Дмитрий Волкогонов

Троцкий

© Волкогонов Д.А., наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Вместо введения

Судьба революционера

Личная судьба есть и у Л. Троцкого, и он напрасно хочет скрыть ее горечь.

Н. Бердяев

…Бронированный поезд шел к Киеву. Тяжело громыхая на стыках рельсов и на стрелках у редких станций, он мчался в ночи к украинской столице. В одном из вагонов в середине состава не спали. В просторном салоне было несколько кожаных кресел, такой же диван, продолговатый стол в центре и небольшой, с телефонными аппаратами на нем, – в углу. У бронированной щели окна стоял человек среднего роста, с бородкой, усами, в расстегнутом френче и сапогах. Над высоким, большим лбом вздымалась пышная шевелюра, уже слегка тронутая заморозками седины. Характерный римский нос оседлало изящное пенсне, за стеклами которого поблескивали живые ярко-голубые глаза. Человек вглядывался в черноту ночи, тщетно надеясь увидеть признаки жилья. Огромная, растерзанная страна лежала не только в руинах, но и в сплошном мраке. Шел 1919 год…

За столом с пером в руке сидел молодой человек во фланелевой солдатской рубахе. Рядом лежали телеграммы из 3-й и 5-й армий Восточного фронта, наступавших на Тобол. Южная группировка фронта успешно продвигалась в направлении Туркестана. Скупые строки донесений подтверждали: с адмиралом Колчаком скоро будет покончено. Путь на восток будет свободен. Но не эти вопросы занимали находящегося в салоне человека. Секретарь быстро записывал фразы: «Крушение Венгерской республики, наши неудачи на Украине и возможная потеря нами Черноморского побережья, наряду с нашими успехами на Восточном фронте, меняют в значительной мере нашу международную ориентацию, выдвигая на первый план то, что вчера еще стояло на втором…» Помолчав и выразительно взглянув на секретаря, он продолжил: «Иным представляется положение, если мы станем лицом к востоку…» Фразы текли из уст уверенного в себе человека, который, казалось, был способен сквозь полог летней ночи видеть далеко за горизонтом: «Нет никакого сомнения, что на азиатских полях мировой политики наша Красная Армия является несравненно более значительной силой, чем на полях европейской. Перед нами здесь открывается несомненная возможность не только длительного выжидания того, как развернутся события в Европе, но и активности по азиатским направлениям. Дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию. Нарушить неустойчивое равновесие азиатских отношений колониальной зависимости, дать прямой толчок восстанию угнетенных масс и обеспечить победу такого восстания в Азии может наша армия, которая на европейских весах сейчас еще не имеет крупного значения…»

Уверенно балансируя на полу грохочущего вагона, человек во френче перешел в центр салона и сел в кресло.

– Добавьте к последней фразе: «…разумеется, операции на востоке предполагают создание и укрепление могущественной базы на Урале. Всю ту рабочую силу, которую мы собирались тратить на рабочие поселения в Донской области, необходимо сосредоточить на Урале. Туда нужно направить лучшие наши научно-технические силы, лучших организаторов и администраторов…»

Загораясь от грандиозного плана, человек в пенсне не останавливаясь говорил, говорил: «…нужно туда направить лучшие элементы Украинской партии, освободившиеся ныне по независящим причинам от работы. Если они потеряли Украину, пусть завоевывают для Советской революции Сибирь…»

– Лев Давидович, помедленнее, я не успеваю, – поднял голову на диктующего секретарь с умными, усталыми глазами.

– Ну что ж, помедленнее – так помедленнее…

Диктовка «Записки в ЦК РКП» продолжалась. Ее автор не просто высказывал общую потрясающую стратегическую идею революции, но и максимально ее конкретизировал: нужно создать «конный корпус (30 000–40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию». Грандиозность замысла поражала воображение самого творца: «Путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии. Наши военные успехи на Урале и в Сибири должны чрезвычайно поднять престиж Советской революции во всей угнетенной Азии. Нужно использовать этот момент и сосредоточить где-нибудь на Урале или в Туркестане революционную академию, политический и военный штаб азиатской революции, который в ближайший период может оказаться гораздо дееспособнее Исполкома III Интернационала… Наша задача состоит в том, чтобы своевременно совершить необходимое перенесение центра тяжести нашей международной ориентации…»

– Все? – вопросительно посмотрел на диктующего секретарь.

– Нет. Добавьте: «Настоящий доклад имеет своей задачей привлечь внимание ЦК к поднятому вопросу». Вот сейчас – все. Поставьте подпись: «Лев Троцкий, 5 августа 1919 г.»{1}.

Диктовал «Записку в ЦК РКП» Председатель Реввоенсовета Республики, наркомвоенмор, член Политбюро Лев Давидович Троцкий. Записывал его верный секретарь Николай Сермукс. За свою жизнь Троцкий написал и продиктовал около 30 тысяч документов, подавляющее большинство которых сохранилось в самых различных архивах. Фрагменты «Записки», которые я привел выше, как и большинство других документов, ярко характеризуют эту незаурядную личность.

Почти все, что написал или сказал Троцкий, связано с русской и мировой революцией. Он был ее певец и оракул. «Нужно использовать этот момент… и создать политический и военный штаб азиатской революции». Такие люди – русские якобинцы – считали нормальным, естественным и обязательным вызывать революцию и «пришпоривать» ее. Троцкий предлагает партии новую стратегию Республики – «стать лицом к востоку», ибо «путь в Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии…». Он говорит о необходимости подготовки конного корпуса численностью в 30–40 тысяч человек, для того чтобы «бросить его на Индию», и это в то время, когда весь запад и юг России в огне. И Троцкий это знает. Знает также, что Индия – «уязвимое место» английского империализма. 5 августа он предлагает «сделать ареной восстаний Азию», а на другой день по прямому проводу сообщает Председателю Совнаркома В. И. Ленину о критической ситуации на юге и требует созыва Политбюро ЦК, чтобы одобрить меры, предлагаемые Реввоенсоветом Республики, по преодолению «грозной опасности»{2}.

Даже оказавшись в почти безвыходной ситуации, загнанный в бетонную ловушку Койоакана, этот человек все равно будет бредить «мировой революцией». По революционной тропе, оставившей глубокие шрамы на Земле, прошли тысячи, миллионы людей. Следы подавляющего большинства стерты временем и исчезли навсегда. О Троцком же сегодня спорят и говорят, как и 70 лет назад. Говорят с ненавистью и почитанием, злобой и восхищением. Человек необычной судьбы никого не оставляет равнодушным. Не предвосхищая того, что будет сказано в книге, хотел бы определенно заявить в самом ее начале: портрет Льва Троцкого нельзя написать ни голубым, ни черным цветом. Для изображения этого удаленного от нас временем профиля нужен весь богатый спектр красок. Эволюция общественных оценок известнейшего революционного деятеля, подобно маятнику, описала полную дугу: от восторженного прославления великого вождя мировой революции до предания его анафеме, и наконец она приходит к спокойному и объективному восприятию яркой, сложной и неоднозначной личности, которая заняла свое место в галерее исторических портретов.

Судите сами, вот лишь некоторые оценки, отражающие вехи судьбы революционера, которые были высказаны в разное время.

«Пролетарский поэт» из Новгорода Н. В. Зарницын в феврале 1922 года шлет в московские газеты и Троцкому, «вождю Красной Армии и мировой революции», стихи:

В твоей душе, как в огневой стихии,

И бури стон, и ярых волн разгул.

Ты – пролетарский сын разгневанной России,

В твоих словах Коммуны слышен гул.

В Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке и Берлине,

Во всех столицах речь твоя слышна.

Но ярче звук ее в твоей родной долине,

Где революция багряна и пышна!{3}

Подобные вирши, статьи и заметки в центральных, красноармейских и зарубежных газетах (а их было много) отражали восхищение многих людей «вождем революции».

Вероятно, первой биографической книгой о русском революционере стала работа Г. А. Зива, его старого школьного товарища, который уже в 1921 году в Нью-Йорке выпустил небольшую книгу «Троцкий. Характеристика. (По личным воспоминаниям)»{4}. Были и официальные биографии. По постановлению ЦК (в мае 1924 г.) была подготовлена биография «Бронштейна (Троцкого) Льва Давидовича, с кличками ”Львов“, ”Н. Троцкий“, ”Яновский“, литературными псевдонимами ”Антид Ото“, ”Тахоцкий“, ”Неофит“ и другими». Пятистраничный официоз сопровождается партийной справкой: «Биография тов. Троцкого и перечень его литературных работ составлены тов. Бошем по поручению Истпарта (отдела ЦК по изучению истории партии и Октябрьской революции. – Д. В.) и предназначаются для хранения в Истпарте в Секретном отделе, откуда они будут выдаваться научным работникам»{5}.

Эти первые биографии достаточно спокойны и поверхностны. В них схвачены лишь внешние факты жизни Троцкого, но скрыто главное в портрете революционера: одержимый ложной идеей мощный интеллект.

Через полтора десятилетия образ Троцкого предстанет уже зловещим, кровавым, отвратительным, особенно в официальных документах. В докладе И. В. Сталина на февральско-мартовском (1937) Пленуме ЦК ВКП(б) троцкисты, как и сам «главарь» течения Троцкий, характеризуются как «оголтелая банда вредителей, шпионов и убийц»{6}. В советской печати тех лет Троцкий изображался как средоточие всех зол и пороков – от шпиона до растлителя душ. Столько хулы, сколько за последние полвека выпало на долю Троцкого, думаю, не доставалось никому.

Постепенно эта мгла хулы рассеивается. Неудивительно: вместо старых мифов и нелепостей появляются новые, вроде тех, что Троцкий был кровожадным маньяком, человеком, жаждавшим только личной власти, что он во всем был предтечей Сталина.

Прошло немало лет, прежде чем о Троцком заговорили объективно – как о личности, которая символизирует не только радикализм коммунистической Идеи, ее бескомпромиссность и утопичность, но и трагедию реализации большевистских программ. Троцкий стоял у истоков создания Советского государства, был одним из главных архитекторов советской тоталитарной бюрократической системы, которая сейчас столь болезненно демонтируется в гигантской стране.

Судьбе было угодно так распорядиться, что Троцкий смог синтезировать в себе непоколебимую веру в коммунистические идеалы и преступную беспощадность пролетарской диктатуры, смог стать одним из вдохновителей красного террора и его жертвой. Думаю, что Троцкий – уникальный индивидуум в том смысле, что соединил в себе как некоторые привлекательные черты русских революционеров, так и крайне отталкивающие, те, что характеризуют большевизм.

Еще на рассвете века Троцкий прочел провидческие строки неукротимого бунтаря Кропоткина: «Каждый революционер мечтает о диктатуре, будет ли это ”диктатура пролетариата“, т. е. вождей, как говорил Маркс, или диктатура революционного штаба, как утверждают бланкисты… Все мечтают о революции как о возможности легального уничтожения своих врагов при помощи революционных трибуналов… Все мечтают о завоевании власти, о создании всесильного, всемогущего, всеведущего государства, обращающегося с народом, как с подданным и подвластным, управляя им при помощи тысяч и миллионов разного рода чиновников… Все революционеры мечтают о «комитете общественного спасения», целью которого является устранение всякого, кто осмелится думать не так, как думают лица, стоящие во главе власти… Наконец, все мечтают о том, чтобы ограничить проявления инициативы личности и самого народа… чтобы народ избрал своих вождей, которые и будут думать за него и составлять законы от его имени… Вот тайная мечта 99 процентов из тех, кто называет себя революционерами»{7}. В книге Кропоткина из библиотеки Троцкого, составленной для него А. Бутовым, этот большой кусок текста подчеркнут, а на полях стоит вопросительный знак. Возможно, сия мета сделана Троцким. Но поразительно, что он и его сотоварищи по большевистскому руководству, осуждая на словах умозаключения, подобные кропоткинским, последовательно действовали в соответствии с этой методологией.

Задумав написать триптих «Вожди», а конкретнее – три политических портрета: Ленина, Троцкого, Сталина, я понимал, что эти три человека исторически дополнили друг друга. Ленин выступил в русской революционной истории в роли вдохновителя, Троцкий – возмутителя, а Сталин – исполнителя. Сквозь призму судеб этих личностей чрезвычайно рельефно видны коллизии, зигзаги и трагедия русской, да и всей советской истории. Представляется, что в данном случае биографический метод оказывается особенно эффективным, позволяя через личностную ткань человеческого бытия всесторонне рассмотреть целый исторический слой времени.

Согласно Плутарху, Провидение предопределяет судьбу каждого человека. Деяния людей, по разумению древнего мыслителя, «находятся под надзором и руководством демонов или гениев». Похоже, что божий промысел повелел так, чтобы Рок, как непреложный закон судьбы Троцкого, испрашивал совета как у «гениев, так и у демонов». Может быть, поэтому Лев Давидович, один из «выдающихся вождей», как назвал Ленин (который тоже считался бесспорным вождем) Сталина и Троцкого, сочетал в себе масштабный острый интеллект и приверженность революционному насилию, способность к поразительным пророчествам и упорство в роковых заблуждениях.

Судьба Троцкого по самым требовательным меркам необычна. Она и сегодня волнует, тревожит, потрясает. Троцкий был рано замечен и обласкан славой и известностью. Ему довелось спорить, восхищаться, общаться с выдающимися людьми своей эпохи: Каутским, Плехановым, Адлером, Парвусом, Мартовым, Даном, Аксельродом, Лениным, Фрунзе, Бухариным, Каменевым, другими крупными личностями, оставившими свой долго не теряющийся след на пыльных ступенях пирамиды исторического прогресса.

Троцкий пережил много триумфов. Почти как Божественный Юлий. А может, и больше. Как писал Гай Светоний, «первый и самый блистательный триумф был галльский, за ним – александрийский, затем – понтийский, следующий – африканский и, наконец, – испанский: каждый со своей особой роскошью и убранством». Самый крупный триумф Троцкого был в октябре 1917 года. Революционер, похоже, привык к победам, казалось, что так будет долго, если не всегда. Но уже вскоре после окончания Гражданской войны Троцкий почувствовал себя едва ли не лишним в повседневности начавшихся серых будней. Все говорило: этот человек был как бы создан для переломов, взрывов, крушений, пожаров, для межконтинентальной славы. Но мировая революция «споткнулась». Даже «азиатская» не получилась. Начались трагедии, которых выпало на долю Троцкого так много, как будто они предназначались целому революционному легиону.

Лишение всех постов, ссылка, депортация, скитания по планете в надежде найти спасение от сталинских агентов сопровождались насильственной смертью почти всех родных и близких, множества соратников. С клеймом «троцкист» погибали не только действительные соратники и сторонники Троцкого, но и миллионы его соотечественников, лишь заподозренных в какой-то нелояльности диктаторскому режиму. Учитывая, сколь масштабная сталинская охота шла на него, удивительно, что сам Троцкий смог прожить после депортации еще целое десятилетие. За два месяца до своей трагической гибели он написал: «Я могу сказать, что живу на земле не в порядке правила, а в порядке исключения»{8}. Судьба этого революционера – феерический, стремительный взлет на гребень всемирной славы и долгая-долгая драма борьбы, разочарований, надежд, закончившаяся последней трагедией в Мексике.

Правда, сам Троцкий, всегда смотревшийся в зеркало истории, не считал свою жизнь трагической. Во всяком случае, находясь на Принкипо в 1930 году.

Ну а как же насчет вашей личной судьбы? – слышу я вопрос, – пишет революционер, в котором любопытство сочетается с иронией… Я не меряю исторического процесса метром личной судьбы… Я не знаю личной трагедии. Я знаю смену двух глав революции{9}.

Позволю себе не согласиться с Львом Давидовичем. Просто Троцкий, будучи крупной исторической личностью, умел достойно проигрывать и не утрачивать надежды. Он рано понял, что для истории его поражение, возможно, будет выглядеть достойнее иной победы.

Троцкий написал множество очерков, статей, книг, «политических силуэтов», эссе, манифестов, заметок, репортажей. Для своих биографов он оставил богатейшее по объему и разноплановости наследие. Как вспоминала Наталья Седова-Троцкая, в планы ее мужа входило написать еще ряд крупных книг. Но «повседневные события… отодвигали эти работы на второй план. Труд о Сталине ему был навязан посторонними обстоятельствами: материальной необходимостью и его издателем. Лев Давидович не раз хотел написать ”ходовую“ книгу, как он говорил, чтобы заработать на ней и отдыхать потом, на работе над интересующими его темами. Но это у него не выходило, он не умел (курсив мой. – Д. В.) писать ходовых книг…»{10}.

Троцкий – один из первых государственных деятелей, который максимально использовал интеллектуальный потенциал своих многочисленных секретарей, о чем будет сказано дальше. Каждое его выступление, импровизированная речь, указание тщательно стенографировались, записывались, печатались. Не случайно 21 том его сочинений, которые успели выйти в СССР к 1927 году (правда, с пропуском нескольких томов), содержит главным образом его доклады, речи, публицистику[1]. Его труды, изданные у нас до депортации, – это важная составная часть литературного наследия Троцкого, позволяющая написать его портрет.

Другой, вероятно, более важный источник, помогающий описать «невидимые» в значительной мере стороны его облика, содержится в архивах. Возможно, я являюсь одним из очень немногих исследователей, которому удалось ознакомиться не только с зарубежными фондами архивов Троцкого (Хоттонгской библиотеки Гарвардского университета, где находится около 20 тысяч документов Троцкого, включая три тысячи писем; Международного института социальной истории в Амстердаме, располагающего более чем тысячью писем разных периодов, в том числе перепиской Ленина и Троцкого; частью документов из крупной коллекции Б. Николаевского в архиве Гуверовского института), но и с обширными, полностью закрытыми до недавнего времени материалами в спецхранах советских архивов. Это прежде всего фонды бывшего Центрального партийного архива, Центрального государственного архива Октябрьской революции, Центрального государственного архива Советской армии, Центрального архива Министерства обороны, Центрального архива Комитета государственной безопасности и некоторых других. Подавляющее большинство документов, приведенных в настоящей книге, публикуется впервые. Кроме того, я смог ознакомиться с рукописными вариантами ряда книг Троцкого, что позволило глубже проникнуть в лабораторию его литературного творчества.

Еще одним важным источником для написания портрета явились те сведения, которые предоставили мне родственники Л. Д. Троцкого, чудом уцелевшие и выжившие в атмосфере сталинских кошмаров, а также лица, встречавшиеся с русским революционером или лично знавшие его. Мне бы хотелось в этой связи выразить свою признательность племяннице Троцкого А. А. Касатиковой, его внучатому племяннику В. Б. Бронштейну, жене младшего сына Сергея – О. Э. Гребнер и другим родственникам. Интересные детали, фрагменты жизни, черты характера и личности помогли полнее представить: одна из стенографисток Троцкого Н. А. Маренникова, один из секретарей Сталина А. П. Балашов, люди, соприкасавшиеся в разной степени с семьей Троцкого и им самим, – Н. А. Иоффе, Д. Т. Шепилов, А. К. Миронов, В. М. Поляков, Н. Г. Дубровинский, Д. С. Златопольский, Ф. М. Назаров; последние уцелевшие «троцкисты» – И. И. Врачев, англичанин Стюарт Кирби, недавно умершая жена Исаака Дейчера (самого крупного, по моему мнению, биографа Троцкого) Тамара Дейчер и некоторые другие лица, которым я приношу сердечную благодарность за бесценные для книги и истории свидетельства.

Я также имел возможность общаться с крупными работниками советских органов госбезопасности, знающими о трагедии революционера не понаслышке. Это прежде всего П. А. Судоплатов, Е. П. Питовранов, А. Н. Шелепин и другие. С конца 20-х годов и до 20 августа 1940 года, когда по приказу Сталина Троцкий был ликвидирован, спецслужбы СССР (ГПУ, ОГПУ, НКВД) постоянно держали его под неусыпным наблюдением. НКВД об изгнаннике знал неизмеримо больше, чем мог предположить депортированный революционер. Сталину регулярно докладывалось обо всех шагах, предпринимаемых лидером IV Интернационала, на столе генсека нередко появлялись материалы Троцкого, которые еще только готовились к опубликованию!

Мне удалось ознакомиться с оперативной агентурной перепиской сотрудников НКВД, внедренных в окружение Троцкого. В своей книге я впервые привожу эти доселе совершенно секретные документы, которые проливают новый свет на многие неизвестные страницы его биографии. В процессе работы мне довелось многократно беседовать с лицами, осуществившими по заданию ЦК ВКП(б) ликвидацию Троцкого.

Работая над портретом, я, естественно, ознакомился и с обширной литературой о Троцком, вышедшей за последние полвека в Европе и Америке. Наибольшее впечатление производит крупный труд Исаака Дейчера, по моему мнению, написавшего наиболее объективную биографию русского революционера. Поражают усилия и научная продукция Юрия Фельштинского, много сделавшего для ознакомления научной общественности с работами Троцкого. Капитальная научная монография подготовлена английским ученым Барухом Кнеем Пацем, свой вклад в «троцковедение» внесли Дейл Рид, Майкл Якобсон, Джоэль Кармайкл, Исаак Левин, Дункан Халас, Херольд Нэлсон, Роберт Такер, Гарри Шукман, другие исследователи. Изучение жизни и деятельности Троцкого как политического деятеля и революционера в нашей стране началось сравнительно недавно. Заметный вклад в этот процесс внесли Ю. И. Кораблев, В. И. Старцев, Н. А. Васецкий, Ю. А. Поляков, П. В. Волобуев и некоторые другие ученые.

Подчеркну, что размышлять о судьбе и роли в отечественной и мировой истории трех русских «вождей» я начал давно, постепенно втянувшись в собирание малоизвестных в нашей стране и за рубежом материалов, фактов, публикаций и личных свидетельств. Очередность работы над портретами произвольна. Если следовать научной методологии, то вначале нужно было бы написать полотно о Ленине, затем о Троцком и закончить Сталиным. Получилось наоборот. Это не случайно. Книга о Сталине, который сейчас олицетворяет историческую неудачу Отечества, была подготовлена еще в 1985 году, когда честный критический анализ роли Ленина в нашей стране был просто невозможен и такая работа абсолютно не имела шансов на публикацию. Представляется, что независимо от оценки, которую читатель даст данной книге, он не сможет не отметить, что это первая книга о Троцком, написанная на советских и зарубежных архивных документах одновременно.

Предубеждения против этого человека в советском обществе исключительно сильны и сейчас. И хотя я постоянно следовал лишь одному принципу – говорить правду, рисовать объективную картину, руководствоваться только истиной и исторической логикой, у значительной части читателей и слушателей мое намерение написать книгу о Троцком воспринято как отступничество. Многолетняя массированная обработка общественного сознания сильно замусорила умы многих советских людей стереотипами «троцкизма», чему, надо сказать, способствует «позиция умолчания», занятая советскими властями после кончины Сталина. А в 1987 году снова появилась формула о крупной заслуге высших партийных кругов, одержавших во главе со Сталиным «победу над троцкизмом».

Еще не для всех ясно, что онтология марксизма в России имеет три основные ветви: ленинизм, троцкизм и сталинизм. Но все они произросли из общего корня. Всем им присуще (при крупных различиях) нечто общее: ставка на социальное насилие, уверенность в абсолютной верности лишь одной идеологии, убежденность в праве распоряжаться судьбами народов.

Подчеркну, что книга о Троцком – не политическая биография, а политический портрет. Основное отличие этих жанров мне видится в том, что, строго следуя историческим фактам, «портретист» вправе по своему усмотрению давать такую интерпретацию реальным событиям и процессам, какую может видеть не просто ученый, но и художник. Политический портрет от политической биографии, упрощенно говоря, отличается, как художественное полотно от фотографии. Сходство того и другого бесспорно, но оно достигается разными средствами. К слову сказать, Троцкий был хорошим портретистом в буквальном смысле этого слова. Его перу (карандашу) принадлежат десятки набросков лиц из его окружения, знакомых, близких. Например, находясь на одном «скучном» заседании Политбюро накануне X съезда партии, он в течение нескольких часов набросал в своей рабочей тетради десяток эскизов портретов людей, окружавших его на этом собрании{11}. Все они колоритны, рельефны, точны. Перо его было поистине универсальным.

В этой книге мне хотелось показать, какой может быть эволюция от свободы к несвободе, которая характеризовала прежде всего общественную мысль того времени. Все русские революционеры, и Троцкий в том числе, до свершения Октябрьской революции ратовали, например, за свободу слова. Казалось, так должно быть и впредь, когда большевики и левые эсеры завладели властью. Но… только казалось. Стоило М. Горькому заявить, что насилие большевиков – «это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции»{12}, как тут же последовали жесткие санкции победителей не только к меньшевистской газете «Новая жизнь», где Горький поместил свое обращение «К демократии», но и ко всей свободной прессе. На заседании Совнаркома в декабре 1917 года, под председательством Ленина и в присутствии Теодоровича, Свердлова, Елизарова, Шлихтера, Сталина, Глебова, Бонч-Бруевича, Лациса, Троцкий предложил более жестко «следить за буржуазной печатью, за гнусными клеветами на Советскую власть…»{13}. Борясь как будто за свободу, Троцкий и его соратники, как бы не замечая этого, все больше загоняли ее в резервацию, чтобы со временем возникли условия для полного ее уничтожения.

Значительно позже Н. Валентинов, который спустя годы напишет за рубежом сенсационные книги о В. И. Ленине, обратится к Троцкому со смелым письмом, в котором подвергнет аргументированной критике не только его, но и Ленина за путаницу в вопросах о судьбах государства и армии{14}. Реакция будет незамедлительной: Валентинов попадет в опалу.

В этих штрихах политического портрета Л. Д. Троцкого весь исторический парадокс большевизма. Провозглашая свободу как цель своей революции, большевики вместе с тем не замечали и не осознавали, что отбирали ее не только у «бывших», но и у тех, кого они обещали сделать «всем», у народа, поверившего им. Эту вечную ценность они вручили огосударствленной партии, затем – бюрократическому аппарату и наконец – диктатору. Троцкий до конца своих дней не понимал, что многие исходные пункты марксистской теории, которую он никогда не подвергал сомнению, глубоко ложны. Но именно ошибочные фундаментальные идеи этого учения о диктатуре пролетариата и классовой борьбе лежали в основе будущей трагедии. Абсолютизация этих постулатов (а Троцкий остался им верен навсегда) в конечном счете могла привести лишь к огромной исторической неудаче. Поэтому политический портрет Троцкого – это попытка взглянуть на судьбу свободы в России, судьбу, которая является, безусловно, трагичной.

В этой связи я хотел бы упомянуть о том художественном и философском приеме, который использован в книге. Каждая глава и вся книга в целом имеет эпиграф из произведений, высказываний, идей выдающегося русского мыслителя Николая Александровича Бердяева. И в самом тексте читатель не раз встретится с пророчествами замечательного философа и историка. Таким образом я старался сопоставить взгляды двух совершенно разных, но интеллектуально выдающихся личностей на одну общую, взаимосвязанную проблему: революция – мораль – человек. В этом заочном споре, а точнее, противопоставлении идей можно проследить борьбу двух начал: классово-политического и гуманистического. Едва ли стоит говорить, на чьей стороне в конечном счете осталась и останется историческая правда. Уверен: Бердяев помогает лучше понять Троцкого и феномен большевизма.

Возникает вопрос: знали ли Троцкий и Бердяев друг друга? Ведь они жили в одно время. Установить документально контакты этих совершенно разных выдающихся личностей не удалось. Хотя Троцкий встречался с дальними родственниками Бердяева в Киеве. Однако отношение этих людей друг к другу хорошо известно.

В своем эссе «Мережковский», написанном в 1911 году, Троцкий характеризует Н. А. Бердяева как «кокетливого философского фланера», склонного к «полумистике и мистике»{15}. Аналогичные обидно-снисходительные эпитеты содержатся и в ряде других статей Троцкого.

Не остался в долгу и Бердяев. Но он, не захваченный бесовством революционного ниспровержения, спокоен и интеллектуально изящен в своих метких оценках Троцкого.

Бердяев в страданиях пережил революцию. Возможно, это дало ему основание заявить: «Русская революция – отвратительна. Но ведь всякая революция отвратительна. Хороших, благообразных, прекрасных революций никогда не бывало и быть не может… Французская революция, признанная «великой», тоже была отвратительна и неудачна… Революция отравила Россию злобой и напоила ее кровью… Нужно любить Россию и русский народ больше, чем ненавидеть революцию и большевиков»{16}. Так, считал Бердяев, можно преодолеть последствия революции. Интуитивно он чувствовал, что в XX веке позитивные плоды могут дать лишь реформы, а не революции.

Скажу лишь, что для понимания большевизма, бюрократического абсолютизма, который возник вскоре в России, и для понимания самого Троцкого важны не только идеи Бердяева о русской революции, но и его непосредственные суждения об одном из ближайших соратников Ленина. В этой связи приведу некоторые оценки «оракула» русской революции, сделанные Бердяевым.

Когда в 1930 году в Берлине вышла автобиографическая книга Л. Троцкого «Моя жизнь», Бердяев, обосновавшийся в Париже, тут же откликнулся небольшой, но поразительно глубокой статьей, позволяющей лучше понять не только Троцкого, но и причины катаклизмов в России.

«Книга написана для прославления Л. Троцкого, как великого революционера, и еще более для унижения смертельного врага его Сталина, как ничтожества и жалкого эпигона… Бесспорно, Л. Троцкий стоит во всех отношениях многими головами выше других большевиков, если не считать Ленина. Ленин, конечно, крупнее и сильнее, он глава революции, но Троцкий более талантлив и блестящ…» Возможно, читатель согласится не со всеми оценками Бердяева, но я думаю, что они весьма полезны для «введения» в мир революционера. «Жизнь Троцкого, – пишет Николай Александрович, – представляет значительный интерес, и она ставит одну очень серьезную тему – тему о драматической судьбе революционной индивидуальности, тему о чудовищной неблагодарности всякой революции, извергающей и истребляющей своих прославленных создателей».

Бердяев, желая подчеркнуть парадоксальность образа Троцкого, прибегает к ярко-гротескным суждениям: «Большевики вошли в русскую жизнь в первый же момент уродливо, с уродливым выражением лиц, с уродливыми жестами, они принесли с собой уродливый быт. Уродство это свидетельствует об онтологическом повреждении… Л. Троцкий – один из немногих, желающих сохранить красоту образа революционера. Он любит театральные жесты, имеет склонность к революционной риторике, он по стилю своему отличается от большей части своих товарищей…»{17}

Возможно, в чем-то суждения Бердяева слишком категоричны, но нельзя не признать, что Троцкий явно выделялся в ареопаге «вождей». Бердяев сумел с помощью Троцкого глубже проникнуть в тайны человеческих смут, интеллектуальных смятений и революционных потрясений. Русский революционер всей своей жизнью, но вопреки своей воле доказал эфемерность надежд и усилий в достижении вселенского, планетарного счастья, опираясь на насилие. Этот человек навсегда занял свое видное место в памяти людей и не будет поглощен пропастью Истории не только из-за необычности своей судьбы, но и из-за исключительности, парадоксальности, своеобразия ума, воли и чувств.

Троцкий остался в истории как первый коммунистический «вождь», выступивший против чудовищных уродств сталинизма. Он же в ней останется и как бескомпромиссный пророк коммунистической идеи и ее пожизненный пленник. Наконец, Троцкий, как бы к нему ни относились, своей жизнью подтвердил значение личности, имеющей свои идеалы. Человек, погибший в полночь эпохи, когда великая страна была еще далека от того, чтобы освободиться от сталинского похмелья, помогает нам постичь истоки многих трагедий советских людей. Сам троцкизм как течение марксизма не может рассматриваться как исключительно негативное идейное и политическое течение. Позитивная часть этого течения несомненна: последовательное неприятие сталинизма как разновидности современного тоталитаризма. С другой стороны, троцкизм как выражение леворадикального марксизма порочен в своей основе, он не имел и не имеет будущего.

Когда Ленин в марте 1922 года направил секретное письмо членам Политбюро, в котором утверждал, что «если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый кратчайший срок»{18}, Троцкий был с ним полностью согласен. В этом глубокая ущербность всего русского якобинства, одним из самых ярких представителей которого и был Лев Давидович Троцкий.

К его судьбе применимы слова Дмитрия Мережковского: «…величие русского освобождения заключается именно в том, что оно не удалось, как почти никогда не удается чрезмерное…»{19} Но какими бы печальными ни оказались результаты устремлений Троцкого, до последних своих дней он пристально вглядывался в туманную даль грядущего… До последних дней своей жизни он фанатично верил в пришествие красных колесниц мировой революции.

Книга I

Глава 1

У подножия века

Революция еще раз подтвердила горькость русской судьбы.

Н. Бердяев

Главные вожди Октябрьской социалистической революции родились в царствование Александра II. Пожалуй, именно тогда уже начались едва ощутимые судороги самодержавия. Характернейшим симптомом было «динамитное убийство» царя-освободителя стараниями «Народной воли». Российская империя запаздывала, отставала в своем развитии от европейских государств, что еще рельефнее высвечивало многочисленные противоречия гигантской страны. Разочарование в монархии раньше других испытала малочисленная, но сильная духом интеллигенция. Рабочие, не оторвавшиеся от пуповины земли, темные крестьяне все еще не утратили надежды и веры в «доброго царя». То было многовековой российской иллюзией[2]. И. М. Василевский, автор книги о последнем русском самодержце, писал: «Народ был угнетен всегда. Страна из рук вон управлялась плохо тоже всегда. Чиновники воровали, помпадуры-временщики безобразничали»{20}.

Подножие XX века для Российской империи было скользким и смутным: ослабевала власть дворянства, давно прошедшего пик своего могущества, генерировал революционное недовольство крепнущий рабочий класс, в молчащем крестьянстве, придавленном безысходностью, таились потенциальные силы стихийного бунта. Передовая часть российской интеллигенции все больше инициировала в обществе свободомыслие мятежного духа. Она пыталась говорить от имени обездоленных, то взывая к просвещенным реформам, то проповедуя крайний радикализм, вплоть до индивидуального террора. Церковь, полиция, цензура всячески пытались укрепить трон. Однако проницательные люди в едва слышных подземных «толчках» текущей истории чувствовали приближение времени больших перемен и потрясений. Как в феврале неуловимо пахнет грядущей весной, так и на грани веков в России смутно ощущалась предгрозовая атмосфера.

Кто мог знать тогда, что вслед за Лениным, Плехановым, Мартовым поднимется новая революционная поросль, которой будет суждено сыграть особую роль во всех актах драмы русских революций? Двадцатилетними встретили новый, XX век Лев Бронштейн и Иосиф Джугашвили, родившиеся с интервалом всего в полтора месяца. Придет время, и оба они будут апеллировать к Ленину, живому, а затем и мертвому, в поисках поддержки на революционном распутье. Троцкий будет доказывать, что для победы социализма в России нужна мировая революция. А Сталин, наоборот, будет говорить: чтобы совершить мировую революцию, нужно построить социализм в одной стране. Все это будет, все это впереди, а пока обратимся к дальним истокам появления одного из тех, кого Ленин в конце 1922 года назовет «выдающимся вождем». Готовя одну из своих статей, Троцкий подчеркнул написанную им фразу: «Если личности не делают истории, то история делается через личности»{21}. Сам он будет одной из таких личностей. Прошлое не всегда убеждает, но часто помогает понять настоящее и будущее.

Семья Бронштейнов

Судьба евреев в России в значительной мере регламентировалась «чертой оседлости». Правда, она являлась достаточно условной. Александр I и Николай I несколько раз то расширяли ее границы, то сужали. При сужении некоторые еврейские семейства, не желавшие тесниться в жалких местечках, подавались на юг, как сказали бы в советское время – на «целинные земли». Правительство в XIX веке поощряло заселение плодородных земель на северных берегах Черного моря. Кроме русских, украинцев, греков, болгар здесь оказалось и небольшое число еврейских колонистов. Это было скорее удивительным, чем обычным, потому что евреи очень редко занимались земледельческим и животноводческим трудом. Семья Бронштейнов, в которой родился один из будущих вождей российской революции, представляла собой выходцев из обычного еврейского местечка под Полтавой.

Отец Троцкого – Давид Бронштейн, который доживет до триумфа сына и умрет в 1922 году от тифа, – был цепким и предприимчивым хозяином. Он смог, купив у отставного полковника Яновского около ста десятин земли подле маленького города Бобринец, что в Херсонской губернии, ценой напряженного труда, прижимистости и изворотливости постепенно подняться и стать зажиточным. Он все покупал и покупал земли, брал их в аренду и стал крупным землевладельцем. Во время революционного пожара в России Давид Бронштейн оказался как бы между двух огней: белые видели в нем отца одного из вождей революции, красные – крупного собственника и эксплуататора. Сохранилось несколько телеграмм того времени, из которых ясно, что родственников Троцкого не жаловали ни белые, ни красные. Отец, лишившийся имения, с помощью красных шлет телеграмму сыну:

«Москва, Предреввоенсовета Троцкому по месту нахождения. По распоряжению Деникина арестованы и увезены в качестве заложников в Новороссийск дядя Григорий запятая его жена и двоюродный брат Лев Абрамович Бронштейн точка Положение их очень тяжелое точка Прошу сделать все возможное для их освобождения и сообщить о результатах предпринятого в Одессу точка Ответ просим дать через шторм 14 Бронштейн»{22}.

Когда отец лишился состояния, Троцкий помог устроить его управляющим реквизированной в пользу народа мельницей под Москвой. До самой своей смерти старый Бронштейн смотрел на сына с восхищением, так и не поняв, между тем, как в его семье мог родиться революционер. Абсолютно неграмотный глава семьи лишь в конце жизни научился еле-еле читать по слогам с единственной целью: разбирать заглавия книг, брошюр и статей своего младшего сына.

Мать Троцкого Анна – типичная еврейская мещанка из-под Одессы, где она получила скромное образование. Выйдя по любви за неграмотного, но красивого Давида, она обрекла себя на жизнь крестьянки, что ей, потомственной горожанке, было не так просто. Однако она сумела приспособиться к крестьянскому быту и внести в семью колониста некоторые довольно нетипичные для села элементы духовной культуры, которые не могли не оказать влияния на ее детей. Анна Бронштейн по мере возможности читала, иногда выписывала по почте книги, проявляла настойчивость, чтобы ее дети получили образование. Из восьмерых ее детей кроме Льва выжили лишь его две сестры и брат.

Лейба Бронштейн родился 25 октября 1879 года (7 ноября по новому стилю). В его краткой автобиографии, которую Троцкий для служебных целей изложит в 1919 году, читаем: «Родился я в деревне Яновка, Херсонской губернии, Елисаветградского уезда, в небольшом имении своего отца-землевладельца»{23}. Здесь Троцкий неточен: семья уже в то время имела свыше ста десятин и более двухсот арендовала (а затем – много больше), у нее была паровая мельница, много разного скота. На усадьбу Бронштейнов работали десятки наемных крестьян. Сам Троцкий о своих ранних годах пишет весьма скупо, но выразительно. «Мое детство не было детством голода и холода. Ко времени моего рождения родительская семья уже знала достаток. Но это был суровый достаток людей, – подчеркивает он, – поднимающихся из нужды вверх и не желающих останавливаться на полдороге. Все мускулы были напряжены, все помыслы направлены на труд и накопление. В этом обиходе детям доставалось скромное место. Мы не знали нужды, но мы не знали и щедрости жизни, ее ласк. Мое детство не представляется мне ни солнечной поляной, как у маленького меньшинства, ни мрачной пещерой голода, насилий и обид, как детство многих, как детство большинства. Это было сероватое детство в мелкобуржуазной семье, в деревне, в глухом углу, где природа широка, а нравы, взгляды, интересы скудны и узки»{24}.

Думаю, детские годы, когда в человеке многое закладывается на всю жизнь, оставили свою печать в сознании мальчика. Прежде всего Лева Бронштейн с детства изнутри видел отношения людей, занятых тяжелым, изнурительным трудом. Записывая по указанию отца, сколько денег получено за пшеницу (кстати, через перекупщиков в Николаеве хлеб продавали за границу. Продавали, а не покупали, как десятилетия спустя), сколько пудов зерна крестьяне отдавали за помол, сколько получали десятки батраков, младший Бронштейн незаметно постигал суровые реалии жизни.

Другая грань детства тесно связана с матерью, упорно (и небезуспешно) пытавшейся привить детям тягу к знаниям, литературе, учебе. «Долгими зимами, – вспоминал Троцкий, – когда степным снегом заносило Яновку со всех сторон, наваливая сугробы выше окон, мать любила читать… Она нередко сбивалась в словах и запиналась на сложно построенной фразе. Иногда подсказка кого-либо из детей совсем по-иному освещала в ее глазах прочитанное. Но она читала настойчиво, неутомимо, и в свободные часы зимних тихих дней можно было уже в сенях слышать ее размеренный шепот»{25}. Кто знает, может быть, в эти вечера мать бросила те семена духовной культуры, которые дадут скоро богатые всходы на интеллектуальной ниве? А может быть, будущего марксиста поразит жизнь поденных батраков, приходивших сотнями к Бронштейнам на уборку урожая?

Босые, одетые в рванье, они работали за гроши. В обед им давали всего-то постный борщ и кашу, а на ужин – пшенную похлебку. Мяса не полагалось, масла – тоже. «Жильем служило чистое поле, – вспоминал Троцкий, – а в дождливую погоду – стога». Обездоленность этих людей с исколотыми ногами и печальными глазами не могла не произвести впечатления на наблюдательного мальчика. Может быть, у него возник комплекс вины: ведь нещадно эксплуатировали батраков его родители. Никто на этот вопрос ответить не может. Только сложная комбинация обстоятельств, влияние среды, непосредственное окружение, духовная пища могут способствовать определенному ходу мыслей человека, формированию кристаллов личных убеждений.

Конечно, на становление младшего из Бронштейнов особое влияние оказала школа. Сначала это была религиозная еврейская начальная школа – хедер. Учился Лева неважно, у него не было тяги к священным текстам (в семье религия занимала лишь символическое место), и он плохо знал иврит, на котором велось обучение в хедере. Правда, тогда мальчик научился читать и писать по-русски. Едва овладев грамотой, он пристрастился писать стихи. Домашним они очень нравились. Детские поэтические опыты Троцкого, в отличие от сталинских, похоже, не сохранились. Со временем музыка поэзии навсегда уступит свое место музыке революции.

По настоянию матери в 1888 году мальчика отправили на учебу в Одессу. С помощью М. Ф. Шпенцера, родственника Бронштейнов, ставшего со временем крупным издателем на юге, Льва удалось устроить в престижное казенное училище. А это было непросто, так как существовала определенная квота на количество еврейских детей, принимаемых на учебу. Сам Троцкий в своей служебной автобиографии пишет, что «учился в реальном училище имени Святого Павла и все время шел первым учеником»{26}. Реальные училища от гимназий отличались тогда меньшим объемом гуманитарного образования в пользу естественных и математических наук. Тем не менее в училище реалист прочел многое из Толстого, Шекспира, Пушкина, Некрасова, Диккенса, Вересаева, Успенского.

Впоследствии Троцкий, работая над своим «Опытом автобиографии», усмотрит – явно преувеличивая – в одной школьной коллизии чуть ли не свой первый акт социального протеста. Речь шла о его конфликте с нелюбимым учителем французского языка швейцарцем Бернандом. Бронштейна временно исключили из училища. Уже после революции Троцкий сочтет этот факт столь важным, что отразит его в своей автобиографии: «Из второго класса был временно исключен за протест против учителя французского языка»{27}.

Способности и трудолюбие сделали свое: Лев Бронштейн все время был лучшим учеником в классе по всем дисциплинам. Он отказался от спорта, прогулок, пустого времяпрепровождения во имя постижения наук. Легкость, с какой школьник быстро стал первым учеником, незаметно наложила отпечаток на характер Троцкого, дававший себя знать всю его будущую бурную жизнь. Он привык относиться к сотоварищам с некоторым превосходством, был очень самоуверен и настойчиво подчеркивал свое первенство.

В этом смысле интересны наблюдения Г. А. Зива, знавшего Л. Бронштейна в юные и молодые годы. Раннее знакомство позволило Зиву впоследствии выпустить книжку о Троцком. В ней он, в частности, писал: «…быть всюду и всегда первым, – это всегда составляло основную сущность личности Бронштейна; остальные стороны его психики были только служебными надстройками и пристройками»{28}. Забегая вперед, скажу, что это заключение Зива, как подтверждает жизнь Троцкого, не лишено основания.

Природа наградила Льва Бронштейна красивой внешностью; голубые живые глаза, пышная черная шевелюра, правильные черты лица дополнялись хорошими манерами и умением со вкусом одеваться. Им многие восхищались, а многие недолюбливали – талант редко кому прощают. Со временем осознание своей исключительности сформировало у Троцкого ярко выраженные эгоистические и эгоцентрические черты. Возможно, это способствовало и тому, что, будучи популярным, Троцкий не имел близких друзей. Ведь для человеческой дружбы главное – равенство, в ней не может быть должников и благодетелей. Троцкий еще с детства был не готов к интеллектуальному равенству. Пожалуй, он признавал более высокий интеллект лишь у Ленина. Но и то – только после Октября. Думается, что в этой черте его характера – один из истоков личной трагедии: Троцкий был согласен только на первые роли в истории.

Но вернемся к годам учебы. Даже о школе, остающейся обычно солнечным пятном в памяти человека, Троцкий не мог вспомнить ничего хорошего. «В общем, – писал он, – память об училище осталась окрашенной если не в черный, то в серый цвет… Трудно назвать хоть одного преподавателя, о котором я мог бы по-настоящему вспомнить с любовью»{29}. Лев Троцкий не раз говорил, что в нашем мире слишком много посредственностей; его это всегда раздражало и усиливало чувство собственного превосходства.

Но, вопреки его сетованиям, в детские и школьные годы на пути Троцкого встретилось немало умных, интересных людей за пределами училища. Это и работник Бронштейнов, мастер на все руки Иван Васильевич (Троцкий не запомнил его фамилии), журналист и издатель Моисей Филиппович Шпенцер, журналист Сергей Иванович Сычевский и некоторые другие. Шпенцер, например, привил молодому Троцкому любовь к слову, тайнам книготворчества и волшебству писательства. Еще подростком Троцкий знал, что такое редактирование, набор, корректура. Он видел процесс печатного производства, полюбил запах свежей типографской краски, узнал волнение человека, взявшего в свои руки сигнальный экземпляр новой книги (пока еще не собственной). Это «таинство», как он признавался позже, его никогда не оставляло равнодушным. Всю свою последующую жизнь он прошел с пером в руке. Оно всегда было его главным оружием. Десятки книг, сотни, а скорее, тысячи его статей дают богатый материал для создания портрета этого незаурядного и сложного человека.

Занятия литературой, журналистикой привили молодому Бронштейну интерес не только к русской классике, но и к западной культуре и цивилизации. Здесь Троцкий не был оригинален. Великая держава, с мощью которой считались все монархи и правительства Европы и Азии, во многом традиционно запаздывала. Это историческое запаздывание болезненно ощущала прежде всего прогрессивная интеллигенция, тосковавшая по буржуазно-демократическим свободам, либеральным порядкам, культурным достижениям. Для еврейской интеллигенции это был мир без «черной сотни», дискриминации, «черты оседлости». Троцкий, еще не побывав на Западе, проникся особыми симпатиями к европейской культуре и ценностям. Его европеизированные взгляды сыграли в последующем немалую роль в формировании теории перманентной революции, зависимости судеб революции в России от своевременности мирового пожара, его убежденности в необходимости перенести некоторые формы европейской культуры в свою страну.

Одесса, а затем Николаев, где Лев Бронштейн оканчивал последний класс реального училища, постепенно, но неотвратимо отдаляли его от родного дома. Приезжая на каникулы домой, он физически чувствовал в херсонской степи, где теперь процветал его отец, тесноту этого мирка, ограниченного вечной борьбой за преуспеяние, прибыль, выгоду. Совокупность городских и деревенских впечатлений («амальгама взглядов», как любил говорить Троцкий), помноженная на богатые природные способности и большое упорство в постижении нового, неизвестного, загадочного, формировали сильный, масштабный, гибкий и острый ум. Троцкий рано уверовал в силу собственного интеллекта.

Детство и отрочество Троцкого прошли в мелкобуржуазной среде. В последующем он смог как-то сразу освободиться от остатков психологии, исповедующей прежде всего накопительство и потребление, но некоторые черты, рожденные в этой среде, и спустя годы нередко сильно давали знать о себе.

Троцкий, как многие начинающие мелкобуржуазные революционеры, был способен на быструю смену ориентиров. Качели его взглядов нередко имели весьма большую амплитуду. Так, к марксизму он быстро пришел после того, как яростно его отрицал. Сотрудничая и поддерживая одно время меньшевиков, после революции он последовательно выступал за принятие к ним самых жестких мер. Троцкий явился, пожалуй, одним из первых творцов красного террора, который он затем решительно осуждал. Будучи марксистом, Троцкий на всю жизнь сохранил многие элементы мелкобуржуазной революционности, спонтанности, а иногда и фанатизма. В чем он остался до последних дней последовательным, так это в абсолютном неприятии сталинизма, что объясняется в основном личными мотивами.

Семья Бронштейнов не могла, конечно, воспитать в нем революционера. Но она дала ему понимание сути мелкобуржуазной среды, позволила получить исходное образование и до самой революции (в том числе и за границей) поддерживала Троцкого материально. В этом отношении его положение было гораздо предпочтительнее, чем положение большинства других революционеров. Тем более что при своей предприимчивости Троцкий использовал самые различные каналы для материального обеспечения своей семьи: активное занятие журналистикой, чтение лекций, помощь многих благотворительных фондов. В бумагах Троцкого сохранилось немало денежных документов и расписок, подобных, например, этой:

«25.11.1914 г. Вена.

Сим удостоверяю, что мною получено заимообразно из кассы Литературного фонда сто пятьдесят (150) рублей.

Лев Бронштейн»{30}.

По мере приобщения Троцкого к революционным делам его родственные связи постепенно слабели. Отец с годами, все богатея, как писал сам Троцкий, «становился жестче. Причиной были трудности жизни, хлопоты, которые росли вместе с ростом дела, особенно в условиях аграрного кризиса 80-х годов, и разочарования, принесенные детьми»{31}. А разочарование было в том, что никто из четверых детей не захотел продолжить дело отца. Старший сын – Александр Бронштейн – получил образование, работал инженером на сахарных заводах, в том числе и в советское время. После депортации Троцкого он публично отмежевался от брата, однако был выслан, затем арестован, после чего трагическая дорога Александра Бронштейна закончилась расстрелом 25 апреля 1938 года. Старшая сестра Троцкого Лиза растворилась в семейном быту и умерла своей смертью в 1924 году; младшая, Ольга, стала женой Л. Б. Каменева. С ней Троцкий поддерживал наиболее тесные, теплые связи, пока был в Союзе. Но клеймо сестры едва ли не главного «врага народа» не давало ей шансов на выживание. В 1935 году ее арестовали, а в 1941 году расстреляли. Она пережила двух своих юных сыновей, которые были расстреляны еще в 1936 году…

Мать умерла в 1910 году, словно предсказав в одном из писем сыну – «видно, не увижу больше тебя». Троцкий в это время находился в эмиграции и был лишен возможности приехать даже на похороны. Судьба большинства членов семьи Троцкого, как и его самого, трагична. Он был, как мне сказала Ольга Эдуардовна Гребнер, жена младшего сына Троцкого – Сергея, словно прокаженный: «к кому он прикасался – всем приносил горе». В своем «Дополнительном заявлении» по поводу смерти Льва Седова (старшего своего сына) 24 августа 1938 года Троцкий напишет: «Ягода довел до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства – другую. Он арестовал двух моих зятьев, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея… после чего арестованный исчез…»{32} Сергей погибнет в 1937 году, его старший брат – в 1938 году в Париже, также будут уничтожены большинство даже дальних родственников. Да, это была словно проказа, но проказа сталинская. О. Э. Гребнер права: судьба родных и близких Л. Д. Троцкого окрашена зловещей краской сталинского остракизма. Выживших оказалось значительно меньше, чем погибших.

Революционная тропа

Троцкий любил не только литературу, но и математику. Он мечтал учиться после окончания реального училища на математическом факультете Новороссийского университета. Он мог стать ученым. Вероятно – крупным. Думаю, из него получился бы хороший специалист; давно замечено, что синтез гуманитарного и математического обычно проявляется в ярких личностях, способных к постижению научных абстракций и утонченных нравственных и эстетических ценностей. Но после окончания николаевского реального училища для него начнутся «тюремные университеты». Впрочем, находясь в эмиграции, Троцкий путем усиленного самообразования достигнет серьезных высот в различных сферах: истории, политике, экономике, философии, литературе.

Оканчивал реальное училище Лев Бронштейн, как я уже сказал, в Николаеве в 1896 году. С этого года начинается революционная биография 17-летнего Бронштейна. Он поселился у знакомых, где в семье было два взрослых сына, увлекавшихся социалистическими идеями. Это было новью, вызывало интерес, будоражило воображение. Первые месяцы молодой постоялец был довольно равнодушен, как он выражался, к «теоретическим утопиям». Послушав и усмехаясь тому, как братья доказывали друг другу «пользу для истории социализма», он уходил к себе в комнату и садился за учебники. Его не на шутку влекла магия цифр, формул, бесстрастных холодных истин. Абстрактный мир математики манил его своей загадочностью, логикой и неисчерпаемыми возможностями постижения.

Но втянувшись однажды в спор молодых социалистов, придерживавшихся народнических взглядов, он уже больше никогда не мог отрешиться или избавиться от этого турнира мысли. Отныне идейная, политическая борьба станет смыслом существования молодого Бронштейна. Процесс его идеологизации ускорился, когда новые друзья познакомили Льва с Францем Швиговским, чехом, жившим арендой фруктового сада, невесть как занесенным судьбой в Россию. В саду у Швиговского, в его сторожке, образовалось нечто вроде коммуны «ниспровергателей» несправедливости и тирании. В этих «садовых» диспутах, как правило, господствовали народнические мотивы. Лишь один член образовавшегося кружка придерживался иной позиции. Это была Александра Соколовская, молодая женщина, знакомая с работами Маркса, Энгельса и защищавшая марксизм. Сам Троцкий об этом периоде в письме В. И. Невскому впоследствии писал так:

«Семиклассником я часто захаживал к Францу Францевичу Швиговскому, интеллигентному чеху-садовнику, который арендовал сад. Был он неопределенным радикалом. Мы штудировали статьи Михайловского, ”Философию истории“ Кареева, ”Логику“ Милля, ”Психологию“ Гернинга, ”Историю культуры“ Липперта – все, что попадалось. ”Коммунистический манифест“ у нас имелся в отвратительном рукописном виде. Первый том ”Капитала“ у нас читала только Александра Львовна Соколовская (она вернулась после акушерских курсов в Одессе). Создали кружок распространения полезной литературы – ”Рассадник“. В 1896–1897 годах я был противником Маркса (которого не читал)»{33}.

Первый человек, от которого Бронштейн услышал аргументированный рассказ о марксизме, была действительно Александра Львовна Соколовская, дочь народника, просвещенная молодая женщина, которая через несколько лет станет первой женой молодого революционера. Лев Бронштейн, вступив в споры, не хотел и не умел проигрывать. Хотя противопоставить спокойным, взвешенным аргументам Александры Соколовской ничего конкретного он не мог, но и занять место статиста в споре – тоже.

Как отмечал И. Дейчер, Троцкий обладал «чудесным даром блефа». Мог ввязаться в спор и, основываясь лишь на логике и интуиции, не зная точно предмета дискуссии, тем не менее выглядел достойно. Соколовская, улыбаясь, слушала жаркие доводы юного Бронштейна, доказывавшего, что «марксизм несостоятелен». Возможно, она одна понимала тогда научную несостоятельность Троцкого, но не могла не отдать должное живости его мысли, оригинальности рассуждений, парадоксальности выводов. Соколовская, видимо, почувствовала, что народничество, популизм ближе по духу молодому социалисту потому, что в нем нет такой железной «задетерминированности», как в марксизме. Самоуверенному Бронштейну больше по душе была та теория, где на первый план выдвигаются субъективные факторы в виде «критически мыслящих личностей», блестящих героев, возвышающихся над толпой, кумиров, способных поднять массы на великие дела. Его нападки на марксизм были наскоками молодого человека на сухую теорию, которую он не знал и, естественно, не понимал.

В натуре выпускника реального училища чувствовался радикальный романтизм, приоритет личностного начала, моральные мотивы пионерства. Как бы то ни было, именно благодаря Соколовской на смену самоуверенности юного дилетанта пришло интеллектуальное смятение. Но вмешалось непредвиденное. Вскоре диспуты в саду Швиговского стали окрашены внезапно вспыхнувшими чувствами молодого Бронштейна и более опытной Соколовской (она была старше его на шесть лет), хотя на почве столкновения «доктрин» у них были самые серьезные размолвки. В сознании способного Лейбы шла напряженная работа; он все больше убеждался в правоте Александры. Правда, в силу тщеславия и из духа противоречия Троцкий решил даже публично «разгромить марксизм», написав едва ли не первую свою статью. Но как вспоминал позже автор, статья, в которой было много эпиграфов, цитат и злого яда, «не увидела, к счастью, света. Никто от этого не потерял, меньше всего я сам». В этом же ключе была задумана и пьеса, которую Бронштейн намеревался написать вместе с братьями Соколовскими. Стержнем конфликта в пьесе должна была стать борьба марксистов и народников. Но запала молодым хватило лишь на вступление к пьесе.

Когда в Николаев приехали отец и мать, их младший сын, получая домашние дары, рассказывал, к ужасу четы Бронштейнов, крамольные вещи о царской фамилии.

– Понимаешь, отец, на своем первом высочайшем приеме для знати он заявил: «Я буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял их мой незабвенный покойный родитель…»

– Правильно сказал… – тут же ввернул отец.

– Но послушай, дальше царь прокричал (волновался очень), что земцы должны «оставить свои бессмысленные мечтания»! Понимаешь, «бессмысленные», а в тексте речи было написано – «беспочвенные».

– Ну и что?

– Фразу о «бессмысленных мечтаниях» царь прокричал так громко, что царица Александра Федоровна, плохо понимавшая по-русски, спросила у стоящей рядом великой княжны:

– Что он сказал?

– Он им объясняет, что они все идиоты, – невозмутимо ответила великая княжна.

– А один из сановников, – продолжал Лейба, – предводитель дворянства Тверской губернии Уткин, вздрогнул от крика государева, да так, что выронил из рук золотой поднос с хлебом-солью… «Плохая примета при восшествии на престол», – шептали сановные старички, глядя, как Воронцов-Дашков, ползая на коленях, собирает с пола подарки…{34}

После этого артистического рассказа Лейба заявил:

– Живете вы, как и все общество, в прокисшем мире. Все надо менять. Убирать царя, добывать свободу! Да!

– Что ты говоришь! Одумайся! Этого не будет и через 100 лет! До чего ты додумался! Чтобы ноги твоей не было у этого бездельника Швиговского!

Размолвка с родителями окончилась временным разрывом. Младший Бронштейн, захлебываясь от чувства независимости и самостоятельности, отказался от их материальной помощи. Продержавшись несколько месяцев в коммуне Швиговского, «бунтарь» пошел на мировую. Справедливости ради надо сказать, что с этого времени власть отца и матери над сыном была потеряна: поступление на математический факультет Новороссийского университета (который он почти тут же бросил), распространение прокламаций, женитьба – все делалось вопреки запретам законопослушных родителей.

Между тем радикализм молодого Бронштейна и его друзей углублялся. Большое впечатление на них произвело сообщение в газетах о самосожжении в Петропавловской крепости в 1897 году курсистки Ветровой. Мотивы трагического акта не были ясны до конца, тем не менее членам «садовой» коммуны все было понятно: это протест против всевластия самодержавия!

Как вспоминает Г. А. Зив, однажды Бронштейн предложил ему под величайшим секретом вступить в рабочий союз, организованный им и его друзьями{35}, союз, в котором идеи народничества ими решительно отброшены.

– Только подлинная социал-демократия, – заявил конспиратор.

– Кто состоит в этой организации?

– Передовая молодая часть общества: революционно мыслящие студенты и рабочие!

Как поведал дальше Л. Бронштейн, «Южнорусский рабочий союз» ставит первой задачей революционное просвещение рабочих. А название организации – в честь союза, существовавшего четверть века назад и разгромленного жандармами.

В это время Бронштейн (у которого уже появилась подпольная кличка Львов) со своими друзьями действительно организовал несколько кружков среди рабочих верфей Николаева для чтения газет, брошюр и прокламаций революционно-просветительного характера. В деятельности «Союза», который просуществовал недолго, активное участие приняли молодой техник Иван Андреевич Мухин, братья и сестра Соколовские, рабочие Коротков, Бабенко, Поляк и другие. В основном работа сводилась к переписыванию и размножению социал-демократических текстов на гектографе, распространению их среди рабочих верфей и на других предприятиях.

Руководство «Союзом» было малоопытным. Конспирация – на примитивном уровне. Вполне естественно, что в организацию внедрились провокаторы. Один из них носил, вспоминал позже Троцкий, фамилию Шренцель. 28 января 1898 года Бронштейн, Швиговский, другие организаторы «Союза» были арестованы. Сам Троцкий о завершении этой начальной революционной эпопеи так писал В. И. Невскому 5 августа 1921 года: «В нашей организации серьезной конспирации не было. Всех нас быстро арестовали. Выдал провокатор Шренцель. Марксистом меня сделали рабочие в тюрьме, и прежде всего Иван Андреевич Мухин. В камере одно время со мной сидел переплетчик Явич. Мерзли, натягивали на себя что могли… Из Николаева меня перевели в херсонскую тюрьму, затем – в Одессу»{36}. О дальнейших перипетиях тюремной жизни он напишет в своих автобиографических заметках.

В одесской тюрьме Бронштейн содержался около двух лет до завершения следствия. Суда не было. В административном порядке он и три других «подельца» были осуждены на четыре года ссылки; другие, в том числе А.Соколовская, – на меньшие сроки.

В своих заметках, которые потом лягут в основу книги «Моя жизнь», он вспоминает, что после отправки из Одессы пробыл около пяти месяцев в московской пересыльной тюрьме и три месяца – в иркутской. Нужно сказать, что ни один день тюремного заключения не проходил для Троцкого бесследно. У него была поразительная способность к самообразованию. Отвечая уже в зрелые годы на вопрос, какое его любимое занятие, он уверенно ответил: «Умственная деятельность: чтение, размышление и, пожалуй, писание»{37}.

В Бутырской тюрьме они с Соколовской решили пожениться, испросили разрешение тюремных властей, сообщили родителям. Власти не препятствовали браку. Родители Соколовской – тоже. А вот Бронштейны решительно воспротивились. Сохранилось письмо Троцкого того времени к Александре Соколовской. Но прежде чем познакомить читателей с этим письмом, хочу отметить следующее. Когда-то Троцкий решительно возразил против готовящейся публикации его переписки с первой женой, даже угрожал обратиться в Политбюро. В фонде Л. Д. Троцкого есть его письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция» по этому поводу:

«Я решительно возражаю против печатания писем, имеющих явно личный характер, хотя бы в них заключались общественно-политические элементы. Я еще не покойник; люди, с которыми я переписывался, тоже еще здравствуют, и не трудитесь превращать нас в исторический материал для Истпарта. Если Истпарт держится другого мнения, то я внесу вопрос в Политбюро. До рассмотрения Политбюро, во всяком случае, прошу не печатать.

С коммунистическим приветом

31. VII. 1922 г.

Л. Троцкий»{38}.

Угроза подействовала, письма Троцкого не были опубликованы. Теперь, спустя почти 70 лет после обращения автора письма в «Пролетарскую революцию», думаю, запрет снят самим временем. Тем более что Троцкого и Соколовской уже более полувека нет в живых… Лев Давидович обычно сам поощрял публикации о себе; но здесь речь шла о предании гласности личной переписки с первой женой при наличии жены второй.

Вот выдержки из письма Л. Д. Троцкого к А. Л. Соколовской накануне их женитьбы:

«Шурочка! Мне нужно тебе передать целую кучу новостей (хотя и не особенно любопытных). Третьего дня я имел свидание с матерью. Свидание окончилось полным разрывом – и лучше, не правда ли? Я на этот раз дал отпор, и вышла довольно скверная сцена. Я отказался от помощи. Сейчас я получил письмо от твоего отца: он очень милый человек! Отец не огорчен моим разрывом с родными, но, по-видимому, даже рад… Мол, устраняется вопрос имущественного неравенства…

Я теперь так близко сижу от тебя, что, кажется, ощущаю твое присутствие. Если бы ты, спускаясь по лестнице на прогулку, сказала бы что-нибудь, я бы обязательно услыхал. Попробуй, Сашенька! Мне тяжело… Я хочу тебя слышать, тебя видеть…

Ну а если нам не разрешат обвенчаться? Это невозможно! У меня бывали такие минуты (часы, дни, месяцы), когда самоубийство было самым приличным исходом. Но у меня не хватало для этого смелости…

Сибирская тайга умерит нашу гражданскую чувствительность. Зато мы там будем счастливы! Как олимпийские боги! Всегда-всегда неразлучно вместе! Сколько раз я уже повторяю это, и все-таки хочется повторять и повторять…»{39}

Лев Бронштейн еще и сам не знает, что менее чем через три года он покинет Александру Соколовскую с двумя крохотными дочками, чтобы никогда не возвращаться в первую семью… Сам виновник постарается придать разрыву максимум возможного в таких случаях благородства. «Судьба развела нас невозвратно, хотя мы и остались добрыми друзьями», – напишет он много лет спустя.

Изучая личную переписку Л. Д. Троцкого, я склоняюсь к тому, что женился он по любви, хотя потом в книге «Моя жизнь» он попытается это подать чуть ли не как акт, диктуемый революционной целесообразностью. Всего пол-абзаца посвящено этому эпизоду: «До села Усть-Кут плыли, помнится, около трех недель. Здесь ссадили меня вместе с близкой мне ссыльной по николаевскому делу (не с женой, а «близкой мне ссыльной по николаевскому делу»! – Д. В.). Александра Львовна занимала одно из первых мест в «Южнорусском рабочем союзе». Глубокая преданность социализму и полное отсутствие всего личного создали ей непререкаемый нравственный авторитет. Совместная работа тесно связала нас. Чтоб не быть поселенными врозь (а как же «всегда-всегда неразлучно вместе!»? – Д. В), мы обвенчались в московской пересыльной тюрьме»{40}. Почему же Троцкому понадобилось брак, которого он так добивался, представить чуть ли не фиктивным? Ведь когда он писал свои воспоминания, его дочери от этого брака были уже взрослыми людьми. Может быть, все объясняется тем, что Троцкий в своих книгах и статьях часто обращается к моральным сентенциям, благородству, порядочности, а его первая любовь и брак оказались недолгими. Умолчать об этом в автобиографии никак нельзя, а подать как необходимость «для работы» быть вместе, тем более с человеком, у которого «полное отсутствие всего личного», – весьма удобно.

Как бы мы ни относились к Троцкому, но история его отношений с первой женой отдает элементарным прагматизмом, стремлением в соответствующий момент освободиться от «обузы» для реализации своих высоких планов. Хотя справедливости ради следует отметить, что духовную связь с женой и детьми – впрочем, слабую – Троцкий долго пытался поддерживать.

Когда старшая дочь Зинаида приехала к отцу в Константинополь, Александра Львовна надеялась, что единственная оставшаяся в живых дочь (Нина умерла в 1928 г.) будет согрета отцом. Но родственной близости не получилось. Зина оказалась чужой во второй семье отца. Душевная болезнь Зины потребовала лечения в Берлине, изгнанник делал все, что мог, для облегчения ее участи. После курса лечения Троцкий написал в Москву первой жене, чтобы «она подумала о комнате, в связи с приездом дочери». Но через несколько недель Троцкому пришлось взять на себя печальную миссию: написать Александре Львовне о трагической смерти дочери. Все это будет спустя три десятилетия после первого брака.

Может быть, я несправедлив к Троцкому, высказывая свое мнение о его отношении к первой жене? Возможно. Тем более что, когда Соколовская попала в беду (в 1935 г.) и была сослана фактически только за то, что была бывшей женой главного личного врага Сталина, в новой семье Троцкого не раз вспоминали ее, дочерей, внуков, тревожась об их судьбе. 2 апреля 1935 года Лев Давидович сделает такую дневниковую запись: «Только что получил письмо из Парижа. Ал. Львовна Соколовская, первая жена моя, жившая в Ленинграде со внуками, сослана в Сибирь. От нее уже получена открытка за границей из Тобольска, где она находилась на пути в более далекие части Сибири… Не думаю, чтоб Ал. Льв./овна Соколовская/ проявляла за последние годы какую-либо политическую активность: и годы, и трое детей на руках (внуки. – Д. В.). В ”Правде“ несколько недель тому назад, в статье, посвященной борьбе с ”остатками“ и ”подонками“, упоминалось – в обычной хулиганской форме – и имя А. Л., но лишь попутно, причем ей вменялось в вину вредное воздействие – 1931 г.! – на группу студентов, кажется, Лесного института. Никаких более поздних ”преступлений“ ”Правда“ открыть не могла. Но одно уж упоминание имени означало безошибочно, что следует ждать удара и по этой линии»{41}.

Через три дня Троцкий добавит в дневнике: «В последние два дня Н. (Наталья Ивановна Седова, вторая жена изгнанника. – Д. В.) больше думала об А.Л. (Александре Львовне. – Д. В.), чем о Сереже: может быть, с Сережей, в конце концов, ничего и нет, а А. Л., в 60 лет, отправлена куда-то на Дальний Север»{42}.

Можно, видимо, сказать, что, хотя «судьба и развела их невозвратно», все устранить из памяти не дано никому. Когда же память имеет союз с совестью, то возникает беспристрастный посредник между общечеловеческими требованиями морали и самой личностью. В конце концов совесть осуждает каждого из нас не столько за поступки, сколько за их мотивы. В самосознании человека совесть самый «информированный» компонент, она знает о человеке все. Благодаря этому внутреннему судье Троцкий лучше других знал свои несовершенства, связанные, главным образом, с различными проявлениями эгоистического тщеславия. Но… совесть всегда говорит неслышно и при этом почти никогда не ошибается. Думаю, что Троцкий всегда оставался верен своему революционному долгу. Но едва ли он мог бы сказать то же самое по отношению к некоторым людям, которые в разное время окружали его. Впрочем, я несколько отвлекся…

Троцкий колоритно описывает в «Моей жизни» свое этапирование в ссылку. Вот, например, небольшой фрагмент из его воспоминаний.

«В селе было около сотни изб. Мы поселились в крайней. Кругом лес, внизу река. Дальше к северу по Лене лежат золотые прииски. Отблеск золота играл на всей Лене. Усть-Кут знал раньше лучшие времена – с неистовым разгулом, грабежом и разбоем. Но в наше время село затихло. Пьянство, впрочем, осталось. Хозяин и хозяйка нашей избы пили непробудно. Жизнь темная, глухая, в далекой дали от мира. Тараканы наполняли ночью тревожным шорохом избу, ползали по столу, по кровати, по лицу… Весною и осенью село утопало в грязи. Зато природа была прекрасна. Но в те годы я был холоден к ней… Книги и личные отношения поглощали меня. Я изучал Маркса, сгоняя тараканов с его страниц»{43}. Но как раз бедная реальность бытия воспаляла богатое воображение Троцкого. Романтические видения со смутным предчувствием собственного исторического предназначения уже посещали ссыльного на самом пороге века.

Деятельная натура Троцкого сразу же определила себе круг работы. Он много занимался самообразованием и, пожалуй, впервые широко попробовал себя на поприще журналистики, где бесспорно преуспел. После партийной клички Львов он придумал себе еще одну – Антид Ото. Статьи с этой подписью стали часто появляться в местной газете «Восточное обозрение». Писать он был готов на любые темы: о сибирской деревне и положении женщин в Сибири, о местных властях и роли земств. Троцкий писал статьи о творчестве Ницше, Гоголя, об Успенском, Герцене… Его материалы категоричны, как приговор. Вот, например, как он разделывается с известным в то время писателем в статье «История литературы, г. Боборыкин и русская критика». Троцкий начинает сразу лихо: «Г. Боборыкин написал книгу о европейском романе (Европейский роман в XIX столетии. СПб, 1900). Но с этой книгой случился совершенно исключительный казус: ее никто кроме самого автора, не понял…»{44} Далее в том же духе. Через всю жизнь Лев Давидович пронесет это качество: безапелляционность и бескомпромиссность в оценках; отсутствие боязни высказать кому угодно свое «особое» мнение; готовность пойти против устоявшихся норм и порядков. Благодаря этим качествам он приобретал немало сторонников. Но еще больше противников.

Несколько статей ему удалось отправить за рубеж, на Запад. В кругах русской эмиграции заметили несомненные литературные способности неизвестного корреспондента. Там не знали, что эти статьи – плод не долгой работы, а быстрой импровизации, своеобразного озарения, когда мысль легко изливается на бумагу. Писатели и журналисты знают, как трудно дается иногда одна фраза, одно слово. Об этих мучениях рано умерший поэт, молодой Семен Надсон, которого любил Троцкий, писал: «Нет на свете мук сильнее муки слова». Но Л. Бронштейн мучился мало: писал быстро, ярко, категорично. Нередко – легковесно. В его статьях молодых лет явно просматривается желание блеснуть эрудицией, сослаться на наимоднейшие литературные и научные авторитеты, классику, часто без видимой необходимости. К слову, ссылка в Сибирь давала богатые возможности заниматься литературным трудом.

В своих воспоминаниях, письмах, многочисленных автобиографических заметках село Усть-Кут, Верхоленск стали для Бронштейна одной из его личных «вершин» служения революционному делу. Кстати, если попытаться сравнить быт, жизнь, условия существования ссыльных, которые окажутся здесь уже в советское время, то придешь к выводу, что они несопоставимы по своей суровости. Жандармам Российской империи было ой как далеко до беспощадности сталинских карательных органов! И в создании этой новой системы со временем примет активное участие и ссыльный из Усть-Кута.

В феврале 1923 года Л. Д. Троцкий по просьбе своего зарубежного друга М. Истмена написал ему о своей первой ссылке. Жизнь ссыльного он описывал таким образом: «…в Сибири, в Усть-Куте мы жили на одной квартире с польским сапожником Микшей. Это был прекрасный товарищ, внимательный, заботливый, великолепный повар, но он выпивал, и чем дальше, тем больше. Время делилось между хозяйственной работой и чтением. Рубка дров, подметание, мойка посуды, помощь Микше по кухне. Чтение было очень разнообразно: Маркс, социалистическая литература, художественные произведения мировой литературы. Журналистская работа; стал писать корреспонденции в ”Восточное обозрение“. Литературная работа – обычно ночью. Нередко до 5–6 часов утра. Привычка эта сохранилась у меня и позже, в венский период моей жизни…

Однажды мне не выдали почту в почтовом отделении. Я бурно запротестовал. Меня приговорили к трем рублям штрафа. Извещение это меня застало уже в Верхоленске, откуда я вскоре бежал. Так три рубля штрафа не были уплачены, в числе многих других моих долгов царизму…»{45}.

В Усть-Куте оказалась даже небольшая библиотека, созданная ссыльными. Из всего прочитанного там самое большое впечатление на Троцкого произвел двухтомник Глеба Успенского. Вначале он с известным недоверием отнесся к рассказам и очеркам писателя. Но потом не мог оторваться. Откладывая книгу, когда начинала мигать лампа с выгоревшим керосином, он представлял себе, что только что побывал в русской деревне с ее болью, тяготами, темнотой. И позднее, став последовательным «западником» и в литературных пристрастиях, тем не менее особое место отводил Успенскому. Читая деревенский дневник писателя, ссыльный однажды подчеркнул: «…работа целой деревни на один господский дом. Без отговорок, без возражений деревня должна была работать изо дня в день, из года в год. Барин, которому принадлежала деревня, мог меняться, быть то злым, то добрым, но для деревни все эти перемены ничего не значили: работы одинаково требовали все – и консерваторы, и либералы, и даже радикалы, словом – всевозможные сорта людей, поселявшихся в господском доме. Кто бы там ни жил, от деревни требовалось одно – ”работа“, заполнявшая большую часть дня, года, всей жизни, – работа не на себя… Все это выработало совершенно определенный идеал для существа, носящего название мужика…»{46}.

На Троцкого очерки Успенского произвели столь сильное впечатление, что он сам написал полтора десятка статей о сибирской деревне, в которых явно видно влияние большого русского писателя. Так ссыльный погружался в простую жизнь, где ему очень скоро стало невыносимо тягостно. Деятельная натура хотела простора для самовыражения, утверждения, известности.

Очень скоро импульсивному ссыльному опостылели и Усть-Кут, и Верхоленск. Ему было тесно среди этих убогих домишек вдоль грязной улицы. Первые удачные литературные и журналистские опыты, замеченные общественностью, дали Троцкому ощущение: ему нужен простор, большая арена. Ему сообщили, что даже в редакции «Искры», куда случайно попали две-три его статьи, доброжелательно отозвались о них. Больше томиться в Сибири ссыльный решительно не мог. Он должен быть в Петербурге, Москве, западных столицах. Он нужен там! Когда после внутренней борьбы он сказал об этом Александре Львовне, та, помолчав, не стала возражать против его побега. Нетрудно представить, чего ей это стоило. Молодой женщине предстояло остаться одной в глуши с двумя крохотными детьми, без больших надежд на воссоединение. В ее глазах Лейба был почти гением, который скоро заставит говорить о себе всех и везде. Соколовская осталась, как она думала, верна революционной морали: способности жертвовать самым дорогим и близким во имя идеалов. Эта женщина всю жизнь будет жертвовать: мужем, дочерьми, зятьями, внуками и, наконец, собой.

Вообще имя Троцкого очень тесно связано с жертвами. Было много жертв по его воле. Об этом я еще скажу дальше. Жертвовал многим и он, и не по своей воле. Фактически обе его семьи станут жертвами. В итоге в страшном жертвеннике мести и террора окажется и он сам. Когда эти жертвы оправдывали его дело, славу, стремления, он считал их естественными, необходимыми. В конце концов жестокая борьба, которой он посвятил всю свою жизнь, отнимет у него все, кроме его места в истории.

Еще на исходе зимы 1902 года Троцкий провел «разведку» – побывал в Иркутске, где ему нужно было встретиться со знакомыми ссыльными, прикинуть возможность побега. Для того чтобы выехать хотя бы на один день, пришлось испрашивать у верхоленского уездного исправника разрешение. Выглядело оно так:

«Проходное свидетельство»

Дано состоящему под гласным надзором полиции административному ссыльному Лейбе Давидовичу Бронштейну в том, что ему разрешен Иркутским губернским управлением от 20 февраля сего года выезд в г. Иркутск на один день, куда он должен следовать неуклонно и нигде во время пути не останавливаться без особо уважительных причин…»{47}

А летом 1902 года ссыльный бежал. Это оказалось совсем нетрудным делом. Его посадили в повозку, накрыли сеном и отправили в Иркутск. В памяти об этой последней в его жизни сибирской дороге у него остались лишь бесчисленные ухабы, сотрясавшие беглого ссыльного. В Иркутске друзья выдали беглецу приличное платье и паспорт, куда он вписал свое новое имя. Почему он выбрал фамилию Троцкий? Трудно сказать… Но у фамилии был реальный владелец – тюремный смотритель из Одессы: импозантный, крупный, дородный мужчина, из тех, что берут призы на конкурсах мужской красоты. Бронштейн не думал, что с этой случайно взятой фамилией он навсегда останется в памяти людей.

Верхоленский жандарм придет в избу, где жил ссыльный, для ежедневной проверки, заглянет на чердак и, увидя спящего под крестьянским рядном человека, уйдет. Тогда он не догадается, что это сделанное Лейбой чучело… Но Соколовская не могла долго скрывать исчезновение мужа, который уже катил по Транссибирской магистрали на запад в курьерском поезде и читал гекзаметры Гомера в русском переводе Гнедича. Через два дня из Верхоленска ушла телеграмма:

«Губернатору

Копия полицмейстеру

Вчера самовольно отлучился Лейба Бронштейн 23 лет 2 аршина половиной волосы каштановые подбородок двойной разделен носит очки по заявлению жены Бронштейн выехал Иркутск.

Исправник Людвиг»{48}.

Спустя какое-то время в охранном отделении на учетной карточке Троцкого появится дополнительная запись к уже имеющимся:

«Бронштейн (Лев) Давидов, он же Николай Троцкий и Яновский, лишенный всех прав состояния, сын колониста, русский (так в тексте. – Д. В.) литератор. В 1898 году Бронштейн привлекался в качестве обвиняемого по делу о ”Южнороссийском рабочем союзе“ в Одессе. Выслан на 4 года под гласный надзор. 21 августа из г. Верхоленска скрылся и помещен в разыскной циркуляр от 1 сентября 1902 года № 5530»{49}.

Заехав по пути в Самару к Кржижановскому, Троцкий пробыл там неделю и направился в Лондон, в редакцию «Искры», где он был уже известен под кличкой Перо. Молва о талантливом молодом журналисте социал-демократической ориентации докатилась до берегов Темзы. С фальшивым паспортом, полулегально пересекая границы, Троцкий ехал навстречу судьбе. В своих кратких автобиографических заметках он позже запишет: «Нелегально перешел границу Австрии, нашел и познакомился с основателем Австрийской социалистической партии»{50} (Троцкий всегда гордился своим личным знакомством со многими известными людьми, ему был свойствен этот неизменный атрибут человеческого тщеславия). Позже в одной из своих статей в «Киевской мысли» он так опишет эту встречу: «Первый раз мне довелось повстречаться с ”доктором“, таково его популярное имя, в 1902 г., в октябре, проездом из одной очень восточной губернии. Денег у меня хватило на дорогу только до Вены. После больших размышлений я отправился в редакцию «Arbeiter Zeitung»…

– Можно ли видеть Адлера?

– Сегодня? Невозможно!

– Но у меня важное дело.

– Значит, вам придется отложить его до понедельника…

В конце концов я узнал все же адрес доктора и отправился к нему на квартиру. Ко мне вышел невысокого роста человек, сутуловатый, почти горбатый, с опухшими веками на усталом лице, которое с необыкновенной выразительностью говорило, что этот человек слишком умен, чтобы быть просто ”добрым“, но что он все же слишком добр, чтобы не найти смягчающих вашу вину обстоятельств…

– Я – русский…

– Ну этого вам не нужно было еще особо мне сообщать, я уж имел время об этом догадаться…»{51}

Почти все встречи, беседы, выступления, явления, к которым был причастен Троцкий, были им описаны. Не случайно Кржижановский дал ему кличку Перо. Троцкий обладал редкой способностью не только «вписываться» в ткань, калейдоскоп общественных событий, но и запечатлевать это в статьях, брошюрах, книгах, докладах, донесениях. Я не знаю ни одного русского революционера, который бы так много, подробно, красочно говорил о себе. Трудно поверить заявлению Троцкого, сделанному им в «Предисловии» к своей автобиографии-воспоминаниям: «Историческую перспективу я привык рассматривать не под углом зрения личной судьбы»{52}. Напротив, особенностью исключительно богатого литературного творчества Троцкого-революционера является его стремление (хотя он этого часто даже уже и не видел) взглянуть на многообразие исторических событий через призму своей фигуры. Троцкий замечает, что «никому еще не удавалось написать автобиографию, не говоря о себе». Это верно. Но Троцкий очень много говорил о себе и тогда, когда писал не автобиографию.

Ранним лондонским утром в октябре 1902 года Троцкий прибыл по адресу, который ему дал еще в Цюрихе Павел Аксельрод, и, как его учили, три раза стукнул дверным кольцом. То была маленькая однокомнатная квартира, где жили Ленин и Крупская. Здесь он впервые встретился с Лениным (а услышал первый раз о нем, находясь в московской пересыльной тюрьме). Надежда Константиновна, как описывает И. Дейчер, с порога воскликнула:

– Перо прибыло!

Но Троцкому нужно еще расплатиться с извозчиком. А затем он «заговорит» Владимира Ильича ворохом новостей с родины. Отныне в течение более двадцати лет дороги этих людей будут пересекаться очень часто. От взаимной симпатии к прямой вражде и – вновь – к согласию. Оба в пору разлада не будут скупиться на эпитеты – острые, порой обидные, жесткие, оскорбительные, часто меткие. Ленин, который был старше Троцкого почти на десять лет, увидел в пылком революционере, с жаром, взахлеб говорившем о Сибири, Самаре, Цюрихе и опять о Верхоленске, одного из тех, кто может открыть новую страницу революционного движения в России.

Троцкий, не дав подняться Владимиру Ильичу с постели, подвинув поближе стул, не останавливаясь, энергично жестикулируя, говорил, говорил, говорил… Так поет птица, обретшая свободу…

Едва ли сейчас Троцкий помнил последние слова, с огромным трудом, но искренне произнесенные Александрой Соколовской в момент прощания:

– Иди, тебя ждет большая судьба…

Европейский «бивуак»

В сентябре 1929 года Троцкий, находясь на острове Принкипо в Эгейском море и томясь неизвестностью, начал писать воспоминания под названием «Моя жизнь». В предисловии к своему двухтомному сочинению он напишет: «Здесь я нахожусь на бивуаке – не в первый раз, – терпеливо дожидаясь, что будет дальше». В жизни таких «бивуаков» у него будет немало. В первый раз на вынужденном «бивуаке» он оказался в 1902 году. Разница была в том, что, очутившись тогда впервые в Европе, Троцкий не столько ожидал, сколько действовал: писал, спорил, ездил, воевал с пером наперевес, жадно вглядываясь большими голубыми проницательными глазами в жизнь, знакомую раньше лишь по книгам и газетным статьям. Но и, конечно, ждал. Чего? Революцию… Все его биографы позже дружно отметят, что Троцкий был человеком с «большой европейской культурой». Скажем, правда, что люди, волею судеб искавшие убежища под западной, европейской крышей, были носителями не менее высокой культуры российской, но она была присуща лишь узкому интеллектуальному слою общества.

Троцкий более трети жизни провел в эмиграции. Каждый «бивуак» сыграл в его жизни свою роль и был окрашен в неповторимые политические и нравственные цвета. Если второй «бивуак», скажем так, был «долгим ожиданием», а третий – «изгнанием ожесточения», то «бивуак» первый явился для молодого революционера «восторженным откровением». Эти три жизненные станции, три вехи на пути одного из «выдающихся вождей» русской революции лежат в основе его взглядов на перманентную революцию, на роль IV Интернационала. Он был эмигрант, а на поле эмиграции всходы были разными, неоднозначными.

Эмиграция всегда играла заметную роль в политической и духовной жизни России. Когда Н. А. Бердяев оказался в изгнании, он спросил себя: «С какими же русскими мыслями приехал я на Запад?» И ответил: «Я принес эсхатологическое чувство судеб истории… Я принес с собой мысли, рожденные в катастрофе русской революции, в конечности и запредельности русского коммунизма, поставившего проблему, не решенную христианством… Принес сознание конфликта личности и мировой гармонии, индивидуального и общего, неразрешимого в пределах истории»{53}.

А что же принес с собой на Запад молодой Бронштейн? Пока – жажду познания, постижения богатства европейской культуры. Он был настойчивым и воинственным учеником. Когда революционер окажется в изгнании третий, и последний раз, с собой он увезет лишь горечь личной трагедии, ненависть к Сталину и надежду на приход новой пролетарской революции…

Итак, Бронштейн оказался в эмиграции, где ему нужно было сохранить свое «я» и адаптироваться в новой социальной и духовной среде. Российская интеллигенция в те годы существовала как бы в двух средах. Одна – отечественная, близкая, знакомая, но более суровая для реализации идей свободомыслия. Другая – европейская, с более богатыми традициями политической и духовной терпимости к инакомыслию, была для нее больше чем очаг высокой культуры. Это была среда, где генерировались идеи и усилия, обращенные к России в надежде на свершение в ней революционных перемен. Интеллектуальный слой россиян всегда обладал исключительно высокой духовностью, глубокой одухотворенностью и верой в непреходящие идеалы. Герцен, Бакунин, Кропоткин, Лавров, Ткачев, многие другие оказывались в Европе не столько с мыслью о самосохранении, сколько с целью служения родине в специфических условиях.

Особенно мощный слой революционеров-интеллектуалов оказался за рубежом на грани веков: Ленин, Плеханов, Мартов, Потресов, Дан, Аксельрод, Засулич, другие представители российской социал-демократии. Это была плеяда революционеров, сыгравших особую роль в идейной и теоретической подготовке февральского и октябрьского революционных взрывов 1917 года. Особняком в этой когорте стоял Ленин, который принимал активное участие в подготовке грядущей революции и как теоретик, и как организатор. Осенью 1902 года в Лондон – эту своеобразную Мекку российских революционеров – прибыл Троцкий. Ему только-только исполнилось 23 года…

Молодого честолюбивого революционера влекла возможность сотрудничать в общероссийской социал-демократической газете. В редколлегии «Искры» состояли шесть блестящих умов, каждый из которых уже оставил заметный след в революционном движении. «Старики» – Плеханов, Засулич, Аксельрод – соседствовали с «молодыми»: Лениным, Мартовым, Потресовым. Ленин быстро оценил Троцкого, дав ему весьма лестную характеристику: «Человек, несомненно, с недюжинными способностями, убежденный, энергичный, который пойдет еще вперед. И в области переводов и популярной литературы он сумеет сделать не мало»{54}. По предложению Ленина в марте 1903 года Троцкого ввели в состав редколлегии газеты с совещательным голосом. С самого начала своего пребывания на Западе он много писал. Уже в ноябре 1902 года в «Искре» появилась его первая статья. Автор писал о стачках и революционных традициях, ссылке и II Интернационале. Писал не только в «Искру», но и в другие газеты. Диапазон Пера был исключительно широк, что уже смахивало на дилетантство. В фонде Троцкого хранится множество рукописей его статей: напечатанных и ненапечатанных. Есть даже такая – «Нечто о сомнамбулизме».

Отношения с блестящей группой высокообразованных людей наложили неизгладимый отпечаток на духовный мир Троцкого. Особенно его тянуло к Аксельроду, Засулич и Мартову. Перед П. Б. Аксельродом Троцкий тогда преклонялся. Он посвятил ему восторженную статью, хотя в советское время не включил ее в свое собрание сочинений. Впрочем, свою первую крупную работу «Наши политические задачи», написанную в 1903 году, увенчал посвящением: «Дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду».

К этому времени между Троцким и Лениным уже существовало отчуждение. И это нашло отражение в книге. В ней насколько негативно говорится о Ленине, настолько же высоко об Аксельроде. Как он отзывается об этом социал-демократе?

Аксельрод – «верный и проницательный страж интересов пролетарского движения»; «он истинный пролетарский идеолог»; «Аксельрод пишет не ”статьями“, а математически сжатыми формулами, из которых другие, в том числе и Ленин, делают очень много статей…»{55}.

Троцкий поселился в доме, где жили Мартов и Засулич. По нескольку раз в день они встречались, обсуждали новости, статьи и заметки, которые готовили в «Искру», много и жарко спорили. Молодой член редколлегии не скрывал своего восхищения и В. И. Засулич, которая еще до того, как Троцкий появился на свет, участвовала в террористических актах, прославилась на всю Россию шумным процессом, когда ее были вынуждены оправдать. Блестящий, мятежный ум нигилистки, ее воспоминания будоражили воображение молодого революционера, чья энергия искала выхода. Засулич принадлежала к тому поколению русских революционеров, которым органически был присущ радикализм решений и действий. Троцкий заявлял, что Засулич была для него «легендой революции». И это не слова. В мировоззрении Троцкого радикальные элементы доминировали всю жизнь. Он не признавал полумер, полушагов. Троцкий уже тогда мыслил радикальными категориями.

Поначалу у Троцкого сложились превосходные отношения и с Мартовым, блестящим журналистом, обладавшим способностью сколь образно, столь и глубоко анализировать самые сложные проблемы. Троцкий искренне восхищался Юлием Осиповичем. Мог ли он знать тогда, на рассвете века, что в марте 1919 года он напишет о своем кумире совсем-совсем иное! Приведу несколько выдержек из того, что будет писать Троцкий о Мартове сразу после Октябрьской революции:

«Мартов, несомненно, является одной из самых трагических фигур революционного движения. Даровитый писатель, изобретательный политик, проницательный ум, прошедший марксистскую школу, Мартов войдет тем не менее в историю рабочей революции крупнейшим минусом. Его мысли не хватало мужества, его проницательности недоставало воли. Цепкость не заменяла их… Вряд ли есть и вряд ли когда-нибудь будет другой социалистический политик, который с таким талантом эксплуатировал бы марксизм для оправдания уклонений от него и прямых измен ему. В этом отношении Мартов может быть, без всякой иронии, назван виртуозом… Необыкновенная, чисто кошачья цепкость – воля безволия, упорство нерешительности – позволяла ему месяцами и годами держаться в самых противоречивых и безвыходных положениях… В конце концов Мартов стал самым изощренным, самым тонким, самым неуловимым, самым проницательным политиком тупоумной, пошлой и трусливой мелкобуржуазной интеллигенции»{56}.

Столь пространную выдержку я привел не только для характеристики Мартова, которым Троцкий вначале восхищался, но и затем, чтобы показать, что человек, портрет которого мы хотим создать, был способен кардинально менять свои привязанности, давать нелицеприятные оценки любому человеку. В своих суждениях, часто очень резких – иногда неоправданно, – просматриваются решимость и независимость Троцкого, отсутствие боязни «испортить отношения», примат независимости собственного мнения над любыми другими соображениями. Это очень скоро почувствовали все редакторы «Искры», особенно на II съезде партии.

Оказавшись на своем первом европейском «бивуаке», ставшем для него, как я уже отмечал, «восторженным откровением», Троцкий бесцеремонно, в упор разглядывал исторические фигуры, которые уже тогда для многих революционеров были легендарными. Таким был и Г. В. Плеханов. Хотя Георгий Валентинович жил в Швейцарии, он часто наезжал в Лондон. Проживший десятилетия на Западе, он заметно оторвался от русской почвы, но, несмотря на это, в революционных кругах, особенно в эмиграции, давно уже завоевал славу патриарха марксизма в России. Теоретическая основательность, непреклонная логика, энциклопедические знания, отличное перо сделали Плеханова настоящим корифеем марксизма. Однако Троцкого он встретил настороженно, если не сказать, враждебно. Начальная настороженность быстро переросла в устойчивую неприязнь, которую Плеханов сохранил до конца своих дней. Он упорно возражал против ввода Пера в редколлегию «Искры». При личных встречах был подчеркнуто сух и неприветлив. И. Дейчер антипатию Плеханова объяснял так: «Оба были прекрасными публицистами и остроумными спорщиками, оба обладали театральной манерой говорить, оба высоко ценили себя, свои идеи и свои дела. Однако если звезда младшего только начинала подниматься, звезда старшего шла к закату. Троцкий был преисполнен кипучего, хотя и незрелого, но чудесного энтузиазма, Плеханов же становился скептиком. Когда Плеханов приехал в Лондон, Засулич горячо расхваливала в его присутствии таланты Троцкого.

– Этот парень – несомненно гений!

Плеханов помрачнел, отвернулся и произнес:

– Этого я никогда ему не прощу»{57}.

Георгий Валентинович не раз заявлял на заседании редколлегии, что статьи Троцкого легковесны, напыщенны, цветисты и снижают общий теоретический и политический уровень газеты. Думаю, Плеханов был прав: многим материалам Троцкого того времени еще не хватает глубины, которую он заменяет россыпью афоризмов, множеством оригинальных цитат, откровенными сентенциями и красивостями. Более осторожно, но в этом же ключе высказывался о статьях Троцкого и Ленин. Возможно, что критика помогла Троцкому скорректировать и выверить свой оригинальный, яркий стиль, хотя до конца своих дней он не научится спокойно и деловито воспринимать какие-либо критические стрелы в свой адрес. Он слишком рано уверовал в свою исключительность и интеллектуальное превосходство, чтобы выслушивать замечания. Когда человеку часто говорят, особенно в лицо, о его таланте и даже гениальности, критическое отношение к себе незаметно разъедается эрозией тщеславия.

Итак, несмотря на все старания, Троцкому не удалось установить более или менее лояльных отношений с Георгием Валентиновичем. «Отец-основатель» не мог принять дерзкой бойкости молодого революционера, безапелляционно и немедленно высказывавшего свое мнение по любому вопросу. Говорят, в 1917 году Плеханов в узком кругу бросил по адресу Троцкого саркастические слова: «любовник революции». Троцкий скоро и сам стал отвечать ему такой же неприязнью. В целом ряде статей, написанных позже о Плеханове, «любовник революции» довольно сурово обходился с одним из столпов марксизма.

В первом томе «Войны и революции», опубликованном в 1922 году, Троцкий напишет: «Война подытожила целую эпоху в социализме, взвесила и оценила вождей этой эпохи. Безжалостно ликвидировала она в их числе и Г. В. Плеханова. …Несчастье Плеханова шло из того же корня, что и его бессмертная заслуга: он был предтечей. Он не был вождем действующего пролетариата, а только его теоретическим предвестником»{58}. Думаю, этот вывод не лишен оснований. Бывало, что Троцкий говорил о человеке, с которым лично познакомился в 1902 году, и резче, оскорбительнее. В газете «Наше слово» 14 октября 1915 года появилась его статья «Оставьте нас в покое». Там есть такие фразы: «Плехановщина – не только личная трагедия, но и политический факт. И раз возле Плеханова, в окружающей его свите нулей, нет никого, кто бы мог его заставить понять, что его выступления не только губят его, но и безнадежно омрачают образ, составляющий уже достояние партийной истории, – у нас не остается не только долга, но и права быть снисходительными». Когда Г. В. Плеханов умер, то в своей речи 4 июня 1918 года Троцкий сказал: «Нет и не может быть большей трагедии для политического деятеля, который неустанно доказывал в течение десятилетий, что русская революция может развиваться и прийти к победе лишь как революция рабочего класса, не может быть большей трагедии для такого деятеля, как отказаться от участия в движении рабочего класса в самый ответственный исторический период, в эпоху победоносной революции»{59}.

Ленин, привлекая Троцкого к работе в газете, скоро стал одновременно использовать его талант трибуна, оратора, полемиста на различных диспутах и встречах. Запомнились его ожесточенные словесные схватки с социал-демократом Чайковским, анархистом Черкезовым, самим Мартовым. За рубежом жило много русских; немало было и англичан, французов, немцев, швейцарцев, которых интересовала теория марксизма, политическое положение в России, перспективы социализма в грядущем. По совету Ленина Троцкий не ограничил свою деятельность журналистикой, диспутами и начал выступать с лекциями в Лондоне, Брюсселе, Париже, Цюрихе. Постоянное общение молодого марксиста с известными революционерами не только быстро расширяло кругозор Пера, но и укрепляло его уверенность в своих способностях, особом даре, даже исключительности. Затем, во время второй эмиграции, такие выступления Троцкого станут обычными. В архивном фонде Л. Д. Троцкого сохранилась парижская афиша о его выступлении:

«В субботу 6 января 1912 года:

Н. Троцкий

прочтет реферат на тему

НЕОТЛОЖНЫЕ ВОПРОСЫ, содержащие:

Торгово-промышленный подъем. Оживление классовой борьбы. Воссоздание партийных организаций. Распад старых фракций. Фракционное раскрепощение. Беспринципность кружковых межеваний. Выборы в четвертую Думу. Борьба за единство партии.

Приглашаются только члены Российской социал-демократической рабочей партии.

Цена за вход – 50 сантимов. Начало в 8 1/2 вечера»{60}.

Многие люди знают, что они умны. Это естественно. Но Троцкий, будучи безусловно талантливым человеком, выдающимся публицистом и оратором, особо заботился, чтобы это было оценено другими. Он не чурался театральности жестов, экстравагантности выражений в надежде, что они усилят впечатление от его выступлений. Троцкий любил дело, но всегда любил и себя. Он обладал способностью смотреть на себя со стороны и любоваться. Троцкий был влюблен в самого себя почти как Нарцисс из «Метаморфоз» Овидия. Обычно любовь к себе не рождает ревности у других. Но у Троцкого – случай особого рода. Он внутренне любил себя, но это чувствовали другие и расценивали это как выражение его превосходства.

Троцкий еще очень молодым навсегда поверил, что оставит – обязательно оставит! – глубокий след в истории. Одно из доказательств – он с очень раннего времени весьма тщательно сохранял следы своих публичных устных и печатных выступлений. В архивных фондах сохранились не только черновики статей, речей, проектов резолюций, но и пригласительные билеты, краткие пометки, сделанные на полях газет и календарных листах, вырезки из многочисленных периодических изданий, где хотя бы упоминалась его фамилия. Он не ошибся в том, что станет знаменитым, ведь это было его целью. Утверждая это, я не хочу принизить Троцкого как революционера, но намерен с убежденностью сказать: революция была для него основным способом самовыражения. Личное «я» для него всегда значило больше, чем для многих других лидеров и вождей, исключая Сталина. Тот, мы знаем, надев тогу скромности, всю жизнь был пожираем ненасытной жаждой власти и славы. Троцкого нельзя ставить рядом со Сталиным прежде всего потому, что еще с юных лет он стремился прежде всего к величию интеллектуальному. Власть и слава были не страстью его, как у Кобы, а необходимыми атрибутами интеллектуального превосходства.

Это отступление я сделал для того, чтобы подчеркнуть утонченность устремлений Троцкого, для которого интеллектуальное признание значило неизмеримо больше, чем занятие официальных постов, обладание высоким политическим статусом.

Лондонский период первой эмиграции был связан с рядом выездов в другие города и страны. Для него все это действительно было «восторженным откровением»: большой интерес людей к загадочной России; заметное внимание к нему – молодому революционеру; возможность общаться с людьми, о которых в интеллигентских кругах Отечества ходили легенды; появившаяся уверенность в том, что и по сравнению с известными лидерами западной социал-демократии русские социалисты не уступали им в мощи ума, культуры, смелых планов. В Париже, куда Троцкий приехал по настоянию Ленина, ему посчастливилось услышать Жана Жореса, окунуться в жизнь Франции и почувствовать биение пульса страны иной парламентской культуры, чем Англия. Правда, порой Троцкий, отдавая должное уровню цивилизации западных стран, непременно подчеркивал российскую отсталость. В этом смысле он не щадил свою родину.

Даже говоря об ораторском искусстве французов, уничижительно писал: «…иной русский черноземный человек и у Жореса открывает лишь искусную техническую выучку и псевдоклассическую декламацию. Но в этой оценке сказывается только бедность нашей отечественной культуры»{61}. Вполне объяснимое преклонение Троцкого перед западной культурой, цивилизацией, уровнем буржуазной демократии, видимо, позволило ему подойти в свое время к выводу о решающей зависимости окончательной победы социализма в России от силы революционных пожаров на Западе. Троцкий, чья родина была на Востоке, в душе всегда бы «западником». Это выражалось не только в злом высмеивании славянофилов, но и в подчеркивании, что все «величайшие открытия и изобретения родились на Западе». Иногда складывалось впечатление, что Троцкий стыдился того, что родился в России. Правда, он умело маскировал свое «западничество» ссылками на других деятелей русской культуры, восхвалявших достижения европейской цивилизации.

«Восторженное откровение» первой эмиграции связано и с сугубо личными мотивами. Почтовая связь с А. Соколовской, оставшейся в Сибири с двумя детьми, довольно скоро ослабела. Юношеская увлеченность первой женщиной быстро проходила. Он не успел по-настоящему постичь ни радостей, ни мук, ни забот отцовства. Жена и две крохотные дочери отошли, как выразился Троцкий, в «невозвратное».

Когда в 1903 году в Париж к Троцкому приехали его родители, чтобы помириться с сыном, которым в душе гордились, мать сделала попытку напомнить сыну о его долге перед Соколовской и детьми. Троцкий мягко, но однозначно попросил родителей не поднимать больше этот вопрос. Мать замолчала, а старый Бронштейн в душе был рад; он был уверен, что именно эта женщина «сбила с пути их сына». Лейба показывал матери вырезки из газет со своими статьями, афиши, извещающие о «выступлениях Н. Троцкого», рассказывал о широком круге знакомых среди знаменитых людей. Восхищенные глаза матери выдавали ее отношение к сегодняшней жизни сына. Мать вслух читала заголовки статей Лейбы, отец с благоговением слушал. Стареющие Бронштейны наконец поняли, что другой жизни сын теперь не приемлет; кто знает, может быть, он станет великим писателем?

Уезжая из Парижа, колонисты с далекой Херсонщины оставили сыну денег и пообещали помогать двум его дочкам в России. Они не могли допустить, чтобы дети их незаурядного сына, который станет знаменитым (Бронштейны были теперь в этом уверены), бедствовали. Это противоречило бы их иудейской традиции.

К слову, коротко замечу о еврейском происхождении и «сионизме» Троцкого. Его враги – от черносотенцев до нынешних антисемитов – всегда старались и стараются подчеркнуть еврейское происхождение Бронштейна. Нередко его деяния прямо связывают с «сионистским заговором», «еврейскими происками», масонством и т. д. Думаю, нет ничего более далекого от истины, нежели обвинение Троцкого в сионизме. Вождь-еврей… Для многих это выглядело и выглядит подозрительно… У Троцкого были минуты, когда он страдал от своего еврейского происхождения. Он отказался от поста наркома внутренних дел в правительстве Ленина, заявив, что «люди не поймут назначение еврея на эту должность». Он, видимо, имел в виду предрассудки, жившие в общественном сознании, для которого этот пост связан прежде всего с карательными функциями. Генриху Ягоде, кстати, не пришла такая мысль, как, впрочем, и Сталину, утверждавшему его в этой должности. Троцкий никогда не мог забыть, что он еврей, и потому, что враги всегда напоминали ему об этом. Но что бы ни говорили о Троцком, его нельзя упрекнуть ни в национализме, ни в сионизме, ни в расизме. Имеется бесчисленное множество свидетельств, которые подтверждают интернациональный характер его мировоззрения.

В феврале 1932 года он отвечал своему стороннику Клингу:

– Вы спрашиваете, каково мое отношение к еврейскому языку?

Отвечаю:

– Как ко всякому другому языку. Если я действительно употребил в своей «Автобиографии» слово «жаргон», то это потому, что в годы моей юности еврейский назывался не «идиш», как теперь, а «жаргон», так выражались сами евреи, по крайней мере в Одессе, и в это слово не вкладывали ничего предосудительного.

– Вы говорите, что «меня называют ассимилятором».

– Решительно не знаю, какой смысл может иметь это слово. Я, разумеется, противник сионизма и других видов самоизоляции еврейских рабочих…{62}

Когда в мае 1932 года еврейские рабочие из Соединенных Штатов сообщили Троцкому на Принкипо о том, что они создали еврейскую газету «Наша борьба», опальный революционер им ответил: «Существование самостоятельного еврейского издания служит не для того, чтобы обособить еврейских рабочих, а, наоборот, чтобы сделать им доступными те идеи, которые связывают всех рабочих в одну революционную семью. Вы, разумеется, решительно и непримиримо отвергаете старый бундовский принцип федерации национальных организаций…»{63} Думаю, эти слова не требуют дополнительных комментариев: они отражают позицию Троцкого, которой он придерживался всю жизнь.

Будучи уже Председателем Реввоенсовета и наркомвоеном, он получил однажды в 1919 году письмо из Мурома Владимирской губернии от коммуниста-корейца Нигая, в котором тот писал, что по России ходят темные слухи: «родину завоевали жидовские комиссары». Все несчастья народ сваливает на евреев. Мол, советская власть держится «на еврейских головах, латышских стрелках и русских дураках». Чтобы спасти страну от гибели и измен, Нигай советовал Троцкому «создать могучую еврейскую армию и вооружить ее с ног до головы… Чем евреи хуже татар, латышей, которые имеют свои полки…»{64}

Троцкий с любопытством повертел в руках письмо и попросил Бутова отправить Нигаю вместо ответа несколько его статей об интернациональном характере русской революции.

Находясь на вершине власти, он чувствовал, как живучи антисемитские предрассудки. А когда его положение пошатнулось, он это осознал еще глубже. В этом отношении весьма характерна его записка Н. И. Бухарину от 3 марта 1926 года. Приведу ее с сокращениями:

«Н. Иванович,

Пишу это письмо от руки (хотя и отвык), так как совестно диктовать стенографистке то, о чем хочу написать…

Секретарь ячейки (о котором я говорил) пишет, и опять совсем не случайно, – ”в Политбюро бузят жиды“. И опять никто не решился об этом никуда сказать – по той же самой формулируемой причине: выгонят с завода.

Автор письма, которое я цитировал, рабочий-еврей. Он тоже не решился написать о ”жидах, агитирующих против ленинизма“. Мотив такой: ”если другие, не евреи, молчат, то мне как-то неловко…“. Другими словами: члены коммунистической партии боятся донести партийным органам о черносотенной агитации, считая, что их, а не черносотенца выгонят…

Вы скажете: преувеличение! И я также хотел бы думать, что так. Так вот я Вам предлагаю: давайте поедем в ячейку и проверим…

Ваш Троцкий»{65}.

Но Бухарин в то время ходил в союзниках Сталина и никуда с Троцким не поехал…

Находясь уже в изгнании, в одном из своих писем он отвечает на вопрос корреспондента: как он относится к созданию Еврейской автономной области в Биробиджане?

Троцкий отвечает, как всегда, с позиции пролетарского революционера-интернационалиста, каковым он остался до конца своих дней. «Еврейский вопрос, – пишет затворник с Принкипо, – стал сейчас составной частью мировой пролетарской революции. Что касается Биробиджана, то судьба его связана со всей дальнейшей судьбой Советского Союза. Еврейский вопрос, вследствие всей исторической судьбы еврейства, интернационален… Судьба еврейского народа может быть разрешена только полной и окончательной победой пролетариата…»{66} Какими бы ошибочными или наивными ни были упования Троцкого только на классовую борьбу и пролетарскую революцию в решении «еврейского вопроса», они, однако, убедительно свидетельствуют о глубокой враждебности революционера сионизму. Тем более странно слышать сегодня слова о «зловещих троцкистских планах», смыкающихся с «мировой стратегией сионизма».

В своих скитаниях Троцкий выработал иммунитет к антисемитским выпадам, намекам, травле. Он просто стал выше этих древних предрассудков, которые всегда использовали силы консервативного, реакционного толка. У Троцкого много слабых, уязвимых мест, если не сказать больше. Но обвинять его в тайных симпатиях сионизму просто нечестно. Правда, я несколько отвлекся от своего повествования…

В Париже среди русских эмигрантов Троцкий встретил молодую, умную и красивую женщину – Наталью Седову. Ближе Троцкий познакомился с ней, когда после его выступления в русской колонии она вызвалась показать ему Лувр. Переходя из зала в зал мимо бессмертных шедевров, молодой человек в пенсне с копной черных волос узнает, что Наташа – дочь богатых родителей, училась в институте благородных девиц в Харькове, но была исключена за вольнодумство и чтение радикальной литературы. Здесь она изучает курс истории искусств в Сорбонне… Взаимное влечение было столь сильно, что вскоре Наталья Ивановна, оставив своего мужа, ушла к Троцкому. Вся последующая жизнь Льва Троцкого и Натальи Седовой говорит об исключительно сильных чувствах, сопровождавших этот брак всю жизнь. Наталья Ивановна Седова вспоминала о том времени: «Осень 1902 года была обильна рефератами в русской колонии Парижа. Группа ”Искры“, к которой я принадлежала, увидала сначала Мартова, потом Ленина… Затем выступал молодой товарищ, бежавший из ссылки. Выступление его было очень успешно, колония была в восторге, молодой искровец превзошел все ожидания».

Нужно сказать, что Н. И. Седова разделила в дальнейшем триумф мужа, оказавшегося на самом гребне революционной славы, и испытала вместе с ним всю горечь остракизма и преследований. Троцкий не раз говорил, что в самые тягостные минуты изгнания ему помогала выстоять прежде всего Наталья Седова. Он благодарен Парижу, что встретил ее здесь. Забегая вперед, скажу, что в его завещании, написанном в несколько приемов, есть исключительно теплые и нежные строки, обращенные к жене.

Но вернемся в Европу. Первый европейский «бивуак» Троцкого с осени 1902 года до возвращения в начале 1905 года в Россию был, возможно, самым счастливым периодом его личной жизни. Хотя сам Троцкий, по словам Н. Седовой, заявлял, что «был поглощен политической жизнью и всякую другую замечал постольку, поскольку она сама напрашивалась, и воспринимал ее как докуку, как нечто такое, чего нельзя избежать»{67}. Даже когда его спросили, каково его впечатление от Парижа, oн, смеясь, ответил в своем типично парадоксальном духе:

– Похож на Одессу, но Одесса лучше!

Позже по этому поводу он скажет: «Сперва я ”отрицал“ Париж и даже пытался его игнорировать. В сущности, это была борьба варвара за самосохранение. Я чувствовал, что для того, чтоб приблизиться к Парижу и охватить его по-настоящему, нужно слишком много расходовать себя. А у меня была своя область, очень требовательная и не допускавшая соперничества: революция»{68}. Да, революция была и осталась навсегда его вечной страстью.

Первая эмиграция была для Троцкого временем самоутверждения, постижения, откровения и широчайших знакомств. Революционный провинциал с юга России, прошедший краткие тюремные и ссыльные университеты, воображал себя почти героем. Когда перед очередным выступлением в русской колонии где-нибудь в Льеже объявляли: «Слово для выступления с рефератом ”Положение в социал-демократическом движении в России» имеет Лев Троцкий, недавно вырвавшийся из сибирской ссылки“, – он чувствовал себя почти сотоварищем Веры Засулич накануне покушения на генерала Трепова…

Парадокс Троцкого

Русские радикалы были настойчивы. I съезд РСДРП, прошедший в Минске в марте 1898 года, был, пожалуй, символическим. Хотя создание Российской социал-демократической рабочей партии было провозглашено, ее, партии, не было. Вскоре после съезда члены ЦК были арестованы, и организационного оформления марксистских групп и кружков в партию не произошло. В анналах истории остался лишь яркий документ съезда – «Манифест РСДРП», написанный Петром Струве.

После подготовительной работы, проведенной Лениным и редколлегией «Искры», в июле – августе 1903 года наконец состоялся II съезд РСДРП. Делегаты собрались вначале в Брюсселе, но царская охранка протянула и туда свои щупальца, и съезд перебрался в Лондон. На форуме российских социал-демократов присутствовали 43 делегата, которые представляли 26 марксистских организаций. Троцкий имел мандат от Сибирской социал-демократической организации. Среди членов русской революционной колонии за ним уже закрепилась слава как о подпольщике, прошедшем, несмотря на молодость, тюрьмы и ссылки.

Приехав из Женевы в Брюссель вместе с младшим братом Ленина врачом Д. И. Ульяновым, Троцкий сразу же с головой ушел в работу съезда: доклады, споры, обсуждения резолюций, выступления… Съезд проходил в помещении склада так называемого Народного дома. В порядке дня стояло два десятка вопросов: конституирование съезда; место Бунда в РСДРП; Программа партии; национальный вопрос; демонстрации, восстания, террор; отношение к эсерам; выборы Центрального комитета, Центрального органа и Совета партии и другие.

Так уж случилось, что в широком спектре вопросов, вынесенных на обсуждение, ключевое место заняли две-три проблемы, имевшие впоследствии отголоски в будущем. Вначале ничто не предвещало бури. Но уже вопрос о Бунде едва не расколол съезд. Еврейская организация социал-демократов потребовала для себя особого, если не исключительного, положения: не только равных прав, что и было предусмотрено, но и «культурной автономии». На съезде было много евреев, и от решения вопроса в большой мере зависело, какое начало возьмет верх: национальное или интернациональное. К чести делегатов съезда, интернациональную позицию в этом вопросе заняли сами евреи-искровцы. Мартов и Троцкий, которые через несколько дней решительно разойдутся с Лениным, в этом вопросе помогли отстоять позицию «Искры». Троцкий с присущим ему жаром и страстью показывал национальную ограниченность, узость бундовской концепции, которая в принципе не позволит создать единую сильную партию в многонациональной стране. Троцкий так пылко защищал интернациональные позиции в вопросе о месте Бунда в РСДРП, что его даже назвали «дубинкой Ленина». Троцкий нанизывал один аргумент на другой, доказывая, что если Бунд займет особое положение в партии, то другие фракции потребуют того же. А создание специфических условий национальным отрядам просто похоронит саму идею всероссийской организации. Троцкий, как восходящая звезда на социал-демократическом небосклоне, расценил требование Бунда как сепаратизм, который сначала утвердит себя в партии, а затем замахнется и на государственность.

Ленинская линия победила, и съезд в своей резолюции записал: «Решительно отклоняя, как безусловно недопустимую в принципе, всякую возможность федеративных отношений между РСДРП и Бундом, как ее составной частью, съезд устанавливает, что Бунд занимает в единой РСДРП положение автономной составной части…»{69} Однако «Всеобщий еврейский рабочий союз» не пожелал входить в партию на таких условиях.

Взрыв произошел, казалось, неожиданно. Делегаты съезда приступили к обсуждению Устава партии. Сыр-бор разгорелся из-за первого параграфа Устава. На первый взгляд формулировки, предложенные Лениным и Мартовым, почти идентичны, за исключением вроде бы небольшого нюанса: в ленинском предложении член партии должен поддерживать партию не только материальными средствами, но и личным участием; у Мартова – поддержка «личным содействием»{70}. Терминологический спор выявил два разных подхода к членству в новой партии. Ленинский, как известно, выражал стремление создать жестко централизованную организацию, в которую могут входить люди, отвечающие вполне определенным требованиям, а главное, непосредственно принимающие участие в революционной деятельности. Мартов же хотел распахнуть двери партии демократически широко, создать ассоциацию сочувствующих лиц. Мартов и его сторонники набросились с критикой на Ленина, используя вопрос о членстве как предлог для выяснения всех накопившихся спорных вопросов в социал-демократическом движении. Особенно громко звучали голоса «обиженных». Дело в том, что Ленин предложил сократить число редакторов «Искры» до трех, оставив в их числе кроме себя Плеханова и Мартова. Это имело определенное основание. В 45 изданных номерах «Искры» (скоро ее стали называть «старой») Мартов написал 39 статей, Ленин – 32, Плеханов – 24, а менее активная часть редколлегии – значительно меньше: Потресов – 8, Засулич – 6. Аксельрод – 4. Ленин просто хотел оставить в редколлегии газеты наиболее деятельных членов, так как трое «выпавших» из состава писали мало, а главное, как, видимо, полагал Ленин, – слабо.

Поэтому, когда встал вопрос о первом параграфе Устава партии, неожиданно резко запротестовал Троцкий. Он не мог понять и простить, что из «Искры» убирают глубоко уважаемых им людей, хотя в своих выступлениях Ленин высказал в их адрес самые теплые слова. Мартов и Троцкий стали обвинять Ленина в узурпации власти и грубости. Два вчерашних союзника и товарища – Ленин и Мартов – с большой энергией стали обличать друг друга, выискивая скрытый смысл в противостоящих формулировках. У каждого были сторонники. Два слова – «участие» и «содействие» – при попытке создания из них амальгамы-сплава как бы взорвались, расколов съезд. В этой ситуации Плеханов (правда, ненадолго) пошел за Лениным, а Троцкий – за Мартовым. Троцкий позже так охарактеризовал эту ситуацию с расстановкой сил в когорте корифеев: «На съезде Ленин завоевал Плеханова, но ненадежно; одновременно он потерял Мартова и – навсегда. Плеханов, по-видимому, что-то почувствовал на съезде. По крайней мере, он сказал тогда Аксельроду про Ленина: «Из такого теста делаются Робеспьеры»{71}. Думаю, что это замечание было пророческим.

Ленин был обескуражен позицией Троцкого, он рассчитывал на его решительную поддержку, тем более что ранее (даже на этом съезде) молодой революционер однозначно высказывался за крепкую, централизованную партию. И на заседаниях съезда, и вне их Ленин вместе с братом неоднократно лояльно, доброжелательно обращался к Троцкому, пытаясь доказать ему недостаточную взвешенность и продуманность его позиций. Но в какой уже раз симпатии и антипатии, личные отношения и амбиции сыграли в политике решающую роль! Так было и, вероятно, будет не раз. Мартов и Аксельрод оказались тогда ближе Троцкому, чем Ленин.

Ленин, умевший критически относиться только к противнику и очень редко к самому себе, в письме к А. Н. Потресову вопрошал: «Я спрашиваю себя: из-за чего же, в самом деле, мы разойдемся так на всю жизнь врагами? Я перебираю все события и впечатления съезда, я сознаю, что часто выступал и действовал в страшном раздражении, «бешено», я охотно готов признать перед кем угодно эту свою вину, – если следует назвать виной то, что естественно вызвано было атмосферой, реакцией, репликой, борьбой etc»{72}. На заре большевизма Ленин еще мог самокритично относиться к себе.

Троцкий тогда занимал, видимо, более правильные позиции, чем Ленин. «Его поведение, – писал Троцкий в 1929 году после депортации из СССР, – казалось мне недопустимым, ужасным, возмутительным… Мой разрыв с Лениным произошел таким образом как бы на ”моральной“ и даже на личной почве. Но это была лишь видимость. По существу, почва расхождения имела политический характер, который лишь прорвался наружу в организационной области». Далее Троцкий делает вывод: «Так или иначе, второй съезд вошел в мою жизнь большой вехой, хотя бы уже по одному тому, что развел меня с Лениным на ряд лет»{73}. Думаю, эти оценки – честные. Но ни сам Троцкий, ни его многочисленные биографы не увидели всей парадоксальности поведения молодого революционера.

Прежде чем попытаться ответить на вопрос, в чем суть этого парадокса Троцкого, остановлюсь на другом вопросе, который, как мне кажется, имеет большое значение для понимания как русской, советской философии истории, так и политического портрета человека, которому посвящена эта работа.

Долгие годы ученые, раскрывая историческое значение II съезда РСДРП, касаясь перипетий борьбы относительно членства в партии, видели в этом прежде всего организационный вопрос: какой должна быть партия – крепостью или ассоциацией? Думаю, что дело не только в этом, а может быть, и главным образом, не в этом. Суть спора и конфликта, по моему мнению, лежит глубже. С момента распространения марксизма в России мыслители, общественные деятели, революционеры, т. е. та небольшая прослойка интеллигенции, которая разделяла основную концепцию, воспринимала ее неоднозначно. Одна часть считала главным звеном в марксизме лишь его радикальные элементы, связанные со сломом старой государственной машины, установлением диктатуры пролетариата, ликвидацией эксплуататорских классов. Другая видела в марксизме прежде всего социал-демократические начала[3], которые могут обеспечиваться и утверждаться не только революционным, но и реформистским путем. Отсюда ссылки на марксизм как тех, кто хотел достичь высоких целей, считая допустимыми террор, насилие, экспроприации, так и других, кто намеревался вынудить капиталистов пойти на уступки путем соглашений и компромиссов. Поэтому можно с убежденностью сказать, что на II съезде РСДРП раскол вновь созданной партии произошел не по организационному вопросу (это то, что лежало на поверхности), а по отношению к революционной методологии мышления и действия. Съезд оформил наличие двух параллельных стратегических тенденций: радикальной, революционной, бескомпромиссной, которую стали олицетворять большевики, и реформистской, эволюционной, парламентской, носителями которой в российском социал-демократическом движении были отныне меньшевики. Пожалуй, эта реальность отразила в более широком плане то, что есть в любом революционном движении: радикальное и умеренное крылья.

В России противоборство этих двух тенденций приняло вначале драматический, а затем и трагический характер. Думаю, было бы идеально, если бы в общем революционном потоке сосуществовали оба крыла, борясь друг с другом демократическими методами и доказывая социальной практикой преимущества своих подходов и программ. Представляется, что стремление к монизму тех и других в конечном счете оставило в проигрыше само революционное движение. Хотя в то время Ленин формально не ставил вопроса об однопартийном государстве. Идеи реального плюрализма, к сожалению, и по сей день для многих остаются еретическими. Здесь мы сразу забываем, что любим именовать себя диалектиками, но диалектика, как известно, основной источник социального движения видит в борьбе противоположностей. Отказ от революционного плюрализма стал истоком многих бед в грядущем, особенно после Октября 1917 года. По-моему, Ленин и Мартов, борясь на съезде, уже тогда понимали, что дело далеко не в организационных вопросах. В незаконченном труде «Мировой большевизм», написанном Мартовым в 1919 году и вышедшем после его смерти, лидер меньшевиков, вскрывая истоки большевизма, проницательно писал: Ленин с самого начала «скептически относился к возможности демократического решения социально-политических проблем, уповая на ”экономический вандализм“ и ”военное насилие“»{74}.

Ну а в чем парадокс поведения Троцкого? Я полагаю, внимательный читатель уже понял. Троцкий, будучи по убеждениям, по натуре, по мировоззренческим установкам ярко выраженным радикалом, попросту говоря «леваком», неожиданно поддержал реформистов, умеренных! Это внешне действительно очень парадоксально. Троцкий, который станет певцом мировой, перманентной, социалистической революции и будет им всю свою жизнь, вдруг поддержал – и решительно! – Мартова, о котором позже напишет такие убийственные строки: «Более его образованные в своих областях Гильфердинг, Бауэр, Реннер и сам Каутский (т. е. реформисты. – Д. В.) являются, однако, в сравнении с Мартовым неуклюжими подмастерьями, поскольку дело идет о политической (курсив мой. – Д. В.) фальсификации марксизма…»{75}

Парадокс этот только кажущийся. Троцкий при всем своем феерическом блеске ума, способности с интеллектуальным изяществом в афористичной форме излагать сложные идеи, тем не менее во многих вопросах тогда скользил еще по поверхности. Внешняя энциклопедичность весьма часто не подкреплялась глубиной анализа. Троцкий не видел, что, поддерживая Мартова и его сторонников, он не просто голосовал за их формулировку, а выступал против самого себя.

Позже Троцкий это поймет, но инерция борьбы еще долго будет цепко держать его в оппозиции Ленину. Свою историческую промашку «любовник революции» постарается вскоре исправить или смягчить своеобразным способом – заняв центристские позиции. Об этом он и сам позже откровенно скажет: «Организационно я не входил ни в одну из фракций. Я продолжал сотрудничать с Красиным, который был в то время большевиком-примиренцем: это еще больше сблизило нас, ввиду тогдашней моей позиции. В то же время я поддерживал связь с местной группой меньшевиков, которая вела очень революционную линию»{76}.

Но тогда остановиться в своем противодействии Ленину Троцкий уже не мог; вступила в действие логика идейной борьбы. Вскоре после съезда Троцкий написал статью «Отчет Сибирской делегации», где утверждал: «…съезд думал, что занят конструктивной работой, но работа была разрушительной… Кто мог ожидать, что съезд, созванный ”Искрой“, беспощадно растопчет редколлегию ”Искры“?.. Какой политический провидец мог предсказать, что Мартов и Ленин выступят… враждебными руководителями враждующих фракций? Все это оказалось ударом грома среди ясного неба. Этот человек (Ленин) со свойственной ему энергией и талантом возьмет на себя роль дезорганизатора партии…»{77}.

Троцкий в своем «Отчете» не без оснований стал обвинять Ленина в попытке «термидора» в партии, «захвате» в ней власти, стремлении действовать «железным кулаком». Демократическое «западничество» в тот момент оказалось у Троцкого сильнее. Пожалуй, кульминацией критики Троцкого явилась его брошюра «Наши политические задачи», вышедшая в августе 1904 года в Женеве. Троцкий, как я уже говорил, посвятил свой труд «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду». Кстати, это посвящение предельно зло обыграл 23 октября 1927 года на заседании объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) Сталин, поставив Троцкого в положение глухой обороны{78}.

Троцкий в брошюре обвиняет Ленина во всех грехах: в отлучении революционных предшественников от социал-демократического движения, в «недопустимом разгроме» экономистов, узурпаторстве партийной власти. Он провидчески предрекал, что предоставление особых полномочий Центральному комитету может открыть дорогу единоличному диктатору… Троцкий не остановился и перед тем, что назвал Ленина «Максимилианом Лениным» (намекая на Робеспьера. – Д. В.), «сухим статистиком», «неряшливым адвокатом», «демагогом», «злобным человеком» и т. д.

При чтении брошюры складывается впечатление, что Троцкий отвергает Ленина не по «частям», а целиком. Причем делает это в грубой форме. «Утопив вопрос тактики в вопросе ”философском“, – пишет молодой революционер, – тов. Ленин купил себе право отождествлять содержание партийной практики с содержанием партийной программы. Он не хочет ничего знать о том, что нам нужны не ”философские корни в глубине“ – какой дремучий вздор!.. – а живые политические корни, живой контакт с массой…» У Ленина, читаем дальше, «борьба со шпионами заслоняет собою борьбу с абсолютизмом и другую, гораздо более великую борьбу – за освобождение рабочего класса!»{79}.

Ни один революционер, называвший себя марксистом, пожалуй, никогда не нападал с такой яростью на Ленина. Самое поразительное, что наскакивал на признанного лидера российской социал-демократической партии человек, которого Ленин заметил одним из первых и, по сути, сам вывел на широкую сцену политической деятельности. Троцкий атаковал Ленина, не заботясь об аргументах (у него их часто попросту не было), с чисто юношеским задором. Думаю, что в данном случае Троцкий не оценил в полной мере политические возможности Ленина. Возможно, он подумал, что диалектика борьбы окончательно и бесповоротно отбирает у Ленина первые роли в исторической драме. И крупно ошибся. Причем не в первый и не в последний раз. Хотя Троцкий обладал неизмеримо большими прогностическими способностями, чем, допустим, Сталин и даже сам Ленин.

За свой «небольшевизм» Троцкому пришлось в жизни много оправдываться. Даже в первые полтора десятилетия века ему старались об этом напомнить многие. Получив уже в последнем своем изгнании письмо от своих сторонников, в котором они писали, как один из его бывших сторонников Тольгеймер уличал его в «антиленинизме», Троцкий отвечал им:

«Троцкий не был большевиком до 1917 года. Верно, я до 1917 года стоял вне большевистской фракции. Я думаю, однако, что я и во время моих расхождений с большевиками стоял гораздо ближе к Ленину, чем Тольгеймер сейчас. Если я пришел к Ленину позже ряда других большевиков, то это не значит, что я понял Ленина хуже их. Франц Меринг пришел к марксизму гораздо позже, чем Каутский и Бернштейн, которые с молодых лет попали под прямое влияние Маркса и Энгельса. Это не помешало тому, что Франц Меринг остался революционным марксистом до смерти, а Бернштейн и Каутский доживают свою жизнь, как жалкие оппортунисты. Совершенно верно, что Ленин в ряде важнейших вопросов был против меня, но почему отсюда вытекает, что Тольгеймер прав против меня? Это мне не ясно»{80}.

Таким образом, Троцкий, будучи сам «якобинцем», обвинял Ленина в начале века в радикализме; будучи сам «центристом», обвинял Ленина в стремлении сконцентрировать партийную власть в центральных органах; будучи сам сторонником Робеспьера, бросал обвинение Ленину как потенциальному диктатору. Этот парадокс Троцкого, повторюсь, связан, с одной стороны, с подменой идей людьми. Для него уход в тень Аксельрода и Засулич, например, казался чуть ли не трагедией, а Ленин, «виновник» этого смещения, представлялся узурпатором. С другой стороны, многие выводы этого периода у Троцкого не рациональны, а слишком интуитивны и эмоциональны. Яркое воображение пока не опиралось на глубокое интеллектуальное осмысление.

В трудах Троцкого, как я уже упоминал, сохранилось немало ядовитых, недружественных, хотя по сути верных, высказываний в адрес Ленина. И Троцкого очень злило, что чаще всего Ленин как бы не замечал саркастических филиппик Троцкого в свой адрес, не удостаивая его ответом. Лишь изредка, по ходу полемики, давал Троцкому убийственные характеристики. Его метания между большевиками и меньшевиками, непоследовательность, увлечение красивой фразой, позой получили известную ленинскую оценку в его письмах к И. Арманд.

«Вот так Троцкий!! Всегда равен себе – виляет, жульничает, позирует как левый, помогает правым, пока можно…»{81}

Я приводил выше ряд высказываний Троцкого по адресу Ленина в его ранних статьях и брошюрах. Менее известны его более поздние письма с оценками Ленина. Вот, например, что он писал члену Государственной думы Н. С. Чхеидзе:

«Дрянная склока, которую систематически разжигает сих Дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении… Все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения…

24 марта 1913 г.

Л. Троцкий

Адрес: Л. Бронштейну, XIX Родлергассе, 25.11, Вена»{82}.

Пожалуй, это самая злая тирада Троцкого в адрес Ленина. Однако она наиболее верна… До 1917 года отношения их были натянутыми. Но стоило Троцкому во время бурных событий того года убедиться в немалой интеллектуальной мощи Ленина, подкрепленной его жесткими действиями в политической и социальной практике, он признал его первенство. До своих последних дней он всегда судил о Ленине как о подлинном вожде и преклонялся перед ним. Это из истории не выбросить, хотя раньше и пытались сделать. С октябрьских дней до ленинской кончины их сотрудничество было тесным, близким, конструктивным. Думаю, Троцкий был не только вторым человеком в русской революции, но и ближе всех к Ленину по радикальности намерений и решимости. Это были главные архитекторы большевистской Системы. Как Троцкий записал 10 апреля 1935 года, вспоминая свои отношения с Владимиром Ильичем, «у нас бывали с Лениным острые столкновения, ибо в тех случаях, когда я расходился с ним по серьезному вопросу, я вел борьбу до конца. Такие случаи, естественно, врезывались в память всех, и о них много говорили и писали впоследствии эпигоны. Но стократно более многочисленны те случаи, когда мы с Лениным понимали друг друга с полуслова, причем наша солидарность обеспечивала прохождение вопроса в Политбюро без трений. Эту солидарность Ленин очень ценил»{83}.

Хотел бы еще раз подчеркнуть, что Троцкий в своих ранних оценках Ленина был близок к истине. Да, Ленин был радикалом, иногда – ярко выраженным. Оценки Троцкого, характеризующие Ленина как жесткого, нетерпимого, безапелляционного человека, во многом верны. Нас приучили видеть все в Ленине только в превосходной степени. Но ведь это далеко не так. Даже не касаясь политических вопросов, а обращаясь лишь к теории, мы видим нигилистическое отношение Ленина к буржуазной общественной мысли вообще. Чего стоят слова Ленина о том, что «ни единому из этих профессоров» в области философии и политэкономии «нельзя верить ни в едином слове»{84}. Ограниченность этого «зряшного отрицания» Ленина подметили давно. Например, Н. Валентинов, один из известных русских социал-демократов, так писал об этой ленинской грани личности: «Теория Маркса, – провозглашал Ленин, – есть объективная истина, а все вне ее – ”скудоумие и шарлатанство“»{85}. Не нужно доказывать, что такой вывод Ленина абсолютно не соответствует действительности.

По сути, после II съезда РСДРП, а особенно после революции 1905 года и до февраля 1917 года, Троцкий большую часть своей неуемной энергии тратил на фракционную борьбу. Он был человеком, умевшим своих друзей превращать во врагов. Но это обстоятельство нередко ставило его в положение, когда огонь по нему велся с обеих сторон. Как писал И. Дейчер, он часто «рвал со своими политическими друзьями, не имея больших шансов прийти к согласию со своими противниками»{86}. Его политические шараханья нередко ставили в тупик и его друзей, которые после очередного зигзага становились бывшими друзьями. Достаточно вспомнить его отношения с Мартовым, Парвусом, Адлером, многими другими. Но это парадокс не только Троцкого, но и его времени.

«Прапорщик Арбузов»

Да, именно с таким паспортом на имя отставного прапорщика Арбузова Троцкий в феврале 1905 года приехал в Киев. Он уже привык, что в своем отечестве его фамилии, партийные клички постоянно меняются: Львов, Яновский, Викентьев, Петр Петрович, Янов, Арбузов… Еще месяц назад он не думал о возвращении, целиком захваченный чтением рефератов, написанием статей, полемикой со вчерашними друзьями, возможностью общения с интереснейшими людьми. Но весть о кровавом воскресенье в Петербурге всколыхнула всю колонию русских революционеров за рубежом. Даже полемика между большевиками и меньшевиками, достигавшая порой неприличных форм, ослабла. Меньшевистская (теперь) «Искра» воевала с ленинской газетой «Вперед». Плеханов, еще совсем недавно солидаризировавшийся с Лениным, в своих ядовитых статьях пытался побольнее уколоть его, будучи уверенным, что политически устраняет «русского якобинца». Но это было до 9 января 1905 года. Сейчас же все с надеждой и тревогой устремили свои мысленные взоры на Восток. Нараставшие события обещали подтвердить или опрокинуть прогнозы соперничающих фракций.

Сразу скажу, что большинство эмигрантов, даже влача довольно жалкое существование, не стремились в Россию, где пролетариат, похоже, был всерьез намерен опрокинуть самодержавные чертоги. Эмиграция «засасывает». Многие привыкают смотреть на события в отечестве «извне». Немало революционеров такая жизнь уже устраивала: наблюдение издалека, аналитические обзоры прошедших стачек, гневные обличения преступлений самодержавия, но… все это взгляд со стороны. И совсем иное отношение к событиям, если находишься в цехах Путиловского, в московских железнодорожных депо, на броненосце «Потемкин», в университетских аудиториях или идешь с Георгием Гапоном к Зимнему дворцу.

Троцкий был в высшей степени деятельной натурой. Его всегда тянуло в эпицентр событий: на диспуте, демонстрации, съезде, на фронте… У большого русского революционера этого отнять нельзя; он был не историческим свидетелем, а активнейшим участником и творцом истории. Поэтому нелегальное возвращение Троцкого в Россию сразу же после январских событий было для него естественным.

Я не хочу анализировать события первой русской революции. Этим занимались много и долго. Мне хотелось лишь коснуться некоторых сторон деятельности Троцкого во время этой репетиции грядущего 1917 года. Тем более что советская историография не скупилась на мрачные краски, когда приходилось упоминать имя члена, а затем – короткое время – и Председателя Петербургского Совета рабочих депутатов. Долгие десятилетия в нашей истории Троцкий «подпадал» под действие древнеримского «Закона об осуждении памяти». Все были обязаны или забыть его, или однозначно осудить.

«Отставной прапорщик» прибыл в Киев в качестве респектабельного, преуспевающего предпринимателя. Выехавшая раньше Н. Седова подыскала квартиру, установила необходимые связи с подпольем, познакомила приехавшего в Киев мужа с молодым инженером Л. Красиным, видным большевиком, которого хорошо знал Ленин. Киевскую остановку Троцкий использовал, по сути, для более детального ознакомления с положением в стране, в социал-демократических организациях и с настроением людей. Красин, стоявший на позициях примиренчества двух фракций, серьезно ему помог. Но Троцкий не только знакомился с ситуацией. Его перо непрерывно работало. Троцкий писал обо всем: о роли стачки в нарастании революции, о двойственной природе либералов, о ренегатстве в марксизме. Например, в материале, посланном в «Искру» и озаглавленном «Нечто о квалифицированных демократах» с подписью-псевдонимом Неофит, Троцкий писал: «Самый вредный тип демократов, это – из бывших марксистов. Главные их черты: непрерывная, точащая и ноющая, как зубная боль, ненависть к социал-демократам. Нашей партии они мстят за свое прошлое или, может быть, за… настоящее… Марксизм их ”повредил“ – некоторых на всю жизнь. Нравственная связь с пролетариатом и его партией, если и была когда, то порвалась совершенно… Господам квалифицированным демократам придется признать политическую мораль: обмануть можно себя, но не историю»{87}. Так Троцкий разделывался с П. Струве и другими социал-демократами, которые в час решающих испытаний стали искать компромисс с самодержавием.

Перебравшись с помощью Красина в Петербург, Троцкий с головой ушел в революционную работу, участвуя в текущих совещаниях забастовочных комитетов, готовя яркие прокламации, которые расклеивались по городу, распространялись на фабриках и заводах… Но когда на маевке арестовали Седову и возникла угроза и его ареста, Троцкий с квартиры полковника А. А. Литкенса, где он нелегально жил, вынужден был укрыться в Финляндии. За три месяца пребывания в уединенном глухом пансионате «Мир» Троцкий написал десятки статей, листовок, прокламаций, которые пересылались в Петербург. Думаю, что читателю будет небезынтересно ознакомиться с его революционным творчеством того времени.

Когда 1 мая 1905 года демонстрации, несмотря на усилия организаторов стачек и забастовок, пошли на спад, Троцкий обратился к рабочим Петербурга:

«Слушайте, товарищи. Вы устрашились царских солдат.

Но вы не страшитесь изо дня в день ходить на фабрики и заводы, где машины высасывают вашу кровь и калечат ваше тело.

Вы устрашились царских солдат. Но вы не страшитесь отдавать ваших братьев в царскую армию, которая гибнет на великом неоплаканном кладбище в Маньчжурии.

Вы устрашились царских солдат. Но вы не страшитесь жить изо дня в день под властью разбойничьей полиции, казарменных палачей, для которых жизнь рабочего пролетария дешевле, чем жизнь рабочего скота»{88}.

В каждой прокламации Троцкий объяснял, убеждал, обращался, звал, льстил, рисовал перспективу. Вот, например, его обращение к солдатам и матросам русской армии:

«Солдаты! Вы долго не понимали требований народа. Ваши начальники и попы лгали и клеветали вам на народ. Они держали вас во тьме. Они натравливали вас на народ. Они заставляли вас обагрять руки кровью рабочих. Они превратили вас в палачей русского народа. Они обрушили на ваши головы страшные проклятия матерей и детей, жен и старцев…

Солдаты! Наше государство – огромный броненосец. На нем насильничают чиновники царские и стонет измученный народ. Спасение для нас одно: по примеру ”Потемкина“ выкинуть за борт всю правящую нами шайку и взять управление государством в свои собственные руки. Мы сами направим ход родного броненосца, которому имя Россия!..

Солдаты! При встрече с народом – ружье вверх! Офицеру, который скомандует залп, – первая пуля! Пусть от руки честного солдата падет палач!»{89}

Когда 14 мая 1905 года русская эскадра под командой вице-адмирала З. П. Рожественского близ острова Цусима приняла бой с японской эскадрой адмирала Х. Того, никто не мог и предположить, сколь страшным будет результат. Царский флот потерпел катастрофическое поражение. Россия была потрясена. Троцкий тут же написал большую прокламацию: «Долой позорную бойню!». Листовка ходила из рук в руки не только в Петербурге, но и во многих городах России. Была она выдержана в таком духе:

«…Флот Рождественского (у Троцкого фамилия Зиновия Петровича дана неправильно. – Д. В.) разрушен без остатка. Погибли почти все суда, убиты, ранены или полонены почти все люди экипажа. Адмиралы ранены или в плену. Нет более эскадры, которая была послана царским правительством, чтобы отомстить Японии за многочисленные поражения. Русского флота не существует. Не японцы уничтожили его. Нет, его погубило царское правительство… Война не нужна всему народу! Она нужна правительственной шайке, которая мечтала о захвате новых земель и хочет народной кровью потушить пламя народного гнева… Долой виновника позорной бойни – царское правительство!»{90}

Троцкий находился под Петербургом и знал, что его искала царская охранка. Но когда разразилась всеобщая октябрьская политическая стачка, Троцкий не выдержал и вернулся в столицу. Революционный подъем наступил вопреки прогнозам большевиков, которые думали, что он произойдет в первую годовщину кровавой бойни у Зимнего дворца, а он произошел на три месяца раньше. Народное творчество силой своего коллективного интеллекта, воли и чувств создало российский «конвент» – Петербургский Совет рабочих депутатов во главе с Г. С. Хрусталевым-Носарем. Троцкого избрали его заместителем. Авторитет революционного органа стремительно рос. Первое заседание Совета состоялось 13 октября, а 15-го там появился Троцкий и сразу привлек внимание всех членов своей бурной энергией, страстными выступлениями, радикальными предложениями. Молодой энергичный революционер был исключительно собран, деятелен, вездесущ, привлекателен. При участии Троцкого приняли решение издавать газету «Известия» как орган Совета; выдвинули требование о введении 8-часового рабочего дня и о признании нового революционного органа как выразителя интересов трудящихся. В Технологическом институте, где разместился Совет, делегации от различных районов столицы ждали распоряжений, инструкций. Царило приподнятое настроение. В составе Совета был образован Исполком, в котором наряду с представителями других организаций были три большевика, три меньшевика и три эсера. Среди большевиков выделялся Сверчков, у меньшевиков – Троцкий, а из эсеров – Авксентьев. Партийная принадлежность Хрусталева-Носаря не была ярко выражена.

Волны стачки расходились все шире и шире. Самодержавная власть была в растерянности. Но ею был сделан шаг, который как бы затормозил революционный локомотив: 17 октября 1905 года царь издал Манифест, в котором обещал народу конституционные свободы. В ночь с 17 на 18 октября толпы народа вышли на улицы с красными знаменами, требуя смещения ненавистных правителей, широкой амнистии, наказания тех, кто организовал кровавое воскресенье 9 января. Народ увидел в вынужденном акте царя свою победу.

Советская историография всегда смотрела на царский Манифест лишь как на вынужденный и хитрый маневр. Но вдумаемся в слова Высочайшего Манифеста.

«…На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1. Даровать населению незыблемый основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов…

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью Действий поставленных от нас властей…»{91}

Высочайший Манифест, данный «божией милостью, Мы, Николаем Вторым, императором и самодержцем всероссийским, Царем польским, Великим князем финляндским… и прочая, и прочая, и прочая», не был простой бумажкой, как его изображал «Краткий курс истории ВКП(б)». Это был крупный шаг к переходу на рельсы конституционной монархии, а следовательно, движение к буржуазной демократии. Но этот исторический шанс был упущен.

Троцкий, как и большевики, оценил Манифест как полупобеду. Манифест как бы заставил одуматься и либералов, и буржуазию, и значительную часть интеллигенции, которая вначале выступала против абсолютизма, а теперь испугалась «грозящей анархии».

Граф Витте в своем докладе царю так определил истоки и корни очередной русской смуты: «Они – в нарушении равновесия между идейными стремлениями русского мыслящего общества и нынешними формами его жизни. Россия переросла форму существующего строя. Она стремится к строю правовому на основе гражданской свободы»{92}. Сказано провидчески: «…переросла форму существующего строя…» Граф предложил добиться соответствия «идейных стремлений» и «новой формы» без «репрессивных мер». Как бы мы ни относились к высоким царским сановникам и самодержавному режиму в целом, в виттевской программе отражен многовековой опыт русской государственности.

Витте, которого именно стачка сделала премьером, в своих «Воспоминаниях» позже писал: «17 октября заставило многих опомниться, образовало партии, заговорил патриотизм, чувство собственности, и русская телега начала волочить оглобли направо…» Но реформаторски думали далеко немногие. Верх одержало желание заглушить смуту силой. Тем более что министр внутренних дел генерал Трепов повелел «устранить непорядки», а при этом «Патронов не жалеть!». Ленин в Женеве, Совет в Петербурге почувствовали, что пошатнувшееся здание самодержавия устоит; удалось поднять против царизма только город, только рабочих. Правительство по-прежнему имело возможность опереться на огромные, темные массы крестьян, особенно на одетых в солдатские шинели. Русские якобинцы понимали, что не только программу-максимум, заключавшуюся в установлении диктатуры пролетариата и подавлении сопротивления эксплуататоров, сейчас не решить, но и не достичь программы-минимум: свержения царизма и образования Временного революционного правительства. Ни у кого из руководителей РСДРП, к слову, не возникали сомнения в исторической правомерности диктатуры пролетариата. Конституционная монархия как наиболее реальный тогда исторический шаг – отвергалась. Русские революционеры были максималистами. Как справедливо писал позже известный русский политический деятель Виктор Чернов: «Дух русской революции, – это знают все, – есть дух максимализма»{93}. Это один из самых дальних истоков будущих потрясений России в XX веке. 17 октября у здания Петербургского университета собралась огромная толпа. С балкона выступали разные ораторы. Большинство расценивало Манифест как большую победу. На революционную трибуну пробился и Троцкий. Его представили как Яновского. Но могли бы назвать и Арбузовым – у Троцкого было два паспорта. С копной черных густых волос, с горящими глазами, прикрытыми стеклами пенсне, Троцкий быстро завладел толпой и бросил вниз едва ли не главные слова в своей речи:

– Граждане! Теперь, когда мы поставили ногу на глотку правящей клике, она обещает нам свободу. Не торопитесь праздновать победу, она еще неполная. Разве вексель стоит столько же, сколько чистое золото? Разве обещание свободы равноценно свободе? Что изменилось со вчерашнего дня? Распахнулись ли двери наших тюрем? Вернулись ли наши братья из дикой Сибири?

Огромная толпа поддерживала слова Троцкого, громко скандируя: «Свободу народу! Амнистию заключенным! Под суд Трепова!»

Троцкий властвовал над толпой, бросая в порох страстей слова-искры, нагнетая возбуждение массы до высокой точки кипения. В заключение своей блестящей речи он выкрикнул еще несколько фраз:

– Граждане! Наша сила в нас. Мы должны защищать свободу с мечом в руках. Царский Манифест всего лишь клочок бумаги… Его нам сегодня дали, а завтра порвут в клочки, как это сделаю я сейчас!

Троцкий помахал направо и налево текстом Манифеста и затем демонстративно порвал его. Клочки бумаги, подхваченные дуновением ветра, понесло в сторону…{94} Масса людей горячо аплодировала новому, пока неизвестному трибуну революции.

