбегаем.

Ася соображала, что сказать, подобрала камешек и делано восторженно крикнула:

– Смотри, я, кажется, нашла золото!

Заря подняла голову, откидывая назад чёлку, мокрыми глазами взглянула на серый камень. Полыхнула молния. От её отблеска камень окрасился в жёлтый цвет.

– Да, точно золото! – принялась скрести Ася, нащупывая новые камни. – Да это пещера Аладдина!

И тут загрохотало так, что Асе показалось, будто гром принёс протяжное «За-р-р-р-я!».

Ногти глубоко уходили под камни, выковыривали их из гнёзд. Асю брало нетерпение. Стала собирать камешки в ладошки Зари, они сыпались через край, а Ася добавляла всё новые и новые. Сердце ныло от этого безумия. Убитая, раздавленная Заря сидела угрюмо, неподвижно, тупо посматривая на бредившую в предсмертной агонии стихию.

Молнии утихали, теряли мощь и силу, вдали, у горизонта появился серый просвет, а здесь, в пещере, были тьма и тишина.

Кто-то схватил Асю за пальцы ног. Она вскочила.

– Это я, – буркнула Заря, вытряхнула камни из рук, вцепилась в Асино плечо. – Ты слышишь?

– Это дождь.

– Это фа…

– Прекрати! – взорвалась Ася.

Они неподвижно замерли, а недалеко по осыпи шли камни, словно на карнизе кто-то копошился. Ася тоскующими глазами глядела в серебристую даль, наплывающую холодным туманом над лесом, замкнувшую неполную луну в широкое кольцо. И всюду чудились горбатые тени, которые, изнемогая от участи, наваливались друг на друга, коченели в судорогах.

Шаги приближались в такт бухающему сердцу.

Асю затрясло. По спине гулял мороз.

– Ну! Ты! Кто там? – как сумасшедшая заорала она.

«Надо орать, надо пугать душегуба… А то жуть».

– Заря! – крикнул шершавый голос из пустоты.

Заря услышала, стала озираться по сторонам. Кругом были мрак и кошмар.

– Это ты меня зовёшь? – острые коготки Зари впились в плечо Аси.

Кто-то ещё раз окликнул её, ухнул, посвистел, громко ударил по скальной стене.

Сначала появился тусклый свет от фонаря, потом человек в плаще, с капюшона которого тонкими струйками стекал дождь.

Человек поднёс фонарь к лицу, направляя луч от подбородка вверх, точно зная, что при таком освещении лицо приобретёт зловещий вид.

Всю тайгу покрыл одурелый женский визг.

Большой скачок чёрной тени вверх, раскатистый мужской вопль из-под капюшона добавил ужаса.

– У-у-у-у!

– А-а-а! – девчонки, перевившись, как змеи, слились друг с другом, торчали лишь бледные коленки и локти.

Когда человек понял, что шутка удалась, от души расхохотался.

– Хватит орать, я пошутил, – признался Яшка.

Девчонки притихли.

– Визгу на всю страну, – пожаловался он. – Вам надо в зоопарк мартышками работать иль на пожарку сиренами.

– Ты откуда здесь? – осторожно подняла голову Заря.

– Чё непонятного? Турист я. Пришёл смотреть со скалы.

– Ты нас напугал.

– Естественно. Для того и шёл, – осклабился в улыбке Яшка. – Два часа под дождём мок, думал, спуститесь, а вы здесь схоронились. Пришлось ползти за вами. Чуть к едрене фене с горы не рухнул…

С трудом спустились, то волоком, то накатом на пятой точке. Яшка страховал твёрдыми руками, крепкими словами.

Ведро, переполненное дождём, стояло на земле. От Яшкиного пинка оно опрокинулось, остатки ухи выплеснулись на траву.

– Сбегай за водой, – кивнул на ведро Асе. – Чайку заварим. Продрогли совсем.

Асе очень не понравился его властный тон, но она всё равно забрала ведро, пошла к реке.

– А ты давай на костёр, – обернулся он к Заре.

– Раскомандовался, – хотела показать она обиду, но прищур глаз выдал хорошее настроение.

Ася топталась на берегу, пытаясь песком очистить ведро от остатков ухи. Яшка ходил по лугу за стреноженной лошадью. Заря собирала хворост, опавшие листья для розжига.

Предутренняя прохлада успокаивала, по кустам стелилась паутина с затейливыми крупинками предутренней росы. Проснулись птицы, наперебой хвалились тембрами. И, несмотря на то что Ася основательно продрогла за ночь, эта утренняя прохлада придала ей какой-то уверенности, внутренней защищённости. Ася любовно осмотрела просторы в дымке тумана, набухшую от дождя реку, по колени вошла в воду, остановилась около высокого пологого камня и обомлела от страха.

На вершине камня лежал круглый белый голыш, аккуратно переплетённый верёвкой крест-накрест. Другой конец верёвки медленно покачивался на воде. Да, Ася узнала похожий камень из посылки, которую они с Зарёй тащили с почты. Она оглянулась на Зарю. Её тонкая фигура склонилась над кострищем.

Ася бросила ведро, двумя шагами взобралась на камень, ногой столкнула голыш в воду. Уже там, в потоке, с трудом развязала верёвку, зашвырнула подальше на середину реки и вернулась к кострищу. Из-под сырых полешек и хвороста пробивалась первая сизая струйка дыма.

– А где ведро? – обернулась Заря и удивилась бледности подруги. – Что случилось? Ведро посеяла?

Ася не услышала. Она всё старалась понять, откуда взялся камень. Яшка привёз? Зачем возить? Здесь полно камней. Он же говорил, что два часа их ждал – значит, подсуетился, нашёл, подстроил такую засаду. Знал, что Заря расстроится. Но откуда он знал про камень? Наверное, не первый раз это делает? Но зачем? Зачем ему пугать Зарю? Приехал выручать, чтобы напугать? Где логика? Но если бы он знал про камень, то послал бы за водой Зарю, чтобы она точно увидела. Однако он послал Асю, а Заре велел разжигать костёр. Может, там тоже разбросаны такие «бомбы»? Может, ждал, что она свалится в вырытую могилу? Или это капкан, как у индейцев: ступит ногой в петлю – хлопс! Бледнолицый висит вниз башкой!

– Где ведро? – тронула Заря Асю.

– Ведро? – вынырнула из страны вопросов Ася. – Какое ведро?

– Ты что там, головой стукнулась? Или мозги за ночь вымерзли? – улыбнулась Заря своей заразительной улыбкой.

– Ах да, ведро! – вспомнила Ася и потрусила к берегу.

Ведро боком валялось под камнем, и его тихо обтекали островки водной пены, сухие травки и листья. Зачерпнув полное ведро, с трудом потащила к костру. Вскоре устала, чуть выплеснула, ещё выплеснула. К костру ведро было наполнено всего наполовину.

– Чё так много? – выплеснул ещё половину воды Яшка. – До вечера кипятиться будем?

«Ну и хорошо», – порадовалась Ася. Ей показалось, что её сейчас поднимут на смех, как городскую белоручку.

– Она у нас городская мадама, – принялась объяснять Заря Яшке. – Привычная по утрам умываться тёплой водой.

Сейчас Ася на эту шутку не обиделась. Ей больше нравилось вот такое весёлое, игривое настроение подруги. Но в голове всё равно прочно засела верёвка. Надо бы подумать, провести анализ, прошвырнуться по округе. Не сумеет, конечно, так чётко и правильно, как Шерлок Холмс. Ну а вдруг что надумает?

Тётя Варвара старательно кормила девчонок.

– Напугали меня. Я ж, как загрохотало, к Яшке бросилась за подмогой. Он как раз пришёл вызванивать вас на танцы. Я и говорю: ушли, мол, девки на скалу, смотреть, где снималось кино «Вечный зов». Так и не пришли. Мы тут с Яшкой почаёвничали ещё пару часов и поняли, что, раз не появились, значит – кранты. А тут ещё Мирон Палыч пожаловал, говорит, что видел вас у скалы, а собака жуть как брехала, видать, на чужого.

Ася вспомнила, что собака всё время куда-то срывалась, носилась вокруг и норовила скрыться в кустах. Мирон Палыч отзывал её громким окриком, пояснял, что собака, наверное, ёжика учуяла или кошку дикую, а сам смотрел на Асю злыми глазами, словно говорил: «Вот на тебя, девица, она так реагирует. Не своя ты – пришлая, душистая одеколоном». И тут Асю осенило: а вдруг голыш с верёвкой оставил Мирон Палыч? Сразу отмела эту мысль – когда они отъехали, собака стояла на камне, лаяла. А может, старик видел странное? Надо бы с ним поговорить.

– А Мирон Палыч далеко от вас живёт?

– В деревне Елабуга, на том берегу, – неопределённо махнула рукой тётя Варвара.

– А тебе зачем? В Пашку влюбилась? – сузила глазки Заря. – Мы же с тобой собирались утром уехать.

– Давай не сегодня. После такой ночи хочется погреться в баньке, да и на деревенских танцах я никогда не была.

– Уверена, что хочешь на наши танцы? Здесь конкуренток не любят, особенно городских.

– А что? – поддержала Асю тётя Варвара. – Потанцуйте в радость, и мне лишний день с дочерью. Ведь правда же? – потянулась Варвара к Заре, обняла крепко, поцеловала. Заря приласкалась в ответ, сдерживая слезу, часто заморгала.

Именно в это время в конце улицы, в доме, крашенном синей краской, проходил тяжёлый разговор.

– Яшка, вот что, сын… Снюхаешься с Зарёй – прокляну. Ты меня знаешь.

– Эни, ну чего ты? Мы ж с ней ещё с детского сада женихались.

– Какого ещё детского сада? Учти, я твой паспорт схоронила. В город за ней не рванёшь. У нас бараны, коровы, лошади, я одна с таким хозяйством не справлюсь.

– Вот и хорошо. Заря поможет, когда поженимся.

– Замолчи! – Манька тяжёлым кулаком треснула по столу. – Не смей, пакость, перечить матери. Как бабку Наташу, на всю Башкирию хочешь опозорить?

– Тогда ни на ком не женюсь, – пригрозил Яшка.

– Пофыркай ещё, – пригрозила ему мать. – И не надо. Не надо никого. Если, кроме неё, никто не нужен, значит, и не надо.

– Что ты задолбила: «не надо, не надо»? Сама как замуж выскочила? По огородам за отцом бежала.

– Это другое. Это не путай. – Манькино лицо налилось кровью, понимала, что крыть нечем. Так же супротивничала против воли матери. Манька подолом фартука стала утирать нахлынувшие слёзы. – Я тебя завтра за Гузельку сосватаю.

– Да ну тебя! – Яшка в сердцах хлопнул дверьми так, что в шкафу задребезжали рюмки, а из часов неурочно выскочила кукушка и закуковала.

– Заткнись! – Манька бросила в кукушку тапочек. Получив удар, кукушка свернулась на бок и повисла на оси. – Ах ты ж моя золотая, – потащила табурет Манька к часам и долго ремонтировала кукушку, и долго оплакивала свою несчастливую жизнь. Всё не так в этой жизни, не по плану, даже кукушка кукует не вовремя!

Заря с Асей стояли у ворот Яшки и смотрели на него испуганными взглядами.

– Вы чё так разорались, на всю деревню слышно? – спросила Заря и присела, чтобы увидеть глаза Яшки.

Он отводил взгляд, пытаясь удержать последний огонь, последнюю искру надежды в душе. И вся его житейская судьба развернулась пред ним белым знаменем проигравшего. Нищий мальчишка – пастух чужих коров здесь, в маленькой башкирской деревне. Молодой, сильный джигит, первый из всех окрестных деревень наездник и шутник. Яркая, как полуденное солнце, его любовь к Заре не отпускала: он мечтал о ней с детства, совершал ради неё подвиги. Он выкрал бы её из ста дворцов с железными засовами и под свист пуль привёз бы в свой нищий дом и подарил бы ей весь мир, усеянный полевыми цветами и его любовью. Всё это было бы, если бы не тот злополучный день. Будь проклят тот день, когда Заря стала чужой! Эх! Всё прошло как сон.

– Ты меня слышишь?

– Да, – отмахнулся Яшка, – корова потерялась. Я ж из-за вас остаться попросился у председателя, Пашку взамен себя оставил, а он полстада упустил. Все вроде вернулись, только вот две заплутали, наша и бабки Наташи. Наша-то ничё, привычно, я знаю её места, мобудь на кладбище, а вот бабкина пуглива. Бестолочь, каких свет не видывал. Может поперёк трассы встать – и никаким трактором не сдвинешь. Боюсь, как бы не пошибли случаем. А вы чё сюда припёрлись?

– Хотели на танцы тебя позвать.

– Какие танцы? За корову заставят сухари сушить.

– Какие сухари? – не поняла Ася.

– Пошли отсюда, – потянула Заря Асю за руку и обернулась к Яшке: – Найдёшь – приходи на танцы.

– Я думал, вы поможете, – улыбнулся Яшка Заре, – по старой дружбе прогуляемся. Помнишь, как в детстве?

– Мы от детства уж на тыщу километров отскакали. – И тут заметила, как через забор соседней улицы перемахнул Пашка, рванул к дому Яшки, бешено кулаками застучал в ворота.

– Привет, Паш, – окликнула его Заря.

– Ага, – кивнул Пашка и стал уже пинать ворота. – Мань апа, Яшка йортыга?

– Он шутит? – улыбнулся на Пашку Яша. – Прикалывается?

– Мань апа! Горе. Большое горе, – гарцевал на месте Пашка.

Манька открыла калитку, испуганно уставилась на гостя:

– Ты чего здесь звереешь?

– Там это! Там!..

– Да говори скорее! – теряя терпение, взвыла Манька.

– Там корова бабы Наташи обосралась.

– Скотина! Издеваешься? – Манька уже приготовилась закрыть калитку, но Пашка подставил ногу. – Там Яшку требуют на растерзание. Олкин грозился ему голову оторвать.

– За что? – искренне всплеснула руками Манька и непонимающе уставилась на Яшку, который в шутку притаился за спинами девчат. – С каких пор пастухи отвечают за коровье дерьмо?

– Ну дак Яшкино же воспитание, – почесал голову Пашка. – Пусть отвечает.

– Ага, в сортир не научил ходить! Он пастух, а ты дурак, – коротко бросила Манька, зыркнула на Яшку и захлопнула калитку.

Всем скопом подошли к высокому белому дому из силикатного кирпича. Резные наличники украшали окна, полыхавшие жёлтыми шёлковыми занавесками. Перед домом стояла «Волга» без лобового стекла, внутри копошилась женщина и руками выгребала из салона навоз. Рядом курили два человека, жмурились от дыма, не зная, что делать с коровой, которая подрагивала чуть в стороне от машины.

Заметив ребят, женщина вылезла из машины, растопырила в стороны мараные руки:

– Эт, давайте проходите. Вас-то я и ждала. Пока не уберёте в салоне, клуб не открою.

– Здрасте… Зулейха апа.

– Ессамме…

– Добрый вечер…

– Давайте, давайте. Нече ластиться, зубы заговаривать. Ваша корова так постаралась, будто всю жизнь в себе копила, – шумливо бухтела Зулейха апа.

Ася стояла у машины и улыбалась. Забавляла вся эта ситуация. Пока шли, Пашка в подробностях рассказал весь случай. Как и ожидалось, корова пошла через дорогу на гороховое поле, выперла на трассу, потока машин испугалась и остановилась. Тут её глава района и поймал. На скорости гнал, гудел-гудел, притормозить не успел, так на скорости и подрубил её под колени, на капот посадил. Корова не спорила и не сопротивлялась, роскошным задом выдавила стекло, въехала в салон и со страху сначала покакала, а потом и пописала. Весь в говне и мокрый, глава района так и прикатил к дому председателя с коровой на капоте, как со свадебной куклой. Втроём – глава района, председатель сельсовета и его жена Зулейха – с трудом вытолкнули корову из салона.

– А ты чё лыбишься? – набросилась Зулейха апа на Асю. – Чтоб через час в машине пахло ананасами.

«Почему именно ананасами? – удивилась Ася. – И вообще, я здесь ни при чём. Корова не моя, зихер не мой. И вообще, что такое ананасы и как они пахнут?»

– Я тебе башку откручу, – вдруг гаркнул глава на Яшку, подставил два пальца к горлу. – Ты мне вот где.

– Извините, – прохрипел Яшка.

– Что? Извините? – от возмущения голос у главы стал сиплым. – Да ты знаешь, сколько стоит лобовуха? Тебе за всю жизнь столько не заработать.

Заря выгребала, Ася мыла, Яшка таскал воду, Пашка пропал.

От машины погнали корову к дому бабки Наташи.

– Яш, – уговаривала Заря парня, – давай ты сам корову загонишь.

– А чё так, – зажав нос пальцем, сморкнулся Яшка.

– Да так, – неопределённо отмахивалась Заря.

– Хорошая же тётка. Я забодался посылки таскать на почту. То тебе, то Володьке отправляет. Тяжелющие, зараза. Варенье, мёд, картошечка. Сама недоедает, всё вам, милому сыночку и любимой внученьке.

– Врёт она всё, – возмутилась Заря, – я от неё ни одной посылки не получала.

– Так бабка Наташа не велела обратный адрес на посылке писать. Вот мы со Светкой на почте и приладились адрес другой показывать, химическим карандашом нарисуем, а потом водой смоем, будто затекло сладким с самой посылки.

Ася задумалась, вспомнила посылку с затёртым адресом. Всё совпадает, и не надо быть следователем, чтобы понять козни старухи. Но проверить всё-таки стоит. И повод хороший зайти в дом.

– Я сама загоню корову, только скажите, как это делать.

Заря с Яшкой загоготали в голос.

– Поворотники включи, за хвост дёргай, – зубоскалил Яшка, – в ворота на первой передаче заходи, а то лоб скотине расшибёшь.

– Что вы ржёте? – обиделась Ася и припустила вперёд, потом оглянулась. – А где дом бабы Наташи?

– Второй с конца улицы, с резным петухом на воротах, – подсказала Заря и тронула корову за шею, потому что та, заметив в углу забора свежую травку, уже примерялась опуститься здесь пожевать. – Ну же, милая, давай, тебя, наверное, уже и потеряли.

Баба Наташа, седая, круглолицая, – очки на лбу, пряди волос под цветным выгоревшим платком, зелёная трикотажная юбка поверх ситцевой рубахи – выглядывала через шторку в окно. Вечерняя заря золотым ручейком струилась по небу, а другая Заря подгоняла корову к дому.

– Какого чёрта! – металась старуха от окна к окну и вздрагивала от каждого удара по воротам. – Всё равно не пущу… не пущу. Меня нет дома, я пошла искать корову. Вот чего тарабаните? Сгиньте вон!

– Баба Наташа, – гремел в ворота Яшка и заглядывал в щель между ворот, – уснула, что ль?

– Пошла, верно, корову искать, может, к вам в дом заглянула, тебя спросить, – вслух предположила Заря. – Скоро совсем стемнеет. Пошли на танцы.

– Ладно, – полез на ворота Яшка, открыл с другой стороны, – щас корову в стойло загоним. Мне так спокойнее.

– Я в дом загляну, – сказала Ася.

– Зачем? – удивилась Заря.

– Посмотрю – вдруг старухе плохо. Может, при смерти.

– При смерти?! – подслушала баба Наташа и обрадовалась подсказке. – Конечно же, я при смерти и потому не открываю.

Когда Ася осторожно зашла в дом и включила свет, увидела на кровати тело с головой, укрытой покрывалом. Торчали только голые ноги с собранными в кучки пальцами, как у той старухи из Перми. Ася испугалась, попятилась к двери. Она готова была позвать на помощь, но тут тело зашевелилось и ноги уползли под покрывало. Когда Ася откинула покрывало, на неё глянуло чужое перепуганное лицо, изборождённое морщинами.

– Здрасте, – брякнула Ася, вернула покрывало на место и огляделась. Ей обязательно надо было найти доказательство травли. Что это может быть? Камни? Письма? Верёвка? Что-то всё равно есть, если пакостит старуха.

– Ты кто? – не утерпела старуха, откинула покрывало.

Ася уже хлопала дверцами посудного шкафа, крышкой сундука, вытягивала чемоданы из-под кровати, стаскивала с шифоньера запакованные коробки.

Старуха с ужасом наблюдала, как в стороны летели тряпки, бухалась с полок посуда.

– Ты что, дрянь, сумасбродишь? – визжала старуха и бегала следом за обезумевшей Асей.

– Где? Я спрашиваю: где? – иногда оборачивалась Ася к старухе, нервно стряхивала с себя её руки.

– Да что ты ищешь? – уже плаксиво голосила бабка Наташа. – Что за сатана ворвалась? Люди, люди добрые, грабят, убивают!

– Вот! – наконец-то обрадовалась Ася, подняв клеёнку на кухонном столе. – Вот же оно. Нашла.

И она показала бабе Наташе запечатанное письмо с их челнинским адресом.

– Смотри, гадина. Если не успокоишься, я это письмо отнесу в милицию. Там только твои отпечатки пальцев. А у Зари этих писем целая коробка под кроватью. Ты меня поняла?

Старуха задом рухнула на скамейку и руками зажала рот. В глазах стоял такой ужас, что Ася поняла: больше писем она писать не будет.

– Это ты вчера оставила камень на берегу? – прошипела Ася.

Старуха кивнула и разрыдалась.

В дом вошёл Яшка с неполным ведром молока.

– Всё нормально? Разбросано всё. Вроде как кричал кто?

Ася спрятала конверт за спину и весело улыбнулась.

– Вот, бабу Наташу немного полечила. Захворала.

– Баб Наташ? Зубы, что ль?

Старуха, не отнимая рук ото рта, вновь кивнула.

– Мы там твою корову пригнали. В сарае. Заря подоила. Хочешь, приберёмся?

– М-м-м, – испуганно отказываясь, замотала головой старуха.

Дул жаркий ветер, полный запахов малины, зверобоя и влаги. Преодолевая силу ветра, навстречу ему едва двигался старый серый пазик. Нехотя остановился около группы весёлой молодёжи. Водитель по опыту знал, что теперь до самой Уфы будет шумно и многоголосо. Но в салон зашли только трое, две девушки и парень. Парень, оставив тяжёлые сумки, стал сквозь закрывающиеся створки протискиваться обратно. Автобус тронулся, вслед за ним тронулась вся компания, пружинно хлопали по бортам автобуса, что-то кричали, громко смеялись, свистели. Тот, что затащил сумку в салон, ещё километров пять иногда выскакивал на лошади к дороге, махал кнутом и так же быстро пропадал за деревьями.

– Как мы всё это потащим? – переживала Ася, оглядывая груду сумок.

– Ай, не переживай, – отмахивалась Заря. – По пять раз сходим. Зато полгода с картошкой и вареньем будем.

Ася соглашалась и искренне надеялась, что и писем больше не будет. Но она ошиблась. На вахте Заре вновь вручили пять конвертов.

– А к тебе гость приходил, – мило улыбнулась вахтёрша Асе. – Уже три раза. Ничё, симпатичный, интеллигентный.

– Кто? – удивилась Ася.

– Не знаю. Не представился. Похоже, у тебя появился ухажёр, – положила голову вахтёрша на переплетенье рук и так мило улыбнулась, что Асе стало не по себе. – Я уж думала, ты никогда никого не найдёшь. Все девки замуж выскакивают, а ты, как старая дева, одна и одна.

Ася расстроилась, что оказалась такой заметной в своём одиночестве.

Глава 14

На площадке возле автопогрузчика стоял Фёдор, мял пальцами папироску и иронически смотрел на Асю. Всего две смены отдыхала, а он вроде как заскучал по ней.

– Ты куда пропала? Я тебе взносы приготовил, а тебя нет.

– Приготовил – давай.

Ася прошла мимо, села за стол, стала заполнять путёвку.

Фёдор иронически улыбнулся, спрятал папироску за ухо, сел рядом.

– В кино хотел пригласить, – тут он так широко зевнул, что стали видны его почерневшие коренные зубы. – Что-то я не выспался. В деревню вчерась ездил, устал.

Ася продолжала писать, делая вид, что разговор её не волнует.

Привлекая внимание, он осторожно вытащил ручку из её пальцев, постучал по столу.

– Если есть деньги, давай, если нет – вали! – вернула ручку Ася.

– Чё злая такая? Сёдня зарплата, отдам, – начал он нерешительно, но, заметив приближающихся девчат, уже язвительно продолжил: – Слыхал, ты мастерице нажаловалась на меня…

– Федь, сгинь на фиг. Ты меня знаешь. Я долго запрягаю, но быстро езжу.

Фёдор вобрал голову в плечи, нервно оправил на шее воротник рубашки.

– Психичка! Пойду покурю.

Пока Фёдор курил, бригада собралась полностью: Екатерина – самолюбивая и гордая, Ирдек – болезненный и нервный, его подруга Катя – окончившая пединститут, но из-за квартиры устроившаяся на завод, Сергей – чудаковатый, злостный холостяк, Варя – мать троих детей, депутат районного совета, Платон – со взъерошенными волосами, вечно кашлявший, с его слов, это «аллергия на жизнь». Всего в бригаде двадцать шесть человек, хотя должно быть как минимум человек тридцать пять. Люди приходили – уходили. И не успевал мастер порадоваться новенькому, как на следующий день обязательно кто-то увольнялся. Так и оставалось двадцать шесть человек, из них шестнадцать были комсомольцами, трое – коммунистами, остальные – сочувствующими.

Пока мастер подписывала путёвки, за столом тянулись никчёмные разговоры, короткие шутки, обрывки едких фраз. Изредка, по праздникам, Василиса Васильевна приходила в красной блузке, созывала за стол, поздравляла, зачитывала открытки, счастливчиков заставляла расписаться в ведомости с премиями. Счётчик был простой: пять рублей, семь рублей, десять рублей. Однажды и Ася получила десяточку. В остальное время бригада жила узкими заботами: на смену, со смены. Два раза в месяц радость: получка и аванс. Сегодня как раз ожидалась получка. Значит, будет гораздо сложнее. Мужики, как правило, в ожидании кассирши после обеда будут срываться в цех, а потом полтора-два часа стоять в очереди к полукруглому вырезу в двери, в котором будут появляться заветные хрустящие (не всегда) бумажки.

Кассирше Светлане Владимировне уже успела наскучить эта работа. Она даже запаха денег не переносила. «Неужели не чувствуешь, как они воняют?» – спрашивала она у Аси. Для Аси в детстве деньги пахли конфетами и мороженым, сейчас – колбасой и картошкой. После слов Светланы Владимировны стала принюхиваться: пот, кислятина, плесень, химия, нафталин. Однажды Светлану Владимировну попытались ограбить. Не получилось, сработала житейская жадность. Светлана Владимировна беззаботно следовала от центральной кассы в цех по улице, наслаждалась тёплым днём и короткой дорогой. Когда навстречу выскочил грабитель с ножом и потребовал денег, она автоматически протянула холщовую сумку с банковскими упаковками, а свою дамскую с собственной зарплатой автоматически прижала к груди. Бандит, прочитав испуг, от холщовой сумки отказался, а вырвав её дамскую, сбежал. Это потом только Светлана Владимировна поняла, как ей крупно повезло. После этого Светлана Владимировна всегда брала кого-нибудь из ребят в сопровождение. За это ему полагался бонус – расписывался в ведомости первым.

Хоть и не любила Светлана Владимировна свою работу, но отказываться не собиралась, боялась потерять уважение, хотя, кроме зарплаты, заведовала другими благами: путёвками на курорт, в санатории. Ходила по цеху с высоко поднятой головой, с потаёнными щёлками глаз. В кабинет цехкома заходили на цыпочках, говорили шёпотом. Её все жутко уважали, особенно когда начиналось распределение квартир. Здесь Светлана Владимировна становилась небожителем.

Светлана Владимировна удивляла ещё одной особенностью: она очень быстро и безошибочно печатала на машинке. Это была виртуозная игра пианиста. Пальцы с узкими длинными коготками неприметно дрожали над кнопками пишущей машинки, как крылья стрекозы, и на листе бумаги скоростным паровозом ползли строчки. Начальник цеха даже не успевал произносить слова, как они моментально появлялись на бумаге. В процессе работы она за него додумывала, исправляла, редактировала. Такой скорости печати Светлана Владимировна научилась, когда работала в военкомате.

– С тобой хотела поговорить Светлана Владимировна, – сказала мастер и посмотрела так внимательно, что у Аси по спине поползли мурашки.

– Зачем?

– Сама узнаешь.

«Мне дали комнату?» – мелькнула шальная мысль, и она сорвалась с места.

– Ты куда? – удивилась прыткости Василиса Васильевна.

– Вы ж сами сказали. В профком.

– Они работают с восьми. А сейчас ещё нет семи. Часам к девяти подойдёшь.

– Как долго! – приуныла Ася.

Василиса Васильевна сухо кашлянула, посмотрела на часы.

– Всё, – захлопала в ладоши, – все на смену. – Обернулась к Асе: – Ты поторопись, твой погрузчик в начале.

Погрузчик стоял криво, полубоком. Вилы в цеху, зад торчал на дорогу. Значит, горячая получилась смена, раз сменщица так поздно подъехала. Саму не видать. Ася огляделась, пытаясь найти напарницу, уточнить, когда меняла батарею. Но той и след простыл. Села на сидушку, нажала на педаль скорости, погрузчик резво рванул с места. «Ай молодец! Поменяла батарею. Значит, можно сразу ехать на склад, а не стоять в очереди на станции подзарядки».

На рампе склада уже стояли два КамАЗа с поддонами. Хорошие машины, можно разгрузить в два присеста. Не успела разгрузить машины, как подошли распреды с заявками. И понесло-поехало. Когда через два часа пропал Федька, никто особо и не озаботился. Сегодня день получки, так и будет курсировать между цехами, пока не получит деньги. Ася никогда не ходила к кассе в первый день зарплаты – бесполезное занятие. Толкотня, ор, бесконечное «я для него занимал». Занимал один, а получала вся бригада. А в цехе семь бригад, и это только на первом участке, а ещё есть второй, но он на другом конце завода.

– Где Федька? Там на вывозе вообще никого, – гарцевала Алина рядом с Асей.

– Не знаю, сегодня зарплата.

– Да вроде только его видела, его погрузчик здесь, – нервничала Алина. – У меня втулки горят, на третьем участке простой.

– Марину пошли, у меня КамАЗ, – не останавливая погрузчика, отнекивалась Ася.

– Её на форсунки отправили. Там масляные насосы пришли. Будь добра, захвати шестнадцатый болт по пути.

– Где болты? Только недалеко.

– Да, да, ночная смена специально оставила шестым рядом, – Алина мартышкой вскарабкалась на шестой ярус стопки, стала искать по биркам. Шестнадцатый болт нашёлся.

Пока снимала тару, подъехала Марина с контейнером масляных насосов, надставила его сверху на шестнадцатый болт, и Ася сразу укатила на конвейер. На конвейере уже подсуетились и, не надеясь на склад, подвезли болты сразу из цеха, так что Ася спокойно поставила тару на площадку отстойника и отъехала.