Деревня не поддержала рабочих. Да и не было сил ее поднять. Армия осталась верной правительству. У бастующих не было оружия. Либеральная интеллигенция оказалась смертельно напуганной революционным размахом выступления рабочих. Российские социал-демократы хотели невозможного. Троцкий безапелляционно и жестко, но далеко не справедливо «проехался» по интеллектуальному слою российского общества, и в частности по профессуре:

«Мы знаем, что профессора – это самая косная, безличная, на все готовая корпорация русской интеллигенции. Не было той холопской миссии, от которой отказалась бы профессура. За чин и плату они играли роль пуделей казенной науки. Не было той полицейской репрессии, аппаратом которой не были бы профессора»{95}.

Со своей обычной бескомпромиссностью, что в политике нередко ведет к ошибкам, а в революционной атмосфере народного возбуждения, наоборот, производит большое впечатление, Троцкий бичевал обывателей, либералов, казенную профессуру, попутчиков революции. Чего стоят одни лишь названия его тогдашних статей: «Профессора в роли политических дворников», «Профессорская газета клевещет», «Кадетские профессора в роли крестьянских трибунов»{96}. Революционная волна, вздымая на свой гребень подлинных вождей, срывает с места и обывателя, который, однако, способен лишь на то, чтобы гасить эту волну. «Революция, – писал Троцкий, – оставила его (филистера) без газеты, потушила в его квартире электрическую лампочку и на темной стене начертала огненные письмена каких-то новых смутных, но великих целей. Он хотел верить – и не смел. Хотел подняться ввысь – и не мог…»{97}

Война Троцкого с либерализмом была выражением его радикализма, часто явно перехлестывавшего через край. Иногда он доходил до утверждений, что либерализм фактически заслуживает такой же ненависти, как и царизм. Эта черта – недоверие, или даже враждебность к интеллигенции, присущая в дальнейшем многим большевикам, – также один из дальних истоков их трагических заблуждений. В черновом варианте предисловия к книге о первой русской революции (на немецком языке) Троцкий писал: «Автор ни на одну минуту не пытается скрыть от читателя свою ненависть к царской реакции, этому подлому сочетанию азиатского кнута и европейской биржи, или свое презрение к русскому либерализму, самому ничтожному и самому бесхарактерному в мировой галерее политических партий»{98}. Либеральная профессура казалась Троцкому не менее опасной, чем жандармерия… Таково было русское якобинство.

По предложению Троцкого, видевшего, что революционное движение идет на спад, Совет принял решение о прекращении октябрьской стачки. Началась подготовка боевых дружин, в задачу которых входили предотвращение погромов, защита демонстраций, рабочих газет, Совета рабочих депутатов. Троцкий быстро стал играть ведущую роль в Совете, и между ним и Хрусталевым-Носарем возникло внешне невидимое, но сильное соперничество. Председатель Совета, адвокат по профессии, не занимал ясно выраженной политической позиции по многим вопросам. Троцкий позже в газете «Луч» поместил две убийственные заметки о Георгии Носаре, упомянув даже о сообщении буржуазной газеты, что в Париже он арестован за воровство…

«Хрусталев, – писал Троцкий, – светил двойным светом: партии и массы. Но и тот и другой свет был отраженным, т. е. чужим. Собственный рост Хрусталева совершенно не соответствовал ни той внешней роли, которую ему пришлось сыграть, ни – еще менее – той легендарной популярности, какую ему доставила буржуазная пресса…

Личная судьба Георгия Носаря глубоко трагична. История раздавила этого нравственно нестойкого человека, взвалив на него тяготу невмоготу. Обывательская фантазия создала, при содействии прессы, романтическую фигуру Хрусталева. Георгий Носарь разбил эту фигуру вдребезги и… разбился сам»{99}. Да, как явствует из архивов, Хрусталев-Носарь был в известном смысле «сомнительным» революционером, о чем говорит его поведение на суде, в ссылке, эмиграции, после Октябрьской революции. Жизнь безжалостно сбросила его с гребня революционной волны, но Троцкий, проявляя свою беспощадность к соперникам, не отказал себе в удовольствии нанести неудачнику еще несколько печатных ударов.

В революции Троцкий успевал всюду. Ему удалось изменить направленность меньшевистской газеты «Начало», и она стала отражать интересы рабочих и поддерживать действия Совета. Даже Г. Зиновьев, не питавший, по сути, никогда настоящих симпатий к Троцкому, отметит позже: «Когда ”Начало“… попало под их руководство (имеются в виду Троцкий и Парвус. – Д. В.), они придали ему в значительной мере большевистский характер»{100}.

Заявления Троцкого в печати дышали уверенностью, твердостью, решительностью: «…Совет депутатов заявляет: петербургский пролетариат даст царскому правительству последнее сражение не в тот день, который изберет Трепов, а тогда, когда это будет выгодно организованному и вооруженному пролетариату»{101}. Троцкий вел себя так, как будто за его плечами был опыт не одной революции… И это очень импонировало рабочим. Популярность молодого революционера стремительно росла.

Пожалуй, здесь уместно сказать, что более чем через три десятилетия после первой русской революции, когда Троцкий находился в изгнании и за ним охотились люди Берии, по указанию Сталина предпринимались попытки опорочить и раннюю революционную деятельность Льва Давидовича. Для этого извлекли из забвения имя Хрусталева-Носаря. Об этом свидетельствует такой документ, обнаруженный мной в архивах. В донесении, адресованном Сталину и Ворошилову и подписанном 28 октября 1938 года Ежовым и Берией (видимо, один из последних, подписанных Ежовым), говорится:

«В НКВД СССР. Бывш. председатель Совета рабочих депутатов в Петербурге в 1905 г. Хрусталев-Носарь издал книгу под наименованием ”Из недавнего прошлого“, в предисловии которой ”Троцкий-Бронштейн назывался агентом царской охранки с 1902 года“. Одновременно нам стало известно, что в 1919 году Хрусталев-Носарь был расстрелян в Переславле по прямому приказанию Троцкого, преследовавшего тем самым цель избавиться от свидетеля его сотрудничества с охранкой.

В результате проведенных мероприятий по розыску документов, подтверждающих провокаторскую деятельность Троцкого, в городе Горьком был обнаружен протокол заседания президиума Нижегородского исполкома от 30 марта 1917 года, в котором записано…»

Далее говорится, что «в алфавите ”уволенных“ агентов – сотрудников бывшего жандармского управления числятся Бронштейн Лейба Давидович, Носарь Георгий Степанович, Луначарский Анатолий Васильевич». Этот документ якобы был направлен А. Ф. Керенскому и в копии В. Л. Бурцеву.

В этой же докладной записке имеется и такая приписка:

«Нами обнаружено сообщение генерал-квартирмейстера генерального штаба царской армии от 30 марта 1917 года за № 8436, адресованное Временному правительству, о том, что военный агент в Северо-Американских Соединенных Штатах телеграфирует: 14 марта из Нью-Йорка отбыл в Россию на пароходе ”Христиания-Фиорд“ Лев Троцкий. По сообщению английской разведки, Троцкий состоял во главе социалистической пропаганды в Америке в пользу мира, оплачиваемой немцами и лицами, им сочувствующими»{102}.

Однако этот документ, состряпанный Ежовым и Берией, показался Сталину весьма неубедительным, фальшивым и никогда в последующем не использовался против Троцкого. Книгу Носаря обнаружить нигде не удалось. Но известно, что личные неприязненные отношения между ним и Троцким возникли вскоре после их знакомства. Думаю, люди из НКВД использовали то обстоятельство, что большевики серьезно подозревали Хрусталева-Носаря в сотрудничестве с охранкой, и попытались, теперь уже якобы рукой Носаря, втянуть в это дело Троцкого и Луначарского. Архивный и иной анализ дает основание судить о документе Ежова – Берии как о явной грубой фальшивке.

За 52 дня руководства Петросоветом Троцкий сумел проявить себя как лидер и выразитель бескомпромиссного революционного начала. В советское время, при историческом анализе первой русской революции, когда имя Троцкого было предано остракизму, его обвиняли во всех грехах: «внес раскол в рабочее движение», «не опирался на крестьянство», «слабо вел работу в армии» и т. д. Но давно известно, что справиться с обстоятельствами бывает всегда значительно сложнее, чем анализировать и оценивать их. События общественной жизни с их коллизиями, зигзагами, поворотами, драмами и трагедиями не подвержены жесткому программированию. Все ясно бывает лишь потом. А когда нужно принимать решения, часто в самых жестких временных рамках, субъекту выбора некогда все сопоставлять, взвешивать, прикидывать, экспериментировать и тем более думать, что об этом скажут историки через десятки лет. Исторический поток необратим. Упрека заслуживает не столько тот, кто в стремлении достичь высокой цели мог сделать неверный шаг, сколько тот, кто, боясь исторической ответственности, не сделал вообще никакого шага… Вот в этом Троцкого обвинить нельзя. Он ошибался действуя. В последующем русский революционер высоко отзовется о «первом русском взрыве», который подготовил 1917 год и сформировал «обойму» будущих лидеров. Выступая со статьей «Ползучая революция» (о событиях в Германии) в апреле 1919 года, Троцкий напишет: «Совершив свою Октябрьскую революцию, русский рабочий класс получил от предшествующей эпохи неоценимое наследство в виде централизованной рабочей партии. Хождение народнической интеллигенции в крестьянство, террористическая борьба народовольцев, подпольная агитация первых марксистов, революционные манифестации первых годов текущего столетия, всеобщая октябрьская стачка и баррикады 1905 года, теснейшим образом связанный с подпольем революционный парламентаризм» столыпинской эпохи – все это подготовило многочисленный персонал революционных вождей…»{103}

В конце ноября 1905 года был арестован Хрусталев-Носарь. На заседании Петербургского Совета избрали президиум из трех человек, куда вошел Троцкий, став практически его председателем, а также Сверчков и Злыднев. Но было ясно, что власти перешли в контрнаступление. Революционный паводок быстро сходил. Одно из последних решений Совета – призыв к народу не платить царскому правительству налоги до тех пор, пока не будут выполнены все экономические и социальные требования трудящихся. То был призыв к «экономическому бойкоту».

3 декабря 1905 года жандармы арестовали весь состав руководства Совета, и в том числе Троцкого. С этого дня начинается еще одна, протяженностью в пятнадцать месяцев, судебная, тюремная и ссыльная эпопея революционера. В воспоминаниях Сверчкова, Войтинского, Гарви, как и в книге Дейчера, описывается последний день работы Совета. Используя эти свидетельства, как и архивные документы, попытаюсь реставрировать заключительные часы революционного органа петербургских рабочих.

…3 декабря открылось очередное заседание русского «конвента» под председательством Троцкого. Он сообщил членам Совета о последних шагах царского правительства, направленных на ужесточение репрессий против революционных выступлений рабочих. Стали обсуждать предложение об объявлении новой всеобщей забастовки, но в этот момент в зал вошли жандармы. Здание, где проходило заседание Совета, было окружено полицией. Заканчивался последний акт драмы. В эту критическую минуту Троцкий проявил высокое самообладание и мужество. Жандармский офицер, грохоча сапогами, вышел на середину зала и стал громко зачитывать ордер об аресте членов Совета. Председатель решительно прервал офицера:

– Не мешайте работе Совета. Если вы хотите выступить, назовите свою фамилию, я спрошу собрание, желают ли они вас слушать!

Жандарм споткнулся, замолчал, озираясь в нерешительности и растерянности. А Троцкий тем временем предоставил слово очередному оратору. Наконец, обратившись вначале к залу, Троцкий предоставил слово офицеру. В гробовой тишине все выслушали краткое содержание ордера об аресте, и Председатель Петросовета спокойным, даже будничным голосом произнес:

– Есть предложение принять к сведению заявление господина жандармского офицера. А теперь покиньте зал заседания Совета рабочих депутатов!

Представитель властей, потоптавшись на месте, в полном замешательстве вышел из зала. Троцкий предложил приготовиться к аресту, уничтожить документы, материалы, которые могут быть использованы властями против Совета, а тем, у кого есть при себе оружие, привести его в негодность. Едва успев кое-что сделать по указаниям Троцкого, члены Совета увидели, как в зал ворвалась целая толпа жандармов. Председатель еще успел громко выкрикнуть, пока не был схвачен:

– Смотрите, как царь исполняет свой октябрьский Манифест! Смотрите!

Поведение Троцкого в первой русской революции, на суде, убедительно говорит, что на сцене истории появилась еще одна выдающаяся личность, для которой революция – высшая ценность. Важно подчеркнуть, что действия Троцкого были тем более непредсказуемы, решительны и одухотворенны, чем критичнее складывалась обстановка.

Каждая личность исключительно сложна. В одном человеке одновременно могут уживаться возвышенные и низкие мотивы, общественные и личные стремления, разочарования и надежды. Очень хорошо о «многослойности» личности сказал Державин: «я царь – я раб – я червь – я бог!». Но Троцкий, конечно, никогда не считал себя ни «рабом», ни «червем». Он не сомневался в высоком предназначении своей судьбы и в том, что не ошибся в выборе пути. За полгода до смерти он напишет в своем завещании: «Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным»{104}. Троцкий оптимистично воспринял и первое крушение революции. Он верил, что это лишь историческая репетиция.

Заточение в знаменитых «Крестах», Петропавловской крепости, доме предварительного заключения Троцкий максимально использовал для самообразования, написания многочисленных статей и прокламаций. Камера Троцкого, по свидетельству очевидцев, была похожа на кабинет ученого: так много там было книг, журналов, газет. Его навещали два раза в неделю жена, родители, товарищи, оставшиеся на свободе. Из тюрьмы он отправил несколько писем и Соколовской, поддерживая слабую, тонкую связь с первой семьей. Например, 17 мая 1906 года Троцкий написал Александре Львовне:

«Дорогой друг,

Неужели ты не получила моего последнего письма? Я написал его на адрес твоего отца. Письмо я посвятил, главным образом, моему отношению к обеим фракциям (ты меня спрашивала об этом)…

Положение мое все то же. Суд отложен до 19 октября. Сижу я в одиночной камере, прогулка общая часа 3–4 в день…

…Родители привезли мне карточку девочек, – я тебе писал об этом. Девочки превосходны, каждая в своем роде! У Нинушки такое личико – испуганное и вместе с тем лукаво заинтересованное лицо! А у Зинушки такое размышляющее личико! Кто-то тронул рукой карточку у меня в номере, и на личике Зинушки пятно. Если у тебя есть одна свободная карточка, пришли мне, пожалуйста.

Итак, Думу разогнали. Я держал пари, что министерство будет хулиганское, и выиграл…»{105}

Царская тюрьма допускала большие послабления для политических заключенных. Троцкий почти открыто передавал жене написанные в тюремной камере статьи, которые затем печатались в легальных или нелегальных типографиях. Особенно большой резонанс имел памфлет «Петр Струве в политике», в котором автор бичевал либералов как временных попутчиков, а не союзников революции. Но главным трудом этого периода была большая статья «Итоги и перспективы», где Троцкий впервые в достаточно законченном виде изложил свою концепцию перманентной революции. В последующем она была издана отдельной брошюрой, а затем и книгой. Троцкий выдвинул тезис, за который его будут всю жизнь бить: «Завершение социалистической революции в национальных рамках недопустимо… социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле слова: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете»{106}. Заблуждение или романтизм? А может, озарение утопией? Концепция окончательно выкристаллизовалась позднее. Я еще вернусь к ее анализу, а пока лишь скажу: однозначное традиционно-критическое, пренебрежительное отношение к этой далеко не бесспорной теории едва ли оправданно. Может быть, Троцкий прав хоть в том, что ни одно общество «в одиночку» не может войти в мир цивилизации? Другое дело, что сегодня эта теория выглядит «музейной», но в свое время она аккумулировала революционную мыслительную энергию, раздвигала узкие национальные рамки движения, ставила перед пролетариатом высокие цели.

Троцкий, возможно, раньше многих понял: первая русская революция разбилась о вековые устои самодержавия. Покачнула их, но не опрокинула. Описывая в тюремной камере события, которые как шквал пронеслись по Петербургу, Москве, ряду других мест, но не приняли всероссийского размаха, узник считает, что репетиция удалась. Каллиграфический, аккуратный почерк, который легко читать и спустя многие десятилетия: «1905 год открылся событиями, которые положили роковую грань между прошлым и настоящим. Они подвели кровавую черту под эпохой весны, периодом детства политического сознания…»{107} Без детства не бывает зрелости. Троцкий всю свою последующую жизнь очень высоко отзывался о политической школе первой русской революции, позволившей не только ему выйти из «детства».

Троцкий придавал большое значение судебному процессу, тщательно к нему готовился в надежде использовать его в качестве всероссийской трибуны. В фонде Троцкого сохранились черновые наброски речи, в которой он попытался охватить широкий круг вопросов, объяснявших причины неудачи восстания рабочих. Много места в этих записках отведено армии. Почему солдатская масса не поддержала рабочих?

«…В течение 25 дней, – записал Троцкий, – происходили солдатские митинги в Гродно, Ростове, Самаре, Тифлисе, Курске, Харькове, Киеве, Выборге, Риге, Ставрополе, Кавказском, Белгороде… Впереди шел ”квалифицированный“ солдат: сапер, артиллерист – в большинстве случаев – сын города. Деревенская часть армии, т. е. главная масса, медленнее проникалась новым настроением. Но в конце концов для нас, как и для власти, было ясно, что это лишь вопрос времени»{108}.

Находясь в предварительном заключении, используя слабости режима, подследственные сговорились вести себя вызывающе, больше изобличать существующие порядки, говорить о стремлении Совета к социальной справедливости и заботе об интересах трудящихся. Условились говорить об одном: в действиях Совета не было стремления вооруженным путем изменить существующий строй, ибо 22 марта 1903 года была принята статья 126 Уголовного Уложения, где говорилось:

«Виновный в участии в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего строя или учинение тяжких преступлений посредством взрывчатых веществ или снарядов, наказывается:

каторгою на срок не свыше 8 лет или ссылкой на поселение»{109}.

Было решено, обличая царизм, исключить возможность обвинения подсудимых в использовании «взрывчатых веществ или снарядов». Тем самым можно было попытаться избежать каторги. В своей речи Троцкий постарался, с одной стороны, показать отсутствие конкретного плана восстания у Совета, а с другой – гнилость и антинародность царского правительства. Его выступление, как всегда в моменты подъема, было возвышенным:

– Какое бы значение ни имело оружие, не в нем, господа судьи, великая сила. Нет! Не способность массы убивать других, а ее великая готовность умирать – вот что, господа судьи, с нашей точки зрения, определяет победу народного восстания…{110}

Отец и мать Троцкого на протяжении всего процесса сидели в зале суда. «Во время моей речи, смысл которой не мог быть ей вполне ясен, – писал впоследствии подсудимый, – мать бесшумно плакала. Она заплакала сильнее, когда два десятка защитников подходили ко мне друг за другом с рукопожатиями… Мать была уверена, что меня не только оправдают, но как-нибудь еще и отличат»{111}.

Правительство и суд не решились отправить подсудимых на каторгу. По приговору суда 14 членов Совета, и в их числе Л. Д. Троцкий, были осуждены на пожизненную ссылку. Местом ее было определено село Обдорское за Тюменью на Оби, за Полярным кругом (около тысячи верст до железной дороги и 800 – до ближайшего телеграфа). За сутки до отправки ссыльным выдали серые арестантские брюки, армяки и шапки. Разрешили, правда, сохранить при себе свою одежду и обувь, что для Троцкого, как мы убедимся дальше, имело большое значение. В «Подорожной записке» на имя Л. Д. Троцкого зафиксировано, что кроме указанного выше выдано: «кандалы с подкандальниками, 1 полушубок, 1 брюки, 1 рукавицы и 1 мешок. Января 10 дня 1907 года»{112}. Кандалы – для «порядка». На ссыльных они могли быть надеты лишь после попытки побега…

До отправления по этапу Троцкий успел написать и передать для публикации в нелегальных изданиях «Прощальное письмо», которое заканчивалось фразами: «Уезжаем с глубокой верой в скорую победу народа над его вековыми врагами. Да здравствует пролетариат! Да здравствует международный социализм!»{113}

Это письмо 5 января 1907 года подписали Н. Авксентьев, С. Вайнштейн-Звездин, И. Голынский, П. Злыднев, М. Киселевич, Б. Кнуньянц-Радин, Э. Комар, Н. Немцов, Д. Сверчков-Введенский, А. Симановский, Н. Стогов, Л. Троцкий, А. Фейг, Г. Хрусталев-Носарь.

Свое путешествие в ссылку Троцкий опишет затем в книжке «Туда и обратно». А описать действительно было что. Еще отправляясь на вечное поселение, Троцкий твердо решил при первой возможности бежать, тем более что, хотя 14 ссыльных охраняли более 50 жандармов, режим был, по сравнению с будущими сталинскими временами, весьма мягкий. В сумке у сопровождающего пристава на каждого осужденного лежало «дело» с приметами. На Троцкого эти полицейские данные были такими:

«Рост – 2 аршина{24}/8 вершка.

Глаза – голубые.

Цвет и вид кожи лица – чисто матовый.

Правое ухо – очертание круглое. Раковина глубины и ширины средняя.

Лоб – направление вертикальное, очертание – прямой.

Дуги надбровные – малые.

Волосы головы – черные. Борода и усы – черные.

Переносье – мелкое, спинка выпуклая, основание опущенное.

Племя – еврей, по внешнему виду 30 лет. Родился в 1878 году (так в тексте. – Д. В.). Сын колониста Херсонской губернии Елизаветградского уезда. До осуждения занимался журналистикой. Какое знает мастерство – нет.

Вероисповедания – иудейского. Кончил реальное в г. Одессе (так в тексте. – Д. В.).

Осужден – первый раз (так в тексте. – Д. В.) С. Петербургской судебной палатой.

Существо приговора: за состояние участником сообщества, которое постановило целью своей деятельности насильственное, посредством организации вооруженного восстания изменение установленного в России основными законами правления на демократическую республику (14.102 и 14.101 ст. Уголовного Уложения). Приговор 16 ноября 1906 года»{114}.

Под скрип полозьев длинного обоза Троцкому пришла идея бежать, не доезжая до места назначения. Когда доехали до городка Березова (того самого, куда Петр II сослал фаворита Петра Великого князя Меншикова), жандармский офицер позволил дать двухдневный отдых обозу. Троцкий решил задержаться здесь, симулируя приступ радикулита. А. Фейг, «поделец» Троцкого по процессу, врач по профессии, проинструктировал товарища о симптомах болезни и формах ее симуляции. Троцкому разрешили под охраной двух жандармов задержаться еще на несколько дней. Когда печальный караван ушел дальше на север, по договоренности с местным жителем, которого звали Козья Ножка, Троцкий обманул беспечных жандармов и бежал. Побег был дерзким – вдоль реки Сосьва, напрямую в сторону Урала через бескрайние просторы безмолвной снежной равнины. Риск был немалый. Тем более приближался конец зимы с долгими метелями. Впрочем, давайте вновь обратимся к документам.

При установлении советской власти в Березове в ЦК РКП(б) пришел пакет с такой сопроводительной бумагой:

«РСФСР. Штаб отряда Северной экспедиции в ЦК партии большевиков.

При сем препровождаем дело о побеге т. Троцкого из ссылки Березовского уезда в 1907 году, добытое отрядом при взятии г. Березова Тобольской губернии для передачи в Музей революции в подарок от Северного экспедиционного отряда.

Комсевотряда – Лепехин

Адъютант – М. Рудер-Григе»{115}.

В архивном деле имеется выписка из постановления секретариата Реввоенсовета Республики: «Политическое дело имеет огромную историческую ценность как документ для составления биографии вождя пролетарской революции тов. Троцкого»{116}. Бросается в глаза одна деталь: Лепехин и Рудер-Григе предлагали обнаруженные документы передать в Музей революции, а секретариат Троцкого распорядился иначе: «…для составления биографии вождя пролетарской революции…». Троцкий давно начал смотреться в зеркало истории.

Нашли следы побега и из первой ссылки. Летом 1922 года Сермукс, докладывая очередные бумаги наркому, сверху положил письмо:

«Товарищ Троцкий!

Сегодня, разбирая архив старой Николаевской охранки, обнаружили переписку по поводу Вашего бегства и скитания по Сибири. Переписка и… Ваш портрет. Мы, конечно, поинтересовались и решили отправить портрет Вам, как документ, свидетельствующий и живо напоминающий о горьком и величественно грандиозном безвозвратном прошлом.

Интересно, получите ли?

С коммунистическим приветом сотрудники Верхоленского Политбюро Н. Ипалов, Гайшинец.

28 июня 1922 г.

Верхоленск Иркутской обл.

Уездное Политбюро»{117}.

Такие письма, хотя бы на несколько минут, были способны погрузить Троцкого в глубь ушедшего. Правда, нельзя не отметить наличия «Уездного Политбюро»… Но вернемся ко второму побегу.

В деле есть несколько телеграмм, проливающих свет на «технику» побега Троцкого.

«Усть-Сысольск. Вологодская губерния. Исправнику.

Из Березова скрылся Лейба Бронштейн тридцати лет. Интеллигентный, носит очки пенсне, большие волосы. Выехал через Ляпин-Щегур в Вологодскую и на Архангельскую. Прошу задержать. Исправник Евсеев».

После выяснения обстоятельств исправник из Усть-Сысольска сообщает другому исправнику – в Березове:

«Его Высокоблагородию Березовскому уездному исправнику.

Рапорт

Доношу Вашему Высокоблагородию, что произведенным розыском по трактам от г. Березова до Ляпино оказалось: ссыльнопоселенец Лев Бронштейн при своем побеге проследовал на оленях по Вагулке в юрты Шоминские, где Бронштейн, напившись чаю и взяв двух оленей за 2 руб. до юрт Оурынских у инородца Семена Кузьмина Куликова, с которым и отправил свой багаж вперед; в качестве переводчика и путеводителя крестьянин Ванифатий Батманов. В юртах Оурынские один олень пропал, другого продали инородцам за 8 руб., а третий остался. Доехал до Богословских заводов за 30 руб…»{118}

Проделав по стылой снежной равнине около 800 километров, Троцкий добрался до Урала. Сам он позже вспомнит: «Я ехал в тревоге. Но когда я через сутки оказался в удобном вагоне пермской дороги, я сразу почувствовал, что дело мое выиграно… В первые минуты мне показалось тесно и душно в просторном и почти пустом вагоне. Я вышел на площадку, где дул ветер и было темно, и из груди моей непроизвольно вырвался громкий крик – радости и свободы!»{119}

Дерзкий побег удался. С помощью Н. Седовой Троцкий укрылся в Финляндии, где повстречался и с Лениным, и с Мартовым, которые жили в соседних селениях. Троцкий почувствовал, что «меньшевики каялись в безумствах 1905 года», а большевики считали, что надо было действовать решительнее. Мартов, как всегда, блистал «множеством мыслей, тонких, блестящих, но не было одной мысли, самой главной…». А Ленин, по словам Троцкого, «одобрял в беседе мои тюремные работы, но укорял за то, что я не делаю необходимого организационного вывода, т. е. не перехожу на сторону большевиков. Он был прав»{120}.

Следует заметить, что при написании собственной автобиографии Троцкий всячески пытался приуменьшить разногласия, которые были в то время между ним и Лениным, многократно повторял, что, хотя он и не был в лагере большевиков, мол, из меньшевистского лагеря он тоже ушел. Это не так. До 1917 года Троцкий почти постоянно в оппозиции к Ленину, а временами ведет против него настоящую войну, часто не очень заботясь в выборе выражений. Полемизируя с Лениным, Троцкий говорит с ним в той же тональности, какую и вождь РСДРП позволяет себе в отношении своих оппонентов. Троцкий оперирует «полемической шваброй» Ленина, которому «не хватает гибкости мысли», высмеивает «ленинские заклинания», его окрики и «распущенно-демагогические строки». Ленин, по словам Троцкого, не «убедит, а утомит читателя всей этой философией», порой «огревая его по темени…». Не останавливается Троцкий, разбирая философскую работу вождя, и перед заявлением: «…диалектике нечего делать с тов. Лениным»{121}. Бульварный тон полемики был не только у Троцкого, но и у Ленина (еще в большей степени) и других русских революционеров.

Хотя по своим мировоззренческим установкам Троцкий был «леваком», тем не менее ему были присущи и идеи реформизма, что было обусловлено в значительной мере его окружением на Западе и личными симпатиями и связями. До поры до времени ему удавалось совмещать радикализм с реформизмом. Этот политический и идейный дуализм как характерная черта портрета революционера сохранился у Троцкого до бурных месяцев 1917 года.

После весьма прохладной и недолгой встречи с Лениным Троцкий укрылся в незаметном местечке Огльбю. Используя адреса в Гельсингфорсе, которые ему дал Владимир Ильич, беглец смог организовать свой выезд в Стокгольм. Здесь ему очень помогли сохранившиеся после ареста сапоги: в подметке хранился фальшивый паспорт, а в каблуках – золотые червонцы, переданные отцом. Я только одного не могу утверждать: был ли это паспорт на имя отставного «прапорщика Арбузова»…

«Венская глава»

Десять следующих лет Троцкий провел за границей. Это была его вторая эмиграция, второй «бивуак». Семь лет из этих десяти семья Троцкого прожила в Вене. Этот период революционер иногда именовал «венской главой». К ней в качестве «приложения» примыкали периоды последующего вынужденного пребывания в Швейцарии, Франции, Испании и, наконец, в Америке.

В то время он много писал, но это, как правило, была интерпретация пережитого; много ездил и выступал, но рефераты были по сути прежними; сотрудничал с австрийскими социалистами, продолжая считать западных социал-демократов полуреволюционерами…

Вена оказалась долгой паузой в бурной жизни певца перманентной революции. Но для понимания натуры Троцкого венский период дает немало. В какой-то степени был прав Сталин, утверждая, что сила Троцкого особенно видна тогда, когда революция идет в гору, на подъем, а слабость – когда революция отступает и терпит поражение. Троцкий – человек действия. Обреченный на пассивное долгое выжидание, он сосредоточился на журналистской деятельности и поддержании активных связей с русскими эмигрантами, западными социал-демократами, известными практиками и теоретиками марксизма. Даже V («лондонский») съезд РСДРП, формально объединивший большевиков и меньшевиков, не вдохнул новой энергии в Троцкого.

Здесь впервые произошла «касательная» встреча Троцкого с большевиком из Тифлиса Джугашвили (на съезде тот был под псевдонимом Иванович). Троцкий вспоминал позже, что просто не заметил молчаливого кавказца, который за три недели съезда ни разу не попросил слова, хотя однажды для этого был прямой повод, когда делегаты обсуждали вопрос о партизанских выступлениях и экспроприациях. Съезд запретил «какое бы то ни было участие в партизанских выступлениях и экспроприациях или содействие им…»{122}. Хотя Ленин и другие руководители не только знали об этих экспроприациях, но и использовали денежные средства, полученные этим преступным способом. А Джугашвили, как указывает ряд свидетельств, имел к экспроприации непосредственное отношение. В последующем Троцкий будет неоднократно на этом настаивать. В 1930 году, после депортации, в большой статье «К политической биографии Сталина» изгнанник напишет: «В 1907 году Сталин принимает участие в экспроприации тифлисского банка… Приходится, однако, изумляться, почему этот факт трусливо устранен из всех официальных биографий Сталина?»{123} Но будущий генсек и диктатор громадного государства, видимо, имел свое суждение об экспроприациях. Так или иначе, публично своего мнения по этому поводу он не высказал ни тогда, ни потом.

Джугашвили, конечно, обратил внимание на худощавого молодого человека с голубыми глазами и пышной шевелюрой, в пенсне, очень уверенно державшегося во время выступлений. Сталин не мог не заметить, что во время перерывов между заседаниями вокруг Троцкого всегда группировались люди; он как бы притягивал их к себе, о чем-то споря или что-то рассказывая. О таких людях обычно говорили «душа общества».

Троцкий на съезде получил возможность изложить некоторые постулаты своей теории перманентной революции, подчеркнув особо, что для ее успеха необходим союз пролетариата и крестьянства. Хотя по существу коренных вопросов Троцкий был близок к позиции Ленина, старые узы с правым крылом Российской социал-демократии держали его цепко. При голосованиях за многочисленные резолюции Троцкий выступал за проект то большевиков, то меньшевиков, но все время казалось, что между ним и Лениным намечается мир. Кстати, этому пытался способствовать М. Горький, присутствовавший на ряде заседаний. Но все напрасно. Троцкий, похоже, упивался своей независимостью, неортодоксальностью и оригинальностью. Он уже вкусил славы, известности и понимал, что может добиться большего, если пойдет вразрез с партийной линией и покажет свою независимость. Часто его заявления, реплики, позиция диктовались соображениями личностного характера. Не случайно Ленин в своем письме к Горькому после V съезда писал, что поступки Троцкого во многом объясняются позерством{124}.

Вернувшись из Лондона через Берлин, где его ждала Н. И. Седова, Троцкий с семьей бросил якорь в Вене. К этому периоду относятся его многие новые политические и идейные знакомства, возобновление старых, глубокое проникновение в социалистическое движение в Европе. Пожалуй, ни один российский революционер того времени не был боґльшим «европейцем», чем Троцкий. Блестяще владея немецким и французским языками, слабее английским, «любовник революции» был своим у социал-демократов Германии, Франции, Швейцарии, Англии. Везде у него были близкие знакомые, журналистские интересы, планы на издание своих работ.

Прежде всего он возобновил тесные связи с Парвусом, социал-демократом, выходцем из России, который, как и Троцкий, «приезжал» в революцию 1905 года и, как и он, был приговорен к ссылке в Сибирь. Парвусу удалось бежать. Это был высокообразованный марксист, выдвинувший основные элементы концепции перманентной революции, которые его друг основательно у него заимствовал. (Подробнее об этом мы поговорим в четвертой главе.) Троцкий не скрывал, что в молодые годы он многому научился у Александра Львовича.

Троцкий до смерти Парвуса (в 1924 г.) сохранил к нему личные теплые чувства. Этот человек познакомил его в 1907 году с «папой» II Интернационала Карлом Каутским. Вот как описывал первую встречу с ним Троцкий: «Беленький, веселый старичок с ясными голубыми глазами приветствовал меня по-русски: ”Здравствуйте!“ В совокупности с тем, что я знал о Каутском из его книг, это создавало очень привлекательный образ. Особенно подкупало отсутствие суетности, что, как я понял впоследствии, было результатом бесспорности в то время его авторитета и вытекавшего отсюда внутреннего спокойствия… Его ум угловат, сух, лишен находчивости, не психологичен, оценки схематичны, шутки банальны»{125}. Но масштабность мышления Каутского поразила его. Когда прощались с Каутским, Троцкому показалось, что все были ниже на голову этого маленького старичка.

Потом Троцкий напишет уже совсем по-другому об этом теоретике. Не останется и тени восхищения им: «Весь авторитет Каутского держался на примирении оппортунизма в политике с марксизмом в теории… Война принесла развязку, раскрыв в первый же день всю ложь и гниль каутскианства… ”Интернационал есть инструмент мира, а не войны“ – Каутский ухватился за эту пошлость, как за якорь спасения». Этот человек, продолжал безжалостно Троцкий, «разрабатывая марксизм в квакерском направлении, ползал на четвереньках перед Вильсоном…»{126}. Хотя сегодня ясно видна историческая правота Каутского, а не большевиков.

Такие уничижительные оценки – в стиле Троцкого. Знакомясь, общаясь со многими социал-демократами, запоминая наиболее характерное из состоявшихся разговоров, записывая наиболее интересное в свои записные книжки, он спустя какое-то время, если был подходящий повод, бегло набрасывал эскиз портрета той или иной личности. Как правило, изображая друзей, товарищей из социал-демократов, с которыми общался на протяжении полутора десятков лет, он пользовался лишь темными красками. Я не склонен видеть в этом ни принципиальности, с одной стороны, ни безжалостности – с другой. В то время, к сожалению, многие (если не большинство) руководители большевиков и меньшевиков были не очень обременены соображениями такта. Все они были насквозь «политические люди». Нравственные императивы всегда занимали сугубо подчиненное положение даже в личных отношениях.

Во время своего второго европейского «бивуака», который я назвал раньше «долгим ожиданием», Троцкий активно общался с Кларой Цеткин, Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом, Францем Мерингом, Августом Бебелем, Виктором Адлером, Максом Адлером, Рудольфом Гильфердингом, Эдуардом Бернштейном, Джеймсом Макдональдом, Отто Бауэром, Карлом Реннером, Христианом Раковским, Фрицем Платтеном, Жюлем Гедом, Эмилем Вандервельде, Филиппо Турати, другими видными социал-демократами того времени. Даже краткий перечень фамилий этих мыслителей, практиков, политиков, общественных деятелей свидетельствует о том, что Троцкий являлся уже такой политической фигурой, которая была «вхожа» в круг этих личностей. Троцкого знали и ценили за остроту и живость ума, энергию, самостоятельность суждений, широту взглядов, безбоязненную способность делать прогнозы и, не в последнюю очередь, за явную близость к европейской культуре. Венский «постоялец» был своим человеком в этих кругах.

Троцкий много писал, читал, ходил по библиотекам, и, нужно сказать, за эти годы он сильно вырос в общеобразовательном отношении. У него даже было желание сдать экзамен за курс Венского университета, но ему не захотелось обременять себя формальностями. Он уже знал больше, чем многие профессора. Для Троцкого это было время аккумулирования знаний, энергии, опыта. Иногда русский эмигрант забредал на заседания разных ученых обществ, например, последователей Зигмунда Фрейда. Впрочем, об этом он в январе 1924 года поведал великому физиологу И. П. Павлову в своем письме: «В течение нескольких лет моего пребывания в Вене я довольно близко соприкасался с фрейдистами, читал их работы и даже посещал иногда их заседания… По существу, учение психоанализа основано на том, что психологические процессы представляют собою сложную надстройку на физиологических процессах… Ваше учение об условных рефлексах, как мне кажется, охватывает теорию Фрейда, как частный случай. Сублимирование сексуальной энергии – излюбленная область школы Фрейда – есть создание на сексуальной основе условных рефлексов…»{127} Читая это письмо, можно подумать, что его написал специалист… В Вене Троцкий масштабно расширил свои познания и в области философии, истории, филологии, естествознания. Революционер обладал редкой способностью учиться всю жизнь.

Облик и интеллект Троцкого подтверждал тот непреложный факт, что Россия лежала в Евразии. Большинство россиян того времени все же были больше носителями азиатского и славянского начала, нежели западного, европейского. Здесь дело не в уровнях цивилизации, а в способности к синтезу культур. У людей, долгие годы проживших на Западе, к примеру у Аксельрода, Дана, Парвуса, Плеханова, постепенно космополитические элементы сознания занимали все большее место, вытесняя национальные. Они везде себя чувствовали дома. Такие люди, возможно, легче воспринимают общечеловеческие ценности, но одновременно утрачивают нечто такое, без чего нельзя в полной мере познать боль, горе и надежды собственной родины. Для Троцкого европейский «котел», где он основательно «выварился», означал рождение способности рассматривать революционные проблемы и задачи своего отечества в тесной взаимосвязи с международным характером социалистического движения. Едва ли идея перманентной революции посетила бы Троцкого, не встреться он с Парвусом, не впитай в себя достижений социал-демократической мысли Запада того времени, не проживи он так долго в Европе.

«Венская глава» Троцкого характерна тем, что он, активно сотрудничая с меньшевиками, в глазах своих западных друзей старался выглядеть центристом. В ежемесячной газете Каутского «Нойе цайт» Троцкий выступал чаще, чем кто-либо из русских социалистов, по-своему интерпретируя суть спора между большевиками и меньшевиками. Поскольку западные социал-демократы не всегда понимали генезис разногласия в РСДРП, они не очень охотно в них и вмешивались. В этих условиях политические и идеологические действия Троцкого выглядели для них привлекательными, объединительными, рациональными, как, например, конференция российских социал-демократов, состоявшаяся в августе 1912 года в Вене. Троцкий и созданный им организационный комитет пригласили на конференцию представителей многих социал-демократических организаций. Приехали, однако, 18 делегатов с решающим голосом, 10 – с совещательным и 5 человек в качестве гостей. Конференция не стала себя конституировать в общепартийную, а выступила как конференция отдельных организаций РСДРП. В составе участников, по-видимому, был тайный агент, так как в документе Московского охранного отделения № 107232 от 8 октября 1912 года содержатся принятые резолюции, а также подробный список участников. Некоторых из них следует назвать, так как в дальнейшем путь Троцкого со многими из них еще не раз пересечется. В Вену приехали Михаил Адамович, Гайк Азатьянц, Борух Пинхус Аксельрод, Григорий Алексинский, Петр Бронштейн, Сима София Бронштейн, Михаил Гольдман, Хаим Янкель Гельфонд, Владимир Медем, Андрей Петерсон, Рафаил Ицек Рейн, Александр Смирнов, Моисей Урицкий, Юлий Цедербаум и другие. Руководил конференцией Троцкий, но примирительные мотивы заглохли во взаимных обвинениях, и конференция не дала желаемого результата{128}.

Парадоксальность позиции Троцкого, который всегда относил себя к революционным радикалам, а организационно и личностно был ближе к демократически-реформистскому крылу, понимали далеко не все из блестящих знакомых Льва Давидовича. А может быть, все было иначе: в душе он считал знакомых социал-демократов радикальными революционерами, а они его – реформатором-примиренцем?

В германской социал-демократии ближе всех к большевикам были Роза Люксембург, Карл Либкнехт и Франц Меринг. Поддерживая с ними теплые близкие отношения, Троцкий тем не менее общался и с их идейными противниками. Это настораживало немецких радикалов. Но русский социалист, живущий в Вене, придавал слишком большое значение личным симпатиям и антипатиям, чтобы жертвовать ими во имя «единства», «консолидации», «солидарности». Когда в 1916 году Ф. Мерингу исполнилось 70 лет, Троцкий в своем публичном послании счел необходимым рядом с этим именем поставить и имя Р. Люксембург: «…мы с Мерингом и Люксембург находимся по одну и ту же сторону траншеи, проходящей через весь капиталистический мир. В лице Франца Меринга и Розы Люксембург мы приветствуем духовное ядро революционной немецкой оппозиции, с которой мы связаны нерасторжимым братством по оружию»{129}.

О Карле Либкнехте Троцкий сказал по-другому: «…экспансивный, легко воспламеняющийся, он резко выделялся на фоне чинной, безличной и безразличной партийной бюрократии… Либкнехт всегда оставался наполовину чужаком в доме германской социал-демократии, с ее внутренней размеренностью и всегдашней готовностью на компромисс… Его неподдельный и глубокий революционный инстинкт всегда направлял его – через те или другие колебания – на правильный путь»{130}.

Практически о каждом видном революционере, с кем он был знаком, встречался, спорил, боролся, у него написаны страницы. Это не сухие, бесстрастные строки политических характеристик. «Политические силуэты» (так назван восьмой том сочинений Троцкого) позволяют видеть не только идейные контуры личности. Читатель узнает, что Роза Люксембург «маленького роста, хрупкая, болезненная, с благородным очерком лица, с прекрасными глазами, излучавшими ум»; что «квартира Либкнехта была штаб-квартирой русских эмигрантов в Берлине» и его жена была русской; что Меринг – это «историк внутренних боев немецкой социал-демократии».

Аналитическое, часто – образное, а нередко и критическое отношение к людям своего круга общения не могло не развивать интеллектуальные способности Троцкого, его политическую изощренность, общую эрудицию. Людей, знавших и слышавших его, поражали способность Троцкого творчески мыслить во время выступлений, мгновенно лепить образы, обозначать тенденции, выделять главные звенья. Он не произносил заученных речей, а в процессе выступления всегда творил нечто новое, неповторимое. Его с одинаково большим интересом слушали мэтры II Интернационала, петербургские рабочие и босые красноармейцы 2-го Николаевского полка. Этот талант не только «от Бога». Это и умение поразительно аккумулировать достижения духовной культуры, и способность постигать психологию тех, к кому он обращался со своим словом. Независимо от того, как к нему относились – с восхищением или враждой, равнодушных не было. Все видели: перед ними масштабная, неординарная Личность.

Время после первой русской революции до 1917 года Троцкий провел в центре Европы, его интересы больше вращались вокруг фракций, европейского парламентаризма, новых веяний немецкой социал-демократии и т. д. И тем не менее Троцкий около десяти лет находился в «провинции» революции. Став почти профессиональным критиком буржуазного парламентаризма, Троцкий как будто не заметил, что не без влияния первой русской революции родился и парламентаризм русский. Бойкот большевиками I и II Государственных дум, как и активное участие в IV Думе, дали обильную пищу для размышлений об использовании рабочим классом парламентских форм борьбы. Все это прошло как-то мимо внимания Троцкого не столько в силу фактической удаленности, сколько из-за скептического отношения к русскому парламентаризму вообще. Здесь он был не одинок. Большевики также презирали парламенты. Ленин на II Конгрессе Коминтерна в 1920 году скажет, что коммунизм ставит своей задачей «разрушение парламентаризма». Что из этого получилось, теперь ясно всем.

К слову сказать, Сталину это дало возможность больно уколоть Троцкого за его якобы ликвидаторское отношение к легальной работе. В газете «Социал-демократ» 12 января 1913 года Сталин заявил: «Говорят, что Троцкий своей «объединительной» кампанией внес «новую струю» в старые «дела» ликвидаторов. Но это не видно. Несмотря на «геройские» усилия Троцкого и его «ужасные угрозы», он оказался в конце концов простым шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами, ибо он за 5 лет «работы» никого не сумел объединить, кроме ликвидаторов. Новая шумиха – старые дела!»{131} – подытожил будущий смертельный соперник Троцкого. Сталин опередил Троцкого; тот его еще не заметил, а Коба уже приступил к его развенчанию.

В целом вторая эмиграция Троцкого привела его к заметному отрыву от революционных дел в России – легальных и нелегальных.

В Вене семья Троцких поселилась в скромной квартире из трех комнат. Единственной достопримечательностью их жилища было большое количество книг, подшивок газет, рукописей, журналов, довольно беспорядочно лежавших по углам. Свою семью Троцкий содержал в основном за счет литературного труда. Особенно долго он сотрудничал с газетой «Киевская мысль», весьма прогрессивного направления. Но заметную материальную помощь до самой революции Троцкому оказывал и старик Бронштейн. Поэтому положение бывшего Председателя Петербургского Совета было более благоприятным, нежели у других политических эмигрантов, часто вынужденных влачить просто убогое существование, перебиваясь случайными заработками, всегда озабоченных поиском средств на кусок хлеба. Относительно благополучное материальное положение Троцкого позволяло ему полнее отдаваться творчеству, быть более независимым, чаще других переезжать из столицы в столицу, бывать на конгрессах, семинарах и прочее. В 1906 году, когда Троцкий был в тюрьме, и в 1908 году в Вене в семье появились два сына – Лев и Сергей, судьба которых будет столь же трагична, сколь и судьба самого отца.

Троцкий поселился в Вене вынужденно; берлинские власти отказали ему в возможности жить в германской столице. Русский эмигрант, кроме занятий журналистикой и политической деятельностью, в тот период проявлял большой интерес к изобразительному искусству, бывал во многих картинных галереях, что позволяло ему готовить довольно профессиональные статьи о европейском искусстве для «Киевской мысли». Хотя они с женой посещали иногда и знаменитую Венскую оперу, восприятие музыки, по его же собственным словам, было на довольно примитивном уровне. В целом вторая эмиграция – период «долгого ожидания» – была для Троцкого скорее продолжительной паузой, во время которой он небезуспешно рос как теоретик, журналист, писатель, политик. В «венский период» Троцкий установил связи со многими своими соотечественниками, находившимися, как и он, в эмиграции. Это прежде всего А. А. Иоффе, К. Б. Радек, С. Л. Клячко, М. И. Скобелев, Д. Б. Рязанов, А. М. Коллонтай, А. В. Луначарский. С Иоффе они остались близкими друзьями до его трагической смерти (самоубийство в 1927 г. в Москве); Скобелева он считал своим учеником, был к нему сильно привязан, но когда тот вошел в правительство Керенского, стал относиться к нему резко враждебно. Коллонтай недолюбливал, полагая, что та, поддерживая личную переписку с Лениным, сообщала о нем тенденциозную информацию. О Радеке мнение Троцкого колебалось до начала 30-х годов от восторженного до убийственно-негативного. Но в целом с соотечественниками за рубежом связи у него были слабее, чем с западной социал-демократией.

Анализируя все написанное и сказанное Троцким за границей, я неожиданно пришел к внешне невероятному выводу: изгнанник не тосковал по родине, отчему дому, всему тому, что впитывается человеком с кровью матери. Люди, оторванные от родных корней и заброшенные на чужбину, годами болеют неизлечимой болезнью души – ностальгией. Воспоминания, отрывочные вести с отчизны, старые фотографии, крохотная коробочка с засохшими комочками бесценной земли – все приобретает особый смысл. Сегодня, конечно, эта болезнь «протекает» в более легкой форме благодаря телевидению, радио, обильным контактам, средствам транспорта, делающим близкими самые далекие континенты. В начале века все было иначе. Ни Ленин, ни Троцкий, ни многие другие революционеры не могли ступить на родную землю без явного риска оказаться в сибирской ссылке или на каторге. Впрочем, до недавнего времени так было и у нас.

В архиве Московского охранного отделения на Троцкого еще в 1898 году было заведено дело, где, в частности, говорится: «Бронштейн Лейба (Лев) Давидов (Николай Троцкий, Троцкий, Яновский), сын колониста Херсонской г., Елизаветградского у., иудейского вероисп., русский подданный, литератор, родился в 1877 г. (так в тексте. – Д. В.). В 1898 г. Б. привлекался в качестве обвиняемого к «дознанию о «Южнорусском рабочем союзе»… Выслан под гласный надзор полиции в Восточную Сибирь на 4 года… 21 августа 1902 г. скрылся. В 1906 г. …присужден к ссылке… откуда 20 февраля 1907 г. скрылся… проживает в Вене…»{132} Нет, с таким послужным списком возвращаться нельзя, тем более что предписание жандармского управления категорично: «при появлении в пределах империи водворить на каторгу».

Воспоминания многих революционеров того времени показывают, какими выматывающими бывают приступы ностальгии по неуловимому запаху талого снега в родной деревне, краснозобым снегирям на прясле, скрипу полозьев крестьянских саней, лицам родных и близких, живых и ушедших…

Троцкий не тосковал. Или, точнее, почти не тосковал. Возможно, он был одним из первых «граждан мира», для которых дом там, где они находятся сейчас? Европеизация души и интеллекта, посещение многих столиц старого континента, постепенное впитывание элементов различных культур, внутреннее олицетворение родины с режимом самодержавия, с которым он боролся, выработали у Троцкого иммунитет к ностальгии. Думаю, что и в последующем, в своем третьем, и последнем, изгнании тоска по родине не была невыносимо острой. Была непреходящая горечь в связи с падением, утратой положения «выдающегося вождя», тоска по власти, замешенная на ненависти к Сталину. Троцкий слишком рано узнал заграницу и слишком долго там пробыл. Ну а главное, он, как и многие другие революционеры того времени, был насквозь «политический человек», живший борьбой, в которой почти не оставалось места тонким, неповторимым чувствам органического единства с землей твоих предков, родными песнями и обычаями, могилами тех, кому ты обязан жизнью.

Кстати, очень редкое письменное выражение тоски по родине мы находим в одном из его «балканских писем». Когда Троцкий в экипаже пересекал Добруджу, он до боли почувствовал ее сходство с херсонской степью, родной Яновкой, где в 1910 году, за два года до этого, умерла его мать, а он даже не имел возможности поехать на ее похороны. «…Дорога такая русская. Такая пыльная, как наша херсонская дорога. Куры разбегаются из-под копыт лошадей, как и в России, а вокруг шей малорослых русских лошадей русская упряжь, даже спина кучера выглядит русской… Спускаются сумерки. Пахнет травой и дорожной пылью… Тишина. В ногах мурашки, и кажется, что мы едем на каникулы со станции Новый Буг в деревню Яновка»{133}. Но это крайне редкое, почти уникальное признание Троцким тоски по родине.

В сентябре 1912 года «Киевская мысль» попросила Троцкого дать серию статей и репортажей о Балканах, где сложилась взрывоопасная обстановка. Материальные условия были предложены хорошие, политическая погода Европы показывала как будто штиль, и Антид Ото (так подписывал свои статьи в киевской газете Троцкий) согласился. Ему предстояло осветить две национальные войны, где проигравшими оказывались народы, руками которых они велись. Напомню детективный характер этих войн. За спиной воюющих государств, конечно, сталкивались интересы крупных держав: Российской и Австро-Венгерской империй, Англии, ряда других стран. Яблоком раздора была Македония (тогда турецкая провинция), на которую претендовали Сербия, Болгария, Греция. Но освободить ее можно было лишь сообща. Возник Балканский союз{134}, направленный своим острием против Турции. Поводом для начала войны послужила резня в македонских населенных пунктах Иштипе и Кочанах. 13 октября 1912 года Болгария от имени союзников вручила Турции ноту, похожую на ультиматум. Нота осталась без ответа. Начались боевые действия. Болгары, сербы и греки заняли к декабрю почти всю Македонию. Турция запросила перемирия, но тогда мир не был достигнут. Лишь 30 мая 1913 года в Лондоне был подписан мирный договор. Послы крупных держав помогли так поделить плоды победы, что все остались недовольны, у всех возникли новые претензии друг к другу, в результате чего между вчерашними союзниками в июне 1913 года началась вторая Балканская война. Против Болгарии выступали Сербия, Черногория и Греция, к которым присоединились Румыния и Оттоманская империя. Через месяц Болгария оказалась побежденной. В августе 1913 года в Бухаресте был заключен еще один мирный договор, по которому Македонию поделили Сербия и Греция, а болгарская провинция Новая Добруджа перешла к Румынии. Война никого не примирила, никаких узлов не распутала, а лишь создала новые очаги напряженности. Троцкому предстояло обо всем этом поведать украинскому и русскому читателю.

С фронтов Балканских войн он отправил более 70 статей, репортажей, корреспонденции, составивших шестой том его сочинений. Почти все они написаны с блеском, мастерски, ярко. Думаю, что «балканские письма» с особой силой проявили литературную мощь Троцкого. Но он часто не был беспристрастным летописцем. На Балканах, в этом «ящике Пандоры Европы», как он выражался, негативную роль, по его мнению, играли «рука царизма» и панславянская идеология. Верно подмечая столкновения интересов крупных держав на Балканах, Троцкий и мысли не допускал, что царизм, с которым он смертельно враждовал, мог иметь какие-то законные интересы в этом «ящике». Вначале его корреспонденции с фронтов выражали симпатию южным славянам, но, по мере того как он убеждался, какие надежды они возлагают на помощь России, тон его стал меняться. Он неожиданно стал защищать терпящих поражение турок. Это сразу же вызвало бурю протеста в Софии, Белграде, Киеве, Петербурге. Болгары даже запретили ему посещать фронт, когда он стал писать о «зверствах» союзников по отношению к туркам. Троцкий все больше ополчался против славянофильства, видя и здесь главным образом самодержавное влияние Петербурга. В своих «Открытых письмах» поэту Петко Тодорову и профессору Милюкову Троцкий защищал свое видение панорамы войны, как он выражался, с позиций не национальных, а интернациональных. Но на многие события Троцкий смотрел достаточно поверхностно, не понимая глубинных социально-экономических причин бессмысленной бойни.

Когда началась вторая Балканская война, Троцкий вновь оказался на театре военных действий, его симпатии вновь были на стороне побежденных, но теперь уже… болгар. Сейчас он писал о «зверствах» новых победителей… Повествуя о войне как об антицивилизации, корреспондент «Киевской мысли», будучи до мозга костей политиком, пробовал сформулировать рецепты будущего устройства для Балкан. Еще в 1909 году Троцкий писал: «Только единое государство всех балканских национальностей на демократическо-федеративных началах – по образцу Швейцарии или Северо-Американской республики – может внести внутреннее умиротворение на Балканы и создать условия для могущественного развития производительных сил»{135}. Затем, уже в ходе войны, он не раз высказывал эту почти утопическую мысль. Правда, сама панорама войны с ее смертями и разрушениями часто заставляла усомниться в прожектах, которые рождаются на основе схематизма и абстрактных предположений. «Мы научились носить подтяжки, писать умные передовые статьи и делать шоколад ”Милку“, – находим мы в рукописях саркастические строки корреспондента «Киевской мысли», – а когда нам нужно всерьез решить вопрос о сожительстве нескольких племен на благодатном полуострове Европы, мы бессильны найти другой способ, кроме массового взаимоистребления»{136}. Впрочем, основной смертельный оппонент Троцкого тоже пытался в 1947 году создать на Балканах федерацию… Вспомним, вскоре после Второй мировой войны Сталин хотел воскресить эту идею, из которой, естественно, ничего не получилось, кроме обострения отношений с Болгарией и Югославией.

Корреспонденции Троцкого с балканского театра войны, как бы к ним ни относились тогда и сегодня, несут на себе печать яркого пацифизма, против которого он через несколько лет так ополчится. В его статьях, опубликованных всего два-три года спустя, пацифизм характеризуется уже как глубокая утопия. Заимствуя идеи циммервальдской резолюции (сентябрь 1915 г.), Троцкий напишет: «Рабочие должны отвергнуть утопические требования буржуазного или социалистического пацифизма. Пацифисты порождают на место старых иллюзий новые и пытаются поставить пролетариат на службу этим иллюзиям…»{137}

Однако картины войны, создаваемые талантливым пером Антида Ото (он же Л. Янов), вновь и вновь рождали эти «иллюзии», которые десятилетия спустя, в эпоху нового мышления, предстанут как высшие истины. Но нельзя требовать от Троцкого того, чего не выдвинула эпоха. Просто его умозрительные схемы о войне здорово расходились с тем, что он видел: «…на станции Чуприн, в Сербии, встретили транспорт пленных – 190 турок и арнаутов. Их высадили из вагонов и уводили за город – в казарму или в тюрьму. Это не первая картина горя и унижения человеческого, которую я видел в жизни, и в частности здесь, на Балканах. Но такой я еще не видел. 190 человек израненных, истерзанных, больных, наряженных в лохмотья и тряпки, в какие-то последние остатки человеческой одежды, кое-как обмотанные вокруг несчастного человеческого тела. У многих сохранились на ногах опорки. У других ступни обернуты тряпками… Холодно, сыро, но около трети – совсем босые.

Эти пленные в Чуприне – самая правдивая картина войны: оборонительной и наступательной, колониальной и национальной. Эту картину должен был бы перенести на полотно большой, честный и умный художник. И она была бы стократ страшнее всех симметричных ужасов Верещагина или Леонида Андреева»{138}.

В рукописях Троцкого, хранящихся в специальном фонде бывшего Центрального партийного архива, много материалов о Балканских войнах, осуждающих насилие вообще. «Я ехал на Балканскую войну, считая ее не только вероятной, но и возможной. Но когда… я узнал, что несколько столь хорошо знакомых мне человек, политиков, редакторов и доцентов, стоит уже под ружьем, на границе, на передовой линии, и что им первым придется убивать и умирать, тогда война, абстракцией которой я так легко спекулировал в мыслях и статьях, показалась мне невероятной, невозможной»{139}. Конкретное видение событий часто ломает абстракции и логические конструкции и схемы, особенно если видишь, как «война всасывает в себя все новые и новые свежие силы и выбрасывает к нам сюда отработанный человеческий материал: раненых и пленных»{140}.

Троцкий умел тонко подмечать отдельные штрихи быстротекущего бытия, которые рельефно высвечивали главное в его статьях: беспросветное горе войны, нечеловеческое ожесточение людей, националистический угар и потрясающее долготерпение… Приведу еще один отрывок из рукописи его статьи, озаглавленной «На Балканах» и подписанной «Белград, 28 сентября, Л. Яновъ». В ней говорится: «…женщины Востока, вьючные животные с младенцами на руках, с грязными грудями, висящими из сорочек, с кулями за спиной и под локтем, пробиваются в дверь вагона, проталкивая коленями какую-то поклажу впереди себя. За ними крестьяне, навсегда почерневшие от земли и от солнца, корявые, кривоногие, низко придавленные тяжкой властью ее. Молодухи в сарафанах, засиженных блохами. Скрюченные старушки с зобами в черных платках, опершись на посох, сидят на скамьях 3–4–5 часов без слов и без движения. Какое страшное все-выносящее терпение!»{141}

«Балканские письма» Троцкого – письма политика и журналиста, заглянувшего в «ящик Пандоры». Он, конечно, не знает, что менее чем через десять лет будет еще на одной войне, но в качестве не летописца, а одного из главных действующих лиц долгой и кровавой драмы. Повторюсь: Антид Ото своими писательскими миниатюрами срывал покровы со страшного лика войны, но, осуждая ее, в своих теоретических рассуждениях он продолжал говорить о «безжизненности гуманистического, моралистического взгляда на войну». Троцкий все еще верил, что войну можно искоренить войной. Тогда еще, пожалуй, никто не мог знать, что это и есть страшная утопия. Не пацифизм, способный в будущем стать планетарной тенденцией, а война, которая силой подменяет человеческий разум, будет уценена историей навсегда.

По следам Агасфера

В упомянутом раньше моем разговоре с Ольгой Гребнер – маленькой, симпатичной и интеллигентной старушкой, доживающей свои дни в доме для престарелых со звучным названием «Дом ветеранов сцены», она несколько раз назвала Л. Д. Троцкого, своего свекра, Агасфером. Думаю, что это весьма точно. Согласно древней легенде, еврей Агасфер был обречен на вечные скитания в наказание за то, что отказал помочь Иисусу Христу в кратковременном отдыхе на пути на Голгофу. Став еще в молодости скитальцем, Троцкий, не пожелавший нести крест, уготованный судьбе колониста, всю жизнь нес, однако, иной крест: мучений и славы, разочарований и неиссякаемой надежды. В наказание за свою любовь к революции…

Закончив свою балканскую экспедицию, Троцкий еще не знает, что в недалеком будущем у него в Вене состоится разговор с шефом политической полиции Австрии Гейером. То было 2 августа 1914 года. Гейер выразил осторожное предположение, что завтра утром может выйти приказ о заключении под стражу русских и сербов.

– Следовательно, вы рекомендуете уехать?

– И чем скорее, тем лучше.

– Хорошо, завтра я еду с семьей в Швейцарию.

– Гм… я бы предпочел, чтобы вы это сделали сегодня{142}.

Но все это будет в августе 1914-го, когда Троцкому вновь придется идти путем Агасфера – из одной страны в другую. Вену он покинет навсегда. Правда, взлетев через несколько лет на самый гребень исторической известности, ему придется не раз касаться дел, имеющих отношение к коммунистическому движению, в том числе и в Австрии. В январе 1919 года, будучи влиятельнейшим Председателем Реввоенсовета Республики, он подпишет однажды такую телеграмму:

«Москва, Центропленбеж (Центр по делам пленных и беженцев. – Д. В.).

Мною получена из Царева нижеследующая телеграмма точка кавычки Австро-венгерские военнопленные Царевский лагерь Астраханская губерния брошенные на произвол судьбы переутомленные в ожидании отправок на родину просят Вас воздействовать на надлежащие русские власти в пользу скорейшей отправки За лагерком Миц точка кавычки

Предреввоенсовета Л. Троцкий»{143}.

Сколько он тогда подписывал разных телеграмм, приказов, распоряжений! Сколь огромна была его власть! Троцкий, который, кажется, навсегда сбросив рубища Агасфера, приехал на свою землю обетованную – в Революцию, поможет австрийцам возвратиться домой. А тогда, в 1913 году, Антид Ото вернется с Балкан не на родину, а в Австрию, где его ждали семья, друзья.

У Троцкого было много почитателей, поклонников его таланта, он был уже популярен, но особо близких людей, друзей было у него немного. Один из таких – Семен Львович Клячко, русский социалист, проживший за рубежом более сорока лет и не доживший до Февральской революции в России менее года. Этот человек не оставил особого следа в революционном движении потому, что, как писал Троцкий, «у него были все данные для выдающегося политического деятеля, кроме необходимых для этого недостатков»{144}. Троцкий любил этого человека, прожившего целую жизнь в изгнании, не только за мягкий, добрый характер, недюжинный ум, но и за «космополитические» качества. С. Л. Клячко был своим человеком в социал-демократических организациях Нью-Йорка, Вены, Лондона, Парижа, Берлина, Рима… Если бы не революция в России в 1917 году, Троцкий мог бы тоже стать таким же «гражданином мира»… Космополитическая всеядность Клячко чем-то импонировала Троцкому; ведь он так любил мыслить категориями мировой революции! Анна Константиновна Клячко (муж ее уже умер) была одной из первых, кому Троцкий, оказавшись в изгнании, написал письмо: «…мы живем на острове Принкипо, куда я когда-то собирался ехать по приглашению Ллойд Джорджа на международную конференцию. Хотя из затеи Ллойд Джорджа ничего не вышло, но географически его выбор был недурен: полная изолированность от остального мира и прекрасная природа. Вид из наших окон открывается во все стороны прекрасный до неправдоподобия. Единственным минусом являются москиты, которые, несмотря на холодную весну, уже дают себя по ночам знать…»{145}

Вернувшись в Вену, Троцкий вновь окунулся в атмосферу межпартийных разногласий, которые окончательно развели большевиков и меньшевиков в разные лагеря. Его по-прежнему привлекал радикализм большевиков, но личные симпатии к меньшевикам удерживали на старых позициях. Троцкий верил в новый подъем революции, старался не терять связи с некоторыми бывшими членами Петербургского Совета рабочих. Например, он устанавливает переписку с меньшевиком Дмитрием Федоровичем Сверчковым, который после нескольких лет ссылки и каторги был амнистирован. Бывший председатель Совета расспрашивает в письмах о новостях и даже находит время затеять с петербургским товарищем шахматную баталию:

«…Предлагаю тебе шахматную партию по переписке. Сим начинаю:

1. е2 – е4, если ты делаешь 1. е7 – е5, то я 2. Конь g1 – f3, если ты делаешь 2. КЬ8 – с6, то я хожу: 3. Слон f1 – с4. Жду от тебя ответа.

Твой Лев»{146}.

Пользуясь случаем, скажу, что Троцкий был хорошим шахматистом, не раз играл против Ленина, правда, не знаю, в чью пользу заканчивались те партии. Будучи наслышан о высоких качествах Троцкого-шахматиста, начальник Всеобуча МВО в июле 1921 года шлет наркому приглашение:

«Зная о Вашем интересе в прошлом к шахматному искусству, считаю долгом довести до Вашего сведения, что в помещении Центрального Военноспортивного клуба Всеобуча им. Ленина по Камергерскому переулку дом № 5, кв. 99, организован Московский чемпионат-турнир при участии следующих лиц: маэстро Дуз-Хотимирский, В. И. Ненароков, Н. И. Греков, Н. Д. Григорьев, Н. М. Зубарев, А. Ф. Ильин-Женевский, Н. М. Павлов, Н. И. Цукерман, М. Г. Кляцкин, Н. П. Целиков и другие…

Не осмеливаясь оторвать Вас от государственных дел прямым приглашением на состязания, был бы счастлив Вашим присутствием в стенах означенного Клуба.

При сем прилагаю выдающуюся хронику шахматного дела за последний период времени в Европе и в Америке. Имеющиеся записанные партии Ласкера и Капабланки будут предоставлены по Вашему желанию незамедлительно…»{147}

…Неизвестно, успел ли Троцкий закончить партию со Сверчковым, или Первая мировая война, разметавшая не только шахматные фигурки, но и целые государства по разные стороны бесконечных проволочных заграждений, отодвинула в невозвратное неожиданную фантазию эмигранта. Не знаю, побывал ли он после Октябрьской революции в клубе на шахматном турнире. Важно другое: революционер всегда находил время разобрать интересную партию.

Правда, пройдет несколько лет, и Д. Ф. Сверчков будет просить покровительства и помощи у Троцкого, который станет к тому времени могущественным членом Политбюро и Председателем Реввоенсовета Республики. Думаю, некоторые подробности этого обращения заинтересуют читателя, ибо характеризуют политический климат того времени. В мае 1922 года он получит письмо от Сверчкова, где тот сообщает, что летом 1917 года, когда Временное правительство арестовало Троцкого, «газеты вопили о необходимости жестокой расправы и я опасался, что тебе грозит расстрел. Я был в то время меньшевиком, занимал правую позицию и резко выступал против большевиков.

Еще в 1909 году в Париже во время пленума ЦК я слышал от Мартова, Дана и других историю о присвоении большевиками себе наследства фабриканта Шмидта, который оставил его РСДРП. Мартов, которому тогда, в 1917 году, я безусловно верил, говорил об обманах, к которым прибегнул большевистский центр, чтобы воспользоваться наследством без раздела его с другой фракцией единой тогда партии с. д. Говорилось тогда много и резко на фракционных меньшевистских собраниях по поводу тифлисской экспроприации и размене за границей большевиками полученных от этой экспроприации 500-рублевок. Всему этому я верил, ибо самым категорическим образом говорили об этом Мартов с К0 и родственники Шмидта – его сестра и ее муж, с которыми мне пришлось познакомиться в Париже…»

Дальше Сверчков пишет, что все это он изложил в своем письме в 1917 году министру юстиции в правительстве Керенского и как бы взамен «просил освободить тебя за моей ответственностью. В письме этом я противопоставил тебя большевистскому центру и, желая выгородить тебя и возродить полное доверие к себе со стороны правительства Керенского, тем резче отзывался о большевиках». Затем Сверчков отмечает, что готовится большая публикация о выступлении большевиков 3–5 июля 1917 года и будет напечатано это его письмо правительству Керенского. «… С опубликованием этого письма теперь чрезвычайно затруднится – если не станет совсем невозможной – моя работа, т. к. письмом воспользуются для того, чтобы дискредитировать мои выступления и уничтожить мой авторитет…

20 мая 1922 г.

Зам. Уполнаркомпуть Петр, округа путей сообщения

Д. Сверчков»{148}.

Это уже шахматы политические. Такое заступничество бывшего меньшевика, которое готовились огласить всенародно в самый апогей его славы и возвышения, было Троцкому совсем ни к чему. Он помнил, что Бутов и Сермукс, работники секретариата РВС Республики, сделали тогда по его поручению несколько нужных звонков… Ну а наследство, деньги, экспроприации – пусть разбираются с этим историки! Троцкий об этой малоизвестной странице дореволюционной жизни партии знал не меньше Сверчкова. Но я вновь забежал далеко вперед…

С 1871 по 1914 год Европа не знала крупных потрясений, если не считать Балканских войн. Казалось, капитализм сам по себе входит в либеральное русло. Социалисты постепенно укрепляли свое влияние. Во II Интернационале не без оснований верили, что реформы помогут достичь цели, провозглашенные марксизмом. Не все чувствовали, что под европейской крышей подспудно нарастали империалистические противоречия. На заводах рабочие производили все больше пушек, мортир, цеппелинов, колючей проволоки, а втайне – и газы. Лето 1914 года выдалось жарким. Нужна была искра, чтобы воспламенить горючую смесь в подвалах Европы.

И она была высечена. В то время телеграф был таким же чудом, как телевидение в середине нашего века. В столицах Европы обсуждали драму: на наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену эрцгерцогиню фон Гогенберг наборщиком Габриловичем совершено покушение. К счастью, высокая чета осталась жива… Через несколько часов новое сообщение: 19-летний сербский националист Гаврила Принцип двумя выстрелами из браунинга в упор довершил дело – наследник и его жена убиты.

– Это война, – отложив газету, сказал жене Троцкий.

Выйдя на улицу, Троцкий увидел невиданное оживление и скопление народа. Он писал потом в «Киевской мысли»: «…я бродил по улицам Вены и наблюдал на Ring’e толпы демонстрирующих. Широкое пространство перед военным министерством было сплошь покрыто народом. И не «публикой», а действительно народом, в корявых сапогах и с корявыми пальцами. Было очень много подростков и школьников, но было и много зрелых людей, немало женщин. Махали в воздухе черно-желтыми флажками, пели патриотические песни, кое-кто выкрикивал: «Alle Serben müssen sterben!» («Все сербы должны умереть!»)»{149}. Проницательный ум Троцкого постигал: националистические, шовинистические, патриотические страсти опрокинут доводы разума, морали и просто самосохранения. Но и он тогда еще не знал, что в первые дни августа 1914-го европейская социал-демократия в своем большинстве капитулирует перед милитаризмом. «Я не ждал, – вспоминал Троцкий, – что в случае войны официальные вожди Интернационала окажутся способны на серьезную революционную инициативу. Но в то же время я не допускал и мысли, что социал-демократия станет просто ползать на брюхе перед национальным милитаризмом»{150}. Троцкий провидчески напишет: «Мобилизация и объявление войны как бы стерли с лица земли все национальные и социальные противоречия в стране. Но это только историческая отсрочка, своего рода политический мораториум. Векселя переписаны на новый срок, но платить по ним придется…»{151}. Он верно подметит: на первых порах война везде укрепит государственные машины, с тем чтобы затем расшатать их до предела. С этого времени и до конца своих дней Троцкий станет на враждебные позиции по отношению к социал-демократам. «История сложилась так, – скажет он позже, – что в эпоху империалистической войны германская социал-демократия оказалась, – это можно сейчас сказать с полной объективностью, – наиболее контрреволюционным фактом в мировой истории»{152}. Троцкому оставался лишь один путь – к социалистическим радикалам. Ими были большевики.

Война вынудила Троцкого почти бежать с семьей в Швейцарию, ибо австрийские власти стали интернировать российских эмигрантов. «Венская глава» закончилась. Теперь он с семьей сделает к ней еще несколько эмигрантских «приложений»: французское, испанское и североамериканское. Исход из Вены русских социал-демократов был стремительным. Вначале все перебирались в Швейцарию. Туда же прибыли Ленин, Зиновьев, Радек, Бухарин и некоторые другие социалисты-эмигранты. Находясь под впечатлением решений социал-демократов, поддержавших в своих парламентах милитаристские планы воюющих государств, Троцкий буквально за три дня написал брошюру «Война и Интернационал». В ней он настойчиво проводил ленинскую мысль (хотя по-прежнему был в состоянии «войны» с ним): мир без контрибуций и аннексий, мир для трудящихся можно достичь только обращением штыков против своих правительств. И здесь Троцкий выдвинул идею, которая всеми была воспринята как утопия: пролетариату, чтобы исключить войны, нужно создать Соединенные Штаты Европы, а затем бороться за образование Соединенных Штатов мира…

Троцкий любил пророчествовать. Но далеко не все его прогнозы, скажем забегая вперед, нашли подтверждение. Например, он был уверен, что после Октябрьской социалистической революции если и не свершится в ближайшие годы революция мировая, то в Европе она состоится непременно. Он ошибся в прогнозах, касающихся перспектив и судеб мировой революции, значения IV Интернационала, отмирания мелких национальных государств; в некоторых других попытках приподнять завесу над грядущим. Однако многие последующие предположения, касающиеся своего отечества, опасностей перерождения, эволюции сталинизма и его последствий, оказались провидческими. Троцкий не боялся давать прогнозы. Еще в 1915 году он высказал предположение, что Россия может выйти из войны лишь с помощью революции. Он жил ею, ждал ее и торопил приход этого «праздника угнетенных».

Троцкий был похож на М. А. Бакунина, который не мог жить без революции. Русский революционер В. И. Кельсиев в своей «Исповеди» вспоминает разговор Герцена с Бакуниным, при котором он присутствовал:

– В Польше только демонстрации, – сказал Герцен. – Да авось поляки образумятся, поймут, что нельзя подыматься, когда государь только что освободил крестьян…

– А в Италии?

– Тихо.

– А в Австрии?

– Тоже тихо…

– А в Турции?

– Везде тихо, и ничего даже не предвидится.

– Что же тогда делать? – произнес в недоумении Бакунин. – Неужели же ехать куда-нибудь в Персию или в Индию и там подымать дело! Эдак с ума сойдешь – я без дела сидеть не могу…{153}

Таким же нетерпеливым был и Троцкий, грезивший российской, европейской, мировой революциями.

В Швейцарии Троцкий пробыл всего два с половиной месяца. Из «Киевской мысли» поступило предложение: поехать корреспондентом газеты в Париж и с «высоты Эйфелевой башни» следить за европейским пожаром. Давнишний сотрудник киевской газеты тут же согласился. Для переезда в Париж формальности заняли совсем мало времени. Троцкий еще не знает, что через полтора десятка лет для того, чтобы попасть во Францию, ему и его друзьям потребуются неимоверные и долгие усилия. Когда наконец в апреле 1933 года он получит сообщение от своего сторонника во французской столице Мориса Парижанина, что вопрос о приезде его и жены, видимо, будет решен положительно, он ответит: «С большим изумлением получил Вашу телеграмму… с трудом могу допустить, что французское правительство, когда оно ищет дружбы со Сталиным, даст мне визу»{154}. К тому времени Троцкий станет человеком, перед которым захлопнутся входные двери почти всех государств. Это письмо Троцкого окажется одним из многих десятков, которые выкрало у него ГПУ – НКВД и положило на стол Сталина…

Но вернемся назад. Пробыв во Франции два года, Троцкий окончательно разошелся с Мартовым, Парвусом и Плехановым. Посылая корреспонденции в «Киевскую мысль», Троцкий активно сотрудничал и в парижской русскоязычной газете «Наше слово», которая с антимилитаристских позиций освещала войну.

В Париже он сошелся с Антоновым-Овсеенко, дружба с которым была весьма долгой и прочной, ближе узнал Луначарского, Рязанова, Лозовского, Мануильского, Сокольникова, Чичерина. Сейчас он вращался в кругу людей, с которыми ему предстояло в недалеком будущем быть в самом эпицентре русской революции. Ленинский «Социал-демократ» и газета Троцкого «Наше слово», в которой он фактически стал первым лицом, все больше писали не только о Молохе войны, который, не уставая, собирал кровавую жатву, но и о тех подспудных толчках, которые начали сотрясать быстро уставшую от войны Российскую империю.

После долгого перерыва Троцкий встретился с Лениным в сентябре 1915 года в Циммервальде – небольшой деревушке в Швейцарии, где собрались 38 делегатов-социалистов от воюющих и некоторых нейтральных стран, чтобы выработать общую позицию по отношению к продолжающейся бойне. По сути, делегаты перешагнули через колючую проволоку и окопы, чтобы солидаризироваться в своей ненависти к войне.

Позиция Ленина была самой революционной и, как выяснится позже, самой трагичной по последствиям: бороться за превращение войны империалистической в гражданскую. Троцкий сформулировал свою позицию иначе: «за окончание войны без победителей и побежденных». Хотя предложение Ленина не получило поддержки большинства, циммервальдская конференция свидетельствовала о возрождении радикального крыла социалистического движения, предтечи III Интернационала.

Троцкий продолжал писать. Некоторые его статьи получили немалый резонанс. Например, «Со славянским акцентом и улыбкой на славянских губах», «Конвент растерянности и бессилия», «Год войны», «Психологические загадки войны»{155} и другие. Правда, Троцкому приходилось проявлять максимум изворотливости, ведь «Киевская мысль» выступала за войну, за войну до победы. Она охотно печатала критические статьи в адрес Германии и неохотно, с купюрами, те, которые касались Антанты. В «Нашем слове» можно было писать смелее. Каждый день Троцкий направлялся в кафе «Ротонда», где можно было прочесть все крупные европейские газеты. Там он часто встречал Мартова, Рязанова, Луначарского… Информация о европейских событиях была дороже плохого военного кофе. Война, отношение к ней все больше разводили социалистов по разные стороны баррикад. Когда Троцкий узнал, что Засулич, Потресов и Плеханов «за войну», он был просто потрясен. Действительно, лучшую характеристику политических воззрений человека дают его конкретные поступки!

В это же время Троцкий закрепит многие свои старые связи с французскими социалистами. Особенно близко он сойдется с А. Росмером, с которым будет поддерживать связь всю оставшуюся жизнь. Даже с фронта Гражданской войны в сентябре 1919 года Троцкий послал в Париж письмо:

«Товарищу Лорио, товарищу Росмеру, товарищу Донату

…Несмотря на блокаду, при помощи которой господа Клемансо и Ллойд Джордж и другие пытаются отбросить Европу в средневековое варварство, мы внимательно следим отсюда за вашей работой, за ростом идей революционного коммунизма во Франции. И я лично с радостью узнаю каждый раз, что вы, дорогие друзья, стоите в первом ряду того движения, которое должно возродить Европу и все человечество…

Чем грубее торжество милитаризма, вандализма, социал-предательства буржуазной Франции, тем суровее будет восстание пролетариата, тем решительнее его тактика, тем полнее его победа… Мы знаем, что дело коммунизма находится в надежных и твердых руках.

Да здравствует революционная пролетарская Франция!

Да здравствует мировая социалистическая революция!

Л.Троцкий»{156}.

А дела Троцкого между тем осложнялись. В Марселе, куда прибывали все новые транспорты с русским «пушечным мясом», в одной из частей мужики в военных шинелях взбунтовались. Бунт жестоко подавили. У нескольких арестованных солдат обнаружили экземпляры «Нашего слова» с антивоенными материалами Троцкого. Реакция была быстрой: газету закрыли, а Троцкому предписали покинуть страну. Все протесты эмигрантов и друзей-социалистов не помогли. «Опасный подстрекатель», как окрестили его власти, просил разрешения выехать в Швейцарию или в Швецию. Он опасался, что в силу союзнических обязательств его могут просто выдать царским властям. В фонде Троцкого хранится вырезка из одной французской газеты, где говорится: «…в понедельник, 30 октября Троцкого уведомляют, что он должен выехать немедленно. С момента подписания приказа о его высылке он был поставлен под самый отвратительный полицейский надзор… Вечером два полицейских, которые были к нему приставлены, являются к нему, увозят его и отправляют на испанскую границу…»{157}

В конце 1916 года Троцкого с семьей силой выдворили в Испанию, где через несколько дней арестовали в Мадриде как «известного анархиста». Пробыв несколько недель в тюрьме, непрерывно протестуя против произвола, он добился лишь одного: вместе с женой и детьми его посадили на старый пассажирский корабль «Монсерат» и выслали в Северо-Американские Соединенные Штаты. «Прощай, Европа! – запишет он в своем дневнике. – Но еще не совсем: испанский пароход – частица Испании, его население – частица Европы, главным образом, ее отбросы»{158}. На борту корабля изгнанник напишет письма многим друзьям в разных странах, в том числе и близкому другу Альфреду Росмеру: «Я долгим взглядом провожал уплывающую в дымке эту старую каналью – Европу…»

Троцкий с женой и подросшими мальчиками в канун нового, 1917 года стояли, тесно прижавшись друг к другу, на палубе второго класса и смотрели на тающие скалы Гибралтара. Ровно через 20 лет, в канун 1937-го, Троцкий с женой, но уже без детей (один сын останется в Париже, где скоро погибнет, а другой к этому времени будет расстрелян в СССР, но мать и отец еще не знают этого) еще раз пересекут океан, направляясь к американским берегам. Но тогда изгнанник покинет Европу навсегда. А сейчас скиталец Агасфер отправлялся в неизвестность. За кормой корабля с криком летали чайки. Троцкий мог вспомнить, что в Древнем Риме были жрецы-авгуры, которые толковали волю богов по полету птиц… Что сегодня чайки хотели передать ему? Какова теперь воля богов? Что ждет его в Новом Свете? Авгуров рядом не было. Троцкий открывал неизвестную страницу своей судьбы.

Глава 2

Бесовство революции

В революции происходит суд над злыми силами, но судящие силы сами творят зло.

Н. Бердяев

Старый «Монсерат» скрипел, переваливаясь с волны на волну безбрежной Атлантики. «Море было чрезвычайно бурно в эту худшую пору года, – писал Троцкий почти через полтора десятка лет, – и корабль делал все, чтобы напомнить нам о бренности существования… Но нейтральный испанский флаг снижал во время войны число шансов на потопление. По этой причине испанская компания брала дорого, размещала плохо, кормила того хуже»{159}.

Троцкий еще раньше заметил: шум моря, дыхание волн, гул стихии создают впечатление огромного, фантастического существа, которому, однако, не ведомы ни страдания, ни радости, которое не мучает прошлое и не страшит будущее. Океан, подобно звездному небу, высоким горам, лесному костру, рождает у человека потребность думать не только о сегодняшнем дне, но и об эфемерности человеческого существования вообще. Мысли Троцкого, отлетая в философские дали бытия, неизменно, однако, возвращались к неизвестности ближайшего будущего.

Стоя на палубе и вглядываясь в серый горизонт, изгнанник думал: два Новых года войны ему с семьей довелось встретить во Франции, а третий – в просторах океана. Что ждет его в наступающем 1917 году? Троцкий мог вспомнить образный фрагмент из любимого им Глеба Успенского: «В дальнем море, на каменной скале, стоит гигантская статуя ”Свободы“. Франция подарила эту статую Америке. На огромном пьедестале поставлена величественная фигура женщины с поднятым над головою электрическим факелом. Высоко, чуть не в облака, подняла эта женщина свой факел…» Далее у Успенского: бедные птицы, застигнутые бурей, дождем, снегом, летя на свет, «насмерть разбиваются о гигантский фонарь…»{160}. Не разобьется ли и он о неизвестные каменные громады Нового Света? Что он будет делать в стране, где, по его мнению, «в сердцах – нравственная философия доллара»?

Здесь, в Америке, Троцкий провел всего два месяца, с первых же дней посвятив себя чтению докладов в Нью-Йорке, Филадельфии, других городах. В США он встретил Н. И. Бухарина, А. М. Коллонтай, Г. И. Чудновского, некоторых других революционеров. Но не успел Троцкий толком оглядеться в среде соотечественников и местных социалистов, как стали приходить будоражащие, вначале непонятные сообщения из-за океана о событиях в России. Троцкий доставал множество газет и с волнением читал, читал… Корреспонденты сообщали из Петрограда: 2 марта члены Государственной думы А. И. Гучков и В. В. Шульгин прибыли к императору Николаю II в Псков, где приняли у него отречение в пользу брата Михаила Александровича. Буржуазные думцы делали все для того, чтобы спасти монархию. Об этом откровенно сказал в своей речи перед членами правительства П. Н. Милюков: «Мы не можем оставить без ответа и без разрешения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентскую и конституционную монархию». Прочитав эти строки, Троцкий бросил газету на пол и с яростью сказал:

– Кадеты уже залезли в суфлерскую будку и талдычат свою линию!

– Лева, но этого следовало ожидать, – успокаивала мужа Наталья Ивановна.

Позже, уже в России, Троцкий узнал, что в те дни члены правительства Г. Е. Львов, П. Н. Милюков, А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, М. И. Терещенко, И. В. Годнев, А. И. Гучков, как и члены Временного комитета Думы М. В. Родзянко, В. В. Шульгин, И. Н. Ефремов, М. А. Караулов, принимая отречение Михаила, предложили ему текст, который оставлял возможность сохранения монархии. После их редакции главная мысль звучала так: «Принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием своим через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского…»{161} Спустя годы он вновь прочтет обо всем этом, получая, как и другие члены Политбюро, эмигрантскую литературу из-за рубежа.

А что же социалисты? Где сейчас Ленин? Как будут складываться отношения между большевиками и меньшевиками? Не утопят ли в крови с помощью Германии новую революцию? Вопросы, вопросы… В висках покалывало, кружилась голова, рядом с радостью притаилось смутное беспокойство… Сообщение о том, что над Зимним дворцом развевается красное знамя революции, казалось сладким мифом. На митингах в Америке толпа, вспоминал Троцкий, издавала восторженный рев. Дома он почти не бывал. Мальчики ходили в школу и быстро овладевали английским. До этого во Франции они хорошо освоили французский, а еще раньше, в Австрии, – немецкий. Дети революционного Агасфера росли в космополитической обстановке и делили судьбу отца. Троцкий после первых же сообщений о Февральской революции твердо и бесповоротно решил: его место на родине, где зажжен факел революции. Уже 27 марта 1917 года он с семьей и некоторыми другими соотечественниками отплыл на норвежском пароходе «Христианиа-Фиорд» в Европу. Он еще не знал, что через два десятка лет последнее в его жизни морское путешествие тоже будет через Атлантический океан и тоже на норвежском судне, но в обратном направлении, в Мексику…

При досмотре корабля в канадском порту Галифакс семья Троцкого и еще несколько русских пассажиров были арестованы. Во время нахождения в лагере они узнали, что британское посольство распространило сообщение о том, что-де Троцкий ехал в Россию «с субсидией от германского посольства для низвержения Временного правительства». Стоит заметить, что, когда Троцкий приехал в Петроград, об этом продолжали писать русские газеты. Этому способствовали многочисленные слухи о финансовой поддержке большевиков немецким правительством, подкрепляемые документами, подлинность которых полностью не доказана, но и не опровергнута. И по сей день полной ясности в этом вопросе нет, хотя в последующем за рубежом появилось много публикаций по этому вопросу. Одна из наиболее известных – книга С. П. Мельгунова, бывшего редактора журнала «Голос минувшего», приговоренного большевиками в 1920 году к смертной казни, но затем высланного за границу{162}. Специальное исследование этого вопроса провел В. Л. Бурцев, старый революционер, не раз сидевший в Петропавловском равелине. В своих многочисленных публикациях он заявлял о подлинности финансовых связей большевиков с немецким правительством{163}.

После неоднократных выступлений «Правды» по поводу произвола британских властей Временное правительство было вынуждено телеграфировать в Галифакс и просить об освобождении интернированных граждан России. Через три недели Троцкий достиг Скандинавии и поездом добрался до Петрограда. Он еще не знал, с кем теперь будет: с большевиками или меньшевиками. Однако в одном был уверен твердо: он будет с революцией!

Революционный паводок

После десятилетнего перерыва Троцкий вновь ступил на родную землю. На Финляндском вокзале в Петрограде прибывшего 5 мая 1917 года из Нового Света русского революционера встречали друзья. Моисей Соломонович Урицкий даже произнес коротенькую речь. После создания РСДРП он долго ходил вместе с Троцким в меньшевиках, близко сойдясь с ним во время сотрудничества в «Нашем слове». Мальчики, уже подросшие в чужеземье, с удивлением озирались вокруг: везде слышалась русская речь, на вокзале необычное, даже лихорадочное оживление, у многих на лацканах пальто красовались алые банты… Троцкий «приехал прямо в революцию» одним из последних известных зарубежных русских деятелей. Виной тому, как мы знаем, канадское интернирование. Троцкий прибыл в столицу России, где он за десять лет до этого уже был председателем высшего революционного органа города. Кое-как заполучив однокомнатное обиталище в «Киевских номерах», Троцкий тут же поехал в Смольный, где заседал Петроградский Совет.

Шло заседание. Председательствовал хорошо ему известный Николай Семенович Чхеидзе, один из ведущих меньшевистских лидеров, с которым они были хорошо знакомы. В Совете Троцкого встретили довольно прохладно. Ни меньшевики и эсеры, составлявшие большинство Совета, ни большевики еще не знали, к кому прибыло «подкрепление». Троцкий, занимавший в последние годы обычно центристскую позицию, и сам бы не мог тогда точно сформулировать свои взгляды. Однако, помня заслуги Троцкого в первой русской революции, его на том же заседании ввели в состав Исполкома Совета с совещательным голосом. Пристроившись сбоку на свободном стуле, Троцкий с удивлением слушал, как его новые коллеги делили посты в правительстве Керенского, о котором в печати говорили как о «симбиозе десяти капиталистов и шести социалистов».

Долгая эмиграция Троцкого, хотя он и внимательнейшим образом следил за событиями в России, как-то отодвинула его от отечественной действительности, сразу поставила перед ним много вопросов, на которые у него не всегда находились ясные ответы. По просьбе министров Гучкова, Церетели, его бывшего ученика Скобелева выступил на заседании и Троцкий. Находясь словно на распутье, новый член Совета смог выразить свое отношение к революции лишь самыми общими фразами. Мы видим, говорил он, вглядываясь в лица слушающих его людей, что Россия «открыла новую эпоху, эпоху крови и железа, борьбу больше не наций против наций, а борьбу угнетенных классов против их правителей»{164}. Церетели и Чернов, выступавшие за продолжение войны «до победного конца», вскинули головы. В словах Троцкого они увидели ясно выраженную опасность их курсу.

Троцкий уже знал о ставшей скандально известной статье Ленина в «Правде» (7 апреля 1917 г.) «О задачах пролетариата в данной революции», содержащей его «Апрельские тезисы» с установками на победу социалистической революции. В этой статье Ленин зло критикует Г. В. Плеханова за искажение своих взглядов в меньшевистской газете «Единство», за «оборончество» шовинистического толка. Однако там же Ленин формулирует позицию, к которой Россия была не подготовлена: «Не парламентская республика, – возвращение к ней от С.Р.Д. было бы шагом назад, – а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху»{165}. Отказ от парламентаризма в стране, где только начали появляться первые ростки демократии, со временем жестоко отомстит самой социалистической идее. К злой тональности Ленина Троцкий давно привык, а вот Плеханов его удивил. Троцкий был удивлен резким, грубым, непримиримым тоном Плеханова, который наряду со многими верными суждениями высказывал немало просто оскорбительного. Чего стоит одно название статьи «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересен»{166}. Троцкий, читая эту статью, не очень узнавал стиль Георгия Валентиновича. Ему было странно, что Плеханов «расцвечивает» свою статью выражениями: «Ленин никогда не был человеком сильной логики», «совершенно прав был репортер ”Единства“, назвавший речь Ленина бредовой», «первый тезис Ленина написан в том фантастическом мире, где нет ни чисел, ни месяцев, а есть только черт знает что такое…» и т. п.

Троцкий, который написал в разное время несколько статей о Плеханове, в том числе и посмертную в 1918 году (где он назвал его «соглашателем» и «националистом», хотя и отдавал ему должное как теоретику), был поражен категоричностью старого марксиста. Ведь Плеханов давно уже олицетворял социал-демократические идеалы в их наиболее завершенном виде. Статья Плеханова о «тезисах Ленина» кончалась фразой: «Я твердо уверен в том… что в призывах Ленина к братанию с немцами, к низвержению Временного правительства, к захвату власти и так далее, и так далее, наши рабочие увидят именно то, что они представляют собой в действительности, то есть – безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту на Русской Земле. Русский пролетариат и русская революционная армия не забудут, что если эта безумная и крайне вредная попытка не встретит немедленного и сурового отпора с их стороны, то она с корнем вырвет молодое и нежное дерево нашей политической свободы». Троцкий был не согласен с Плехановым, не зная, что история в конце концов подтвердит правоту патриарха марксизма в России.

Троцкий чувствовал, что революционное ристалище не только объединяет, но и разъединяет людей. Часто – навсегда. Ему тоже нужно было определиться: революция не терпит аморфных позиций.

Центристский курс Троцкого вначале привел его к так называемым «межрайонцам» – организации социал-демократов, возникшей в 1913 году, которая критиковала оборончество меньшевиков, но не теряла с ними идейной связи. Это сравнительно небольшое объединение социал-демократов все больше тяготело к большевикам. Когда в Петроград приехал Троцкий, в «межрайонцах» ходили многие его старые знакомые и друзья: В. А. Антонов-Овсеенко, М. М. Володарский, Д. З. Мануильский, А. А. Иоффе, А. В. Луначарский, М. С. Урицкий, К. К. Юренев и некоторые другие. Как правило, это были интеллигенты социал-демократического толка, прошедшие западную «школу» социалистического движения и делавшие мучительный выбор между радикализмом большевиков и парламентаризмом меньшевиков. В их среде Троцкий встретил и тех, кто два года назад активно сотрудничал с ним в парижской газете «Наше слово».

Петроград бурлил. Митинговая эйфория захлестнула улицы, как весенний паводок. Троцкий, рано утром уходя из своего номера, целыми днями жил политикой: заседания, митинги, встречи, обсуждения, выступления. Неделя-другая у Троцкого ушла на то, чтобы осмотреться, сориентироваться, разглядеть людей и их лидеров. Он видел, что в политическом раскладе сил большевики медленно, но неуклонно выходили на первые роли. Ведь они выступали против империалистической войны. Однако несколько лет идейной и газетной войны с Лениным и большевиками пока еще цепко держали Троцкого за европейские фалды. Выступая 10 мая на конференции «межрайонцев», где стоял вопрос о политическом самоопределении группы, он все еще говорил: «…я называться большевиком не могу… Признания большевизма требовать от нас нельзя»{167}.

Ленин заметил приезд Троцкого, увидел рост его популярности, но, возможно, почувствовал в этом факте проявление мелкобуржуазной революционности части населения, которой импонировали яркая левая фраза, радикальные выводы, обещания быстрых желаемых результатов. Не случайно, готовя план своего доклада об итогах VII (апрельской) конференции РСДРП(б), с которым он выступил на собрании Петроградской организации, Ленин в одном месте набросал: «Колебания мелкой буржуазии (Троцкий… Ларин и Биншток, Мартов, ”Новая жизнь“)»{168}. Этих людей он относил к «мелкой буржуазии». Пока… А в то же время Ленин присматривался к Троцкому, читая его статьи, вслушиваясь в резонанс его речей.

В эти дни «межвременья» Троцкого можно было встретить в редакциях различных ориентаций: «Правда», «Вперед», «Новая жизнь». Его дороги в эти первые месяцы пребывания на родине часто пересекались с А. В. Луначарским, М. Горьким, Н. Н. Сухановым, М. И. Скобелевым, Л. Б. Каменевым. Шло самораспределение ролей актерами русской драмы.

Л. Б. Каменев был женат на сестре Л. Д. Ольге Бронштейн. Но он никогда по-настоящему не был близок к шурину. Неоднократно встречаясь в эти дни с Львом Борисовичем у себя и на его квартире, Троцкий исподволь «прощупывал» позиции большевиков, пытался выяснить, что думает сейчас о нем Ленин, поскольку знал об особой близости Ленина к Каменеву. (Эта политическая близость наиболее ярко проявилась, когда Ленин после Октябрьской революции передал во время своей болезни значительную часть личного архива Льву Борисовичу для публикации материалов в собрании сочинений.) Прислушиваясь к словам Каменева, в глубине души Троцкий не мог избавиться от некоторой неприязни к зятю. Это чувствуется и в его письменных оценках Льва Борисовича. В своей книге «Февральская революция» он дает ему такую не очень лестную характеристику: «Большевик почти с самого возникновения большевизма, Каменев всегда стоял на правом фланге партии. Не лишенный теоретической подготовки и политического чутья, с большим опытом фракционной борьбы в России и запасом политических наблюдений на Западе, Каменев лучше многих других большевиков схватывал общие идеи Ленина, но только для того, чтоб на практике давать им как можно более мирное истолкование. Ни самостоятельности решения, ни инициативы действия от него ждать было нельзя. Выдающийся пропагандист, оратор, журналист, не блестящий, но вдумчивый, Каменев был особенно ценен при переговорах с другими партиями и для разведки в других общественных кругах, причем из таких экскурсий он всегда приносил в себе частицу чуждых партии настроений. Эти черты Каменева были настолько явны, что никто почти не ошибался насчет его политической фигуры…»{169}

Из бесед с Каменевым Троцкий пришел к выводу, что у Ленина и большевистского ЦК отношение к нему пока весьма настороженное. Вскоре Троцкий почувствовал это и сам, встретившись с Лениным на совместном совещании большевиков и «межрайонцев» по поводу готовящегося вхождения последних в партию. Владимир Ильич был признанный вождь партии, лидер самого радикального ядра российских революционеров. Он яснее, чем кто-либо другой, понимал, что грядут крупные социальные катаклизмы, видел уникальный исторический шанс большевиков, который он не желал упускать. В этой обстановке Ленин хотел привлечь на свою сторону известных и популярных политиков: Мартова, Плеханова, Троцкого. Но первые два отпали как-то сразу; они уже давно стали убежденными социал-демократами и в большевики не годились. Оставался Троцкий. Российский Агасфер, в свою очередь, понимал, что в стране поднимается новая волна революции, которую он так долго ждал и с которой связывал огромные надежды. Ведь он был не только «любовником революции», но и ее романтиком. Правда, придет время и этот романтизм приобретет фатальный, а иногда и зловещий характер.

Вскоре, по мере того как Троцкий сближался с большевиками, личные отношения между ним и Лениным стали постепенно налаживаться. Позже он напишет: «Отношение Ленина ко мне в течение 1917 года проходило через несколько стадий. Ленин встретил меня сдержанно и выжидательно. Июльские дни нас сразу сблизили. Когда я, против большинства руководящих большевиков, выдвинул лозунг бойкота предпарламента, Ленин писал из своего убежища: «Браво, т. Троцкий!»{170}.

Через месяц после приезда Троцкого в Петроград он был уже одной из самых заметных фигур на пестром политическом фоне революции. Осмотревшись, сориентировавшись, революционер безоглядно и бесповоротно погрузился в бурлящий поток человеческих страстей, споров, диспутов, политических притязаний. Летом и осенью 1917 года Троцкий был «нарасхват»: его приглашали балтийские моряки, рабочие Путиловского завода и трамвайного депо, студенты, звали на собрания эсеров и большевиков, на заседания солдатских комитетов воинских частей. Певец революции почти никогда не отказывался. Иногда ездил на митинги вместе с Луначарским, тоже блестящим оратором. Этот тандем, а точнее, дуэт революционных агитаторов был очень популярным в Петрограде в те далекие дни.

Больше всего Троцкий любил бывать в Кронштадте у моряков. Его слова падали на благодатную почву; моряки были наиболее радикально настроенной частью революционных масс. Их исключительно благожелательное отношение к Троцкому выразилось, в частности, в том, что по своей инициативе они стали охранять оратора не только в Кронштадте, но и в Петрограде. Особенно Троцкий сблизился с матросом Н. Т. Маркиным. «О нем надо сказать, – напишет потом Троцкий, – потому что через него – через коллективного Маркина – победила Октябрьская революция. Маркин был матрос балтийского флота, артиллерист и большевик… Маркин не был оратором, слово давалось ему с трудом. Кроме того, он был застенчив и угрюм – угрюмостью загнанной внутрь силы. Маркин был сделан из одного куска и притом из настоящего материала. Я не знал о его существовании, когда он уже взял на себя заботу о моей семье. Он познакомился с мальчиками, угощал их в буфете Смольного чаем и бутербродами и вообще доставлял им маленькие радости, на которые было так скупо то суровое время»{171}.

С помощью Маркина Н. И. Седова кое-как устроила дело с квартирой, определила детей в школу, мало-мальски наладила быт. Кстати, как вспоминал 70 лет спустя сын А. Ф. Керенского Глеб Александрович, он учился в той же школе, куда ходили Лев и Сергей. Кроме двух сыновей Троцкого там учились Дмитрий Шостакович и сын Каменева Александр. По воспоминаниям Г. Керенского, «сыновья Троцкого только приехали из Америки, мы их дразнили ”янки“, нам не нравились их хорошие манеры, аккуратность и независимость среди нас…». Хочу сразу сказать, что Троцкий уделял время семье лишь в эмиграции. Здесь, в России, революция захватила Троцкого целиком, и для детей оставались лишь остатки душевной энергии. Их воспитанием в основном занималась Наталья Ивановна.

А тем временем шло быстрое «полевение» масс. Одна из причин заключалась в том, что Февральская революция, принеся свободу от самодержавия, не дала народу ни мира, ни земли. А крестьяне и рабочие ждали мир и землю больше всего. Большевики тонко уловили настроения огромных масс людей и непрерывно подталкивали их к осознанной необходимости новых радикальных шагов. Особенно все почувствовали это 4 июля, во время грандиозной антивоенной демонстрации, которая фактически замахнулась на хилый режим Временного правительства. В это время пришли сообщения с фронта о провале июньского наступления русской армии. Правая печать, буржуазные партии накинулись на большевиков, как на виновников очередной военной катастрофы. Снова появились многочисленные «свидетельства» о том, что Ленин «связан с немецким генеральным штабом», что большевики, преследуя свои цели свержения царского самодержавия, «подыгрывают» кайзеру. В сохранившейся в архиве рукописи статьи Троцкого «Политика дальнего прицела», где он касается событий того времени, есть такие строки: «В июле 1917 года реакция всячески пыталась доказать, что большевики – в союзе с немецкими империалистами. Керенский, Бурцев, Дан ”доказывают“, что большевики если и не за деньги, непреднамеренно, не сознательно, то по крайней мере ”объективно“ способствуют, содействуют видам Гогенцоллерна… Но большевики не пошатнулись и не согнулись под громами и молниями мещанского общественного мнения в июле, не дали себя запугать травлей, ложью, клеветой… Они взяли дальний прицел, сократив сроки и приблизив события…»{172}

Общественное мнение, однако, «клюнуло»; в этой обстановке любой миф о «предательстве», «шпионаже», «содействии» большевиков Берлину как-то объяснял обывателю причины затяжных неудач русской армии. И толпа указывала пальцем на большевиков, как на «виновников» фронтовых неудач. А те и после Октября пытались опровергнуть это обвинение, собирая аргументы в свою пользу. Так, уже в январе 1919 года Троцкий получил телеграмму от Чичерина, в которой, в частности, говорилось: «В январе 1918 года русские контрреволюционеры послали полковнику Робинсу серию документов, доказывающую связь между германским правительством и Троцким. Полковник Робинс произвел расследование и обратился к Гальперину, который признал, что многие из этих документов были в руках правительства Керенского и являются несомненным подлогом… Бывший издатель ”Космополитен мэгэзэн“ Сиссон согласился с Робинсом, что эти документы не заслуживают доверия, однако позднее Сиссон переменил мнение…»{173} Но большевики после Октября предпочитали не возвращаться к этому вопросу, тем более никто уже не смел и говорить на эту тему без риска для жизни… А тогда, накануне, все было по-другому: обвинение было серьезным, защищаться было трудно. О «шпионаже» и «предательстве» большевиков писали многие газеты. Приводилось немало конкретных свидетельств о существовании тайных связей большевиков с немцами. Некоторые более поздние публикации показывают, по крайней мере, что немецкое правительство было заинтересовано в активизации борьбы большевиков против Временного правительства. Известный военный и политический деятель Германии Эрих Людендорф писал: «Помогая Ленину поехать в Россию (через Германию из Швейцарии в Швецию. – Д. В.), наше правительство принимало на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправданно. Россию было нужно повалить»{174}. Но тогда, летом 1917 года, вокруг этих вопросов в обществе шла ожесточенная полемика.

В эмиграции скоро окажется человек, который долгие годы будет искать документы, аргументы, свидетельства, подтверждающие связи большевиков с немцами. Это В. Л. Бурцев, которому принадлежат такие слова: «Я все годы твержу одно и то же – надо гнать, бить большевиков». В одной из его многочисленных статей «Мой вызов предателям и их защитникам», переправленной чекистами из Парижа в Москву, говорится: начиная с августа 1914 года немцы передали большевикам свыше 70 миллионов марок. «Еще летом 1917 года я гласно и в печати за своею подписью обвинил поименно Ленина и десятки его товарищей: Троцкого, Каменева, Зиновьева, Ганецкого, Коллонтай, Луначарского, Нахамкиса, Раковского и других в предательстве России и в сношениях во время войны с немцами и требовал немедленного их ареста и предания суду»{175}. Думаю, что все это составляет одну из тайн истории или крупную мистификацию. Возможно, решающие свидетельства, подтверждающие или опровергающие тайные связи, еще не найдены.

Но вернемся в июль 1917-го. Временное правительство выдало ордера на арест Ленина, Зиновьева, Каменева и большой группы большевиков. Реакция попыталась сдержать революционный паводок. В разгар этого шабаша Троцкий встречался с Лениным, по-видимому, во время объединенного заседания Центрального и Петроградского комитетов РСДРП(б), которое состоялось 4 июля 1917 года. Обсуждая вопрос, следует ли являться на суд, Троцкий высказал мнение, что его нужно использовать как революционную трибуну. Это предложение поддержал Каменев. Но Ленин и большинство его соратников не без оснований считали, что власти могут просто-напросто обезглавить революцию и ускорить сход паводка. Тем более что офицерские отряды уже громили редакцию «Правды», арестовывали большевистских руководителей, в печати шла травля лидеров революции. Хотя надо сказать, что Ленин был осторожным человеком и никогда не рисковал собственной жизнью, как другие революционеры.

Через три или четыре дня после того, как Ленин ушел в подполье, Троцкий опубликовал тщательно обдуманное открытое письмо Временному правительству, в котором говорилось:

«Граждане министры!

Я знаю, что вы решили арестовать товарищей Ленина, Зиновьева и Каменева. Но ордер на арест не выдается на меня. Поэтому я считаю необходимым обратить ваше внимание на следующие факты:

1. Я в принципе разделяю позицию Ленина, Зиновьева и Каменева и отстаивал ее в моей газете ”Вперед“ и во всех моих публичных выступлениях.

2. Моя позиция в отношении событий 3–4 июля совпадает с позицией упомянутых выше товарищей»{176}.

В тот момент такое заявление мог сделать лишь мужественный человек. Продолжая выступать на митингах, он во всеуслышание говорил, что так же, как и Ленин, является непримиримым противником Временного правительства, а тот, кто называет руководителей революции «немецкими шпионами», – самый настоящий негодяй. Обычно толпа неистовствовала: большинство стояли за Троцкого, но многие выражали свое отношение к таким заявлениям злобными криками и угрозами. Продолжая оставаться на свободе, Троцкий как бы провоцировал правительство, публично обвиняя его в преступном продолжении империалистической войны и попытках отнять у народа плоды Февральской буржуазной революции, защищая Ленина от настойчивых нападок. Так продолжалось еще полторы-две недели, пока в квартиру Троцкого (к этому времени его семья переселилась к вдове одного либерального журналиста) не пришел офицерский наряд с ордером на арест члена Петроградского Совета.

Когда Троцкого препроводили в переполненную знаменитую тюрьму «Кресты», где он уже раньше, десять лет тому назад, сидел, он встретил там своего напарника по выступлениям Луначарского, а также Раскольникова, Каменева, Дыбенко, Антонова-Овсеенко, некоторых других знакомых революционеров из числа большевиков, меньшевиков и эсеров. На другой день Н. Н. Суханов, близкий знакомый Троцкого, один из заметных теоретиков меньшевизма, заявил в цирке «Модерн», где ждали выступления Троцкого, что тот арестован Временным правительством. В ответ поднялся невообразимый шум негодования. Как пишет Суханов, ему с Мартовым едва удалось сдержать толпу и «выпустить из нее пар», приняв резолюцию протеста. Кстати, позже Суханов писал, что в толпе ходили слухи, распространяемые правыми, о том, что Ленин, Троцкий и Луначарский хотели создать диктаторский триумвират и захватить власть{177}. Это нагнетало страсти еще больше. Вскоре революционный Петроград уже знал об аресте Троцкого. Об этом писали газеты, говорили на митингах. Все это свидетельствовало о быстром росте популярности человека, который пока даже не мог ответить, является ли он сейчас большевиком или меньшевиком.

Помня свой опыт пребывания в петербургской тюрьме после поражения первой русской революции, Троцкий вновь взял в руки перо и книги. За время пребывания в «Крестах» им написано немало ярких статей на злобу дня; его позиция стала еще более революционной. Как позже вспоминал Ф. Раскольников в статье «В тюрьме Керенского»: когда «выходил на прогулку тов. Троцкий в своем заграничном плаще и мягкой фетровой шляпе, его тотчас же обступало несколько товарищей и начинался оживленный разговор о политике… А в камере Троцкий с утра до вечера писал, занимаясь интенсивной литературной работой…»{178}. Тюремная «линия поведения» Троцкого осталась прежней.

Новое тюремное заключение Троцкого (а мы помним, что он почти хотел этого) резко подняло его авторитет. Через несколько дней после ареста Троцкого в конце июля открылся VI съезд РСДРП(б), который работал в полулегальных условиях. Вначале заседания съезда проходили на Выборгской стороне, а затем за Нарвской заставой. Многих руководителей партии, вынужденных уйти в подполье или угодивших в тюрьму Временного правительства, на съезде не было. Но интеллектуальное и политическое влияние Ленина, однако, чувствовалось весьма сильно. По существу, на съезде прозвучала основная ленинская характеристика момента: поскольку контрреволюция временно берет верх, исчезает возможность захвата власти мирным путем. На повестку дня выдвигался вопрос о вооруженном восстании. С этого момента радикальная линия большевиков проявилась еще более рельефно. Лидер большевиков, как писал позже Керенский, выбрал трагический путь развития: империалистическую войну народов стал превращать в гражданскую войну классов{179}. С тех пор эта война (хоть и в разных формах) на десятилетия обосновалась на просторах России…

Для революционной судьбы Троцкого съезд имел огромное значение. Его даже избрали почетным членом президиума. После прошедших переговоров и согласований в партию была принята большая группа (около четырех тысяч) «межрайонцев». Это так называемые меньшевики-интернационалисты, центристы, большевики-примиренцы, куда организационно входил и Троцкий. Таким образом, пока он был в тюрьме, по-новому решился и вопрос о его партийности. Вместе с Троцким большевиками стали также М. М. Володарский, А. А. Иоффе, А. В. Луначарский, Д. З. Мануильский, М. С. Урицкий и многие их сотоварищи. Авторитет Троцкого оказался уже столь высоким, что при избрании на съезде Центрального комитета он сразу же был в него избран. При этом получил лишь на три голоса меньше, чем Ленин!

Тюремщики, несмотря на все старания, не смогли выдвинуть сколь-нибудь серьезных обвинений против Троцкого. Его ораторскую деятельность было трудно изобразить как государственное преступление. К тому же Троцкий пригрозил объявить голодовку и отказался отвечать на вопросы следователя. По требованию Петроградского Совета 2 сентября 1917 года он был освобожден под денежный залог в три тысячи рублей. А в действительности Керенский, который лишь с помощью большевиков смог отразить угрозу Корнилова, почувствовал, что ужесточение режима лишь ослабляет его позиции. Есть основания считать, что именно августовская авантюра Корнилова укрепила позиции большевиков и сделала возможными октябрьские события{180}. Троцкий вместе с Луначарским, Каменевым, Коллонтай, другими революционерами выходит из тюрьмы героем и с головой погружается в партийные дела. Вот как реагировали в стане реакции на эти события.

Генерал А. С. Лукомский, бывший в то время начальником штаба при Верховном главнокомандующем А. А. Брусилове, а затем Л. Г. Корнилове, позже вспоминал: после июльских событий, «к общему возмущению, Временное правительство проявило себя после подавления большевистского выступления преступно слабо. Ленину, которого можно было легко арестовать, дали возможность скрыться. Арестованного Троцкого (Бронштейна) по приказанию Временного правительства из тюрьмы освободили. Предателей и изменников родины, работавших на германские деньги, открыто требовавших прекращения войны и мира ”без аннексий и контрибуций“, не только не покарали со всей строгостью закона, но дело о них было фактически прекращено и им была предоставлена возможность вновь начать в Петрограде и армии разрушительную работу»{181}. Власть Временного правительства стала тем безобидным пугалом, на которое, не боясь, уже слеталось воронье…

К слову сказать, в многочисленных воспоминаниях, вышедших в 20-е годы отдельными изданиями за рубежом (М. В. Родзянко, В. В. Шульгина, П. Н. Милюкова, А. И. Деникина, М. И. Смирнова, С. П. Мансырева и других «бывших»), основной пафос негодования за все происшедшее, как и вина за крах монархических, буржуазных и иных контрреволюционных планов, обращен к Временному правительству.

В середине сентября 1917 года в Петрограде открылось Демократическое совещание, своеобразный форум политических партий, пытавшихся путем диалога определить дальнейшую эволюцию власти в стране. Возможно, это совещание могло бы еще возродить путь мирного развития революции. Однако после сильных колебаний меньшевики и эсеры предпочли компромиссу с большевиками коалицию с кадетами. Для Троцкого это совещание было знаменательным: впервые ЦК партии поручил ему изложить позицию большевиков. Его выступление, по воспоминаниям современников, произвело огромное впечатление на собравшихся. Троцкий тщательно к нему готовился, понимая, что его первый «выход» в новом ранге будет значить очень многое. В воспоминаниях того же Суханова это выглядело так: «То была несомненно одна из самых блестящих речей этого удивительного оратора… Аудитория в Александрийском театре вздрогнула при одном упоминании Троцкого… На этот раз он беседовал с аудиторией, иногда делая шаг или два вперед, а затем опираясь локтем на трибуну. Металлической ясности голоса и отточенности фразы, что характерно для Троцкого, не было в этой речи». Троцкий потребовал, чтобы были приняты меры для вооружения Красной гвардии. Только так «мы создадим настоящий бастион против контрреволюции». Ну а если «наши предложения о мире» будут отвергнуты, то «вооруженные рабочие Петрограда и всей России будут защищать отечество революции от солдат империализма с героизмом, неслыханным в русской истории»{182}. В конце речи оратор осудил фальсификацию данных о представительстве на Демократическом совещании и в знак протеста вместе с большевиками демонстративно покинул зал заседаний. Это был зловещий знак: большевики взяли курс на вооруженное восстание.

Ленин высоко оценил речь и позицию Троцкого на этом форуме. Авторитет революционера стремительно рос. Поэтому, когда 25 сентября проходили перевыборы Исполкома Петроградского Совета, большевики предложили на пост председателя Л. Д. Троцкого. После избрания новый председатель произнес под одобрительные возгласы зала речь, в которой выразил уверенность, что свое второе избрание в Совет (после 1905 г.) он постарается «ознаменовать более успешным итогом». В его речи были две знаменательные фразы: мы «будем вести работу Петроградского Совета в духе законности и полной свободы для всех партий. Рука Президиума никогда не поднимется для подавления меньшинства»{183}. Заметьте: «…никогда не поднимется для подавления…» Хотя именно диктатура определит судьбы страны на многие десятилетия. В президиум Совета вошли: от большевиков Каменев, Троцкий, Коллонтай, Иоффе, Бубнов, Сокольников, Евдокимов, Шляпников, Федоров, Залуцкий, Юренев, Красиков и Карахан, от эсеров – Чернов, Воронков, Каплан, Шилин, Клюшин и Зейман, от меньшевиков – Либер, Бройдо и Вайнштейн{184}. И хотя на этот раз в Совете и президиуме пока было обеспечено пропорциональное представительство, вскоре после победы Октябрьского вооруженного восстания Троцкий сам поддержит меры большевиков по ликвидации начал революционного плюрализма. А как же его заверения в отношении прав меньшинства? О них Троцкий постарается «забыть». Он еще не знает, что через десять лет после своего октябрьского триумфа окажется жертвой той партийной монополии, которую сам будет скоро насаждать. Троцкий, один из архитекторов будущей большевистской Системы, главным виновником своего драматического исхода с вершины завоеванной власти, как известно, считал Сталина, еще не понимая, что первый генсек партии большевиков будет лишь неизбежным продуктом партийного монополизма и политической диктатуры одного класса. Возникающая тоталитарная Система всегда нашла бы своего Сталина. А для ее установления и укрепления сам Троцкий сделал очень много.

Итак, завершилось превращение Троцкого в большевика. Многолетний центризм меньшевистского толка как-то сразу был решительно отброшен. Противоречие, мучившее Троцкого и выражавшееся в тяге к левому радикализму, с одной стороны, и с другой – в приверженности к политической культуре западной социал-демократии, разрешилось как бы само собой в пользу первого. Троцкий, отвечая на вызовы смутного времени, предстал в облике левого революционера – радикального большевика. Будущая коммунистическая диктатура заполучила еще одного вождя.

Власть мифов

Думаю, что Ложь является универсальным Злом. Все беды, трагедии, катаклизмы человеческого бытия, как правило, связаны с Ложью и начинаются обычно с нее. Первой жертвой любой несправедливости всегда выступает Правда. Но наиболее уверенно, спокойно, а часто и просто уютно Ложь чувствует себя в истории.

Троцкий, которого Сталин сделал «шпионом», «извергом», «двурушником», «убийцей», «фальсификатором», «империалистическим агентом», до последних дней своей жизни боролся с этой ложью, хотя и создавал ее. Он писал: «Революция есть разрыв социальной лжи. Революция правдива. Она начинается с того, что называет вещи и отношения их собственными именами… Но сама революция не есть целостный и гармонический процесс. Она полна противоречий… Она сама поднимает новый правящий слой, который стремится закрепить свое привилегированное положение и склонен видеть в себе не временное историческое орудие, а ее завершение и увенчание». Так создается, завершает свою мысль Троцкий, ложь против него{185}. Добавим: и Ложь против истории. Но Троцкий никогда не признавался даже самому себе, что он – один из творцов тех условий, в которых Ложь чувствовала себя на месте.

Читая о Великой Октябрьской социалистической революции, невольно ловишь себя на мысли: авторы учебников, монографий и энциклопедий неизменно руководствовались уже упоминавшимся древнеримским «Законом об осуждении памяти», в соответствии с которым предписывалось предавать забвению какое-то неугодное нынешним правителям лицо, событие, факт. Как я отмечал ранее, Троцкий полностью подпал под действие этого закона. Передо мной фундаментальная энциклопедия «Великая Октябрьская социалистическая революция», изданная в 1987 году. Сегодня едва ли кто всерьез станет отрицать, что Троцкий был вторым по популярности человеком в этой революции. А если точнее – вторым и по той исторической роли, которую ему довелось сыграть в этой великой человеческой драме. Однако Троцкий упоминается в энциклопедии только для того, чтобы показать, как он мешал революции… Дело здесь не в уважаемых авторах: просто еще не был «отменен» этот злополучный закон. Сталинские мистификации исключительно живучи, они держат в плену сознание многих честных историков, которые никак не могут вырваться из паутины лжи «Краткого курса». Люди, не подпавшие под действие этого закона, давно и честно сказали и о революции, и обо всех ее действующих лицах. Достаточно обратиться к «Энциклопедии русской революции», подготовленной профессором Г. Шукманом из Оксфорда{186}, хотя были и более ранние исследования.

Я не намерен воспроизводить хронику событий октября 1917 года. Об этом много написано. Правда, сейчас активно многое переписывается. Но я попытаюсь, опираясь на архивные и иные документы, показать действительную роль Председателя Петроградского Совета в Октябрьском вооруженном восстании.

Троцкому по сей день вменяется в вину его стремление не допустить, чтобы вооруженное восстание в Петрограде началось до открытия II съезда Советов. В энциклопедии об Октябрьской революции говорится, что у «некоторых из них (большевиков-руководителей. – Д. В.) было настроение оттянуть захват власти до открытия 2-го съезда Советов (вечер 25 октября). На их позиции сказалось влияние пред. Петрогр. Совета Л. Д. Троцкого, стоявшего за оттяжку восстания, что грозило его срывом»{187}.

Как обстояло дело в действительности? Троцкий не выступал против вооруженного восстания, которое так торопил Ленин. Ведь «восстание в октябрьские дни, – пишет С. Мельгунов, – становится для Ленина навязчивой идеей»{188}. Троцкий всецело боролся за реализацию этой линии. Он как-то быстро стал «правоверным» ленинцем. Но он фактически выражал идею, что восстание должно подняться не только под эгидой и руководством ЦК партии большевиков, но и по воле съезда Советов. Едва ли можно возражать, что большевистский лозунг «Вся власть Советам!» имел целью создание значительно более широкой социальной базы революции и восстания. В этом лозунге, если хотите, – народное начало. Нетрудно представить, что «благословение» на восстание в этом случае (а сомневаться в нем не приходилось из-за известного уже состава депутатов) будет исходить не от одной партии (что даст обоснованный повод для обвинений на многие десятилетия!), а от всего альянса революционных сил России. Именно всего! Мировая общественность могла бы воочию убедиться, считал Троцкий, что революционный переворот – результат не узкого «заговора» одной радикальной партии (что в основном так и было), а реализация решений «широких прогрессивных кругов» российского общества.

Угроза немедленной контрреволюции, сильной встречной контрреволюционной волны, чего некоторые так боялись, конечно, была. В фонде Троцкого есть заявление начальника штаба Верховного главнокомандующего «Фронт требует подчинения Временному правительству!», направленное в Петросовет, в газеты, в правительство в те переломные дни. В документе говорится:

«От имени армий фронта мы требуем немедленного прекращения большевиками насильственных действий, отказа от вооруженного захвата власти, безусловного подчинения действующему в полном согласии с полномочными органами демократии Временному правительству, единственно могущему довести страну до Учредительного собрания – хозяина земли русской.

Действующая армия силой поддержит это требование. Начальник штаба Верховного главнокомандования

Духонин

Пом. нач. штаба по гражданской части Вырубов

Председатель общеарм. комитета Перекрестов»{189}.

Угроза сильной антибольшевистской волны существовала. Но самоуверенное заявление Духонина: «Действующая армия силой поддержит это требование» – не учитывало степени деморализации войск, быстрой эрозии тех связей в военном организме, без которых идет неумолимый процесс его обессиливания. Армия хотела тогда лишь одного – мира. Оставался один путь – революционный выход из войны. Соглашатели не решались на этот шаг. Керенский сохранял верность союзникам. А мир могла дать тогда лишь революция.

В своих выступлениях Троцкий виртуозно проводил эту мысль. Выступая 21 октября перед солдатами и рабочими в Народном доме, Троцкий «раскачивал» толпу: «Советская власть уничтожит окопную страду. Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху. Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы – отдай одну солдату… У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему…» Зал был почти в экстазе. «Казалось, толпа запоет сейчас без всякого сговора какой-нибудь революционный гимн… Предлагается резолюция: за рабочее-крестьянское дело стоять до последней капли крови… Кто за? Тысячная толпа, как один человек, вздернула руки…»{190}

Трудно понять Ленина, находившегося по-прежнему на нелегальном положении и требовавшего 24-го вечером в письме к членам ЦК партии: «Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске… Надо во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все». И далее: «Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало!»{191}

Сейчас некоторые историки Октября не без основания утверждают, что Ленин явно сгущал краски, принимая суждения, высказанные в определенных газетах об опасности новой корниловщины, за непреложные факты. Все старые рассуждения о демократии отлетели, как сухие осенние листья. Исторические призывы заговорщика, поставившего на карту все, стали гораздо настойчивее.

Сама тональность – «добить» – указывает на прямой переход с мирного пути на военный. К сожалению, вскоре эта установка станет господствующей в умонастроениях большевиков. Слабые попытки либеральными методами изменить этот курс, которые предпринимали меньшевики, только навлекли на них особый гнев радикальных большевиков. Пройдет совсем немного времени, и Троцкий будет призывать, чтобы «чугунный каток пролетарской революции прошелся по позвоночнику меньшевизма»{192}. Изначальная непримиримость к социал-демократии, ставка на силовое решение вопроса со временем передвинут Октябрь на рельсы насилия. Правда, в этом большевикам помогут как «бывшие», так и интервенты.

Победителям не принято адресовать упреки. Но допускал ли ошибку Троцкий, который связывал начало восстания с созывом съезда Советов, чтобы именно Советы приняли решение ликвидировать режим Временного правительства и утвердить революционную власть? Троцкий выступал не «за затяжку» восстания, как часто и долго утверждалось в нашей литературе. Нет. Он хотел узаконить его, конституировать на более широкой народной базе. Ему казалось, что только съезд способен повернуть в сторону революции колеблющиеся элементы, создать более благоприятное отношение к перевороту за рубежом, активнее внедрить в сознание крестьянских и солдатских масс революционные идеалы.

Бесспорна роль Троцкого в создании и функционировании при Петроградском Совете Военно-революционного комитета – органа, руководившего подготовкой и ходом Октябрьского вооруженного восстания. Подчеркну: ВРК создавался при Петроградском Совете и, таким образом, Председатель Петросовета, естественно, занимал в нем ведущее положение. В своей, пожалуй, лучшей работе – двухтомной «Истории русской революции» – Троцкий пишет:

«Решение о создании Военно-революционного комитета, вынесенное впервые 9-го (октября 1917 г. – Д. В.), прошло через пленум Совета лишь спустя неделю: Совет – не партия, его машина тяжеловесна… Совещание полковых комитетов успело доказать свою жизнеспособность, вооружение рабочих продвинулось вперед, так что Военно-революционный комитет, приступивший к работе только 20-го, за 5 дней до восстания, сразу получил в свои руки достаточно благоустроенное хозяйство. При бойкоте со стороны соглашателей в состав Комитета вошли только большевики и левые эсеры: это облегчило и упростило задачу. Из эсеров работал один Лазимир, который был даже поставлен во главе Бюро, чтоб ярче подчеркнуть советский, а не партийный характер учреждения. По существу же Комитет, председателем которого был Троцкий, главными работниками Подвойский, Антонов-Овсеенко, Лашевич, Садовский, Мехоношин, опирался исключительно на большевиков… Это и был штаб восстания»{193}. В действительности все так и было.

Но после смерти Ленина, когда история стала быстро переписываться, на первый план выдвинули созданный на бумаге для руководства восстанием партийный Военно-революционный центр в составе: А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, М. С. Урицкий. Этот центр, который организационно входил в ВРК при Петроградском Совете, оказался символическим объединением. Да, именно таким. Никаких архивных следов о его деятельности не имеется, да и не могло иметься, так как реальной подготовительной работой занимался Военно-революционный комитет, на многих архивных документах которого стоит подпись Троцкого. Есть красноречивое свидетельство Ленина о руководящей роли Троцкого в Октябрьском вооруженном восстании. «После того, как Петербургский Совет перешел в руки большевиков, – говорится в XIV томе первого Собрания сочинений В. И. Ленина, – (Троцкий) был избран его председателем, в качестве которого организовал и руководил восстанием 25 октября»{194}. Ленинское заявление весьма категорично и определенно: «…организовал и руководил восстанием 25 октября».

Однако после смерти Ленина Сталин дает Троцкому в революции уже совершенно другую оценку. «Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании Троцкий не играл и играть не мог, что, будучи Председателем Петроградского Совета, он выполнял лишь волю соответствующих партийных инстанций, руководивших каждым шагом Троцкого». И буквально здесь же еще одна аналогичная оценка: «…никакой особой роли ни в партии, ни в Октябрьском восстании не играл и не мог играть Троцкий, человек сравнительно новый для нашей партии в период Октября»{195}. По существу, эти сталинские оценки сохранились в нашей историографии по сей день и только в последнее время начинают постепенно меняться. После сталинского вердикта и вступил в действие тот самый «Закон об осуждении памяти»: Троцкий надолго «выпал» из нашей отечественной истории. Как у Дж. Оруэлла: он был, но как бы и не был…

Другое дело, как мы относимся к самой революции. По мере очищения нашего сознания от мусора догматизма, штампов и мистифицированной теории сегодня становится все более ясно, что именно тогда была допущена, возможно, одна из самых трагических ошибок. Не выполнив задач буржуазно-демократической революции, большевики провозгласили переход к ее социалистическому этапу. Незрелый плод выдали за созревший. Оказалось, что в этом случае революция могла двигаться дальше, лишь стремительно приближая диктатуру в ее уродливых и страшных формах… Но что было, то было. Для нас важно сегодня подчеркнуть, что такие люди, как Троцкий, оказались незаменимыми именно для «недозрелой» революции.

На основании многочисленных документов, свидетельств очевидцев, анализа ленинских работ того периода можно сделать вывод, что Троцкий в Октябре проявил себя как один из главных руководителей революции, как человек, попавший в родную стихию. Передо мной третий, четвертый и пятый тома «Революции 1917 года» (июнь – октябрь), подготовленные в 1924–1926 годах Истпартом (т. е. это то время, когда Троцкий уже прошел зенит своей популярности и начал испытывать давление аппарата). В этих томах Сталин упоминается всего 10 раз, а Троцкий – 109! Свидетельство весьма красноречивое, позволяющее судить о многом.

Накануне десятой годовщины Октябрьской социалистической революции Истпарт разослал многим участникам событий той поры «Анкету участника Октябрьского переворота». После долгих колебаний анкету выслали и уже отверженному Троцкому. Его совсем перестали публиковать и только с нарастающей ожесточенностью поносили, травили, преследовали. Подавленный, но не сдавшийся и не сломленный, Троцкий решил подробно ответить на множество вопросов, содержащихся в анкете. Вместе с анкетой он написал письмо в Истпарт и отправил его 21 октября 1927 года. Как проницательный человек, он понимал, что в лучшем случае его ответы надолго осядут в архивах Истпарта, но он также знал, что у истории есть одна коренная особенность: в конечном счете она ценит только истину. И даже если сталинские пигмеи пока похоронят его ответы, история всегда сохраняет шанс приподнять полог над любой тайной.

Троцкий до конца своих дней надеялся на историческую реабилитацию, верил в непобедимость человеческого интеллекта. А ведь он, как многозначительно заметил Гегель, – это роза на кресте современности. Троцкий никогда не сомневался в своевременности социалистической революции и ее закономерности. Он, пожалуй, раньше, чем кто-либо, был уверен, что поток истории сорвет покровы со «второго Ленина» – со Сталина – и сделает его голым королем. Все написанное Троцким в его письме Истпарту и в ответах на анкету представляется мне в большинстве случаев истинной или – в некоторых случаях – субъективной точкой зрения, не расходящейся по существу с исторической правдой. Уже в изгнании это письмо и свои ответы Троцкий положит в основу книги «Сталинская школа фальсификаций (поправки и дополнения к литературе эпигонов)». Думаю, это одна из лучших его работ, проливающая свет на сталинскую кухню фабрикации лжи. Прочитав книгу, хорошо понимаешь, как малозаметный тогда партийный функционер Джугашвили-Сталин, человек из десятого – двадцатого ряда партийной революционной колонны, едва заметный в октябрьском кордебалете, настойчиво и непрерывно переписывал историю, создавая теорию «двух вождей» Октября, развенчивал и бросал, как ему казалось, навсегда многих ленинцев в реку забвения. Но история и память, к счастью, живут по своим законам, над которыми диктаторы не властны. Позволю себе привести несколько отрывков из письма Троцкого в Истпарт и дать им свой комментарий.

Весь документ занимает около девяноста страниц, хотя само письмо очень кратко.

«О подделке истории Октябрьского переворота, истории революции и истории партии.

Уважаемые товарищи!

Вы прислали мне подробнейшие печатные листы анкеты о моем участии в Октябрьском перевороте и просите дать ответ… Но я позволяю себе спросить вас: какой смысл спрашивать меня по поводу моего участия в Октябрьском перевороте, когда весь официальный аппарат, в том числе и ваш, работает над тем, чтобы скрыть, уничтожить или, по крайней мере, исказить всякие следы этого участия?

Меня не раз уже спрашивали десятки и сотни товарищей, почему я молчу и молчу в ответ на совершенно вопиющие подделки истории Октябрьской революции и истории нашей партии, направленные против меня. Я совершенно не собираюсь здесь исчерпать вопрос об этих подделках: для этого пришлось бы написать несколько томов. Но позвольте в ответ на ваши анкетные запросы указать с десяток примеров того сознательного и злостного искажения вчерашнего дня, которое сейчас производится в самом широком масштабе, освящается авторитетом всяческих учреждений и даже вводится в учебники»{196}.

Сказано кратко и ясно. Вчерашний «выдающийся вождь» заботится хотя бы о том, чтобы в истории сохранилась правда об Октябре. Приведу несколько свидетельств Троцкого, касающихся октябрьских дней 1917 года. Он с горечью пишет, как некоторые большевики быстро меняют азимуты в оценке Троцкого в зависимости от политической конъюнктуры.

Вот что, пишет Троцкий, сначала утверждал о нем Ф. Раскольников:

«С огромным уважением относился Троцкий к Владимиру Ильичу. Он ставил его выше всех современников, с которыми ему приходилось встречаться в России и за границей. В том тоне, которым Троцкий говорил о Ленине, чувствовалась преданность ученика… Отзвуки былых разногласий довоенного периода совершенно изгладились. Между тактической линией Ленина и Троцкого не существовало различий. Это сближение, наметившееся уже во время войны, совершенно отчетливо определилось с момента возвращения Льва Давыдовича (так в тексте. – Д. В.) в Россию; после его первых же выступлений мы все, старые ленинцы, почувствовали, что он – наш»{197}.

«А вот что он пишет, – продолжает Троцкий, – в рецензии на третий том моих сочинений»:

«– А какова была, – спрашивает Раскольников, – в 1917 году позиция самого Троцкого? – И отвечает:

– Тов. Троцкий еще рассматривал себя как члена одной общей партии вместе с меньшевиками, Церетели и Скобелевым… Тов. Троцкий еще не выяснил своего отношения к большевизму и меньшевизму. В то время тов. Троцкий еще сам занимал колеблющуюся, неопределенную, межеумочную позицию»{198}.

Лев Давидович с присущим ему сарказмом, умело оперируя фактами, данными, цитатами, документами, убедительно демонстрирует убогость сталинских фальсификаций, которые часто ставят их авторов просто в смешное положение. Троцкий далее говорит, что нынешний Сталин решительно оспаривает высокую оценку, которую Ленин дал Председателю Петроградского Совета как организатору и руководителю Октябрьского вооруженного восстания. Но как же быть с заявлением самого Сталина, сделанным им 6 ноября 1918 года по этому поводу?

«Вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством Председателя Петроградского Совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому»{199}. И это Сталин говорил в статье, где он предостерегал от преувеличения роли и заслуг Троцкого! Сам же опальный лидер к этой сталинской цитате лишь добавляет:

«Давно отмечено, что правдивый человек имеет то преимущество, что даже при плохой памяти не противоречит себе, а нелояльный, недобросовестный, неправдивый человек должен всегда помнить то, что говорил в прошлом, дабы не срамиться»{200}.

Нельзя забывать, что эти строки Троцкий писал в октябре 1927 года, когда Сталин уже набрал силу, а бывший член Политбюро, наоборот, был загнан в угол и являлся постоянным объектом политической и пропагандистской травли. И в этих условиях Троцкий с большим политическим мужеством и интеллектуальным достоинством реставрирует картину реальных событий октября 1917 года. Опальный вождь дает нелицеприятную оценку роли Сталина в те дни:

«Как ни противно копаться в мусоре, но позвольте мне, как довольно близкому участнику и свидетелю событий того времени, уже в качестве свидетеля, показать следующее. Роль Ленина не нуждается в пояснениях. Со Свердловым я встречался тогда очень часто, обращался к нему за советами и за поддержкой людьми. Тов. Каменев, который, как известно, занимал тогда особую позицию, неправильность которой признана им самим давно, принимал, однако, активнейшее участие в событиях переворота. Решающую ночь с 25-го на 26-е мы провели вдвоем с Каменевым в помещении Военно-революционного комитета, отвечая на телефонные запросы и отдавая распоряжения. Но при всем напряжении памяти, я совершенно не могу ответить себе на вопрос, в чем, собственно, состояла в те решающие дни роль Сталина? Ни разу мне не пришлось обратиться к нему за советом или за содействием. Никакой инициативы он не проявлял»{201}.

Далее Троцкий вносит ясность в вопрос о Военно-революционном центре, который сталинские апологеты, типа Ярославского, вытащили на свет лишь потому, что туда входил Сталин. Троцкий буквально ловит их с поличным:

«…По явному недосмотру сталинских историков – в ”Правде“ от 2 ноября 1927 года (т. е. после того, как было написано письмо Троцкого. – Д. В.) напечатана точная выписка из протоколов ЦК от 16(29) октября 1917 года. Вот что там сказано:

«ЦК организует военно-революционный центр в следующем составе: Свердлов, Сталин, Бубнов, Урицкий и Дзержинский. Этот Центр входит в состав революционного советского комитета». Заметьте, входит!

Другими словами, Троцкий развенчал сталинскую легенду об особой роли этого центра, куда был приписан будущий генсек. Все пять товарищей лишь дополняли ВРК, который фактический возглавлял Троцкий. «Ясно, – заключает он, – что Троцкого незачем было вводить вторично в состав той организации, председателем которой он уже состоял. Как трудно, оказывается, задним числом исправлять историю!»{202}

Боюсь, что я утомил читателя обильным цитированием. Ограничусь еще лишь несколькими ссылками. Троцкий в своей книге «Сталинская школа фальсификаций» отводит несколько страниц тем, чьими руками Сталин фальсифицирует историю Октября. Из целой когорты сталинских партийных летописцев он выделяет лишь двоих, лично очень хорошо знакомых ему людей – Ярославского и Луначарского, и показывает читателю, как эти идеологические оруженосцы генсека писали о нем раньше. После революции и Гражданской войны Ярославский писал о Троцком:

«Блестящая литературно-публицистическая деятельность тов. Троцкого составила ему всемирное имя ”короля памфлетистов“… Перед нами – глубочайшее дарование… Перед нами глубочайше преданный революции человек, выросший для роли трибуна, с остро отточенным и гибким, как сталь, языком, разящим противников, и пером, пригоршнями художественных перлов рассыпающим богатство мысли»{203}.

Не отставал от него и Луначарский. Прочитайте фрагмент его статьи о Троцком: «Когда Ленин лежал раненый, как мы опасались, смертельно, никто не выразил наших чувств по отношению к нему лучше, чем Троцкий. В страшных бурях мировых событий Троцкий, другой вождь русской революции, вовсе не склонный сентиментальничать, сказал: ”Когда подумаешь, что Ленин может умереть, то кажется, что все наши жизни бесполезны, и перестает хотеться жить“»{204}.

Руками таких людей переписывалась история. Девять десятых своих фальсификаций Ярославский, пишет Троцкий, «посвящает автору этих строк». А Луначарский умеет писать «и так и этак, выполняя социальный, то бишь секретарский, заказ!». Все эти люди – а их было много, а затем множество – создавали новые мифы, гипноз которых со временем подчинит Сталину и его окружению всю страну. Нельзя не отдать должное Л. Д. Троцкому: он, пожалуй, только он ни на йоту не поступился своими принципами и не согнулся перед Сталиным. Хотя при этом нельзя забывать, что одной из главных причин борьбы явились не столько общеметодологические вопросы большевизма, сколько глубочайшая личная неприязнь друг к другу.

Звездный час Троцкого пришелся на революцию и годы Гражданской войны. Именно их в его биографии постарался прежде всего закамуфлировать, затемнить, а затем и вытравить из народной памяти тот, кого и в большую лупу с трудом можно было разглядеть в октябрьские дни 1917 года.

Оракул революции

Любая революция создает иллюзию, что можно сразу, немедленно ликвидировать жизнь старую и открыть двери жизни новой. Впрочем, мы так думаем не только об Октябрьской революции, но и о попытке перестройки бюрократического государства на демократический лад. Сразу, немедленно социальную жизнь в масштабах государства изменить невозможно. Чрезмерные ожидания вскоре рождают большие разочарования. Обычно контрреволюция всегда использует такие разочарования, весьма скоро наступающие после революционного паводка. В истории не было и нет магических жезлов, взмахнув которыми можно было бы, как в театре марионеток, бросить в сточную канаву истории злодея и дать простор деяниям добра молодца. Однако давно замечено, что пик революционного кризиса, наивысший накал страстей в массах, готовых разрядиться революционным взрывом, создают не только подспудные социальные, экономические и политические процессы, но и люди, нагнетающие это напряжение. В конце концов, считал Н. Бердяев, «революция есть рок народов и великое несчастье». Ему принадлежат и слова о том, что «всякая революция есть смута»{205}. Напряжение таких «смут» поддерживают и нагнетают люди, для которых революция – перст судьбы. Это – трибуны революции. Троцкого можно назвать и ее Грозным Агитатором.

Не каждый умный, даже талантливый человек способен высечь искру из толпы, заставить ее поверить выдвинутому лозунгу, увлечь несколькими страстными фразами сотни, тысячи людей и заставить их идти вслед за идеей. Троцкий обладал этим даром. Никто его не учил основам ораторского искусства; видимо, в нем просто счастливо соединились необходимые компоненты: высокая эрудиция, неподдельная личная увлеченность и убежденность идеей, способность к парадоксальным, неординарным суждениям, умение быстро установить самый тесный контакт с залом, красноармейским строем, митинговой толпой. В его выступлениях было немало картинного, театрального, но они не были самоцелью: с помощью яркой фразы, афоризма, запоминающегося образа Троцкий доносил до сознания людей элементарные истины революции. В его выступлениях была простота сложности и сложность простоты. С высоты прошедших лет, как бы мы ни относились к Троцкому, сегодня нельзя не признать: это был Великий Агитатор революции. Он еще не знал, что спустя несколько лет Бердяев напишет: «В революции всегда погибают те, которые ее начали и которые о ней мечтали»{206}. Добавлю – и те, кто был ее наиболее страстным агитатором.

Самое главное: люди ждали от Троцкого откровений. Даже почти повторяя то, что он сказал вчера, позавчера, трибун революции умел находить в каждой ситуации новые нюансы, новые грани, необычные стороны, которые увлекали слушателей. Вглядываясь сегодня в редкие кадры кинохроники той далекой поры, вчитываясь в бесчисленные документы, стенограммы, тезисы выступлений Троцкого, слушая пластинки с его речами, приходишь к выводу, что дело не только в «божьем даре» оратора, но и в какой-то редкой одухотворенности и приверженности ложной идее, которую он нес в сознание людей. Читая спустя многие десятилетия слова, сказанные Троцким в годы «великой смуты», начинаешь верить в какой-то магнетизм его обращений. О власти его слов над сознанием людей мне рассказывали Д. Т. Шепилов, А. И. Купцов, М. М. Бородуллин, О. Э. Гребнер, которым довелось видеть и слышать Троцкого в те, теперь уже такие далекие от нас, годы. Мне даже кажется, что когда певец революции говорил, то он испытывал упоение идеей, наслаждение мыслью, торжество от осознания своей интеллектуальной власти. Выступая, Троцкий одновременно как бы слушал «музыку» разума. Но, увы, скоро в этой «музыке» народ услышит трагические ноты.

Сам Троцкий тепло вспоминал то революционное время. «Жизнь кружилась в вихре митингов, – писал человек, который, казалось, уже навсегда сбросил рубища скитальца Агасфера. – Я застал в Петербурге всех ораторов революции с осипшими голосами или совсем без голоса. Революция 1905 года научила меня осторожному обращению с собственным горлом. Благодаря этому я почти не выходил из строя. Митинги шли на заводах, в учебных заведениях, в театрах, в цирках, на улицах и на площадях. Я возвращался обессиленный за полночь, открывал в тревожном полусне самые лучшие доводы против политических противников, а часов в семь утра, иногда раньше, меня вырывал из сна ненавистный, невыносимый стук в дверь: меня вызывали на митинг в Петергоф, или кронштадтцы присылали за мной катер. Каждый раз казалось, что этого нового митинга мне уже не поднять. Но открывался какой-то нервный резерв, я говорил час, иногда два, а во время речи меня уже окружало плотное кольцо делегаций с других заводов или районов. Оказывалось, что в трех или пяти местах ждут тысячи рабочих, ждут час, два, три. Так терпеливо ждала в те дни нового слова пробужденная масса»{207}.

Суханов, касаясь роли Троцкого как трибуна революции, к тому же ставшего Председателем Петроградского Совета, писал: «Отрываясь от работы в революционном штабе, (он) летел с Обуховского на Трубочный, с Путиловского на Балтийский, из манежа в казармы и, казалось, говорил одновременно во всех местах. Его лично знал и слышал каждый петербургский (так в тексте. – Д. В.) рабочий и солдат. Его влияние – и в массах и в штабе – было подавляющим»{208}.

Удивительное дело: Троцкого слушали везде – в матросских кубриках, студенческих аудиториях, солдатских казармах, цехах заводов. Человек, который знал жизнь рабочих весьма поверхностно, тем не менее умел своим пафосом, своей убежденностью затронуть самые сокровенные струны их чувств. Оратор, который не износил ни одних солдатских штанов, мог заворожить толпу в серых шинелях. Революционер, которому никогда не была доподлинно знакома студенческая жизнь, умел зажигать томящиеся души молодежи. Видно, просто время «смуты» способствовало ораторскому искусству человека, вознамерившегося все перевернуть вверх дном в этой жизни. Кое-кто из противников Троцкого даже обвинял оратора в «заигрывании» с массами, использовании им маски «рабочего человека». Эсер М. Я. Гендельман, например, утверждал, что «те же рабочие массы, которые подымают ”рабочего“ Троцкого, растопчут интеллигента Бронштейна»{209}.

Основным местом своих выступлений Троцкий облюбовал цирк «Модерн». Он превратил его зрительный зал в «центр психологического массажа» тысяч людей, их духовного подталкивания к революции. Председатель Петроградского Совета вспоминал, что, когда он обосновался здесь, его противники и не пытались проникнуть в цирк, ибо еще никто в прямом, непосредственном диспуте-споре, лицом к лицу, не смог одержать верх над Троцким. Быстро прославившийся оратор обычно приезжал сюда вечерами. Иногда выступал и ночью. «Слушателями были рабочие, солдаты, труженицы-матери, подростки улицы, угнетенные низы столицы, – писал в своем последнем изгнании Троцкий. – Каждый квадратный вершок бывал занят, каждое человеческое тело уплотнено. Мальчики сидели на спине отцов. Младенцы сосали материнскую грудь. Никто не курил. Галереи каждую минуту грозили обрушиться под непосильной человеческой тяжестью. Я попадал на трибуну через узкую траншею тел, иногда на руках. Воздух, напряженный от дыханья, взрывался криками, особыми страстными воплями цирка Модерн»{210}.

Троцкий, находясь на возвышении, с горящими глазами, выразительно жестикулируя, бросает простые, понятные каждому слова. Он не смотрит в одну точку, а поворачиваясь, пытается заглянуть в глаза каждому человеку, пришедшему в «Модерн». Где-нибудь в сторонке, примостившись в гуще тел, его речь стенографирует Познанский, новый добровольный помощник Троцкого. Когда однажды Лев Давидович ночью возвращался с митинга домой, он услышал за собой шаги. Это был тот же человек, что и вчера, и позавчера. Троцкий с браунингом в руке повернулся к незнакомцу:

– Почему вы преследуете меня? Кто вы?

– Я студент. Познанский. Позвольте сопровождать и охранять вас. Кроме друзей, у вас много врагов.

– Спасибо… Но… я не привык иметь телохранителей. Я думаю, меня защитит сама революция!

– Вот я и буду ее представителем для вашей защиты.