Если бы Ася только знала, как сейчас её ненавидят.

С открытыми глазами Фёдор лежал под промасленным листом бумаги. Мысли мелькали мрачные, короткие, торопливые. Страх плескался в сердце бурливой рекой, опустошал от крови. Из сердца вырывалась боль, попадая в горло, превращалась в стон, звериный рык, абсолютно неслышимый в заводском шуме и грохоте. От неукротимой тряски мысли рвались на неясные полузвуки-полуслова. Фёдор крепился, собирал их в крепкую горсть, чтобы обдумать гадливую ситуацию, куда он по собственной глупости вляпался.

– Ярар, ярар! – сопел Фёдор. Брови его поднялись выше, он испуганно выглянул в щель между контейнерами, ощупью слепо рыскал по потолку и понимал, что сбросить контейнер собственными силами не получится. В шуме, в нарастающем гуле Фёдор чутко слышал приближение конвейера. Дзинькающие, знакомые звуки от станков, кран-балок, двигателей. Этот лязг движется следом, словно упрекает Фёдора в лени и гадливости.

«Дзини-дзинь… Прощай, Фёдор… Дзини-дзинь… нечего хорониться для сна в контейнерах».

Капли пота катились по впалым щекам в чёрный широко открытый рот. И когда Фёдор надсадно его сглатывал, тугая пружина в его груди раскручивалась, требуя выхода для крика о помощи, при этом отчётливо понимая, что сейчас не время. Пусть тару оставят на конвейере, тогда он крикнет, взвоет.

Губы уже шепчут: «Дурак ты, Федька. Ой какой дурак! Где были твои мозги, когда ты лез схорониться на шестой ярус? Мечтал поспать? А теперь накось выкуси. Кто там за рулём? Аська! Будь ты трижды проклята! Боже-боже! Был бы кто другой, попросился бы наружу, а перед этой комсомольской тварью нельзя быть в позоре».

Фёдор почувствовал себя мусором, который вывезли на помойку.

Грузной от дум головой он уткнулся в грязный борт и тихо застонал раненой собакой…

– Посторонись, – посигналил Ирдек и поставил на Асину пару ещё два контейнера.

Ася разозлилась: «Вот зачем так гнать, орать, что конвейер встал». Даже не обратили внимания, что она привезла болты и масляные насосы.

Ближе к обеду на складе появилась Василиса Васильевна.

– Тебя с утра в профкоме ждут, – постучала она ручкой по крышке погрузчика.

Ася покраснела. Она совсем забыла.

Подбежала Алина:

– Не забирайте! У нас совсем голо.

– Это ненадолго, – обернулась мастер к Алине, – и потом у вас ещё двое останется.

– Марина поехала менять батарею, Федька убежал за зарплатой.

– Ладно, Федьку сейчас найду, пригоню, – кивнула Василиса Васильевна Алине, а Асе строго-настрого наказала при первой же возможности появиться в профкоме.

– Приеду менять батарею – зайду, – пообещала Ася.

Зарядка стала садиться после обеда. Ася тихо подкатила к зарядной станции, остановилась под кран-балкой между рядов батарей. От зарядных устройств к батареям гулко и шумно шёл ток. Резко пахло кислотой, известью, глётом. Из будки вышел Рустам, с помощью прибора стал искать заряженную батарею.

– Я пока сбегаю в профком? – спрыгнула с погрузчика Ася.

– Вали, – кивнул Рустам, откручивая жёлтую заглушку и забирая пипеткой электролит для проверки.

Ася поднялась на второй этаж, с трудом отворила профкомовскую железную дверь со стеклом.

Ей очень обрадовалась помощница Светланы Васильевны Маргарита. После той аварии на складе она работала легкотрудницей в профкоме.

– Ася? Ася Мурзина? Приятно познакомиться, я Маргарита, – расцвела она в улыбке.

«Чего это она?» – удивилась Ася странному приёму. Они знакомы, когда-то Ася была у неё ученицей. Или Ася льстит себе? Это она знакома, а Маргарита её не помнит. В цехе семьсот человек и огромная текучка.

– Пошли со мной, – выдвинулась из-за стола Маргарита. – Владимировна сёдня на зарплате и три дня ещё там будет. А дело срочное. Начальник цеха о тебе несколько раз спрашивал. А я чё. Я ничё. Я за тебя не в ответе.

Асю вся эта ситуация крайне напрягла. Кто нажаловался опять, да так, что дошло до начальника цеха? Ася шла за Маргаритой по коридору мимо кабинета замначальника по безопасности, мимо огромных окон актового зала и не понимала, о чём говорит Маргарита, а она уже перешла на своё здоровье. Гундосо жужжа, как попавшая в паутину муха, Маргарита торопилась высказаться:

– Мне вчера с деревни мяты привезли, от боли в спине помогает. А я скажу – никакого толку, воняю, как ванильна мороженка, а боль не стихает. Не знаешь ли ты, чем спину лечить? Мне одна посоветовала яичные желтки растереть с керосином и пить натощак. С неделю пробовала, желудок бастует.

Коридор скоро заканчивался, чем ближе было к кабинету начальника цеха, тем торопливее и непонятнее была речь Маргариты.

– …Напиться двумя стаканами шиповника… думала сдохнуть, раз-навсегда… блевала… от лака волосы полезли… пчелино покрывало на спину майки пришить…

Маргарита толкнула дверь в приёмную начальника цеха. Видимо, неудачно, и, чтобы не закричать от боли, Маргарите пришлось заткнуться и ухватиться за поясницу. Разозлившись на весь белый свет, Маргарита с разлёта захлопнула дверь и нерешительными шагами повернула обратно.

– Потише можно? – скуксилась секретарша от грохота и торцом поставила нож, которым подтачивала карандаши.

– Простите, – извинилась Ася.

В приёмной было душно, и Ася моментально вспотела. Ладонью собрала пот на волосы, остатки вытерла о карман спецовки. От складских сквозняков грубая спецовка спасала, а здесь становилась тяжёлой, словно рюкзак на плечах.

Секретарша вставила в стакан аккуратно отточенный карандаш. Они стояли букетом и, наверное, пахли свежим деревом, лаком, графитом, но всё это поглощал застоялый запах сажи, масла, соляры. Со временем запах завода проникал во всё – в одежду, волосы, даже пот. Запах вместе с зарплатой приносили домой, и со временем он пробирался в постельное бельё, мебель, посуду. И сколько ни мойся, ни устраивай банных дней на даче, завод липучкой следовал за тобой.

– Чего надо?

Ася замялась, сделала несколько нерешительных шагов то к кабинету начальника, то к двери на выход. По спине потёк пот.

– Я пойду, – потянулась к двери на выход Ася.

– Да что хотела? – уже ласково улыбнулась секретарша.

– Ничего не хотела. Сказали, что начальник цеха меня искал.

Секретарша прищурила глаза и, кажется, по-новому взглянула на Асю.

– Мурзина?

В горле появился ком, Ася прокашлялась. Специально сказала «искал», а не «вызывал». Слово «вызывал» влекло неведомую силу ответа за проступок.

– Зайди к парторгу.

«Оба-на! В профком, начальник цеха, парторг!» – совсем не в тему. Точно кто-то сдал.

Секретарша поднялась, вышла из-за стола и открыла дверь, но не начальника цеха, а другую, в левом углу приёмной. Ася раньше не замечала её.

– Виолетта Львовна, – куда-то в темноту комнаты позвала секретарша, – Мурзина подошла. Заходи.

Маленький кабинет, сваренный из металлических каркасов, как сотни других на заводе. За столом сидит красавица, на груди синего трикотажного платья – брошь-ромашка с «жемчугом». Над головой радио с почерневшим от пыли динамиком. На высоченном сейфе в белом горшке болезненный хлорофитум – цветок, которому неведомы солнце и свежий воздух.

– Я знаю, что ты поступила в институт, – ровным голосом сказала Виолетта Львовна.

И небо не упало на землю. И чего ему падать? Ну знает и знает. Конечно, это удивительно, что парторгу до этого есть дело. Ася покосилась на Виолетту Львовну и без энтузиазма ответила:

– Сдала экзамены, зачисление для вечерников будет только через месяц.

– Но ты же уверена, что поступила?

– Ну да. В приёмной сказали, что для поступления на вечерний вполне хватит троек. А у меня две тройки, две четвёрки. – И зачем она всё это рассказывает, не понимала Ася.

На складе на неё, наверное, написали пять докладных: поехала менять батарею, а сама пропала на полчаса. Снова лишат премии. Невелика потеря, но и приятного мало. Лучше бы постояла в очереди за денежкой. Глядишь, и получила бы под шумок, Федька наверняка уже у самой кассы околачивается, пропускает всю бригаду.

– Ты же знаешь, что Люба уходит в декрет? – издалека начала Виолетта Львовна.

«Знаю!» – рассеянно подумала Ася. Комсорг Люба Дудка дохаживала последнюю неделю и уже считала часы до декретного отпуска. Теперь придётся носить комсомольские взносы в административный корпус, где располагался головной комитет комсомола.

– Мы решили эту должность предложить тебе.

«Бух, бух, бух», – заколотило Асино сердце. «На фига! Я что, самоубийца?» – захотелось заорать Асе, но сдержалась, пригнула голову, чтобы глаза не выдали разочарование, гнев, недовольство. Сразу вспомнился Федька, один он десертной ложечкой «выедал весь мозг», а тут целый цех, двести семнадцать комсомольцев, и как минимум с десяток таких, как Фёдор.

– Как ты на это смотришь?

– Никак не смотрю, – подняла голову Ася. – Я не хочу. Мне и бригады хватает.

– Но как? – встрепенулась парторг. Видимо, она не ожидала отказа и явно его не понимала и не принимала. – Это же честь – попасть в четырёхугольник цеха!

– Можно я пойду, на складе совсем никого не осталось? – Ася понимала, что всё равно пока ещё не начавшийся спор проиграет по всем фронтам. Ей нечем крыть, кроме своего короткого, противного «не хочу». Сердце защемило, словно на нём чёрными буквами выжигалось это слово отказа.

В цехе она одна такая. Виолетта Львовна Андреева. С густой струёй белокурых кудрей над плечами, высоким лбом. Актриса, заплутавшая в заводских дебрях. Деликатные платья, высокие каблуки. Мягкий голос. Уравновешенная, складно говорящая. Куда Асе равняться с ней. И не надо уговаривать, иначе она сейчас превратится в тупого барана и начнёт хамить и бодаться. А ей надо отработать в цехе, пока не закончила институт и не нашла работу по специальности.

На металлический пол струпьями сыпался лак с блёстками, который Ася тихонько отколупывала с ногтей. Жалко, конечно, портить маникюр, вчера полвечера старалась. Но сейчас только это занятие успокаивало и спасало от грусти. Можно, конечно, завершить нескончаемую процедуру уговора коротким «да», но для Аси это немыслимо, словно её без ракеты попросили слетать на Марс. Виолетта Львовна перечисляла все достоинства этой работы, говорила о партийном долге… ровными порциями делила ценность и авторитет предложения. Упёртое «нет» строптивой Мурзиной начинало её выбешивать. Она расхаживала по кабинету, иссякая в красноречии и распаляясь от собственного бессилия.

Видимо, накал в кабинете достиг такой температуры, что это почувствовал сам начальник цеха. Он отдёрнул штору и постучался в окно. Стекло приминало и искажало проходящие слова, но понять было можно.

– Что там у вас? – спросил Шутенко.

– Я больше не могу! – прижала к груди руки Виолетта Львовна.

– Давай её сюда, – кивнул он и вернул штору на место.

– Иди, – мягко прогнала она.

И Ася поняла: всё настолько серьёзно, что барахтаться бесполезно – спастись не получится.

Шутенко в уговорах был прост.

– Всегда первая смена, с сохранением зарплаты.

– Я подумаю.

– Завтра все дела примешь у Дудки, в понедельник совещание у директора завода. Наш цех должен присутствовать полным квадратом. И у тебя две задачи: максимум и минимум. Минимум: чтобы у нашего цеха не было проблем с комсомолом, максимум… – и тут он запнулся, словно не желая пугать, замолчал. – …О втором расскажу позже. Иди работай. Мне уже телефон оборвали, начальник сборки звонил, весь склад оголили.

«Так нечестно, – думала Ася. – Как я справлюсь с такой должностью? Я только умею собирать комсомольские взносы… относить Дудке… иногда собирать людей на субботники… Они ненормальные, если уверены, что я справлюсь… Вот пожалуюсь мастерице, пусть она вам наваляет».

Ася спускалась по лестнице, обходила огромную очередь к кассе. Федька стоял у луновидного окошка с коротким подоконником. В ведомости трепетно расписывался очередной счастливчик. Федька поглядывал на Асю злющими глазами, одновременно вполоборота разговаривал с соседом. Слова цедил, сплёвывал. Ася была далека от мысли, что Федька в таком настроении пропустит её без очереди. «Ну и ладно! – думала она. – Не буду упрашивать. На самом деле неприятный он всё-таки человек».

Погрузчика на месте не оказалось, значит, освобождая место на станции, его куда-то отогнали. Чтобы узнать это, Ася вернулась в бытовку аккумуляторщиков. Взялась за металлическую ручку двери – и вдруг внутри полыхнуло огнём и Асю страшно затрясло. Жар гадливо охватил всё тело и какой-то дрожащей тварью пополз по костям, жилам, извилинам мозга. От нападения этого всепожирающего животного глаза полезли наружу, а сердце остановилось. Внутри родился чудовищный крик, но вырваться не мог, ему мешал ток, который через металлическую ручку наполнял Асю. Она уже не могла стоять, ровным бревном провисла над полом и упала бы, если бы пальцы судорожно не залипли на дверной скобе. Ток радостно продолжал наполнять тело Аси, отчего её уже трясло и подбрасывало.

Очередь замерла. Стихли голоса, остался только тихий скрип крючка на кран-балке.

Ася не верила в загробную жизнь, но сейчас она её увидела. На фоне большой горящей свечи её тело поплыло вверх и рухнуло в метрах шести от дверей, ровно вдоль всей очереди, ещё и прокатилось метра полтора вперёд, собирая масло, соляру на чистую спецовку. Всепожирающее животное, освобождая тело Аси, нехотя просочилось сквозь деревянные бруски в подпол.

Федька бешено заморгал, потом заржал в голос.

– Так тебе и надо. Сучара.

И все подхватили Федькино настроение. Улыбались, кивали, щурились, сдерживали хохот. Федька нецензурно выругался, и тут подошла его очередь, люди ожили, подтолкнули к кассе и забыли об Асе.

Ася с трудом поднялась. Её шатало. Ноги были ватными и не соглашались держать. Вышла за ворота, потащилась по дороге вдоль инструментального цеха и, чтобы не рыдать на людях, спустилась в переход. Плакала, цепляясь за стены, упираясь лбом в белые плитки кафеля. Доплелась до раздевалки, открыла шкафчик и поняла, что переодеться сил нет. Так и сидела на полу, упёршись спиной и утирая слёзы полотенцем, потом долго умывалась в холодном туалете, тщательно смывая потёкшую тушь, сморкалась, выглядывая в разбитом зеркале опухшее лицо, насухо полотенцем протирала капли воды со щёк и волос, пока не заметила на нём пятна крови. Откуда? Присмотрелась. Из-под ногтей сочилась кровь. Немного, небольшими каплями. Дальше она ничего не помнила.

Ася, согнувшись, лежала на кровати. Любка пыталась что-то рассказать, тащила на концерт, потом, поцокав языком, пропала из комнаты.

Вечер был тихий. Солнце укатывало за горизонт, окрашивая дома жёлто-красной кровью. Даже их тень лежала на асфальте запёкшимися квадратными кляксами. Впервые Ася видела город в таких мрачных тонах. Вдали прогромыхало, предупреждая, что к ночи, возможно, придёт гроза. А может, звук шёл с площади сабантуя, где сегодня праздновали… нет, это на стадионе устраивали концерт известные певцы.

Громкая музыка, дружная песня, молодёжь замкнула поле стадиона в весёлый круг. Кругом пылают лица, а в центре пляс, костры платьев и костюмов.

Песне в такт хлопают мозолистые руки, её подхватывают звонкие девичьи голоса. Мощь микрофонов усиливает песню, поднимает над городом, будоражит ветер, небо, тучи и уносит вдоль берегов реки в степь.

Нет! Это не песня, это Асе кажется, потому что она не пошла на концерт. Это всё-таки гром. А его слушать нет настроения. Гром в первую минуту пугает, а потом злит, особенно в самый отвратительный день твоей жизни. Спать охота, поужинать хочется, но ничего нет, в шкафу обитают только голодные вопросительные знаки. В тумбочке нашлась расплывшаяся шоколадная конфета «Лимон», прилипшая к бумаге, выползающая по краям серыми сгустками. На вкус жёлто-зелёная кислятина.

Вдруг хлопнула входная дверь. Ася поневоле разлепила глаза: в дверях стоял Раис с виноватой улыбкой.

Ася, бросив «Ты чего здесь?!», потянула на себя покрывало и свернулась гусеницей в кокон.

Раис присел на край кровати, мельком взглянув на неё, погладил по голове, вытащил из кармана пиджака бутылку «Буратино», хлопнул крышкой о край тумбочки. Крышка отскочила под кровать, а из горла белой шапкой поднялась пена. Раис поймал её губами, отпил пару глотков, потом протянул бутылку Асе.

– Будешь?

Ася отказалась, медленно поднялась, уселась на кровати.

– Бери, – предлагал Раис, – у меня другая есть.

И вновь «хлоп, бульк, ш-ш-ш!».

Он пил из второй бутылки, а первая стояла перед Асей на тумбочке и манила сладким, пузырчатым желанием. Ася немедленно ощутила, как взболтанные пузырьки кружат по телу, оседают внутри сердца, нарушают её неподвижное молчание, абсорбируют и выносят наружу боль, тоску, обиду.

Раис допил, спрятал пустую бутылку под кровать.

– Федька сказал, что тебя сёдня током шибануло.

– Тебе тоже в радость? – Ася потянулась к лимонаду.

Пила молча, торопливо, слушала, что он говорит.

– Там, говорят, часто бьёт. И непонятно, откуда сквозит. Раз на раз не приходится. Уже половину цеха перетрясло. Но Федька говорил, что с тобой прям умора, как колотило.

Внутри Аси полыхнуло огнём.

– Я, наверное, не то говорю, – заметил, как напряглись её пальцы, как она отставила на тумбочку «Буратино».

Лимонад делал своё дело. От пузырьков по телу заструилась кровь, ударила в голову. И вдруг Ася вспомнила, как пыталась прорваться сквозь вертушки вахты на улицу, старую вахтёршу, хлюпающую носом, бесконечно требующую пропуск на выход. А где взять? До конца смены ещё четыре часа. Её так долбануло, что она забыла про работу: мчалась сквозь зыбучий мрак боли по длинному коридору, натыкалась на одиноких людей.

– Давай пропуск или вызову охрану! – заканчивая разговор, вахтёрша закрыла окошко на шпингалет.

И начался обратный процесс. Ася вернулась в раздевалку, переоделась. На складе царила относительная тишина: ни ругани, ни отчаянных криков. В будке на рампе кладовщицы пили чай. Заметив Асю, Алина придвинула стакан с кипятком.

– Машины все. Сейчас немного склад разгрузим, потом для ночной смены выставим заявку. А ты где пропадала? Ладно Федька подрулил. А то вообще кранты, – торопливая речь Алины немного успокаивала. Чай тоже благостно пролился по всему телу…

Беседа не клеилась – не о чем Асе говорить с Раисом, да и настроение как в той поговорке: стена бела, да мысль черна.

Впрочем, Раис не отчаивался.

– Я приходил тут пару раз.

– А-а-а, – потянула Ася, – значит, это был ты? Вахтёрша сказала, что жених захаживал. Я голову ломаю. Чего хотел?

– У тебя есть конспекты по геометрии?

– Дай угадаю! Хочешь своей принцессе терем просчитать?

Раис шутки не оценил, заморгал, глупо улыбнулся.

– На экзамен надо, в институт. Не очень я силён в геометрии. Мне бы пару теорем осилить, а там уболтаю учительницу до тройки.

Что это? Повод для сближения? Или на самом деле надо помочь? И то и другое неплохо.

В животе булькнул «Буратино», попросил корочки хлеба.

– Согласна, если сбегаешь в магазин за… хлебом.

Раис набрал в лёгкие воздуха и громко провозгласил:

– Слушаюсь, моя госпож-жа.

Раис умчался, а Ася пыталась заглушить в себе тревогу.

С появлением Раиса тревога немного улеглась, и всё равно было неспокойно. Она ощущала её смутно, неопределённо, будто невнятное предостерегающее пение образа Девы, который навис над складом. И вот сейчас дома, наедине с собой Ася смогла осознать, что благодатное явление могло быть и настоящим. Ярко, до боли в глазах вспоминался тот рассвет под крышей корпуса. В первую очередь Ася услышала стеклянный звон колоколов, переходящий в благостное песнопение. Высокий, пронзительный, утягивающий звук шёл из-за спины. Ася с усилием обернулась, морща лоб, уставилась на светящийся образ полупрозрачной женской фигуры. Заметив внимание, Дева, словно для объятий, повела руки в стороны, расширяя пространство ярким светом. Чёткие контуры длинного платья, вывернутые к небу ладони, ниспадающие широкие рукава. Смотрела из-под накидки грустными светлыми глазами не мигая и пела без слов, наполняя голову Аси тоскливой пронзительностью и состраданием.

Постепенно голос стих и видение пропало. Ася, чувствуя неотвратимость подступающего ужаса, обхватила голову руками, тихо заскулила. А боль в голове уже играла с ней, разрывалась огромным шаром. Асе казалось, что она орёт неизменно громко и долго, надсаживая горло. Оглянулась – шагах в пяти топчется Алина, сосредоточенно заполняет карту прихода. Один раз, опираясь локтями, взобралась на контейнер, сверила бирку с содержимым. Понятно, что Алина не видела образ Богородицы и теперь не слышит Аси…

Поставила чайник на плиту, открыла дверцу шкафа. Пируем? Есть печенье, сахар. Можно было и не посылать его за хлебом.

– Только батон и пятнадцать минут, – широко улыбаясь, сообщил вернувшийся Раис.

Теперь Асе стало лучше, и реалии начали приобретать другие формы. Подумалось, что скоро она станет студенткой. Пойдут туманные дни учёбы, а там снег, дождь, жара, шесть лет, шесть зим – и диплом. Ася это вспомнила, прочувствовала и не раз вздохнула. Может быть, зря? Шесть лет каторжанить. И вот лишь в этот миг ясно и отчётливо осознала, сколько сил от неё потребуется.

Глава 15

Руслан повернул машину на бетонку. Ветки деревьев, ещё слепые от предутреннего тумана, царапали бока тягача с ракетной установкой. На пассажирском сиденье досыпал рядовой Сергей, во сне двигал губами, словно доедал кашу. При повороте последняя пара колёс соскользнула с бетонки в грязь. Машину накренило влево. Руслан ужаснулся, на линялой гимнастёрке огромными пятнами проступил пот. Открыл дверь, выглянул, громко выругался.

– Чего там? – проснулся Сергей, задвигал плечами, чтобы согреться.

– Приехали.

В дверь звучно грохнул удар.

– Выходи! – гаркнули с улицы.

Руслан с Сергеем выскочили на улицу. Мимо, матерясь, пробежал лейтенант, остановился у задних колёс тягача.

По грязи бежали солдаты, зачем-то пригибаясь. Спереди и сзади на дороге слышалась ругань, резкие команды. Лейтенант вернулся, заскочил в кабину, завёл мотор. И чем громче грохотал мотор, тем ярче в солнечных лучах сверкали комья стремительно разлетавшейся глины. Руслан видел, как рокочущая машина тронулась с места и в тот же миг стала всем корпусом заваливаться на левую сторону. Что-то резко вспыхнуло, обожгло глаза, лицо, всё тело Руслана. Потрясающий грохот встряхнул сопку, дорогу, колонну тягачей. Волной ударило острым резким запахом окиси водорода.

– Берегись! – крикнул Сергей.

Руслан прыгнул за ним следом, упал за деревом. Кузов тягача полыхнул металлической болотной зеленью; всем своим весом и громадой машина противостояла опрокидыванию. Кабину плавно приподняло, дверь распахнулась, словно позволяя лейтенанту сбежать. В корпусе уже что-то надломилось, треснуло, тело машины чуть скрутило, этого хватило, чтобы бензобак лопнул по шву. В нос шибанул горячий запах соляры. Руслан едва успел вжаться в землю, как небольшой взрыв ударил в дерево и повалил его на Руслана. Глыба грунта, песка обрушилась ему на голову, запорошила глаза, долбанула по ушам, придавила землёй.

Руслана быстро потушили, подняли на ноги. Острая боль в правой ноге не давала на неё наступить. С трудом оглядевшись, увидел несколько поваленных деревьев, почерневший от огня тягач. В целом машина не пострадала. Досталось только Руслану, остальные отделались испугом. Повезло, что бензобак был практически пуст.

Спустя несколько дней Руслан лежал на кровати лазарета, шевелил пальцами больной ноги и всем телом радовался их подвижности. Особенно приятно было вслушиваться в перестук колёс за окном, монотонно сонливый, до обморока желанный. От окна через всю стену ползли тени. Когда проходил поезд, трещины на стенах вновь заполнялись лучами полуденного солнца. Руслан уже мысленно катил домой на одном из таких поездов. Дом далеко, ох как далеко.

В Биробиджане Руслан служил второй год. В армию напросился сам, пришёл в военкомат и потребовал, чтобы срочно забрали. Знал: если не уйдёт в армию, то посадят за избиение отца. Так уж случилось, что приехал из Челнов домой в Елабугу, а мать сидит на лестнице, прижавшись спиной к стене. Как оказалось, отец с утра заперся в квартире со шлюхой, а мать выгнал вон. Позже Руслан пытался вспомнить, что произошло потом на самом деле, но в голове мелькали только отрывки: выбил дверь, за шкирку вытащил отца в коридор, рядом визжала какая-то оплывшая от пьянки тётка, жёлтое от ужаса лицо матери, соседка баба Нюра, спрятавшая Руслана на своей даче, усатый участковый с добрым советом уйти в армию. А ведь так всё хорошо было – поступил в институт. На дневное отделение не хватило баллов, взяли на вечернее. От училища получил общежитие. Днём учился на слесаря в училище, вечером – на инженера в институте.

Тихое, остановившееся время иногда нарушала боль, пожирающая левую ногу. Она временами затихала и внезапно возвращалась, выжимая из горла стоны. Медсестра снимала старую повязку, густо накладывала на ожог жёлтую мазь, туго бинтовала, на шутки Руслана реагировала лёгкой улыбкой.

Через месяц стало понятно, что с ногой серьёзные проблемы. Вокруг раны бесконечно образовывался воспалённый гнойный обруч, отчего поднималась температура, колошматил озноб. Через сутки после того, как Руслан впал в беспамятство, в лазарет прибыл старенький мелкорослый доктор.

– Ну-с, батенька, поговорим?

Напрягая последние силы, Руслан длинно говорил короткие слова.

– Ну-с, батенька, повернёмся на живот?

Повернулся, будто выгрузил вагон угля.

– Ну-с, батенька, а теперь обратно на спину.

Без посторонней помощи не осилил.

– Ну-с, батенька, должен сказать, что у вас жутчайший фурункулёз.

«Какой фурункулёз?» – захотелось заорать Руслану, но сил не было даже разомкнуть губы.

– Да уж, батенька, – ласково хлопал доктор Руслана по руке, – фурункулёз на фоне смены климата. Не подходит вам наш воздух. Вам бы больше солнца. Иначе никак, батенька. Иначе заживо сгниёте. Сколько вам осталось служить?

– Сто двадцать семь дней.

– Четыре месяца, значит? – прикинул доктор в уме. – Практически скоро. Выпишу вам уколы. Полгода протянете, а потом, батенька, домой. Откуда вы?

– Из Елабуги.

– Знаю, знаю, – радостно всплеснул руками доктор. – Марина Цветаева, Иван Шишкин. Красивые у вас, батенька, там места. Может, и у меня получится побывать. «Красною кистью рябина зажглась. Падали листья, я родилась». Любимые стихи моей жены. Она тоже родилась в октябре.

Так и провалялся Руслан в лазарете до самого дембеля. После долгих мытарств с тремя другими срочниками попал в аэропорт Красноярска. До этого трое суток плелись на тихом паровозике. Потом замёрзший пазик, напрягаясь из последних сил, дотянул их до аэропорта. Приехали поздно вечером, кассирша, даже не спросив документы, стала оформлять четыре билета до Бугульмы.

– Самолёт завтра в шестнадцать тридцать по местному времени.

– А раньше нельзя? – взвыли от нетерпения.

– Раньше только на поезде. Через два часа оправляется, но прибытие на четвёртый день. Выбирайте.

Студенты-вечерники из аудитории вывалились разом. Они пахли чернилами, потом, заводом. Ася вся сияла, Раис хитро усмехался, остальные устало расползлись по коридорам института.

– Который час? – спросил один из самых старших, Александр Александрович.

Ася выпростала часы из-под рукава, показала.

– Полвосьмого.

– Может, домой?

– Куда? – перепугалась Ася. – Второй парой математика. Салахеев зверь. Потом ведь не сдадим.

Они ждали пары, пересмеиваясь, бесхитростно подшучивая друг над другом. Александр Александрович рассказывал о своей привольной молодости, о дочке-умнице. Женился он поздно, около пятидесяти; жену взял молодую, послушную. Быстро родила и вся отдалась воспитанию дочери, так что к пяти годам та уже умела читать и считать и различала в небе созвездие Большой Медведицы.

И хотя его лицо стало одутловатым от алкоголя, сам он был жилистым и проворным – вечно главенствовал, воевал, скоморошничал. Он знал ответы на все вопросы и часто вступал в спор с преподавателями, опираясь не на учёные знания, а на собственный опыт. Ася слушала его вполуха, думая о том, что быстро привыкла к бесцеремонности Александра Александровича, к его манере рывками выражать мысли, ставить людей в тупик, загонять в ловушку. Ему вечно не давала покоя Асина пугливость перед парнями. Он подтрунивал над ней, пытался расшевелить. Вот и сейчас отошёл на минутку и вдруг снова вынырнул из толпы студентов, да не один:

– Я нашёл тебе жениха. – Александр Александрович подтолкнул к Асе сутулого паренька.

Глянула и обомлела. Обычно она мало обращала внимания на одежду людей, но этот всех перещеголял своей нищетой. Детский чёрно-белый хлопковый свитер с короткими потрёпанными рукавами, на левом рукаве спущены две петли, отчего нитки провисли бахромой. Синие джинсы с чёрными дерматиновыми заплатами в паху – натуральный ковбой, лошадь только сбежала.

– Руслан. Дембель, – продолжал сватать Александр Александрович.

«И вот это будет моим мужем», – подумала вдруг Ася и вздрогнула от неожиданности, громко хмыкнула. С чего? Откуда такое откровение?!

Ася не любила потом вспоминать, как натянуто улыбнулась Руслану – настолько, что её скованность заметили все: будь всё по-другому – дружески бы поболтали, но в тот момент ей нечего было ему сказать, потому что пыталась отстраниться от назойливой идеи «…будет мужем!». После неудачной попытки выйти замуж за Раиса она стала молчаливой, замкнутой, а хуже всего – больше не пыталась налаживать отношений ни с кем. Не умела, не хотела, не знала, как себя вести с парнями. Если слишком улыбалась, парней это пугало, злилась – отпугивало, была равнодушной – настораживало. Хотя процентов на восемьдесят была уверена, что всё делает правильно. У Зари всё получалось. Она знала, на кого можно прикрикнуть, кому улыбнуться, а кого и послать. Парни ходили за ней косяком, огибая Асю по большой дуге.

Распахнулись двери аудитории. Ася привычно устроилась за задней партой возле окна. Руслан сел впереди, оглянулся, скользнул по Асе равнодушным взглядом. Что ж, поняла она, не приглянулась, но ещё три года учиться, может, и подружимся, студенческая жизнь располагает к дружбе: общие конспекты, чертежи, лабораторные.

По понедельникам с утра у директора завода проходило совещание, а после совещания Ася шла через весь завод на второй участок – около километра туда и столько же обратно, если не надо было делать крюк в какое-нибудь подразделение в поисках водителя. Иногда её по дороге останавливали с вопросами: простые решались на ходу, сложные откладывались на время. Сейчас от Аси никто не бегал, пытаясь скрыться от взносов. Ей надоело, что её встречали негромкой, но убедительной бранью. Первое, что сделала, когда стала комсоргом цеха, – исключила из комсомола жёстких неплательщиков, и первым в этом списке был Фёдор. Она нарисовала тушью плакат «Позор! Из комсомола исключён Фёдор Плахин» и приклеила к стеклу, изнутри актового зала. Сорвать было невозможно, потому что ключ от актового зала был только у начальника цеха Шутенко и у Аси. Зато увидеть могли все, кто шёл к начальнику.

Взбешённый Фёдор прибежал минут через двадцать, ворвался в кабинет профкома и стал требовать, чтобы Ася немедленно сняла плакат. Конечно же, она была готова к столь бурной реакции.

– Ты что меня позоришь? – дышал гневом Фёдор.

Ася, зажав в кулаке булочку, пила чай. Делала вид, что ей безразличен этот ослик, который бегал вокруг её стола, словно вращал жернова, пытаясь перемолоть её в труху. Чай казался холодным, булка – безвкусной, но она ела и смотрела на него печальными голубыми глазами. Кажется, он орал так громко, что стёкла вот-вот треснут сами. Фёдор добился того, что его услышал Шутенко, пригласил их обоих в кабинет. Молчаливо выслушал доводы: Фёдору посоветовал успокоиться, потому что человек (Ася) выполняет свою работу, а Асе посоветовал снять плакат. Оба отказались. Ася ушла в комитет комсомола на совещание, Фёдор пропал до обеда. Плакат провисел сутки и наутро исчез. Ася не снимала его, значит, постарался кто-то другой. Мириться с Фёдором Ася не собиралась и дала себе слово, что постарается с ним не пересекаться.

Из комитета комсомола в цех благодаря её стараниям стали приходить интересные предложения: всех приглашали участвовать в городском авторалли, кому-то выделялись комсомольские путёвки в дома отдыха, из премиального фонда ВЛКСМ перепадали денежки. Пока в бригаде делили пятьдесят комсомольских рублей или спорили, кого рекомендовать пилотом на авторалли, Фёдор превращался в тоскливое, рассеянное существо, которое отстранили, задвинули под плинтус, залепили рот изолентой. Он просто не знал, куда себя деть, и поэтому сидел сонный, с деланым равнодушием на лице, прислушиваясь к бригадному шуму. То, что ему было невыразимо грустно и одиноко, Ася поняла, когда увидела его на дежурстве боевой комсомольской дружины. Его раньше никакими уговорами нельзя было загнать на дежурство, а тут сидит за столом перед начальником БКД Байконуром Михайловичем и соглашается на любой маршрут.

В первые месяцы работы комсоргом Ася, как ни старалась, не продвинула свой цех ни на один пункт в общезаводском рейтинге. Из шестидесяти восьми цехов завода ТСО плелось в последней двойке – с переменным успехом: то последним, то предпоследним. ТСО на совещании ругали за всё: кажется, по вине ТСО останавливался не только конвейер, но сама матушка-Земля. Наваливались всем скопом. Каждый начальник цеха в первую очередь в своих проблемах винил транспортников, потом инструментальщиков. Даже уборщицы на совещании пользовались бо́льшим уважением, чем Шутенко с его командой. По инерции прилетало и всем остальным – парткому, профкому, комсомолу. «Вот если бы они воспитывали в духе патриотизма!» – обычно заканчивал тираду очередной обвинитель. Асе было тоскливо от мысли, что она ничего не может сделать.

Шутенко от всех этих наездов тихо щурился, посмеивался. Знал, что после совещания каждый «резкий» подойдёт, извинится. Понимали, что с Шутенко лучше не ссориться, а то вообще не получить нормальных погрузчиков, будут присылать новеньких водителей, а то и вовсе дадут сломанную машину. Водитель будет сидеть в бытовке, пить чай и ждать, когда после ремонта выйдет его «ладушка-оладушка». Он бы и рад поработать, но нет важных запчастей. Теперь виноваты не транспортники, а поставщики. Однажды встали два новых погрузчика, потому что непонятный деятель соскоблил с контактов слой серебра. При нагревании контакты залипали, и погрузчик останавливался. Смекалистые ремонтники меняли оригинальные контакты на свинцовые чушки – те за неделю прогорали, вонища была несусветная.

Ася вертелась на узкой кровати в общежитии и придумывала мероприятия, в которых может участвовать молодёжь. Придумывать-то она придумывала, а вот с реализацией была беда. На неё смотрели как на дуру, если она вдруг организовывала бесплатную поездку в музей Бугульмы. Тогда откликнулись два человека, которые усмотрели в этой экскурсии крайне удачную попытку добраться до дома. Дело с шишками даже непробиваемого Шутенко вывело из равновесия. Для комсомольских нужд Ася, по совету одного из членов комсомольского актива, решила заработать деньги. Написала заявку на КамАЗ. По себестоимости аренда машины выходила гораздо дороже, чем собирались заработать. Четыреста против девяноста. Если бы Ася умела владеть собой, как Шутенко, она бы забила на все свои идеи и спокойно ходила на совещания, не обращая внимания на рейтинг цеха.

Постепенно Ася втянулась в работу. С Зарёй стала видеться реже. Графики не совпадали. Лишь изредка, сидя за столом на кухне, они сразу пытались выложить друг другу свои новости. После той поездки в Башкирию Заря однажды пожаловалась, что ей перестали приходить письма. Это её жутко напрягало, потому что к письмам она уже привыкла, а вот их отсутствие пугало до судорог в мозгу. Предполагала, что дядя вышел из тюрьмы и теперь тайно её караулит, преследует в надежде в удобный момент затянуть ей удавку на шее. Тяжело проглатывая страх, Заря заливалась слезами, словно уже чувствовала на горле сильные руки.

Если бы Ася не поторопилась тогда напугать бабушку, она бы продолжала писать письма, Заря бы продолжала их игнорировать. А теперь что? Ася придумала хитрость – стала вытаскивать из коробки под кроватью уже полученные письма и приносить в комнату, делая вид, что только что забрала с вахты. Зарю это немного успокаивало. Внутренний голос Асю предупреждал: если Заря обнаружит подставу, то будет грандиозное разбирательство, обида на полгода вперёд. Надо бы с ней поговорить начистоту, но Заря сознательно избегала этой темы, неизменно продолжая считать остаток своих дней. А Ася продолжала работать и учиться.

Однажды в субботу вечером она стояла на остановке «Проспект Мира». В сумке – конспект по сопромату, учебник, ручка, как будто шла не на дежурство, а на занятия в институт. Блокнот со списком дежуривших не взяла – знала всех поимённо. Байконур Михайлович предупредил, что будет проверка из комитета комсомола и желательно собрать максимальное количество людей. Звучало отвратительно, но Асе было всё равно, к проверкам выработался стойкий иммунитет.

Она стояла на остановке и ждала автобуса, его теплоты, недолгой защищённости от ветра и вечерней прохлады. Выперлась на дежурство в голубом коротком платье, белых босоножках, без колготок. А полагалось найти и обезвредить человека, который будет дебоширить, рвать, метать, пугать простых граждан. Как Ася будет защищать страну от бандитов? Так и побежит, цокая каблуками по асфальту? Слава Богу, в её смену ещё ни разу не было происшествий.

Таких неуютных квадратных дворов, как тот, что был рядом, много по окраинам Челнов: две-три скамейки, перекладина для сушки белья, песочница без песка, сломанные качели – на них по ночам забавляется только ветер, да так размашисто, что скрип хозяйничает на всю округу. Иногда во дворах появлялись дворники: из кирпича устраивали дорожки, палисадники, протыкали жёсткую землю хилыми саженцами тополей или елей. В хорошую погоду двор заполнялся людьми, дети слонялись между разбросанными лопатками, гонялись за счастливчиками-велосипедистами, дрались за машинки или придумывали забавы. Мамаши, бабушки гнездились по скамейкам, бортам песочницы, а то и вовсе на траве, сплетничали, ссорились, отмалчивались и, наскучившие друг другу и самим себе, наконец вслушивались в щебетанье детворы.

Не будь на улице так прохладно, Ася бы ожидала автобус спокойнее. Руслан подошёл к Асе сзади. Просто остановился рядом и спросил:

– Ты куда?

– На БКД. А ты?

– Я к тебе!

– Зачем?!

– Хотел взять таблицу Брадиса.

– Поехали со мной на БКД. У меня людей не хватает, – неожиданно позвала Ася.

– Поехали.

Удивилась. Обычно никто так быстро не соглашался куда-то пойти с ней. Задавали сто вопросов, потом быстро отказывались. Раис даже ни разу не пригласил её в кино и от совместных походов на танцы или в парк культуры, в гости всячески отнекивался. Он бросил её здесь, на этой остановке. Сказал, что на следующей неделе женится, сел в автобус и укатил. Перед этим они год встречались, на скорость лепили пельмени: мясо крутили в мясорубке, месили тесто в плоской чашке. Раньше Ася пельмени лепила с матерью. Мать ловко щипала пальчиками края, отбрасывала пельмени на стол, Ася с трудом управлялась – выкладывала ровным рядом на разделочной доске. Потом и сама научилась лепить. Раис служил в армии поваром. Однажды сцепились на спор и не уступили друг другу в скорости. Потом съедали все пельмени, расслаблялись, целовались. Он будил в Асе женщину, она пугливо отстранялась, он ластился, как медведь к медовым сотам, устраивал игры, шутливо бросал в тёплую воду одетой. Она переодевалась, возилась с мокрым бельём, стыдливо застёгивала все пуговицы на халате. А потом он её бросил. Ушёл, даже не дождавшись её ответной реакции. Она смотрела в окно автобуса на его затылок с волнистыми ровными волосами, ёжилась от дождя и ничего не понимала. Миллион вопросов, и один из них самый главный: обманул? Встречался с двумя сразу?

– Нам какой? – спросил Руслан.

– Тройка.

Дверь открылась, Руслан чуть подтолкнул Асю в пустой салон.

– Сто лет не ходил на дежурства БКД, – сказал Руслан, влезая в автобус и усаживаясь на заднее сиденье. – Иди сюда.

– Ты немного потерял, – Ася устроилась рядом. – Надоест ещё, станешь старым и толстым, у тебя будет дом, семья, канарейка, и тебе ни за что не захочется из своего уютного очага выползать наружу.

– Я готов состариться с тобой.

– Разумеется.

– Замётано.

Ася чувствовала его тепло, смотрела на его коленку и представляла себя пловчихой, которая с этой вершины окунается в водную гладь. Почему-то такой сложный образ пришёл в голову.

– Смотри не подведи меня, – сказал он и тут же заснул, положив голову ей на плечо.

Если бы кто-то сказал Асе, что эта остановка окажется такой разнесчастной, она бы только рассмеялась. Здесь она впервые разговорилась с Раисом, а вот теперь и с Русланом. Здесь они с Раисом и разбежалась, значит, и с Русланом по аналогии будет та же история. Рассуждения о предопределении предполагают, что ты сама в это веришь. Когда Раис бросил её, она никак не могла поверить и приходила к нему на работу, оставляла записки, требовала пояснений. Ждала, он не отвечал. Раис чего-то испугался, и этот испугается. Она вспоминала, как Раис гладил её волосы и называл малышкой.

Малышка! Её взрослость была напускной, а рассуждения – детскими. Он был старше на десять лет, ходил в джинсовой куртке, серых брюках с чётко отутюженными стрелками, намекал на близкие отношения, тихо посмеивался над её отказами. А Ася была юной шпингалеткой, ещё донашивающей школьную одежду и обувь. Потом сменила хлопковые платья на трикотажные костюмы, футболки, расшитые бисером, и стала выглядеть ещё моложе. Впрочем, дело было не в одежде, а в разуме. Ей не хватало той жизненной хватки, которой обладала Заря. Набираясь опыта, читала классиков и ещё больше запутывалась. Часто книги противоречили жизни.

Народ для дежурства набрался. Ася опаздывала. Она частенько опаздывала. В кабинете стоял ровный усталый гул. Байконур Михайлович пытался расписать ручку, согревал дыханием, оставляя дыры, округло чиркал по бумаге. Когда Ася с Русланом зашли в кабинет, гул резко умолк. Мурзина с женихом?! Беглый взгляд на пришедших, на стол со сколами и царапинами – и в журнале появляется два нацарапанных плюса.

Допоздна дежурили по комплексу. Байконур Михайлович отправил на маршрут только их двоих, хотя обычно ходили группами по пять-шесть человек. Такой расклад всех устроил. Ася всё-таки сомневалась, что у Руслана хватит сообразительности. Зря сомневалась. Он был словоохотлив. Много рассказывал про армию, родителей, привольную жизнь в школе. На улице полоскал осенний ветер, промозгло холодил косточки. Меж туч золотился полумесяц. Ася посмотрела на часы, зябко поёжилась, обхватила локти руками.

– Замёрзла?

– Е-есть немного, – тряхнула плечами, губы посинели, задрожали.

– Давно бы сказала, – Руслан снял серую рубаху, оказался в белой майке.

Попыталась отказаться – натянул ей через голову, прижал к груди:

– А так?

Гораздо теплее.

Они вышли обратно на остановку уже в одиннадцатом часу.

В автобусе разморило. По стеклу стал накрапывать дождь. Показалось, будто голодные воробьи своими крепкими клювами долбили куда ни попадя. Ася и сама до конца не осознавала, рада ли она теплу этой рубахи с запахом пота и дешёвого одеколона. Не понимала, на самом ли деле всё это происходит. С тех пор как Раис укатил на автобусе жениться, прошло уже больше года, а она всё ещё чувствовала на сердце те горячие слова обиды. Тогда она неделю проплакала, а день его свадьбы, субботу, простояла у окна. Мимо прокатывали машины с шарами, лентами, куклами на капоте, а она прижималась лбом к стеклу и пыталась разглядеть ту счастливицу, которой повезло выйти замуж…

На остановке Ася и Руслан разошлись в разные стороны. Попыталась вернуть рубаху. Отказался, сказал, что успеет добежать до общежития.

– Завтра заберу, – показал на свой дом. – Мы соседи, только по разную сторону дороги.

– Завтра воскресенье. Выходной.

– Вот и сходим куда-нибудь. В кино хочешь? Хотя нет. После зарплаты давай.

Ася спустилась в переход, где жутко сквозило. На вахте забрала письмо от родителей. Читала размашистый почерк отца в темноте лифта и обещала себе завтра же ответить. И знала, что не ответит ни завтра, ни послезавтра, а скорее через неделю, а то и две. Обычный набор фраз: «Всё хорошо, не болею, отпуск нескоро». Другое дело – письма для Зари. Вытащила замёрзшими пальцами из сумки старое заготовленное письмо, подложила под своё. Письма уже пахнут Асиной сумкой, чернилами, карандашами. Но Заря принюхиваться не станет. Молча кинет, равнодушно отвернётся.

Устраиваясь в кровати поудобнее, Ася вспоминала Руслана. «Неужели приударить решил? Вот ещё морока. И всегда они, эти пацаны, такие…» – подумала она, ощущая какую-то неловкость и досаду. Не заметила, как уснула. Проснулась поздно утром. У кровати сидел Руслан в белой спортивной рубашке. От него свежо и радостно пахло ромашковым шампунем.

Ася лежала на спине, накрыв подбородок одеялом.

– Ты как здесь?

– И тебе привет, – сказал он.

– Как ты меня нашёл?

– Что ж, давай вспоминать. Не ты ли мне на сопромате задала загадку в ответ на мой вопрос? Номер квартиры? Самая лучшая оценка в школе и самая плохая. Я зашёл в пятьдесят первую квартиру – такая не живет, а вот в пятьдесят второй – спит. А уже почти обед.

– У меня выходной. Выйди на кухню, я оденусь.

И вот за утренним чаем Заря несказанно удивилась Асиному гостю. К тому времени, пока Ася оделась, умылась, вышла на кухню, она уже напекла блинов и угощала Руслана, задавая при этом кучу вопросов, чтобы определить, что за фрукт здесь нарисовался. Раиса она раскусила сразу. «Бросай его! Воняет затхлостью подхалимства и лизоблюдства, – потребовала после первой встречи. – Тебе говорит одно, мне другое». Ася не поверила, и зря.

Руслан отшучивался от Зари, смотрел в чашку с коричневым чаем, обмакивал блины в малиновое варенье. Заря шутки понимала и от души хохотала.

На кухню вышла Ирина, работавшая на заводе художником-оформителем. Высокая, чернобровая, статная. Лицо, озарённое солнцем, было шоколадно и свежо, ослепительно белели зубы, кружевом спускались локоны. В ней кипела цыганская кровь.

Руслан засмотрелся на неё.

– Девчонки, да вы здесь все красавицы!

Заря хмыкнула, Иринка улыбнулась, Ася удивилась.

– Я ненадолго. Мне надо домой к матери съездить, проведать.

– Далеко? – Заря добавила варенье в чашку.

– Я из Елабуги.

Руслан ушёл. Не забыл забрать таблицу Брадиса. Договорился с Асей о следующей встрече. Немыслимо было не вернуться в этот цветник – рассадник насмешек, разговоров, шуток, молодости.

Каждые выходные Руслан ездил к матери, отвозил получку, пустые банки из-под варенья. Мать угощала огромными очпочмаками, наливала чай в огромные пузатые бокалы. Ради сына вытаскивала бокалы из серванта. Руслан валялся на диване и читал книги. Это единственное, что его успокаивало и одухотворяло. Мать за это время успевала связать полноска, сварить лапшу, поболтать с зашедшей соседкой.

– Женить тебя надо, улым, – тянула нить из клубка.

Руслан переворачивался на другой бок, перекидывал страницу.

– Пока не спился, надо женить.

Руслан успевал прочитать ещё страниц пять, пока мать, щуря щёлки глаз, довязывала ряд и вновь поднимала надоедливый вопрос.

– У Варвары Максимовны дочка есть, вы с ней в одной школе учились. Она тебя помнит.

– Мам, я как-нибудь сам.

– Сам, сам, – недовольно бухтела мать. – Как у тебя дела с Марьям?

– Никак. Разбежались.

Мать уронила вязание.

– Уф аллакаем, – потянулась поднимать с пола. – Так ты любил её вроде?

– Ма, отвяжись. Не доставай.

– Улым! – мать поднялась, поцеловала сына в висок. – А как же внуки? Вчера Варвара Максимовна приходила со Светочкой. На скорой работает медсестрой. Добрая очень, укол поставила, не больно совсем.

Руслан перевернул страницу. Читать не получалось. Сердце закровило воспоминаниями. Прекрасная, неповторимая Марьям. Познакомились весной, как пришёл из армии. Любовь захлестнула. Чувствовал себя на вершине пика Победы, знал и чувствовал, что она – его, до последней клеточки. Через три месяца предложил замуж. И тут началось. Даже не смогла толком объяснить, почему хочет расстаться. Просто стояла и плакала.

Руслан отложил книгу, повернулся лицом к стене, над ним колыхнулся коврик с двумя ланями – остроносые мордочки, тёплые взгляды, рога, переплетённые буйной зеленью. Так и провалился в Асю. Во сне неслись на ланях по тайге, поднимались к облакам.

Глава 16

На кухне общежития витал запах жареной картошки, и время от времени доносились приглушённый разговор девчат, скрежет ножа по дну сковородки, дробный стук перемываемой посуды.

Ася оторвалась от подушки и огляделась. Кровати соседок были заправлены. Зашла Люба с чашкой чая, на чёлке бигуди, под халатом виден воротник белой блузки.

– Куда-то собралась? – лениво потянулась Ася.

– По магазинам! – Люба послюнявила чёрный карандаш, подвела тонкие брови.

Любимое занятие. Ходила по магазинам и ничего не покупала. Ася так не могла, обязательно спустит всю получку. То на шоколадные конфеты и пряники, то на платье и колготки. Вроде в магазинах и покупать нечего, а всё равно возвращалась без денег.

Со дня приезда Аси в Челны прошло больше трёх лет, и Любка стала ей родной, как старшая сестра, основательная, усидчивая и опытная. У Любы были свои родные братья и сёстры, которые постепенно подтянулись за ней из деревни. Любка принимала всех с радостью, с дорогой душою встречала, опекала, кормила, снабжала дефицитом, случайно найденным в магазине, – недорогим, но броским.

Любимые сестрёнки Любки, прикатившие от родителей, успели выйти замуж. Приехал и младший братишка, который с первой получки купил себе брюки клёш в широкую бело-чёрную полоску. Даже в холодную погоду он щеголял без шапки и в одежде предпочитал яркие краски.

Дверь со стуком распахнулась, и в комнату как раз и ворвался он, с букетом разнокалиберных цветов в литровой банке. Кивнул Асе, поставил банку на тумбочку, перегородив цветами всё зеркало на стене.

– Налетай!

Братишка разворошил букет, выдернул три ромашки Асе.

– Это тебе! Быстро бери, а то вянут.

Ася удивлённо покосилась на Любку, машинально взяла ромашки.

– Купил или нарвал где? – полюбопытствовала Любка на правах старшей сестры, оберегая братишку от расточительства или хулиганства.

Братишка ткнулся губами в волосы сестры.

– Чего там? Бабушка продавала. Сидит, бедная, «Купи, сынок, купи», – просит, ну я и купил.

– Небось, весь аванс спустил?

– Люб, ну чего ты? Пятьдесят копеек за такой букет. Вон вам двоим хватило.

– За такие деньги можно полведра картошки купить.

– Картошку мы сами вырастим. Ведь правда?

Ася улыбнулась. В этом году случился неурожай, так что с картошкой образовалась проблема. Не купить. Нигде. Ни за какие деньги. С цветами оказалось гораздо проще.

– Ты в этой блузке пойдёшь? – решил сменить тему разговора братишка. – Вдруг дождь, сразу станет просвечивать.

– Эта блузка мне к лицу, – фыркнула Люба и тут же получила отпор от брата.

Он вытащил из шкафа зелёное платье, на весу примерил к Любке.

– Вот же! Смотри, правда лучше?

Любка сказала: «Может» – и пожала плечами.

Ася отвернулась, открыла учебник, нашла нужную страницу. Теперь «усталость металла…» переплеталась с «чёрной юбкой», а «сопротивление кран-балки» – с «небесным жабо»…

Когда они ушли, Ася вылезла из кровати, накинула халат и поразилась необычной тишине во всей квартире. Захмелевшая от покоя, плеснула холодной воды из-под крана, наболтала смородинового варенья, выпила большими глотками. Морс был с кислинкой, прохладный, с жёсткими крупинками ягод.

– Привет, серохвостый! – крикнула Ася и ударила ладонью по стеклу.

Воробей на карнизе оглянулся, осуждающе посмотрел на Асю и продвинулся на другой край подоконника к застывшей мухе.

Ася припомнила, что ей надо решить ещё три задачи по сопромату, и вернулась в кровать под одеяло, стараясь не уснуть. Фиолетовые васильки на пододеяльнике глядели на Асю с таким видом, будто хотели сказать: «И чего ты привязалась к этому учебнику?»

А Руслан стоял на первой ступени подножки автобуса и спиной прижимал дверь. На одну ступень выше стояла девушка в розовом сарафане и постоянно поправляла падающую с плеч бретельку. Яркие веснушки расцветали по всей спине вокруг длинного хвоста волос. Среди них виднелась родинка. Ещё выше стояла девушка с большими глазами и пухлыми губами. При взгляде на неё пот побежал по спине Руслана. Он порадовался, что стоит внизу, а не рядом с ней. Рядом с такими стройными, знойными красавицами он робел.

Пока ехал, мечтал: приедет домой, будет читать роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Страницу за страницей, подробно, вдумчиво, кропотливо; хорошо, что есть время до утра. Утром распечатку на электронной вычислительной машине надо вернуть владелице, взамен попросить другую книгу. Пока служил в армии, соскучился по разному чтиву, а по учебникам – нисколько. По высшей математике перезачёт, говорят, там тормознутый препод, надо напроситься к другому. Выбирать преподавателя ему пока можно, он весенний дембель. Думал: «Буду сопоставлять цифры, анализировать, проверять на внутреннюю непротиворечивость, системную полноту, так и придётся заниматься „вышкой“, пока не отрублюсь к чёртовой матери. Вот и повод зайти к Аське, попросить прошлогодние конспекты. Выучить невозможно, надо исхитриться списать».

Автобус резко притормозил. Девушка с родинкой на спине не удержалась, рухнула на Руслана «солдатиком». Руслан придержал её за талию. Она обернулась, благодарно улыбнулась, точь-в-точь как Марьям. Где-то в груди зазвенело, словно разбилось оконное стекло.

– Извините! – крикнула девушка, вцепилась пальцами в поручень и напустила на себя деловой, неприступный вид.

Из недр автобуса пачками вываливались люди, вытягивали из толпы тяжёлые сумки. Руслан перебежал дорогу и удачно сел в пустую «тройку». Минут через сорок будет дома. Девушку с родинкой на спине встретил длинноногий парень, перехватил её тяжёлые сумки, чмокнул в губы.

Руслан уже стал спускаться в переход и вдруг передумал, ноги сами понесли его к общежитию Аси. Живо уговорил вахтёршу пропустить, поднялся на восьмой этаж, позвонил. Не дождавшись ответа, толкнул дверь. Она оказалась незапертой. Перешагнул порог, прошёл одну комнату, открыл дверь во вторую. Ася на звук вскинула голову и, не проснувшись, вновь упала на подушку. Радуясь, что она дома, присел рядом на койку, положил руку на её ногу. Ася подвинулась, словно уступая место. Едва он прилёг рядом, Ася сонно замурлыкала и придвинулась. Руслан и не думал обнимать её, а лишь вытянул руку вдоль подушки, а она моментально устроила голову чуть выше его локтя, и ему сразу стало хорошо, будто она вся доверилась ему. Со стороны всё выглядело так, будто они счастливая семейная пара, которая прилегла отдохнуть.

Была и другая причина лихой Асиной реакции, очень уважительная. Ещё встречаясь с Раисом, она поняла, что, совершенно не искушённая в таких делах, не готова к близости. Раиса она полюбила, но какой-то детской наивной любовью, как одноклассника или соседа по дому. Кое-что странное и любопытное она видела в кинокартинах, но в жизни Асю ожидало сильнейшее огорчение. Умом она понимала, что совершенно неумела в вопросах любви, хотя все вокруг откуда-то всё знают. Взрослые подробности вгоняли Асю в краску. Заря учила, Ася не верила. Иногда, набравшись мужества, она храбро кидалась на шею Раиса и, потеряв всякий стыд, целовала его. А дальше была двоечницей, завалившей первый вступительный экзамен. За плечами Раиса угадывалась хорошая школа с превосходными знаниями, которыми он желал поделиться. Ася витала в облаках, Раис был во всеоружии. Он крепко обнимал, ласкал, а она лишь тыкалась губами в его щёки и позорно сбегала.

С Русланом всё было по-другому. С ним она чувствовала себя смелой, удивилась своей реакции на него, рассказала об этом Заре.

– Всё правильно, – отреагировала Заря. – Женщина за первые четыре секунды принимает решение. Имя запомнила?

– Руслан.

– Откуда?

– Из Елабуги.

– На каком, спрашиваю, заводе работает?

– Завод по ремонту двигателей.

– Н-да уж, далековато. Небось, в институте познакомилась?

– Ну да, – не поняла, куда клонит Заря.

– Маузер тоже в этом году поступил. Может, мне тоже поступить, хотя зачем? – словно хватаясь за какую-то зацепку, стала размышлять Заря.

– Чтобы быть умной, не обязательно поступать в институт.

– И то верно.

Когда проснулась, Руслана рядом не было, зато были слышны весёлые звуки в другой комнате. Делая вид, что решает задачу, Ася стучала кнопками калькулятора, записывая цифры на чертеже, ненароком прислушивалась к шумному разговору на кухне. Голоса перебивали друг друга, наседали, разбивались шумным гоготом. Привычные воскресные будни мешали Асе сосредоточиться на задачке. Особенно волновал тот запах, который остался после Руслана. Какой-то родной, близкий. Может быть, в этот раз долгожданное женское счастье не обошло её стороной?

– Слышь, Ась, – зашла Заря в комнату с чашкой чая, – твой Руслан такой душка! Если он тебе не нужен, то я, может, того… пригрею.

Застигнутая врасплох, Ася подняла голову, почувствовала в груди укол ревности.

– Мне-то что? – буркнула с обидой на Зарю, так и не разобравшись, хорошо ей с Русланом или так себе. – Взрослый мальчик.

Заря присела на край стола.

– Говорит, ты прогнала его.

– Нечего ко мне в постель лезть.

– Дура ты, – просто сказала Заря и нарисовала посреди ватмана чёртика. – Руслан хороший пацан, поверь мне.

Асе такая характеристика понравилась.

– Иди отсюда, – сказала она, стараясь не выдать себя, затем принялась стирать рисунок. Чем старательнее тёрла, тем больше крепло мнение о Руслане.

– Так он там, на кухне сидит, пьёт твой чай. Послал меня узнать твоё настроение.

– Узнала? – Ася кляла себя за то, что зря обидела человека, за то, что не вышла на кухню, не признав голос Руслана.

– Ага. Скверное. Да ты никак влюбилась?

– Хватит! – Ася с ненавистью скрутила ватман в рулон, поставила торцом за кровать. – Иди давай.

Руслан откровенно любовался Асей. Она накладывала ему в тарелку картошку, наливала чай и сейчас очень походила на мать.

Картошка была пожарена вместе с помидорами, нарезанными большими дольками.

– Картошка с помидорами? – Ложка Руслана повисла. Он не обучен этому. Картоху отдельно, помидоры отдельно. И то и другое можно с подсолнечным маслом.