С тех пор, до самой депортации из СССР, Познанский всегда был рядом с Троцким, демонстрируя не только безоглядную преданность, но и умение схватить мысль, брошенную, оброненную им, быстро ее записать, оформить для документа, статьи, записки. Благодаря Познанскому, Сермуксу, Глазману, Бутову, другим помощникам Троцкий смог еще в самом начале революции наладить личное «архивное дело», издать много брошюр, книг, основанных часто на своих речах, докладах и выступлениях на митингах. К слову сказать, когда Троцкий был в изгнании, особой его заботой было сохранение своих архивов. Но ему и в самом страшном сне не могло присниться, что в его тщательно ведущемся архиве, как и в бумагах старшего сына, очень часто хозяйничали агенты НКВД. Например, в конце 1937 года ведомство Н. И. Ежова доложило Сталину даже такую деталь, как «опись» документов Троцкого, находящихся у Седова, «сфотографированных агентурным путем в Париже 7–10 ноября 1937 года»{211}. Так что архивами Троцкого раньше историков, раньше всех начал интересоваться кремлевский диктатор… Но вернемся к делам оракула и трибуна.

…Вот и сейчас Троцкий, видя и чувствуя, что в зале большинство слушателей в солдатских шинелях и матросских бушлатах, ведет разговор о том, как закончить войну: «Война нас губит. Каждый новый день войны наносит нам новые тяжкие раны. Нет хлеба, нет дров, нет угля. И с каждым днем все хуже. Положение фронта невыносимо. Солдаты в окопах не одеты, не обуты, не накормлены. И они не видят конца войны, не видят выхода».

Троцкий обводит глазами притихшую, неотрывно глядящую на него солдатскую массу, издающую специфический прокуренный запах казармы, немытого, грязного тела, яловых сапог, и продолжает: «Делегаты с фронта рассказывают, что все шире и шире разливается по окопам мысль: ”Если до 1 ноября не будет заключен мир, то идти солдатам добывать мир своими средствами…“»

Троцкий от имени безымянных «делегатов» называет временной рубеж, границу терпения солдатской массы – «1 ноября». Но тут же говорит: «Нам нужен мир. Нынешнее правительство не способно дать мир… Вопрос о четвертой зимней кампании и о крови русского солдата по-прежнему будет решаться на биржах Лондона и Нью-Йорка, а не русским народом».

Все стоящие в зале солдаты и матросы ждут главного: какой же выход? Что должны делать они? Как достичь мира? Говори, мы готовы! Говори! «Нам необходим мир. Идти к нему надо прямым, то есть революционным, путем. Надо обратиться непосредственно к народам, к армиям и предложить им немедленное перемирие на всех фронтах».

Но как это сделать? Все вновь ждут ответа от Троцкого, который во время речи сделал паузу, обводя своими голубыми глазами набитый под завязку зал:

«Кто должен сделать такое предложение? Революционная власть, подлинное революционное правительство, опирающееся на армию, флот, пролетариат и крестьянство, – Всероссийский Совет Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов»{212}. Далее Троцкий говорит, что, если солдат, матрос хочет скорее вернуться в свою деревню, к своей семье, матери, отцу и невесте, он должен поддержать, решительно поддержать РСДРП, ее программу создания подлинно народной революционной власти. Не верьте соглашателям, имитаторам революции, всяким Родзянко, Рябушинским, Милюковым, Терещенко, Скобелевым, Маклаковым. Мир, землю, хлеб могут дать только большевики…

Уходя с митинга, Троцкий мог быть уверен: теперь большинство его слушателей заметно качнутся в сторону большевиков. За большевиков он, правда, так агитировал лишь с лета 1917 года. Познанский все сказанное изложит на двух-трех листках и ночью после правки Троцкого, который опустит некоторые фразы (ведь власть пока у Временного правительства), в том числе и свою подпись, передаст в редакцию одной из газет.

Завершив речь, Троцкий физически почувствует согласие и восторг солдатской и матросской массы. Пожимая тянущиеся к нему со всех сторон дружеские руки, трибун революции успеет рассмотреть в толпе горящие от восторга глаза своих двух дочерей – Зины и Нины: старшей уже было шестнадцать, младшей – на год меньше. Девочки стали фанатичными поклонницами отца, которого могли видеть лишь здесь, на митинге, поэтому они редко пропускали его триумфальные выступления в «Модерне». Троцкому, с трудом выбирающемуся из цирка, удавалось иногда лишь пожать их еще детские нежные руки и бросить одну-другую ободряющие фразы. С А. Л. Соколовской за все время его пребывания на родине (до изгнания в 1929 г.) Троцкий встречался всего два-три раза. Но в самое трудное время голода и лишений он пытался порой как-то помочь своим детям от первого брака. Драму старого разрыва плотно заслонили дела революции, которой он отдавал все свои силы. В том числе и здесь, в своей ораторской цитадели – на манеже «Модерна».

Нужно сказать, что свое ораторское оружие Троцкий умело использовал не только на бесконечных митингах, но и на ответственных политических форумах: съездах, пленумах, заседаниях различных советов и комитетов. Логику аргументов он и здесь пытался всегда подкрепить пафосом и красноречием.

Председательствуя на одном из заседаний Петроградского Совета, Троцкий поставил вопрос о Военно-революционном комитете. Доклад сделал совсем юный левый эсер Лазимир. Принципиальное решение о формировании комитета было принято еще ранее. В его составе решили создать отделы обороны, снабжения, связи, рабочей милиции, информационное бюро, стол донесений, комендатуру{213}. Лазимир, готовивший проект о Военно-революционном комитете, полагал, что этот орган должен определить меры по сохранению в Петрограде необходимого количества войск (правительство настаивало на выводе революционно настроенных частей под предлогом того, что они нужны на фронте), поддерживать контакты с вооруженными силами ряда районов вне столицы, предпринять шаги по обеспечению революционных отрядов оружием и продовольствием, защищать население от погромов, обеспечивать революционный порядок в городе.

Выступившие после Лазимира меньшевики Бройдо и Астров, как и эсер Огурцовский, выразили сомнение в целесообразности этого органа. Бройдо (после революции одно время будет заместителем Сталина по Наркомнацу) прямо заявил, что большевики создают ВРК для захвата власти. Но если это выступление большевиков произойдет, оно «будет похоронами революции». Меньшевики в ВРК не войдут, завершил свое выступление Бройдо.

Взявший слово Троцкий коротко и определенно ответил меньшевикам: «Никогда не были мы так далеки от Бройдо и его партии, и никогда тактика меньшевиков не была так гибельна, как теперь… Нам говорят, что мы готовим штаб для захвата власти. Мы из этого не делаем тайны, здесь выступал целый ряд представителей фронта, и все они заявляли, что если не будет скоро перемирия, то фронт бросится в тыл»{214}. Троцкий в данном случае категоричен и однозначен. Все видят, что он может не только «фехтовать» образными словами, фразами и революционными лозунгами, но и бескомпромиссно, предельно определенно выражать свою радикальную позицию. Таким он останется и в другие октябрьские дни. То был Дантон русской революции.

Делая доклад на экстренном заседании Петроградского Совета о деятельности Военно-революционного комитета, Троцкий сообщает, что благодаря предпринятым усилиям удалось помешать правительству подтянуть войска с фронта для удушения революционных масс. Далее Троцкий предельно категорично излагает позицию ВРК: «”Вся власть Советам“ – это наш лозунг. В ближайшую эпоху, эпоху заседаний Всероссийского Съезда Советов, лозунг этот должен получить осуществление. Приведет ли это к восстанию или выступлению, это зависит не только и не столько от Советов, сколько от тех, которые, вопреки единодушной воле народа, держат в своих руках государственную власть».

Фактический председатель Военно-революционного комитета всем своим видом дает понять, что он абсолютно убежден в успехе предстоящего революционного выступления. Троцкий буквально живет революцией, и его слова, выражающие глубокую уверенность в осуществимости задуманного, действуют в высшей степени мобилизующе.

«У нас есть полувласть, – продолжает Троцкий, – которой не верит народ и которая сама в себя не верит, ибо она внутренне мертва. Эта полувласть ждет взмаха исторической метлы, чтобы очистить место подлинной власти революционного народа». По энергичной жестикуляции и металлу в голосе можно поверить, что Троцкий имеет в руках эту «историческую метлу». Далее он говорит: «Если мнимая власть сделает азартную попытку оживить собственный труп, то народные массы, организованные и вооруженные, дадут ей решительный отпор, и отпор этот будет тем сильнее, чем сильнее будет наступление реакции. Если правительство 24 или 48 часами, которые остались в его распоряжении, попытается воспользоваться для того, чтобы вонзить нож в спину революции, то мы заявляем, что передовой отряд революции ответит на удар – ударом, на железо – сталью»{215}. Безапелляционность Троцкого производит на всех большое впечатление. Можно подумать, что он просто проводит генеральную репетицию и давно знает, чем закончится историческая драма. Троцкого засыпают вопросами:

– Как Председатель Петросовета относится к тому, что в ВРК находятся левые эсеры?

– В бюро Военно-революционного комитета из пяти лиц, – отвечает Троцкий, – два левых эсера: товарищи Лазимир и Сахарков. Работают они там прекрасно, никаких принципиальных разногласий у нас с ними нет.

– Как Совет отнесется к тому, если позиция городского самоуправления окажется в противоречии с намерениями ВРК?

– Мы тогда осуществим роспуск городской Думы, – не задумываясь отвечает Председатель Петросовета.

Казалось, для него не существовало неясных и неразрешенных вопросов.

Однако, восхищаясь решительностью и политической четкостью ответов Троцкого, проницательные свидетели тех исторических часов и минут не могли не заметить, что, легко ориентируясь в общих вопросах, в сложившейся революционной ситуации, Председатель Петроградского Совета оказывался в немалом затруднении и не мог ответить на некоторые конкретные вопросы: будут ли разведены мосты, как относиться к обыскам юнкеров, кто конкретно занимается обеспечением Петрограда продовольствием, будет ли выступление поддержано фронтами и т. д. Иногда Троцкий просто блефовал, импровизировал, и, удивительно, это ему чаще всего сходило с рук.

Он был тем типом революционера, который непосредственные вопросы организации, конкретного администрирования пытался решать (и часто решал!) путем духовной мобилизации людей, призывов к социальному творчеству, смело беря на себя историческую ответственность. Ленин ценил эту способность Троцкого, давая ему и впредь самые неожиданные поручения в расчете на то, что он сможет увлечь, зажечь людей большой идеей, направить их внутренние ресурсы на революционное творчество. Качества трибуна помогали ему быстро добиваться серьезных сдвигов в общественном сознании. Председатель Петроградского Совета интуитивно понимал огромное значение психологического внушения и воздействия на большие массы людей. Он обладал таким даром.

Чем ближе было вооруженное восстание, тем чаще Троцкого приглашали для выступлений. Думаю, что ни один руководитель Октябрьского переворота не говорил с трибуны и не общался с людьми так много, как Троцкий в те дни Октября. То был настоящий оракул русской революции. Одна из психологических тайн влияния Троцкого на людей заключалась, видимо, вот в чем. Сомневающиеся граждане (их всегда много) к убежденным, одержимым людям относятся так: или ненавидят, или боготворят. Ведь сомнение – это всегда неуверенность. А одержимость – это духовная непреклонность. Такие люди чаще всего имеют притягательную силу для колеблющихся, которые подсознательно желают моральной власти над собой.

В свои выступления Троцкий все время вносил новые и новые элементы, усиливающие их эффективность. 22 октября собрался грандиозный митинг в Народном доме. Как пишет Суханов, «толпа была почти в экстазе». Троцкий, добиваясь еще большей поддержки линии Петросовета, обещал собравшимся: если революция победит, то народ непременно, гарантированно получит землю, хлеб и мир.

– Если вы поддерживаете наш курс – довести революцию до победы, если вы отдадите этому делу все силы, если вы безоговорочно будете поддерживать Петроградский Совет в этом великом деле, – давайте все вместе поклянемся на верность революции. Кто согласен с этой нашей священной клятвой – поднимите руки…

Лес рук был ответом Троцкому{216}. Он был кумиром митингового половодья. Конечно, реакцию, умеренных, либералов, попутчиков революции словесные «фейерверки» Троцкого пугали, страшили и возмущали. Газета Горького «Новая жизнь» 31 октября 1917 года так характеризовала речи оракула-революционера: «Безобразные выступления Троцкого в Петроградском Совете…»{217} В последующем П. Н. Милюков, обращаясь к прошлому, писал, что в общей массе революционеров была «группа, которая подходила под понятие государственных преступников»{218}. К ним Милюков относил и Троцкого. Что можно сказать по этому поводу? С позиций старой власти, которую свергают, все революционеры – преступники. А кто они на самом деле, на этот счет свой вердикт история вынесет много лет спустя.

Никто не мог отрицать огромного личного воздействия Троцкого, его слов, выражений, лозунгов, которые он бросал в толпу. То были искры, падавшие на сухой хворост… Весьма симптоматично, что в эти дни Троцкий добивался от масс поддержки Советов, значительно менее акцентируя внимание на партии большевиков. Он понимал (впоследствии ему это всегда ставилось в вину), что у Советов неизмеримо более широкая социальная база, нежели у любой партии. Этим он как бы ненавязчиво ставил вопрос о превращении «партийной» революции в подлинно народную.

Троцкий был одним из тех, кто искренне боролся за реализацию ленинской резолюции, принятой на конспиративном заседании ЦК РСДРП(б) 10 октября и определявшей курс на вооруженное восстание. Именно с этого момента, что может рассматриваться и как историческое оправдание, и как обвинение, он – «верный ленинец». Для Троцкого то заседание памятно не только приближением его главной мечты – новой российской революции, но и другими двумя обстоятельствами. Он, еще и двух месяцев не состоявший в партии большевиков, за две недели до восстания становится членом первого Политбюро ЦК партии вместе с Лениным, Зиновьевым, Каменевым, Сталиным, Сокольниковым и Бубновым. Ну и, наконец, Троцкий увидел, что и в составе самой большевистской верхушки нет единогласия: Зиновьев и Каменев голосовали против курса на вооруженное восстание.

Знаменитое заседание ЦК проходило на квартире меньшевика Суханова, безусловного противника восстания. Но все дело в том, что сам Суханов отсутствовал, а его жена-большевичка взяла на себя хозяйственную заботу о долгом, 10-часовом заседании. Сам Суханов вспоминал об этом: «О, новые шутки веселой музы истории! Это верховное и решительное заседание состоялось у меня на квартире, все на той же Карповке, 32, кв. 3. Но все это было без моего ведома…»{219}. Через несколько дней несогласные с решением ЦК Зиновьев и Каменев обнародовали свое мнение. Вряд ли теперь мы назовем его капитулянтским. Возможно, оно было более взвешенно, чем другие. В «Новой жизни» они опубликовали заявление, в котором говорилось: «Не только я (Каменев. – Д. В.) и Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении общественных сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов, было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом… Ставить все… на карту выступления в ближайшие дни – значило бы совершить шаг отчаяния. А наша партия слишком сильна, перед ней слишком большая будущность, чтобы совершать подобные шаги»{220}. В последующем Зиновьев и Каменев не раз публично каялись в своей ошибке. Это октябрьское заявление 1917 года стало их проклятием. Но, думаю, сегодня история дает уже другую оценку сомнениям соратников Ленина. То было интуитивным предостережением.

Троцкий решительно не мог понять этих колебаний. Он объяснял их больше духовной слабостью и боязнью исторической ответственности, нежели просчетами в анализе конкретной ситуации. Ознакомившись с фондом Г. Е. Зиновьева, особенно с его последними письмами Сталину незадолго до своей гибели, смею утверждать: у этого человека (а Каменев почти всю жизнь шел за ним) «духовный стержень» всегда был слабым, его оригинальному мышлению не хватало мужества. Свое октябрьское заявление Зиновьев и не пытался защищать… Он только каялся. Таким Зиновьев был всю жизнь. И в пору своей наивысшей известности, и в последние месяцы своей трагической жизни. «Мускулы» воли у него всегда были дряблыми. Например, за год с небольшим до своего расстрела Зиновьев писал Сталину: «…в моей душе горит одно желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это… Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели же Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял все, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение, снисхождение…»{221} Так мог говорить и писать только человек, которого сталинский застенок сделал духовно полностью беспомощным. Троцкий был замешен совсем из другого теста на дрожжах революционной воли.

Он мог колебаться лишь в период «межвременья», но только не в час, когда слышал призыв рожка судьбы, а ею для него была революция. Троцкий, по-прежнему участвуя в многочисленных митингах, проводя текущие и экстренные заседания Петроградского Совета или Военно-революционного комитета, почти без обиняков, прикрываясь лишь слабым словесным камуфляжем, вел линию на подготовку вооруженного восстания. Однако позже, через два десятка лет, его деятельность будет расценена Сталиным как предательство: «На заседании Петроградского Совета Троцкий, расхваставшись, выболтал врагу срок восстания, день, к которому приурочили большевики начало восстания»{222}.

В действительности же Троцкий положил на алтарь восстания не столько перо и организаторские способности, сколько свое идейное влияние трибуна. Он был одним из самых активных «расшатывателей» старой государственной машины и создателем нового, революционного климата эпохи; по сути, помогал воплотить в жизнь афоризм Д. С. Мережковского: «Всякая государственность – застывшая революция; всякая революция – расплавленная государственность»{223}. Венцом трибунной патетики Троцкого была констатация исторического факта триумфа революции, который нельзя было переоценить. «Рабочий путь» так сообщал о выступлении Троцкого на экстренном заседании Петроградского Совета: «От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временного правительства больше не существует. (Аплодисменты.) Отдельные министры подвергнуты аресту. (”Браво!“) Другие будут арестованы в ближайшие дни или часы. (Аплодисменты.)

Революционный гарнизон, состоящий в распоряжении Военно-революционного комитета, распустил собрание предпарламента[4]. (Шумные аплодисменты. Возглас: ”Да здравствует военно-революционный комитет!“) Нам говорили, что восстание гарнизона в настоящую минуту вызовет погром и потопит революцию в потоках крови. Пока все прошло бескровно. Мы не знаем ни одной жертвы. Я не знаю в истории примеров революционного движения, где замешаны были бы такие огромные массы и которое прошло бы так бескровно…

Мы здесь бодрствовали всю ночь и, находясь у телефонной проволоки, следили, как отряды революционных солдат и рабочей гвардии бесшумно исполняли свое дело. Обыватель мирно спал и не знал, что в это время одна власть сменяется другой… Зимний дворец еще не взят, но судьба его решится в течение ближайших минут. (Аплодисменты.)

В нашей среде находится Владимир Ильич Ленин, который в силу целого ряда условий не мог до сего времени появляться в нашей среде… Да здравствует возвратившийся к нам тов. Ленин!»{224}

Троцкий, конечно, знал об огромной популярности своих выступлений. Он знал, что его главное оружие – перо и слово. Но он считал нужным (и неоднократно делал это) исключительно высоко отзываться о Ленине как публицисте и трибуне. Причем старался рисовать подлинный образ, а не «глянцевый». В апреле 1920 года, например, он писал: «Литературный и ораторский стиль Ленина страшно прост, утилитарен, аскетичен, как и весь его уклад. Но в этом могучем аскетизме нет и тени моралистики. Это не принцип, не надуманная система и уж, конечно, не рисовка, – это просто внешнее выражение внутреннего сосредоточения сил для действия… Это хозяйская мужицкая деловитость – только в грандиозном масштабе»{225}. Троцкий «отказывал» Ленину в эффектности трибуна, но безусловно признавал глубину и основательность его воздействия на аудиторию.

Долгие годы мы опускали тот факт, что Председателем Петербургского, а затем и Петроградского Советов в двух русских революциях был Л. Д. Троцкий. По воле Сталина он как бы выпал из исторического сознания или был предан забвению. Но история ценит только истину, и рано или поздно она становится достоянием общественного сознания. Но это совсем еще не означает, что мы знаем, как будет оценена ушедшая в вечность былая действительность или конкретное событие.

Октябрьскому апогею предшествовали словесные баталии в двух лагерях. В Петроградском Совете шли последние приготовления к свержению Временного правительства. Среди большевистских руководителей одной из самых видных фигур был Председатель Совета.

В правительственном лагере не только предпринимали спонтанные действия по подавлению зреющего восстания, но и возлагали немалые надежды на Предпарламент с его широким представительством политических партий (кроме большевиков, покинувших этот орган после официального заявления, которое сделал все тот же Троцкий).

В час дня 24 октября в Предпарламенте с большой речью выступил Керенский. Истпарт в своей хронике событий, составленной вскоре после революции, так характеризует и излагает его речь:

«Я должен установить перед Временным Советом Российской Республики полное, ясное и определенное состояние известной части населения города Петрограда как состояние восстания. В действительности это есть попытка поднять чернь против существующего порядка вещей, сорвать Учр. Собрание и раскрыть русский фронт перед сплоченными частями железного кулака Вильгельма. Я говорю с совершенным сознанием ”чернь“»{226}. После четырехчасового перерыва возобновилось заседание, на котором представители партии высказывали свои позиции. Левый эсер Камков поставил вопрос о недоверии Временному правительству. Меньшевик Гвоздев заявил, что рабочий класс не будет участвовать в восстании. Дан, еще один представитель меньшевиков: мы против восстания, но и против подавления этого восстания. От меньшевиков-интернационалистов, как всегда витиевато, говорил Мартов: за заключение мира, против кровопролития и насилия. Казачья фракция резко осудила большевиков и призвала правительство к решительным действиям… «Игралище власти», как видим, оказало Временному правительству весьма ограниченную поддержку. Естественно, в лагере большевиков были хорошо осведомлены о расстановке «пестрых» сил вокруг слабого правительства. Ленин торопил, требовал, заклинал, звал к немедленным, решительным действиям.

События развивались стремительно, особенно после того, как вечером 24 октября Владимир Ильич Ленин прибыл в Смольный. Хотя правительство еще заседало, часы его были сочтены. В ночь с 24-го на 25-е отряды красногвардейцев заняли Главпочтамт, Николаевский вокзал, Центральную телефонную станцию. Крейсер «Аврора» бросил якорь у Николаевского моста. Утром 25 октября Военно-революционный комитет утвердил воззвание «К гражданам России», написанное Лениным, где были знаменательные фразы: «Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета…»

Когда в Зимнем дворце, окружив себя последними верными ему частями, еще продолжало заседать Временное правительство, в 10 часов 40 минут вечера 25 октября открылся II Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. В ночь с 25 на 26 октября по докладу В. И. Ленина были приняты исторические Декреты о мире и земле, провозглашена новая власть. Почти в это же время, ночью, пал Зимний дворец. Восстание, «октябрьский переворот», как часто тогда говорили, увенчалось полным успехом. Как вспоминал один из известных кадетских деятелей А. С. Изгоев, «захват власти большевиками 25 октября в первые дни на широкие круги петроградского населения не произвел никакого впечатления. В связи с разгромом винных лавок, обилием пьяных на улицах, стрельбой и опасением погромов, настроение стало возбужденным. Мало кто верил, что эта оперетка продлится более двух-трех недель. Многие из захватчиков были сами насмерть перепуганы тем, что сделали… Не дрогнули Ленин, Троцкий, военные из военно-революционного комитета…»{227} Троцкий, работая бок о бок с Лениным, оставляет для истории ряд важных документов, и в том числе проект резолюции по поводу ухода со съезда меньшевиков и эсеров. Срывающимся от волнения, усталости и охватившей эйфории голосом Троцкий провозгласил:

– Восстание народных масс не нуждается в оправдании; то, что произошло, это не заговор, а восстание… Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…{228}

Жестокие, безжалостные слова по отношению к тем, с которыми он совсем недавно, еще три-четыре месяца назад, был в очень близких отношениях. В октябре Троцкий покончил с парадоксом, о котором я упоминал в первой главе. Отныне ему навсегда будут чужды социал-демократия, меньшевизм, либерализм в социалистическом движении. Это было не перевоплощением, а выражением подлинной сути Троцкого-революционера: непоколебимого, безжалостного, бескомпромиссного. Он стал настоящим большевиком.

Заявление Троцкого об отсутствии заговора не примут многие. Ни тогда, ни позже, ни сейчас. Этот пункт, и не без оснований, долгие годы будет оспариваться противниками Октябрьской революции. Ведь еще за несколько часов до этого заявления Троцкий говорил:

– Обыватель мирно спал и не знал, что в это время одна власть сменяется другой…

Троцкий позже не раз вспоминал, что, когда начались прения по Декрету о земле, всплыл вопрос об арестованных членах Временного правительства, среди которых были и социалисты. А арестованы были Н. М. Кишкин, П. М. Рутенберг, П. И. Пальчинский, М. В. Бернацкий, А. И. Коновалов, С. Л. Маслов, С. С. Салазкин, К. А. Гвоздев, П. Н. Малянтович, А. М. Никитин, Д. Н. Вердеревский, М. И. Терещенко, А. В. Ливеровский, А. А. Маниковский, С. Н. Третьяков, С. А. Смирнов, А. В. Карташев. Несколько эсеров на съезде стали категорически требовать освобождения министров-социалистов. Особенно запомнилось истеричное выступление одного солдата-депутата из эсеров:

«Вы здесь сидите и разглагольствуете о передаче земли крестьянам, а в то же время вы совершаете акт тирании и узурпации по отношению к избранным представителям крестьян. Я говорю вам, что, если хотя один волос на голове их пострадает, вы будете иметь дело с восстанием»{229}.

Когда солдат закончил и вернулся на свое место, в зале наступила тишина и очень многие ждали, что ответит Троцкий. Он сразу понял это и тут же взял слово:

«Решено, что министры-социалисты, меньшевики и с. р. временно Военно-революционным комитетом будут содержаться под домашним арестом. Так было поступлено с Прокоповичем, так должны мы поступить с Масловым и Салазкиным…» И дальше он скажет фразу, которая сегодня кажется зловещей:

«Второй вопрос – это вопрос об обывательском впечатлении от этих арестов. Товарищи, мы переживаем новое время, когда обычные представления должны быть отвергнуты…»{230} (курсив мой. – Д. В.). Как отвергались «обычные представления», видно на примере судеб бывших министров-кадетов А. И. Шингарёва и Ф. Ф. Кокошкина, застреленных на больничных койках…{231}

Думаю, что нам, уже немало знающим о том далеком времени социального перелома, понятна теперь зловещая нота в заявлении Троцкого. Я далек от мысли непосредственно, прямо отсюда выводить будущие «сталинские указания», но нельзя отделаться от ощущения, что давний русский революционный радикализм с самого начала властно заявил о себе. О том, что у революции тяжелая рука, скоро узнают многие. В декабре 1917 года была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Отныне эти органы на долгие десятилетия будут едва ли не главными выразителями сути родившейся большевистской Системы. Скоро органы ВЧК получат право внесудебного рассмотрения дел по различным преступлениям, вплоть до «расстрела на месте». В Декрете Совнаркома от 21 февраля 1918 года говорилось: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления». В этот перечень могли попасть очень многие, в зависимости от того, как истолковать действия того или иного человека. Тем самым революция провозгласила террор. Ее лицо стали определять такие люди, как Троцкий.

Революционная волна подняла Троцкого на самый гребень популярности. Пожалуй, с момента завоевания власти он безоговорочно стал вторым, после Ленина, человеком в России, которая с памятного дня 25 октября 1917 года постепенно погрузится на несколько лет в хаос, братоубийство и невиданные лишения. Отзвуки этих лет слышны и по сей день. Как писал в своих «Записках беженца» князь Е. Н. Трубецкой, «кодекс междоусобной войны, привитый нам большевиками, стал обычным; его усвоили не только взрослые, но и дети. Расшатанность нравственных правил, разнузданное своеволие, привычки к хищению и жестокость – таково долгое ядовитое наследие смутной эпохи, которое оставит свои следы в душе народной на многие годы»{232}. Может быть, был прав Н. Бердяев, утверждая, что «удачных революций не бывает»?

Рядом с Лениным

Возможно, сам подзаголовок и сегодня у некоторых вызовет известное неприятие. Долгие годы рядом с Лениным, действительно «первым вождем», никого нельзя было поставить. На это решился, после многолетней фальсификации истории, лишь Сталин. На самом деле около Ленина было немало крупных политических деятелей, наиболее заметным из которых в те годы был Л. Д. Троцкий. Даже простое прочтение документов Октября, начального периода социалистического строительства и Гражданской войны однозначно говорит: в то время это был ближайший соратник Ленина, человек, обладающий всеми достоинствами и пороками русской революции. О Троцком как «втором» человеке России того периода говорили и творцы революции, и ее недоброжелатели. «Рабочая газета» 6 ноября 1917 года опубликовала заметку без подписи, озаглавленную «Начало конца», где, в частности, говорится:

«Усиление террора и углубление гражданской войны – вот программа Ленина и Троцкого. Возврат к свободе и гражданский мир – это лозунг вчерашних друзей и сегодняшних противников. ”Социализм“ Ленина и Троцкого опирается на ”военно-революционный комитет“ и штыки петроградского и кронштадтского гарнизонов…»{233} Подобные заявления не были единичными. Так, М. Горький и его газета выпустили немало ехидных, злых стрел по революционному дуэту Ленин – Троцкий. «Новая жизнь» 7 ноября 1917 года писала, например, в заметке «К демократии»:

«…Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к ”социальной революции“ – на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции…»{234}

Вообще «Новая жизнь» была уверена, что большевики у власти – это досадный исторический эпизод. Мол, скоро все станет на свои места. Вот, например, что писал в газете русский философ и экономист В. А. Базаров. Предупреждая о том, что большевики готовятся сорвать соглашение между демократическими силами, – а это, мол, погубит революцию, – автор статьи утверждает: «…само собой разумеется, однако, что этой элементарной истины никогда не усмотрит грозный президент Смольной республики Н. Ленин, одержимый маниакальной идеей ”советского“ государства. Эту элементарную истину никогда не захочет признать великолепный Л. Троцкий и примыкающая к нему фаланга революционных конкистадоров, играющих в современном большевизме первые роли. Ленинские мании, как показал опыт, неизлечимы, – что же касается конкистадоров… то им вообще нет дела до судьбы основываемых ими учреждений; тут психология простая: хоть день, да мой, хоть часок, да покрасоваться в классической революционной позе, с печатью робеспьеровского трагизма на челе…»{235}

Отринув большевистские намерения, меньшевики, буржуазные либералы вначале всерьез надеялись, что у новых вождей недолгая жизнь. Тогда действительно казалось маловероятным, что захват власти увенчается успехом. Но Ленин, его окружение, в котором теперь был и Троцкий, видели дальше критиков «конкистадорства». В первые дни после бескровного переворота буржуазная и либеральная печать еще имела возможность метать бумажные молнии по поводу радикализма большевиков. Поэтому статья Базарова была типичной для либеральной оппозиции.

Это не эпизод. Революционные партии эсеров, меньшевиков, многие другие политические группы и объединения осудили разгон Предпарламента, арест министров-социалистов, применение диктаторских методов власти. Через два дня после перехода власти в руки Петроградского Совета, а фактически в руки большевиков «Рабочая газета» – орган меньшевиков – опубликовала следующее воззвание:

«Всем! Всем! Всем!

Граждане России!

Временный Совет Российской Республики, уступая напору штыков, вынужден был 25 октября разойтись и прервать на время свою работу. Захватчики власти со словами ”Свобода и социализм“ на устах творят насилие и произвол. Они арестовали и заключили в царский каземат членов Временного правительства, в т. ч. и министров-социалистов… Кровь и анархия грозят захлестнуть революцию, утопить свободу и республику, вынести на своем гребне реставрацию старого строя. Такая власть должна быть признана врагом народа и революции»{236}.

Да, так говорили проигравшие. И они уже пустили в обиход зловещий термин, родившийся во времена Французской революции, – «враги народа». Но и победившие метили своих противников так же. Думаю, большевикам, при их радикализме и максимализме, все равно было бы не по пути с кадетами и другими буржуазными партиями.

Забегая несколько вперед, сразу скажу, что на заседании Совета Народных Комиссаров 28 ноября 1917 года под председательством Ленина (присутствовали, как указано в протоколе, Троцкий, Стучка, Петровский, Менжинский, Глебов, Красиков, Сталин, Бонч-Бруевич) был принят декрет, внесенный Председателем Совнаркома, «Об аресте виднейших членов ЦК партии врагов народа (кадетов. – Д. В.) и предании их суду революционного трибунала». К слову сказать, в этом протоколе № 13 зафиксирован необычный поступок Сталина – он единственный голосовал против такого решения{237}. Я уже как-то высказывал свое соображение по поводу такого необычного поведения наркомнаца. Прежде всего он еще не созрел до диктаторской безжалостности: это придет к нему позже, с властью. Голосование «против» – способ выделиться своей неординарностью и независимостью. Человек в глубине колонны незаметен, нужны какие-то знаки, сигналы, жесты. Такая позиция при голосовании была одним из сигналов. Во всяком случае, Сталин не стал сразу вампиром – он проделал определенную, хотя и быструю, эволюцию.

Кстати, на том же заседании Совета Народных Комиссаров Троцкий сделал доклад о текущем моменте. Как зафиксировано в протоколе, он дал оценку положения в Петрограде, доложил о развертывании контрреволюционного движения на Дону и Урале, о фактах прямой связи кадетов с калединцами. Троцкий заключил доклад выводом: «ЦК кадетов – очаг контрреволюции, очаг восстания». Докладчик предложил по этому поводу принять текст «воззвания ко всем трудящимся и эксплуатируемым». Воззвание было принято при одном воздержавшемся – Петровском{238}. Так закончилась политическая, «государственная жизнь» конституционных демократов.

Левые эсеры, меньшевики-интернационалисты могли, видимо, активно сотрудничать с большевиками и впредь в деле обновления общества. Такое сотрудничество с эсерами, например, продолжалось до лета 1918 года, но ни большевики, ни эсеры не приложили максимум усилий для того, чтобы этот альянс был прочным. Тяга большевиков к однодумству, монополии на власть взяла верх. Думаю, здесь коренится один из дальних истоков «монолитного» единства, безальтернативности и в конечном счете цезаризма.

Троцкий безоговорочно поддерживал позицию Ленина, выступавшего против вхождения «соглашательских партий» в Советское правительство, хотя еще совсем недавно он заявлял: «Меньшинство не будет ущемлено». Но власть меняет людей. После отражения попыток Керенского 30–31 октября двинуть на Петроград войска генерала Краснова состоялось памятное заседание Петроградского комитета РСДРП(б). «Еретики» Зиновьев и Каменев, выступавшие против проведения вооруженного восстания, выдвинули предложение: создать так называемое однородное социалистическое правительство, куда, кроме большевиков, вошли бы эсеры и меньшевики. Ногин и Луначарский полагали, что нужна коалиция социалистических партий. Учитывая это, меньшевики и правые эсеры надеялись получить в ней большинство. Ленин был решительно против. Его горячо поддержал Троцкий, что было высоко оценено Владимиром Ильичем. Ни та, ни другая сторона не проявили склонности к компромиссу. Вероятно, здесь был упущен еще один исторический шанс. «Безгрешный» Ленин и его ближайший единомышленник в революций допустили роковую ошибку. Оставшись в одиночестве с середины 1918 года, большевики обрекли себя на историческую изоляцию. Отныне они могли удержаться у власти лишь в союзе с насилием.

В книге Троцкого «Сталинская школа фальсификаций» есть любопытная вклейка: фотокопия второго экземпляра протокола упомянутого заседания Петроградского комитета РСДРП(б){239}. На нем выступали Фанигштейн-Далецкий, Луначарский, Глебов, Ногин, Слуцкий, Бокий, несколько раз Троцкий. Вопрос о соглашении (привлечении в правительство) с эсерами и меньшевиками не нашел поддержки ни Ленина, ни Троцкого. В копии протокола есть знаменательные и красноречивые слова Ленина, которые не вошли в сборники «Протоколов Центрального Комитета РСДРП(б)», изданных в 1929 и 1958 годах. Почему их там нет – понятно. Фраза Ленина такова:

«Я не могу даже говорить об этом серьезно. Троцкий давно сказал, что объединение невозможно. Троцкий это понял и с тех пор не было лучшего большевика»{240}. Однако теперь мы знаем, что историческая оправданность этой позиции в отношении объединения оказалась глубоко порочной. Социалистическому плюрализму было сказано большевистское «нет».

Эту фразу (подлинность фотокопии неправленного документа не вызывает сомнений) Троцкий в последующем неоднократно использует в своих сочинениях, истолковывая ее не только как свидетельство правильности позиции Председателя Петроградского Совета по вопросу об «однородном правительстве», но и как общую оценку Лениным его политического лица. И по сей день иногда пишут, что Троцкий, перейдя к большевикам, никогда не признавал и «не признал правоты большевизма в споре с ним в прошлом». Утверждение неточное. В упоминавшейся выше книге Троцкого говорится: «Как я не раз уже заявлял, в расхождениях моих с большевизмом по ряду принципиальных вопросов неправота была на моей стороне»{241} (курсив мой. – Д. В.). И таких свидетельств публичного признания Троцким своей «неправоты» имеется немало. Говорить иначе – значит повторять старые ошибочные утверждения типа: «что касается Троцкого и его некоторых близких друзей, то они, как оказалось потом, вошли в партию не для работы в пользу партии, а для того, чтобы расшатывать ее и взорвать изнутри»{242}. Впрочем, и по сей день есть немало лиц, публично придерживающихся этого сталинского тезиса.

Все ли приняли Троцкого как одного из главных вождей революции? Были ли у него оппоненты в собственной среде? Были. В основном из тех, кто не мог и не хотел простить ему меньшевистского прошлого. В обывательской среде особенно муссировалось его еврейское происхождение. Иногда недоброжелатели кивали на то, что вокруг Ленина «большинство были евреи». Ленин не обращал внимания на эти обывательские разговоры, которые считал проявлением низкой сознательности. Ему, конечно, попадали в руки письма и телеграммы наподобие такой: «…чтобы спасти большевизм, нужно поступиться несколькими весьма почтенными и популярными большевиками: Советское правительство может защитить и поддержать немедленная подача в отставку Зиновьева, Троцкого и Каменева, пребывание которых на высших влиятельных постах не соответствует принципу национального самоопределения…» Автор телеграммы требует и «самоудаления Свердлова, Иоффе, Стеклова и замены их лицами русского происхождения…». Подпись – сочувствующий большевизму старый народоволец Макарий Николаевич Васильев{243}.

Но такого рода обращения не находили отклика у руководителей, ибо интернациональное начало революции – а этого нельзя отрицать – было очень сильным. Но антисемитизм был. Борис Савинков писал по этому поводу в Варшаве: «Есть крестьяне, ненавидящие еврейский народ потому, что отдельные комиссары-евреи реквизируют у них скотину и хлеб. Есть красноармейцы, ненавидящие еврейский народ потому, что отдельные политруки-евреи гонят их на убой. Есть добровольцы (офицеры, перешедшие на сторону белых. – Д. В.), ненавидящие весь еврейский народ потому, что члены ЦЕКА – евреи расстреливают их семьи… Но антисемитизм исчезнет лишь тогда, когда Россия возродится и станет истинно демократическим государством. Мне, русскому, больно за еврейскую боль…»{244}

Троцкий никогда и ни к чему в жизни так не стремился, как к революции; только она могла дать ему все возможности для самовыражения. Революция и Троцкий любили друг друга взаимно. Председатель Петросовета двух русских революций никогда не держал «камня за пазухой» против разрушительного социального движения и, естественно, никогда не хотел Октябрю поражения. В революции он видел высший смысл своей жизни. Думаю, что Ленин в октябрьские дни 1917 года убедился в этом, удостоив Троцкого рядом лестных эпитетов, вероятно, вполне заслуженных. Когда готовили большевистский список кандидатов в Учредительное собрание, В. И. Ленин написал:

«Совершенно недопустимо также непомерное число кандидатов из малоиспытанных лиц, совсем недавно примкнувших к нашей партии (вроде Ларина)… Необходим экстренный пересмотр и исправление списка…

Само собою понятно, что… никто не оспорил бы такой, например, кандидатуры, как Троцкий, ибо, во-первых, Троцкий сразу по приезде занял позицию интернационалиста; во-вторых, боролся среди межрайонцев за слияние; в-третьих, в тяжелые июльские дни оказался на высоте задачи и преданным сторонником партии революционного пролетариата»{245}.

Можно с уверенностью сказать, что с октябрьских дней Ленин глубоко понимал истинную роль Троцкого как ниспровергателя и крушителя, хотя никогда не мог забыть его старого «небольшевизма».

На следующий день после Октябрьского переворота «Правда» взывала: «Товарищи, вы своею кровью обеспечили созыв в срок хозяина земли русской – Всероссийского Учредительного Собрания». Но выборы, состоявшиеся в ноябре, не дали перевеса большевикам. И уже Ленин заявляет: «Республика Советов является более высокой формой демократизма, чем буржуазная республика с Учредительным Собранием…»{246} 23 ноября 1917 года по решению ЦК партии большевиков были арестованы члены комиссии по проведению выборов и созыву Учредительного собрания. А в нее входили известные люди: М. М. Виновер, М. В. Вишняк, В. М. Гессен, В. Н. Крахмаль, Г. И. Лордкипанидзе, В. А. Маклаков, В. Д. Набоков, Б. Э. Нольде и другие. На протест комиссии Сталин, которому поручили разбираться с ней, безапелляционно заявил, что «большевиков не интересует, как эти люди относятся к Совету Народных Комиссаров. Комиссия совершала подлоги…»{247}.

После многих проволочек 5 января 1918 года открылось наконец Учредительное собрание, куда Ленин рекомендовал Троцкого. Это было грустное зрелище: собравшиеся в зале, принадлежа к разным фракциям, не понимали друг друга. Улюлюканье, шум, выкрики. Чернов, которого избрали председателем Российского парламента, пытался перекричать весь зал: «Уже самым фактом открытия первого заседания Учредительного собрания провозглашается конец гражданской войны между народами, населяющими Россию»{248}. Как вспоминал участник этого памятного заседания Марк Вишняк, «на эстраде – командующая верхушка и служилые советские люди. Рослый, с цепью на груди, похожий на содержателя бань ”жгучий брюнет“ Дыбенко, Стеклов, Козловский. В левой от председателя ложе Ленин, сначала прислушивавшийся, а потом безучастно развалившийся то на кресле, то на ступеньках помоста и вскоре совсем исчезнувший»{249}. Всем было ясно, что большевики уже заранее поставили крест на этом всероссийском форуме, где не имели большинства. Дебаты в такой обстановке шли до пяти утра, пока за председательским местом не появился матрос (как оказалось позднее, это был Анатолий Железняков). Он тронул Чернова за рукав сюртука, и в притихшем зале громко прозвучало:

– Комиссар Дыбенко требует, чтобы присутствующие покинули зал.

– Позвольте, это решать может только само Учредительное собрание… – пытался сохранить реноме Чернов.

В дверях показались красногвардейцы и матросы с винтовками. А. Г. Железняков добавил:

– Предлагаю всем покинуть Таврический дворец, так как время позднее и караул устал…

Большевиков поддержали левые эсеры. С русским парламентаризмом на десятилетия было покончено. Отныне в высших эшелонах власти звучал не хор, а соло одной политической силы. Газеты вначале писали, что выборы в Учредительное собрание состоялись на основе старого, несправедливого закона, принятого при Керенском. Утверждалось, возможно и не без основания, что этот закон давал преимущества основной массе населения России – крестьянству. Но дело, конечно, заключалось в другом: большевики, имевшие перевес в Советах, не хотели делить власть с Учредительным собранием, где они были в меньшинстве. Чтобы уцелеть, Октябрьской революции пришлось выбирать между Советами и Учредительным собранием. Выбор был сделан давно. В этом вопросе Троцкий без колебаний поддерживал Ленина. Симпатии масс внешне склонялись в сторону Советов. Ведь реальная власть была у большевиков. Лозунг Учредительного собрания успел «потускнеть». Поэтому его роспуск не вызвал массовых выступлений протеста. Лишь позже многие поняли: большевистский корабль взял прямой курс на тоталитарную диктатуру.

Тема эта особая. Большевики, которые имели четверть мест в Учредительном собрании, вместе с эсерами, собравшими около половины голосов, могли создать влиятельнейший альянс, но в начале 1918 года триумфаторы делиться властью уже не желали. Кстати, и правые эсеры не стремились к партнерству с большевиками. Историческая ответственность их также велика. Троцкий был одним из тех большевистских руководителей, которые решительно и бесповоротно ратовали за однопартийное руководство. Ленин объяснял преимущество эсеров на выборах в Учредительное собрание так: «…составляя списки 17 октября и на выборах в Учредительное собрание 12 ноября, крестьянство не могло еще знать правды о земле и о мире, не могло отличить своих друзей от врагов, от волков, одетых в овечьи шкуры»{250}. Обращаясь к тем дням, не покидает ощущение, что в январе 1918 года был упущен важнейший шанс социалистического плюрализма. Справедливости ради еще раз скажу, что этот шанс не хотели использовать и эсеры. Они претендовали на гегемонию и не желали долго довольствоваться союзом с большевиками, в котором им отводилась роль младшего союзника.

Вообще, анализируя деятельность Троцкого с октября 1917 года, с некоторым удивлением отмечаешь, что многочисленные разногласия с Лениным, которые Председатель Петроградского Совета тогда не скрывал, как-то сразу быстро исчезли. Причем в результате не компромисса, а однозначного согласия Троцкого с Лениным фактически по большинству кардинальных вопросов революции. Более того, с памятной ночи переворота между ними установились, как можно судить, не просто товарищеские, а дружеские отношения. Троцкий стал «лучшим большевиком».

Уже в своем роковом изгнании он вспоминал, что 25 октября, вечером, в ожидании открытия II съезда Советов он отдыхал вместе с Лениным в пустой комнате по соседству с залом заседаний. Кто-то заботливо принес одеяло, две подушки… «Мы лежали рядом, тело и душа отходили, как слишком натянутая пружина… Мы вполголоса беседовали… В его голосе были ноты редкой задушевности. Он расспрашивал меня про выставленные везде смешанные пикеты из красноармейцев, матросов и солдат. ”Какая это великолепная картина: рабочий с ружьем рядом с солдатом у костра!“ – повторял он с глубоким чувством. ”Свели, наконец, солдата с рабочим!“ Затем он внезапно спохватывался: ”А Зимний? Ведь до сих пор не взят? Не вышло бы чего?“ Я привстал, чтобы справиться по телефону о ходе операции, но он меня удерживал. ”Лежите, я сейчас кому-нибудь поручу“»{251}. Но лежать долго не пришлось: начался съезд Советов.

Пока не закрыли «Новую жизнь», она ежедневно давала тревожные прогнозы, связанные с «переворотом большевиков». Особенно резко осуждалось их насилие. Политический почерк статей, даже если они были без подписи, явно походил на стиль Мартова, Дана, Абрамовича. Так, 29 октября в газете была помещена статья «Большевики у власти». Основной удар наносится по Ленину и Троцкому: «…переворот 25 октября имел своими лицедеями Ленина и Троцкого, но подлинными созидателями его были Керенский и Церетели… Лицедеи переворота стоят теперь у ”власти“. Но только для самого поверхностного наблюдателя может показаться, что они разыгрывают оперетку. На деле мы имеем перед собой величайшую трагедию, грозящую бесконечными бедствиями стране и крахом революционных завоеваний… Мы отрицаем в корне и самый метод захвата власти изолированными силами большевиков при помощи военных ”операций“. Теперь неизбежны величайшие потрясения на почве большевистского статуса…»{252} Так писали главные идейные оппоненты Ленина и Троцкого, не ошибаясь по поводу будущего.

Во время Октябрьского вооруженного восстания и Гражданской войны почти по всем вопросам (за исключением, пожалуй, вопроса о Брестском мире) между Лениным и Троцким установилось полное взаимопонимание. Характерно, что Троцкий, подготовив солидную двухтомную историю русской революции и ряд других работ, везде защищает Ленина. До самой смерти один из «выдающихся вождей» никогда серьезно не полемизировал с Лениным – ни с живым, ни с мертвым. Можно задаться вопросом: почему?

По моему мнению, этому обстоятельству есть несколько объяснений. Прежде всего Троцкий понимал, что если он еще раз сменит политические азимуты, это будет его идейной кончиной. В политике, как свидетельствует историческая практика, можно лишь однажды коренным образом менять свои позиции. В противном случае из-за безудержного флюгерства будет потерян кредит и у старых, и у новых друзей. Далее, в октябрьские дни Троцкий понял, что позиции и установки Ленина весьма близки его взглядам. Наконец, Троцкий никогда больше не вступал в спор с настоящим вождем русской революции и потому, что хотел развенчать этим миф «Сталин – это Ленин сегодня». Всей своей теоретической и публицистической деятельностью Троцкий доказывал, что только он всегда понимал Ленина и только он был верен его идеям и установкам с Октября 1917 года.

Люди всегда ищут покровителей. В Боге, Идее или Великом человеке. Ленин был лидером трагической революции, которого (уже после смерти) использовали и Сталин, и Троцкий, ища аргументы в смертельной борьбе друг с другом.

Даже говоря о шагах и решениях Ленина, не получивших почему-либо поддержки у Центрального комитета, Троцкий не осуждает вождя. Например, он пишет в 1932 году, что «Ленин настаивал на поднятии восстания в дни Демократического совещания: ни один из членов ЦК не поддержал его. Неделю спустя Ленин предлагал Смилге организовать штаб восстания в Финляндии и оттуда нанести удар по правительству силами моряков… Ленин считал в конце сентября оттягивание восстания на три недели, до съезда Советов, гибельным. Между тем восстание, отложенное до кануна съезда, закончилось во время его заседаний. Ленин предлагал начать борьбу в Москве, предполагая, что там дело разрешится без боя. На самом деле восстание в Москве, несмотря на предшествовавшую победу в Петрограде, длилось восемь дней и стоило многих жертв»{253}.

Скрупулезно перечисляя ленинские предложения, которые не нашли поддержки и не были реализованы на практике, Троцкий не ставит это ему в вину. Наоборот: «Ленин не был автоматом непогрешимых решений. Он был «только» гениальным человеком, и ничто человеческое не было ему чуждо, в том числе и свойство ошибаться»{254}. Думаю, у Троцкого была весьма удобная позиция по отношению к Ленину: признавая его гениальность, он не стеснялся выступать против его обожествления, что десятилетиями практиковалось в нашей общественной мысли. Иконизация Ленина вела к эрозии его идей, плодила догматиков, которые в союзе с бюрократией сделали многое из того, что, вероятно, никогда не одобрил бы и он сам. Троцкий видел в Ленине человека, а не бога. Так, в 1927 году, когда над опальным «выдающимся вождем» уже незримо висела угроза возможной сталинской расправы, Троцкому хватило мужества защищать Ленина от канонизации, от омертвления догматическим почитанием, от превращения его в еще одного святого от марксизма. В фонде Троцкого есть рукопись его небольшой статьи «О пустосвятстве», в которой особенно примечательны следующие строки: «…умерший Ленин как бы вновь родился: вот вам разгадка мифа о воскресшем Христе. Он возник для нас вторично, освобожденный от повседневности и в то же время властно определяющий ее…

Но опасность начинается там, где есть бюрократизация почитания и автоматизация отношения к Ленину и его учению. Против той, как и другой опасности очень хорошо и как всегда простыми словами говорила недавно Н. К. Крупская. Она говорила о том, чтобы не ставить Ленину лишних памятников и не создавать во имя его ненужных и бесполезных учреждений»{255}.

После сталинской инвентаризации архива Троцкого эти слова, естественно, стали рассматриваться как попытки «принижения Ленина», «умаления его роли в революции». В то же время, повторюсь, нужно было обладать немалым мужеством, чтобы так смело и однозначно выступать против канонизации вождя Октября.

Через три месяца после смерти Ленина, в день его рождения, был проведен «вечер воспоминаний». Выступили Каменев, Радек, долго говорил и Троцкий. И я хотел бы привести два-три фрагмента из его выступления, которые свидетельствуют о способности Троцкого постигать глубину другой личности, видеть философию ее существования, подмечать нечто такое, что скрыто для других. Говоря о человеке решительного действия, Троцкий невольно дал почувствовать, что он видит дальше и глубже многих, кто долго знал Ленина. Вначале, как бы мимоходом, он заметил, что о Ленине пробуют уже говорить художники и писатели, например Горький. Но «он не понимал Ильича, подходя к нему с той интеллигентской, мещанской слащавостью, которая Горькому за последние годы жизни все более свойственна». Троцкий прав: о Ленине написано множество книг и полотен, но в них обычно присутствует не человек, а лишь икона. Честных книг о Ленине в нашей стране не написано…

У Ленина, говорил Троцкий, было «могущественное внутреннее клокотание революционного нетерпения, которое дисциплинировалось волей и сознанием… Вера в человека проникла в Ленина насквозь: он был в нравственном смысле величайшим идеалистом, верил в способность человека подняться на такие высоты, о которых мы можем лишь робко мечтать». Троцкий увидел в Ленине и такую зловещую черту, как вера в силу диктатуры. «Владимир Ильич говорил: главная опасность в том, что добр русский человек… Когда освобождали генерала Краснова под честное слово, кажется, один Ильич был против освобождения, но, сдавшись перед другими, махнул рукой… Когда при нем говорили о диктатуре пролетариата, он всегда, сознательно преувеличивая с педагогической целью, говорил: «Какая у нас диктатура! Это каша, это – ”тютя“ (любимое слово Владимира Ильича)… Вообще говоря, его настроение было ровное; внутренне он был неровен, но благодаря его необыкновенной внутренней выдержке в своих проявлениях он был в высшей степени сдержан…» Троцкий, словно раздумывая, необычно проникновенно говорил, что «изучение психологии наших вождей в будущем поможет понять эпоху».

Даже небольшие фрагменты рассуждений Троцкого говорят о его более глубоком проникновении во внутренний мир Ленина. С «вершины» Троцкого было легче рассмотреть еще более высокий «пик» вождя русской революции: демонического человека, а не бога. Робеспьера русской революции.

Троцкий – в этом я уверен – при своей весьма тщеславной натуре искренне признавал: Ленин обладает более мощной интеллектуальной силой и пользуется большим авторитетом, чем он. Лев Давидович очень гордился, что в революционной, контрреволюционной и либерально-буржуазной печати его имя стояло, как правило, рядом с Лениным. Не раз уже упоминаемый меньшевик Суханов считал Троцкого наравне с Лениным ответственным за «крах» России, «великую смуту» и «крушение демократических надежд». В ноябре 1917 года Суханов, например, поместил в газете «Новая жизнь», которая тогда специализировалась на антибольшевистской критике, статью «Диктатура гражданина Ленина». В ней он зло, ядовито, как обычно говорят и пишут проигравшие, утверждал: «…кому же не ясно, что перед нами никакой ”советской“ власти, а есть диктатура почтенных граждан Ленина и Троцкого и что диктатура эта опирается на штыки обманутых ими солдат и вооруженных рабочих, которым выданы неоплатные векселя на сказочные, но не существующие в природе богатства?..»{256}.

Взяв на себя роль «второго» человека в революции, Троцкий нередко (особенно в более позднее время) ставил себя рядом с Лениным, недвусмысленно давая понять, что это не случайно. В интересном очерке «Петроград» он пишет: «В Смольном, при участии т. Ленина и моем (не помню точно, какого числа) созвано было гарнизонное совещание…»{257} На нем были и другие большевистские руководители, но Троцкий выделяет уже только двоих. «Когда я и Ленин проводили собрания офицерства петербургского гарнизона, где набирался командный состав против Керенского…»{258} Здесь уже – «я и Ленин». В своих воспоминаниях Троцкий весьма часто касается личных встреч, бесед, доверительных отношений с Лениным, не без основания полагая, что в глазах простых людей общение с великими мира сего как бы автоматически возвышает их собеседников. «25-го открылось заседание II съезда Советов. И тогда Дан и Скобелев пришли в Смольный и направились как раз через ту комнату, где мы сидели с Владимиром Ильичем. Он был обвязан платком, как от зубной боли, с огромными очками, в плохом картузишке, вид был довольно странный. Но Дан, у которого глаз опытный, наметанный, когда увидал нас, посмотрел с одной стороны, с другой стороны, толкнул локтем Скобелева, мигнул глазом и прошел. Владимир Ильич тоже толкнул меня локтем: ”Узнали, подлецы“»{259}.

Конечно, Троцкий описывал реальные события. Но он специально акцентировал внимание слушателей и читателей на отдельных подробностях, эпизодах, моментах. Бесспорно одно: во время Октябрьской революции и Гражданской войны между Лениным и Троцким установилась та высокая степень доверия, которая существует между единомышленниками, делающими одно большое дело. Но при этом нельзя забывать, что такие личности, как Ленин и Троцкий, оставались каждый сам собою, сохраняя свою индивидуальность. Ленин в 1917 году увидел совсем другого Троцкого: очень деятельного, одержимого революционной идеей, а главное, как правило, без всяких возражений принимающего его взгляды, позиции и установки. И это не было политическим конформизмом. То было совпадением устремлений. Это был, вероятно, звездный час Троцкого, поразительно счастливое и удачное стечение лично для него исторических и политических обстоятельств, где он мог максимально проявить сущность своей личности, свои самые глубокие желания и мечты. Революция, полагал он, может оправдать любые твои шаги, изменить весь мир. Он еще не знал, что революция рождает у людей надежды, которые могут привести к горьким разочарованиям. Возможно, Ленин был именно тем человеком, который глубже других понял революционно-разрушительный феномен Троцкого. Поэтому я допускаю правдоподобность того, что рассказывает Троцкий в своей книге «Моя жизнь».

…Шло заседание Политбюро, было это, кажется, в 1919 году. Троцкий узнал, что кто-то усиленно муссирует слухи о его якобы преступном решении в августе 1918 года расстрелять командира полка и комиссара на Восточном фронте, которые увели полк с боевых позиций и собирались отплыть в Нижний. Он понял, что об этом знают и члены Политбюро. Тогда Троцкий сказал:

– Если бы не мои драконовские меры тогда под Свияжском, мы не заседали бы здесь в Политбюро.

– Абсолютно верно! – отозвался, по словам Троцкого, Ленин и стал что-то быстро писать красными чернилами на типовом бланке Председателя Совета Народных Комиссаров. Заседание приостановилось, и через две минуты Ленин передал Троцкому чистый бланк[5], где внизу его рукой было написано:

«Товарищи! Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело.

В. Ульянов-Ленин».

– Я вам выдам сколько угодно таких бланков… – сказал Ленин. Таким был человек, которого мы долгие десятилетия считали великим «гуманистом».

Троцкий далее пишет: «Ленин ставил заранее свою подпись под всяким решением, которое я найду нужным вынести в будущем. Между тем от этих решений зависела жизнь и смерть человеческих существ. Может ли вообще быть большее доверие человека к человеку? Самая мысль о таком необычайном документе могла возникнуть у Ленина только потому, что он лучше моего знал или подозревал источники интриги и считал необходимым дать ей наивысший отпор»{260}. О доверии сказано верно. Но доверять судьбы людей?.. Распоряжаться ими?.. И Ленин, и Троцкий полагали, что во имя революции допустимо все. Таковы были русские якобинцы.

Посвященным было ясно, что сведения (правдоподобные) о расстрелах на фронте по приказу Троцкого распространяют Сталин и Ворошилов. Например, на одном из пленумов ЦК в 1927 году выступал Ворошилов, который обвинил Троцкого в необоснованных репрессиях по отношению к командирам и комиссарам. Троцкий тут же перебил Ворошилова и громко выкрикнул:

– Вы же лжете совершенно сознательно, как бесчестный каналья, когда говорите, что я расстреливал коммунистов!

– Сами вы каналья и отъявленный враг нашей партии! – зло ответил Ворошилов. – Ладно, черт с ним…

– Что же, меня будут обвинять, что я расстреливал коммунистов, а я буду молчать?.. – не выдержал Троцкий.

На это Подвойский тут же бросил:

– Вы расстреливали коммунистов. Я список расстрелянных представлю…{261}

О репрессиях и терроре в годы Гражданской войны, одним из инициаторов которых был Троцкий, пойдет речь в следующей главе. Для нас сейчас важно подчеркнуть, что сам Ленин в принципе всегда был за самые «крутые меры», которые могли обеспечить боеспособность частей фронтов. «Строгий характер» Председателя Реввоенсовета Республики, готового навести порядок на передовой, пресечь дезертирство, паникерство, партизанщину, Ленину импонировал. Троцкий видел в подобных фактах высокую степень доверия к нему признанного лидера революции.

Думаю, Ленин проницательно заметил, что на всех постах, какие пришлось занимать Троцкому – нарком по иностранным делам, путей сообщения, военным и морским делам, – одну из главных своих задач тот видел в пропаганде. Да, именно пропаганда: внешнеполитическая, производственная, военная. В. И. Ленин задавался вопросом: «Что есть хорошего у Троцкого» – и отвечал: «Несомненно хорошим и полезным является производственная пропаганда»{262}.

Свое отношение к Ленину Троцкий выразил также совершенно определенно: «Я слишком ясно сознавал, что значил Ленин для революции, для истории и – для меня лично. Он был моим учителем. Это не значит, что я повторял с запозданием его слова и жесты. Но я учился у него приходить самостоятельно к тем решениям, к каким приходил он»{263}.

Считаю, что революция и годы Гражданской войны были самыми богатыми на события в жизни Троцкого – политического деятеля, публициста и писателя. Это был высший пик его личной судьбы. В значительной мере так произошло не только потому, что эпоха нашла в нем энергичного творца радикальных, далеко не однозначных перемен в России, но и потому, что он оказался рядом с «первым» вождем Октября. До самой смерти Ленина они были фактически единомышленниками. Взлеты, достижения, просчеты, насилие, надежды – сбывшиеся и несбывшиеся – являлись общими. Интеллектуальное и политическое содружество основывалось на их фанатичной одержимости идеей революции и радикального переустройства в России. Ни тот, ни другой не поняли всего трагизма русской революции, вызванного тем, что она произошла в отсталой крестьянской стране со слабыми демократическими традициями. И тот, и другой решили, что буржуазно-демократический этап можно перескочить и сразу войти в полосу научного социализма, походя решая задачи демократического этапа. И тот, и другой «пришпоривали» историю, что является грубым насилием над ней. Революция, дав людям мир и землю, отобрала у них нечто более важное – свободу.

Брест-литовская формула

Один из секретов беспрецедентного по бескровности и результату Октябрьского переворота заключается в невиданном стремлении к миру измученного войной народа. Курс большевиков на мир, выраженный в первом декрете советской власти, был исключительно популярным у миллионов простых людей. И, победив, нужно было платить по векселям обещаний и выходить из войны. В истории это часто бывает так же трудно, как и принять решение начать ее.

В начале ноября 1917 года в столицы союзников России через соответствующие посольства пошла телеграмма-нота за подписью Троцкого следующего содержания:

«Сим честь имею известить Вас, господин посол, что Всероссийский Съезд Советов Рабочих и Солдатских Депутатов организовал 26 октября новое Правительство Российской Республики, в виде Совета Народных Комиссаров. Председателем этого Правительства является Владимир Ильич Ленин, руководство внешней политикой поручено мне, в качестве Народного Комиссара по иностранным делам. Обращая Ваше внимание на одобренный Всероссийским съездом Советов Рабочих и Солдатских Депутатов текст предложения[6] перемирия и демократического мира без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов, честь имею просить Вас смотреть на указанный документ, как на формальное предложение немедленного перемирия на всех фронтах и немедленного открытия мирных переговоров…»{264} Все посольства проигнорировали это и последующие обращения Советского правительства и его иностранного ведомства. Солдаты, сидевшие до сих пор в залитых грязью и кровью окопах, заедаемые вшами, терпеть больше не хотели. Революция могла устоять, если большевики окажутся в состоянии дать исстрадавшемуся народу мир и землю. Но первостепенным вопросом был мир…

Троцкий пишет, что не хотел занимать официальных постов. «С довольно ранних, точнее сказать, детских лет я мечтал стать писателем. В дальнейшие годы я подчинил писательство, как и все остальное, революционным целям… После переворота я пытался остаться вне правительства, предлагая взять на себя руководство печатью партии… Но Ленин не хотел и слышать об этом»{265}. Он требовал, по словам Троцкого, чтобы «я стал народным комиссаром внутренних дел. Но я выдвинул национальный момент, столь важный в жизни России, и добился своего. Однако меня тут же определили наркомом иностранных дел, где, правда, пробыл всего три месяца…».

Троцкий, вошедший в состав первого Советского правительства, даже через несколько дней после назначения не мог еще освоиться в здании бывшего МИДа – его заедали текущие дела Петроградского Совета и Военно-революционного комитета. Однако, когда 29 октября он выступал с заключительным словом на заседании Петросовета, ему посыпались вопросы:

– Что Троцкий сделал за истекшие три дня в качестве народного комиссара иностранных дел?

– Как подвигается дело о мире?

– Когда будут опубликованы тайные договоры?

Троцкий понял: пост народного комиссара по иностранным делам требует конкретной работы и самое главное – перенесения в практическую плоскость вопроса о мире. Но тогда, 29 октября, он смог лишь сказать:

– Работа в прошедшие три дня свелась лишь к полуторачасовому пребыванию в министерстве. Я считал нужным попрощаться со старыми служащими. К исследованию тайных договоров приступить еще не успел…

А было так. Когда впервые Троцкий приехал в старое министерство иностранных дел, то встретивший его там князь Татищев сказал, что никого на работе нет. Однако, рассказывал Троцкий, когда я потребовал собрать всех, оказалось, что здесь множество народу. В нескольких словах объяснил чиновникам новые задачи и заявил: «Кто желает добросовестно служить – останется на месте». Нового наркома угрюмо выслушали, но ни ключей, ни дел не передали. Назавтра Троцкий послал туда матроса Маркина, который не задумываясь, для острастки других, арестовал князя Татищева, барона Таубе, и дело пошло… Появились ключи, выложили папки с документами. Маркин нашел каких-то молодых специалистов, кажется, Поливанова и Залкинда, которые стали разбирать секретные бумаги и готовить тайные договора для публикации. Но лишь с назначением в состав Наркоминдела Чичерина приступили к подбору новых сотрудников и началась работа, как тогда говорили, по-пролетарски…

Думаю, любопытный эскиз портрета Троцкого – народного комиссара иностранных дел – сделал Владимир Борисович Лопухин, камергер, действительный статский советник, директор Департамента общих дел российского МИДа. В своих воспоминаниях он так описывает Троцкого, прибывшего в министерство:

«…Отворяется дверь. Входит человек небольшого роста, сухощавый, чернявый, некрасивый… Желтоватая кожа лица. Клювообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами. Небольшие, пронзительные черные (?! – Д. В.) глаза. Давно не стриженные, неопрятные, всклокоченные черные волосы. Широкие скулы, чрезмерно растягивающие тяжелый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез большого рта с тонкими губами. И – непостижимая странность! Чрезвычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию зачатков рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая козлиная бородка придавали приближавшемуся ко мне человеку поразительное сходство с чертом, обличия, созданного народною фантазиею. Одет он был в потертый сюртучишко. Крахмальный воротничок, рубашка были сильно заношены… Штанишки мятые, сильно раздавшиеся у колен, рассыпавшиеся в концах мелкой бахромой»{266}.

Директор царского департамента не пожалел красок, чтобы изобразить народного комиссара прямо-таки в карикатурном виде. Это и неудивительно. Ведь таких, как В. Б. Лопухин, Троцкий лишил будущего.

Едва стали обозначаться контуры октябрьской победы, как тут же выяснилось: проблема прекращения войны требует первостепенного, первоочередного решения. Большевики, беря власть, обещали народу землю, хлеб, мир. Землю начали раздавать. Она, земля, обещала дать хлеб. Ну а мир зависел не только от большевиков. Все смотрели на новое правительство: сможет ли оно выполнить свое обещание. А оно ежедневно заседало по многу часов. Ленин председательствовал на заседаниях, которые рассматривали множество дел. Вот лишь несколько вопросов, вынесенных на Совнарком в ноябре и декабре 1917 года.

1. Об освобождении генералов Марушевского и Маниковского на поруки.

2. О реквизиции золота и назначении премий за его обнаружение (вопрос вносят тт. Троцкий и Бонч-Бруевич).

3. Предложение Троцкого о необходимости следить за буржуазной печатью, за гнусными инсинуациями и клеветами на советскую власть и опровержение их.

4. Обмен мнениями по поводу привлечения ср. в министерства (так в тексте. – Д. В.).

5. О назначении т. Юлиана Лещиньского комиссаром по польским делам и Казимира Цеховского – его помощником.

6. Письмо священника Гапеина с предложением своих услуг Совету Народных Комиссаров в области отделения церкви от государства{267} и т. д.

Видимо, я утомил читателя, но на каждом заседании Совнаркома рассматривалось от 5 до 20 дел. Часто проходило не одно, а два заседания, продолжавшихся в общей сложности шесть-восемь часов. Фактически на ощупь отрабатывалась технология власти. Было много импровизации, субъективизма, случайного, мелкого. Некоторые вопросы рассматривались лишь для «истории», ибо практические следы их обнаружить трудно. В основном решались, конечно, крупные проблемы, которые закладывали фундамент новой, большевистской государственности. Особенно много было вопросов, связанных с продовольствием, транспортом, топливом. Быстро пришел черед рассмотрения и международных дел. Народ требовал возвращения солдат с войны. Надежда, что немцы немедленно заключат мир без аннексий и контрибуций, не оправдалась. Лишь спустя месяц они выразили согласие на переговоры.

На заседании Совета Народных Комиссаров 27 ноября 1917 года, под председательством Ленина и при участии Троцкого, Глебова, Сталина, Елизарова, Петровского, Эссена, Дзержинского, Козьмина, Бухарина, Урицкого, Шляпникова, Каменева, Боголепова, Шлихтера, Стучки, Аксельрода, Свердлова, Менжинского, Бонч-Бруевича, был рассмотрен вопрос «О составе мирной делегации для переговоров с Германией и перемирии. Об инструкции для ведения переговоров». На том же заседании постановили: «Назначить делегацию из трех членов: Иоффе, Каменева и Биценко. Инструкция о переговорах – на основе Декрета о мире»{268}.

Ведомство Троцкого отправляло советскую делегацию в Брест-Литовск, где 2 декабря 1917 года было заключено соглашение о перемирии, а 9-го числа того же месяца начались мирные переговоры.

Троцкий ежедневно анализировал ситуацию и докладывал Ленину. Вначале все пошло как будто по плану. Представитель германо-австрийского блока Р. Кюльман заявил: Четверной союз согласен с предложением российской делегации заключить всеобщий мир без аннексий и контрибуций. Но для этого необходимо выполнить условие – с этим принципом должны согласиться страны Антанты. Троцкий вновь обратился к правительствам союзных стран с призывом присоединиться к советской формуле: мир без аннексий и контрибуций. Ответом было молчание. Впрочем, этого следовало ожидать. А между тем Советское правительство уже приступило к демобилизации русской армии.

Поскольку страны Антанты не ответили на призыв Советской России, Кюльман 27 декабря заявил, что державы блока в таком случае не могут принять советской концепции мира. 5 января 1918 года было заявлено, что Германия и Австро-Венгрия будут согласны на мир при условии отторжения от России территории более 150 тысяч квадратных километров. Цинично используя право наций на самоопределение, провозглашенное Советским правительством, Германия поставила условием мира независимость Украины, отделение от России Польши, Литвы, части Латвии вместе с Ригой и Белоруссии. Помимо этого, по требованию немецкой делегации, Германии, кроме перечисленных территорий, должен был отойти Моонзундский архипелаг, а граница на землях южнее Бреста устанавливалась по согласованию с украинской Центральной радой.

Это известие Троцкий получил уже в Брест-Литовске, куда выехал по настоянию Ленина еще 24 декабря. Подъезжая к месту переговоров, он неоднократно выходил из поезда, встречался с руководителями местных советских органов власти, с жителями. Желая скорейшего подписания мира, они рассказывали, что русские окопы уже почти пусты. Троцкий не поверил, выехал на один-два участка фронта и убедился сам: немцам практически никто не противостоит. «Немецкий офицер, который провел Троцкого и сопровождающих его людей через линию фронта, докладывал, – как писал впоследствии министр иностранных дел Австрии Оттокар Чернин, – что советский комиссар, видя пустые русские окопы, все более и более мрачнел»{269}. Троцкий понимал, что ему предстоит бороться за мир не с позиции силы.

Когда он доложил ситуацию Ленину, Председатель СНК сразу же, не колеблясь, стал настаивать на подписании, как он выразился, «грабительского мира». Но подчеркнул, что должен посоветоваться в ЦК и Совнаркоме. Все мы хорошо знаем, какие острые разногласия вызвал этот вопрос у руководителей победившего Октябрьского восстания. Мне нет нужды вновь возвращать читателя к этой известной в истории драме. Я же постараюсь остановиться на некоторых нюансах той ситуации и позиции Троцкого. У представителей непримиримого крыла большевиков и эсеров, решительно выступивших против «грабительского мира» (их сразу окрестили «левыми коммунистами»), было твердое убеждение: революционная Россия сможет дать отпор германскому империализму с помощью международного пролетариата. Иллюзии близкого европейского революционного пожара были очень сильны. По настоянию «левых коммунистов» Совнарком принял решение о выделении двух миллионов золотых рублей на революционную пропаганду за рубежом. Кстати, и сам Троцкий, приехавший в Брест-Литовск, привез с собой несколько кип листовок и брошюр, адресованных солдатам австро-германского блока. С этой целью он взял с собой на переговоры К. Радека, яркого пропагандиста, обладающего бойким пером публициста. Троцкий не только верил в близкий революционный подъем в Германии, других странах, но и пытался сам, как только мог, инициировать этот процесс. Не случайно, что генерал Гофман и Кюльман на пленарном заседании делегаций 9 января 1918 года выразили протест против «агитационных воззваний советского правительства». На следующий день Троцкий решительно отмел этот протест: «Мы, представители Российской Республики, оставляем за собой и за нашими согражданами полную свободу пропаганды республиканских и революционно-социалистических убеждений»{270}.

Троцкий, прогуливаясь вечером вместе с Каменевым, Покровским и Караханом по булыжной мостовой старой крепости, где разместились делегации, мучительно думал, как, не теряя революционного реноме России, вывести ее из войны. Он понимал, что российская делегация, ведя сепаратные переговоры, дает большие козыри Четверному союзу. Кюльман цинично, хотя и закамуфлированно, давал понять, что русская делегация приехала подписать лишь капитуляцию и что высокие рассуждения Троцкого о справедливости, праве наций на мир, самоопределение – лишь революционная косметика. Диктует тот, у кого сила. Едва ли Кюльман чувствовал, что державы блока, навязывая России кабальные условия, сами стоят на краю катастрофы. Размышляя вслух, проходя вдоль длинного забора из колючей проволоки, опутавшей крепость, Троцкий вполголоса говорил членам делегации:

– Будем затягивать переговоры. Когда я встречался с Владимиром Ильичем в Петрограде во время перерыва на переговорах, он дал нам такую инструкцию: тянуть словесные баталии как можно дольше. Если немцы предъявят ультиматум, то договор придется подписать на немецких условиях.

– Но нельзя же тянуть бесконечно… Немцы этого просто не позволят, – возразил Каменев.

– Есть надежда, что наша трибуна способствует повышению революционной напряженности в Четверном союзе. Волна революции там пошла на подъем…

Когда приступили к обсуждению немецкого проекта мирного договора, Троцкий сражался почти по каждому пункту.

Оттокар Чернин, написавший позже книгу «В мировой войне», отводит немало страниц переговорам и характеристике Троцкого. Видимо, небезынтересно привести некоторые его наблюдения. «Троцкий, – пишет О. Чернин, – несомненно интересный, умный человек и очень опасный противник. Он обладает выдающимся ораторским талантом, способностью быстро и умело вставлять реплики, что я видел нередко, и притом с той наглостью, которая присуща его расе…» Оставим на совести Чернина его антисемитский выпад, отметив вместе с тем высокую оценку ума Троцкого. Автор книги отмечает, что глава советской делегации в определенные моменты становился циничным в своей откровенности: на мой вопрос, писал австрийский министр, какие условия Россия может принять, Троцкий ответил, что «он не наивный человек, как нам кажется. Он точно знает, что сила самый веский из всех аргументов и что Центральные державы в состоянии забрать у России ее провинции…»{271}.

В преамбуле документа высокопарно говорилось, что договаривающиеся стороны «желают жить в мире и дружбе». Троцкий с сарказмом высмеял этот тезис:

– Хороша дружба: один из друзей хочет ограбить другого… Чтобы дружба была теснее. Не хватает только слова «вечной»…

Троцкий решительно отмел эту фразу. Вспомним, 21 год спустя Сталин, правда, не в Брест-Литовске, а в Москве одобрит «дружбу» между СССР и фашистской Германией…

О ходе переговоров Троцкий регулярно информировал Ленина, ЦК партии, Совнарком. Некоторые документальные следы этой телеграфной связи сохранились, а я хотел бы познакомить читателей с одним документом, в абсолютной подлинности которого я сомневаюсь, несмотря на то что он приведен в Полном собрании сочинений В. И. Ленина. Сомневаюсь не в самом факте наличия этого документа, но в расставленных в нем акцентах. Я имею в виду разговор В. И. Ленина с председателем советской мирной делегации в Брест-Литовске Л. Д. Троцким по прямому проводу, который, как явствует из текста, состоялся 3(16) января 1918 года. Полное содержание разговора, который, как указано в примечании, «печатается по тексту телеграфной ленты», следующее:

1.

– У аппарата Ленин. Я сейчас только получил Ваше особое письмо. Сталина нет, и ему не мог еще показать. Ваш план мне представляется дискутабельным. Нельзя ли только отложить несколько его окончательное проведение, приняв последнее решение после специального заседания ЦИК здесь? Как только вернется Сталин, покажу письмо и ему.

Ленин.

2.

– Мне бы хотелось посоветоваться сначала со Сталиным, прежде чем ответить на Ваш вопрос. Сегодня выезжает к Вам делегация харьковского украинского ЦИК, которая уверила меня, что Киевская рада дышит на ладан.

Ленин.

3.

– Сейчас приехал Сталин, обсудим с ним и сейчас дадим

Вам совместный ответ.

Ленин.

– Передайте Троцкому. Просьба назначить перерыв и выехать в Питер.

Ленин

Сталин{272}.

Документ впервые напечатан в 1929 году в пятом номере журнала «Пролетарская революция» уже после депортации Троцкого из СССР. В «Биографической хронике» указано, что Ленин обсуждал вопрос со Сталиным где-то между 22 час. 50 мин. и 23 час. 30 мин. 3 января 1918 года{273}. Вызывает некоторое удивление то обстоятельство, что Ленин не может ответить Троцкому, пока не «посоветуется» с наркомнацем Сталиным. Возможно, в это время у Троцкого возникли на переговорах вопросы о самоопределении наций? Тем более что на очередном пленарном заседании 11 января 1918 года глава немецкой делегации Кюльман спросил Троцкого: «Каковы… способы волеизъявления у такого вновь возникшего народного целого, при посредстве которого оно могло бы фактически проявить свою волю к самостоятельности, и в частности к отделению?»{274}. На что Троцкий, как явствует из документов, ответил, что вопрос о будущей судьбе самоопределяющихся областей (Украина, Польша, Литва, Курляндия. – Д. В.) должен решаться в условиях полной политической свободы и отсутствия какого-либо внешнего давления. Но «голосование должно происходить после вывода оттуда чужеземных войск и возвращения на родину беженцев и выселенцев»{275}. Может быть, об этих шагах хотел узнать Троцкий у Ленина, а тот, прежде чем ответить, непременно хотел «посоветоваться» по этим вопросам со Сталиным? Но Сталин был слишком заурядным человеком и едва ли мог обогатить Ленина в этом сложном вопросе…

Почему я сомневаюсь в абсолютной подлинности этого документа? Меня настораживает вот какое обстоятельство. Когда Троцкий был окончательно предан анафеме и наступила «полночь эпохи» – роковые 1937–1938 годы, на Советскую землю пришла не только ночь «длинных ножей», но и пора мрачных спектаклей сталинских фарисеев, приложивших руку к фальсификации событий прошлого. В этот круг лиц, переписывавших историю, порой попадали и достаточно известные люди. Я не знаю, по своей ли воле Е. Стасова и В. Сорин написали записку в ЦК по поводу необходимости «уточнения» протокольных записей ЦК по Брестскому договору и исправления «неправильного освещения роли Сталина в этом вопросе». Впрочем, позволю привести несколько выдержек из этого пространного документа, написанного 7 мая 1938 года, который Сталин, ознакомившись и, видимо, одобрив, направил для информации Молотову, Ворошилову, Жданову, Кагановичу, Андрееву.

В записке в ЦК ВКП(б), в частности, говорится:

«Заседания ЦК в 1917–1918 гг. не стенографировались… Черновые записи набрасывались на самом заседании ЦК одним из следующих трех членов ЦК – тов. Стасовой, Свердловым, Иоффе, которые сами принимали участие в прениях и поэтому не могли вести мало-мальски обстоятельных записей… Слова, помещенные секретарями в записи речи Ленина на заседании ЦК 23 февраля (1918 г. – Д. В.): ”Сталин не прав, когда он говорит, что можно не подписывать“ (”Протоколы“, стр. 249, Сочинения Ленина, т. XXII, стр. 277), а равно фраза, приписанная товарищу Сталину в его речи на том же заседании: ”Можно не подписывать, но начать мирные переговоры“ (”Протоколы“, стр. 248) – представляют собой явное недоразумение, явное противоречие со всеми известными выступлениями товарища Сталина по вопросу о Брестском мире… Протокольная запись от 23 февраля написана рукой Иоффе, в то время ярого троцкиста, всячески боровшегося против заключения мира и нисколько, конечно, не заинтересованного в том, чтобы с максимальной тщательностью и точностью записывать речи своих противников – Ленина и Сталина…»{276} Далее Сорин и Стасова предлагают в новых изданиях ленинских работ «внести исправления» по всем этим вопросам.

Нетрудно представить, в каком направлении задним числом могли идти «исправления» всего того, что относилось к Сталину или Троцкому. Будущий первый генсек большевистской партии занимал пассивную, выжидательную, центристскую позицию по вопросу о Брестском мире. Когда он стал «корифеем», потребовалось, чтобы его позиция была более четкой, ленинской, а линия Троцкого, естественно, предательской. Хотя сам Ленин с полной определенностью оценил линию главы советской делегации еще 8 марта 1918 года в своем заключительном слове на VII съезде партии: «…я должен коснуться позиции тов. Троцкого. В его деятельности нужно различать две стороны: когда он начал переговоры в Бресте, великолепно использовав их для агитации, мы все были согласны с тов. Троцким. Он цитировал часть разговора со мной, но я добавлю, что между нами было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума – мы сдаем… Тактика Троцкого, поскольку она шла на затягивание, была верна: неверной она стала, когда было объявлено состояние войны прекращенным и мир не был подписан»{277}.

Такова была оценка Троцкого Лениным. Сталин, кстати, на этом экстренном съезде даже не присутствовал и, следовательно, никакого влияния на окончательное решение вопроса не оказывал. Вот почему возникают у меня сомнения, особенно в свете «уточнений» в 1938 году протоколов и ленинских документов, в том, что вождь революции «советовался» со Сталиным 3 января 1918 года. Но, правда, оговорюсь, это мое предположение опирается лишь на ряд косвенных соображений, вроде того, что Сталину после изгнания Троцкого ничего не стоило подготовить нужную «телеграфную ленту» или «отредактировать» те или иные документы. Но я сильно отвлекся и забежал вперед.

Перед вторым раундом переговоров, который начался 30 января (по новому стилю) 1918 года, Троцкий уже хорошо знал, что в Совнаркоме, Петроградском Совете, ЦК, в партии вообще с новой силой вспыхнули разногласия по вопросу о войне и мире. Он помнил, что 8 января на совещании большевистских руководителей и некоторых делегатов, приехавших на III Всероссийский съезд Советов, после зачтения тезисов Ленина начались ожесточенные прения. Решили в конце дебатов проголосовать: за ленинскую позицию (сепаратный, аннексионистский мир) – 15 голосов, за «революционную войну» с Германией – 32 голоса, за позицию Троцкого («ни мира, ни войны») – 16 голосов. Назавтра состоялось обсуждение этого же вопроса в ЦК. Результаты были уже другими. За «революционную войну» – 2, против – 11, воздержался – 1. За затяжку переговоров с Германией – 12, против – 1. За формулу Троцкого – 9 человек, против – 9. Пожалуй, тогда лишь Ленин и Зиновьев глубже всех понимали ситуацию. Троцкий же находился в плену своей теории перманентной революции. 13 января состоялось объединенное заседание членов ЦК РСДРП(б) и ЦК партии левых эсеров, входивших в Советское правительство; на нем большинство голосов высказалось за формулу Троцкого: «войны не вести, мира не подписывать», которую и предполагалось предложить III съезду Советов. Формула Троцкого целиком исходила из «революционной» оценки международной ситуации. Но вероятность европейского революционного пожара в тот момент была значительно ниже, чем она представлялась советскому наркому по иностранным делам. Думаю, в концентрированном виде свое видение ситуации Троцкий изложил в заключительном слове на III съезде Советов. Вот его наиболее принципиальные соображения:

«…Мир поистине демократический и общий возможен лишь в том случае, когда вспыхнет победоносная мировая революция. Мы верим в нее…

Мы едем сегодня глубокой ночью в Брест-Литовск в гораздо лучших условиях, чем мы оттуда уезжали. Мы получаем возможность сказать Кюльману, что его милитаристический карантин, которым он намеревался оградить курляндских помещиков от заразы революции, недействителен, чему доказательством являются Вена и Будапешт (там нарастали революционные волнения. – Д. В.). Мы не встретим также там представителей Рады, так как Цент. Исполн. Комитет Советов Украины признал единственно полномочным вести переговоры о мире Совет Народных Комиссаров… Они не сумеют нам противопоставить угрозу наступления, ибо у них не может быть уверенности в том, что германские солдаты пойдут в наступление. Мы будем, нимало не колеблясь, продолжать демобилизацию армии, ибо мы продолжаем формировать социалистическую красную гвардию».

Свою речь Троцкий, как всегда, закончил эффектно: «И если германский империализм попытается распять нас на колесе своей военной машины, то мы, как Остап к своему отцу, обратимся к нашим старшим братьям на Западе с призывом: ”Слышишь?“ И международный пролетариат ответит – мы твердо верим в это: – ”Слышу!“»{278}

Вера, подобная идеологическому гипнозу, толкала Троцкого, как всегда, на крайне левацкие позиции. Он, так много пробывший на Западе и не устававший критиковать социал-демократию за нерешительность, увлечение реформизмом, после успешного Октябрьского переворота с новой силой поверил в возможность и даже неизбежность революционного взрыва в Европе. Этот взрыв, по его мнению, сразу обессилит и развалит Четверной союз.

Троцкий в своих сочинениях утверждает, что на совместном заседании ЦК партии большевиков и эсеров 25 января 1918 года его точка зрения одержала верх. Какие-либо документальные свидетельства этого заседания мне обнаружить не удалось.

Вернувшись в Брест-Литовск, Троцкий почувствовал, что германская сторона резко ужесточила свои требования. Он сообщает Ленину, как явствует из документов, которыми располагал И. Дейчер, свою окончательную позицию: «Мы заявим, что кладем конец переговорам, но не подпишем мир. Они не в состоянии предпринять наступление против нас. Если они перейдут в наступление, наше положение не будет хуже, чем сейчас… Нам нужно Ваше решение. Мы можем затягивать переговоры еще один, два, три или четыре дня. После этого переговоры должны быть прерваны»{279}.

Троцкий по-прежнему находился в плену иллюзий. Он не сомневался в грядущем революционном взрыве в Европе и, несмотря на предостережение своих военных консультантов адмирала В. Альтфатера, генерала А. Самойло и капитана В. Липского, не верил в реальность наступления германских войск. Троцкий находился во власти мифов, которые сам создал в своем сознании. Даже после того как граф Чернин, глава делегации Австро-Венгрии, конфиденциально посетил Троцкого в его номере и предупредил: «Немцы готовятся наступать. Они будут наступать! Не заблуждайтесь!» – глава советской миссии остался при своем мнении. Что это было? Переоценка своих прогнозов, неверие в возможность немецкого наступления, стремление поразить мир, вызвать искусственный рост революционных настроений в Европе или просто затмение сознания? Едва ли кто теперь ответит на эти вопросы с полной достоверностью. Но одно несомненно: брест-литовская эпопея показала ярко выраженную индивидуальность Троцкого в оценке конкретной ситуации. И его самоуверенность. Такие люди далеко не всегда предсказуемы. Личное «я» для них значит слишком много. Зиновьев, например, проницательно подметив эту черту характера и интеллекта наркома, писал: «Троцкий иногда создает такую политическую платформу, на которой может стоять только один человек: сам т. Троцкий, ибо на этой ”платформе“ буквально не остается места даже для единомышленников»{280}. Троцкий любил не просто революцию, он любил находиться в самом ее центре. Но вернемся к драме Брест-Литовска…

10 февраля 1918 года генерал Гофман приказал своим помощникам повесить на стене политическую карту, где было отмечено, какие территории Советской России предполагается аннексировать. Троцкому нужно было делать драматический выбор. Германская сторона дала понять, что она больше не потерпит затягивания переговоров и «будет поступать согласно национальным интересам». На этом памятном последнем заседании 10 февраля Троцкий выступил с заключительным заявлением, полным революционной убежденности и трагизма. Вот некоторые фрагменты этой речи:

«…Наступил час решений… В ожидании того, мы надеемся, близкого часа, когда угнетенные трудящиеся классы всех стран возьмут в свои руки власть, подобно трудящемуся народу России, мы выводим нашу армию и наш народ из войны. Наш солдат-пахарь должен вернуться к своей пашне, чтобы уже нынешней весной мирно обрабатывать землю, которую революция из рук помещика передала в руки крестьянина. Наш солдат-рабочий должен вернуться в мастерскую, чтобы производить там не орудия разрушения, а орудия созидания и совместно с пахарем строить новое социалистическое хозяйство…

Мы отказываемся санкционировать те условия, которые германский и австро-венгерский империализм пишет мечом на теле живых народов… Ни один честный человек во всем мире не скажет, что продолжение военных действий со стороны Германии и Австро-Венгрии явится при данных условиях защитой отечества. Я глубоко уверен, что германский народ и народы Австро-Венгрии этого не допустят… Мы выходим из войны… Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий…»{281}

Троцкий, выступавший обычно без текста, на этот раз не отрывался от заранее написанного документа. Закончив читать, он обвел зал своими голубыми глазами. Наступила звенящая тишина. Все были ошеломлены: война прекращается, армия демобилизуется, а мир не подписывается! Такого прецедента в истории никто не мог припомнить. Наконец генерал Гофман громко произнес:

– Неслыханно!

Троцкий, помолчав, словно собираясь с мыслями, произнес еще несколько фраз:

– Мы исчерпали свои полномочия и возвращаемся в Петроград. Вот текст официального Заявления делегации РСФСР о прекращении войны.

Троцкий положил на стол лист бумаги, где было всего две фразы:

«Именем Совета Народных Комиссаров, Правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным.

Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту.

Брест-Литовск. 10 февраля 1918 г.

Председатель Российской мирной делегации Народный Комиссар по иностранным делам

Л. Троцкий

Члены делегации:

Народный Комиссар госуд. имуществ В. Карелин

А. Иоффе, М. Покровский, А. Биценко

Председатель Всеукраинского ЦИК Медведев»{282}.

Едва ознакомившись с этим лаконичным документом, члены делегаций стали подниматься со своих мест. В зале бывшей гарнизонной офицерской столовой, где проходили переговоры, казалось, стало темнее. Граф фон Кюльман, глава германской делегации, громко, угрожающе заявил, что ввиду случившегося боевые действия будут возобновлены. Троцкий, выходя с делегацией из зала, не оборачиваясь, бросил Кюльману:

– Пустые угрозы!

Вернувшись в Петроград, Троцкий был глубоко убежден, что он не только обеспечил выход России из войны, но и неожиданным ходом «посрамил» империализм. Он никак не хотел понять, что его позиция, больше опирающаяся на нравственные параметры, совсем не учитывала цинизм политики. Выступая 16 февраля в Петроградском Совете, Троцкий, упиваясь своим неожиданным «успехом» на переговорах, заявил:

«Пусть Кюльман поедет в Германию, покажет своим рабочим свой мир и объяснит им, почему там нет нашей подписи. Я считаю в высшей степени невероятным наступление германских войск против нас, и если возможность наступления перевести на проценты, то 90 процентов против, а 10 процентов за… Сейчас послать немецких солдат против России, которая громогласно заявила, что вышла из состояния войны, – значит безусловно вызвать могущественный революционный протест со стороны германских рабочих… И этот наш шаг по отношению к охране нашей страны является в данный момент наилучшим»{283}.

Глубокое разочарование, равносильное жестокому поражению, наступило быстро. 18 февраля, через два дня после этой эйфорической речи Троцкого, австро-германские войска, не встречая сопротивления, начали наступление по всему фронту.

Потрясенный Троцкий шлет экстренный запрос:

«Берлин. Правительству Германской империи.

Сегодня, 17 февраля, нами получено сообщение… от генерала Самойло… что с 18 февраля в 12 часов дня между Германией и Россией возобновляется состояние войны. Правительство Российской Республики предполагает, что полученная нами телеграмма не исходит от тех лиц, которыми подписана, а имеет провокационный характер… Просим разъяснения недоразумения по радио.

Народный Комиссар по иностранным делам Л. Троцкий»{284}.

Но недоразумения не было. Германские войска начали наступление по всему фронту. Вскоре немецкие сапоги топтали землю в Двинске, Вендеме, Минске, Пскове, десятках других городов и сел России. Вот как обернулись «90 процентов» за то, что «этого не случится». Так были сурово наказаны самонадеянность, авантюризм и революционная открытость дипломатии Троцкого. Вечером 18 февраля после ожесточенной борьбы с «левыми коммунистами» (7 – за, 5 – против, 1 – воздержался) ЦК партии по настоянию Ленина решил подписать «позорный и грабительский мир». На другой день, 19 февраля 1918 года, Троцкий подготовил текст радиограммы правительству Германской империи, которую подписали Председатель СНК и нарком по иностранным делам. В ней говорилось: «Совет Народных Комиссаров видит себя вынужденным, при создавшемся положении, заявить о своем согласии подписать мир на тех условиях, которые были предложены делегациями Четверного союза в Брест-Литовске. Совет Народных Комиссаров заявляет, что ответ на точные условия мира, предлагаемые германским правительством, будет дан безотлагательно»{285}. Одновременно Троцкий по поручению Ленина написал воззвание СНК «Социалистическое Отечество в опасности», опубликованное 22 февраля 1918 года в «Известиях» за подписью Председателя Совнаркома.

Троцкий вспоминал позже, что «проект воззвания обсуждался вместе с левыми эсерами. Их смутил заголовок. Ленин же, наоборот, очень одобрил:

– Сразу показывает перемену нашего отношения к защите отечества на 180 градусов. Так именно и надо.

В одном из заключительных пунктов проекта говорилось об уничтожении на месте всякого, кто будет оказывать помощь врагам. Левый эсер Штейнберг, которого каким-то странным ветром занесло в революцию и даже взметнуло до Совнаркома, восстал против этой угрозы как нарушающей «пафос восстания».

– Наоборот! – воскликнул Ленин. – Именно в этом настоящий революционный пафос (он иронически передвинул ударение) и заключается. Неужели же вы думаете, что мы выйдем победителями без жесточайшего революционного террора?»{286}

Несколько позже Совет Народных Комиссаров действительно принял постановление «О красном терроре» (5 сентября 1918 г.), на основании которого классовых врагов следовало заключать в места лишения свободы, а уличенных или заподозренных в контрреволюционной деятельности расстреливать{287}. Не все постановления Совнаркома исполнялись. Но это исполнялось безусловно.

ЦК партии большевиков, Совнарком, ВЦИК действовали тогда по двум направлениям: быстрейшее заключение крайне несправедливого мира и формирование частей Красной армии, организация партизанских отрядов для отпора интервентам. Вся панорама этих событий известна читателю. Позволю лишь коснуться позиции Троцкого, его шагов по спасению своей репутации.

21 февраля, когда был получен германский ответ-ультиматум, стало ясно, что условия будут еще более тяжелые. Берлин отводил для ответа на ультиматум 48 часов. 23 февраля состоялось заседание ЦК РСДРП(б). За поддержку предложения Ленина – немедленно подписать «грабительский мир» – голосовало 7 человек, против – 4, воздержалось – 4. Думаю, здесь сыграло большую роль заявление В. И. Ленина о том, что в случае непринятия его предложения он уйдет с поста Председателя Совнаркома. Ленин получил большинство только потому, что Троцкий и его сторонники воздержались от голосования.

В этот же день состоялось заседание ВЦИК, которое продолжалось до утра. Ленину удалось победить и здесь при 126 голосах «за», 85 – против и 26 воздержавшихся. Ленин и Троцкий немедленно телеграфировали в Берлин о согласии Советского правительства принять условия мира и о направлении в Брест-Литовск новой делегации. В ее состав для подписания мира с большим трудом были назначены: глава делегации Г. Сокольников, члены – Г. Петровский, Г. Чичерин, Л. Карахан, консультанты – А. Иоффе, В. Альтфатер, В. Липский. Трудность заключалась в том, что никто не хотел удостоиться «чести» подписывать этот договор, убийственный и в то же время спасительный. Советская делегация выехала утром 24 февраля. Дорожное сообщение было уже нарушено, и часть пути делегации пришлось преодолеть на дрезине и даже пешком. По сравнению с ультиматумом 21 февраля условия мира были еще более ужесточены (Турция претендовала на ряд областей в Закавказье). Сокольников отказался от какого-либо обсуждения договора и сразу подписал его 3 марта, заявив, что пусть весь мир видит в этом документе акт империалистического насилия.

Думаю, как бы ни говорил Троцкий позже, его позиция по сравнению с ленинской в те дни была явно ущербной. Однако случилось так, что ближайшее будущее подтвердило историческую правоту и Ленина, и Троцкого: еще до конца 1918 года династии Гогенцоллернов и Габсбургов рухнули, что привело к аннулированию Брестского мира. Ленин как бы предвидел, что этот договор долго жить не будет. И оказался прав. Троцкий позже в общих чертах признавал прозорливость Ленина в этом вопросе, но считал, что и его точка зрения была не совсем ошибочной.

Чтобы лучше понять позицию Троцкого по Брестскому миру, следует напомнить о его речи на VII экстренном «секретном» съезде РКП(б), состоявшемся 6–8 марта 1918 года, на котором было всего около 40 делегатов с правом решающего голоса. Ленину в общей сложности пришлось выступать на съезде 18 раз, но в конечном счете партийный форум поддержал его позицию по Брестскому миру.

В своей почти часовой речи 7 марта Л. Д. Троцкий (8 марта он брал еще раз слово для заявления) был весьма откровенен и последователен в своих ошибках и пристрастиях, намерениях и оценках. Приведу некоторые положения его большой речи.

Характеризуя общую ситуацию в России, оратор заявил, что, «сколько бы мы ни мудрили, какую бы тактику ни изобретали, спасти нас в полном смысле слова может только европейская революция». Взгляд, основывающийся на постулатах перманентной революции, остался у Троцкого неизменным.

Говоря о том, почему он воздержался при голосовании в ЦК 23 февраля, Троцкий откровенно заявил, что «по вопросу о том, где больше шансов: там или здесь, – я думаю, что больше шансов не на той стороне (курсив мой. – Д. В.), на которой стоит тов. Ленин». Затем Троцкий, по существу, попытался сказать, что он выполнял директивы партии. «Все, в том числе и тов. Ленин, говорили: ”Идите и требуйте от немцев ясности в их формулировках, уличайте их, при первой возможности оборвите переговоры и возвращайтесь назад“. Все мы видели в этом существо мирных переговоров… И только один голос в Центральном комитете раздавался за то, чтобы немедленно подписать мир: это голос Зиновьева… он говорил, что оттягиванием мы будем ухудшать условия мира, подписывать его нужно сейчас». И Троцкий настаивает, что его формула «ни мира, ни войны» верна. «Если бы меня заставили повторить переговоры с немцами, я 10 февраля повторил бы то же, что я сделал».

Далее он констатирует: «Мы отступаем и обороняемся, поскольку это в наших силах. Мы выполним ту перспективу, которую предсказывает тов. Ленин: мы отступим к Орлу, эвакуируем Петроград, Москву. Я должен сказать, что тов. Ленин говорил о том, что немцы хотят подписать мир в Петрограде, – несколько дней тому назад мы вместе с ним думали так… Взятие Петрограда – угрожающий факт, для нас это – страшный удар… Все зависит от скорости пробуждения и развития европейской революции».

В этой речи Троцкий касается одного вопроса, который может быть рассмотрен в гипотетическом плане («пророчество, обращенное назад»). Выступающий подчеркнул, что от его голосования в ЦК «зависело решение этого вопроса, потому что некоторые товарищи разделяли мою позицию. Я воздержался и этим сказал, что на себя ответственность за будущий раскол в партии взять не могу. Я считал бы более целесообразным отступать, чем подписывать мир, создавая фиктивную передышку, но я не мог взять на себя ответственность за руководство партией (курсив мой. – Д. В.) в таких условиях».

Что означают эти слова Троцкого о его ответственности за «руководство партией»? Подразумевал ли он возможность лично возглавить партию (ведь Ленин заявил, что если он окажется в меньшинстве при голосовании по вопросу о мире, то выйдет из правительства) или имел в виду не персональное, а коллективное руководство? С полной однозначностью ответить на этот вопрос едва ли можно, хотя ясно, что в случае отставки Ленина основным кандидатом на пост главы правительства, пожалуй, был бы Троцкий. В этих условиях у него хватило мудрости, занимая позицию, отличающуюся от ленинской, воздержаться при голосовании (как и его сторонники Иоффе, Дзержинский и Крестинский) и дать перевес Ленину. Нельзя не признать в данном случае дальновидности Троцкого, который, будучи несогласным с позицией «мир любой ценой», сделал шаг, который помог избежать раскола в партии.

Вместе с тем главное действующее лицо брест-литовской драмы сделало все, чтобы сохранить достоинство и свою революционную честь. Когда VII съезд партии в конечном счете одобрил предложение Ленина, Троцкий в своем кратком заявлении сказал: «Партийный съезд, высшее учреждение партии, косвенным путем отверг ту политику, которую я в числе других проводил в составе нашей брест-литовской делегации… Хотел этого или не хотел партийный съезд, но он это подтвердил своим последним голосованием, и я слагаю с себя какие бы то ни было ответственные посты[7], которые до сих пор возлагала на меня наша партия»{288}. К слову сказать, с тех давних пор добровольные отставки советских руководителей вышли из моды. Аппарат держится за свои державные портфели «до последнего».

Троцкий, судя по выступлениям того времени, поздним его воспоминаниям, искренне считал в январе – марте 1918 года, что «позорный мир с Германией» – не нравственное поражение революции, а акт ее капитуляции. Ему казалось, что партия перешла предел, после которого шансы на выживание революции минимальны. По духу в те драматические дни он был, конечно, ближе к «левым коммунистам», особенно когда Германия все ужесточала и ужесточала свои требования. Был момент, когда Троцкий увидел грозную надвигающуюся реальность полного поражения революции. Эта мысль также отчетливо прозвучала в его речи на VII съезде партии: мы «уступаем не только топографически, но и политически… Если мы дадим развиться этому отступлению во имя передышки с неопределенной перспективой, то… пролетариат России не в состоянии сохранить классовую власть в своих руках… Нынешний период передышки исчисляется в лучшем случае двумя-тремя месяцами, а вернее, неделями и днями. В течение этого времени выяснится вопрос: либо события придут нам на помощь, либо мы заявим, что явились слишком рано и уходим в отставку, уходим в подполье… Но я думаю, что уходить… если это придется, как революционной партии, т. е. борясь до последней капли крови за каждую позицию»{289}. Ясно, что Троцкий видел в Брестском мире призрак гибели революции, своего самого любимого детища.

Просчитавшись в намерениях и возможностях Германии, Троцкий из «героя» переговоров в один день превратился в исторического неудачника. На протяжении десятилетий в разных вариациях перепевалась сталинская ложь, заложенная в пресловутом «Кратком курсе»:

«…Несмотря на то, что Ленин и Сталин от имени ЦК партии настаивали на подписании мира, Троцкий, будучи председателем советской делегации в Бресте, предательски нарушил прямые директивы большевистской партии… Это было чудовищно. Большего и не могли требовать немецкие империалисты от предателя интересов Советской страны»{290}. Но история в конечном счете все расставляет по своим местам. Троцкий просчитался лишь в сроках. Революционный подъем в Европе все же наступил! Напомню, ноябрьская революция в Германии привела к краху династии Гогенцоллернов и, как следствие, к аннулированию грабительского Брестского мира. Троцкий, «романтик» революции, слишком «программировал» революционные процессы, которые чаще всего идут спонтанно. У него хватило силы воли во имя революции перешагнуть через собственное «я». Он говорил об этом в своей речи на VII съезде: «Мы, воздержавшиеся, показали акт большого самоограничения, т. к. жертвовали своим ”я“ во имя спасения единства партии… Вы должны сказать другой стороне, что тот путь, на который стали, имеет некоторые реальные шансы. Однако это есть опасный путь, который может привести к тому, что спасают жизнь, отказываясь от ее смысла…»{291}

Троцкий хотел в Бресте сразу слишком многого: вывести Россию из войны, поднять германский рабочий класс, сохранить престиж революционной России. Не его вина, а беда, что тогда эти задачи одновременно выполнить было невозможно. Троцкий еще раз показал, что революционер не может быть только исполнителем. Его брест-литовская формула оказалась ошибочной, но «мотивы» ее он черпал в «музыке» революции.

Больше всего Троцкого страшила возможность угасания революционного факела в России под сапогами германских солдат. В русской революции он видел великий Пролог мирового пожара, певцом которого был всю жизнь. Он был редким типом человека, одержимого одной идеей до своего последнего вздоха. Для реализации этой идеи нужно было насилие, насилие, насилие…

У кровавой межи

В конечном счете все прошлые революции кровавы. Да, Октябрьский переворот совершился бескровно. Но то было только начало. Переход власти к Советам, например, в Москве был уже иным. Политический взрыв очень часто сопровождается гражданской войной. Классовая ненависть прокладывает кровавую межу между соотечественниками. Ее особенно боялись и старались избежать русские интеллигенты. Мережковский в своей книге «Больная Россия» еще за несколько лет до событий 1917 года писал: «Во всякой революции наступает такая решительная минута, когда кому-то кого-то надо расстрелять и притом непременно с легким сердцем, как охотник подстреливает куропатку… Вопрос о насилии, метафизический, нравственный, личный, общественный, возникал во всех революциях». Рассуждая далее о судьбах русских революций (минувшей, 1905 г., и, как он чувствовал, грядущей), Дмитрий Сергеевич предсказывал: «Кто знает, может быть, величие русского освобождения заключается именно в том, что оно не удалось, как почти никогда не удается чрезмерное; но чрезмерное сегодня – завтрашняя мера всех вещей»{292}. Мережковский, чувствуя приближение революции, по сути, говорил о ее преждевременности. Что это: иррациональный страх интеллигента перед социальным катаклизмом или мрачное предвидение? Но писатель был не одинок, пугаясь грядущих потрясений, несущих, по его словам, «государственно-революционное ”убий“».

Даже Плеханов испугался призрака насилия, который маячил за спиной революции. То было одной из причин однозначного осуждения им Октябрьского переворота. По его мнению, только в том случае, если бы пролетариат составлял большинство населения России, социалистическая революция была бы оправданна. По сути, он отодвигал ее в туманную даль будущего. Незадолго до своей смерти, мучаясь тем, что его, русского корифея научного социализма, многие петроградские газеты шельмуют как «буржуазного перерожденца», «контрреволюционера», Плеханов все же решил остаться честным перед самим собой и сказать прямо то, что думает о свершившемся. В «Открытом письме к петроградским рабочим» он утверждал: «Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая, в конце концов, заставит его отступить далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года». Плеханов, став за долгие годы жизни на Западе типичным социал-демократом, никак не мог согласиться или примириться с наметившимся ходом событий. «Их последствия, – писал он в своем ”Открытом письме“, – и теперь уже весьма печальны. Они будут еще несравненно более печальными, если сознательные элементы рабочего класса не выскажутся твердо и решительно против политики захвата власти одним классом или, – еще хуже того, – одной партией. Власть должна опираться на коалицию всех живых сил страны, т. е. на все те классы и слои, которые не заинтересованы в восстановлении старого порядка… Сознательные элементы нашего пролетариата должны предостеречь его от величайшего несчастья, которое только может с ним случиться»{293}.

Среди прочих опасностей, которые подстерегали Россию, Плеханов (как Мартов, Дан, Абрамович, другие меньшевики) считал гражданскую войну одной из самых грозных… Отношение к гражданскому насилию – один из рубежей, который разделил большевиков и другие радикальные партии, с одной стороны, и группировки меньшевиков, тех политических сил, которые прежде всего ценили демократию, даже если она была откровенно буржуазной, – с другой. Ленинская точка зрения, которая уже совсем не кажется бесспорной в исторической перспективе, на то, что гражданские войны, «которые во всяком классовом обществе представляют естественное, при известных обстоятельствах неизбежное продолжение, развитие и обострение классовой борьбы»{294}, полностью разделялась Троцким. Он чувствовал, что гражданская война неизбежна, что старые хозяева, бывшие господа, высшие чиновники так просто не уступят.

Критикуя решительные шаги большевиков, их оппоненты объектом своих нападок чаще всего избирали «тандем» Ленин – Троцкий, что объективно свидетельствует о большом политическом весе Председателя Петросовета. Так, Максим Горький в статье «Вниманию рабочих» писал: «Владимир Ленин утверждал в России социалистический строй по методу Нечаева – ”на всех парах через болото…“. Заставив пролетариат согласиться на уничтожение свободы печати, Ленин и приспешники его узаконили этим для врагов демократии право зажимать рот, грозя голодом и погромами всем, кто не согласен с деспотизмом Ленина – Троцкого; эти ”вожди“ оправдывают деспотизм власти, против которого так мучительно долго боролись все лучшие силы страны»{295}. Слова о «диктатуре», «деспотизме» Ленина – Троцкого стали – и не без причины – непременным атрибутом нападок на большевизм.

Конечно, всякая социальная революция в потенции несет в себе гражданскую войну. В России, строго говоря, она началась с октября 1917 года (а некоторые историки не без основания ведут отсчет с корниловщины), но полностью развернулась в период с лета 1918 года до начала 1921-го. Глубинные ее причины – наличие острых противоречий между классами, борющимися за изменение своего положения в обществе. Но часто бывают важны и противоречия внешнего характера. Хотя вряд ли прав Ленин, считая, что Гражданскую войну у нас развязал международный империализм. Каледин, Дутов, Алексеев, Корнилов, Краснов, Деникин выступали отнюдь не по указке иностранных капиталистов, а самостоятельно.

Я уже сказал, что Гражданская война, по сути, началась сразу после переворота. Об этом, в частности, писал А. Ф. Керенский. В своей книге «Издалека» он напоминает, что с 24 октября по 1 ноября 1917 года сделал все возможное, чтобы задушить большевистскую власть. «В действительности дни нашего похода на Петербург были днями, когда гражданская война вспыхнула и разгорелась по всей стране и на фронте. Героическое восстание юнкеров 29-го в Петербурге, уличные бои в Москве, Саратове, Харькове и т. д., сражения между верными революции (февральской. – Д. В.) и восставшими войсковыми частями на фронте – все это достаточно свидетельствует, что мы были не совсем одиноки…» Александр Федорович сожалеет, что приехавший с моряками Дыбенко распропагандировал казаков и ему, Керенскому, не удалось осуществить свои планы вооруженного подавления большевистского восстания.

После начала германского наступления положение в стране еще больше обострилось. В захваченных немцами районах сразу же стали активизироваться те контрреволюционные силы, которые надеялись с помощью немецкой интервенции задушить революцию. Документы тех лет и воспоминания очевидцев свидетельствуют, что сами немцы не были заинтересованы в свержении Советского правительства. Однако продвижение немецких войск не могло не разжигать гражданскую войну. В это время в судьбе Троцкого произошли большие перемены. Мы знаем, что после VII съезда РКП(б), состоявшегося в начале марта 1918 года, Троцкий остался «без работы».

Вскоре после подписания Сокольниковым Брестского мира перед Лениным встал вопрос, кто возглавит военное ведомство. Кто сможет на развалинах старой армии создать новую военную организацию, способную противостоять регулярным армиям противника? Кто вдохнет в нее жизнь? Февральское наступление 1918 года показало, что руководящая тройка Наркомата по военным делам – Н. В. Крыленко, Н. И. Подвойский, П. Е. Дыбенко – не в состоянии возглавить такое сложное дело, как создание регулярной Красной армии. К тому же они придерживались левокоммунистических взглядов на характер военной организации, которые Ленин не одобрял. В то же время Ленин не мог решиться поставить во главе Красной армии и Красного Флота, которые еще предстояло создать, крупного военного специалиста старой школы. Это не было бы понято народом и армией. После долгих размышлений и советов Свердлова Ленин остановил свой выбор на Троцком, человеке, весьма далеком от «технологии» военного строительства, тактики и стратегии. Чем можно объяснить это решение, которое, по моему мнению, оказалось для большевиков исторически весьма удачным? Думаю, у вождя революции был довольно скудный выбор крупных личностей, которые могли бы за короткий срок решить чрезвычайно трудную задачу: создать новые вооруженные силы Республики и организовать ее защиту, смело привлекая к этому процессу военных специалистов старой армии, используя достижения и опыт буржуазной военной науки. Пишу эти строки и чувствую, что будет немало читателей, полемизирующих со мной: «Ведь всегда писали и говорили, что Ленин, партия, государство создали советские армию и флот. При чем тут Троцкий?» Правильно: и Ленин, и партия, и государство создавали военную организацию. Но за общими подобными утверждениями всегда скрываются конкретные творцы, исполнители, «архитекторы» реального сооружения. Одним из таких ведущих руководителей, бесспорно, был Троцкий. Почему Ленин остановил свой выбор именно на этой кандидатуре, поговорим в следующей главе. Сейчас же я хочу напомнить, что 14 марта 1918 года, в день открытия IV Чрезвычайного съезда Советов, в «Известиях» появилось официальное сообщение о том, что, согласно личному ходатайству тов. Троцкого, Совет Народных Комиссаров освободил его от должности наркома по иностранным делам и назначил наркомом по военным делам. Этим же постановлением, согласно личному заявлению, освобождался от должности наркомвоена и главковерха Н. В. Крыленко (должность главковерха упразднялась). Постановление подписали Председатель Совнаркома В. И. Ульянов (Ленин), нарком государственных имуществ Республики В. А. Карелин и нарком национальностей И. В. Сталин.

Вступление в должность совпало с переездом Советского правительства в Москву. Троцкий прибыл в новую столицу через неделю после Ленина. В первую же ночь в Москве новый наркомвоен провел заседание военной коллегии комиссариата, где он пытался определить основные направления военного строительства. На следующий день он подписал свой приказ № 1: «Предлагаю начальнику Главного квартирного управления в исключительно срочном порядке приступить к ремонту бывшего Александровского военного училища и приспособлению его для Комиссариата по военным делам»{296}.

Революция – это не только планы, замыслы, заговоры, но и безбрежная стихия. Видимо, в немалой степени прав был А. И. Деникин, назвав события 1917–1922 годов «русской смутой». «Социальный разлад», как назвал смуту Ключевский, выразился и в стихии насилия, вседозволенности, агрессивности, необоснованных требованиях масс. Большевистские руководители почувствовали это быстро; в ЦК стали поступать многочисленные жалобы о «реквизициях», «экспроприациях», «революционных карах», никем не санкционированных. Иногда это проявлялось в форме рвачества. Вот, например, Троцкий получает телеграмму от комиссара Позерна о том, что «вторая Петроградская конференция красноармейцев вынесла постановление о необходимости установления жалованья красноармейцам в триста рублей…».

Троцкий понимает: уступить раз – значит пойти на поводу у стихии. У него хватает характера:

«Петроград, Смольный. Позерну.

Брать на свою ответственность нарушение Вами декретов советской власти отказываюсь.

21.5.18.

Наркомвоен Троцкий».

Затем на обороте добавляет для разъяснения красноармейской массе: «Вопрос о жалованье красноармейцам решается не петроградскими красноармейцами, а Советами рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов всей России… Установлено жалованье в 150 р. Тех красноармейцев, которые в трудные для республики дни занимаются требованиями повышения платы, считаю плохими солдатами революции…»{297}

Но не все решались противостоять стихийному напору массы, которую влекли часто весьма далекие от революционных идеалов побуждения.

О военной деятельности наркома по военным и морским делам я расскажу в следующей главе. Для нас важно сейчас выяснить основные мировоззренческие и политические установки Троцкого в преддверии русской Вандеи, которая через пару месяцев расколет Россию. Совсем скоро верх возьмет безудержное насилие. Пленных, как правило, не будет. Солдаты Колчака станут поднимать на штыки раненых красноармейцев в лазаретах. Сполна проявится и жестокость красных. Троцкий отдаст приказы о расстрелах красноармейцев, проявивших трусость, бежавших с поля боя, уличенных в мародерстве и т. д. Причем в первую очередь он грозил расстрелом командирам и комиссарам частей, без приказа оставивших боевые позиции. По фронтам будет гулять тиф. В оврагах и белые, и красные будут расстреливать заложников. Жизнь, как никогда, упадет в цене. Слепой классовый зов окажется сильнее сострадания, жалости, мудрости, рассудительности. Многострадальная Россия будет залита кровью соотечественников…

Политические взгляды Троцкого накануне Гражданской войны весьма рельефно были им сформулированы весной 1918 года в докладе на Московской городской конференции РКП(б) и в двух других его выступлениях на рабочих собраниях о «наших друзьях и врагах» и о «внутренних задачах Советской власти». Придавая им особое значение, Троцкий в семнадцатом томе своих сочинений выделил их в раздел «Основные задачи Советской власти весной 1918 года». Это время Троцкий охарактеризовал как «период внутренней заминки», когда кое-кто стал рассматривать Октябрьскую революцию «не то как авантюру, не то как ошибку». Характеризуя эту социальную «заминку», Троцкий объясняет ее и даже как-то оправдывает наследием царизма, преступлениями самодержавной системы, просчетами Милюкова и Керенского. Даже в «Брест-Литовском мире повинны царские бюрократы и дипломаты, – утверждает Троцкий, – которые ввергли нас в страшную войну, расхищая народное достояние, обирая народ, который держали в темноте и рабстве… Этот мир есть царский вексель, вексель Керенского и К[о]! Вот самое лютое преступление, которое наложило на рабочий класс огромную ответственность за грехи международных империалистов и их слуг»{298}.

Впрочем, новые лидеры говорят так (по крайней мере, в России) почти всегда. Например, начав перестройку, мы уже несколько лет говорим «о времени застоя», «сталинском наследии», загнивании «административно-бюрократической системы», мало что сделав для устранения как «старых» причин, так и «новых», рожденных нынешней бездеятельностью, неорганизованностью, безответственностью, демагогией. Здесь мы не оригинальны: Троцкий тоже все валил на царизм и Временное правительство, имея, правда, для этого куда больше оснований – власть в руках большевиков была еще меньше года…

Теперь о власти. Нарком изложил свои взгляды на ее природу, сущность и характер так: «В смысле политическом и непосредственно боевом, Октябрьская революция прошла с неожиданною и ни с чем несравнимою победоносностью»{299}. Мы заявляем, что никакого примирения между классами быть не может: «либо диктатура капитала и землевладения, либо диктатура рабочего класса и беднейшего крестьянства», а Учредительное собрание было бы «великой примирительной камерой, великим соглашательским учреждением русской революции»{300}. Далее Троцкий долго говорит, что Учредительное собрание годится лишь для «всеобщей переклички» – кто за кого. А для «революционной творческой работы» оно не годится. Власть делить мы ни с кем не собираемся. Если остановиться на полпути, образно говорил Троцкий, «то это не революция, а, с позволения сказать, выкидыш. Это – ложные исторические роды»{301}. Тогда Троцкому и другим радикалам казалось, что новая модель власти, пришедшая на смену самодержавию, а затем и буржуазному правительству, вызовет у истории желание поставить лишь восклицательный знак. Ведь острые языки повторяли накануне революции слова В. А. Гиляровского:

В России две напасти:

Внизу – власть тьмы,

А наверху – тьма власти.

Но в жизни все оказалось сложнее, чем в умозрительных схемах. Троцкий не хотел выкидыша демократии, а желал рождения диктатуры большевиков.

Понятно: черносотенцам, октябристам, кадетам, другим буржуазным партиям и группам советская власть едва ли дала бы место в парламенте. Не для этого власть завоевывалась, чтобы делить ее с побежденными. Ну а левые эсеры, меньшевики-интернационалисты, другие организации, находящиеся в едином революционном потоке, но предпочитающие иные методы решения социальных, экономических и государственных проблем? Оказалось, что им тоже нет места в высших эшелонах власти революционной России. Одномерность мышления, монополия на революционную истину, убежденность только в своей правоте изначально обедняли радикалов-большевиков, в том числе и Троцкого. Еще в апреле 1918 года он сформулировал тезис, до боли похожий на зловещую формулу, которую выдвинет Сталин в начале 30-х годов. А тогда наркомвоен говорил: «Чем дальше и больше будет развиваться революционное движение и у нас, и за рубежом, тем теснее будет сплачиваться буржуазия всех стран»{302}. Сталин сведет эту формулу к обострению классовой борьбы, но в «отдельно взятой стране».

В своих программных речах весной 1917 года Троцкий заявит: «Да, мы слабы, и это есть наше главное историческое преступление, потому что в истории нельзя быть слабым. Кто слаб, тот становится добычей сильного»{303}. Однако сила не является сама по себе благом, если она не опирается на гуманистические принципы и союз с моралью.

Готовя в 1918 году свою брошюру «Октябрьская революция», Троцкий подчеркнул в предисловии: «Уже один фактический рассказ о том, как произошла Октябрьская революция, представляет собой беспощадное ниспровержение семинарской метафизики. Можно сколько угодно рассуждать о том, что для рабочего класса предпочтительнее добиться господства через посредство всеобщего избирательного права… но история вовсе не делается по поваренной книге, хотя бы эта книга и была написана на языке кухонной латыни… Пролетариат овладевает властью по праву революционной силы. И если у него в ногах начинает путаться растерянный теоретик марксизма, то рабочий класс перешагнет через этого теоретика, как и через многое другое…»{304}. К сожалению, способность и готовность перешагивать «через многое другое» в недалеком будущем станет методом и стилем многих руководителей-большевиков.

Важное место в весенних (1918 г.) выступлениях Троцкого занимали вопросы трудовой организации общества, утверждения в нем революционного порядка и дисциплины. Свой доклад на партийной конференции Московской городской организации Троцкий издал отдельной брошюрой под характерным названием «Труд, дисциплина, порядок спасут Советскую республику».

«Разболтанность» общества во время революции автор объясняет пробуждением свободы в забитой личности, которая – здесь Троцкий сослался на любимого им Глеба Успенского – была «воблой», что «жила и гибла, как живет и гибнет сплошная масса саранчи». Вчера это был «человек массы, он был ничем, рабом царя, дворянства, бюрократии, придаток машины фабрикантов», – и вдруг он почувствовал себя личностью. «Отсюда, – считает Троцкий, – разлив дезорганизаторских настроений, индивидуалистических, анархических, хищнических тенденций, которые мы наблюдаем особенно в широких кругах деклассированных элементов страны, в среде прежней армии, а затем в известных элементах рабочего класса»{305}.

Троцкий дает свои рекомендации, как справиться с разрухой, саботажем, анархией, комчванством, безответственностью, некомпетентностью многих людей. Прежде всего Троцкий предлагает резко ограничить «коллегиальные начала». Действительно, в период закрепления советской власти на всех ступенях государственной и хозяйственной иерархии были образованы коллегии. Вскоре последствия безбрежной демократии и безответственности стали ощущаться всеми. На сессии ВЦИК 29 апреля 1918 года было принято решение об усилении единоначалия, централизации, более активном привлечении к работе буржуазных спецов. А еще раньше на состоявшемся 31 марта заседании ЦК, где присутствовали Троцкий, Свердлов, Ленин, Крестинский, Владимирский, Сокольников, Сталин, обсуждалась «общая политика ЦК». Было констатировано, что «период завоевания власти кончился, идет основное строительство. Необходимо привлекать к работе знающих, опытных деловых людей. Саботаж интеллигентских кругов сломлен, техники идут к нам, надо их использовать…»{306}. По существу, в своих выступлениях Троцкий пропагандировал и разъяснял слушателям решение ЦК партии. Ряд левых эсеров и просто советских работников (Н. Осинский, В. Смирнов, А. Бубнов, М. Томский, А. Рыков) увидели в этом опасность для демократии и условия для возрождения бюрократии. Троцкий, как и Ленин, ратует за введение в стране железной дисциплины, за осуществление в случае необходимости репрессий против саботажников, бандитов, замаскировавшихся врагов. Весьма зловеще звучат слова Троцкого о том, что «деревенская буржуазия становится главным врагом рабочего класса, она хочет взять измором советскую революцию… Мы предупреждаем кулаков, что по отношению к ним не будем знать никакой пощады»{307}. Сталин не будет ссылаться на Троцкого и не будет предупреждать кулаков, он будет действовать, не зная «никакой пощады».

Троцкий верит, что просветление сознания сделает людей другими. «Есть много духовных ценностей, высоких и прекрасных: есть науки, искусства, – и все это недоступно трудовому люду, потому что рабочие или крестьяне вынуждены жить, как каторжники, прикованные к своей тачке». Люди «с духовным закалом», ведет дальше свою мысль Троцкий, должны быть готовы сказать себе: «Да, разумеется, в борьбе, которая идет в настоящее время, мне, может быть, придется и погибнуть. Но что такое рабская жизнь без просвета, под пятой угнетателей, по сравнению со славной смертью борца?..»{308} Троцкий, как и полагается последовательному радикалу, ратует за жертвенный путь, который затем, волею других уже людей, приведет в жертвенный социализм.

В своих речах, имеющих программный характер, нарком по военным делам очень много места уделяет проблеме военного строительства. «Вопрос о создании армии, – провозглашает он, – есть для нас сейчас вопрос жизни и смерти». Позже, кажется, через четыре-пять лет, готовя свои ранее написанные статьи для публикации в собрании сочинений, он вспомнил, как писал о военной силе в переломные моменты истории В. В. Шульгин.

Беглый российский политик печатал свои очерки (затем они вышли отдельной книгой «Дни») в журнале П. Б. Струве «Русская мысль». В одном из них Шульгин, называя революцию «дьявольским игрищем», писал: «Проигранная война всегда грозит революцией… Но революция неизмеримо хуже проигранной войны. Поэтому гвардию нужно беречь для единственной и почетной обязанности – бороться с революцией…»{309} Троцкий решил, что Красная гвардия, а теперь – Красная армия нужны, чтобы бороться с контрреволюцией и интервенцией. Революция без военной силы выстоять не может. Но об этом – в главе следующей.

Троцкий сочетал в себе качества прагматика и мечтателя. Он был способен абстрагироваться от прозаических задач сегодняшнего дня (контроль над военспецами, установление твердых цен на хлеб и т. д.) и парить в высоте, вглядываясь оттуда в «коммунистические дали». Он умел зажечь людей верой в реальность того, о чем говорил. Когда Троцкий на рабочем собрании 14 апреля 1918 года рисовал перспективы грядущего, за которое нужно бороться, страдать, жертвовать, в зале стояла звенящая тишина. Люди верили, нет, были убеждены, что все так и будет. Слова оратора сеяли семена великой надежды: «…мы создадим единое братское государство на земле (Троцкий говорил о ”Мировой Республике Труда“. – Д. В.), которую нам дала природа. Эту землю мы запашем и обработаем на артельных началах, превратим ее в один цветущий сад, где будут жить наши дети, внуки и правнуки именно как в раю. Когда-то верили в легенды про рай; это были темные и смутные мечты, тоска угнетенного человека по лучшей жизни. Хотелось жить более праведно, более чисто, и человек говорил: должен же быть такой рай хоть на том свете, в неведомой и таинственной области. А мы говорим, что такой рай мы трудовыми руками создадим здесь, на этом свете, на земле, для всех, для детей и внуков наших во веки веков»{310}. Ответом оратору были бурные аплодисменты тех, кому обещали «рай».

Трибун революции говорил о «рае» на земле, до предела разоренной почти четырехлетней империалистической войной и двумя революциями. Многие ли тогда могли предполагать, что еще долгих три года Молох войны будет собирать скорбную жатву на полях Отечества? Мечты о «рае» заслонят бронепоезда фронтов, музыку свободы заглушат сабельный звон конных эскадронов и залпы расстрелов; надежды на мир будут трепать тиф и голод… На этом страшном небосклоне русской Вандеи стремительно взойдет звезда Троцкого…

Глава 3

«Девятый вал» Вандеи

Когда идеи ведут кровавую борьбу на площадях, на улицах, на больших дорогах, в полях и лесах, тогда сама истина перестает уже интересовать; не до нее.

Н. Бердяев

Русское кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем напомнило мне о страшной ране Гражданской войны. Медленно проходя с отцом Солуяном, старым русским священником, вдоль многочисленных холмиков могил дроздовцев, алексеевцев, калединцев, нашедших вечное прибежище на чужбине, я особенно остро почувствовал, с высот нашего времени, историческую бессмысленность гражданских войн. Соотечественники с яростью уничтожают друг друга. Каждая сторона считает себя правой. Часто брат идет против брата, отец сражается со своими сыновьями. Как будто Жан Жорес писал не о Вандее 1793 года, а о долгой кровавой схватке на равнинах России: «Сколько неистовых страстей загорается в этих городах, ощутивших почти у самого сердца острие ножа! Какая ненависть вспыхнет завтра! Сколько репрессий и против врага, и против тех, кого заподозрят в том, что они были его сообщниками, помогавшими ему активными действиями или своей инертностью!»{311}

Слова отца Солуяна, обращенные к тем, кто пал в этой братоубийственной сече, были исторически справедливыми:

– Время и вечность должны примирить соотечественников. Тогда, казалось, достаточно уничтожить белых (или красных!) и счастье в твоих руках! Смертью братьев нельзя добыть ни мира, ни счастья… Да помирит их время!

Сегодня слова священника кажутся близкими к истине. А тогда? Революция имеет свою жестокую логику. Ее нельзя ни выдумать, ни заимствовать у кого-то. Народный гнев 1917 года рожден империалистической войной, революцией, невиданной ломкой старого, ожесточенным сопротивлением тех, кого списали, столкнули с исторической сцены. Вначале гнев революции был направлен в русло борьбы с самодержавием. С легкостью сметя вековые атрибуты царизма, классы, политические партии, социальные силы России в смятении увидели: у всех разные цели! Одни хотели остановиться на результатах Февраля; другие, ужаснувшись при виде бездны разрухи, были готовы вернуть самодержца, ограничив его конституцией; третьи – непременно убрать со своей дороги и первых, и вторых… Свою правоту предстояло доказать на бесчисленных фронтах Гражданской войны.

Еще почти пять лет после трех лет империалистической бойни лилась кровь сыновей и дочерей России. Во время Гражданской войны в братских могилах, на полях сражений, на городских и сельских кладбищах Отечества, а то и просто в ложбине подле кургана захоронены миллионы людей. Такая «цена революции» ставит под историческое сомнение ее прогрессивность. Погибшие были не только людьми в буденовках или старых офицерских шинелях; большая часть павших, умерших от голода, выкошенных тифом – мирные люди. Революция имела кровавое продолжение. Об этом «позаботились» не только те, кому была уготована судьба «бывших», не только радикально непримиримые большевики, но и те круги в различных столицах, которые увидели в русской революции опасную «заразу». Вначале не веря, что большевики долго продержатся, занятые междоусобной борьбой, вскоре бывшие союзники России сделают все для того, чтобы погасить факел русской революции. «Всемирный империализм, – отмечал В. И. Ленин, – который вызвал у нас, в сущности говоря, гражданскую войну и виновен в ее затягивании…»{312} Если это и верно, то лишь с одной стороны. В яркое пламя Гражданской войны подбросили свою «связку дров» и большевики, и те, кого они лишили всего. Вот тогда, по выражению Троцкого, на революцию и накатил «девятый вал».

К слову сказать, когда Троцкий окажется в Турции, то у него будет намерение написать книгу о Гражданской войне в России, о создании Красной армии. Но случилось непредвиденное: во время пожара на его вилле сгорела бóльшая часть рукописей и книг по этой теме. В архиве НКВД хранятся выкраденные в 30-е годы у Троцкого письма. В одном из них, адресованном Елене Васильевне Крыленко, сестре наркома юстиции СССР и жене троцкиста Истмена, жившей в Париже, изгнанник писал: «Особенно жаль – погибли мои книги о Красной Армии и материалы, подготовленные для работы о гражданской войне»{313}. Архив спецслужбы, правда, не дает ответа: был ли пожар случайным или это дело рук людей Менжинского? Так или иначе, но отдельной книги о гражданской войне Троцкий не написал…

С 1918 по 1922 год артиллерийская канонада, грохот сабельных атак, стоны измученных страшной войной людей будут заглушать все звуки на бескрайних равнинах Отечества. Соотечественники яростно, беспощадно, исступленно начнут уничтожать друг друга. Позже это будет оцениваться иначе. Один из видных деятелей большевизма А. С. Бубнов назовет Гражданскую войну «образцом перерастания буржуазно-демократической революции в революцию пролетарско-социалистическую». Именно Гражданская война, писал он в 1928 году, «практически двигала вперед это перерастание»{314}. В этой кровавой круговерти «перерастания» еще выше взойдет звезда Троцкого. Он приветствовал эту войну, в которой был шанс, по его мнению, не только одним ударом решить вопрос уничтожения всех эксплуататорских классов в России, но и подтолкнуть к мировому революционному пожару пролетариат других стран. Осенью 1918 года, когда Москва предложила, чтобы в целях безопасности пароходы с хлебом прошли по Волге под флагом Красного Креста, Троцкий в телеграмме Ленину запротестовал: «Считаю недопустимым пропустить пароходы под флагом Красного Креста. Получение хлеба будет шарлатанами и глупцами истолковываться как возможность соглашения и ненужности (курсив мой. – Д. В.) гражданской войны…»{315} Русским якобинцам эта братоубийственная сеча была нужна для достижения их «великой цели».

«Законы» революции

Сложив с себя полномочия наркома по иностранным делам, Троцкий, напомню, неожиданно для многих 14 марта 1918 года был назначен народным комиссаром по военным делам (а позже и по морским делам). Одновременно он стал и Председателем Высшего Военного Совета Республики (ВВСР). Как это произошло? Почему Ленин остановил свой выбор на Троцком?

На мой взгляд, Ленин более чем кто-либо понимал, что сейчас в этом деле главную роль будет играть способность политически оценить необходимость создания военной организации как важнейшего элемента выживания революции. Здесь нужна революционная страсть, помноженная на решительность, талант лично возглавив массы, умение твердой рукой пресечь партизанщину, неорганизованность, стадность. Руководитель этого ведомства в тот момент должен был обладать популярностью, партийным авторитетом и политическим весом. Ленин решил, что таким человеком является именно Троцкий.

Было еще одно, очень важное обстоятельство, повлиявшее на выбор Ленина. Ему было ясно, что боеспособную Красную армию невозможно создать без помощи военных специалистов – генералов и офицеров старой армии. Но очень многим большевикам, в том числе и некоторым вождям партии, это казалось недопустимым. В этом вопросе Троцкий без колебаний встал на сторону Ленина. Именно Лев Давидович еще до назначения его в военное ведомство предложил создать для руководства обороной страны и строительства Красной армии Высший Военный Совет (ВВС) из бывших генералов, согласившихся сотрудничать с советской властью. Высший Военный Совет возглавили комиссары, но основную роль в нем играли военные специалисты во главе с бывшим начальником штаба Ставки царской армии генералом М. Д. Бонч-Бруевичем.

Лидер революции редко ошибался в людях. Не ошибся он, как подтвердит история, и в случае назначения Троцкого на пост наркомвоена. Ленин людей «примерял» на себя.

Ленин проницательно увидел, что в ситуации, когда революция висела на волоске, руководителем военного ведомства должен быть не столько профессионал, сколько человек, обладающий огромной энергией, способный заразить все свое окружение непоколебимой уверенностью в успехе. Троцкий оправдал надежды Ленина в Октябрьском восстании, в разгроме мятежа генерала Краснова.

Выскажу еще одно предположение. Ленин верил в мировую социалистическую революцию. Он знал, что если бы она произошла, то непременно втянула бы в свою орбиту и нашу страну. В этих условиях Троцкий был бы особенно полезен этому процессу. А он и не скрывал, что считает целью создания Красной армии не только защиту Советской России, но и решительную поддержку международных революционных процессов. Выступая с речью на заседании Московского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов 19 марта 1918 года, новый нарком по военным делам заявил: «При помощи этой армии мы будем не только защищаться и обороняться сами, но сможем содействовать борьбе международного пролетариата». Далее, развивая эту мысль, он сказал еще определеннее: «…при первом раскате мировой революции должны быть готовы принести военную помощь нашим восставшим иностранным братьям». Завершая сказанное, еще больше конкретизировал: «В тот момент, когда германский пролетариат, более близкий к революции, чем кто-либо другой… выйдет на улицу – мы должны будем, уже подготовленные и организованные в боевые отряды, идти к нему на помощь»{316}. Так что назначение Троцкого на высший военный пост в стране было сделано с дальним прицелом. Лев Давидович вначале был удивлен неожиданным предложением.

Позже Троцкий вспоминал об этом: «Так как внутренний враг от заговоров перешел к созданию армий и фронтов, то Ленин хотел, чтоб я встал во главе военного дела. Теперь уж он завоевал на свою сторону Свердлова. Я пытался возражать.

– Кого же поставить: назовите? – наступал Ленин.

Я поразмыслил и – согласился. Был ли я подготовлен для военной работы? Разумеется, нет. Мне не довелось даже служить в свое время в царской армии. Призывные годы прошли для меня в тюрьме, ссылке и эмиграции. В 1906 году суд лишил меня гражданских и воинских прав…

Я не считал себя ни в малейшей степени стратегом, – продолжал будущий нарком, – и без всякого снисхождения относился к вызванному революцией в партии разливу стратегического дипломатизма. Правда, в трех случаях – в войне с Деникиным, в защите Петрограда и в войне с Пилсудским я занимал самостоятельную стратегическую позицию и боролся за нее то против командования, то против большинства ЦК…»{317}

Ленин был вынужден пойти на крупные перестановки в военной области и потому, что Н. В. Крыленко, Н. И. Подвойский, В. А. Антонов-Овсеенко, К. А. Мехоношин, некоторые другие видные военные деятели революции не поддержали намерение Ленина привлечь многих военных специалистов для строительства Красной армии и организации защиты Республики. С их революционной точки зрения, нельзя было отказываться от выборности командного состава и ограничивать роль солдатских комитетов, а бывших генералов и офицеров разрешалось использовать лишь под жестким контролем как «консультантов». Но нашествие германских войск показало слабость тех отрядов и частей Красной гвардии, где эти принципы брались за основу.

Да, Ленин не ошибся в своем выборе. Не обладая глубокими военными познаниями в области стратегии, оперативного искусства и тактики, Троцкий компенсировал эти серьезные слабости способностью широкого политического подхода к вопросам обороны и военного строительства, поразительной энергией, умением зажигать и вдохновлять людей.

Став во главе военного ведомства, Троцкий еще до своего первого выезда на фронт без конца выступает на различных заседаниях, совещаниях, съездах, стараясь привлечь к делу строительства Красной армии все органы власти и слои населения. 19 марта 1918 года он произносит речь на заседании Моссовета, 22 марта – в Алексеевском Народном доме и в тот же день делает большой доклад на заседании ВЦИК{318}. Здесь нарком язвительно критикует своих оппонентов-меньшевиков Ильина, Дана, Мартова, других революционеров, не желавших «диктатуры большевиков».

– Гражданин Дан рассказывал нам тут, как, дескать, «происходят Наполеоны», как бывает, что комиссары не умеют доглядеть. Но помнится мне, что корниловщина выросла не при советском режиме, а при режиме Керенского (Мартов: «Будет новая корниловщина»)… Новой еще нет, а пока мы поговорим о старой, о той, которая была и которая у кое-кого на лбу оставила ясный отпечаток навсегда. (Аплодисменты.){319}

Троцкий выступает в Совете Народных Комиссаров, на I Всероссийском съезде народных комиссаров, в Сергиевском Народном доме, на IV общегородской Московской конференции фабрично-заводских комитетов и профсоюзов, на V съезде Советов, на многочисленных совещаниях. Тема везде одна: армия. Какой она должна быть? Что нужно сделать для ее создания? В своем письменном обращении к народу Троцкий формулирует задачу следующим образом: «…начала, которые правительство полагает в основу создания армии: всеобщее обязательное воинское обучение в школах, на заводах и в деревнях; немедленное создание сплоченных кадров из наиболее самоотверженных борцов; привлечение военных специалистов в качестве консультантов… насаждение военных комиссаров в качестве блюстителей высших интересов революции и социализма»{320}.

Троцкий взялся за новое для него дело со страстью одержимого: выступал, писал, инструктировал, принимал множество людей. Через его кабинет, быстро обставленный Сермуксом, в здании бывшего Александровского кадетского училища проходили командиры отрядов Красной гвардии, старые чиновники интендантского ведомства, вновь назначенные комиссары, бывшие генералы и полковники Николаевской военной академии, матросы, журналисты. Почти ежедневно Троцкий обсуждал военные вопросы один на один с Лениным. Впрочем, с марта 1918 года, когда почти все члены правительства поселились в Кремле[8], повседневно общался с Лениным не только Троцкий. Позже он вспоминал об этом времени:

«В кавалерийском корпусе, напротив Потешного Дворца, жили до революции чиновники Кремля. Весь нижний этаж занимал сановный комендант. Его квартиру теперь разбили на несколько частей. С Лениным мы поселились через коридор. Столовая была общая. Кормились тогда в Кремле из рук вон плохо. Взамен мяса давали солонину. Мука и крупа были с песком. Только красной кетовой икры было в изобилии, вследствие прекращения экспорта. Этой неизменной икрой окрашены не в моей только памяти первые годы революции…

С Лениным мы по десятку раз на день встречались в коридоре и заходили друг к другу обменяться замечаниями, которые иногда затягивались минут на десять и даже на четверть часа, – а это была для нас обоих большая единица времени… Облачко брест-литовских разногласий рассеялось бесследно. Отношение Ленина ко мне и членам моей семьи было исключительно задушевное и внимательное. Он часто перехватывал наших мальчиков в коридоре и возился с ними»{321}.

В процессе создания Красной армии новый нарком видел перед собой прежде всего человека в шинели и считал своей главной заботой «революционное воспитание» солдатских масс. Вопросы стратегические, оперативные, тактические, штабные, в которых он был дилетантом, как-то отходили на второй план. Слушая доклады работников комиссариата о ходе формирования новых частей Красной армии, Троцкий искал идейный «раствор», с помощью которого можно было бы соединить вчерашних крестьян, рабочих, разночинцев, как и бывших офицеров, в одну боевую революционную семью и вместе с тем связать их не только моральной ответственностью, но и правовой, угрожая революционной карой за невыполнение приказа.

В середине апреля, придя из наркомата, Троцкий в один присест написал текст «Социалистической военной присяги». В шести пунктах говорилось о значении военной службы, о долге и чести воина, об обязательстве «добросовестно изучать военное дело», о готовности по первому зову выступить на защиту Советской Республики, не щадя «своих сил и самой жизни» и т. д. Заключительный пункт присяги гласил: «Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение, и да покарает меня суровая рука революционного закона»{322}.

Текст присяги был утвержден ВЦИКом 22 апреля 1918 года. Десятилетиями советские воины, принимая присягу (содержание ее менялось незначительно), конечно, не догадывались, что ее авторство принадлежит «презренному фашистскому наймиту Троцкому» (по терминологии «Краткого курса»). Как бы мы ни относились к бывшему наркому по военным делам, нельзя не отдать должное способности этого человека изложить в двух десятках строк такие идеи, которые не «линяют» под действием времени.

Среди вопросов, которым Троцкий в 1918 году уделял особое внимание, был вопрос о комиссарах и военных специалистах. Обладая острым, масштабным умом, способностью оценить весь драматизм положения Советской Республики, он понимал: массовая мобилизация рабочих и крестьянства – шаг абсолютно необходимый, но недостаточный. Эту массу нужно сплотить, научить, вдохновить, повести вперед. Самородков из народа, избранных командирами, явно недостаточно, чтобы превратить аморфные, слабо организованные отряды в революционные части регулярной армии. Нужны комиссары – политические организаторы и вдохновители этих частей; нужны опыт и знания старого офицерства, тех из них, кто не ушел к белым и кто пока мучительно колеблется.

По инициативе Троцкого в июне 1918 года состоялся I Всероссийский съезд военных комиссаров. Выступая на нем 7 июня, нарком предельно ясно и откровенно изложил две основные функции комиссаров в армии: политическое воспитание бойцов и контроль за действиями командного состава. Троцкий признал, что добровольческий принцип формирования армии оправдал себя «только на треть», ибо в частях «много элемента негодного – хулиганов, лодырей, отбросов». Поэтому «на обязанности военных комиссаров лежит неусыпная работа в области поднятия сознательности в недрах армии и беспощадного искоренения проникшего в нее нежелательного элемента». Троцкий категорически заявил, что «комиссар является непосредственным представителем Советской власти в армии, защитником интересов рабочего класса… Если комиссар заметил, что со стороны военного руководителя угрожает опасность революции, комиссар имеет право беспощадно расправиться с контрреволюционером вплоть до расстрела»{323}. Так Троцким закладывалась идейная беспощадность большевиков, которая переросла затем в жестокость по отношению к многочисленным врагам.

Тогда, кроме большевиков, комиссарами могли быть и левые эсеры. Сам Троцкий, например, назвал левого эсера Кривошеина «прекрасным губернским комиссаром» в Курске. Но скоро монополия большевиков не только на власть, но и на комиссарство станет безраздельной. Троцкого, как и всех большевистских руководителей, не смущало, что комиссар, исходя из партийной установки, является «защитником интересов рабочего класса», хотя армия в основном была крестьянская… В то время еретическая мысль об антидемократичности диктатуры одного класса (который был в абсолютном меньшинстве по сравнению с крестьянством) едва ли приходила кому-либо в голову. Право комиссара «беспощадно расправиться» сегодня выглядит как один из истоков будущих массовых беззаконий.

Пожалуй, никто так последовательно и решительно не отстаивал идею широкого использования военных специалистов в строительстве Красной армии и деле защиты революции, как Троцкий. Летом и осенью 1918 года, несмотря на отрицательное отношение к данному вопросу многих видных революционеров, Троцкий опубликовал в центральной печати ряд ярких материалов по этой проблеме. Статьи в «Известиях ВЦИК», «Правде», многочисленные выступления ясно показывали отношение наркома к использованию военспецов. «Офицерский вопрос», «Об офицерах, обманутых Красновым», «Унтер-офицеры, на командные посты!», «Унтер-офицеры», «Красные офицеры», «О бывших офицерах», «Военные специалисты и Красная Армия» и многие другие статьи и речи Троцкого были посвящены главной, кадровой проблеме создаваемой армии.

Наверное, в наиболее полном виде свою позицию относительно использования военных специалистов Троцкий изложил в статье «Военные специалисты и Красная Армия», написанной в последнюю ночь тяжелейшего 1918 года. Троцкий пишет, что ему, последовательному стороннику использования военспецов в Красной армии, постоянно приходится выслушивать упреки и возражения товарищей по этому поводу. «Когда придирки становились более настойчивыми… – продолжает нарком, – приходилось прибегать к аргументу не столько логическому, сколько эмпирическому:

– А вы можете мне сегодня дать 10 начальников дивизий, 50 полковых командиров, двух командующих армиями, одного командующего фронтом – все из коммунистов?

– В ответ на это, – говорил Троцкий, – ”критики“ уклончиво смеялись и переводили разговор на другую тему»{324}.

Конечно, при всех прочих равных условиях советская власть, рассуждает руководитель военного ведомства, всегда предпочла бы командира-коммуниста некоммунисту… Но никто не предлагал нам выбирать между командирами-коммунистами и некоммунистами. Последних просто не было. Чувствуя исключительно сильную оппозицию принципиальной линии Ленина – Троцкого на широкое использование военспецов, Лев Давидович приводит один за другим убедительные аргументы в защиту своей точки зрения.

«У нас ссылаются нередко, – пишет Троцкий, – на измены и перебеги лиц командного состава в неприятельский лагерь. Таких перебегов было немало, главным образом, со стороны офицеров, занимавших более видные посты. Но у нас редко говорят о том, сколько загублено целых полков из-за боевой неподготовленности командного состава, из-за того, что командир полка не сумел наладить связь, не выставил заставы или полевого караула, не понял приказа или не разобрался по карте. И если спросить, что до сих пор причинило нам больше вреда: измена бывших кадровых офицеров или неподготовленность многих новых командиров, то я лично затруднился бы дать на это ответ»{325}.

Подкрепляя свою линию на необходимость использовать бывших поручиков, капитанов, полковников и генералов, Троцкий далее пишет: «Широкая публика знает почти о всех случаях измены и предательства лиц командного состава, но, к сожалению, не только широкая публика, но и более тесные партийные круги слишком мало знают о всех тех кадровых офицерах, которые честно и сознательно погибли за дело рабочей и крестьянской России. Только сегодня мне комиссар рассказывал о капитане, который командовал всего-навсего отделением и отказывался от более высокого командного поста, потому что слишком тесно сжился со своими солдатами. Этот капитан на днях пал в бою…»{326} Когда же речь шла о конкретном факте предательства, здесь Троцкий был непреклонен, даже беспощаден. Об этом, например, свидетельствует дело А. М. Щастного.

Начальник морских сил Балтфлота капитан I ранга А. М. Щастный 27 мая 1918 года был арестован по постановлению наркомвоена Л. Д. Троцкого, которое было одобрено на следующий день Президиумом ВЦИК. Дело по обвинению Щастного в подготовке контрреволюционного переворота слушалось 20–21 июня в Верховном трибунале Республики. Единственным свидетелем обвинения выступал Троцкий. В своих показаниях на заседании трибунала он в качестве главного факта обвинения Щастного приводит содержание политического реферата, который начальник морских сил Балтфлота собирался прочесть на съезде морских делегатов. «Весь конспект с начала до конца, – говорил Троцкий, – несмотря на всю внешнюю осторожность, есть неоспоримый документ контрреволюционного заговора… Это была определенная политическая игра – большая игра, с целью захвата власти. Когда же г. г. адмиралы или генералы начинают во время революции вести свою персональную политическую игру, они всегда должны быть готовы нести за эту игру ответственность, если она сорвется. Игра адмирала (Троцкий ошибочно назвал Щастного адмиралом. – Д. В.) Щастного сорвалась»{327}.

Суд был скорым. Но, скорее всего, не правым. Очень похоже, что расстрел, к которому приговорили бывшего царского капитана I ранга, был вынесен лишь за подозрение в нелояльности и попытку установить «диктатуру Балтийского флота». Никаких конкретных улик не было. Надо заметить, что суд над Щастным (если так можно назвать процедуру, где был один свидетель-обвинитель, но не было защитников) – первый политический процесс в Советской России, на котором был вынесен смертный приговор. И еще – первые шаги в этой области были связаны с нарушением законов. Но у революции свои «законы». Часто – беззаконные. Безграничное насилие – апофеоз беззакония. Чрезвычайность революционных законов способна, борясь со злом, творить новое зло, часто большее по масштабам, чем прежнее. Троцкий был идеальным исполнителем этих «законов».

Особенно ярко Троцкий проявил это качество при подавлении Кронштадтского мятежа (март 1921 г.), вспыхнувшего накануне X съезда партии. Когда Троцкому доложили о восстании, он тут же продиктовал обращение:

«К гарнизону и населению Кронштадта и мятежных фортов.

Приказываю:

Всем поднявшим руки против социалистического Отечества немедленно сложить оружие.

Упорствующих обезоружить и передать в руки советских властей.

Арестованных комиссаров и других представителей власти немедленно освободить.

Только безусловно сдавшиеся могут рассчитывать на милость Советской Республики.

Одновременно мною отдается распоряжение подготовить все для разгрома мятежа и мятежников железной рукой…»

Это обращение подписали нарком Троцкий, главком Каменев, командарм 7-й армии Тухачевский, начальник Штаба РККА Лебедев{328}. Сегодня мы знаем, что «железная рука» пролетарской диктатуры казнила руководителей и наиболее активных участников кронштадтских событий.

Много позже, когда на Западе вспомнили кровавую роль Троцкого в подавлении мятежа, он долго оправдывался и в своем «Бюллетене оппозиции», и в письмах своим сторонникам. Эти письма (несколько сотен) оказались вскоре в руках НКВД… Троцкий, объясняя причины жестокого подавления восстания, писал: «Революция имеет свои законы». Она признает только сильных, независимо от того, с кем имеешь дело. «За годы революции у нас было немало столкновений с казаками, крестьянами, даже с группами рабочих (группы уральских рабочих организовали добровольческий полк в армии Колчака)… В разных частях страны орудовали так называемые зеленые крестьянские отряды, которые не хотели признавать ни ”красных“, ни ”белых“. Бывало, когда ”зеленые“ сталкивались с ”белыми“ и терпели от них жестокий урон; но они не встречали, конечно, пощады и со стороны ”красных“»{329}. Другими словами, по Троцкому, жестокость, безбрежное насилие и непреклонность в его применении и есть важнейший «закон революции». В «Архиве русской революции» опубликовано множество свидетельств безудержного террора с обеих сторон. Бывший белый офицер В. Ю. Арбатов вспоминал: «Руководитель ЧЕКА города Екатеринославля Валявка по ночам выпускал по десять-пятнадцать арестованных в небольшой огороженный высоким забором двор. Сам Валявка с двумя-тремя товарищами выходил на средину двора и открывал стрельбу по совершенно беззащитным людям. Крики их разносились в тихие майские ночи по всему городу… Белые действовали не лучше; придя, они грабили город целый день…»{330}

Став наркомвоеном, уделяя особое внимание формированию соединений и частей Красной армии, Троцкий одновременно все больше втягивался в нарастающую борьбу с контрреволюцией, поднявшей голову на необозримых пространствах России. Если период с Октябрьского восстания по март 1918 года В. И. Ленин назвал «победным триумфальным шествием большевизма»{331}, то с марта (когда Троцкий возглавил военное ведомство) начался долгий контрреволюционный откат. При этом если «триумфальное шествие» советской власти сопровождалось, говоря ленинским языком, «не столько военными действиями, сколько агитацией»{332}, то волна контрреволюции была кровавой. Приходя рано утром в свой кабинет, Троцкий просматривал целую пачку телеграмм, сообщений, донесений из самых разных мест страны, в которых говорилось о мятежах, восстаниях, выступлениях контрреволюции, десантах интервентов, переходе на сторону врага целых частей и гарнизонов. Один из томов своих сочинений Троцкий посвятил Гражданской войне. Период, начиная с марта 1918 года, Троцкий назвал «первым валом контрреволюции».

Мятеж Каледина на Дону, выступление Дутова на Южном Урале, восстание Довбор-Мусницкого в Белоруссии, наступление на Украине германских и австро-венгерских войск, вторжение в Закавказье турецких частей, восстание армянских дашнаков и азербайджанских мусаватистов… На большой оперативной карте в кабинете Троцкого появлялись все новые и новые синие флажки, обозначавшие очередные очаги контрреволюции. Эти синие пятна угрожающе росли, расползались, соединялись друг с другом, сметая красные флажки с названий городов, районов, губерний…

Председатель Высшего Военного Совета постоянно заслушивает представителей фронтов, приглашает военных специалистов, звонит Ленину, старается что-то предпринять, изменить положение, которое быстро становится катастрофическим. Нарком ежедневно отдает множество распоряжений, удачных и неудачных, целесообразных и весьма сомнительных. После принятия решения – по предложению военспецов – об организации войск прикрытия следит, как укрепляются Петроградский и Московский районы обороны, как выполняется постановление о создании волостных, губернских и окружных комиссариатов, как вывозятся оборудование, военное имущество, продовольствие из районов, которым угрожает оккупация.

Троцкий пытается предпринять радикальные меры в военном строительстве. Созданная под его председательством комиссия по делам Главвоздухфлота ставит в Реввоенсовете вопрос о формировании военной авиации{333}. Заботится Троцкий и о наземных родах войск. Через Склянского нарком передает телеграмму: «Совершенно необходимо приступить на Урале или на других заводах к производству танков, использовав для этого, если возможно, части тракторов. Присутствие известного числа танков на Южфронте будет иметь огромное психологическое значение…»{334} В критический момент весны 1919 года Троцкий готов пойти на страшный шаг, телеграфируя в Москву: «…необходимо создать возможность применения удушливых газов. Нужно найти ответственное лицо для руководства ответственными работами…»{335}. Но то ли «ответственное лицо» не нашли, поскольку в любой революции масса безответственных фигур, то ли дело оказалось сложнее, чем представлялось Троцкому, но, слава богу, опыт мировой войны не нашел «удушливого» продолжения на российских равнинах.

Работоспособность Троцкого была поразительна. Он успевает написать проект Декрета о всеобщем обучении граждан военному искусству, принять назначенных руководителей курсов по подготовке красных командиров, отредактировать Извещение о привлечении на службу в Красную армию военных специалистов, обговорить с К. К. Юреневым (Председателем Всероссийского бюро военных комиссаров, созданного в апреле 1918 г.) вопрос о работе военкомов, рассмотреть практическую сторону дела в связи с учреждением Всероссийского Главного Штаба… Сотни, тысячи дел проходят через канцелярию Троцкого. Его подпись – на множестве документов того времени: важных и второстепенных, срочных и малопонятных. Назову хотя бы некоторые из них, чтобы представить диапазон работы Председателя Высшего Военного Совета, а с сентября 1918 года (после упразднения ВСС) – Председателя Революционного Военного Совета Республики (РВСР):

1. Положение о «Коллегии военной техники маскировки» для развития «военно-маскировочного искусства…»{336}.

2. Распоряжение Воронежскому городскому исполнительному комитету об улучшении чистки в советских учреждениях и исполнении приказов по ловле дезертиров…{337}

3. Телеграмма в Арзамас о необходимости неукоснительного подчинения Ворошилова Сытину{338}.

4. Письмо наркому путей сообщения Невскому о выделении вагона-гаража (из бывшего царского поезда) товарищу Орнат…{339}

5. Телеграмма Председателю ЦИК. Копия – Предсовнаркома Ленину. «Категорически настаиваю на отозвании Сталина. На Царицынском фронте неблагополучно, несмотря на избыток сил…»{340}

6. Приказ об изгнании из армии за трусость и шкурничество…{341}

Сотни, тысячи документов… Пока Склянский, заместитель Троцкого по РВСР, не отладил работу Совета, на его деятельности лежала печать спонтанности, даже хаоса и постоянной вынужденной импровизации. Нетрудно представить состояние Троцкого, которому докладывали множество неотложных, кричащих, горящих дел, а в это время на его стол ложились все новые страшные телеграммы: немцы захватили Таганрог; казачий отряд совершил налет на Оренбург; произошло восстание правых эсеров в Саратове; эсеры-максималисты подняли мятеж в Самаре; финские белогвардейцы расстреляли большую группу революционеров в Свеаборге; чехословаки заняли Пензу, Сызрань и Моршанск; генерал Краснов вошел в Лиски… И это всего несколько майских дней 1918 года.

В середине года положение Советской Республики было, наверное, самое тяжелое, на грани безнадежного. Думаю, столь же смертельная опасность будет грозить стране еще один раз, когда в 1919 году Деникин подойдет к Туле. А пока – интервенция англичан, французов, американцев, японцев в Мурманске, Архангельске, Туркестане, Закавказье, Владивостоке, мятеж чехословацкого корпуса, который Антанта объявила своей ударной боевой силой… В сводках замелькали новые политические образования: комитет членов Учредительного собрания в Самаре, эсеровское правительство в Екатеринбурге, Уфимская директория, гетманство Скоропадского… Много позже Троцкий напишет об этом времени: «Многого ли в те дни не хватало для того, чтобы опрокинуть революцию? Ее территория сузилась до размеров старого московского княжества. У нее почти не было армии. Враги облегали ее со всех сторон. За Казанью наступала очередь Нижнего. Оттуда открывался почти беспрепятственный путь на Москву…»{342}

По предложению Ленина 29 июля 1918 года состоялось чрезвычайное объединенное заседание ВЦИК и Моссовета, на котором Ленин выступил с речью «О положении Советской Республики», а затем Троцкий сделал доклад «Социалистическое Отечество в опасности». Ленин впервые провозгласил: Советская Республика снова оказалась в огне войны, которую навязали внутренняя и внешняя контрреволюция. Отныне судьба страны, советской власти зависит от того, кто победит в этой войне. Поэтому слова «Все для фронта» должны стать альфой и омегой для каждого. Все понимали: страна на грани катастрофы. Если не принять экстраординарных мер, Республика падет, и контрреволюция отпразднует победу. Троцкий это понимал лучше других. Думаю, в критические месяцы 1918 года, как и на этом заседании, нарком проявил свои лучшие качества: исключительную решительность, готовность бороться до конца, уверенность в том, что не все потеряно, что революцию можно спасти. В зал, куда были приглашены не только члены ВЦИК и Моссовета, но и партийный, профсоюзный, военный актив столицы, падали слова, полные убежденности, силы и исторической правоты. Троцкий говорил суровую, даже страшную правду, одновременно подчеркивая: выход есть, положение небезнадежно, революционная энергия еще не иссякла. Но многие выводы и предложения были жесткими, даже жестокими. Главное, голос Троцкого становился металлическим, нужно вдохнуть в сознание людей уверенность в возможность победы.

«Наши красноармейские части лишены необходимой духовной и боевой спайки, так как не имеют еще боевого закала… Здесь, в этом зале, нас до двух тысяч человек, а то и свыше, и мы в своем подавляющем большинстве, если не все, стоим на одной революционной точке зрения. Мы не составляем с вами полка, но, если нас сейчас превратить в полк, вооружить и отправить на фронт, я думаю, это был бы не самый худший полк в мире. Почему? Потому ли, что мы квалифицированные солдаты? Нет, но потому, что мы объединены определенной идеей, одушевлены твердым сознанием, что на фронте, куда нас отправили, вопрос поставлен историей ребром и что тут нужно или победить или умереть»{343}. Троцкий тут же трансформировал эту мысль в конкретное предложение: для того чтобы в каждом подразделении, части было твердое коммунистическое ядро, которое он назвал «сердцем полка и роты», нужно из Москвы, Петрограда, из других городов послать на фронт наиболее сознательных рабочих, коммунистов, агитаторов. «Петросовет, – заявил Троцкий, – уже постановил четвертую часть своего состава, т. е. около 200 членов, отправить на чехословацкий фронт в качестве агитаторов, инструкторов, организаторов, командиров, бойцов». Как и Ленин, Троцкий проницательно увидел в «дисциплине революционного сознания» спасительный шанс, возможно, последний. Последующие события подтвердили его правоту.

Голос Троцкого стал еще более жестким, когда он заговорил об участившихся фактах перехода на сторону белых военспецов, назвав при этом в качестве примера фамилии Махина, Богословского, Веселаго. Нам нужно, заявил докладчик, «фрондирующее офицерство обуздать железной уздой». Надо взять на учет все бывшее офицерство, которое не желает работать на нас, и «запрятать его в концентрационные лагеря». А если будут замечены подозрительные действия офицера, которому даны командные права, «то, разумеется, виновный – об этом нечего и толковать, тут вопрос ясен и прост – должен быть расстрелян»{344}.

Словами Троцкого говорило якобинство русской революции. «Мы не имеем ни одного лица в высшем командовании, у которого не было бы комиссаров справа и слева, и если специалист нам не известен, как лицо, преданное советской власти, то это комиссары обязаны бодрствовать, ни на один час не спуская глаз с этого офицера. И если эти комиссары, справа и слева с револьверами в руках, – продолжал Троцкий, и его слова были словами русского Робеспьера, – увидят, что военспец шатается и изменяет, он должен быть вовремя расстрелян»{345}. Троцкий призвал крепить волю пролетариата, ибо сегодня воля – это «половина победы».

После выступлений Ленина и Троцкого была принята резолюция, подготовленная Председателем ВВСР, в которой нашли отражение все выводы и предложения, прозвучавшие в докладах. Жестокое время было стихией этих людей. Революция висела на волоске. Троцкий спустя годы мог бы сказать: революцию спасла только воля. Революционная и жестокая воля. Позже эта же воля ее фактически погубит. «Револьверное право» комиссаров, по мнению Троцкого, было лишь неизбежным выражением «суровости пролетарской диктатуры»{346}.

Во главе Реввоенсовета

Когда революция, по выражению Троцкого, находилась «в самой низкой точке», 2 сентября 1918 года ВЦИК специальным декретом объявил социалистическое Отечество в опасности, а Советскую Республику – военным лагерем. Этим же декретом учреждался высший военно-политический орган – Революционный Военный Совет Республики, в который входили видные военные работники партии. По предложению Свердлова Председателем РВСР был назначен Л. Д. Троцкий. За несколько недель до этого Троцкий в сопровождении группы московских коммунистов-агитаторов выехал на Восточный фронт, где складывалась почти катастрофическая обстановка. Пламя Гражданской войны стремительно взметнулось вверх, как будто кто-то бросил в тлеющий костер вязанку сухого хвороста. Противоборствующие стороны надеялись решительными ударами одержать быструю победу.

Казалось, что кукушка прокуковала конец революции. Перед этим пал Симбирск, а затем и Казань. Поезд Троцкого, которому предстоит стать знаменитым, смог дойти лишь до Свияжска, крупной станции перед Казанью.

Выехав из Москвы, Троцкий всю дорогу до Свияжска поочередно вызывал к себе в вагон тех или иных руководителей, давая свои распоряжения по осуществлению необходимых военных и организационных мер. Во время такого инструктажа один московский рабочий-коммунист поставил перед Троцким вопрос:

– Что делать с комиссарами из левых эсеров и вообще как к ним относиться?

Троцкий, внимательно посмотрев на рабочего, не раздумывая, повторил те слова, которые он произнес 9 июля 1918 года на V Всероссийском съезде Советов:

– Партия, которая могла быть так безумна со своей маленькой кликой во главе, что стала против воли и сознания подавляющего большинства рабочих и крестьян, – эта партия убила себя в дни 6 и 7 июля навсегда. Эта партия воскрешена быть не может!

– Значит, всех убрать? – не унимался агитатор.

– Оставить только тех, кто публично осудил мятеж и порвал с авантюристами!

Отдав распоряжения, Троцкий откинулся в кресле и под размеренный стук колес предался размышлениям. Революция на Западе запаздывает. Территория Российской Советской Республики за два-три месяца середины 1918 года сократилась в несколько раз. Везде подняли голову недоброжелатели, противники, враги. А здесь еще этот мятеж…

Троцкий помнит, как Ленин после подавления мятежа левых эсеров предложил ему сделать доклад на V Всероссийском съезде Советов. Нарком, держа в руках несколько листочков с тезисами, обрисовал вначале фактическую сторону дела.

Левые эсеры, которые называют себя «советской партией», говорил Троцкий, все настойчивее требовали «объявить немедленную войну Германии». Чтобы вызвать войну наверняка, они убили германского посла Мирбаха. Кто виноват в этом? Троцкий назвал руководство партии «безумцами – темными людьми». Перечислив «виднейших деятелей партии левых с. р.» – Александровича, Карелина, Камкова, Спиридонову, Черепанова, Троцкий спросил: может ли вся партия нести ответственность за их действия? Если левые эсеры будут идти за своим ЦК – это значит идти против власти и наоборот. «Тов. Ленин здесь же говорил, – напомнил Троцкий, – что Спиридонова – честнейший человек, искренний человек. Но горе той партии, честнейшие люди которой в борьбе вынуждены прибегать к клевете и демагогии!» Эти люди, заявил Троцкий, надели «интеллигентский колпак с бубенцами на недовольство части народных масс» и потребовали немедленной войны с Германией. Но «советская власть есть власть… В данный момент перед властью стоит самый острый вопрос – вопрос о войне и мире. Если этот вопрос не может решать власть, а может решать кучка проходимцев, то нет у нас власти…».

В полной тишине зала Большого театра, где заседал съезд, Троцкий рисовал реальную картину мятежа. Левые эсеры, сколотив отряд до двух тысяч человек с несколькими пушками и пятью-шестью десятками пулеметов, из Трехсвятительского переулка направились по своему маршруту: захватили телеграф и наркома почт Подбельского, задержали Дзержинского, открыли беспорядочный огонь по Кремлю. «Когда мы из здания Кремля наблюдали падавшие во двор, к счастью, немногочисленные снаряды, то говорили себе: Совет Народных Комиссаров является сейчас естественной мишенью для левых социал-революционеров…»

«Наши части, – продолжал Троцкий, – были расположены у Храма Христа Спасителя, на Страстной площади у памятника Пушкину, на Арбатской площади и в Кремле. После активных действий Подвойского, Муралова, Вацетиса седьмого днем эсеры беспорядочно отступили, двигаясь на Курский вокзал. Отряды, направлявшиеся на помощь левым эсерам из Петрограда и с Западной пограничной полосы, безболезненно разоружены. Небольшая стычка произошла лишь в Пажеском корпусе, где разоружалась левоэсеровская дружина: мы потеряли 10 человек убитыми и 10 ранеными… Такова фактическая сторона событий»{347}.

Так печально закончился короткий альянс большевиков с левыми эсерами. Троцкий предложил резолюцию, которую принял V Всероссийский съезд Советов, где говорилось, что левым эсерам отныне «не может быть места в Советах Рабочих и Крестьянских депутатов»{348}. Ни левые эсеры, ни большевики не поняли ни тогда, ни позже, какой огромный исторический шанс был ими упущен в 1918 году. Авантюристическая выходка левых социалистов-революционеров была на руку большевикам, которые даже символически ни с кем власть делить не хотели. Троцкий был один из тех, кто последовательно придерживался этой линии.

Следует заметить, что в истории левоэсеровского мятежа остается много неясных моментов, на которые в последнее время обращают внимание советские историки. По чьему прямому заданию стрелял Блюмкин? Было ли на этот счет решение ЦК партии левых эсеров? Почему не было проведено тщательное следствие? Одно ясно: события 6 июля 1918 года стали для Ленина очень хорошим предлогом, чтобы расправиться с партией левых эсеров. В телеграмме Ленина Сталину в Царицын содержался приказ начать массовый террор против левых эсеров, что и было сделано.

…Но все это уже осталось позади. А теперь Троцкому предстояло самому или осуществлять перелом, или ждать самого худшего и погибнуть в последнем бою. А оно, худшее, было реальным. В своих воспоминаниях Троцкий писал об этих днях: «Армия под Свияжском состояла из отрядов, отступивших из-под Симбирска и Казани или прибывших на помощь с разных сторон. Каждый отряд жил своей жизнью. Общей всем им была только склонность к отступлению. Слишком велик был перевес организации и опыта у противника. Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, совершали чудеса. Сама почва была заражена паникой. Свежие красные отряды, приезжавшие в бодром настроении, немедленно же захватывались инерцией отступления. В крестьянстве пополз слух, что Советам не жить. Священники и купцы подняли головы. Революционные элементы деревни попрятались. Все осыпалось, не за что было зацепиться, положение казалось непоправимым»{349}. Еще до приезда в Свияжск Троцкий продиктовал приказ № 10, пропитанный духом якобинства:

«Всем, всем, всем…

Борьба с чехо-белогвардейцами тянется слишком долго. Неряшливость, недобросовестность и малодушие в наших рядах являются лучшими союзниками наших врагов. В поезде наркомвоена, где пишется этот приказ, заседает Военно-революционный трибунал, который снабжен неограниченными полномочиями.

Назначенный мною начальник обороны железнодорожного пути Москва – Казань т. Каменщиков распорядился о создании в Муроме, Арзамасе и Свияжске концентрационных лагерей, куда будут заключаться темные агитаторы (так в тексте. – Д. В.), контрреволюционные офицеры, саботажники, паразиты, спекулянты, кроме тех, которые будут расстреливаться на месте преступления или приговариваться трибуналами к другим карам…

8 августа 1918 года

Л. Троцкий»{350}.

В своей телеграмме Реввоенсовету Восточного фронта Ленин отмечал: «Сейчас вся судьба революции стоит на одной карте: быстрая победа над чехословаками на фронте Казань – Урал – Самара»{351}. Тогда Высший Военный Совет направлял на Восточный фронт что мог: 1-й и 2-й Московские революционные полки, 2-й и 6-й Петроградские полки, несколько латышских полков, военные корабли с Балтики. Надо сказать, что бывшие генералы из Высшего Военного Совета, которые активно включились в организацию обороны Республики от внешнего врага, не очень охотно участвовали в организации отпора на Восточном фронте – против внутренней контрреволюции. Ленин упрекал ВВС за медлительность в этом вопросе и требовал двинуть на восток все боеспособные части. К моменту приезда Троцкого на этот фронт Центром было направлено 11,5 тысячи человек, 19 орудий, 136 пулеметов, 16 самолетов, 6 бронепоездов и 3 броневика{352}. Это был максимум того, что обескровленная Республика могла дать Восточному фронту. Но Троцкий знал, что здесь революционным войскам противостоят заметно превосходящие силы: 50 тысяч штыков и сабель, до 190 орудий и 20 вооруженных пароходов{353}. Троцкий поддержал предложение военных специалистов перейти от отрядной системы организации армии к классической, когда армия состоит из трех дивизий, конного корпуса и авиагруппы. К концу августа на Восточном фронте было сформировано пять армий общей численностью около 70 тысяч человек, более 250 орудий и свыше 1000 пулеметов{354}.

В разгар подготовки контрнаступления Восточного фронта, которое готовил его командующий И. И. Вацетис и штаб, белогвардейская бригада под командованием полковника В. О. Каппеля совершила рейд по тылам 5-й армии и атаковала Свияжск, откуда открывался путь к центру страны. Здесь же находился поезд наркомвоена. «Мы были изрядно застигнуты врасплох, – вспоминал Троцкий. – Боясь потревожить нестойкий фронт, мы сняли с него не больше двух-трех рот. Начальник моего поезда снова мобилизовал все, что было под руками в поезде и на станции, вплоть до повара. Винтовок, пулеметов, ручных гранат у нас было достаточно. Поездная команда состояла из хороших бойцов. Цепь залегла в версте от поезда, сражение длилось около 8 часов, обе стороны понесли жертвы, неприятель выдохся и отступил. Тем временем перерыв связи со Свияжском вызвал в Москве и по всей линии огромную тревогу»{355}.

Здесь Троцкий неточен. В отражении атаки каппелевцев участвовали части 5-й армии, в том числе необстрелянный 2-й Петроградский рабочий полк, бежавший с поля боя вместе с командиром и комиссаром. По указанию Троцкого военно-полевой суд 5-й армии приговорил к расстрелу каждого десятого из дезертиров и среди них командира и комиссара полка. Троцкий, неоднократно отвечая на обвинения в их расстреле (вплоть до 1927 г.), подчеркивал, что они были расстреляны не как коммунисты, а как дезертиры. Специальная комиссия ЦК оправдала действия Троцкого. Тем не менее все годы Гражданской войны и после его противники муссировали легенду о расстреле лично Троцким комиссаров и командиров.

…Наркомвоен сообщил в Центр, в связи с чем была прервана связь его поезда с Москвой. Ленин тут же откликнулся шифротелеграммой Троцкому, которая сохранилась в его архиве:

«Свияжск, Троцкому

Получил Ваше письмо. Если есть перевес и солдаты сражаются, то надо принять особые меры против высшего командного состава. Не объявить ли ему, что мы отныне применим образец Французской революции, и отдать под суд и даже под расстрел Вацетиса, как и командарма под Казанью и высших командиров, в случае затягивания и неуспеха действий? Советую вызвать многих заведомо энергичных и боевых людей из Питера и других мест фронта. Не подготовить ли сейчас Блохина и других для занятия высших постов?

30 августа 1918 г. № 111/ш.

Ленин»{356}.

Троцкий, видимо, почувствовал, что столь радикальная телеграмма вызвана прежде всего его сообщением о каппелевском прорыве. Ему, вероятно, пришлось пережить неприятные минуты, в течение которых разум боролся с совестью, но сразу скажу, что в связи с каппелевским инцидентом ни Вацетиса, ни командующего 5-й армией он не стал привлекать к ответственности. Тем более что на следующий день его помощник Глазман молча положил перед Троцким телеграмму из Москвы:

«Свияжск, Троцкому

Немедленно приезжайте. Ильич ранен, неизвестно, насколько опасно. Полное спокойствие.

Свердлов»{357}.

Поезд Троцкого тут же отбыл в Москву. «Настроение в партийных кругах Москвы было угрюмое, сумрачное, но неколебимое. Лучшим выражением этой неколебимости был Свердлов. Врачи признали жизнь Ленина вне опасности, обещали скорое выздоровление. Я обнадежил партию предстоящими успехами на Востоке и сейчас же вернулся в Свияжск»{358}. Вернулся уже Председателем РВСР. А «обнадежил» он руководство партии и Республики своим выступлением 2 сентября на заседании ВЦИК. Как всегда, речь Троцкого была образной:

«…Наряду с фронтами, которые у нас имеются, у нас создался еще один фронт – в грудной клетке Владимира Ильича, где сейчас жизнь борется со смертью и где, как мы надеемся, борьба будет закончена победой жизни. На наших военных фронтах победа чередуется с поражениями; есть много опасностей, но все товарищи несомненно признают, что этот фронт – кремлевский фронт – сейчас является самым тревожным…

Обращаясь к тому фронту, с которого я прибыл, я должен сказать, что не могу, к сожалению, доложить о решающих победах, но зато с полной уверенностью имею возможность заявить, что эти победы предстоят впереди; что наше положение твердо и прочно; что произошел решительный перелом; что мы теперь застрахованы, – постольку, поскольку можно быть застрахованным, – от крупных неожиданностей, и каждая неделя будет усиливать нас за счет наших врагов»{359}. Троцкий остался верен себе: если оставался хоть небольшой шанс, он всегда оценивал его оптимистически. Но выданный на заседании ВЦИК вексель – обещанный успех Восточного фронта – он оплатил быстро. По решению командующего фронтом, одобренному Председателем Реввоенсовета Республики, 5 сентября 1918 года войска двух армий перешли в контрнаступление.

А Москва тем временем развернула красный террор в ответ на покушение. Были расстреляны сотни людей. Иногда это делалось и публично. Как вспоминал бывший работник революционного трибунала С. Кобяков, вскоре после покушения на Ленина началась «волна расстрелов. Днем в Петровском парке, в присутствии публики расстреляли бывшего министра юстиции Щегловитова, бывшего министра внутренних дел Хвостова, бывшего директора Департамента полиции Белецкого (он побежал, но его догнали и пристрелили), бывшего министра Протопопова, протоиерея Восторгова и еще десятки людей…»{360}. Так в огне Гражданской войны и крови террора рождалась большевистская Система.

Незадолго до взятия Казани Троцкий принял личное участие в рейде нескольких миноносцев (пришедших по Мариинской водной системе с Балтики) и вооруженных речных судов под командованием Раскольникова в район города. Миноносец был подбит артиллерийским снарядом, но все обошлось. Троцкий вспоминал, что, когда их подбитый корабль, ярко освещенный горящей баржей, груженной нефтью, оказался на виду у берегов, было впечатление, что «миноносец торчал на освещенном плесе, как муха на яркой тарелке. Сейчас нас возьмут под перекрестный огонь, с пристани и с услона. Это было жутко»{361}. Главе военного ведомства Советской Республики довелось пережить все чувства, какие могут испытывать бойцы на передовой, под плотным огнем противника. Соединения 5-й армии во взаимодействии с частями 2-й армии и речным десантом под командованием любимца Троцкого Н. Г. Маркина 10 сентября освободили Казань. По сути, то была первая крупная победа Красной армии на Восточном фронте. Председатель РВС Республики в своих воспоминаниях объяснил природу этой победы следующим образом: «Комиссары получили в частях значение революционных вождей, непосредственных представителей диктатуры. Трибуналы показали, что революция, находящаяся в смертельной опасности, требует высшего самоотвержения. Сочетанием агитации, организации, революционного примера и репрессии был, в течение нескольких недель, достигнут необходимый перелом. Из зыбкой, неустойчивой, рассыпающейся массы создалась действительная армия»{362}.

Как только Троцкий получил телефонное сообщение Реввоенсовета 5-й армии о взятии Казани, он тут же продиктовал:

«Приказ № 33

По Красной Армии и Красному флоту

10 сентября 1918 года.

День 10 сентября войдет праздником в историю социалистической революции. Частями пятой армии Казань вырвана из рук белогвардейцев и чехословаков. Это поворотный момент…

Солдаты и матросы пятой армии! Вы взяли Казань. Это зачтется вам. Те части и отдельные бойцы, которые особенно отличились, будут соответственно вознаграждены рабочей и крестьянской властью… От имени Совета Народных Комиссаров я вам говорю: товарищи, спасибо!

Председатель Революционного Военного Совета Республики

Л. Троцкий»{363}.

На другой день, 11 сентября, в городском театре состоялся митинг, на котором присутствовали представители частей, освободивших Казань, местные большевики, жители города. С большой речью выступил воодушевленный победой Троцкий. Он, в частности, сказал: «Учредительное собрание! Под этим лозунгом еще вчера у стен Казани буржуазия пыталась противостоять рабочим и крестьянам, умиравшим в борьбе против этого лозунга. Учредительное собрание представляет собою совокупность классов и партий, т. е. состоит из представителей всех партий, от помещиков до пролетариата. И вот мы спрашиваем: «кто же в Учредительном собрании будет править? Не предложат ли нам коалицию, а это единственное, что можно здесь предложить – союзное правительство из Лебедева, с одной стороны, и тов. Ленина с другой?». Я думаю, товарищи, что этот номер не пройдет в нашей исторической программе»{364}. Предреввоенсовета, отмечая военное значение победы под Казанью, выступал здесь как один из политических вождей большевиков, категорически отказавшихся делить с кем-либо завоеванную власть.

После сентябрьского военного успеха на Волге, когда были освобождены Казань, Симбирск, Хвалынск, другие города, Троцкий смог поднять голову от карты Восточного фронта и посмотреть на панораму Гражданской войны в целом. По указанию Совнаркома и ЦК партии Реввоенсовет Республики начал координировать и направлять действия многочисленных фронтов и направлений. Среди членов Реввоенсовета особенно близкие, теплые отношения сложились у Троцкого с Иваном Никитичем Смирновым, членом Военного совета Восточного фронта. Председатель Реввоенсовета в последующем так характеризовал одного из членов Совета: «Смирнов представляет собою наиболее полный и законченный тип революционера, который свыше тридцати лет тому назад вступил в строй и с тех пор не знал и не искал смены. В самые глухие годы реакции Смирнов продолжал рыть подземные ходы. Когда они заваливались, он не терял духа и начинал сначала. Иван Никитич всегда оставался человеком долга. В этом пункте революционер соприкасается с хорошим солдатом, и именно поэтому революционер может стать превосходным солдатом»{365}. Он и стал превосходным солдатом, а затем и крупным советским работником. Правда, его близость к Троцкому была всем известна, и в 1936 году он был расстрелян по делу так называемого троцкистско-зиновьевского объединенного центра.

Троцкий оказывал большое влияние на расстановку, выдвижение и перемещение военных кадров. В конце концов в Реввоенсовет Республики вошли в основном люди, которых предложил именно он. Кто же работал рядом с Троцким и окружал его в РВСР? Состав постоянно менялся, но вот, например, в один из критических моментов борьбы, в апреле 1919 года, членами РВС были Э. М. Склянский, И. И. Вацетис, П. А. Кобозев, С. И. Аралов, К. Х. Данишевский, В. М. Альтфатер, К. А. Мехоношин, А. П. Розенгольц, И. Н. Смирнов, К. К. Юренев, Н. И. Подвойский, И. В. Сталин, А. И. Окулов, В. И. Невский, В. А. Антонов-Овсеенко. Более чем 15 армий, сформированных на разных фронтах, имели весьма пестрый состав. И если начальники штабов были, как правило, военспецы, то членов реввоенсоветов армий Троцкий чаще всего рекомендовал сам. Это С. И. Гусев, И. А. Теодорович, П. К. Штернберг, И. С. Кизильштейн, О. М. Берзин, А. П. Розенгольц, А. М. Орехов, Б. П. Позерн, И. И. Ходоровский, Г. Я. Сокольников, И. Э. Якир, Б. В. Легран и другие коммунисты{366}. Почти все, кто уцелеет в Гражданской войне, так же как И. Н. Смирнов, погибнут в роковые 30-е годы. Любая мета в личном деле, связанная с именем Троцкого, представляла смертоносную улику.

Троцкий довольно быстро установил деловой контакт с командующими фронтами, членами революционных военных советов, командующими армиями. Однако в силу его характера особой теплоты в этих отношениях никогда не было. Пожалуй, все ценили ум, энергию, политический напор Председателя Реввоенсовета, но чувствовали: Троцкий не скрывает своего интеллектуального превосходства над ними. Поэтому личных, близких сторонников среди руководящих военных кадров у него было относительно мало. Это могло быть и потому, что командиры объединений и соединений Красной армии не могли не видеть военный дилетантизм Председателя, который сам редко отдавал распоряжения стратегического и оперативного характера.

Вместе с тем Троцкий был вездесущ: его поезд исколесил дороги вдоль многих фронтов; он был настойчив в организации снабжения войск; его огромная роль в широчайшем использовании военных комиссаров на фронте позволила справиться с ситуацией. Плюс к этому руководство фронтов видело в Троцком «второго человека» в Советской Республике после Ленина, крупного политического и государственного деятеля, человека, обладавшего огромным личным авторитетом. Поэтому Председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам играл значительную роль в области стратегии не столько военной, сколько политической. В Гражданской войне он был одним из главных живых символов советской власти, ее носителем и исключительно энергичным защитником.

С некоторыми военными и политическими деятелями у Троцкого с самого начала Гражданской войны «не сложились отношения». Одним из таких был Сталин. В октябре 1917 года Троцкий едва знал Сталина, никогда не был с ним близок и просто не замечал кавказца, весьма старательно выполнявшего указания и распоряжения Ленина, Свердлова, Зиновьева, Каменева. Он не слышал его выступлений, не был знаком с его инициативами, но видел, что этот человек постоянно входит в состав ЦК, других высших партийных и государственных органов. Когда И. В. Сталин и А. Г. Шляпников в конце мая 1918 года были назначены общими руководителями продовольственного дела на юге России, Троцкий узнал об этом лишь из постановления СНК. Затем Сталин, оставаясь наркомом по делам национальностей, стал членом Реввоенсовета Южного фронта. Вскоре Троцкого начало раздражать поведение Сталина, несколько раз обращавшегося по военным вопросам прямо к Ленину, минуя его, Председателя Реввоенсовета Республики. Иногда Сталин просто игнорировал распоряжения Троцкого.

Ленин быстро это заметил. Мне удалось найти «следы» его реакции на факты игнорирования Сталиным Предреввоенсовета, что выразилось, в частности, в такой телеграмме: «Т. Троцкий. Если Вы не имеете этой и всех расшифрованных… телеграмм тотчас, то пошлите Сталину за моей подписью телеграмму шифром: Адресуйте все военные сообщения также Троцкому, иначе опасная проволочка.

Ленин»{367}.

На одну из телеграмм Ленина о необходимости помочь Кавказскому фронту Сталин ответил: «Мне не ясно, почему забота о Кавфронте ложится прежде всего на меня… Забота об укреплении Кавфронта лежит всецело на Реввоенсовете Республики, члены которого, по моим сведениям, вполне здоровы, а не на Сталине, который и так перегружен работой»{368}. Ленинский ответ был лаконичным и твердым:

«На вас ложится забота об ускорении подхода подкреплений с Юго-Запфронта на Кавфронт. Надо вообще помочь всячески, а не препираться о ведомственных компетенциях.

Ленин»{369}.

Не единожды отношения Троцкого и Сталина достигали такого накала, что оба обращались к Ленину как к последней инстанции. Троцкий не мог простить наркомнацу независимости и явного игнорирования Реввоенсовета Республики, тем более что, когда Сталин выезжал на фронт, оттуда шли жалобы на грубость, произвол, жесткость решений и выводов. Троцкий не раз пробовал убрать Сталина с военной работы.

«Москва. Председателю ЦИК. Копия Предсовнаркома Ленину.

Категорически настаиваю на отозвании Сталина. На Царицынском фронте неблагополучно, несмотря на избыток сил. Ворошилов может командовать полком, но не армией в пятьдесят тысяч солдат. Тем не менее я оставлю его командующим десятой Царицынской армией на условии подчинения командарму южной Сытину (имеется в виду командующий Южным фронтом П. П. Сытин. – Д. В.). До сего дня царицынцы не посылают в Козлов (местонахождение поезда Троцкого. – Д. В.) даже оперативных донесений. Я обязал их дважды в день представлять оперативные и разведывательные сводки. Если завтра это не будет выполнено, я отдам под суд Ворошилова и Минина и объявлю об этом в приказе по армии… Царицын (т. е. командование армии. – Д. В.) должен либо подчиниться, либо убраться. У нас успехи во всех армиях, кроме Южной, в особенности Царицынской, где у нас колоссальное превосходство сил, но полная анархия на верхах. С этим можно совладать в 24 часа при условии вашей твердой и решительной поддержки. Во всяком случае, это единственный путь, который я вижу для себя.

Троцкий»{370}.

Как относился Ленин к обращениям Троцкого? Какова была его реакция? Как умный, проницательный человек, он ранее других заметил глубокую личную неприязнь между Сталиным и Троцким. Лидер русской революции в этом конфликте, ясно сформировавшемся уже в 1918 году, занимал позицию «для пользы дела». Конечно, Ленин, действуя как прагматик, не мог сказать и тому и другому всю правду в лицо. Но вначале он пытался их примирить. Об этом, в частности, свидетельствует телеграмма Владимира Ильича Троцкому 23 октября 1918 года. В ней Ленин излагал содержание своей беседы со Сталиным, оценку члена Военного совета Южного фронта положения в Царицыне и его желание наладить отношения с Реввоенсоветом Республики. В конце телеграммы Ленин предлагал:

«Сообщая Вам, Лев Давыдович (так в тексте. – Д. В.), обо всех этих заявлениях Сталина, я прошу Вас обдумать их и ответить, во-первых, согласны ли Вы объясниться лично со Сталиным, для чего он согласен приехать, а во-вторых, считаете ли Вы возможным, на известных конкретных условиях, устранить прежние трения и наладить совместную работу, чего так желает Сталин.

Что же меня касается, то я полагаю, что необходимо приложить все усилия для налаживания совместной работы со Сталиным»{371}.

Однако попытки Ленина нормализовать отношения людей, которых через несколько лет он назовет «выдающимися вождями», совершенно не дали желаемого результата. Оба были слишком амбициозны, капризны, самолюбивы, хотя конфликты времен Гражданской войны между ними инициировались в основном неисполнительностью, своеволием Сталина, демонстративно игнорировавшего распоряжения, приказы и директивы Председателя Реввоенсовета.

Всю войну Сталин часто обращался через голову Председателя Реввоенсовета Республики прямо к Ленину. Это делало возникшую неприязнь еще более устойчивой. Ленин это видел и в определенной мере даже сочувствовал Троцкому, понимая, что тот обладает большим творческим потенциалом, неизмеримо более широким диапазоном своего влияния.

В июне 1920 года Сталин направил Ленину письмо с фронта, в котором фактически выдвинул требование «либо установить действительное перемирие с Врангелем и тем самым получить возможность взять с Крымского фронта одну-две дивизии, либо отбросить всякие переговоры с Врангелем, не ждать момента усиления Врангеля, ударить на него теперь и, разбив его, освободить силы для Польского фронта. Нынешнее положение, не дающее ясного ответа на вопрос о Крыме, становится нестерпимым»{372}.

Владимир Ильич прямо на этом письме написал записку Троцкому, что свидетельствует о большем доверии к нему как политическому стратегу и просто как соратнику: «Это явная утопия. Не слишком ли много жертв будет стоить? Уложим тьму наших солдат. Надо десять раз обдумать и примерить. Я предлагаю ответить Сталину: «Ваше предложение о наступлении на Крым так серьезно, что мы должны осведомиться и обдумать архиосторожно. Подождите нашего ответа. Ленин. Троцкий»{373}.

Получив ответную записку Троцкого, Ленин опять обратил внимание: Предреввоенсовета вновь задело то обстоятельство, что Сталин нарушает военную субординацию. Об этих предложениях в Реввоенсовет Республики, по мнению Троцкого, должен был доложить командующий Юго-Западным фронтом А. И. Егоров. На записке Ленин, согласившись, приписал: «Не без каприза здесь, пожалуй. Но обсудить нужно спешно. А какие чрезвычайные меры?»{374}.

Сталин обращался к Троцкому лишь в самых крайних случаях. Обращался официально, безлично. В свою очередь Троцкий, как старший по должности, не упускал случая указать Сталину на неблагополучие в частях фронта, где тот был членом Реввоенсовета. Вот текст одной из таких шифровок:

«Реввоенсовет Южфронта. Вызвать к аппарату Серебрякова или Сталина и потребовать немедленной расшифровки и ответа.

Сведения относительно корпуса Буденного внушают тревогу. По подробному докладу Пятакова части армии Буденного грабят население, в штабах пьянство, что грозит разложить корпус, как разложился корпус Мамонтова. Также и в политическом отношении возможны серьезные осложнения на почве разложения корпуса. Совершенно необходимо, по-видимому, предпринять серьезнейшие меры: подтянуть комиссарский состав, обратив на это особое внимание Ворошилова и Щаденко, проверить комячейки, привлечь к ответственности некоторых командиров и комиссаров, виновных в грабежах и пьянстве, вообще установить в корпусе надлежащий режим и тем спасти его от разложения. Может быть, своевременно оттянуть наиболее расшатанные части конной армии в резерв для упорядочения, иначе при соприкосновении с махновцами кавалеристы могут совершенно разложиться. Прошу сообщить, что вами предпринято или предложено предпринять в этом отношении.

Предреввоенсовета Троцкий»{375}.

Мне не удалось обнаружить в архиве ответа Серебрякова или Сталина. Но ясно, что, отправляя такие шифротелеграммы, Троцкий руководствовался не только заботой о состоянии объединений и соединений, но и стремлением уязвить, заставить подчиниться недоброжелателя, упорно игнорирующего власть и волю Председателя Реввоенсовета Республики.

Если говорить о принципиальных расхождениях между Троцким и Сталиным, то главным, конечно же, было отношение к военным специалистам. Позицию Троцкого мы знаем. Она была ленинской. Отношение Сталина – огульное недоверие, подозрение в изменах и заговорах. Дважды (из Царицына – с Ворошиловым и Мининым, из Петрограда – вкупе с Зиновьевым) он обращался в ЦК с требованием изменить политику по отношению к военспецам, обвиняя Троцкого в «потакании» изменам. «Военная оппозиция», выступившая на VIII съезде партии, начиналась в Царицыне, а Сталин на съезде был ее закулисным вдохновителем. На совести Сталина – сотни невинно погибших в годы Гражданской войны военных специалистов. Установив в партии и стране свою диктатуру, с начала 30-х годов он последовательно и беспощадно – под видом выкорчевывания «врагов народа» – истреблял высших командиров и комиссаров из числа бывших военспецов. Пока они не были уничтожены почти поголовно.

Реввоенсовет работал как военно-политический орган, направляющий стратегическую деятельность главкома и Полевого штаба РВСР. Сам Троцкий редко вмешивался в оперативно-стратегические вопросы, полагаясь на И. И. Вацетиса, а затем С. С. Каменева, других военных специалистов. Но он неуклонно следил за реализацией во фронтовой практике общей линии РКП(б), указаний ЦК, директив Ленина. Уже с осени 1918 года Троцкий, энергичный и жесткий организатор, стремился придать плановые начала военным действиям, особенно на оперативном и стратегическом уровне. По его указанию, например, главком Вацетис подготовил план боевых действий на осенне-зимнюю кампанию 1918/19 года. Троцкий, одобрив стратегический замысел Вацетиса, доложил его Ленину. Суть плана заключалась в укреплении оборонных возможностей Республики, накоплении стратегических резервов и последовательном разгроме сил внутренней и внешней контрреволюции на Украине, в Донбассе, на Кавказе, на Урале и в Сибири. Жизнь затем внесла и впредь вносила в подобные планы свои жесткие коррективы, но архивные документы дают основания утверждать, что действия Троцкого и руководимого им Реввоенсовета Республики не были спонтанными. Вожди революции учились не только искусству управлять социальными, политическими процессами, вызванными Октябрем, но и организованной защите большевистского государства.

Итак, Троцкий, судя по всему, оказался самой подходящей фигурой на высшую военную должность, от которой в огромной степени зависели создание регулярной Красной армии и защита страны, а затем и разгром вооруженных врагов советской власти. Горький еще при жизни Ленина вспоминал, как тот оценивал Троцкого: «А вот указали бы другого человека, который способен почти в год организовать почти образцовую армию, да еще завоевать уважение военных специалистов. У нас такой человек есть…»{376} Троцкий стремительно приближался к своему феерическому апогею. Его слава бежала уже далеко впереди знаменитого поезда Председателя Реввоенсовета Республики, мотавшегося по фронтам, белой петлей охватившим Центральную Россию.

Белое движение

В 1918 году М. Цветаева, еще до того как оказаться на Западе, напишет пророческие строки:

Белая гвардия – путь твой высок:

Черному дулу – грудь и висок.

Божье да белое твое дело:

Белое тело твое – в песок{377}.

Эти люди были для многих из нас только контрреволюцией, «белогвардейщиной», «царским офицерьем». Мы редко видели в них обыкновенных людей, наших соотечественников, закончивших свои жизни во время «ледяного похода» на Кубани или в ночлежках Константинополя, Белграда, Харбина, Шанхая. Останки россиян, вставших после революции под белые знамена как символ «законного правопорядка», покоятся ныне не только на парижском кладбище Сен-Женевьев де Буа, но и разбросаны по всему свету.

Мы накопили страшный опыт Гражданской войны и должны помнить об этом, чтобы никогда не допустить непоправимого. В 1918 году нам не удалось избежать кровавой трагедии.

Один из лагерей Гражданской войны – Белое движение. В нашей истории ему не повезло, хотя о Гражданской войне написано немало. На Западе в свое время вышло много книг непосредственных участников Белого движения: генералов Н. А. Данилова, П. Н. Врангеля, А. П. Богаевского, А. С. Лукомского, четырехтомник профессора Н. Н. Головина и других, потерпевших поражение в борьбе с большевиками. В этом ряду наибольшей фундаментальностью отличается пятитомный труд одного из ведущих деятелей Белого движения, генерала А. И. Деникина. Рассмотрим эту фигуру подробнее, ибо в ней с наибольшей силой, по моему мнению, выражена трагедия Белого движения и гражданской междоусобицы вообще.

Но прежде я хотел бы ответить на возможный вопрос недоуменного читателя: почему я специально остановился на судьбе Белого движения и одного из его лидеров в книге, посвященной лидеру другого лагеря? Думаю, что портрет Троцкого в кровавых сполохах Гражданской войны будет неполным, если не представить тех, кто противостоял большевикам. Это были соотечественники, разделенные смертельной мировоззренческой враждой, пытавшиеся силой обосновать свою правоту. История доказала бессмысленность этого противостояния.

Основателями Белого движения были генералы М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов и А. М. Каледин.

Все началось с того, что в ноябре 1917 года Алексеев направил во все концы России обращение к офицерам, воинству, всем, кто не хочет «ярма большевизма», в котором содержался призыв прибыть в Новочеркасск, где было решено формировать добровольческие части. Вначале на призыв откликнулись всего около 200 офицеров, пробившихся на юг из Петрограда, Москвы, Киева и разместившихся в помещении лазарета на Барачной улице. Вскоре сюда прорвался под руководством полковника Дроздовского отряд офицеров с румынского фронта, пришел Корниловский ударный полк нежинцев, прибыли с небольшими группами генералы и полковники Богаевский, Марков, Эрдели, Боровский, Казанович, Писарев, Назаров, Покровский, Кутепов, Филимонов, Улагай и другие военачальники. Вначале Добровольческая армия едва насчитывала четыре тысячи человек, и Деникину было поручено командовать Добровольческой дивизией.

Под ударами большевиков белые были вынуждены отступить на Кубань (первый «ледяной поход»). Генерал Каледин в приступе депрессии застрелился. Во время похода от прямого попадания снаряда погиб генерал Корнилов. С 13 апреля 1918 года в командование Добровольческой армией вступил генерал Деникин, быстро став ведущей фигурой Белого движения на Юге России.

Какова была политическая программа белых? Пожалуй, о ней можно судить по выступлению Деникина на открытии Кубанской рады 1 ноября 1918 года. Командующий войсками Юга России, специально приехав с фронта на заседание, заявил: «…большевизм должен быть раздавлен. Россия должна быть освобождена… Не должно быть Армии Добровольческой Донской, Кубанской, Сибирской. Должна быть единая Русская Армия, с единым фронтом, единым командованием, облеченным полной мощью и ответственным лишь перед русским народом, в лице его будущей законной верховной власти…»{378}.

Доминирующей идеей Деникина, которую разделяло белое офицерство, было «скорейшее восстановление Великой, Единой, Неделимой России». Характерно, что, пока немцы оккупировали Украину и другие области охваченного огнем государства, Деникин придерживался лозунга «Ни мира, ни войны с немцами». Он считал, что вопрос об изгнании германских войск будет включен в повестку дня, когда Белое движение станет на ноги.

А. И. Деникин, став с октября 1918 года после смерти генерала М. В. Алексеева главнокомандующим Добровольческой армией, внимательно следил за образованием единого белого фронта против советской власти. Была установлена неустойчивая оперативная связь с адмиралом А. В. Колчаком на востоке России, собравшим под свои знамена около 400 тысяч войск, генералом Н. Н. Юденичем на северо-западе страны, генералом Е. К. Миллером на севере. Но соединения фронтов, как известно, не получилось. Вопреки своим личным желаниям, в мае 1919 года Деникин признал главенство адмирала Колчака как «Верховного Правителя Русского государства и Верховного Главнокомандующего русских армий». Колчак в знак благодарности тотчас назначил Деникина своим заместителем на юге России… Хотя незадолго до своей гибели Колчак издал один из последних указов «Верховного Правителя», в котором сообщал о «предрешенности вопроса о передаче Верховной Всероссийской власти Главнокомандующему вооруженными силами юга России генерал-лейтенанту Деникину»{379}, Антону Ивановичу недолго оставалось быть главнокомандующим.

Что собой представляла Добровольческая армия в духовном, моральном плане? Как ее оценивали Деникин, другие генералы Белого движения? Кто противостоял войскам красных?

Те, кто «видел в ней осененный страданием и мученичеством подвиг, – правы. И те, кто видел грязь, пятнавшую чистое знамя, – пишет бывший профессор Николаевской Императорской военной академии Н. Н. Головин, – тоже искренны». Соседствовали рядом, по словам Деникина, подвиг и грязь, героизм и жестокость, сострадание и ненависть. Жестокость вообще царила на бескрайних просторах России. Самая великая, но, наверное, и самая несчастная страна переживала очередную трагическую полосу своей истории.

Деникин назвал кровавое ристалище Гражданской войны «русским погостом», на котором, по его словам, и красные, и белые пустили реки крови. «Различны были способы мучений и истребления русских людей, но неизменной оставалась система террора, проповедуемая открыто и с торжествующей наглостью. На Кавказе чекисты рубили людей тупыми шашками над вырытой приговоренными к смерти могилою; в Царицыне удушали в темном, смрадном трюме баржи… Сколько жертв унес большевистский террор, мы не узнаем никогда» (хотя здесь же сообщает, что, по данным «белой» Комиссии, эта цифра только в 1918–1919 гг. составляет 1 млн 700 тыс. человек. – Д. В.). Однако генерал признает, что «набегающая волна казачьих и Добровольческих войск оставляла грязную муть в образе насилий, грабежей и еврейских погромов»{380}. Всего же, по приблизительным подсчетам историков, погибли на полях братоубийственной сечи, от террора белых и красных, голода и болезней, а также бежали из Отечества 13 миллионов наших соотечественников. Белый генерал пишет, что нравственность России пала низко…

Троцкий тоже признавал резкое падение нравов в те годы. Правда, этому он давал несколько одностороннее объяснение: «Деморализация на почве голода и спекуляции вообще страшно усилилась к концу гражданской войны. Так называемое мешочничество приняло характер социального бедствия, угрожавшего задушить революцию»{381}.

Еще не затихла канонада на полях Гражданской войны, а уже многие ее участники приступили к анализу событий. Б. В. Савинков назвал «Вандею российскую», то есть Гражданскую войну, борьбой белых за старое, уже изжитое, а потому не имеющее перспективы. «Красные мобилизуют, реквизируют и белые тоже. Ненавистны как фамилии Ленина, Троцкого, так и Кривошеина и Глинки. Пока белое дело не станет делом крестьян, успеха не будет. Кто сумеет борьбу против большевиков сделать борьбой за новую крестьянскую Россию, тот победит большевиков»{382}. Самому Савинкову этого сделать не удалось.

Сегодня страшно поверить и согласиться, что для утверждения то ли белой, то ли красной Идеи нужно было столько жизней и крови! Смертельная межа расколола Россию почти на пять лет. Все стороны – белые, красные, интервенты – внесли свою страшную лепту в это кровавое противостояние.

Добровольчество с самого начала приобрело характер яростного протеста классов, которым не оказалось места за общим российским столом. Трудно обвинять их в этом; ведь революционный взрыв обрекал их на самое худшее, хотя Февраль большинство будущих добровольцев приняли если не восторженно, то с надеждой. Однако надвигающаяся смута, как синоним беззакония, насилия и непредсказуемости, отрезвила многих.

Что представляла собой армия вначале? Довольно мозаичное объединение: Корниловский полк, Георгиевский полк, три офицерских батальона, юнкерский батальон, Ростовский полк из студенчества, две батареи… Однако, окрепнув в донских и кубанских станицах, непрерывно получая людское и материальное пополнение, в том числе и от бывших союзников царской России, Деникин повел крупную игру… Его армия насчитывала уже десятки тысяч человек.

После ноябрьской революции в Германии Москва аннулировала «похабный», по словам Ленина, Брестский мир, и немцы убрались с юга России. Но руки были развязаны теперь не только у большевистского правительства, которое получило передышку, но и у Антанты, решившей помочь Белому движению, чтобы покончить с «русской смутой». В эти месяцы территория бывшей гигантской империи представляла разворошенный муравейник, в котором возникали и исчезали партии и правительства, где никто не знал, что будет завтра, где жизнь бурлила вне рамок закона (старые были отменены, новые неизвестны), где миллионы смятенных, дезориентированных, часто озлобленных людей готовы были поддержать то красных, то белых либо пытались покинуть пределы Отечества, спасаясь от пришедших напастей.

А тем временем Деникин – екатеринодарский вождь Белого движения – не терял времени даром. Пока Колчак, «верховный правитель России», терпел одно поражение за другим, что в итоге завершилось его гибелью, к Деникину пришли большие победы. Не случайно Троцкий, выступая с докладом на VII Всероссийском съезде Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и трудовых казачьих депутатов 7 декабря 1919 года, заявил: «Деникин был, несомненно, для нас гораздо опаснее Колчака». Колчак «висел на тонкой ниточке Сибирской железной дороги», а Деникин разлился конной лавой на российских просторах{383}. Лето и осень 1919 года – пора наивысших успехов главнокомандующего вооруженными силами Юга России. В конце июня 1919 года в Царицыне, который был взят его войсками, он издал директиву, согласно которой трем основным группировкам предписывалось «захватить сердце России – Москву…». Преодолевая неорганизованное сопротивление редких частей Красной армии, корпуса Деникина быстро двигались к столице. Главнокомандующий, сохраняя внешнее спокойствие, но с внутренним ликованием читал донесения командира конного корпуса Мамонтова, который своим дерзким рейдом прорвался далеко на север.

В октябре 1919 года все в штабе Деникина почувствовали: желанное может скоро свершиться. Осталось всего каких-то верст двести… Взяты Воронеж, Орел, вот-вот должна пасть Тула…

Кто в отсутствие Колчака может стать «верховным правителем» России? В таких случаях, известно, все смотрят на победителя…

Деникин еще раньше сформировал «Особое совещание», впоследствии преобразованное в правительство. В предвкушении близкой победы Деникин не заметил, как большевистское руководство, перегруппировав свои силы, сформировав крупные конные соединения и объединения, готовилось нанести мощный контрудар.

Выступая 29 июля 1919 года в Пензе на собрании партийных работников, Троцкий верно заметил: «Отступление на юге объяснялось тем, что у Деникина сил было больше, у нас – меньше. Теперь их больше у нас и меньше у Деникина. У Деникина нет резервов, у нас резервы – неисчерпаемы. Конницы у нас больше, чем у противника, – мы ее формируем самым лихорадочным образом… Деникин зарвался. Захватив огромную территорию, он должен создать власть, чтобы удержать ее, а так как вся Россия разбилась на два лагеря, Деникин вынужден призывать к власти старых помещиков, бывших губернаторов и земских начальников… Это – лучшая пропаганда против Деникина… Для укрепления растянувшегося фронта Деникину недостаточно одной конницы, ему приходится прибегать к принудительной мобилизации рабочих и крестьян, и этим он подготовляет условия разложения своей армии. Я думаю, что еще осенью мы нанесем решительный удар Деникину»{384}. Нельзя не отметить верный анализ и прогноз, которые Троцкий сделал в публичном выступлении.

Генерал А. С. Лукомский вспоминал позже в Берлине, что никто не обратил внимания на рост недовольства в тылу деникинских войск. «Грабежи и реквизиции, бесчинства возвращавшихся старых хозяев, ухудшение условий жизни беднейших слоев, – пишет генерал, – подтачивали тыл Деникина». Приказ о «самоснабжении» частей привел к погоне за «военной добычей». По донесениям разведки Троцкий тоже знал, что положение Деникина непрочно. В конце июня 1919 года, находясь в Воронеже, нарком писал: «Банды Деникина, продвигающиеся с Юга, – это уже не авангард англо-французских войск, нет, – это вся та армия, которую контрреволюция способна ныне выдвинуть против нас. За спиной у Деникина нет ничего, кроме враждебного ему тыла»{385}. Обыватели в страхе смотрели на «спасителей», которые часто были похожи на обыкновенных мародеров. Растянутая на широком фронте Добровольческая армия противостоять мощному удару дивизий красных не смогла. Части Деникина покатились на юг значительно быстрее, чем шли к Москве. Главком метался, отдавал приказы, выдвигал на наиболее угрожаемые направления последние резервы, писал обращения к офицерской чести – все было напрасно…

К концу 1919 года Красная армия уже была в Ростове, Новочеркасске, приближалась к Новороссийску. Незадолго до падения Ростова Деникин, чувствуя, что Белое движение не простит ему этого поражения (увы! У всех неудач должны быть виновники, и обычно ими становятся высшие руководители), подготовил нечто вроде политического завещания: «Наказ Особому совещанию» (правительству). Деникин продиктовал одиннадцать пунктов. Из-за пространности документа приведу лишь некоторые идеи «Наказа».

Единая, Великая, Неделимая Россия. Защита веры. Установление порядка. Борьба с большевизмом до конца. Военная диктатура. Всякое противодействие власти – и справа, и слева – карать. Вопрос о форме правления – дело будущего. Русский народ создаст верховную власть без давления и навязывания. Внешняя политика – только национальная русская. За помощь – ни пяди русской земли. Проявление заботливости о всем населении без различия. Противогосударственную деятельность пресекать, не останавливаясь перед крайними мерами. Прессе – содействующей – помогать, несогласную – терпеть, разрушающую – уничтожать. Суровые кары – при посредстве Управления Юстиции…{386}

Генеральский «Наказ» в немалой степени отражал умонастроения значительной части не только тех, кого советская власть сделала «бывшими», но и либерально-демократического крыла политических сил России, со страхом взиравших на плоды великого потрясения.

Именно этой теме посвятил генерал А. И. Деникин свои пятитомные воспоминания. Еще не затихли последние залпы Гражданской войны в России, а Деникин осенью 1921 года, находясь в Брюсселе, «невзирая на трудности и неполноту работы в беженской обстановке – без архивов, без материалов и без возможности обмена живым словом с участниками событий, решил издать свои очерки». Во вступлении к «Очеркам» вчерашний главнокомандующий вооруженными силами написал:

«В кровавом тумане русской смуты гибнут люди и стираются реальные грани исторических событий… После свержения большевизма, наряду с огромной работой в области возрождения моральных и материальных сил русского народа, перед последним с небывалой еще в отечественной истории остротой встанет вопрос о сохранении его державного бытия. Ибо за рубежами русской земли стучат уже заступами могильщика… Не дождутся. Из крови, грязи, нищеты духовной и физической встанет русский народ в силе и разуме»{387}.

Прежде чем написать эти строки, всего за полтора года до этого, Деникин пережил полное крушение всех своих личных надежд и честолюбивых планов. Перед глазами генерала все еще стоял забитый до отказа войсками Новороссийск, куда все прибывали и прибывали части, отступавшие под натиском Красной армии. Генерал Кутепов, оборонявший город, доложил тогда Деникину, что более суток его деморализованные части не выстоят. Нужно уходить сегодня же… Деникин никогда не смог забыть, как погибали в давке у трапов перегруженных судов его «добровольцы», как стрелялись офицеры, отчаявшиеся получить место на пароходе, как просыпались низменные чувства перед угрозой надвигающейся смерти. Это была безысходность. «Много звериного чувства вылилось наружу перед лицом нависшей опасности, – вспоминал генерал, – когда обнаженные страсти заглушали совесть и человек человеку становился лютым ворогом…» В числе последних Деникин с начальником своего штаба генералом Романовским вступил на борт миноносца «Капитан Сакен».

В Крым удалось переправить около 40 тысяч бойцов. Деникин пытался переформировать части, восстановить боеспособность деморализованных войск, но недовольство главнокомандующим быстро нарастало. Быть почти у Москвы и оказаться на полуострове, обреченными на поражение, – кто-то должен был за все это ответить. У лучшей части русского офицерства воинская честь всегда была превыше всего. Деникин не стал ожидать, когда Военный совет выразит ему недоверие, и написал письмо его председателю генералу А. М. Драгомирову. «Многоуважаемый Абрам Михайлович! Три года российской смуты я вел борьбу, отдавая ей все свои силы и неся власть, как тяжкий крест, ниспосланный судьбою. Бог не благословил успехом войск, мною предводимых. И хотя вера в жизнеспособность Армии и в ее историческое призвание мною не потеряна, но внутренняя связь между вождем и Армией порвана. Я не в силах более вести ее…

Уважающий Вас А. Деникин».

В своем последнем приказе Деникин назначил генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля главнокомандующим вооруженными силами Юга России. Второй и последний параграф приказа гласил: «Всем, шедшим честно со мною в тяжкой борьбе – низкий поклон. Господи, дай победу Армии и спаси Россию»{388}.

Вечером 22 марта 1920 года Деникин на английском миноносце навсегда покинул родную землю.

Деникин, оставшийся до конца дней убежденным врагом большевизма и Октября, не мог понять, что революцию подготовили не столько «социалисты», сколько сам царизм, втянувший гигантскую страну в бессмысленную войну. Именно эта война, доведя народ до последней грани усталости, дала невероятные шансы революции. Февраль «не получился» потому, что, провозгласив свободу, он не дал народу ни земли, ни мира. Октябрь учел это и, фактически отняв «дарованную» свободу, дал людям мир и землю. Но без свободы ценность земли и мира стала совсем иной… Деникин не понял этот великий парадокс, объясняя трагедию России и ее «смутные времена» лишь попустительством Керенского и коварством большевиков…

Агония Белого движения продолжалась долго. Антон Иванович Деникин внимательно следил за его эволюцией. До него доходило, что после декретов ЦИК 1921 и 1924 годов об амнистии для рядового состава немало солдат вернулись на Родину. Тех офицеров, которые не могли вынести разлуки с Отчизной и тоже возвратились, ждала горькая судьба. В конце 1921 года по своей воле в Советскую Россию, например, вернулись бывший командир Крымского корпуса генерал-лейтенант Слащев, инспектор артиллерии генерал-майор Мильковский, полковник Гильбих, полковник Мизерницкий, капитан Войнаховский. В сообщении для печати, которое отредактировал и подписал Троцкий, говорилось: «Кто попытается использовать великодушие власти трудящихся против Советской Республики, на того обрушится суровая кара… Советская Республика должна сохранять свою бдительность…»{389} Да, чего-чего, а бдительности было хоть отбавляй.

В 30-е годы, во время страшной чистки, были уничтожены последние из русских офицеров, вернувшихся на Родину. Но за околицей Отечества все равно осталось много людей, прошедших через добровольчество. В 1925 году врангелевский «Русский совет» подсчитал, что количество русских беженцев, которых можно поставить «под ружье» в Германии, Франции, Югославии, Греции, Турции, Китае, Латвии, Чехословакии, Болгарии, достигало 1 миллиона 158 тысяч человек{390}. Все они, как говорилось в документе, добытом Разведуправлением РККА, считали себя преданными «белой идее». Вероятно, это большое преувеличение. Однако долгое время существовали «Русский общевоинский союз», различные объединения и комитеты бывших «добровольцев». Издавались газеты и журналы, отражавшие сложную жизнь на чужбине.

Судьба большинства «добровольцев», вынужденных покинуть родину, очень драматична, а часто и трагична. Но, несмотря на сохранившиеся устойчивые антикоммунистические взгляды отторгнутых от родины русских людей, они не идентифицировали ее с режимом. Во второй половине 30-х годов, когда стали сгущаться тучи Второй мировой войны, для многих эмигрантов стало ясно, что Германия и западные демократии постараются разрешить острые противоречия, возникшие между ними, за счет СССР. По предложению П. Н. Милюкова в Париже возникла инициативная группа по созданию так называемого оборонческого движения в составе Алексеева, Грекова, Лебедева, Пилипенко, Слонима, Ширинского, Петрова, которых поддерживал и А. И. Деникин. Это движение ставило целью «объединять эмигрантов и содействовать в меру возможностей делу обороны России». Однако в Москве не могли понять патриотических порывов своих бывших соотечественников. Начальник Разведывательного управления РККА комкор М. С. Урицкий, докладывая высшему руководству страны, резюмировал: «Это движение можно считать фактором разложения в эмигрантской среде…»{391} В годину лихолетья гитлеровского нашествия лишь единицы оказались способными пойти в услужение фашизму: П. Н. Краснов, А. Г. Шкуро, М. В. Ханжин…

Деникин, потерпевший поражение в Гражданской войне, в своих «Очерках» старается доказать правоту «белого дела», почти полностью игнорируя глубинные причины русского «социального разлада». Однако у писателя-генерала достало мужества признать невозвратность монархии и неизбежность в грядущем демократии для России. Любопытны его слова о том, что «революция не может решить множества российских проблем. Нужна эволюция…». Деникин высказал мысль, которую давно проповедуют прогрессивные мыслители, что путем реформ можно добиться неизмеримо большего, чем революционным взрывом.

Как бы мы ни относились к Деникину, нельзя не признать, что это был большой патриот России, но России, не «вздыбленной революцией», которой так поклонялся Троцкий, а той, вечной, непреходящей, которую почитали «бывшие». Они долгие годы жили мыслью только о ней, прошлой, ушедшей навсегда России. Правда, так думали не все. Николай Александрович Бердяев в своей превосходной книге «Самопознание» сказал: «В белое движение я не верил и не имел к нему симпатии… Я уповал лишь на внутреннее преодоление большевизма. Русский народ сам освободит себя»{392}. Белое движение в нашем сознании останется как безуспешная попытка отбросить Октябрь большевиков к буржуазному Февралю.

…Последними словами умирающего на чужбине русского генерала были: «Увы! Я никогда не увижу спасенную Россию…»

В петле фронтов

2 июня 1919 года в газете «В пути», которая издавалась в поезде Троцкого, появилась статья Председателя Реввоенсовета Республики «Девятый вал», в которой он писал: «То, что мы сейчас переживаем, – это девятый вал контрреволюции. Она теснит нас на Западном и Южном фронтах. Она угрожает опасностью Петрограду. Но в то же время мы твердо знаем: ныне контрреволюция собрала свои последние силы, двинула в бой последние резервы. Это ее последний, девятый вал»{393}. Поскольку, признавал Троцкий, «англо-французские бандиты снабжают смертоносными орудиями русскую контрреволюцию… последняя крайне усилилась за истекший год». Однако Троцкий, как и всегда, непреклонен: «Ныне мы знаем твердо: справившись с Колчаком и Деникиным, мы тем самым добьемся полной неприкосновенности Советской Республики и дадим могучий толчок революции в Европе и во всем мире. Больше тех сил, что Деникин, Колчак, белоэстонцы и белофинны выставили против нас ныне, в распоряжении контрреволюции нет и не будет. На Южном фронте, на востоке, под Петроградом русская и с нею мировая контрреволюция поставила на карту всю свою судьбу»{394}. Троцкий не сказал, что не только контрреволюция, но и революция поставила «на карту» свою судьбу. Зная, сколько за годы Гражданской войны Троцкий проехал километров на своем поезде, сколько написал статей, приказов, листовок, сколько раз выступил перед частями, мобилизованными крестьянами, командами речных кораблей, приходится лишь удивляться: откуда у человека было столько энергии? Так мог действовать лишь тот, кто поставил «на карту» революции всю свою судьбу, без остатка. И так было не только тогда, когда пришел «девятый вал», едва не накрыв молодую Республику, но и тогда, когда этот вал еще только приближался.

Как вел себя Троцкий на фронте? Почему его слава росла? Чем объяснить, что его приезд способствовал моральному подъему войск? Я думаю, многое станет понятным, если познакомиться с «Записками адъютанта штаба 4 армии Восточного фронта о пребывании наркома по военным делам Л. Д. Троцкого в воинских частях в сентябре 1918 года».

Старший адъютант штаба Савин (инициалов в записке не приведено) дотошно описал встречу Троцкого и его действия в войсках, что помогает понять стиль работы наркома, причины его популярности, методы воздействия, политические и военные результаты пребывания в частях. Найденные в архиве «Записки» я привожу с большими сокращениями, стараясь сохранить язык и орфографию старшего адъютанта штаба Савина.

«Ночью 16 сентября было сообщено в штаб армии из поезда Троцкого, что он завтра, т. е. 17 сентября, прибывает в Саратов, причем справлялись, как положение наших войск под Хвалынском и взят ли он.

Временный командарм Хвесин… и член Военного совета (4-й армии. – Д.В.) Линдов выехали из Покровска в Саратов на пароходе, оттуда на пассажирский вокзал для встречи т. Троцкого. В 9 часов 37 мин. утра под звуки народного гимна, исполненного духовым оркестром, поезд Троцкого подошел к перрону вокзала, где были выстроены части Саратовского гарнизона. Появление т. Троцкого из вагона было встречено громовым ”ура“… Встречающие представились; Троцкий сделал обход войск, поблагодарил за приветствие (отсутствовали представители местного исполкома).

…На автомобилях кортеж проследовал на пристань. Отплыли на пароходе т. Троцкий, Хвесин, член ВС 4 Линдов, ст. адъютант Савин, председатель Саратовского исполкома Жуков, два конвоира (охрана. – Д. В.) и два секретаря тов. Троцкого. В 12.15 пароход прибыл в Покровск… На пристани был выстроен почетный караул шпалерами. Начальник штаба Булгаков отдал рапорт. В штабе Троцкий прошел по всем отделам. Командарм сделал доклад о положении (указал на плохое снабжение). Троцкий тут же отдал распоряжение об улучшении снабжения армии. Пробыл в штабе 1 час 45 минут. Отбыл на пристань. Там его встретили ”Марсельезой“. С парохода Троцкий держал речь. В ответ – громовое ”ура“.

Затем Троцкий отбыл в Вольск. Тоже встречали народным гимном. Троцкий держал речь. Желал скорейшего взятия Самары. В ответ – громовое ”ура“. Прибыл в Балаково. Опять держал речь, отвечал на Приветствия. Вновь шпалеры войск, держал речь из автомобиля. Каждому красноармейцу, бывшему в строю при встрече, приказал выдать в виде его подарка по месячному окладу (250 руб.). Прибыли в Хвалынск. Опять встречали шпалеры войск. Держал Троцкий речь. Выехали на линию фронта в Вольскую дивизию (село Поповка). Построили интернациональный полк. Речь держал Троцкий на русском и Линдов на немецком языке.

Замечания Троцкого:

1) Начдив Гаврилов развязен и держал себя как недисциплинированный солдат…

2) Полки расположены без сторожевого охранения.

3) Интернациональный полк медленно собирался – нужны пробные ”тревоги“.

4) Плохо дело со связью.

5) В частях много самодеятельности – не придерживаются указаний штаба.

6) Штабы располагаются далеко от войск.

7) Требуются в войска автомобили и теплое обмундирование.

Но в целом революционный дух и сознательная дисциплина в Вольской дивизии крепка, места разлагающимся частям нет.

Отправились вниз по Волге, в Покровск (19-го сентября в 9 часов утра). Троцкий говорил по прямому проводу с Арзамасом. В 1 час 45 минут Троцкий с Хвесиным и Линдовым прибыли в Саратов. Там Троцкий выступал на многолюдном митинге в Народном дворце. Слушал доклад военрука Шарскова. Решал вопросы снабжения в губвоенкоме. Затем отправился в Николаевск (20 сентября в 11 часов 15 минут утра прибыл). Был почетный караул, шпалеры, ”ура“.

Решили создать другую дивизию, назвал ее второй Николаевской, назначив начальником тов. Чапаева. Командир первой бригады Чапаев долго упорствовал и не соглашался на принятие командования второй дивизией: ”Привык, свыкся“. О нем говорили: ”Надо сказать, что тов. Чапаев, этот степной орел, действует с начала открытия фронта исключительно партизанским способом“. Распоряжений штаба не признает. Были случаи, что Чапаев уходил со своим отрядом и пропадал без вести, а возвратившись через некоторое время, доставлял трофеи и пленных. Население, по рассказам очевидцев, где появлялся Чапаев, было терроризировано. Его жестокость известна многим. Личность легендарная. Троцкий уговорил Чапаева.

Вечером выступал на митинге в театре. В селе Раевском выдал бойцам по 250 руб. Призывал: ”Вперед, на Самару!“ Раздавал еще отличившимся портсигары.

В селе Богородское в полку сказали, что есть перебежчики. Их поймали. Тов. Троцкий отдал распоряжение немедленно в 24 часа образовать революционный трибунал и предать перебежчиков суду: «всех лиц, уличенных в дезертирстве, расстрелять на месте». 3 и 4 полки выстроили за селом. Все в разношерстной одежде, был один даже в цилиндре. Есть старики.

– Что, хочешь сражаться? – спросил одного Троцкий.

– Да, хочу!

Троцкий произнес речь с призывом: ”На Самару!“. Сказал о дезертирах в 1 и 2-м полках, сказал, что сегодня будут расстреляны!

Спросил об отличившихся в бою. Сказали – 20 человек. Вывели их из строя. А подарков оказалось только 18. Последним двум красноармейцам Троцкий подарил, сняв с руки свои часы, а последнему отдал свой браунинг. Всем велел выдать по 250 рублей. Кричали ”ура“. За день проехали на автомобиле 200 верст.

Высказал замечания: дивизия крепкая и горит желанием взять Самару. Плохо однако исполняют команды и приказы. Чапаев говорит: я не верю штабу и бумажек его знать не хочу…

При поездках тов. Троцкого находились фотограф и кинематограф, которые зафиксировали важные эпизоды поездки и отдельных лиц, представляющих из себя интерес для Российской Советской Республики и которые послужат политическим примером для других стран света, как борется пролетариат с игом капитала.

Старший адъютант Савин.

22 сентября 1918 года. Село Покровск, Самарской губернии»{395}.

Надеюсь, читателю было любопытно и небезынтересно прочесть записки довольно грамотного старшего адъютанта Савина. Документ интересен во многих отношениях. На первый взгляд стремление Троцкого эффектно подать себя можно расценить как фанфаронство, славолюбие. Мол, как Троцкий, будучи умным человеком, позволял встречать себя прямо-таки как члена императорской фамилии? Только ли из-за амбиций, гипертрофированного честолюбия? Думаю, не только из-за этого. Троцкий хотел и использовал любую возможность, чтобы подчеркнуть значимость новой центральной власти, значимость верховного военного командования Республики, уверенность в триумфе революции.

Каждую остановку в части, на позиции Троцкий использовал для общения с красноармейцами. Его короткие (по 20–30 минут) выступления воспитывали бойцов и ставили перед слушателями конкретную военно-политическую цель («На Самару!») Вчерашние крестьяне, поставленные под ружье, видели в Троцком не только «начальника», но и одного из высших представителей новых властей. Записи Савина показывают, что Троцкий был неплохим психологом: раздарив все серебряные портсигары (кстати, изъятые из царского склада), Предреввоенсовета, когда не хватило двух подарков, быстро нашел выход из положения – снял свои часы и вынул из кобуры свой браунинг для вручения двум последним отличившимся. Дело не только во взрыве восторга, но и в той молве, которая пойдет отсюда, из-за околицы приволжского села Богородское, гулять по частям фронта, обрастая новыми подробностями. Так рождаются легенды…

Троцкий был ярко выраженным популистом, который знал цену известности и понимал, что слава удесятеряет значение сказанного им полуграмотным красноармейцам. Его красивый жест по раздаче денег (на которые, наверное, можно было купить бутыль самогона да пачку махорки) одновременно отдавал чем-то купеческим, далеко не революционным… Но Троцкий знал: перед ним крестьяне, бедняки, знающие цену трудовой копейке. Записки Савина откровенны, прямы. О приказе расстрелять (при чем здесь трибунал, если сам Троцкий отдал приказ – «уличенных в дезертирстве расстрелять на месте!»?) сказано так же буднично, как о раздаче портсигаров и указаниях Троцкого улучшить снабжение. Просто к насилию, репрессиям приучала людей не только война, но и новые власти в лице большевистских вождей.

Троцкий все более пристально смотрелся в зеркало истории. Думаю, что еще никто из большевистских вождей не догадался возить за собой двух секретарей, а главное – «фотографа и кинематографа», которые должны были, конечно, увековечить наркома для грядущих поколений.

Кое-кто пытался еще при жизни Троцкого изобразить его «великим полководцем». Но все знали, что он не был не только полководцем, но и военным специалистом среднего уровня. В военных вопросах это был дилетант. Когда один из активистов рабочего движения Артур Бризбен из Чикаго попытался написать о Троцком как об одном из «величайших полководцев» (входящих в десятку лучших), ему, и в копии Троцкому, ответила некая Ж. Аллен, где она справедливо утверждала: «Гражданская война велась в России главным образом офицерами старой армии, с обеих сторон. А Троцкий агитатор, а не полководец»{396}. Предреввоенсовета сохранил в своих бумагах эту нелицеприятную, но справедливую характеристику своей особы.

Руководя ведомством, на плечи которого легла вся тяжесть защиты Советской Республики, Троцкий ежедневно занимался множеством дел. Его решения были оперативны, непреклонны и беспощадны к тем, кто не исполнял его директив и приказов. На всех распоряжениях Троцкого лежит печать политика приверженца линии большевистского руководства. Особенно остро Предреввоенсовета реагировал на конфликтные ситуации, возникавшие на межнациональной почве. Когда ему донесли, что в Башкирии отмечен ряд случаев мародерства частей Красной армии по отношению к местному населению, он немедленно откликнулся грозным распоряжением по прямому проводу.

«Симбирск, Реввоенсовет

Копия – Башкирскому ревкому в Саранске

По-видимому, неоспоримые данные свидетельствуют о преступном, зверском отношении некоторых частей армии Востфронта к башкирскому населению и к башкирским войскам, перешедшим на сторону Советской власти. Между тем до сих пор дело ограничивалось словесными увещеваниями. Считаю необходимой строгую и примерную расправу со всеми виновными в постыдных насилиях над башкирским народом. О принятых мерах и карах донести.

3 июля 1919 г.

Предреввоенсовета Троцкий»{397}.

Угроза репрессией за невыполнение приказов была стилем руководства наркома Троцкого. В ноябре 1918 года Троцкий шлет телеграмму Военному совету 9-й армии и в копии – Ленину и Свердлову, где говорится: «Надо железной рукой заставить начальников дивизий и командиров полков перейти в наступление какой угодно ценою. Если положение не изменится в течение ближайшей недели, вынужден буду применить к командному составу девятой армии суровые репрессии… Первого декабря требую точный список всех частей, не выполнивших боевых приказов…»{398}

Революция надеялась «железной рукой» заставить всех граждан поддерживать большевистские порядки. Глубочайшее заблуждение, что люди, захватившие власть, могут решать судьбы миллионов, дало трагические всходы. В этом свете Троцкий предстает как сторонник крайних, радикальных мер.

Какую позицию по отношению к новым властям занимало, например, казачество? Естественно, в силу своего особого положения казачество настороженно относилось к Советам. Значительная часть казаков поддержала Деникина. Этому способствовала политика террора советских властей в отношении казачества, в котором видели «социальную базу контрреволюции». Были прямые указания Центра «о полном, быстром, решительном уничтожении казачества, как особой экономической группы, разрушение его хозяйственных устоев, физическое уничтожение казачьего чиновничества и офицерства, вообще всех верхов казачества…»{399}.

В духе подобных указаний началось «расказачивание». Ответом было восстание казаков – людей, которые умели воевать, ибо в Российской империи на них была возложена особая роль по защите Отечества. Ленин потребовал принять самые быстрые и беспощадные меры по ликвидации восстания в тылу советских войск. Троцкий отдает специальный приказ: «…гнезда бесчестных изменников и предателей должны быть разорены. Каины должны быть истреблены, никакой пощады станицам, которые будут оказывать сопротивление. Милость только к тем, кто добровольно сдаст оружие и перейдет на нашу сторону… В несколько дней вы должны очистить Дон от черного пятна измены…»{400}

Принятыми мерами «успокоение» было достигнуто. На волне социального террора против казачества было сфабриковано «дело Миронова», к которому Троцкий имел прямое отношение.

Филипп Кузьмич Миронов добровольно встал на сторону красных, был назначен командиром Донского казачьего кавалерийского корпуса, храбро сражался. Он встречался с Лениным и рассчитывал найти понимание у партийной власти нужд казачества. Но когда начались репрессии большевиков на Дону, Миронов решительно воспротивился. В частности, в июне 1919 года он направляет телеграмму «гражданину Троцкому, гражданину Ленину, гражданину Калинину», в которой сообщает о бесчинствах комиссаров и особых отделов. Когда у «крестьянина, – говорится в шифровке, – имеющего семью 12 человек, отобрали быков, он запротестовал и его расстреляли». Миронов приводит пример, когда особый отдел в Морозове расстрелял 67 человек, пишет, что от дел председателя одного из трибуналов Комракова «жутко становится». Характерно, что эта телеграмма, адресованная Ленину и Троцкому, после расшифровки в секретариате Склянского была передана в особый отдел ВЧК…{401} Там уже видели в комкоре Миронове «замаскировавшегося врага». Не завершив формирования корпуса, Миронов, вопреки приказу РВС Южного фронта, самовольно отправляется с казаками на фронт против Деникина. В своих воззваниях Миронов заявлял, что он выступает «на жестокую борьбу с Деникиным и буржуазией», призывал русский народ взять «всю власть, всю землю, фабрики и заводы в свои руки». «Долой самодержавие, комиссаров и бюрократизм коммунистов, погубивших революцию…»{402} – говорилось в одном из воззваний. Это было расценено как контрреволюционное самоуправство с целью «поднять восстание против Советской власти». В сентябре 1919 года Миронова арестовали и по приказу Троцкого, переданному Смилге, предали военному трибуналу{403}. Еще до задержания «мятежника» Троцкий в своем поезде выпустил листовку, озаглавленную «Полковник Миронов». В ней Предреввоенсовета признавал, что «при продвижении красных войск на Дон были несомненно совершены в разных местах отдельными советскими представителями и худшими красноармейскими частями несправедливости и даже жестокости по отношению к местному казацкому населению». Однако далее Троцкий обвиняет Миронова в попытке стать «Донским наказным атаманом», а пока, мол, «Миронов помогает Деникину». Последние две строки написаны типичным языком Гражданской войны: «В могилу Миронова история вобьет осиновый кол, как заслуженный памятник презренному авантюристу и жалкому изменнику»{404}. Здесь Троцкий явно перестарался.

В начале октября 1919 года военный трибунал приговорил Миронова и его товарищей к расстрелу. Однако Политбюро ЦК РКП(б) 23 октября 1919 года отменило приговор. А почти через десять месяцев, в сентябре 1920 года, бывший смертник назначается командующим 2-й Конной армией, которая отличилась при разгроме Врангеля. 25 ноября 1920 года Ф. К. Миронов награждается высшей боевой наградой того времени – Почетным революционным оружием (шашкой с вызолоченным эфесом и орденом Красного Знамени). Получив в январе 1921 года предложение на новое назначение – главным инспектором кавалерии РККА, Миронов отправился в Москву. Кстати, награждение Миронова Почетным революционным оружием и назначение его на высокий пост в кавалерии, на который претендовал Буденный и который он занял позднее, свидетельствует о том, что Троцкий менял свое отношение к Миронову в лучшую сторону.

Однако было известно, что в публичных разговорах Ф. К. Миронов не «жаловал» Троцкого, выражая ему недоверие. Некий Вакулин написал на командарма донос, вновь инкриминируя ему замыслы поднять восстание на Дону. 13 февраля 1921 года Миронов был опять арестован и препровожден в Бутырскую тюрьму. Прославленный командир пишет из камеры письма, требует справедливого разбирательства и освобождения. В письмах несколько раз в не лучших выражениях упоминается Троцкий. Все остается без ответа. Тогда командарм пишет еще одно письмо:

«Зампредреввоенсовета Республики т. Склянскому

от командарма 2-й Конной Армии Миронова

Заявление

Докладываю: я оклеветан. Прошу Вашего и тов. Троцкого участия в моей судьбе. В тяжкий момент для Социальной (так в тексте. – Д. В.) Республики я готовился отдать всего себя на службу ей и попал в Бутырскую тюрьму.

18 лет революционной борьбы. Во внимание к этому и моим боевым заслугам (особенно в Крымской кампании – приказ РВС Республики от 4.XII.20 № 7078) – прошу социальной правды ко мне.

Не за себя больно, а за орден Красного Знамени, не спасший меня от клеветы.

Бутырская тюрьма 16.III.21 г.

Б.Командарм 2-й Конной Миронов»{405}.

Через две недели узник пишет еще одно письмо Склянскому, где, в частности, есть такие строки: «Горе, да когда же мне будут верить! Прошу Вас доложить Льву Давидовичу т. Троцкому, что я страдаю напрасно. Жизнь медленно замирает. Я голоден. Во имя боевых заслуг моих прошу Вашего участия. Судите скорее, но не мучьте!»{406}

Храбрый казачий командир, уже немолодой, приближавшийся к пятидесяти годам, за три недели пребывания в Бутырке мог вспомнить и передумать все: свою родную станицу Усть-Медведицкую, юнкерское училище, Русско-японскую и Первую мировую войны, которые он прошел. Еще в 1906 году попал в опалу за революционные высказывания. На германском фронте прослыл поразительно смелым офицером, получив чин войскового старшины (подполковника) и Георгиевские кресты. Командование корпусом, армией. Революционные награды: орден Красного Знамени № 3, золотые часы, шашка в серебряной оправе… А сейчас, действительно, жизнь «замирает».

Надо отметить, что позиция Троцкого по «делу Миронова» не оставалась неизменной. Он ходатайствовал о помиловании Миронова и мироновцев, а затем предложил ЦК дать Миронову новую военную должность. Чтобы понять отношение Председателя РВС к казакам и Филиппу Кузьмичу, следует учитывать, что от Донбюро, Реввоенсовета Южного фронта он получал одностороннюю, тенденциозную информацию, а часто и откровенную дезинформацию, что провоцировало действия центральных органов против Миронова (внезапное отозвание с поста командующего группой войск и переброска на Западный фронт). А оттуда шли наветы и ультиматумы с требованием убрать Миронова.

Троцкий был знаком с письмами Миронова. Но, возможно, навсегда останется тайной, причастен ли он лично и непосредственно к убийству Миронова. Думаю, что нет. Несмотря на атмосферу, созданную вокруг Миронова, Троцкий не опустился до личной мести. Повторю еще раз: позиция Председателя Реввоенсовета в отношении Филиппа Кузьмича Миронова менялась по мере получения объективной информации. Но так или иначе, 2 апреля 1921 года бывшего командарма вывели (одного!) на прогулку в тюремный дворик, где его и застрелил часовой с вышки. По чьему приказу? Кто распорядился убрать Миронова до суда? Велось ли расследование убийства? Документов этих в архиве нет. А письма Миронова в архиве Троцкого сохранились…

Занимаясь вопросами организации отпора и подавления контрреволюции и интервенции, Троцкий-политик остро реагировал на социальные вопросы, которые были определенным отражением общего тяжелейшего положения Советской Республики. В этом смысле представляет большой интерес написанное Троцким «Письмо реввоенсоветам фронтов и армий», адресованное «ко всем ответственным работникам Красной Армии и Красного Флота». Письмо озаглавлено «Больше равенства!». На шести страницах Предреввоенсовета развивал идеи социальной справедливости в армии. Позволю привести здесь некоторые мысли Троцкого.

«Сейчас мы живем в переходную эпоху… Мы вынуждены применять в распределении как средств, так и сил систему ударности, т. е. в первую голову обеспечивать работниками и материальными средствами наиболее важные отрасли государственной работы», а это означает, считает автор «Письма», что, отдавая «все для фронта, мы ослабляем просвещение, питание, обеспечение самым необходимым рабочих и работниц. Все это понятно. Но есть люди, которые пользуются этими приоритетами в личных целях. Нужно не только учитывать, что все, что мы получаем в армии, – это за счет народа, но и в самих войсках нужно больше равенства». Далее Троцкий пишет:

«Что первая пара сапог и первая шинель должны быть отданы командиру, это поймет всякий солдат… Но когда автомобиль служит для веселых прогулок на глазах усталых красноармейцев или когда командиры одеваются с кричащим щегольством на виду у полураздетых бойцов, – такого рода факты не могут не вызывать раздражения и ропота со стороны красноармейцев. Привилегия сама по себе в известных случаях является – повторяем – неизбежным, пока что неустранимым злом. Явное излишество в привилегии представляет уже не зло, а преступление… Особенно деморализующий и разлагающий армию характер имеет пользование преимуществами, связанное с нарушением существующих правил, декретов и приказов. Сюда относятся прежде всего и главным образом пирушки с выпивками, с участием женщин и проч., и проч.». Затем Троцкий отмечает, что «покорный и безропотный солдат» – не самый лучший. А сметливый, наблюдающий и критикующий – это лучший солдат, который видит, что первенство, основанное на незаконных привилегиях, подтачивает боевую мощь Красной армии{407}. Троцкий формулирует целый перечень требований к военным советам фронтов и армий, выполнение которых должно привести к социальной справедливости – важному условию не только боеспособности армии, но и жизнеспособности молодого государства.

По настоянию Троцкого еще в сентябре 1918 года заместителем наркомвоена и заместителем Председателя Реввоенсовета был назначен бывший член коллегии первого Военного комиссариата, созданного в 1917 году, – Эфраим Маркович Склянский. Молодой военврач, примкнувший еще в 1913 году к большевикам, дилетантски, как и сам Троцкий, разбирался в вопросах стратегии и оперативного искусства. Но он подкупал Троцкого огромной энергией, исполнительностью, организованностью и распорядительностью. По сути, Склянский был образцовым порученцем. Троцкий из своего поезда передавал по прямому проводу, телеграфом, подчас даже по радио указания, распоряжения, соображения Склянскому, которые тот доводил до исполнителей. Иногда эти указания Склянский облекал в форму приказов и директив, часто являлся связующим звеном между Троцким и политическими, партийными, хозяйственными органами Республики. Вот, например, указания, которые Троцкий передавал Склянскому во время остановок своего поезда в Харькове и Лисках в мае 1919 года:

– Если Окулов не нужен на Украине, предлагаю немедленно отправить его на Запфронт, с тем чтобы он вошел в состав Реввоенсовета и со своей комиссией занялся объездом фронта и упорядочением частей.

– Мобилизованных Новгородской и Псковской губерний можно передать Запфронту, но не Зиновьеву…

– Высказался бы против назначения Уншлихта, опасаясь, что это будет понято как понижение. Если он будет согласен, не возражаю против его назначения…

– 16 мая на станции Насвятевич Екатерининской ж. д. произошло крушение первого моего поезда. Жертв не было. Необходима радикальная инспекция путей.

– Улажен ли вопрос о снабжении Царицынской армии горючим.

– Необходимо создать возможность применения удушливых газов. Нужно найти ответственное лицо для руководства соответственными работами.

– Готов ли, наконец, мой вагон. Дальнейшее существование в этом вагоне невозможно, так как он помимо всего прочего протекает…{408} и т. д. и т. п.

Ежедневно подобных распоряжений и указаний Троцкий передавал Склянскому десятки. Тот, получив распоряжения Предреввоенсовета, обычно передавал ему оперативную сводку Полевого штаба РВСР, а затем отвечал на поставленные ранее вопросы, информировал наркома о том, как видятся в Москве текущие военные события. Вот, например, что Склянский докладывал Троцкому 19 мая 1919 года:

«Сталин сообщил: фронт приводится в порядок, посланы 3 карательные роты в Лугу, Гатчину и Красное Село; мобилизованы все передовые силы и посланы на линию фронта. Зиновьев выезжает в Лугу, Сталин в Старую Русу, рассеянная шестая дивизия перехвачена и приводится в порядок, начдив, проявивший трусость и растерянность, смещен. Необходима кавалерия. О флоте Сталин дает хороший отзыв. Семашко отстранен. В Реввоенсовет Запфронта назначен Шатов. Назначенные подкрепления подгоняются всемерно. По мнению Сталина, необходим новый комфронт…»{409}

Троцкий читал бесконечные доклады, шифротелеграммы, принимал множество людей, проводил летучие совещания и почти каждый день выступал, выступал… Конечно, такая бурная деятельность требовала огромной энергии. Думается, что некоторые вопросы Троцкий решал слишком быстро, не успев их глубоко продумать, иные – слишком самоуверенно, ибо он не был профессиональным военным. Но все вопросы Предреввоенсовета решал, руководствуясь одним критерием: работает ли на революцию тот или иной шаг, та или иная мера… В нем самым причудливым образом сочетались революционный идеализм и прагматизм. Он выступал даже за применение удушливых газов, если это продвинет дело революции вперед. Мне однажды пришла мысль: доживи Троцкий до времени, когда появилась атомная бомба, и окажись она у него в руках, использовал бы он ее во имя «мировой революции»? Я понимаю некорректность этого риторического, но страшного по существу вопроса. И все же? Подумав и сопоставив все, что знаю о Троцком, я пришел к выводу: да, этот певец, архитектор, апологет, теоретик, демон, наконец, идол революции, видимо, не остановился бы перед применением самого страшного оружия во имя достижения политической цели, в которую он верил всем сердцем до своего последнего вздоха. Однако от мысли о том, что Троцкий и его единомышленники стали добровольными заложниками ложно понятого идеала, становится страшно. Во имя идеи эти люди считали возможным поступаться правдой, лицемерить. В январе 1920 года Троцкий получает телеграмму от Махно, в которой тот обосновывает свой отказ отправиться на Польский фронт. Троцкий, продолжая еще «мирные» переговоры с лидером украинских анархистов, связывается одновременно с членом Реввоенсовета Южного фронта Сталиным:

«…Полагаете ли вы возможным немедленно приступить к окружению и полной ликвидации Махно? Вероятно, возможно разрушить его артбазу, направив туда под видом анархистов совершенно надежную публику. Так как меры охранения у махновцев почти совершенно не принимаются, то уничтожить его запасы патронов, вероятно, возможно…»{410}

Сталин тут же ответил: «Окружение Махно, начатое несколько дней назад, закончится 9-го. Приказ о выступлении против поляков был дан намеренно, чтобы получить лишний материал против Махно…»{411} Пока Махно – еще союзник, но меры уже принимаются. Революция, замешенная на крови и насилии, с неизбежностью смещает все нравственные ориентиры, а политический обман и коварство может выдать за военную хитрость.

Вероятно, я отвлекся, но, чтобы понять, в чем загадка популярности Троцкого, нужно иметь в виду, что этот человек умел сжигать себя во имя идеи. Как, впрочем, и пользоваться благами жизни. Но люди, масса, видели первое: его динамизм, решительность, вечное движение, страстные выступления, бескомпромиссность. Многих подкупали его неординарные действия, нешаблонные решения. Например, когда петля фронтов вокруг шеи Советской Республики стала затягиваться все туже, увеличилось число просьб мобилизованных специалистов, инструкторов вернуть их к прежнему месту работы, так как учреждение, завод, контора без них якобы «придут в упадок». Троцкому надоело без конца отказывать всем этим многочисленным ходатайствам, и в конце июня 1919 года он подписал приказ № 118, где, в частности, говорилось: «…предупреждаю, чтобы никто ко мне с подобными ходатайствами впредь не обращался, – иначе буду имена ходатайствующих опубликовывать во всеобщее сведение, как имена граждан, стремящихся легальным путем превратиться в дезертиров»{412}. Прошения сразу прекратились.

В годы Гражданской войны его авторитет в армии, партии и стране стал огромным. О нем говорили, спорили, много писали. Вот, например, что говорилось о Троцком в регулярной рубрике «Вожди революции» красноармейской газеты «Красный штык» политотдела 7-й армии: «В течение короткого времени ему удалось совершить почти чудо: создать прекрасную армию и повести ее к победам. Сам Троцкий всегда на фронте, самом настоящем фронте, где сражается грудь с грудью, где шальные пули не разбирают, кто рядовой красноармеец, кто командир, кто комиссар. Вагон, в котором он живет, и пароход, на котором он жил, нередко обстреливались артиллерийским и пулеметным огнем. Но Троцкий как-то не замечает эти неудобства. Под огнем неприятеля он, как и во время революции, продолжает работать, работать, работать… Когда Троцкий отдыхает – никому не известно…»{413}

Что Троцкий много работал – правда. Но что он редко пресекал эти панегирики в красноармейской печати, которая ему была подчинена, – это тоже правда. Одержимость революционной идеей не мешала Троцкому быть тщеславным. Ведь я уже говорил, что он давно стал смотреться в зеркало истории.

Врагов революции было много, но Троцкому часто казалось: вот нанесем сейчас решающий удар и все в контрреволюционном окружении рассыплется, сгинет, сломается. Находясь в начале апреля 1919 года в своем поезде, двигавшемся вновь в Казань, Троцкий пишет еще одну из своих бесчисленных статей – «Что нужно России?».

«Удар по Колчаку будет иметь решающее значение. Разгром его армии не только обеспечит за Советской Россией Урал с Сибирью, но и отразится немедленно на всех других Фронтах. Крушение колчаковцев приведет немедленно (курсив мой. – Д. В.) и неизбежно к полному крушению деникинских добровольцев («добровольцев» из-под палки) и к окончательному разложению белогвардейских, эстонских, латышских, польских и англо-американских отрядов на западе и востоке»{414}. И вот, кажется, на востоке перелом наступил. Но на других направлениях легче не стало.

Выступая на объединенном заседании Московского Совета и представителей профессиональных союзов 26 августа 1919 года, Троцкий вынужден был констатировать: «…разумеется товарищи, нас постигла неприятность, не военная неудача, а в полном смысле неприятность. Это прорыв мамонтовской кавалерии. Если рассматривать этот прорыв с точки зрения кавалерийского набега, то он представляет собой, несомненно, предприятие, удачно проведенное». Троцкий, правда, не уточнил, что девятитысячный отряд генерала Мамонтова прошел в течение почти месяца Тамбовскую, Рязанскую, Тульскую, Орловскую, Воронежскую губернии, побывал в десятке городов, пытаясь поднять общее восстание против Советов, и в конце концов в сентябре 1919 года вновь соединился с деникинской армией. Красная пехота без конницы оказалась бессильной прервать рейд белого генерала. Впрочем, в разгар рейда Троцкий, находясь в Туле, успел издать Приказ Председателя Реввоенсовета Республики № 146, озаглавленный «На борьбу с разбойниками мамонтовской шайки». В нем, в частности, говорилось: «Предупреждаю: мамонтовская конница пройдет, Советская власть останется. Погибшие рабочие и работницы, крестьяне и крестьянки будут отмщены. Контрреволюционные гады будут раздавлены. Их имущество будет конфисковано и отдано бедноте… Всякая помощь мамонтовским разбойникам, прямая или косвенная, представляет собой измену народу и карается расстрелом»{415}. Но Мамонтов был неуловим.

После мамонтовского похода Троцкий бросил клич «Пролетарий, на коня!».

Гражданские войны жестоки, как и их вожди. Натерпевшись от набегов мамонтовских полков, Троцкий отдает жестокий приказ:

«Предлагаю объявить премии за каждого доставленного живым или мертвым казака из мамонтовских банд. В качестве премии можно выдавать кожаное обмундирование, сапоги, часы, предметы продовольствия (несколько пудов) и проч. Кроме того, все, что найдено будет при казаке, лошадь и седло, поступает в собственность поимщика…»{416}

Как будто и не существует никакой морали, кроме мародерских аргументов. Сыграло ли какую-нибудь роль подобное предложение наркомвоена, судить трудно; но ясно одно: в Гражданской войне Троцкий не гнушался ничем, отбросив в сторону все «надклассовые» предрассудки.

А пока Троцкий говорил на заседании Моссовета, что вот, разобьем Деникина – и конец войне! Начало главному – мировой революции! «Деникина мы раздавим и разобьем, а за Деникиным резервов нет. Так Закавказье, Грузия, Азербайджан, которые ждут не дождутся нас, как и Афганистан, Белуджистан, как Индия и Китай. Советская Венгрия с радиусом в 70–80 верст временно пала… Что такое 70–80 верст, которые окружали Будапешт, в сравнении с теми тысячами верст, которыми мы завладели для Советской России?.. Мы скажем нашим товарищам венграм: ”Подождите, братья, подождите! Ждать осталось меньше, чем мы ждали!“ И, повернувшись на Восток, мы должны сказать народам Азии: ”Подождите, угнетенные братья, ждать осталось меньше, чем мы думали!“»{417}

Но, увы, ждать оставалось еще бесконечно долго. Не только желанный Троцкому мировой революционный пожар никак не хотел разгораться, но и ослабление нажима на одном из фронтов не означало еще ликвидации смертельной опасности для революции. Троцкий был прав, когда говорил, что у молодой Республики не было границ, а были одни фронты. Пообещав в своей августовской речи в Москве разделаться с Деникиным, менее чем через неделю Троцкий выступает уже на экстренном заседании Петроградского Совета. Находясь в экстазе борьбы, веря, что защита Советской Республики неуклонно ведет к мировой революции, Троцкий с жаром бросает слова: «…есть на западе участок, где мы не можем подаваться назад ни на одну версту, где мы не можем уступать врагу ни одного кв. вершка территории. Этим участком является Петроградский фронт. Питер и сейчас остается нашим глазом, устремленным в Западную Европу у Балтийского моря». Троцкий убеждал слушателей, что борьба миров решится не на «финляндском квадрате, не на эстляндском квадрате», она «разрешится на поверхности всего земного шара». А «вопрос о судьбе Финляндии и о судьбе Эстляндии будет разрешен попутно». Троцкий, показывая, как империализм терзает Россию, говорит, что в этих условиях «бывают моменты, когда месть становится делом революционной целесообразности… И этот пример мы покажем на Финляндии. Она первая попадается под руку Красной Армии, которая на ней отомстит этой политике окружения… Мы пройдемся опустошительным крестовым походом против финляндской буржуазии, истребим ее с беспощадностью»{418}. Троцкий убеждает слушателей, что разгром Юденича и его пособников будет означать окончательный перелом в борьбе с контрреволюцией и интервенцией.

Троцкий не наивен, а подчас просто авантюристичен. Он часто рисует не реальную, а желаемую им картину. Для него Деникин – «белогвардейская пена», Колчак – «недобиток», с которым скоро будет покончено, Юденич, Балахович и Родзянко – «кровавая пьяная троица»… Во время революции и Гражданской войны Троцкий вообще многое обещал своим слушателям: близкую победу, будущее благоденствие, всеобщее братство, всемирную советскую республику…

Может быть, люди и тянулись к Троцкому, потому что видели в нем предсказателя счастливого будущего? А может быть, он лучше, чем кто-нибудь другой, знал, что голодным людям, стоящим по колено в крови, нужно обязательно что-то обещать, чем-то вдохновлять, указывать близкие, достижимые, но великие цели? В годы Гражданской войны Троцкий действовал часто как проповедник революции, что не мешало ему порой выступать и в роли инквизитора (революционного, разумеется!). Иногда он становился жестким не только с подчиненными, но и с Москвой говорил вызывающе-язвительно, требовательно.

«Москва, Кремль, Ленину.

…Я сообщил, что РВС-12 (Реввоенсовет 12-й армии. – Д. В.) совершенно обессилен. На юг послан Затонский, но который для этой миссии не годится. У Семенова и Аралова настроение подавленное. Нужен хотя бы один свежий человек. Получаю извещение, что Лашевич едет в Козлов, где он совершенно не нужен. Никто не едет в РВС-12, который фактически не существует. После суток и большого лихорадочного ожидания получаю либо канцелярские запросы о том, какие команды направлять, либо поучительные разъяснения о том, что командармы 12 и 14 должны подчиняться Главкому, о чем мы здесь, конечно, понятия не имели. Убедительно прошу Москву отказаться от политики фантастических опасений и панических решений…

Предреввоенсовета Троцкий»{419}.

Когда же дело касалось конкретных стратегических вопросов, он обычно следовал советам своих помощников в Реввоенсовете, предложениям военспецов – людей, которые, в отличие от него, были не дилетантами, а профессионалами военного дела. Тогда же, когда Троцкий отходил от этого правила, из его уст или из-под его пера выходили планы, проекты, близкие к бредовым.

Направляясь в своем поезде из Бологого в Петроград, Троцкий обдумывал меры по спасению Северной столицы. Мне трудно сейчас судить, под каким впечатлением или под чьим влиянием у него родилась статья «Петроград обороняется изнутри». 18 октября 1919 года она была опубликована в газете «В пути». Достаточно привести несколько фрагментов из нее, чтобы увидеть антистратегическое «военное» мышление Троцкого. Он пишет, что нужно покончить с Юденичем. «С этой точки зрения для нас в чисто военном отношении наиболее выгодным было бы дать юденической банде прорваться в самые стены города, ибо Петроград нетрудно превратить в великую западню для белогвардейских войск… Прорвавшись в этот гигантский город, белогвардейцы попадут в каменный лабиринт, где каждый дом будет для них либо загадкой, либо угрозой, либо смертельной опасностью. Откуда им ждать удара? Из окна? С чердака? Из подвала? Из-за угла? – Отовсюду!

…Артиллерийский обстрел Петрограда мог бы, конечно, причинить ущерб отдельным, случайным зданиям, уничтожить некоторое количество жителей, женщин, детей. Но несколько тысяч красных бойцов, расположившихся за проволочными заграждениями, баррикадами, в подвалах или на чердаках, подвергались бы в высшей степени ничтожному риску в отношении к общему числу жителей и выпущенных снарядов.

…Достаточно двух-трех дней такой уличной борьбы, чтобы прорвавшиеся банды превратились в запуганное, затравленное стадо трусов, которые группами или поодиночке сдавались бы безоружным прохожим или женщинам…» Правда, в конце статьи Троцкий говорит: «Конечно, уличные бои сопряжены со случайными жертвами, с разрушением культурных ценностей. Это одна из причин, почему полевое командование обязано принять все меры к тому, чтобы не подпустить врага к Петрограду. Но если бы полевые части не оказались на высоте и открыли бы зарвавшемуся врагу дорогу в самый Петроград, это вовсе не означало бы конца борьбы на Петроградском фронте»{420}.

Думаю, военные размышления Троцкого достаточно красноречиво характеризуют сверхреволюционные взгляды наркомвоенмора в этой области. Троцкий принадлежал к тому типу людей, для которых цель оправдывает все. Как легко он говорит, что в результате такого плана враг мог бы «уничтожить некоторое количество жителей, женщин, детей»! Говорит спокойно, словно речь идет о каких-то пустяках. Это страшно. Такие люди считают себя всегда правыми. Для них сама жизнь (чужая!) ничто по сравнению с целью, идеалом, мечтой. При всех привлекательных чертах, гранях характера, интеллекта такие люди часто бывают очень опасны.

Поезд Троцкого

На основе устных сказаний, преданий рождаются легенды. О поезде Троцкого легенд возникло много. Красноармейцам часто казалось, что вместе с его поездом приходит долгожданное подкрепление – отборные части, артиллерия, боеприпасы – во главе с легендарным «вождем Красной армии», который личным примером добивается перелома на фронте. Командиры и комиссары усматривали в прибытии поезда Троцкого особое значение их участка фронта, не без опаски ожидая возможные крутые меры Председателя Реввоенсовета. Однако все – красноармейцы, комиссары, командиры – верили в то, что приезд наркома «двинет дело», поможет переломить исход борьбы на передовой в нашу пользу. О поезде много говорили, но меньше писали. Однако сегодня имеется много архивных свидетельств об этом поезде – неповторимом в своем роде символе оперативного революционного руководства Троцкого фронтами Гражданской войны.

Летом 1922 года начальник Центрального управления военных сообщений РВСР М. М. Аржанов предложил показать поезд Председателя Реввоенсовета Республики на юбилейной выставке Красной армии и флота. Троцкий поручил проработать вопрос Я. Г. Блюмкину. В декабре 1922 года Блюмкин подготовил докладную записку, в которой, в частности, сообщалось:

– Открыть на выставке отдел «Поезд ПредРВСР Троцкого».

– Подготовить огромную схему всех рейдов поезда за четыре года и указать места стоянок, боев, крушений.

– На специальных щитах представить те издания, которые печатались в поезде, и прежде всего подшивки газеты «В пути», копии приказов, брошюр.

– Вывесить списки личного состава поезда, траурную доску с именами погибших в боях «поездников» (по выражению Блюмкина. – Д. В.).

– Выставить с почетным караулом боевые знамена поезда.

– До открытия выставки провести «Неделю истории поезда», во время которой собрать специальные анкеты-воспоминания членов команды поезда.

Далее автор записки, подчеркивая особую, исключительную роль поезда и самого Троцкого в революции и Гражданской войне, предлагает «поездникам» ответить на восемь вопросов анкеты{421}.

Какова в действительности была роль поезда Троцкого в Гражданской войне? Почему о нем сохранились легенды? Как оценивал роль подвижного пункта управления сам Предреввоенсовета?

Много позже, находясь уже в изгнании на Принцевых островах, Троцкий напишет: «Поезд мой был организован спешно в ночь с 7 на 8 августа 1918 г. в Москве. Наутро я отправился в нем в Свияжск на чехословацкий фронт. Поезд в дальнейшем непрерывно перестраивался, усложнялся, совершенствовался. Уже в 1918 году он представлял из себя летучий аппарат управления. В поезде работали: секретариат, типография, телеграфная станция, радио, электрическая станция, библиотека, гараж и баня.

Поезд был так тяжел, что шел с двумя паровозами. Потом пришлось разбить его на два поезда. Когда обстоятельства вынуждали дольше стоять на каком-нибудь участке фронта, один из паровозов выполнял обязанности курьера. Другой всегда стоял под парами. Фронт был подвижный, и с ним шутить было нельзя»{422}.

Когда поезд был сформирован, вначале он состоял из 12 вагонов, в которых находились около 250 человек: охрана из латышских стрелков, пулеметный отряд, группа агитаторов, узел связи, команда шоферов, бригада ремонтников пути и другие специальные группы. Первым начальником поезда был С. В. Чикколини. Длительное время в поезде работали С. И. Гусев и П. Г. Смидович. В последующем, когда поезд был разбит на два состава, в него включили авиаотряд из двух самолетов, несколько автомобилей и даже оркестр{423}.

Троцкий, всегда старавшийся создать себе комфортные условия, позаботился о себе и сейчас: повара, секретари, охрана, снабжение. Своим распоряжением Троцкий положил высокие оклады составу поезда, приравняв его начальника и своего секретаря к командиру дивизии…{424} Председатель Реввоенсовета требовал, чтобы на станциях его обязательно встречали высокие должностные лица, с почетным караулом, при соблюдении определенного порядка. В приказе начальника поезда по этому поводу, в частности, говорилось:

«1. Чтобы у вагона наркомвоена тов. Троцкого не скоплялись люди.

2. Чтобы при выходе наркомвоена тов. Троцкого его не сопровождали беспорядочной кучей любые попавшиеся товарищи, а лишь для этой цели назначенные…»{425}

Республика, только родившись, создавала свои ритуалы. Их содержание диктовалось всевластием диктатуры пролетариата, обожествлявшей своих вождей. Революция, целью которой было народовластие, стала быстро создавать когорту людей, говоривших и действовавших от имени народа. Формирование поезда Троцкого, хотя оно и диктовалось военной необходимостью, сопровождалось многими атрибутами, которые присущи тоталитарному единовластию.

В своих рейдах Троцкий всегда требовал высокой скорости передвижения. Лица, не обеспечивавшие беспрепятственного прохода состава, сурово наказывались.

«Астрахань. Реввоенсовет.

Копия – председателю исполкома.

Экстренный поезд тов. Троцкого прибыл в Баскунчак в девять часов 7-го и, стало быть, прошел двести тридцать верст за десять часов. Согласно приказанию Троцкого прошу расследовать причины такого медленного продвижения экстренного поезда и привлечь виновных к ответственности. Об исполнении срочно донести.

Секретарь Предреввоенсовета М. Глазман»{426}.

По сути, Троцкий работал не столько в Москве, в помещении наркомата, сколько мотался на своем поезде по разным фронтам. По некоторым данным, за годы Гражданской войны поезд Троцкого прошел более 200 тысяч километров, появляясь то на Восточном, то на Южном, то на Западном фронтах. Особенно много поездок Троцкий совершил на Южный фронт, который, по его словам, оказался «самым упорным, самым длительным и самым опасным».

В поезде Троцкого, помимо проверенных, отборных охранников Предреввоенсовета (в основном из числа молодых рабочих, матросов, интеллигентов), постоянно находились несколько десятков коммунистов. Часто из их состава приказом Троцкого назначались командиры и комиссары создаваемых воинских частей, а иногда и заградотрядов. Поезд очень тщательно охранялся, вагоны были бронированными, на площадках стояли пулеметы, команда поезда была вооружена до зубов. «Все носили кожаное обмундирование, – писал позже Троцкий, – которое придает тяжеловесную внушительность. На левом рукаве у всех, пониже плеча, выделялся крупный металлический знак, тщательно выделанный на Монетном дворе и приобретший в армии большую популярность… Для поддержания бдительности в пути часто устраивались тревоги, и днем и ночью. Вооруженные отряды сбрасывались с поезда по мере надобности, для ”десантных“ операций. Каждый раз появление кожаной сотни в опасном месте производило неотразимое действие. Чувствуя поезд в немногих километрах от линии огня, даже наиболее нервно настроенные части, и прежде всего их командный состав, тянулись из всех сил»{427}.

Между тем поезд жил своей внутренней жизнью. Некоторые ее черты, которые можно воспроизвести с помощью архивов, свидетельствуют не только о быстром формировании нового органа военного управления, но и о той значимости, которую придавал своей особе Троцкий. Деятельность многочисленной команды поезда была оговорена множеством инструкций. Например, в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств начальник поезда Вольдемар Ухенберг предписывал: «Сигналом тревоги будут служить три выстрела или три тревожных свистка паровоза… Дежурные у телефонов ни под каким предлогом не имеют права отходить от телефонов… Все, не подчиняющиеся инструкциям, будут немедленно арестованы и преданы Военно-революционному суду…»{428} Кроме общей охраны поезда, у Троцкого была и охрана личная. В конце 1918 года его телохранителями были В. Чернопятов, К. Субатович, Н. Шарапов, П. Крутов, Ф. Новик, А. Мазалин, Э. Тапулевич, С. Комаровский, Я. Долгис, С. Дзюбинский, В. Гудович, Ф. Клепанский…{429} Старший команды личной охраны Николай Шарапов занимался также на основании особого мандата «приобретением за наличный расчет продуктов для Председателя Реввоенсовета Республики на стоянках поезда»{430}. Вот, например, в Нежине была предъявлена заявка в горпродком: «Прошу отпустить в самом срочном порядке для личного питания тов. Троцкого следующие продукты: дичи свежей – 10 шт., масла сливочного – 5 ф., зелени (спаржа, шпинат, огурцы зеленые)…»{431} Дело было 6 мая 1920 года, но «для личного питания тов. Троцкого» требовались и спаржа, и шпинат, и огурцы зеленые. Возможно, читатель скажет, что это же мелочь (спаржа и шпинат)! Возможно. Однако многие трагедии тоже начинаются с мелочей.

Ежедневно (если позволяла обстановка) Ухенберг письменно сообщал Председателю о поездных делах. Вот, например, что он докладывал в первую годовщину революции, 7 ноября 1918 года:

«… 2. Председатель Саратовского губисполкома тов. Васильев поручил мне от его имени передать Вам просьбу – выступить сего числа на митинге годовщины Октябрьской революции на Московской площади.

3. Ходатайствую об амнистии по случаю годовщины Октябрьской революции провинившихся в Вашем поезде –

а) Горина Федора… за пьянство и попытку застрелить в нетрезвом виде начохраны поезда;

б) Буркана Мартина – в связи с побегом из-под ареста Петровского…

4. Прошу Вашего указания, кому сдать папиросы в количестве 3 500 000 шт. из Москвы в качестве подарков для фронта.

5. …Многие сотрудники везут в поезде приобретенную на собственные деньги муку… Может ли сотрудник поезда заниматься мешочничеством и в каком размере?..

6. Ввиду пропажи большого к-ва разного обмундирования из поезда, прошу до выяснения дела не отпускать сотрудников по прибытии в гор. Москву…»{432}

Большое соседствовало с малым, и Председатель, стараясь твердой рукой укрепить фронты, решал, помиловать ли Горина Федора и в каком объеме разрешить своим сотрудникам «мешочничать»…

В поезде были специальные вагоны для дальней связи: телеграфной и радио. Оттуда Троцкий слал донесения в Москву, отдавал распоряжения фронтам, принимал ежедневные сводки. Вот такую, например, политическую сводку Восточного фронта за 3 апреля 1919 года составил и передал член Реввоенсовета С. И. Гусев. Приведу ее с сокращениями.

«4 армия.

В 22 стрелковой дивизии замечается мародерство, насилие над женщинами, ведется противокоммунистическая агитация на мусульманском языке. В Орловско-Куриловском полках коммунисты работают полулегально; кустарно-мобилизованные требуют освобождения. В Пензенском (полку. – Д. В.), в 1 и 5 ротах, кулацкие элементы ведут агитацию, некоторые из комсостава играют в карты, среди красноармейцев развивается антагонизм тылу.

1 армия.

Пензенская дивизия. Почти все части разложились, не исполняют боевых приказов, настроение частей паническое, особенно в Петроградском полку, где батальон разбежался…

2 армия.

Донесений не поступало.

3 армия.

30 дивизия. В Оренбургском (полку. – Д. В.) – усталость; плохое обмундирование… В Богоявленском – воззваниям белых красноармейцы не верят. Недостаток белья. 29 дивизия. В Путиловско-артиллерийском полку есть красноармейская коммуна… В Лесновыборгском – нехватка обмундирования. В Петроградском – настроение хорошее. В полку Красных орлов недостаток оружия, медикаментов, усталость, нехватка обуви…{433}

С Троцким в поезде постоянно находились ответственные работники Полевого штаба, командиры, снабженцы всех основных управлений РККА. Часто после получения с ряда фронтов донесений об острой нехватке боеприпасов, обмундирования, медикаментов, других элементов боевого снаряжения и обеспечения Троцкий собирал в штабном отсеке или вагоне-столовой поезда совещание, иногда с представителями местных советских властей. Ставка обычно делалась на то, чтобы изыскать все необходимое на месте. «Как ни бедны были органы местной власти, – писал Троцкий, – они всегда оказывались способны потесниться и подтянуться, пожертвовав кое-чем в пользу армии… Новый десяток работников извлекался из учреждений и тут же включался в неустойчивый полк. Находился запас тканей на рубахи и портянки, кожи на подметки, лишний центнер жиров. Но местных средств, конечно, не хватало»{434}. Тогда Троцкий диктовал по прямому проводу в Москву просьбы Ленину, в наркоматы или давал непосредственные указания своему заместителю Склянскому, который не выезжал из столицы и занимался, как я уже говорил, главным образом исполнением распоряжений Предреввоенсовета.

По прибытии на ближайшую к штабу фронта или армии железнодорожную станцию из вагонов выгружались два-три грузовых автомобиля и машина Троцкого. В поездках в части и на фронт Предреввоенсовета сопровождали обычно 20–30 красноармейцев с несколькими пулеметами. Конечно, в пути можно было натолкнуться на засаду банды, конный разъезд белой конницы. Это так. Но внимательный анализ всей боевой деятельности Л. Д. Троцкого позволяет сделать вывод о том, что «вождь Красной Армии», как часто именовали в печати наркомвоена, очень берег свою жизнь. Всегда, во всякой ситуации, около него находились телохранители, охрана, «мóлодцы», затянутые скрипящей кожей.

Надежда Александровна Маренникова, работавшая в секретариате Троцкого, рассказывала мне:

– У него почти ежедневно бывали врачи, видимо, проверяли его здоровье. Ну а главное – его всегда охраняли. Сильно охраняли. Подле него было всегда несколько охранников. У Фрунзе (я у него тоже работала) был лишь один. Незаурядный, даже выдающийся человек был Троцкий, но трусоват…

Такое вот неожиданное заключение человека, который знал, видел, слышал Троцкого, был близок к его помощникам, особенно к Н. М. Сермуксу.

Думаю, заключение Надежды Александровны, что Троцкий очень заботился о своей личной безопасности, не лишено основания. Конечно, поезд прежде всего служил подвижным пунктом управления, что само по себе было новым словом и в военном строительстве, и в практике руководства боевыми соединениями РККА. Но большая часть двух железнодорожных составов была в основном предназначена для передвижения вместе с Троцким его личной охраны. Кроме Сталина – в будущем, – наверное, никто из политических деятелей в нашей стране не принимал столь исключительных мер по обеспечению личной безопасности.

Возвращаясь к теме посещения Троцким частей фронта, скажу, что они преследовали цель не только инспекционную; пожалуй, прежде всего они предназначались для вдохновения, ободрения войск.

По предложению и настоянию Троцкого ВЦИК учредил орден Красного Знамени. После его учреждения в сентябре 1918 года орден долго не могли изготовить. Наконец в январе 1919 года Троцкий получил партию орденских знаков и был разочарован. Тут же телеграфировал в Москву:

«ПредЦИК Свердлову

Копия Склянскому

Орден Красного Знамени невозможен, слишком груб и снабжен таким механизмом для прикрепления на одежду, что носить его практически невозможно. Выдавать его не буду, ибо вызовет общее разочарование. Настаиваю на прекращении выделки и передаче сего дела военному ведомству. Орден ждут несколько месяцев, а получили бляху носильщика, только менее удобную. Знак должен быть в три-четыре раза меньше и сделан из лучшего материала…

Предреввоенсовета Троцкий»{435}

Возможно, посчитав, что этого мало, тут же по прямому проводу телеграфировал свой совет Енукидзе:

«Считаю совершенно недопустимым небрежность в изготовлении ордена Красного Знамени… Все ждут, а мы неспособны изготовить орден. Рассуждать о том, насколько серебряные обойдутся дороже, – смешно. Дело идет о грошах. Необходимо знак сделать в три раза меньше. Ободок позолотить. Работу сделать более изящной…»{436}

Однако когда орден стал «работать» как моральный стимул, кое-где его невольно стали обесценивать массовыми награждениями. Получив одну из телеграмм, Троцкий отреагировал, например, следующим образом: «Реввоенсовет конармии просит об отпуске трехсот орденов Красного Знамени для награждения бойцов… 19 января 1920 года. Реввоенсовет т. Ворошилов, Буденный, Щаденко». Троцкий прямо на телеграмме крупно написал: «Слишком много! Штук 50–75 можно выслать»{437}. Почувствовав, что подобная форма морального поощрения выходит из-под контроля, он еще раз вернулся к этому вопросу: «…те награждения, какие были сделаны Реввоенсоветом без утверждения ЦИК, представить дополнительно для утверждения…»{438}. А иногда, по принципиальным соображениям, Троцкий возражал против награждения конкретных лиц. «Считаю совершенно неуместным, – телеграфировал он Склянскому, – награждение орденом Красного Знамени Тухачевского по поводу годовщины армии. Это чисто монархическая манера награждать… Тухачевский не персонифицирует армии, он должен награждаться в зависимости от своих боевых действий, а не по поводу годовщины армии…»{439} Трудно не согласиться с этими доводами. Впрочем, на протяжении десятилетий в нашем Советском государстве существовала именно «монархическая манера награждать».

Только военные советы начали награждать отличившихся, как последовали запросы: как быть, если красноармеец, командир, комиссар отличились еще раз? Председатель Реввоенсовета, как всегда, подобные проблемы решал быстро и находчиво:

«Москва, Склянскому, копия ЦЕКА

Многие из красноармейцев, особенно из летчиков, имеют орден Красного Знамени и при дальнейших подвигах создается крайне затруднительное положение в деле награждения. Единственный способ – это награждать во второй и третий разы, не выдавая ордена, а укрепляя на основном ордене маленькие цифры – два, три, четыре и т. д. Предлагаю провести это в самом спешном порядке через президиум ЦИК…»{440}

Он еще не знает, что 22 ноября 1919 года Президиум ВЦИК примет решение о награждении орденом Красного Знамени Предреввоенсовета Республики. В этом постановлении, в частности, говорится: «Тов. Лев Давидович Троцкий, взяв на себя по поручению ВЦИК задачу организации Красной Армии, проявил в порученной ему работе неутомимость и несокрушимую энергию. Блестящие результаты увенчали его громадный труд… В дни непосредственной угрозы красному Петрограду тов. Троцкий, отправившись на Петроградский фронт, принял ближайшее участие в организации блестяще проведенной обороны Петрограда, личным мужеством вдохновляя красноармейские части на фронте под боевым огнем…»{441}

К слову сказать, Предреввоенсовета был удостоен и некоторых других революционных наград. Например, в сентябре 1920 года Троцкому, Склянскому, Каменеву и Лебедеву было вручено «почетное оружие (шашки) туземного образца»{442}. Революция метила врагов свинцом, а своих героев – наградами, которые изобретала в ходе кровавой сечи.

В поезде сложился костяк окружения Троцкого, без которого он был бы не в состоянии не только исполнять свои разносторонние обязанности «вождя» Красной армии, но и непрерывно заниматься литературным трудом. Большая часть написанного наркомвоеном в поезде в годы Гражданской войны вышла в 1922–1924 годах в пяти томах! Троцкий признает, что «не только литературная, но и вся остальная моя работа в поезде была бы немыслима без моих сотрудников-стенографов: Глазмана, Сермукса[9] и более молодого Нечаева. Они работали днем и ночью, на ходу поезда, который, нарушая в горячке войны все правила осторожности, мчался по разбитым шпалам со скоростью в семьдесят и больше километров… Я всегда с удивлением и благодарностью следил за движением руки, которая, несмотря на толчки и тряску, уверенно выводила тонкие письмена. Когда мне приносили через полчаса готовый текст, он не нуждался в поправках. Это не была обычная работа, она переходила в подвиг»{443}.

Правда, Троцкий, выделяя Глазмана, Сермукса, а также Нечаева, назвал не всех. Штат работников его секретариата и окружения был более многочисленным, чем у кого-либо из вождей революции. Троцкий раньше, чем другие политические и государственные деятели, понял, как много зависит от интеллектуального уровня окружения, способного на лету подхватить идею, подготовить нужный документ, справочные материалы, организовать выполнение принятого решения и т. д. В окружении Троцкого, кроме названных выше лиц, можно отметить А. Г. Бутова, Г. И. Зейца, Т. Ф. Спиридонова, В. И. Самуйлова, В. И. Боголепова, Е. П. Шелепину, П. А. Цветкова, Я. Г. Асякина, В. А. Кромберга, А. Г. Тихонова, Е. А. Кузнецову, В. И. Никифорова, Я. В. Хлебникова, А. Г. Сударикова, С. И. Фирсова, И. В. Козлова, С. Ш. Дзюбинского, И. И. Круглова{444}. Но это лишь малая часть работников секретариата и канцелярии Предреввоенсовета.

Троцкий не был бы самим собой, если бы не организовал на своем поезде поездную газету. Прибывая в тот или иной пункт фронта, вслед за Троцким сходили не только его помощники и сотрудники: следом сгружали тюки с газетой «В пути», листовки, обращения, которые тут же распространялись среди красноармейцев и местного населения. Например, в начале января 1919 года в Курске встречающие тут же получили пачки поездной газеты с большой статьей Троцкого «Пора кончать!».

Статья подготовлена как обзор фронтовых дел: «По всем границам Советской Республики проходит фронт – на севере, на востоке, на юге и на западе». Оптимистически оценивая шансы Красной армии на всех направлениях, Троцкий подводит читателя к выводу: там, где он сейчас находится, решается судьба войны. «На Донском фронте разрешается теперь судьба Советской Республики. Это разрешение слишком затянулось. Пора кончать! На Южном фронте нами сосредоточены большие силы. Выполнена крупная организационная работа. Во главе полков, дивизий, армий стоит надежный командный состав и лучшие наши комиссары…

Солдаты, командиры, комиссары Южного фронта! Ваш час пробил! Пора кончать, пора очистить юг, проложить дорогу на Кавказ, пора нанести смертельный удар самому заклятому врагу рабочей и крестьянской России и дать истомленной стране безопасность, мир и довольство»{445}. Тут же газета развозится в полки, вывешивается на казарменных щитах, ее вслух читают ротные грамотеи, и скоро многие бойцы уверены: от них самих зависит, когда наконец они вернутся домой, к семье, плугу, такому родному, хотя и убогому мирному быту. Дело решается здесь. Ведь не зря же сюда приехал сам Троцкий!

Деникин, Колчак, Каледин, Юденич знали цену пропагандисту Троцкому и пытались противопоставить ему собственную контрпропаганду. Иногда в довольно неожиданной и любопытной форме. В мае 1919 года Сермукс принес в вагон Троцкого несколько экземпляров «приказа» Председателя Реввоенсовета Республики, которые бойцы сорвали со стен железнодорожной станции. Троцкий внимательно прочел «свой приказ» № 92 от 1 мая 1919 года, отпечатанный типографским способом таким же форматом, каким тиражировались и его подлинные распоряжения…

«После периода распродажи чуждой и ненавистной мне России я волею кронштадтских хулиганов-матросов и средствами немцев достиг высшей власти: я управляю остатками России на страх и смерть себе, на горе всех любящих Россию. Совсем безнадежны дела наши и на фронтах, которым я и счет потерял; я только вижу, как предел моего царства все уменьшается; только год прошел, а у меня нет богатой Сибири, Туркестана, весь Пермский край через неделю-другую будет утерян, Украина не хочет нас признать, Ригу потеряли, уходит Псков, а скоро и Петрограда не станет… Нам России не жаль, а посему, как и прежде, продолжать, товарищи, грабить, разорять трудовое крестьянство, разрушать промышленность, чинить насилия, бесчинства, зверства, обманы…»{446}

Внизу стояла подпись: Лейба Троцкий-Бронштейн с указанием всех его должностей.

Предреввоенсовета отодвинул приказ и взглянул в лицо своему давнему преданному помощнику:

– А зачем срывали? Не нужно было этого делать. Кто этой фальши поверит? Нужно было рядом приклеить мой последний подлинный приказ…

– Пожалуй, Вы правы, Лев Давидович…

Редакцией газеты «В пути» заведовал бывший командир Московского учебного батальона Березовский, который одновременно готовил обобщенные материалы об обстановке на фронтах для «Известий ВЦИК». Троцкий специальным предписанием приказал «всем штабам и учреждениям Военного ведомства оказывать тов. Березовскому, в пределах порученных ему задач, самое широкое содействие…»{447}.

Новый редактор на первых порах сразу же стал славить в газете Председателя Реввоенсовета Республики. Но Троцкий, будучи умным человеком, быстро почувствовал, что такие лобовые панегирики в своей газете могут вызвать обратную реакцию. Он тут же охладил редактора:

«Товарищу Березовскому.

В передовой статье № 18 имеются отзывы по моему адресу. Я считаю крайне неудобным, чтобы в газете, издающейся в нашем поезде, печатались такого рода хвалебные отзывы. Вообще прошу личный момент по возможности устранить»{448}.

Троцкому не нужна была мелкая лесть. Он уже давно мыслил категориями эпох и континентов. Такие люди серьезно относились к тому, что их называли «вождями».

Для достижения своих целей, которые были и целями революции, Троцкий особые надежды возлагал на пропаганду и агитацию. Председатель Реввоенсовета многое делал в этой области сам, но всячески понуждал и других активнее использовать пропагандистское большевистское оружие. В начале июня 1920 года Троцкий шлет телеграмму председателю комиссии по «польской агитации» Радеку, заместителю начальника ПУРа Александрову, в Секретариат ЦК, редактору «Известий» Стеклову, редактору «Правды» Бухарину, в которой говорится: «Наша агитация по поводу Польши пока еще совершенно не отвечает значению событий и лишь поверхностно затрагивает массы…

1. Необходимо организовать летучие уличные митинги, например, по поводу взятия Борисова. Совершенно точные лозунги должны даваться из одного центра…

3. Антишляхетские лозунги должны быть на всех улицах, на всех вокзалах, станциях и проч…

4. Надо привлечь к этому делу поэтов. До сих пор почти не было стихотворений, посвященных войне с Польшей…

5. Нужно привлечь композиторов, заказав им музыкальную победу интернационала над мелодией польского шовинизма.

Полагаю, что нужно создать сперва небольшое ”особое совещание“ из поэтов, драматургов, композиторов, артистов, кинематографщиков, а затем, выработав определенную программу, установив премии, создать интеллигентско-художнический и пролеткультовский митинг под лозунгом «мобилизация искусства против польских панов…»{449}.

Пропаганда и агитация были его оружием, и если он что-то сделал или чего-то добился, то в огромной степени с помощью этих инструментов духовного воздействия.

В поезде Троцкий написал, а точнее, надиктовал сотни статей, обращений, листовок. Некоторые затем перепечатывались в «Правде», «Известиях ВЦИК», местных изданиях. Назову хотя бы несколько характерных статей Троцкого, родившихся в поезде и появившихся в «В пути». В Валуйках в январе 1919 года раздавали газету со статьей Троцкого «Необходима суровая чистка», в которой он призывал к беспощадной борьбе с «налетчиками революции». 19 апреля 1919 года газета вышла со статьей «Весна, которая решает», где Троцкий вновь обещал после освобождения Урала долгожданный отдых стране и армии. Назавтра, 20 апреля, новая статья «Россия или Колчак?», в которой автор доказывал, что «Колчак – это воплощение всей старой неправды русской жизни», а поэтому сия опасность должна быть «преодолена, устранена, задушена». Или вот еще статья Троцкого «В чаду и хмелю», напечатанная в «В пути» 13 мая 1920 года. Он пишет о первых успехах польской армии: «Пьяный способен на безрассудный налет. Но побеждает трезвый… Скоро пробьет час, когда Красная Армия покажет, что она на западе умеет побеждать так же, как побеждала на севере, на востоке и на юге. За чадом и хмелем дешевых польских побед последует страшное похмелье»{450}.

Для более эффективного использования агитационных возможностей поездной команды Троцкий учредил политотдел поезда, который занимался не только политическим образованием личного состава, но и подбором на местах резерва комиссаров.

«Товарищу Батурлову.

Вы назначаетесь временно исполняющим обязанности заведующего политотделом при поезде Предреввоенсовета и немедленно приступаете к исполнению обязанностей. При сем препровождаются основные карты 14 политработников. Вам предстоит выяснить, кто из них к какой работе пригоден…»{451}

Почти при каждом возвращении бронированного состава в Москву Н. Сермукс, А. Бутов, М. Глазман или исполняющий обязанности управляющего канцелярией Предреввоенсовета Республики Г. Зейц сдавали на хранение в секретариат Народного комиссариата по военным и морским делам сотни дел. Вот, например, что выгрузил из поезда Зейц в январе 1919 года: папки с приказами наркома, разведывательные данные, переписка о ходе военных действий, дело о «неурядицах, творимых в разных городах и местностях России», том с материалами «о предании суду и следствию, снабженческие вопросы, телеграммы об отпусках и квартирах»{452}.

Троцкий был пунктуальным человеком. Может быть, поэтому о деятельности Реввоенсовета Республики, Гражданской войне, работе Наркомата по военным и морским делам сохранилось так много документов, которые, правда, долгие десятилетия были «арестованы» в архивах, а некоторые и уничтожены. Конечно, большую роль в сохранении этих материалов сыграло и то обстоятельство, что Троцкий был в высшей степени честолюбивым человеком. Некоторые его выражения, заметки, мысли очень похожи на кокетничанье с вечностью. Свою незаурядность, а во многом и талант Троцкий старался всячески запечатлеть, зафиксировать, отразить, увековечить. Ведь никому из вождей Октябрьской революции не пришло в голову возить за собой стенографистов, фотографов, кинохроникеров с главной целью – «забронировать» себе видное, почетное, а может быть, и исключительное место в отечественной (да и не только отечественной) истории.

Негативно относясь к проявлениям тщеславия этого человека, нельзя не видеть, что благодаря этой «слабости» историки получили дополнительные возможности глубже заглянуть за кулисы подлинных исторических событий того времени.

Поезд обладал большой автономией, в первую очередь снабжался оружием, боеприпасами, обмундированием, продуктами. Часто – лучшего качества. Когда, например, Троцкий узнал, что еще цел царский вагон-гараж на пять машин, он тут же отдал распоряжение наркому путей сообщения передать его поезду Предреввоенсовета{453}. Члены команды поезда пользовались некоторыми неписаными льготами, которые были обусловлены особой заботой Троцкого о своем окружении: охране, секретариате, поварах, врачах и т. д. В архиве Предреввоенсовета много таких, например, записок:

«Предъявитель сего член ВИКЖЕДора экстренного поезда Председателя Реввоенсовета Республики Александр Пухов действительно крайне нуждается в теплом зимнем пальто. Прошу выдать ему вне очереди ордер на право приобретения такового»{454}.

Даже в грозное время войны отдельные члены поезда пользовались отпусками:

«Увольнительный билет

Предъявитель сего сотрудник экстренного поезда Председателя Реввоенсовета Республики т. Спиридонов уволен в отпуск в гор. Петроград и его окрестности с 27 декабря с. г. по 19 января 1919 г., что подписью с приложением советской печати удостоверяется»{455}.

Внизу – подпись секретаря Предреввоенсовета, коей достаточно, чтобы и в годину смуты приближенные к одному из вождей революции пользовались привилегиями и льготами.

Люди слабы. Даже вожди. Власть дает им возможность осыпать милостями наиболее близких к ним людей, хотя обычно за счет других. Но вожди понимают, что так они «покупают» преданных себе помощников. У Троцкого не было близких друзей. Кроме жены – Натальи Ивановны Седовой. Друзей он заменял теми, кого через несколько лет Сталин будет называть «обслугой». Это уже не буржуазная прислуга, а безропотная социалистическая обслуга, которая не за совесть, а за страх, за привилегии холопа, за возможность быть как бы выше простых смертных готова исполнить любую волю вождя. Даже волю злую! Троцкий – один из тех, кто положил начало формированию этой многочисленной категории людей, необходимого придатка бюрократического Молоха.

Белые и интервенты знали о поезде Троцкого. Состав подвергался артиллерийским и авиационным налетам, несколько раз происходили загадочные крушения. «Поезд завоевал себе ненависть врагов, – писал Троцкий, – и гордился ею. Социалисты-революционеры несколько раз затевали покушения на него. Об этом подробно рассказал на процессе эсеров Семенов, организатор убийства Володарского и покушения на Ленина, участник в подготовке покушений на поезд»{456}. Все это было в порядке вещей. К слову сказать, Г. Семенов в Берлине (не с ведома ли ЧК?) выпустил книгу о террористической деятельности эсеров, где писал, что после убийства Володарского «мы намечали убийство Ленина и Троцкого. В Москву для этого были направлены Гвозд, Зеленков и Усов». Координировал работу террористической группы, писал Семенов, член ЦК партии эсеров Гоц{457}. Жестокость войны оставила свой кровавый след на просторах России. Сегодня трудно поверить и страшно согласиться, что для утверждения красной Идеи потребовалось столько жизней и крови. Один из главных жрецов этой Идеи сновал на своем бронированном поезде с запада на восток, с юга на север. У него никогда не возникало сомнений, может ли великая Идея воздвигать себе пьедестал на пирамиде черепов соотечественников. Что это: вечная дилемма между Целью и Средствами? Может быть, все дело именно в этой «ложной» диалектике великого Идеала и преступных Методов? Вряд ли. Дело в том, что любая диктатура не может обходиться без террора. И Троцкий, как и другие вожди революции, это хорошо знал.

Диктатура и террор

В своей последней перед смертью работе «Царство духа и царство кесаря» Николай Бердяев, опираясь на богатейший опыт всей жизни, написал: «Революции, все революции, обнаруживают необыкновенную низость человеческой природы многих, наряду с героизмом немногих. Революция – дитя рока, а не свободы… Революция в значительной степени есть расплата за грехи прошлого»{458}. Это расплата за то зло, которое революция хочет устранить с помощью нового зла. Среди радикально настроенных русских революционеров долгие десятилетия господствовала идея непреходящей исторической значимости диктатуры пролетариата. Безоговорочно считалось, что и в крестьянской стране, где пролетариат составлял абсолютное меньшинство, только его диктатура способна повернуть колесо истории в нужную сторону. Таким образом, автоматически оправдывалось неограниченное применение насилия по отношению к противникам диктатуры.

Справедливости ради нужно сказать, что стать на путь террора большевиков в немалой степени заставили их классовые антиподы, не желавшие соглашаться со складывающейся не в их пользу ситуацией. Кроме того, большевики были вынуждены прибегнуть к чрезвычайным мерам и в силу явной несостоятельности своей экономической политики. В. И. Ленин со всей прямотой заявил: «На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение, гораздо более серьезное, гораздо более существенное и опасное. Оно выразилось в том, что наша хозяйственная политика в своих верхах оказалась оторванной от низов…»{459} Да и какая рациональная экономическая политика возможна в разрушенной стране, охваченной огнем?!

В этих условиях, когда большая территория Республики была охвачена мятежами и восстаниями, командованию Красной армии было ясно, что непрочно положение и в самой армии.

…На столе Троцкого лежала сводка политического состояния Украины на 15 мая 1919 года, подготовленная по телеграфным докладам председателей губчека. И это один из многих документов аналогичного характера. Приведу лишь малую толику той давней информации, которая дает возможность почувствовать всю сложность положения и всю безбрежность взаимного насилия.

«Киевская губерния

Уманский уезд. По всему уезду антисемитская агитация… Сотрудники ЧК – евреи, пойманные населением, – расстреливаются. Крестьяне окрестных сел и деревень настроены против коммуны и советов…

Бердичевский уезд. Проезжающие через город части бесчинствуют. Идут погромы под лозунгами ”Бей жидов, громи ЧК – они враги наши“.

Васильковский уезд представляет из себя гнездо бандитов, контрреволюционеров и разной другой дряни. Беспрерывные восстания, грабежи и убийства, неоднократный разгон ЧК; в одном случае был убит бандитами почти весь состав коллегии и сотрудников ЧК. Находящийся в городе кожевенный завод был красноармейцами разгромлен до основания…

Белая Церковь. Относительное спокойствие. Но продолжаются восстания в селах.

Таращанский уезд. Почти месяц в городе хозяйничали бандиты. Благодаря бездействию военкома Горевого, выразившемуся в том, что при наступлении на город банды в 20 человек он собрал митинг красноармейцев и стал советоваться: наступать или не наступать, и было решено оставить город. Когда вошли в город бандиты, они открыли военные склады и начали продавать товары населению.

Родомысльский район. Та же агитация, банды и погромы. Близ Родомысля – гнездо разбойников под предводительством черносотенца Соколовского, учинившего разгром города. В Чернобыле этого же уезда орудует банда Струка…»{460}

Такие же донесения поступали из Полтавской, Черниговской, Харьковской и других губерний Украины, а если посмотреть шире – то со всей России. Крестьяне, получив землю от советской власти, страдали от бесконечных поборов, реквизиций, изъятий. Советская власть была вынуждена на ходу менять свою политику по отношению к крестьянству, дифференцируя свое отношение к различным его слоям и не отказываясь в то же время от чрезвычайных мер. В своих тезисах «Руководящие начала ближайшей политики на Дону» Троцкий таким образом, например, выразил отношение властей к казачеству:

«Мы разъясняем казачеству словом и показываем делом, что наша политика не есть политика мести за прошлое. Мы ничего не забываем, но за прошлое не мстим… Мы строжайше следим за тем, чтобы продвигающаяся вперед Красная Армия не производила грабежей, насилий и пр. Твердо помня, что в обстановке Донской области каждое бесчинство красных войск превращается в крупный политический факт и создает величайшие затруднения, в то же время мы требуем от населения всего, что необходимо Красной Армии, забираем организационным путем через продкомы (продовольственные комитеты. – Д. В.) и заботимся о своевременной и точной уплате… Демонстративный характер нужно придавать расправе над теми элементами, которые проникнут на Дон при его очищении…»{461}

Даже скорректировав политику по отношению к крестьянству и казачеству, в частности, большевики продолжали действия, красноречиво выражаемые словами: «забираем организационным путем», «демонстративный характер нужно придавать расправе» и т. д.

Настроения в крестьянской стране не могли не сказываться на состоянии в крестьянской по составу Красной армии. И Троцкий все это прекрасно видел. Поэтому не случайны его послания к Ленину. Например, такое:

«Москва, Предсовнаркома Ленину.

Все известия с мест свидетельствуют, что чрезвычайный налог крайне возбудил местное население и пагубным образом отражается на формированиях. Таков голос большинства губерний. Ввиду плохого продовольственного положения представлялось бы необходимым действие чрезвычайного налога приостановить или крайне смягчить, по крайней мере в отношении семей мобилизованных.

27.12.

Предреввоенсовета Троцкий»{462}.