– Хорошо, что я не сразу на тебе женился.

– Что так? – удивилась Ася.

– Могла бы и знать, что картошку с помидорами не жарят. С луком, грибами, мясом, но не с помидорами.

– А у нас жарят. – Заря с удовольствием принялась жевать. – Вкуснотища. Пробуй.

– Да я не такой голодный, – обманул самого себя Руслан.

– Ну извини, – искренне расстроилась Ася. – Для нас картошка праздник, а картошка с помидорами – двойной праздник. Ты сейчас на капризного молодожёна смахиваешь, которые от маминой юбки сразу переехал в хату невесты.

Ася поймала себя на мысли, что всё равно сравнивает Руслана с Раисом. Тот бы сейчас поулыбался, покривлялся и отказался, обманув, что мать наварила жирных щей из квашеной капусты. А Руслан ест. Ведь не нравится, но ест. Хочет угодить? Зачем такая жертва? И этим всё больше нравится Асе. Ел и увлекательно рассказывал про свою мать, какие она печёт пироги на полпротивня. Как однажды с матерью напали на поляну белых груздей. Грибов хватило на всю зиму. «Удобно же! Со школы пришёл, банку на сковородку перевернул – и обед готов. Мы с матерью больше никогда столько грибов не находили».

Вышли на балкон, облокотились на перила. Стояли рядом и наблюдали за закатом над Камой. Густая полоса тьмы по всему горизонту разделяла алые пласты заходящего солнца с водой, наполненной уютным блеском. В углах между домов залегла тёплая ночь, и вместе с ней уснуло время. Оно остановилось, наполнило небо и город тишиной.

У обоих был благостный вид, словно они наконец-то нашли друг друга. И больше не надо сомневаться и дёргаться. Им было хорошо и спокойно, как ни разу не было ни с кем. Они ясно чувствовали, что солнце внутри них и они, наверное, сейчас сами пылают, как этот закат над рекой.

Алые полосы заката притягивали взгляд Аси, и она заворожённо смотрела на небо, словно искала там ответы на свои тревоги. Оглянулась на Руслана – он смотрел на крышу соседнего дома, а сам мыслями был где-то далеко.

Руслан поджидал Асю на переходе:

– Я с тобой!

Ася пожала плечами:

– Мне-то что. Я в институт.

– Нам по пути, – улыбнулся Руслан, попытался обнять Асю, она поспешно отстранилась.

– Слушай, – заскользил рядом Руслан, – работа по начерталке застряла, там надо сделать детализацию, а я эту втулку в сборке ни разу не видел.

– Да ладно, – не поверила Ася, – у вас разве на ремонтном заводе нет?

– Серьёзно? – не поверил Руслан.

– Конечно, попробуй на сборке посмотреть. Не найдёшь, приходи к нам на завод, я тебе покажу на складе.

– Откуда ты всё знаешь? – ахнул Руслан.

– Я раньше на погрузчике работала. Все комплектующие двигателя изучила. Я-то что, вот у нас на складе работает Алина, так она все детали двигателя знает по номерам, восьмизначная цифра, около сорока тысяч наименований в сборке и разборке.

– Зачем ей? Сейчас вон на заводе ЭВМ внедряют.

– Я вот тоже думаю: зачем? – вдруг остановилась Ася и внимательно посмотрела на Руслана. – Зачем ты за мной ходишь?

Руслан от неожиданности не сразу нашёлся, что ответить. Может, выгодно, удобно или попытка забыть Марьям? Чего он прицепился к этой Аське? Вокруг и так девчонок полно.

– Вокруг девчонок полно, – словно услышав его последние мысли, высказалась Ася.

Руслан разразился заразительным хохотом. Он понял, что ему не хватало вот этого взгляда – внимательного, чуть удивлённого, почему-то боящегося поверить ему.

– Ты чего? – спросила Ася, ей вдруг понравилась его реакция.

– Да так, – весело отмахнулся Руслан, обнял её за плечи, чтобы быть ближе к её отзывчивому, послушному сердцу. – Пошли скорее, а то опоздаем.

Они спустились в переход. Шли быстро, одновременно прибавляя шаг и попадая в ногу, словно ещё сильнее привязались друг к другу и уже понимали друг друга без слов.

– Я тебя после занятий здесь подожду, – входя в здание института, сказал Руслан.

– Хорошо, – согласилась Ася.

– Только не убегай.

– Хорошо.

– Так уже лучше, – улыбнулся он, любуясь, как она поднялась по лестнице, завернула за угол.

У него возникло чувство, будто он торопит события, пугает Асю, перегруженную родительскими правилами, хотя, не сговариваясь, оба чувствовали протянувшуюся между ними, пока не окрепшую нить. Можно ещё остаться наедине с собой.

В тамбуре толпились ребята, докуривали, договаривали. Кто-то менялся конспектами, кто-то уточнял задания. Как только Ася завернула за угол, от стены отделился Раис, подошёл к Руслану. Руслан поздоровался с ним за руку, попытался пройти вперёд. Раис храбро шагнул навстречу.

– Ты чё, с Аськой замутил?

Весь тамбур притих. Ребята стали прикуривать новые сигареты и нарочно делали вид, что их не интересует чужой разговор.

– И что? – Руслану не понравились ни тон, ни пошлая улыбка на лице однокурсника.

– Да брось.

– Завидуешь? – закурил Руслан. Ему захотелось вдруг треснуть по этой самодовольной улыбке, чтобы сплющить толстые, как гусеницы, губы. Чтобы из них брызнула зелёная слизь монстра.

– Пропадёшь с ней, – Раис брезгливо тряхнул головой, как будто съел жабу, потом по-свойски подмигнул Руслану, приглашая его не сомневаться. – Там уже полкурса побывало. У неё на животе три родинки в ряд. Хочешь, сам проверь. – Он повёл головой в сторону замерших однокурсников и для большей убедительности сжал кулак.

– А шрам от аппендицита? – сделал глубокую затяжку Руслан.

Раис растерянно округлил глаза.

– Про шрам не знаю, может, недавно появился.

Было видно, как у Раиса предательски дрогнули ресницы.

Руслан шагнул на него, тот испуганно отпрянул, трусливо улыбнулся, воровато отвёл взгляд. И все эту растерянность прочитали и заржали над Раисом.

Руслан не только не поверил тому, что сказал Раис, но даже в первую минуту и не понял, о ком он говорит. Он лишь подивился, до какой подлости может опуститься человек, чтобы вот так грязно говорить о ком-то. Пожалел, что вообще позволил говорить об Асе так уничижительно. Взял руку Раиса, стряхнул на открытую ладонь горячий пепел, крепко сжал.

– Не больно? – Смотрел Раису в глаза и видел, как в них появляются ужас, боль и слёзы. – Будет хуже, если не заткнёшься.

В Раисе сразу всё изменилось: энергичная молодость куда-то пропала, остались опущенные плечи, жалкие, затравленные движения. Его надломленная фигура пыталась сбежать, раствориться в воздухе, но Руслан держал его руку, словно говорил: подожди, гад, сейчас докурю и буду бить морду.

Раис не понимал, чем так досадил Руслану. Ведь всем пацанам нравилось его слушать, они с удовольствием гоготали над подробностями их отношений с Асей. И это весёлое внимание подзадоривало Раиса добавлять надуманные пошлые мелочи. Всё подсмотренное в кино, рассказанное старшими братьями, подслушанное у других – всё шло в топку поддержания азарта. В эти минуты Раис чувствовал свою значимость и уверенность. В эти секунды он забывал о своей кличке «амёба», которая с лёгкой руки одного из сокурсников моментально к нему прилепилась.

Прозвенел звонок, все из коридора потянулись к аудиториям.

– Не верь ему, – просто сказал Александр Александрович. – Поверь мне, Аська справная баба. А то, что с этим уродом закрутила, так это по школярной наивности. Ошиблась, как мотылёк, ринулась на мнимый свет, вот и опалилась.

Руслану сразу вспомнились её задавленность и затравленность, её недоверие к его ласкам, к счастливому будущему. Когда они вместе появлялись в институте, иногда он ловил на себе ехидные взгляды, шелестящий шёпот. Всё списывал на себя. Себе цену давал меньше, чем ей. Руслан вовсе не слушал умудрённого опытом аксакала Александра Александровича, а тот продолжал воспитывать:

– Вместо того чтобы что-то приличное сотворить, чтобы перед детьми не было стыдно, Раис портачит гадости. Что бы тебе сейчас ни говорили, слушай своё сердце. А этого сама жизнь осудит. За добро похвалит, за гадость взыщет.

И всё-таки настроение у Руслана пропало.

Ася увидела: он зашёл в аудиторию каким-то погашенным, без улыбки. Все пары просидел хмурым и угрюмым.

– Что-то случилось? – подошла к нему на перемене.

– Всё норм, – отмахнулся Руслан, рванул к человеку, который проходил мимо. – Сергей Власович, мне бы задание по химии получить.

Ася пожала плечами и заметила колкий, самодовольный взгляд Раиса.

После занятий Ася забежала в туалет, накрасила губы, придирчиво оглядела себя в зеркале. Заметила Руслана ещё на верхней площадке лестницы. Пока спускалась, увидела, как он кулаком сжимает сигарету, словно не курить собрался, а смять, швырнуть кому-нибудь в лицо.

Ася проворно сбежала по лестнице, готовая рассказать о придуманном ею маршруте для прогулки, и вдруг он коротко бросил ей в лицо:

– Корова!

Она ударилась об это слово, словно о бетонную стену.

Он смотрел, глубоко затягиваясь сигаретой, словно глушил другие хлёсткие выражения, и слушал, как громко за Асей захлопнулась дверь. Она даже её не придержала, как это обычно делала, а просто толкнула и ушла, обиженная, гордая и униженная.

Глава 17

Многое в цехе поменялось. К примеру, из Индии привезли новые аккумуляторные батареи. Меньше размером, не так сильно воняли кислотой и дольше держали зарядку. Никто не видел таких упаковочных ящиков, словно это не ящики, а чешская мебель. Доски струганы до лакового блеска, гвозди спрятаны, хоть тысячу лет рассматривай. Не обратить на ящики внимания было невозможно. Вечером аккумуляторщики ящики расковыряли, а утром их словно корова слизнула и вместо них осталась только мятая чёрно-бордовая бумага. Всё моментально растащили по домам и дачам. Рабочие остались довольны, а над Шутенко нависла туча. Выяснилось, что санэпидстанция в ящиках обнаружила вредоносного жучка и все доски необходимо сжечь в ближайшие сроки. Вернуть доски не удалось. Все стали ждать, когда жучок начнёт плодиться и пожирать матушку-природу. Об этом целыми днями говорили, особенно боялись те, кто прятал унесённые доски у себя на балконе, на даче или в гараже. Неленивые проверили доски с фонариками в поисках пакостных гнёзд или тоннелей, заботливо пересыпали дустом. Ленивые выкладывали доски на мороз. Но ни одна доска не вернулась, и, кажется, всё обошлось. То ли суровая реальность Советского Союза оказалась жучку не по зубам, то ли он сам испугался или передумал вредить, но, так или иначе, он нигде не проявился и ничем себя не выдал.

Асе эта история с досками помогла. Если Шутенко на совещании у директора завода прополоскали вкривь и вкось, то её, в противовес, неожиданно впервые похвалили. Комсорг завода на цифрах показал, как ТСО продвинулось вперёд, и предложил брать с них пример. Шутенко был в бешенстве.

– Что ты сделала? – обернулся он к Асе.

– Работала, – сморозила она глупость.

– А я что? Я, по-твоему, не работаю?! – взревел Шутенко. – Завтра потребую, чтобы тебя поставили начальником цеха.

– И тогда ТСО перепишем в ЗАО, будет расшифровываться – «Здесь Ася Орудует». Всех выведу на городской субботник, завод встанет.

– Ладно, молодец! – блеснул глазами Шутенко. – Научилась огрызаться.

– Сергей Васильевич, если я молодец, подпишите мне административный отпуск на недельку. Мама руку сломала в двух местах, съезжу помогу.

– Подумаю, – буркнул Шутенко. – Между прочим, скоро парад.

– Транспаранты заказала, на втором участке уже двести гвоздик сделали.

Шутенок вновь напрягся:

– Каких гвоздик?

– Очень красивых, мне по пояс, – немного преувеличила Ася.

– А кто будет платить?

Ася растерялась. Вообще непонятный вопрос. За что платить? Ржавые штыри для цветов – с твёрдым обещанием вернуть – выцыганила у завскладом, поролоновую ткань ребята собрали из упаковочной обёртки нового пресса, который завезли на кузнечный завод. Привозили большими кусками, горой сбрасывали посреди цеха. Ася сама выкрасила белые пласты в красный цвет, с легкотрудницами нарезали лепестки. Кладовщица, когда увидела огромные пушистые гвоздики, слёзно умоляла Асю вернуть штыри в виде цветов, предусмотрительно думая о следующих ежегодных праздниках – 7 Ноября, парад Победы.

В прошлом году их цех на параде выглядел довольно вяло. Отличился один Шутенко – он явился на праздник с красным воздушным шариком, наполненным гелием. Шарик бултыхался высоко в небе и, немного отставая, стелился над шеренгой работников ТСО.

– Ничего платить не надо, – пожала плечами Ася. – Вот только неделю административного отпуска подпишите.

– Хорошо, – кивнул Шутенко. – Но учти. Если на следующем совещании я снова из-за тебя получу по балде, берегись. Останешься без отпуска навсегда.

Ася улыбнулась. Если Шутенко пугает, значит, доволен. Конечно же, он этого не сделает.

Ася сидела на вокзале в Агрызе. Всё вокруг было унылое и серое. Напротив Аси на жёлтом фанерном диване готовилась ко сну молодая цыганка. Во всю длину дивана расстелила матрас, простыню, одеяло в пододеяльнике, подушку с вышитой жгучей алой розой. Цыганка развесила на округлой спинке дивана стираное бельё, долго вычёсывала длинные чёрные волосы. Ей было уютно в этом огромном зале ожидания, словно она была его единовластной хозяйкой, а все остальные тараканы только мешали ей разместиться здесь более привольно. Вот на соседнем диванчике она бы разложила весёлую блескучую посуду, эмалированные кастрюли, ножи, на окна повесила бы тюль…

Напёрсточник устраивается у окна. Отсюда удобно сбежать: сигануть в окно, юркнуть в туалет или служебное помещение уборщицы тёти Веры. Время удобное – милиционер заперся в кассе с девчатами, это на пару часов, пассажиры уже дремлют, всем спешить некуда, до ближайшего состава три часа сорок шесть минут.

– Кручу-верчу, запутать хочу! – начинает зазывать напёрсточник. Крутит стаканы по фанерной доске, вскидывает, показывает, в котором шарик.

К нему неторопливо идёт народ. Справа и слева – пособники. Всё честь по чести, рубль даёт, три берёт. Есть и чужие, присматриваются, подсказывают, хихикают над выигрышем, сочувствуют при проигрыше. Сами игры сторонятся, в их мозгу крупными буквами выбито предостережение «никто не заставлял, пистолет не наставлял».

Постепенно толпа увеличивается, раскаляется, бушует, замирает, только когда напёрсточник затевает игру. Чуть ли не час уже орудует, его вообще не видно, слышно только, как шуршат стаканчики по фанере.

– Можно? – деловито раздвигает толпу паренёк в иностранной кепочке, ставит сумку на пол, приседает ближе к заводиле.

Напёрсточник моментально реагирует прибауткой:

– Я приехал из Америки на зелёном венике, веник сломался, а я здесь остался. Банкуй, господин хороший.

Иностранная кепочка распахивает кошелёк и тянет красненькую.

– Эх, кручу-верчу, много выиграть хочу.

Кепочка среди мелькания пытается угадать правильный стаканчик. Угадал. Радуется, глядит по сторонам, принимает поздравления. Угадал и второй раз, а вот на третий не повезло. Его жалеют, он негромко кряхтит, пытается оправдаться, что «он точно видел».

Асе мучительно жаль простодыру, но она уверена, что он никого не услышит, не примет доброго совета, будет биться до крови в кошельке.

– Я приехал из Америки, – висела над залом весёлая прибаутка, – на зелёном венике, веник сломался…

И вдруг всё стихло. Толпа пропала, рассосалась по углам, оставив простодыру уже без иностранной кепочки, в полном одиночестве и недоумении. Он ещё не понимал, что без его ведома дело сделано, игра закончена. Он бежал за милиционером и на ломаном русском требовал защиты.

Цыганка уже спала, а Ася, замёрзшая в ночном сыром воздухе вокзала, была пасмурной и хмурой. Слово «корова» преследовало перезвоном колокольчика, тиканьем часов, гудком автомобиля, кружкой молока. Даже прекрасные зелёные луга отзывались в душе Аси кислым привкусом во рту, а приближающиеся товарняки гудели, как стадо наглых коров.

До поезда оставалось ещё два с половиной часа. Ася машинально жевала булку с повидлом и думала невесёлую думу. «Зачем Руслан так с ней? Всё же было хорошо. Веселились, вместе делали уроки».

Среди этих мельканий, этих вспышек памяти Ася вспомнила случай. Как-то раз Руслан похвастался, что у него в общежитии много картошки. Вот только варить и жарить некогда: днём на работе, вечером в институте. После работы забежит в буфет, перехватит котлетки с капустой, а вот для картошки совсем нет времени. Да и сил дожидаться, пока она поджарится, тоже не хватало. Съедалась со сковородки, поначалу выхватывались самые жареные бруски, а потом и всё остальное. «Горячая – не сырая, в животе дойдёт» – с такой поговоркой картошка улетала в желудок.

Ася с Зарёй моментально отреагировали, договорились, что Заря придёт раньше, приготовит картошку, а Ася с Русланом подкатят после занятий. Посчитали, что успеют: на ужин оставалось минут двадцать, потом их попросят покинуть мужское общежитие. В блоке было восемь отдельных комнат, два туалета, два душа и общая кухня с четырьмя газовыми плитами. Три плиты, как правило, оставались свободными. Пока Заря хозяйничала на общей кухне, её два раза пригласили на свидание, угостили мёдом, погладили по голове и попе. С трудом отбиваясь от голодных ребят, она весело щебетала, отшучивалась и наконец упорхнула в комнату Руслана с горячей сковородкой. Толкнула дверь задом, Генка, сосед Руслана, потянул нос за ароматом. Заря часть картошки отсыпала Генке, добавила кусок чёрного хлеба.

Руслан с Асей вошли минута в минуту, как и рассчитывали. Генка уже спал, с головой укрывшись одеялом, а Заря доедала четвёртый кусок горбушки. Она косилась на сковородку, но терпела до прихода друзей. Хотелось поужинать вместе.

– М-м-м, как вкусно пахнет! – потянула носом Ася.

– Руки мыть и за стол! – приказала Заря.

Ася сунула руки под воду, и тут сверху навалился Руслан, пытался использовать каждую минуту, чтобы одновременно мыть руки и обнимать всем телом.

Когда вернулись в комнату и уселись за стол, ворвалась вахтёрша.

– Так, Загребин, у тебя гости?

– Мы-ы-ы, – пробормотал Руслан с набитым ртом.

– Давай провожай, – вахтёрша замахала руками на улицу.

Руслан сглотнул.

– Марь Васильевна, щас, вот только поедим.

– Давай, давай, и сколько раз тебе говорить, что я Василиса Марьевна. Давай, давай, – стала за шкирку поднимать Асю и Зарю. – На выход, красавицы. Куда только родители смотрят, отпуская такое сокровище в мужское общежитие. Ничё девки не боятся. Сами на рожон лезут! А потом плакаются по роддомам.

– Василиса Марьевна, да будьте вы человеком, у нас до десяти ещё пятнадцать минут!

– У меня ещё четыре комнаты с гостями, мне что, прикажешь до двенадцати по этажам бегать, с вами воевать?

– Ладно, – кивнул Руслан, – я сейчас их провожу.

Василиса Марьевна отворила дверь, но вдруг сообразила:

– Одна не уйду, только с ними.

– Да что вы за человек такой! – неуступчиво вскинулся Руслан.

– Ладно, мы пойдём, – миролюбиво сказала Ася и дала Заре знак подниматься.

– Но как? – Заря с сожалением посмотрела на сковородку.

– Славный бой мы проиграли, – потянула со стула сумку Ася и поравнялась с вахтёршей. Та вытянула спину вверх и посмотрела с таким достоинством, будто получила медаль за освобождение общежития от вражеских захватчиков.

– Сидите, я сказал! – разозлился Руслан.

Заря смущённо улыбнулась, вилкой черпнула картошку, пихнула в рот.

Вахтёрше очень не понравилось, что кто-то подрывает её авторитет. Она притопнула ногой и стала ещё горделивее и неприступнее прежнего.

– Завтра напишу коменданту, чтобы тебя выселили из общежития за нарушение режима.

Ася вышла из комнаты и, не дожидаясь лифта, с четвёртого этажа побежала вниз, как в детстве, перескакивая через две ступеньки. Вроде надо расстроиться, что не получилось поужинать, а всё равно на душе был праздник. Ей понравилось, что Руслан встал на их сторону. Не испугался, не прогнал, а просто стал настаивать. Пока на крыльце ждала Зарю, о ногу потёрся рыжий кот. В свете вечерних фонарей его шерсть искрилась золотом. Ася присела, гладила длинными тягучими движениями от ушей до кончика хвоста. Кот приседал, поворачивал бока, топорщил хвост антенной. Он аккуратно собирал ласки всем телом: переворачивался на спину, подставлял живот, блаженно поджимал лапки, коготки и мурчал переполненным холодильником.

Заря с Русланом вышли следом, а позади них на пороге общежития стояла вахтёрша, зябко спрятав руки в рукава и держа их на животе.

Руслан жадно курил, любовался игрой Аси с котом, сам того не замечая. Как ни крути, а мало кто из девчонок мог так запросто вырулить из скандала. Встала и ушла, без упрёков, слёз, обид. И ведь понимает, что дело не в нём, а в этой тётке. И откуда она нарисовалась? Вроде всегда приветлива была, громким смехом отвечала на шутки Руслана. Бывало, гости и до утра засиживались, ничего – прощала, а тут подорвалась. Хоть Руслан и обижен на неё, но неосознанно понимал, что это простая бабская ревность. Бывает такое, понимает, что чувства провальные, и всё равно одолевает желание насолить, хоть на полкоготка насолить этим ярким, впечатляющим девкам. У самой-то молодость давно прошла. Ждала, надеялась, и вроде перспектива была устроить семейное счастье, но упустила ниточку любви. Думала, что красота и молодость никогда не кончатся, всегда будет парням крутить хвосты и арканить их пачками. Боже, как время быстротечно, а молодость ещё быстрее! Всю зиму снег валит и валит, а тает за неделю. Так и с молодостью. Вроде с самого детства копишь в себе красоту, а мозгов не хватает с умом ею распорядиться. Бабушка говорила, что у каждой девушки есть три шанса стать счастливой. Если мозги на месте, ни одного не упустишь.

Руслан отбросил сигарету, задумчиво уставился на Асю.

– Ты чего? – подозрительно спросила Ася, перехватив подобревший от тайных мыслей взгляд Руслана. – Картошки переел?

– Я тут подумал, – Руслан подтолкнул подруг за дом, – давайте по балконам.

Обе вылупили глаза. Ася от удивления открыла рот, Заря тихо хихикнула.

– Да я точно говорю, – потащил Руслан девчонок в темноту.

Череда балконов начиналась со второго этажа, между собой сообщалась металлическими ступенями. Если забраться на первый балкон, то потом можно по каскаду внутренних ступеней промахнуть все пролёты до самого верхнего, девятого этажа. Руслан жил на четвёртом.

Руслан подсадил Асю на балкон, она вцепилась в поручни и перемахнула через перила. С Зарёй оказалось всё сложнее. От прикосновения Руслана она громко завизжала и вместо того, чтобы хвататься за поручни, стала стыдливо прикрывать колени юбкой.

– Да не смотрю я, – пыжился Руслан, с трудом удерживая визжащее и вертлявое тело Зари. – Чёрт возьми, хватайся уже.

Ася улыбалась над неожиданной скромностью подруги, тянула руку для поддержки, вторила Руслану:

– Ну ты чего? Давай уж!

– Что здесь происходит? – неожиданно раздался голос в темноте.

Заря в испуге схватилась за поручень, перевалилась на балкон, заметила, как внизу рядом с Русланом появились четыре человека. Руслан стал весело балагурить.

– Уходим, – взвизгнула Заря и потащила Асю по перекладинам внутренних лестниц.

Игорь на ужин съедал пять жареных яиц, полбулки хлеба, запивал треуголкой молока. Ему нравилось макать хлеб в желток, языком ловить тягучие жёлтые капли и медленно жевать, проглатывать. Любил в этот момент смотреть телевизор, и неважно, что показывают, главное, чтобы желудок наполнялся под звуки, желательно футбола. Сегодня как раз был такой день. Завершающий матч «Спартак» – «Динамо». «Спартак» проигрывал, и Игорь, скрестив ноги на кровати, яростно болел, забыв об ужине. Яичница уже остыла, а Игорь всё вздыхал, вздрагивал от каждого серьёзного момента. И вдруг нападающий «Спартака» пошёл к воротам, и в этот момент дверь в комнату распахнулась, с треском ударилась о шкаф – и в комнату ворвались две взъерошенные девицы.

Заря захлопнула дверь, ударила ладонью по выключателю. Свет потух, а в телевизоре заорал комментатор.

Игорь услышал, что кто-то кому-то забил, но в эту секунду он молча созерцал двух фурий, которые прижались спинами к двери, словно перегораживали вход огнедышащему дракону. «Вы чего?» – хотел спросить Игорь, но не успел. На громкое «г-о-о-о-л-л» одна из девиц вырвала из розетки вилку от телевизора. Если бы вилка прочно сидела в гнезде, то девица вырвала бы её вместе с розеткой и стеной. Хвала Аллаху, этого не случилось. Когда отключился телевизор, в комнате стало темно, только скромный свет от уличных фонарей и луны выдавал неровные очертания мебели, Игоря со сковородкой в руках, стройные фигуры застывших девиц.

– Вы чего? – всё-таки выдавил из себя Игорь.

– Заткнись! – рявкнули обе.

Игорь послушно заткнулся.

Минут через пять в коридоре появились звуки. Кто-то стучался во все двери и громко звал:

– Девчонки! Ася, Заря…

– Руслан? – напряглась Ася и прильнула ухом к двери.

Голос приближался.

– Девчонки, выходите. Всё нормально.

Ася приоткрыла дверь, осторожно выглянула.

Заметив перепуганные глаза, Руслан обрадовался.

– Всё нормально.

– Кто это был? – Ася явно намекала на тех четверых внизу.

– Наряд БКД. Я отболтался.

– Что сказал? – внимательно вгляделась в Руслана Заря.

– Да наплёл всякой ерунды, кажется, поверили. Всё, пошли. Ищу вас везде. Я думал, вы у меня в комнате, а вы здесь. – Тут Руслан заметил сидящего на кровати Игоря со сковородкой в руках. – Извини, брат, случайно всё получилось.

– Ничего, бывает, – кивнул Игорь. – Свет включите, – попросил он, поскрёб ложкой по дну сковородки, отрезал остывший ломоть белка.

Остывшая сковородка с картошкой сиротливо ожидала на столе, присыпанном засохшими крошками хлеба. Ели молча, торопливо. Полукруглое дно сковородки не позволяло ей оставаться без движения. От каждого прикосновения ложкой сковородка бухала тем краем, откуда выскребали картошку. С коротким «бум-бум-бум» сковородка крутилась по столу и притормозила, только когда полностью опустела. В пакете оставался хлеб, рвали большими кусками, запивали холодным чаем. При этом молчали, прислушивались, как в коридоре гулко говорили, затихали… Вдруг дверь распахнулась, и вахтёрша, отстранив четырёх крепких парней, заскочила в комнату, встала около стола и распахнула рот. Да. Василиса Марьевна что-то говорила, но от гнева её слова застревали в горле, мешая друг другу выскочить наружу. Наконец вахтёрша сообразила, что орёт беззвучно, глубоко вздохнула, сглотнула, прокашлялась. Когда терапия помогла, она громко выдала:

– Вы шалавы!

И тут она учинила такой разнос, что даже тем четверым бэкадэшникам, которым она помогла найти Руслана и показала его комнату, стало не по себе. Перепуганный Генка вскочил, быстро воткнул ноги в ботинки, через ботинки напялил штаны, запутался в рубашке. Генка замер в стойке «смирно», но не этого добивалась Василиса Марьевна: она негодовала, что её обвели вокруг пальца. Она девок выкинула вон из общежития, а эти «прости господи» по балкону, и к кому? К «члену совета общежития».

– Марья Васильевна, – поднялся Руслан.

– Я Василиса Марьевна, – сдула со лба седую прядь женщина.

– Василиса Марьевна, – Руслан стал убаюкивать гнев вахтёрши, – приехала двоюродная сестра со своей подругой из деревни. Не могу же я оставить их на улице.

Тут вмешался один из четверых, в синей куртке, чёрных брюках, серой кепке.

– Вы точно его сестра? – он буравил взглядом именно Асю.

Ася кивнула. После сытного ужина первый страх прошёл, и она теперь молча наблюдала за перепалкой Руслана с вахтёршей. Да и чего бояться? Ничего они не сделали такого сверхзапрещённого, чтобы устраивать сверхразгон. Бедный Генка присел на кровати и молча теребил швы брюк, надетых наизнанку. Вахтёрша продолжала орать.

– Всё, хватит! – неожиданно оборвал гнев вахтёрши человек в синей куртке. Не отрывая взгляда от Аси, он приподнял серую кепку, почесал макушку и выдал: – Человек с комсомольским значком на груди не может обманывать.

Все разом обернулись к Асе и зачарованно уставились на её грудь, на комсомольский значок, вставленный в металлическую пластину в виде жёлтого факела. Такую приметную штуку ей подарили на Восьмое марта ребята из цеха по ремонту КамАЗов. Так комсомольский значок очень выгодно смотрелся на чёрном платье. Потом в комитете комсомола появилась мода добавлять к значку яркие образы – то георгиевскую ленту, то пятиконечную звезду. У Аси был факел.

Все четверо бэкадэшников молча скрылись.

Вахтёрша, оставшись в одиночестве, притормозила, сменила гнев на милость.

– Давайте паспорта, оформлю как гостей.

Заря с Асей переглянулись. Паспортов с собой не было. Да и зачем? Оставаться они не собирались, своё общежитие через дорогу.

– Мой паспорт подойдёт? – Руслан любым способом был готов решить конфликт.

– Подойдёт.

Они ушли.

– Пошли, что ли? – Заря смотрела, как Генка раздевается, залезает под одеяло, вновь укрывается с головой.

– Давай дождёмся Руслана, попросим проводить до дома, – предложила Ася.

Руслан пропал. Может, его не было минут пять, но Заря с Асей истомились в ожидании. Помыли посуду, чисто вытерли стол, открыли окно. С улицы пополз туман, перемешанный с запахом табачного дыма. Ася взялась за веник, но Заря запретила, суеверно боясь накликать беду.