На фронте действует своя логика. Необученность значительной части мобилизованных в Красную армию крестьян, помноженная на глухое недовольство чрезвычайными мерами, в сочетании с целым рядом других негативных факторов, в том числе и успехами белых армий, – все это рождало массовое дезертирство, нежелание рисковать жизнью «за Советы», неверие в конечный успех. На фронте – то в одном, то в другом месте – не раз складывалась обстановка, когда поставленные под ружье крестьяне бросались врассыпную перед атакой офицерских рот, казачьих эскадронов, от простого панического крика: «Обошли!». В этих условиях нередко не оставалось иного способа – кроме угрозы смертельной кары – вернуть бежавших красноармейцев на поле боя. Но эти акты насилия, неизбежные в боевой обстановке, превращались в систему, обязательную норму. Троцкий такое положение считал естественным и никогда не пересматривал своих взглядов.

В своих воспоминаниях он с большой долей явного цинизма и глубокой убежденностью в своей правоте писал: «Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади»{463}. Этим кредо Троцкий, не задумываясь, руководствовался всю войну.

Для него репрессия была составным элементом, частью военного строительства, формой воспитания личного состава. Характерна в этом отношении телеграмма Председателя РВС Республики Реввоенсовету Западного фронта в 1919 году.

«…Одним из важнейших принципов воспитания нашей армии является неоставление без наказания ни одного проступка или преступления… Репрессии должны следовать немедленно за нарушением дисциплины, ибо репрессии имеют не самодовлеющее значение, а преследуют воспитательные, боевые задачи… Наиболее суровым карам подвергнуть за нарушение дисциплины и невыполнение приказов командиров, коммунистов…»{464} Пока сознательность, убежденность и подготовка красноармейской массы была невысокой, Троцкий полагал, что компенсировать их слабость может лишь угроза сурового наказания. Этой точки зрения придерживался не только он, но и другие вожди революции. Вместе с тем следует отметить, что Троцкий, как и Ленин, считал основой революционной дисциплины сознательность бойцов, хотя он подчеркивал, что дисциплинировать надо также страхом и репрессиями.

Предреввоенсовета на совещаниях с командным составом приказывал воздействовать на красноармейцев во время боя не только силой примера, но и «железной рукой», не останавливаясь перед применением оружия. Когда на одном из таких «инструктажей» кто-то сказал, что не у всех командиров и комиссаров есть револьверы для исполнения такого указания, Троцкий в очередном докладе Ленину продиктовал секретарю и такие строки: «Отсутствие револьверов создает на фронте невозможное положение. Поддерживать дисциплину, не имея револьверов, нет возможности. Предлагаю т. Муралову и Позерну реквизировать револьверы у всех лиц, не состоящих на строевых должностях…»{465} Угроза кары постепенно вошла в арсенал методов строительства и функционирования армии, более того, в сознании людей она незаметно стала восприниматься как моральная норма, «револьверное право», революционный императив, пролетарское требование…

«Балашов, реввоенсовет;

Козлов, реввоенсовет;

Серпухов, реввоенсовет.

Москва, Ленину, Свердлову.

Обращаю Ваше внимание на то, что девятая армия работает крайне слабо. Приказы фронтового командования не выполняются, армия топчется на месте… Надо железной рукой заставить начальников дивизий и командиров полков перейти в наступление какой угодно ценою (курсив мой. – Д. В.). Если положение не изменится в течение ближайшей недели, вынужден буду применить к командному составу девятой армии суровые репрессии…

26 ноября 1918 г.

Предреввоенсовета Троцкий»{466}.

Получая донесения командующих о ходе выполнения оперативных приказов, Троцкий в первую очередь реагировал на морально-политические вопросы.

«Царицын, реввоенсовет 10-й армии.

Восьмая и девятая армии перешли в победоносное наступление. Первые шаги дали значительное продвижение вперед: много пленных и трофеев. Требую беспощадной расправы с дезертирами и шкурниками, которые парализуют волю 10-й армии… Никакой пощады дезертирам и шкурникам. За невыполнение приказов и трусость в первую голову отвечают командиры и комиссары. Вперед!

Предреввоенсовета Троцкий»{467}.

Гражданская война – война особая. Беспощадность и жестокость в ней не случайность, а закономерность. Так было всегда. И когда в тридцатилетней войне Алой и Белой розы в Англии и в годы войны между Севером и Югом в Америке обильно лилась кровь – никто не полагал, что это случайно. Соотечественники в борьбе между собой особо непримиримы. В Гражданской войне в России все было так же, лишь масштабы насилия были значительно шире. Сегодня нам представляется, что миллионные жертвы были напрасны. Но это – сегодня. А тогда никто не хотел задумываться, что миллионные жертвы не оправдывают того «счастья», за которое боролись и красные и белые. Непримиримость и беспощадность считались добродетелью, хотя само это слово казалось «буржуазным». Мало кто думал и верил, что реформой, эволюцией можно добиться в конечном счете больше, чем революцией.

Так или иначе, Гражданская война в России, которую развязали как отстраненные от власти классы совместно с иностранными интервентами, так и октябрьские победители, стала одним из жесточайших проявлений тотального насилия. Не только в военной области, но и в экономической, социальной, духовной. В. И. Ленин, выступая 7 ноября 1918 года с речью на митинге-концерте сотрудников ВЧК, заявил: «…когда нас упрекают в жестокости, мы недоумеваем, как люди забывают элементарнейший марксизм». Но кто знал тогда марксизм, кроме узкой прослойки членов партии? Крестьянин, если и слышал о марксизме, то воспринимал его лишь в одном ключе: даст он землю и мир или не даст? Ему было трудно понять, почему для этого нужно так много крови. Той самой крови, которую, не задумываясь, пускали и белые, и те самые сотрудники ВЧК, перед которыми тогда выступал Ленин. «Для нас важно, – продолжал Владимир Ильич, – что ЧК осуществляют непосредственно (курсив мой. – Д. В.) диктатуру пролетариата, и в этом отношении их роль неоценима. Иного пути к освобождению масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, – нет»{468}.

Иного пути к освобождению, кроме насилия, – нет… Страшные слова. Тогда, к сожалению, это было как бы естественным. Но сегодня сознание протестует против этого обоюдного, всестороннего, восславленного, тотального насилия. Сегодня «то» насилие нам, видимо, осуждать просто. Было другое время, другие люди, другое мышление. Мы сильно изменились вместе со временем. А тогда все было по-другому.

«Свияжск, Троцкому.

Благодарю, выздоровление идет превосходно. Уверен, что подавление казанских чехов и белогвардейцев, а равно поддерживающих их кулаков-кровопийц, будет образцово-беспощадное. Горячий привет. Ленин»{469}.

Но Троцкому приходилось проводить «образцово-показательный» террор не только против «кулаков-кровопийц». В армию по мобилизации загоняли тысячи крестьян, многие из которых уже по нескольку лет отсидели в окопах империалистической бойни. Получив землю, они совсем не горели желанием вновь месить грязь по бесконечным дорогам войны, ходить в штыковые атаки, кормить вшей в окопах. Наскоро сформированные батальоны и полки нередко тут же таяли. Красноармейцы разбегались по домам. Дезертирство приняло огромные масштабы. После Гражданской войны появилась интересная работа С. Оликова «Дезертирство в Красной Армии и борьба с ним». Автор книги, работавший в военные годы в органах по «отлову» дезертиров, отмечает особенно большие размеры этого негативного явления во второй половине 1918 года и в первой половине 1919-го. Вот какие данные приводит Оликов только за апрель 1919 года: «Первые две недели оперативно-карательной и агитационной деятельности комиссий дали 31 683 задержанных и добровольно явившихся дезертиров. Следующие две недели дали 47 393 дезертира. В некоторые месяцы удавалось задерживать до ста тысяч дезертиров. Только насилие, угроза расстрела (и многих беспощадно расстреливали) заставляли тысячи людей вновь возвращаться на фронт»{470}. Троцкий почувствовал, что без пресечения этой эпидемии «бойкота войны» боеспособной армии ему не создать. Были организованы многочисленные комиссии по борьбе с дезертирством. 2 июня 1919 года Ленин и Склянский подписали специальное постановление Совета Рабоче-Крестьянской Обороны, согласно которому добровольно не явившиеся в части (или к властям) сбежавшие бойцы «считаются врагами и предателями трудящегося народа и приговариваются к строгим наказаниям, вплоть до расстрела». Были разработаны многочисленные инструкции по борьбе с этим бедствием, появились такие странные для нас должности и органы, как «дивизионный комдезертир», «арм-комдезертир», «фронтовой комдезертир»{471} и т. д. Бегство с фронта приняло угрожающие размеры.

Троцкий уже при первом выезде на фронт продиктовал несколько весьма жестких, суровых приказов и показал себя человеком, который готов принимать самые суровые решения, касавшиеся судеб и жизней тысяч людей в военных шинелях. Видимо, просто внутренний радикализм, обожествление революции в ее крайних формах, убежденность в святости пролетарской диктатуры позволили наркомвоену стать одним из главных столпов военного террора в годы Гражданской войны. Вот один из приказов, который Троцкий подписал 30 августа 1918 года:

«Приказ № 31

по Красной Армии и Красному Флоту

Изменники и предатели проникают в ряды Рабоче-Крестьянской армии и стремятся обеспечить победу врагов народа. За ними идут шкурники и дезертиры… Вчера по приговору военно-полевого суда 5-й армии Восточного фронта расстреляны 20 дезертиров. В первую голову расстреляны те командиры и комиссары, которые покинули вверенные им позиции. Затем расстреляны трусливые лжецы, прикидывавшиеся больными. Наконец, расстреляны несколько дезертиров-красноармейцев, которые отказались загладить свое преступное участие в дальнейшей борьбе…

Да здравствуют доблестные солдаты Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Гибель шкурникам. Смерть изменникам-дезертирам.

Народный комиссар по военным и морским делам»{472}.

Это помогало, но не всегда. Страх поселялся в разношерстные, пестрые колонны бойцов, удерживая многих, но не всех, от бегства к своим семьям с опостылевшей войны. Кроме того, были случаи дезертирства и по идейным, политическим мотивам. Под мобилизацию попадали и тысячи бывших царских офицеров. Генерал А. И. Деникин в своих воспоминаниях так охарактеризовал эту категорию профессиональных военных, которую он условно разделил на три группы. «В первой – весьма малочисленной – были ”стоящие на советской платформе“ – коммунисты искренние или ”октябрьские“, во всяком случае настолько скомпрометированные своим близким участием в кровавой работе большевиков, что вне советского строя им выхода не было… Во второй… – столь же малочисленной – так называемые контрреволюционеры, невзирая на необычайный гнет, сыск и террор советской власти, работавшие активно против нее. Работа эта проявлялась в разрозненных вспышках, восстаниях, покушениях, в переходе на сторону белых армий и т. д. … Наконец, третья группа – наиболее многочисленная, брошенная в ряды Красной Армий голодом, страхом, принуждением, разделила общую судьбу русской интеллигенции, обратившейся в спецов»{473}.

Деникин пишет, что он и другие командующие принимали все возможные меры к тому, чтобы бывшие царские офицеры незамедлительно покинули ряды Красной армии или уклонились от службы в ней.

Последние строки одного из приказов, подписанного Деникиным, гласили: «Всех, кто не оставит безотлагательно ряды красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской Армии – суровый и беспощадный»{474}. Приказ этот тайно распространялся в Советской Республике, и некоторые офицеры выполняли его. В ответ были новые беспощадные репрессии. Несмотря на это, бывшие царские офицеры продолжали переходить на сторону белых. Тогда Троцкий без колебаний взял на вооружение глубоко аморальный метод заложничества.

«Серпухов, реввоенсовет, Аралову.

Еще в бытность Вашу заведующим оперода (оперативным отделом. – Д. В.) Наркомвоена мною отдан был Вам «приказ установить семейное положение командного состава из бывших офицеров и сообщить каждому под личную расписку, что его измена или предательство повлечет арест его семьи и что, следовательно, он сам берет на себя таким образом ответственность за судьбу своей семьи. С того времени произошел ряд фактов измены со стороны бывших офицеров, но ни в одном из этих случаев, насколько мне известно, семья предателя не была арестована, так как, по-видимому, регистрация бывших офицеров вовсе не была произведена. Такое небрежное отношение к важнейшей задаче совершенно недопустимо…

2.12.18.

Предреввоенсовета Троцкий»{475}.

Решением этой «важнейшей задачи» пытались укрепить Рабоче-крестьянскую Красную армию. Троцкий напоминал об этом не только Аралову.

«Казань. Военкомокр Межлауку.

11-я дивизия обнаружила свою полную несостоятельность. Части продолжают сдаваться без сопротивления. Корень зла – в командном составе. Очевидно, Нижегородский губвоенком сосредоточил свое внимание на строевой и технической стороне дела, позабыв о политической. Предлагаю обратить сугубое внимание на привлекаемый состав, ставя на командные должности только тех бывших офицеров, семьи которых находятся в пределах Советской России, и объявляя им под личную расписку, что они сами несут ответственность за судьбу своей семьи…

Предреввоенсовета Троцкий»{476}.

В течение 1918–1920 годов Троцкий весьма серьезно считал, что, превращая в заложников семьи военных специалистов, он тем самым заставляет последних сражаться из страха за жизнь своих близких. Не знаю, понимал ли Троцкий глубокую аморальность этих методов, но ясно одно: в делах, касавшихся революции, он считал нравственным все, что способствовало ее спасению. Заложниками были не только члены офицерских семей, но и сами офицеры. Немало их было расстреляно, как только кто-то из бывших «золотопогонников» переходил на сторону белых.

«Москва, Дзержинскому, Лубянка, 11.

Прошу сообщить, содержатся ли еще под судом заключенные офицеры, взятые заложниками в концентрационных лагерях и тюрьмах. Если содержатся, то где именно и сколько.

Предреввоенсовета Троцкий»{477}.

В критической ситуации, полагал Троцкий, допустимы все методы, если они не дают развалиться армии. Впрочем, так думали тогда все большевики, все вожди революции. А Предреввоенсовета, особенно в моменты обострения положения на фронте, продолжал слать такие распоряжения: «…приказываю Штабам всех армий Республики доставить по телеграфу члену Реввоенсовета Аралову списки всех перебежавших во вражеский стан лиц командного состава… На т. Аралова возлагаю принятие по согласованию с соответствующими учреждениями необходимых мер по задержанию семейств перебежчиков и предателей»{478}. Меры по «задержанию» – сказано мягко.

В приказе № 163 от 2 ноября 1919 года Троцкий свою мысль формулирует определеннее: «Семьи изменников должны быть немедленно арестованы. Самих предателей занести в черную книгу армии, дабы после близкого и окончательного торжества революции ни один из предателей не ушел от кары»{479}.

Иногда указания Троцкого весьма конкретны. Так, в своей телеграмме Склянскому и Крестинскому в 1920 году он дает указание, что «семьи, уличенные в содействии Врангелю, будут высланы в Забайкалье…»{480}. Бедные семьи… Сколько их пострадало тогда и пострадает потом, спустя годы. Вожди революции были солидарны с Лениным в его установке: то, что способствует упрочению позиций коммунизма, – нравственно.

Но Троцкий не был однолинеен в отношении арестованных офицеров. Например, 25 октября 1918 года на заседании ЦК он предложил освободить из-под ареста всех офицеров, взятых в качестве заложников. Но ЦК решил освободить только тех офицеров, «относительно которых не будет обнаружена их принадлежность к контрреволюции. Они принимаются в Красную Армию, причем должны представить список своих семейств и им указывается, что семья их будет арестована в случае перехода к белогвардейцам»{481}.

Однако слухи и разговоры об «изменах», «предательстве» спецов были явно преувеличены. А. И. Деникин в своих воспоминаниях пишет, что ему за два года лишь один раз поступило достоверное сообщение от бывшего генерала из красного штаба, которое оказалось правдивым и сыграло заметную роль в исходе сражения.

Самое трудное было заставить сражаться основную массу бойцов. Троцкий делал особую ставку на коммунистов и комиссаров. И эта надежда в основном оправдывалась. Но не всегда. Были нередки случаи, когда целые части снимались с позиций и бежали с поля боя. Председатель Реввоенсовета Республики с одобрения Москвы принял кардинальное решение: за неустойчивыми частями выставлялись заградительные отряды, которым вменялось в обязанность в случае несанкционированного отхода стрелять по своим. Так что Сталин в 1941–1942 годах, создав заградотряды, просто воспроизвел в новых условиях опыт Гражданской войны. Впервые заградотряды появились в августе 1918 года на Восточном фронте в 1-й армии, которой командовал М. Н. Тухачевский. Он же издал и первые свирепые приказы о расстрелах. В декабре 1918 года Троцкий отдал распоряжение повсеместно формировать специальные подразделения с функциями заградотрядов. 18 декабря 1918 года Троцкий телеграфировал: «Как обстоит дело с заградительными отрядами? Насколько знаю, они в наши штаты не включены и, кажется, никаких постоянных кадров не имеют. Между тем безусловно необходимо иметь, хотя бы в зародышевом состоянии, сеть заградительных отрядов и точно разработать порядок их укомплектования и развертывания»{482}.

Троцкий, требуя заблаговременно создавать на угрожаемых направлениях заградотряды, не ограничивался общими указаниями, а давал и более подробные «тактические» рекомендации по работе этих карательных подразделений.

«Товарищу Иванову, начальнику заградотряда фронта.

По-видимому, во многих случаях заградительные отряды сводят свою работу к задержанию отдельных дезертиров. Между тем во время наступления роль заградительных отрядов должна быть более активной. Они должны размещаться в ближайшем тылу наших цепей и в случае надобности подталкивать сзади отстающих и колеблющихся. В распоряжении заградительных отрядов должны быть по возможности или грузовик с пулеметом, или легковая машина с пулеметом, или, наконец, несколько кавалеристов с пулеметами.

Предреввоенсовета Троцкий»{483}.

При этом к дезертирам предписывалось относиться дифференцированно. В своем приказе № 44 Троцкий, в частности, требовал:

«…3) Каждый дезертир, который немедленно явится в штаб дивизии или полка и заявит: ”Я дезертир, но клянусь, что дальше буду сражаться честно“ – должен быть прощен и допущен к исполнению высоких обязанностей воина Рабочей и Крестьянской армии. 4) Дезертир, который при задержании окажет сопротивление, должен быть расстрелян на месте»{484}.

Были случаи, когда заградотряды использовались и для наведения порядка в тылу, после панического отступления. Так 19 мая 1919 года Склянский докладывал Троцкому: «Сталин сообщил: фронт приводится в порядок, посланы 3 карательных роты в Лугу, Гатчину и Красное Село. Зиновьев выезжает в Лугу, Сталин в Старую Русу, рассеянная шестая дивизия перехвачена и приводится в порядок, комдив, проявивший трусость, – смещен»{485}.

Троцкий настойчиво искал пути укрепления морального состояния сражающихся войск; в ход было пущено все: угрозы, репрессии, поощрения, награждения, взывание к классовым инстинктам, политическое просвещение. Революция, защищая себя, не гнушалась ничем. Троцкий, рассматривая однажды очередные донесения и сводки о количестве дезертиров, под стук колес своего поезда продиктовал в Москву такую телеграмму:

«Предлагаю как меру наказания ввести для Армии и Флота черные воротники для дезертиров, возвращенных в части, для солдат, отказавшихся от выполнения приказа, чинивших разгром и прочее. Солдаты и матросы с черными воротниками, пойманные на втором преступлении, подвергаются удвоенной каре. Черные воротники снимаются только в случае безупречного поведения или воинской доблести»{486}. Слава богу, средневековое предложение Троцкого не получило поддержки, и тысячи красноармейцев избавились от позорного «ошейника».

Безоглядно веря в эффективность насилия, считая, что советскую власть можно было спасти лишь ценой чрезвычайных мер, Троцкий явно делал ставку на военный террор как метод выправления положения. И Центр не сдерживал и не осуждал Предреввоенсовета. А Троцкий нередко направлял туда такие сообщения:

«Москва. Предсовнаркома Ленину

ПредЦИК Свердлову

Причина постыдных неудач на Воронежском фронте – в полной распущенности восьмой армии. Главная вина лежит на комиссарах, не решавшихся принимать крутые меры. Шесть недель назад я требовал суровой расправы с дезертирами Воронежского фронта. Ничего не было предпринято. Полки переходят с места на место, по произволу покидают позиции при первой опасности… Полевые трибуналы приступили к работе. Произведены первые расстрелы дезертиров. Объявлен приказ, возлагающий ответственность за укрывательство дезертиров на совдепы, комбеды и домохозяев. Первые расстрелы уже произвели впечатление. Надеюсь, что перелом будет достигнут в короткий срок. Необходима дальнейшая посылка твердых работников. Остаюсь на Воронежском фронте до упорядочения дела.

Предреввоенсовета Троцкий»{487}.

«Упорядочение» было кровавым. Москва одобряла такие шаги. Фактически всю Гражданскую войну трибуналы не оставались без дела. Особенно много было расстреляно в 1918–1919 годах, но и в 1920-м и в 1921 году беспощадный карательный серп собирал обильную скорбную жатву. Конечно, среди этих тысяч жертв было немало настоящих врагов, преступников, которые, прежде чем пасть от пули чекиста или красноармейца, лишили жизни многих командиров, бойцов, просто сочувствующих Советской власти. Но основная масса расстрелянных – простые крестьяне, не понимавшие сути всего происходящего или не хотевшие умирать за «коммуну».

В воспоминаниях участника и очевидца тех далеких событий С. Кобякова говорится: «Новые суды были названы трибуналами (как во времена Великой французской революции). Приговоры этих судов не могли быть обжалованы. Приговор никем не утверждался и должен был приводиться в исполнение в течение 24 часов…»{488}

Я не располагаю обобщенными данными о количестве лиц, приговоренных военными трибуналами к смертной казни за всю Гражданскую войну. Но у меня есть документ о количестве расстрелов по приговору революционных военных трибуналов РСФСР и УССР в 1921 году, подписанный заместителем Председателя Военной коллегии ВерхТриба (так в тексте. – Д. В.) В. Сорокиным и заведующим учетно-статистической частью ВерхТриба М. Строговичем. (Кстати, надо иметь в виду, что 1921 г. был менее «урожайным» по количеству расстрелянных, чем 1918 и 1919 гг.) В справке, составленной в виде диаграммы, указано, что она подготовлена на основе телеграфных сообщений{489}. Воспроизведу эту страшную динамику роста и падения расстрелов в виде простой таблицы, которая приводится в документе жрецов ВерхТриба рядом с диаграммой.

Не знаю, составляли ли Сорокин и Строгович подобные документы за предыдущие годы; но наиболее вероятно, что в первые годы Гражданской войны расстрелянных было гораздо больше.

Хотя Троцкий лучше других знал о массовом дезертирстве из рядов Красной армии и о других позорных явлениях в ней, он яростно протестовал, когда об этом сообщала печать. Так, 14 июля 1919 года Троцкий по прямому проводу передал через Склянского в ЦК свое возмущение статьями в «Известиях ВЦИК» Тарасова-Родионова, который ведет в газете, по словам Предреввоенсовета, «постыдную и лживую травлю Красной Армии, изображая весь командный состав изменническим, членов реввоенсовета безмозглыми, неспособыми использовать коммунистов, и проч. и проч… Тарасов-Родионов сомнительный коммунист…»{490} Троцкий не желал, как сказали бы сейчас, «очернения» армии, полагая, что репрессии, кары изменникам – вещь естественная, но совсем не обязательно, чтобы об этом писали.

К слову, об Александре Тарасове-Родионове. Этот человек не раз привлекал внимание Троцкого. Летом 1919 года в своем письме в ЦК Предреввоенсовета писал, что «фланеры» типа Тарасова-Родионова порочат армию. «В июньские дни 17-го года он был, кажется, левым эсером (летом 1919 г. это уже оценивалось как большой криминал. – Д. В.) и, привлеченный к дознанию по поводу июльских дней (имеется в виду восстание левых эсеров в июле 1918 г. – Д. В.), держал себя как жалкий трус, ренегат и предатель… В дальнейшем он примазался к советской власти»{491}. В данном случае Троцкий был недалек от истины, характеризуя моральный облик человека, который станет в последующем командиром дивизии.

В 1935 году, когда эсеровское прошлое Тарасова-Родионова и его дореволюционная критика Сталина стали грозным обвинением бывшему комдиву, тот во имя спасения начал писать письма, часто недостойные.

«Наркому обороны товарищу К. Е. Ворошилову …Левоэсеровский мятеж явился завуалированной попыткой Троцкого и его единомышленников убрать от власти т. Ленина ради срыва Брестского мира. Левые эсеры были выдвинуты как застрельщики мятежа, а дальше двинулись силы, руководимые Троцким и его приспешниками…»

В письмах к тому же Ворошилову и Шкирятову Тарасов-Родионов кается в своих «ренегатских письмах в июле 1917 года, касающихся верного большевика Сталина», а попутно доносит на Каменева, с которым был лично знаком. И хотя Тарасов-Родионов подписывает письма как «неизменно верный партии и преданный вам», будущее его уже предрешено{492}.

Печальная судьба А.Тарасова-Родионова характеризует духовную атмосферу того времени. Нельзя не сказать, что эта атмосфера имеет свои корни и в безумии террора Гражданской войны. Уже тогда утверждались нетерпимость, классовая закомплексованность и жестокость к тем, кто попадал в разряд «врагов».

О массовых расстрелах на фронтах знали многие члены партии, и эта тема даже всплыла на VIII съезде РКП(б), особенно в связи со ставшими известными фактами репрессий по отношению к коммунистам. Как реагировал на это Троцкий? В архиве сохранилось пространное письмо Председателя Реввоенсовета в ЦК РКП(б), в котором он касается причин, обусловливающих его позицию в этом вопросе. Чтобы лучше понять взгляды Троцкого на проблему террора в годы Гражданской войны, приведу некоторые положения его письма.

«Мною получено Постановление Центрального Комитета 22 марта (1919 г. – Д. В.) на основании письменного доклада тов. Зиновьева. По этому поводу считаю необходимым изложить следующее. Практические положения, формулированные комиссией съезда, не заключают в себе чего-либо противоречащего политике военного ведомства, как она велась до сих пор с одобрения ЦК (курсив мой. – Д. В.).

…Именно потому, что я слишком близко наблюдал тяжелые, даже трагические эпизоды в действующих армиях, я знаю очень хорошо, как велико искушение заменить формальную дисциплину так называемой ”товарищеской“, т. е. домашней, но в то же время я слишком хорошо убедился в том, что такая замена означала бы полное разложение армии»{493}. Далее Троцкий анализирует известный в армии факт расстрела коммуниста по его представлению и решению суда. Но, убежден Троцкий, такое крайнее решение диктовалось суровой фронтовой необходимостью, и поэтому он уверен в своей правоте. «Держать армию можно только величайшим напряжением, поддерживая дисциплину сверху донизу путем самого твердого и во многих случаях сурового режима. Лозунг оппозиции[10]: ”Ослабьте гайки!“ Я же стою на той точке зрения, что необходимо подвинтить гайки». Троцкий завершает свое письмо твердо: «Нужно, чтобы в центре партии рабочего класса не заражались паникой и не равнялись по психологическим комбинациям Осинских – Ворошиловых. Доклад т. Зиновьева внушает серьезнейшие опасения, что он ищет решение вопроса именно на пути ослабления режима и приспособления к усталости известных элементов нашей партии. Поскольку бюро ЦК одобрило доклад т. Зиновьева, я хочу верить, что оно одобрило не эту сторону доклада, ибо в противном случае я лично не видел бы для себя никакой возможности рассчитывать на успех партии в предстоящей тяжелой борьбе»{494}.

Для достижения поставленной цели Троцкий обычно приказывает, не колеблясь, идти на самые жесткие меры. В июне 1919 года он отдает распоряжение Реввоенсовету 8-й армии: «На первый план сейчас выступает работа трибунала, который должен быть сильно подкреплен… Наказание должно следовать немедленно за преступлением. При очищении широкой полосы командованием армии не принято было, по-видимому, надлежащих мер к тому, чтобы отобрать у населения максимальное количество повозок, а также мобилизовать всех способных носить оружие и отвести их в тыл; иначе они достанутся неприятелю. Обстановка требует применения мер суровой военной диктатуры…»{495}

Даже когда речь идет о нехватке обмундирования, плохом питании красноармейцев, Троцкий видит одну главную причину – классовую. Докладывая в ЦК о «разутости, полуголоде» бойцов на Украине, Троцкий пишет: «Сытый кулак, спрятав винтовку, с презрением глядит на красноармейца, босого и голодного; последний чувствует себя неуверенно и обиженно. По спине украинского кулачества нужно пройти горячим утюгом, – тогда создастся обстановка для работы»{496}. Позиция Троцкого предельно ясна. «Революционным утюгом» он готов действовать без устали.

Такое было жестокое время. Жестоки были те, кто пытался задушить революцию, жестокими были ее защитники; а в этом случае, как мудро заметил Бердяев, «истина перестает уже интересовать» обе стороны. Но жестокость была как бы запрограммирована установкой большевиков на неуклонное проведение диктатуры пролетариата. Ведь сам Ленин признавал, что «диктатура – слово жестокое, тяжелое, кровавое, мучительное, и этих слов на ветер не бросают»{497}. Вождь русской революции считал естественным, прежде всего, силовое выражение диктатуры. Для него расстрел был лишь одним из методов решения острых социальных и политических проблем. Например, он мог написать, что надо «более строго преследовать и карать расстрелом (курсив мой. – Д. В.) за ложные доносы»{498}. Расстрел – за донос! Правда, только за «ложный». Лидер большевиков был главным якобинцем в русской революции. Это заметили давно. Максим Горький 10 (23) ноября 1917 года написал о Ленине: «…человек талантливый, он обладает всеми свойствами ”вождя“, а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс»{499}. Дело, в конце концов, не в Ленине или Троцком. Доктрина, основанная на примате диктатуры пролетариата и классовой борьбы, если она взята как политическая программа, соответствующих вождей найдет. Хотя они, эти вожди, и пытались эту диктатуру ограничить рамками так называемой революционной законности.

Поэтому, показав, что Троцкий был решительным сторонником военных репрессий на фронте, нельзя представлять это как абсолютно личное беззаконие, по крайней мере формально. Троцкий обычно действовал в рамках большевистской военной политики, «с одобрения ЦК» и при помощи революционных трибуналов. Для подтверждения этой мысли стоит привести письмо Троцкого Реввоенсовету 2-й армии.

«Уважаемые товарищи, из беседы с начальником и комиссаром 28-й дивизии я установил, что во 2-й армии имели место случаи расстрелов без суда. Я ни на минуту не сомневаюсь, что лица, подвергнувшиеся такой каре, вполне ее заслуживали. Ручательством этого является состав Реввоенсовета. Тем не менее порядок расстрела без суда совершенно недопустим (курсив мой. – Д. В.).

Разумеется, в боевой обстановке, под огнем, командиры, комиссары и даже рядовые красноармейцы могут оказаться вынужденными убить на месте изменника, предателя или провокатора, который пытается внести смуту в наши ряды. Но за вычетом этого исключительного положения, во всех тех случаях, когда дело идет о карте, расстрелы без суда, без постановления трибунала, никоим образом не могут быть допущены…

Предлагаю Реввоенсовету 2-й армии озаботиться организацией трибунала достаточно компетентного и энергичного с выездными секциями и в то же время решительно прекратить во всех дивизиях расстрелы без судебных приговоров.

6 мая 1919 г.

Предреввоенсовета Л. Троцкий»{500}.

Документ этот появился лишь в 1919 году, когда самосуды командиров во многих частях стали не редкостью. Более того – считались обычными. В том же году, через два с небольшим месяца, Троцкий издал приказ № 126:

«Товарищи красноармейцы, командиры, комиссары! Пусть ваш справедливый гнев направляется только против неприятеля с оружием в руках. Щадите пленных, даже если это заведомые негодяи. Среди пленных и перебежчиков будет немало таких, которые по темноте или из-под палки вступили в деникинскую армию.

Приказываю: пленных ни в каком случае не расстреливать, а направлять в тыл по указанию ближайшего командования. О всех случаях его нарушения доносить по команде для немедленной высылки Революционного военного трибунала на место совершенного преступления»{501}.

Создается впечатление, что этими документами Троцкий пытался как-то втиснуть в рамки военного закона вышедшую далеко из нравственных и правовых берегов жестокость и самоуправство. То был кровавый пир революции.

Грядущий «социализм» с самого начала будет отмечен не только печатью русского исторического наследия, но – особенно – варварства Гражданской войны.

Анатомия войны

Время течет в нас и мы во времени. Чем больше минует лет, тем чаще человек оглядывается назад и сильнее страшится будущего. Жизнь подобна мерцанию во времени, пока его поток не поглотит последние слабые блики. Фауст хотел превратить мерцание жизни, ее лучший миг, в вечность. Согласно религиозным постулатам, это мгновение «там», в ином мире, действительно станет вечностью. Утописты же надеются, что миг можно остановить еще в этом мире. Но все забывают, что этот желанный миг еще нужно достичь!

Троцкий к исходу Гражданской войны этого мига безусловно достиг. Его слава была всероссийской. За короткое время Троцкий стал одним из известнейших революционеров не только в России, но и во всем мире. Этот человек до Октябрьской революции всегда был далек от военного дела и вдруг стал одним из самых главных военных деятелей гигантской страны! Думаю, что для политического портрета Л. Д. Троцкого совершенно необходимы штрихи, характеризующие его как творца и проводника военной политики РКП(б). Пожалуй, наиболее полно в этом отношении Председатель Революционного Военного Совета Республики проявил себя на VIII съезде РКП(б), хотя он там и не присутствовал.

В начале марта 1919 года Троцкий вернулся в Москву. У него накопилось много дел в Реввоенсовете, которые Склянский решить за него не мог, а главное, в этом месяце должен был состояться партийный съезд, на котором предполагалось рассмотреть среди других и военный вопрос. Троцкий собирался доложить ЦК, что весной 1919 года главное командование намерено приложить основные усилия для разгрома объединенных сил Антанты и Добровольческой армии как на Украине, так и на участке от Карельского перешейка до Ровно. Это было необходимо, так как на этих направлениях превосходящий в силах противник находился наиболее близко к основным политическим и экономическим центрам страны. 19 февраля 1919 года по распоряжению главкома был создан Западный фронт во главе с командующим Д. Н. Надёжным и членами Реввоенсовета Р. А. Риммом, Е. М. Пятницким, А. Я. Семашко (с 24 марта подключится О. А. Стигга). К предстоящим операциям готовились Южный и Западный фронты.

Троцкий намеревался выступить на съезде с докладом «Военное положение и военная политика». Тезисы, как всегда, Троцкий продиктовал Сермуксу и Познанскому. Их отпечатали, и Троцкий приступил к подготовке выступления. Он собирался дать подробную картину военного положения Республики, сформулировать ряд принципиальных положений по вопросу строительства Красной армии, зная, что среди партийцев, находящихся на фронте и в центре, есть немало серьезных противников его линии. Он это чувствовал и раньше, но особенно остро понял, когда 15 февраля 1919 года своим приказом ввел в действие Устав гарнизонной и караульной службы, Устав внутренней службы и первую часть Полевого устава (о маневренной войне).

Готовили эти документы бывшие царские офицеры, которые, естественно, большую часть положений заимствовали из весьма толковых старых русских военных уставов. Это сразу же заметили комиссары и усмотрели в этом умышленное сползание к «старорежимным порядкам». Но это было бы полбеды. Троцкому стало известно, что такие известные партийцы, как В. М. Смирнов, Ф. И. Голощекин, Г. И. Сафаров, Г. Л. Пятаков, А. С. Бубнов, К. Е. Ворошилов, Н. Г. Толмачев, Е. М. Ярославский и некоторые другие, открыто критикуют деятельность Троцкого как руководителя военного ведомства в целом.

Троцкого это не очень настораживало. Он почти всегда предварительно советовался с Лениным или ставил его в известность. По существу, он проводил политику ЦК, линию Ленина, касалась ли она стратегии, принципов комплектования армии или борьбы с дезертирством.

В это время шли сообщения с фронтов: на рижском направлении перешли в наступление германские войска генерала фон дер Гольца, а на Минск стали продвигаться польские войска. Но эти сообщения не особенно беспокоили Троцкого: пока у противника там были небольшие силы. А вот донесения с востока, вопреки ожиданиям, стали поступать очень тревожные. Колчак, зализав свои прошлогодние раны, вновь двинулся на запад. По оценке разведки, у адмирала было теперь более 150 тысяч штыков и сабель против 100 тысяч войск Восточного фронта. А ведь в тылах Колчака, ближних и дальних, были еще десятки тысяч войск интервентов.

Уже позже И. И. Вацетис, анализируя военную обстановку в марте 1919 года, писал: «Мне было совершенно ясно, что наступление Колчака на Среднюю Волгу носило характер грандиозной демонстрации, в основу замысла которой было положено стремление энергичным нажимом привлечь на Восточной фронт РСФСР большую часть наших Вооруженных Сил, а затем отходом увлечь их в Западную Сибирь, то есть подальше от нашего главного театра военных действий, в частности от нашего Южного фронта, с которым готовился расправиться Деникин»{502}. Уже в следующем месяце, в апреле 1919 года, Ленин придет к такому же выводу: «Колчаковское наступление, – говорил он в своей речи на конференции фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов Москвы, – инспирируемое союзниками, имеет целью отвлечь наши силы с Южного фронта, чтобы дать оправиться остаткам белогвардейских южных отрядов и петлюровцам, но это им не удастся. Ни одного полка, ни одной роты не возьмем мы с Южного фронта»{503}. Как анализировал позже историк Ан. Анишев, в марте началось общее отступление 1, 2, 4 и 5-й армий. В войсках «усилились все признаки разложения, свойственные отступающей армии. Дезертирство и переход к белым приняли значительные размеры, были случаи брожений в частях и расформирования целых полков»{504}.

Телеграммы с Восточного фронта спутали все планы Троцкого. Он хотел доложить на съезде, что после небольшой передышки есть возможность повести решительное наступление по нескольким направлениям. А противник опередил. На состоявшемся 14 марта 1919 года заседании ЦК, на котором присутствовали В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Н. Н. Крестинский, Ф. Э. Дзержинский, И. В. Сталин, Н. И. Бухарин, Г. Я. Сокольников, Е. Д. Стасова, В. В. Шмидт, М. Ф. Владимирский, М. М. Лашевич, Г. В. Чичерин, М. М. Литвинов, Л. М. Карахан, Предреввоенсовета Республики внес предложение всем делегатам съезда – военным работникам, в том числе и ему, немедленно выехать на фронт. В протоколе заседания записано:

«Слушали:

…2. Военное положение. Тов. Троцкий предлагает ввиду серьезности положения на фронтах во-1) отпустить его самого на Восточный фронт, во-2) выслать всех фронтовиков немедленно на фронты.

Постановили:

Тов. Троцкого отпустить. Всех фронтовиков немедленно выслать на фронты, за исключением т. Сокольникова, которому разрешается остаться в Москве до конца партийного съезда. Все остальные фронтовики смогут остаться только по особому их ходатайству»{505}.

Однако военные делегаты, узнав об этом постановлении, решительно запротестовали. Их основной довод – на фронте нет катастрофической обстановки. А главное, как говорилось на следующем заседании ЦК 16 марта, возвращение фронтовиков до открытия съезда «может толковаться организациями на фронте как нежелание центра выслушать голоса из армии». Кое-кто это расценил даже как «трюк». На этом заседании решили: «Т. Троцкому немедленно ехать на фронт. Т. Сокольникову на собрании фронтовиков заявить, что директива об отъезде всех фронтовиков отменяется, а предполагается, что немедленно едут те, которые считают, что присутствие их на фронте является необходимым. Вопрос о военной политике поставить первым вопросом в порядке дня съезда»{506}.

Перед отъездом на фронт Троцкий 16 марта встретился с Сокольниковым. Разговор был недолгим. Председатель Реввоенсовета Республики передал свои уточненные тезисы «Наша политика в деле создания армии», в которых была ясно выражена мысль о необходимости дальнейших усилий по строительству регулярной, постоянной армии, свободной от пережитков партизанщины. Тезисы лаконичны, строги, однозначны. Есть основания полагать, что предварительно они были просмотрены Лениным, ибо 21 марта на вечернем пленарном заседании съезда партии он был главным защитником тезисов Троцкого. Все это до недавнего времени было полностью изъято из советской истории.

Перед отъездом из Москвы Троцкий дал советы своим сторонникам, как защищать его тезисы. Он особенно рассчитывал на Алексея Ивановича Окулова, члена Реввоенсовета Республики, своего убежденного последователя. Но Окулов еще не прибыл на съезд. Тогда Троцкий связывается по прямому проводу с Араловым: «Прибыл ли т. Окулов? Так как мне придется уехать до съезда, я хотел бы условиться с т. Окуловым относительно поведения на съезде…»{507} Троцкий уже знает: его военная линия имеет немало противников и будет атакована на съезде. Девятнадцать тезисов Троцкого{508} легли в основу доклада члена ЦК РКП(б) Г. Я. Сокольникова. Докладчик в начале своего выступления оговорился, что политика ЦК в военных вопросах строится так, «как она выражена в тезисах тов. Троцкого»{509}, а затем изложил принципы формирования регулярной Красной армии. К числу таковых были отнесены: привлечение на командные должности военных специалистов из старой армии; повышение роли военных комиссаров и коммунистических ячеек в частях и на кораблях.

В своем докладе Сокольников, один из стойких приверженцев Троцкого, высказал, в частности, согласованную с ним мысль: «В вопросе о военных специалистах мы имеем не чисто военную проблему, а общую принципиальную проблему. Когда был поставлен вопрос о привлечении на фабрики инженеров, о привлечении бывших капиталистических организаторов, вы помните, как из рядов фракции левых коммунистов была напечатана жесточайшая ”сверхкоммунистическая“ критика, которая утверждала, что возвращать инженера на фабрику – это значит возвращать командные посты капиталу. И вот мы имеем полную аналогию этой критики, перенесенную теперь в область военного строительства. Нам говорят: возвращая в армию бывших офицеров, вы тем самым восстанавливаете бывшее офицерство и бывшую армию. Но эти товарищи забывают, что рядом с командиром стоит комиссар, представитель Советской власти…»{510} Сокольников изложил в докладе, который должен был делать Троцкий, казалось бы, все верно. Но все – без блеска и той убедительности, с которой мог выступать Троцкий, признанный трибун революции. Об этом, в частности, говорил и Г. Е. Зиновьев, выступая на собрании партактива Петрограда об итогах VIII съезда РКП(б): Сокольников, делая вместо Троцкого доклад, «не мог так ярко защищать его тезисы»{511}.

Вероятно, будь Троцкий на съезде, он мог бы конкретно показать проявления партизанщины, и прежде всего со стороны Ворошилова, которого опекал Сталин. За два месяца до съезда Троцкий, например, сообщал Ленину по прямому проводу:

«Что такое Царицын – об этом прочитайте доклад Окулова, состоящий сплошь из фактического материала и отчетов комиссаров. Я считаю покровительство Сталина царицынскому течению опаснейшей язвой, хуже всякой измены и предательства военных специалистов… Рухимович – это псевдоним Ворошилова (Троцкий имел в виду их одинаково негативное отношение к военспецам. – Д. В.); через месяц придется расхлебывать царицынскую кашу… Рухимович не один, они цепко держатся друг за друга, возводя невежество в принцип… Пусть назначают Артема, но не Ворошилова и не Рухимовича… Еще раз прошу внимательно прочитать доклад Окулова о царицынской армии и о том, как Ворошилов деморализовал ее при содействии Сталина.

11 января 1919 года.

Троцкий»{512}.

Днем раньше в адрес Ленина, Свердлова и Сталина пришла телеграмма от Пятакова, в которой тот сообщал, что Троцкий решительно против использования на фронте Ворошилова…{513} Это было продолжением старой неприязни Троцкого к Ворошилову, будущему «первому маршалу», в котором он видел очень слабого полководца и апологета партизанской войны. Например, в октябре 1918 года Троцкий телеграфировал Ленину: «Ворошилов может командовать полком, но не армией в пятьдесят тысяч человек…» Троцкий грозился за невыполнение его распоряжений «отдать Ворошилова под суд»{514}. Так что Троцкому было что сказать, останься он на съезде.

После Сокольникова на съезде выступил основной оппонент Троцкого В. М. Смирнов, член Реввоенсовета 5-й, а затем 16-й армии. Тон его доклада был обвинительным. Он, в частности, заявил, что «общее командование всеми военными силами крайне неудовлетворительно». Это был явный намек на отсутствующего Троцкого. Особенно долго Смирнов говорил об опасном уклоне военного строительства «в сторону механического восстановления форм старой армии, в том числе и тех, которые в свое время обусловливались не потребностями военной техники, а классовыми отношениями дореволюционного порядка и являются органическими пережитками самодержавно-крепостнического порядка…»{515}. Доклад Смирнова, в котором в концентрированной форме выразились взгляды так называемой «военной оппозиции», толкал партию назад – к партизанщине в военном строительстве, к отмене единоначалия и строгой дисциплины и т. д. Особо непримиримой была позиция докладчика по отношению к военным специалистам, которым, по его мнению, не следовало доверять каких-либо военных постов.

«Военный вопрос» задел всех делегатов съезда, о чем свидетельствует список из 64 человек, записавшихся для выступления. Тезисы оппозиции в своих речах поддержали Р. С. Землячка, Ф. И. Голощекин, Е. М. Ярославский, другие делегаты. Но особенно воинственно был настроен К. Е. Ворошилов. Его неприязнь к Троцкому началась еще осенью 1918 года, когда Ворошилов, командующий 10-й армией, занимался вместе со Сталиным самоуправством, откровенной партизанщиной и устраивал жестокие гонения на военных специалистов. Троцкий тогда обратился за помощью к Ленину. Тот его поддержал, и вначале Сталин, а потом и Ворошилов были откомандированы из Царицына. Ворошилов пытался доказать, что все успехи царицынской армии достигнуты только потому, что «командный состав был не из генштабистов, не из специалистов». Он назвал такую армию близкой «к нашему идеалу». Не указывая прямо на Троцкого, Ворошилов все время целился явно в него. Не случайно во время заседания военной секции съезда на столе откуда-то появились офицерские погоны, используя которые сторонники Ворошилова пытались доказать, что Троцкий способствует переходу военспецов на сторону белых. Но тут вновь взял слово делегат Окулов, которого только что беспощадно критиковал Ворошилов.

Окулов: «На минуточку прошу вашего внимания. Тут на столе появились офицерские погоны. История их вот какая. Когда товарищ Троцкий был в Царицыне, то по обсуждении, в котором принимали участие многие товарищи, работавшие там… было предложено Совету (10-й армии) выработать какие-нибудь знаки отличия… Знаки эти были выработаны по моему рисунку из красной звезды, обшитой золотом и серебряными нитками… Этот проект, который не получил утверждения, был известен и товарищу Ворошилову. Он был куда-то отправлен и где-то погребен. Когда я уезжал из Царицына, когда враг был в нескольких верстах от города, ближайший сотрудник товарища Щаденко вытаскивает вот эти погоны и начинает агитацию, что генштабист Егоров везет с собой 70 предателей, и уже приготовлены на основании инструкции Троцкого погоны для того, чтобы сдать 10-ю армию белогвардейцам. И эту грязную провокацию вытащили сюда на съезд…»{516}

В отсутствие Троцкого, не встречая должного противодействия, сторонники «военной оппозиции» на заседаниях секции в конечном счете взяли верх. При поименном голосовании за тезисы Смирнова было подано 37 голосов, за тезисы Троцкого – 20. По сути, в этом факте отразилось влияние «левых коммунистов», особенно заметно заявивших о себе в первой половине 1918 года. Таким образом, на съезде вновь была сделана ставка на левацкие революционные принципы формирования армии и ее функционирования. Троцкий еще до съезда боялся такого исхода дела. Ежедневно получая лаконичные, отрывочные, но тревожные сообщения Склянского о ходе съезда и заседаний военной секции, Троцкий в душе надеялся и, может быть, даже был уверен, что Ленин защитит его тезисы, ибо в противном случае осложнений пришлось бы ждать не только от внешнего врага, но и от близорукости и внутренней псевдореволюционности. И Троцкий не ошибся. То, что не удалось отстоять Сокольникову, защитил Ленин.

На вечернем пленарном заседании съезда 21 марта после речей Аралова, Ярославского, Сафарова, Окулова, Ворошилова, Сталина, Голощекина собирался выступать Владимир Ильич Ленин. Готовясь к выступлению, он одновременно не менее внимательно слушал ораторов. Аралов сделал неплохой обзор положения на фронтах. Ярославский обрисовал ход обсуждения и отметил наличие разногласий в военной секции. Сафаров, подвергнув критике тезисы Троцкого, призвал к проведению «партийной гегемонии в армии». Затем выступил Окулов, который, защищая тезисы Троцкого, сказал, что не оперативное, а «коммунистическое командование» (т. е. состоящее не из специалистов) делает огромные ошибки не только в военной области, но и в сфере политической. И далее оратор привел факты: политический комиссар 1-й Стальной дивизии доносит, что в соединении применяются телесные наказания – нагайки, в 1-й Камышинской дивизии – порка, политкомиссар полка имени Троцкого «бьет красноармейцев», создаются временные полевые суды, которые приговаривают красноармейцев к телесным наказаниям… Окулов подводил слушателей к выводу, что некомпетентное руководство в военной области оказалось беспомощным и в области политической.

Ворошилов заявил, что в речи Окулова «было очень мало правды». Весь пафос выступления командующего 10-й армией был направлен на то, чтобы доказать: «большие надежды возлагать на наших специалистов нельзя, хоть бы уже потому, что эти специалисты – другие люди». В своем выступлении Ворошилов несколько раз высоко отозвался о «товарище Сталине», который, выступая следующим, бесцветным и негромким голосом тоже подверг резкой критике речь Окулова, а косвенно и позицию Троцкого и Центра. «Я это говорю для того, – монотонно читал бумажку нарком по делам национальностей и член Реввоенсовета Республики Сталин, – чтобы снять тот позор, который набрасывает товарищ Окулов на армию». Как всегда Сталин ведет себя центристски: критикуя линию Троцкого (а следовательно, в данном случае и ЦК), он в чем-то с ней соглашается, что-то берет от Смирнова, что-то отвергает. Но в одном Сталин неизменен – как в 20-е годы, так и позже он верит в панацею насилия.

«Я должен сказать, что те элементы нерабочие, которые составляют большинство нашей армии, – крестьяне, они не будут драться за социализм, не будут! Добровольно они не хотят драться… Отсюда наша задача – эти элементы заставить (курсив мой. – Д. В.) воевать, идти за пролетариатом не только в тылу, но и на фронтах, заставить воевать с империализмом…»{517} Здесь Сталину никто не возражал: все были согласны, что диктатура пролетариата должна заставить крестьян давать хлеб, платить налоги, сражаться за новую власть…

…Отвлечемся на минуту от жарких дебатов VIII съезда. Пролетарская Советская Республика и ее армия рождались в кровавых муках. Троцкий, при всем его левачестве, раньше других понял, что для того, чтобы устоять, выжить, создать щит для защиты социализма, нужно опереться на опыт «презренных империалистов», опыт старой армии, опыт военной истории. Он показал, что и левакам, при наличии у них сильного интеллекта, не чужд прагматизм, трезвый учет складывающихся реальностей. При этом для Троцкого характерно было не только последовательное отстаивание своей позиции, но и творческое отношение к предложениям своих оппонентов. Например, когда съезд еще не закончился, Председатель Реввоенсовета подписал телеграмму:

«В Оргбюро ЦК, копия ПУР т. Соловьеву, копия т. Склянскому.

Препровождаю при сем протокол совещания военных делегатов съезда РКП. Согласно решению съезда, ЦК должен в кратчайший срок разработать вопрос о парткомиссиях в армии. Протокол предлагает по этому вопросу ценный материал, т. к. вопрос о парткомиссиях подвергался на означенном заседании подробному обсуждению и голосованию…»{518}

У Троцкого не могло не быть множества недоброжелателей. Не только потому, что у него было совсем не безупречное небольшевистское прошлое, не только потому, что он, как и все, допускал крупные ошибки и просчеты, и не только потому, что он неожиданно проявил твердость, оказывая поддержку военным специалистам и отстаивая разумный опыт, взятый у старой армии. Многие не могли принять, согласиться, одобрить его революционную манеру работать, твердость и непреклонность, а главное – независимость суждений и высокий интеллект.

Троцкий всегда чувствовал, что его остротой речи, неординарностью мышления не только восхищаются; у многих где-то в глубине сознания рождаются устойчивое неприятие, зависть, осуждение. Ленин все это понимал и видел: присутствуй Троцкий на съезде, обсуждение военного вопроса прошло бы более гладко. Председатель Реввоенсовета Республики смог бы не только своим красноречием, но и системой аргументов, которую он всегда умело выстраивал, убедить многих сомневающихся в верности избранной ЦК военной политики. Но дело шло к тому, что съезд мог принять сомнительные, а во многом и ошибочные, консервативные тезисы Смирнова и его сторонников. Хотя они и прикрывались «левыми одеждами». Для защиты курса ЦК партии в военном строительстве, а следовательно, и Троцкого, взял слово Ленин.

В своей речи он подчеркнул, что ЦК, отправляя Троцкого на фронт, сознавал, «какой урон мы наносим партийному съезду». Ленин решительно отмел многие обвинения, выдвинутые в адрес Троцкого. «Когда здесь выступал т. Голощекин, он сказал: политика ЦК не проводится военным ведомством». Но если вы «можете Троцкому ставить обвинения в том, что он не проводит политику ЦК, – это сумасшедшее обвинение. Вы ни тени доводов не приведете».

Ленин резко выступил против партизанщины, подвергнув острой критике ее сторонников. Дело в том, продолжал оратор, что «старая партизанщина живет в вас, и это звучит во всех речах Ворошилова и Голощекина… Рассказывая, Ворошилов приводил такие факты, которые указывают, что были страшные следы партизанщины. Это бесспорный факт. Т. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 000 потерь. Это ужасно». Ленин защитил попутно А. И. Окулова. Правда, в конце 30-х, роковых годов эта защита уже не будет иметь никакого значения; Сталин припомнит все. А тогда, в марте 1919-го, Владимир Ильич сказал: «Товарищ Ворошилов договорился до таких чудовищных вещей, что разрушил армию Окулов. Это чудовищно. Окулов проводил линию ЦК». В конце речи Ленин подытожил: «Это исторический переход от партизанщины к регулярной армии, в ЦК десятки раз обсуждался, а здесь говорят, что нужно все это бросить и вернуться назад. Никогда и ни в каком случае»{519}.

По существу, в тот момент драматической борьбы на вечернем заседании VIII съезда РКП(б) 21 марта 1919 года отсутствовавший на нем Троцкий олицетворял военную политику ЦК со всеми ее положительными и негативными сторонами. Троцкого и военную политику партии на съезде защитил Ленин. По предложению А. П. Розенгольца была принята резолюция, в основу которой легли тезисы Л. Д. Троцкого и Г. Я. Сокольникова. Кстати, последний в своем выступлении назвал Троцкого выразителем военной политики ЦК. «Для нас был вопрос ясный, что дело идет не только о свержении прежнего курса политики, если бы вопрос был съездом так поставлен, нужно было бы изъять руководство этой военной политикой из рук того товарища, который руководит ею, – из рук товарища Троцкого… Мы спросили бы: кем оппозиция заменила бы товарища Троцкого? Этот вопрос я даже не ставлю серьезно»{520}.

Поддержка линии Троцкого на съезде совсем не значила, что он был «безошибочен» в военных делах. Нет. В стратегических вопросах Троцкий ошибался. Крупно. И не раз. Председатель Реввоенсовета быстро уловил одно оперативное преимущество Красной армии: ее фронты были внутренними. В необходимых случаях командование могло перебрасывать соединения с одного фронта на другой. Белые армии и интервенты были лишены этой возможности. Но иногда Троцкий, в силу военного непрофессионализма, не очень глубоко оценивал оперативную обстановку.

Когда, например, весной 1919 года войска Восточного фронта под командованием С. С. Каменева, совершив интересный маневр, нанесли сильный контрудар по Колчаку, войска белого адмирала попятились, а затем и покатились на восток. Началось преследование белогвардейцев. Однако 6 июня главком И. И. Вацетис, исходя из тяжелого положения на других фронтах, отдал, с одобрения Л. Д. Троцкого, приказ о закреплении войск фронта на достигнутых рубежах. Троцкий намеревался перебросить несколько соединений на Южный фронт. Но командование и РВС фронта выразили протест. Командующий 5-й армией М. Н. Тухачевский позже напишет: директива Троцкого «была встречена в штыки и Восточным фронтом, и Центральным Комитетом партии»{521}. С. И. Гусев, М. М. Лашевич, К. К. Юренев оценили решение Троцкого и Вацетиса еще резче: оно может быть «крупнейшей фатальной ошибкой, которая нам может стоить революции»{522}. ЦК поддержал наступательные строения и, фактически отменив решение Троцкого и Вацетиса, дал возможность частям фронта продолжать преследование Колчака. В один из моментов Троцкий, по предложению Вацетиса, за неисполнительность снял С. С. Каменева с должности командующего фронтом{523}. Но после вмешательства Ленина приказ Троцкого был отменен и Каменев восстановлен в прежней должности. То было сильным ударом по Председателю Реввоенсовета Республики.

Второй удар подряд Троцкий получил, когда Центр не согласился с его планом, в соответствии с которым главный удар по Деникину должен был наноситься через Донбасс. В ЦК замысел не поддержали, хотя спустя некоторое время вернулись к этой идее. (А в годы триумфаторства Сталина разработку этого плана Ворошилов приписал генсеку.) Тогда вторично униженный Троцкий, будучи очень честолюбивым, подал в отставку с поста Председателя Реввоенсовета и наркомвоена. Пожалуй, тот момент в военной карьере Троцкого был самым тяжелым: отмена его приказов, директив, несогласие с его стратегическими замыслами. Но Ленин видел в этом только сложную диалектику войны, и ничто иное. Именно по настоянию вождя в июле 1919 года было принято постановление:

«Оргбюро и Политбюро ЦК… рассмотрев заявление т. Троцкого и всесторонне обсудив это заявление, пришли к единогласному выводу, что принять отставки Троцкого и удовлетворить его ходатайство они абсолютно не в состоянии… Твердо убежденные, что отставка т. Троцкого в настоящий момент абсолютно невозможна, была бы величайшим вредом для Республики, Орг и Политбюро настоятельно предлагают тов. Троцкому не возбуждать более этого вопроса и исполнять далее свои функции максимально…

Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, Серебряков, Сталин, Стасова»{524}.

Троцкий подчинился, но пережил мучительно трудные дни; он почувствовал, что не только Ворошилов, Гусев, Смилга, С. Каменев не согласны с ним, но и что Предсовнаркома отвернулся от него… Это было особенно невыносимо. И Ленин, будучи неплохим психологом, тут же уловил внутренний кризис в состоянии Троцкого и поддержал его.

Итак, Л. Д. Троцкий остался во главе военного ведомства.

Впереди было еще немало боев на фронтах Гражданской войны.

Еще не были разгромлены армии Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля, Пилсудского, которые мертвой хваткой вцепились в горло молодой Советской Республики, державшейся на пределе человеческих сил. Выстоять помогли беспредельная самоотверженность большевиков, жестокая диктатура, заставившая крестьян воевать на стороне советской власти, высокая сознательность рабочих и огромная вера в то, что после долгих, долгих лет империалистической и гражданской войны, после голода, мучений, крови наступит наконец долгожданный мир и хоть какое-то благополучие. Веру в светлое будущее поддерживали такие комиссары, как Троцкий. После разгрома Польши, который казался неминуемым, желанное было рядом. Свой приказ войскам Западного фронта Троцкий озаглавил необычно:

«Герои, на Варшаву!

Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушающий удар… Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Но именно для этого нам необходимо отучить правительство польских банкротов играть с нами в прятки. Красные войска, вперед! Герои, на Варшаву!»{525} Предреввоенсовета был уверен в полном успехе войны с Польшей, не предполагая, сколь разочаровывающим для Москвы будет ее конец. В своей шифровке на Западный и Юго-Западный фронты он сообщал Сталину и Смилге, а также Раковскому, Склянскому, главкому, ЦК: «…необходимо усилить натиск для скорейшего разгрома белогвардейской Польши и оказания польским рабочим и крестьянам содействия в деле создания советской Польши…»{526}. Троцкий верил, что Гражданская война – лишь этап к мировой революции: «Число наших противников неисчерпаемо, и что это будет продолжаться до тех пор, пока мы не перебросим нашу революцию и в другие страны, пока и там власть не будет в руках рабочего класса»{527}. Война катилась к концу. Троцкий еще не знал, что с ее окончанием начнет тускнеть и его звезда, столь стремительно поднявшаяся после Октября 1917 года. Через пять-шесть лет одного из главных героев Гражданской войны официальная историография жирной черной чертой вычеркнет из своих списков…

По решению Политбюро в 1928–1930 годах был подготовлен и выпущен трехтомник «Гражданская война 1918–1921 годов». В предисловии к первому тому, написанному А. С. Бубновым, автор на протяжении почти 40 страниц умудряется ни разу не упомянуть имя Троцкого (а он еще не был выслан и находился в Алма-Ате). Называя фамилии Кржижановского, Крицмана, Новицкого, Рыкова, Шварца, других функционеров, Бубнов не счел необходимым (а может быть, возможным) хотя бы просто сказать, кто руководил Наркоматом военных и морских дел, кто был Председателем Революционного Военного Совета Республики!

События развивались быстро. Уже в третьем томе, в 1930 году, появились имена, которых совсем не было в первой книге. После подчеркивания исключительной роли В. И. Ленина в Гражданской войне идет знаменательная фраза. Судите сами: «В деле установления важнейших стратегических направлений (т. е. общего стратегического руководства) громадная роль принадлежит и ряду представителей старой большевистской гвардии, и прежде всего т. Сталину»{528}. Представителей «старой большевистской гвардии», конечно, не упоминают, а Троцкого тем более. Начался долгий, мрачный период цезаризма, сопровождавшийся циничным перекраиванием и переписыванием истории. Троцкий окончательно подпал под действие древнеримского «Закона об осуждении памяти». Из героя Гражданской войны он превратился в ее антигероя.

Глава 4

«Гипноз революции»

Русская революция стояла под знаком рока…

Н. Бердяев

Менее чем за четыре месяца до своей смерти Троцкий напишет открытое письмо советским рабочим «Вас обманывают!», в котором будут слова: «Цель Четвертого Интернационала – распространить Октябрьскую революцию на весь мир…» Находясь на чужбине, будучи загнанным в каменную ловушку своего последнего прибежища, в любую минуту ожидая нового сталинского покушения, Троцкий заканчивает свое письмо призывом, ставшим высшим смыслом его жизни: «Да здравствует мировая социалистическая революция!»{529}. История знает немного примеров столь фанатичной веры в идею, которая при всей своей относительной исторической реальности оказалась полностью эфемерной. Но этого Троцкий никогда не узнает. Он умрет с верой в революционную идею, с глубокой убежденностью в торжестве коммунистических идеалов…

Выступая в мае 1924 года с докладом о международном положении СССР на V Всесоюзном съезде профсоюза строительных рабочих, встреченный на трибуне долгими и бурными аплодисментами, Троцкий вновь высказал надежду на быстрый приход мировой революции. Он поднял к близоруким глазам бумажку, которую ему только что подали из-за кулис:

– Мы имеем сейчас сведения, что Германская компартия получила, кажется, 3 600 000 голосов… В Германии пока некоммунистическое правительство. Но рабочая власть придет!!!{530}

Новый взрыв аплодисментов поглотил последние слова человека, который всю жизнь находился под гипнозом неугасимой веры в очищающую силу революции, ее непременного, почти фатального торжества. Тогда, в мае 1924 года, он и не предполагал, что кроваво-красные угли, отлетевшие от российского октябрьского костра 1917 года, не смогут зажечь мировой революционный пожар. Троцкий был человеком, которого буквально преображала перспектива слома старого мира. Окаменелость социального бытия, увековечивающего «нормальность» существования двух полюсов: богатства и нищеты, истины и лжи, тирании и рабства, казалась ему нетерпимой. Думаю, в душе он был согласен с афоризмом Д. Мережковского: «Всякая государственность – застывшая революция; всякая революция – расплавленная государственность»{531}. Весь смысл своего существования, своей борьбы, утверждение своего «я» Троцкий видел в конечном счете в поддержании такой революционной температуры, при которой плавилась бы эксплуататорская государственность. И плавилась непрерывно… Такие люди нам кажутся сегодня полной аномалией. Но без них нам невозможно представить историю XX века.

Перманентная революция

Каждый человек «приговорен» к своей судьбе. Троцкий «приговорен» к тому, чтобы его имя всегда стояло рядом со словами, для непосвященного загадочными: «перманентная революция».

Незадолго до своей депортации из СССР Троцкий, работая над рукописью «Перманентная революция и линия Ленина», написал: «Как только освобожусь от более важных и неотложных дел, я закончу свою работу о перманентной революции и разошлю товарищам. Французы говорят: «раз бутылка откупорена, надо выпить вино до дна»{532}. Да, свое трагическое и горькое вино Троцкий выпьет до дна, но честь откупорить теоретическую бутылку перманентной революции принадлежит не ему, а А. Л. Парвусу.

Об этой сложной, противоречивой и во многом необычной личности в русской и советской литературе, кажется, никто подробно не говорил, кроме Солженицына. Российский, а затем германский социал-демократ, родившийся в Одессе в 1869 году, эмигрировавший в Западную Европу, он был заметным публицистом и теоретиком. Во время первой русской революции Парвус, как и Троцкий, вернулся в Россию и принял активное участие в революционных событиях. В частности, они оба редактировали социал-демократическую газету «Начало». Но знакомство Троцкого с «русско-немецким» революционером состоялось еще за несколько лет до взрыва 1905 года. В своих автобиографических заметках, особенно раннего периода, Лев Давидович отзывается о Парвусе как об исключительно способном, оригинальном теоретике, обладавшем даром не только мыслителя, но и незаурядного коммерсанта.

Так вот, первоначально идеи перманентной революции были сформулированы Парвусом в ряде его статей еще в конце прошлого века. Но, строго говоря, авторство принадлежит и не ему, так как в общем плане эту идею выдвинули основоположники марксизма. Они писали: «В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию… наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти…»{533} Парвус опирался на эти положения, представляя перманентность как последовательную смену одного революционного этапа следующим. Троцкий с этими идеями был знаком и обсуждал их при встречах с Парвусом. Он не думал, что наступит день, когда абстрактные положения, родившиеся в голове немецких мыслителей и его соотечественника, словно озарят его мозг и он попытается переложить их на бравурную музыку русской революции. Сам Троцкий глухо говорит о первородстве идеи перманентной революции, не желая, возможно, ставить под сомнение свой приоритет. Впервые наиболее подробно концепцию перманентной революции он изложил в работе «Итоги и перспективы» (1906 г.). Суть концепции, по Троцкому, «в уничтожении границ между минимальной и максимальной программами социал-демократии… нахождении прямой и непосредственной опоры на Европейском Западе»{534}. Не исключено, что сдержанное отношение к Парвусу (который умер в 1924 г.) обусловлено и другими, достаточно щекотливыми политическими обстоятельствами.

После поражения революции 1905 года Парвус был сослан в Сибирь, но через несколько лет бежал и вновь оказался в Германии. Надо сказать, что социал-демократические идеи не вызывали у него большого интереса. Он всегда хотел разбогатеть. И, когда с началом Первой мировой войны этот шанс представился, Парвус его не упустил. Он начал работать на войну, тесно сотрудничая с милитаристскими кругами Германии. Организовав крупное коммерческое дело по торговле хирургическими инструментами, медикаментами, различными химикатами (и не только в Германии), Парвус быстро стал миллионером. По некоторым данным, которые документально трудно проверить, Парвус не раз проявлял политическое меценатство, оказывая серьезную денежную поддержку тощей кассе партии большевиков{535}. Многие еще тогда считали, что Парвус играет посредническую роль между Германией и большевиками, с помощью которых Гогенцоллерны стремились ослабить своего противника – царскую Россию. Это тема особая, которая, думаю, в советской историографии не исследована. В книге Р. Кларка «Ленин. Человек без маски» утверждается, например, что именно Парвус финансировал большевиков в 1917 году и пытался встретиться с их лидером во время его проезда через Германию в «пломбированном вагоне»{536}. Но Ленин, по словам Кларка, решительно отверг эту возможность. Сегодня на Западе считается установленным, что Парвус, разбогатевший на военных поставках германской армии, и не без ведома ее генерального штаба, использовал свои старые социал-демократические связи для оказания финансовой помощи русским революционерам, выступавшим против царского самодержавия. М. Литвинов, известный советский дипломат, как утверждает один лондонский журнал, писал: «Не может быть сомнений в том, что именно Парвус подал Людендорфу идею дать разрешение на проезд Ильича через Германию… Людендорфу не терпелось закончить войну до того, как в ней примут участие крупные силы американцев. Он стремился уравновесить неравенство сил на Западе, перебросив сюда войска, которые в случае выхода России из войны высвободятся на Востоке…»{537} Сам Людендорф об этом говорил еще более откровенно: «Отправлением в Россию Ленина наше правительство возложило на себя особую ответственность. С военной точки зрения его проезд через Германию имел свое оправдание; Россия должна была пасть»{538}. Людендорф не упоминает Парвуса, но имеется много других свидетельств, которые говорят о его причастности к этой тщательно оберегаемой большевистской тайне. Известно, что в июле 1917 года во многих российских газетах были опубликованы документы, свидетельствующие (достоверно или нет – до сих пор полностью не ясно), что большевики через Ганецкого и Козловского получали у Парвуса крупные суммы денег. Большевики отрицали эту связь сколь яростно, столь и неубедительно. Например, на какие средства до октябрьских событий большевики издавали 17 ежедневных газет тиражом более чем 300 тысяч экземпляров? Ведь партийная касса, как известно, была пуста…

Немалый интерес в этой связи представляют воспоминания генерала А. И. Спиридовича, использовавшего документы прокурора Петербургской судебной палаты, согласно которым в ЦК партии большевиков поступали деньги из-за рубежа через Гельфанда (Парвуса). Фюрстенберга (Ганецкого), Козловского, Суменсон (родственницы Ганецкого). В течение 1916 года, например, Суменсон сняла со своего текущего счета 750 тысяч рублей, внесенные на ее имя разными лицами{539}. Едва ли удастся, видимо, когда-нибудь установить подлинную картину в этом вопросе. Может быть, это останется тайной истории…

Передавал или не передавал Парвус деньги большевикам – об этом можно еще спорить. Но что он первым развил Марксову теорию перманентности революции, сомневаться не приходится. Троцкий же с Лениным ею воспользовались.

Эти отступления я сделал лишь для того, чтобы показать читателю, что представлял собой «соавтор» Троцкого по разработке идеи перманентной революции. Впрочем, иногда исследователи жизни и творчества Л. Д. Троцкого говорят более определенно. Например, Ю. Г. Фельштинский, составитель «Дневников и писем» Льва Троцкого, однозначно пишет: Парвус «придерживался теории перманентной революции, позднее подхваченной Троцким»{540}. Нельзя не указать и на Ленина, который в «Пролетарии» писал: «От революции демократической мы сейчас же начнем переходить и как раз в меру нашей силы, силы сознательного и организованного пролетариата, начнем переходить к социалистической революции. Мы стоим за непрерывную революцию. Мы не остановимся на полпути»{541}. Позже эта же идея будет подаваться как образец «троцкистского ренегатства».

Изложив некоторые обстоятельства, определяющие авторство этой революционной концепции, коротко напомню ее суть.

Троцкий написал немало книг, статей, очерков о первой русской революции. Во многих из них настойчиво проводится мысль, что «мудреное название это («перманентная революция») выражало ту мысль, что русская революция, перед которой стоят буржуазные цели, не сможет, однако, на них остановиться… Революция не сможет разрешить свои ближайшие буржуазные задачи иначе, как поставив у власти пролетариат. А этот последний, взявши в руки власть, не сможет ограничить себя буржуазными рамками революции… Взорвав, в силу исторической необходимости, ограниченные буржуазно-демократические рамки русской революции, победоносный пролетариат вынужден будет взорвать ее национально-государственные рамки, т. е. должен будет сознательно стремиться к тому, чтобы русская революция стала прологом революции мировой»{542}.

Несколько раньше эту же мысль Троцкий излагает следующим образом: «Став у власти, пролетариат должен будет не ограничивать себя рамками буржуазной демократии, а развернуть тактику перманентной революции, т. е. уничтожить границы между минимальной и максимальной программами социал-демократии»{543}.

В этих пространных цитатах, которые я привожу, изложена «соль» теории перманентной революции. Во-первых, в ней выражена идея непрерывности революционного процесса. Во-вторых, она не ограничивает себя частными ступенями и программами, стремясь к максимуму. В-третьих, перманентность революционного процесса предполагает, по Троцкому, наднациональность. Если вначале Троцкий говорил о переходе русской революции на «Европейский Запад», то в большинстве своих трудов он доводит дело до мировой революции, до «межконтинентальных масштабов».

Критикуя долгие годы «антимарксистский характер» теории перманентной революции, мы начисто забывали, что Ленин, в общем-то, придерживался аналогичных взглядов: он выступал за переход от революции демократической к революции социалистической. Поэтому, естественно, здесь нет ничего антимарксистского. Наоборот: это чисто марксистская концепция. Однако исследователи (как и критики) всегда упускали из виду чрезвычайно важный момент: целесообразность этого перехода. Главное в теории перманентной революции – это тотальность революционного процесса (во времени, масштабах, целях, средствах). Но эта тотальность совсем не учитывает объективных условий: нужен ли такой переход, готовы ли массы к дальнейшему социальному движению и т. д. Изначально революция рассматривается как высшее благо. По сути, теория перманентной революции означает первенство субъективного над объективным. Не единство, а именно первенство. Революция во имя революции. Человек, личность, народ, массы остаются где-то совсем в стороне. Или в лучшем случае являются средством этой тотальной революции. Именно здесь заложено стремление к насилию над эволюцией.

Сегодня мы знаем, что «пришпоривание» истории возможно, но она жестоко мстит за это. Не сразу, а позже. Но «месть» неизбежна. Как провидчески писал Д. Мережковский, «величие русского освобождения заключается именно в том, что оно не удалось, как почти никогда не удается чрезмерное…»{544}. Перманентное – это действительно «чрезмерное». Впрочем, Троцкий, анализируя феномен перманентной революции еще в 1905 году, пишет об этом же: «… в то время как антиреволюционные стороны меньшевизма сказываются во всей силе уже теперь, антиреволюционные черты большевизма грозят огромной опасностью только в случае революционной победы»{545}. Что такое «антиреволюционные черты большевизма»? В чем они заключались? В «чрезмерности». Перманентная революция и была историческим выражением «чрезмерности» и в конечном счете ее пагубности и социальной обреченности.

В 1930 году в Берлине вышла книга Л.Троцкого «Перманентная революция». Во введении автор пишет, что, находясь в ссылке в Алма-Ате и коротая вынужденный политический досуг, он «с карандашом в руках перечитал свои старые работы по перманентной революции»{546}. Троцкий отмечает, что первая русская революция разразилась через полвека с лишним после полосы буржуазных революций в Европе и почти через 35 лет «после эпизодического восстания Парижской коммуны». Европа успела порядком отвыкнуть от революций. Россия их вообще толком не знала…

Пожалуй, в наиболее концентрированном виде сущность своей концепции (Троцкий почти нигде не упоминает Парвуса, предпочитая ссылаться иногда лишь на основоположников марксизма) автор изложил следующим образом: «Перманентная революция, в том смысле, какой Маркс дал этому понятию, значит революция, не мирящаяся ни с одной из форм классового господства, не останавливающаяся на демократическом этапе, переходящая к социалистическим мероприятиям и к войне против внешней реакции, революция, каждый последующий этап которой заложен в предыдущем и которая может закончиться лишь с полной ликвидацией классового общества»{547}. Думаю, что формула Троцкого достаточно полно характеризует как сущность революционного процесса, так и его радикальную этапность, завершающуюся лишь с ликвидацией классов.

Сегодня мы знаем, что в этой абстрактной схеме многое оказалось совершенно эфемерным, умозрительным, нереальным. Пренебрежение «демократической идеологией», форсированный переход от этапа к этапу, наивная убежденность в возможности «полной ликвидации классов» были присущи не только Троцкому. Несмотря на то что большевики, особенно после смерти Ленина, формально предали анафеме теорию перманентной революции Троцкого, в первые годы после Октября они фактически следовали постулатам этой радикальной схемы. Да и не только в первые годы. За время существования советской власти мы неоднократно оказывали всяческую поддержку тем странам и народам, где «созревают» революционные условия. И в развитие этой идеи такая «помощь» оказывалась. Достаточно было признать «антиимпериалистический характер» того или иного режима, как ставился вопрос о крупной материальной, финансовой, экономической, а иногда и военной помощи. В этом смысле все советские руководители были «троцкистами»…

Но только ли имя Троцкого дискредитировало эту теорию? Думается, проблема сложнее. С окончанием Гражданской войны большевистские вожди с горечью убедились, что желанная, так ожидаемая мировая революция не свершилась. В этих условиях нужно было определяться со своей, российской. Способна ли она выжить? Можно ли социализм строить в одной стране? Есть ли у него перспективы в национальных рамках? Троцкий на эти вопросы отвечал однозначно отрицательно. «Завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимо… она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете»{548}. Вот где скрывались главные причины яростных нападок на теорию Троцкого: он не верил, не хотел верить в возможность победы социализма в одной стране! Однако Троцкий, утверждая, что «социалистическая революция начинается на национальной почве, развивается на интернациональной и завершается на мировой»{549}, совсем не отрицал жизнеспособности первой земли социализма, но видел завершение процесса лишь в глобальном масштабе. Автор концепции справедливо восставал против чрезмерной изоляции, отделения демократических задач от задач социалистических («теория Сталина – Бухарина… противопоставляет, наперекор всему опыту русских революций, демократическую революцию социалистической…»{550}). Однако запоздалые пояснения Троцкого, сделанные им после его высылки, уже не могли быть услышаны в Москве, вернее, их не хотели слышать.

Вскоре после смерти Ленина после небольшого затишья в междоусобной борьбе лидеров вновь наступило ее резкое обострение. В это время Троцкий часто болел, подолгу находился на юге, работая над первыми набросками воспоминаний о Ленине. В Кисловодске Троцкий написал свои известные «Уроки Октября» (предисловие к третьему тому собрания сочинений), в которых не только пытался расставить всех лидеров по их «историческим местам», но и доказать, что правильность его взглядов о перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую неопровержимо подтверждена самой русской историей.

Этого триумвират в лице Сталина, Зиновьева и Каменева перенести не смог. Собравшись на квартире у последнего 16 октября 1924 года, они разработали детальный план первой массированной атаки на Троцкого. Среди направлений главных ударов фигурировало и такое: разоблачение несостоятельности теории перманентной революции Троцкого. Подав «команду» к атаке, Сталин, Зиновьев и Каменев и сами включились в публичные выступления против одного из «выдающихся вождей». Десятки статей и сборников, митинги и речи партийных руководителей разных рангов преследовали одну цель: политически и теоретически скомпрометировать Троцкого, преуменьшить его реальную роль в революции и Гражданской войне, представить в общественном мнении как несостоятельного идеолога. Троцкий был потрясен. Он тяжело переживал этот массированный натиск, понимая, что его инспирировало высшее партийное руководство во главе со Сталиным. Оставшись в этом руководстве фактически в полном одиночестве, Троцкий пытался объяснить свое молчание нежеланием разжигать костер внутрипартийной борьбы. В его фонде сохранился черновой набросок письма в «Правду»:

«Письмо в редакцию

(В ответ на многочисленные запросы)

У.т.!

Я не отвечаю на некоторые специфические статьи, появившиеся в последнее время в ”Правде“, руководствуясь соображениями об ограждении интересов партии, как я их понимаю…»{551}

После издания «Уроков», где бы ни появлялся Троцкий, ему прежде всего задавали вопросы о перманентной революции. Неискушенные люди видели в этом непонятном термине что-то таинственно-загадочное или подспудно-антиреволюционное. В мае 1924 года, выступая перед работниками печати, Троцкий, перебирая в руках множество записок, выделил главный вопрос: «Товарищи интересуются, в каком отношении теория перманентной революции стоит к ленинизму?

Мне лично и в голову не приходило вопрос о перманентной революции превращать в актуальный. Ведь идея перманентной революции была формой теоретического предвосхищения будущего развития событий. События, которые этой теорией предвосхищались, произошли: Октябрьская революция совершилась. Сейчас вопрос о перманентной революции имеет теоретико-исторический, а не актуальный интерес». Затем, желая подчеркнуть, что Ленин был его единомышленником, Троцкий продолжает: «Были ли у меня расхождения с тов. Лениным в отношении захвата власти в октябре, в крестьянской политике – в октябре и после октября?» И, помолчав, твердо добавляет:

– Нет, не было…

И далее: «Товарищи, которые ”отскочили“ от октября, теперь, задним числом, мудрят насчет ”ошибок“ в теории перманентной революции. Если бы в ней и были ошибки, то во всяком случае эта теория не помешала мне, а помогла пройти через Октябрьскую революцию бок о бок с Лениным. Попытка задним числом создать троцкизм в противоположность ленинизму есть фальсификация, и ничего более»{552}.

Троцкий пытался защититься от многочисленных нападок за свои «перманентные» взгляды, призывая к себе в союзники мертвого Ленина.

Но атаки продолжались. В начале 1925 года Троцкий получил по почте только что вышедшую брошюру «Теория перманентной революции тов. Троцкого»{553}. Предисловие к брошюре принадлежало перу И. Вардина – одного из «официальных» теоретиков ЦК. Троцкий открыл оглавление. Заголовки разделов уже говорили о многом: «Бунт на коленях», «Повесть т. Троцкого о том, как т. Ленин стал… троцкистом», «Поверхностность и легкомысленность в заявлениях т. Троцкого»… Читать дальше не хотелось, но Троцкий, пересилив себя, пролистал брошюру. Вардин уже в предисловии определил тональность всей брошюры, заявив, что эта «теория решительно ничего общего с большевизмом не имеет»{554}.

Троцкий с горечью ставил галочки на полях брошюры в тех местах, которые особенно больно задевали его обостренное самолюбие: «бросая поверхностные, легкомысленные фразы о ”перевооружении“ и прочей ерунде», «степень ясности во взглядах т. Троцкого всегда была обратно пропорциональна степени необходимости в этой ясности», «он не понимает роли крестьянства», «на словах проповедуя несуразно-левую перманентную революцию, на деле отказывается от обыкновенной буржуазно-демократической революции», «Троцкий не понимал и ленинской теории революции», «перманентная революция – это жест отчаяния и авантюра»{555}…

Как быстро после смерти Ленина изменилось положение Троцкого! Идет всего январь 1925 года, а партийная печать уже пишет о нем как об авантюристе, легкомысленном политике и теоретике, никогда не понимавшем Ленина! Боже мой! Как переменчивы люди! Троцкого фактически ставили перед выбором: или, покаявшись, сдаться аппарату ЦК, или не смириться с поражением и не уступить дорогу новым вождям. Как бы мы ни относились к этому сложному человеку, нельзя не признать: политического мужества ему было не занимать.

Теория перманентной революции была вытащена на свет по указке Сталина и Зиновьева с одной целью: перелистывая старые, дореволюционные страницы, написанные Троцким, побольнее уколоть одного из основных триумфаторов Октября и Гражданской войны, выставить его перед партией маловером с меньшевистским душком.

Как я уже говорил, к середине 20-х годов Троцкий написал сотни политических и теоретических статей, множество памфлетов, книги, брошюры. Немало в них было ошибочного и небесспорного. Многие статьи писались на злобу дня и не претендовали на «классику». Но Сталин и его помощники дотошно рылись во всем дореволюционном литературном скарбе Троцкого, выискивая огрехи, упущения, неточности, говорящие о его «меньшевизме» и «антимарксизме».

Во все времена, в том числе и сейчас, гораздо меньше рискуют те, чей прошлый политический, теоретический или литературный багаж оказывается легковесным. Но в переломные моменты подчас именно они громче других кричат о консерватизме и старомодности тех, кто хоть что-то делал в науке или политике, нередко при этом и ошибаясь. Нужно особенно внимательно приглядываться к таким людям. Не сделав ничего стоящего в прошлом, они не создадут ничего и в будущем. Их единственное достоинство – прошлая «безгрешность». Троцкий ошибался, и ошибался сильно. До революции и после ее свершения. Многие его шаги по утверждению нового строя, по реализации методов революционного переустройства были и аморальными, и даже преступными. Как и других вождей Октября и Гражданской войны. Но никто не может бросить в него камень по поводу его бездействия или выжидания, отсутствия собственной позиции или боязни взять на себя ответственность за сделанное.

Все, что связано с концепцией перманентной революции, убедительно характеризует Троцкого не только как теоретика, но прежде всего как личность. Его убеждения исключительно цельны и политически последовательны. В действиях и мыслях Троцкого нет конъюнктуры: он был и навсегда остался певцом Революции. Троцкого «разоблачили» как «маловера» и «капитулянта» прежде всего потому, что он непосредственно связывал построение социализма в России с победой международной Революции. Многократные заявления на этот счет делал Ленин, подчеркивая, что окончательная победа социализма возможна лишь в мировом масштабе. Сталин, «развенчавший» Троцкого, позже и сам стал провозглашать, что окончательная победа социализма возможна лишь при утверждении социалистических начал в большинстве стран мира… Разве это не «сталинский троцкизм»? Чем не «перманентный» вывод? Но Сталин, непревзойденный начетчик и антидиалектик, всегда руководствовался лишь идеями прагматизма, преследуя только сугубо личные интересы.

Схематизм и социальный радикализм теории перманентной революции связаны прежде всего не с ошибками Парвуса или Троцкого, а с исторической заданностью марксизма, еще в середине прошлого века предписавшего фатальную неизбежность гибели капитализма. Но вот спустя почти полтора столетия с момента рождения идеи перманентности можно сказать, что все развивается по Марксу, за исключением «пустяков»: капитализм окончательно нигде не «сгнил», а социализм, даже превратившись на определенном этапе в мировую систему, нигде не поднялся до подлинно экономических и гуманных высот… А Троцкий верил, что Россия может «прийти к социализму на буксире передовых стран»{556}, ибо перманентная революция для нее вне контекста революции мировой в конечном счете бесперспективна.

«Мировая советская федерация»

Да, именно эти слова зафиксированы в «Манифесте II Конгресса Коммунистического Интернационала» (19 июля – 17 августа 1920 г.), подготовленном Л. Д. Троцким. В разделе «Манифеста», озаглавленном «Советская Россия», есть такие строки: «Дело Советской России Коммунистический Интернационал объявил своим делом. Международный пролетариат не вложит меча в ножны до тех пор, пока Советская Россия не включится звеном в федерацию советских республик всего мира»{557}. Под «Манифестом» стоят подписи глав и членов 32 делегаций, среди них В. И. Ленин, Г. Е. Зиновьев, Н. И. Бухарин, Л. Д. Троцкий, П. Леви, К. Штейнгардт, А. Росмер, У. Галлахер, Дж. Рид, Э. Бордига, М. Ракоши, Ю. Мархлевский, П. Стучка, Х. Пегельман, А. Рахья, М. Цхакая, многие другие известные революционеры.

Авторство документа можно было бы определить не только по рукописи Троцкого, но и по тому стилю, который всегда был присущ именно ему. Пафос «Манифеста» выражается и в призыве не вкладывать меча в ножны до создания «федерации советских республик всего мира», и в беспощадной критике «изменников» революции – социал-демократов. Перо Троцкого неистощимо на образы: «Шейдеман и Эберт лижут руку французского империализма»; «Альбер Тома – наемный агент Лиги Наций, этой грязной адвокатуры империализма»; «Вандервельде – красноречивое воплощение поверхности II Интернационала»; «Карл Каутский – шамкающий консультант желтой печати всех стран»{558}… Так писал Троцкий, бескомпромиссный и безжалостный к тем, кого он считал предателями революционного дела. Ведь большинство этих видных социал-демократов Троцкий знал лично, бывал у некоторых из них дома, спорил с ними на конгрессах, переписывался… Но для Троцкого все сразу отходило на второй, третий план, даже личное знакомство, дружба, если речь шла о революции, тем более революции мировой. Троцкий являл собой тот фанатичный тип большевика, для которого идея была превыше всего и в час истины, и в час заблуждений.

В годы Гражданской войны Троцкий чутко прислушивался к гулу далеких брожений на Европейском, Азиатском и Американском континентах. По его настоянию поезд Председателя Реввоенсовета оборудовали радиостанцией, для того чтобы можно было непосредственно принимать сообщения из-за рубежа. Троцкий глубоко верил, что революционный пожар вот-вот должен вспыхнуть в Германии, Венгрии, Франции, Италии, других странах. В начале января 1919 года он по поручению ЦК РКП(б) написал письмо группе «Спартак» в Германии и Коммунистической партии Австрии, в котором утверждал: «Гибель буржуазии и победа пролетариата одинаково неизбежны. Неизбежна ваша победа, товарищи!»{559}.

Страстные слова Троцкого находили живой отклик у многих. Его часто просили подготовить важные документы Коминтерна, особенно манифесты, воззвания, приветствия. И Троцкий писал, диктовал, правил… Исполком Коминтерна поручил Троцкому, например, написать в апреле 1919 года первомайское приветствие рабочим и работницам всех стран. Вечером воззвание было готово…

«…Еще год прошел, и мы еще не стряхнули с себя нашего ярма… Прошел год, в течение которого руль все еще находился в руках буржуазии…» Охарактеризовав международное положение, автор воззвания приступает к главному: «Не смягчение наших атак, а наступление на более широком фронте широкими колоннами – вот тот лозунг, с которым мы вас зовем к Первому Мая… Каждый день может наступить момент, когда смелый приступ коммунистического авангарда увлечет за собой широкие массы рабочего класса и задачей момента станет борьба за завоевание власти… Да здравствует мировая революция и международный союз пролетарских советских республик!»{560}

В мировую революцию, в «мировую советскую федерацию», в международный союз пролетарских советских республик верили тогда многие, если не все, большевики. Верил Ленин, верил Центральный комитет партии, рядовые коммунисты. В июле 1921 года Ленин утверждал: «Еще до революции, а также после нее, мы думали: или сейчас же, или, по крайней мере, очень быстро, наступит революция в остальных странах, капиталистически более развитых…»{561} Но, наверное, никто не был так убежден в необратимости революционного процесса, который должен привести к мировому пожару, как Троцкий. На чем была основана эта фанатичная уверенность? Где находились истоки исступленной убежденности в торжестве коммунистических идеалов? Какими виделись Троцкому мировая революция и ее итоги?

Троцкому были присущи не только материалистические взгляды, круто замешенные на гегелевской диалектике, но и склонность к абсолютизации субъективных элементов: сознания, воли, решимости лидеров, организаций, групп, классов. Рассматривая причины запоздалости буржуазной революции в России, Троцкий отмечал в книге, посвященной Февральской революции, что она «стояла не только географически между Европой и Азией, но также социально и исторически»{562}. Отдавая должное объективным условиям революционных преобразований, автор все же особое значение придавал субъективному фактору в деятельности масс, классов, партий, вождей.

Неизбежность мировой революции виделась Троцкому в своеобразии развития исторического процесса. Это своеобразие было сформулировано им следующим образом. «Под кнутом внешней необходимости отсталость вынуждена совершать скачки. Из универсального закона неравномерности вытекает другой закон, который за неимением более подходящего имени можно назвать, – подчеркивает Троцкий, – законом комбинированного развития, в смысле сближения разных этапов пути, сочетания отдельных стадий, амальгамы архаичных форм с наиболее современными»{563}. Троцкий не согласен с теми (в частности, с М. Н. Покровским, Л. Б. Каменевым, Н. А. Рожковым), кто полагает, что исторический процесс не знает перескакиваний через эпохи. «Их точка зрения, – пишет Троцкий, – в общем и целом была такова: политическое господство буржуазии должно предшествовать политическому господству пролетариата; буржуазная демократическая республика должна явиться длительной исторической школой для пролетариата; попытка перепрыгнуть через эту ступень есть авантюризм; если рабочий класс на Западе не завоевал власти, то как же русский пролетариат может ставить себе эту задачу…»{564}

Троцкий отвечает, что как раз своеобразие исторического развития России делает ее способной перешагнуть некоторые «необязательные» стадии и стать в авангарде революционного процесса. Противоречия в мире давно подготовили необходимость революционного взрыва, утверждает певец мировой революции, но нужен «детонатор». Им как раз и может оказаться Россия. Она выдвигается во главе мировых революционных колонн прежде всего потому, что сумела перепрыгнуть через отдельные этапы. «Как Франция перешагнула через реформацию, – пишет Троцкий, – так Россия перешагнула через формальную демократию»{565}. Суждения Троцкого безапелляционны. Так говорят только люди, никогда не сомневающиеся.

Уже позже, будучи в изгнании, на Принкипо, Троцкий беспощадно раскритикует Сталина за непонимание этих положений. «Невыносимее всего в этих вопросах ”теоретизирующий“ Сталин с двумя писаными торбами, составляющими весь его теоретический багаж: ”законом неравномерного развития“ и ”неперепрыгиванием через ступени“. Сталин не понимает до сих пор, что неравномерность развития именно и состоит в перепрыгивании через ступени (или в чересчур долгом сидении на одной ступени)… Для такого предвиденья нужно было понять историческую неравномерность во всей ее динамической конкретности, а не просто жевать перманентную жвачку из ленинских цитат…»{566} Троцкий, отстаивая свой взгляд на необходимость и возможность «перешагивания» через этапы, дает попутно характеристику Сталину как теоретику. «Сталинщина, эта уплотненная идейная вульгарность, – пишет Троцкий, – достойная дщерь партийной реакции, создала своего рода культ ступенчатого движения, как прикрытие политического хвостизма и крохоборчества»{567}.

Троцкий, соблюдая, правда, определенную осторожность в разговорах с «вождями» и на заседаниях Политбюро ЦК, не раз вносил конкретные предложения об инициировании мировой революции. Именно по его предложению в 1918 году в Германию были направлены крупные денежные суммы для революционной пропаганды и ускоренного «созревания» сознания масс. В то же время предложение Троцкого сформировать в 1919 году два-три конных корпуса на Южном Урале с последующей отправкой их в Индию и Китай для «стимулирования» революционных процессов поддержано не было. В августе 1919 года Троцкий шлет телеграмму Зиновьеву и Розенгольцу: «…настаиваю на оставлении эсбригады на эстонском фронте, что будет содействовать близкому взрыву эстонской революции»{568}. Хотя наркомвоен упоминает в телеграмме «эстонский ЦЕКА», совершенно ясно, что это его идея. Сохранились телеграммы Троцкого и венгерскому революционному правительству с выражением готовности прийти на помощь. Варшавский поход 1920 года диктовался не только военной необходимостью разгромить интервенционистские войска Пилсудского, но и «оказанием помощи польским трудящимся, борющимся за свое освобождение». Для того чтобы «советизировать Польшу», по мнению Троцкого, нужно видеть в польских рабочих и крестьянах «будущих польских красноармейцев», всячески «популяризировать биографии наиболее видных польских коммунистов Дзержинского, Мархлевского, Радека, Уншлихта…»{569}.

В соответствии с предложением Троцкого, по линии Коминтерна, ЦК РКП(б), Народного комиссариата по иностранным делам, другим каналам, за рубежом уже с начала 20-х годов была организована пропагандистская и контрпропагандистская работа среди населения капиталистических стран. При всех ограниченных возможностях этой идеологической деятельности она велась настойчиво. Например, на заседании Пленума ЦК РКП(б) 3 апреля 1922 года (где Сталин был избран Генеральным секретарем партии) Троцкий внес предложение о «налаживании контрагитационной кампании за границей». ЦК постановил привлечь для организации этой работы Суварина и Крестинского при общем руководстве Троцкого{570}. Как этап к созданию «мировой советской федерации» Троцкий рассматривал революционные преобразования в Европе под лозунгом «Соединенные Штаты Европы». Это, писал один из главных жрецов Октябрьского переворота, чисто революционная перспектива… «Разумеется, – развивал дальше свою мысль Троцкий, – рабоче-крестьянская федерация не замкнется на европейском этапе. Через наш Советский Союз она, как сказано, откроет себе выход в Азию и тем самым откроет Азии выход в Европу»{571} – революционер уже давно мыслил масштабами континентов и, более того, всей нашей планеты.

Даже в годы Гражданской войны Троцкий постоянно интересовался состоянием международного революционного движения, активно участвовал в работе Исполкома Коминтерна, часто принимал делегации зарубежных коммунистов и рабочих. В архиве Троцкого сохранились многочисленные материалы, рукописи статей, записки с анализом революционной ситуации, советами, как двинуть «революционное дело» дальше. Секретарь Предреввоенсовета Сермукс, например, 19 апреля 1921 года передал по поручению Троцкого записку Радеку (он занимался в то время «германскими делами»), в которой анализировалось положение в Германии. Лев Давидович писал, что аппарат социал-демократии и профсоюзов выступает против радикальных действий и является, таким образом, «важнейшим фактором пассивности и консерватизма в рабочих массах… Нужно систематически раскачивать рабочие массы с целью подрыва создавшегося неустойчивого равновесия…». Троцкий советует разъяснять рабочим, что мартовские события[11] еще раз показали «новое вопиющее предательство социал-демократов»{572}.

Троцкий болезненно переживал неудачи революционного движения, особенно в Германии. В них он не просто видел крах революционных надежд, но и ощущал глубокую личную боль. Чаще всего ему казалось, что в основе этих неудач лежат ошибки руководства КПГ. Когда новый революционный подъем в Германии летом 1923 года не завершился, как полагал Троцкий, завоеванием власти, он отреагировал на эти реалии с нескрываемой горечью: «Важнейшей причиной того, что Германская коммунистическая партия сдала без сопротивления совершенно исключительные исторические позиции, является то, что партия не сумела на новом рубеже стряхнуть с себя автоматизм вчерашней политики, рассчитанной на годы, и ребром поставить – в агитации, в действии, в организации, в технике – проблему захвата власти. Время есть важный элемент политики, особенно в революционную эпоху. Упущенные месяцы приходится иногда наверстывать годами и десятилетиями…»{573}

Для Троцкого Коминтерн был инструментом реализации главной идеи коммунистов – победы мировой социалистической революции. В своем выступлении на III Конгрессе Коммунистического Интернационала 2 июля 1921 года Троцкий «временное» замедление революционного процесса называет лишь «заминкой, замедлением темпа». Но он убежден, что «кривая» капиталистического развития в общем идет – через временные подъемы – вниз, а «кривая» революции – через все колебания идет вверх.

К слову сказать, Троцкому во время подготовки этого Конгресса пришлось предпринять чрезвычайные усилия, чтобы коммунистический форум не был сорван. Дело в том, что Енукидзе, которому поручили хозяйственную подготовку Конгресса, не смог обеспечить нормальных условий жизни прибывающим делегатам. Посыпались жалобы, начались нарекания, стали раздаваться слова о неспособности РКП решить даже такой простой вопрос. Троцкий, узнав об этом, немедленно извещает бумагой с грифом «сов. секретно» Ленина, Зиновьева, Бухарина, Радека, Каменева, Молотова.

«Только что товарищи, объективизму и правдивости которых я безусловно доверяю, изложили мне состояние полного отчаяния в деле с организацией Конгресса. Приезжающие делегаты попадают в отчаянное положение. Несмотря на то что ждали тысячу человек, а приехало около трехсот, делегатов помещают по 8–10 человек в одну комнату. Они лишены минимальных удобств. В смысле столовой и прочего – такое же положение… Самое возмутительное – это грубое невнимание к приезжающим товарищам. На постелях нет матрацев, подушек, нет умывальников…»

Ленин ответил быстро, однако, не желая ввязываться в это рутинное дело, предложил создать «комиссию с экстренными полномочиями», так как сам «я нахожусь вне города. Уехал в отпуск на несколько дней по нездоровью»{574}. Зиновьев, в свою очередь, предложил перенести Конгресс «в Петроград, где вполне гарантировано добропорядочное устройство каждого делегата…»{575}.

Троцкий, скептически отнесясь к этим советам и предложениям, тем не менее согласился на создание комиссии и добился назначения ее руководителем своего заместителя Склянского, который привлек к организации Конгресса весь секретариат Троцкого, его сотрудников, а также хозяйственные службы частей Московского гарнизона. Усилиями наркомвоена положение удалось быстро нормализовать{576}. Троцкий приказал, чтобы ему докладывали даже меню «в столовых общежитий делегатов Коминтерна». Оно, кстати, весьма наглядно говорит об экономическом состоянии Республики, руководители которой были так озабочены «заминкой мировой революции».

Вот типовое меню на каждый день.

{577}

Возможно, я утомил читателя перечислением блюд достаточно «унылого» меню, но, думаю, эта деталь неплохо передает обстановку того времени. Даже при вмешательстве «вождей» и мобилизации всех ресурсов разоренная страна могла едва-едва накормить три сотни революционеров, которым предстояло вновь инициировать революционное брожение в разных странах в надежде вызвать мировой пожар. Троцкий, занимаясь такими «мелочами», хотел использовать малейший шанс для ускорения нового революционного прилива.

К слову сказать, на Западе давно заметили фанатичную приверженность Троцкого к радикальным решениям, постоянное припадание к революционному алтарю. В буржуазной печати вскоре после Октябрьской революции стало появляться множество материалов, в которых Троцкий представал то анархистским ниспровергателем государственности, то крайним выразителем коммунистической радикальности, то ставленником еврейского финансового капитала. В разгар Гражданской войны белогвардейское «Русское бюро печати» в Екатеринбурге выпустило брошюру «Печальные воспоминания (о большевиках)». Ее автор Сергей Ауслендер дает характеристику вождям русской революции. Больше всех достается Троцкому. «Этот международный аферист, – пишет автор, – покорил Россию, расстреливает старых боевых генералов, живет в Кремлевском дворце и командует русской армией… Он умеет будить в рабах самое черное, самое гнусное…»{578}

А вот еще одно, уже европейское «сочинение». В ноябре 1921 года в Мюнхене вышла брошюра под названием «Еврейский большевизм» с пространным предисловием Альфреда Розенберга. В антисемитской книжке утверждается, что русская революция по своему содержанию, идеям, руководству была сугубо еврейской: «С первого дня своего рождения большевизм был еврейской затеей». Розенберг скрупулезно манипулирует данными о количестве народных комиссаров-евреев, разжигая антисемитские чувства, пытаясь доказать, что «пролетарская диктатура над обезумевшим, разоренным, полуголодным народом – есть план, изобретенный в еврейских ложах Лондона, Нью-Йорка, Берлина». Главные его исполнители – тоже евреи, среди которых А. Розенберг прежде всего выделяет Троцкого-Бронштейна. Автор предисловия к книжке, заполненной фотографиями большевиков-евреев, предупреждает: «Их цель – мировая революция»{579}. Подобные грязные подделки ставили задачу скомпрометировать не только русскую революцию, но особенно ее вождей, и в первую очередь Троцкого.

В феврале 1925 года Иностранный отдел ОГПУ заполучил совершенно секретный доклад английского посланника, озаглавленный «Троцкий и русская революция». Дипломат, сообщая в Лондон о поражении Троцкого в партийной дискуссии, тем не менее констатирует, что в русском большевизме это самая крупная политическая фигура, способная заняться «международными революционными авантюрами». Посланник с беспокойством докладывает, что упрочившееся положение Советской России означает выигрыш времени «для великого всемирного исторического эксперимента – еще большего, чем окончательное свержение царизма и уничтожение буржуазии в Октябрьской революции». После смерти Ленина, продолжает посланник, это «наиболее значительная личность социалистической революции Европы»{580}. Этот документ, который разведка ОГПУ направила Сталину, Дзержинскому, Фрунзе, Менжинскому, Ягоде, Пятницкому, Артузову, однозначно оценивает Троцкого как наиболее выдающуюся фигуру, приверженную идее мировой социалистической революции.

Будучи убежденным, как и Ленин, что Октябрьская революция начала эру мировой пролетарской революции, Троцкий до конца своих дней остался верен этой идее. Можно только удивляться, сколь глубоким может быть заблуждение человека, обладающего сильным интеллектом и не лишенного качеств пророка. Фанатичная вера брала верх над разумом. Выступая со статьей «Пять лет Коминтерна», Троцкий, вопреки историческим фактам, утверждал: «Европейский капитализм с исторической точки зрения прошел свой путь до конца. Он не развил значительно производительные силы. Ему не суждено больше играть прогрессивной роли. Он не может открыть новых горизонтов. Если бы это было не так, то любая мысль о пролетарской революции в наше время была бы донкихотством!..» Троцкий и не замечает, что, формулируя эти мысли, он как бы примеряет на себя одеяние рыцаря печального образа. Теоретик мировой и европейской революции продолжает: «…буржуазный порядок не падет сам по себе. Его нужно свергнуть, и только рабочий класс может его свергнуть революционным путем. Если рабочему классу это не удастся, тогда мрачные предсказания Освальда Шпенглера в ”Сумерках Европы“ могут оправдаться. История бросила рабочим вызов, как бы говоря им: вы должны знать, что, если вы не свергнете буржуазию, вы погибнете под руинами цивилизации».

Троцкий не раз выражал сожаление, что мировая революция началась не в развитых странах: США, Англии, Германии. Тогда, по его мнению, у революции было бы больше шансов. В упомянутой выше работе Троцкий с горечью констатирует: «История, по-видимому, прядет свою прядь с противоположного конца». Россия для него и была этим отсталым «противоположным концом». Однако Троцкий всегда оставался оптимистом в отношении перспектив мировой революции, хотя и не таким пылким.

Выступая на IV Конгрессе Коммунистического Интернационала (5 ноября – 5 декабря 1922 г.), Троцкий, отметив спад революционной волны во многих странах, доказывал, что это «временный процесс». Для грядущего успеха нужно «завоевать доверие подавляющего большинства рабочего класса». А тогда, «убедившись на опыте в правильности, твердости и надежности коммунистического руководства, рабочий класс стряхнет с себя разочарование, пассивность, выжидательность – и тогда откроется эпоха последнего штурма (курсив мой. – Д. В.). Как близок этот час? Мы этого не предсказываем»{581}. Троцкий мог бы годами ждать нового революционного взлета, но сомнений, что он обязательно наступит, у него не возникало. Так одержимость может делать сильный интеллект слепым. Но, анализируя мировую ситуацию после революционных потрясений в Европе, Троцкий, тем не менее, вынужден был сказать об отдалении звездного часа мировой революции. В том же докладе Троцкий, поправляя очки и смотря поверх голов делегатов, как бы вглядывался в будущее: «Было бы неправильно стричь все мировое революционное развитие под одну гребенку… Революция в Америке – если абстрагироваться от Европы – уходит в даль десятилетий. Значит ли это, что революция в Европе должна равняться по Америке? Конечно, нет. Если отсталая Россия не стала (да и не могла) ждать революции в Европе, тем более Европа не станет и не сможет ждать революции в Америке… Становясь на почву наиболее естественного чередования исторических событий, можем с уверенностью сказать, что победа революции в Европе в течение немногих лет расшатает могущество американской буржуазии»{582}.

Для Троцкого нет вопроса, какими будут Европа, да и мир после пролетарской революции. Традиционное марксистское прожектерство, определение политических форм без глубокого осознания реального содержания, уверенность в собственной непогрешимости выливаются в красочные полуутопии, которые, впрочем, одно время начали вроде бы осуществляться. Полуразрушенная, окровавленная, обессиленная внутренней борьбой Советская Россия для Троцкого уже является своеобразным эталоном будущих государственных образований, которые должны возникнуть после победы грядущих революций. Великий Эксперимент не может ограничиться Россией. Его ареной должны стать вначале Европа, а затем и весь мир. В своей статье «О своевременности лозунга ”Соединенные Штаты Европы“», предназначенной для «Правды», Троцкий пишет: «Мы не станем заниматься здесь предсказаниями насчет того, каким темпом пойдет объединение европейских республик, в какие хозяйственные и конституционные формы оно выльется, какой степени централизации достигнет европейское хозяйство в первый период рабоче-крестьянского режима. Все это можно спокойно предоставить будущему, – с учетом того опыта, который имеет уже Советский Союз…»{583}

У Троцкого не вызывает сомнения, что любое будущее объединение различных государств может быть лишь на почве социалистической революции: «…у нас речь идет, собственно, об европейской социалистической федерации, как составной части будущей мировой федерации, и что этот режим осуществим только при условии диктатуры пролетариата… Рабоче-крестьянская федерация не замкнется на европейском этапе. Через наш Советский Союз она откроет себе выход в Азию и тем самым откроет Азии выход в Европу. Дело, таким образом, идет только о этапе…»{584}.

Будучи уверенным, что Красная армия несет другим народам свободу и возможность объединиться с Россией в «мировой советской федерации», Троцкий, чтобы «сохранить эту возможность», в своих директивах, распоряжениях, приказах предлагает, просит, требует уважать национальное самосознание народов.

«Красным войскам, вступающим в пределы Украины

№ 174

30 ноября 1919 года Москва

Прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях и командах. Товарищи солдаты, командиры, комиссары!

Вы вступаете в пределы Украины. Разбивая деникинские банды, вы очищаете от насильников братскую страну…

Горе тому, кто вооруженной рукой причинит насилие труженикам украинского города или села. Пусть рабочие и крестьяне Украины чувствуют себя уверенно под защитой ваших штыков. Помните твердо: ваша задача – не покорение Украины, а освобождение ее…

Предреввоенсовета Троцкий»{585}.

Ту же мысль Троцкий проводит в приказе бойцам Красной армии, когда она вошла в Польшу: «…земля, на которую вы вступили, есть земля польского народа. Мы отбросили польскую шляхту, и мы сломим ей спину… Вы приближаетесь к Варшаве. Войдите в нее не как в покоренный город, а как в столицу независимой Польши…»{586}.

Но тон Троцкого становился сразу же жестким, как только появлялись признаки несогласия с советской властью. Например, когда меньшевистское правительство Грузии стало игнорировать требования и договоренности с революционными властями в Москве:

«Реввоенсовету Кавказского фронта.

Совершенно секретно.

1. Если бы Советская Республика оказалась против своей воли вынуждена дать военный отпор провокационной политике Грузии, считаете ли вы, что в вашем распоряжении для этой операции достаточно сил и средств, принимая во внимание оккупацию территории и пр. …

4. …Какие требования Вы предъявили бы по подвозу продовольствия для содержания армии и советских учреждений в Азербайджане, Армении и Грузии, в случае оккупации последней…»{587}

Шифровка подписана 27 января 1921 года Предреввоенсовета Троцким, главкомом Каменевым, начальником Полевого штаба Лебедевым. Политический язык документа уже не революционный, а имперский.

В то же время, когда 11-я армия вошла в ряд районов Грузии, Ленин шлет распоряжения РВС Восточного фронта и Ревкому Грузии: «…относиться с особым уважением к суверенным органам Грузии и особое внимание и осторожность проявлять в отношении грузинского населения… Сообщайте о каждом случае нарушения или хотя бы малейшего трения, недоразумения с местным населением…»{588}.

Когда цель достигнута, Ленин, а затем и Троцкий стремятся внести умиротворение в национальное сознание. Главный критерий: все должно приближать создание «мировой советской федерации».

Как видим, Троцкий рассматривал проблемы мировой революции не только в теоретическом плане. Ему принадлежит немало идей, если так можно выразиться, прагматического характера. Выступая 29 июля 1924 года на заседании правления Военно-научного общества, Троцкий, сделав несколько оговорок о том, что Красная армия не ставит задачи вызывать взрывы в других странах, сосредоточил свое внимание на необходимости создания «Устава гражданской войны», которым могли бы руководствоваться лидеры социалистических революций. Когда руководители не готовы в критический момент проявить умение, твердость – восстание обречено на неудачу. В критический момент революционного выступления, говорил Троцкий, «обстановка характеризуется архинеустойчивым равновесием: шар на вершине конуса. В зависимости от толчка шар может скатиться и в ту и в другую сторону. У нас, благодаря твердости и решимости партийного руководства, шар пошел по линии победы. В Германии политика партии толкнула шар в сторону поражения»{589}. Троцкий, анализируя опыт Октябрьской революции и классовой борьбы в России, убежден: «Устав гражданской войны» должен стать одним из необходимых элементов военно-революционной учебы высшего типа»{590}. Эйфория первых послеоктябрьских лет прошла: к мировой революции нужно готовиться. В том числе и путем «военно-революционной учебы высшего типа». При этом Троцкий не отбрасывал идеи единого фронта всех демократических, революционных сил против буржуазии.

Троцкий, конечно, не забыл, что когда в сентябре 1921 года в Москву приехал руководитель Германской компартии Брандлер, то он просил у лидеров большевиков направить в Германию Троцкого для подготовки восстания. После обсуждения на Политбюро решили Троцкого не направлять, а командировать к Брандлеру Пятакова и Радека. Но, по существу, в Москве дали понять, что стратегию немецкого восстания разработают здесь, в Кремле. На восстании особенно настаивал Председатель Коминтерна Зиновьев. Какую роль в германской неудаче сыграл Троцкий, несколько раз встречавшийся с Брандлером, установить трудно. Да, он был за восстание. Но вместе с тем после получения сведений о слабой готовности выступления он согласился с решением о его отмене. Однако Брандлер не смог своевременно отменить боевой приказ, и слабый факел восстания в Гамбурге все же загорелся. Энтузиазма и стойкости рабочих хватило на несколько дней. Почва не была увлажнена революционными соками.

Весть о поражении восставших Троцкий встретил с огорчением, хотя в решающий момент подготовки восстания уклонился от личного участия в нем. Сейчас нелегко сказать, что ему помешало: неверие в успех? Неотложные дела Председателя Реввоенсовета? Нежелание рисковать своей репутацией удачливого военного руководителя? Во всяком случае, когда был предпринят конкретный шаг международной «перманентности», он оказался фактически в стороне.

На Политбюро стали искать виновных в поражении. В жаркой полемике упоминались Брандлер, Зиновьев, Радек, Пятаков и Троцкий… Многие посчитали, что в решающий момент Троцкий просто сознательно отошел от эпицентра схватки. Исполком Коминтерна, сместив по настоянию Зиновьева Брандлера, сделал его главным козлом отпущения. Только Троцкий вместе с Радеком и Пятаковым пытались его слабо защищать.

Для Троцкого поражение в Германии явилось лишь напоминанием: мировая революция требует длительной и тщательной подготовки. Время политических экспромтов прошло. Нужны «уставы» не только Гражданской войны. Однако неизбежность грядущего мирового пожара по-прежнему не вызывала у Троцкого сомнений. Как и у его соратников и товарищей по революции, большинство которых скоро станут его смертельными врагами.

Идея мировой революции стала осуществляться Сталиным, но в другой форме, после Второй мировой войны. Правда, уже не было коминтерновских рецептов. Антиимпериалистическая борьба имела целью не только национальное и социальное освобождение народов, но и распространение социализма. Обреченность этой идеи не увидели ни Ленин, ни Троцкий, ни Сталин. А обреченность имела корни в стремлении поделить мир по классовому признаку с помощью диктатуры пролетариата, которой приписывалось исключительное право на истину, на суд, на перспективу.

После Октябрьской революции для счастья одних считалось естественным применение безграничного насилия к другим. Ни у кого из революционеров не возникало даже тени сомнения: мировая пролетарская революция неизбежна. Но при чем тут «пролетарии» Ленин, Троцкий, Сталин? Ленин не успел увидеть то, что создавалось, как говорили долгие годы, по его «планам». Троцкий до августа 1940 года верил, что Эксперимент только начат, но не продолжен. Сталин успел сделать ГУЛАГ символом страны первой социалистической революции. «Мировая советская федерация», к счастью, не состоялась… Иначе она могла бы быть продолжением сталинской модели.

«Терроризм и коммунизм»

Так называлась книга Л. Д. Троцкого, которая вышла в 1920 году в Петрограде. Она явилась как бы ответом на книгу Карла Каутского, которая имела то же название – «Терроризм и коммунизм» и была издана в Берлине в 1919 году{591}. По сути, знакомство с этой работой Троцкого дает возможность сравнить основные взгляды левого крыла большевизма и европейской социал-демократии. Почти на двухстах страницах[12] один из самых радикальных руководителей русской революции полемизирует с виднейшим теоретиком II Интернационала, доходя подчас до личных оскорблений. Следуя дурному правилу обращения большевистских руководителей к своим оппонентам, Троцкий называет старого марксиста Каутского, редактора известной газеты германской социал-демократии «Нойе цайт», «лицемерным соглашателем», «недостойным фальсификатором», «пачкуном», «круглым нулем» и т. д.

Однако контраргументы Троцкого по поводу диктатуры пролетариата, демократии, принудительного труда, его милитаризации, сути Советской власти, крестьянской политики, роли коммунистической партии в революционных преобразованиях убедительно показывают глубину многих заблуждений большевиков, возведенных ими в закон. Да, такой вывод можно сделать сегодня. Но следует помнить, что книга «Терроризм и коммунизм» была написана тогда, когда взгляды Троцкого совпадали с точкой зрения большевистского руководства. В этом смысле не только Троцкий, но и его высокие сотоварищи находились под «гипнозом революции».

Прежде чем коротко напомнить суть основных взглядов Троцкого по названным выше вопросам, хочу привести пространную цитату из книги большевистского лидера, с помощью которой можно судить о его отношении к социал-демократизму Каутского, публично возразившего против антидемократизма диктатуры большевиков. «Клевеща на политику коммунистической партии, Каутский нигде не говорит, чего он, собственно, хочет и что предлагает. Большевики действовали на арене русской революции не одни. Мы видели и видим в ней – то у власти, то в оппозиции – эсеров (не менее пяти группировок и течений), меньшевиков (не менее трех течений), плехановцев, максималистов, анархистов… Решительно все «оттенки в социализме» (говоря языком Каутского) испробовали свои силы и показали, чего они хотят и чего могут. Этих «оттенков» так много, что между соседними трудно уж просунуть лезвие ножа… Казалось бы, перед Каутским достаточно полная политическая клавиатура, чтобы указать на ту клавишу, которая дает правильный марксистский тон в русской революции. Но Каутский молчит. Он не отвергает режущую его слух большевистскую мелодию, но он не ищет иной. Разгадка проста: старый тапер вообще отказывается играть на инструменте революции»{592}.

Здесь Троцкий прав: социал-демократу, уверовавшему в конструктивность социально-экономических реформ, революции ни к чему. Ну а в чем же конкретно выражается, как пишет Троцкий, «клевета» Каутского «на политику коммунистической партии»? Напомню лишь несколько тезисов, без уяснения которых трудно понять тот «гипноз революции», под которым оказались большевики. Стоит сказать, что, когда Троцкий работал над книгой «Терроризм и коммунизм», а одновременно и над очерком о Карле Каутском, он обратился к Томскому с просьбой вооружить его некоторыми статистическими данными по интересующим его вопросам{593}. Очень уж хотел Троцкий «до конца разгромить Каутского».

Каутский, еще на пороге века разделявший идею диктатуры пролетариата, взглянув на ее российское воплощение после Октября 1917 года, однозначно заявил, что «это насилие меньшинства над большинством». Выступая в поддержку тезисов Каутского, А. Н. Потресов однозначно писал: «Только Каутский поставил вопрос о несовместимости пролетарской социальной революции с насилием… Диктатура пролетариата до конца изжила себя, это дань прошлому»{594}. Бывший давний соратник Ленина раньше многих осознал историческую правоту Каутского. Теоретик II Интернационала написал в своей книге, что только завоевание социал-демократией большинства в парламенте открывает путь к социалистическим преобразованиям. Кто сейчас возразит против подобного тезиса? А Троцкий отвечает Каутскому жестоко, издевательски, хотя и не без интеллектуального изящества.

«Чтобы написать брошюру о диктатуре, – пишет Троцкий, – нужно иметь чернильницу и пачку бумаги, может быть, еще некоторое количество мыслей в голове. Но для того, чтобы установить и упрочить диктатуру, нужно воспрепятствовать буржуазии подрывать государственную власть пролетариата. Каутский, очевидно, полагает, что этого можно достигнуть плаксивыми брошюрами». Далее Троцкий продолжает, что тот, «кто отказывается принципиально от терроризма, т. е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме»{595}. Троцкий неоднократно демонстрировал, что это означает на практике. Вот один документ:

«Вологда, губвоенкому.

…Беспощадно искореняйте контрреволюционеров, заключайте подозрительных в концентрационные лагери – это есть необходимое условие успеха… Шкурники будут расстреливаться независимо от прошлых заслуг… О принятых мерах донести.

4 авг. 1918 года.

Наркомвоен Троцкий»{596}.

Только за подозрение – в концлагерь… Что же это за социализм, который нуждается в таких мерах? Можно возразить: время было такое… Но когда подобное становится системой, то вспомнишь о предостережении Каутского. Определеннее не скажешь: готовность к насилию или никакого социализма! Не здесь ли коренится один из первородных грехов марксизма, который привел его в конце концов к крупнейшей исторической неудаче?

Троцкий и другие вожди искренне считали, что они обладают «революционным правом» распоряжаться судьбами миллионов людей. Хотя это «право» подвергалось сомнению многими. Даже Б. Савинков, сам воспевавший насилие, писал: «Русский народ не хочет Ленина, Троцкого и Дзержинского – не хочет не только потому, что коммунисты мобилизуют, расстреливают, реквизируют хлеб и разоряют Россию. Русский народ не хочет их еще и по той простой и ясной причине, что Ленин, Троцкий, Дзержинский возникли помимо воли и желания народа. Их тоже не избирал никто»{597}.

Предреввоенсовета был согласен с Лениным в том, что только коммунисты являются выразителями интересов трудящихся. А отсюда – их постоянная привилегия во всем. Выступая на конференции коммунистических ячеек военно-учебных заведений 10 декабря 1921 года, Троцкий заявил: «Мы говорим по-наполеоновски, что каждый красноармеец, каждый новобранец имеет маршальский жезл, но мы говорим, что этот жезл даем только коммунистам…»{598}

Так случилось в нашей истории, что, хотя «вождей» народ не выбирал, манипулировать его интересами и потребностями они научились быстро. Так же быстро они сочли возможным пользоваться теми благами, за которые так жестоко критиковали царскую знать. Теперь считалось нормальным, чтобы каждый «вождь» имел загородный дом и даже дворец (Троцкий жил в великолепной усадьбе князей Юсуповых в Архангельском, в получасе езды от Москвы), личных врачей, многочисленную обслугу, улучшенное питание, царские автомобили и т. д. Осенью 1922 года Троцкий выехал в Крым по обычным служебным делам. Его сопровождала многочисленная охрана и даже… два автомобиля. Его помощник Бутов распоряжается «безусловно» прицепить к скорому поезду № 6 Москва – Симферополь два вагона с охраной и двумя автомобилями…{599} Вожди большевизма стали быстро превращаться в новых сановников коммунистического режима. Такая метаморфоза была предопределена диктатурой пролетариата: новая система должна была иметь собственных жрецов, «перешагнувших» через буржуазную демократию.

Каутский в своей книге видит единственный путь достижения социалистических идеалов – через демократию. Ответ Троцкого старому теоретику категорически насмешлив: «История не превратила нацию в дискуссионный клуб, который чинно вотирует переход к социальной революции большинством голосов. Наоборот, насильственная революция явилась необходимостью именно потому, что неотложные потребности истории оказались бессильны проложить себе дорогу через аппарат парламентской демократии… Когда русская Советская власть разогнала Учредительное собрание, этот факт показался руководящим западноевропейским социал-демократам если не началом светопреставления, то во всяком случае грубым и произвольным разрывом со всем предшествовавшим развитием социализма»{600}. Потресов, защищая Каутского, заявит: «Демонстративным разгоном учредительного собрания, повальным уничтожением свобод, установлением казенного образца дозволенного мышления большевизм с первых же шагов своего господства вносил в народное сознание струю, враждебную демократической гражданственности»{601}. Однако Троцкий безапелляционно утверждает, что «трижды безнадежна мысль прийти к власти путем парламентской демократии». Может быть, убеждения Каутского были исторически преждевременными, а Троцкого – реально приземленными?

Но Каутский настойчив и в своей работе еще раз задает большевикам вопрос: почему вы не созываете нового Учредительного собрания? Иначе получается, что Советская власть правит волею меньшинства? Троцкий последователен: «…потому что не видим в нем, собрании, нужды. Если первое Учредительное собрание могло еще сыграть мимолетную прогрессивную роль, дав убедительную для мелкобуржуазных элементов санкцию режиму Советов, который только устанавливался… то теперь он не нуждается в освящении подмоченным авторитетом Учредительного собрания…»{602}.

В этом «диалоге» двух книг с одинаковым названием столкнулись совершенно разные революционные линии, разные взгляды на пути реализации социалистических идеалов. Долгие годы казалось, что реформист Каутский безнадежно проиграл Троцкому, олицетворявшему тогда радикальное крыло большевизма. Но истории было угодно доказать правоту «старого тапера», который «отказался играть на инструменте революции», а не его воинствующего оппонента. Троцкий, как и его сотоварищи, не замечал того, что вместо народовластия они узурпировали право говорить от имени народа. А это далеко не одно и то же.

Наиболее ожесточенно Троцкий спорит с Каутским по вопросу о терроризме, или, точнее, об использовании насилия в революции. Идею о том, что «терроризм принадлежит к существу революции», Каутский объявляет широко распространенным «заблуждением». Патриарх II Интернационала жалуется: «Революция приносит нам кровавый терроризм, проводимый социалистическими правительствами. Большевики в России вступили первые на этот путь и суровейшим образом осуждались поэтому всеми социалистами, не стоявшими на большевистской точке зрения…» Каутский решительно выступает и против «института заложников».

Мы уже знаем, что и по этому вопросу Троцкий, выражая точку зрения радикальных большевиков, стоит на иных позициях. «Вопрос о форме репрессии, – пишет Троцкий, – или о ее степени, конечно не является принципиальным. Это вопрос целесообразности… Именно этим простым, но решающим фактом объясняется широкое применение расстрелов в гражданской войне… ”Морально“ осуждать государственный террор революционного класса может лишь тот, кто принципиально отвергает (на словах) всякое вообще насилие – стало быть, всякую войну и всякое восстание. Для этого нужно быть просто-напросто лицемерным квакером»{603}. Троцкий верно говорит, что нередко красный террор вызывался террором белым. Но всегда ли? Большевики, отвергая социал-демократические традиции и путь реформ, вольно или невольно ограничивали выбор средств, среди которых «универсальным» оказывалось лишь насилие. По сути, для Троцкого революция была синонимом насилия, которое он, как и Каутский, называет террором. Не из этих ли истоков большевизма в 20-е и 30-е годы Сталин брал методы решения социальных, экономических и духовных проблем? Признание насилия нормой революционного процесса исподволь переносилось на мировоззренческие установки вообще. В этом случае революция представала кровожадным зверем, готовым сожрать любого, кто оказывался на ее пути.

Для полноты картины хотелось бы заострить внимание читателей на различии взглядов Каутского и Троцкого на роль партии и ее отношение к крестьянскому вопросу. В ответ на справедливые обвинения Каутского, что большевики, подменив диктатуру Советов диктатурой партии, которая «уничтожила или отбросила в подполье другие партии», тем самым устранили возможность политического соревнования, Троцкий приводит пример из русской революции.

«Блок большевиков с левыми эсерами, длившийся несколько месяцев, закончился кровавым разрывом. Правда, по счетам блока платить пришлось не столько нам, коммунистам, сколько нашим неверным попутчикам…» Режим соглашений, сделок, уступок, блоков, считает Троцкий, для большевиков в принципе малоприемлем{604}.

Вот эта вера в непогрешимость одной партии и привела к монополии на власть, на мысль, на истину. А эта монополия на власть в отношении крестьянства, например, позволила преподать, по словам Троцкого, ряд жестоких уроков кулачеству и середнякам. В результате «основная политическая цель была достигнута. Могущественное кулачество, если и не было вконец уничтожено, то оказалось глубоко потрясено, его самосознание подрублено. Среднее крестьянство, оставаясь политически бесформенным, стало приучаться видеть своего представителя в передовом рабочем…»{605}.

И все это Троцкий называет проявлением исключительной роли коммунистической партии в пролетарской революции!

Книга Троцкого «Терроризм и коммунизм» интересна прежде всего тем, что показывает взгляды радикального большевизма на пути и задачи революции. В ней емко и сжато изложены глубоко ошибочные концептуальные положения не только о способах утверждения диктатуры пролетариата в крестьянской России, но и о методах строительства нового общества. Пожалуй, еще раз по этим вопросам наиболее полно Троцкий высказался лишь в апреле 1920 года на III Всероссийском съезде профессиональных союзов.

На этом съезде еще присутствовала делегация меньшевиков в составе 33 человек во главе со своими вождями: Даном, Абрамовичем и Мартовым. Меньшевики, защищая русскую социал-демократическую идею, решительно выступали против положений доклада Троцкого «О задачах хозяйственного строительства». Особенно настойчив и непримирим был Абрамович. Он резко высказался против основного тезиса Троцкого о принудительном труде как необходимом методе строительства социализма. Если социализм требует милитаризации труда, массового принуждения, восклицал Абрамович, то «чем же он отличается от египетского рабства? Приблизительно таким же путем фараоны строили пирамиды, принуждая массы к труду». Русские социал-демократы провидчески усмотрели в тотальном принуждении, сторонниками которого являлись большевики, грозную опасность для социализма вообще.

К слову сказать, Абрамович, эмигрировав из СССР, пытался не только бороться с большевиками, но и начать с ними диалог. По докладу Иностранного отдела ОГПУ Абрамович в начале 1926 года предпринял попытки вступить в переговоры с большевистским правительством и обговорить условия возвращения меньшевиков в СССР для участия в социалистических преобразованиях. Хотя, по данным агента, сам Абрамович мало верил в успех этого предприятия{606}. Такие контакты были не единичны. Даже накануне принятия сталинской Конституции Ф. Дан и Р. Абрамович подготовили «Открытое письмо» Всесоюзному съезду Советов, где писали, что меньшевики имеют с большевиками «единые цели», но расходятся в «методах революционной борьбы». Они подтвердили, что путь, который указывали меньшевики, был бы более перспективным, «предохранил бы трудящиеся массы от страданий и жертв, сохранил бы возможность построения демократического социализма»{607}. Растаявшая за рубежом партия меньшевиков все еще пыталась призывать коммунистов СССР «вернуться к демократии». И хотя в конце «Открытого письма» стояли слова «Заграничная делегация РСДРП», это были уже последние из могикан российской социал-демократии. Троцкий до конца дней не хотел пересматривать своего негативного отношения к бывшим единомышленникам.

Троцкий всегда оставался верен себе: во имя революции, социализма, как он его понимал, допустимо все. Для понимания ранних истоков заблуждений большевизма стоит напомнить некоторые идеи доклада Троцкого на III съезде профсоюзов. Добавлю вначале, что доклад был предварительно одобрен на Политбюро.

На мой взгляд, речи Троцкого всегда интересны, даже если они в корне ошибочны. Трибун революции ни на кого не похож; его исходные посылки, аргументация, полемические стрелы, выводы и призывы оригинальны, неповторимы, впечатляющи. Затянутый в кожу, с еще пышной шевелюрой, Троцкий точно рассчитывал жесты, паузы, интонацию. В те годы даже внешне он всегда представал в облике фронтового комиссара. Еще в 1918 году он телеграфировал Склянскому: «Вышлите мне кожаный костюм и сапоги»{608}.

Необычно начал свой доклад Троцкий и сейчас. «По общему правилу, человек стремится уклониться от труда… Можно сказать, что человек есть довольно ленивое животное…»{609} Так из «биологической» посылки Троцкий подходит к положению, что «единственным способом привлечения для хозяйственных задач необходимой рабочей силы является проведение трудовой повинности. Если бы речь шла только о каком-то критическом моменте, то этот тезис едва ли можно было бы оспаривать. Но нет. Этот принцип предлагается ввести фундаментально и надолго: «…необходимо раз навсегда уяснить себе, что самый принцип трудовой повинности столь же радикально и невозвратно (! – Д. В.) сменил принцип вольного найма, как социализация средств производства сменила капиталистическую собственность»{610}. Читая дальнейшие рассуждения Троцкого о путях и характере утверждения принудительного труда, невольно вспоминаешь слова Абрамовича: чем же отличается такой социализм от египетского рабства?

Троцкий, переводя мысль о трудовых мобилизациях в практическую плоскость, говорит: «Нужно, чтобы переброска мобилизованной рабочей силы совершалась по кратчайшим расстояниям. Нужно, чтобы число мобилизованных рабочих соответствовало объему хозяйственной задачи. Нужно, чтобы мобилизованные были своевременно обеспечены необходимыми орудиями труда и продовольствием… Нужно, чтобы мобилизованные на месте убедились, что их рабочая сила используется предусмотрительно… Где только возможно, необходимо прямую мобилизацию заменять трудовым уроком, т. е. наложением на волость обязанности поставить, например, к такому-то сроку столько-то куб. саж. дров или подвезти гужом к такой-то станции столько-то пудов чугуна и т. д.»{611}. Все эти рассуждения становятся просто страшными, когда вспоминаешь практику (уже Сталина) коллективизации, «гулагизации» всей страны. Именно Троцкий был одним из теоретиков и начинающих практиков тотального насилия.

В этой связи Троцкий особое внимание уделил трудовым армиям, т. е. тем войсковым объединениям, которые постепенно, по мере затухания вооруженной борьбы, оказывались без «дела». Троцкий привел в качестве примера перевод на трудовые рельсы Первой, Третьей, Петроградской, Украинской, Кавказской, Южно-Заволжской, Западной армий.

На возражения меньшевиков о том, что «принудительный труд всегда является трудом малопроизводительным», Троцкий отвечает: о переходе «от буржуазной анархии к социалистическому хозяйству без революционной диктатуры и без принудительных форм организации хозяйства не может быть и речи». Безапелляционность суждений порой поражает. Но удивительного в этом ничего нет, таким языком говорят победители. Но если посмотреть в исторической ретроспективе, то победители ли?

Слова побежденных российских социал-демократов, во многом справедливые, оказались на долгие десятилетия забытыми… Их программе Троцкий выносит безжалостный приговор: «Меньшевистский путь перехода к «социализму» есть млечный путь – без хлебной монополии, без уничтожения рынка, без революционной диктатуры и без милитаризации труда»{612}.

Даже учитывая, когда Троцкий читал свой доклад, нельзя не видеть: большевики не просто искали выход из глубокого кризиса, в котором оказалась страна, но и закладывали фундамент той тоталитарной системы, которая по истечении десятилетий так болезненно демонтируется. Именно в те годы (нэп был лишь попыткой внести коррективы в этот процесс) сооружалась основа нового общества, в котором не предусматривалось главного – свободы. Не один Троцкий был автором и творцом этого «сооружения». Но вместе с Лениным и другими лидерами большевизма он был интерпретатором марксизма в российских условиях. Причем интерпретатором активным. Еще до профсоюзного съезда, 27 декабря 1919 года, по предложению Троцкого, одобренному Лениным, Совет Народных Комиссаров постановил создать специальную комиссию под руководством Предреввоенсовета Республики для разработки плана о введении трудовой повинности в стране. Уже через три дня на своем первом заседании комиссия постановила привлечь для работы в этой области видных большевиков{613}. А еще через день Троцкий пишет письмо М. Д. Бонч-Бруевичу с просьбой выяснить, какое количество людей, транспортных и технических средств может выделить армия, чтобы мобилизовать людей для исполнения трудовой повинности.

«Общее руководство всеми подготовительными работами указанного характера я просил бы Вас принять на себя и немедленно приступить к работе…

Москва, 1 января 1920 года.

Председатель Междуведомственной комиссии по трудовой повинности Л. Троцкий»{614}.

Приведу еще несколько фрагментов из доклада Троцкого на том же профсоюзном съезде. Как давно выношенное, обдуманное, Предреввоенсовета заявил: «…заработанная плата есть для нас в первую голову не способ обеспечения личного существования отдельного рабочего, а способ оценки того, что отдельный рабочий приносит своим трудом республике…» Троцкий говорит о необходимости поощрения тех рабочих, которые более других «содействуют общему интересу». Но, продолжал докладчик, «награждая одних, рабочее государство не может не карать других, то есть тех, кто явно нарушает трудовую солидарность, подрывает общую работу, наносит тяжкий ущерб социалистическому возрождению страны. Репрессия для достижения хозяйственных целей есть необходимое орудие социалистической диктатуры». Вот она, извращенная диалектика! Оказывается, что репрессия нужна для достижения не только политических целей, но и хозяйственных! И опять через насилие! Невольно вновь обращаешься к проницательным мыслям Николая Бердяева: «За хлеб соглашаются отказаться от свободы духа. Я увидел, что в самом революционном социализме можно обнаружить дух Великого Инквизитора»{615}. Добавлю – не только дух, но и страшную плоть.

Обо всем этом, продолжал Троцкий свой доклад, ни в какой книге не написано. «Мы только начинаем с вами писать эту книгу потом и кровью трудящихся»{616}. Это были провидческие слова. Он еще не знает масштабов этого эксперимента, количества жизней, положенных на алтарь «социалистической диктатуры», не знает и того, что в море этой крови вольется и его собственная кровь.

Доклад одного из лидеров большевизма тех лет (а подобных речей им было произнесено множество!), полемика с мудрым «ренегатом» Каутским однозначно свидетельствуют: Троцкий был одним из самых активных создателей социалистической системы тоталитарного типа. В эти годы у них с Лениным не было заметных расхождений. Конечно, многое диктовалось властной потребностью – выжить. Но нельзя не видеть, что с самого начала личность, свобода, народовластие оказались в руках небольшой группы лиц, которые хотели «осчастливить» людей на века. «Осчастливить» с помощью насилия, принуждения, устрашения. В начале пути они казались временными. Думалось: «гипноз революции» пройдет, и свое место в берегах народовластия займет свобода. Но на смену Ленину и Троцкому придет человек, который именно эти временные черты (насилие, принуждение, устрашение) сделает зловеще постоянными.

…Троцкий ответил Каутскому. И еще лучше стала видна огромная пропасть между радикальными большевиками и классическими социал-демократами. Конечно, не надо идеализировать последних, хотя ясно, что они были гораздо ближе к гуманизму, демократии и подлинному народовластию, чем большевики. Думаю, что в борьбе двух начал – радикального и умеренного, или классового и общечеловеческого, – находится разгадка трагедии социализма. Тот же Потресов еще в 1927 году провидчески заявил: «Большевистский режим в свое время исчезнет, как исчезает всякая деспотия, как в свое время исчезла и династия Романовых, обнаружив совершенную гнилость. Легче капитализму реформироваться в социализм, чем заставить олигархию отказаться от своих привилегий и перейти на рельсы демократической государственности»{617}.

Троцкий был одним из первых «режиссеров» трагедии социализма. Он ответил Карлу Каутскому и тем самым дал нам возможность глубже понять эволюцию большевизма и корни его исторической неудачи.

Культура и революция

Главным кумиром Троцкого, если так можно выразиться, была революция. Мы уже говорили об этом. Все ее грани и лики влекли революционера к себе. Подавляющее большинство его книг и статей посвящено этой теме. Даже личная переписка свидетельствует об увлеченности этого человека революцией как важнейшей формой социального творчества. Троцкий жил, страдал, надеялся, мучился болями революционного процесса. Революция сделала его всемирно известным. Он был одним из ее главных жрецов. Она же волею ее продолжателей (он говорил иначе – термидорианцев) превратила Троцкого в скитальца. Отраженная и искаженная волна революции убила его на чужбине.

Но была еще одна область деятельности, которая занимала в его жизни огромное место: литература, писательство, искусство, а если говорить шире – культура. Его приверженность многим интеллектуальным ценностям культуры подняла Троцкого над всеми соратниками, товарищами, революционными деятелями.

Даже в дни наивысшего напряжения – на фронте, во время схваток на Политбюро со Сталиным, Зиновьевым и Каменевым, в периоды партийных дискуссий – Троцкий находил час-полтора, чтобы продиктовать Сермуксу, Познанскому или Бутову несколько страниц очередной книги или статьи. В одной из глав я намерен специально остановиться на характеристике Троцкого как историка, портретиста, мыслителя. Сейчас же мне хотелось бы лишь показать влияние Троцкого на развитие культуры, его попытки поставить ее на «службу» революции, его усилия по приобщению масс к азам европейской цивилизации.

Большинство деятелей русской культуры враждебно приняли Октябрьскую революцию. И не ошиблись. Она несла в себе много разрушительного и нигилистического. Вожди революции, вознамерившись приобщить пролетариат и весь трудовой люд к культурным ценностям, стали подходить к ней с узкоклассовых позиций. А подлинная культура не терпит никаких стандартов: ни классовых, ни сословных, ни национальных. Революция подсекла жилы великой культуры, изгнав многих ее творцов.

Оказавшись за рубежом, они мучились болями России. Одна из групп изгоев «русской смуты» в лице И. Бунакова, Ф. Степуна, Г. Федотова в 1931 году начала выпускать журнал «Новый град», одиннадцать номеров которого изредка выходили до 1937 года. Оглядываясь на последствия революции, его издатели во вступительной статье первого номера писали: «Тяжелее всех оказалась участь России. Она расплатилась и за свои собственные грехи, наследие своей трагической истории, и за грехи капиталистического мира, вовлеченная в общий пожар. В Европе экономический кризис, – в России безвыходная нищета и голод. В Европе борьба классов, – в России унижение их. В Европе насилие, – в России кровавый террор. В Европе покушения на свободу, – в России каторжная тюрьма для всех. В Европе помрачение культуры, – в России систематическое ее истребление…» И далее: «Поколение, воспитанное на крови, верит в спасительность насилия и выдвигает идеал диктатуры против правового государства…»{618}

Я привел только одну точку зрения, показывающую непримиримость большинства русских интеллигентов к революции. Проблема, конечно, гораздо сложнее. Нельзя отрицать, что некоторые выдающиеся ученые, поэты, писатели, артисты, художники приняли революционные изменения. Другие колебались, мучились сомнениями, прошли путь от яростного неприятия к полной поддержке, от восторженных симпатий к разочарованию, от выжидания к сотрудничеству с Советской властью, от нейтралитета к сознательной работе на благо нового общества. Все это так. Но я не ставил своей целью отражать всю сложность взаимоотношений культуры и интеллигенции.

…Вернемся к Троцкому. Именно он хотел соединить диктатуру пролетариата с культурой, взяв ее в союзники новому строю. Но, подходя к культуре сугубо прагматически, он отводил ей лишь вспомогательную роль в том великом эксперименте, что начали большевики в 1917 году. Троцкий хотел «европеизировать» суррогаты, стекляшки культуры, которые создавала революция.

Так, в 1922 году он начал и в следующем году закончил оригинальную работу «Литература и революция», которая вышла в 1923 году в издательстве «Красная новь». Так вот, в середине 1922 года, когда Ленин предложил Троцкому стать заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров, а тот отказался, сославшись на «перегруженность» партийной работой, Лев Давидович взял отпуск и, засев в Подмосковье, форсировал завершение книги. Что бы ни лежало в основе его отказа от поста заместителя самого Ленина (может быть, независимость Троцкого и стремление быть только на первых ролях), но в тот момент, когда в Политбюро с осуждением отнеслись к этому шагу триумфатора Гражданской войны, тот сидел в подмосковной избе, обложившись книгами и рукописями.

…Несколько отвлечемся от темы. Теперь из архивов стало известно о мотивах – подлинных? – отказа Троцкого от поста заместителя Председателя Совнаркома. 15 января 1923 года Троцкий направил записку в Политбюро ЦК (по поводу письма Сталина о Госплане и Совете Труда и Обороны), где, в частности, говорится о «личных назначениях». Троцкий пишет, что «через несколько недель после своего возвращения к работе (после болезни. – Д. В.) т. Ленин предложил мне занять пост зама. Я на это ответил, что если ЦК назначит, то, разумеется, как всегда подчинюсь постановлению ЦК, но что буду смотреть на такое решение, как глубоко нерациональное, целиком идущее против всех моих организационных и административно-хозяйственных воззрений, планов и намерений». Конкретизируя причины отказа, Председатель Реввоенсовета отметил, что «само существование коллегии замов» (более двух) он считает вредным; а что касается его решения отказаться от поста, он заявил, что этому способствовала часто ошибочная «политика Секретариата ЦК, Оргбюро и Политбюро в советских вопросах»{619}.

Думаю, эта записка раскрывает мотивы отказа Троцкого, не опровергая вместе с тем и предположения о том, что были моменты, когда во имя литературных интересов он жертвовал интересами политическими. На мой взгляд, наиболее верно такое утверждение: Троцкий всегда пытался совместить, примирить, сблизить, сочетать политические и литературные увлечения и потребности.

Размышляя о развитии культуры и искусства, Троцкий только после своей высылки понял: строй, к созданию которого он прямо причастен, оказался не готовым предоставить духовный простор для подлинного творчества. В своей книге «Что такое СССР и куда он идет?», написанной в 1936 году, Троцкий писал: «Русский народ не знал в прошлом ни великой религиозной реформации, как немцы, ни великой буржуазной революции, как французы. Из этих двух горнил, если оставить в стороне реформацию-революцию XVII века у британских островитян, вышла на свет буржуазная индивидуальность, очень важная ступень в развитии человеческой личности вообще. Русские революции 1905 и 1917 годов означали по необходимости первое пробуждение индивидуальности в массах, выделение ее из первобытной среды, т. е. выполняли, в сокращенном объеме и ускоренным маршем, воспитательную работу буржуазных реформации и революций Запада. Однако, задолго до того, как эта работа была, хотя бы вчерне, закончена, русская революция, возникшая на закате капитализма, оказалась переброшена ходом классовой борьбы на социалистические рельсы… Духовное творчество требует свободы». Однако, констатирует с горечью в середине 30-х годов Троцкий, «великорусская культура, страдающая от режима гауптвахты никак не меньше других, живет главным образом за счет старшего поколения, сложившегося еще до революции. Молодежь как бы придавлена чугунной доской»{620}. Похоже, что, оказавшись за околицей Отечества, Троцкий многое поймет…

Да, все так и будет. Когда Троцкий писал эти строки, он не знал, что очень скоро культурный слой «старшего поколения, сложившегося еще до революции», будет почти весь фактически ликвидирован, а «чугунная доска» будет лежать на сознании всего народа. Причастен ли к этому Троцкий? И да и нет. Диктатура пролетариата как выражение насилия, сторонником которого он был всегда, изначально ранила душу творчества и культуры, отвергая общечеловеческие ценности. И тем не менее Троцкий пытался европеизировать быт, приобщить людей к азам культуры.

Я уже говорил, что Троцкий, будучи по духу и развитию европейцем, всегда недооценивал культуру России, ее историю и неповторимые ценности. Некоторые его высказывания просто оскорбительны для русского народа. Так, еще до революции в «Киевской мысли» была опубликована скандальная по духу статья Троцкого «Об интеллигенции», содержавшая множество уничижительных характеристик русской культуры, истории, людей. Правда, публикуя в 1922 году эту статью в двадцатом томе своих сочинений («Культура старого мира»), Троцкий пытался сгладить ее неблагоприятное впечатление на советского читателя, заявляя в примечании: «…статья написана была в тоне вызова национально-кружковому мессианству интеллигентских кофеен»{621}…

Чтобы показать пренебрежительно-покровительственное отношение Троцкого к русской культуре и истории (по крайней мере до революции), приведу несколько фрагментов из этой статьи. Начинает анализ Троцкий, как всегда, необычно: «История вытряхнула нас из своего рукава в суровых условиях и рассеяла тонким слоем на большой равнине. Никто не предлагал нам другого местожительства; пришлось тянуть лямку на отведенном участке. Азиатское нашествие – с востока, беспощадное давление более богатой Европы – с запада, поглощение государственным левиафаном чрезмерной доли народного труда, – все это не только обездоливало трудовые массы, но и иссушало источники питания господствующих классов. Отсюда медленный рост их, еле заметное отложение ”культурных“ наслоений над целиною социального варварства». Все эти рассуждения вроде бы правильны, но они нужны Троцкому для унизительных филиппик в адрес российской знати: «Какое жалкое, историей обделенное дворянство наше! Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, менестрели, пажи? Любовь рыцарская? Ничего нет, хоть шаром покати… Наша дворянская бюрократия отражала на себе всю историческую мизерию нашего дворянства. Где ее великие силы и имена? На самых вершинах своих она не шла дальше третьестепенных подражаний – под герцога Альбу, под Кольбера, Тюрго, Меттерниха, под Бисмарка… Бедная страна Россия, бедная история наша, если оглянуться назад. Социальную безличность, рабство духа, не поднявшегося над стадностью, славянофилы хотели увековечить, как ”кротость“ и ”смирение“, лучшие цветы души славянской»{622}.

Ни согласиться, ни простить подобного русофобства нельзя. Оно не просто ошибочно, но и оскорбительно. Разве «менестрелями» и «пажами» измеряется мощь и мудрость культуры? Без боязни ошибиться скажу, что главный показатель культуры – высота ее нравственности. После революции Троцкий был более осторожен в оценках российского прошлого и его культуры. Но, отмечая (и справедливо!) отставание российского быта, городской цивилизации, других атрибутов наступавшего машинного века, Троцкий не смог по-настоящему разглядеть своеобразия и самобытности русской истории и культуры, которой совсем не обязательно во всем походить на Европу.

Эти оценки, оскорбительные для россиян, проистекали, по моему мнению, от переполнявшего Троцкого чувства интеллектуального превосходства над окружающими, которое он не умел даже скрывать. Не потому ли у Троцкого никогда не было очень близких друзей? Троцким можно было восхищаться, слушая его речи, читая его памфлеты, но его нельзя было любить: он говорил, рассуждал, писал, находясь как бы на пьедестале, созданном им самим. Лишь в конце жизни, загнанный буквально в угол сталинскими охотниками, Троцкий заметно изменился, по-своему тосковал о родине, часто обращался к ее истории, перебирал в памяти блестящие созвездия русских писателей, поэтов, мыслителей, художников. Время способно менять все…

Чтобы писать о культуре, жить литературными интересами интеллигенции, следить за издательской деятельностью, Троцкий поразительно много читал. Он обладал способностью «скорочтения» и одновременно скрупулезно изучал те книги, которые были ему особенно нужны или произвели на него сильное впечатление. Уже в начале 1921 года, кроме библиотеки в поезде, по указанию Троцкого в Москве специально для него создается еще одна. В записке управляющего делами Предреввоенсовета Бутова к Доброклонскому (Московский окружной комиссариат по военным делам) предписывается:

«При Секретариате Предреввоенсовета Республики т. Троцкого организована библиотека по военным, политическим и экономическим вопросам. Количество книг достигает 20 000 экземпляров и, кроме того, все время прибывает пополнение… Ссылаясь на телефонные переговоры с Вами, прошу временно командировать для библиотечных работ не менее 3-х человек, подходящих во всех отношениях для выполнения означенных работ…»{623} По распоряжению Троцкого заведующий «библиотеками и литературным снабжением Агитпропа ЦК РКП» А. Сольц регулярно направляет в кабинет Троцкого все новинки, какие удается получить или обнаружить в стране или за рубежом. Вот, например, 13 октября 1922 года Троцкому положили на стол следующие поступившие книги: А. Ф. Керенский «Издалека», Дионео «Пестрая книга» (часть первая и вторая), А. Н. Толстой «Китайские тени», Г. И. Шрейдер «Нужды деревни», П. И. Новгородцев «Об общественном идеале»{624}. Тот же Сольц через две недели доставил Троцкому уже около сотни книг. Назову хотя бы некоторые, которые были отмечены Троцким:

А. Гельфер. Охрана здоровья рабочих подростков.

М. Вольфсон. Очерки обществоведения.

Н. Евреинов. Оригинал о портретистах.

К. Гольдони. Комедии (том второй).

О. Шпенглер. Прусачество и социализм.

А. Белый. Поэзия слова.

А. Бригин. Оргийный хмель.

К. Гамсун. Соль земли.

Е. Корж. Устройство охотничьих заказников.

Г. Зиновьев. Четвертый Конгресс Коминтерна.

К. Каутский. Общественные инстинкты.

С. Лурье. Антисемитизм в древнем мире.

З. Коценельбаум. Денежное обращение.

Обвинительное заключение по делу эсеров.

С. Первушин. Вольные цены и покупательная сила рубля в 1917–1921 гг.

П. Керженцев. Принципы организации.

Е. Браудо. Ницше – философ-музыкант.

А. Белый. О смысле познания.

В. Белов. Американизация русских железных дорог.

Архив истории труда в России (книга пятая).

В. Вудд. Мировая катастрофа и немецкая философия.

Далее следовали доставленные Троцкому последние номера журналов и подшивки газет: «Современное обозрение», «Красный печатник», «Промышленность и торговля», «Техника и экономика», «Пролетарий», «Юный пролетарий», «Красный командир», «Красная артиллерия», «Еженедельник петроградских академических театров», «Красная Армия», «Коммунистическая революция», «Торговый бюллетень», «Красный воин», «Театр», «Борец за коммунизм», «Октябрь», «Книга и революция», «Красная казарма», здесь же «Социалистический вестник», который меньшевики начали издавать в Берлине{625}.

Думаю, что даже неполный список книг, журналов и газет, которые выходили в Республике через пять лет после Октябрьской революции, свидетельствует о разнообразии интересов одного из архитекторов русской революции. Это интеллектуальное богатство российской культуры Троцкий искренне стремился направить на трансформацию революции в сторону, по его выражению, «культурничества». Именно поэтому он всячески пытался провести революцию быта, обрядности, речи. В своей книге «Вопросы быта», вышедшей в 1923 году (позднее она вошла в двадцать первый том собрания его сочинений), Троцкий писал: «В чем наша задача ныне, чему нам нужно научиться в первую голову, к чему стремиться? Нам нужно научиться хорошо работать: точно, чисто, экономно. Нам нужна культура в работе, культура в жизни, культура в быту. Господство эксплуататоров мы, после длительной подготовки, опрокинули рычагом вооруженного восстания. Но нет такого рычага, чтобы сразу поднять культуру. Тут нужен долгий процесс самовоспитания рабочего класса, а рядом с ним и вслед за ним и крестьянства»{626}.

Троцкий, зная о скептическом отношении значительной части интеллигенции, не принявшей Октябрьскую революцию, к этим «культурническим планам», с сарказмом отвечает: «В своем практическом осуществлении революция как бы ”разменялась“ на частные задачи: надо починить мосты, учить грамоте, понижать себестоимость сапога на советской фабрике, бороться с грязью, ловить мошенников, проводить электрические провода в деревню и пр. и пр. Некоторые интеллигентские пошляки, из тех, у которых мозги набекрень (они считают себя по сей причине поэтами или философами), уже заговорили о революции тоном великолепного снисхождения: учиться, мол, торговать (хи-хи) и пришивать пуговицы (хе-хе). Но предоставим пустобрехам брехать в пустоте…»

Троцкий продолжает: «Социалистическое строительство есть плановое строительство величайших масштабов. И через все приливы и отливы, ошибки и повороты, через все извилины НЭПа партия преследует свой большой план, в духе этого плана воспитывает молодежь, учит каждого связывать свою частную функцию с общей задачей, которая требует сегодня тщательно пришивать советскую пуговицу, а завтра – бесстрашно умирать под знаменем коммунизма»{627}.

Думаю, что в этом достаточно пространном фрагменте изложена не только «культурническая» программа Троцкого (да и в значительной мере партии), но и цель воспитания подрастающих поколений: готовность «бесстрашно умирать под знаменем коммунизма». Мираж мировой революции всегда был перед мысленным взором этого человека. Эта программа целиком совпадала с ленинскими мыслями о воспитании молодежи в коммунистическом духе, высказанными на III съезде РКСМ.

Троцкий не только формулировал программы, выдвигал лозунги, но и предельно ясно их конкретизировал, выделяя главные звенья «культурничества»: борьба против алкоголя, сквернословия, пережитков в семье, дурных привычек, хамства. В начале лета 1923 года, когда Троцкий находился в отпуске, состоялся Пленум Центрального комитета. Его реакция на одно из решений Пленума была весьма красноречивой:

«С. секретно.

Членам ЦК

Членам ЦКК

На последнем Пленуме снова, как оказывается, поставлен вопрос о допущении свободной продажи питей (имеются в виду алкогольные напитки. – Д. В.) в фискальных целях, – вопрос, который я считал погребенным. Ввиду огромной важности дела и той исключительной ответственности, которую берут на себя инициаторы постановки его, считаю необходимым высказаться письменно…

Для меня совершенно бесспорно, что наш бюджет может держаться только на успехах сельского хозяйства, промышленности и внешней торговли (экспорт хлеба, леса и пр.). Попытка перенести бюджет на алкогольную основу есть попытка обмануть историю, освободив государственный бюджет от зависимости наших собственных успехов в области хозяйственного строительства… Рабочий класс в целом чувствует себя в состоянии подъема. Если сюда врежется алкоголь – все пойдет назад, вниз…»{628}.

Но, судя по всему, это письмо Троцкого, который сам был непьющим человеком, не возымело никакого действия.

В своей статье «Водка, церковь и кинематограф» Троцкий пишет: «Революция унаследовала ликвидацию водочной монополии, как факт, и усыновила этот факт, но уже по соображениям глубокого принципиального характера… Ликвидация государственного спаивания народа вошла в железный инвентарь завоеваний революции… И хозяйственные наши и культурные успехи будут идти параллельно с уменьшением числа ”градусов“. Тут уступок быть не может»{629}.

Троцкий проницательно указывал, что вопросы «культурничества» – это еще и сосредоточение внимания «на угнетенном положении женщины-хозяйки, матери, жены». В статье «Строить социализм – значит освобождать женщину и охранять мать» он отмечает: «С тяжестью и беспросветностью судьбы женщины-крестьянки, и не только из бедной, но и из средней семьи, не сравнится, пожалуй, и сегодня еще никакая каторга. Ни отдыха, ни праздника, ни просвета!»{630}

Троцкий понимает, что без общего подъема культуры социализм немыслим: «Туберкулез, сифилис, неврастения, алкоголизм – все эти болезни и многие другие широко распространены в массах населения. Надо оздоровлять нацию. Без этого немыслим социализм. Надо добираться до корней, до источников. А где источник наций, как не в матери? Борьбу с беспризорностью матери – на первое место!»{631} Троцкий видит, что революция в быту охватывает множество сфер, участков, областей: семья, язык, привычки, грамотность, общение, «смычка» города и деревни, кинематограф, торговля, печать, школа, литература, искусство…

На собрании рабочих обувной фабрики «Парижская коммуна» приняли решение «уничтожить ругань», а тех, кто не подчинится, – «воспитывать газетой и штрафом». Троцкий тут же откликается статьей в «Правде», озаглавленной «Борьба за культурность речи». Здесь он, как всегда, попытался дать классовое объяснение сквернословию на Руси. «В российской брани снизу, – пишет Троцкий, – отчаяние, ожесточение и прежде всего рабство без надежды, без исхода. Но та же самая брань сверху, через дворянское, исправницкое горло, являлась выражением сословного превосходства, рабовладельческой чести, незыблемости основ… Два потока российской брани – барской, чиновницкой, полицейской, сытой, с жирком в горле, и другой – голодной, отчаянной, надорванной, – окрасили всю жизнь российскую омерзительным словесным узором»{632}. Троцкий, всячески поддерживая почин рабочих фабрики, идет дальше, ставя вопрос о чистоте речи, ее ясности и красоте.

Очень часто Троцкий, решительно выступая против дремучего, невежественного, темного, архаичного, явно переоценивал возможности революционной «цивилизации». Так, например, он не раз выступал устно и в печати за «новую советскую обрядность». Родившаяся «революционная символика рабочего государства, – писал Троцкий, – нова, ясна и могущественна: красное знамя, серп и молот, красная звезда, рабочий и крестьянин, товарищ, интернационал. А в замкнутых клетках семейного быта этого нового почти еще нет…» Далее Троцкий советовал поддерживать все новое, что рождается в бытовой обрядности. «Есть среди рабочих движение за то, чтобы праздновать день рождения, а не именины, и называть новорожденного не по святцам, а какими-либо новыми именами, символизирующими новые близкие нам факты, события или идеи. На совещании московских агитаторов я впервые узнал, что новое женское имя Октябрина приобрело уже до известной степени права гражданства. Есть имя Нинель (Ленин в обратном порядке). Называли имя Рэм (революция, электрификация, мир). Способ выразить связь с революцией заключается также и в наименовании младенцев именем Владимир, а также Ильич и Даже Ленин (в качестве имени), Роза (в честь Люксембург) и пр. В некоторых случаях рождение отмечалось полушутливой обрядностью, ”осмотром“ младенца при участии фабзавкома и особым протокольным ”постановлением“ о включении новорожденного в число граждан РСФСР. После этого открывалась пирушка»{633}. Троцкий поддерживал эти революционные вульгаризмы и предлагал активнее создавать новые формы обрядности. «Не всякая выдумка окажется удачной, не всякая затея привьется. Что за беда? Необходимый отбор будет идти своим чередом. Новая жизнь усыновит те формы, которые придутся ей по душе…»{634}

Следует признать, что большинство замыслов Троцкого, как и следовало ожидать, было обречено на неудачу. Обряды, обычаи, нравы, формировавшиеся веками, нельзя отменить с помощью «выдумок» и «затей», как надеялся Троцкий. Нравственная обрядность имеет глубокие истоки в толще народного самосознания, истории, традиций. Даже прогрессивные идеи, связанные с облегчением судьбы женщины, победой над алкоголизмом, сквернословием, хамством, не получили своего развития, на что так надеялся Троцкий. Однако нельзя не видеть, что то, против чего он так настойчиво боролся – бескультурье широких масс, – послужило одной из духовных основ утверждения уродливой разновидности политического цезаризма – сталинского единовластия.

Борьба за «культурничество» не могла идти успешно без широкой поддержки интеллигенции. А она, повторюсь, в основной массе встретила Октябрь враждебно. Многие по убеждению примкнули к лагерю белых и разделили их трагическую судьбу. Сотни тысяч испили до дна горькую чашу политической эмиграции. Оставшиеся назывались подозрительно-насмешливо – «спецами» и были низведены в значительной своей части до простых исполнителей воли партийных функционеров, часто невежественных, но воинственно нетерпимых.

И хотя в окружении Ленина было много весьма интеллигентных людей, но на более низких уровнях господствовали революционные «выдвиженцы», малообразованные революционеры «из народа». Уровень их политической, нравственной, да и вообще духовной культуры был, как правило, довольно низким. По крайней мере в первое десятилетие Советской власти слова «интеллигент», «интеллигенция» (прибавлялось «гнилая») часто употреблялись как уничижительные. На протяжении многих лет сохранились неприязнь и недоверие к старой интеллигенции, которая в конце 30-х годов прошла через горнило чудовищных сталинских чисток. Но один из зловещих сигналов надвигающейся беды для творческой интеллигенции прозвучал еще при Ленине: высылка большой группы видных представителей российской культуры за рубежи родины.

Несмотря на победу в Гражданской войне, положение Советской России не было прочным. Кроме внешней угрозы, внутренних бунтов и брожений, большевистские руководители видели угрозу строю и со стороны творческой интеллигенции. В известном теперь письме Ленина к наркому юстиции РСФСР Крыленко содержится зловещий совет: законодательно оформить высылку за рубеж «неразоружившейся» интеллигенции, которой вменялась в вину антисоветская агитация. Сегодня мы знаем, что на основании решения Политбюро от 8 июня 1922 года, закрепленного постановлением ВЦИК 10 августа того же года, предписывалось выслать за рубеж «враждебные интеллигентские группировки». Составлением и утверждением списков высылаемых руководила комиссия в составе Л. Каменева, Д. Курского, И. Уншлихта. По некоторым данным, было выслано около 200 человек. Списки в архивах пока не разысканы.

Вот как вспоминает об этом времени один из изгоев, оказавшихся за стенами отечества не по своей воле, Николай Александрович Бердяев.

Описывая свои аресты и в конце концов высылку (хотя, по словам философа, он вел с коммунизмом «не политическую, а духовную борьбу»), Бердяев делает вывод: «В стихии большевистской революции и в ее созиданиях еще больше, чем в ее разрушениях, я очень скоро почувствовал опасность, которой подвергается духовная культура. Революция не щадила творцов духовной культуры, относилась подозрительно и враждебно к духовным ценностям. Любопытно, что когда нужно было зарегистрировать Всероссийский Союз писателей, то не оказалось такой отрасли труда, к которой можно было бы причислить труд писателя. Союз писателей был зарегистрирован по категории типографских рабочих… Миросозерцание, под символикой которого протекала революция, не только не признавало существование духа и духовной активности, но и рассматривало дух, как препятствие для осуществления коммунистического строя, как контрреволюцию. Русский культурный ренессанс начала XX века революция низвергла, прервала его традицию»{635}.

Бердяев вспоминал, что после условного наказания за свои идейные убеждения он был отпущен. «Лето 22-го года мы провели в Звенигородском уезде, в Барвихе, в очаровательном месте на берегу Москва-реки, около Архангельского Юсуповых, где в то время жил Троцкий… Однажды я поехал на один день в Москву. И именно в эту ночь, единственную за все лето, когда я ночевал в нашей московской квартире, явились с обыском и арестовали меня. Я опять был отвезен в тюрьму Чеки, переименованную в Гепеу. Я просидел около недели. Меня пригласили к следователю и заявили, что я высылаюсь из советской России за границу. С меня взяли подписку, что в случае моего появления на границе СССР, я буду расстрелян… Это была странная мера, которая потом уже не повторялась. Я был выслан из своей родины не по политическим, а по идеологическим причинам. Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска. Я не хотел эмигрировать и у меня было отталкивание от эмиграции, с которой я не хотел слиться»{636}. Через несколько недель на палубе парохода, отходившего в Германию, стояли, вглядываясь в удаляющийся навсегда родной берег, Николай Бердяев, Питирим Сорокин, Федор Степун, Николай Лосский, другие деятели русской культуры и мысли. Одних высылали, другие уехали сами. Только одних известных писателей за рубежом оказалось – легион… А. Аверченко, М. Алданов, К. Бальмонт, П. Боборыкин, И. Бунин, З. Гиппиус, В. Крымов, А. Куприн, Д. Мережковский, Б. Савинков, Игорь Северянин, А. Толстой, Н. Тэффи, Д. Философов, Саша Черный, Л. Шестов и многие другие рассеялись по белу свету. Бердяев написал горькие и жестокие, как приговор, строки: «Русская революция была… концом русской интеллигенции… В русском коммунизме воля к могуществу оказалась сильнее воли к свободе»{637}. Трагична и горька судьба революции, которая боится духовной мощи своих соотечественников…

Объясняя мотивы решения советского руководства о насильственной высылке деятелей культуры за рубеж, Л. Троцкий в своей беседе с иностранными корреспондентами убежденно говорил: «В случае новых военных осложнений… все эти непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врагов, и мы предпочли сами в спокойный период выслать их заблаговременно, и я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность»{638}.

«Гуманность» большевиков была жестокой. Но в неприятии социалистической революции большевистские лидеры увидели лишь опасность, а не пророческое предупреждение. Троцкий, как всегда, когда речь шла о главном деле его жизни, был категоричен: «Быть вне революции – значит быть в эмиграции»{639}. Весной 1918 года Горький встретился с наркомом просвещения Луначарским в присутствии ряда деятелей культуры: они попросили дать возможность им самим создавать свои союзы и общества и руководить собой «без вмешательства политики». Луначарский ответил в духе линии ЦК партии: «Мы были против политического Учредительного собрания, тем более мы против Учредительного собрания в области искусств»{640}. Заявление красноречивое. Как мы знаем, никаких «учредительных собраний» в области культуры не будет, за исключением санкционированных милостиво свыше и находящихся под недремлющим оком Агитпропа ЦК.

Выброшенные за околицу отечества деятели культуры страшно страдали физически и морально. Немало погибло. Лишь некоторые смогли уберечь и развить свой талант. Многие протестовали, ставя свои подписи под различными манифестами и заявлениями, осуждающими большевизм. Так, 25 марта 1925 года на Монмартре в Париже было создано Бюро временного русского комитета национального объединения. В первом воззвании к россиянам, оказавшимся за рубежом, в частности, говорилось: «…задачами объединения поставлены: продолжение борьбы с большевиками всеми способами, считая в том числе и вооруженную борьбу…» Среди подписей под воззванием имена И. А. Бунина, А. И. Куприна, В. Л. Бурцева, П. Б. Струве, других деятелей культуры{641}.

В своем обращении к русскому народу «Настал час» Н. Чайковский, Д. Мережковский, З. Гиппиус, В. Злобин и другие упрекали его за то, что «он поверил в социальное чудо – утверждение равенства среди людей через насильственное международное господство одного класса». Этим, утверждали деятели культуры, народ «опозорил свою честь». Поругание святынь, посрамление духовности, моральный разврат и все это – лишь «за кровавый призрак владычества одного класса над всем миром»{642}. Крик души этих людей мало что мог изменить. Кроме того, за рубежом действовала агентура карательных органов пролетарского государства. Поэтому на стол большевистских лидеров, в том числе и Троцкого, регулярно поступали и такого рода документы. Пока для информации и размышлений…

Что касается отношения к церкви, то здесь на место размышлений пришли действия. Троцкий, как и все большевистское руководство, считал церковь, религию ярым врагом советской власти и новой культуры. Выступая 17 июля 1924 года на совещании клубных работников с речью «Ленинизм и рабочие клубы», Троцкий, обосновывая необходимость усиления антирелигиозной пропаганды, в то же время утверждал, что для ликвидации религии допустимы и другие методы. «В антирелигиозной борьбе, – уверенно говорил он, – периоды открытой лобовой атаки сменяются периодами блокады, сапы, обходных движений. В общем и целом мы именно в такой период сейчас и вошли, но это не значит, что мы в дальнейшем еще не перейдем снова к атаке развернутым фронтом. Нужно только подготовить ее…» Далее Троцкий вопрошает:

– Наша атака на религию была законна или незаконна?

И отвечает:

– Законна.

Спрашивает сам себя:

– Дала она результаты?

– Дала…{643}

Действительно, «атака» на религию была массированной и затяжной, но самое ужасное в ней – «охота» на ее жрецов – священников. Эта «охота» началась после ленинской записки, продиктованной им по телефону М. Володичевой 19 марта 1922 года. Напомню: был страшный голод, охвативший Советскую Россию. И на основании декрета ВЦИК от 23 февраля 1922 года в городах страны началось насильственное изъятие церковных ценностей в фонд помощи голодающим. В городе Шуе верующие воспротивились реквизиции. Были вызваны войсковые подразделения. Произошел кровавый конфликт, погибли люди. Ленин отреагировал в высшей степени жестоко. Приведу некоторые тезисы из этого пространного документа.

«Строго секретно. Просьба ни в каком

случае копий не снимать, а каждому члену

Политбюро (тов. Калинину тоже) делать

свои заметки на своем документе.

Ленин.

Тов. Молотову для членов Политбюро.

По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении. Так как я сомневаюсь, чтобы мне удалось лично присутствовать на заседании Политбюро 20 марта (1922 г. – Д. В.), то поэтому изложу свои соображения письменно… Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления…

Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий (курсив мой. – Д. В.)… Официально выступить с какими-то ни было мероприятиями должен только тов. Калинин, – никогда и ни в каком случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий… Изъятие ценностей, в особенности, самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять (! – Д. В.), тем лучше.

Ленин»{644}.

Комментировать этот документ нет нужды. В нем все бесовство большевистской революции.

На записке «следы» Молотова: «Согласен. Однако предлагаю распространить кампанию не на все губернии и города, а на те, где действительно есть крупные ценности, сосредоточив соответственно силы и внимание партии. 19.III. В. Молотов»{645}.

На следующий день на заседании Политбюро, на котором присутствовали лишь четверо: Л. Б. Каменев, И. В. Сталин, В. М. Молотов и Л. Д. Троцкий, последний предложил проект директивы об изъятии церковных ценностей, которая была принята и разослана губкомам. Начатой «кампании» Троцкий пытался придать организованный характер. 17 пунктов документа, подготовленного Троцким, не содержат прямых указаний о расстрелах, но, по его выражению, борьба против «князей церкви» должна быть проведена решительно и в кратчайшие сроки{646}. Начались заседания трибуналов. В Москве 11 человек (священники, благочинные и граждане) были приговорены к расстрелу и другим мерам наказания. По ходатайству Троцкого шестерым приговоренным к смерти наказание было заменено тюремным заключением{647}.

Так выполнялось указание Ленина: «Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать»{648}. Зловещая проницательность указания очевидна: долгие десятилетия не только духовенство «не смело думать о сопротивлении», но и все общество. Комиссию по сбору изымаемых ценностей возглавил Троцкий.

Он был одним из активных исполнителей воли первого вождя по ограничению влияния церкви и ее обескровливанию, хотя и был настроен в этом вопросе менее агрессивно, чем остальные члены Политбюро.

Так, 15 мая 1922 года Троцкий направил Ленину, членам Политбюро, редакциям «Правды» и «Известий» письмо, в котором предлагал шире, активнее поддержать лояльную к советской власти группу духовенства во главе с епископом Антонином (А. А. Грановский). Троцкий пишет, что воззвание этой «сменовеховской» демократической группы нашло отражение лишь на страницах «Правды», да и то в небольшой заметке. В то же время «мельчайшая генуэзская (имеется в виду освещение в печати работы Генуэзской мирной конференции, которая проходила с 10 апреля по 19 мая 1922 г. – Д. В.) дребедень занимает целые страницы, в то время как глубочайшей духовной революции в русском народе (или, вернее, подготовке этой глубочайшей революции) отводятся задворки газет». Ленин в качестве сноски под этим текстом написал: «Верно! 1000 раз верно! Долой дребедень! Ленин. 15.V»{649}. Поддерживая Антонина и других «сменовеховцев» в церкви, большевики, тем не менее, делали упор в отношениях с религией на силе, рассчитывая ускорить время «глубочайшей духовной революции в русском народе».

Троцкий находился в эпицентре этой преступной кампании. Да, законы голода неумолимы. Нужно было спасать людей, но не убивая ради этого других. Жестокое время рождало и жестокие действия. Решая острейшие социально-экономические вопросы, большевики «попутно» как бы решали и вопросы культуры – освобождение сознания от догм религии. Но то было глубоким заблуждением. Во-первых, религия была союзником нравственности, а, во-вторых, бороться с идеями и убеждениями методами насилия не только преступно, но и неэффективно. Троцкий, при всей своей высокой интеллектуальности, не мог (или не хотел?) понимать этого.

В начале марта 1922 года он направил записку членам Политбюро, в Секретариат ЦК.

«Соверш. секретно,

тт. Ленину, Молотову, Каменеву и Сталину.

Работа по изъятию ценностей из московских церквей чрезвычайно запуталась, ввиду того, что наряду с созданными ранее комиссиями Президиум ВЦИК создал свои комиссии: из представителей Помгола (комиссия помощи голодающим. – Д. В.), представителей губисполкомов и губфинотделов. Вчера на заседании моей комиссии в составе тт. Троцкого, Базилевича, Галкина, Лебедева, Уншлихта, Самойловой-Землячки, Красикова, Краснощекова и Сапронова мы пришли единогласно к выводу о необходимости образования в Москве секретной ударной комиссии (курсив мой. – Д. В.) в составе: председатель – т. Сапронов, члены: т. Уншлихт, Самойлова-Землячка и Галкин. Эта комиссия должна в секретном порядке подготовить одновременно политическую, организационную сторону дела. Фактическое изъятие должно начаться еще в марте месяце и затем закончиться в кратчайший срок. Повторяю, комиссия эта совершенно секретная. Формально изъятие в Москве будет непосредственно от ЦК Помгола, где т. Сапронов будет иметь свои приемные часы…

11 марта 1922 г.

Троцкий»{650}.

«Ударная комиссия» действовала в духе того времени. То был удар не только по религии и церкви, но и по российской и мировой культуре. К слову сказать, ценности изымались где только можно: в церквах, музеях, у буржуазии, спекулянтов и дельцов. Эти ценности, многие из которых имели огромное значение для российской культуры, обращались в деньги для пополнения бюджета различных ведомств. Документы говорят, что изъятые церковные ценности почти не были потрачены на непосредственную помощь миллионам голодающих, а использовались совсем на другие нужды. По просьбе некоторых крупных партийных комитетов им выделялись определенные объемы так называемой тогда «роскоши». Вот выписка из протокола № 89 заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 12 января 1922 года. Принято решение о выделении «предметов роскоши в целях создания местных фондов для Москвы и Петрограда, а также фонд для экспорта. Для определения его размеров и пр. создать комиссию в составе тт. Зиновьева (с правом замены т. Бене), Каменева (с правом замены т. Арутюнянц), Троцкого и Лежавы (с правом замены т. Рыкуновым)»{651}.

Протокол, подписанный В. М. Молотовым, свидетельствует не просто о вынужденном поиске денежных средств, но и о разбазаривании национального культурного достояния.

Стараясь повернуть дело культурного строительства, культурного воспитания народа на рельсы революционного развития, Троцкий видел в этом одно из условий подготовки мировой революции. Говоря о культурной работе в клубах и ее связи с международными вопросами, Троцкий однозначно сказал: «От всех шкивов мелких частных вопросов должны идти приводные ремни к маховому колесу мировой революции»{652}. Но, говоря об этом, Троцкий вслед за Лениным не хотел признавать «чисто» пролетарской культуры. Это было непросто. Вульгарные просветители, полуневежественные «культуртрегеры» социализма, во весь голос говорили об особой «пролетарской культуре», основанной на классовых инстинктах и новых революционных ценностях.

Стараясь не противоречить «классовому подходу», Троцкий пытался трансформировать «пролетарскую культуру» в «культуру переходного периода». А из чего она состоит? – вопрошал он, выступая перед клубными работниками. И тут же отвечал: «Из остатков, еще очень властных, культуры дворянского периода, – и не все в ней негоже: Пушкина, Толстого мы не выкинем, они нам нужны, – из элементов буржуазной культуры, прежде всего, буржуазной техники, которые нам еще нужнее… мы пока еще живем на буржуазной технике и в значительной мере на буржуазных спецах, мы еще своих заводов не построили и работаем на тех, которые получили из рук буржуазии»{653}. Чтобы сделать свои аргументы весомее, Троцкий добавил: «Ленин употреблял термин ”пролетарская культура“ только для того, чтобы бороться против его идеалистического, лабораторного, схематического, богдановского[13] истолкования». По сути, Троцкий раньше других выступил против огульного нигилизма «Пролеткульта», обожествления невежества, апологетики классовости в литературе и искусстве. Вместе с тем он считал, и был убежден в своей правоте, что деятели культуры, литературы и искусства должны быть «бойцами партии». В своем письме Л. Б. Каменеву и А. К. Воронскому он писал о том, что целесообразно «идейное объединение писателей-коммунистов»{654}.

Идеи «Пролеткульта» проникли и в военную среду. Победивший пролетариат должен создать и чисто пролетарскую военную науку, отметающую буржуазное военное наследие, – такие мысли высказывались на страницах газет и журналов, в дискуссиях. Идее пролетарской военной науки была посвящена статья М. В. Фрунзе «О единой военной доктрине». В широкой дискуссии, состоявшейся в 1922 году, «скрестились» взгляды Фрунзе и Троцкого, считавшего, что никакой особой пролетарской военной науки быть не может и пролетариату не обойтись без военного опыта прошлого. Позднее Фрунзе признал свою неправоту. Он вспоминал о беседе с Лениным, который подверг критике попытки привнести вредные идеи «Пролеткульта» в военное дело.

Хотя Троцкий пока еще ведал делами военного ведомства, он, будучи членом Политбюро, занимался и вопросами культуры. Во второй половине июля 1924 года он направил группе литераторов письмо, в котором писал:

«По инициативе Николая Ивановича Бухарина, предлагаю собрать предварительное совещание товарищей, интересующихся художественной литературой, литературной критикой, с целью установления более точного отношения партии к литературе. Те или другие выводы и предложения совещания (если бы после обмена мнений удалось к таким прийти) могли бы быть предложены Политбюро ЦК. Совещание намечено на 26 июля с. г. в среду в 11 часов утра в помещении Реввоенсовета (Знаменка, 23). Состав совещания по соглашению с тов. Бухариным намечен следующий: Л. Б. Каменев, Бухарин, Троцкий, Осинский, Мещеряков, Шмидт, Воронский, Вяч. Полонский, Яковлев, Пятаков, Преображенский, Попов-Дубровский, Стеклов, Лебедев-Полянский.

Л. Троцкий»{655}.

Попытки собрать деятелей культуры под партийное крыло увенчались успехом после введения литературной цензуры. В июне 1922 года создается Главное управление по делам литературы и искусства, которое очень скоро установит прочные коммунистические «сети», сквозь которые идеи свободомыслия просочиться не смогут.

Когда Евгений Трифонов через год после образования этого управления попытался ответить на разносную критику Троцкого в журнале «Книгоноша», ее не пропустили… Возмущенный Трифонов написал Троцкому: «Вы в ”Правде“ подвергли жестокому, уничтожающему разносу меня как личность, как автора не понравившейся Вам статьи. Я пожелал ответить Вам в той же газете… Однако редакция ”Правды“ отказалась напечатать мой ответ… Человеку Вашего масштаба нет надобности прибегать к приему, как бить противника, которого кто-либо услужливо схватил за руки и горло…»{656} Трифонов сказал образно и метко: с этих дней постепенно всю литературу и искусство возьмут прочно «за руки и горло». Писать, сочинять, творить можно будет только то, что одобрено и разрешено.

Еще от тех времен идут социальные «заказы» литературе. В сентябре 1921 года Троцкий пишет пролетарскому поэту Демьяну Бедному: «Нуланс – не только представитель Франции в Международной комиссии, но – как сообщают последние радио – он председатель международной комиссии помощи России… По-моему, необходимо бить Нуланса беспощадно и каждый день. Ваши куплеты о Жиро кажутся мне удачным началом кампании, но только началом…»{657} Так началась кампания против бывшего последнего французского посланника при царском дворе, как «злейшего врага Советской власти», возглавлявшего международную комиссию по оказанию помощи голодающим в России. Сегодня и без голода страна принимает дары с благодарностью. Тогда же, когда тысячи падали на дороге от голода, партийные руководители отвергали всяческую помощь от буржуазии. Помощь от врагов? Никогда! Вирши Д. Бедного, которые он прислал в Москву из Киева, весьма красноречивы:

Волжан он любит чрезвычайно:

– Там – голод! – сердце в нем щемит.

Он – разве в спешке, так, случайно,

С собой прихватит… динамит.

А мы в ответ… помилуй, боже,

Коль с ним стрясется что-нибудь…

Само собой… случайно тоже:

– Бандит… Ногой ему на грудь!!{658}

В архиве сохранилось несколько писем Л. Троцкого и Д. Бедного друг другу. Вот одно из них:

«Многоуважаемый Лев Давидович!

Политотдел Южфронта по сей день ищет фотографа, который снимал Вас в четверг на прошлой неделе. Это очаровательно! Когда найдут фотографа, тогда продолжат печатание плаката с новым клише, а пока я приказал печатать с тем, что есть…

В заключение – в чаянии близкого разгрома Врангеля и временного ослабления фронтовой остроты положения – я готов отдать честь Вам и обратиться к очередной работе.

Если Вы сие не считаете преждевременным, сообщите ЦК, что в моих барабанах надобности не ощущается.

Желаю Вам здоровья.

Демьян Бедный»{659}.

Как и другие партийные вожди, Троцкий считал нужным найти время и способ выразить свое отношение к книге, полотну, пьесе в виде обязательного пожелания. У Троцкого в его бумагах подобных записок немало. Вот одна из них:

«Тов. Мейерхольду. Уважаемый Всеволод Эмильевич!

Спасибо за внимание. Не был на постановке ”Ночи“ только по болезни. Постараюсь по выздоровлении посетить один из Ваших спектаклей. Сын мой жаловался на то, что Мариэтта слишком молода и что это портит впечатление. Равным образом слаба, по его мнению, сцена в деревне, а в общем он доволен.

4. III.23 г.

Ваш Троцкий»{660}.

До сведения Мейерхольда доводится, что сыну Троцкого не все понравилось, хотя «в общем он доволен».

Известно немало случаев, когда Троцкий, при всей своей революционности, считал возможным заступаться за литераторов, оказывать им осторожную поддержку, отводить угрозу нависшей кары. Его интеллигентность в данном случае брала верх над радикальностью. Когда летом 1922 года изъяли книжку Б. Пильняка «Смертельное манит» и над писателем стали сгущаться тучи, Троцкий пишет Калинину, Рыкову, Каменеву, Молотову и Сталину письмо, в котором говорится: «Снова ставлю вопрос о книжке Пильняка. Конфискация произведена из-за повести ”Иван-Москва“. Действительно, Пильняк дает не очень привлекательную картину быта… В дальнейших произведениях: ”Метель“ и ”Третья столица“ для ”Красной нови“ Пильняк по-своему высказывает свое положительное отношение к революции, хотя путаницы и двусмысленности у него еще сколько угодно, и предсказать, чем он кончит, нельзя. Но в этих условиях конфисковывать его книжку значит совершать явную и очевидную ошибку…

Прошу всех членов Политбюро внимательнейшим образом отнестись к этому вопросу, прочесть, по возможности, повесть и отменить неправильное решение ГПУ. 11.VIII.22 г.

Л.Т.»{661}

Уже тогда стало практиковаться, что книгу, в которой, по мнению ГПУ, много «вшей», «мешочников», «матерщины», явно «оскорбляющих революцию», можно было изъять, запретить, а автора упрятать подальше. Практика эта получит многолетнее и трагическое продолжение. Троцкий пытался делать исключения, которые спустя несколько лет будут оценены сталинской инквизицией как «пособничество» классовым врагам.

В конце сентября 1920 года к Троцкому обратился с письмом известный русский писатель Федор Сологуб. Содержание письма, помимо всего прочего, наглядно свидетельствует, что революция кроме попрания свободы художников принесла русской интеллигенции и унизительную нищету. Правда, письмо написано во время Гражданской войны, когда бедствовал весь народ.

«Многоуважаемый Лев Давидович!

Я на несколько дней приехал в Москву; очень прошу Вас оказать мне помощь в получении разрешения на поездку, хоть на один месяц в Ревель. Мне совершенно необходимо устроить мои литературные дела, продать мой новый роман и приобрести вещи и одежду, в которых я и Ан. Ник. крайне нуждаемся, – мы обносились и оборвались до крайней степени, а выпрашивать здесь каждый кусок хлеба, каждое полено дров, пару калош или чулок, согласитесь, слишком унизительно и не соответствует ни моему возрасту, ни моему литературному положению. Сохраняя к Вам все мое прежнее отношение, прошу Вас проявить к нам справедливость и поверить искренности наших намерений, исключающих всякую политику…

С приветом – Федор Сологуб.

P. S. Очень прошу дать мне ответ до пятницы»{662}.

Через два дня Троцкий несколько высокомерно, но в целом благожелательно откликнулся на просьбу русского писателя, не преминув, правда, копию ответа направить Ленину, Луначарскому, Менжинскому и Чичерину (может быть, Председатель Реввоенсовета хотел продемонстрировать свою холодность к бегущей с корабля интеллигенции прежде всего своим коллегам?!).

«Многоуважаемый Федор Кузьмич!

Я не вхожу в обсуждение Ваших замечаний об ”унизительности“ хлопотать о галошах и чулках в истощенной и разоренной стране и о том, будто эта ”унизительность“ усугубляется ”литературным положением“.

Что касается Вашей деловой поездки в Ревель, то, по наведенным мною справкам, мне было заявлено, что препятствий к ней не встречается. Я сообщил, со слов Вашего письма, что Вы не преследуете при этом целей политического характера. Мне незачем прибавлять, что то или другое Ваше содействие по ходу (так в тексте. – Д. В.) мировых эксплуататоров против трудовой республики чрезвычайно затруднило бы возможность выезда для многих других граждан.

С приветом – Троцкий.

Москва, 30 сентября 1920 года»{663}.

Последняя фраза письма явно угрожающая. Так действовал Троцкий, убежденный, что в соотношении «революция и культура» безусловным фаворитом является первый элемент. Но спустя десятилетие Троцкий мог, по крайней мере должен был почувствовать: он во многом ошибся. В своей книге «Что такое СССР и куда он идет?» изгнанник провидчески написал: «Диктатура отражает прошлое варварство, а не будущую культуру. Она налагает по необходимости суровые ограничения на все виды деятельности, в том числе и на духовное творчество. Программа революции с самого начала видела в этих ограничениях временное зло и обязывалась, по мере упрочения нового режима, устранять одно за другим все стеснения свободы». Но он говорил, подразумевая не диктатуру пролетариата, а диктатуру сталинскую.

Далее Троцкий продолжал: «При довольно ”консервативных“ личных художественных вкусах Ленин политически оставался в высшей степени осторожен в вопросах искусства, охотно ссылаясь на свою некомпетентность». Покровительство Луначарского, народного комиссара просвещения и искусств, всяким видам модернизма нередко смущало Ленина, но он ограничивался ироническими замечаниями в частных беседах и оставался крайне далек от мысли превратить свои личные вкусы в закон. В 1924 году, уже на пороге нового периода, автор этой книги, писал Троцкий, так формулировал отношение государства к различным художественным группировкам и течениям: «ставя над всеми ими категорический критерий: за революцию или против революции, – предоставлять им в области художественного самоопределения полную свободу»{664}. Увы, никакого самоопределения в области свободы творчества не наступило. Свою долю вины несет и автор приведенной выше формулы.

Троцкий писал также, что «рабочий класс России под руководством большевиков сделал попытку перестроить жизнь так, чтобы исключить возможность периодических буйных помешательств человечества и заложить основы более высокой культуры. В этом смысл Октябрьской революции»{665}. Те мастера культуры, которые служили революции самозабвенно, преданно, могли рассчитывать на поддержку Троцкого. В этом смысле характерно его отношение к Александру Безыменскому. Троцкий высоко отозвался о его поэзии в письме к Луначарскому. В отзыве на творчество поэта Троцкий писал: «Первая небольшая книжка Безыменского есть подарок и обещание. Безыменский – поэт, и притом свой, октябрьский, до последнего фибра. Ему не нужно ”принимать“ революцию, ибо она сама приняла его в день его духовного рождения… Ему не нужны космические размеры, чтобы чувствовать революцию. Перелицовка аристократической блоковщины, с ее мистической (или космической) музыкой восстания, чужда ему…»{666} Такая поддержка тогда много значила, особенно учитывая политический вес Троцкого в то время. Поэт, отдавший себя революции, для Троцкого – это человек, который совершил больше чем подвиг.

Вместе с тем Троцкий, будучи умным человеком, не мог не сознавать, что революция, вроде бы открыв шлюзы культуры, в то же время страшно обеднила ее, изгнав, уничтожив множество ее создателей и творцов.

История вынесла свой безжалостный вердикт той тоталитарной системе, которую так самоотверженно создавал Троцкий, один из последних фанатиков революции. Культура для нее, революции, была лишь средством.

Личность и революция

По прошествии десятилетий, которые минули с тех пор, как Троцкий по воле Сталина был отправлен в мир иной, становится все более ясным едва ли не главное заблуждение людей XX века о том, что кровавыми революциями можно изменить жизнь к лучшему. Еще до войны Н. А. Бердяев написал в Париже книгу с характерным названием «Истоки и смысл русского коммунизма», в которой с глубокой убежденностью писал, что «революция есть рок истории, неотвратимая судьба исторического существования. В революции происходит суд над злыми силами, творящими неправду, но судящие силы сами творят зло; в революции и добро осуществляется силами зла, так как добрые силы были бессильны реализовать свое добро в истории»{667}.

В русской революции были, возможно, последние великие фанатики, считавшие, что с ее кровавой помощью можно будет изменить все: экономические отношения, природу людей, шкалу их духовных ценностей, национальное самосознание. Роковое, страшное заблуждение этих людей теперь очевидно. Время таких «классических», как Великая французская, революций прошло. Человек может достойно менять мир, лишь созидая, творя добро, осуществляя мудрые реформы. Но революционерам первой четверти XX века даже сама мысль о пагубности насилия в общественном развитии была недоступна. Для Ленина, писал Бердяев, «марксизм есть прежде всего учение о диктатуре пролетариата». Ленин, продолжал он, «антигуманист, как и антидемократ». А сам «ленинизм есть вождизм нового типа, он выдвигает вождя масс, наделенного диктаторской властью»{668}. Этот суровый, но во многом справедливый вывод объясняет многое и в понимании соотношения «личность и революция».

Признание в качестве главной идеи марксизма концепции диктатуры пролетариата с неизбежностью двигало революцию к насилию, что вело, в свою очередь, к появлению мощной авторитарной тенденции в большевизме вообще. Ведь как Ленин понимал диктатуру? «…Понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть»{669}. Но это, так сказать, теоретический тезис, который – теперь мы это знаем – вождь революции, не колеблясь, материализовал в социальной практике:

«В Нижегородский совдеп.

В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов… навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров… Ни минуты промедления… Надо действовать вовсю: массовые обыски, расстрелы за хранение оружия, массовый вывоз меньшевиков и ненадежных…

9. VIII.18.

Ваш Ленин».

Страшные слова. Куда делись дореволюционные заверения о приверженности демократии, гуманизму, справедливости?.. В подобных телеграммах – а их много – оправдание тоталитаризма, рожденного диктатурой. Таким образом, возникла зловещая цепочка: диктатура пролетариата – насилие – тоталитаризм, которая дает ясный ответ на вопрос о роли и месте личности в революции. Признание за рабочим классом исключительного права определять судьбы всех людей с неизбежностью вело к утверждению тоталитаризма с его жестким делением на «вождей» и «массы». Естественно, среди «вождей», которые и могли быть только «личностями», существовала иерархия. Верховный «вождь» в окружении других «выдающихся вождей» опирался на целую пирамиду лидеров низших рангов. Именно такая система, в силу отказа от подлинного демократического народовластия, стала рождаться в России после революции.

Но тоталитаризм вносит иерархическое деление и в массы. Прежде всего массы могут быть «сознательными» и «несознательными». После революции в России к последним были отнесены мелкая буржуазия, интеллигенция, чиновничество, почти все крестьянство. С помощью всепроникающей бюрократии народ был дифференцирован и расчленен. В нем появились не только «прослойки», но и группы, социальная «чистота» которых определялась классовым происхождением. Но поскольку русская революция как бы вышла из войны и стала возможной благодаря прежде всего ей, то большевики, естественно, унаследовали и многие методы, рожденные войной. Применительно к XX столетию почти все именно так и обстоит. Добавлю к этому, что русский коммунизм «вышел» не только из мировой войны, но и из гражданского насилия. Неограниченного. Такого, например, как предлагал 22 августа 1918 года Ленин, телеграфируя в Саратов Пайкесу: «…расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты»{670}. Вдумайтесь: расстреливать не только «заговорщиков», но и «колеблющихся», и при этом не обременяя себя даже видимостью законности. Побыстрее, не мешкая… Таков был стиль большевиков, предложенный партии ее вождями. Готовность к насилию, признание его естественности и необходимости постепенно становились элементами общественного сознания всего народа.

Троцкий, как ортодоксальный марксист, быстро увидел и оценил авторитаризм большевизма, но не протестовал, потому что в складывающейся системе ему была уготована особая Роль, роль «вождя». Я уже писал раньше, каким был Троцкий в Дни Февраля и Октября 1917 года. Сочетание всех его интеллектуальных, нравственных качеств и воли позволило ему стать одним из самых видных выразителей радикализма и максимализма большевиков. Без тени сомнений уже по прошествии многих лет он прямо скажет, что революция в Октябре стала возможной лишь благодаря руководству восставшими массами со стороны Ленина и его, Троцкого.

В конце марта 1935 года, за три месяца до выезда из Франции в Норвегию, он запишет в своем дневнике: «Не будь меня в 1917 г. в Петербурге, Октябрьская революция произошла бы – при условии наличности и руководства Ленина. Если б в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было бы и Октябрьской революции… То же можно сказать в общем и целом о гражданской войне (хотя в первый ее период, особенно в момент утраты Симбирска и Казани, Ленин дрогнул, усомнился, но это было, несомненно, переходящее настроение, в котором он едва ли даже кому-то признался, кроме меня)»{671}. Закончив эту фразу, Троцкий сделал в дневнике примечание: «Надо будет об этом подробнее рассказать».

Троцкий едва ли сильно переоценивал свою роль, но его откровения, часто на грани тщеславия, высвечивают одну из характерных черт его личности.

Авторитаризм русских революционеров-руководителей постепенно, но достаточно быстро привел к замене в партии социал-демократических традиций новыми – большевистскими, коммунистическими. Отныне «вождю» любого ранга достаточно заявить, что этот конкретный шаг или мера «в интересах пролетариата», что «рабочий класс требует», а «массы настаивают», и правовое обеспечение волюнтаристской акции будет считаться достаточным. Монополия на власть и мысль привела к тому, что выражать эти самые интересы масс могли только «вожди».

Но здесь таилась другая коварная опасность: создание на основе «старой партийной гвардии» нового слоя советских руководителей, стоящих вне реального контроля народа, что вело к их ускоренной бюрократизации. Партийность становилась неизменным и едва ли не основным условием успешной карьеры. Стал быстро формироваться новый тип руководителя, интеллигента, работника вообще. Главными критериями значимости личности считались теперь абсолютная приверженность не только коммунистической идеологии, но и ее реализации на практике, преданность новым вождям, непримиримость ко всему буржуазному. Отныне на собраниях, конференциях, съездах, совещаниях (особенно с конца 20-х гг.) все стали соревноваться в степени поддержки «генеральной линии партии», восхвалении «мудрости вождя» (уже единственного), «гениальности» выдвинутых планов. Однодумство, однопартийность, единство во что бы то ни стало породили ту зловещую атмосферу, в которой произросли ядовитые побеги единовластия, бюрократии и догматизма, последствия которых не изжиты в обществе до сих пор. Цементирование партийного единства сопровождалось утратой интеллектуальной и нравственной свободы, без которой не может полнокровно развиваться личность. Превращение партии в некую государственную организацию способствовало появлению и нового вида карьеризма.

Для иллюстрации этих положений небезынтересно привести несколько выдержек из письма Троцкому его убежденного сторонника Иоффе. Письмо датировано 1 мая 1920 года. В нем он, по существу, просит протекции Троцкого на пост народного комиссара РКИ или на одну из крупных должностей в Наркомате иностранных дел. Хотел того Иоффе или нет, но в своем письме он весьма убедительно обозначил начавшийся процесс бюрократизации партии и государства и, в частности, показал форму нового советского карьеризма. Эти процессы накладывали свой отпечаток на развитие личности руководителя, рожденного революцией.

Иоффе пишет Троцкому, что складывающееся положение в стране ведет к тому, что «принадлежность к партии вместо кандалов на ноги или веревки на шею влечет за собою приобщение к пользованию вполне реальными материальными благами, что чрезвычайно меняет и партийную психологию, и партийную мораль». Далее автор письма констатирует, что существует «неписаный закон нашей конституции», благодаря «которому партийная организация стоит над советской властью, что позволяет выбросить на верхушку демагога, корыстного и политически аморального, обладающего только одним достоинством – хорошо подвешенным языком». Иоффе, не вскрывая подлинных истоков этого явления, в своем пространном, на несколько страниц письме идет дальше: «…при недостатке материальных благ в Советской России – партийная и советская бюрократия пользуются ими в ущерб не только буржуазии, как это следовало бы, но в ущерб Пролетариату, чего не следовало бы. Почему комиссарам и комиссарчикам можно свободно передвигаться, а нам нельзя? Почему для них находятся места в вагонах, а для нас нет? Почему для них находятся места в санаториях, а для нас нет? и т. д. Это было лейтмотивом на всех беспартийных конференциях, где мне приходилось выступать». Иоффе не без горечи пишет, что складывается новая психологическая установка: «вождям все можно».

Рисуя картину закрепления вождизма и неравенства, обусловленных монополией партии и ролью должности, старый друг Троцкого продолжает: «…в Москве неравенство действительно чрезвычайно велико и фактически в зависимости от поста находится и материальная обеспеченность, и Вы согласитесь, что дело становится чрезвычайно опасным. Мне, например, передавали, что перед последней чисткой ВЦИК старые члены его были страшно взволнованы и перепуганы главным образом потому, что боялись лишиться права жить в ”Национале“ и, следовательно, потерять все связанные с этим привилегии… Сверху донизу и снизу доверху – одно и то же. На самом низу дело сводится к паре сапог и гимнастерке; выше – к автомобилю, вагону, совнаркомовской столовой, квартире в Кремле или ”Национале“; а на самом верху, где имеется уже и то, и другое, и третье, – к престижу, громкому положению и известному имени. Откуда тут взяться прежней партийной преданности и самоотверженности, революционному подвижничеству и самозабвению!.. Молодежь воспитывается уже в новых, мною только что изображенных традициях. Как тут не ужаснуться за нашу партию и революцию?!»{672}

Последняя фраза особенно знаменательна. Иоффе смог разглядеть подступавшую страшную опасность для строя, для партии, для революции, но он видел лишь факты, а не глубинные пружины, их вызывающие. После X съезда партии в 1921 году, запретившего любые фракции, бюрократическое закостенение пошло еще быстрее. В конце концов разгромив все «платформы», «уклоны», «оппозиции», партия стала идеологическим орденом. Отныне свою чистоту и ортодоксальность нужно было постоянно демонстрировать и доказывать, особенно выискивая тех, кто хоть чем-то отличается от массы. Личности революционеров нивелировались, выстраивались по ранжиру, по партийной значимости. Уничтожив буржуазию, оставшись в диктаторском одиночестве, партия могла теперь пожирать лишь тех своих членов, которые чем-то отличались от сформировавшихся стандартов. Родился новый тип руководителя: исполнительный по отношению к Центру, подозрительный ко всем, безынициативный, некомпетентный, бескультурный, не сомневающийся, жесткий проводник «линии». Безликий коллектив во главе с безликим руководителем стал плодом извращенной революции. Чистота типа поддерживалась чистками: партийными, моральными, политическими, а затем и физическими. Под ногами у руководителя нового типа оказался русский погост.

Возможно, некоторые мои рассуждения покажутся слишком категоричными. Но давайте посмотрим, что говорил, характеризуя родившуюся новую интеллигенцию, Николай Бердяев. В этом «новом коммунистическом типе мотивы силы и власти вытеснили старые мотивы правдолюбия и сострадательности. В этом типе выработалась жесткость, переходящая в жестокость. Этот новый душевный тип оказался очень благоприятным плану Ленина, он стал материалом организации коммунистической партии, он стал властвовать над огромной страной. Новый душевный тип, призванный к господству в революции, поставляется из рабоче-крестьянской среды, он прошел через дисциплину военную и партийную. Новые люди, пришедшие снизу, были чужды традициям русской культуры…»{673}

На обновленной политической сцене России выделялись несколько вождей. Одним из них был Троцкий. Понимал ли он, что складывающаяся система монопольного, одномерного влияния на формирование личности ведет к ее обеднению и даже оскудению? Вероятно, понимал. Но во имя высшей цели – мировой революции – полагал, что пока необходимы и диктатура пролетариата, и жесткий классовый отбор, и ортодоксальная, безоговорочная однопартийность. В одной из статей, написанной в 1922 году, когда уже стало ясно, что революция устояла, он задал себе вопрос: может быть, теперь можно позволить меньшевикам включиться в общую работу? Но тут же резко ответил: этого никогда не будет{674}. Он по-прежнему видел за горизонтом миражи грядущей мировой революции, а с меньшевиками, эсерами и другими попутчиками, по его мнению, ее не свершить. Но это значило: будет продолжаться процесс не просто усиления автократической системы, но и ее цементирования. Возвращение к демократическим истокам начнется лишь через десятилетия и станет чрезвычайно трудным и болезненным процессом.

Троцкий, как один из вождей революции, немало сделал для светской канонизации образа Ленина. Я думаю, что в этом он видел не только форму должного воздаяния самому великому русскому революционеру, но и способ поднять свой престиж в обществе и Коминтерне еще выше. Воспевая Ленина, Троцкий воспевал тем самым и себя. По-моему, прагматического в этой позиции было все же меньше, чем искреннего признания ведущей роли Ленина в революции.

Когда работник ЦК В. Сорин подготовил в соответствии с решением Политбюро записку о задачах создаваемого Института Ленина, Троцкий, получив документ, высказал много пожеланий относительно развертывания этой работы. Было решено собрать все рукописное наследие Ленина и издать его в виде собрания сочинений, подготовить полную биографию вождя, наладить систематическую, широкую пропаганду его учения.

Троцкому принадлежит немало статей (написанных и при жизни Ленина, и после его смерти), в которых он способствовал канонизации лидера русской революции. Позже Троцкий увидит, что это превращение личности Ленина в человека-бога поможет Сталину закрепиться на вершине кремлевского холма власти, но будет уже поздно.

Статьи Троцкого о Ленине как бы призывали поклоняться главному вождю. Вот, например, как Троцкий закончил статью «Ленин на трибуне», которую его помощник Познанский 15 апреля 1924 года разослал сразу в три газеты: «Правду», «Гудок» и «Красную звезду»: «…подхватив кое-как свои бумажки, быстро покидает кафедру Ленин, чтобы избегнуть неизбежного… Рокот рукоплесканий растет, кидая волну на волну. Да здра… Ленин… Вождь… Ильич… Вот мелькает в свете электрических ламп неповторимое человеческое темя, со всех сторон захлестываемое необузданными волнами. И когда, казалось, вихрь восторга достиг уже высшего неистовства – вдруг через рев и гул и плеск чей-то молодой напряженный счастливый и страстный голос, как сирена, прорезывающий бурю: ”Да здравствует Ильич!“. И откуда-то из самых глубоких и трепетных глубин солидарности, любви, энтузиазма поднимается в ответ уже грозным циклоном общий безраздельный, потрясающий своды вопль-клич: ”Да здравствует Ленин!“»{675}.

В блестящем публицистическом стиле Троцкий еще и еще раз будет внушать массам мысль о божественности вождя. После смерти Ленин окажется более нужным окружению, чем при жизни. Троцкий будет всячески подчеркивать свою близость к умершему вождю, его доверие и расположение к себе. Где-то в глубине души Троцкий желал официального признания партией и обществом, что в революции и Гражданской войне он был вторым человеком после Ленина. Но, как напишет позже в Норвегии потерпевший личное поражение «выдающийся вождь», «каждая революция до сих пор вызывала после себя реакцию или даже контрреволюцию… Жертвой первой же реакционной волны являлись, по общему правилу, пионеры, инициаторы, зачинщики, которые стояли во главе масс в наступательный период революции; наоборот, на первое место выдвигались люди второго плана в союзе с вчерашними врагами революции»{676}.

Сталин же примется неустанно «защищать» Ленина и ленинизм и фантастически преуспеет в этом. Именно в монополии первого генсека на интерпретацию, развитие и защиту ленинизма и заключается самая большая «тайна» неуязвимости Сталина. Когда он станет единственным вождем, новым «социалистическим» Цезарем, то все его правление высветит (правда, с большим историческим опозданием!) уродливость сложившегося в Советской России соотношения: «вождь и масса», «личность и революция». Перерождение и вырождение революции станет, по выражению Троцкого, ее горьким «похмельем».

Революция, провозгласив необходимость достижения для масс равенства, братства, свободы, мира, земли, в конечном счете, к сожалению, забыла об отдельном человеке. В цене остались только «вожди».

А «буржуев» просто «изводили». Приведу отрывок из воспоминаний баронессы М. Д. Врангель, матери генерала П. Н. Врангеля. «Все наши ценности конфисковали. Утром я бежала в чайную за кипятком и кусочком крохотного ужасного хлеба. Затем бежала на работу в музей (работаю смотрителем в Аничковом дворце) в рваных башмаках, без чулок, обвязав ноги тряпками. Ведь все экспроприировали большевики… Ели бурду один раз в общей столовой за липкими от грязи столами из оловянных чашек. С улицы прибегали дети в лохмотьях, синие от холода… Они… глядя помертвевшими, белыми глазами жадно нам в рот, шептали: «Тетенька, тетенька, оставьте ложечку». И только отодвигали мы тарелку, они набрасывались на нее, вырывая друг у друга и вылизывая ее дочиста. Пайки в музеях буржуям не полагалось. Без конца были всякие повинности: сторожевая, дровяная, дворницкая – их исполняли буржуи. Умирали везде. Я потеряла два пуда весу, но Бог меня хранил. Была желта как воск. Свело пальцы, ослабли глаза. Без конца обыски. Отбирали все. Многие мои родственники умерли. А. П. Арапова, дочь Натальи Николаевны Пушкиной, по второму браку Ланской, обратилась в вешалку, обтянутую кожей. Умерла в нищете княгиня Е. А. Голицына, бывшая начальница Кшесинского института, умирали, умирали другие. Расстреляли двоих моих племянников М. и Г. Врангель. А сколько сидело по тюрьмам… Нас просто изводили…»{677}

Но «изводили» не только «буржуев». Изводили человека. Массам предназначалась лишь необходимость «самоотверженной борьбы», следование «курсу большевистской партии», неустанное «искоренение многочисленных врагов и эксплуататоров». Революция растворила личность. Она была принесена в жертву далеким эфемерным идеалам. Прав был Бердяев, когда писал, что «личности нет, если она лишь средство сверхличностных ценностей». Отныне революцию могли представлять лишь личности «вождей», количество которых после смерти Ленина стало быстро сокращаться. Послереволюционный монстр стал пожирать их одного за другим…

Книга II

Глава 1

Отверженный революционер

Падение возможно лишь с высоты, и само падение человека есть знак его величия.

Николай Бердяев

Жизнь парадоксальна. Успехи чередуются с неудачами. Грандиозные планы и титанические усилия целого народа приводят порой к историческому поражению. Триумфаторы могут превращаться в изгоев. В этом отношении судьба Троцкого особенно характерна. Взлетев на волне Октябрьской революции на самую вершину ее гребня, с окончанием Гражданской войны он стремительно заскользил вниз… Нет, он не стал менее популярен или менее одержим своей идеей. Ему не изменили талант памфлетиста и оригинальность мыслителя. Его речи не стали менее волнующими. Троцкий по-прежнему верил, что затихшие раскаты революции – дело временное. Он еще пристальнее вглядывался в далекие сполохи революционного пожара в Китае, полагая, что теперь в Европу революция может прийти оттуда. Нет, он не изменил ни себе, ни идее. Но время изменило ему. То, чем он жил, – революция – стало отодвигаться куда-то вдаль…

Переход к миру в истерзанной стране оказался трудным. После окончания Гражданской войны настало время платить по векселям-обещаниям, данным народу революцией. Дискуссии на тему, как выполнять обещанное, выявили существенные различия во взглядах руководителей большевистской партии. Все упиралось в бюрократическую тяжеловесность системы, зарождавшейся под руководством уже безнадежно больного вождя русской революции. Свои идеи по поводу управления страной Троцкий изложил в январе 1923 года в записке, направленной в Политбюро, в которой говорилось:

«В центре ряда моих письменных предложений, внесенных в ЦК, стоял вопрос о необходимости обеспечить правильное плановое руководство изо дня в день государственным хозяйством – под углом зрения, в первую голову, восстановления и развития государственной промышленности. Я утверждал, что органа, непосредственно ответственного за плановое руководство государственным хозяйством и способного по своим правам, обязанностям и составу осуществлять такое руководство, у нас нет. Я утверждал, что именно отсюда вырастает стремление нагромождать все новые и новые руководящие и объединяющие органы, которые в конце концов только мешают друг другу. Помимо Совнаркома и Президиума ВЦИКа, мы сейчас имеем: коллегию замов (Тройка), СТО (Совет Труда и Обороны. – Д. В.), Финкомитет, Малый Совнарком, Госплан. При этом вопросы сплошь да рядом переходят в ЦК (Секретариат, Оргбюро, Политбюро). Я считал, что эта множественность руководящих учреждений с неопределенными взаимоотношениями, с распыленной ответственностью насаждает хаос сверху»{678}. Если бы Троцкий знал, как эта «множественность руководящих учреждений» стократно увеличится в будущем! То было только начало.

Троцкий на Политбюро, особенно в отсутствие Ленина, все чаще поднимал вопрос о бюрократическом окостенении создающейся системы, бесконтрольности аппарата и неэффективности государственного управления. Его независимые, резкие суждения были расценены многими партийными руководителями как однозначные претензии на роль нового лидера после приближавшегося ухода с политической сцены признанного вождя, с последней волей которого соратники дружно не посчитались…

Сталинский «обруч»

Однажды на Политбюро, рассказывал мне А. П. Балашов, старый большевик, работник секретариата Сталина, вспыхнула перепалка между Зиновьевым и Троцким. Все поддержали точку зрения Зиновьева, который бросил Троцкому: «Разве вы не видите, что вы в ”обруче“? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе». Троцкий был взбешен, но Бухарин постарался все сгладить. «Часто бывало, – продолжал Балашов, – когда до заседания Политбюро или до какого-либо совещания у Сталина предварительно встречались Каменев и Зиновьев, видимо, согласовывая свою позицию. Мы в секретариате эти встречи ”троицы“ (Сталин, Зиновьев, Каменев) и других членов Политбюро, если их приглашали, так и называли между собой, с легкой руки Зиновьева, – ”обруч“».

Троцкий вскоре догадался о существовании заговора высшего партийного эшелона, направленного против него. Поначалу он отмалчивался, но позднее в своих выступлениях неоднократно разоблачал закулисную сталинскую «механику». Так, выступая в июне 1927 года на Президиуме ЦКК, Троцкий заявил: «Вы, конечно, все достаточно хорошо знаете, что с 1924 года существовала фракционная ”семерка“, состоявшая из всех членов Политбюро, кроме меня. Мое место занимал ваш бывший председатель Куйбышев, который должен был, по должности, быть главным блюстителем партийного устава и партийных нравов, а на деле был первым их нарушителем и развратителем. Эта ”семерка“ была нелегальным и антипартийным учреждением, распоряжавшимся судьбами партии за ее спиной… На этих собраниях вырабатывались меры борьбы со мной. В частности, там было выработано обязательство членов Политбюро не полемизировать друг с другом, а полемизировать всем против Троцкого. Об этом не знала партия, об этом не знал и я. Это длилось долгий период времени…»{679}

Сказанное Троцким полностью соответствовало действительности. Под предлогом борьбы за интересы народа, партии и социализма на вершине пирамиды власти развернулась самая что ни на есть банальная и беспринципная борьба за лидерство. Правящая партийная верхушка сплотилась против одного ее члена, имевшего, по ее мнению, немалые шансы возглавить партию, но лично не устраивавшего никого.

Опасения Ленина относительно возможного раскола ЦК, изложенные им в знаменитом «Завещании» (которое принято называть «Письмом к съезду»), начали сбываться. В отсутствие первого вождя революции разгоралась подспудная и жестокая борьба за власть, за влияние в партии. Тройка лидеров, составивших основу сталинского «обруча», поставила своей целью изолировать и дискредитировать Троцкого, оттеснить его от главного пульта управления партией и страной. События форсировались, потому что нельзя было исключать вероятность того, что в случае своего выздоровления Ленин еще больше сблизится с Троцким, а это означало бы крах честолюбивых намерений как Сталина, так и Зиновьева с Каменевым. Не вызывает сомнений, что предложение Ленина, датированное 4 января 1923 года, о «перемещении Сталина» с поста генсека{680} в случае его (Ленина) выздоровления было бы быстро реализовано.

Для нас, видимо, навсегда останется загадкой истинная причина того, почему Троцкий уклонился от предложенного Лениным союза для борьбы со Сталиным по «грузинскому делу». Но Сталина, Зиновьева и Каменева не могла не пугать реальная возможность объединения Ленина и Троцкого по таким важным вопросам, как национальный, монополия внешней торговли, борьба с бюрократизмом и другие. Они не могли допустить столь серьезного усиления позиций Троцкого.

Известно, что в ленинском «Завещании», продиктованном в несколько приемов – 23, 24, 25, 26 и 29 декабря 1922 года и 4 января 1923 года, особое внимание уделено взаимоотношениям Сталина и Троцкого. Но не остались без внимания и другие видные лидеры большевиков. Поэтому есть основания считать, что после того как о «Завещании» узнали в Политбюро, соперничество среди высшего руководства партии усилилось. Ленинский «секретный» документ подлил масла в огонь. Если бы Ленин вернулся к активной работе, Сталину было бы трудно рассчитывать на сохранение своего положения человека с «необъятной властью». Он был крайне заинтересован в свержении Троцкого, в котором большинство членов партии видели в то время «второго человека». Более того, о Троцком Ленин отозвался в «Завещании» несравненно выше и похвальнее, чем о других. Напомнив о «небольшевизме» Троцкого, который «мало может быть ставим» ему в вину лично, Ленин подчеркивал, что это, «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК», обладающий «выдающимися способностями»{681}.

Троцкий был заинтересован в оглашении ленинского письма, остальные – нет. Это, впрочем, подтверждает документ (с грифом «строго секретно»), показывающий отношение членов Политбюро ЦК и Президиума ЦКК к преданию гласности ленинского «Завещания». Позиции были таковы:

«1. Я думаю, что эту статью нужно опубликовать, если нет каких-либо формальных причин, препятствующих этому.

(Если) есть какая-либо разница в передаче (в условиях передачи) этой статьи и других (о кооперации, о Суханове).

Троцкий.

2. Печатать нельзя: это не сказанная речь на П/Бюро. Не больше. Личная характеристика – основа и содержание статьи.

Каменев.

3. Н. К. (Надежда Константиновна Крупская. – Д. В.) тоже держалась того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал (и думаю), что это исключено. Можно этот вопрос задать. В условиях передачи разницы не было. Только эта запись (о Госплане) передана мне позже – несколько дней тому назад.

Зиновьев.

4. Полагаю, что нет необходимости печатать, тем более что санкции на печатание от Ильича не имеется.

Сталин.

5. За предложение тов. Зиновьева – только ознакомить членов ЦК. Не публиковать, ибо из широкой публики никто тут ничего не поймет.

Томский.

6. Эта заметка В.И. имела в виду не широкую публику, а ЦЕКА и потому так много места уделено характеристике лиц. Ничего подобного нет в статье о кооперации. Печатать не следует.

Сольц.

7. Тт. Бухарин, Рудзутак, Молотов и Куйбышев – за предложение тов. Зиновьева.

Словатинская»{682}.

Сталинский «триумвират» предпочел пока скрыть ленинское «Завещание», ибо его обнародование заметно подняло бы шансы Троцкого и ослабило бы «тройку». И Сталин, и Зиновьев, и Каменев преследовали личные честолюбивые цели, особенно первые двое. Вместе с тем они находили серьезную поддержку и у остальных членов Политбюро. Но открыто выступить против триумфатора революции и Гражданской войны «обруч» не решался: имя Троцкого все еще называлось рядом с именем Ленина. Радек писал 14 октября 1922 года в «Правде», что «если т. Ленина можно назвать разумом революции, господствующим через трансмиссию воли, то т. Троцкого можно охарактеризовать как стальную волю, обузданную разумом. Как голос колокола, призывающего к работе, звучала речь Троцкого…» «Тройка» понимала, что для развенчания Предреввоенсовета его нужно сначала «отделить» от Ленина, а затем скомпрометировать в глазах партии, сильно преувеличив слабости и недостатки характера этого человека.

Позже, находясь уже в изгнании на Принцевых островах, Троцкий напишет об этом: «Главная трудность для заговорщиков состояла в открытом выступлении против меня перед лицом массы. Зиновьева и Каменева рабочие знали и охотно слушали. Но поведение их в 1917 году было слишком свежо в памяти у всех. Морального авторитета в партии они не имели. Сталина за пределами узкого круга старых большевиков почти совершенно не знали. Некоторые из моих друзей говорили: ”Они никогда не посмеют выступить против вас открыто. В сознании народа ваше имя слишком неразрывно связано с именем Ленина. Ни Октябрьской революции, ни Красной армии, ни гражданской войны вычеркнуть нельзя“. Я с этим не был согласен. Личные авторитеты в политике, особенно революционной, играют большую роль, даже гигантскую, но все же не решающую. Более глубокие, т. е. массовые процессы определяют в последнем счете судьбу личных авторитетов. Клевета против вождей большевизма на подъеме революции только укрепила большевиков. Клевета против тех же лиц на спуске революции могла стать победоносным орудием термидорианской реакции»{683}.

Троцкий, как мы уже знаем, не был невинным агнцем. Он в полной мере несет историческую ответственность за многие идеи и действия, которые сделали горькими плоды Октября, когда древо революции еще только поднималось. Но нельзя и не признать, что, оставаясь во многих случаях на глубоко ошибочных или сомнительных большевистских позициях до конца жизни, он был, пожалуй, одним из первых, кто почувствовал смертельную опасность для революции, для диктатуры пролетариата со стороны создававшегося бюрократического режима, партократии, «секретарского» всевластия. Однако Троцкий, по мнению Ленина, был человек, «чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела»{684}.

Его «оппоненты», особенно «тройка», считали допустимым все, что могло ослабить авторитет Троцкого и устранить его с их пути. Здесь проявилось то, что бывает почти всегда у подножия холма власти, когда политик, находящийся на вершине, должен уйти. Если демократическая система слаба и не может осуществить процесс передачи власти «цивилизованным» путем, начинаются интриги, заговоры, беспринципная борьба, в ходе которой используется богатейший арсенал низменных средств. Политика всегда несла на себе печать цинизма, она и не может быть «целомудренной». Просто сегодня люди, занимающиеся политикой, научились более тщательно камуфлировать свои намерения и цели; при этом одновременно усилился общественный контроль за их действиями.

Троцкий чувствовал, что за его спиной идут тайные закулисные игры, видел, что на заседаниях Политбюро он оказывался, как правило, в одиночестве. Его «обложили» со всех сторон. Но пока еще пламя фракционной борьбы не вырывалось за стены ЦК и Политбюро. Осенью 1923 года, когда Ленин уже не мог вмешиваться в дела большевистского руководства, в верхах партии готовилась важная партийная дискуссия, своим острием направленная против Троцкого. Эта дискуссия получила тогда название «литературной». К несчастью для себя, в это время, в одно из октябрьских воскресений, Троцкий со своим другом Мураловым охотился в Заболотье Тверской губернии. Переходя через болото, Троцкий провалился, сильно промок и простудился. Как писал он позже, «простуда осилила… Врачи запретили вставать с постели. Так я пролежал весь остаток осени и зиму. Это значит, что я прохворал дискуссию 1923 года против ”троцкизма“. Можно предвидеть революцию и войну, но нельзя предвидеть последствия осенней охоты на утку»{685}.

Отсутствие Ленина и Троцкого развязало руки Сталину и его временным союзникам. Планомерно осуществлялись шаги, которые ограничивали влияние и авторитет Троцкого. Пока это были незначительные действия, которые затем перерастут в крупномасштабные. В почетный президиум партийных собраний обычно выбирали двоих – Ленина и Троцкого. Теперь внедрялось новое: почетный президиум в составе Политбюро. В отчетах о заседаниях, конференциях, съездах вслед за упоминанием фамилии Ленина обычно всегда шел Троцкий. Теперь на газетных страницах всех (кроме Ленина) выстраивали по алфавиту. В «Правде», «Известиях», «Красной звезде» постепенно исчезало выражение: «Троцкий – вождь Красной Армии». Аппарат ЦК (секретариат Сталина) незаметно заменял сторонников Троцкого другими, более лояльными и надежными для «обруча». В партийной прессе все чаще стало появляться имя Генерального секретаря партии. Исподволь начали пересматриваться политические биографии вождей и их вклад в победу революции. Шел малозаметный, но целенаправленный процесс принижения одного из главных героев революции и Гражданской войны. Сталин оказался непревзойденным мастером закулисной интриги.

Троцкий позже вспоминал, что через несколько лет после опалы Зиновьева и Каменева они сами раскрыли ему всю эту «механику». В своей биографии Троцкий писал: «…это был подлинный заговор. Создано было тайное политбюро (”семерка“), в которое входили все члены официального политбюро, кроме меня, плюс Куйбышев, нынешний председатель ВСНХ. Все вопросы предрешались в этом тайном центре, участники которого были связаны круговой порукой. Они обязались не полемизировать друг с другом и в то же время искать поводов для выступлений против меня. В местных организациях были такого же рода центры, связанные с московской ”семеркой“ строгой дисциплиной. Для сношений существовали особые шифры»{686}.

Но самое главное, как позже узнал Лев Давидович, «ответственные работники партии и государства систематически подбирались под одним критерием: против Троцкого… Лишь смерть Ленина полностью развязала руки этой конспирации, позволив ей выйти наружу»{687}.

Но вес и авторитет Троцкого были пока еще настолько велики, что членам «обруча» приходилось с этим считаться. Когда Троцкий болел и не мог приезжать на заседания Политбюро, несколько заседаний, по предложению Каменева и с согласия Троцкого, были проведены прямо у него на квартире. Шли жаркие споры о внутрипартийном режиме, о назначениях, о монополии на водочную торговлю, о коминтерновских делах… «Каждый раз после таких заседаний, – вспоминала его жена Наталья Ивановна, – у Л.Д. подскакивала температура, он выходил из кабинета мокрый до костей, раздевался и ложился в постель. Белье и платье приходилось сушить, будто он промок под дождем»{688}.

Накал этим заседаниям Политбюро в квартире Троцкого придало письмо, подписанное им 8 октября 1923 года. Оно было адресовано членам ЦК и ЦКК РКП(б). Готовил его Троцкий целую неделю, рассчитывая предостеречь партию от надвигающихся сумерек революции – засилья бюрократизма. Большое, пятнадцатистраничное письмо содержало 18 тезисов по многим вопросам государственной и партийной жизни. «Обруч» сразу же использовал его, чтобы вновь обвинить Троцкого во фракционности и нападках на Центральный комитет и Политбюро.

Что же написал Троцкий в своем письме, которое до недавнего времени хранилось в закрытом фонде бывшего партийного архива и было недоступно для историков? Что вызвало резкую реакцию Сталина и его временных попутчиков? Что «фракционного» содержалось в документе? Не здесь ли проходила трещина, превратившаяся вскоре в пропасть?

Вплоть до наших дней письмо Троцкого и последующее послание в ЦК, подписанное 46-ю его сторонниками, расцениваются как «новое нападение на партию и ее руководство», предпринятое в связи с болезнью Ленина.

В действительности это выступление было реакцией на экономический кризис в стране летом и осенью 1923 года («ножницы цен», кризис сбыта). Причинами кризиса, по мнению Троцкого и его единомышленников, послужили также серьезные ошибки хозяйственного и политического руководства, процесс бюрократизации партии.

Троцкий констатирует «крайнее ухудшение внутрипартийной обстановки», видя причины этого в нездоровом внутрипартийном режиме и недовольстве рабочих и крестьян тяжелым экономическим положением вследствие ошибочной политики{689}.

Пространное письмо, продиктованное Троцким, сумбурно. Написано оно необычным для него тяжелым языком, содержит многочисленные повторы. Больной Троцкий диктовал письмо, находясь в состоянии возбуждения, растущего раздражения и тревоги. Однако при внимательном чтении документа обнаруживаешь целый ряд принципиальных вопросов, провидчески поднятых вчерашним триумфатором. Чем же было вызвано беспокойство Троцкого?

Член высшего политического руководства партии и страны крайне недоволен работой главного политического органа: «В большей мере, чем до XII съезда, важнейшие хозяйственные вопросы решаются в Политбюро наспех, без действительной подготовки, вне их плановой связи». Этим заявлением Троцкий как бы подчеркивает, что пока Ленин был у дел (на XII съезде, состоявшемся в апреле 1923 г., он уже не присутствовал), стиль работы был другим – более основательным и демократичным. Далее автор записки пишет: «…руководители хозяйственной деятельности характеризуют политику Политбюро в хозяйственных вопросах как политику случайных, бессистемных решений…» И как приговор: «…руководства хозяйством нет, хаос идет сверху»{690}. Троцкий справедливо обвиняет Политбюро в некомпетентности, командирских замашках, спонтанности. Но на этом он не останавливается и делает серьезные упреки в адрес Политбюро в области кадровой политики: «Назначение секретарей губкомов стало теперь правилом. Это создает для секретаря независимое, по существу, положение от местной организации… Секретарь является, в свою очередь, источником дальнейших назначений и смещений – в пределах губернии. Создаваемый сверху вниз секретарский аппарат, все более и более самодовлеющий, стягивает к себе все нити. Участие партийной массы в действительном формировании партийной организации становится все более и более призрачным»{691}. Троцкий с поразительной проницательностью, словно заглядывая на десятилетия вперед, говорит: «Создалась за последние год-полтора специфическая секретарская психология, главной чертой которой является убеждение, что секретарь способен решать все и всякие вопросы, без знакомства с существом дела. Мы наблюдаем сплошь да рядом, как товарищи, которые не проявили никаких организаторских, административных или иных качеств пока стояли во главе советских учреждений, начинают властно решать хозяйственные, военные и иные вопросы, как только попадают на пост секретарей. Такая практика тем вреднее, что она рассеивает и убивает чувство ответственности»{692}.

Троцкий с горечью пишет, что «бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития применением метода секретарского отбора», что «секретарская иерархия» исключает «откровенный обмен мнениями», а в организациях создается картина «автоматической однородности»{693}.

Троцкий исключительно точно предсказал грядущую опасность, истоки которой он определил еще в 1923 году: «бюрократизация партийного аппарата», «секретарская иерархия», «автоматическая однородность», «методы секретарского отбора»… Никто тогда не знал, что слова, которые он продиктовал в октябре 1923 года, окажутся пророческими. «Секретарская бюрократия» скоро превратит партию в орден, государственный спрут, который на долгие годы опутает общество своими цепкими щупальцами. Именно здесь начало сталинского ада, подлинной ночи русской революции.

В своем письме Троцкий, хотя и глухо, выразил протест против непрекращающегося на него давления со стороны «обруча». Он вновь решительно выступил против создания (по решению сентябрьского 1923 г. Пленума ЦК) при Председателе РВС некоего исполнительного органа. Председатель РВС увидел в этом решении стремление ограничить его власть, особенно когда он узнал, что Пленум предложил ввести в РВС И. В. Сталина, К. Е. Ворошилова и некоторых других лиц, к которым он относился, по крайней мере, настороженно{694}. На Пленуме Троцкий бурно протестовал против этого решения. Однако его доводы не возымели действия. Он демонстративно покинул заседание. Его поступок был расценен как «вызов партийному ареопагу». В письме в Политбюро Троцкий расценил решение Пленума как «объявление нового Реввоенсовета», означающее «переход к новой, т. е. агрессивной политике»{695}. Ссылаясь на Куйбышева, Троцкий пишет в письме, что ему известно о ведущейся против него борьбе в высшем руководстве партии.

В заключительной части этого письма содержится однозначный вывод: внутрипартийный «режим не может держаться долго. Он должен быть изменен». Центральный комитет, по мнению Троцкого, проводит «ложную политику». Троцкий прямо намекает, что его «полуторагодовые усилия» (с момента назначения Сталина Генеральным секретарем в апреле 1922 г.) по изменению положения в партии «не дали никакого результата»{696}.

По сути, Троцкий своим резким, но аргументированным письмом бросил первый вызов бюрократическому Центральному комитету. Оставшись в Политбюро в полном одиночестве, не рассчитывая на поддержку больного Ленина, Троцкий имел мужество предупредить ЦК и Политбюро о грозной опасности, надвигающейся на партию со стороны «секретарского бюрократизма». Но его никто не захотел там по-настоящему услышать, хотя сторонники Троцкого в ЦК были.

Готовя письмо, Троцкий обменивался мнениями по данным вопросам с Иоффе, Сапроновым, Мураловым и другими единомышленниками, которые часто навещали его дома, особенно во время болезни. Отправив письмо в Политбюро, через неделю, 15 октября, Троцкий подготовил аналогичный документ, который теперь уже поддерживали 46 коммунистов.

«Заявление 46-ти» подписали в основном сторонники Троцкого. Среди них отметим прежде всего Е. Преображенского, Л. Серебрякова, А. Розенгольца, В. Антонова-Овсеенко, И. Смирнова, Г. Пятакова, В. Осинского, Н. Муралова, Т. Сапронова, А. Бубнова, А. Воронского, В. Смирнова, А. Минкина, М. Богуславского, С. Васильченко, И. Полюдова. «Троцкистский манифест», как его потом многие именовали на XIII партконференции РКП(б), шел еще дальше письма Троцкого. Его сторонники, развивая идеи своего вдохновителя, категорически заявляли: «…секретарская иерархия, иерархия партии все в большей степени подбирает состав конференций и съездов, которые все в большей степени становятся распорядительными совещаниями этой иерархии… Фракционный режим должен быть устранен – и это должны сделать в первую очередь его насадители, он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии»{697}.

В этих документах Троцкий как бы говорил: можно притворяться перед другими, но нельзя притворяться перед собой.

Это было уже слишком. По предложению «тройки» в тот же день, 16 октября, когда в Политбюро поступило «Заявление 46-ти», состоялось экстренное заседание Президиума ЦКК РКП(б). Руководство Контрольной комиссии констатировало, что «разногласия, перечисленные тов. Троцким, в значительной степени искусственны и надуманны», что «выступления, подобные выступлению т. Троцкого», могут стать «гибельными». Президиум фактически отмахнулся от предостережений Троцкого, позаботившись лишь о том, чтобы его письмо не распространялось в партийных организациях{698}.

Однако «тройка» посчитала такую реакцию слишком мягкой. По настоянию Сталина и его временных союзников 23–25 октября 1923 года состоялся объединенный Пленум ЦК и ЦКК, на который пригласили специально отобранных рабочих из десяти крупнейших парторганизаций. И в дальнейшем так будет не раз: Советская власть любила говорить от имени рабочего класса. Большинство участников Пленума расценило письмо Троцкого в Политбюро и «Заявление 46-ти» как грубую политическую ошибку, как нападки на ЦК и Политбюро. По предложению Оргбюро и Секретариата ЦК, которые находились уже под решающим влиянием Генерального секретаря, Пленум квалифицировал заявление Троцкого и его сторонников как откровенно «фракционное». Там же было решено не разглашать письмо Троцкого, «Заявление 46-ти» и резолюцию Пленума, принятую по этим документам. Политбюро, видя неизбежность дискуссии, не хотело, чтобы в основу ее легли названные материалы. Поэтому в «Правде» появилась критическая статья Зиновьева, которая и стала сигналом к дискуссии.

Едва заметный в начале 1923 года раскол в Политбюро, которого так боялся Ленин, становился явным, открытым. Вновь были пущены в ход старые обвинения Троцкого в «меньшевизме». Бюро Московского комитета партии нажимало на то, что «разброд в рядах РКП нанесет величайший удар ГКП и немецкому пролетариату, готовящемуся к захвату власти»{699}. Руководство партии не захотело услышать трезвые голоса, предупреждавшие об опасности. Используя антидемократический седьмой пункт резолюции X съезда «О единстве партии», ее фактические руководители в середине января 1924 года, за несколько дней до смерти Ленина, на XIII партконференции квалифицировали позицию Троцкого и его сторонников как «меньшевистскую ревизию большевизма».

Возможность хотя бы относительного излечения партии на раннем этапе болезни была отброшена. На объединенном Пленуме ЦК и ЦКК РКП(б), состоявшемся через две недели после рассмотренного выше письма Троцкого в Политбюро, опять всплыл этот вопрос. Троцкий вновь подготовил к Пленуму пространное письмо, в котором на нескольких страницах отстаивал свои взгляды, изложенные в начале октября{700}. В этом послании Троцкий показывает, как его пытаются противопоставить Ленину, обвинить в недооценке крестьянства, при этом особо отмечает «личные моменты» в нападках на него. «Совершенно непостижимый характер имеет обвинение меня в том, – пишет Троцкий, – что я в последние годы уделял армии недостаточно внимания». Троцкий с обидой говорит, что «намекают» на его чрезмерное занятие вопросами литературы… «Обвиняемый» отвергает обвинения и, как и прежде, настаивает на необходимости «снять внутри партии искусственные перегородки»{701}.

В заключительный день работы Пленума Троцкий и Сталин, пожалуй, впервые публично обменялись взаимными обвинениями (хотя и достаточно сдержанными). Но Сталин действовал более наступательно и потребовал «осудить Троцкого». К сожалению, до кончины Ленина выступления на заседаниях пленумов не стенографировались и потому беглые записи, сделанные помощником Сталина Б. Бажановым, не содержат всей аргументации соперников{702}. Пленум «предложил тов. Троцкому принять в дальнейшем более близкое и непосредственное участие в практической работе»{703}, то есть, по существу, ему «было заявлено, что если бы Предреввоенсовета «занимался делом», ему некогда было бы вставать в оппозицию…

Атмосфера Пленума для Троцкого была крайне неблагоприятной. «Тройка» и ее сторонники инициировали неприязнь к Льву Давидовичу, давая тенденциозные и во многом несправедливые оценки его позиции. Хотя стенограмма Пленума, как я уже отмечал, не велась, сохранилось письмо Крупской к Зиновьеву, ставшее известным лишь недавно. Надежда Константиновна страстно протестовала против попыток «тройки» свалить на Троцкого организацию раскола в партии, против того, чтобы изображать его виновником болезни Ленина. «Я бы крикнула, – писала Крупская, – это ложь, больше всего Владимира Ильича заботил не Троцкий, а национальный вопрос и нравы, воцарившиеся в наших верхах». Ее волновало и возмущало, что в борьбе с Троцким Сталин и его сторонники стали грубо попирать принципы и нормы партийной жизни{704}.

Троцкий понял, что его голос не был услышан. «Обруч» сжал его в своих большевистских объятиях, и, хотя Лев Давидович находился после XIII партконференции на Черноморском побережье Грузии, эту аппаратную схватку он чувствовал почти осязаемо. Один из зодчих большевистской Системы не понимал, что попытки ее «улучшения» бесплодны, ибо исходные постулаты ленинизма, опирающиеся на монополию одной партии, делают это реформирование невозможным.

К стылым дням января, когда Ленина не стало, многое уже было предрешено. Троцкий оказался в глубокой изоляции. Расхаживая в одиночестве по берегу Черного моря, он мучительно размышлял: что делать? Дальнейшая его жизнь даст ясный ответ на этот извечный вопрос русской интеллигенции – бороться. Бороться. Этот человек не мог, не изменив себе, поступить иначе. Троцкий никогда не пользовался политическим гримом. Он знал, что время его безжалостно стирает.

«Новый курс»

Находясь в изгнании, Троцкий вспоминал, что 1923–1924 годы оказались переломными в его судьбе. Еще при Ленине, писал позже Троцкий, в верхнем слое партии стали проявляться черты кастовости, складывались неписаные нормы, правила поведения в «своем кругу». Пока шла Гражданская война, размышлял Троцкий, все жили «по камертону партии». Когда же напряжение смертельной борьбы спало «и кочевники революции перешли к оседлому образу жизни, в них пробудились, ожили и развернулись обывательские черты, симпатии и вкусы самодовольных чиновников». В правящем слое, отмечал Троцкий, входили в моду «хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих…»{705}. Троцкий не принимал участия в этой бытовой полумещанской жизни, что лишь ускоряло и без того быстрый процесс полного отторжения революционера от касты «вождей».

Большевистская система была на переломе. Страна стояла перед необходимостью крупных решений. Нэп экономический требовал и нэпа политического. Демократизация экономической жизни должна была повлечь за собой и демократизацию политики, изменение курса партии. Но установившаяся однопартийность уже диктовала свои законы идеологии, культуре, государству, системе в целом. Троцкий вместе с Лениным (или вслед за ним) понял, сколь велика опасность бюрократизации режима, но он никогда не связывал это с монопольным положением партии. В своей статье «Группировки и фракционные образования» он писал: «Мы являемся единственной партией в стране, и в эпоху диктатуры иначе быть не может»{706}. Тонкий, проницательный ум находился во власти самых ошибочных Марксовых догм об определяющей роли партии рабочего класса. Более того, он считал, что оппозиционные взгляды различных групп коммунистов опасны. Он был за единомыслие, но единомыслие, как он думал, как думали в СССР семь десятилетий, «правильное». В своем первом письме к членам ЦК в начале октября 1923 года Троцкий шел дальше и подчеркивал, что «извещение партийной организации о том, что ее рамками пользуются враждебные партии элементы (речь фактически шла о доносах. – Д. В.), является элементарной обязанностью каждого члена партии…»{707}. Эта «элементарность» станет вскоре нормой тоталитарной системы. Троцкий был убежден, что подлинное народовластие может развиваться в условиях монополии на власть одной политической силы. Так думали и другие большевистские лидеры, так думала партия и все мы, подчеркну еще раз, на протяжении долгих десятилетий…

Уже после того, как в октябре 1923 года Троцкого публично окрестили «фракционером», пытавшимся осуществить ревизию большевизма с меньшевистских позиций, он хотел изменить «тягостный внутрипартийный режим»{708}. Каким же образом? Теперь ясно: с помощью борьбы идейной и политической. Выступления на Политбюро, на различных конференциях и собраниях, опора на немногочисленных сторонников могли помочь ему, как полагал Троцкий, повлиять на радикальную коррекцию курса в период нэповских перемен. Но главные свои надежды он связывал с выступлениями в печати. 11 декабря 1923 года «Правда» опубликовала его «Письмо к партийным совещаниям», которое он озаглавил: «Новый курс». В конце декабря того же года он публикует статьи: «Группировки и фракционные образования», «Вопрос о партийных поколениях», Общественный состав партии» и «Традиция и революционная политика». В самый канун Нового года, 29 декабря, «Правда» опубликовала еще две статьи Троцкого. Затем все эти материалы автор собрал в сборник «Новый курс»{709}, который вышел из печати в дни работы XIII партконференции, проходившей 16–18 января 1924 года.

Публикации не были задуманы как выдвижение и обоснование некоего «особого», нового, отличного от ленинского, курса Троцкого, как нам внушали и мы этому верили долгие годы. Дело в том, что 5 декабря 1923 года Политбюро и Президиум ЦКК на своем совместном заседании приняли постановление «О партстроительстве» (в котором признавалось наличие бюрократизма), где низовым организациям предлагалось осуществить ряд мер по демократизации внутрипартийной жизни. Троцкий где-то в глубине души надеялся, что это его победа. Ведь именно после его письма членам ЦК и ЦКК РКП(б) наметились некоторые изменения в структуре партии. Многие партийцы искренне поверили, что возможен поворот к демократии, свободе выражения мнений, гласности в кадровых вопросах, устранению «секретарского» бюрократизма. Троцкий, как человек, увлеченный идеей, не раздумывая, решил помочь этому процессу своими публикациями, подтолкнуть его.

В несколько приемов он продиктовал упомянутые выше статьи. Правя отпечатанный текст, бросил Сермуксу характерную фразу:

– Еще не все потеряно. Партию можно вылечить. Может быть, мое литературное лекарство пойдет на пользу делу…

Какие же мотивы преобладали в «Новом курсе»? Что радикального предложил Троцкий? Появились ли у него новые идеи по сравнению с его октябрьским письмом в ЦК?

Троцкий, вдохновленный резолюцией «О партстроительстве», был убежден, что «новый курс» в том и состоит, что «центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе в сторону аппарата, ныне должен быть передвинут в сторону активности, критической самостоятельности, самоуправления партии как организованного авангарда пролетариата… Партия должна подчинить себе свой аппарат, ни на минуту не переставая быть централизованной организацией»{710}. Как мы видим, Троцкий борется против чрезмерного усиления позиций аппарата в управлении партией, не подвергая сомнению незыблемость демократического централизма как главного принципа партийного строительства. Всевластие аппарата, образно замечает Троцкий, породило в партии ощущение «недомогания». «Убивая самодеятельность, бюрократизм препятствует повышению общего уровня партии», – пишет он.

К тому времени в партии уже сформировались методы управления с помощью команды, распоряжения, директивы. Троцкий, сам приложивший руку к формированию всепроникающего, властного, цепкого аппарата, борется теперь за то, чтобы не он, этот аппарат, контролировал партию, а наоборот. При чтении статей Троцкого из «Нового курса» создается впечатление, что он борется, но не знает, как ликвидировать диктатуру партии. Главную опасность он видит со стороны Сталина и его группы, но четко не представляет себе, как освободить партию от «методов секретарского отбора, особенно генеральным секретариатом»{711}. Троцкий пытается обратиться ко всей партии, но, увы, его не слышат и не понимают. Политическое сознание большинства партийцев на весьма низком уровне. Многие его просто не читали.

Если бы коммунисты читали и тем более поняли смысл «Нового курса» Троцкого, то, вероятно, пришли бы к выводу, что автор пытается ослабить значение и роль секретного седьмого пункта резолюции «О единстве партии», принятой X съездом. Троцкий, как соратник Ленина, не мог выступить открыто против этой резолюции. Он неоднократно подчеркивает, что фракции в партии представляют «величайшее зло», что их нельзя допускать. Но вместе с тем смысл его рассуждений сводится к фактическому дезавуированию ленинской резолюции о единстве. «Одно лишь запрещение, – пишет Троцкий, – не заключало в себе не только абсолютной, но и вообще сколько-нибудь серьезной гарантии предохранения партии от новых идейных и организационных группировок. Основной гарантией является правильность руководства, своевременное внимание ко всем запросам развития, преломляющимся через партию, гибкость партийного аппарата, не парализующего, а организующего партийную инициативу, не пугающегося голосов критики и не застращивающего признаком фракционности…» Троцкий как бы подкрадывается к главному выводу, который он и делает в своем «Новом курсе». Но этот вывод звучит явно еретически: «Постановление X съезда, запрещающее фракционность, может иметь только вспомогательный характер (курсив мой. – Д. В.), но само по себе оно еще не дает ключа ко всем и всяким внутренним затруднениям»{712}.

Сколько раз затем припомнят Троцкому это его высказывание! Не все тогда заметят, что наличие фракционности Троцкий тесно связывает с невозможностью из-за консервативности бюрократического аппарата открыто излагать свои взгляды. Может быть, только сейчас становится ясной историческая правота Троцкого в этом вопросе: общественная организация (а не партийный орден!) не может добиваться демократического единства путем табу. Для единства нужна общая идея и общие интересы, а не карательные меры и политический ошейник. То, что может подходить для закрытых, тоталитарных группировок и организаций, совершенно непригодно для партии, пытающейся осуществить народовластие.

В «Новом курсе» Троцкий постарался развить еще одну идею, с помощью которой он намеревался не только влить свежие силы в большевистское руководство, но и заполучить новых сторонников, которых у него было явно мало. Он обратился к теме соотношения партийных поколений. Сегодня, пишет Троцкий, «суть переживаемых трений и затруднений не в том, что секретари кое-где переборщили и что их нужно слегка осадить, а в том, что партия в целом собирается перейти в более высокий класс»{713}. Этот переход Троцкий связывает с активным включением молодежи – «вернейшего барометра партии», остро реагирующего на бюрократизм, – в революционный процесс.

Обращение лидеров к молодежи – дело не новое. В истории это бывало многократно. Но Троцкий подходит к вопросу диалектически: «Только постоянное взаимодействие старшего поколения с младшим, в рамках партийной демократии, может сохранить старую гвардию как революционный фактор»{714}. Троцкий надеялся, что партийная молодежь поймет и поддержит его, особенно когда он говорил о засилье «стариков». Это привело к тому, писал Троцкий, что «партия живет на два этажа… в верхнем – решают, в нижнем – только узнают о решениях». Нельзя «старикам» решать за всю партию, не привлекая молодежь. Партия не может жить только капиталом прошлого. «Нужно, чтобы старшее поколение рассматривало новый курс не как маневр, не как дипломатический прием, не как временную уступку, а как новый этап в политическом развитии партии». Троцкий в «Новом курсе» до конца верен себе: о чем бы он ни говорил, в конечном счете все у него сводится к необходимости усиления борьбы с бюрократией, «секретарским единовластием». Собственно говоря, его сборник – это отчаянный призыв к партии увидеть быстро растущего бюрократического монстра в центре и на местах. Он как бы чувствовал, что в движение пришли жернова бюрократии… Но, увы! Сторонников ему эти выступления не прибавили.

Троцкий понимал, как много зависит от его попытки добиться поддержки партии в вопросе о «новом курсе». Он пишет еще одну статью – «Традиция и революционная политика». Замысел его ясен: опереться на Ленина, которого Троцкий называет гением, показывая его исключительную роль в русской революции.

Автор статьи, воздавая должное лидеру большевиков, дает ряд оценок совсем не тривиального характера. «Ленинизм, – пишет Троцкий, – состоит в мужественной свободе от консервативной оглядки назад, от связанности прецедентами, формальными справками и цитатами». Выступая против упрощенного толкования работ признанного вождя, Троцкий убежденно говорит: «Нельзя Ленина раскроить ножницами на цитаты (что мы и делали многие годы! – Д. В.), пригодные на все случаи жизни, ибо для Ленина формула никогда не стоит над действительностью, а всего лишь орудие для овладения действительностью…» Взяв Ленина в союзники для борьбы за «новый курс» партии, Троцкий выкладывает на стол аргументы: «Я шел к Ленину с боями, но я пришел к нему полностью и целиком. Кроме своих действий на службе партии, я никому никаких дополнительных гарантий дать не могу». Опираясь на свои умозаключения о роли Ленина в партийном новаторстве, Троцкий завершает статью глубокомысленным утверждением: «Пусть никто не смеет отождествлять бюрократизм с большевизмом…»{715} Это было явным выпадом против Сталина.

Но, как мы узнаґем позже, Сталин в борьбе за монополию на Ленина преуспел неизмеримо больше. Очень скоро он будет ходить в тоге основного «защитника» ленинизма и главного его толкователя. Троцкий не смог (или не успел) воспользоваться этим приемом, сделавшим Сталина практически неуязвимым. Попытка Троцкого опереться на Ленина в борьбе за утверждение курса на демократическое обновление партии не увенчалась успехом. Все, кто рьяно выступал против Троцкого, ссылались на ленинскую резолюцию о единстве, принятую X съездом партии. Это было началом его поражения. В новом партийном хоре, которым дирижировал теперь Сталин, голос Троцкого слышался все слабее.

Когда готовилась XIII партконференция, Троцкий еще надеялся, что его линия на реализацию декабрьского постановления Политбюро о демократическом обновлении партии будет иметь шансы. Он готовил проект резолюции о внутрипартийной демократии и изложил несколько впечатляющих идей. Текст с личной правкой Троцкого, написанный 14 января 1924 года, весьма красноречив: «…было бы в высшей степени опасно недооценивать консервативное сопротивление тех бюрократических тенденций, которые вызвали к жизни резолюцию Политбюро о необходимости нового курса… Все прошлое нашей партии свидетельствует о том, что внутрипартийная интрига, в том числе и критика политики ЦК, вполне совместимы с действительным единодушием и твердой дисциплиной… Партия должна предупредить опасность бюрократизма, обеспечивая режим самодеятельности партийных масс…»{716}

Но увы! Заслушав доклад Сталина, партконференция в полном соответствии с его выступлением приняла резолюцию, «заклеймившую» позицию Троцкого и его сторонников как «явно выраженный мелкобуржуазный уклон» и «прямой отход от большевизма». Попытка Троцкого содействовать подлинно «новому курсу» партии, свободному от власти бюрократического аппарата, потерпела полный крах.

Нельзя не отметить, что на деле никакого «нового курса» на внутрипартийную демократию, борьбу с бюрократизмом осуществлено не было, хотя такой курс и отвечал настроениям масс. Троцкий воспринял резолюцию Политбюро и Президиума ЦКК от 5 декабря 1923 года как поворот к «новому курсу», а в действительности руководящая партийная верхушка и не собиралась проводить ее в жизнь. Изначально партия была создана Лениным именно такой: замкнутой, иерархической, жесткой, бюрократической. Разговоры о «курсе на демократизацию партии» можно оценить как тактический прием в борьбе с Троцким.

На время Троцкий сник. Днями он не выходил из дому, сказываясь больным. Ездил лечиться, несколько раз с Мураловым выезжал на охоту. Писал письма, приводил в порядок свой огромный архив. Он сейчас больше походил на профессора провинциального университета, готовящегося засесть за написание новой книги. Разбирал обильную почту. Вот, например, письмо ответственного редактора военно-политического журнала «Военный вестник» Д. Петровского. В письме сообщается о лекциях М. Тухачевского под названием «Поход за Вислу», в которых тот заявлял, что из-за нашего военного поражения было разорвано связующее звено между Октябрьской революцией и западноевропейской. Соглашаясь с выводом Тухачевского, Троцкий подчеркнул фразу: «Кампанию 1920 года проиграла не политика, а стратегия»{717}. Но это теперь уже в прошлом, как и неиспользованный революционный шанс Германии. Троцкий, отказавшийся поехать помочь Брандлеру в Гамбург, тем не менее считал, что при лучшей организации восстание могло бы победить… А в будущем только «победа над фашизмом проложит дорогу диктатуре пролетариата…»{718}. Троцкий перебирал бумаги. Вместе с Сермуксом и Познанским они отбирали в личном архиве Предреввоенсовета речи, статьи, тезисы выступлений: предстояло готовить очередные тома собрания сочинений.

Вот целая пачка документов, которые Лев Давидович хотел использовать для брошюры об инвалидах и ветеранах Гражданской войны. Троцкий не забыл, как он с женой пытался создать некую организацию для заботы, как тогда говорили, об «увечных воинах», но бедность страны и быстро цементирующая все бюрократия глушили дело. В конце 1922 года он подготовил записку в Оргбюро ЦК, где говорилось, что «с расформированием Собеса вопрос о военных инвалидах, т. е. в первую голову об инвалидах Гражданской войны, окончательно повисает в воздухе… Нет лица, которое бы сосредоточило в своих руках всю соответственную работу. Вследствие перевода тов. Бурдукова на Украину, а Председатель Всерокомпома (Всероссийский комитет помощи. – Д. В.) Н. И. Троцкая в отпуску по болезни, Собес расформирован. Это грозит полным параличом всего дела»{719}.

Он помнил, каким образом внимание руководства РКП было привлечено к этой проблеме. На параде в честь Красной армии группа инвалидов разместилась недалеко от трибуны и занималась вымогательством. Троцкий, обескураженный и обозленный такой формой напоминания о себе, написал командующему МВО Н. И. Муралову, которого хотел в будущем назначить «помощником для особо важных поручений Председателя РВС Республики» (тот и был назначен в феврале 1925 г., но трудился уже под началом Фрунзе): «…следует объявить под личную расписку всем инвалидам, что если они будут обращаться не обычным путем, а нарушая необходимый порядок во время парадов, народных собраний и пр. и пр., то виновные в этом будут высылаться из Москвы в один из провинциальных городов…»{720}.

В последующем Троцкий привлек Всерокомпом, Политуправление РККА и другие органы к делу организации заботы об инвалидах, предлагая решать этот вопрос в плоскости «материальной помощи и социальной педагогики», т. е. привлекая «увечных воинов» к посильному труду{721}.

Боже, чем ему в жизни не приходилось заниматься! Спад популярности и политической активности совпадает с периодом переосмысления былого, ушедшего, когда крепнет намерение отдавать больше времени литературному труду.

Казалось, Троцкий смирился с явным ослаблением своего влияния и не обострял отношений с партийной верхушкой. Довольно пассивно исполняя обязанности члена Политбюро и наркомвоенмора, Троцкий с головой ушел в подготовку собрания своих сочинений. Еще до окончания Гражданской войны, с согласия Ленина, было принято решение ЦК о многотомном выпуске книг, статей, памфлетов Троцкого. С участием своих помощников Троцкий готовил к публикации тома написанного и сказанного им в разное время, в разных странах, по разному поводу. Для историка это многотомье представляет немалый интерес. Но, как это часто бывает, в сочинения Троцкого попало много второстепенного, слабого, случайного.

Один из очередных томов он посвятил Октябрьской революции. В 1924 году, находясь в Кисловодске «на водах», Троцкий много писал. Просматривая почту, с негодованием отмечал, что в партийной печати все чаще вспоминали его меньшевистское прошлое. Однажды, вернувшись с Натальей Ивановной с очередной прогулки, он засел за написание предисловия к тому об Октябрьской революции, которое еще раньше решил опубликовать и как самостоятельную статью. В ней он намеревался дать ответ своим многочисленным критикам и сказать, «как все было». Писал Троцкий очень быстро: за три дня брошюра почти в шестьдесят страниц была готова. По сути, Лев Давидович напоминал в ней о своей роли в Октябрьской революции. Хотя после нее прошло всего семь лет, в партии, сильно разбухшей за это время, осталось не так уж много действительных участников самогоґ Октябрьского переворота.

Очерк Троцкого «Уроки Октября» приковал к себе внимание всей партии. Автор высоко отозвался о роли Ленина в революции, развенчал Зиновьева и Каменева, прямо сказал о незначительности Сталина. В «Уроках» цитируется письмо Каменева: «Не только я и тов. Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов, было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом!»{722} Кто знает, может, это выступление против восстания было не только мужественным шагом, но и глубоко верным? Троцкий однозначно говорит, и говорит справедливо, что нужно изучать историю Октябрьской революции. «Было бы недопустимым, – отмечает он, – вычеркивать из истории партии величайшую главу только потому, что не все члены партии шли в ногу с революцией пролетариата. Партия может и должна знать все свое прошлое, чтобы правильно расценить его и всему отвести надлежащее место»{723}. Но и Троцкий не сказал главного. Власть нетрудно было взять, потому что тогда никто не хотел ее защищать. Это затем мы все стали говорить о «гениальном плане» и «стратегии» Ленина… Своим очерком Троцкий для многих осветил картину Октября. Этим он пытался не только восстановить историческую истину, но и защитить собственное имя, которое продолжали склонять, без конца напоминая дооктябрьские грехи. Скажу, однако, что поскольку он был едва ли не главным героем переворота, картина была написана в романтических тонах: мудрые вожди, проницательные планы, подъем революционного народа и т. д. На самом деле все было гораздо прозаичней. На другой день после восстания большинство жителей Петрограда вообще не знали, что власть сменилась и перешла в руки большевиков.

Ответный удар последовал незамедлительно. В бой пошла вся «тяжелая артиллерия». Каменев выступил с большой разносной статьей «Ленинизм или троцкизм?». Сталин к статье Каменева добавил «Факты об октябрьском восстании». Журнал «Большевик» в ответе редакции «По поводу статьи тов. Троцкого» припомнил ему все: и что было, и чего не было, не останавливаясь ни перед какими выдумками. Стиль редакционной статьи, как и множества других, характеризуется желанием побольнее уколоть бывшего триумфатора, не заботясь об объективности. «Тов. Троцкий, – говорится в этой статье, – скользит по поверхности, хотя и весьма виртуозно, красиво, даже великолепно, как искусный конькобежец по льду. Только беда в том, что все это одни узоры, далекие от практического существа»{724}.

Пока Троцкий ожидал ответа, на Политбюро наметили целую программу дискредитации вождя, взявшегося за исторические изыски. По указанию Секретариата ЦК во всех парторганизациях началась критическая проработка «Уроков Октября». Почти все высшие руководители были обязаны публично осудить Троцкого. За короткое время в печати появились десятки статей. Вал критики нарастал. От спокойного анализа, который вначале еще встречался, дело постепенно доходило до сочинения инсинуаций, наклеивания на Троцкого многочисленных ярлыков, чуть ли не в бранной форме. Публичные устные и письменные «ответы» Троцкому, с которыми выступали Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Сокольников, Крупская, Молотов, Бубнов, Андреев, Квиринг, Куусинен, Коларов и некоторые другие, были помещены в специальном большом сборнике «За ленинизм». Было немало статей, авторы которых утверждали диаметрально противоположное тому, что они писали и говорили до 1924 года, когда Троцкий был в силе.

Вначале он нервно читал, сидя на веранде, ежедневные большие порции поношений, которыми была полна печать, но затем бросил это занятие: болело сердце, появились сильные головные боли, было скверно на душе. Троцкий не ожидал такого мощного, организованного натиска. Наталья Ивановна успокаивала, как могла, тянула на прогулки, читала письма сыновей, пыталась разговорами увести от мрачных мыслей. Позже она вспоминала: «Приступ болезни Л.Д. совпадает с чудовищной травлей против него, которая переживалась нами, как жесточайшая болезнь. Страницы ”Правды“ казались огромными, бесконечными, каждая строчка газеты, каждая буква ее лгала. Л.Д. молчал. Но чего стоило ему это молчание! Друзья навещали его в продолжение дня, а иногда и ночи… Он сильно похудел и побледнел. В семье нашей мы избегали разговоров на тему о травле, но ни о чем другом тоже не могли говорить»{725}.

Пресса пыталась убедить читателей: если политик «замазан» меньшевизмом, то его не отмоешь. Все уже давно забыли, что меньшевики – это либеральное крыло русской социал-демократии, пытавшееся путем реформ изменить облик России, приобщить ее к достижениям мировой цивилизации, и прежде всего – демократии. Никто еще, конечно, не мог знать, что в вердикте истории меньшевики будут выглядеть гораздо достойнее, чем их жестокие оппоненты. Слово «меньшевик» тогда еще не означало «шпион», но «лазутчик» – это точно. Сермукс стал давать почту Троцкому выборочно, а сам делал вырезки из газет с «отповедями» отступнику, пополняя ими архив революционера. Вырезки сохранились в фонде документов Л. Д. Троцкого. Вот лишь несколько из них:

«Решение общего собрания организации РКП на фабрике имени Бебеля. Сообщить ЦК партии решительный протест против антибольшевистского выступления Троцкого и попыток ревизии основ ленинизма».

«Резолюция пленума Центрального района. Присутствовало 257 человек. Принята единогласно, при одном воздержавшемся. Просить губком через ЦК партии и ЦКК призвать т. Троцкого к порядку как члена ЦК и члена партии. Мы считаем, что за такие выступления нужно не останавливаться перед применением строжайшей меры партийного взыскания».

«Резолюция партийной организации фабрики имени Халтурина. Через райком мы требуем ЦК заставить Троцкого выполнить решение XII партсъезда и V конгресса Коминтерна. Если этого Троцкий еще не понял, пусть лучше уходит из нашей партии».

«Резолюция коллектива университета имени товарища Зиновьева. Ленинизм – это цельное пролетарское учение – тов. Троцкий хочет подменить пышными фразами жалких обрывков полуменьшевистской путаницы…»{726}.

Подобных сообщений было множество. Аппаратные жернова вращались все быстрее. Критический поток ширился, захватывая сознание все большего числа людей, размывая сложившийся в годы революции и Гражданской войны легендарный образ. Но Троцкий, находясь в Кисловодске, получал и другие письма и телеграммы. Иоффе, Муралов, Раковский спрашивали: «Что же Вы молчите? Нужно дать отпор. Обратитесь в ЦК – пусть прекратят эту вакханалию!» Но Троцкий молчал… Дело было сделано: ореол Троцкого померк. Так партия выполнила команду своего обновленного руководства. Сталин бил целенаправленно. Он понимал, что самые сильные козыри в биографии Троцкого – это Октябрь и Гражданская война. Если заслуги Троцкого в эти годы свести к нулю, его можно превратить в голого короля. Именно в это время, на самом спаде надежд на мировую революцию, Сталин выдвинул свою «теорию» о возможности построения социализма в одной стране. Были вновь обнародованы все негативные дореволюционные высказывания Ленина о Троцком… Блестящий вождь и революционер, любимец красноармейских и матросских масс быстро превращался в изгоя.

В целом 1923 и 1924 годы явились своеобразным рубежом в жизни Троцкого. Он по-прежнему оставался еще на верхнем этаже власти, его портреты пока висели рядом с Лениным. Немало городов, сел, улиц, клубов, фабрик носили его имя. Но тем не менее образ Троцкого как революционера потускнел, полинял, лишился того ореола, который неизменно окружал его прежде. Надежды Троцкого на «новый курс», с которым он связывал изменение не только внутреннего режима партии, но и своего положения, не оправдались. Попытки с помощью исторических экскурсов восстановить свое реноме встретили в одних случаях равнодушие, а в других – неприкрытую враждебность.

Появилось еще одно негативное обстоятельство, которого не учел Троцкий. Как только к его фамилии стали добавлять слова «фракционер», «меньшевик», «перерожденец», «антиленинец», к нему, против его воли, сразу же потянулись те, кто потерпел поражение раньше. Члены некоторых разгромленных оппозиций, группировок, фракций в разной форме стали выражать свои симпатии Троцкому. Это обстоятельство немедленно использовал сталинский «триумвират», обвиняя опального вождя в поддержке антипартийных сил. При этом Троцкий не делал серьезных попыток опереться на своих сторонников. Когда он попытается это сделать в последующие годы, будет уже поздно. Массированная атака аппарата была столь мощной, что в хоре критиков и хулителей одинокий голос Троцкого и его немногочисленных сторонников окончательно затерялся. То было преддверие главного поражения. Но в ЦК и в адрес Троцкого приходили письма и в поддержку оппозиционера, хотя они были немногочисленны. Например, пришло вот такое:

«Резолюция

вагонной мастерской Октябрьской ж. д. Московского участка от имени ячейки РКП(б). Принята 17 против 13. Заслушав доклад тов. Молотова о внутрипартийном строительстве, ячейка постановляет:

…Ячейка с тревогой следит за травлей, которая ведется по отношению к тов. Троцкому как в печати, так и в выступлениях Сталина и на собраниях членов ЦК. Ячейка протестует против этой травли и считает ее вредной и недостойной РКП(б), роняющей престиж в Коминтерне…»{727}

Молотов не смог убедить большинство ячейки. 17 человек выразили поддержку Троцкому. Но резолюций и телеграмм в его защиту было явно меньше, чем осуждающих. Аппарат работал…

«Тройка», особенно Сталин, в результате этой баталии снискала себе известность непреклонного сторонника ленинизма, защитника его учения, не остановившегося даже перед тем, чтобы решительно развенчать знаменитого вождя, оказавшегося отступником.

Дискуссия этих месяцев ознаменовалась началом широкой фальсификации истории Октябрьской революции. В ней уже всплыл Сталин, ничем не проявивший себя в те драматические дни. Одновременно Сталин исподволь, но неуклонно добивался ухода с важных постов в Народном комиссариате по военным и морским делам сторонников Троцкого. За год-полтора были сменены многие командующие округов, армий, управлений. Машина назначений, которой управляли Секретариат и Оргбюро ЦК, выдвигала новых людей, обязанных своим выдвижением именно Сталину, Зиновьеву, Каменеву, Молотову. Когда Троцкий, уже после смерти Ленина, находился на лечении в Сухуми, к нему неожиданно приехала группа членов Центрального комитета: Томский, Пятаков, Фрунзе и Гусев, чтобы проинформировать наркома о крупных кадровых изменениях в военном ведомстве. Больной Троцкий сопротивлялся слабо. Его сторожил приход в военное ведомство И. С. Уншлихта, которого он давно не любил. Перевод заместителя председателя ГПУ на должность члена Реввоенсовета СССР было плохим предзнаменованием. Особенно он жалел о предстоящем уходе своего заместителя Склянского. Эфраим Маркович не был военным специалистом, но в Гражданской войне проявил себя как хороший организатор, неутомимый исполнитель директив наркома, как эффективное связующее звено между наркоматом и снабжающими организациями страны. Вокруг Троцкого постепенно создавался вакуум.

В этом деле Сталину и его окружению «помог» и сам Троцкий, ушедший от злободневных вопросов жизни страны и партии в литературную деятельность, в частые отпуска по болезни, долгое молчание при обсуждении важных вопросов текущей политики. Тот факт, что он неоднократно подчеркивал правильность решений ЦК, недопустимость фракций, согласие с линией партийного руководства, создавал впечатление его слабости, вины, неуверенности. В эти роковые для его судьбы два года он явно переоценил свою власть над сознанием людей, степень своей известности и популярности. Он был уверен в своем триумфе и после смерти Ленина. Троцкий не был готов к личному поражению. А оно неумолимо надвигалось.

Силе интеллекта, блестящим личным качествам творческого человека противостояла тупая, но мощная машина аппарата. Бюрократический монстр формировался чрезвычайно быстро и был уже способен беспрекословно и эффективно исполнять команды, отдаваемые с центрального пульта управления. Там, на этом пульте, теперь довольно прочно обосновался Сталин, с каждым днем укрепляющий свое положение. Предстоящая решающая схватка будет неравной. Поражение Троцкого было предопределено.

Дуэль «выдающихся вождей»

C 1917 года и до последних дней жизни Троцкого протянулась нить острого соперничества, непримиримой борьбы между двумя революционерами, которых в декабре 1922 года Ленин назвал «выдающимися вождями». Лишь 20 августа 1940 года, по прямому указанию Сталина, эта нить была оборвана и окрашена кровью Троцкого.

Я уже говорил, что до 1917 года эти два человека не были лично знакомы, хотя в результате политических перемещений они не раз сталкивались лицом к лицу. Например, в 1905 году на V съезде партии, который проходил в Лондоне, Троцкий просто не заметил кавказца, который со смешанным чувством любопытства и удивления смотрел на пестрое сборище революционеров. Бронштейн-Троцкий же эффектными речами и репликами уже тогда обратил на себя внимание не только малоизвестного Джугашвили.

Зимой 1913 года в Вене произошла еще одна встреча, которую Троцкий за год до смерти описал в очерке о Сталине, вошедшем в качестве фрагментов и в незаконченную книгу «Сталин». В нем, в частности, рассказывалось о том, как однажды зимним вечером Троцкий сидел в дешевой венской гостинице за самоваром с меньшевиком Скобелевым. «Сын богатого бакинского мельника, Скобелев был в то время студентом и моим политическим учеником; через несколько лет он стал моим противником и министром Временного правительства. Мы пили душистый русский чай и рассуждали, конечно, о низвержении царизма. Дверь внезапно раскрылась без предупредительного стука, на пороге появилась незнакомая мне фигура невысокого роста, худая, со смугло-серым отливом лица, на котором ясно видны были выбоины оспы. Пришедший держал в руке пустой стакан. Он не ожидал, очевидно, встретить меня, и во взгляде его не было ничего похожего на дружелюбие. Незнакомец издал гортанный звук, который можно было при желании принять за приветствие, подошел к самовару, молча налил себе стакан чаю и молча вышел. Я вопросительно взглянул на Скобелева.

– Это кавказец Джугашвили, земляк; он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает у них, видимо, играть роль»{728}.

Вероятно, поздние впечатления и оценки оказали влияние на характер описания этой молчаливой встречи, когда Троцкий увидел своего постоянного отныне соперника.

После возвращения в мае 1917 года в Петроград Троцкий в течение лета и осени неоднократно сталкивался со Сталиным на различных совещаниях, заседаниях, несколько раз заставал его у Ленина, знал, что этот человек – член всевозможных комитетов, советов, комиссий, редколлегий… Но никакого интереса как личность он у Троцкого не вызывал. Сталин обычно молча слушал выступавших или курил трубку, поглядывая на входящих в комнату. Троцкий позже пытался вспомнить: говорил ли что-нибудь на заседаниях этот молчаливый человек? Но вспомнить ничего не мог.

Трибун революции, способный в бурные месяцы революций различать только контуры масс, кратеры революционных событий попросту не замечал Сталина. Сталкиваясь с ним лицом к лицу или поймав на себе взгляд холодных глаз, Троцкий бросал на ходу сухое приветствие и проходил мимо. Ведь обычно его ждали Ленин или Зиновьев, Каменев или Свердлов, другие мэтры революции.

Троцкий не видел в этом человеке личности, он был для него статистом, человеком из партийного кордебалета, коих бывает много при всех самых крупных исторических событиях. Нередко такие люди, как Сталин, спустя годы пишут пространные воспоминания, реставрируя прошлое, отмечают забытые детали минувшего, стараются встать рядом или вблизи от крупных деятелей, запоздало пытаясь погреться в лучах мемуарной славы. Но Сталин оказался не таким. Он как-то незаметно, но прочно вошел в привычную «обойму», ядро «вождей». Где-то подсознательно Троцкий объяснял это стремлением Ленина иметь около себя и «нацменов», желая подчеркнуть не только русский, но и российский характер революции. Казалось, это предположение Троцкого верно, тем более когда Сталин стал наркомом по делам национальностей.

Как ни странно, Троцкий узнал Сталина лучше, когда они уже не встречались, так как оба оказались на фронтах Гражданской войны. Троцкий – как лицо первой величины, а Сталин – как уполномоченный по хлебным делам, а затем и как член реввоенсоветов ряда фронтов. Будут даже отдельные моменты, когда Троцкий воздаст должное Сталину. Так, в мае 1920 года из своего поезда он будет телеграфировать в Совнарком: «Так как т. Сталин за последний год главное свое внимание отдавал военным делам и так как он хорошо знаком с Ю.-З. фронтом, которому предстоит сейчас крайне ответственная работа, представляется в высокой мере желательным назначение т. Сталина членом Реввоенсовета Республики[14], что даст возможность использовать лучше, чем до настоящего времени, силы т. Сталина для центральной военной работы, в частности и в особенности для обслуживания центром Ю.-З. фронта.

Предреввоенсовета Республики Троцкий»{729}.

Предлагая Сталина в состав РВСР, Троцкий не преминул включить фразу: «…даст возможность использовать лучше, чем до настоящего времени…» Для этой констатации были серьезные основания. В 1918 году, когда Сталин «окопался» на царицынских рубежах, между наркомнацем и наркомвоеном вспыхивали не раз жесткие телеграфные перепалки. Оба апеллировали за поддержкой к Ленину. Тот пытался их мирить. Но расхождение в позициях было глубоким, принципиальным. Троцкий, например, полагал, что военные специалисты могут помочь сделать армию регулярной, боеспособной. Сталин же, проявляя глубокую неприязнь и недоверие к бывшим царским офицерам, поддерживал деятелей типа Ворошилова, способного в то время лишь на обычную партизанщину.

В одной из своих телеграмм Троцкому (в копии – Ленину) из Царицына Сталин сообщает:

«…Дело осложняется тем, что штаб Севкавокра (Северо-Кавказского округа. – Д. В.) оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши «специалисты» психологически неспособны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они, как «штабные» работники, умеющие лишь «чертить чертежи» и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям, к делу снабжения, к контролированию разных командармов и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости…»{730} Далее Сталин дает негативную характеристику «военспецам» Зедину, Анисимову и Снесареву, называя последнего «вялым военруком».

Сталин прямо вмешивается в дела штабов, смещает неугодных, по его мнению, лиц, применяет прямые репрессивные меры. Приехавший с ним по продовольственным делам аппарат, как и люди из Наркомата национальностей, часто используются для несвойственных им контрольных и инспекционных функций. В Центр и к Троцкому начали поступать жалобы. Предреввоенсовета вначале реагирует достаточно спокойно:

«Балашов, Реввоенсовет

Вполне присоединяюсь к протесту товарища Раскольникова против вмешательства отдельных товарищей из Комиссариата национальностей в распорядки на фронте. Соответственное заявление мною сделано Комиссариату национальностей. Сегодня выезжает в Балашов товарищ Бобинский, который уполномочен мною действовать исключительно под руководством Реввоенсовета…»{731}

Но Сталин и его люди как бы не слышат этих распоряжений. Нарком по делам национальностей отдает приказы, шлет требовательные депеши Троцкому.

Так, 27 сентября 1918 года Сталин, не преминув упомянуть, что «Сытин (командующий Южным фронтом. – Д. В.) странным образом не интересуется положением фронта в целом», затребовал от Реввоенсовета Республики огромное количество орудий, снарядов, пулеметов, патронов, разного снаряжения, например, не менее 100 000 комплектов обмундирования, хотя в то время на Южном фронте еще не было такого количества войск. Концовка донесения явно угрожающа и дописана лиловыми чернилами лично Сталиным:

«Заявляем, что если в самом срочном порядке не удовлетворите требований (они минимальны с точки зрения общего количества войск Южного фронта), мы вынуждены будем прекратить военные действия и отойти на левый берег Волги…»{732}

Эти ультимативные донесения выводили Троцкого из себя. Склады были пусты, с огромным трудом удавалось поддерживать слабое функционирование нескольких военных заводов, а здесь – требование сразу не менее ста тысяч комплектов обмундирования… Одно из донесений Вацетиса Троцкий просто препровождает, для понимания ситуации, Свердлову и Ленину:

«Боевой приказ Сталина номер сто восемнадцать надо приостановить исполнением. Командующему Южным фронтом Сытину мною даны все указания. Действия Сталина разрушают все мои планы…»{733} Троцкий раздражен: его директивы и распоряжения «царицынцем» игнорируются и просто не выполняются. Похоже, что только летом 1918 года Троцкий впервые почувствует, что «незаметный кавказец» – человек с характером и упорной волей. После ряда подобных стычек со своенравным уполномоченным Центра Троцкий пытается добиться от Москвы решений об отзыве Сталина с фронта. Но Ленин и Свердлов, поддерживая Троцкого почти во всех вопросах, которые карались военной стороны дела, в этом конфликте не спешат занять одну из сторон. Хотя Сталин временно и отзывается под благовидным предлогом с фронта, а Ворошилов и другие командиры, вызвавшие неудовольствие Троцкого, перебрасываются на другие участки боевой работы, Ленин избегает квалифицировать эти шаги как победу одного из наркомов. Он рекомендует им наладить отношения, идет на уступки то одному, то другому, желая найти компромиссное решение.

Временами наступают непродолжительные периоды относительного улучшения личных взаимоотношений, инициатором которого является Сталин. Троцкий в своих воспоминаниях отмечает, что Сталин «при огромной и завистливой амбициозности… не мог не чувствовать на каждом шагу своей интеллектуальной и моральной второсортности. Он пытался, видимо, сблизиться со мной. Только позже я отдал себе отчет в его попытках создать нечто вроде фамильярности отношений. Но он отталкивал меня теми чертами, которые составили впоследствии его силу на волне упадка: узостью интересов, эмпиризмом, психологической грубостью и особым цинизмом провинциала, которого марксизм освободил от многих предрассудков, не заменив их, однако, насквозь продуманным и перешедшим в психологию миросозерцанием»{734}.

Сталин сделал несколько шагов навстречу Троцкому. Он понимал, что пока что их величины несоизмеримы, и даже хотел, возможно, получить покровительство второго человека в революции. Одним из таких шагов явилась небольшая, но явно апологетическая статья Сталина по отношению к Троцкому, написанная в канун первой годовщины Октябрьской революции. Эта статья – «Октябрьский переворот» – по сути, ставила Троцкого рядом с Лениным, превозносила нынешнего Председателя Реввоенсовета как второго главного организатора вооруженного восстания. То было своеобразным поздравлением Троцкого, родившегося именно 7 ноября… И это было почти унижением для Сталина. В последующем, когда эта статья была включена в его собрание сочинений{735}, фраза, восхваляющая Троцкого, конечно же отсутствовала.

В первое время, в 1918 году, Сталин в своих телеграммах Троцкому сохранял явно уважительное отношение к Председателю РВСР. Например, докладывая в июле 1918 года об отчаянном положении Кубанской армии, уполномоченный Центра сообщал: «…если вовремя не придет помощь, Северо-Кавказ будет потерян. Об этом говорят все данные, только что полученные от Кольника. Жду ответа. Ваш Сталин»{736}.

Невозможно представить, чтобы будущий генсек даже через год мог сказать или написать Троцкому: «Ваш Сталин»…

Впрочем, «уважительное отношение» продолжалось лишь до тех пор, пока Сталин не подготовил себе нужные исходные позиции для нового этапа своей военной деятельности. В июле 1918 года Сталин из Царицына требует от Центра военных полномочий и угрожает, что если он их не получит, то будет без формальностей «свергать губящих дело чинов и командиров», а «отсутствие бумажки от Троцкого его не остановит»{737}. Военные полномочия были даны, после чего Сталин нередко стал игнорировать распоряжения Центра, в том числе и Троцкого. О том, как разрешился этот конфликт, ранее уже говорилось. Ленин смягчил удары Троцкого против Сталина, а последний из тактических соображений решил не противоречить Троцкому.

Но это были не единичные шаги. В один из дней рождения Троцкого Сталин в сопровождении своего заместителя по наркомату Бройдо неожиданно приехал в подмосковное Архангельское, где летом и осенью жила семья Председателя Реввоенсовета. У Троцкого были несколько гостей: Иоффе, Муралов, Раковский и кто-то еще. Сталин, заявившись без приглашения, сунул какой-то сверток с подарком, нескладно произнес несколько банальных фраз, выпил пару рюмок водки… Он заметил: здесь он чужой. Разговор за столом не клеился, был вялым, натянутым, неестественным. Сталин, сославшись на неотложные дела, быстро распрощался с хозяином и гостями и уехал.

Троцкий не ответил взаимностью на «знаки» к сближению со стороны Сталина. Он недооценивал этого человека как политика, а в личном плане тот был ему просто неинтересен и даже неприятен. Поэтому последовавшее в скором времени внешне незаметное выдвижение Сталина в первые ряды «вождей», особенно когда заболел Ленин, было для Троцкого довольно неожиданным. Хотя вскоре после начала Гражданской войны Троцкий убедился в упорстве Сталина и в его способности в критические моменты действовать решительно и настойчиво. Иногда Троцкий сам предлагал использовать эти качества будущего генсека. Когда в 1919 году стало срываться постановление о партмобилизации, Троцкий обратился в Оргбюро ЦК и к Сталину с просьбой принять «твердые меры» в отношении лиц, легковесно относящихся к решениям высшего партийного органа. «Было бы полезно, – отмечал Троцкий, – если бы тов. Сталин написал в этом духе статью в ”Правде“»{738}. Со временем он убедится, что у Сталина будет еще больше твердости, когда он начнет долгую и жестокую схватку с ним – вторым человеком в революции.

До кончины Ленина Троцкий где-то в глубине души был уверен, что Политбюро позовет его занять место «главного» вождя. Именно так он позже комментировал ленинское «Письмо к съезду». Троцкий подчеркивал: «Бесспорная цель завещания – облегчить мне руководящую работу. Ленин хочет достигнуть этого, разумеется, с наименьшими личными трениями. Он говорит обо всех с величайшей осторожностью. Он придает оттенок мягкости уничтожающим по существу суждениям. В то же время слишком решительное указание на первое место он смягчает ограничениями»{739}. Троцкий был уверен: Ленин хотел именно ему передать свою власть и лишь смягчал свое «решительное указание» упоминанием о некоторых чертах его характера.

Думаю, здесь один из главных истоков дальнейшей непримиримой борьбы за власть между Сталиным и Троцким: только соперничество и абсолютная неготовность к сотрудничеству. Но последний, похоже, проиграл ее до начала. Конечно, за персональными амбициями, личной непримиримостью, столкновением характеров «выдающихся вождей» стояло нечто более важное. Шла борьба между центристскими и левыми тенденциями в партии. Сталин всегда олицетворял центр, а Троцкий – леваков. Во все времена, когда рушится центр и побеждает левое или правое крыло, это чревато бедами для общества, для государства, для партии. Но здесь произошло неожиданное: Сталин, победив «левую» оппозицию, по сути, взял на вооружение ее радикальную программу и приступил к «революциям сверху». Поэтому, желал того Троцкий или не желал, немало из его методологии (не содержания, а именно методологии) было перехвачено Сталиным и реализовано им в социальной практике.

Хочу заострить внимание читателя вот на каком моменте. Действительно, в последнее время можно встретить утверждение, что Сталин, придя к власти, реализовал программу Троцкого, и если между ними и были принципиальные теоретические расхождения, то лишь по вопросу о судьбах социализма в СССР. На самом деле Сталин и Троцкий со своими сторонниками представляли два разных социальных типа. Одни – прагматики, перешедшие, по выражению Троцкого, «к оседлому образу жизни», желающие построить социализм в одной стране. Другие – «кочевники революции», ее романтики, полные веры в торжество идеалов. И те и другие – приверженцы военного коммунизма. Если Троцкий и его единомышленники хотели вернуться к «ленинскому» военному коммунизму с его большевистским «энтузиазмом», революционной героикой, внутрипартийной демократией (как он ее понимал), активностью рабочего класса, то Сталин и его сторонники ратовали за бюрократическое общество, в котором миллионы бюрократов и партократов обеспечивают свое благополучие путем диктатуры, при которой нет места демократии, где массы являются лишь «винтиками».

Троцкий хотел совместить революционные преобразования в городе и селе с утверждением демократического режима в партии и стране. Но при «диктатуре одной партии» это было в принципе невозможно. Изначально попытки и стремления вождей революции изменить Россию и весь мир, опираясь на монополию лишь одной политической силы, были обречены на историческую неудачу. Торпедировали социалистическую идею в России сами вожди. Такова одна (не главная!) из причин этой неудачи.

Между Сталиным и Троцким началась почти неприкрытая борьба. При жизни Ленина она носила больше личный характер, была менее связана с «платформами» и позициями, если не считать октябрьского (1923) «бунта» Троцкого. Именно тогда Председатель Реввоенсовета, как об этом говорилось в предыдущем разделе, предъявил счет Сталину за насаждение бюрократического режима в партии. Взаимные упреки, споры продолжались на заседаниях Политбюро, Центрального комитета. Следовали и мелкие уколы.

По решению ВЦИК, в 1921 году следовало уточнить составы коллегий наркоматов. Для этого наркомы должны были высказать свои соображения. Из канцелярии Троцкого ушла бумага, в которой говорилось, что за последние месяцы Сталин фактически не принимал участия в работе комиссариата{740}.

Троцкий явно не хотел иметь в своей коллегии человека, который «не принимает участия» в ее работе, но в самой констатации факта просматривалось нечто большее: неприятие Сталина как руководителя высшего эшелона.

Ленинское «Письмо к съезду» стало известно обоим «выдающимся вождям» еще до смерти Ленина. «Письмо» их не мирило. Скорее наоборот. Угасающий вождь подчеркнул, что Троцкий, «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК». В то же время Ленин выражал сомнение в том, что Сталин, сосредоточив «в своих руках необъятную власть», сумеет осторожно ею воспользоваться. Ну а знаменитое добавление Ленина к этому «Письму» от 4 января 1923 года, в котором он предлагал «обдумать способ перемещения Сталина с этого места», вроде бы окончательно решало исход борьбы в пользу Троцкого. Казалось, смещение Сталина с поста предрешено. Повторяю: оба знали о «Письме» до его оглашения делегатам XIII съезда. Троцкий был уверен в «законном» устранении своего главного соперника волей Ленина. Но, как известно, все получилось по-другому. Троцкий, который и до этого в политической борьбе наделал немало ошибок, совсем «размагнитился», ослабил «бдительность», а Сталин, наоборот, продолжал за кулисами активнейшую деятельность по упрочению своего положения. Есть все основания полагать, что распространившееся в высшем партийном эшелоне мнение о «недееспособности» Ленина было инспирировано Сталиным.

В борьбе за власть, соглашался позже сам Троцкий, большой ошибкой было его отсутствие на похоронах Ленина. Как он считал, его дезориентировала телеграмма Сталина:

«Тифлис. Закчека.

Передать немедленно и сообщить, когда вручено. Расшифровать лично Могилевскому или Панкратову. Передать тов. Троцкому. 21 января в 6 часов 50 мин. (18 часов 50 минут. – Д. В.) скоропостижно скончался тов. Ленин. Смерть последовала от паралича дыхательного центра. Похороны в субботу 26 января.

Сталин.

22 января 1924 г.»{741}

Характерно, что Сталин шифрованную телеграмму передал не в органы Советской власти или в партийный комитет, а в закавказскую чека… Впрочем, и шифровал телеграмму о смерти Ленина чекист Герсон. Уже тогда эта специальная служба особо выделялась вождями в общей структуре родившегося режима.

Троцкий хотел вернуться, телеграфировал об этом в Москву, но за подписью Сталина пришла новая депеша, подтверждавшая: «Похороны состоятся в субботу, не успеете прибыть вовремя. Политбюро считает, что Вам, по состоянию здоровья, необходимо ехать в Сухум. Сталин». Но… похороны состоялись в воскресенье 27 января. Троцкому обманным путем помешали участвовать в траурных событиях огромного политического значения. По сути, Сталин в речи-клятве на II Всесоюзном съезде Советов, открывшемся 26 января, заявил о своих претензиях на роль «защитника» и правоверного ленинца. Троцкий, которого роковое известие застало в Тифлисе, лишь передал по телеграфу в «Правду» коротенькую, но проникновенную статью, где были такие строки:

«Как пойдем вперед, найдем ли дорогу, не собьемся ли?

Наши сердца потому поражены сейчас такой безмерной скорбью, что мы все, великой милостью истории, родились современниками Ленина, работали рядом с ним, учились у него…

Как пойдем вперед? – С фонарем ленинизма в руках…»{742}

Отсутствие Троцкого в Москве в эти траурные дни создало крайне неблагоприятное впечатление среди населения, и партийцев в частности. Многие расценили это как неуважение к памяти Ленина. Возможно, это было решающим моментом, определившим начало поражения Троцкого.

Льва Давидовича очень тронуло письмо, которое ему написала Н. К. Крупская через два дня после похорон. Сидя на веранде дома в Сухуми, где он лечился, Троцкий вслух читал это письмо Наталье Ивановне:

«Дорогой Лев Давидович,

я пишу, чтобы рассказать вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще раз просматривал сам.

И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у В.И. к вам тогда, когда вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти…

Н. Крупская»{743}.

После революции Ленин действительно проявлял к Троцкому не только самое высокое доверие, но и заботу о нем. Лев Давидович не мог забыть, как весной 1921 года Ленин собственноручно написал проект постановления Политбюро, в котором говорилось: «…на основании заключения врача, профессора Рахманова, который признал неправильное питание тов. Троцкого как одну из причин болезни и трудности ее излечения, поручить Оргбюро немедленно осуществить как прямым распоряжением ЦеКа, так и через советские органы (ВЦИК и НКПрод) достаточное питание товарища Троцкого согласно врачебным требованиям. 20 Ш-1921 г.»{744}.

Впоследствии Троцкий не раз возвращался к дням похорон Ленина: то была не только скорбь, но и утрата надежд на то, чтобы играть, по его словам, «руководящую роль» в партии и стране. Находясь уже в Койоакане, когда судьба начала отсчет последнего года его жизни, Троцкий в письме к своему стороннику Маламуту писал 17 ноября 1939 года:

«…Вернувшись из Сухуми в Москву, когда у меня с несколькими ближайшими товарищами шел разговор о похоронах (вопрос был затронут скорее вскользь, т. к. прошло уже свыше трех месяцев), мне говорили: он (Сталин) или они (тройка) вовсе не думали устраивать похороны в субботу, они хотели лишь добиться вашего отсутствия. Кто мне говорил это? Может быть, В. Смирнов или Н. Муралов, вряд ли Э. Склянский, он был всегда сдержан и осторожен… Теперь я вижу, что махинация была сложнее…»

Далее Троцкий пишет, что, отдав распоряжения на субботу, Сталин с самого начала считал «срок фиктивным». В то же время специальным «личным» шифром Сталин вызвал со всей страны в Москву крупных партийных руководителей, верных ему. «Ввиду критического момента Сталин мобилизовал во всей стране своих аппаратчиков. В итоге там оказались все, кроме меня, дезинформированного самим Сталиным…»{745}

Незадолго до своей гибели Троцкий, как мы знаем, не раз выдвигал предположение, а затем поверил сам – и пытался убедить других в этой гипотезе, – что Сталин «отравил Ленина». В своей статье «Сверх-Борджиа в Кремле» Троцкий рассказывает, как Г. Ягода, приближенный к Сталину, «имел особый шкаф ядов, откуда по мере надобности извлекал флаконы и передавал их своим агентам с соответственными инструкциями. Сталин не мог пассивно ожидать, поправится ли Ленин, от этого зависела судьба Борджии. Сталин понимал, что от этого зависело, станет ли он хозяином аппарата, а значит и страны…»{746}

Я не стану рассматривать эту версию, основанную на различных косвенных предположениях. Это могло быть (зная коварство Сталина), но могло и не быть (почему Троцкий заговорил об «отравлении» спустя полтора десятилетия?). Думаю, сам этот факт останется вечной тайной истории, без надежды когда-либо абсолютно категорично его как опровергнуть, так и подтвердить.

Получив письмо от Крупской после смерти Ленина, Троцкий вспоминал, что незадолго до кончины вождя революции через коминтерновских работников с ним связались американские специалисты, предлагавшие новые способы лечения. Троцкий, зная от Гетье и других советских врачей характер заболевания Ленина, выразил скептицизм, но тем не менее отправил записку Крупской:

«Дорогая Надежда Константиновна! Пересылаю Вам американское предложение – относительно лечения В.И. – на случай, если оно Вас заинтересует. Априорно говоря, доверия большого к предложению у меня нет.

16 ноября 1923 г.

С товарищеским приветом Л. Троцкий»{747}.

После смерти Ленина борьба между Сталиным и Троцким приняла односторонний характер. Первый атаковал, второй защищался. Нет, внешне и Троцкий достаточно часто будоражил общественное сознание своими речами и статьями, но для проницательных людей было ясно: Председатель Реввоенсовета уже проиграл. И проиграл крупно. В январе 1925 года Троцкий был освобожден с поста народного комиссара по военным делам и с поста Председателя Реввоенсовета Республики. На январском (1925) Пленуме ЦК, где решался вопрос о Троцком, Зиновьев и Каменев вдруг сделали неожиданный ход: вместо Троцкого предложили на пост наркомвоена… Сталина. Но генсек сразу же возразил, недоуменно оглядев своими желтыми глазами членов Центрального комитета. Предложение не прошло. Сталин остался у пульта управления быстро крепнущей аппаратной машины. К слову, вопрос решался без Троцкого: он вновь сказался больным…

Сталин боялся Троцкого, стоящего во главе вооруженных сил. Он не забыл письма В. А. Антонова-Овсеенко, которое тот направил в Политбюро в защиту Троцкого. Защищая Председателя Реввоенсовета от нападок, Антонов-Овсеенко писал, что «среди военных коммунистов уже ходят разговоры о том, что нужно поддержать всем как один т. Троцкого…»{748} Посоветовавшись, «тройка» нашла ему сразу три должности, которые отодвинули опального лидера на обочину политической жизни и должны были погрузить его в рутину бюрократических дел. Троцкий возглавил Главный Концессионный комитет, Электротехническое управление и стал председателем Научно-технического управления промышленности. Теперь он уже был не опасен.

На первых порах Троцкий с головой ушел в работу. Его захватили технические проблемы, возможность поставить науку на службу новому обществу. Троцкий ездил по лабораториям, встречался с учеными, проводил совещания инженерно-технических работников. На Политбюро бывал редко, многие заседания пропускал, ссылаясь на занятость новой работой. Казалось, он удовлетворился скромной ролью «технократа», рассчитывая еще больше времени уделить литературной работе.

Между тем в печати продолжались публикации, направленные против Троцкого, вспоминались его старые грехи, и он не смог уйти от политики. Оставив за собой лишь председательство в Концессионном комитете, Троцкий вернулся к активной политической деятельности.

А тем временем в «тройке» назревал раскол: Зиновьев и Каменев стали все больше осознавать, что, поддерживая Сталина, они укрепляют бюрократический режим в партии, готовят почву для диктатора. Зиновьев и Каменев обратились к Троцкому. «При первом же свидании со мною, – вспоминал Троцкий, – Каменев заявил: ”Стоит вам с Зиновьевым появиться на одной трибуне, и партия найдет свой настоящий центральный комитет“»{749}. Но бывшие союзники Сталина недооценили той работы, которую провел за это время Генеральный секретарь, чтобы сплотить вокруг себя верных ему людей, назначить в различные звенья аппарата преданных единомышленников.

Троцкий не очень полагался на возможности своих «новых» союзников. Он попросту мало им верил. В заметках «Блок с Зиновьевым (к дневнику)», написанных для себя в декабре 1925 года, Троцкий проницательно записал, что ленинградская оппозиция «представляет собою бюрократически-демагогическое приспособление аппаратной верхушки к тревоге передовой части рабочего класса за общий ход нашего развития»{750}. Да, тревога была. Шли споры о путях и темпах строительства социализма. Троцкий, по-прежнему связывая судьбы революции в России с ходом международного революционного процесса, придерживался в то же время радикальных, левых взглядов на эти вопросы. В своих рукописных черновых набросках, сделанных в 1926 году, он подчеркнул характерные фразы: «Для чего, собственно, грабить крестьянство, если социализм невозможен?» И дальше: «…нас считают ”пессимистами“ и ”маловерами“ за то, что мы считаем недостаточным черепаший шаг»{751}. Троцкий как бы противоречил себе: с одной стороны, без мирового революционного пожара социализм в Советской России построить невозможно, а с другой – звал к решительным преобразованиям в стране, причем сверхбыстрыми темпами. Такие «ножницы» замечал Сталин и ждал случая, чтобы вновь обрушиться на своего, теперь уже главного оппонента-врага.

На XIV съезде партии (декабрь 1925 г.) с содокладом от оппозиций выступил Зиновьев. Он предупредил партию об опасности бюрократического перерождения. Но аргументы были слабыми. Более сильное впечатление произвело мужественное выступление Каменева, заявившего: «…мы против того, чтобы создавать теорию ”вождя“, мы против того, чтобы делать ”вождя“. – Лично я считаю, что наш генеральный секретарь не является той фигурой, которая может объединить вокруг себя старый большевистский штаб…»{752} Но съезд встретил эти слова негодованием. Базис «левой» оппозиции все сужался. Сухие руки Сталина были воистину стальными: его хватка была мертвой. В своем письме к Молотову еще в июне 1926 года Сталин пишет, что надо «набить морду Троцкому и Грише (Зиновьеву. – Д. В.) с Каменевым» и сделать из них «отщепенцев». В сентябре замысел генсека становится еще определеннее: «Вполне возможно, что он вылетит из ПБ теперь же»{753} В октябре 1926 года Троцкий, одновременно с Зиновьевым, был выведен из Политбюро, а через год – из состава Центрального Комитета ВКП(б). В ноябре 1927 года Троцкий был исключен из партии.

В заявлении оппозиционеров, которое подписали Л. Каменев, Г. Зиновьев, Г. Пятаков, И. Смилга, Н. Муралов, Л. Троцкий, И. Бакаев, Р. Петерсон, Х. Раковский, Г. Евдокимов, Г. Лиздин, В. Соловьев и Н. Авдеев, звучит тревога: «Неправда, будто путь оппозиции ведет к восстанию против партии и Советской власти. Зато неоспоримая правда, что» «сталинская фракция на пути достижения своих целей холодно наметила развязку физического разгрома. Со стороны оппозиции нет и намека на угрозу повстанчества. Зато со стороны сталинской фракции есть подлинная угроза дальнейшей узурпации верховных прав партии… Оппозицию нельзя сломить репрессией, то, что мы считаем правильным, мы будем отстаивать до конца»{754}.

Проиграв уже почти все, Троцкий запоздало бросился сколачивать антисталинскую оппозиционную организацию внутри партии. К нему шли и ехали его сторонники. Проводились нелегальные совещания. Создавались группы политической борьбы. Делались попытки наладить печатание оппозиционных материалов. Устанавливались закрытые каналы связи. Но Троцкий при этом везде подчеркивал, что в противоборстве допустимы лишь идейные и политические методы. Вчерашний лидер написал несколько «памяток» и инструкций относительно того, что должны делать его сторонники в оппозиционной борьбе.

Сохранились воспоминания одного из его рядовых сторонников, Н. Н. Гаврилова, – «Моя работа в оппозиционной группе, где говорилось о том, что поручалось ее членам:

1) активно выступать с защитой своих взглядов на партийных собраниях;

2) распространять в массах платформу оппозиции;

3) собирать деньги на бумагу и помощь товарищам, которые преследовались;

4) налаживать связи со сторонниками;

5) поддерживать связь с руководителями ленинградской оппозиционной группы…»{755} и т. д.