В коридоре раздался заразительный хохот, показалось, что смеётся Руслан. Шаги приближались к двери, она распахнулась, и на пороге появился… милиционер. Встал в проёме, молча глядя на подруг из-под низко надвинутого козырька. Его неразговорчивость ввела Асю в ступор. Если бы объяснил, предъявил, тогда бы была возможность ухватиться за слово, дать себе возможность оправдаться. Но милиционер молчал, и по нему было видно, что он знал больше, чем девчонки. Вдруг он не выдержал и громко расхохотался. Из кухни появился Руслан. Увидев озадаченные взгляды Зари и Аси, он взорвался безудержным ржачем. Обнимая милиционера за плечи, видимо боясь рухнуть на пол, Руслан сотрясался в истерике. Оба раскраснелись, утирали слёзы, хватали ртом воздух и подзадоривали друг друга короткими фразами:

– Я говорил… испугаются!

– Не узнали!..

– Здорово мы их!..

– Хватит уже! – рявкнул Генка, откинув одеяло. – Спать не даёте.

Ася опомнилась, замахнулась веником.

– Чего ржёте? Прилетит обоим по балде.

– Всё, всё! – шутливо отскочил Руслан, поднял руки вверх. – Мы пошутили. Это же Игорь.

– И что? – нахмурилась Заря.

– Ну, тот, с яйцами… – Руслан запнулся, исправился. – Ну, тот, в комнату к которому вы ворвались, а он ел глазунью. Вы прям как настоящие гангстерши заскочили, свет выключили, телевизор вырубили. Я прав?

Милиционер кивнул:

– Требовали, чтобы я заткнулся.

– О! – поднял указательный палец Руслан. – Угроза властям. Каково? На срок тянет.

Ася пожала плечами.

– Мы только хотели поесть картошку.

Это прозвучало по-детски просто, с налётом недоумения. И тут не выдержали все, даже Генка забыл, что хотел спать.

Руслан проводил девчат до дома. Когда попрощались, за руку задержал Асю. Заря понимающе забежала в дом, а Руслан приблизился настолько близко, что сердце оборвалось желанием. Сейчас ни в коем случае нельзя говорить, нужно прикрыть глаза, вдыхать его запах, запоминать каждое прикосновение его губ. И чем ласковее ты будешь в ответ, тем проворнее у тебя получится, тем больше шансов превратить минуту в бесконечное счастье. А счастья хотелось, и именно с Русланом.

Глава 18

Поздним вечером поезд остановился на станции Губаха. Здесь, в тайге, чувствовался пряный, хвойный запах глубокой осени, сдающейся зимней прохладе, пока ещё неотчётливой стуже. После челнинских утренних туманов всё здесь было тише, смурнее, даже пение птиц с трудом пробивалось сквозь вековую хвою и густые запахи таёжного воздуха.

Проводница, чертыхаясь, пробилась сквозь группу людей, набившихся в тамбур. Заскрипели механизмы, тяжело отворилась металлическая дверь, крышка лестницы громко ухнула о стенку. По инструкции надо протереть поручни, но куда там! Пассажиры стали спрыгивать на ходу, шли следом за вагоном, стаскивали чемоданы, подхватывали детишек. Все хотели успеть на рейсовый пазик, иначе по ночи придётся взбираться в гору, потом шлёпать по высоким деревянным тротуарам, рискуя в темноте оступиться в грязь. И самое страшное – это леденящие душу скрипы вековых деревьев, огоньки глаз животных. Вот и торопились люди, перегруженные чемоданами и детьми, вырваться из станционной ямы наружу. Главное – попасть на городской проспект, а там уже, считай, дома. От конца до конца город можно было пройти за час.

Ася ступила на перрон, занесённый снегом. Быстро перебегала от фонаря до фонаря. Когда стала подниматься к автобусу, поезд тронулся. Оглянулась на приятный шелест, равномерно переходящий в металлический перестук, который умножался таёжным эхом до музыки виртуозного барабанщика. Все окна в поезде были сонно затемнены, и только тамбуры с проводниками сияли огнями и жёлтыми свёрнутыми флажками.

Все молча толкались, помогали друг другу втиснуться в тело пазика. Водитель оглядывал салон и громко считал: «Давайте, давайте, ещё шестеро… четверо… трое… ещё одна селёдка осталась!» Селёдкой была Ася. Но, кроме неё, здесь, на площадке перед автобусом, стояли ещё трое мужчин. Видимо, водитель, визуально оценив возможности оставшихся пассажиров, предписал им шлёпать до города пешком. Это автобусу ползти в объезд, а пешком можно напрямик. Мужикам не страшно, пусть прогуляются.

Она поднялась в автобус спиной вперёд. Помогала руками закрыть дверь. Две металлические пластины дверной гармошки должны обязательно соединиться со скрипом и хлопком. Трое мужчин, остывшие без места, помогали снаружи. Если не закроется, придётся присоединиться к ним. Ася вгляделась в их лица. Измученные, сосредоточенные взгляды, сутулые спины, усталые плечи.

– Ну, братья-ребятушки, вдыхаем и едем, – зазывал водитель и уже видел, что «селёдка» поместилась.

Дверь захлопнулась, люди выдохнули Асю на последнюю ступень, приплюснули носом к подмороженному овальному стеклу.

Через час Ася звонила в дверь, крашенную коричневой краской для полов. Никто не открывал. Родители спали в дальней комнате и могли не слышать. По крайней мере, с Асей в детстве случалось именно так. Приготовилась к тому, что сейчас проснётся весь подъезд, а потом уже и родители, и тут из-за двери раздался осторожный голос: «Кто там?»

– Кто! Кто! Дед Пихто, – буркнула Ася и поняла, что жутко хочет есть и спать. Усталость навалилась разом. – Ма, открывай!

Громко щёлкнул засов, в тонкой щели появился прозрачный испуганный глаз. Ослепший от света, заморгал. Ася не дождалась, когда глаз привыкнет, осознает её присутствие, – толкнула дверь сама.

Мать стояла в красном байковом халате и пыталась попасть поясом в отверстие на боку. Спросонок не получалось. Ася бухнулась на обувницу и прикрыла глаза. Знакомые запахи: вакса – значит, отец недавно чистил свои кирзовые сапоги, мебельный лак – не просыхающий на огромном шкафу в прихожей, старые инструменты – хранились у отца в нижнем ящике шкафа, свежая извёстка – извечная привычка матери белить стены, пыльные половики – на фоне свежей извести запах половиков бил в нос. Кругом запахи родного дома.

Мать наконец нашла дырку, затянула пояс на спине узлом.

– Ты откуда?

«Хороший вопрос, – подумала Ася. – С альфы Кассиопеи».

– Привет, ма. Есть хочу, – призналась она и стала раздеваться. На свободный гвоздь повесила пальто. Гвоздь привычно провернулся на своей оси головкой вниз и сбросил пальто на пол. Ася не заметила, стала стягивать сапоги. Боже, как она устала!

– Ничего нет, – испуганно произнесла мать, подняла пальто, повесила на другой гвоздь, поверх своего пальто.

Как всегда! У матери было строгое правило не разогревать. Варила на один раз.

– Совсем ничего? – Ася открыла холодильник. – Фарш, тесто, варенье, грибы.

В летнем холодильнике, под подоконником, нашла банку тушёнки.

– Ого, конина!

На кухню вышел отец в майке с вытянутыми лямками, в трико с бултыхающимися коленями.

Ела молча, ложкой черпая мясо с белыми кусками жира.

Мать, прикрыв рот рукой, молча сострадала дочери, отец смотрел хмуро, зажав ладони в подмышках.

– Ты беременна? – спросила мать и испугалась своего вопроса.

Ася усмехнулась:

– Я голодная, – и тут поняла, что, кажется, переела. От холодного жира в желудке стало муторно.

Мать повеселела:

– Наелась? Что утром приготовить?

– Лучше котлеты, с пюре, – заказала Ася. – Я спать. Меня не будить, не шуметь. Пожалуйста.

Отец заглянул в комнату, где спала дочь, чертыхаясь, притворил дверь и пошёл кипятить чай. Уснуть всё равно не смог бы, к тому же за окном уже вставал рассвет.

В полдень мать раздвинула шторы и, поняв, что Ася не среагировала на яркий свет, тронула её за плечо.

– Я котлеты пожарила.

– Что так рано? – потянулась Ася и упёрлась ногами в спинку кровати. Удивилась. Подросла, что ли? Запрокинула голову, до изголовья было далеко.

Мать не узнавала повзрослевшее дитятко. Взамен розовых щёчек виднелись высокие скулы, глаза сузились до резких чёрточек, да и сам взгляд стал каким-то осторожным, с волчьим блеском…

– Антонина Макаровна приходила, хотела с тобой повидаться.

– Откуда узнала? – удивилась Ася.

– Да весь подъезд уже знает. Вчера на вокзале видели. Как там Бибинур, Магдания? – стала вспоминать мать своих сестёр.

– Ох, совсем забыла. Они там тебе гостинцы передали. Подожди, – вдруг среагировала Ася, – вы вроде звонили, говорили, что у тебя рука сломана в двух местах?

Мать вздохнула.

– Зажила уже.

Ася напряглась.

– Как? За пять дней? Отец говорил, что готовить некому.

Мать махнула рукой.

– Чего уж там. Соврали, хотели, чтобы ты приехала.

– Ну вы даёте! – вскочила с постели Ася. – У меня там работы непочатый край, сессия на носу. Мне ещё две курсовые защищать! Нормы сдачи ГТО! Семьдесят человек записалось.

– Я тебе котлеты пожарила, – словно извиняясь, напомнила мать.

– Котлеты?! – Ася откинулась на подушку. – Ай, ладно с этой сессией! Давай котлеты. Вечером манты, завтра белиш, послезавтра чебуреки. Я ещё посплю пару часиков.

Артезианская вода в ванне была голубого цвета, к стенкам прилипли крохотные пузыри, как в стакане с минеральной водой. Если провести пальцем, то шарики отрывались, всплывали мелкой пеной, оставляя на стенке белую стрелку. Можно рисовать круги, перерезать их короткими линиями и в конце концов ладонью смело стирать свой авангард, потому что на смену старому полотну нарождалось новое. Пузыри увеличивались и вальсировали, тихо тянулись вверх, Ася ловила их на лету, они уворачивались, сталкивались, объединялись и с тихим хлопком выскакивали наружу.

На табуретке стояла банка смородинового варенья. Ася наклонила банку, дождалась, когда чёрная сладкая масса доползёт до края, ухнет неровным комком в кружку. Пила жадно. От студёного морса заломило зубы, по спине пошёл озноб. Добавила в ванну горячую воду. Отмокала больше часа, кожа на пятках сморщилась и напоминала стиральную доску. Надо было выходить. Но как не хотелось! Она готова была лежать здесь до утра, копить внутри себя радость домашнего уюта. В общежитии – пять минут на душ под ржавой водой, а здесь просто курорт.

Ася надеялась после ванны вновь нырнуть в кровать, включить радио и слушать всё, что передают. Всё что угодно, хоть классическую музыку, хоть новости. Лучше всего радиоспектакль, но это большая роскошь.

Вышла в зал – в кресле сидит соседка Антонина Макаровна. Она работала методистом в детском садике и знала все детские игры на свете. Надев кольцо ключа на указательный палец, она вертела им, иногда ножкой ключа постукивая по крышке стола. Сколько Ася знала соседку, свои привычки она не меняла.

– Ну привет, – широко улыбнулась Антонина Макаровна.

– Здравствуйте. – Ася тут же пожалела, что не надела тапочки, – разговор с соседкой предстоял долгий. Не отпустит до тех пор, пока не узнает все челнинские новости. Асе вроде и нечего было рассказывать, но Антонина Макаровна так правильно задавала вопросы, что через минуту Ася заливалась соловьём, с изумлением обнаруживая, как много интересного происходило в её жизни, кроме завода и института. И вдруг вспоминала о соседях тёти Маи, о женихе Юли. Говорила, говорила, чувствуя, что реально интересуются не только событиями её жизни, но и мнением, которое порой категорически не совпадает со взглядами старшего поколения. Но его не отвергают, не сучат ножками от негодования, а полунамёками, полувопросами заставляют уйти в нужное русло, сделать так, чтобы ты – якобы сам – пришёл к этому разумному, мудрому решению. Бывало, после таких разговоров с Антониной Макаровной Ася целиком покорялась тишине и одиночеству, позволявшему переосмыслить юношеский максимализм.

– Когда замуж? – после некоторого политеса открыто спросила соседка.

Эх! Если бы Ася знала ответ!

– Да как-то не получается.

– Почему? Принца ищешь?

– Скорее, наоборот, все ищут принцесс.

– А есть кто-нибудь на примете?

– Думала, есть. И снова облом.

– Почему?

Ася задумалась. Откуда она знает? Кажется, всё шло хорошо, и вдруг «корова» – жёсткое невнимание, открытое равнодушие. Простые короткие кивки при встрече, отвлечённые разговоры и ни одного шага к сближению.

Привлекая внимание Аси, Антонина Макаровна постучала ключом по крышке стола.

– Не знаю почему, – ответила Ася.

– Точно не знаешь? Или догадываешься?

И Асе вдруг понравилась пытливость соседки. Ещё год назад Ася бы вспылила и сбежала в свою комнату, а тут захотелось разобраться. Тем более что и родители притаились на диване и слушают внимательно. Может, и от них не утаилась Асина грусть. Может, поэтому и вызвали Антонину Макаровну для беседы с дочерью.

– Точно не знаю. Всё вроде было хорошо, и вдруг обозвал коровой и перестал общаться.

– Что будешь делать?

– Рожу сама после тридцати.

Мать на диване громко ойкнула, зажала рот руками. В глазах стоял такой нечеловеческий страх, что Ася расхохоталась от этой неожиданной реакции. Отец сжал руки так, что побелели пальцы, а татуировка восходящего солнца на тыльной стороне ладони почернела, лучи смешались с выпуклыми прутьями вен.

– Поговори с ним, – стала крутить ключ вокруг пальца Антонина Макаровна.

– С кем?

– С тем, кто назвал тебя коровой.

– Зачем? – насупилась Ася.

Подойти к Руслану для выяснения отношений не позволяла гордость. Ей хватило того, что она бегала за Раисом и умоляла объясниться. Он смеялся в лицо, подмигивал Фёдору: смотри, мол, каков я, как девки по мне с ума сходят. Тогда Ася ещё целую неделю надеялась, что Раис просто пугает, шантажирует, чтобы она сдалась его требованиям. Но нет. Он появился в понедельник со сверкающим обручальным кольцом на пальце и старался держать руку так, чтобы кольцо видели все.

– Поговори. Не может человек без причины разрушить отношения. Ведь по глазам вижу, что ты влюблена.

– Чего это? – залилась краской Ася. Неужели так заметно?

– Не торопись делать выводы. Вдруг всё гораздо проще, чем ты думаешь. Вдруг невзначай сказала человеку дерзкое слово, вот он и стушевался, – настаивала соседка.

Ася стояла на половике, в халате, с полотенцем на голове, и чувствовала, что начинает подмерзать.

– Я пойду, – вздохнула она.

После разговора стало гораздо легче. Вроде как черепашьими шагами подбиралась к разумному ответу. Может, и правда обидела человека. Хотя тут же отмела сомнения. Руслан никогда не был промокашкой. Он, как груша для битья, мог неожиданно дать отпор. Вспомнился один урок по техмату. Преподаватель вызвал Руслана к доске, заставил решать задачу. Руслан не справился. Как школьник, топтался у доски, крошил мел в порошок и косо поглядывал на сокурсников. Те радовались, что избежали позора. Преподаватель начал стыдить Руслана: «Ну как же так: не решить такую простую задачу!» И пошло-поехало. Под общий хохот аудитории преподаватель выуживал из памяти примеры таких вот горе-студентов и подводил итоги: один бросил институт, второй завалил сессию, третий попал в когорту вечных студентов.

Руслан слушал, сопел, а потом не выдержал и задал вопрос:

– Что такое электрический ток?

– Не понял, – остановил преподаватель свою тираду.

– Просто сформулируйте, что такое электрический ток, – повторил вопрос Руслан, – это же просто. Или напишите формулу азотистой кислоты, или просчитайте размер крюка для пятитонника.

Руслан засыпал преподавателя заданиями и надвигался на него всем телом.

– Молчите? Я знаю то, чего не знаете вы, и это нормально. И я не позволяю себе вас стыдить. Вы тридцать лет преподаёте один и тот же предмет, и понятно, что этот предмет вы знаете лучше всех. Я пришёл к вам учиться, а не выслушивать, какой я неуч.

Все студенты восхитились смелостью Руслана и поняли, что сессию он не сдаст. А вышло всё наоборот. Вся группа завалила, сдал только Руслан. Это для всех было откровенным шоком.

Ася открыла шифоньер, достала тёплые носки, включила радио, залезла под одеяло. Завтра она поедет домой, а через два дня поговорит с Русланом.

По квартире большими кругами ходила мать, смотрела на дочь, и было понятно, что хочет поговорить, но что-то мешало, словно она стояла перед окном с темнотой и пыталась зажечь свет на той стороне. Щёлкала выключателем, но строптивые звёзды не загорались – они перегорели. А должны были светить, на это было потрачено столько сил и энергии. «Дочь, дай помочь! Скажи, что сделать?» – угрюмо думала мать и, скрадывая слёзы, пряталась на кухне. После грусть сменялась унылой жалостью. И она вдруг понимала, что дочь уже совершенно взрослая. И это пугало. Дочери не нужна родительская опека, она сама в силах куда-то идти, чего-то добиваться. Она больше не может быть маленьким ребёнком, которого удавалось отвлечь игрой или сюсюкающей болтовнёй.

Мать месила тесто для пирожков, а Антонина Макаровна наставляла:

– И не вздумай уговаривать её остаться.

– Так жалко ведь. Видно же, тяжело. Банку с тушёнкой за минуту слопала, как будто с фронта вернулась.

Соседка постучала ключом по столу.

– Накормишь ты её. Отоспится, отогреется, успокоится, а потом начнёт скучать по жизни. Что ты здесь можешь ей предложить? Двух старых добрых родителей, работу аппаратчицей на коксохимзаводе.

Ася вышла на кухню.

– Я думала, ты спишь! – испуганно сказала мать.

– Оделась, – сухо ответила Ася, стала набалтывать в стакане смородиновый морс. – Может, погулять сходить?

– Сходи, сходи, – посоветовала соседка.

Она гоняла по столу присыпанный мукой одинокий шарик теста. Ася поразилась, словно перед ней был другой мир. Одинокий шарик оставлял после себя неровный след и от прилипающей муки становился больше и твёрже. И наступил такой момент, что к шарику больше ничего не липло. Шарик сформировался до того предела, до которого только мог. И если посмотреть на вещи более глубоко, то Ася сейчас сама была как этот несформированный кусок теста. Пока она в таком состоянии, когда налипает хорошее и плохое, а дальше надо из себя слепить что-то удобоваримое и понятное, пропустишь удобный момент – засохнешь непробиваемым серым камушком.

– Только недолго, а то мать будет волноваться.

– Позвоню, – себе под нос буркнула Ася.

– Ты когда в прошлый раз позвонила матери, с ней чуть инфаркт не случился, – перестала катать шарик Антонина Макаровна.

Ася едва не подавилась морсом. Что случилось?

– Я тоже тут была.

– Да что я сделала? – уставилась Ася на мать и, заметив, что та отчаянно подаёт знаки соседке, потребовала: – Рассказывай!

Мать вздохнула:

– Сидели, разговаривали… отец смотрел телевизор, а тут телефон… Я трубку беру, а телефонистка спрашивает: «Квартира Мурзиных?» – «Да!» – «Ответьте Брежневу».

Ася улыбнулась. Да, она вспомнила тот случай. Заказала переговоры с родителями. А ждать три дня, за это время в честь генсека Набережные Челны переименовали. Вот и пошли всякие казусы. Это ж было давно, года три назад!

Антонина Макаровна подхватила:

– Мать прямо с телефонной трубкой поползла на пол. Мы с твоим отцом испугались. «Что, что с тобой?!» – орём, а у неё губы посинели, руки трясутся. Вот, говорит, Брежнев звонит. Живой был – не звонил. Умер – звонить начал.

Ася усмехнулась.

– А нам было не до смеха, – добавил отец. – Я психанул. Думал, что с детьми случилось, а тут такие шутки. Сорвался на мать.

Ася даже не подозревала, какие страсти кипели на том конце провода; она ждала соединения, слышала ржач телефонисток и пыталась докричаться до родителей. Но телефонистки её не слышали, как оказалось – они слушали мать, а она поднесла трубку к уху и тоном, переполненным величайшим трепетом и уважением к генсеку, произнесла: «Здравствуйте, Леонид Ильич».

…И тут связь прервалась. Всё! Больше никто работать не мог.

Теперь Ася поняла, почему тогда переговоры перенесли на два дня позднее.

– Мам, извини, пожалуйста. Всё будет хорошо.

– Почему бы телефонисткам не добавить слово «город»? – назидательно говорила Антонина Макаровна. – Ответьте городу Брежневу! И зачем вообще называть города именами вождей? Ведь Брежнев даже ни разу не был в Набережных Челнах. Есть очень много способов увековечить память генсека, а то принялись в поклонах травмировать пустые головы. Ей-богу, детский сад.

Ася посмотрела на соседку и ничего не ответила.

Глава 19

Ася спешила на завод. Она не опаздывала, нет, но внутри что-то кипело от нетерпения, заставляло двигаться быстрее, чтобы ранним утром оказаться в родном цехе. Чтобы затолкать дорожную сумку под стол, вскипятить чайник, прочесть накопившиеся за неделю газеты. Поезд прибыл в Агрыз в два ночи, повезло с попуткой, через три часа была у проходной. В общежитие решила не заезжать. Ещё не было шести. Она начинала работать с восьми. Но редко получалось встретиться с водителями, поэтому Ася старалась прибегать пораньше: если не поговорить перед сменой, потом придётся разыскивать водителя по всей территории завода. А это иногда невыполнимая задача.

С месяц назад Ася с комсомольским активом цеха затеяли удачный проект: провести исследования коэффициента полезной работы погрузчиков. Никто их не просил, но на последнем комсомольском собрании вдруг возникло понимание, что все водители желают работать на одном-единственном участке «втулок». Ася поговорила с активом, и выяснилось, что на «втулках» так всем нравится, потому что там можно высыпаться: с утра заготовки выставил по станкам, вечером пуляешь готовку на склад, а всё остальное время сидишь, отдыхаешь, как на курорте.

Ася налила чай, вытащила из сумки мятые пирожки. Мать постаралась и сделала пять начинок: курага, изюм, яйца, мясо, мак. Надломила пирожок – солнце кураги. Сейчас поест и рванёт в цех «втулок». Надо проверить. Все остальные замечания просмотрела ещё до отъезда, а вот на «втулках» побывать не успела. Почти другой край завода, полчаса туда. Надо успеть сбегать до совещания, и, конечно же, она успеет – без вопросов.

Шутенко стоял у зеркала и ловил полоску галстука в узел. Злился, что ничего не получалось. Узел выходил кривым и косил к левому плечу. Стоило Шутенко немного поскандалить с женой, как она моментально воспитывала его невниманием. Что взять с учительницы – профессиональная деформация. Не хочешь слушать жену, мучайся с галстуками сам. Шутенко думал, что ему не нравились официальные костюмы, но стоило раз прийти на работу в свитере или жилетке, как возникло ощущение, что его драгоценное тело лишили надёжного футляра.

– Можно? – приоткрыла дверь Ася.

– Заходи, – пригласил он отражение. – Ты умеешь завязывать галстуки?

Ася подняла ему воротник, выдернула полоску из узла, закружила, завертела вокруг шеи, заправила под воротник и шлёпнула Шутенко по груди, как обычно делала отцу. Раз в год она обязательно собирала отца на парад Победы, проверяла медали, перестёгивала значки, по пять раз перевязывала галстук, смахивала невидимые волоски с синего кримпленового костюма, который стоил целое состояние – при зарплате матери пятьдесят шесть рублей костюм купили в магазине за четыреста шестьдесят. Это всё для того, чтобы отец на параде выглядел не хуже какого-нибудь директора завода. Этот ритуал собирания на парад проходил под внимательным взором матери.

– Молодец, – одобрил Шутенко узел в зеркале. – У тебя дело?

Ася рассказала про проект.

– Коэффициент полезного действия погрузчика в цехе «втулок» двадцать процентов. В цехе «алюминия» построили бытовку и перекрыли круговое движение – если электропогрузчики как-то проезжают, то автопогрузчики не могут, а грузоподъёмность электро- не позволяет поднимать две тары одновременно, приходится проезжать два раза. Итого на «алюминьке» КПД – пятьдесят – шестьдесят процентов.

В списке было ещё двадцать шесть пунктов. Шутенко тряс головой с намечающейся лысиной и удивлённо смотрел то на Асю, то на её обширный список.

– А это зачем нам? – ткнул он в один из пунктов.

– Это просто к слову, а то вечно орут, что мы не успеваем загружать навесной конвейер. У них там по всей трассе валяется шестнадцать блоков, это как минимум на четыре часа работы. Да и вообще, будет о чём сказать на совещании, на подвесном конвейере в трёх местах отсутствуют сетки перекрытия. А если грохнет на голову водителя или пешехода?

– С блоками понятно, а лужа при чём? Она же на улице.

– Ну так её для пешеходов перекрывают поддонами, а машины проехать не могут. Вот и катают по кругу через весь корпус. Отсюда перерасход соляры и времени. Там проблем на две копейки – поменять трубу. Но менять не хотят, коммунальщики спорят, не признают трубу своей, а мы простаиваем, теряем.

– Всё так плохо? – Шутенко ослабил узел галстука.

– Нет. В цехе «болтов», чтобы улучшить доступ погрузчика, убрали часть ограждения, в цехе «маслофильтра» организовали пятачок, откуда можно брать заготовки маленькими партиями. Теперь не надо ломать голову, как организовать доставку. Здесь стопроцентное использование погрузчиков. Вот эти цеха можно ставить в пример.

– Вот эти цеха как раз и не имеют к нам никаких претензий, – Шутенко почесал затылок. – Ну, дорогая, проси, что хочешь.

Ася расхохоталась.

– Что ты ржёшь?

– Да так, – прикусила она губу, чтобы не сморозить глупость.

– Говори. Ну, чтобы довольна осталась. Ты меня знаешь.

– Хочу квартиру.

Она знала его реакцию.

Шутенко рухнул на стул.

– Ну ты даёшь. Я тебе что, Господь Бог?

– Вы спросили, я ответила.

– Вот если бы попросила, – Шутенко поднял палец, – не квартиру, а хотя бы отдельную комнату в общежитии, то я бы понял.

– Согласна, – не поверила в счастье Ася.

– Теперь поздно.

– В смысле? – напряглась Ася. Говоря о квартире, она вообще ни на что не надеялась, просто сказала, чтобы сказать. Идеальная просьба для идеального отказа.

– Это когда я тебя сватал в комсорги, надо было настаивать. Я тогда на всё был готов, на любые условия, лишь бы закрыть эту «клетку». Салага. Нет в тебе житейской хитрости. Я вот, например, согласился на начальника цеха только с условием, что мне выделят четырёхкомнатную квартиру.

– Выделили?

– Ещё бы, – фыркнул Шутенко, – как миленькие, дали трёшку.

– Но как? – удивилась Ася. – Вместо четырёх – трёшку.

– По секрету, – улыбнулся Шутенко, – хочешь трёшку, попроси четырёхкомнатную.

– Спасибо. В следующий раз учту. Мне пора. Хочу успеть на «втулку», проверить.

Шутенко вновь затянул галстук, глянул в зеркало и маленькой расчёской причесал волосы на сторону, слюнявым пальцем пригладил непослушную прядь, затем сдул невидимые волоски с расчёски, вернул в карман.

– Слушай, я впервые с радостью и удовольствием иду на совещание. Сколько, ты там говорила, КПД на «втулках», пятнадцать процентов?

– Двадцать.

– А вот пусть будет десять! – И Шутенко погрозил кукишем в открытое пространство. – Ох, голубчики!

– Ну премию хотя бы моему активу дадите?

– Не вопрос. Готовь список. На Восьмое марта почётная грамота с записью в трудовую.

– Отлично! Только у меня ещё двое ребят.

– Почётную грамоту на двадцать третье февраля с записью в трудовую.

– И премию.

– А ты растёшь! – ласково глянул Шутенко на Асю. – Так скоро и на парторга потянешь.

Руслан уселся на ограду, сгорбился. Ему было что-то не по себе. Впервые почувствовал, как полыхает нутро, переполненное смертельной тоской, как сердце присыпает пеплом. Это трудно пережить и преодолеть. Не понимал, зачем согласился, сорвался перевестись на завод двигателей. Третий день ругал себя. И ведь не только зарплатой уговорился, а ещё чем-то. Может, возможностью видеться с Асей не только в институте, но и на заводе.

На датчиках станка мигали красные огоньки, бежали замысловатые цифры. Он молча смотрел на них и пытался вспомнить максимум, при котором надо бить тревогу. И вдруг спохватился, что упустил дорогу, по которой Ася должна идти из административного корпуса в свой цех. Бесконечно сновали погрузчики, ходили озабоченные пешеходы, всегда кто-то торопился.

Станок по обработке шеек коленвала, длиною двадцать семь метров, тянулся вдоль дороги. Сложное автоматическое оборудование. Вроде работает само, а всё равно требует внимания грамотного наладчика, особенно когда коленвал входит в зону шлифовки. Все размеры уходили в микроны, здесь допуски меньше пыли. Даже такая махина, «механическая динозавра», всё равно ласки требовала. Руслан как пришёл, сразу со станком познакомился, дал ему имя «Коля». «Ну, Колян, поработаем? Ты, если что, мне красным глазком мигни, так, мол, и так, братишка, у меня проблемы на четвёртой фазе, после бракованного коленвала сбой произошёл. Ты, братец, останови работу, программку подкорректируй, а то ведь дисбалансом разболтает, снесёт всё к чёртовой матери».

Бригадир Виктор Бозин курил в молчании, украдкой присматривался к новому наладчику. С первой минуты стало понятно, что вполне толковый парень. С оборудованием знаком, не зря командировали с завода по ремонту двигателей. Когда бывший наладчик заявил, что уходит с завода, Виктор реально испугался, побежал к высшему руководству за помощью. И, хвала Всевышнему, нашёлся Руслан. Башковитый малый, только потерянный какой-то, словно у самого внутренний дисбаланс.

Виктор присел рядом с Русланом, глухо кашлянул, заговорил:

– Скучаешь по своему заводу?

– Ни секунды, – громко отозвался Руслан, – устал немного.

– Молод ещё уставать. Я в твои годы сутками не спал. Днём в поле работал на комбайне, вечерами за девками ухаживал, а ночью сено скирдовал. Спал стоя, с открытыми глазами, чтобы мать не видела, – наставлял Виктор, а сам наблюдал за черноволосой девушкой. Одета просто: чёрная юбка, голубая блузка, бусы из деревянных колец, увеличивающиеся книзу, такие же кольца-серьги. По тому, как шла, как гордо несла своё точёное тело, как невозмутимо созерцала окружающий мир, чувствовалась какая-то степная вольность, цыганская стать. Виктор ещё месяц назад её приметил. Был бы посмелее, подкатил бы, а так понимал, что получит от ворот поворот. Такая цацкаться не станет, ушлёт по всем фронтам.

Цыганка уже проходила мимо и вдруг спохватилась, обернулась и уставилась на Руслана.

– Руслан? А ты чего здесь?

– О, привет! – откликнулся Руслан. – Переводом.

– Понятно. Давно тебя не видно. Заходи в гости.

Виктор с удивлением отметил, как она легка и проста в общении, какой Руслан вызвал у неё добрый взгляд.

Когда девушка ушла, Виктор не удержался.

– Это кто?

– Ирина, работает художником-оформителем.

– Шикарная деваха, – от переполненных чувств Виктор потрепал Руслана по плечу, – уважаю.

– За что?

– Молодой ещё, – вздохнул Виктор, – тебе не понять.

В этот день случилось так, что рейтинг Руслана у мужиков цеха непроизвольно вырос до небес. Казалось, все вокруг исподволь глядели на него, гадали: откуда у такого невзрачного, худосочного паренька такие высоты в общении с красавицами. Одна краше другой. Кажется, на заводе их всего штук пять, отборных, длинноногих, ярких. От случайного визита каждой воздух вокруг Руслана накалялся, пружинил вверх, увлекая внимание мужиков цеха до высоты звёзд. После каждого разговора с девушкой к Руслану неизменно подходил Виктор и пытал подробности.

– Это кто?

– Светлана.

– Кем работает?

– Распредом в цехе болтов.

– Это кто?

– Ольга, из интрументалки.

– Это кто?

– Люба, из цеха…

– Неважно, – перебивал Виктор. – Это кто?

Это был как раз тот момент, когда Заря притормозила, спрыгнула с погрузчика, обняла Руслана.

– Ты откуда здесь? – щебетала она и одновременно оценивала Виктора с его обручальным кольцом.

Заря укатила, а Виктор пристал вновь.

– Ты мне поясни, откуда всех знаешь? – в его тридцатипятилетней памяти были перетасованы имена многих девушек с их нравами, характерами, индивидуальными всплесками, но по-прежнему только одна была фавориткой его пирамиды. Его юношеская бестолковость довела отношения до краха. Чего-то требовал, обижался, не отказывал себе в удовольствии покуражиться над ней. Она снисходительно улыбалась и любила его в ответ. И Виктор любил! Ещё как любил! Но самое безобразное, самое отвратительное, что он мог сотворить со своей любимой, – он прилюдно её стеснялся, смотрел на неё чужими глазами: ноги кривые, ресницы короткие, губы тонкие и много других комплексов, которыми страдал он, но не она. Она любила себя такой, какая есть, а он любил её и выдумывал другую, мысленно доводя её до совершенства. Иной раз Виктор не мог уснуть, всю ночь ворочался, глядел в пустоту сонными глазами и думал: за что жизнь его мозг так покалечила, за что казнила? Сейчас бы ласково тискал сынишку… Да поздно спохватился, его сынишку воспитывает другой счастливчик.

Мимо прошла девушка в долгополом, очень модном пальто, сидевшем на ней как мешок на вешалке, улыбнулась, помахала пальцами с длинными красными коготками. От её внимания Виктор совсем размяк и закатил глаза – то есть, по всему видно, находился от такой красоты на вершине блаженства.

– Дружище, ты что, тайный султан? Или у тебя трёхрожковый инструмент?

– Эту я не знаю, а те живут в общежитии с моей девушкой.

– Мне теперь жутко интересно, кто твоя девушка? – Виктор даже осмотрелся по сторонам, с нетерпением ожидая её увидеть.

Руслан вдруг спохватился. После «коровы» он не очень форсировал события в отношениях с Асей. Три родинки на животе, проболтанные Раисом, его задели. Да и она не навязывалась, от горя не выла, в институте скромно проходила мимо.

– Ты это… – засмущался Виктор, – покажи её. Ну, там, рукой махни, платок носовой на плечо кинь.

– Может, тебе ещё и спинку почесать? – строго спросил Руслан.

– Ладно, забей.

По дороге торопливо шла Ася, в пальто миндального цвета, одного тона с полусапожками. Рядом с ней притормозил погрузчик, пристроившись к её ритму, медленно двигался рядом, переговаривались. Нельзя сказать, что спокойно: водитель погрузчика агрессивно, независимо, на любое её слово мгновенная неврастеническая реакция, она больше отмалчивается, пытается улизнуть, то притормаживает, то ускоряет ход.

Ася увидела то, чего не должна была видеть. Цех «втулок» по заводским меркам был маленьким – всего двадцать четыре станка. Когда Ася зашла в цех, все рабочие сидели в курилке и прямо там, в густом дыме, рубились в домино. Видно, Фёдор проигрался. Под общий хохот мужиков он расстегнул ширинку, штаны упали на пол. Фёдор заколотил ладонями по синим ситцевым трусам и дал петуха: «Ку-ка-ре-ку!» «Громче!» – гоготали мужики и утирали слёзы. Фёдор мучил своё худосочное горло истеричными звуками, а над ним с жёсткими ударами по столу нависало ураганное «Громче!»…

Руслан перешагнул ограждение, перешёл дорогу, выложенную дырчатыми металлическими пластинами, мельком глянул на номер погрузчика – удачный номер. Руслан кивнул Асе, но она его не видела.

На своём удобном кресле водителя Фёдор монотонно басил:

– Если кому скажешь, прибью!

– Проблемы? – поравнялся Руслан с Асей.

Ася наконец обратила на Руслана внимание. Десять из десяти, она была ему рада. Мгновенно переключилась на него, вспыхнула румянцем, расплылась в улыбке.

– Ты откуда здесь?

– Перевёлся. Что он хочет?

– Не обращай внимания. Сумасшедший какой-то. Больной на всю голову.

– Пацан, сгинь! – теперь глухое раздражение Фёдора перекинулось на Руслана.

Руслан ухмыльнулся.

– Отстать от девушки слабо?

Фёдор в бешенстве спрыгнул с погрузчика. Ему даже в голову не приходило, что кто-то может заступиться за Асю.

– Это моя невеста, так, на всякий случай говорю. – Руслан поймал себя на том, что ему понравилось, какой шок вызвали эти слова у обоих. Он прислушивался к голосам – Ася бормотала, что это всё неправда, водитель кипел гневом, хоронил Руслана матерными словами.

– Да ты знаешь, кто она? Она проститутка, её ползавода трахало. Да я сам её сто раз опрокидывал.

Ася стояла бледная, мёртвая, как гипсовая скульптура. Каждым словом, как стамеской, Фёдор отламывал от неё часть тела. «Проститутка» – вон рука, «трахал» – долой ногу, «ползавода» – отвалилась большая часть тела. От каждого слова Ася сжималась, уменьшалась. Ещё несколько слов – и она рассыплется в груду порошка. Похоже, Фёдор истово верил в свою правоту, в своё предназначение разрушить этого человека.

Руслан стоял хмурый, внимательно слушал, старался не двигаться. Жизнь полюбовно наносила удар за ударом. Вроде после Раиса успокоился, а теперь ещё одна тварь.

– Что смотришь? Не веришь? Да у неё на животе три родинки, шрам от аппендицита и родимое пятно на заднице.

– Где, говоришь, шрам? – с осторожным достоинством уточнил Руслан.

– Какая разница?

Руслан сжал кулаки, чуть подпрыгнул и, помогая весом своего тела, нанёс Фёдору такой сокрушительный удар, что тот отлетел спиной к погрузчику, кувыркнулся по оси пару раз и кулём свалился на пол. Из носа и рта хлынула кровь. Фёдор пополз по полу, оставляя алый шарф…

Руслан зажмурился, чтобы стереть кровавую картинку.

– Вали отсюда, – резко крикнул он Фёдору. – Честное слово, с трудом себя сдерживаю. Наваляю так, что никакой гипс не спасёт.

На удивление Фёдор поверил. Кровь прилила к лицу, щёки загорелись, словно их извозили в томатной пасте. Спина предательски взмокла, рубашка облепила тело. Того гляди, струю пустит.

Фёдор запрыгнул на погрузчик, рванул с места. Озабоченные пешеходы шарахнулись в стороны.

Руслан кивнул Асе, взял за руку. И Ася покорно пошла следом и безотрывно думала над услышанным. В голове всё перемешалось, одновременно было стыдно, обидно, страшно, непонятно. Завод разом стал маленьким тяжёлым саркофагом без воздуха. Надо выбраться отсюда, выкуклиться из плотной материи ужаса и отвращения.

Постепенно дошли до большого станка, Руслан усадил её на ограждение. И тут Ася заговорила, её словно прорвало.

– Я не проститутка!

– Знаю!

– У меня нет шрама от аппендицита и родимого пятна нет.

– Знаю, – кинул Руслан.

– Откуда?

– Это я придумал.

– Зачем? А родинки? Тоже ты придумал?

– Про родинки сказал «амёба».

– А он откуда знает? – сцепила пальцы в замок Ася.

– Говорит, что видел, когда вы кувыркались.

– Но ничего не было! – покраснела Ася от стыда.

– Значит, родинок нет?

– Родинки есть, но… Боже! Какой позор! Какой ужас! И ты об этом знал? Ты поэтому со мной перестал общаться? Господи! Я не могу в это поверить.

– Это она, да? – Виктор хлопнул Руслана по плечу.

Руслан обернулся и заметил, как красным светом заморгала тревожная кнопка. Руслан бросился к станку, а Ася быстро пошагала по дороге. Её мутило. Всё шло совсем не так. Если раньше она хотела с ним поговорить, то теперь оказалось, что нет нужды, жизнь свернула не туда, не в ту реальность, она попала в какой-то кривой мир, где основательно корёжило её молодое тело, заставляло принимать уродливые формы.

Она забежала в туалет, долго умывалась холодной водой, пила до икоты. С трудом вспомнила, что ей надо куда-то срочно бежать. Куда именно, не помнила: в институт, домой, на второй участок? И так и сяк крутила в голове задачу, которую надо решить. Ещё совсем недавно эта задача казалась любопытной головоломкой, помогающей найти заманчивую идею, а теперь окружала духота общественного туалета. Кто бы мог подумать, что посещение цеха «втулок» обернётся такой драмой! Ну, увидела она его в синих ситцевых трусах с дыркой позади. И забыла бы напрочь, не для этого приходила. Но Фёдор её всю дорогу преследовал, угрожал и оскорблял. Она пыталась объяснить, что она уже всё забыла, а он её не слушал, визжал, что она специально под него копает.

– Ты чего? – спросила Настя, новая секретарша Шутенко, обращаясь к отражению Аси в зеркале. – Все ушли на совещание, Шутенко тебя пять раз спрашивал. Довольный, как танк, премию тебе выписал.

Ася вспомнила, побежала по переходу в административный корпус.

Глава 20

Приближалась зимняя сессия. Разговор в институте обозначался короткими фразами: «У тебя совпал коэффициент НПР? Кто подписал курсовую? Новенький препод? Классный, правда?»

– Сынок, ты давай быстрее доску вытри, скоро преподаватель подойдёт, – обращался Александр Александрович к новичку, поднявшемуся на кафедру. У тихони насторожённые грустные глаза, короткая стрижка, скромная улыбка.

Кладёт портфель на стол и, как котёнок, мурлыкает:

– Я и есть преподаватель.

Александр Александрович ручками машет:

– Как же тебя, милой, угораздило? В каком погребе тебя так свежо сохранили? – И тут же одёргивается: – Ох, простите! Конечно, конечно, преподуйте, то есть проподавайте, ох ты, господи, учите нас, необразованных.

Волей-неволей Ася искала Руслана взглядом. Руслан, конечно, был интересным типом, делал вид, что ничего не случилось. Казалось, что вместо учёбы он гуляет по аудиториям, разговаривает со всеми студентками, курит, общается с коллегами – но тем не менее отлично сдаёт сессию. В зачётке положительные оценки и ни одной провальной строки. Ася снова забуксовала на сопромате. Она не могла понять, что от неё требует преподаватель Морозов. Вроде и задачи она решает не хуже всех, и полугодовые оценки выходят примерно такие же, как у остальных. Беззастенчиво разглядывая Асю, словно она была Венерой Милосской, Морозов вызывал к доске. У него была принципиально жёсткая позиция: женщинам в механике не место. Поступили в политехнический институт, чтобы выйти удачно замуж. Если бы хотели получить высшее образование, шли бы в педагогический или экономический, а лучше на курсы кройки и шитья…

Ася разбирала уравнения, старалась не реагировать на бородатые шутки Морозова. А он расхаживал между столами, как поршень в шприце, и колол Асю мелкими замечаниями. Все находили его манеру дико смешной и понимали, что Ася просто так сопромат не сдаст. Будет бой, как на арене гладиаторов. Этакий тест сопроматического сопротивления.

Морозов для зачёта – лично ей – дал три дополнительные задачи. Посадил ближе к себе, за вторую парту, чтобы не списала. В животе урчало, жутко хотелось есть, но она сидела и корпела над уравнением. Задание не из лёгких, без цифровых данных, только по формуле надо было определить изгиб усталости металла. Надеялась, что справится быстро, однако мысли тонули в воспоминаниях. Она скучала по Руслану. Обычно, поняв условие, она словно ловила вдохновение, и формулы выдавали нежную музыку. А сейчас непонятные формулы ломали голову бесконечной какофонией.

– Девушка, а девушка, – с надеждой обернулся к Асе мальчишка в солдатской форме. – Девушка, помогите. Я только из армии, всё забыл напрочь.

Только сейчас поняла, что не заметила, когда он появился.

Солдатская форма хорошо работает. Сразу хочется помочь. Всё это уже было – и дембель, и подсказка, словно жизнь пошла на новый виток, только с большим размахом.

Ася тихо забирает лист с заданием, прячась от Морозова за спину дембеля, передвигается на соседний стул.

Морозов вызывает дембеля первым, смотрит ответы:

– Сами решали?

– Да, конечно! – Сидит рядом с Морозовым, нервно крутит кисти, ломает пальцы.

Морозов накрывает кулаки дембеля рукой, по-отечески сжимает, успокаивает, а сам внимательно всматривается в Асю. Несколько неловких секунд тишины превращаются в вечность.

– Так вот, моя красавица, вам на двоих шесть.

Ася не понимает, пытается больше глотнуть воздуха, чтобы угомонить урчание в животе.

– Задача обоим. Шесть на двоих. Обоим по тройке, или тебе четыре, а ему два, или тебе два, а ему четыре.

– Несправедливо, – вскидывается Ася. – Почему вы нас суммируете? Я вообще его не знаю, впервые вижу.

– Зато я знаю. Так задачи решаешь только ты. – Морозов смотрит на Асю поверх очков.

«Шутит или всерьёз? – не понимает Ася. – Щас влепит неуд до весны! Какого фига я вляпалась снова!»

– Неправильно, что ли? – спрашивает она, отчаянно жалея о своей попытке помочь и желая, чтобы дембель поскорее исчез.

– Очень даже правильно. И вот это интересно. Ещё ни один студент в моей практике не подходил к решению с таким водоворотом формул, логики. Вот я пытаюсь понять, что происходит в твоей голове, как ты думаешь?

Это что? Похвала? Или очередной укол?

Дембель ёрзает на стуле, мучается, пытается взглядом уговорить Асю на тройку, его руки непроизвольно сжаты в умоляющем жесте.

Да, конечно, пусть будет тройка. Асе неважна оценка, жизнь показывает, что эта цифра нисколько не отражает её знания. Не всегда выставленная оценка отображает истинное положение вещей. Нет чётких инструкций по этому поводу, но все знают: сначала ты работаешь на зачётку, а потом она работает на тебя. Главное – самой знать себе цену, нельзя опускаться до несправедливого занижения.

Дембель хватает зачётку, подмигнув Асе, ретируется из аудитории. «Ура!» – доносится радостный клич из коридора и превращается в смех нескольких голосов.

Ася выходит следом и слышит:

– Я говорил, что она поможет, – хлопает по плечу дембеля Раис. – Она добрая, безотказная.

– Чего такой озабоченный? Жена не даёт? – Ася говорит без злобы, с улыбкой.

Новый взрыв хохота, Раис смят вдребезги, а Ася торопится по коридору, оставляя тонкий запах французских духов. Маузер подарил Заре, ну и Асе перепала долгоиграющая капля, уже вторую неделю держится, даже после трёх стирок.

Ася радостно торопится домой. Сопромат сдан, зачётная сессия закрыта, после Нового года начнётся экзаменационная. Но это только после праздников, а теперь можно вздохнуть. Договорились завтра с Зарёй прошвырнуться по магазинам.

В общежитии гремел хохот, пахло жареной колбасой, канцелярским клеем. Настя, новая секретарша Шутенко, чудесным образом заселённая в их квартиру, пыталась из старой мятой короны соорудить что-то довольно приличное и подобающее красоте Снегурочки. На столе лежала вата, стеклянные новогодние бусы, осколки битого шара. Над столом висело белое платье с расшитыми по подолу серебряными цветами. Вчера ещё не было.

– Кто выходит замуж? – оглянула Ася девчат.

– Это не свадебное, это Снегуркино, – пояснила Настя и тут же с упрёком накинулась на Асю: – Я всё на складе перевернула, ничего толком не нашла. Корона как после пятитонного пресса. Как вы вообще поздравляли людей в прошлом году?

– Да и не поздравляли, впервые придумали. А кто будет Дедом Морозом?

– Байконур Михайлович согласился.

– Да ладно, – удивилась Ася. – Как вам удалось его уломать?

– Услышал, что это ты организатор, сразу согласился. Уважает тебя очень.

– Да ладно, – дважды растерялась Ася.

– Что ты заладила: «Да ладно! Да ладно!» Говорю тебе, Михалычу отличную шубу подобрали, даже борода нашлась.

Ася уселась за стол, почувствовала, как скрипнула столешница, как капризно ударил ножкой расшатанный стол. Она накинула на шею новогоднюю гирлянду, выровняла красный стеклянный шарик по центру груди. На одной трубочке – трещина, на второй – скол, шарик – с потёртым покрытием, из-под красного цвета виден серебристый налёт.

– Как? – обернулась Ася к Любке.

– Ты сейчас похожа на лимон, – заявила Любка. – Вся жёлтая и кислая.

Ася вернула гирлянду на стол, выровняла параллельно краю.

– Сколько у вас заявок? – спросила Ася у Насти.

– Пять.

– Пять?! – задумалась Ася, уставилась мимо Насти. – На собрании человек пятьдесят подняли руки. Я думала, неделю будете ходить поздравлять.

Настя пустилась в рассуждения о патологической неактивности народа, о нереальности коммунистического будущего, которое они строят, о коллективном потребительском духе и ещё о разной чепухе, которая в этой комнате никого не волновала. Настя силилась в трёх словах донести весь свой гнев, но лишь тонула в обрывках лозунгов. Без подогрева весь запал Насти быстро истончался и выцветал.

Ася молча улыбалась, не зная, что сказать, нужно ли вообще поддерживать Настю, что-то говорить. Говорит правильно и очень красиво, хоть бери ручку и записывай, и слова фильтрует, не валит на голову неперевариваемой массой. Выдаёт порционно, толково, с пониманием каждого слова. Наверняка изучала труды Ленина, прошерстила и законспектировала все пятьдесят пять томов. Сдавая зачёты по философии, Ася добралась только до двенадцатого. Откуда Шутенко выкопал эту Настю? Такой редкий экземпляр ещё при устройстве на завод должны были отжать в заводской комитет комсомола. Надо обязательно ввести Настю в актив цеха, но на эту тему поговорим завтра. Сейчас голова гудела как самовар, хотелось доползти до кровати и не промахнуться мимо подушки.

Ася поднялась, зашла в глубину тёмной комнаты. Главное – не забыть, что завтра суббота, судорожно не вываливаться из бархатного беспамятства и не гнать на работу поздним вечером. Пару раз уже было такое. Вскакивала в темноте, напяливала платье, путалась в колготках. Сзади кто-то тихо посмеивался, шептал. Вздрогнув, Ася оборачивалась и видела на кровати Любку и её гостя. Любка кокетливо возвращала край задравшегося халата на бедро и ласковым голосом сообщала радостную весть, что до утра ещё много времени.

– Ты куда? – включила свет Заря, в пальто, шапке, раскрасневшаяся с мороза.

– Спать.

– Тебя там внизу вызывают, – Заря прыснула. У неё так блестели глаза, словно она былая пьяная. – Срочно!

– Заря, мне не до шуток, – кисло улыбнулась Ася, потянулась за халатом.

– Ты будешь рада.

Не стоит уговаривать. Ася смотрела на Зарю с ощущением, что никакая сверхсила не заставит её тронуться с места.

– Там Руслан, – выдала последний козырь Заря.

Сердце закололо, словно в груди развернулся ёжик.

Захотелось, не дожидаясь лифта, бежать вниз, перепрыгивать через две-три ступени. Ася уже воткнула ноги в тапки, но вдруг вспомнились слова: «…добрая, безотказная… корова…» Руслан, наверное, тоже слышал, смеялся со всеми и пришёл ещё раз напомнить, какая она… Ася не понимала Раиса. Женился. Молодец. Зачем приставать к ней? Поганить её имя? Или это месть за отказ? А может, он несчастлив в своём браке? Отсюда агрессия. Да плевать на них. На Раиса, что болтает всякую дрянь, и на Руслана, что всякой дряни верит. Да если что и было, кому какое дело! Каждый человек имеет право на ошибку. Вот Ася ошиблась с Раисом. Да, похоже, не только она. Однажды он показал чёрный блокнот со списком фамилий. Напротив трёх стояли красные галочки. «Только три из девяти были девственницами, – возмущённо пояснил Раис. – Все ломали комедию, а проверку прошли только три». У Аси тогда вылетели все пробки. Орала, плакала, не понимала. По её моральному кодексу Раис должен был жениться уже на первой. Он успокаивал, целовал, говорил, что пошутил, чтобы ускорить её согласие. Ася никому ничего доказывать не собиралась.

Ася залезла под одеяло прямо в платье. Тесная кровать, рассчитанная на одного человека, показалась спасительной капсулой. Она закупорилась, как космонавт в ракете – от чёрного пространства недружелюбного космоса.

До утра много времени, чтобы слезами отдалиться от проблем на нескончаемое расстояние.

Заря села на край кровати.

– Я замуж выхожу, – прошептала тихо, только для Аси.

Ася откинула одеяло.

– За кого?

– За Маузера.

– Так он вроде женат.

– Разведётся, – улыбнулась Заря, – ради меня разведётся.

– Что за детский сад? – досадовала Ася. Вновь натянула одеяло на голову.

– Ты чего? – Заря потащила одеяло обратно. – Честное слово, разведётся. Он мне обещал.

– Ещё одна жертва?

– Какая жертва?

– Ну или ты, или жена Маузера. Заря, давай завтра поговорим.

– Завтра не могу. У меня соревнование по дзюдо.

– Снова будешь ходить две недели с фингалом? – улыбнулась Ася.

– Фиг с ним, – отмахнулась Заря и напомнила о Руслане: – Человек ждёт. Я хотела его провести с собой, но уже поздно.

– Не пойду. Меня нет дома. Я на БКД, ДНД, «Зарнице», на слёте по слепому ориентированию по ночному лесу.

– А такое бывает? – Заря вопросительно подняла брови. – Слепое ориентирование?

– Не знаю. Просто так брякнула.

Заря поднялась.

– Понятно. Поссорились. Он знает, что ты дома, шёл за тобой от института. Я сейчас схожу вниз, скажу ему, что ты спишь, пусть завтра приходит, а ты мне всё расскажешь сегодня.

И Заря пропала из комнаты вместе с выключенным светом.

Спать расхотелось. Ася включила лампу, открыла книгу Достоевского «Братья Карамазовы» – отличное снотворное, с первых букв наваливалась дремота, к концу строки веки опускались, буквы пестрели в точки, расплывались пятнами, к концу страницы голоса квартиры превращались в убаюкивающий шёпот.

Ася распахнула глаза, вернула Достоевского на тумбочку. Кажется, стрелки будильника сами запутались во времени и никак не могут определиться и понять, вечер или утро. Посмотрела в окно – растворяясь в полумраке утра, пропадала неполная луна. Сразу поняла, что не выспалась, ёжась от холода, потянула замёрзшую ногу под одеяло, повернулась на бок и увидела Любку.

Любка копошилась под кроватью Аси, намывала полы и бесконечно бурчала:

– Когда ты наконец унесёшь эти сумки. Пылищи на всю квартиру.

Ася напрочь забыла про подарки, собранные в цехе для детского дома: три машинки, два пухлых медведя, колготки, платьишки, кофточки. Собирались они постепенно – до двух тяжело набитых сумок. Спустя две недели, когда сумки стали неподъёмными, Ася прекратила собирать подарки, но они продолжали копиться на крыше архивной полки, в шкафу для одежды, в сейфе с магнитофонами и радиолами.

В общем, Ася пожалела об этой инициативе. Подарков набралось сверх меры. Тащить некому, а одной ей не под силу. Всё проклятая доброта. Пожалела деток, а совсем не факт, что подарки доберутся до адресата. В первую очередь надо самой выползти из-под одеяла, в предновогоднюю стужу дотащиться до детского дома, хоть немного, но принести.

Сбежала от Любкиного бормотания на кухню. На кухне пахло сырым мясом, кто-то оставил его оттаивать на подоконнике.

– Ты так хорошо спала, решила тебя не будить, – вышла следом Заря, из белого шкафа достала кружку. – Что будешь сегодня делать?

Ася утрамбовалась в узкий паз между холодильником и столом, пила чай и старалась не смотреть на Зарю. Куда угодно – на пожелтевшие листья свисающего со стены аспарагуса, на чёрные засохшие капли смородинового варенья на клеёнке, – но только не на Зарю.

Так же не глядя на Асю, Заря не унималась.

– Рассказывай, – велела она, заметив, что Ася не собирается раскрываться. – Всё равно ведь не отстану. Почему поссорились?

– Не ссорились.

– А в лоб? – не унималась Заря.

– Мне надо сходить в детский дом, отнести игрушки. Помоги.

– Не-а, – довольно отказалась Заря, – мне на соревнование, ты Руслана попроси.

– Да не могу я, – вспыхнула Ася и вдруг вывалила на Зарю всё, что накопилось за последнее время. – Вот как-то так, – закончила она свою дурацкую исповедь.

Она ждала, что Заря скривится, назовёт её паникёршей, изнеженной соплёй. Но лицо Зари выражало озабоченность. Она подошла к окну, опёрлась лбом о замороженное стекло так, что вскоре вниз потекли тающие струйки.

– Я вообще не понимаю, откуда они знают про три мои родинки?! Вся страна знает. Как будто я снималась для порнооткрыток!

Заря обернулась к Асе. Дрожит как травинка на ветру, а в глазах туман. Ася тут же пожалела, что начала этот разговор, поняла, что своей обидой накрыла Зарю тяжёлыми воспоминаниями.

– Про родинки Раису рассказала я.

– Зачем? – вспыхнула Ася.

– Сдуру. Даже в мыслях не было, что он так всё вывернет. Он обратил внимание на мою родинку на шее, а я в ответ сказала, что у тебя их три, и даже показала где. Родненькая, прости! И за Руслана прости. С другой стороны, это отличный тест: если будет верить всякой грязи, то он идиот. А зачем тебе идиот? Жизнь такая большая, прекрасная штука, чтобы тратить себя на грязь. Встретишь такого человека, с которым поднимешься на гору и уснёшь, глядя на звёзды. Посмотри на меня. Я ничего не скрываю. Я такая, какая есть. Шагаю ровно, хотя знаю, что в любой момент могу рухнуть в открытый подпол. Помнишь, мы с тобой смотрели на облака. Ни одного одинакового. Жизнь тащит их вперёд, и они плывут, не сопротивляются. Я часто видела облака в слезах и всего два раза с улыбкой.

– Заря, да ты философ, – искренне удивилась Ася перемене подруги. – С чего вдруг?

– Это не я. Это нас тренер по дзюдо воспитывает, – сказала Заря со своей безмятежной улыбкой. – Тренер говорил про какого-то философа, Сократа кажется. У него была жутко противная жена, и когда один из учеников спросил у философа, стоит ли ему жениться, тот ответил: «Попадётся хорошая жена – станешь счастливым. Плохая – станешь философом». – Тут Заря задумалась, добавила: – Меня лично устраивают оба варианта. Но если успею, то могу использовать свой вариант – стану счастливым философом. Рекомендую.

– Я думала, ты на дзюдо драться учишься, а ты проходишь курс нравственности?

Заря с хохотом обняла Асю.

– Я тоже так думала, а нас учат защищать себя, детей, в конце концов, тебя. Кулаками махать каждый дурак сможет, а вот чувствовать себя сильной духовно и физически – это ещё потрудиться надо. Ладно, политинформация окончена. Мой тебе совет: с Русланом помирись, нормальный пацан, я же вижу, он тебя любит, переживает. В нём, конечно, перекос в воспитании, но он справится. – Заря всплеснула руками. – Заболталась совсем! У нас же соревнования. Маузер меня задушит.

Конечно же, Руслан пришёл с утра и согласился помочь отнести новогодние подарки в детский дом. Всю ночь валил снег. Разумеется, все дороги завалило, одиноко бегал трактор, судорожно изображал уборку, после его трудов приходилось перешагивать через отвалы снега, обходить горы. «Лучше бы он ничего не делал, люди сами бы протоптали удобные дорожки. Тяжело было только поутру самым ранним, а теперь тяжело всем».

Руслан, как идеальный мальчик, покорно шёл следом и удивлялся Асе. То, что он тащится за ней, – это было ещё полбеды. Хуже всего, ему нравилось это делать. Раздражали только тяжёлые сумки, неудобные, бесформенные, ни поставить, ни прислонить. Из сумок постоянно что-то выпадало – то мишка, то машинка. Руслан ждал, когда Ася вернётся за игрушкой, отряхнёт и вновь начнёт трамбовать в сумку. Стоять холодно, мокрая от пота майка противно липнет к спине, стоптанные ботинки на тонкой подошве не греют.

Разбухший от снега мишка категорически отказывается возвращаться в сумку. Ася совала его под мышку, перешагивала сугробы, поскальзывалась, падала на мишкину голову, задорно хохотала. Руслан ждал, когда поднимется, а она нарочито неторопливо отряхивалась, потом отряхивала медведя, украдкой подсматривая за Русланом. И видно, что на душе у неё тёплая девичья радость. Её ничего не тревожит: Руслан рядом, она его любит, а как оно будет дальше, неважно.

Детский дом встретил пустотой. Без единого следа, заваленные снегом, девственные ступени, дорожки. Откуда-то сбоку донеслись металлические звуки, над головой пролетела сорока, за ней нёсся голубь. Ася нажала на звонок, дверь открылась нескоро. Дважды щёлкнул замок, откинулся засов, в приоткрытой щели появилось внимательное бледное лицо.