Ослабление позиций Троцкого было вызвано новым изменением позиции Зиновьева, который собирался каяться перед Сталиным, надеясь таким образом вернуть себе его прежнее расположение. Троцкий не очень удивился этому, вспомнив мрачное пророчество своего друга Мрачковского: «Сталин обманет, а Зиновьев убежит»{756}. Так в конечном счете и произошло.

В связи с непрекращающейся яростной критикой в печати Троцкого и троцкизма бывший член Политбюро пытался ответить в прессе. Но по указанию Сталина его уже не печатали. Нигде. Но Троцкий не сдавался. В его архиве сохранилось немало документов, явно рассчитанных на распространение в неофициальных органах печати. Вот выдержки из одного материала, отпечатанного на папиросной бумаге:

«Дорогие товарищи!

Т. Зиновьев и ближайшие друзья снова после большого перерыва начинают выдвигать легенду против троцкизма… для прикрытия собственного отступления. Легенда о троцкизме – аппаратный заговор против Троцкого. В этой кляузной работе наибольшей производительностью отличался Бухарин. Смертельной карой для этого человека было бы полное издание его сочинений… С идеями шутить нельзя. Они имеют свойство зацепляться за классовые реальности и жить дальше самостоятельной жизнью.

Л. Троцкий»{757}.

Дуэль «выдающихся вождей» была лишь видимостью. Поединка один на один не получилось. Сталин, лично непривлекательный и неинтересный человек, смог привлечь на свою сторону, благодаря аппарату, большую часть партии. Троцкий – яркая, талантливая, противоречивая личность, правда, значительно «полинявшая» после Гражданской войны, – оказался почти в одиночестве. Небольшие разрозненные группы его сторонников выступили с большим запозданием. Их призывы к борьбе с бюрократией, комчванством, аппаратным засильем были мало понятны рядовым партийцам. В глазах большинства Троцкий стал лишь оппозиционером, фракционером, человеком, в конце концов показавшим свою прежнюю меньшевистскую сущность… Да, то была видимость дуэли. В политических противоборствах Сталин предпочитал не дуэли, а убийства.

Редеющие ряды сторонников

Троцкий был человеком-парадоксом. О некоторых гранях его парадоксального характера я уже говорил. Например, о том, что, будучи убежденным сторонником революционных, радикальных методов решения многих социальных, экономических и духовных проблем, он в то же время боролся за демократизацию режима в партии, долго не порывал с социал-демократическими традициями. Возможно, главная «загадка» Троцкого состоит в том, что он тщетно пытался соединить несоединимое: тоталитаризм с демократизмом, милитаризм с культурой. Люди, выдвигающие утопические сверхзадачи, часто бывают одиноки. Триумфатор революции, похоже, наиболее ярко выражал противоречия самой русской революции. Именно она, революция, зажигая факел свободы, несла его вперед, сея насилие. Провозглашая народовластие, она решала судьбы миллионов горсткой людей, пытаясь созидать новое, беспощадно крушила не только уцененное историей, но и то, что имело непреходящее значение для будущего. Парадоксальность Троцкого – это парадоксальность любой революции, русской особенно.

Одним из таких парадоксов личности Троцкого было несоответствие числа его сторонников степени его популярности. Во время революции, в годы Гражданской войны его имя было известно всей стране и далеко за ее пределами. Многие видели в нем идола революции, ее символ, восхищаясь кипучей энергией Председателя Реввоенсовета, поражаясь многогранности наркома как военачальника, государственного деятеля, политика, трибуна, публициста, глашатая мировой революции. Казалось, что это – неиссякаемый генератор революции, способный неутомимой деятельностью объединять миллионы людей. Однако он был способен видеть лишь массу и манипулировать ею. Круг же людей, лично к нему расположенных, был довольно узок. Он давно определил себя на роль вождя, а у вождей, как известно, друзей бывает мало.

Конечно, Троцкий, как и любой другой человек, обладающий большой властью, откликался на просьбы многих людей. Известно, что, чем выше поднимается человек по социальной лестнице, тем больше находится тех, кто хочет получить от него помощь или просто оказаться под его покровительством. Троцкий с помощью своего большого секретариата пытался, хотя бы минимально, помочь всем. Делал он это по-разному. Например, так:

«В оргбюро ЦК.

Пересылаю письмо, касающееся судьбы старой революционерки Розановой. Я действительно нелегальным (так в тексте. – Д. В.) был у нее и ее мужа в Саратове. Пользовался ее помощью в смысле квартиры, адресов и пр. Дело это было в 1902 г.

Помнится, Розанова и ее муж были народниками и, кажется, впоследствии в эмиграции примыкали к Чернову… Думаю, следовало бы старухе помочь…»{758}

А иногда это было по-другому:

«Тов. Бутову.

Нужно устроить более сносно Клару Цеткин, которая живет в холодном помещении в ”Люксе“. Может быть, дать электрическую печку или устроить в другой квартире…»{759}

Нет, он не отворачивался от людей, а помогал советом или благодетельствовал…

Схлынул паводок революции, постепенно гася пожарища отечественных междоусобиц, как вдруг выяснилось, что второй человек в партии и стране имеет не так уж много сторонников. Этот парадоксальный факт выявила дискуссия в партии, начатая повторно по письму Троцкого, отправленному членам ЦК и ЦКК в октябре 1923 года, и по «Заявлению 46-ти», фактически инспирированному им же неделю спустя и адресованному в Политбюро ЦК РКП(б){760}.

Самое печальное для Троцкого заключалось в том, что все его попытки изменить курс партии, вставшей на рельсы «секретарской иерархии», с самого начала оказались обреченными. Почему? Вроде бы Троцкий звал к тому, что провозглашала революция, что декларировал марксизм, что отвечало интересам большинства партийцев. На мой взгляд, причин здесь несколько.

Прежде всего, в силу низкой политической культуры большей части членов партии, трудно понять истинную подоплеку борьбы. Становление и рост партии пришлись на войну. Наверное, потому в партии и господствовали методы военной борьбы: мыслили категориями «фронтов», «ударов», «разгромов», «предательства», «сплочения». Тот, кто стоял у административного пульта управления партией, в значительной мере располагал возможностью направлять ход дискуссий, формировать соответствующее общественное мнение, создавать образы «врагов» и «друзей». Троцкий с самого начала пытался повлиять на партийный курс, обращаясь к партийному аппарату, «секретарской иерархии», к тому «обручу», в жестких тисках которого он сам находился. Все это не могло прибавить ему сторонников, ибо он хотел лишить влияния людей из этого аппарата. А власть и влияние аппарата распространялись уже сверху донизу.

Далее, Троцкий обладал поразительной способностью выбирать неудачный момент для политической борьбы. Он был плохим тактиком. Троцкий не мог не понимать, какое удручающее впечатление на членов партии, его приверженцев, армию окажет отсутствие второго человека в партии и государстве на траурной церемонии похорон Ленина. (Хотя мы знаем, что отсутствовал он по вине Сталина, который сознательно его обманул.) Лишь позже Троцкий оценит роковое значение этого шага. Нередко в самые критические моменты борьбы Троцкий уходил с «ринга»: то ему мешала болезнь, то он находился в отпуске, то уезжал на Кавказ или в Берлин для лечения. Были даже случаи, когда он отсутствовал на заседаниях ЦК и Политбюро, находясь в это время на охоте, игравшей в его жизни заметную роль. Однажды, когда на Политбюро рассматривалась его фракционная деятельность, Троцкий вместе с Мураловым был в это время в селе Калошине, подле реки Дубны, готовясь к охотничьей «операции». Но в таком случае трудно рассчитывать на успех в политической борьбе. Функционеры, члены партии, или, как тогда любили говорить, «массы», больше любят победителей, чем неудачников. А Троцкий зарекомендовал себя в политических баталиях именно неудачником. Это тоже не увеличило ряды его сторонников.

Наконец, само политическое противостояние выглядело для многих просто как борьба за власть, за посты, за влияние. Сталин раньше других почувствовал выгодность позиции защитника Ленина и его наследия. Все его ядовитые речи против Троцкого и оппозиционеров были полны ленинских цитат, ссылок на умершего вождя, которого он якобы бескорыстно защищал. Это производило большое впечатление, и недавний триумфатор и соратник Ленина вынужден был все время отстаивать себя, оправдываться, доказывать свою лояльность ЦК и Политбюро. Позиция обороняющегося создавала впечатление политической неправоты, сомнительности и ущербности взглядов Троцкого. Это морально подавляло его сторонников, число которых все время уменьшалось.

Вот почему за Троцким пошло так мало партийцев, а многие из его единомышленников с конца 20-х годов стали отходить от него и отказываться (не только из-за страха) от своих убеждений.

В результате усилий Сталина, да и самого Троцкого, последний предстал перед массами коммунистов как злостный нарушитель единства партии, стремящийся расколоть ее. А ведь еще Ленин, и прежде всего он, сумел внушить, что раскол для партии опаснее, чем белые генералы в Гражданскую войну, что партия должна быть монолитной. Отсюда – вражда к Троцкому и солидарность со Сталиным и ЦК, которые в глазах рядовых партийцев были хранителями единства.

Что касается идейно-теоретических разногласий, то, несмотря на веру большинства членов партии в грядущую мировую революцию (правда, со времени Гражданской войны эта вера заметно потускнела), им импонировала установка Сталина на построение социализма сначала в одной стране. Тем более что неверие Троцкого и троцкистов в победу социализма в СССР стало квалифицироваться Сталиным ни много ни мало как линия на реставрацию капитализма.

Сталин хорошо видел все слабости Троцкого и максимально их использовал. Более того, занимаясь кадрами, он учитывал данное обстоятельство и при назначениях. «Ответственные сторонники партии и государства, – вспоминал позже Троцкий, – систематически подбирались под одним критерием: против Троцкого»{761}. Все происходило внешне незаметно, но тем не менее неуклонно усиливало позиции Сталина, уменьшая в итоге шансы Троцкого. Как писал об этом сам оппозиционер, «внутренние события развивались сравнительно медленно, облегчая молекулярные процессы перерождения верхнего слоя и почти не открывая места для противопоставления двух непримиримых позиций перед лицом широких масс… Наш термидор получил затяжной характер»{762}. Даже те, кто видел позитивные элементы в платформе Троцкого, мало верили в успех его дела. Бывший «вождь Красной армии» быстро становился полководцем без армии. Кто же поддерживал Троцкого?

В 1926 году, когда к нему «перебежали» Зиновьев и Каменев, список его единомышленников, несмотря на малочисленность сторонников, выглядел внушительно. Я уже называл Каменева, Зиновьева, Пятакова, Смилгу, Муралова, Бакаева, Петерсона, Раковского, Евдокимова, Лиздина, Соловьева, Авдеева, которые вместе с Троцким подписали письмо в ЦК. (Фамилии перечислены в том порядке, в каком стоят подписи.)

В письме есть примечательная фраза: «Колеблющиеся единицы отходят от оппозиции, десятки и сотни убежденных… низовых партийцев примыкают к нам»{763}. В этом утверждении верна лишь первая часть фразы. Даже в момент наивысшей консолидации оппозиции число ее членов не превышало семи-восьми тысяч человек. Правда, и людей, сознательно не приемлющих Троцкого и его взгляды, едва ли было больше. Но зато все остальные члены партии были объектом манипуляций Сталина и его группы. Именно аморфность основной массы партийцев позволила Сталину постоянно иметь перевес, преимущество, ибо в решающие моменты десятки тысяч членов партии послушно следовали «указаниям», «директивам», «линии ЦК».

Весной 1926 года Зиновьев и Каменев окончательно поняли, что они недооценивали Сталина и переоценивали Троцкого. Только теперь они сообразили, как хитро генсек использовал их против бывшего Председателя Реввоенсовета. Когда в апреле 1926 года, после трехлетнего перерыва, трое политических деятелей встретились на квартире Каменева, все почувствовали, как тонко их всех обыграл Сталин. Зиновьев и Каменев, не глядя Троцкому в глаза, долго говорили, что в их ошибке, то есть в поддержке генсека, повинен и их собеседник: зачем он без конца муссировал их «ошибочное» поведение в октябре 1917 года? Почему он не приехал на похороны Ленина? Неужели он не понимает, насколько бесперспективно выступать против Сталина почти в одиночестве?

Троцкий натянуто улыбался. Позже он напишет о них: «Им обоим не хватало той мелочи, которая называется характером»{764}. Как отмечал И. Дейчер, оба новых союзника Троцкого вспоминали о сотрудничестве со Сталиным, как о кошмаре. Они описали его лукавство, извращенность и жестокость. Они заявили, что оба написали и спрятали в надежном месте письма, где указывалось, что в случае их внезапной и необъяснимой гибели мир должен знать, что это дело рук Сталина, и рекомендовали Троцкому поступить так же. Сталин, доказывали Зиновьев и Каменев, не уничтожил пока Троцкого лишь потому, что опасается, что какой-нибудь молодой, убежденный троцкист отомстит за него»{765}. Два бывших соратника Ленина, пишет далее Дейчер, были убеждены, что если они все трое объединятся и выступят перед народом и партией, то партию можно будет вернуть «на истинный путь». Если к ним присоединятся блестящий интеллект и популярность Троцкого, «ничто не окажется более легким, чем устранить Сталина от власти»{766}. Зиновьев и Каменев верили, что их поезд еще не ушел.

Но было уже поздно. Если бы новый альянс возник сразу после смерти Ленина, то подобный исход был бы реален, возможен. Самое печальное, и это хорошо понимал Троцкий, что новые союзники переметнулись к нему лишь на время. Они не способны на решительную борьбу, не будут искать компромиссы, а будут просить прощения у Сталина. Троцкий в итоге не ошибся в своих оценках Зиновьева и Каменева.

Наиболее неверным и неустойчивым сторонником, как Троцкий и предвидел, оказался Григорий Евсеевич Зиновьев, уроженец Херсонской губернии, начинавший свой жизненный путь конторщиком в торговых фирмах. Троцкий познакомился с ним давно, еще в начале века, встречался в Женеве и Лондоне. Он не мог не отдать должное студенту Бернского университета, учившемуся сначала на химическом, а затем и на юридическом факультете. Троцкий впоследствии отмечал недюжинные способности молодого революционера, цепкий ум, высокую европейскую культуру. Но еще до революции для «Григория» (партийная кличка Зиновьева) были характерны быстрая переменчивость взглядов, слабая сопротивляемость политическому давлению, отсутствие цельного мировоззрения.

Благодаря Ленину Зиновьев обладал высоким авторитетом в партии: именно по его рекомендации на V съезде в Лондоне Григорий Евсеевич становится членом ЦК (и пробудет им целых 20 лет). Весной 1917 года вместе с Лениным они пересекут Германию в «пломбированном вагоне», направляясь через Швецию в Россию. Именно с Зиновьевым Ленин будет около месяца скрываться от преследования Временного правительства у станции Разлив. Зиновьев почти всегда шел за Лениным. «Почти», потому что вначале он выступил против его «Апрельских тезисов», а главное, 10 октября 1917 года на закрытом заседании ЦК вместе с Каменевым мужественно проголосовал против курса на вооруженное восстание. Хотя именно мужества Зиновьеву всегда и недоставало. Сколько ядовитых, злых, уничтожающих стрел было пущено в адрес Зиновьева и Каменева прежде всего со стороны Ленина, Троцкого и Сталина! Сколько оскорблений досталось им при жизни и после смерти! Сколько им пришлось вынести в последние годы их насильственно прерванной жизни! А ведь Зиновьев был первым Председателем Исполкома Коминтерна, выступал с основными докладами на нескольких партийных съездах. Но политическая непоследовательность в конце концов сделала его объектом политических (а затем и физических) избиений.

Троцкий так никогда и не узнал, что Зиновьеву довелось испытать массу моральных унижений. Когда за ним пришли декабрьской ночью 1934 года, Григорий Евсеевич понял: это конец. Пока проходил обыск, он трясущейся рукой написал Сталину записку: «…ни в чем, ни в чем я не виноват перед партией, перед ЦК и перед Вами лично. Клянусь вам всем, что только может быть свято для большевика, клянусь Вам памятью Ленина. Я не могу себе и представить, что могло бы вызвать подозрение против меня. Умоляю Вас поверить этому честному слову. Потрясен до глубины души».

Но Сталин лишь прикажет ускорить суд. И через месяц, 16 января 1935 года, его старый партийный товарищ, бывший член «обруча» получит 10 лет, предварительно признав все свои несуществующие преступления и дав плюс к этому обязательство назвать «всех лиц, о которых помню и вспоминаю как о бывших участниках антипартийной борьбы»{767}.

Троцкий был прав, изображая главного «героя» своей книги «Сталин» садистом. Генсек принадлежит к тому типу садистов, которым смерть жертвы не давала полного удовлетворения. Нужна была ее полная моральная капитуляция. 14 апреля 1935 года Зиновьев капитулировал полностью.

Троцкий и представить себе не мог, что его бывших попутчиков ждет такая горькая судьба.

С высоты сегодняшнего дня поступок Зиновьева и Каменева в октябре 1917 года не выглядит однозначно ошибочным. Во всяком случае, тогда это было проявлением политического мужества и, хотим мы того или нет, первым предупреждением грядущему. В ряде случаев Зиновьев пророчески говорил то, что не решались произнести другие. В своей книге «Ленинизм», вышедшей в 1925 году, Зиновьев писал: «Какова непосредственная пружина власти в СССР? Кто осуществляет власть рабочего класса?» – и отвечал: «Коммунистическая партия! В этом смысле у нас диктатура партии…» Таким образом, заключал автор, диктатура партии есть функция диктатуры пролетариата{768}.

Троцкий понимал, что союз Зиновьева с ним вызван прежде всего утратой «Григорием» своего поста в Политбюро, неприязнью к Сталину, неутоленными политическими амбициями. Как и ожидалось, после исключения Зиновьева за фракционность из рядов ВКП(б) он вместе с Каменевым 19 декабря 1927 года отправил покаянное письмо в Президиум XV съезда с просьбой восстановить их в партии. Им пошли навстречу, но с этого времени недолгие союзники лидера «левой» оппозиции были обязаны постоянно разоблачать троцкизм.

Троцкий возлагал боґльшие надежды на Каменева, хотя с этим человеком у него были такие же разногласия, как и с Зиновьевым. Но Лев Борисович Каменев был не только его зятем, но и человеком более основательным, нежели Зиновьев. Троцкому была известна характеристика, которую Ленин дал Каменеву на Апрельской партийной конференции: «Деятельность Каменева продолжается 10 лет, и она очень ценна. Он ценный работник…»{769} Ленин не случайно настоял, чтобы Каменев был одним из его заместителей в Совете Народных Комиссаров и Совете труда и обороны. Троцкий помнил, что когда в 1918 году Каменев был назначен уполномоченным Совета Рабочей и Крестьянской обороны, он немало сделал для продвижения продовольственных грузов в Москву и Петроград. Усилиями Каменева в столицу были доставлены сотни тысяч пудов хлеба. В его биографии была и такая страница, когда он по поручению Совнаркома лично вел переговоры с Н. И. Махно о необходимости совместных боевых действий против белых. Тогда соглашение состоялось.

Но Троцкий не забывал, что именно Каменев часто выдвигал тезис «о необходимости борьбы против подмены ленинизма троцкизмом». В январе 1925 года Сермукс показал Троцкому вырезку из статьи Каменева, где осуждался троцкизм: «Мы поступили правильно, не допустив подмены ленинизма каким-нибудь другим учением. Теперь, когда мы – правящая партия, мы должны искусно маневрировать в обстановке внутреннего мелкобуржуазного и внешнего капиталистического окружения – нам нужно быть особенно зоркими, особенно внимательными ко всякого рода уклонам»{770}.

Когда в апреле 1926 года Каменев пришел к Троцкому, то, возможно, совершил мужественный поступок. Еще на XIV съезде партии, выступая против зарождающегося цезаризма, Каменев произнес пророческие слова: «…я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба…»{771} Это было, пожалуй, единственное выступление на съезде, которое предостерегало партию от будущего диктатора и фактически предлагало устранить его.

Позже Троцкий собственноручно сделает выписки из стенографического отчета XIV съезда партии, и в частности из выступлений Каменева, Томского, Андреева, Калинина, Сокольникова и Жданова. Многие строки Троцкий подчеркнул, как, например, слова Каменева, направленные против того, чтобы создавать теорию «вождя», или слова Сокольникова, который, по сути, поставил под сомнение право Сталина на особое положение.

Придет время, и все эти записки, которые Троцкий возьмет с собой в изгнание, он будет широко использовать в своих статьях и книгах, как бы с удивлением оглядываясь в прошлое: как они, соратники Ленина, позволили генсеку завладеть партией? Где глубинная ошибка его, Троцкого? В чем оказался Сталин сильнее их?

Будущий изгнанник никогда не сможет сказать, что многочисленные оппозиции, фракции, группы, которые он лично вдохновлял, были лишь поверхностными волнами на глади огромного российского озера. В его глубинах они не смогли вызвать и слабого волнения… Временные попутчики Троцкого не укрепили его позицию. Если бы они обратились к нему сразу после смерти Ленина!.. Троцкий не мог понять, что истоки цезаризма и тоталитаризма находятся значительно глубже, нежели у основания кресла генсека. Дело не в Сталине. Рождающаяся бюрократическая система нашла бы своего Сталина. Одномерность политического развития предопределила уродства казарменного общества.

Троцкий, находясь в Алма-Ате, а затем за границей, следил за поведением бывших попутчиков. Как правило, все они с готовностью кляли троцкизм, униженно каялись, забыв о достоинстве. Троцкий, наверное, догадывался, каково было Каменеву, умному, честному человеку, ставшему редактором первых трех изданий сочинений В. И. Ленина, приступить к «сортировке» работ вождя: что публиковать, что оставлять на долгие десятилетия в заточении спецхранов. Насилие над собой, над своим духом не спасло Каменева – генсек никогда не мог забыть страшных слов: «…Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба…»

Одна из последних попыток оппозиции заявить о себе, о своем несогласии с диктатурой партии и нарождающимся единовластием была предпринята в ноябре 1927 года, в десятую годовщину Октября. Надежды на то, что появятся новые сторонники, не оправдались. По указанию Сталина ОГПУ не церемонилось. Ряды единомышленников быстро редели: одни публично заявляли о прекращении своей фракционной деятельности, других высылали за Урал, в Сибирь, Среднюю Азию, некоторых – в более почетную ссылку (послами, торговыми представителями). Отдельные уходили иначе, как, например, Адольф Абрамович Иоффе. Старый большевик, убежденный сторонник Троцкого, находясь в состоянии депрессии, застрелился. В предсмертном письме он утверждал, что Троцкий политически всегда был прав, но ему недоставало ленинской непреклонности и неуступчивости. «Когда-нибудь партия это поймет, – писал Иоффе, – а история обязательно оценит».

Думаю, Троцкий был далеко не всегда прав, и история это подтверждает. Но что он не был врагом социализма, а был врагом Сталина, это ясно сегодня всем. Хотя «социализм» Троцкого мало отличался от социализма Сталина. Оба они были ленинцами.

Выступление Троцкого на похоронах Иоффе оказалось его последним публичным обращением к своим сторонникам на Родине.

Дольше других сторонников Троцкого держался Карл Бернгардович Радек, сосланный в Западную Сибирь после разгрома оппозиции. Известный в партии и стране как блестящий публицист, Радек, познакомившийся с Троцким еще до революции, был импульсивным человеком и в жизни, и в политике. Будучи выходцем из Польши, он не порывал с традициями социал-демократии своей родины. Острослов, полиглот, весельчак, Радек имел знакомых во многих странах Европы, умел быстро устанавливать контакты с самыми разными людьми. Одной из черт его характера была способность быстро менять политические ориентиры. Поддерживая во время драмы Брест-Литовского мира Троцкого, он умудрялся одновременно быть и вместе с группой «левых коммунистов» Бухарина. По поручению Ленина принимал участие в создании Германской коммунистической партии, одним из первых поддержал идею Народного фронта.

Троцкий всегда с интересом, но и с известной долей недоверчивости относился к Радеку, склонному к легкому авантюризму, экспромтам в политике, но обладавшему одновременно острым, наблюдательным умом. Именно Радек настаивал на союзе с социал-демократами западных стран, пытался удержать Брандлера от форсирования революционного выступления в Германии. Работая одно время ректором университета Сунь Ятсена в Москве, Радек часто бывал у Троцкого, советуясь по международным вопросам, принося кучу новостей, выпытывая прогностические оценки корифея революции. Он нравился, кажется, всем. Даже Сталину. Но в то же время его вроде бы никто не принимал всерьез. Все отдавали должное его остроумию, парадоксальному мышлению, неистощимому оптимизму. Однако, думаю, за внешней безалаберностью и разбросанностью скрывался сильный ум проницательного аналитика, не обладавшего, правда, достаточной волей.

Когда Троцкий будет выслан в Алма-Ату, первое письмо он получит от Радека, находившегося вместе со Смилгой в Томске. Радек писал о своем житье-бытье ссыльного, строил предположения о развитии дальнейших событий, призывал Троцкого крепиться. Письма Троцкого Радеку надолго осядут в спецхране после ареста Карла Бернгардовича в роковые 30-е годы. О чем писал Троцкий своему стороннику? Приведу отдельные выдержки из нескольких писем:

«Дорогой Карл Бернгардович!

Зная Вашу нелюбовь к рукописи, пишу на машинке. Поселились. Вспоминал пророческие слова Сергея (сын Л.Д. – Д. В.): ”Не надо блока ни с Иосифом, ни с Григорием. Иосиф обманет, Григорий убежит“. Перевожу для Института Маркса и Энгельса книгу Маркса ”Господин Фогт“… Еще на охоту не ездил. Сермукса со мной нет; его арестовали и увезли… Убедительно советую наладить правильный образ жизни, чтобы сохранить себя. Во что бы то ни стало. Мы еще очень и очень пригодимся…

27.11.28 г.

Ваш Троцкий»{772}.

Через два дня из далекой Алма-Аты идет еще одно письмо Радеку: «Читаю много о Китае, мировой политике… Как Ваши почки?.. Жму Вашу ленивую руку с симпатией и укоризной…

29.11.28.

Ваш Троцкий»{773}.

Приведу еще два отрывка из писем Троцкого Радеку, которые помогают не только больше узнать о судьбе отверженного революционера, но и почувствовать боль оппозиции:

«…Читали в ”Правде“ бухаринскую глупость? О моей поездке. До чего проституируются людишки, растерявшие свои принципы… ГПУ чинит препятствия… На охоте не был ни разу. Читаю много о китайской революции… От Серебрякова вестей не имею. С другими переписка наладилась постепенно… Получил письмо с возмущением по поводу пятаковского письма. Давно его считаю отрезанным ломтем. Это человек способный, с математически административным складом мыслей, но политически не умный. Ленин и здесь оказался прав, когда предупреждал, что на Пятакова нельзя полагаться в больших политических вопросах… Его письмо в редакцию есть самоэпитафия…

7. III.1928.

Ваш Троцкий»{774}.

К слову, об отношениях Троцкого с Бухариным. Долгое время Троцкий считал Бухарина главной опорой Сталина. Не случайны поэтому многочисленные злые эпитеты («до чего проституируются людишки…»), посвященные именно Бухарину. Троцкий видел: Сталин до поры до времени использует авторитет и ум Бухарина. До поры…

Правда, Троцкий не раз обращался к Бухарину с различными деловыми предложениями, пытаясь наладить отношения. Так, получив однажды письмо от коммуниста-еврея, который писал об антисемитских настроениях в их ячейке, о том, что у них говорят: «в Политбюро бузят жиды», он обратился к Николаю Ивановичу Бухарину: «…Вы скажете: преувеличение! И я хотел бы думать, что так. Так вот я Вам предлагаю: давайте поедем вместе в ячейку и проверим. Думаю, что нас с Вами – двух членов Политбюро – связывает все же кое-что (курсив мой. – Д. В.), вполне достаточное для того, чтобы попытаться спокойно и добросовестно проверить: верно ли, возможно ли, что в нашей партии, в Москве, в рабочей ячейке безнаказанно ведется гнусная, клеветническая, антисемитская пропаганда…

4 марта 1926 года.

Ваш Л. Троцкий»{775}.

Но я отвлекся. Приведу еще отрывок письма Троцкого Радеку:

«…Доклад Рыкова об итогах июньского Пленума ЦК на московском активе – факт крупного политического значения. Это доклад победителя… При помощи чрезвычайных мер не добились ликвидации хлебного кризиса… Для правых разговор – серебро, а молчание – золото. Рыков и так израсходовал в своем докладе слишком много серебра… Сталин выжидает… Но и победа правого крыла была бы победой буржуазии над пролетариатом.

22. VП.1928.

Л. Троцкий»{776}.

Троцкий верен себе: он сохраняет левые позиции, а линию умеренных квалифицирует как реставрацию капитализма.

У Радека еще не иссякла энергия протестовать против положения Троцкого. Еще не угасла смелость. Еще сохранилась солидарность. 25 сентября 1928 года Карл Бернгардович пишет в Москву письмо:

«В ЦК ВКП(б)

Товарищи!

Получив сведения о болезни тов. Л. Д. Троцкого, я обратился в ЦК ВКП(б) с требованием перевести тов. Троцкого в условия, обеспечивающие возможность его лечения.

Вы исключили нас из партии и выслали как контрреволюционеров, не считаясь с тем, что старшие из нас по четверть века борются за коммунизм… Держать в ссылке тех, кто боролся с кулаком, – это или безумие, или сознательная помощь кулаку…

Революционный большевик, имеющий прошлое не хуже вашего, должен восстанавливать силы на 30 руб. в месяц. История с болезнью тов. Троцкого переполняет чашу терпения. Нужно поднять вопрос о прекращении ссылки большевиков-ленинцев с тов. Троцким во главе. Делайте это поскорее, чтобы мы, которые видели тов. Троцкого на всех фронтах гражданской войны, не дожили до позора поднимать голос для его спасения. Мы лишены партийного билета, но снабжены билетом за печатью ГПУ с обвинениями по 58 статье…

Томск, 25 сентября 1928 г.

К. Радек»{777}.

Письмо свидетельствует, что пока еще Радек держит сторону Троцкого, но уже ясно видно, что он борется и за себя. Последующие послания в ЦК говорят о постепенной «сдаче позиций». Эта эволюция характерна не только для Радека и Смилги, но и для всей оппозиции.

«В ЦК ВКП(б)

Заявление

В мировой буржуазной печати появился ряд статей т. Троцкого, посвященных его высылке и положению в СССР и в партии. По поводу этих статей, содержание которых в нашей печати извращено, а текст местами даже прямо фальсифицирован. Ярославский развертывает настоящую травлю. Он пытается изобразить т. Троцкого человеком, продающим свою политическую совесть мировой буржуазии. Ни один рабочий, ни один партиец, знающий более чем тридцатилетнюю службу Троцкого делу революции, не поверит этой клевете…

Но печатание статей внутриполитического характера – политическая ошибка Троцкого. Но мы не отрицаем возможности печатания в буржуазной печати статей против большевистской партии, в которую мы хотим вернуться. Троцкий представил борьбу последних лет как заговор Сталина против Троцкого, но умолчал об опасности со стороны правых…

Томск, 29.3.1929.

И. Смилга, К. Радек»{778}.

Это уже слова полукапитулировавших людей. Человек слаб. Лишь некоторые могут во имя идеи, во имя своих убеждений и принципов идти на Голгофу. Таких, как Троцкий, способных пройти до конца избранный путь, было мало. Одна из загадок советской действительности как раз и заключалась в том, что среди революционеров, оставшихся после Ленина, оказалось немного стойких людей, имевших мужество противостоять Сталину. Сегодня мы знаем, что в 20-е, да и в 30-е годы, очень многие не разделяли концепции Сталина о «построении социализма в одной стране» жертвенным способом. Но… большинство приспосабливались, заставляли себя верить в правоту узурпатора. Многое кроется в общечеловеческой слабости, склонной пасовать перед грубой силой, напором, демагогией. Но есть нечто, позволяющее понять податливость революционеров того времени. Советские лидеры тех лет не познали цены свободы. Получив ее, неожиданно свалившуюся с колесницы Первой мировой войны и автомобиля Керенского, большевики посчитали, что это их «приз» за верность марксизму. Благоговейное отношение к догматизированному марксизму, а затем и ленинизму, сослужило плохую службу массе партийцев. Даже очевидно нелепые, ошибочные, легкомысленные, волюнтаристские шаги высшего руководства, освященные очередной дюжиной цитат, представали перед людьми исполненными высшего смысла.

Когда оппозиция столкнулась с критикой, поношениями, репрессиями, прикрываемыми высокими ссылками на привычные догматы, многие заколебались, усомнились, растерялись. Оказалось очень мало людей, способных переступить через постулаты, отодвинувшие в тень завоеванную свободу. Оппозиция – это подсознательная попытка нащупать пути к утраченной свободе. Догматизированное мышление в конце концов перекрывало пути инакомыслию. Троцкистско-зиновьевская, как ее именовали (а по сути – активные представители, оппозиция, или левого крыла партии), стояла перед выбором: или постепенное уничтожение, или унизительная капитуляция. Подавляющее большинство выбрало второе.

Вскоре после слабого протеста, направленного в ЦК по поводу травли Троцкого, те же авторы шлют новое послание:

«В Центральную контрольную комиссию ВКП(б) Мы, нижеподписавшиеся, настоящим заявляем о своем согласии с генеральной политической линией партии и нашем разрыве с оппозицией… С теорией перманентной революции Троцкого ничего не имеем общего… Мы снимаем свои подписи с фракционных документов и просим принять обратно в партию…

Радек, Смилга»{779}.

Я подробно остановился на духовной одиссее Радека с тем, чтобы показать, что подобный путь политической и идейной капитуляции прошли большинство сторонников Троцкого. Что касается Муралова, Преображенского, Пятакова, Серебрякова и других единомышленников Троцкого, то каждый из них по-своему «выпал» из рядов оппозиции или просто был вынужден замолчать. Например, Преображенский – крупный ученый-экономист – видел волюнтаристский подход Сталина к проблеме преобразования города и села. Троцкий был с ним весьма откровенен. Но Преображенский где-то внутренне не принимал радикализм Троцкого, что ускорило их разрыв к концу 1928 года. Пятаков был человеком с «административным мышлением» и недостаточно тонко чувствовал политические нюансы. Пятаков ушел от Троцкого раньше других. Антонов-Овсеенко, будучи беспредельно преданным социалистическим идеалам, связывал будущее не с Троцким, а с дальнейшим развитием революции. Муралов был близок Троцкому по Гражданской войне. Этот человек, так много сделавший для революции, был привязан к бывшему наркомвоену лично, переживал за него, часто говорил, что «в партии неладно». Троцкий весьма ценил Серебрякова, считал его достаточно способным и интересным человеком, доверял ему. В апреле 1926 года в своем письме Леониду Петровичу Серебрякову он сообщал:

«Пишу Вам наспех. Тот разговор, который был у Вас со мною и несколькими другими товарищами по предложению Сталина и по соглашению с ним, получил совершенно неожиданное, прямо-таки фантастическое развитие. Дня через два после Вашего отъезда стали распространяться по аппарату слухи насчет того, что Серебряков перед отъездом в Маньчжурию организовал… фракцию, представителями коей… являются Троцкий, Пятаков и Радек, причем Пятаков оставлен для связи». В письме, на котором он поставил гриф «С. секретно», Троцкий пытается выяснить мотивы и цель инсинуации Сталина{780}.

Все подобные письма свидетельствуют о том, что было не только разномыслие, но и велась настоящая групповая, фракционная политическая борьба, в которой нередко забывают о содержании, целях и сосредоточиваются всецело на личностях, амбициях, эгоистических притязаниях отдельных лидеров. В этой борьбе Сталин не заботился о соблюдении «правил» партийного товарищества и элементарной этики. Троцкий тоже, как правило, не оставался в долгу. Но выиграть в этой борьбе он не мог. У генсека уже был огромный аппарат, ГПУ, расставленные им кадры.

Хотя на стороне Троцкого было немало интеллектуалов, а порой и историческая правда, шансы Сталина с самого начала были предпочтительнее. Генеральный секретарь смог, не в пример Троцкому, поднять значительную часть партийных масс на борьбу с созданным им жупелом троцкизма, умело используя ошибки и просчеты отверженного революционера.

Еще до высылки Троцкий пытался консолидировать своих немногочисленных сторонников. Как вспоминал его сторонник Н. Н. Гаврилов, Лев Давидович, приезжая в Ленинград, собирал полулегальные совещания на квартире своей первой жены Александры Львовны Соколовской, один-два раза – на квартире у знакомой семьи Раскиных. Оппозиционер выступал с докладом, делая упор на необходимость сплочения единомышленников: иначе «произойдет перерождение партии. Демократия в ВКП(б) в опасности. Возможен термидор». Выглядел он устало, хотя и был в свежем костюме, с подстриженной бородкой и короткими седеющими волосами. Зиновьев одновременно проводил встречи с представителями из оппозиции на квартире своего сторонника Алексеева. На этих совещаниях бывало обычно по 40–50 человек. Но массовые исключения из партии уже начались. Ряды оппозиции быстро редели. Сам Гаврилов был исключен из партии еще в конце 1926 года{781}.

О каждом известном оппозиционере можно сказать нечто особенное, что было присуще только этому человеку. Они не вынашивали планы реставрации капитализма, как о них писали позже. Они обладали прежде всего способностью самостоятельно думать, мужеством принимать ответственные политические решения, готовностью сомневаться в том, что казалось несомненным. Хотя среди сторонников Троцкого были, конечно, и случайные люди, следует признать, что внутренняя слабость оппозиции заключалась главным образом в отсутствии ясных, привлекательных альтернатив, которые она хотела предложить партии. Справедливо отмечая, что «партия входит в самую, быть может, ответственную эпоху своей истории тяжелым грузом ошибок своих руководящих органов»{782}, Троцкий и его сторонники тоже весьма смутно представляли себе, что нужно делать. Они знали, чего нельзя делать. Да, нужно бороться с «секретарской психологией», «бюрократическим назначенством», «ложной политикой»… Но конкретной альтернативной программы эта критика в целом не создавала. Во всяком случае, коммунистам она была непонятна. Вместе с тем нельзя сказать, что у Троцкого не было никакой программы. Была. Но до масс она доходила в крайне утрированном и неполном виде. Например, противники изображали Троцкого врагом строительства социализма в СССР, человеком, который вел дело к реставрации капитализма, хотя он считал, что переустройство общества надо вести в интересах все той же мировой революции, чтобы к ее началу успеть сделать как можно больше и тем самым облегчить борьбу и победу мировому пролетариату. Партия, как и общество, имеет много слоев. Троцкий обращался обычно лишь к ее верхнему слою. Но даже та небольшая когорта большевиков, которая последовала за ним, быстро таяла под натиском сталинского репрессивного аппарата.

Поражения 1927 года

Да, то был год многочисленных поражений Троцкого. Десятая годовщина Октябрьской революции не только подвела черту его личным притязаниям и амбициям, но и ярко высветила быстро идущий процесс тоталиризации партии и общества.

В 1927 году Троцкий вошел во главе «объединенной левой» оппозиции, программа которой была изложена еще на июльском (1926) Пленуме ЦК в двух документах: «Заявлении 13-ти» и «Платформе 83-х». В этих заявлениях было немало верного, ибо они продолжали идеи «Письма Троцкого членам ЦК и ЦКК РКП(б)» от 8 октября 1923 года{783} и «Заявления 46-ти» в Политбюро ЦК РКП(б) от 15 октября 1923 года{784}.

И сегодня нельзя не согласиться, что выступление Троцкого и оппозиции против создания зловещей партийной бюрократической машины было дальновидным шагом. Но протест против насилия государственного и партийного аппарата, увы, не был услышан. Теперь «левая» оппозиция увидела первоисточник бед в курсе партии на построение социализма в отдельно взятой стране. Будучи приверженцами мировой революции, Троцкий и его сторонники усмотрели в локализации революционной задачи не просто курс на изоляционизм, но и связанное с ним ограничение демократии, усиление тоталитарных тенденций, что является неизбежным в одинокой «крепости социализма», осажденной со всех сторон. Рациональный момент в этих рассуждениях был: превращение одной страны или группы стран в военный лагерь делает ненужным народовластие. «Крепость», «цитадель», а затем и «лагерь» нуждаются в вожде, цезаре, диктаторе. Троцкий это понимал лучше, чем кто-либо. Поэтому курс на построение социализма в одной стране, без привязки его к мировому революционному процессу, представлялся ему – и не без основания – ошибочным. А это, в свою очередь, рассуждал Троцкий, ведет к огромным трудностям в стране. Выступая против бюрократии, Троцкий, однако, видел спасение в левацких рецептах, что сразу же обесценивало его антисталинские бунтарства. «Неправильная политика, – подчеркивалось в ”Платформе 83-х“, – ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил: кулака, нэпмана, бюрократа»{785}.

Повторю, эти рассуждения и выводы об опасности бюрократического вырождения оказались в чем-то провидческими. Но эти выводы, вернее, их одномерное толкование, противоречили как будто стремлению миллионов людей продолжать идти социалистическим путем. Историческое нетерпение, вера в возможность быстро войти в мир обетованный путем гигантского скачка, чрезвычайных усилий стали характерной частью общественного сознания. А «объединенная левая» оппозиция, проповедуя глобальные радикальные идеи и лозунги, не нашла путей действенной борьбы против крепнущего цезаризма.

После того как в октябре 1926 года на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) по предложению Ленинградской парторганизации Троцкого вывели из состава Политбюро, он сосредоточил свое внимание на многочисленных устных и печатных выступлениях в защиту взглядов оппозиции. Почему же его вывели из Политбюро? Виктор Серж, со слов Н. И. Седовой, выдвигает такую версию. Незадолго до вывода из высшего исполнительного органа партии Троцкий по какому-то вопросу яростно схватился на заседании Политбюро со Сталиным. Кажется, генсек поставил вопрос о необходимости раскаяния оппозиции на XV партконференции. Троцкий гневно возражал, делая упор на недопустимость диктата в партии. Кульминацией спора были слова Троцкого, брошенные Сталину: «Первый секретарь выставляет свою кандидатуру на пост могильщика партии!» Генсек вспыхнул, затем побелел, его глаза потемнели. Поперхнувшись на слове, он обвел всех тяжелым взглядом и, повернувшись, выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

На квартиру к Троцкому пришли Муралов, Пятаков, Смирнов. Когда Лев Давидович вернулся, все бросились к нему: зачем он сказал это? Теперь Сталин – смертельный враг, он никогда не забудет и не простит этого оскорбления! Но Троцкий был спокоен, хотя и бледен. Он только махнул рукой: что сделано, то сделано! Все поняли: разрыв окончателен{786}. Было ясно, что Сталин сделает все, чтобы изгнать Троцкого из Политбюро.

Лев Давидович внешне спокойно отнесся к изменению своего политического статуса. А ведь положение члена Политбюро до 1985 года можно было сравнить разве что с принадлежностью к императорской фамилии, а по реальной власти – оно несравнимо выше. Троцкий с головой ушел в литературную работу, часто встречался со своими сторонниками, много писал, пытаясь доводить свои взгляды до партии через печать. Но газеты и журналы теперь уже дружно отвергали его статьи. Многие из них так и остались неопубликованными, и прочесть их стало возможным лишь спустя десятилетия. Троцкий иногда пытался протестовать:

«Политбюро

Президиуму ЦКК

Политбюро постановило 12 мая не печатать мои статьи. Речь, очевидно, идет о двух статьях, – о статье ”Китайская революция и тезисы тов. Сталина“, которую я послал в ”Большевик“, и… ”Верный путь“, которую я послал в ”Правду“… После этого, в порядке внезапности, появляются тезисы тов. Сталина, представляющие собою закрепление и усугубление наиболее ошибочных сторон в корне ошибочной политики… Механически можно временно все подавить: и критику, и сомнения, и вопросы, и возмущенный протест. Но такие методы Ленин называл грубыми и нелояльными…

16 мая 1927 г.

Л.Троцкий»{787}.

Чувствуя, как уменьшаются шансы оказать влияние на решения, принимаемые партийной верхушкой, Троцкий проявляет немалое мужество. В своем личном письме к Н. К. Крупской 17 мая Троцкий с горечью пишет: «…Сталин и Бухарин изменяют большевизму в самой его сердцевине – в пролетарском революционном интернационализме… Поражение немецкой революции 1923 г., поражение в Болгарии, в Эстонии, поражение генеральной стачки в Англии, поражение китайской революции в апреле – чрезвычайно ослабили международный коммунизм… Понижение международно-революционных настроений нашего пролетариата есть факт, который усиливается партийным режимом и ложной воспитательной работой (социализм в одной стране и пр.). Мудрено ли, что в этих условиях левому, революционному, ленинскому крылу партии приходится плыть против течения?.. ”Борьбу на истощение“ против оппозиции, ведшуюся за последнее полугодие, Сталин решил теперь заменить ”борьбой на истребление“… Мы будем плыть против течения…»{788} И, видя мужество своего лидера, с ним «плыли против течения» несколько тысяч его единомышленников. Среди них были имена, известные в партии: З. Аршавский, А. Белобородов, Я. Бялис, Р. Будзинская, Н. Валентинов, И. Врачев[15], И. Вардин, Н. Емельянов, Г. Зиновьев, Н. Муралов, Р. Петерсон, Г. Пятаков, О. Равич, К. Радек, Л. Серебряков, И. Смирнов, Г. Сафаров, И. Смилга, Л. Сосновский, М. Харитонов, В. Эльцин и другие большевики.

Над Троцким неоднократно устраивались различные судилища. Так, в июне 1927 года на многочасовом заседании ЦКК бывший член Политбюро произнес две полуторачасовые речи, не столько оправдываясь, сколько нападая. Председательствующий Орджоникидзе неоднократно прерывал Троцкого. Обвиняемый с горечью бросал фразы: «Я утверждаю, что вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу. Слишком много веры в аппарат. В аппарате – огромная внутренняя поддержка друг друга, взаимная страховка. Вот почему не удается даже сокращать штаты. Независимость от массы создает систему взаимного укрывательства. И все это считается главной опорой власти. В партии у нас сейчас ставка на секретаря, а не на рядового партийца. Таков весь режим партии…»{789}

Одним из объектов борьбы со Сталиным Троцкий избрал китайскую революцию. Генсек часто колебался в выборе позиции по этому вопросу. Троцкий же придерживался более левых, радикальных взглядов на судьбы революции в Китае. Он надолго сохранил впечатление от встречи с Чан Кайши, которая состоялась 27 ноября 1923 года. Трехчасовая беседа прояснила Председателю Реввоенсовета Республики важные вопросы. Троцкий много писал о китайской революции, подготовил о ней десятки статей. В одном лишь 1927 году их было несколько: «Классовое отношение к китайской революции», «О лозунге Советов в Китае», «Ханькоу и Москва», «Положение в Китае после переворота Чан Кайши», «Новые возможности китайской революции и новые ошибки» и др. Есть даже написанная им книга «Проблемы китайской революции». Но, начиная с 1926 года, все, что Троцкий написал о Китае, он рассматривал только через призму «ошибок Сталина». А это вело к односторонности анализа. Так, в апреле 1927 года он подготовил большую статью «Китайская революция и тезисы тов. Сталина», в которой доказывал ошибочность линии ВКП(б) на Востоке. Троцкий отмечал, что в Китае «упущен революционный темп», не политизировано крестьянство. А «кто ведет мирную политику в аграрной революции, – левацки утверждал Троцкий, – тот погиб. Кто откладывает, колеблется, выжидает, упускает время, тот погиб»{790}. Рукопись статьи вся испещрена пометками, свидетельствующими о желании Троцкого сильнее подчеркнуть политическую слабость Сталина.

Тому же посвящены и черновые наброски (объемом в 114 страниц!) статьи, озаглавленной «Новый этап китайской революции» и предназначенной для Президиума ИККИ. Суть ее заключалась в доказательстве «цепи ошибок» Сталина в международных вопросах. «Оппортунистическая линия Сталина – Бухарина, после беспомощных колебаний туда и сюда, описывает резкий зигзаг; борьба с империализмом исчезает, ее место занимает борьба с феодализмом…»{791}

Судя по содержанию «китайских материалов», Троцкий не только пытался анализировать процессы, протекающие в Китае, не только вскрывал «беспомощность» Сталина в международных делах, но и по-прежнему утверждал, что Восток остается одним из важнейших революционизирующих факторов. Троцкий надеялся, что обращение к китайскому вопросу поможет ему усилить положение оппозиции и ослабить фракцию Сталина.

Но развязка приближалась. Сталин и его новое окружение сделали ставку на непрерывную дискредитацию Троцкого и его сторонников, постепенную изоляцию их от масс, создание образа «маловеров» и «капитулянтов». В итоге Троцкий, ставя глобальную цель – победу мировой революции, предстал перед страной и партией как человек, отрицающий возможность создания социалистического общества в СССР. Этот образ в общественном сознании в большей степени сумел создать Сталин, но отчасти повинен в этом и сам Троцкий. Опальный лидер максимально помог здесь генсеку. Он писал различные заявления, протесты, обращения, справки и адресовал их в ЦК, Политбюро; в них он подвергал резкой критике буквально все сферы советской действительности, политики партии и государства.

Иногда это были документы, подписанные не им, а его сторонниками, но в них чувствуется направляющая рука лидера. Например, большой, более чем стостраничный доклад «Современный этап революции и наши задачи», подписанный группой членов оппозиции, редактировался Троцким, и в нем предельно ясно выражена центральная мысль: «Новая теория победы социализма в одной стране ведет к предательству международной революции ради сохранения безопасности СССР… Это означает отказ от ленинской формулы о вступлении капиталистического мира в эпоху войн и революций, ликвидаторскую позицию по отношению к мировой революции»{792}.

Оппозиционеров прорабатывали на пленумах, собраниях, митингах. Сторонники Троцкого находились в глухой обороне. Их левацкие тезисы о необходимости «зажима» кулака, форсирования индустриализации, об инициировании мирового революционного пожара, невозможности построения социализма в одной стране усугубляли положение оппозиции. Масса партийцев не воспринимала предупреждений об опасности бюрократизации общества. Для рабочего, крестьянина бюрократ – это просто волокитчик, взяточник, нерасторопный чиновник. Большинство партийцев не понимало, что бюрократия государственного характера – это конец народовластию.

Культура дискуссий, политической борьбы в обществе была крайне низкой, даже в высшем эшелоне партии. Например, на августовском (1927) Пленуме ЦК во время выступления Каменева, пытавшегося доказать, что разномыслие естественно, его перебил Голощекин:

– Кто вам написал то, что вы читаете?

– А вы просто дурак, – ответил Каменев.

– Нельзя ли без таких выражений? По-вашему, все – дураки, только вы – умные, – вмешался Шкирятов.

– Это можно слышать только от глупого человека, который научился языку фашистов, – вновь ввернул Голощекин.

– Вы меня, товарищи, послали к Муссолини, – парировал Каменев{793}.

Позиции сторон были непримиримы. Оппозиция была обречена. Лидера оппозиции от тюрьмы пока спасала только его известность. Но Троцкий не сдавался.

Сталин с помощью аппарата все больше развенчивал Троцкого как героя революции и Гражданской войны. Во время работы объединенного Пленума ЦК и ЦКК партии (октябрь 1927 г.) Сталин уничижительно говорил о роли Троцкого на фронтах Гражданской войны, намекая даже на его трусость. Возмущенный Троцкий тут же пишет письмо Л. П. Серебрякову:

«Дорогой Леонид Петрович.

Сталин рассказывал, что будто во время его работы вместе с Вами на Южном фронте я явился на Южный фронт всего один раз, крадучись, на полчаса, в автомобиле с женой… При этом прибавил, примерно, следующее: дело было зимою, шел снег, Троцкий приехал ночью и тут же уехал, потому что ему запрещено было приезжать на Южный фронт…»

Далее Троцкий пишет, что никогда никто не запрещал ему бывать на Южном фронте, никогда он с женой на фронт не направлялся и что на Южном фронте, как свидетельствует поездной журнал, он провел недели и месяцы… Троцкий просит подтвердить вздорность утверждений Сталина»{794}.

Здесь хотелось бы отметить, что Сталин и Ворошилов даже пошли на вымысел: якобы было решение ЦК, запрещавшее Троцкому вмешиваться в дела Южного фронта и «переходить его разграничительные линии». Впервые эту «утку» Сталин пустил в 1924 году, а Ворошилов повторил ее в статье «Сталин и Красная Армия».

Но опровергать публично утверждения генсека уже не было возможности. То, что говорил Сталин, тиражировали «Правда», «Большевик», другие издания. А то, о чем говорил Троцкий и его сторонники, узнавал лишь небольшой круг людей. Сталин вел наступление широким фронтом, не оставляя оппозиции надежд на спасение или хотя бы на «сохранение лица». Лидер «левой» оппозиции отчаянно отбивался.

Поскольку Троцкий особенно активно критиковал политику Политбюро и ЦК по вопросам китайской революции, было решено первый поражающий удар нанести на объединенном заседании Президиума Исполкома Коминтерна и Международной контрольной комиссии. Накануне Сталин встретился с членами Исполкома для выработки общей линии поведения. Договорились об изгнании Троцкого из Коминтерна. Было решено также обсудить и поведение Воислава Вуйовича, поддерживавшего Троцкого в ИККИ. Поскольку Исполком Коминтерна всегда состоял на «содержании» ВКП(б), он постепенно превратился в международный придаток кремлевского руководства. Возражений против исключения Троцкого из Исполкома Коминтерна, естественно, не было…

Заседание состоялось 27 сентября 1927 года. На нем присутствовали: Н. И. Бухарин, И. В. Сталин, В. М. Молотов, Л. Д. Троцкий, Э. Прухняк, З. Й. Ангаретис, А. А. Сольц, Я. Я. Анвельт, Пеппер, Дж. Т. Мэрфи, М. Н. Рой, С. Катаяма, Семаоэн, М. Торез, Лодж, С. А. Лозовский, О. В. Куусинен, Б. Шмераль, Л. А. Шацкин, Г. Мюллер, В. Мицкевич, К. Маннер, А. Бадулеску, Х. Кабакчиев, К. Крейбих, В. Вуйович, С. А. Бартошевич, В. Богуцкий. (Перечисление фамилий дано по отчету ЦК ВКП(б); инициалов Пеппера и Лоджа мне, к сожалению, установить не удалось. – Д. В.)

Чтобы представить характер международного «суда», приведу некоторые выдержки из стенограммы заседания:

«Куусинен (председательствующий): На заседание приглашены кроме членов Президиума также все члены и кандидаты ИККИ и все члены Международной комиссии, находящиеся в Москве. Вопрос о продолжении фракционной деятельности тт. Троцким и Вуйовичем.

Куусинен делает получасовой доклад, в котором говорит, что 30 мая 1927 года ИККИ категорически запретил Троцкому и Вуйовичу всякое продолжение фракционной борьбы. Однако через 10 дней после этого решения вожди русской оппозиции с т. Троцким во главе организовали антипартийную демонстрацию на Ярославском вокзале в связи с отъездом т. Смилги… Создают нелегальные группы, имеют подпольную типографию, ведут беспощадную фракционную борьбу. Они именуют себя ”большевиками-ленинцами“, однако что общего имеет их поведение с большевизмом и ленинизмом?

Троцкий (перебивает): Герой финляндской революции учит меня большевизму и ленинизму…

Куусинен: Когда вы получите слово, вы можете рассказывать свои сказки. Метод личных инсинуаций всегда был для вас характерен. Вы применяете его даже в отношении лучших русских революционных вождей, и я считаю для себя честью, если вы на меня клевещете… Руководство Коминтерна должно вмешаться и исключить троцкистов из собственной среды».

Троцкий делает целый доклад из 25 пунктов. Читает, медленно откладывая лист за листом, о китайской революции, о борьбе против войны, о дисциплине и партийном уставе… Вот несколько мыслей из доклада обвиняемого:

«…Вы обвиняете меня в нарушении партийной дисциплины. Я не сомневаюсь, что у Вас готов уже и приговор…

…Сталин, грубый и нелояльный, на последнем Пленуме смел говорить о едином фронте – от Чемберлена до Троцкого…

…Партии приказано молчать, потому что политика Сталина есть политика банкротства. По-вашему, лишение куска хлеба ленинцев, не желающих стать сталинцами, – все это в порядке вещей. Вчера исключены из партии за переписывание и распространение платформы оппозиции тт. Охотников, Гутман, Дворис, Кашганская, Карин, Максимов, Владимиров, Рабинович, Гердовский, Воробьев. Это превосходные партийцы…

…Сталин вам подсказывает выход: исключить Троцкого и Вуйовича из Исполкома Коминтерна. Я думаю, что вы это выполните. Режим Сталина потрясает партию односторонними дискуссиями, исключениями, репрессиями…»

Далее Троцкий говорит пророческие по своей сути слова, верность которых подтверждена последующими историческими событиями:

«Личное несчастие Сталина, которое все больше становится несчастием партии, состоит в грандиозном несоответствии между идейными ресурсами Сталина и тем могуществом, которое сосредоточил в своих руках партийно-государственный аппарат… Бюрократический режим неотвратимо ведет к единоначалию».

Но именно это «грандиозное несоответствие» в пользу могущества аппарата Сталина объясняет весь дальнейший ход заседания:

«Мэрфи: Только что мы были свидетелями чрезвычайно тяжелого зрелища. Тов. Троцкий пришел сегодня вечером сюда как эмиссар другой партии, а не как член Исполкома Коминтерна.

Торез: Пора кончать с фракционной борьбой оппозиции.

Когда я был в Донбассе, то шахтеры сказали мне, что они не склонны перейти на сторону троцкистской оппозиции…

Троцкий: На каком языке Вы говорили?

Пеппер: Троцкий всегда соединял левые фразы и правые деяния с методом непристойной личной клеветы. От имени американской партии требую исключения Троцкого.

Катаяма: Мы выслушали Вас и осуждаем Вас.

Вуйович: Я согласен с речью Троцкого. Вы наносите удар по русской революции.

Бухарин: Если мы посмотрим на речь Троцкого, то она есть платформа дикой лжи и клеветы против нашей партии и Коминтерна. Нужно спросить Троцкого, почему он сейчас не стоит, как солдат – руки по швам – перед партией?

Троцкий: Вы сжимаете за горло партию…»

Куусинен подводит итоги обсуждения и ставит вопрос об исключении Троцкого из членов ИККИ, а Вуйовича из кандидатов в члены ИККИ.

Троцкий берет слово для заявления, в котором говорит, что утверждение Куусинена о том, что прошедшее десятилетие было десятилетием его (Троцкого) борьбы против ленинизма, – лживо. Еще совсем недавно Куусинен не посмел бы этого сказать. Приводит слова Ленина со ссылкой на протокол Петроградского комитета от 1(14) ноября 1917 года о том, что Троцкий «лучший большевик». Чудовищно, что теперь вообще приходится опровергать такого рода клевету куусиненов, пепперов и братии.

«Куусинен: Ленин характеризовал Троцкого как небольшевика…

Троцкий: Каждый понимает, что Ленин не потерпел бы в Политбюро небольшевика…

Бухарин: Если вы не опомнитесь вовремя, вас неизбежно ждет политическая смерть…»

Поражаешься политической слепоте большевистских лидеров. Критикуя, громя Троцкого, наделавшего действительно немало ошибок, никто из них не хотел увидеть вещего предупреждения, что «бюрократический режим неотвратимо ведет к единоначалию». Бросая фразы о неизбежной «политической смерти» Троцкого, «вожди» близоруко полагали, что их не ждет та же участь. Увы, кровавая жатва захватит миллионы, и большинство хулителей Троцкого падут раньше, чем сам отверженный революционер.

Но судилище продолжается.

«Крейбих: Троцкий – Вуйович сами исключили себя из Исполкома…

Сталин: Ораторы здесь говорили так хорошо, особенно Бухарин, что мне мало что остается сказать. Против чего ведут борьбу троцкисты? Против ленинского режима в партии…»

Излюбленный прием – обращение к Ленину. Ведь Сталин давно понял: монополизация «права» на Ленина дает ему беспроигрышные аргументы в борьбе с любой оппозицией. А «оркестр» играет так слаженно, особенно хорошо солирует в нем Бухарин, поэтому ему «мало что остается сказать». Сталин уверен: Троцкий потерпит здесь очередное фиаско. Но на его тираду загнанный оппозиционер бросает: «Вы лжете…»

«Сталин: Приберегите для себя крепкие слова. Вы дискредитируете себя бранью. Вы – меньшевик! (Это уже звучит как ”предатель“. – Д. В.)

Рой: Я – за исключение Троцкого из ИККИ.

Кабакчиев: Я тоже за исключение.

Ангаретис: Им не место в ИККИ.

Семаоэн: Нужно покончить с оппозицией».

Единственное предложение ставится на голосование, и Троцкий единогласно исключается из ИККИ, а Вуйович – из кандидатов в члены Исполкома»{795}. Троцкий потерпел в роковом для себя 1927 году первое официальное поражение. На политическом небосклоне его звезда неуклонно падала: в 1925 году он был снят с поста Председателя Реввоенсовета и наркома по военным делам, в 1926 году выведен из состава Политбюро ЦК партии, а вот теперь выброшен из Исполнительного Комитета Коминтерна. Но это не последнее поражение.

За рубежом внимательно следили за внутрипартийными баталиями, развернувшимися в большевистской партии. Особенно пристально вглядывались в происходящее на советской сцене недавние актеры российской драмы – меньшевики. «Социалистический вестник» – орган РСДРП (так продолжала называть себя партия меньшевиков) – в августе 1927 года писал: «…борьба за власть грозит стране новыми авантюрами, новыми бедствиями. Но все это происходит в узкой среде компартии, вне ее возбуждая волнение лишь в узкой среде рабочих с. д. или не отвыкшей политически мыслить интеллигенции. За этими пределами, в массах, даже городских, есть любопытство, но нет страстной заинтересованности. Борьба Троцкого против Сталина мало что говорит сердцу рядового рабочего… оппозиция боится рабочей массы, не решается перенести спор в ее среду. И в этом – обреченность оппозиции в ее теперешней форме. Их спор со сталинцами решит односторонне их противник. Нет третьего, к кому можно апеллировать, нет суперарбитра…»{796} Ничего не скажешь, в органе, основанном Л. Мартовым к 1920 году, были люди, умевшие неплохо анализировать обстановку и издалека.

О реакции меньшевиков сообщали и органы Менжинского. Иностранный отдел ОГПУ докладывал в июле 1927 года членам Политбюро «о настроениях меньшевиков в Берлине». В донесении говорилось: «Авторитет компартии, благодаря приемам Сталина, по мнению меньшевиков, ведет к ее падению… Атмосфера все более наполняется электричеством и какая-нибудь искра может вызвать взрыв. Единственный человек, который, может быть, еще может спасти положение, по мнению меньшевиков, – это Троцкий, так как он пользуется самым большим авторитетом. На него еще смотрят как на вождя, и то, что его держат в плену, не способствует умалению его авторитета…»{797} Как видим, доклады спецслужб большевиков весьма отличались от аналитических материалов «Социалистического вестника».

Осенью 1927 года Троцкий был чрезвычайно активен. Почти ежедневно он встречался с руководителями групп сторонников у себя на квартире, ездил в Ленинград, выступал в институтах, писал многочисленные заявления в ЦК, принимал иностранных корреспондентов, ругался по телефону с редакторами газет и журналов, дружно отказывавших ему в публикациях. Он чувствовал: шансов остаться на политической сцене все меньше и меньше. Его уже оттеснили от рампы. Троцкий понимал, что если не удастся устоять, то политическим разгромом дело не кончится. Он имел возможность не раз горько пожалеть, что в 1923 и 1924 годах, когда шансы еще были, он легкомысленно сдавал «территорию» влияния без боя: часто брал отпуска, уезжал на недельные охоты, лечился на Кавказе, а затем ездил на целый месяц для консультаций к врачам в Берлин, летом 1927 года собирался отдыхать и лечиться в Париже… Правда, врач Ф. А. Гетье – по своей ли воле, либо по подсказке – отговорил супругов от планов поездки во Францию:

«Глубокоуважаемая и дорогая Наталья Ивановна!

Ваши планы относительно поездки в окрестности Парижа для лечения малярии, откровенно скажу, мне не по душе. Не по душе, во-первых, потому, что не знаю, насколько здорова местность, в которой Вы будете жить, во-вторых, в какие врачебные руки Вы попадете. Льва Давидовича видел вчера (3 мая). Он выглядит довольно хорошо, гораздо свежее и бодрее, чем до поездки…

Преданный Вам Ф. Гетье»{798}.

Настаивала на этот раз на поездке Наталья Ивановна: с Парижем у нее многое связано – студенческая молодость, первые революционные «уроки», знакомство с будущим мужем, совместная жизнь с Львом Давидовичем во время Первой мировой войны. Она чувствовала, что события развиваются таким образом, что, может быть, вслед за Смилгой, Сафаровым, Бровером и другими придется последовать в долгую ссылку. Предчувствие ее не обманывало…

Сам Троцкий вспоминал позже об этой осени 1927 года: «В разных концах Москвы и Ленинграда происходили тайные собрания рабочих, работниц, студентов, собиравшихся в числе от 20 до 100 и 200 человек для того, чтобы выслушать одного из представителей оппозиции. В течение дня я посещал два-три, иногда четыре таких собрания. Они происходили обычно на рабочих квартирах. Две маленькие комнаты бывали битком набиты, оратор стоял в дверях посредине. Иногда все сидели на полу, чаще, за недостатком места, приходилось беседовать стоя. Представители контрольной комиссии являлись нередко на такого рода собрания с требованием разойтись. Им предлагали принять участие в прениях. Если они нарушали порядок, их выставляли за дверь. В общем на этих собраниях в Москве и Ленинграде перебывало до 20 000 человек»{799}.

В октябре в Ленинграде проходила сессия исполкома Ленсовета. В ее честь состоялась многолюдная демонстрация. Троцкий с Зиновьевым, стоящие у центральной трибуны, вызывали повышенное внимание к себе. Многие проходящие демонстранты тепло их приветствовали. Простые граждане по-прежнему видели в Троцком не лидера оппозиционеров, а героя Гражданской войны, создателя Красной армии. Но радости такой оборот событий у Троцкого не вызвал. Он понимал, что аплодисменты и приветственные выкрики в его адрес были адресованы его прошлому. В настоящем шансы оппозиции продолжали стремительно убывать.

В конце октября Троцкий был приглашен еще на один, последний для него объединенный Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Больше ему, одному из соратников Ленина, бывшему члену Политбюро, герою Гражданской войны, не бывать в «большевистском штабе». Троцкий не питал иллюзий об исходе обсуждения его оппозиционной деятельности.

Заседание проходило исключительно бурно. Когда дали слово Троцкому, то после первых же его фраз начались выкрики, шум, послышались оскорбления. Речь Троцкого была страстной, но сумбурной. Поправляя пенсне, полувыставив руку вперед, Троцкий торопливо читал текст, почти не глядя в зал. Рукой он закрывался не зря: к нему были обращены не только выкрики – «лжец», «болтун», «продался», «клевета», – участники Пленума бросали в него книги, чернильницы, стаканы, другие предметы. То была унизительная картина: партийный ареопаг распинал одного из своих вождей, осмелившегося пойти против течения. Через гул зала доносился торопливый, возбужденный, не похожий на обычный, голос Троцкого:

«Прежде… два слова о так называемом троцкизме. Каждый оппортунист пытается этим словом прикрыть свою наготу. Чтобы построить ”троцкизм“, фабрика фальсификаций работает полным ходом и в три смены… В нашей июльской декларации прошлого года (заявление оппозиционеров. – Д. В.) мы с полной точностью предсказали все этапы, через которые пройдет разрушение ленинского руководства партии и временная замена его сталинским. Я говорю о временной замене, ибо чем больше руководящая группа одерживает «побед», тем больше она слабеет».

Дождавшись, когда смолкнут выкрики и оскорбления, посмотрев во враждебный зал, Троцкий вновь склоняется над приготовленным текстом. Раньше за неумение свободно произнести речь он едко называл некоторых партийных деятелей «шпаргальщиками», а сейчас сам, как будто оставив где-то на митинговой площади талант трибуна, торопливо читает, читает:

«Вы хотите нас исключить из Центрального Комитета. Мы согласны, что эта мера полностью вытекает из нынешнего курса на данной стадии его развития, вернее, его крушения… Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, уже не просто личные качества; они стали качествами правящей фракции, ее политики, ее режима… Сталин, в качестве генерального секретаря, внушал Ленину опасения с самого начала. ”Сей повар будет готовить только острые блюда“, – так говорил Ленин в тесном кругу в момент XI съезда…»

Сталин, которого часто упоминал в своей речи Троцкий, сидел спокойно, поглядывал в зал, правил текст своей большой речи, к которой он сейчас приписал заголовок «Троцкистская оппозиция прежде и теперь». Изредка бросая взгляды на похудевшего за последние годы Троцкого, рисовал на полях доклада многочисленных волков, а затем брал из стакана красный карандаш и делал фон волчьей стаи багровым… А Троцкий торопливо произносил речь, отмеряя последние минуты своей принадлежности к руководству партии большевиков:

«Сегодня ”обогащайся“, а завтра ”раскулачивайся“ – Бухарину это легко[16]. Ковырнул пером – и готово. С него взятки гладки… За спиной крайних аппаратчиков стоит оживающая внутренняя буржуазия… За ее спиной – мировая буржуазия.

…Непосредственной задачей Сталина является: расколоть партию, отколоть оппозицию, приучить партию к методам физического разгрома. Фашистские свистуны, работа кулаками, швыряние книгами или камнями, тюремная решетка – вот пока на чем временно остановился сталинский курс, прежде чем двинуться дальше (что правда, то правда – курс будет развиваться, да и направление его определено верно. – Д. В.)… Зачем ярославским, шверникам, голощекиным и другим спорить по поводу контрольных цифр, если они могут толстым томом контрольных цифр запустить оппозиционеру в голову?.. Уже раздаются голоса: ”Тысячу исключим, сотню расстреляем – и в партии станет тихо“… Это и есть голос Термидора». Никто еще не знает, сколько будет исключено и расстреляно, чтобы в партии стало действительно «тихо».

Троцкий переоценивает значение своей платформы, которую поддерживают всего несколько тысяч интеллигентов, немного рабочих, но среди его сторонников почти нет крестьян. Последние слова Троцкого наивно выражают надежду, которой не суждено сбыться:

«Травля, исключения, аресты сделают нашу платформу самым популярным, самым близким, самым дорогим документом международного рабочего движения. Исключайте, – вы не остановите победы оппозиции, т. е. победы революционного единства нашей партии и Коминтерна!»{800}

День 23 октября 1927 года, канун десятилетия Октябрьской революции, стал для одного из ее триумфаторов последним выступлением в «штабе победоносной партии». Теперь ему останется только вспоминать прошлое и бороться пером, организацией своих малочисленных сторонников, которые будут называть себя «большевиками-ленинцами».

Все шло по сценарию, разработанному в кабинете генсека. После дружного хора осуждений, яростно требовавших изгнания Троцкого из ЦК и партии, слово взял главный режиссер политического спектакля. Напомню лишь некоторые фрагменты его полуторачасового выступления. Негромким голосом, изредка заглядывая в текст, временами резко размахивая здоровой правой рукой, словно отсекая повинные головы, Сталин начал вкрадчиво:

«Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина, этот факт объясняется тем, что Сталин знает, лучше, может быть, чем некоторые наши товарищи, все плутни оппозиции; надуть его, пожалуй, не так-то легко, и вот они направляют удар прежде всего против Сталина. Что ж, пусть ругаются на здоровье.

Да что Сталин, Сталин – человек маленький. Возьмите Ленина». И генсек начал долго, пунктуально перечислять все грехи Троцкого, его «хулиганскую травлю Ленина». Сталин вновь вспоминает письмо Троцкого к Чхеидзе в апреле 1913 года, где тот называет Ленина «профессиональным эксплуататором всякой отсталости в русском рабочем движении». Зачитав цитату, Сталин смотрит в глаза всему залу, жадно следящему за речью генсека:

«Язычок-то, язычок какой, обратите внимание, товарищи. Это пишет Троцкий. И пишет он о Ленине. Можно ли удивляться тому, что Троцкий, так бесцеремонно третирующий великого Ленина, сапога которого он не стоит, ругает теперь почем зря одного из многих учеников Ленина – тов. Сталина»{801}.

Эти слова Сталин говорил и раньше, но этот прием помог ему сейчас вновь представить себя «учеником Ленина», и получалось, что воевать с ним – почти одно и то же, что воевать с самим Лениным (который, кстати, сапог не носил).

Затем Сталин уличает Троцкого в непоследовательном отношении к «Завещанию» Ленина. Да, в сентябре 1925 года оппозиционер утверждал, что сами разговоры о последнем распоряжении вождя – «злостный вымысел». Так «на каком же основании, – повышает голос Сталин, – теперь Троцкий, Зиновьев и Каменев блудят языком, утверждая, что партия и ее ЦК ”скрывают“ завещание Ленина?»

Речь, состоящая, как катехизис, из восьми частей, не оставляет камня на камне от оппозиции и Троцкого:

«В 1921 году Ленин предлагал исключить из ЦК и из партии Шляпникова не за организацию антипартийной типографии и не за союз с буржуазными интеллигентами, а за одно лишь то, что Шляпников осмелился выступить в партийной ячейке с критикой решений ВСНХ. Сравните теперь это поведение Ленина с тем, что делает теперь партия в отношении оппозиции, и вы поймете, до чего распустили мы дезорганизаторов и раскольников… Говорят об арестах исключенных из партии дезорганизаторов, ведущих антисоветскую работу. Да, мы арестовываем и будем арестовывать, если они не перестанут подкапываться под партию и Советскую власть».

Последней фразой сказано больше, чем, возможно, хотел сам Сталин. За «подкоп» под партию, которая создавалась как общественная организация, – тюрьма. По сути, этой фразой Сталин подтвердил быстрое превращение партии в государственную организацию, некий политический орден при хунте (пока не при диктаторе!).

«На прошлом пленуме ЦК и ЦКК в августе этого года меня ругали некоторые члены пленума за мягкость в отношении Троцкого и Зиновьева, за то, что я отговаривал пленум от немедленного исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК… Возможно, что я тогда передобрил (курсив мой. – Д. В.) и допустил ошибку…»

Из уст Сталина слышать, что он может «передобрить» – случай уникальный. Больше этого он, конечно, не допустит. «Теперь надо стоять нам в первых рядах тех товарищей, которые требуют исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК».

Стоит подумать, почему после этих слов весь зал бурно аплодировал и скандировал: «Правильно! Троцкого из партии!» В такой партии (ордене) так и должно быть. Эффект психологического единения с вождем, когда рациональное в сознании отступает на задний план, а на первый выходят чувства фанатичной солидарности, стадности, бездумия. И как много будет такого в последующие годы! Сколько светлых, честных голов затопчет толпа! У Сталина была особая манера говорить: сказав эффектную фразу, он делал долгую паузу, глядя в зал, ожидая аплодисментов. И они всегда были… Напомнив о брошюре Троцкого «Наши политические задачи», изданной еще в 1904 году, Сталин обводит глазами участников заседания и эффектно заканчивает свою длинную речь:

«Брошюра эта интересна, между прочим, тем, что ее посвящает Троцкий меньшевику П. Аксельроду. Там так и сказано: ”Дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду“. (Смех. Голоса: ”Явный меньшевик“.)

Ну что же, скатертью дорога к ”дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду“! Скатертью дорога! Только поторопитесь, достопочтенный Троцкий, так как ”Павел Борисович“, ввиду его дряхлости, может в скором времени помереть, а вы можете не поспеть к ”учителю“»{802}.

Да, ту брошюру Троцкий посвятил П. Б. Аксельроду. Я говорил об этом в первой книге. Но Сталин еще не сказал, что в этой работе Троцкий, обвиняя В. Ульянова в диктаторстве, называет его «Максимилианом Лениным»! Молодой Л. Бронштейн отмечал тогда, что «бедный вождь» пришел к мысли, что его «подсиживает… партия!» Далее он писал: «Здесь тайна неудачи Ленина, и здесь же причина его мелочной подозрительности. Эта злостная и нравственно-отвратительная подозрительность Ленина, плоская карикатура трагической нетерпимости якобинизма, является, это нужно признать, наследием и вместе вырождением старой «искровской тактики»{803}. И хотя Сталин не стал приводить этих давних оценок, сказанного им было уже достаточно…

Сталин ожидал продолжительных аплодисментов, и они были. Долгие и, нельзя умолчать, искренние. Не все обратили особое внимание на сталинскую фразу: «Скатертью дорога к ”дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду!“» А мне кажется, она не была случайной. В 1927 году Сталин уже думал, как избавиться от Троцкого; физически устранить его он еще не решался, ссылка на восток лишь частично изолировала бы эту крупную личность… Сталину уже в год десятилетия Октября не раз приходила мысль выдворить Троцкого за границу, как это они – Политбюро – проделали вместе с Лениным в отношении большой группы русской интеллигенции. Думаю, что Сталин уже на октябрьском Пленуме 1927 года обмолвился о своем дальнем замысле.

В защиту Троцкого на Пленуме хотел выступить Х. Раковский. Но слова ему не дали. Он пытался опубликовать свою речь в «Дискуссионном листке», довести ее до сведения партии, но тщетно. В архиве Троцкого сохранилась эта непроизнесенная Раковским речь, и я приведу здесь лишь один ее фрагмент, чтобы показать, сколь эфемерной была аргументация Сталина:

«Нельзя же считать аргументами за исключение то, что приводил здесь тов. Сталин, например, указание на изданную тов. Троцким в 1904 г. брошюру, которую он посвящал ”дорогому учителю П. Б. Аксельроду“. Я не знаю, забыл ли тов. Сталин или он не знает, что Ленин несколько раньше тов. Троцкого также называл Аксельрода ”дорогим учителем“? Нельзя также считать аргументами всю эту дребедень, все эти антибиографические и биографические сведения, которые в обилии приводились здесь, но которые с излишком покрываются обоснованной теоретической критикой, которую мы слышали со стороны оппозиции»{804}. Но если бы Пленум и слушал речь Христиана Раковского, он бы ее все равно не услышал. Логика борьбы довела стороны до политической глухоты. Однодумство рождало каменоломни догматизма, в которых гасла любая свежая мысль.

Троцкий оказался вне Центрального комитета. Это было его второе крупное официальное поражение в том роковом году. Собрав бумаги и сунув их в старый портфель, бросив потухший взгляд на президиум, Троцкий прошел словно сквозь строй цыкающих, оскорбляющих, возбужденных судей – теперь уже не товарищей по ЦК. Он был ими навсегда отторгнут. 23 октября 1927 года Троцкий и Сталин в последний раз видели друг друга. Отныне неравную борьбу они будут вести лишь на расстоянии. С момента их встречи в 1913 году, когда они узнали друг друга, прошло почти 15 лет. Сколько событий за это время прокатилось по несчастной российской земле!

Троцкий сел в машину (ее пока еще не отобрали) и поехал к себе на квартиру в Кремль. Он уже был чужим и там, в резиденции новых правителей новой империи, а теперь – особенно. Наталья Ивановна и секретарь Гринберг, как могли, успокаивали посеревшего лицом Троцкого. Он и не ждал другого от заседания ЦК и ЦКК, кроме как исключения, но сама процедура, ее характер, форма действовали угнетающе. Сейчас наконец Троцкий почувствовал, что он отверженный революционер. «Но отторгнуть меня от истории они не в состоянии!» – возбужденно повторял Троцкий, выслушивая утешения близких.

На следующее утро Троцкий, ознакомившись с записью официальной стенограммы, продиктовал записку в Секретариат ЦК, в которой, в частности, говорилось о вчерашнем заседании: «В стенограмме не указано… что с трибуны Президиума мне систематически мешали говорить. Не указано, что с этой трибуны брошен был в меня стакан (говорят, что тов. Кубяком). В стенограмме не указано, что один из участников объединенного пленума пытался за руку стащить меня с трибуны, и пр. и пр. … Тов. Ярославский во время моей речи бросил в меня томом контрольных цифр… прибегая к методам, которые иначе никак нельзя назвать, как фашистски-хулиганскими.

…Во время речи тов. Бухарина, в ответ на реплику с моей стороны, тов. Шверник также бросил в меня книгу. Тов. Шверник – бывший секретарь ЦК, ныне руководитель Уральской организации партии. Надеюсь, что его подвиг будет закреплен в стенограмме»{805}.

Все было ясно: Сталин окончательно одержал верх над оппозицией. Но Троцкий не сдавался. Он по-прежнему ходил на собрания оппозиции, писал заявления, протесты, инструктировал активистов троцкистских групп. Логика политической борьбы подталкивала его к налаживанию организационных форм противодействия. Но было уже поздно. Начались массовые аресты, исключения из партии, увольнения с работы. Ряды оппозиции таяли.

Понимая, что игра проиграна, Троцкий тем не менее решил бороться до конца. Приближалась десятая годовщина Октябрьской социалистической революции. Троцкий, посоветовавшись с Каменевым, Зиновьевым, Смилгой и Мураловым, предложил принять участие в демонстрациях отдельными колоннами из его сторонников. В Ленинград, в еще некоторые города пошли циркуляры: «Заявить о твердости оппозиции участием в демонстрациях под своими лозунгами».

Колонны его сторонников в столице и в городе на Неве оказались немногочисленными. Участники несли портреты Ленина, Троцкого и Зиновьева, лозунги и транспаранты, двойной смысл которых могли понять лишь посвященные: «Долой кулака, нэпмана и бюрократа!», «Долой оппортунизм!», «Выполнить завещание Ленина!», «Хранить большевистское единство!». Но Сталин уже отдал необходимые распоряжения. Колонны были оцеплены милицией и слушателями школы ОГПУ и военных академий. Троцкий в Москве, а Зиновьев в Ленинграде на машинах поехали на улицам, пытаясь приветствовать демонстрантов и толпы вышедших на празднества людей. Нашлось немало таких, которые приветствовали вождей оппозиции, выкрикивали слова солидарности, махали руками. С балкона бывшей гостиницы «Париж» Смилга, Преображенский, Альский пытались обратиться к проходящим колоннам демонстрантов с краткими речами. Но ОГПУ быстро приняло меры. Смилгу и Преображенского бесцеремонно согнали с балкона, колонны оппозиционеров были рассеяны, а автомобиль Троцкого забросали камнями, разбили стекло. Сотрудники ОГПУ грозили применить оружие и для острастки даже сделали несколько выстрелов вверх.

Все было кончено. Публичная попытка обратиться к народу, партии оказалась запоздалой. В глазах рядовых партийцев Троцкий уже был врагом, раскольником, дезорганизатором, контрреволюционером. Правда, Троцкий и его сторонники пробовали протестовать. Муралов, Смилга и Каменев в тот же день, 7 ноября, направили записку в Политбюро ЦК и Президиум ЦКК, в которой, в частности, говорилось: «На Семеновской улице милиционеры и военные на глазах у Буденного, Цихона и других стреляли нам вслед (по-видимому, в воздух). Мы остановили автомобиль. Группа фашистов – человек пять – набросилась на автомобиль с площадными ругательствами, сломала рожок и разбила стекло фонаря. Милиционеры даже не подошли к автомобилю.

После поездки мы прибыли на квартиру члена ЦК ВКП(б) тов. Смилги. Над окнами квартиры вывешены были с утра плакат ”Выполнить завещание Ленина!“ и красное полотнище с портретами Ленина, Зиновьева и Троцкого… Дело закончилось тем, что человек 15–20 командиров школы ЦК и слушателей военной академии разбили дверь квартиры тов. Смилги, обратив ее в щепы, и насильно ворвались в комнаты… Сорван был также ”преступный“ плакат с упоминанием завещания Ленина, ворвавшиеся военные унесли в качестве ”трофея“ полотнище с сорванным портретом Ленина. На полу остались доски, щепы, крючья, битое стекло, разрушенный телефон и пр., в качестве свидетельства героических действий в честь Октябрьской революции».

Записка кончалась словами: «Дело идет о судьбе партии, о судьбе революции, о судьбе рабочего государства. Судить будет партия. Судить будет рабочий класс. Мы не сомневаемся в приговоре»{806}. Смилга позднее записал, что штурмом его квартиры руководил начальник Политуправления РККА Булин. С ним были секретарь Краснопресненского райкома Рютин, председатель райсовета этого района Минойчев, помощник Калина Вознесенский и другие официальные лица. Ворвавшиеся избили Преображенского, Мдивани, Гинзбурга, Мальцева, других сторонников Троцкого. То был настоящий погром, записал Смилга. Едва ли Муралов, Смилга и Каменев знали, что не рабочий класс и партия осудят тех, кто стал замешивать бетон тоталитаризма, а сама история. А вот их, как и многих других, судит Система, против зарождения которой они тщетно протестовали.

Троцкий также направил письмо в Политбюро с протестом против разгона колонн демонстрантов-оппозиционеров, «сопровождаемого избиениями». Такие налеты сопровождались, подчеркивал Троцкий, «разнузданными выкриками черносотенного, в частности, антисемитского характера…»{807}. Троцкий требовал расследования, оглашения результатов и наказания виновных. Но виновными были признаны Троцкий и руководимая ими оппозиция.

По предложению Сталина 14 ноября ЦКК исключила Троцкого и ряд других оппозиционеров из членов партии. Это было третье «зафиксированное» поражение лидера оппозиции в 1927 году. Он назвал это «спуском революции», который захватил с собой и его, одного из главных творцов этой революции. Последняя тонкая ниточка, связывавшая его с официальными кругами, с Кремлем, оборвалась. На другой день после исключения из партии теперь уже полностью опальный «выдающийся вождь» написал:

«Секретарю ЦИК СССР

Сим извещаю, что в связи с состоявшимся обо мне решением я вчера, 14 ноября, выселился из занимавшейся мною до сих пор квартиры в Кремле. Впредь до того, как найду себе постоянную квартиру, я временно поселился в квартире тов. Белобородова (ул. Грановского 3, кв. 62). Ввиду того, что мой сын заболел, жена и сын останутся в Кремле еще в течение нескольких ближайших дней. Надеюсь, что квартира будет освобождена окончательно не позже 20 ноября.

Л. Троцкий»{808}.

Начались аресты, запреты на собрания оппозиции, нередко кончавшиеся стычками. Печать тиражировала измышления, что троцкисты намерены создать «контрреволюционную партию», выступающую против ВКП(б). В этих условиях Троцкий написал «Заявление оппозиции и положение в партии», которое не было опубликовано в прессе, но переписывалось и ходило по рукам. Тон заявления был спокойный, примирительный. В нем, например, говорилось: «По замыслу сталинской фракции, исключение многих сотен лучших партийцев, завершившееся исключением тт. Зиновьева и Троцкого, является не чем иным, как попыткой вынудить оппозицию перейти на положение второй партии… Оторвать себя от ВКП оппозиция не позволит и к организации второй партии не приступит»{809}.

Увы, осталось совсем немного до того времени, когда Троцкий будет окончательно «оторван» не только от партии, но и от Москвы, отечества, всего того, чему он без остатка отдавал свои силы все эти годы.

Ссылка и депортация

Чтобы избежать унижения при насильственной высылке из Кремля, на другой день вечером после описанных событий друзья помогли семье Троцкого перебраться (как они считали, временно) к А. Г. Белобородову, одному из его сторонников. Это был тот самый Белобородов, который в июле 1918 года передал преступное распоряжение Центра – с ведома и одобрения Ленина – о расстреле без всякого суда семьи русского царя, в том числе и детей…

Похудевший Троцкий часами сидел за столом, писал статьи, составлял инструкции группам оппозиционеров, слал телеграммы, встречался с друзьями, которых направляли в ссылку. Наталья Ивановна тихо советовала мужу уехать на месяц-другой в какую-нибудь подмосковную деревню… У него столько литературных планов… В руководстве рано или поздно увидят, что он прав, и позовут его… Седова понимала, что все это не так, но она тревожилась о его здоровье.

Троцкий был человеком ниже среднего роста, сухощавым, с копной густых седеющих волос, живыми голубыми глазами, выражавшими непреклонную силу воли, энергии и мысли. За осень этого года он сильно похудел, осунулся, лицо стало желтым. Его потрясло самоубийство Адольфа Абрамовича Иоффе. Выстрел в Кремле, где еще жил Иоффе (но высылка была уже назначена), прозвучал как сигнал протеста против насилия над оппозицией, над идеей, над революционными идеалами. 17 ноября 1927 года Троцкий принял участие в похоронах старого друга. Хотя церемония состоялась днем, в рабочее время, на Новодевичьем кладбище собралось много народу. После выступлений группы друзей и соратников Иоффе короткую речь произнес Троцкий. Закончил он эффектно: «Борьба продолжается. Каждый остается на своем посту. Никто не уйдет». Толпа проводила Троцкого до автомобиля. Раздавались приветственные возгласы. Но многие уже смотрели враждебно. Троцкий, близоруко щурясь, махал рукой собравшимся. Это было его последнее публичное выступление на родине.

Вечером на новую квартиру Троцкого принесли правительственный пакет, предложили расписаться в получении документа. Вскрыв его, Троцкий развернул лист бумаги:

«Постановление

Совета Народных Комиссаров СССР

Об освобождении тов. Л. Д. Троцкого от обязанностей Председателя Главного Концессионного комитета и о назначении Председателем ГКК тов. В. Н. Косандрова.

Совет Народных Комиссаров СССР постановляет:

1. Освободить тов. Троцкого Льва Давыдовича (так в тексте. – Д. В.) от обязанностей Председателя Главного Концессионного комитета…

Председатель Совета Народных Комиссаров Союза ССР и Совета Труда и Обороны

17 ноября 1927 года.

Рыков»{810}.

Это была последняя официальная должность Троцкого. Правда, он еще несколько дней оставался членом ЦИК СССР, но, естественно, был выведен и оттуда. Отторжение от Системы, которую он так активно создавал, было полным. Теперь нужно было думать, как зарабатывать на жизнь. Литературным трудом? Едва ли… Перед ним захлопнули свои двери все редакции. Государственное книжное издательство сообщило, что прекращает издание собрания сочинений Троцкого… Что делать? Но отверженный революционер нашелся и тут: он позвонил в Институт Маркса и Энгельса и предложил его директору, своему старому знакомому Рязанову, переводить работы основоположников научного социализма. Согласие было получено, и Троцкий уже в Москве вечерами стал читать в оригинале работу Маркса «Господин Фогт».

Отложив книгу, Троцкий иногда вставал и начинал мерять маленькую комнату быстрыми шагами: пять в один угол – пять обратно. В стареньком свитере, валенках, с заложенными за спину руками он походил на узника в камере. И, по сути, так оно и было: у дверей квартиры и у входа в подъезд дежурили сотрудники ОГПУ. Сталин не спускал глаз с поверженного соперника.

О чем мог думать Троцкий в эти ноябрьские и декабрьские вечера 1927 года? Питал ли он какие-то надежды в связи с приближавшимся днем открытия XV съезда? Раскаивался ли в чем? Или «инвентаризировал» свои ошибки?

Никто никогда однозначно не ответит на эти вопросы. Внутренний мир человека нелегко постичь, а может, и невозможно, если его носитель уходит навсегда. Но мне кажется, Троцкий не мог не думать о судьбах оппозиции, о том, почему Сталин, уступавший ему в интеллектуальном и нравственном отношении, человек, роль которого в революции была эфемерной, одержал в конце концов верх над ним? Троцкий понимал, что в его споре со Сталиным главным Свидетелем и Судьей может быть только История. Но он еще не знал, что она, История, осудит их обоих, хотя и в разной степени…

Во время Гражданской войны Троцкий не раз резко ставил вопрос о Сталине, требовал отстранить его от решения военных дел на том или ином фронте, но ни разу не пытался убедить Председателя Совнаркома довести дело до конца. Однажды поведение Сталина он назвал «опаснейшей язвой, хуже всякой измены и предательства военных специалистов»{811}, но не настоял на отстранении чрезвычайного уполномоченного. Узнав Сталина раньше многих других, Троцкий согласился в конце концов на предоставление ему важного административного поста в партии. То была серьезная недооценка возможностей этого человека. Он мог осадить его задолго до того, как тот набрал роковую для революции силу.

Как позднее размышлял Троцкий, он с большим запозданием пошел на союз с Зиновьевым и Каменевым и все время враждебно относился к Бухарину. Он ценил его ум, но для Троцкого Бухарин был олицетворением правых сил в партии. А правых он считал более опасными, нежели Сталина, центриста по складу своего ума. Как писал ему Радек в Алма-Ату, «центризм – это идейная нищета партии», и носителем этой «нищеты», по мнению Радека, был Сталин. Троцкий был с этим выводом согласен. Он даже был готов, при определенных условиях, пойти на блок со Сталиным против Бухарина, который олицетворял, по мысли лидера оппозиции, курс «на реставрацию капитализма». Троцкий и его единомышленники полагали, что Бухарин, Рыков, Томский играют главную роль в руководящем партийном оркестре. Судя по поздним воспоминаниям Троцкого, у него не возникало сомнений в правильности курса оппозиции в отношении правых. «Азбука» групповой борьбы, по Троцкому, была такова: правое или левое крыло могло, в определенных условиях, идти на союз с центром. Но чтобы блокировались полярные крылья – левые и правые, подлинные революционеры и реставраторы капитализма, – это было слишком!

Троцкий не мог понять умеренную линию Бухарина и твердо стоял за «сверхиндустриализацию» за счет крестьянства, за решительное социалистическое переустройство села на основе бескомпромиссного жестокого натиска на кулака. Для него подобный курс был естественным выражением революционной чистоты. Еще в начале 1927 года Троцкий в своей записке «О задачах сельского хозяйства» настаивал на ускорении темпов социалистических преобразований в сельском хозяйстве, усилении наступления на кулака, необходимости замены годового планирования пятилетками. «Утрата темпа, – предупреждал Троцкий, – означает переход некоторого количества ресурсов из социалистического русла в капиталистическое»{812}.

Если бы только Троцкий мог разглядеть в дымке близкого грядущего, как Сталин перехватит всю эту программу левых оппозиционеров, возьмет ее на вооружение и примется громить правых! То, что лидер оппозиционеров считал невозможным, произойдет. Сталин сдвинется с центра влево, ликвидируя, однако, при этом и левых, и правых. Но все это Троцкий поймет лишь много позже.

Вышагивая по комнате-клетке, Троцкий не мог не думать, что поражение оппозиции поколебало его сторонников. Зиновьев и Каменев при встречах твердили ему:

– Лев Давидович, пришло время, когда мы должны иметь мужество сдаться.

– Если нужно такое мужество, чтобы сдаваться, и это все, что нам необходимо, то революция к этому времени победила бы во всем мире{813}.

Растерянные союзники принесли однажды вечером Троцкому два варианта заявления лидеров оппозиции XV партийному съезду. В них была выражена готовность к капитуляции. Троцкий согласился подписать один вариант лишь после того, как в него была внесена фраза о праве каждого оппозиционера защищать свои взгляды. Подумав, лидер левых добавил: «…считая само собой разумеющимся, что освобождение товарищей, арестованных в связи с их оппозиционной деятельностью, абсолютно необходимо»{814}.

Как ответил Сталин на это заявление? 3 декабря 1927 года в своем четырехчасовом отчетном докладе на XV съезде партии он выделил специальный раздел «Партия и оппозиция». Сказав, что оппозиция в своем заявлении утверждает, что «будет подчиняться всем решениям партии», Сталин сделал паузу и ответил под громкие аплодисменты зала:

– Я думаю, товарищи, что ничего из этой штуки не выйдет.

Далее, вновь сделав паузу, добавил: «Говорят, что они ставят также вопрос о возвращении в партию исключенных», – а затем сказал:

– Я думаю, товарищи, что это тоже не выйдет.

Зал вновь взорвался продолжительными аплодисментами.

Заканчивая рассмотрение вопроса об оппозиции, Генеральный секретарь подытожил: «Она должна отказаться от своих антибольшевистских взглядов открыто и честно, перед всем миром. Она должна заклеймить ошибки, ею совершенные, ошибки, превратившиеся в преступление против партии, открыто и честно, перед всем миром… Либо так, либо пусть уходят из партии. А не уйдут – вышибем!»{815}

Троцкий, читая в «Правде» доклад Сталина, все больше поражался самоуверенности и наглости человека, которого он так недооценил! А в отношении оппозиции Сталин еще раз высказался в заключительном слове 7 декабря. Не говоря уже о демагогическом содержании речи, сама форма критики была предельно унизительной. Троцкий подчеркнул карандашом:

«О речах Евдокимова и Муралова я не имею сказать что-либо по существу, так как они не дают для этого материала. О них можно было бы сказать лишь одно: да простит им аллах прегрешения их, ибо они сами не ведают, о чем болтают…

Всем известно, что Раковский наглупил на Московской конференции по вопросу о войне. Сюда пришел он и взял слово, видимо, для того, чтобы исправить глупость. А вышло еще глупее».

Съезд потешался, хохотал, аплодировал, восхищаясь «остроумием» Сталина. Троцкий продолжал подчеркивать строки в «Правде»:

«Я перехожу к речи Каменева. Речь эта является самой лживой, самой фарисейской, самой шулерской и мошеннической из всех оппозиционных речей, произнесенных здесь, с этой трибуны»{816}. Нет, не забыл Сталин сказанного Каменевым на предыдущем съезде: «…тов. Сталин не может выполнить роль объединителя большевистского штаба…» Троцкий вновь убедился, что Сталин ничего не прощает и ничего не забывает.

После съезда ряды оппозиции еще более поредели. Одни, как Зиновьев и Каменев, униженно вымаливали прощение, другие просто отошли от политической деятельности, а третьих ждали аресты и ссылки. Ежедневно Сермукс или Познанский, сохранившие до конца верность своему патрону, сообщали Троцкому: Раковский отправлен в Астрахань, Смирнов – в Армению, а Радек сейчас пока в Тобольске. Назавтра говорили о высылке Серебрякова в Семипалатинск, Смилги – в Нарым, Преображенского – в Уральск… Заглядывая в бумажку, секретарь называл все новые и новые фамилии, но места ссылки оставались прежними: Иркутск, Абакан, Канск, Ачинск, Минусинск, Барнаул, Томск…

Троцкий чувствовал, что его должны вот-вот сослать, но в то же время где-то в глубине души надеялся, что Сталин не решится бросить в тюрьму или отправить в ссылку ближайшего соратника Ленина. Он не хотел верить в то, что его легендарный поезд славы навсегда скрылся за горизонтом.

В конце декабря 1927 года Познанского пригласили в ОГПУ и поручили передать Троцкому предложение выехать в Астрахань. Троцкий в тот же день направил записку в Политбюро, в которой сообщал, что будет работать в каком угодно месте страны, лишь бы этому не препятствовало его здоровье. Но в Астрахань выехать он не может: влажный климат и малярия несовместимы. Через неделю какой-то маленький чин из ОГПУ вызвал утром Троцкого и сообщил: его просьба удовлетворена. Он поедет в район, где климат сухой, что способствует излечению малярии. Монотонным голосом исполнителя было зачитано: «В соответствии с законом, карающим любого за контрреволюционную деятельность, гражданин Лев Давидович Троцкий высылается в г. Алма-Ата. Срок пребывания там не указывается. Дата отправления в ссылку – 16 января 1928 года».

Троцкий отсутствующим взглядом обвел стены обшарпанной комнаты с казенным столом и двумя стульями и, не говоря ни слова, вышел. Ни тени колебаний или раскаяния не было в его душе. Свой выбор он сделал давно. Избранный путь он пройдет до конца.

Наталья Ивановна не подала виду, какое впечатление произвело на нее горестное сообщение. Их хозяин Белобородов, приютивший семью Троцкого на своей квартире, тоже получил повестку о высылке в какое-то трудновыговариваемое селение в Республике Коми. Начались сборы. У Троцкого постоянно находились те лидеры оппозиции, которые еще не сдались или не были сосланы. Бывший наркомвоен был возбужден, отдавал распоряжения, диктовал телеграммы, садился и сам писал протесты, справки, заявления. Он всем своим видом показывал: еще не все проиграно. Партия должна проснуться. Дело революции не может быть загублено.

К 16 января сборы были закончены. Троцкий особенно тщательно просил упаковать все его бумаги, книги, архивные материалы. Сермукс, Познанский и старший сын Лев уложили все эти материалы более чем в 20 ящиков. Утром все – супруги, сыновья, жена А. Иоффе и еще двое-трое родственников – ждали, когда за Троцким придут. Он что-то шутил насчет поездки светлейшего князя Меншикова в Березов, но в маленькой квартире стояла необычная тишина. А пришедший Раковский сообщил, что на Казанском вокзале собралась огромная толпа людей, которые хотят проводить Троцкого. Милиция не может рассеять собравшихся. Выставили портреты Троцкого, некоторые молодые люди ложатся на рельсы перед поездом.

Наконец раздался телефонный звонок из ОГПУ и сообщили, что отъезд переносится на два дня. Причины не объясняли.

Постепенно все разошлись – впереди еще два коротких зимних дня.

Однако уже на следующий день пришла большая группа сотрудников ОГПУ. Троцкий вначале не открывал дверь квартиры, указывая на вероломство «нынешних вождей», а когда все же пришлось их впустить, отказался подчиниться приказу о выходе из квартиры, называя его незаконным. Несколько сотрудников взяли опального вождя на руки и спустили по лестнице к машине. Старший сын Троцкого бежал впереди, стучал на каждой лестничной клетке во все двери подряд и кричал: «Смотрите, товарищи! Троцкого насильно вывозят!» Некоторые двери приоткрывались, оттуда выглядывала чья-то голова, испуганно или недоуменно глядела на странную картину и тут же исчезала… Страх перед тайной службой незаметно протягивал свои щупальца на заводы, фабрики, учреждения, в коммунальные квартиры. Скоро весь народ станет не только подневольным творцом общества-казармы, но и молчаливым, безропотным свидетелем своего собственного порабощения. Своими руками народ построит тюрьму, которую сам же и заполнит… О каждом троцкисте ОГПУ скоро будет знать все. Тысячи людей будут заняты этим «пролетарским» делом.

Как развивались события дальше, проследим по воспоминаниям Натальи Ивановны Седовой: «Едем по улицам Москвы. Сильный мороз. Сережа без шапки, не успел в спешке захватить ее, все без галош, без перчаток, ни одного чемодана, нет даже ручной сумки, все совсем налегке. Везут нас не на Казанский вокзал, а куда-то в другом направлении – оказывается, на Ярославский. Сережа делает попытку выскочить из автомобиля, чтобы забежать на службу к невестке и сообщить ей, что нас увозят. Агенты крепко схватили Сережу за руки и обратились к Л.Д. с просьбой уговорить его не выскакивать из автомобиля. Прибыли на совершенно пустой вокзал. Агенты понесли Л.Д., как и из квартиры, на руках. Лева кричит одиноким железнодорожным рабочим: «Товарищи, смотрите, как несут т. Троцкого!». Его схватил за воротник агент ГПУ, некогда сопровождавший Л.Д. во время охотничьих поездок. «Ишь, шпингалет», – воскликнул он нагло. Сережа ответил ему пощечиной опытного гимназиста. Мы в вагоне. У окон нашего купе и у дверей – конвой. Остальные купе заняты агентами ГПУ. Куда едем? Не знаем. Вещей нам не доставили. Паровоз с одним нашим вагоном двинулся. Было 2 часа дня. Оказалось, что окружным путем мы направлялись к маленькой глухой станции, где нас должны были прицепить к почтовому поезду, вышедшему из Москвы с Казанского вокзала, на Ташкент. В пять часов мы простились с Сережей и Белобородовой, которые должны были со встречным поездом вернуться в Москву. Мы продолжали путь. Меня лихорадило. Л.Д. был настроен бодро, почти весело. Положение определилось»{817}.

Сталин за два дня до высылки Троцкого выехал в Сибирь в связи с проблемами в хлебозаготовках, предварительно отдав необходимые распоряжения в отношении Троцкого. Секретарь ЦК ВКП(б) С. В. Косиор шифровкой сообщил Сталину: «Сегодня в два часа отправили Троцкого под конвоем в Алма-Ату. Пришлось взять силой и нести на руках, так как сам идти отказался, заперся в комнате, пришлось выломать дверь. Вечером арестуем Муралова и других…» Сталин ответил: «Шифровку о художествах Троцкого и троцкистов получил»{818}.

В своей книге о Сталине этот эпизод я освещал несколько иначе, но теперь, когда открылись дополнительные свидетельства, картина прояснилась достаточно полно. Члены Политбюро обсуждали вопрос о высылке Троцкого несколько раз. Возражали Бухарин и Рыков. Активно поддерживал Сталина Ворошилов. Другие колебались. Дискуссии по поводу депортации не протоколировались. Но наконец Сталин добился своего: его постоянный соперник отправлялся к далекой китайской границе, хотя генсек не отказался, судя по всему, от мысли выдворить Троцкого за границу.

Путешествие Троцкого из Москвы до Алма-Аты подробно описано в его автобиографической книге «Моя жизнь». Я хотел бы добавить лишь следующее: в связи с массовыми высылками оппозиционеров в восточные районы, арестами многих вчерашних членов партии, в чем-то проявивших «симпатии» к Троцкому, в ОГПУ был создан специальный большой отдел с филиалами на местах. Сфера политического сыска становилась все шире. Все больше и больше подозрительных людей бралось «на заметку». В первую очередь были арестованы те, кто работал под непосредственным началом Троцкого в Реввоенсовете, наркомате, его секретариате. Наиболее близкие помощники Троцкого – Сермукс и Познанский – были арестованы в Алма-Ате. Судьба их печальна.

Как мне рассказывала Надежда Александровна Маренникова, работавшая в 20-е годы в секретариате Троцкого, «Сермукс и Познанский были очень интеллигентными людьми, самоотверженными в работе, безгранично верившими в правоту Троцкого. Бутов был своего рода начальником штаба секретариата. Мы, машинистки, получали по 40 рублей в месяц, – рассказывала Надежда Александровна. – Даже по тем временам, этого было мало. Бутов однажды сказал об этом Троцкому. Тот распорядился ежемесячно доплачивать нам еще по 23 рубля из его литературных гонораров…»

Надежде Александровне в момент нашей беседы было 88 лет…

«– У меня память теперь ”кусками“, или, точнее, отдельными ”картинами“. Сплошного полотна уже нет, – жалуется рассказчица. – Помню, в каком ряду сидела в театре с Сермуксом в 1927 году, но не помню имени и отчества Бутова…

Старая женщина особенно много и тепло говорила о Сермуксе, который разделил трагическую судьбу большинства сотрудников Троцкого:

– Сермукс был арестован в 1928 году. Писал мне из лагерей. Письма мечены Медвежегорском, Череповцом. В 1929 году его перевели в другое место. Мои письма, видимо, уничтожал, иначе взяли бы и меня. Всех, кого я знала в секретариате Троцкого, арестовали. Судьба их горька: долгие тюрьмы и лагеря, а в 1937–1938 годах дождались и расстрелов. Кто-то очень хотел, чтобы о Троцком не помнил никто. Особенно охотились за теми, кто работал с наркомом, кто знал его. Ну а знали его очень многие, поэтому уничтожать пришлось так много людей…»

Думаю, рассказ старой женщины позволяет полнее почувствовать атмосферу того времени, когда все, что было связано с Троцким, сразу же вызывало острейшее подозрение, за которым следовала одна и та же реакция.

В конце января 1928 года Троцкого, Наталью Ивановну и их старшего сына Льва привезли в Алма-Ату – тогда заштатный, провинциальный город на окраине страны. Здесь Троцкому предстояло пробыть год. Пару недель ссыльные жили в гостинице «Джетысу», затем нашли небольшой дом, где их и разместили. Некоторое время с ними находились Сермукс и Познанский, но скоро их здесь и арестовали{819}. Троцкий был чрезвычайно опечален арестом своих верных помощников.

Семья Троцкого наладила кое-какой бесхитростный быт, и несломленный революционер сразу же окунулся в работу. Энергии этому человеку было не занимать. В любой самой сложной обстановке не знало отдыха его острое перо. Вскоре из Алма-Аты пошли в Москву, другие города письма, полетели телеграммы. Троцкий пытался быстрее установить местонахождение лидеров оппозиции, проанализировать обстановку, наметить стратегию дальнейших действий. Вскоре поток корреспонденции хлынул в скромную квартиру ссыльного.

Старший сын Троцкого вел «канцелярию» – учет поступавших писем, отправку ответов ссыльного. В книге «Моя жизнь» приводится некоторая статистика связи Льва Давидовича Троцкого с внешним миром: «За апрель – октябрь 1928 г. нами послано было из Алма-Аты 800 политических писем, в том числе ряд крупных работ. Отправлено было около 550 телеграмм. Получено свыше 1000 политических писем, больших и малых, и около 700 телеграмм, в большинстве коллективных. Все это главным образом в пределах ссылки, но из ссылки письма просачивались и в страну. Доходило к нам в самые благоприятные месяцы не больше половины корреспонденции. Сверх того из Москвы получено было 8–9 секретных почт, т. е. конспиративных материалов и писем, пересланных с нарочными; столько же отправлено нами в Москву. Секретная почта держала нас в курсе всех дел и позволяла, хоть и с значительным запозданием, откликаться на важнейшие события»{820}.

А события действительно разворачивались важные. В стране нарастал хлебный кризис. Крестьяне не хотели отдавать хлеб за бесценок. Изгнав троцкистов из партии, Политбюро тем не менее раскололось. Сталин взял круто влево, как требовал раньше Троцкий, а Бухарин со своими сторонниками предупреждал об опасности форсирования событий. Когда в сентябре 1928 года Троцкий прочитал в «Правде» статью Бухарина «Заметки экономиста», то воскликнул:

– Капитулянты могут взять верх! Революция в опасности!

Бухарин утверждал, что возможно бескризисное развитие промышленности и сельского хозяйства. Нужно поднять цены на зерно, нельзя допускать односторонней и чрезмерной перекачки средств из села в город для нужд индустриализации. Нужно всемерно расширять крестьянский рынок и не форсировать преобразования в деревне. «У нас должен быть пущен в ход, сделан мобильным максимум хозяйственных факторов, работающих на социализм, – писал Н. И. Бухарин. – Это предполагает сложнейшую комбинацию личной, групповой, массовой, общественной и государственной инициативы. Мы слишком все перецентрализовали».

Троцкий почувствовал, что Сталин, по сути, склонен, отвергнув Бухарина, идти по пути, на котором настаивала оппозиция: ограничить кулака, ускорить индустриализацию за счет деревни, принять чрезвычайные меры для выхода из кризиса. Троцкий, да и другие лидеры оппозиции, были изумлены: Сталин становится на их сторону! Многие надеялись (о чем они писали друг другу), что изменение курса Сталина, ввязавшегося в борьбу с капитулянтом Бухариным, кончится тем, что их скоро позовут из ссылки. Нечто подобное проскользнуло и в некоторых письмах Троцкого своим сторонникам{821}. Троцкий в разговорах с отдельными эмиссарами, которые эпизодически, полулегально приезжали к нему из Москвы и Ленинграда, высказывал мысль, что «полевение» Сталина означает верность стратегии оппозиции. Сегодня, продолжал ошибочно считать Троцкий, политика и идеи Бухарина более опасны, чем крестьянский курс Сталина…{822} Троцкому казалось, что наступление на кулака, которое объявляет Сталин, помимо его воли, приведет генсека и его фракцию на рельсы левого крыла партии. Мы еще понадобимся партии, оптимистично говорил Троцкий.

Казалось, прогнозы лидера оппозиции оправдываются: однажды вечером в дом к нему зашел незнакомый человек, назвался инженером, разделявшим взгляды Троцкого. Он расспрашивал о жизни, условиях проживания ссыльных в Алма-Ате, а затем прямо спросил:

– Не думаете ли вы, что возможны какие-либо шаги для примирения?

– Примирения не может быть не потому, что я его не хочу, а потому что Сталин не может мириться…{823}

Посетитель скоро ушел и более не появлялся. Троцкий понял, что этот человек был послан к нему специально для зондажа. Ссыльный не без оснований полагал, что Сталин едва ли решится на примирение с «левой» оппозицией; ведь это будет истолковано партией как признание его неправоты. Постепенно Троцкий приходил к выводу, что Сталин набрал уже такую силу, что намерен покончить сначала с левым крылом, а потом ликвидировать и правое. Оставаясь при этом формально центристом, Генеральный секретарь ЦК взял на вооружение многое из платформы Троцкого.

Нет, Сталин никогда не вернется к мысли о сотрудничестве с Троцким, ибо слишком велика их личная неприязнь, а точнее, ненависть друг к другу, да и просто физическая несовместимость. Однако Сталин, прагматически используя идеи оппозиции, объективно способствовал размежеванию в рядах. Старые большевики, для которых членство в партии имело чуть ли не мистический характер, готовы были просить прощения у сталинского аппарата. Особенно настаивали на этом Радек и Преображенский. И, наоборот, абсолютно непримиримым был Раковский. Троцкий заметил уже начавшуюся идейную переориентацию Радека.

Лишь меньшая часть троцкистов, преимущественно молодых людей, не верила Сталину, полагая, что курс, заимствованный у оппозиции, генсек реализует грязными методами. Оппозиция продолжала таять. После XV съезда партии за полгода количество сторонников Троцкого, официально порвавших с ним, составило более трех тысяч человек{824}. Остались лишь небольшие группы (в крупных городах), которые занимались нелегальной деятельностью, да колонии ссыльных оппозиционеров, ведущих запоздалые споры о судьбе своих платформ и своей собственной.

А Троцкого продолжали шельмовать. Когда секретарь МГК Угланов заявил, что Троцкий, прикрываясь «мнимой болезнью», продолжает оппозиционную работу, не выдержала уже Наталья Ивановна. В своем резком письме она заявила: что «мнимая болезнь» – это продолжение лжи, из которой создали завесу вокруг ссыльного. Седова-Троцкая (так она подписалась) потребовала прекращения травли мужа…{825}

К осени 1928 года почта, поступавшая на имя Троцкого, резко сократилась. Многие письма исчезали бесследно. Одна из таких утрат была особенно горька для Троцкого. Весной он узнал из письма старшей дочери, Зины, что Нина – младшая дочь – очень больна. Обе они были крайне стеснены в средствах, ютились по углам, подвергались постоянным преследованиям. И старшая, и младшая дочери были фанатичными поклонницами отца, исключительно тяжело переживали удары судьбы, которые обрушились на него. У Нины арестовали мужа, ее саму уволили с работы «за троцкистские убеждения». Она тяжело заболела. Кроме старшей сестры, помочь ей оказалось некому. Для врача пойти к дочери Троцкого было равносильно подписанию себе приговора. Оставшись без какой-либо серьезной помощи, 26-летняя Нина умерла 9 июня 1928 года. Троцкий узнал об этом только через 73 дня! Тяжело заболела и старшая дочь. Но связаться с ней Троцкий тоже не мог. Так долго теперь шла почта в Алма-Ату. Каждое письмо просматривалось, изучалось, копировалось. Специальная группа из ОГПУ обобщала переписку Троцкого и через Менжинского докладывала Сталину. Тот, читая ежемесячные обзоры своей тайной полиции, все больше убеждался в необходимости «положить конец» какой-либо политической деятельности троцкистов на территории СССР.

А Троцкий между тем по привычке выражал по телеграфу протесты, хотя и понимал всю их бессмысленность:

«Москва, ГПУ Менжинскому

ЦК ВКП(б) ЦИК – Калинину

Больше месяца абсолютная почтовая блокада. Перехватывают даже письма телеграммы здоровье дочери необходимых лекарствах прочее тчк Сообщаю для устранения будущих ссылок на исполнителей кавычках Троцкий Третьего декабря 1928 года»{826}.

«Курьер» Троцкого, шофер одной из организаций Алма-Аты, внезапно исчез. Как выяснилось, был арестован. До этого они встречались в общественной бане, где передавали друг другу незаметно свертки с бумагами. Троцкому стало ясно, что связного выследили и арестовали. Ссыльный теперь оказался на голодном информационном «пайке».

В паузах между работой над переводами, ответами на письма, обдумыванием плана большой автобиографической книги Троцкий предавался любимому занятию – охоте. Находясь в «скрадке» на уток, Троцкий в ожидании пролета дичи смотрел на бегущие облака. Немного воображения, и можно увидеть и прочесть в небе обо всем. Оно сейчас напоминало ему жаркое лето 1918 и 1919 годов: Казань, Царицын, бесконечные равнины России…

Здесь, под Алма-Атой, Троцкий составил план будущей автобиографической книги. Как ее назвать? На клочке бумаги Троцкий набрасывает возможное будущее оглавление (отныне этому листу предстоит оказаться в архиве… НКВД):

«а) ”Полвека“ (1879–1929). Подзаголовок: Опыт автобиографии.

б) ”Приливы и отливы“. Автобиография революционера.

в) ”На службе революции“. Опыт автобиографии.

г) ”Жизнь в борьбе“. Автобиография революционера.

д) ”Жить – значит бороться. Автобиография революционера“»{827}.

Как мы знаем, ни одно из этих названий не украсило автобиографическую книгу Троцкого. Но все рассмотренные варианты были связаны с революцией.

Вместе с сыном и двумя местными охотниками он проводил по нескольку дней в притоках Или, промышляя перелетную дичь. Ссыльному было запрещено удаляться от Алма-Аты более чем на 25 километров. Чтобы отправиться на дальнюю охоту, пришлось испрашивать разрешения.

«Москва, Менжинскому.

Месяц назад ГПУ запретило охоту. Две недели назад сообщили о разрешении. Теперь ограничили 25 верстами, где охоты нет. Полагаю, что здесь недоразумение, сообщаю, что собираюсь на охоту в Илийск, за 70 верст. Прошу указаний во избежание ненужных столкновений.

Троцкий»{828}.

Однако высокий чин не удостоил его ответом, и Троцкий проигнорировал запреты.

Оставаясь в течение нескольких дней один на один с Великой Природой, Троцкий временами осознавал всю незначительность и суетность партийных, фракционных и оппозиционных забот. Сразу становились ничтожно малыми Сталин и его камарилья, казались опереточными словесные дуэли вчерашних соратников, куда-то в пустоту проваливались «платформы» и «программы».

Сидя вечером у костра и глядя в бездонное весеннее небо, Троцкий чувствовал себя маленькой щепкой, занесенной волнами бесконечного бытия на самый край великого океана. Где-то далеко в прошлом оставались митинги в «Модерне», бомбардировка Казани, его речи на съездах и пленумах в присутствии Ленина… Глядя в глаза вечности, человек, способный хоть на минуту вырваться из пут повседневности, мучительно остро осознает, не может не осознавать, эфемерность собственного существования…

Возвращаясь с охоты, Троцкий продолжал готовить несколько книг. Он неоднократно брался за начатый труд о Ленине, писал большую статью «Перманентная революция и линия Ленина», в которой запоздало пытался переосмыслить написанное вождем русской революции. Но было уже поздно: «право» на него монополизировал Сталин. Осуществить задуманное становилось все труднее: никакой информации из столицы не поступало.

Почтовая блокада ужесточилась, и вот почему. Чувствуя железную хватку Сталина, Бухарин пришел к выводу о возможности союза с Каменевым, Зиновьевым и, может быть, с Троцким. Забыв об осторожности, вечером 11 июля 1928 года Бухарин пришел на квартиру к Каменеву с намерением установить нелегальные отношения с полуразгромленной оппозицией. Он с горечью говорил Каменеву, что теперь сожалеет о том, что помогал Сталину в ее разгроме. Как сообщали троцкисты в нелегальной листовке, датированной уже февралем 1929 года, Бухарин был подавлен, без конца повторял, что «Сталин – это Чингисхан, интриган самого худшего пошиба», что «революция погублена». Но у Бухарина не было ясного плана борьбы со сталинским курсом и узурпаторством генсека.

Бухарин еще несколько раз приходил на квартиру к Каменеву, но практических шагов выработано не было. Однако агенты ОГПУ быстро «засекли» эти контакты и доложили о них Сталину. В то же время Менжинский сообщал, что «бухаринцы» установили связь с Троцким. Это ускорило принятие давно зревшего у генсека решения. В середине января 1929 года на Политбюро Сталин впервые неожиданно заговорил о необходимости изоляции Троцкого. Бухарин запротестовал, Рыков и Томский выразили сомнение в целесообразности такого шага. Другие поддержали Сталина, но с оговорками. В общем, единства не было. Тогда Сталин вытащил из стола справку Менжинского о количестве оппозиционной корреспонденции, поступающей в Алма-Ату, связниках, ежемесячно приезжающих к Троцкому, зачитал выдержки из некоторых писем ссыльного, завершив все это своей обычной тирадой: «Из ЦК и партии вышибли, но уроков перерожденец не извлек. Что же, будем ждать, когда Троцкий организует террор или мятеж?» Все сразу замолчали. Тогда Сталин огласил решение: «Предлагаю выслать за границу». Помолчав, подпустил туману: «Одумается – путь обратно не будет закрыт».

В этот момент все думали не столько о Троцком, сколько о себе. Каждый почувствовал пальцы Сталина у своего горла; ему перечили теперь все реже и реже. У генсека на все случаи были железные аргументы: «А Ленин стал бы миндальничать?», «Разве не партия руководит диктатурой пролетариата?», «Что значат личные отношения по сравнению с интересами революции?». Бухарин уже не возражал. Совсем скоро, в апреле 1929 года, услышит он в свой адрес из речи Сталина на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК: «…этот ”теоретик-схоластик“ состоял в учениках у Троцкого… вчера еще искал блока с троцкистами против ленинцев и бегал к ним с заднего крыльца!»{829}

Сталин приобрел большую власть, но еще не был диктатором. Он стоял на пороге самой страшной «революции», которая придет сверху. Под видом социалистического переустройства села он вернет крепостное, точнее, введет сталинское право, которое превратит десятки миллионов крестьян в подневольных людей. Он не хотел, чтобы во время этой грандиозной по масштабам и зловещей по последствиям «революции» кто-то «путался у него под ногами». Физически уничтожить или бросить в тюрьму Троцкого, как, например, его «курьера», Сталин пока еще не решался. Отступник должен быть изгнан. По приказу Сталина «проработали» адрес депортации. Никто не хотел принимать легендарного революционера-бунтаря. Наконец удалось уговорить турецкое правительство.

Троцкий ждал ответа от Менжинского и Калинина о прекращении почтовой блокады. Вместо ответа вечером 16 декабря 1928 года к нему приехал специальный посланец из Москвы В. Волынский и, войдя в квартиру в сопровождении двух сотрудников ОГПУ, сухо поздоровавшись, по поручению Центра зачитал следующее:

«Работа ваших единомышленников в стране приняла за последнее время явно контрреволюционный характер; условия, в которые вы поставлены в Алма-Ате, дают вам полную возможность руководить этой работой; ввиду этого коллегия ОГПУ решила потребовать от вас категорического обязательства прекратить вашу деятельность – иначе коллегия окажется вынужденной изменить условия вашего существования, в смысле полной изоляции вас от политической жизни, в связи с чем встанет также вопрос о перемене места вашего жительства»{830}.

Троцкому было ясно: его сошлют куда-то еще дальше, вероятно, в Сибирь, за полярный круг. Но мысль о депортации за рубежи Отечества даже не приходила в голову. Однако через четыре дня на квартиру Троцкого вновь пришел посланец из ОГПУ. С ним также было несколько вооруженных спутников. Волынский, пройдя на середину комнаты, громко зачитал, почти прокричал, бумажку, которую достал из полевой сумки:

«Протокол ГПУ от 18 января 1929 года о деле гражданина Троцкого Л.Д:, обвиняемого по ст. 58/10 Уголовного кодекса РСФСР за контрреволюционную деятельность, выразившуюся в организации нелегальной антисоветской партии, деятельность которой за последнее время направлена к провоцированию антисоветских выступлений и к подготовке вооруженной борьбы против Советской власти.

Постановили:

Гражданина Троцкого Льва Давидовича выслать из пределов СССР»{831}.

Троцкий взял врученный ему ордер на изгнание и написал наискосок текста: «Решение ГПУ, преступное по существу и беззаконное по форме, сообщено мне 20 января 1929 года».

На вопрос, куда он будет депортирован, конвойные развели руками. Волынский пояснил: в пути следования придут дополнительные директивы… Начались быстрые сборы. Теперь Троцкий, лишенный помощников, вместе со старшим сыном следил, чтобы в первую очередь были упакованы все его бумаги и книги. Молча удивлялись оба: почему их не изымают?

Через год-другой, когда Троцкий развернет за рубежом бурную литературную деятельность, Сталин будет рвать и метать: кто разрешил Троцкому вывезти его личные архивы? Будет арестовано несколько человек. В частности, будут репрессированы чекисты Буланов, Волынский, Фокин некоторые другие. Но Сталин уже жил в тоталитарной системе, которая начинала быстро твердеть, и еще не понимал, что в такой системе директива – высшее откровение, высший смысл и высшая истина. А в директиве на высылку Троцкого чиновники не предусмотрели запрещающего пункта о вывозе бумаг. Ну а раз нет запрещения, значит, верхи разрешают…

Почти через год после прибытия Троцкого в Алма-Ату кортеж из нескольких машин двинулся от малозаметного одноэтажного кирпичного дома. Опять отдельный вагон, охрана и неизвестность. Троцкий каждый день требовал ясности: куда его везут? Он требовал встречи с детьми в Москве: Сергеем и Зиной. Он требовал гарантий безопасности. Его беспокоило, что везде – в Финляндии, Прибалтийских республиках, Польше, Германии, Франции, Болгарии – было множество белоэмигрантов. Это те люди, которых Красная армия, руководимая им, вышвырнула за рубеж, сделала бездомными, несчастными, озлобленными. Уж они-то припомнят изгнаннику все свои беды! Каждое утро начиналось с категорических требований ясности его будущего. В крайнем случае Троцкий был согласен вынужденно эмигрировать в Германию. Наконец он пригрозил голодовкой. Тогда на каком-то глухом полустанке одноколейной дороги вагон отцепили и поставили в тупик. Троцкого не пустили, конечно, в Москву, но доставили на полустанок младшего сына Сергея и невестку. Через день-другой объявили: место изгнания – Турция, Константинополь. Троцкий вновь послал телеграмму с протестом:

«ЦК ВКП(б), ЦИК СССР, ИККИ

1. Представитель ГПУ сообщил, что германское с. д. правительство отказало мне в визе. Значит, Мюллер и Сталин сходятся в политической оценке оппозиции.

2. Представитель ГПУ сообщил, что я буду передан в руки Кемаля против моей воли. Значит, Сталин сговорился с (душителем коммунистов) Кемалем о расправе над оппозицией как над общим врагом.

3. (Представитель ГПУ отказался говорить о минимальных гарантиях против белогвардейцев – русских, турецких и иных – при моей принудительной высылке. При этом кроется прямой расчет на содействие белогвардейцев Сталину, которое принципиально ничем не отличается от заранее обеспеченного содействия Кемаля… Заявление представителя ГПУ, будто ”охранная грамота“ дана Кемалем на мои вещи за вычетом оружия, т. е. револьверов, есть фактическое разоружение меня на первых же шагах перед лицом белогвардейцев…)

Сообщаю вышеизложенное для своевременного закрепления ответственности и для обоснования тех шагов, которые сочту нужным предпринимать против чисто термидорианского вероломства.

7–8 февраля 1929 г.

Троцкий»{832}.

Взятое в скобки Троцкий вычеркнул, когда текст отдал для печати в Константинополе.

Но Москва непреклонна: только Турция. Вагон с изгнанником устремляется на юг. Его прицепляют к разным поездам, запрещая семье Троцкого, собравшейся почти в полном составе, где-либо выходить. Наконец 10 февраля Троцкого доставили в Одессу. Здесь состоялось прощание с младшим сыном и невесткой. Навсегда. Больше они никогда не увидят друг друга. Обнимая Сергея, отец говорил:

– Не грусти, сын. В мире все меняется. Изменится многое и в Москве. Мы вернемся… Обязательно вернемся!

Чекист Федор Павлович Фокин поторопил их:

– Гражданин Троцкий, пора…

Фокин, начальник паспортного отдела Главного управления милиции СССР, получил задание сопровождать Троцкого из Алма-Аты до Константинополя. Со смешанным чувством он смотрел на изгнанника. Совсем недавно его имя произносилось с благоговейным трепетом: всесильный, пламенный, вечно выступающий, всегда спешащий, уверенный, привлекательный народный комиссар… И, наоборот, последние два-три года в печати, в докладах на партийных собраниях, митингах, постоянно мелькали малопонятные слова «троцкист», «троцкисты», «капитулянты». Что-то враждебное слышалось в самой интонации, с которой произносились эти слова. Всем внушали: это те люди, которые против построения социализма, того общества, ради которого состоялась революция, ради которого вынесли кровавую Гражданскую войну. Человек-загадка…

Фокин выслушал доклад сотрудников ОГПУ о том, что ящики с бумагами Троцкого на пароход загружены, чемоданы в каюту занесены, все документы выправлены. За окном вагона – мрак зимней одесской ночи. Поверх заношенного свитера Троцкий надел старенькое пальто, взял в руки баул с наиболее ценными вещами, еще раз обнял Сергея и невестку и пошел впереди Натальи Ивановны и Льва к выходу. Сквозь темень необычно морозной ночи виднелись редкие огни Одессы, с которой у него так много было связано. Держа за руку жену, Троцкий поднялся на борт судна, успев прочесть на борту в свете тусклого фонаря его название: «Ильич». Усмехнувшись, изгнанник мог подумать: тот, кто спит вечным сном в Мавзолее на Красной площади, не мог и предположить, что система, которую они так страстно и яростно создавали, не останавливаясь ни перед чем, уже через десятилетие начнет пожирать своих вождей.

Оглянувшись, Троцкий увидел лишь плотно оцепленный военными причал. Сергея и его жены уже не было – их сразу же удалили. Агасфер вновь вступил на свою вечную тропу. Начался новый исход. Пароход дрогнул и медленно двинулся за ледоколом, раздвигающим прибрежный крепкий припай. Огни Одессы быстро погасли. Для Троцкого – навсегда. За спиной осталась надвинувшаяся на Родину длинная ночь революции. А ведь она, революция, всегда была его главной любовью. Неужели права Зинаида Гиппиус, когда в своих «Рыжих кружевах» представила революцию в образе пустоглазой, проворной девки с красной лейкой, поливающей стылые камни?..{833}

Подплывая почти через сутки к Константинополю, Троцкий попросил сына Льва пригласить в каюту Фокина. Когда тот зашел, Троцкий молча вручил своему охраннику незапечатанное письмо и сказал:

– Можете прочесть. Передайте по возвращении своему начальству.

Помолчав, добавил:

– Я вас не задерживаю.

Фокин, не произнеся ни слова, вышел и в своей каюте, запершись, прочел разборчивый текст, написанный Троцким: «Уполномоченному ГПУ тов. Фокину. Согласно заявлению представителя ОГПУ Булатова, Вы имеете категорическое предписание, невзирая на мои протесты, выселить меня путем применения физического насилия в Константинополь, т. е. передать в руки Кемаля и его агентов.

Выполнить это поручение Вы можете потому, что у ГПУ (т. е. у Сталина) имеется готовое соглашение с Кемалем о принудительном водворении пролетарского революционера в Турцию объединенными усилиями ГПУ и турецкой национал-фашистской полиции.

Если я в данный момент вынужден подчиниться этому насилию, в основе которого лежит беспримерное вероломство со стороны б. учеников Ленина (Сталина и К°), то считаю в то же время необходимым предупредить Вас, что неизбежное и, надеюсь, недалекое возрождение Октябрьской революции, ВКП(б) и Коминтерна на подлинных основах большевизма даст мне, рано или поздно, возможность привлечь к ответственности как организаторов этого термидорианского преступления, так и его исполнителей.

Л. Троцкий.

12 февраля 1929 г. Пароход ”Ильич“ при приближении к Константинополю»{834}.

Фокин по возвращении в Москву сдал начальству этот последний документ, написанный Троцким на советской территории (борт судна «Ильич» являлся таковым), но по какому-то внутреннему побуждению снял копию для себя и хранил ее дома. Однажды поделился содержанием этого письма с одним из сослуживцев. В годы безумия этот сослуживец сообщил о «троцкистском документе», хранимом Фокиным, «куда следует». В 1938 году Фокин был арестован по личному распоряжению Ежова. Следствием руководил Абакумов, работавший тогда начальником Ростовского НКВД (а Фокин к этому времени был начальником Ростовского управления милиции). Подсознательное стремление человека сохранить маленький штрих из портрета павшего с высоты изгнанника стоило ему долгих лет сталинских лагерей.

…Приближаясь к Константинополю, Троцкий завершил любопытный документ, который отразил целый этап его жизни, связанный со ссылкой и депортацией. В архиве он сохранился под названием «Хронология». Вел ее сам Троцкий и его старший сын.

Хронология{835}

Печальная хронология последнего года Троцкого на родине, которую он не по своей воле покинет навсегда. Для отверженного революционера начнется последняя одиннадцатилетняя глава его жизни.

…Пароход «Ильич» медленно подходил к дальнему причалу Константинополя. Человек, заложивший вместе с Лениным основы мощной и зловещей государственной Системы, был ею решительно отторгнут. Не потому, что он не подходил, а потому, что на вершине этой системы было место только для одного. Начиналась последняя, трагическая глава судьбы отверженного революционера. Роль этой главы для истории особая. Не будь ее, останься Троцкий в послушном и безликом окружении Сталина, сегодня его судьба интересовала бы нас не больше, чем жизнь таких высокопоставленных партийных функционеров, как Андреев, Калинин, Шверник, и других бонз большевистского режима.

Троцкий оказался первым человеком, с начала и до конца не принявшим Сталина и его диктатуру. Первым из тех, кто ее самоотверженно создавал и защищал. Для Троцкого нежеланная турецкая земля станет очередным плацдармом борьбы с тем, кто, по его мнению, совершил российский термидор. Если бы Троцкий почитал Бердяева, то мог бы сказать самому себе его словами: «…в самом революционном социализме можно обнаружить дух Великого Инквизитора»{836}. Он не просто его обнаружил. Он столкнулся с этим Инквизитором и проиграл. Но не сдался и был намерен продолжать борьбу. До конца.

Глава 2

Скиталец без визы

Революции всегда бывают неблагодарны…

Н. Бердяев

Когда «Ильич», медленно маневрируя на рейде, пробирался к месту своей стоянки, Троцкий, зябко кутаясь в свое пальтишко, имел все основания думать, что Константинополь – ловушка. Возможно, его просто интернируют или вышлют куда-нибудь еще. Но больше всего Троцкий боялся стать объектом покушения белогвардейцев, которых осело здесь во время массового исхода из Советской России немало. Думаю, последнее предположение имело немалые основания. Именно Сталин настоял на высылке Троцкого в Турцию. Он прекрасно знал, сколько здесь недругов, и, видимо, надеялся, что его главный оппонент будет устранен чужими руками. В то время генсек не решился на физическое устранение Троцкого в СССР, но очень хотел, чтобы это сделал кто-то другой. Зная Сталина, на основе долгого изучения его как руководителя и человека, считаю, что кремлевский горец очень рассчитывал на это.

Подплывая к Константинополю, Троцкий мог вспомнить один любопытнейший эпизод, связанный с этим городом.

Весной 1921 года Ленин позвонил Троцкому и попросил ознакомиться с одним совершенно секретным документом (кстати, пролежавшим 70 лет в секретном ленинском фонде!). Чичерин докладывал предложение советского резидента в Константинополе, некоего Е. Тот предлагал «захватить Константинополь руками врангелевцев», а затем отдать город кемалистам. «Тогда же, – говорилось в донесении, – врангелевцы без труда займут Андрианополь и Салоники; там появятся наши комиссары, и едва державшиеся балканские правительства будут опрокинуты, что может иметь громадный эффект и дальше Балкан…» Загадочный Е. просил дополнительно деньги, которые по решению Политбюро «уже направлялись в Турцию для пропаганды среди русских солдат».

Троцкий, едва ознакомившись с бредовым планом, на этом же документе написал: «Предприятие, ради которого вызывался Р., считаю авантюрой. 95 шансов на провал; 4,9 шанса на разгром даже в случае временного успеха… 1 мая 1921 года»{837}.

…Теперь эти врангелевцы, на которых большевистское руководство в свое время тратило валюту, пытаясь распропагандировать их, могли расправиться с Троцким.

Как только пароход причалил к берегу, на борт поднялись представители турецких властей. Однако на борту кроме команды оказались лишь Троцкий с женой и сыном и четыре сотрудника ОГПУ. Сталин организовал, как сказали бы сейчас, морской «спецрейс». Когда офицер пограничной охраны подошел к Троцкому за документами, тот вначале протянул ему лист бумаги, где рукой изгнанника было написано заявление президенту:

«Милостивый государь.

У ворот Константинополя я имею честь известить Вас, что на турецкую границу я прибыл отнюдь не по своему выбору и что перейти эту границу я могу, лишь подчиняясь насилию.

Соблаговолите, господин президент, принять соответственные мои чувства.

12 февраля 1929 г.

Л. Троцкий»{838}.

Офицер повертел заявление с текстом на чужом языке и сунул его в портфель. На берегу изгнанника ждал автомобиль и два представителя советского консульства. Неожиданно для Троцкого сотрудники консульства встретили его почти радушно, отвели ему с семьей две комнаты, привезли багаж, проявили знаки внимания как к высокопоставленному (хотя и бывшему) государственному деятелю.

Для семьи Троцкого будущее было туманно. Он первым делом отправил письма и телеграммы своим многочисленным знакомым в Париж, Берлин, Софию, Варшаву, Прагу, Лондон. Нужно было определиться, в качестве кого он будет находиться в консульстве, долго ли его намерены здесь держать, на что будет жить его семья. Депортированный революционер мог вспомнить, как перед самой высадкой в Константинополе чекист Фокин вручил ему пакет с деньгами, в котором оказалось полторы тысячи долларов. Троцкий хотел было не брать их, но в кармане у него ни гроша… А с ним семья.

Около двух недель семейство прожило в консульстве, пользуясь на первых порах услугами и вниманием его сотрудников. Но затем все быстро и резко изменилось. Дело в том, что в первые же дни пребывания в Турции Троцкий установил контакты со своими близкими друзьями из Франции – Маргаритой и Альфредом Росмерами, которые сразу же вывели на него газетчиков. Известный своей «скорописью», Троцкий немедленно подготовил несколько статей для крупных западных газет, объясняя причины и обстоятельства своего появления в Турции. Материалы тут же были опубликованы в Париже, Нью-Йорке, Берлине. Советским послам в этих странах теперь прибавилось работы: нужно было ежедневно сообщать в Москву о заявлениях и статьях Троцкого, откликах общественности, оценках государственных деятелей самого факта высылки одного из главных творцов русской революции.

Принцевы острова и планета

Как только в Москву пришли телеграммы о публикациях Троцкого в западных газетах, все, повторяю, в положении изгнанника изменилось. Консул, следуя жестким инструкциям, предложил Троцкому покинуть служебное помещение. Правда, дипломат добавил, что Троцкий и его семья могут еще несколько дней оставаться в здании, где живут сотрудники консульства.

Наталья Ивановна с сыном начали поиски жилья, а Троцкий продолжал писать, встречаться с журналистами, искать каналы связи со своими сторонниками в ряде стран. Он получил уже письма и телеграммы с выражением поддержки и готовности помочь не только от Росмеров из Парижа, но и от литературного критика из США Эдмунда Вильсона, супругов Вебб, Герберта Уэллса, Герберта Сэмюэля из Англии, группы сторонников из Берлина, от некоторых других. Позже Троцкий получил послание и от Бориса Суварина, Мориса Пасса, других друзей и знакомых, готовых оказать ему помощь. Эта поддержка весьма ободрила изгнанника, и он почувствовал, что его нынешнее положение имеет не только минусы, но и немало плюсов.

…Однако через несколько дней консул предложил незамедлительно покинуть территорию представительства и даже пригрозил выселить с применением физического насилия. Троцкий 5 марта 1929 года сделал письменное заявление, в котором констатировал: Константинополь кишит белогвардейцами, его, Троцкого, отдают на легкую расправу врагам революции. Москва не разрешает Сермуксу и Познанскому приехать к нему и требует, чтобы он «подставился добровольно под удары белогвардейцев». Троцкий обвинил ЦК ВКП(б) «в ликвидации безопасности для его семьи, в расчете расправы над ним белых русских»{839}.

Консул не хотел принимать протест. Он был напуган грозными телеграммами из Москвы. Что же вызвало такой гнев в советской столице? Почему Сталин спешил быстрее вытолкать за порог советского учреждения человека, который и сейчас был более известен в мире, чем хозяин Кремля?

Сталина особенно возмутило содержание двух статей, появившихся в конце февраля 1929 года в Париже. Одна из них называлась «Таков ход событий». Сталинский карандаш основательно «прошелся» по строкам перевода: «…наше отношение к октябрьской революции, Советской власти, марксистской доктрине и большевизму остается неизменным. Исторический процесс мы не меряем коротким метром личной судьбы… Свою высылку из Советского Союза я не считаю последним словом истории. Речь, конечно, идет не о личной судьбе. Пути исторического реванша будут, конечно, извилисты…» Далее Троцкий дает длинный перечень оппозиционеров, загнанных в сталинские ссылки, и добавляет: «…важнее, однако, политически тот неоспоримый факт, что заслуги сосланных перед Советской республикой неизмеримо выше, чем заслуги тех, которые их сослали…»{840}

Сильнейший гнев Сталина вызвала другая большая статья, написанная Троцким и появившаяся сразу в нескольких буржуазных газетах. Она была озаглавлена: «Как могло это случиться?». Еще никогда публично Сталина так убийственно не критиковали. В самом же начале статьи Троцкий ставит вопрос: «Что такое Сталин?» – и тут же отвечает: «Это наиболее выдающаяся посредственность нашей партии… Политический его кругозор крайне узок. Теоретический уровень столь же примитивен. Его компилятивная книжка ”Основы ленинизма“, в которой он пытался отдать дань теоретическим традициям партии, кишит ученическими ошибками… По складу ума это упорный эмпирик, лишенный творческого воображения… Его отношение к фактам и людям отличается исключительной бесцеремонностью. Он никогда не затруднится назвать белым то, что вчера называл черным… Сталинизм – это прежде всего автоматическая работа аппарата…»{841}

Дальше – в этом же духе. Сталин распорядился пригласить Ярославского, члена Президиума ЦКК ВКП(б). Когда Ярославский пришел, Сталин молча кивнул ему, сунул в руки перевод статьи Троцкого, показал на стул:

– Читай. Подумай, как ответить мерзавцу…

А тем временем изгнанник в Константинополе искал пристанища. Обсуждая с женой и сыном планы проживания в этом городе, Троцкий неожиданно вспомнил, что именно здесь, в Константинополе, в ноябре 1873 года родился его бывший товарищ, а затем непримиримый политический противник Юлий Осипович Цедербаум (Л. Мартов)… Жизнь непредсказуема: Мартова давно нет, а вот он теперь здесь. Троцкий почувствовал, что после того как пресса раскрыла его новое местопребывание, необходимо достаточно надежное новое жилье. Один из сотрудников консульства, служивший под началом Троцкого на фронте, улучив момент, осторожно сказал изгнаннику:

– Самое надежное место – на каком-нибудь острове в Мраморном море: там относительно безопасно и Константинополь близко.

– Пожалуй, верная идея, – пристально посмотрел Троцкий на незаметного человека средних лет.

И уже к вечеру следующего дня пристанище было найдено: остров Принкипо, в полутора часах плавания на пароходе от Константинополя. На крошечном островке разместился небольшой рыбацкий поселок, куда раз в сутки приходил маленький пароходик, привозя двух-трех пассажиров и забирая рыбу. Любознательный Троцкий тут же узнал, что в старые времена остров был местом ссылки знати, на которую пал гнев византийских императоров.

Троцкий снял старый дом и с помощью двух приехавших из Германии сторонников привел его в состояние, пригодное для жизни и работы. Усилиями Натальи Ивановны в доме появились даже признаки уюта. Впрочем, Троцкий не собирался здесь долго оставаться: уже пошли его запросы в Париж и Берлин о разрешении для проживания там ему и его семье. Он еще не знал, что предполагаемое кратковременное пребывание на острове продлится долгих четыре года…

Троцкий сразу же начал много писать, изредка прерываясь, чтобы выйти в море с рыбаками, с которыми быстро сошелся. Из его писем видно, что он увлекся рыбной ловлей. В своем письме к Елене Васильевне Крыленко-Истмен он пишет: «…у меня есть к вам большая просьба по рыболовной части. Не сможете ли вы мне купить рыболовный шнурок – для подводных удочек, который употребляют на больших рыб… Хорошо бы метров 200». Через полтора месяца пишет ей же: «Шнурок для рыбной ловли получил с благодарностью…»{842} Но чтобы жить здесь, нужны были деньги. «Сталинской подачки» хватило лишь на первое время. Пришло, правда, несколько переводов от семьи Росмеров и супругов Пассов. Но этого было явно мало. Предстояло теперь жить и кормить себя, семью, а также двух-трех секретарей, без которых Троцкий уже обходиться не мог. Тем более что он решил выпускать небольшой журнал «левой» оппозиции. Нужны были деньги. Их мог дать только его литературный труд.

Имя Троцкого было столь известно, что желающих публиковать его произведения оказалось немало. Уже за первые его статьи в «Дейли экспресс», «Нью-Йорк геральд трибюн», «Нью-Йорк таймсе» и других газетах, как пишет Дж. Кармайкл, Троцкому заплатили 10 тысяч долларов. Несколько позднее он договорился напечатать свои мемуары «Моя жизнь» в одном американском издательстве и получил аванс в семь тысяч долларов, согласился опубликовать (в виде статей) книгу «История русской революции» в «Сатердей ивнинг пост» – и это принесло ему в общей сложности еще 45 тысяч долларов{843}. По тем временам это были уже достаточно солидные деньги. Но… все дело в том, что авансы Троцкий брал под ненаписанные книги. Их еще нужно было создать, выстрадать. И как бы ни был талантлив автор, создание книги – каторжный труд. Но другого выхода не было. Учитывая любовь Троцкого к писательству, это было для него желанной «каторгой».

Устав от работы за столом, Троцкий задумчиво ходил по каменистому берегу, подолгу глядя на север, где находилась отторгнутая от него родина. Это была его третья эмиграция. Изгнанник верил, что его или вновь позовут в Москву, или там произойдут перемены, которые сделают возможным его возвращение – если не с триумфом, то с почетом. До 1934 года у Троцкого была уверенность (правда, она постепенно убывала), что Сталина партия долго терпеть не будет. Диктатор сломает себе шею на коллективизации и борьбе с правыми, полагал поначалу Лев Давидович. А пока он должен делать все возможное, чтобы развенчать Сталина, показать его ограниченность, ущербность проводимого им курса. Троцкий много и с удовольствием писал, страдая лишь от недостатка информации, поступавшей к нему с родины. В один из дней он направил сына в Константинополь со знакомым рыбаком, где сын купил радиоприемник, с помощью которого теперь иногда удавалось сквозь шумы и шорохи эфира услышать русскую речь из далекой Москвы…

В начале марта 1930 года, сидя перед радиоприемником, Троцкий услышал голос диктора, передающего новую статью Сталина, опубликованную в «Правде» и названную «Головокружение от успехов». Приемник хрипло и с перерывами выплевывал слова, написанные его смертельным врагом. Нет, почему его? Врагом настоящего, ленинского большевизма, как полагал далекий радиослушатель. «…На 20 февраля с. г. уже коллективизировано 50 % крестьянских хозяйств по СССР, – читал диктор статью. – Это значит, что мы перевыполнили пятилетний план коллективизации к 20 февраля 1930 года более чем вдвое». Но затем вдруг, вместо комментариев этих успехов, голос Москвы стал говорить о «головотяпской работе», «забегании вперед», о попытках широкого обобществления всего и вся, а такая «политика может быть угодной и выгодной лишь нашим заклятым врагам»{844}.

Троцкий расценил статью как большую неудачу Сталина и в письме своим американским сторонникам охарактеризовал ситуацию таким образом: «Новое отступление Сталина, столь точно предсказанное оппозицией, будет иметь крупные политические последствия… Это отступление составляет жестокий удар для революции в целом. Будет чрезвычайное потрясение авторитета сталинской фракции и новый прилив к левой оппозиции…»{845}

Троцкий явно выдавал желаемое за действительное и вместе с тем продолжал настаивать на своей левацкой позиции в крестьянском вопросе. В действиях Сталина Троцкий усматривал не просто ошибки, но и «торможение» революции.

По истечении двух-трех месяцев вынужденного затворничества на Принкипо Наталья Ивановна с мужем увидели, как тяготится без дела сын, как он скучает по семье, оставшейся в Москве. Письма получали оттуда редко: как выяснилось, большинство их, как и раньше, оседало в ОГПУ. Старший сын был гордостью отца: полное совпадение убеждений, бойцовский характер, умение ориентироваться в хитросплетениях партийной и международной политики. После долгого семейного совета решили поддержать намерение Льва поехать в Москву и определиться по обстановке: остаться там или с семьей выехать к отцу. Предполагалось решить и вопрос о будущем Сергея, который увлекся наукой и едва ли согласится перейти, как старший брат, на положение политического кочевника.

Лев съездил в советское консульство, запросил разрешение на возвращение в Москву. Ему обещали быстро ответить, но шли недели, а представительство молчало. Тогда отец помог написать еще одно заявление:

«В коллегию ОГПУ, копия – в Президиум ЦИК СССР

Я обратился 13 июля с. г. в Генеральное консульство СССР в Константинополе с просьбой дать мне справку, нужна ли мне – советскому гражданину – виза для обратного возвращения в СССР. Консульство затребовало мой паспорт (я его сдал) и обещало дать ответ через несколько дней. С этого времени прошел месяц. Я обратился в консульство вторично (8 августа с. г.) также без результата.