– Чего надо? – голос надтреснутый, старушечий.

– Подарки, – улыбнулась Ася и, чтобы поверили, предъявила мишку.

– Никого нет! В понедельник приходите.

– В понедельник не можем, надо на работу. – Асе даже поплохело, когда она представила, что придётся тащить сумки обратно.

– Никого нет.

– И детей нет? – удивилась Ася, оглянулась за поддержкой к Руслану, потом начала тараторить в щель: – Давайте мы всё отдадим детям и уйдём. Скоро Новый год. Мы собрали. Просто отдадим.

– Директор будет в понедельник. – И щель в двери пропала.

– Что будем делать? – Руслан закурил, отошёл от крыльца.

Двухэтажное здание детского дома казалось угрюмым, силикатный кирпич потемнел от снега, на двух подоконниках висели металлические щиты, при ветре трепыхались, фонили. Несколько окон завешены одеялами, в одном детское лицо с пронзительным взглядом, оттопыренными ушами.

– Что там? – заметила Ася внимательный взгляд Руслана.

– Да так, – отбросил он сигарету в снег, взялся за сумки.

– Ты чего?

– Пошли домой.

– Пошли. Только давай сумки здесь оставим, в понедельник придут – заберут.

– Уверена?

– Абсолютно.

Когда уходили, Ася чувствовала спиной чей-то взгляд и пронзительно желала обернуться. Она знала, что она больше никогда не будет собирать подарки для детских домов. Этим детям не нужны мишки и машинки, им нужны ласка, материнская забота, нужно всё то, что Ася не могла им дать.

Они зашли в подъезд ближайшего дома, втиснулись в узкий лифт, поднялись на девятый этаж и долго целовались.

Глава 21

Всю дорогу Ася радовалась, что они всё ещё не приехали. Дрожь то просыпалась, то превращалась в судорогу. Ася надеялась, что Руслан не замечает её страха и трепета перед встречей с будущей свекровью. Хуже всего было то, что Ася не только боялась, но и не хотела встречи. А вдруг она не понравится свекрови и та начнёт кричать? Может, вернуться обратно, домой, в родное общежитие?

Автобус уже ехал по улице Нефтяников. Светофоров в Елабуге было мало, город быстро заканчивался, автобус резво завернул на автостанцию, растворилась дверь. «Наверное, водитель сегодня гнал не по правилам, не обращая внимания на дорожные знаки», – придумывала Ася.

Медленно поднялись на второй этаж, остановились перед дверью. Горячий дух пирогов витал по всему подъезду. Ася слушала себя, подбирала нужные слова, думала о странности их звучания. При бесконечном повторении смысл всех слов терялся, и было непонятно, как она умудрилась запомнить такой бессмысленный набор букв.

Руслан потянулся к звонку.

– Подожди, – перехватила она его руку и честно призналась: – Я боюсь. Давай подождём.

– Чего?

– Чуть-чуть, – она отступила на площадку между этажами, прижалась спиной к батарее.

Так и простояли час, пока Руслан не разозлился.

– Хватит уже. Мать ждёт.

– Сейчас, сейчас, – хваталась Ася за батарею, словно грела руки, и понимала, что этот страх никогда не пройдёт. Стой хоть пять часов, хоть пять дней. Если хочешь замуж за Руслана, надо сделать усилие и зайти в квартиру. А замуж за Руслана она хочет больше всего на свете.

Он сделал предложение двадцать третьего февраля, словно это был подарок самому себе. Ася уже знала, что он скажет, когда он вдруг замялся, стал тихо намекать, что ему надо что-то ей сказать. «Ну же! Говори! – подталкивала его добрым взглядом. Это была минута высочайшего душевного напряжения, попытка совладать с собой приносила боль. – Я тебе отвечу, что согласна. Давно согласна. Если не скажешь ты, то скажу я. Но лучше ты, а то всю жизнь буду – в шутку или всерьёз – упрекать тебя в нерешительности». И вдруг сама пугалась: а что если у него нет к ней чувств и это она, отуманенная собственной любовью, напридумывала романтических желанных картинок? Вдруг он сейчас наберётся наглости и попросит решить контрольную по техмату или начертить детализацию? Нет! Только не это. И всё-таки он сделал предложение, прозвучало тихое, скромное «Выходи за меня замуж». Да! Да! Конечно! На разные лады, со всевозможной силой звучания, чтобы слышно было везде – и над, и под землёй.

На Восьмое марта Руслан подарил матери знакомство с будущей невесткой.

На лице женщины, которая открыла дверь, было выражение осторожности и интереса.

– Заждалась, – улыбнулась она. – Всё уже остыло.

Однокомнатная квартира, две кровати с ворохом вышитых подушек. На подоконнике в разномастных горшках великаны-цветы, провисшие дешёвые тюлевые занавески. Ася с удовольствием разглядывала этот скромный домашний уют и уже любила его, потому что во всём чувствовала присутствие Руслана. Вот его зелёный вязаный свитер, джинсы, майки, рубашки. Мать аккуратно складывала их на полке шкафа, перекладывала душистыми травами зверобоя и душицы. Так вот в чём фокус особого аромата Руслана.

Мать была спокойной женщиной с длинными чёрными волосами, приветливой и положительной. Этакая наседка, настроение которой невозможно испортить детскими шалостями.

Ради горячего белиша можно было не только преодолеть свой страх перед будущей свекровью, но даже остаться ещё на пару лишних часов. Доедая вторую порцию, Ася почувствовала, как потянуло в сон. Спать нельзя! Нехорошо, некрасиво. Надо для приличия сделать вид, что ей здесь радостно. О, чаёк? Давайте, давайте. Варенье? Любое. Можно смородиновое, клубничное, земляничное, ежевичное, яблочное… о, сколько сортов варенья! Устанешь не только есть, но и перечислять.

Как это часто случается, после пирогов началась длинная беседа, первый семейный совет. Мать выуживала у молодёжи серьёзность намерений, подводила к свадьбе.

– Сначала бы никах почитать.

– Чего? – отреагировала Ася.

– Татарский обряд, молитва! – сцепил пальцы Руслан. – После никаха имеем право жить семейной жизнью. Как у русских венчание в церкви.

– Вы это серьёзно? – встревожилась Ася. – Я же комсомолка, я даже сплю с комсомольским значком. Какие обряды?

– Ну и ладно, – сразу смирилась мать. – Когда заявление в ЗАГС подадите?

– После сессии, наверное. – Руслан обнял Асю за плечи. – Ты как?

Им было хорошо вместе, но Ася втайне мечтала ускорить свадьбу. Готова была бежать в ЗАГС хоть сейчас. Трудно точно сказать причину столь яростного желания, но Ася догадывалась. Близость Руслана отзывалась в ней жгучим желанием, которого она страшилась и одновременно откровенно ждала.

– А как это… ну это… некях? – с трудом вытянула незнакомое слово Ася.

Мать радостно всплеснула руками:

– Просто. Муллу позову, он прочитает молитву.

– И всё? – с недоверием уточнила Ася.

– Надо бы ещё ваших родителей пригласить, – мать посмотрела на Асю. – Родители знают?

– Откуда? Мы вот только с вами пришли знакомиться.

В поезде много народу, настолько много, что опустили столики на боковушках плацкартного вагона. Разместились спиной к окну, поджимали ноги и радовались, что удалось купить билеты и уехать. Хорошо, что ехать от Перми до Губахи всего семь часов. Матери Руслана удалось найти место напротив, в купе. Соседка услужливо поддакивала, открыто скорбела над разбитой трёхлитровой банкой варенья. Ася предлагала не брать, уверяла, что малинового варенья дома вдоволь. Намекала, что тяжело таскать, да и неудобно – всякое в дороге бывает. Будто в воду глядела. Отхватили билеты в прицепной вагон. А так как пассажирского перрона для него не хватило, то нижняя ступень лестницы вагона оказалась свекрови на уровне пояса. В окружении толпы людей лестницу пришлось брать штурмом. Вот и результат: капли сиропа ползут по грязному полу и выдают свекровь с потрохами.

Люди прилипали-отлипали, разносили по вагону сладкое недовольство. Больше всех буянил проводник. Хотел выкинуть банку вместе с сумкой и свекровью. Свекровь с боем себя и сумку отстояла. С таким же боем и скандалом в туалете помыла вторую банку, прополоскала сумку. Пока Ася шваброй с чёрной тряпкой протирала пол в вагоне, Руслан охранял места.

Проводник навалился грудью на тяжкую, как чугунная плита, дверь, освободил запорный крюк, отворил, выглянул на улицу. Поезд притормаживал на станции, предательски не дотягивая до перрона последний вагон. Прыгать – не залезать, успокаивала себя Ася и косо посматривала на мать Руслана. Ей придётся прыгать или валиться мешком. И сделать это надо за одну минуту, сзади уже подпирала толпа. А дальше? Перрон без лестницы, да ещё с перилами. Бежать в обход? Так точно опоздают на автобус.

Свекровь ещё толком не понимает, что её ожидает, но в её памяти перетасовано много победных историй, и она не настолько стара, чтобы не пережить ещё одну. Главное – при высадке не расшибиться самой и сберечь остатки гостинца. Потом уж Руслан не откажет себе в удовольствии покуражиться над ней, особенно когда всё благополучно закончится и они будут уже дома, пить чай.

Вдвоём с мужиком Руслан подсадил мать на перрон, запрыгнул сам, за руку вытянул Асю.

– Там у вокзала автобус, – сказала Ася Руслану, – если не успеем, придётся идти пешком в гору. Придержи автобус, если получится.

Руслан мгновение постоял, очевидно осваиваясь в полутьме, затем метнулся по перрону с сумкой варенья, взбежал по лестнице и замер перед дверями автобуса.

– Все? – глянул водитель в салон.

– Слышь, брат, – обратился Руслан к водителю, – чуть подождём. Там у меня жена с матерью опаздывают.

– Не могу, – нахмурился водитель, – у меня расписание.

– Будь человеком, – стал уговаривать Руслан. Понимая, что уговорами ситуацию не спасти, неожиданно ляпнул: – Там дочка Андрея Мурзина.

– Точно! – напрягся водитель. – Смотри, я её знаю.

Сработала правда маленьких городов: все друг друга знают, тем более водители. Когда Ася со свекровью ввалились в салон, то удивились всеобщему вниманию. Им даже уступили место и всю дорогу беззастенчиво разглядывали, словно те были ожившими мумиями. Всю дорогу, пока шли от автостанции до дома, удивлялись. Руслан шёл рядом, пошучивал, но правду не выдавал. Ещё неизвестно, как Ася отреагирует.

Ася надавила на кнопку звонка. Всё внутри дрожало и трепетало страхом. Как родители встретят жениха? Вспомнилось, как мать замолчала на том конце провода, когда Ася огорошила, что выходит замуж. Да, все знают, что это когда-нибудь произойдёт: ходят, говорят, подталкивают, торопят – и всё равно от такого знания всё внутри обрывается. «Ах! Мы не готовы! Так быстро! Так рано!» О любви не вспоминают, только банальные фразы «Кто он?», «Родители кто?». Всё внутри общества дрожит и трепещет от принятого решения. А если человек, по общему мнению, выбрал себе не пару, то рассуждения превращаются в род сплетен.

Дверь раскрывается моментально. Значит, видела в окно. Мать говорит тихо, осторожно, на стол трепетно ставит чашки со свежезаваренным индийским чаем. Всё, что она говорит, кажется ей неправильным, неблагородным. Отец сидит в кресле, задумчиво любуется дочкой, небрежно оценивает жениха, беседует с будущей сватьей. Одна радость от гостей – свободно говорят на правильном, красивом татарском, без горьковского «цеканья».

– Я не подозревал, что тайга так близко, – шепчется Руслан с Асей. – Ты куда нас завезла? Как будто не тысячу километров проехали, а всю пятёру отмахали. Наверное, дальше Биробиджана? Наверное, и медведи ходят.

– Хочешь, завтра прогуляемся? – смеётся Ася в голос.

– Эй, молодёжь! – окликает их мать Аси. – Муллу пригласили на завтра в два.

– Уже? – вздрагивают оба.

Стало тихо, только слышно, как на кухне зловеще капает из крана.

– А чего тянуть? – обернулась к ним мать Руслана, а у самой в подрагивающих руках звенит чашка в блюдце. – У всех работа, я только на выходные и отпросилась.

Ася проснулась рано утром, некоторое время лежала, размышляла. Забавно всё-таки: вчера ещё была одинокой, а после обеда по мусульманскому обычаю станет женой. И им, наверное, постелют вместе, она уже задыхается от жара его тела. Сегодня впервые она сполна проживёт свою ночь любви. Внутри трезвонят колокольчики. Как капли из протекающего крана, в мозгу падает «жена, жена, жена». Ася от этого монотонного звука счастлива.

В комнату зашла мать, достала из шкафа любимое платье – нескончаемое плиссе, подарок тёти Маи. Прикладывает к груди, присматривается к зеркалу.

– Вставай! – говорит Асе, продолжая рассматривать своё отражение. – Все уже встали, жених весь истомился.

Поднимает стопку белья, вытаскивает платок, платье с длинными рукавами, кладёт на кровать дочери.

– Это тебе.

Ася заторможенно смотрит на зелёный ситец с рисунком рассыпанных зёрен граната, точь-в-точь как на клеёнке в общежитии, только здесь добавлена пчела. «Странно всё это», – думает Ася, расправляет платье, с эпическим спокойствием проговаривает:

– Я не надену это. В нём я буду как ужасная старуха.

– На никах надо платье с длинным рукавом. Я присмотрела только это.

Ася улыбнулась, вспоминая белые платья, подвешенные к люстре комнаты. Те платья длинные, белоснежные, а у Аси с пчелой на спелом гранате.

– Мулла попросит при свидетелях и гостях произнести молитву «Ля Иляха Илля-Ллах, Мухаммад Расулю-Ллах».

– Что? – выдохнула Ася шёпотом. – Какое ещё И-ля-ля?.. Хочешь, чтобы у меня мозг взорвался?

– Не сможешь сказать, прочитаешь по листочку.

– Прочитаешь! – недовольно фыркнула Ася. – Это же ещё выговорить надо.

– И вообще, как ты учишься в институте? Читаешь Ленина, а простую молитву запомнить не можешь?

– Ма, мне вообще эта затея не нравится.

– Затея с никахом?

– С молитвой, – Ася выползла из кровати, накинула халат. В голове раздрай.

– Смотри не сотвори глупости перед муллой, – ровным голосом увещевала мать. – Если не готова сказать риза заряхят, лучше не начинай. Просто сбегайте в ЗАГС.

– Ладно. Скажи хоть, в чём смысл слов.

– Нет Божества, кроме Единого Бога Аллаха, и Мухаммад посланник Аллаха. – Мать внимательно всмотрелась в Асю, по её виду поняла, что святые слова не играли для неё никакой роли. – Если на память тяжело, повторишь за муллой. Я попрошу.

Ещё накануне вечером они с Русланом договорились прогуляться по городу. Час туда и обратно, но, как уйти, не знали. Надо было помогать по хозяйству, накрывать на стол. Отца постоянно отправляли по магазинам, то за хлебом, то за солью. Обе матери толпились на маленькой кухне: мать Аси месила тесто, мать Руслана чистила картошку для белиша. Третьему человеку на кухне не поместиться. Они от души щебетали по-татарски. Ася впервые услышала мать такой болтливой.

Руслан, иногда облокотившись о косяк кухонных дверей, с ними разговаривал, расточал щедрые комплименты, матери в ответ хохотали. Ася не участвовала, не понимала татарской речи, только обрывки фраз. Немного ревновала, что Руслан разбазаривает комплименты на других. Говорить он умел, словно вскарабкавшись на постамент Пушкина, в наивной страсти чуть ли не в стихотворной форме выдавал бесконечные уместные шутки, между делом благородно цитировал Пастернака.

Мысли у Аси ни грустные, ни горькие. Она с неизменным удовольствием ожидала муллу, чтобы на любом языке согласиться стать женой.

– Пошли, – обнял Руслан Асю. – Нас отпустили погулять.

Ася отложила полотенце, которым протирала посуду.

– Точно?

– Я им так голову запудрил, сами прогнали, – улыбнулся Руслан. – У нас пять часов.

– Это много. За это время успеем сбегать к карстовой воронке.

Руслан недоверчиво улыбается.

– Как скажешь. Я с тобой хоть на вершину Эвереста.

– Два часа на подъём, вниз полчаса, ну и обратно таким же макаром.

Ася открыла кладовку, вытащила лыжи.

– На лыжи я не рассчитывал, – лениво потянул Руслан. – Давай просто прогуляемся по городу.

– Да что тут смотреть? Двадцать пятиэтажек, три школы, один Дворец культуры. А там Воронья гора, Крестовая пещера. Но в пещеру не успеем, это очень далеко. А гора – вот она, смотри, – Ася показала на вершину, видную из окна.

Они повернули налево и двинулись вдоль домов. Вскоре оказались у окраины леса, который окружал город. Кто-то всегда прокладывал здесь лыжню. Как ни придёшь, обязательно эти две параллели ведут к вершине, только они почему-то всякий раз сдвигаются и как-то изменяются. Лыжня начинается то недалеко от двуствольной берёзы, то около однобокой ели со срезанной макушкой.

Встали на лыжню, покатили вдоль векового бурелома, словно по дну лощины. Деревья напоминали стены высоченной изгороди, кроны создавали своды тоннеля. В тоннеле было темно и сыро. В некоторых местах в вышине высвечивали голубые решётчатые дыры из толстых еловых прутьев.

– Надеюсь, мы не заблудимся. – Руслан шёл за Асей и оглядывался по сторонам. Он не понимал, что в этой мрачной картинке вызывает у неё восторг. – Пожелаем нам удачи.

Ася остановилась, обернулась.

– Боимся?

– Да блин, куда ты меня повела?

– Не драматизируй. Но советую помолиться.

– Чего? – Руслан оступился, повалился на бок, ударился о пенёк под сугробом.

Ася стала задом переступать по лыжне, затем протянула Руслану палку. Он зацепился, она потащила на себя.

– Домой, – предложила Ася, когда он поднялся.

Руслан отряхнулся.

– Я пойду первым.

Пропуская Руслана вперёд, Ася переступила с лыжни на целину и спросила:

– А ты знаешь молитву, которую сегодня надо сказать?

– Конечно!

– Научи.

Ася старательно повторяла за Русланом непривычные слова, чем вызывала его гомерический хохот.

– Что ты ржёшь? – обижалась она и криво повторяла: – Ля Иляха Илля!

– Ля! – требовал Руслан. – Мягче, как нота ля. Звук «э»! Между «а» и «э». Повтори.

– Э… а… э…

Так и дошли до вершины, в разговоре под чутким ухом тайги. Лес обычно не любит чужаков. Деревья следят за ними. Чаще всего они просто наблюдают, пока не поймут, что человек пришёл со злом. Если уследят коварство, вот тогда держись. Гораздо хуже, если чужак начнёт оскорблять лес, бить палкой по стволам, топтать молодые побеги. Тут уж деревья встанут на свою защиту, начнут скрипуче перешёптываться, шелестеть на листьевом или игольчатом языке. Могут на голову снег сбросить, веткой царапнуть, сунуть под ноги пенёк или поваленное дерево. Но это не так опасно. Чужак не поймёт, а свой распознает обиду, кинется извиняться, просить благословения на добрый путь.

– Хватит, – вконец измучился Руслан, – ты, как армянское радио, говоришь всё наперекосяк. Сам за тебя всё скажу.

Руслан прибавил шагу. Впереди видны только бесчисленные стволы самых разных деревьев: ровные и изогнутые, высокие и низкорослые, покрытые наростами, драной корой. Некоторые деревья, довольно крупные и старые, полностью поросли серо-зелёным лишайником, замороженным густым мхом. Чем ближе к вершине, тем больше деревья расступались, становилось светлее. Лыжня тщательно выбирала путь, огибая свисающие ветви, выступающие пни.

На вершине всё гораздо более живое. Всюду неглубокие следы зайцев, среди них – лисьи. По ширине размаха видно, что не гналась, а осторожно переступала. Вот здесь сидела под камнем, грела нос под солнцем. В расщелинах камней ещё сохранился мох, да и под рябиной в снегу остаётся ягода, так что зайцы обязательно придут. Лёгкими движениями от головы к хвосту лиса стряхнёт зябкость и, если не будет ветра, начнёт охоту именно с этого места.

– Ого-го! – крикнула в небо раскрасневшаяся Ася.

Как всегда – никакого ответа. Эхо здесь не жило.

– Тебе нравится? – обернулась к Руслану.

Он глядел по сторонам, казалось, уже не совсем уверенный, что ему здесь нравится. От Аси это не укрылось. Она стала сомневаться, права ли была, когда потащила его сюда. Вокруг царило глубокое безмолвие. Печальный край, лишённый видимых признаков жизни. Всё пустынно и холодно. Это была дикая глушь, оледеневшая до самого сердца земли. И всё равно никакая вселенская скорбь не могла омрачить дух счастья, наполнявший Асю и витавший вокруг неё.

– Я всегда мечтала и знала, что в самый счастливый момент в моей жизни поднимусь на эту высоту. Отсюда звёзды кажутся ближе, а весь мир сияет радужными красками. – Ася сбросила лыжи и, словно набираясь решимости перед неким отчаянным шагом, стала смело карабкаться на вершину огромного камня.

– Иди сюда, – позвала сверху.

Руслан оробел и, кажется, лишился языка. Когда он поднялся, Ася взяла его за руку, взглянула в глаза, и её охватило такое ощущение восторга, которое она никогда не испытывала. Наступило мгновение, когда она вскинула руки и заорала во всё горло.

– Люди! Небо! Мир! Я счастлива! Я люблю! – столь пламенно постаралась выразить она охватившую её страсть. Это был довольно дерзкий замысел. Глушь не любит резких звуков.

Хотя Руслан не осмеливался её перебивать, он слушал и чувствовал то же самое. И не надо слов, чтобы высказать, как она стала ему дорога, его привязанность к ней достигла апогея. Они стояли на вершине камня, держась за руки, и понимали, что ещё многое надо пройти, прочувствовать, пережить, но теперь они вместе, они сосредоточены друг на друге и ничто постороннее и чуждое не остановит их преданность.

Они возвращались домой. Сильно опаздывали. Любуясь фарфоровым блеском неба над пиками деревьев, пейзажами, широко распахнутой тайгой, они пропустили время, и теперь приходилось нагонять. Спускаться – не подниматься. Недавно прошедший запоздалый снегопад укрыл деревья белыми шапками, под тяжестью которых ветви клонились друг к другу. Лыжи легко принимали снежные волны. Лёгкий шелест бега по снегу смешивался с весёлым хохотом влюблённых. И кажется, из-за смельчаков, проникших в страну печали, осязаемое безмолвие вдруг наполнилось пением птиц: «тр-р-р-р» – задолбил дятел, «кар-пар-здравляю!» – закружили в вышине вороны, воробьи вторили, перебивали, даже глухарь вставил своё «экк-кка-коу».

Ася только успела нырнуть в платье, повязать на голову платок, как её позвали к столу. Руслан уже сидел на диване, Ася устроилась рядом. Возглавлял стол старик в чёрном пиджаке с медалями, жилистую шею подпирал жёсткий воротник новой рубахи, на голове – вышитая разноцветным бисером тюбетейка.

Мулла смотрит пристально, пытается напустить на себя вид древнего, мудрого аксакала, а у самого улыбка в уголках глаз и губ. Видно, что наслаждается молодой парой. То ли себя вспомнил в молодости, то ли забавляет непривычная для этих мест и времён процедура никаха. Рядом суетятся женщины, приносят соль в пиалах, воду, полотенца. Мулла останавливает их взмахом руки, складывает ладони для чтения молитвы.

Ася дрожит от страха. Она, вообще-то, комсомолка, комсорг цеха. Как она вообще додумалась до всего этого? Если Шутенко узнает, упадёт в обморок. Ася представила невозможную картинку, и ей стало смешно. Прыснула в кулачок.

– Ты чего? – толкнул её в бок Руслан.

– Да так, – прошептала Ася. – Я забыла слова.

Чтобы не выдать своего смеха, Руслан лицом утопает в раскрытых ладонях. Мать строит Асе гримасы, призывая мимикой к вежливости и порядку. Это ещё хуже. Сдерживая смех, приходится кусать губы, мысленно просить прощения у муллы за своё недостойное поведение. Мулла, конечно, кремень – всё слышит, видит, понимает, читает, сокращает молитву втрое и просит произнести новобрачных святые слова. Ася с чудовищным акцентом повторяет за муллой. Теперь уже гости с трудом сдерживают смех. Только отец молчалив и внимателен. Понимает свою ошибку, что не научил дочь родному языку.

Ночью случилась неприятность. Руслан словно ожидал всего этого: не удивился, не стал выяснять, молча ушёл в коридор курить. Только взгляд потемнел и отяжелел. Ася не глядела на него. Она чувствовала, что сейчас её раздавила сама природа. Она лежала под одеялом притихшая, молчаливая и отлично понимала, в какое затруднительное положение попала. И ведь не виновата ни в чём, не понимала, почему тело не отреагировало должным образом. Словно само естество отказалось подчиняться вселенскому закону и предъявить доказательства её невинности. После первой ночи любви простыня оказалась чиста. Ася отругала себя. Лучше бы эти знания произошли до никаха, тогда Руслану было бы легче принять какое-то решение. Не пришлось бы теперь стоять в трико в студёном коридоре подъезда и сигаретами тушить обиду обманутого человека. Наверное, думает, что «амёба» был прав, а Руслан, как идиот, повёлся на бабские ужимки.

Орала на всю тайгу: «Люблю!»

Глава 22

Ася зашла в комнату. На соседней кровати сидел незнакомый человек. Следом появилась Любка, представила Асе своего молодого человека.

– Василий.

– Здравствуй, Василий, – машинально кивнула Ася, забрала халат, пошла переодеваться в ванную.

Жаль огорчать Любку, но Василий не приглянулся. На вид ничего плохого, короткая стрижка с чёлкой до бровей, бесцветный, невыразительный взгляд, сидит кротко, без понтов, ладони прикрывают колени – нет никаких оснований думать про него плохо, просто Ася носом чует отвратность.

Любка, как могла, старалась казаться радушной хозяйкой, рассказывала старые анекдоты, вспоминала нелепые случаи, к примеру, как из деревни везла мясо, оно протекло, люди злились, а Любка смеялась. Гость умирал со скуки. Но он, видимо, с самого начала был готов к такой участи и поэтому старался вовремя улыбаться.

– У нас Ася в институте учится, – вдруг, словно продолжая весёлые истории, выдала Любка.

Василий оживился, выпрямил спину, сфокусировал взгляд на Асе, которая в этот момент уже приготовилась нырнуть под одеяло.

– На кого? – с подозрением уточнил Василий.

«На балерину», – про себя огрызнулась Ася, отвернулась к стене.

– На инженера, – похвасталась Любка, словно говорила о себе.

– Я вот тоже поступал, – стал быстро говорить Василий, – не прошёл по баллам, математику не сдал. Не повезло, преподша гнилая попалась, завалила. А у нас в семье все математики. У меня сестра младшая математику преподаёт в нашей деревенской школе. Без образования, между прочим, ничего не заканчивала. Мне тоже директор предлагал труд преподавать.

Любка смотрела на Василия, разинув рот, а он ухитрялся разговаривать с Асиной спиной. Уточнил, кем Ася работает.

– Освобождённым комсоргом в ТСО.

– Но я знаю комсорга ТСО. Она к нам приходила в цех. У неё ещё есть плащ светло-зелёного цвета с сапожками. Это точно она? – показал на кровать Аси пальцем.

– Конечно, она, – напряглась Любка, попыталась изменить разговор. – В «Батыр», говорят, фильм новый привезли.

– Не верю, – засомневался Василий.

Ася подумала: может, Василий знаком с Раисом или Фёдором и теперь повторяет их представление? Что ж, если Василий послан ей в наказание, то она его пройдёт. Ей всё равно, теперь для неё главное только мнение Руслана. Она, не задумываясь, рванёт за ним на любой край света, потому что уверена: откуда бы беды ни пришли, он будет рядом.

Василий вытер вспотевшие ладони о колени и шёпотом уточнил у Любки:

– Замужем?

– Официально нет. Но недавно ездили к родителям в Пермь, читали никах.

Ася вертелась пропеллером, заканчивая дела перед летней сессией. Оказаться замужней женщиной – это вам не шуточки. Нужно было утром успеть на работу, не опоздать в институт и при этом умудриться встретиться с Русланом. Встречались урывками: то Руслан забегал к Асе, то она оставалась у него в общежитии. Дни неслись лавиной, неделя проходила как один день. Не жизнь, а война двух параллелей.

Примерно месяца через два неожиданная новость застала Асю врасплох. Всё началось с безобидного желания: вот прямо сейчас, сиюминутно съесть яичницу. Не вдаваясь в подробности и глубоко не копая в своё непонятное желание, вдруг расплакалась. По её утверждению, жизнь просто рухнет, если она сейчас не проглотит эти жареные желтоглазые островки. Но яйца закончились. Руслан кинулся искать у парней в общежитии. Влетал в очередную комнату с коротким вопросом: «Яйца есть?» Получив отказ, горемычно отворял следующие двери.

Ася сидела на стуле, прислушивалась к каждому звуку, утирала слёзы и не верила, что Руслан справится. И всё-таки ждала, надеялась на чудо… По столу ползали тени от зелёной кроны с узорчатыми солнечными пробелами, Ася ловила их пальцем, и ей становилось немного страшно. Вдруг Руслан разозлится на эту дикую затею с яйцами, сейчас вернётся и прогонит искать самой? А где она найдёт? В городе случилось небывалое дело: за последние полгода яйца из магазинов пропали. Можно было втридорога купить на рынке, выстояв километровую очередь. Но у Аси не было ни времени, ни денег, ни желания ждать выходных. Хотелось сейчас и именно в эту минуту. Её словно накрыло накопившейся волной. Зверский аппетит, будто отвратная непонятная вещь, сужал круги и всё теснее давил на желудок и мозги.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Руслан с тремя яйцами в ладонях. Позади маячил милиционер с целой упаковкой.

– Вот, – тяжело дышал Руслан, – к Игорьку заглянул. Он только из деревни вернулся, из сумки доставал. Я ему: «Братан, спасай, яйца нужны». Не хотел давать. Когда сказал, что беременная жена плачет… сразу всё стал спихивать. Я только три взял. Хватит?

Ася утёрла слёзы. Ей уже было стыдно за свой каприз. Заставила Руслана гонять по общежитию, врать, что она беременная. А она вовсе не беременная. Хотя…

– Вот ещё возьмите, – топтался сзади Игорь. – Я завтра снова в деревню съезжу. У меня ещё сметана есть, сало.

Ася отказалась, вытянула из шкафа сковородку и двинула на кухню. Разогревала масло, ждала, когда прожарится белок, и думала про беременность. Она, конечно, рада, но всё-таки немного страшно… Завтра надо сходить к врачу.

– Ешь, – придвинула Ася сковородку Руслану.

– После тебя.

– Я уже наелась.

– Да ты почти не тронула, – обиделся Руслан. – Я, как придурок, гонял по всему общежитию.

– Извини, – нахмурилась Ася. – Ерунда какая-то. Две ложки взяла, а ощущение, будто тонну слопала. Я всё время думаю про твои слова о беременности.

– Брось, – отмахнулся Руслан и с удовольствием принялся за еду.

– А если действительно? – не унималась Ася. – Что будем делать?

– Будем рожать, – улыбнулся Руслан и неожиданно стал серьёзным. – Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, что у нас будет малыш? Сын, да? Не, подожди. Давай подождём. Заявление в ЗАГС подадим. Комнату получим, вот тогда и будем рожать.

– Ага. Мы уже два раза подавали заявление в ЗАГС, – упрекнула Ася.

– Завтра же пойдём. Обещаю.

– Завтра среда, – напомнила Ася, – выходной.

– В четверг лабораторная по химии, пропускать нельзя. Давай в пятницу. Точно!

– В пятницу не получится: у меня в Интерклубе совещание комсомольского актива КамАЗа. Закончится часов в восемь.

– Ничего себе! В Интерклубе? – восхитился Руслан и кивнул на окно, которое выходило на здание Интерклуба. – Там же только иностранцы. Такие машины стоят. Блин, повезло. Там, говорят, в буфете чёрную икру продают.

Ася улыбнулась.

– Не думаю, что нам перепадёт. Откуда у нас деньги на чёрную икру?

– Давай после Интерклуба к нам в общежитие на танцы. Начало в восемь. Девчонок зови. А в ЗАГС пойдём в субботу.

Асе снился сон. Они с Русланом поднимаются в гору. На широченных полях её соломенной шляпы поблёскивали снежные белые розы. Когда Ася наклоняла голову, с цветов, словно тополиный пух, сыпался тёплый бархатный снег.

С Василием говорить – всё равно что пытаться согреться под проливным дождём. Ася в жизни не видела такого нудного человека. Он всегда ухитрялся прийти, когда Любки не было дома. Вот и сегодня делано посокрушался её отсутствием, затем преподнёс Асе кулёк из газеты.

– Раз её нет, будет тебе, – гордо выдал Василий.

В кулёк был завёрнут пластмассовый тюльпан, настолько выгоревший, что превратился в белёсый розовый мусор с подпалинами красного, куда не добралось солнце. Помнится, мать хитрила, по весне покупала такие цветы, втыкала в горшки зелени на балконе, создавая для соседей ощущение благоухающего цветника. За короткое лето цветы выгорали, мама их выбрасывала.

«Это ж на какой свалке сподобился подобрать? – взгрустнула Ася. – Любка бы точно расстроилась от такого презента!»

Василий немного пожаловался на Любку, на её невнимание к нему – а раз её нет, то он просто вынужден поделиться с Асей. И тут Ася поняла, что она попала: из нового газетного свёртка он выудил семейные фотографии и стал подробно рассказывать о каждой личности. Тётя (заведующая детским садом), дядя (орденоносец), сестра (учитель математики в деревне), мама (доярка – портрет висит на доске почёта в райцентре). Ася его рассказы в одно ухо впускала, а в другое выпускала.

И наступил момент последнего козыря Василия. Если бы снималось кино, то здесь обязаны были вступить фанфары. Никогда ещё в жизни Ася не видела, с каким трепетом можно разворачивать газетный кокон: разворот за разворотом, пласт за пластом, разглаживая каждую морщинку, каждый сгиб, ставший уже ветхим и исхудалым. По понятиям Аси, так хранилось только самое ценное – к примеру, последнее письмо Наполеона своей любимой или государственная тайна, за обнародование которой грозит «секир-башка». Но это была сберкнижка с сокровенной цифрой пять тысяч рублей.

Василий держал сберкнижку открытой и не понимал, почему Ася не падает в обморок, не кидается ему на шею с просьбой сейчас же на ней жениться.

Надо что-то сказать человеку, поняла Ася, и начала невнятно мямлить, что Любке явно повезло, что она познакомилась с Василием. Он для неё как луч света в тёмном царстве. Ася без конца крутила одну и ту же пластинку и силилась придумать предлог, чтобы закончить этот нудный разговор. В другой раз она бы сбежала в магазин за хлебом и молоком, но сейчас не могла, надо собираться на совещание. Уже три, совещание в пять, надо ещё погладить блузку, накраситься. Больше старалась для Руслана, чем для совещания. Даже всю ночь проспала на бигудях.

Любка задерживалась. Когда уже совсем не осталось сил и времени для политесов, Ася выпроводила Василия на кухню, принялась спешно краситься и причёсываться. И тут в комнату впорхнула счастливая Любка.

– Что это? – брезгливо, двумя пальцами подцепила со своей тумбочки.

Ася промолчала, разозлилась. Этому Василию необходимо оторвать башку за такие подарки. Любка смотрит так, словно это Ася подстроила ей ловушку. По сути, цветок надо было выбросить, пока Любка не обнаружила.

– Ты куда вырядилась? – придирчиво оглядела Любка Асю.

– Сначала на совещание, потом на танцы к Руслану. Хочешь, приходи.

Любка отмахнулась:

– Василий против. Не любит по танцам.

– Ладно, я побежала, – Ася надела плащ, вышла в коридор, принялась переобуваться.

Василий выглянул из дверей кухни. Асе стало не по себе: он смотрел на неё как на дичь. Молча ждал, пока она завяжет пояс, пристроит тапки на освободившееся после ботинок место.

Ася настолько расфуфырилась, что её заставили проводить совещание. Она по списку вызывала людей к микрофону, давала слово, при этом путалась, ошибалась и злилась. Вручались какие-то грамоты, на сцену выбегали девицы, одна оступилась в непривычных туфлях на каблуках, упала со сцены. Пострадавшую отвели вглубь зала, и торжество вновь продолжалось. Озабоченная Ася с бережным старанием охраняла списки, путаясь в ударениях фамилий, приглашала новую жертву для чествования. Это настолько её утомляло, что она даже не сразу сообразила, что вызвала саму себя. «Мурзина! Мурзина здесь?» – в третий раз выкрикнула в темноту зала. Оттуда раздался смешок. И тут Ася покраснела. Лучше бы она упала со сцены, чем вот так тупо пялиться на плотного человека с драгоценными бумажками. Подошла, приняла, поблагодарила и облегчённо вздохнула, поняв, что бесконечный список наконец-то закончился и теперь можно бежать к Руслану на танцы.

В тесном, неуютном актовом зале общежития надрывался магнитофон. Посреди зала под потолком висел зеркальный шар и разбрасывал на танцующие пары капельки света. Мелькали платья, рубашки, джинсы, косы, улыбки, весёлые глаза.

Танцы были в самом разгаре. Руслан стоял в кругу ребят и, стараясь быть услышанным в шуме музыки, что-то кричал, махал руками. По общежитской традиции местные занимали самые видные места на танцполе. На правах хозяев беззастенчиво присматривались к гостям. А те выстроились вдоль стен, среди них теснились Любка с Василием. Когда был «медляк», Любка пританцовывала на месте рядом с ним, а когда заканчивался, с другими девчонками выходила в центр.

Василий отчаянно скучал, встрепенулся, лишь когда появилась Ася. Хотел было ринуться ей навстречу, но с заметным сожалением отступил, когда увидел, как из ватаги парней навстречу ей шагнул один, обнял, поцеловал в губы. Ася растерянно замерла на месте, потом подхватила его под локоток и до конца вечера не отпускала.

Объявили белый танец (дамы приглашают кавалеров). Последний шанс найти пару. После него магнитофон замолкал, зеркальный шар гас, уступая место основному освещению. Это означало, что праздник закончился и всем настоятельно рекомендовали разойтись по домам.

– Подожди меня на улице, – после белого танца попросил Руслан. – Я только сбегаю в комнату за пиджаком.

Ася в ожидании стояла с Любкой на улице.

– Василий куда-то пропал, – выглядывала Любка его среди кучки курящих людей.

– Сейчас Руслан нас проводит.

– Да я не об этом. Просто был-был и пропал. Ничего не сказал.

Ожидание затягивалось. Дверь общежития, выпуская людей, хлопала всё реже. Выходящие группы иссякли до одиночных людей. Они сворачивали направо, налево. Ни Руслана, ни Василия всё не было.

– Чего они так долго? – уже ёрзала от холода Любка. Для согрева хлопала себя по голым плечам. – Давно бы сами добежали, чай пили.

Наконец с ватагой ребят вышел Руслан. Ася подалась было к нему, но, увидев его хмурый взгляд, удивлённо отпрянула.

– Оказывается, ты замуж выходишь, – сказал Руслан, словно влепил пощёчину.

Ася заморгала, приняв его слова за шутку, улыбнулась. Вместо улыбки получилась испуганно-растерянная гримаса.

– Уже и никах прочитали, – продолжал Руслан.

– Ты что говоришь? – ахнула Ася, обернулась к Любке за поддержкой.

– Вот с ним, – показал Руслан на Василия.

И только тут Ася среди ребят различила туловище Василия и совсем его не узнала. Сейчас он больше походил на коршуна: тяжёлый, уничтожающий взгляд, втянутая в грудь голая выпирающая шея с кадыком, поднятые лопатки, словно крылья, готовые вспорхнуть для смертельного полёта. Коршун в боевой стойке, он видит жертву и ни за что её не упустит. До костей прошьёт когтями и, если посмеешь сопротивляться, мгновенно разорвёт на мелкие кровавые части. Ася даже представила, как это жутко будет выглядеть со стороны.

– Но это неправда! – ужаснулась она, накинулась на Василия. – Ты что такое говоришь? С ума сошёл?

Василий молчал, но взгляд был красноречив.

Ася обернулась к Любке:

– Забирай своего!

Любка потянула руки.

– Пошла вон, – процедил Василий и даже отступил назад.

Любка разозлилась и, чтобы не расплакаться при людях, побежала к переходу.

Из дверей выскочил Игорь, на ходу поправляя милицейскую фуражку.

– Что тут у вас? – уставился он на Асю. – Давайте я вас провожу. Где подруга?

– Подруга убежала, – усмехнулся Руслан.

– Мужики, – стал оглядывать Игорь ватагу пацанов, – давайте мирно разойдёмся. И ты тоже иди, – обернулся он к Василию. – Нечего нас пугать своими братьями. Ты всё-таки на нашей территории.

Василий, видимо, осознал, что проиграл. Появление милиционера никак не входило в его планы. Он вышел из толпы, вслед за ним отделились ещё трое. Они молча двинулись к остановке, а Игорь продолжал разруливать ситуацию.

– Давайте, давайте, по домам, – разгонял он толпу.

Ребята нехотя расходились, прощались с Русланом за руку, оставляли напутственные слова, перекликались номерами комнат: «Ты заходи… не дрейфь… без понтов уделаем…»

Ася шла по переходу и никак не могла поверить, что всё это происходит с ней. Она представила, какая сумятица сейчас в голове у Руслана.

Глухо попрощались, Ася зашла в общежитие, спиной привалилась к двери. Идти в комнату не хотелось. Теперь придётся мириться с Любкой, искать слова оправдания. Как будто это Ася в чём-то виновата. Честнее всего было догнать Руслана, объясниться, оправдаться. Хотя в чём она должна оправдываться?

Руслан с Игорем сидели на бордюре около пустынной автобусной остановки.

– Руслан, – прикурив, начал говорить Игорь, – давно хотел с тобой поговорить. Если у тебя с Асей всё серьезно, можно я буду встречаться с Марьям?

На миг Руслан смутился, решив, что ослышался.

– Не понял.

Игорь затянулся сигаретой. Разговор ему не нравился.

– Я тебе признаюсь. Давно влюблён в Марьям, – начал он выдавливать из себя чужие, непривычные слова. – Ты ещё в армии служил, я к ней подкатывал, в кино два раза ходили, а потом она закрутила с тобой.

Руслан резко дёрнул голову.

– Не, я без претензий, – виновато поторопился Игорь. – Это её выбор. И я с ним согласился. Но теперь же у тебя другая. Ты же не будешь против?

– Что ты меня спрашиваешь? Я ей не хозяин! – Сердце кольнуло ревностью. Он вспомнил тот яркий момент, когда обоим было хорошо. Всё было правильно. Он был у неё первым. – И вообще, какого… ты додумался со мной советоваться?

– Она вроде как тебя всё ещё любит. Я до сих пор не понимаю, чего вы разбежались.

– Не твоё дело, – фыркнул Руслан. Он и сам не знал, почему они расстались, почему она приняла такое решение. Даже если бы и знал, всё равно бы не стал рассказывать первому поперечному. – Откуда ты её знаешь?

– Так я с вами работал в одном цехе. Потом перевёлся в ментовку, общежитие оставили.

– Ты к ней иди, а не ко мне.

– Ходил. Тоскует по тебе. Говорит, что у вас всё было серьёзно.

– Заткнись, – оборвал его Руслан. Поднялся, торопливо пошёл к общежитию.

Игорь двинул следом.

– Знаешь, я буду счастлив, если она вновь обратит на меня внимание, я люблю её любой, даже если у вас что-то и было. На бокс пошёл, чтобы красивым быть. Глупо, конечно.

Руслан резко обернулся, он готов был уничтожить Игоря одним ударом.

– Я всё понял, – Игорь примирительно поднял руки. – Не бесись. Спросил, чтобы точно понимать обстановку. Завтра у нас турнир по волейболу. Пошли со мной. Я приглашаю…

Глава 23

Шестнадцатое мая, воскресенье. Эту дату Ася запомнит на всю жизнь, потому что в этот день потеряла Зарю.

Ранним утром Ася пришла задолго до начала приёма у врача. Села в коридоре, где было меньше народу, с интересом уставилась на беременных. Кто-то уже с большим животом, дохаживал последние дни, кто-то – как и Ася – совсем без внешних признаков. Только внутреннее расстройство: сонливость, тошнота, нервозность. Когда пришло время, зашла в кабинет. За столом у окна врач, молоденькая, маленькая, как котёнок, напротив – седовласая медсестра.

– Проходите, – врач показала на стул около своего стола. – Слушаю вас. На что жалуетесь?

Ася торопливо устроилась и ещё торопливее поведала о самочувствии.

– Понятно, – записала врач в карточке. – Проходите на кресло. Пелёнку принесли?

Ася растерялась в поисках кресла: стулья, ширма, шкаф, раковина.

– Первый раз у гинеколога? За ширму проходите. Светочка Владимировна, салфеточки, пожалуйста.

Ася разделась, уставилась на странное сооружение: ступеньки, спинка, подставки. Как его одолеть? Сложнее, чем решить задачку по сопромату. Полезла, шатая всю конструкцию и громыхая. Кресло обожгло нестерпимым холодом. Когда врач подошла, зубы Аси стучали, по спине бежал озноб, а сама она дрожала, будто её окатили ледяной водой.

– Ноги сюда, – показала врач, дотронулась до Аси. – Слезай.

«Это всё?» – стала быстро одеваться Ася, одновременно чутко прислушиваясь к разговору врача с медсестрой.

– Выпишите витамины, анализ крови.

Ася вышла из-за ширмы, присела рядом с врачом.

– Вам к медсестре, – показала она на соседний стул.

– Я беременна, да? – пролепетала Ася, пересаживаясь.

Врач тяжело вздохнула:

– Уважаемая, чтобы забеременеть, нужна хотя бы дефлорация.

«Что это за слово?» – за подсказкой уставилась на медсестру.

«Ну ты и тупая!» – ответила красноречивым взглядом медсестра, а словами добавила:

– Нужна интимная жизнь с партнёром.

– Но у меня есть парт… муж, – стала торопливо говорить Ася, оборачиваясь то к врачу, то к медсестре, – ну, не то что муж, но нам никах прочитали, вечером идём подавать заявление. Мы бы и раньше подали, два раза уже ходили. Первый раз попали на выходной – вообще, кто в среду устраивает выходной? Второй раз муж – ну то есть пока не муж, – так он забыл паспорт, я обиделась, честное слово, но мы сегодня идём…

Врач внимательно слушала, не перебивала, только взгляд её становился темнее и тяжелее. Она не верила ни одному слову этой бедолаги. За свой пятилетний стаж наслушалась много невероятных историй – эта походила на синдром ложной беременности. Неясно только, какие преследует задачи. Хочет получить справку, чтобы заарканить любимого или вне очереди получить комнату? Вот и несёт всякий бред. Её послушаешь, так у неё непорочное зачатие, тоже мне, Дева Мария!

– У вас какой вес? – неожиданно спросила врач у Аси.

– Не знаю, – запнулась Ася в своей речи.

– Там в коридоре весы, сходите взвесьтесь. – Врач порадовалась своей сообразительности. Замечательный повод, чтобы выпроводить Асю из кабинета или по крайней мере заставить успокоиться.

Клюв кронштейна покачивался и никак не собирался успокаиваться на нужной цифре. Ася долго выставляла свой вес гирьками: даже приблизительно не зная веса, начала с восьмидесяти. Только на семидесяти «клюв» поплыл вверх, навстречу другому. Когда Ася вернулась к кабинету, услышала рассказ медсестры.

– …У нас в деревне одна утопилась. После первой ночи муж её родителям измазал ворота дёгтем. Он её бил, требовал признаться…

Дальше Ася слушать не стала, толкнула дверь в кабинет.

– Давай на кресло, – приказала врач. Затем долго осматривала, щупала и наконец вынесла вердикт: – Ну и ну! Шесть недель. Поздравляю. Рада хоть?

Ася покраснела, кивнула.

Иногда, если день начинается с хорошей вести, целый день сопровождает удача, как лишняя изюминка в булочке. Это значит, пекарь в чан с тестом ухнул ком изюма и поленился размешать. Теперь можно смело ломать любой край булочки, везде будет довесок, ещё несколько тёплых коричневых пятнышек. Сладко-мягкая плоть легко продавливается прикусом, превращается во рту в рахат-лукум. Сегодня настроение у Аси на нуле. После больницы отоварила талон – полагалось восемьсот граммов в месяц на человека. Специально сберегла на случай праздника – ожидался двойной. Всё размышляла, когда сообщить Руслану о беременности – до ЗАГСа или после. Девчонки уходили, приходили, а накрашенная и причёсанная Ася сидела на краю стула, готовая стартануть в любой момент. Даже спускалась два раза на вахту – вдруг некому передать, что в пятьдесят вторую квартиру пришёл гость. Прождала Руслана весь вечер. Не дождавшись, далеко за полночь толстыми кусками нарезала хлеб, тонкими – колбасу. Вкуса не чувствовала, долго жевала, сглатывала солоноватую кашицу, вспоминала танцы, Василия и делала неутешительный вывод: Руслану надоел бесконечный «обман» и он решился – пока не поздно – дать задний ход. Как всё нескладно получается! Больше всего на свете Ася боялась быть ещё раз брошенной. Картинка повторялась, кадр за кадром, как в диафильме. Вроде сказку знаешь уже наизусть – и всё равно вставляешь ту же самую плёнку с нулевой надеждой узнать что-то новое. В этой сказке всё понятно и известно наперёд, без сюрпризов.

Расстроенная всеми этими сложными мыслями, Ася налила третий стакан чая, стала добавлять сахар. Но вот ложка замерла в её руках, и Ася прижалась щекой к стене и заплакала, жалея себя, родителей с их дочкой-неудачницей и всю ту недавнюю девчоночью наивность, с которой пришла пора навеки расстаться.

В прихожую зашла Заря с опухшей щекой.

– Ты чего ревёшь? Обидел кто?

Ася нервно утёрла слёзы:

– А ты чего? Снова подралась?

– Ага, – согласилась Заря. – Крепкая попалась девица. Уделала меня, как селёдку.

Ася заметила, как осторожно Заря сняла кофту: орудовала левой рукой, правую осторожно держала на весу.

– Давай помогу.

– Я сама, – отказалась Заря. – Чаю налей.

Всё-таки Ася заставила Зарю пойти в «травму». Шли по ночному городу, до больницы добирались чуть более часа. На скамейке в коридоре спал мальчишка лет семи, его никто не тревожил, все стояли вдоль стены и ждали своей очереди. Выбегала медсестра, глянув на мальчишку, бежала вдоль коридора, возвращалась с женщиной в инвалидной коляске. Женщина тихо стонала, тянула вперёд опухшую ногу. Нога неестественно искривлена, на голени свежий подтёк вокруг торчащего из мышцы скола кости.

– Открытый перелом, – сразу в дверях сообщала медсестра, привычным движением стопы цепляла край двери, закрывая, тянула за собой.

В коридоре было прохладно. Ожидая Зарю, Ася меньше всего думала, кого здесь встретит. Раис шёл по коридору, знакомо косолапя на правую ногу. Прошёл мимо очереди, не очень-то обращая внимания на её нежелание пропускать кого-либо вперёд, открыл дверь. Мгновенно выскочила медсестра, суетно обняла, потащила к скамейке, где спал ребёнок.

– Сынок, сынок, – тормошила она ребёнка, а тот не желал просыпаться. Иногда лишь поднимал голову и вновь бухал на деревяшку.

– Разбуди сам, ладно? Дома в холодильнике картошка, суп. Я побежала.

Ася даже не подозревала, что у Раиса есть такой большой сын.

Раис выудил из-под скамейки красный мяч, подхватил мальчишку на руки. Мяч выпал, чья-то заботливая душа догнала его и вернула владельцу, удобно устраивая под локтем. Скамейку моментально оккупировали больные.

С повязкой на руке вышла Заря.

– Подвывих, – радостно сообщила она и добавила: – Больничный на две недели.

Когда вышли на улицу, Ася не удержалась от шутки:

– А вдруг сейчас дядя Вова нарисуется?

– Фигня всё, – отмахнулась здоровой рукой Заря, – пара ударов ногой. Смотри, – она резко дёрнула коленкой, в лёгком повороте спружинилась назад, пяткой жёстко ударила в воздух. Действия продублировала словами: – Сначала отвлекаешь коленкой в пах, а потом с разворота в челюсть.

Ася даже и не подозревала, что всё так просто. Как маленькая самоуверенная девочка, Ася пыталась повторить движения: «в пах», «разворот», «челюсть». Заря поправляла – «резче», «выше». По понятным причинам резче и выше Ася уже не старалась.

Пока возвращались домой, постепенно наступил рассвет.

На бульваре Энтузиастов догнали Раиса с сыном. Если Раис плёлся устало и отрешённо, то мальчишка самозабвенно гонял мяч. Мяч был везде: и в фонтане, и на авангардных скульптурах Ильдара Ханова.

– Посидим, – предложила Ася около скульптуры «Древо жизни».

– Давай туда, – кивнула Заря в сторону бетонных лебедей. Это они так между собой называли скульптуру «Противостояние».

Удобно устроились на ограде фонтана. Больше молчали, чем говорили. И наверное, так и просидели бы в тишине, но тут из пустого фонтана возник мальчишка. Маленький, плюгавенький, он клацал зубами от холода:

– Тётеньки, мяч достаньте.

– А папа где? – огляделась Ася.

– Да не папка это.

– А кто?

– Мамкин жених.

«Развёлся, что ли? Или ходит налево?» Ничего не понимая, Ася переступила через ограду, обходя весенние лужи, попыталась выудить мяч, который застрял между звёздочкой труб.

Когда передала мяч мальчишке, из-за скульптуры спешно появился Раис. Заметив всех троих вместе, испуганно вздрогнул. Глазки забегали. Схватив мальчишку за руку, потащил прочь. Мальчик суматошно заверещал, вырвался, пнул мяч так, что он улетел чуть ли не на другой край площади. Мальчишка затрусил за мячом, Раис следом.

Раскатисто громыхнул первый весенний гром.

Все одновременно глянули на небо. Ровно над их головами утреннее дымчатое полотно воздуха затягивало тучами, они копились со всех сторон, наползали друг на друга.

– Пошли отсюда, – вздохнула Ася.

Заря принялась рассказывать что-то длинное про соревнования, про длинноногую девицу, стриженную под «пацана», про сумасшедшего мастера из цеха «алюминьки». Ася кивала, что-то отвечала, что именно, и сама не понимала. Впрочем, всё сказанное не имело сейчас никакого значения. Заря всё равно пропускала Асины ответы мимо ушей. Она тараторила и тараторила. Когда подошли к общежитию, Заря вдруг заткнулась, вцепилась в Асину руку и так сжала пальцы, что заставила подругу скукситься от боли.

– Больно же, – потянула Ася руку.

Заря не отпустила и тихо взвыла:

– Дядя Вова.

Эти слова заставили Асю стиснуть зубы, спину прошиб холодный пот. Невдалеке, между лестницей и автоматом с газированной водой, она разглядела человека – в джинсах, простом сером свитере, над жёстким воротником рубашки торчала жилистая шея, а над ней блестела лысая голова. Глаза светились, как капли смолы. Ничем не примечательный, если бы не реакция Зари.

Заря вся подобралась, словно приготовилась к бою. Ася услышала её тихое, учащённое дыхание, вырывающееся через нос. Идеальная волчья стойка с вечным двигателем машины-убийцы.

Он тоже увидел Зарю, застыл, как охотничья собака, вытянул морду вперёд. В это мгновение двигался только ветер, поднимая пыль и клочки бумаги.

Ася сейчас воспринимала мир с кристальной ясностью. Её восприятие настолько обострилось, что она уловила запах не только пыли с пыльцой расцветающей мать-и-мачехи, но и приближающегося дождя. Чувствовала не только своё затаившееся дыхание, но и шёпот крови, поднимающейся от живота в сердце, а оттуда в мозг, которому надо сообразить, что делать. Для подраненной Зари это, наверное, будет один удар, короткий выстрел, блеск лезвия ножа, верёвка на шее. Непонятно, какое он избрал оружие. В такие критические минуты время приобретает эластичность: растягивается, пока мозг мечется, изнемогая в поисках выхода.

Вот он уже тянет руки, но они пустые, что-то шепчет. Что ты, гниль, буровишь? Ася напрягает слух, пытается понять и не понимает этого монотонного нежного: «Зорюшк-ка… свет мой… любимая… прости Христа ради…»

Заря с Асей переглядываются в попытке переварить их смысл. Ничего же не понятно. Где те слова ненависти, к которым они готовы? Или это какая-то изощрённая форма пытки? Ася-то выдержит, а вот как Заре справиться?

– Заря моя ненаглядная, – продолжает нежно всхлипывать дядя Вова и вдруг, словно потеряв контроль над мышцами, внезапно рушится на колени и вытягивает шею так, что она полностью оголяется, словно требует: «Рубите».

Это, наверное, было самое короткое сражение, которое Заря, не начав, сразу проиграла.

Она оторвалась от Аси, осторожно шагнула к дяде Вове.

Чтобы удержать, Ася схватила её за руку, она с силой отдёрнулась. Видимо, приняла решение сократить муки и умереть сейчас.

И тут загрохотало с такой силой, что, кажется, содрогнулись дома. После удара молнии ливанул дождь. Словно получив пулю в сердце, Заря упала в раскрытые ладони дяди Вовы и безудержно разрыдалась. Он схватил цепко, судорожно прижал к груди, гладил её по голове, целовал. Ещё что-то нашёптывал и, наверное, тоже плакал, но поток дождя смывал их слёзы, а вместе с ними все обиды, переживания, страдания. И столько в этом было накопившейся безмерно, нерастраченной любви, что у Аси завистливо кольнуло в груди.

И вдруг она почувствовала у себя на животе чужую руку.

– Я смотрю, тебе животик накачали. – Даже потоки дождя не могли скрыть мерзкую улыбку Раиса.

– Тётя! – вдруг услышала Ася и тут же получила мячом в голову.

– Больно же! – ошалела она от неожиданности и обернулась к мальчишке. А он уже бежал на другую сторону и вновь призывал к игре.

– Тётя, лови!

Мяч, срезая нити ливня, шёл невысоко. Ася неловко отбила ногой, но вместо мяча попала в Раиса, а потом вдруг вспомнила про Зарю, оглянулась. Они уходили, крепко обнявшись. Ася побежала за ними, догнала. Стала дёргать Зарю за руку.

– Заря, Заря! Ты куда?

– Ты иди домой, – обернулась она, и столько в её лице было света и счастья, что Ася мгновенно отстала и послушно поплелась домой…

Наутро Ася разболелась. Она металась в горячке, просила у девчонок воды. Они приносили, вызывали скорую, участкового врача. В полутьме хмурого утра приходили люди в белых халатах, что-то говорили, ставили уколы. Несколько раз у её кровати сидела Заря, держала за руку, молчала.

Ася поднялась через неделю. Сходила на приём к врачу, получила больничный. Руслан так и не появился. Заря за это время уволилась, оставила Асе письмо с просьбой не беспокоиться, сообщила, что выходит замуж за дядю Вову и они уезжают на Север. Ася вернула письмо в конверт, с грустью глянула на свёрнутый матрас на пустой сетке кровати.

В понедельник, оправившись от болезни, Ася пошла в институт. Руслана увидела сразу, в коридоре. Прихрамывая, он шёл в толпе девушек и что-то самозабвенно им рассказывал. Они громко смеялись, заигрывая, толкали его в бок. Когда Асе надоело за ними плестись, обогнала и пошла впереди.

– Ася, – радостно возопил Руслан.

Ася не ответила, мысленно обругала его последними словами и прибавила шагу. Села за последнюю парту, уткнулась в конспект. Неожиданно рядом лёг пухлый конверт. Удивилась, подняла голову.

– Я знал, что ты не будешь со мной разговаривать, поэтому написал письмо, – грустно сказал Руслан и придвинул конверт так, чтобы он попал под пальцы. Ася брезгливо отодвинула, как дохлую крысу. – Не смог прийти, в волейбол играли, трещина в пятке.

«Ещё чего придумаешь?» – подумала Ася, но уже не так гневно.

– Я тебе записку послал, а ты даже не пришла меня проведать.

Ася вскинула голову.

– Не было никаких записок.

– Генка сказал, что отнёс, – не поверил Руслан.

– Куда?

– Не знаю, – задумался Руслан. – Сказал, что оставил на вахте.

Да, действительно, записка нашлась на вахте под грудой газет и журналов.

– Но как же так? – вспыхнула гневом Ася. – Почему не передали?

– Дак я же поменялась, – оправдывалась Мирослава. – А потом думала, что уже давно передали. Что я, курьер твоим запискам?

Ася хотела пожаловаться коменданту, но Руслан успокоил, потянул за руку.

– Кончай бузить, а то снова опоздаем.

Так и получилось, что заявление в ЗАГС подали только с четвёртого раза.

Ася была счастлива. Шутенко выделил машину. Она сидела в директорской «Волге» в свадебном платье, рядом был Руслан, а в зеркало заднего вида ею любовался водитель – Байконур Михайлович.

Клочки и обрывки каких-то мыслей так и роились в Асиной голове, но она ни на одной не останавливалась, даже не делала усилий, чтобы задуматься над ними. Сегодня в её жизни праздник, и она будет радоваться каждой минуте.

Content

Сания Шавалиева
Пчела в цвете граната

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23