Убедительно прошу ускорить прохождение этого вопроса, тем более, что ни формальных, ни по существу мотивов к отказу существовать не может. Ехал я вообще сюда лишь временно, в Москве у меня живет семья и пр.

Л. Л. Седов»{846}.

Конечно, консульство само ничего решить не могло. Шестерни бюрократической машины медленно завращались, «перемалывая» заявление, пока наконец Енукидзе не доложил лично Сталину о просьбе сына Троцкого. Тот только усмехнулся и сказал:

– А сам не просится обратно? – И, помолчав, бросил: – С ним все кончено. Как и с его семьей… Отказать.

Енукидзе понимающе улыбнулся, и в тот же день на прошении Л. Л. Седова начертал резолюцию: «Сообщить, что отказано. Енукидзе. 24.VIII.29 года»{847}. Пути возвращения в Москву к своей семье сыну Троцкого были отрезаны. Но скоро работа, к которой подключит его отец, целиком захватит Льва Седова, и он станет до самой смерти правой рукой Троцкого, отвечая за издательскую деятельность, связи и контакты со множеством мелких групп троцкистов в Европе, ну и, наконец, за безопасность отца.

Еще когда вагон с Троцким катил к Одессе, изгнанник отправил в Москву несколько телеграмм с просьбой разрешить уехать с ним его секретарям Познанскому и Сермуксу. Находясь на пароходе, Троцкий в упор спросил Федора Павловича Фокина:

– Почему нет ответа из Москвы, отпустят ли со мной товарищей Сермукса и Познанского?

– Да, конечно, отпустят, они прибудут в Константинополь другим пароходом…

– Обманете, как и раньше…

Конечно, никто и не собирался отпускать помощников Троцкого: ведь они резко повышали его «производительность», вели всю переписку, несли на своих плечах большую организационную работу. Судьба секретарей Троцкого исключительно печальна. Пройдя ряд лагерей, они навсегда сгинули в зловещем ГУЛАГе, не оставив никаких следов. Еще раньше был доведен до самоубийства Глазман, умер в тюрьме управляющий канцелярией Троцкого Бутов. Все, кто были около Троцкого в разное время, испили самую горькую чашу до дна. Содержимое этой чаши готовилось по рецептам того, кто остался за кремлевскими стенами. Троцкий долго, с тоской и горечью вспоминал своих верных помощников, которым в значительной степени обязан таким обилием опубликованных статей, речей, докладов, книг. Они ловили его мысли на лету, записывали, редактировали, готовили к печати, подбирали литературу, переводили, уточняли. Наверное, литературный силуэт Троцкого был бы много расплывчатее и бледнее, не будь в свое время с ним этих преданных и грамотных людей.

Скоро Троцкий узнал и о реакции Москвы на свои первые турецкие публикации. Месяца через два он стал получать бандероли с комплектами «Правды», «Большевика», весьма определенно отозвавшихся на голос Троцкого из-за кордона. Например, «Правда» поместила заявление 38 его бывших сторонников, демонстративно порывавших с Троцким и осуждавших его выступления в буржуазной прессе{848}. «Тяжелая артиллерия» заняла свои позиции в главном теоретическом органе ВКП(б) – журнале «Большевик». Там с двумя разгромными статьями выступил Ем. Ярославский. Троцкий давно не любил этого большевика. Еще во время первой русской революции он отметил для себя беспринципность этого человека, готового служить тому, кто сильнее. Будучи затем редактором газеты «Деревенская правда», членом партийного центра по руководству восстанием в Москве, первым комиссаром Кремля, Ярославский проявил себя исполнительным, не лишенным творческого воображения человеком. Однако, когда он стал заниматься историей партии, быстро показал себя послушным и понятливым интерпретатором сталинских взглядов. Но Ярославский поддерживал не только взгляды, но и действия Сталина. Выступая на январском (1938) Пленуме ЦК, он «успокаивал» коллег, что «мы в состоянии выдвинуть вместо разоблаченных врагов десятки и сотни тысяч достойных людей…»{849} Ярославский считал сталинский террор естественным продолжением революционного процесса. В 1936 году в его руках окажется письмо Н. И. Седовой (распространенное партаппаратом среди московского руководства) о судьбе сына Сергея. Ярославский хорошо знал обоих сыновей Льва Давидовича, но, конечно, заступаться за младшего сына Троцкого не стал. Ему не доведется узнать, что такое смерть сына… Это случится уже после того, как бывшего председателя Союза воинствующих безбожников и старосты Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев Ем. Ярославского уже не будет в живых. 11 января 1947 года Сталину доложат: «Два дня назад в 22.30 в гостинице «Центральная» выстрелом из браунинга покончил с собой сын Ем. Ярославского – В. Е. Ярославский…»{850} Но я отвлекся…

Троцкий не без брезгливости прочел первую статью Ярославского: «Мистер Троцкий на службе у буржуазии, или первые шаги Л. Троцкого за границей», а затем и вторую – «Как ”отвечает“ Троцкий и как рабочие отвечают Троцкому». Набор выражений обеих статей был уже обычным для советской печати того времени: «контрреволюционные призывы Троцкого», «рекорд глупости», «возвращение к меньшевикам», «плевок по адресу Советского Союза», «блудливая, ренегатская троцкистская правда», «полное идейное банкротство и перерождение Троцкого» и т. д. Отсутствие аргументов компенсировалось, как обычно, крепкими выражениями. Однако две основные идеи у Ем. Ярославского все же выделить можно. Он полагал, что Троцкий разоблачил себя полностью, получив за свои публикации «крупную сумму долларов». Как пишет сталинский автор, «живой политический покойник, живой ренегат сторговывается, за сколько продать свою клевету…». Оказывается, даже известно, за сколько: «По некоторым данным за статьи ему заплачено больше 10 000 долларов, по другим – около 25 тысяч…»{851}

Другая идея статей Ярославского – осуждение Троцкого как ренегата за сам факт публикации статей в буржуазной печати. Классовая девственность сталинского идеолога не допускала даже возможности «обращаться к классовым врагам пролетариата, пользоваться их услугами для публикации своих инсинуаций»{852}.

Троцкий, читая эти казенные, разносные статьи, мог подумать: для Ленина не было зазорным печататься в буржуазной прессе, критикуя меньшевиков. Это не считалось предосудительным. Неужели Сталин, исключив своего главного оппонента из партии, вытолкав его за кордон без средств к существованию, мог рассчитывать на то, что тот навсегда замолчит и притихнет? Нет, выбор Троцким сделан давно. Он будет бороться всеми доступными для него политическими и идейными средствами. Будет бороться со Сталиным и его оруженосцами. Такими, как Ем. Ярославский. Ему, кстати, он посвятит еще не один абзац своих будущих статей и даже создаст блистательные сатирические зарисовки, например, «Советские Плутархи». Троцкий напишет в этой статье всего несколько строк: «При царе Давиде летописцем состоял некий муж, по имени Гад. Был ли он академиком, неизвестно. Но историк Ярославский происходит, несомненно, от этого Гада по прямой линии… Ходят слухи, что ввиду особых заслуг этой корпорации по ”чистке“ истории, Кремль намерен ввести особый знак отличия: орден имени Плутарха». Однако сам Ярославский опасается, что это имя может посеять в народе соблазн. «Плутархи? – удивится иной обыватель, не получивший классического образования, – Плутархи? А, может быть, просто архи-плуты?»{853}

Перед Троцким стояли задачи: прежде всего наладить регулярный выпуск «Бюллетеня оппозиции» и распространить его в максимально возможном количестве стран, включая и СССР; создать центр сплочения марксистских сил, противостоящих бюрократическому социализму; попытаться установить связь со своими сторонниками в Советском Союзе.

…Устало разогнувшись к концу дня за письменным столом, Троцкий долго смотрел в окно на притихшее, безмятежное море, окрашенное багрянцем заходящего солнца. Он уже начал терять надежду, что его позовут обратно. Нужно было привыкать жить в положении человека, по его выражению, «без паспорта и визы». Есть люди, которые после триумфов и взлетов хотят только покоя, пишут воспоминания, не спеша перебирая в памяти былое. Но Троцкому этого было недостаточно. Его цель – борьба с кремлевским победителем. В своем письме в Политбюро ЦК и Президиум ЦКК, написанном на Принкипо, Троцкий писал, что «левая» оппозиция не сложит политического оружия и будет сражаться со Сталиным до конца. «Политическая судьба Сталина, развратителя партии, могильщика китайской революции, разрушителя Коминтерна, кандидата в могильщики немецкой революции, предрешена. Его политическое банкротство будет одним из самых страшных в истории…»{854} Изгнанник не только сделал свой выбор, но и определился в отношении средств этой борьбы: политическая, идеологическая, литературная формы критики и разоблачения сталинского режима, организация альтернативных Коминтерну структур, борьба за влияние среди рабочих различных стран.

Роясь в своих бумагах, Троцкий случайно открыл подаренную старым другом семьи, Анной Константиновной Клячко, жившей в Вене, книгу «Письма Марка Туллия Цицерона» на любопытной странице: «Следует ли оставаться в отечестве, когда оно под властью тирана? Следует ли всяким способом домогаться избавления от тирании, если даже вследствие этого государству в целом будет угрожать опасность? Следует ли пытаться помочь отечеству, угнетаемому тираном, используя удобный случай, и словами, а не войной? Подобает ли государственному деятелю сохранять спокойствие, удалившись куда-нибудь из отечества, угнетаемого тираном, или идти на всяческую опасность ради свободы?..»

Вопросы Цицерона, обращенные к Титу Помпонию Аттику, как будто адресовались из глубины столетий и ему, Льву Троцкому. И он был готов отвечать на новые грозные вызовы судьбы. А их было много: Коминтерн, превратившись в значительной мере в московский коммунистический орган, мобилизовал все свои силы для дискредитации Троцкого как политического деятеля, для компрометации многочисленных группировок, которые его поддерживали, для широкой идеологической войны против троцкизма вообще. Вместе с этим, Сталин не отказался и от замысла использовать против Троцкого белую эмиграцию. Сам Троцкий всегда относился к белым враждебно. Когда он еще был в зените власти и славы, он написал в сентябре 1923 года конфиденциальное письмо командующему морскими силами Республики Е. А. Беренсу (на его запрос о зондаже гучковцев в Париже с целью примирения): «Переговоры надо прекратить. Указать переговорщикам, что считаете невозможным продолжение никого ни к чему не обязывающих переговоров»{855}. Он не хотел примирения с белогвардейцами. Таким же он остался и позже. В ноябре 1938 года в письме своим сторонникам советовал: «Из среды белых вербуются агенты-убийцы… поэтому следует категорически отказаться вступать в какие бы то ни было соглашения с белыми…»{856} Он не признавал, как сказала бы З. Гиппиус, «чистоты белых риз». Его единственным цветом всю жизнь был красный.

Запад отнесся к высылке Троцкого настороженно, видя в этом коммунистический подвох. Изгнанные, «вчерашние», усмотрели в факте депортации Троцкого раскол в советском руководстве, глубокий кризис и, соответственно, надеялись на приход новых, лучших времен. Через два месяца после прибытия изгнанника в Турцию Ягода, Дерибас и Артузов – жрецы большевистской инквизиции – на основе донесения агентов Иностранного отдела ОГПУ могли доложить Сталину:

«Восьмого апреля в Праге состоялся закрытый доклад П. Н. Милюкова, который верит, что большевики падут в сентябре с. г. и что очень удачен момент для создания за границей русской республиканской демократической партии… Кускова же считает, что ”большой“ революции нет оснований ожидать, но высылка Троцкого за границу может способствовать новому, еще более широкому нэпу, который даст стране свободу торговли, труда и т. д.»{857}. Как быстро оторвались от российских реалий эти бывшие лидеры, склонные выдавать желаемое за действительное…

В средствах массовой информации сотрудниками ОГПУ была запущена версия о том, что действительная цель высылки Троцкого за рубеж – не наказание за оппозиционность, а внедрение в революционное движение Запада для его инициирования и нового подъема. Эта мысль, по замыслу авторов версии, должна была усилить враждебность к Троцкому, особенно со стороны тех, кого он вышвырнул из страны в результате Гражданской войны, прежде всего белых офицеров. Сегодня есть основания считать, что велась и более целенаправленная, конкретная работа. В следующей главе я приведу несколько документов, резолюций Сталина, из которых станет ясно, что генсек уже давно начал организовывать охоту на Троцкого – фактически через два года после его депортации.

Сегодня известно, что, как только Троцкий поселился на Принкипо, за ним была установлена слежка. В деревушке, расположенной в нескольких сотнях метров от запущенной виллы, которую снял Троцкий, стали появляться не только журналисты и его сторонники. Одно время Троцкому настойчиво предлагал свои услуги в качестве секретаря Валентин Ольберг, давший через несколько лет «показания» в Москве против изгнанника. Появлялись и иные подозрительные субъекты, желавшие наняться к Троцкому телохранителями или прислугой. Новый обитатель виллы разорившегося паши всем вежливо отказывал. Однажды ночью в марте 1931 года неожиданно загорелся дом, в котором жила семья Троцкого. Изгнанник писал в Париж Е. В. Крыленко: «Вместе с домом погорело все, что было с нами и на нас. Пожар произошел глубокой ночью… Все вещи от шляп до ботинок стали жертвой огня, сгорела вся библиотека целиком, но по счастливой случайности сохранился архив, или, по крайней мере, важнейшая его часть…»{858} Позднее, уже в Мексике, анализируя происшедшее, Троцкий все больше склонялся к тому, что это был поджог.

По рекомендации Росмера и Снейвлита (голландский социалист. – Д. В.) Троцкий взял двух секретарей (сменилось их на Принкипо пятеро), а также несколько охранников из числа проверенных сторонников. Один из них, голландец Хеан ван Хейхеноорт, остался с ним до последней минуты его жизни и написал впоследствии книгу «С Троцким в изгнании. Из Принкипо в Койоакан». Турецкое правительство отрядило полдюжины полицейских для круглосуточной охраны прибежища изгнанника. Уже через три-четыре месяца после поселения на Принкипо Троцкий имел довольно надежную охрану. Но это не мешало ОГПУ вести непрерывное наблюдение за его виллой.

Поэтому, когда Я. Блюмкин (да, тот самый, который в 1918 г. убил в Москве немецкого посла Мирбаха), возвращаясь из Индии через Константинополь, встретился с Троцким, это сразу же стало известно ОГПУ. Троцкий провел с Блюмкиным день в разговорах, а когда пришел рейсовый пароходик, проводил его до пристани, отправив с ним в Москву несколько писем. (В свое время Троцкий спас этому человеку жизнь.)

Блюмкин, прибыв в Москву, побывал у К. Радека и передал ему пакет от Троцкого. Радек посоветовал гостю самому пойти в ОГПУ и рассказать о встрече в Константинополе. Посетитель ушел в тревоге и растерянности, а Радек тут же позвонил Ягоде и сообщил о вечернем визите Блюмкина, передав в органы нераспечатанный пакет, посланный ему изгнанником. Но Ягода и так был осведомлен о встрече Троцкого и Блюмкина.

Блюмкина сразу же арестовали и через несколько дней расстреляли, хотя кроме встречи с Троцким, которую обвиняемый не отрицал, ему нечего было инкриминировать. Узнав об этом, потрясенный Троцкий поместил несколько гневных протестующих публикаций по этому поводу, в одной из которых говорилось: «Блюмкин передал Радеку о мыслях и планах Л.Д. в смысле необходимости дальнейшей борьбы за свои взгляды. Радек в ответ потребовал, по его собственным словам, от Блюмкина немедленно отправиться в ГПУ и обо всем рассказатъ. Некоторые товарищи говорят, что Радек пригрозил Блюмкину в противном случае немедленно донести на него. Это очень вероятно при нынешних настроениях этого опустошенного истерика. Мы не сомневаемся, что дело было именно так»{859}. Троцкому стало ясно, что даже контакты с ним сегодня равноценны смертному приговору. У него не было сомнения, что за ним следят и при удобном случае расправятся. Пока спасало его лишь удачное местонахождение и принятые меры предосторожности.

Вскоре Троцкому прислали сообщения некоторых западных газет (со ссылкой на Москву) о «том, что группа белогвардейцев-эмигрантов заявила о своем намерении ”отомстить христопродавцу и погубителю России Троцкому“». В сообщениях упоминалось имя руководителя группы – генерала царской армии Антона Туркула.

Проходя однажды по длинному ряду могил участников Белого движения на парижском кладбище Сен-Женевьев де Буа, я прочел на одной плите: «Генерал-лейтенант Антон Туркул». Сегодня никто точно не знает, готовил ли действительно царский генерал покушение на Троцкого. Но в 1931 году за рубежом об этом писали.

Известно, что изгнанник реагировал на это своеобразно. Он не стал ждать развития событий, а сделал упреждающие шаги – в частности, направил в Политбюро ЦК и Президиум ЦКК письмо, предпослав ему гриф «совершенно секретно», хотя письмо было послано в Москву обычной почтой. В своем послании Троцкий утверждал, что он знает об «общем труде Сталина с генералом Туркулом», направленном против него. «Вопрос о террористической расправе над автором настоящего письма ставился Сталиным задолго до Туркула: в 1924–1925 гг. Сталин взвешивал на узком совещании доводы за и против. Главный довод против был таков: слишком много есть молодых самоотверженных троцкистов, которые могут ответить контртеррористическими актами. Эти сведения я получил в свое время от Зиновьева и Каменева… Теперь Сталин огласил добытые ГПУ сведения о террористическом покушении, подготовляемом генералом Туркулом…

Я, разумеется, не посвящен в технику предприятия: Туркул ли будет подбрасывать дело рук своих Сталину, Сталин ли будет прятаться за Туркула – этого я не знаю, но это хорошо знает кое-кто из Ягод…

Настоящий документ будет храниться в ограниченном, но вполне достаточном количестве экземпляров, в надежных руках, в нескольких странах. Таким образом, вы предупреждены!

4 января 1932 года.

Л. Троцкий»{860}.

Он не стал выжидать, а попытался припугнуть Сталина. Трудно сказать, было ли блефом «дело Туркула», или Сталин еще не мог «дотянуться» до Принкипо, однако дни изгнанника пока спокойно текли один за другим, изливаясь из вечного кувшина времени. Уже позже Троцкому стало известно, что и Каменев с Зиновьевым узнали о письме Троцкого в Политбюро и реагировали так, как этого и следовало ожидать – ведь они боролись за выживание:

«В ЦК ВКП(б)

Товарищи Ярославский и Шкирятов довели до нашего сведения письмо Троцкого от 4 января 1932 года, которое является гнусной выдумкой по поводу того, что якобы в 1924–1925 годах мы с товарищем Сталиным обсуждали удобный момент для террористического акта против Троцкого… Все это является отвратительной клеветой с целью скомпрометировать нашу партию. Только больное воображение Троцкого, полностью отравленное жаждой устроить сенсацию перед буржуазной аудиторией и всегда готовое очернить своей злобной речью и ненавистью прошлое нашей партии, способно выдумать такую гнусную клевету…»{861}

Для Зиновьева и Каменева письмо Троцкого было ударом. Их положение и так было очень шатко, а тут еще политический «робинзон», заботясь о собственной безопасности, подлил масла в огонь. Едва ли он поступил нравственно, ссылаясь на давние с ними разговоры, учитывая даже то, что его бывшие временные союзники, стремясь заработать индульгенции, вновь предают анафеме троцкизм. К слову, когда через три года Зиновьева и Каменева будут судить за «причастность» к убийству Кирова, это письмо Троцкого припомнят как одно из свидетельств их преступных связей.

Привыкая постепенно к жизни изгнанника, Троцкий не прекращал попыток выехать на жительство в одну из западных стран. Но по-прежнему ни одно правительство не хотело видеть у себя демона Октября. Наконец осенью 1932 года Дания разрешила ему приехать с Натальей Ивановной на неделю в Копенгаген по приглашению одной студенческой организации. Троцкому предстояло выступить с несколькими лекциями в канун 15-летия большевистской революции в России. Он надеялся, что ему удастся поселиться в Копенгагене надолго.

Но поездка оказалась горькой. В Афинах им с женой вообще не позволили сойти с корабля. В Италии разрешили сойти на берег, но под эскортом полицейских. Через Францию провезли транзитом, чета смогла побыть на парижском вокзале только один час! В Дании им тоже везде чинили препятствия: Троцкий должен был находиться под наблюдением полиции. Местные коммунисты устроили демонстрацию против приезда бывшего члена Исполкома Коминтерна. Протестовали и монархисты: «Троцкий причастен к убийству семьи Романовых». Буржуазная печать вспоминала все его «революционные грехи». Советский посол требовал немедленной высылки. Троцкому, правда, удалось повстречаться с группой своих сторонников из Германии, Дании, Франции и Норвегии, дать несколько интервью. Но все попытки «зацепиться» за Копенгаген кончились неудачей. Власти объявили «гостям», что по истечении семидневной визы они будут высланы. Так и случилось. Троцкому и его жене так же, в сопровождении полицейского эскорта, пришлось проделать и обратный путь… Даже с сыном Львом встреча была кратковременной. Вновь им пришлось превратиться в «робинзонов» Принкипо…

По инициативе Е. В. Крыленко была предпринята попытка получить визу для поездки в Америку с лекциями о русской революции и положении в СССР. Но еще до получения отказа Троцкий знал, что визы туда ему не дадут. «При моем нынешнем положении было ошибочно и поднимать этот вопрос», – писал изгнанник Елене Васильевне{862}. Также не удалось попасть и в Прагу… Трубадура мировой революции никто не хотел принимать. Троцкий вызывал опасение у всех.

На Принкипо Троцкий начал приводить в порядок свои бумаги. Дело это оказалось непростым и долгим. Находясь затем во Франции, Норвегии, а в последние годы и в Мексике, ему пришлось заниматься систематизацией материалов, речей, постановлений, приказов, директив, писем, различных сопутствующих документов. Сидя на низком стульчике над очередным ящиком (какое счастье, что Сталин не догадался конфисковать их!), Троцкий медленно перебирал папки, отдельные листы, иногда задерживаясь на некоторых и откладывая их в сторону для текущей литературной работы.

Вот записка Бутова, датированная мартом 1924 года, Глазману и Познанскому, в которой им поручается начать подборку писем и телеграмм Ленина Троцкому (это нужно для книги, которую тот будет писать о вожде русской революции): «Я думаю, что наибольшие трудности будут заключаться в разыскании документов, принадлежащих перу т. Ленина, находящихся в секретариатских делах, т. е. несекретных, т. к. их (дел) очень много. Лев Давидович хочет, чтобы их начали собирать не спеша, тщательно, но уже сейчас…»{863}

Вот целая кипа копий дел, которые вел Бутов. Троцкий медленно листал страницы, и как будто машина времени погружала его в ушедшее навсегда время. Бесценные документы, памятные письма, волнующие подробности. Здесь записка Владимира Ильича в папке за 1922 год. Точной даты нет. (Отмечу: один экземпляр почти всех документов, подписанных или адресованных Троцкому, оставался в официальном архиве, другой экземпляр – в личном. Для этого многие документы, поступавшие в секретариат Троцкого, перепечатывались. – Д. В.)

«Тов. Троцкий.

Секретно.

Мы конспирируем от всех (даже от Гетье) мое местопребывание. Я-де в Горках.

Не говорили ли Вы или Нат. Ивановна доктору Гетье обратного?

Если да, черкните, чтобы не обижать старика.

Если нет, и не говорите. А если он приедет к Вам, черкните.

Привет, Ленин»{864}.

Записок Ленина Троцкому много, а вот и от Фотиевой:

«Тов. Троцкий.

Владимир Ильич поручил мне написать Вам, что он приветствует Вашу мысль отвезти от него подарок детям санатория на ст. Подсолнечное.

Владимир Ильич просит Вас также передать детишкам, что он очень благодарит за их сердечное письмо и цветы и жалеет, что не может воспользоваться их приглашением; он не сомневается, что непременно поправился бы среди них…»{865}

А здесь страшная сводка военного трибунала, в которой Троцкому докладывали, сколько раз в частях Красной Армии была применена высшая мера наказания в 1921 году: «Всего расстреляно 4337 человек»{866}.

…Тихо шуршат листы, за окном шепчет море, и не верится, что все это было лишь десятилетие назад. Общение человека с собственным архивом – эфемерный способ прожить еще раз свою жизнь. И часто это причиняет почти физическую боль.

Вот множество записок Я. Г. Блюмкина Троцкому и Полонскому (Председателю Высшего Военного редакционного совета) о необходимости издания работ наркомвоена о Гражданской войне, длинный перечень его работ, предисловие ко второму тому{867}.

Вот записка Бутова Уншлихту с просьбой предоставить помещение для лечения Троцкого, так как «состояние здоровья его требует немедленного отдыха и полного спокойствия». Тут же подшит ответ: предлагается дом отдыха в двух километрах от станции Герасимовка по Павелецкой железной дороге. Далее даются подробности: «…дом двухэтажный, десять комнат, отопление голландское. Обстановка хорошая, но разнокалиберная. Карельская береза, красное дерево, есть и простая мебель. Постелей имеется на 17 человек охраны на нижнем этаже и на 7 человек на верхнем, для семьи Троцкого 5 комнат.

Чрезвычайно неудобно:

1) охрана размещается внизу, будет шуметь и беспокоить Л.Д.

2) Кухня на расстоянии около 70 шагов.

3) Телефон внизу, в комнате заведующего домом Шибанова.

4) Отсутствие звонков. Если что, приходится кричать…»{868}

Троцкий помнит январский отдых в 1922 году. Затихла от изнеможения кровавая сеча на полях Отечества. Страна лежала в руинах, миллионы россиян полегли на полях сражений. Троцкий как-то сразу обнаружил, что с окончанием Гражданской войны он как бы скользит с высокого гребня волны вниз. Бесконечные заседания, совещания, где активничают Сталин, Каменев, Зиновьев, интересовали его значительно меньше. Он поспешил подлечиться, отдохнуть, заняться литературным трудом. Какая громадная пачка документов Бутова… Например, такая записка:

«Тов. Троцкому.

1. т. Буранова просит сообщить

а) будете ли Вы приезжать на заседания Политбюро?

б) посылать ли Вам на голосование вопросы Политбюро, которые решаются помимо заседаний?

2. Список отправляемой при сем корреспонденции:

1. Письмо тов. Ленина с брошюрой.

2. Письмо тов. Чичерина от 31 января.

3. Телеграмма от Леграна о времени созыва съезда Советов Грузии.

4. Материалы от тов. Суварина о комдвижении во Франции.

5. Папка с материалами от Лозовского.

6. Брошюра Фурье со справкой библиотеки.

7. Ваша тетрадь с цитатами из Шекспира.

8. Очередной комплект газет.

9. Шесть штук валиков для диктофона.

10. Письмо от тов. Росмера.

3. Краткое содержание бумаг, которые могут быть Вам посланы в случае Вашего желания:

1. От Уншлихта в ЦК: возражение против посылки Суханова за границу.

2. От Менжинского в Политбюро: объяснения по поводу ареста т. Бородулина.

3. Ответ т. Краснощекова на Вашу записку о Фаберже…»

2 февраля 1922 года.

Бутов»{869}.

И таких сопроводительных – множество. Боже, сколько событий, дел, бумаг прошло не просто через руки, но и через сердце и сознание… В них – быт московской партверхушки, надежды, судьбы людей, гримасы рождающейся партократии, манипуляции чаяниями масс, совсем мелкие детали. Вот Бутов сохранил даже его кардиограмму с пометкой врача: «В ночь с 23 на 24 января, между 4 и 5 часами утра был припадок стенокардии, с двумя кратковременными обмороками. Приехав вскоре после припадка, я констатировал вполне правильную работу сердца. На следующий день – так же. Л.Д. после этого дня три-четыре чувствовал некоторую слабость, но все же продолжал выезжать и, по обычаю, с ружьем. Впоследствии слабость исчезла, и Л.Д. чувствовал себя по-прежнему бодро…»{870}

Дальше конфиденциальная записка того же Бутова помуправделами ГПУ Рудольфу Августовичу Герсону: «Посылаю Вам пакет с солью и прошу ее исследовать: не содержит ли она веществ, вредных для здоровья. У этого лица, употребляющего ее, в течение этих дней болезненные явления в желудке…» Герсон отвечает: «В поваренной соли гипса 3,71 %, глауберовой соли 17,25 %. Она является вредной для здоровья и недопустимой в пищу. Подписал анализ врач Воскресенский»{871}. Затеяли комиссию, но злого умысла не обнаружили…

Долго задержался, перечитывая письмо Раскольникова из Афганистана. Пробежал строки, написанные почти ученическим почерком тогдашнего полпреда в Кабуле: «Перевел последний рассказ Рабиндраната Тагора и взялся за воспоминания о недавних бурных годах, откуда мы с Вами вышли живыми каким-то чудом. Помните наш ночной поход на миноносце под Казанью, когда остановилось сердце корабля и мы пришвартовались к какой-то барже при свете предательской Луны… Нас не расстреляли из орудий только потому, что офицеры белогвардейских батарей все до одного развлекались в театре… Сейчас пишу: ”Накануне Октябрьской революции“ и ”Как был потоплен Черноморский флот“… Наркоминдел никак не может установить одной определенной линии… То уполномочивает меня обещать Афганистану золотые горы, то приказывает показать ему общеизвестную комбинацию из трех пальцев… У меня сложились хорошие отношения с эмиром. Он – крупный политик и решительный человек, как в политике, так и в преступлениях…»{872}

Пока Троцкий был членом Политбюро, ему приносили множество бумаг. Сохранился даже Манифест Правопреемника Российского престола Кирилла, подписанный в Париже 31 августа 1924 года. С ним у Льва Давидовича были связаны особые воспоминания:

«Осенив себя крестным знамением, объявляю всему Народу Русскому:

Ныне настало время оповестить для всеобщего сведения: 4/17 июля 1918 года в городе Екатеринбурге, по приказанию интернациональной группы, захватившей власть в России, зверски убиты – Государь Император Николай Александрович, Государыня Императрица Александра Федоровна, Сын Их и Наследник Цесаревич Алексей Николаевич, Дочери Их Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны. В том же 1918 году около города Перми убит брат Государя Императора, Великий Князь Михаил Александрович… День 4/17 июля да будет на все времена для России днем скорби, покаяния и молитв…»{873}

Троцкий помнит: ему позвонил Свердлов и между прочим сказал, что они поддержали предложение екатеринбургских товарищей о ликвидации Романовых. Ленин тоже не возражал…

Троцкий не возражал тоже, тем более что о судьбе царской семьи разговор среди партверхушки заходил уже не раз. Хотели судить, но время такое… Изгнанник, держа в руках копию Манифеста, как будто услышал глухие выстрелы в подвале Ипатьевского дома. Гильотина революции беспощадна к монархам. Троцкий и в изгнании считал это естественным. Ни тогда, в 1918-м, ни позже у Троцкого не возникало никаких сомнений относительно «законности» чудовищного убийства. Революции все дозволено…

Он продолжал перелистывать, а иногда и перечитывать многочисленные документы из архива. В них – память революции, спрессованная мысль былого: страстей, надежд, тревог, столкновений характеров, повседневных будней. Как, например, вот это распоряжение Троцкого Бутову:

«5, 6, 7 ноября наш поезд будет служить для перевоза делегатов коммунистического конгресса из Петрограда в Москву, может быть и обратно… В пути делегаты должны получать пищу. Все расходы на делегатов должны идти за счет Коминтерна. Наша поездная радиостанция должна в пути обслуживать делегатов на немецком, французском и английском языках… Может быть, мы выпустим один номер поездной газеты в честь гостей. Во время конгресса нам придется дать в распоряжение Коминтерна некоторое количество автомобилей…»{874}

Давно отстучали колеса его знаменитого поезда на бесконечных перегонах российских равнин, состоялись и прошли конгрессы Коминтерна, с которым он связывал такие надежды; уже столько лет нет Ленина, который накануне ухудшения своего состояния как будто хотел все время сказать ему что-то очень важное… Все отстучало, отговорило, отшумело и унесено рекой времени в бесконечность. Ему осталось слушать другой вечный шум, шум чужого моря за чужим окном. Слушать, размышлять и… бороться. Ведь теперь он, лишенный 20 февраля 1932 года советского гражданства, оказался и впрямь гражданином планеты без «паспорта и визы».

Шли месяцы, а Троцкий свое пребывание на Принцевых островах все еще считал временным. И они с Натальей Ивановной продолжали жить на своей обшарпанной вилле, за которую платили около четырех тысяч долларов в год, как на временном бивуаке, с которого должны вот-вот сняться. Вначале они думали, что пробудут здесь три-пять месяцев, до осени 1929 года… Затем намеревались перебраться в Германию или Францию. Но… они нигде не были нужны. Везде был отказ. Уезжать было некуда. Никто их не ждал. Наконец сторонник Троцкого Морис Парижанин обратился за помощью к видному политическому деятелю Франции Э. Эррио. Затворник с Принкино почувствовал, что появился шанс выбраться в Европу, куда они так рвались с Натальей Ивановной{875}.

Наконец, после долгих проволочек, просьб, разочарований и надежд Троцкий с женой получили разрешение, правда, с оговорками, на въезд во Францию. Но здесь я должен ввести в повествование совершенно новое лицо, которое сыграет трагическую роль в судьбе Льва Седова и самого Троцкого. Дело в том, что его старший сын, перебравшийся к этому времени из Берлина в Париж, быстро оказался «под колпаком» ОГПУ[17], а точнее – Секретно-политического и Иностранного отделов Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Проще говоря, оказался в сфере пристального наблюдения спецслужбы СССР. Вскоре положение усугубилось тем, что в качестве личного помощника, секретаря, почти «адъютанта», к нему внедрили агента ОГПУ, незадолго перед этим завербованного во Франции. Кто же был этот человек, который смог проникнуть не только в личную жизнь Льва Седова, но и в его переписку, основные архивы отца, а позднее – и в главный орган троцкистов, Международный секретариат?

Агент ОГПУ «Б-187», как явствует из архивных документов НКВД, летом 1933 года был завербован через выходца из Ленинграда Александра Севастьяновича Адлера. Этим агентом был Марк Григорьевич Зборовский{876}.

Завербованный Зборовский заполнил ряд анкет, собственноручно написал автобиографию, специальным пунктом сообщил о своих родственниках в СССР: сестре Б. Пупко, шурине С. Пупко, братьях Е. и Л. Зборовских, дал их адреса. Его новые начальники (московские), Г. Молчанов и М. Рутковский, ознакомившись с донесением о вербовке, поручают своей службе в июне 1934 года провести глубокую проверку Зборовского. В его деле содержатся документы и о проверке родственников нового агента в Советском Союзе{877}. Запущен механизм, благодаря которому около самого близкого и доверенного помощника Троцкого – его сына Льва – удобно устроился агент Секретно-политического и Иностранного отделов ГУГБ НКВД. Отныне очень многие решения, шаги, намерения, документы Троцкого станут известны в Москве и самому Сталину. И хотя бежавший из Испании высокопоставленный сотрудник госбезопасности Александр Орлов (настоящие имя и фамилия – Лейба Фельдбин, псевдонимы – Лев Никольский, Игорь Берг) пытался анонимно предупредить Троцкого о грозной опасности, тот до конца своих дней не знал правды об окружении старшего сына и о том, что он нередко «поставлял» собственную корреспонденцию и «продукцию» прямо на рабочий стол советского диктатора.

Что собой представлял человек, благодаря которому НКВД, и прежде всего сам Сталин, с 1933 по 1939 год получали информацию едва ли не о каждом шаге Троцкого, а многие его статьи, книги еще до опубликования в прессе часто оказывались в руках «вождя народов»?

Интересная деталь. За три дня до рокового покушения в августе 1940 года Троцкий закончит большую статью «Коминтерн и ГПУ», которая будет издана уже после его смерти. В ней он верно скажет, что «ГПУ и Коминтерн как организации не тождественны, но они неразрывны. Они соподчинены друг другу, причем не Коминтерн распоряжается ГПУ, а наоборот, ГПУ полностью господствует над Коминтерном… Будучи полностью зависимыми политически и в финансовом отношениях, многие коммунисты из других стран выполняют постыдные и преступные поручения ГПУ»{878}. Марк Зборовский был активистом Польской компартии, выполнял ее разные поручения как на родине, так и за рубежом. Родился Марк (Мордка) Зборовский в феврале 1908 года в Умани Киевской губернии. В Польшу выехал вместе с родителями в 1921 году. В СССР у него остались сестры Берта, братья Ефим и Лев. Со своей женой Региной (Ривкой) Абрамовной Леви, спасаясь от преследований полиции (он просидел год в польской тюрьме за организацию забастовок), оказался в Берлине, а затем и в Париже. Молодая чета бедствовала, и агенту ОГПУ не потребовалось больших усилий, чтобы завербовать Зборовского{879}. Отныне начальнику СПО ГУГБ Г. Молчанову он будет известен как агент «Мак» (он же – «Тюльпан», он же – «Кант»). Уже через некоторое время парижский шеф Зборовского передавал в Москву:

«Как мы Вам сообщали, источник ”Мак“ стал работать в ”Международном секретариате“ троцкистов, где служит также жена[18] сына Троцкого. В процессе работы источник подружился с женой сына Троцкого, результатом чего явился перевод источника в русскую секцию в качестве как бы личного секретаря сына.

В настоящее время источник встречается с сыном чуть ли не каждый день. Этим самым считаем выполненной вашу установку на продвижение источника в окружение Троцкого»{880}.

В Москве порадовались быстрой удаче: в окружение самого заклятого врага Сталина проник свой человек. В ответ на донесение из Парижа незамедлительно следует шифровка с инструкциями:

«Петру.

Поскольку источник ”Мак“ занял определенное положение в организации, необходимо, чтобы он закрепил это положение. Инструктируйте тщательно источник о его поведении в работе. Предупредите его, чтобы он ничего не предпринимал в организации без Вашей санкции. Мы предостерегаем, чтобы он не перегнул палки и этим самым не разрушил бы все наши планы в этой разработке»{881}.

Скоро «Мак» завоюет такое доверие Льва Седова, что почти беспрепятственно получит доступ к многим бумагам самого Троцкого. «Мак» стал регулярно сообщать в Москву обо всех шагах Троцкого и Седова, и даже об их намерениях. Некоторые донесения расценивались как исключительно важные. Например, ГУГБ НКВД никак не могло узнать адрес Троцкого в Норвегии. Однако тут же из Парижа в Москву было переслано подлинное письмо Троцкого Седову, в котором изгнанник назвал свой адрес в Норвегии и просил направлять ему туда журнал «Большевик» и другую литературу{882}.

В конце концов «Мак» смог войти в полное доверие к Седову и Троцкому. Об этом свидетельствует письмо, которое старший сын отправил отцу 6 августа 1937 года (а Зборовский – копию с него, естественно, в Москву):

«Во время моего отсутствия меня будет заменять Этьен (так Седов называл Зборовского. – Д. В.), который находится со мной в самой тесной связи, так что адрес действителен и поручения могут быть исполнены, как если бы я был в Париже. Этьен заслуживает абсолютного доверия (курсив мой. – Д. В.) во всех отношениях…

Обнимаю тебя. Л.»{883}.

Если бы Троцкий знал о сталинской паутине, опутавшей его, то мог бы по достоинству оценить родившуюся полицейскую систему, в создании которой он принимал такое самоотверженное участие… Но к Зборовскому и его делам мы еще вернемся.

Журнал одного автора

Троцкий привык, чтобы его слушали. На митинге, конгрессе, в воинском строю, на собрании оппозиционеров. Он не мог обходиться без слушателей или читателей. Даже теперь, оказавшись на крошечном островке в Мраморном море, отрезанный от столиц и культурных центров, он должен был говорить. Говорить, если не «планетарно», то хотя бы «континентально». Говорить, чтобы знали: он протестует, низвергает, обличает, утверждает, пророчествует, организует, надеется.

Я уже отмечал, что для истории самой привлекательной чертой этого человека, возможно, окажется его духовная твердость, определенность. Другое дело, каков характер этой определенности. Троцкий один, почти один, не согнулся перед диктатурой, перед тоталитарным режимом, перед огромной мощью, которая, казалось, неминуемо должна была раздавить его. Можно много говорить и писать о мотивах этой духовной непреклонности, этом идейном стоицизме и вере, но нельзя отрицать, что это был человек Идеи. Большой Идеи. Идеи ложной. А если точнее – был пленником Идеи. А пленила его навсегда Идея Революции, особенно планетарной, всемирной. Такой человек не может молчать. Он хочет и будет говорить. Для этого ему нужен рупор – газета, радио, журнал. Или хотя бы что-то из этих средств. Нетрудно себе представить, каким бы был Троцкий в эпоху телевидения… Ему нужна высокая трибуна, чтобы без конца вещать о революции, предупреждать об опасностях, звать на баррикады.

Его противники, русские социал-демократы, изгнанные из России еще раньше и сгруппировавшиеся вокруг созданного Л. Мартовым «Социалистического вестника», высмеивали Троцкого за его непреходящее желание «быть услышанным». Так, Д. Долин в своей статье «Последние отклики» ядовито писал: «…изо всех сил старается Троцкий, чтобы его – упаси боже– не стали забывать. Он пишет и день и ночь толстые книги и маленькие статейки, выпускает семейные бюллетени и варьирует на всех языках все те же мотивы о вероломстве Сталина, о предательстве китайской революции и о нежной любви Ленина к Троцкому. Но человечество неблагодарно – и о Троцком, чем дальше, тем меньше вспоминают и говорят»{884}.

Долин ошибся: о Троцком и через десятки лет по-прежнему говорят. Но теперь уже спокойно, рассудительно. Одни называют его «последним Дон Кихотом революции», другие – ее «демоном», третьи – ее персональным «воплощением». Каждый, видимо, в чем-то прав. Но говорить сегодня о Троцком мы можем в значительной мере и потому, что он никогда не молчал. Думаю, написанное и сказанное этим человеком по своему объему едва ли имеет аналоги. Это было его духовной и политической потребностью – обращаться к людям. Обращаться громко. Обращаться часто.

Едва оказавшись в Константинополе, а затем и на Принкипо, Троцкий в первую очередь занялся изучением возможностей издания небольшого, но регулярного журнала. Ему помогли его сторонники, разбросанные по всему миру. На первых порах для налаживания журнала немало сделали супруги Росмеры из Парижа, а затем главную роль в организации выхода его номеров взял на себя старший сын Троцкого Лев.

Изгнанник установил связь с испанским коммунистом Андресом Нином, с председателем Революционной социалистической партии Голландии Марингом Снейвлитом, бельгийцем Ваном Оверштаттеном, французскими единомышленниками Пьером Моноттом и Борисом Сувариным, американским социалистом Майклом Голдом и другими революционерами, которые были близки к русской «левой» оппозиции. Постепенно к Троцкому примкнули и несколько крохотных групп зиновьевцев из Германии. Со временем его сподвижники объявились в десятках стран. Даже в далеком Китае возникли фракции его сторонников, возглавляемые выпускниками Московского университета имени Сунь Ятсена, имевшими возможность в свое время слушать Троцкого.

Спустя два-три месяца на Принкипо зачастили гости: и те, кого именовали троцкистами, и журналисты, и те, кто, как выяснилось позже, были подосланы с целью внедрения их в окружение Троцкого. Паломничество нередко раздражало изгнанника, и он с досадой писал сыну в Берлин, чтобы тот удержал очередного пилигрима: «…очень утомляют свидания и отрывают от работы»{885}.

Троцкий прибыл в Турцию в феврале 1929 года, а уже в июле того же года вышел первый номер журнала, названный Троцким «Бюллетень оппозиции». Название весьма характерно и недвусмысленно говорит об основной линии издания. Троцкий заявил, что журнал будет публиковать теоретические, политические и информационные материалы о жизни ВКП(б), о путях борьбы с руководством партии, предавшей идеалы большевиков-ленинцев. Задача журнала – помочь партии Ленина вернуться на правильный путь. Издатель обещал читателям, что в журнале будут рассматриваться проблемы революционного интернационализма Ленина, публиковаться архивные материалы «левой» оппозиции (с момента ее возникновения в 1923 г.)[19].

Главная особенность этого журнала, просуществовавшего с июля 1929 года по август 1941-го, заключается в том, что главным его редактором, а также главным, и часто и единственным, автором был Троцкий. Без боязни впасть в ошибку можно сказать, что до 70–80 процентов объема журнала написано самим Троцким. Всего было издано 87 брошюр «Бюллетеня». Но некоторые его номера вышли сдвоенными, поэтому фактически к читателям поступило 65 книжек журнала. Сообщу еще несколько технических характеристик этого необычного издания. Журнал издавался на литературные гонорары Троцкого и пожертвования его сторонников в разных странах. Никакой собственной полиграфической базы у Троцкого, естественно, не было. Издавали там, где позволяли политические условия, где можно было за приемлемую плату договориться с типографией, где находился в тот момент главный администратор «Бюллетеня оппозиции» Лев Седов.

В результате колебаний и изменений политической ситуации в Европе пришлось пять раз менять место издания «Бюллетеня». С июля 1929 года по март 1931-го журнал выходил в Париже. Затем Седов перебрался в Берлин: там оказались более выгодные финансовые условия и вдобавок к этому – в немецкой столице издавались многие книги Троцкого и имелись кое-какие связи с Советским Союзом. Но в начале 1933 года, когда в Германии к власти пришел Гитлер, Седову пришлось срочно вернуться в Париж. В марте того же года там вышел очередной номер журнала. Но опасность со стороны агентов сталинской разведки заметно возросла, и «Бюллетень» выходил в Париже только до февраля 1934 года. Потом в течение года Седов жил и издавал журнал в Цюрихе, но в апреле 1935 года вновь возвратился в Париж. Последний «европейский» номер вышел в середине 1939 года. Правда, готовил его уже не сын Троцкого. Он умер 16 февраля 1938 года при очень загадочных обстоятельствах, оставляющих, однако, мало сомнений в том, что это дело рук агентуры Ежова. В дальнейшем, после начала Второй мировой войны, журнал издавался в Нью-Йорке. Учитывалась и близость к журналу основного автора. После убийства Троцкого по инерции вышло еще четыре номера журнала, и он прекратил свое существование навсегда. Ушел в иной мир изгнанник, быстро исчез и его журнал.

Как я уже отмечал, главным издателем журнала был, по существу, Лев Седов. Поначалу очень активно ему помогал близкий сторонник Троцкого во Франции Раймон Молинье, особенно в том, что касалось финансовых и технических вопросов. Предприниматель средней руки, Молинье имел довольно большие связи в деловом мире, что в первое время способствовало решению многих житейских и материальных проблем, которых у Льва Давидовича всегда возникало немало. К Молинье он сначала обращался не иначе как «мой дорогой друг», а письма свои подписывал словами: «Всегда с уважением к Вам Троцкий»{886}. Но вдруг все изменилось. Между Раймоном и сыном Троцкого Львом возникла острая и пикантная коллизия. Жена Раймона Молинье, Жанна, ушла от мужа к Седову. Разразился скандал, который вывел Молинье из числа близких друзей Троцкого. Но новый сердечный союз не принес счастья Седову. Из Москвы он продолжал получать письма от жены, которая осталась там с маленькой дочерью и была в отчаянии. Жанна же оказалась довольно эгоцентричной особой, что усугубляло психологическое напряжение Льва. Единственной отдушиной оставалась работа по исполнению указаний отца. Наиболее трудным из них было: найти канал, возможность отправлять несколько десятков экземпляров «Бюллетеня» в СССР.

Ветер перемен сделал иными не только тональность, содержание «Бюллетеня оппозиции», но и произвел смену приоритетов в освещении тем, интересовавших журнал. Условно можно выделить три периода его существования, если говорить о содержании:

Первый – с момента создания и до 1933–1934 годов, отмеченный приходом к власти Гитлера и укреплением позиций Сталина после XVII съезда партии. Многие статьи «Бюллетеня» по германскому вопросу легли в основу книги Троцкого о немецкой революции. Он предупреждал уже в 1932 году: «В Германии фашизм еще не победил. На его пути к победе стоят пока гигантские силы. Но если их не привести в действие, может произойти непоправимое»{887}. В эти же годы журнал настойчиво ставил вопросы о необходимости возвращения к ленинским истокам партийной жизни внутри страны и в Коминтерне. Это были главные темы «Бюллетеня» в тот период.

Второй период жизни журнала (с 1933–1934 гг. до 1939 г. – начала Второй мировой войны) отмечен настойчивыми усилиями Троцкого создать альтернативный международный союз коммунистов – IV Интернационал. Одновременно с этим, в связи с развязанным Сталиным кровавым террором в собственной стране, Троцкий решается на прямые призывы к «политической революции» в СССР, к непосредственному устранению Сталина.

И наконец, третий период, и можно с уверенностью сказать незавершенный, связан с деятельностью троцкистских и иных коммунистических организаций в условиях начавшейся войны. Журнал формулирует свое однозначное отношение не только к Сталину, но и Гитлеру, определяет место «большевиков-ленинцев» (так Троцкий называл своих сторонников. – Д. В.) в деле защиты первого в мире «пролетарского социалистического государства».

Разумеется, я весьма условно попытался как-то проанализировать эволюцию журнала Троцкого, в котором целое десятилетие публиковались его страстные статьи, призывы, разоблачения, программы, обращения. Эволюция журнала определяется не только переменами в международных делах, но и тем, что после 1931 года распространять издание в СССР стало почти невозможно. Уже в 1932–1933 годах, да и позже, проявление советскими людьми интереса к журналу прямо рассматривалось как принадлежность к «троцкистскому блоку», что подпадало под зловещую 58-ю статью{888}.

Работая в личном архиве Сталина, я убедился, что лидер большевистской партии лично просматривал многие выпуски «Бюллетеня оппозиции», особое внимание уделяя статьям о собственной персоне. А таковых было немало. Подписки, естественно, на журнал не было, хотя многие антисоветские издания специально доставлялись вождю из-за рубежа. Например, заведующий отделом печати и издательств ЦК Б. Таль регулярно выписывал Сталину белоэмигрантские, антисоветские издания: «Возрождение», «Знамя России», «Социалистический вестник», «Бюллетень экономического кабинета Прокоповича», «Харбинское время», «Новое русское слово», «Современные записки», «Иллюстрированная Россия» и некоторые другие{889}.

«Бюллетень оппозиции» Сталину доставляли, изымая его у арестованных троцкистов, а также по линии разведывательной агентуры за рубежом. Знакомство с так называемым «архивом Снейвлита»{890} показывает, что в IV Интернационале, созданном Троцким, были, конечно же, люди из советского разведывательного ведомства. Так что можно утверждать: Сталин был неплохо знаком с содержанием журнала Троцкого и до внедрения Зборовского. Это постоянно генерировало у вождя и без того незатихающую ненависть к человеку, выслав которого за рубеж, он совершил, по собственному признанию, «большую ошибку».

Иногда еще до выхода очередного номера журнала в свет Сталин знал, что будет в нем опубликовано. Помогал в этом деле, понятно, Зборовский. Впрочем, судите сами по следующему документу:

«Совершенно секретно.

тт. Сталину, Молотову

Направляю Вам агентурно изъятые нами из текущей переписки Седова копии двух статей Троцкого от 13 и 15 января 1938 года под заглавием ”Продолжает ли советское правительство следовать принципам, усвоенным 20 лет назад“ и ”Шумиха вокруг Кронштадта“.

Указанные статьи намечены к опубликованию в мартовском номере ”Бюллетеня оппозиции“.

Народный комиссар внутренних дел СССР

Генеральный комиссар государственной безопасности

25 февраля 1938 г.

Ежов»{891}.

Троцкий не мог и предполагать, что щупальца Сталина проникнут так глубоко… Кремлевский вождь интересовался размахом троцкистского движения, возможностями его организаций, печатью «большевиков-ленинцев». По запросу Ежова в марте 1937 года 7-й отдел ГУГБ НКВД докладывает Сталину список троцкистских изданий за рубежом. Он весьма впечатляющ и содержит наименования 54 газет, журналов, бюллетеней, издававшихся в разных странах, правда, как правило, крошечным тиражом. Например, в Англии выходили «Красный флаг», «Борьба», в Бельгии – «Классовая борьба», «Спартакус», в Испании – «Коммунист», во Франции – «Революция», «IV Интернационал», «Искра», «Красное знамя», в Голландии – «Красный октябрь», «Пламя» и другие издания{892}. Сталин был поражен обилием газет и журналов, но его успокоили, что большинство из них выходит крайне нерегулярно, тиражом в несколько сот экземпляров.

А ведь кроме троцкистской, сколько издается антисоветской белогвардейской литературы! Сталин помнит, что недавно ему докладывали об этих изданиях и издательствах: «Русская печать», «Русская земля», «Русский очаг», «Родная земля», «Отечество», «Вестник Крестьянского Союза», «Русский инвалид», «День русской культуры», «Знамя борьбы», «Старое время», «Белый архив», «Иллюстрированная Россия» и множество других… В числе издателей, учредителей, редакторов и авторов много известных имен: Бунин, Куприн, Мережковский, Гиппиус, Чайковский, Алексинский, Бурцев, Гукасов, Шварц, Абрамович, Чернов, Розенфельд, Мирский, Милюков, Баратов… Часто издательства, журналы и газеты появляются и через год-два бесследно исчезают…{893} Сталин распорядился, и в Иностранном отделе ОГПУ тщательно следили за подобными изданиями, получая немалую информацию о монархистах, белогвардейцах, меньшевиках, троцкистах через своих агентов, которых, по мере возможности, вербовали из числа лиц, имеющих какое-то отношение к эмигрантской литературе за рубежом.

О чем же писал Троцкий в своем «личном» журнале? На что он надеялся, издавая его? Какое влияние «Бюллетень оппозиции» оказывал на политическую ситуацию в СССР того времени? И оказывал ли вообще?

Троцкий пытался, особенно в первое время, сообщать «революционные новости из СССР». Пожалуй, главным источником были открытые советские издания, на которые можно было подписаться за рубежом. Изгнанник скрупулезно изучал эту информацию и соответственно комментировал ее. Например, в июне – июле 1930 года «Бюллетень» сообщал в рубрике «Письма из СССР» такие новости: «Избиения троцкистов в В. Уральском изоляторе», «Заявление протеста Каменской ссыльной колонии большевиков-ленинцев», «Сталин и Красная Армия, или Как пишется история».

Одно время Троцкий пытался активно эксплуатировать тему об «обуржуазивании советского общества». Так, в одной из статей, полученной якобы из СССР, утверждается, что при сокращении «тончайшей прослойки рабочих» в руководстве оно все больше «пропитывается мелкобуржуазными элементами». Приводится много фамилий районных и областных руководителей из числа «чуждых пролетариату социальных элементов»: работник райисполкома Насорков – бывший колчаковский офицер, редактор окружной газеты Хаит служил фельдшером в банде Анненкова; зампредседателя окрсуда Кытманов – бывший начальник колчаковского военно-полевого суда; уполномоченный по хлебозаготовкам Иноземцев – бывший колчаковский каратель; работник ОГПУ Макаренко – бывший писарь колчаковского штаба; секретарь партячейки Рубан – колчаковский офицер и т. д.{894}.

Сомнительный тезис об «обуржуазивании советского общества» используется Троцким как доказательство термидорианского перерождения СССР.

Иногда Троцкий комментирует просто отдельные факты, события, изменения в положении тех или иных лиц. Прочитав в «Правде» об опале Д. Бедного, изгнанник тут же откликнулся на этот факт, не преминув ответить уколом: «Демьяна Бедного долго величали пролетарским поэтом. Кто-то из авербахов[20] предлагал даже ”одемьянить“ советскую литературу. Это должно было означать: придать ей подлинно пролетарский характер: ”поэт-большевик“, ”диалектик“, ”ленинец в поэзии“… На самом деле Демьян Бедный воплощал в Октябрьской революции все, кроме ее пролетарского потока. Только жалкий схематизм, короткомыслие, попугайство эпигонского периода могут объяснить тот поразительный факт, что Демьян Бедный оказался зачислен в поэты пролетариата… Максим Горький представлял в литературе ”культурного“ мещанина, который испугался разнузданности стихий, а Демьян, напротив того, плавал в них, как рыба в воде…»{895}

Но, конечно, стержневая тема «Бюллетеня», от первых до последних номеров, – это Сталин. Во всех ипостасях. В самых различных ракурсах. По самым неожиданным поводам. Но всегда – с предельно негативными, уничтожающими оценками, с плохо скрываемой ненавистью. Приведу хотя бы названия некоторых статей Троцкого о Сталине: «К политической биографии Сталина», «Сталин как теоретик», «Сталин и Коминтерн», «Сталинская бюрократия и Соединенные Штаты», «Сталин снова свидетельствует против Сталина», «Сталинская бюрократия и убийство Кирова», «Сталинские репрессии в СССР», «Революционные пленники Сталина и мировой рабочий класс», «Заявления и откровения Сталина», «Сталин после финляндского опыта», «Гитлер и Сталин», «Испания, Сталин и Ежов», «Сталин – интендант Гитлера», «Двойная звезда: Гитлер – Сталин»…

Думаю, что утомил читателя этим пространным перечислением. Но я назвал далеко не все его статьи о Сталине. Если издать воедино всё написанное Троцким о Сталине, то получится, наверное, несколько томов. К этому человеку у изгнанника было устойчивое, даже углубляющееся негативное отношение. Многое из того, что мы говорим о Сталине сегодня, Троцкий писал более полувека назад. Трудно найти в истории еще один пример столь постоянной неприязни и непримиримости к политическому противнику. Но является ли его отношение к Сталину выражением только своей личной трагедии? Троцкий отвечал на этот вопрос отрицательно.

…Выезжая почти еженедельно на рыбалку с двумя турецкими рыбаками, с которыми он подружился, Троцкий, сидя за веслами или вытягивая бесконечный шнур перемета, часто возвращался мыслью назад, в прошлое, реставрируя былое. Не зная турецкого, он объяснялся со своими спутниками посредством десятка-другого бытовых выражений, предаваясь остальное время пиршеству воспоминаний – и триумфальных и горьких одновременно. Но о чем бы ни думал этот человек в рыбацкой фелюге, его мысль «спотыкалась» о мысленный образ невысокого, невзрачного рябого человека с усами и холодным взглядом желтых глаз…

В написанном летом 1930 года большом эссе «К политической биографии Сталина» Троцкий еще был способен находить в нем какие-то качества, которые можно было отнести к позитивным. Статья написана в виде 28 тезисов, в которых Троцкий, на основе анализа конкретных фактов биографии генсека, приходит к выводу, что эти «вехи политической биографии Сталина… дают достаточно законченный образ, в котором энергия, воля и решимость сочетаются с эмпиризмом, близорукостью, органической склонностью к оппортунистическим решениям в больших вопросах, личной грубостью, нелояльностью и готовностью злоупотреблять властью для подавления партии»{896}.

Со временем Троцкий становится просто беспощадным по отношению к Сталину. Отвечая американским друзьям о роли сталинской бюрократии в убийстве Кирова, он, не располагая какими-либо конкретными фактами, тем не менее пишет: «Не может быть… ни малейшего сомнения в том, что выдвинутое Сталиным против группы Зиновьева обвинение ложно с начала до конца: и в отношении цели – восстановления капитализма, и в отношении средства – террористических актов… На террористический акт Николаева Сталин отвечает усугублением террора против партии… По ступеням зиновьевской группы Сталин хочет добраться до ”троцкизма“»{897}.

Наблюдая издалека, Троцкий приходит к выводу, что Сталин ведет революцию и социализм в тупик. Правда, при этом изгнанный лидер обвиняет Сталина в ошибках типа: «возвращение к рынку», «поворот к неонэпу», «расплата рабочих за ошибки партии в деревне» и т. д. Застарелая убежденность в том, что главная опасность для социализма всегда находится справа, осталась у Троцкого навсегда. Но он прав в одном: «…за рейдом против левых последует раньше или позже рейд против правых… Главная опасность для СССР – сталинизм». Троцкий проницательно называет его «бюрократическим абсолютизмом», что представляет для СССР наиболее «непосредственную и острую опасность»{898}.

Думаю, термин «бюрократический абсолютизм» весьма точно и глубоко отражает существо системы, которую лишь в начале 90-х годов демонтирует (с огромным трудом!) наш народ. Причем исход этого демонтажа еще не ясен. Во многих отношениях это понятие – «бюрократический абсолютизм» – более глубоко, чем устоявшееся ныне выражение «командно-административная система».

Для «бюрократического абсолютизма», справедливо утверждает Троцкий, насилие является неотъемлемым элементом. А Сталин был непревзойденным организатором репрессий. Из номера в номер главный редактор пишет о сталинских репрессиях. Иногда на страницы журнала попадают свидетельства потерпевших и чудом вырвавшихся из страшных застенков людей. Например, такой материал был опубликован за подписью бывшего члена руководства компании Югославии А. Цилиги. Человек, проведший несколько лет в сталинских изоляторах и концлагерях, пишет о судьбе Зиновьева, Каменева, Куклина, Залуцкого, Сапронова, Смилги, Вуйовича, Будзинской, Смирнова, Медведева, Магида, Дорошенко, Цедербаума и многих, многих других, с которыми он встречался на тюремных перекрестках. Югославский коммунист пишет, что «ОГПУ-НКВД может повторять без конца, автоматически, без всякого дела сроки заключения и ссылки приговоренным однажды лицам»{899}. Подобные свидетельства, опирающиеся на факты, на пережитые человеком события, производили на немногочисленных читателей большое впечатление. Журнал обычно ходил по рукам, отдельные его статьи перепечатывались в левых газетах. Чем дольше существовал журнал, тем большую ненависть он вызывал у советского диктатора, который уже не раз раздраженно вопрошал руководителей своей разведки: «Когда покончат с клеветой на социализм?»{900}

С приближением грозовых туч Второй мировой войны уколы Троцкого в адрес Сталина становились все болезненнее. Весной 1939 года в одном из номеров журнала Троцкий опубликовал сразу две статьи, которые вызвали не гнев, а просто ярость кремлевского диктатора. Статьи назывались «Гитлер и Сталин» и «Капитуляция Сталина». Троцкий, оказавшийся после Принцевых островов сначала во Франции, затем в Норвегии, а потом уже и в Мексике, сумел разглядеть начавшуюся крупную дипломатическую игру между СССР, Германией и западными демократиями. Каждый хотел обеспечить собственную безопасность за счет другого. Тогда еще далеко не всем было ясно, чем закончатся дипломатические маневры. Но Троцкий заявил, что «сближение Сталина и Гитлера весьма вероятно»: два диктатора хорошо поймут друг друга. Возможную сделку Сталина и Гитлера он считал большой опасностью для всех. «За последние три года Сталин, – писал главный редактор ”Бюллетеня“, – объявил всех соратников Ленина агентами Гитлера. Он истребил цвет командного состава, расстрелял, сместил, сослал около 30 000 офицеров[21], – все по тому же обвинению: все это агенты Гитлера или союзников Гитлера. Разрушив партию и обезглавив армию, Сталин открыто ставит ныне свою кандидатуру на роль… главного агента Гитлера»{901}.

Однако, анализируя события разгорающейся мировой войны, Троцкий нередко желаемое выдавал за действительное. В большой политической игре государств он находил, сидя за бетонной стеной в Койоакане, место и для себя. Причем какое!

В январском номере рокового для Троцкого 1940 года появилась его очередная статья о тандеме диктаторов – «Двойная звезда: Гитлер – Сталин». Анализируя международную ситуацию (и весьма верно, с моей точки зрения), Троцкий вместе с тем рассматривает один немыслимый вариант. По его мнению, если возникнет война между Германией и СССР, нельзя исключать возможности, что оба диктатора будут сметены революционной войной немецкого и советского народов. Он приводит слова французского посла в Москве Р. Кулондра, якобы сказанные им 25 августа 1939 года Гитлеру: в случае войны действительным победителем будет Троцкий. Ссылаясь на одного корреспондента, автор статьи утверждает, что «пользуясь темнотой улиц нынешнего Берлина, революционные элементы расклеили в рабочем квартале такие плакаты: ”Долой Гитлера и Сталина!“, ”Да здравствует Троцкий!“». И главный редактор «Бюллетеня» с удовлетворением добавляет: «Хорошо, что Сталину не приходится держать Москву в темноте. В противном случае улицы советской столицы тоже покрылись бы не менее многозначительными плакатами»{902}.

Загнанный в свое последнее убежище, Троцкий временами теряет чувство реальности. Опираясь на старые догматические схемы, он верит, что и эта мировая война, возможно, закончится революцией. Тогда шестидесятилетний Троцкий сможет получить последний, невероятный Исторический шанс… Трудно себе представить, что он верил в подобный фантастический вариант. Но факт остается фактом: он писал об этом.

Уделяя основное внимание борьбе со Сталиным и сталинизмом, Троцкий не оставляет попыток создать международную коммунистическую организацию, которая могла бы стать альтернативой «московского» Интернационала. Он много пишет о революционных настроениях в ряде стран. Благодаря его усилиям количество троцкистских групп растет. К началу Второй мировой войны они появляются более чем в 40 странах. Но они малочисленны и не способны увлечь за собой трудящихся. Однако Троцкий по-прежнему преисполнен борьбы и веры, веры и борьбы…

Октябрьский номер «Бюллетеня» (1933) в основном посвящен необходимости создания IV Интернационала. Причем абсолютно все статьи в журнале написаны самим Троцким. Незадолго до этого представитель «левой» советской оппозиции («большевики-ленинцы»), коим был Л. Седов, а также представители Социалистической рабочей партии Германии, независимой Социалистической партии Голландии и Революционной социалистической партии Голландии подписали Заявление о принципах создания нового, IV Интернационала. Основной предпосылкой этого формирования была объявлена неспособность III Интернационала выполнить свою историческую роль.

Комментируя этот документ, Троцкий в статье «Классовая природа советского государства» сделал несколько важных выводов. Он подчеркнул, что XII съезд РКП(б) «был последним съездом большевистской партии. Следующие съезды были бюрократическими парадами… Для устранения правящей клики не осталось никаких нормальных ”конституционных“ путей. Заставить бюрократию передать власть в руки пролетарского авангарда можно только силой» (курсив мой. – Д. В.). В последующем Сталин будет всячески использовать это утверждение Троцкого для оправдания массового террора, обвиняя изгнанника в стремлении насильственным путем изменить существующий строй в СССР.

Троцкий же остается верным себе: доказывая своевременность организации IV Интернационала, он одновременно утверждает, что «основным условием, при котором только и возможна коренная реформа советского государства, является победоносное развитие мировой революции»{903}. К старым мотивам о неизбежности мировой революции добавились и новые: допустимость насилия для устранения «бюрократического абсолютизма» в СССР, необходимость создания новой партии в Советском государстве, которое, в свою очередь, должно быть коренным образом реформировано. Решить все эти задачи и будет призван новый Интернационал.

Вместе с тем в статьях октябрьского номера за 1933 год Троцкий признает, что партии и группы, разделяющие его идеи, пока не готовы к немедленному провозглашению нового Интернационала. Идея создания международной организации под его эгидой захватила Троцкого всерьез. Но он не мог открыто заниматься организаторской деятельностью. Его искали. За ним следили. За ним охотились. Не только агенты сталинской разведки, но и сотрудники «московского» Коминтерна. Представители многих коммунистических и рабочих партий были готовы оказать помощь Сталину в нейтрализации Троцкого. Поэтому изгнаннику приходилось проявлять особую осторожность и конспирацию. Угроза сталинского «возмездия» была постоянной.

Как известно, Учредительный конгресс IV Интернационала собрался в сентябре 1938 года, назвав себя, по предложению Троцкого, «Мировой партией социальной революции». Я дальше коснусь роли Троцкого в IV Интернационале, сейчас же отмечу лишь следующее.

Давая в основном верные прогнозы в отношении Сталина и сталинизма, Троцкий явно заблуждался по поводу будущего (IV) Интернационала.

В октябре 1938 года Троцкий в Койоакане сделал запись на граммофонную пластинку. Речь его должна была прозвучать на митинге троцкистов в Нью-Йорке. В ней содержались такие слова: «Наша партия (IV Интернационал. – Д. В.) есть ныне величайший рычаг истории». Выступление завершалось словами: «Позвольте мне закончить мою речь предсказанием: в течение ближайших 10-ти лет программа Четвертого Интернационала станет программой миллионов, и эти революционные миллионы сумеют взять штурмом и землю, и небо!»{904}

Убежденность Троцкого была так велика, что его сторонники, встречаясь с ним, читая его статьи, начинали верить в будущее его идеи. Не всем тогда было ясно, что эпоха революций уже на исходе. В соотношении «революция и реформа» вторая составляющая неуклонно и неумолимо брала верх. Но Троцкий хотел только революционного низвержения всего старого, уцененного историей. И в СССР, по его мнению, не обойтись еще без одной «социалистической революции». Хотя страна на протяжении семи десятилетий не сумела «переварить» плоды революции Октябрьской…

Журнал Троцкого беспощадно разоблачал факельщиков надвигавшейся войны. Но неукротимый бунтарь смотрел на эту опасность со своей революционной колокольни… «Было бы неизмеримо выгоднее, – подчеркивает он, – если бы пролетарская революция предупредила войну. Но этого не случилось и шансов на это – надо сказать прямо – осталось немного. Война надвигается более быстрым темпом, чем формируются новые кадры пролетарской революции». И здесь он делает глубокий вывод: «Никогда еще исторический детерминизм не принимал такой фатальной формы, как ныне: все силы старого общества – и фашизм, и демократия, и социал-патриотизм, и сталинизм – одинаково боятся войны и одинаково идут ей навстречу». Но резюме этого глубокого умозаключения продиктовано не интеллектом мыслителя, а чувствами фанатичного революционера: «Ничто не поможет им: они вызовут войну и будут затем сметены ею. Они заслужили этого вполне»{905}. Таким был Троцкий – провидцем, диалектиком при рассмотрении общих вопросов цивилизации и общества и метафизиком, законченным фанатиком, когда речь шла о мировой революции…

Все материальные расходы по выпуску «Бюллетеня» нес сам Троцкий. За счет литературных гонораров он пока еще мог издавать журнал, выходивший тиражом, не превышающим тысячу экземпляров. Хотя его материальное положение все время оставалось трудным. Знакомство с архивом Троцкого за рубежом (архивы Гарварда, Гуверовского института и Института социальной истории в Амстердаме), а также с архивом НКВД дает представление о его большой переписке с издателями, с сыном, из которой видно, как «политический литератор» бился за марки, доллары, франки. Ведь кроме семьи и двух-трех секретарей, которые «по совместительству» были и охранниками, ему еще нужно было содержать журнал, который совершенно не давал прибыли. Вот, например, выдержки из письма Льва Седова, уехавшего в Берлин, отцу:

«Милый мой папа,

”История“ разошлась в 650 экз., ”Автобиография“ – в 2400. Это рекорд. Ни одна русская книга за границей не имела такого тиража… Числа 10 августа они заплатят 500 марок за ”Историю“, остальные 1500 по выходе книги… Получил еще 30 марок, но жулик Фухтман ничего еще не прислал… Петрополис указатель напечатает, но платить не хочет… Я считаю, что они должны заплатить хоть марок 150–200 и в этом смысле я на них еще нажму…»{906}

Особенно большие трудности Троцкий испытывал с распространением «Бюллетеня» в СССР. После 1933 года в Советский Союз попадали только единичные экземпляры, которые нелегально ввозились людьми с дипломатическими паспортами или неофициально передавались через морское торговое сообщение. Поэтому можно сказать, что «Бюллетень оппозиции» с начала 30-х годов был неизвестен в большевистской партии, за исключением узкого круга работников НКВД и непосредственного сталинского окружения. Но для сторонников Троцкого за рубежом журнал служил постоянным напоминанием о том, что есть человек, который не смирился с узурпацией власти в СССР, не смирился с перерождением партии, не смирился с торжеством «бюрократического абсолютизма».

После смерти Л. Седова в 1938 году журналу пришлось трудно. В годовщину гибели сына Троцкого «Бюллетень» писал: «Находясь в постоянной опасности – агенты ГПУ следовали за ним по пятам, – он знал, что погибнет, и главной заботой его было обеспечить жизнь ”Бюллетеню“. Дальнейшая судьба ”Бюллетеня“, кто заменит его в случае его гибели, беспокоила Седова больше всего»{907}.

Не знаю, можно ли сравнить «Бюллетень оппозиции» Троцкого с «Колоколом» Герцена. Найдутся читатели, которые возмущенно отвергнут или опровергнут эту аналогию. Возможно, они правы. Но роднит их дух бунтарства, несогласие с выпавшей судьбой, страстная надежда на желанные перемены. Говоря о журнале Троцкого, нельзя не сказать и вот о чем. НКВД всячески стремился затруднить его работу, даже влиять на его содержание. Поскольку статьи от Троцкого поступали в Париж к Седову, а следовательно, и к Зборовскому, было решено (в Москве, разумеется) сделать попытку исказить смысл некоторых статей изгнанника или даже опубликовать в журнале материалы, подготовленные сотрудниками НКВД. Приведу просто выдержки из московской шифровки в Париж:

«Олег – Петру

В добавление к нашей телеграмме № 969 о том, чтобы втиснуть в ближайший номер бюллетеня несколько статей или абзацев, необходимо иметь в виду следующее.

Есть два варианта: первый – поместить наши статьи от имени Л.Д. и второй – все статьи бюллетеня разбавить нашими абзацами, нашими вставками. На каком из них остановиться? Думается, что на втором, но этот вариант труднее, ибо наши вставки должны быть так удачно внесены, чтобы статьи не теряли смысла, чтобы наши вставки не потерялись, а наоборот, выпукло разоблачали лицо троцкизма… Первый вариант легче, но он дает козырь в руки издателя, уличая нашу работу в типографии.

Статьи не пройдут мимо нас, они поступят к нам через ”Мака“, и весь вопрос в том, чтобы это выполнить, все-таки не проваливая последнего, в этом случае надо именно и обязательно завербовать наборщика…»{908}

Скажу лишь, что существенного в этой области сделать не удалось ни «Олегу», ни «Петру», ни «Маку». Корректуру тщательно сверяла Л. Эстрин, сотрудница Л. Седова, которая в донесениях агентуры проходила как «Соседка».

К слову сказать, Л. Эстрин была родственницей одного из лидеров российских социал-демократов Ф. Дана и длительное время сотрудничала за рубежом с организацией меньшевиков. Но затем она близко познакомилась с Львом Седовым и стала тесно сотрудничать с троцкистами. Дан несколько раз встречался с Эстрин, пытался изменить ее политическую ориентацию, но напрасно. При этом Дан, Эстрин, родственники меньшевиков Мартова, Абрамович, Шварца, Гурвич, Розенфельда, Югова в СССР и за рубежом всегда знали, что находятся под пристальным вниманием органов ОГПУ-НКВД. Участь многих из них печальна. В спецсообщении ИНО ГУГБ от 2 апреля 1936 года за № 248903, например, говорится об этой тотальной слежке за трагическим «племенем» российских социал-демократов{909}. В другом сообщении из Парижа в июле 1939 года агент «Аякс» сообщает уточненные данные о родственниках Дана в СССР: брате М. Гурвиче, племяннике Л. Гурвиче; родственниках жены под фамилией Цедербаум и Кронихфельд. Здесь же упоминается, что когда раньше за границу приезжала Екатерина Павловна Пешкова, то она встречалась с Даном и информировала его о родственниках в СССР{910}. Отсюда ясно, что следили и держали «под колпаком» не только Троцкого…

Третью и последнюю эмиграцию Троцкого нельзя понять, не ознакомившись с сотнями его статей, опубликованных в «Бюллетене». Придирчивый читатель сегодня нашел бы в толстых подшивках 87 номеров журнала немало повторов, смысловых и буквальных, отметил бы бедность информации о стране, для которой предназначалось издание, почти полное отсутствие авторов (сам Троцкий – и автор и главный редактор). Но журнал уникален тем, что является зеркалом судьбы изгнанника, исповедовавшего утопическую идею, не смирившегося с узурпатором и тиранией. Насколько беднее была бы человеческая история без таких одержимых людей!

После смерти сына Троцкого «Бюллетень оппозиции» стал выходить на Американском континенте. Об этом, конечно, было тут же доложено «по команде». Сотрудник 5-го отдела ГУГБ НКВД Гукасов рапортовал: «Сообщаем для сведения, что по имеющимся у нас агентурным сведениям, издание троцкистского «Бюллетеня оппозиции» переносится в Нью-Йорк. Изданием «Бюллетеня» будет заниматься Сара Вебер»{911}. Докладывали и о других троцкистских изданиях. Заместитель начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД П. А. Судоплатов сообщал: «Журнал 4-го Интернационала, издававшийся в Париже французской секцией НРП (народно-революционной партией. – Д. В.), с июля месяца выходит в Брюсселе… В редактировании журнала участвуют С. Лесуаль и Дон»{912}.

О троцкистах, их организациях и изданиях Москва знала почти все. Начальник 7-го отдела ГУГБ в марте 1937 года сообщал Ежову, Агранову, Курскому подробнейший список всех троцкистских журналов и газет, выходящих во всех странах, на всех континентах, и основное их содержание{913}.

Потеряв сына, Троцкий не порвал с его окружением, в частности с Л. Эстрин и М. Зборовским:

«Дорогие товарищи!

Посылаю Вам материал… для ”Бюллетеня“. Если материала окажется слишком много, вы можете печатать не все эти статьи и заметки, а часть. Подписи под отдельными статьями можно вычеркнуть, но даты надо непременно оставить.

На Ваше письмо, касающееся Левы, мы пока еще не отвечаем: необходимо собраться с силами. Н.Ив. очень слаба и совсем не может писать… Каковы ваши материальные возможности и перспективы в отношении ”Бюллетеня“?

Крепко жму руки.

Ваш Л. Д.»{914}.

Письмо это изучат в Париже и Москве почти одновременно… Но так или иначе, а журнал продолжал жить. Правда, переживет «Бюллетень оппозиции» своего единственного автора всего на один год.

Трагедия семьи

Над семьей Троцкого висел рок того времени, в котором он жил. Николай Бердяев однажды сказал: «Семья есть школа жертвенности»{915}. Мыслитель имел в виду нечто иное, нежели можно понять буквально. Речь у него шла о нравственных жертвах во имя гармонии и счастья. Жестокую «школу жертвенности» для Троцкого устроили другие, ибо ненавидело его в конечном счете значительно больше людей, чем любило. Это сегодня, говоря о нем, люди не испытывают к нему ни любви, ни ненависти, но почти все – неослабевающий интерес.

Своим революционным выбором, неукротимостью, фанатичным служением идее Троцкий заранее обрек свою семью на мученичество. В эпоху великого излома проигравшие не могли рассчитывать на иную судьбу. Личная трагедия Троцкого и его семьи в совокупности с революционной одержимостью и сделали его человеком, навсегда оставившим отметину на «лице» истории.

Являться родственником Троцкого почти всегда было опасно. Это быстро поняла его родня уже в годы Гражданской войны. В феврале 1920 года в поезде Троцкого приняли шифротелеграмму из Одессы: «По приказу Деникина в ноябре 1919 года была арестована семья тов. Троцкого, состоящая из дяди Герша Леонтьевича Бронштейна, его жены Рахили, арестованных в Бобринце, и двоюродного брата Льва Абрамовича Бронштейна – коммуниста. Отправлены в Новороссийск в качестве заложников. По некоторым сведениям обменяют их на племянника Колчака. Родственники арестованных просят принять срочные меры к их освобождению путем обмена заложников.

Ревком Одессы Павел Ингулов»{916}.

Телеграмма до Троцкого не дошла: он был в войсках. А возможные меры принял Бутов.

Высокий взлет Троцкого ближайшие члены семьи встретили восторженно. До появления «левой» оппозиции осенью 1923 года любая принадлежность к роду Бронштейна-Троцкого, знакомство с его близкими вызывали у революционной молодежи благоговейный трепет, уважение и чувство причастности к чему-то великому. Количество родственников росло: у людей знаменитых их всегда почему-то много. Объявлялись все новые и новые, которых Троцкий мало или совсем не знал:

«Глубокоуважаемый Лев Давидович!

Я, Гинзбург М. Л., из Екатеринослава (муж Вашей кузины Ольги Львовны, урожденной Животовской) и мне необходимо Вас видеть по неотложному для меня делу, очень прошу Вас, не откажите мне уделить несколько минут времени и принять меня.

2/VIII-21 г.

С глубоким уважением к Вам М. Гинзбург»{917}.

Как выяснилось, семью Гинзбургов преследовали, и она сильно бедствовала. Такие письма не были редки.

Но особенно тянулись к Троцкому его дочери – Нина и Зинаида. Они самоотверженно, как могли, защищали отца, когда его начали резко критиковать в печати. Они редко ему докучали просьбами, хотя все время нуждались материально. Троцкий переживал личную драму, по-своему любя дочерей от первого брака, с А. Л. Соколовской, и двух сыновей от второго, с Н. И. Седовой. Первая и вторая жены Троцкого естественно испытывали сильное, хотя и терпимое, взаимное отчуждение. И Троцкому приходилось соблюдать определенный такт, чтобы не вызывать всплеска женских эмоций.

Отец изредка слал телеграммы-поздравления ко дню рождения дочерей, но практически не принимал участия в их воспитании. Дочери выросли с обостренным чувством гордости за великого отца. Но ощущение некой семейной «второсортности» вызывало чувство обиды на мать, на отца, на свое двусмысленное положение.

Младшая Нина умерла в июне 1928 года, когда Троцкий находился в ссылке в Алма-Ате. Ей было всего 26 лет… Ее муж – Невельсон (его имя мне, к сожалению, установить не удалось) – уже был к тому времени арестован, а в последующем – расстрелян. Никто, кроме сестры, не оказывал ей серьезной помощи. Клеймо мятежного отца усугубило ее положение отверженной и ускорило кончину. Думаю, что смерть от туберкулеза «спасла» Нину от лагерей и ссылок. Ее дочь Волина, родившаяся в 1925 году, по некоторым данным, была у бабушки А. Л. Соколовской, но затем, когда Соколовскую арестовали и сослали, следы внучки затерялись, и судьба ее неизвестна. Может быть, она еще жива, но не знает, пройдя детдомовские «университеты», ни своей подлинной фамилии, ни происхождения? Троцкий узнал о смерти дочери лишь через несколько недель и сильно переживал, понимая, что его поражение в политической борьбе – едва ли не главная причина трагической развязки. Тем более что Зинаида послала отцу телеграмму: «Нина все время тебя зовет, надеется, что если увидит тебя, то исцелится…» Но телеграмму ссыльному вручили лишь через 73 дня после ее отправления, а сам он находился фактически под стражей. С кончиной Нины началась длинная череда смертей в семье Троцкого, которые страшными, роковыми вехами отметят весь его дальнейший путь.

Зинаида, на руках у которой скончалась сестра, была надломлена трагической переменой в судьбе семьи: ссылка отца, арест мужа, Платона Волкова, смерть сестры, болезнь сынишки, беспросветная нужда и положение отверженной. К тому же у нее самой был туберкулез. Молодая женщина пыталась уехать с сыном к отцу в Турцию. После долгих мытарств и унижений ей удалось добиться разрешения на выезд, И в январе 1931 года она приехала с сыном к отцу на Принкипо. К этому времени у нее начали появляться признаки и психической неуравновешенности. Последние годы Зина, как и ее младшая сестра и мать, жили в условиях морального террора. К туберкулезу присоединились глубокая депрессия, истерические припадки. Зинаида тосковала о дочери, оставленной в Москве, ничего не знала о судьбе мужа. Ей казалось, что отец тяготится ее присутствием. Она прожила на острове с отцом десять месяцев, но глубокой родственной близости не появилось… Несмотря на все старания Троцкого, отчужденность в отношениях Натальи Ивановны и Зины не исчезла.

На семейном совете решили продолжить лечение Зинаиды в Берлине. С огромным трудом Троцкий добился, чтобы дочери разрешили выехать в Германию. Шестилетнего внука он временно оставил у себя. Сохранилось его письмо министру иностранных дел Турецкой Республики, в котором он просил выдать обратную визу его дочери Зинаиде Волковой после завершения лечения в Берлине. «Во избежание каких бы то ни было недоразумений, – писал отец, – считаю нелишним отметить, что поездка моей тяжело больной дочери не связана ни прямо, ни косвенно с какими-либо политическими целями и преследует исключительно интересы лечения»{918}.

Троцкий не испытывал глубоких отцовских чувств к своей старшей дочери, сильно страдал от этого, но ничего поделать не мог. Совместная жизнь становилась на Принкипо нестерпимой. Зинаида чувствовала, что она здесь – нелюбимая дочь, ревновала отца к мачехе, мучилась сама и накаляла обстановку в семье. Наконец отец отправил дочь в Берлин для лечения и последующего возвращения на родину. В Амстердамском архиве (где мне также довелось поработать, как и во всех других, где хранятся бумаги Троцкого) есть несколько писем, приоткрывающих причины трагедии Зины.

Вскоре после начала лечения дочери в Берлине Троцкий получил письмо от его знакомой – Александры Рамм, которая взяла на себя заботы о молодой женщине. В нем говорится, что «состояние Зины осложняется не только из-за болезни легких, а прежде всего душевного состояния… Заболевание произошло бесспорно в Константинополе. Она приехала туда полная самых больших ожиданий к своему знаменитому отцу и т. д., но скоро пережила большое разочарование. Вылилось это в форму: меня не любят. Кто виноват?.. Помимо того, она чувствует себя одинокой, она больна. Сестра умерла. Постоянная боязнь…»{919}

А. Рамм права. Главная причина болезни Зинаиды – одиночество. Отец к ней холоден. Муж арестован. Дочь в Москве. Неустроенность, неизвестность, бедность. Берлинская знакомая продолжала в письме: «Дорогой Лев Давидович, не хочу от Вас скрыть мои личные наблюдения. В известном смысле ее и здесь встретило разочарование. Она думала, что здесь она войдет в жизнь Левы и Жанны. Этого не случилось и не могло случиться… Однажды она мне сказала: нет ли у Вас какой-нибудь бездельницы или бездельника, которые бы ко мне приходили, мне так трудно быть одной…»{920}

Фактически об этом же писал на Принкипо и Лев Седов, который находился в это время в Берлине. Сын пишет отцу, что «Зина много вспоминает и говорит о смерти Нины… Она очень рассчитывала, что ты напишешь ей сам… Она чрезвычайно подавлена, как никогда в жизни. Она не нападает на маму, но говорит, что ты ей писать не можешь и не будешь, это она понимает. Зина страшно угнетена, подавлена, выглядит совершенно расшибленной, жалко ее, папочка, очень, очень жалко; больно на нее смотреть… Говорил подробно и с доктором Маем. Он считает, что недель через 8–10 З. может возвращаться в Союз… Доктор говорит, что к больной нужно больше мягкости… Иначе говоря, он дал мне понять, что считает очень важным, чтобы ты написал З., непосредственно воздействуя на нее. Может быть, последняя открытка З. даст тебе эту возможность? Я с З. держусь такой линии (невозможно ведь не считаться с ее состоянием): ты должна сама, своим поведением, фактами, характером писем и пр. создать предпосылки налаживания нормальных отношений с папой… Она отвечает в полном пессимизме:

– Нет, ты знаешь, что я наделала, п. мне никогда писать не будет…»{921}

Сын просит отца написать ей дружеское письмо, не обращая внимания на то, что она могла наговорить его матери в пылу нервного расстройства.

В других письмах (их около десятка) Лев пишет о глубокой депрессии сестры, об усилиях психиатра, об усугубляющемся душевном расстройстве молодой женщины. Ни в одном архиве я не обнаружил писем отца к своей старшей дочери. Возможно, будь они, судьба Зинаиды не завершилась бы трагедией. Черствость души по отношению к старшей дочери оказалась для нее губительной. Какие-то грани психологической несовместимости развели отца с дочерью, создали между ними труднопреодолимый невидимый ров. Но как бы то ни было, в этом душевном разладе отец должен был найти тропу, ведущую двух близких людей друг к другу. Может быть, революция сделала черствым сердце изгнанника? Или, рано оставив своих дочерей первой жене, Троцкий не мог разбудить в себе отцовских чувств к ним? Каждый может сделать свой вывод из этой печальной истории, в которой Троцкий не сумел согреть теплом своего сердца близкого ему человека…

Вскоре после приезда Зинаиды в Берлин последовал непоправимый удар: 20 февраля 1932 года правительство СССР, напомню, лишило советского гражданства не только Троцкого и его жену, но и всех его родственников, бывших в то время за границей… В письме к Елене Васильевне Крыленко 26 февраля 1932 года Троцкий, интересуясь судьбой своей статьи о Сталине, переданной в газету «Форум», писал: «Статья неожиданно стала злободневной ввиду нового декрета, лишившего меня и моих (родных. – Д. В.) права гражданства. Думаю, что любезнейший Николай Васильевич, в качестве юриста, к этому делу руку приложил»{922}. Речь шла о брате Елены Васильевны, Н. В. Крыленко, наркоме юстиции РСФСР, а с 1936 года – и СССР. Правда, в последней должности он пробыл всего лишь два года… Потом его расстреляли.

Зина стала рваться домой, где у нее осталась дочь Александра, где она надеялась на встречу со ссыльным мужем. И несмотря на то что Троцкий смог организовать отправку к дочери ее сынишки – Севы (тоже лишенного советского гражданства!), о котором она сильно тосковала, ее душевная депрессия усилилась. Новый удар она не вынесла: по настоянию советского посольства Зину и прожившего с ней всего неделю сынишку немецкая полиция постановила выслать из Берлина. Куда? У потрясенной женщины теперь не было не только паспорта, но и денег… 5 января 1933 года, отведя сына к соседям, старшая дочь Троцкого открыла газовый кран… Ей было едва за тридцать. Сына Зинаиды, Всеволода Волкова (сейчас он носит имя Эстебан), усыновил Лев Седов.

Через неделю Лев сообщил родителям подробности о случившемся: «Накануне утром Зина мне звонила по телефону: она хотела меня видеть, просила сейчас же приехать (с приездом Севушки некоторое отчуждение наше исчезло). В это утро я никак, никак не мог. Я очень просил ее приехать вечером, днем или на другое утро; очень настаивал, – она отвечала немного уклончиво, но обещала. Больше я ее не видел… Надо написать Платону (мужу Зины. – Д. В.) – он очень любил Зину. Если это выше папиных сил – я напишу, но дайте мне хоть совет…»{923}

Далее сын писал, что «вся мировая печать уже сообщила о гибели и второй дочери Троцкого».

В течение менее чем пяти лет Троцкий лишился обеих дочерей. Их здоровье, психика оказались слишком хрупкими, чтобы вынести поражение отца. Троцкий не без основания считал, что его политическая борьба подтолкнула дочерей к гибели. Потрясен был Троцкий, а Александру Львовну Соколовскую ужасное событие в Берлине сразу сделало глубокой старухой.

Как только Троцкий узнал о трагической смерти второй дочери, он немедленно сел за стол и написал гневное письмо:

«Всем членам ЦК ВКП(б)

Всем членам ЦКК ВКП(б)

Президиуму ЦИК СССР

Преследование… дочери моей лишено было и тени политического смысла. Лишение ее гражданства, отнятие у нее единственной остававшейся надежды: вернуться в нормальную обстановку и поправиться, наконец, высылка ее из Берлина (несомненная услуга немецкой полиции Сталину) представляют политически бесцельные акты обнаженной мести – и только. Дочь отдавала себе ясный отчет в своем состоянии. Она понимала, что в руках европейской полиции, травящей ее в угоду Сталину, ей спасения нет… Я ограничиваюсь этим сообщением, без дальнейших выводов. Для выводов время наступит»{924}…

После смерти Зины Александра Львовна Соколовская взвалила на свои плечи заботу о внучках. Ей было под шестьдесят, но она выглядела, как я уже сказал, глубокой старухой. Александра Львовна не могла забыть одно из последних писем, в котором Зинаида больно упрекала мать, что та не смогла сохранить семью и сделала всех несчастными. Подобные, полные глубокой боли, упреки от старшей дочери довелось выслушать и самому Троцкому. Права была Ольга Эдуардовна Гребнер, жена младшего сына Троцкого, Сергея, когда говорила мне: «Троцкий всем своим родным и близким, независимо от его желания, приносил горе». И внуки его не были исключением. (Внучка Воля, как я уже писал, исчезла после высылки бабушки – видимо, попала в детдом, другая – Александра – достигнув совершеннолетия, прошла через сталинские ссылки и умерла в 1989 г. Внук Всеволод-Эстебан, достаточно вкусивший всех «прелестей» родства с Троцким, живет в настоящее время в Мексике и является хранителем единственного в мире музея своего знаменитого деда.)

Троцкий знал, что Сталин не остановится. Как заложник семьи в Москве жил его младший сын, Сергей, который не хотел быть политическим скитальцем. И в отношении его в Кремле было принято решение: из Союза не выпускать.

Хотя Троцкий уже привык к жизни на острове, его тяготили «задворки» Европы: трудно было связываться со своими сторонниками, трудно выпускать журнал, трудно, в случае необходимости, исчезнуть, скрыться. Изгнанник чувствовал, что агенты Ягоды все плотнее «обкладывают» одинокую виллу.

Троцкий еще в 1929 году пытался переехать в одну из западноевропейских стран, туда, где не было для него языковых трудностей, где было больше сторонников, где он мог активнее проявить себя. Но еще тогда (и позже) германское правительство отказало ему в визе. Английское правительство – после некоторых колебаний – тоже. Хотя Троцкий в личном письме к канцлеру казначейства Филиппу Скоудену напоминал, что в свое время он принимал Скоудена в Москве. Не помогло… Троцкий обратился во Францию. Оттуда после долгого молчания ответили: постановление о его высылке из страны в 1916 году в Испанию пока не отменено… Был послан запрос в Прагу. Вначале пришел обнадеживающий ответ, а затем внезапно, без объяснения причин – отказ. Безуспешны были также попытки получить право на въезд в Голландию, Люксембург, Австрию, Норвегию…

Троцкий понял: нужно выждать. Многие за рубежом все еще верили, что они со Сталиным затеяли дьявольскую игру: герой русской революции выехал за рубеж, чтобы готовить экспорт революции. Наталья Ивановна, вынесшая с мужем все трагические коллизии необыкновенной судьбы, успокаивала Троцкого:

– Нужно терпеть. Всему свое время. Твой час еще не настал. Будем непогоду пережидать здесь… Успокойся.

– Ты, как всегда, права, – отвечал Троцкий.

Мало кто знает, что Седова-Троцкая активно работала в годы революции и Гражданской войны в отделе искусств Наркомпроса России{925}. В архиве сохранилось много документов, свидетельствующих о ее личном участии в вопросах, требующих ответственности и компетентности. Таких, например:

«Т. Чичерину.

Отдел охраны памятников искусства и старины не возражает против выдачи Финляндии художественных и археологических предметов, не имеющих для России особой ценности.

6 июля 1920 г.

Н. И. Троцкая»{926}.

В то время как под видом революционного переустройства национальное культурное достояние страны растаскивалось, разворовывалось, уничтожалось, ее стараниями многое удалось спасти, поставить под охрану революционного закона.

Вечерами, когда Троцкий уставал от работы, они сидели рядом на открытой веранде дома, слушали дыхание моря, смотрели на огоньки рыбацких фелюг и вспоминали о минувшем, навсегда ушедшем. Однажды Наталья Ивановна без видимой причины вдруг сказала:

– Помнишь, мне, жене Председателя Реввоенсовета Республики, приходилось обращаться чуть ли не на самый верх, чтобы получить чулки. Не забыл, как мы тогда обносились?..

– Помню, конечно…

Действительно, в бумагах Троцкого сохранились копии документов наподобие этого:

«Главпродукт

Учетно-распределительный отдел

Нуждаясь крайне в чулках, прошу выделить мне ордер на три пары.

С товарищеским приветом

Н. Троцкая»{927}.

Для «второй дамы» государства чулки было получить непросто. Такое было время, главными творцами которого были большевики.

Думаю, тому, что Троцкий был тверд в своих убеждениях до последнего дня жизни, в немалой степени содействовала духовная твердость его жены. Изгнанник черпал в ней уверенность, поддержку, непреклонность. Письма Троцкого Седовой свидетельствуют не только о том, как они были нежны друг к другу, но и сколь огромное значение для Льва Давидовича имело ее отношение к нему, его делу и намерениям{928}. Наталья Ивановна стоически несла все тяготы и беды изгнания и была настоящей опорой мужу. Ей довелось испить самую горькую чашу: пережить обоих сыновей и не иметь возможности похоронить ни одного из них, пережить мужа более чем на полтора десятка лет. Прожив долгую жизнь, Наталья Ивановна Седова многое сделала для упорядочения, сохранения богатого архива Троцкого и передачи его в библиотеку Гарвардского университета.

У Троцкого были две сестры и брат. Участь их тоже горька. Одна из сестер – Елизавета Давидовна Мельман – умерла своей смертью в 1924 году в Крыму, когда Троцкий еще находился в высших эшелонах власти. Другая сестра – Ольга Давидовна Каменева (жена Л. Б. Каменева) – вынесла все тяготы, которые выпали на ее долю как на родственницу Троцкого. Ссылка, арест в 1935 году, тюрьмы и лагеря закончились осенью 1941 года расстрелом. В тот год, вскоре после начала войны, как известно, Сталин распорядился еще раз «почистить» тюрьмы – многие тысячи «политических», ставших, по мнению НКВД, «опасной обузой» в столь грозную пору, без всякого суда были расстреляны. Таких было много, много тысяч…

У Троцкого был и старший брат – Александр Давидович Бронштейн. В 20-е и 30-е годы он работал агрономом на Новокисляевском сахарном заводе в Воронежской области. Как мне рассказывал житель тех мест А. К. Миронов, Бронштейн был знающим специалистом, пользовался уважением у сельчан. Моему собеседнику почему-то запомнилось, что Бронштейн ездил на красивом фаэтоне, запряженном парой хороших лошадей. Когда его знаменитого брата стали шельмовать, исключили из партии и сослали, то агронома заставили публично отказаться от родственника. Он сразу как-то изменился, осунулся, похудел – видимо, от переживаний и угрызений совести. Но отречение не спасло. Летом 1936 года Александр Бронштейн внезапно исчез (был ночью арестован), а в следующем году расстрелян в Курской тюрьме как «активный, неразоружившийся троцкист». Сталинская беспощадная рука достала всех. Но к тому времени у Троцкого еще оставалось два сына.

После смерти Зинаиды у Льва Давидовича и Натальи Ивановны поселился постоянный страх за сыновей, особенно за младшего, Сергея. С отцом он выехать за рубеж не захотел, решив целиком посвятить себя науке. Сергей действительно был далек от политики. В юношестве хотел стать артистом цирка, но затем увлекся техникой, окончил технический вуз, стал преподавателем института. Когда Сергею Львовичу Седову не исполнилось и тридцати лет, он был уже профессором.

…Как я уже говорил, мне довелось познакомиться с очень интересной женщиной, первой женой Сергея Львовича – Ольгой Эдуардовной Гребнер (вторично Сергей женился в ссылке, от второго брака у него осталась дочь Юлия, проживающая сейчас в США). Гребнер – живая, интеллигентная старушка, прошедшая, естественно, сталинские лагеря и ссылки. О Сергее рассказывала увлеченно, но фрагментарно: был озорным парнем, увлекающимся, талантливым человеком. В семье Троцкого больше любили Льва, это было заметно. Поженились, когда ему было двадцать, а ей двадцать два года.

– Когда семью выселили из Кремля на улицу Грановского, – вспоминала Ольга Эдуардовна, – нам стало негде жить. Ютились по углам. Лев Давидович был всегда приветлив. На меня производили особое впечатление его живые, умные, синие глаза. Наталья Ивановна была внешне неинтересной женщиной – маленькая, полная, невзрачная. Но было видно, как они дорожили друг другом. Сергей был, повторюсь, талантлив: за что бы он ни брался – все получалось. Когда высылали Троцкого, Наталья Ивановна подошла ко мне и сказала:

– Береги Сережу…

– Арестовали Сергея 4 марта 1935 года, – продолжала Ольга Эдуардовна. – Казалось, что это трагический спектакль. Пришли пятеро. Обыск длился несколько часов. Забрали книги Сергея, портрет отца. Увезли мужа на Лубянку. Был там два или три месяца. Статей ему насчитали… И шпионаж, и пособничество отцу, и вредительство… В общем, сослали в Сибирь… Он был обречен… – подытожила невеселый рассказ Гребнер.

В январе 1937 года в «Правде» появилась статья «Сын Троцкого Сергей Седов пытался отравить рабочих генераторным газом». На митинге в кузнечном цехе Красноярского машиностроительного завода мастер Лебедев говорил: «У нас в качестве инженера подвизался сын Троцкого – Сергей Седов. Этот достойный отпрыск продавшегося фашизму отца пытался отравить газом большую группу рабочих завода». Говорили на митинге и о племяннике Зиновьева Заксе, их «покровителе» директоре завода Субботине… Судьба этих людей подобными обвинениями была тут же предрешена.

– Сергей Львович Седов-Троцкий вскоре был осужден. Где-то летом получила открыточку, – вспоминала Ольга Эдуардовна, – которую сумел передать на волю несчастный сын великого отца: «Везут на Север. Надолго. Прощай. Обнимаю».

Ходили слухи, что его расстреляли в 1941 году где-то на Колыме. Но Ольга Эдуардовна не знала: Сергей прожил еще меньше – 29 октября 1937 года он был расстрелян. Единственная вина молодого профессора состояла в том, что он имел несчастье быть сыном главного еретика.

Родители были в долгом неведении о судьбе младшего сына. В последнем письме, которое Наталья Ивановна получила от Сергея (отец ему не писал, чтобы не усугублять положение), он вскользь писал: «…общая ситуация оказывается крайне тяжелой, значительно более тяжелой, чем можно себе представить…»{929} А вот июньская 1935 года запись в дневнике Троцкого: «Сережа сидит в тюрьме, теперь это уже не догадка, почти достоверная, а прямое сообщение из Москвы… Он был арестован, очевидно, около того времени, когда прекратилась переписка… Бедный мальчик… И бедная, бедная моя Наташа…»{930} Получив это сообщение, Наталья Ивановна с помощью мужа написала обращение к общественности, деятелям культуры, в котором призывала «создать интернациональную комиссию из авторитетных и добросовестных людей, разумеется, заведомых друзей СССР. Такая комиссия должна была бы проверить все репрессии, связанные с убийством Кирова; попутно она внесла бы необходимый свет и в дело нашего сына Сергея». Далее Седова продолжает: «Неужели же Ромен Роллан, Андре Жид, Бернард Шоу и другие друзья Советского Союза не могли бы взять на себя инициативу такой комиссии?»

Седова пишет, что «Сережа стоял за последние годы от политики так же далеко, как и раньше… Да и власти, начиная со Сталина, очень хорошо осведомлены об этом; ведь Сережа, повторяю, вырос в Кремле, сын Сталина бывал частым гостем в комнате мальчиков; ГПУ и университетские власти с двойным вниманием следили за ним, сперва как за студентом, затем как за молодым профессором…»{931}

Но все было тщетно. Сергей навсегда сгинул, как растаял… Чудовищная машина репрессий сжигала в своей топке все новые и новые жизни. До самой смерти у отца теплилась надежда, что сын жив, находится где-то в далеком лагере, «без права переписки». Были минуты, когда Троцкий говорил жене: «Может быть, моя смерть спасет ему жизнь?»{932}

В ноябре 1935 года, не дождавшись активной общественной реакции на письмо жены, Троцкий, уже из Норвегии, шлет письмо одному из своих друзей с просьбой:

«Дорогой друг!

Прилагается в 3-х экземплярах письмо Н.И. о Сергее. Помимо всяких агентств, газет и проч., следовало бы послать письмо Ромену Роллану, Андре Жиду, Мальро и др. именитым ”друзьям СССР“ заказным порядком, с оплаченной обратной распиской»{933}.

Жена Троцкого еще раз обратилась к мировой общественности через печать: «В продолжение последних трех месяцев я посылала на имя жены сына банковским переводом очень скромную денежную сумму, чтобы облегчить ей, если возможно, помощь Сергею… Но получен ответ: адресат не найден… Таким образом арестована и жена сына… Нельзя отделаться от мысли, что пущенный советскими властями слух о том, что сын мой ”не в тюрьме“, приобретает в связи с новыми обстоятельствами особенно зловещий и непоправимый смысл. Если Сережа не в тюрьме, то где же он? И где теперь его жена?»{934} Ответом несчастной женщине было страшное гулаговское молчание.

Сталин был непробиваем. Он, а также его аппарат, отвечали на подобные просьбы односложно. Когда у его ближайшего помощника А. Н. Поскребышева арестовали жену, то на мольбы верного «оруженосца» отвечал кратко:

– Не паникуй. В НКВД разберутся.

Как «разбирались» в НКВД, многие знали уже тогда. Помогал «разбираться» и сам Сталин. Следы этой «работы» чудовищно лаконичны:

«Товарищу Сталину.

Посылаю списки арестованных, подлежащих суду военной коллегии по первой категории.

Ежов».

Резолюция однозначна: «За расстрел всех 138 человек.

И. Ст., В. Молотов».

«Товарищу Сталину.

Посылаю на утверждение 4 списка лиц, подлежащих суду: на 313, на 208, на 15 жен врагов народа, на военных работников – 200 человек. Прошу санкции осудить всех к расстрелу.

20. VIII.38 г.

Ежов».

Резолюция, как всегда, лаконична:

«За. 20. VIII. И. Ст., В. Молотов»{935}.

В этой мясорубке и оборвалась жизнь младшего сына изгнанника. Сын Троцкого, талантливый ученый, стал одним из объектов чудовищной мести «непогрешимого вождя».

Арест младшего сына заставил супругов еще серьезнее думать о судьбе старшего сына, который стал настоящим эмиссаром Троцкого. Кроме выпуска «Бюллетеня», он участвовал, по решению отца, в двух международных органах, созданных троцкистами: Международном секретариате и Международном бюро. Эти два центра «большевиков-ленинцев», по мысли Троцкого, должны были сплотить разрозненные группки его сторонников в монолитную «Мировую партию социальной революции». Л. Седов фигурировал в этих органах под псевдонимом «Маркин», который дал ему отец в честь своего верного друга – матроса из далекой уже теперь революции.

Старший сын Троцкого был любимцем семьи. Лев рано вступил в партию, боготворил отца, был фанатичным поклонником и последователем его идей. С середины 20-х годов, когда Троцкий оказался в оппозиции режиму, Лев забросил учебу в Московском высшем техническом училище и стал, по существу, ближайшим помощником отца. Он не колеблясь поехал с ним в ссылку (хотя формально не высылался), отправился с родителями и в Турцию, добровольно депортируясь в знак солидарности с отцом. Но старший сын был не только помощником и исполнителем воли отца. У него было гибкое, сильное политическое мышление, отличное перо. Л. Седову принадлежит ряд блестяще написанных брошюр и статей. Его небольшая «Красная книга о московском процессе» привлекает внимание своей основательностью, аргументацией, остротой выводов{936}.

Еще когда Троцкий находился на Принкипо, Лев много ездил по европейским столицам, выполняя его поручения. И уже тогда Седов рассказывал отцу, что несколько раз замечал, как за ним следят. Он понял, что его взяли на «прицел» агенты Ягоды.

В Москве начались чудовищные процессы, отправлявшие на смерть невинных людей. Сталин решил провести генеральную чистку и устранить всех потенциально опасных людей. В Европе все прогрессивно мыслящие люди были потрясены. Даже некоторые агенты советской разведки оказались в замешательстве и были готовы порвать с преступной политикой. Первым это сделал видный советский разведчик Игнатий Раисе, о котором я расскажу в следующей главе.

Доклад Сталина на февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме явился, по сути, изложением методологии террора, репрессий, ужесточения «классовой хватки» в отношении врагов внутренних и внешних. После Пленума за рубеж пошли секретные циркуляры, конкретизирующие установку Сталина: врагов «мы будем в будущем разбивать так же, как разбиваем их в настоящем, как разбивали их в прошлом»{937}.

Позднее, находясь уже в Мексике, Троцкий в письмах настойчиво предупреждает сына об опасности. Некоторые из друзей Льва Седова советуют ему, хотя бы временно, покинуть Европу и уехать к отцу. После долгих колебаний Седов написал отцу о своих сомнениях, о том, что он опять заметил слежку за собой, что в его окружении, как он подозревает, есть «чужой». В заключение сын спрашивал, что в этой ситуации посоветует делать отец. Следует сказать, что в это время Л. Седов жил очень трудно и в материальном отношении. У отца практически не было возможности помогать, он и сам никак не мог выбраться из долгов, жил на аванс под ненаписанные книги, а «Бюллетень оппозиции», который выпускал Лев, по-прежнему выходил мизерным тиражом и совсем не приносил дохода. С женой Жанной у Льва отношения складывались сложно: каждый день приносил лишь новые заботы. Троцкистские организации больше враждовали между собой, чем сотрудничали. Лев, выполняя многочисленные поручения отца, испытывал какой-то внутренний надлом, особенно после письма Троцкого из Койоакана, датированного 18 ноября 1937 года. Троцкий не советовал уезжать из Парижа: «затормозится дело». Об этом сообщал и Зборовский в Москву. В одном из донесений «Петр» докладывал из Парижа:

«По случаю рождения своего сына ”Мак“ пригласил ”Сынка“[22] к себе на обед. ”Сынок“ просидел весь день за бутылкой у ”Мака“ и крепко выпил… ”Сынок“, выпив, не терял сознания, но сильно расчувствовался. Он извинялся перед ”Маком“ и почти со слезами просил у него прощения за то, что в начале их знакомства подозревал его в том, что он агент ГПУ… Под конец своих ”откровений“ ”Сынок“ говорил, что борьба оппозиции еще с самого начала в Союзе была безнадежна и что в успех ее никто не верил, что он еще в 1927 году потерял всякую веру в революцию и теперь ни во что не верит вообще, что он пессимист. Работа и борьба, которые ведутся теперь, являются простым продолжением прошлого. В жизни для него важнее – женщины и вино…»{938}

Так докладывали агенты НКВД в Москву. Не мог скрыть своего пессимизма и сам Седов, отправляя письма отцу и матери. Более того, 14 ноября 1937 года «Мак» через резидента доложил в Иностранный отдел НКВД о том, что «Сынок» чувствует себя подавленным и «оставил завещание, в котором указал, где хранится его архив и т. п.». Там также сказано: «Завещание у брата Молинье»{939}. Как потом выяснилось, архив находился в сейфе банка, а ключ был у Жанны. Лев Седов предчувствовал надвигающуюся трагедию…

Отец успокаивал сына, но в то же время выговаривал ему за «неудовлетворительное содержание ”Бюллетеня“». Что касается поездки в Мексику, хотя бы на время, отец не поддержал эту идею: «Уехав из Франции, Лев ничего не выиграет: едва ли Соединенные Штаты разрешат ему въезд; в Мексике он будет в меньшей безопасности, чем во Франции»{940}. Отец явно не хотел, чтобы сын также стал затворником Койоакана.

Как казнил себя Троцкий за эти слова через два месяца! Какие муки запоздалого раскаяния он испытывал! Как он не почувствовал смертельной опасности, нависшей над сыном? Увы, и провидцы, которые во мгле грядущего могут рассматривать контуры зреющих событий, часто бессильны увидеть то, что лежит прямо под ногами.

8 февраля 1938 года у Седова начался сильный приступ аппендицита. Пока Этьен (Зборовский) звонил по частным клиникам, Лев написал последнее письмо, которое просил вскрыть лишь в «крайнем случае». Уже после обеда больному сделали операцию в клинике русских эмигрантов. Все прошло благополучно, дело быстро шло на поправку. Седов уже ходил и готовился выписаться из клиники. Однако через четыре дня у него вдруг наступило резкое ухудшение. Появились признаки отравления. После страшной агонии, когда врачи были уже бессильны, старший сын Троцкого – последний из четырех его детей – скончался. Ему было только 32 года…

Конечно, о заболевании Седова Зборовский немедленно сообщил своему «покровителю». В тот же день Москва знала о случившемся. Но в оперативных документах, сохранившихся в архивах НКВД, нет данных о прямых распоряжениях воспользоваться случаем и убрать «Сынка». Нет по двум причинам. Тогда многие подобные распоряжения, как мне объяснили, обычно отдавали устно, условленным знаком, сигналом, чтобы не оставлять следов. И вторая причина – значительная часть документов уничтожалась по «закрытии дела». Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что НКВД мог быть не заинтересован в смерти Седова, ведь сын Троцкого сам невольно служил важнейшим источником информации обо всем троцкистском движении и был нужен Москве.

Но у меня, например, мало сомнений о причастности НКВД к устранению «Сынка». Однако я совсем не уверен, что этим занимался сам Зборовский. То был «источник», а не исполнитель подобных акций. К этому времени Л. Д. Троцкий был уже в Мексике, и основные усилия переносились туда. Ценность Л. Седова для НКВД заметно снизилась, тем более что Москва в 1938 году еще раз поставила задачу «убрать» самого Троцкого. А у Льва Седова в это время появились явные приметы духовной депрессии.

Отец и мать, получив сообщение из Парижа о кончине сына, были потрясены до глубины души. Несколько дней они, запершись в комнате, никого не принимали, находясь в состоянии глубокой скорби и отчаяния. Но едва придя в себя, Троцкий и его друзья потребовали скорейшего расследования обстоятельств смерти Седова. Почти ни у кого не было сомнений, что сын Троцкого отравлен. Однако, как и ожидалось, убийство было совершено достаточно профессионально, без явных следов преступления. В НКВД существовал специальный отдел, отрабатывавший «техническую» сторону подобных дел.

20 февраля 1938 года, через неделю после смерти сына, Троцкий написал потрясающий некролог, который и сегодня читать спокойно нельзя. Приведу лишь некоторые выдержки из него:

«То старшее поколение, в рядах которого мы выходили в конце прошлого века на дорогу революции, все, без остатка сметено со сцены. Чего не сделали каторжные тюрьмы царя, суровая ссылка, нужда эмигрантских лет, гражданская война и болезни, – писал изгнанник, – то доделал за последние годы Сталин, как злейший из бичей революции». Троцкий писал о той большой помощи, которую оказывал ему сын в литературной работе: «Такое сотрудничество было возможно только потому, что наша идейная солидарность перешла в кровь и нервы. Почти на всех моих книгах, начиная с 1928 года, надо было бы, по справедливости, рядом с моим именем написать и имя сына».

С глубокой убежденностью Троцкий пишет, что «московские мастера убили его. И весть о его смерти они отметили в календаре Термидора как крупное торжество». Слова отца полны горечи: «Прощай, милый и несравненный друг! Мы не думали с матерью, не ждали, что судьба возложит на нас еще и эту страшную работу: писать твой некролог… Мы не сумели охранить тебя»{941}.

А в Париже окружение Седова, инструктируемое Москвой, хотело сохранить связи со «Стариком» (так называли Троцкого в оперативных донесениях разведки). В архивном деле Марка Зборовского есть такой документ из Парижа:

«1. Русс на заседании Политбюро французских троцкистов предложил ”Маку“ впредь до особого распоряжения ”Старика“ взять на себя всю работу русской группы. Французы будут признавать только ”Мака“ представителем русской группы.

2. ”Мак“ вместе с ”Соседкой“ (Л. Эстрин. – Д. В.) 18 февраля (1938 г.) отправят ”Старику“ письмо, где изложат подробности смерти ”Сынка“.

3. ”Соседка“ сообщила ”Маку“, что имеются три архива:

а) старый архив, который хранится в сейфе банка, а ключи у Жанны;

б) старый архив, хранится у ”Мака“ (нам известен);

в) спрятан ”Соседкой» (архив ”Аякса“). Местонахождение ”Сынок“ не знал.

4. Отношения у ”Мака“ с ”Соседкой“ хорошие. Последняя считает себя равноценным преемником ”Сынка“. Предложено ”Маку“ ”Соседку» не ”отшивать“, а выкачивать у нее все, что она знает. Это очень важно…

5. ”Мак“ имеет от нас задание перенять дальнейшую связь с ”Международным секретариатом“ на себя…»{942}

Уничтожив Льва Седова, эти же люди над его трупом пытаются связать порванные нити, тянущиеся от кабинетов НКВД к одному из бывших вождей русской революции.

К этому времени уже не было сомнений в том, что в застенках Ежова погиб и Сергей. Кровавая жатва Сталина захватила своим серпом миллионы советских граждан. Среди них оказались и дети Троцкого.

Он не знал о судьбе своих внучек в Союзе после ареста А. Л. Соколовской, а за рубежом остался только один отпрыск его рода – внук Сева. Усыновленный Львом, он сменил много мест жительства: Турция, Германия, Австрия, Швейцария, Франция… К моменту смерти нового отца ему было чуть больше десяти лет. Троцкий, подсознательно чувствуя свою вину за гибель детей, хотел взять заботы о последнем внуке на себя. Почему вины?

Он понимал, что его политическая борьба сделала несчастными обе его семьи, в конечном счете она самым роковым образом сказалась на судьбе всех его детей. Прячась за бетонной стеной своего двора в Койоакане, он жестоко судил себя, вспоминая, что так мало сделал для лечения своих дочерей, не нашел должного контакта с Зиной, не уговорил Сергея уехать с ним в Турцию, не откликнулся на желание Левы временно покинуть Францию… Да, в первую очередь он думал о деле, а не о детях. Вина его велика… Комплекс невольной вины за гибель всех своих детей Троцкий мучительно нес до последних дней жизни.

Но с внуком дела оказались сложными. Жанна Молинье отказалась ехать в Мексику с Севой. Началась письменная «война» между Троцким и Жанной, принимавшая порой неприличные, оскорбительные формы. Троцкий это понимал, мучился, переживал. Ему с большим трудом удалось заполучить часть своих архивов, находившихся у сына, но Троцкий потерял покой, постоянно думая о внуке. Он даже обратился в суд, желая законно заполучить внука, дело тянулось целый год, но Жанна не уступала мальчика.

Тогда Троцкий написал внуку письмо на французском. Послание отправлено 19 сентября 1938 года.

«Дорогой малыш Сева!

Я пишу тебе в первый раз. Наш бедный Лев всегда держал нас в курсе (Натали и меня) твоей жизни, твоего роста и твоего здоровья…»

Далее Троцкий пишет, что он очень озабочен тем, что Сева совсем забыл русский язык. Отец мальчика в письмах к Троцкому просил, чтобы в случае «непредвиденного» дедушка сделал все для того, чтобы мальчик не забыл родной язык. Поэтому дедушка предлагает Севе приехать к нему, чтобы обсудить вопросы его будущего и восстановить язык родины.

«Я написал письмо к моим друзьям Альфреду и Маргарите Росмер, – продолжал Троцкий. – Ты их знаешь, мой мальчик. Дядя Лев восхищался ими и был связан с ними горячей дружбой… Я хочу, чтобы ты их навещал, как минимум один раз в неделю. Я написал Росмерам по вопросу твоего путешествия. Я тебя нежно целую, мой маленький Сева. Ко мне присоединяется и Натали. Мы говорим тебе: до скорого свидания!

Р. S. Ты, естественно, покажешь это письмо Жанне, чтобы я не писал дважды одно и то же»{943}.

Но эти обращения не помогали. Жанна Молинье не хотела отдавать ребенка. Тогда Троцкий написал министру юстиции Франции, где указывал, что отца и матери у Всеволода Волкова теперь нет. «Единственным кровным родственником Всеволода, моего законного внука, остаюсь я, нижеподписавшийся… Г-жа Жанна Молинье не находится с ним ни в родстве, ни в свойстве… Ваше авторитетное вмешательство, г. министр, способно разрубить запутанный узел в 24 часа…»{944}

Но лишь в октябре 1939 года, после «похищения» Росмерами Севы, его смогли привезти к деду в Мексику. С дедом внук проживет меньше года.

Более трети своей жизни Троцкий вынужден был обитать на чужбине. Родина отторгла его, и ему пришлось скитаться. Только после смерти сыновей он до смертной боли в сердце понял, что больше никогда не увидит Родину; не посмотрит из окна поезда на бескрайнюю русскую равнину; не побывает на могилах отца, матери, дочери, брата, сестры; не увидит зубчатых стен Кремля, в котором они с Лениным жили в одном коридоре… Осознание окончательной, бесповоротной утраты не только близких, но и самой Родины – груз смертельный, тягостный, невыносимый.

Еще несколько лет назад, незадолго до отъезда из Принкипо, Троцкий «подал сигнал» в Москву о том, что в интересах революции он готов пойти на компромисс. Тогда, в марте 1933 года, Троцкий долго мучился, прежде чем написать это письмо. Он не хотел, чтобы оно выглядело капитуляцией. Нет, он не мог этого сделать. Никогда. Но в условиях, когда, по словам одного из вождей Великой французской революции Сен-Жюста, «революция закоченела», изгнанник еще испытывал слабую надежду на возможность хотя бы прекращения вражды, что дало бы реальные шансы увидеть когда-нибудь Отечество. Сталину писать он не мог, хотя понимал, что решать, как отнестись к неожиданному и последнему предложению Троцкого, будет только генсек.

«Письмо в Политбюро ВКП(б)

Секретно.

Я считаю своим долгом сделать еще одну попытку обратиться к чувству ответственности тех, кто руководит в настоящее время Советским государством. Обстановка в стране и в партии вам видна ближе, чем мне. Если внутреннее развитие пойдет дальше по тем рельсам, по которым оно движется сейчас, катастрофа неизбежна».

Это были слова пророка. Троцкий видел туманную даль далекого грядущего, чувствовал, несмотря на «пятилетки в четыре года», фантастические «проценты роста производства», невиданный и неподдельный «энтузиазм миллионов людей», что поезд социализма набирает ход, но… движется к огромной исторической неудаче. Мы осознали ее лишь в 80-е годы, но она подкралась к стране десятилетиями раньше под звон фанфар, победных рапортов и мажорных ритмов.

«Совершенно безнадежной и гибельной является мысль овладеть нынешней обстановкой при помощи одних репрессий… Что надо сделать? Прежде всего возродить партию. Это болезненный процесс, но через него надо пройти. ”Левая“ оппозиция – я в этом не сомневаюсь ни на минуту – будет готова оказать ЦК полное содействие в том, чтобы перевести партию на рельсы нормального существования без потрясений или с наименьшими потрясениями… Дело идет о судьбе рабочего государства и международной революции на многие годы».

Изгнанник, предчувствуя то, что сейчас называют исторической неудачей, тем не менее видит пути ее предотвращения однобоко, метафизически. Он выступает против бюрократии и тоталитаризма, но по-прежнему верит в революционные методы одной-единственной партии. У него нет и мысли поставить под сомнение исходные большевистские аксиомы. Троцкий отмечает, что согласия между нынешним руководством и «левой» оппозицией достигнуть можно. «Как ни напряжена атмосфера, но разрядить ее можно в несколько последовательных этапов при доброй воле с обеих сторон… Цель настоящего письма в том, чтобы заявить о наличии доброй воли у ”левой“ оппозиции». Политбюро могло бы, заканчивает Троцкий, выбрать соответствующие формы и средства, если бы оно «сочло необходимым вступить в предварительные переговоры без всякой огласки»{945}.

Но, естественно, ответа не последовало и не могло последовать. Диктатор ждал совсем других вестей. Как мне удалось установить, Сталин, прочитав письмо, грязно выругался и бросил в адрес Менжинского, что тот «перестал ловить мышей» и ему пора наконец заставить замолчать Троцкого. Председатель ОГПУ СССР был болен, и если бы не его скорая смерть, то едва ли он задержался бы на этом посту и, несомненно, разделил бы участь других опальных деятелей.

Это отступление я сделал затем, чтобы показать, что и в условиях, когда Троцкий и его семья были поставлены в положение скитальцев, он сделал еще одну наивную попытку примирения с режимом, попытку вернуть его к демократическим, революционным идеалам. Этот жест был также отвергнут, и преследование Троцкого было усилено. В мае 1938 года «Бюллетень оппозиции» выступил с предупреждением: редакции известны намерения НКВД в отношении Троцкого. «Пока жив Л. Д. Троцкий, – говорилось в статье, – роль Сталина, как истребителя старой гвардии большевиков, не выполнена. Недостаточно приговорить тов. Троцкого, вместе с Зиновьевым, Каменевым, Бухариным и др. жертвами террора, к смерти. Нужно приговор привести в исполнение»{946}. В журнале перечислялись подозрительные лица, которые шли по следам Троцкого из страны в страну.

Среди предупреждений о нарастающей опасности одно было очень весомым: в письме подробно, со знанием дела, говорилось о планах НКВД по убийству Троцкого. Это письмо, как потом выяснилось, послал один из высокопоставленных невозвращенцев сталинской разведки – Александр Орлов, тот самый Орлов, который спустя годы напишет сенсационную книгу «Тайная история сталинских преступлений». Но подписано письмо было неким Штейном, якобы родственником беглеца в Японию Люшкова[23]. Л. Эстрин, ездившая к Троцкому в Мексику, рассказывала, что письмо от имени «Штейна» предупреждало Троцкого об опасности, исходящей из оставшегося окружения его старшего сына. «Штейн имел якобы свидания с Люшковым до того, как тот оказался в Японии. Люшков вроде бы просил предупредить об угрозе, нависшей над ”Стариком“, и прежде всего от человека, которого зовут ”Марком“. Фамилию ”Марка“ Люшков не помнит». Автор письма советовал не доверять никому, кто явится к нему с рекомендацией «Марка». «Штейн» предлагал «Старику» дать ответ в местной газете, свидетельствующий о получении письма.

Троцкий поместил в газете такое объявление: «Ваше письмо получено и принято к сведению. Прошу явиться для личных разговоров»{947}. Но автор не явился в Койоакан, и Троцкий счел письмо провокацией НКВД. Доверие к «Маку» осталось неизменным. А предупреждения, при всей их важности, – это только предупреждения. Опасности они не устраняют. Хотя и требуют повышенной бдительности.

Трагедия семьи Троцкого стала лишь отражением трагедии всего советского народа. Пытаясь ускорить прорыв к «лучезарному будущему» с помощью мировой революции, Троцкий был одним из главных творцов огромного зла, сопутствовавшего утопии. Это зло поглотило его семью, а затем и его самого. Трагедия изгнанника и его семьи, как и миллионов советских людей, стала результатом насилия и надругательства над свободой. Ибо «свобода» под «железной пятой» диктатора – это всегда трагедия.

Московские процессы

Вглядываясь в мирные дали с заброшенного островка в Мраморном море, вслушиваясь в нескладный гул политических страстей, Троцкий рвался в эпицентр классовых схваток, надеясь, что он сможет там заявить о себе громче и увереннее. Все долгие четыре года проживания на Принкипо он не прекращал попыток получить разрешение выехать в одну из европейских столиц. С приходом Гитлера к власти Берлин однозначно отпал.

После изнурительной переписки и дипломатических проволочек Троцкий получил наконец разрешение перебраться во Францию – страну, с которой у него было так много связано.

Упаковывая вместе со своим секретарем голландцем Хеаном Ван Хейхеноортом, который останется с ним до последних дней его жизни, бесценные ящики с архивными документами, уцелевшими книгами, бесчисленными вырезками из советских и западных газет, Троцкий мог отметить, что его литературный багаж стал заметно весомее. Именно здесь он написал свои лучшие книги – «История русской революции» и «Моя жизнь», сотни статей, дал десятки интервью журналистам, в которых не уставал повторять: ленинизм не умер, идея мировой революции – не утопия, сталинизм – лишь трагический зигзаг в русской истории. В творческом, литературном отношении «турецкий» период изгнания оказался исключительно плодотворным. Изоляция от «шума городского», непосредственной политической деятельности аккумулировала энергию лидера «левой» оппозиции для создания теоретических, исторических и литературных произведений.

О своей работе на острове изгнанник писал: «На Принкипо хорошо работать с пером в руках, особенно осенью и зимою, когда остров совсем пустеет и в парке появляются вальдшнепы. Здесь нет не только театров, но и кинематографов. Езда на автомобилях запрещена. Много ли таких мест на свете? У нас в доме нет телефона. Ослиный крик успокоительно действует на нервы. Что Принкипо есть остров, этого нельзя забыть ни на минуту, ибо море под окном, и от моря нельзя скрыться ни в одной точке острова. В десяти метрах от каменного забора мы ловим рыбу, в пятидесяти метрах – омаров. Целыми неделями море спокойно, как озеро»{948}. Конечно, это изгнание, задворки Европы, но творить здесь было легко…

Троцкий еще не знает, что в оставшиеся годы уже не создаст ничего крупного, непреходящего, за исключением лишь небольшой книги «Преданная революция», о которой даже Виктор Серж, готовивший ее к печати, заметил: «Она громоздка, наспех написана, в ней мало литературы…»{949} В жертву политической злободневности приносилось все, и литературный талант в том числе. Грядущие «французский», «норвежский» и «мексиканский» этапы его странствий пройдут под знаком рождения его желанного детища – IV Интернационала. Он еще сумеет убедиться, сколь пестрой, разношерстной и малоперспективной окажется эта сектантская организация. Но лишь другие много позже убедятся, как она живуча[24].

Живучесть троцкизма объясняется, на мой взгляд, не актуальностью идей, которые когда-то высказал певец мировой революции, а потребностью какого-то узкого круга лиц в любом обществе и в любое время исповедовать крайние взгляды. Иногда это правые (неофашисты, неосталинисты), порой – левые (троцкисты). Что касается троцкизма, то это не только специфическая форма самовыражения отдельных людей, но и преклонение перед легендарной личностью с трагической биографией, выражение традиционного мелкобуржуазного радикализма интеллигенции, студенчества, молодежи, части рабочих и крестьян. Несмотря на малочисленность троцкистских организаций, их влияние в некоторых странах заметно. Особенно это проявляется на выборах в парламенты.

…Троцкий старался уехать из Константинополя незамеченным. Во второй половине июля 1933 года на стареньком итальянском пароходе «Болгария» Троцкий вместе с Натальей Ивановной и двумя секретарями отплыл из Константинополя в Марсель. Он еще не знал, что его ждет во Франции, но надеялся, что появление на Западе лидера «левой» оппозиции активизирует ее сторонников.

Путешествие во Францию и первые месяцы пребывания там Наталья Ивановна описывает так: «На пароходе муж мой чувствовал себя нехорошо. Было очень жарко. Были сквозняки. Общее его недомогание закончилось люмбаго. Пригласили пароходного врача. Боли были мучительными. Больной не мог встать с постели… 24 июля утром пароход остановился, не доходя до Марселя. К нему подошла моторная лодка с двумя пассажирами: нашим сыном, Л. Седовым, и Р. Молинье…» Далее она отмечает, что, находясь во Франции, они остананавливались в разных местах: Ройане, Сен-Поле, на Пиринеях в Боньере, Барбизоне под Парижем. Наконец, пишет Седова, «в середине декабря 1933 года моему мужу удалось побывать с друзьями в Париже, где он провел день»{950}.

Вскоре семья Троцкого почувствовала, что за ними непрерывно следят, их ищут. Они под пристальным наблюдением. Об этом скоро сказали Троцкому его секретари Рудольф Клемент и Сара Вебер, а также Раймон Молинье. Пришлось принимать повышенные меры предосторожности. Это неудивительно: завербованный Марк Зборовский приступил к своей работе. Встречаясь с Л. Седовым, он черпал информацию о пребывании Троцкого во Франции, хотя старший сын еще опасался нового помощника, подозревая его в том, что он агент НКВД. Троцкий скоро понял, что Франция, куда он так рвался и с которой связывал возможность активизации всего своего дела, кишит агентами ОГПУ. Несмотря на тщательную конспирацию, опального революционера несколько раз опознавали репортеры, функционеры различных политических партий, эмигранты – выходцы из России. «Юманите» несколько раз выступила с протестом против отмены запрета на въезд Троцкого во Францию. Однако, несмотря на это, Троцкий, соблюдая особые меры предосторожности, принимал своих сторонников из Германии, Англии, Голландии, Соединенных Штатов, Австрии, Испании и даже далекого Китая.

Во время этих встреч Троцкий убеждал: зреет новый революционный подъем, нужно готовиться, усилить работу в массах, особенно среди рабочего класса; он вел зондаж о возможности объединения множества троцкистских групп в единую крупную международную организацию; предлагал форсировать оформление организации. Но значительная часть его сторонников с самого начала мало верила в реальность нового революционного подъема. Троцкий был огорчен.

На августовском (1933) совещании в Париже, на котором были представлены четырнадцать партий и групп, лишь три были согласны в принципе с идеей немедленного создания IV Интернационала. Троцкий, который в целях предосторожности не принял участие в этой конференции, был очень разочарован. Он готовил основные документы, резолюции к этой конференции и ожидал от нее явно большего. Но уже в августе 1933 года Троцкий воочию убедился, сколь малочисленны силы, которые его поддерживают. Три партии, поддержавшие Троцкого, приняли резолюцию о необходимости активизировать работу по созданию IV Интернационала и готовить его хартию (программу)»{951}. Троцкому ничего не оставалось, как продолжать пропаганду среди своих сторонников и заниматься литературным трудом. Он возобновил работу над книгой о Ленине, но она продвигалась трудно, и он так и не закончил повествование о человеке, которого искренне считал самым крупным революционером XX века. Хотя изгнанник настойчиво пытался внушать своим сторонникам, что приближение нового революционного подъема неизбежно, в это многие не верили. Обстановка в мире была совсем иной, нежели накануне Октябрьской революции.

Да и сам Троцкий почувствовал: феерического взлета больше не будет. Ни революционного, ни личного. Главное в жизни осталось в прошлом. И это прошлое река времени уносит все дальше и дальше в глубь вечности… Его сентябрьские письма 1933 года к Наталье Ивановне (жена лечилась в Париже, а он жил в Барбизоне) были грустны и печальны. Даже Турция казалась им теперь гостеприимнее:

«…Милая, милая моя, спокойнее было бы на Принкипо, сейчас уже недавнее прошлое кажется лучше, чем было, а ведь мы так надеялись на Францию… Окончательная ли это старость или только временный чересчур крутой спуск, после которого еще будет подъем (некоторый…). Посмотрим…»{952} Письма к жене нежны как всегда. Подписывается в них Троцкий кратко: «Твой».

Обстановка вокруг его пребывания во Франции все больше накалялась. Весной 1934 года ему предложили покинуть Барбизон (городок в часе езды от Парижа), так как полиция не ручалась за его безопасность. Сталинские агенты могли нанести удар в любой момент. После поспешного отъезда из Барбизона Троцкий пробыл во Франции чуть больше года, но нигде не мог найти ни безопасности, ни покоя. Порой бегство его носило унизительный характер: приходилось, например, сбривать бородку, изменять облик, маскироваться. А однажды он вынужден был несколько дней прятаться на чердаке у одного из знакомых своего сына. Ему угрожали как местные нацисты, так и коммунисты. За ним охотилось и ОГПУ. Он был между нескольких огней. В этот период большую помощь ему оказал Ван Хейхеноорт. Своей преданностью он напоминал Сермукса и Познанского.

Троцкий менял местожительство, часто без Натальи Ивановны. Его обычно сопровождали Р. Молинье, Х. Ван Хейхеноорт и один-два телохранителя из надежных французских сторонников. Он вновь был Агасфером.

Иногда в течение месяца Троцкий пять-шесть раз переезжал с места на место, менял отели. Но везде за ним следовали полицейские, какие-то молчаливые, загадочные личности. Троцкий потерял покой… Он всерьез жалел, что покинул Принкипо. Лишь в небольшой деревушке недалеко от Гренобля семье Троцкого удалось на несколько месяцев укрыться от назойливых и подозрительных глаз. Изгнанник пытался закончить книгу о Ленине (он заключил договоры с несколькими издательствами), однако вдохновение покинуло его, вытесненное постоянной тревогой. Вместе с Натальей Ивановной он все чаще вспоминал тихий Принкипо, его безмятежный покой среди ласковой глади моря.

Каждый день Троцкий нетерпеливо ждал, когда секретарь принесет свежие газеты: после убийства Кирова в СССР назревали грозные события. Буржуазная пресса (московские газеты удавалось читать довольно редко) каждый день сообщала о новых арестах, о поиске заговорщиков по всему Союзу, в окружении Политбюро, о каких-то непонятных, но трагических событиях в стране.

Вечерами Троцкий приникал к радиоприемнику, с трудом улавливая сквозь треск эфира далекую Москву. Иногда удавалось услышать бой курантов, и воспоминания вновь уносили его в Кремль… А в Москве без конца говорили о преступной деятельности Зиновьева и Каменева, «ответственных» за убийство Кирова, но всех этих «недобитых врагов», утверждало радио, вдохновлял и направлял «фашистский наймит Троцкий». Изгнанник был потрясен глубиной перерождения советской системы. Незадолго до того как Троцкий с женой покинут Францию, где они так и не смогли найти спокойного места, он напишет статью, где напомнит: еще в марте 1929 года он предупреждал всех, что Сталин будет обязательно связывать «оппозицию с покушениями, подготовкой вооруженного восстания и пр.». Зная главного организатора начинающихся московских процессов, он во весь голос заявит, что Сталин поставил Зиновьеву и Каменеву ультиматум: они сами должны выработать ему такую формулу, которая бы оправдывала его репрессии против них… Все это было нужно для того, чтобы обвинить Троцкого в терроре и т. д. Он ядовито высмеет попытки Сталина находить все новые и новые надуманные поводы для развязывания массовых репрессий в стране»{953}.

И уже в середине 30-х годов молох террора начал раскручивать обороты безжалостного маховика. Через пару месяцев Троцкий узнает, что вскоре после смерти Кирова была арестована и сослана далеко на Север Александра Львовна Соколовская, вынужденная отправить внучек к тетке на Украину. Соколовская, приобщившая юного Бронштейна к марксизму, за исключением первых двух-трех лет совместной жизни, долгие десятилетия несла тяжкий крест одинокой и покинутой женщины, на которую обрушилось так много жестоких ударов. На допросах от нее требовали ответа: каким образом она по заданию своего бывшего мужа способствовала деятельности троцкистских групп? Какие инструкции получала из-за границы от Троцкого и кто их ей передавал? Оба зятя Троцкого, Волков и Невельсон, ожидавшие окончания срока ссылки, были вновь арестованы и направлены в лагеря, где вскоре бесследно исчезли.

Но вернемся к Троцкому. Его длительные хлопоты дали наконец желаемый результат: норвежское правительство выдало разрешение на его въезд в страну. 15 июня 1935 года революционный пилигрим прибыл в страну фьордов. Раньше ему довелось провести здесь день-полтора, когда в мае 1917 года он возвращался из Канады в Россию. Его немногочисленные друзья подобрали семье скромный отель в двух часах езды от Осло. Жить было трудно: приехали почти совсем без денег. Два года «французской жизни», когда Троцкий больше занимался собственной безопасностью, чем работал, быстро съели небольшие сбережения, которые образовались в результате напряженного литературного труда.

Нужно работать, работать! Писать письма своим сторонникам, разделяющим его идеи о создании международной организации нового типа, способной поднять затоптанное в грязь интернациональное знамя; добывать средства к существованию, на издание журнала, на поддержку старшего сына с Севой… Работать предстояло в условиях, где к нему относились, как к прокаженному. Власти стали настойчиво требовать, чтобы Троцкий дал подписку, что не будет заниматься политической деятельностью. Оппозиция в парламенте вновь подняла вопрос о «временном» пребывании Троцкого в стране. Никто в округе не хотел сдавать нежеланному пришельцу дом или квартиру. Отель был не по карману. Печать была полна недружественных статей и комментариев по его адресу. Здесь же очень скоро появились старые знакомые – агенты Ягоды… Зборовский, контролируя переписку Седова с отцом, быстро сообщил через своих непосредственных «опекунов» адреса Троцкого в Норвегии{954}.

Сколько нужно иметь моральных сил, чтобы не сломаться, не сдаться, не опустить руки! В трудные минуты, вспоминал Троцкий, он всегда черпал моральную силу и уверенность в жене. Отверженный революционер писал в своем дневнике: «Мы с Н. связаны уже 33 года (треть столетия!), и я всегда в трагические часы поражаюсь резервам ее натуры… Одно могу сказать: никогда Наташа не ”пеняла“ на меня, никогда, в самые трудные часы; не пеняет и теперь, в тягчайшие дни нашей жизни, когда все сговорилось против нас…»{955}.

Наконец скитальцам удалось найти подходящее жилище севернее столицы, где они поселились в семье норвежского социал-демократа Конрада Кнудсена. Теперь у них не было охранников или помощников. Они должны были полагаться лишь на самих себя. Поскольку министр юстиции Трюгве Хальвдан Ли (будущий Генеральный секретарь ООН) официально запретил Троцкому заниматься политической деятельностью на территории Норвегии, изгнанник решил полностью посвятить себя литературной работе, внимательно следя за событиями в Европе, и особенно на своей родине.

Литературному труду мешала громадная переписка, которая захватила Троцкого и здесь, в этой северной стране. Ему по-прежнему приходилось в письмах мирить враждующие группировки своих сторонников, в особенности во Франции, принимать некоторых представителей этих групп. Он с грустью мог думать, что «революционная армия» негодна ни на что, кроме как на распри, мелкие междоусобные интриги и громкие фразы. Человеку, который стоял в свое время на самом гребне русской революции, все это не могло добавить энтузиазма.

Однажды, когда с хозяином дома они отправились в живописный фьорд ловить рыбу, по радио они услышали о начавшемся большом политическом процессе в Москве над Зиновьевым, Каменевым и их «подельцами», которых обвиняли в организации терроризма в СССР. Троцкий услышал самое главное: оказывается, убийство Кирова, подготовка покушения на Сталина, Ворошилова и других «вождей» проходила «под руководством Троцкого»… Услышав эти откровения, «организатор фашистского террора» немедленно вернулся домой и на протяжении нескольких дней не отходил от радиоприемника. Троцкий был потрясен услышанным. Это была грандиозная мистификация. То, что говорили Каменев, Зиновьев, Мрачковский и Бакаев, было чудовищно. В их словах не было ни грана правды. Ни грана!

Зиновьев бесстрастным голосом говорил, что он был политическим вдохновителем, а значит, и организатором убийства Кирова. А всем блоком «террористов» руководил Троцкий. «Троцкизм – это разновидность фашизма», – утверждал Зиновьев. Каменев сознавался в том, что «он сам служил фашизму, готовил вместе с Троцким и Зиновьевым контрреволюцию в СССР…» Это было невероятно! Троцкий был потрясен: до какого состояния нужно было довести людей, чтобы они стали говорить такое! Это он, Троцкий, главный «заговорщик», «организатор», «террорист» и «убийца»?!

Троцкий не знал, что Зиновьева и Каменева накануне процесса-спектакля привезли из тюрьмы в кабинет к Сталину, где он предложил им сделку: если на суде они во всем «сознаются» и покажут, что Троцкий был главным организатором враждебной, террористической деятельности против партии и страны, он постарается спасти им жизнь. Постарается… «Другого выхода у вас нет, – негромким, но твердым голосом подчеркнул Сталин. – В любом другом случае вас ждет только смерть».

Сломленные старые большевики, соратники Ленина, бывшие одно время близкими и с самим Сталиным, согласились. Хотя им давно было известно, что в коварстве Сталин не знал себе равных. Но спасительного выбора не было. Мужества все публично отвергнуть – у них тоже не оказалось.

…Троцкий, нервно расхаживая вокруг потрескивающего радиоприемника, потирая виски, отрешенно говорил: это только начало кровавой чистки… это полное предательство революции… это конец всему, что они создавали с Лениным… Чудовищно! Невероятно! Немыслимо!

Троцкий как бы повторял фразы из своей книги «Преданная революция», в которой он 4 августа 1936 года поставил заключительную точку. Это последняя законченная книга Троцкого, полная пророчеств, жестких оценок, категорических, но противоречивых выводов. Он писал ее в течение года, давая развернутую характеристику советского общества, в котором завершалось тоталитарное перерождение первоначальных, как тогда думали, социалистических основ. Главный объект беспощадной критики Троцкого – новая бюрократическая каста.

«Почему победил Сталин?» – спрашивает автор и отвечает: – «Было бы наивно полагать, что неизвестный массам Сталин вдруг вышел из-за кулис, имея готовый стратегический план. Нет. Прежде чем он нашел свой путь – бюрократия нашла его… Бюрократия победила не только ”левую“ оппозицию. Она одержала победу над большевистской партией… Она победила всех этих врагов… не идеями и аргументами, а только благодаря собственному весу. Свинцовый зад бюрократии весил больше, чем голова революции… Вот решение загадки советского термидора»{956}. Но неожиданно Троцкий приходит к выводу, что бюрократия, став новым классом, может привести к реставрации капитализма в СССР.

Таков был этот мыслитель. Однако проводя глубокий, верный анализ, изрекая поразительные пророчества, он порой делал неверные выводы. Это можно объяснить его абсолютной «заряженностью» на революцию, ее параметры и ориентиры. А раз бюрократия тормозила, «съедала» революцию, то, по мысли Троцкого, она могла закончиться и буржуазным термидором. Автор явно стоит на позициях, которые ближе к взглядам Сталина, чем трезвых марксистов: «Передача земель колхозам в вечное пользование – мера не социалистическая, которая сохраняет частнособственнические тенденции…» Троцкий считает, что психология кулака не изжита, что приусадебные наделы – рассадник старых, собственнических взглядов. В аграрных вопросах он целиком в плену старых марксистских догматических и утопических схем, согласно которым «истинно социалистические преобразования» можно осуществить только в результате полного обобществления земли и иной собственности.

Троцкий по-прежнему уверен, что «задача европейского пролетариата заключается не в увековечении границ, а наоборот, в их революционном устранении. Не статус-кво, а Соединенные Штаты Европы!» Но Европы рабочей, а в идеале – социалистической! Троцкий, как и раньше, мыслит категориями неизбежного мирового пожара: «Если революция не предотвратит войну, то война поможет революции».

Самый главный вывод «Преданной революции» заключался в том, что «советская бюрократия не откажется от своих позиций без борьбы». Поэтому, полагал Троцкий, рабочий класс, совершив первую в истории социалистическую революцию, стоит сейчас перед необходимостью новой, «дополнительной» революции – не социальной, а «политической, против бюрократического абсолютизма»{957}. «Мирного выхода из кризиса нет. Столкновение народа с бюрократической олигархией бюрократическим абсолютизмом – неизбежно. Политическая революция свергнет сталинскую систему правления, но не изменит существующих отношений собственности»{958}.

Это был уже прямой и откровенный призыв к изменению существующей политической реальности в СССР. Троцкий звал к революции, что равносильно государственному перевороту. Это было абсолютно утопическим и наивным пожеланием, которое совершенно не имело реальных шансов. Но если не говорить о форме, сроках и характере отчаянного призыва, то Троцкий был, возможно, первым человеком, который открыто поставил на повестку дня необходимость ликвидации сталинизма как системы, как идеологии, как методологии действия и как способа мышления. Изгнанник понимал одно: сталинизм – одна из наихудших форм тоталитаризма и цезаризма. Со сталинизмом можно поставить рядом лишь фашизм. Только на путях демонтажа этой системы возможно подлинное демократическое развитие. У социализма, несмотря на огромную историческую неудачу, возможно, и сейчас еще есть будущее.

Создание «Преданной революции» имело, вероятно, одно роковое следствие, помимо воли самого автора. О чем идет речь?

Подготовив рукопись и отправив ее парижским издателям в августе 1936 года, один экземпляр Троцкий направил своему сыну Льву с предложением опубликовать отдельные отрывки в «Бюллетене оппозиции» или в некоторых буржуазных изданиях{959}. Это и было сделано. Но сегодня можно документально доказать, что вся рукопись или ее отдельные фрагменты оказались в Москве, в сталинском кабинете еще до того, как она вышла летом 1937 года в Париже. Как читатель догадался, это было сделано все через того же Марка Зборовского. В пухлых томах архивного дела НКВД, озаглавленного «Издания», содержится множество статей, интервью, манифестов Троцкого, которые советская разведка поставляла в Москву. «Преданная революция», как только она была написана Троцким, оказалась в поле зрения 7-го отдела ГУГБ НКВД. Едва рукопись была переправлена Троцким во Францию, начальник этого отдела Слуцкий доложил Ежову, а тот Сталину: «Седов ведет переговоры с разными издательствами об издании книги. Ее предполагается издать на нескольких языках. На французский язык ее переводит Виктор Серж (издательство ”Грасси“). Немецкий перевод делает жена немецкого троцкиста Пфюмферта. В Чехословакии изданием будет заниматься В. Бурян. Получено также предложение польского издательства ”Видовництво Польске“ в Варшаве…» НКВД знал все. Знал все и главный противник Троцкого – Сталин.

Некоторые косвенные свидетельства об изданиях Троцкого можно получить, знакомясь с «фондом Снейвлита», который получен в свое время бывшим Центральным партийным архивом Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС из Института истории партии при ЦК ПОРП. Эти документы оказались у польских коммунистов потому, что они якобы были брошены гитлеровцами в 1944–1945 годах в Польше. В этом «фонде» есть бумаги[25], которые, вероятно, еще раньше попали в Москву по линии НКВД{960}.

Известно, что, стремясь спасти свои архивы, Троцкий передал часть документов в парижский Институт исторических исследований по улице Мишле, дом 7. Непосредственно передавали документы Седов вместе с Этьеном (Зборовским) и меньшевиком Николаевским. А через несколько дней, в ночь с 6 на 7 ноября 1936 года, взломщики проникли в институт и похитили документы Троцкого… Кроме Троцкого и Седова, о передаче документов знали только Николаевский и Этьен… Николаевский, как и Седов, тоже был в поле зрения советской разведки. В связи с пропажей архива агент «Гамма» смог добыть материал на Николаевского, составленный французской спецслужбой в ноябре 1936 года. Там, в частности, говорилось: «Николаевский во Франции с 1933 года. Прибыл из Берлина, где он работал библиотекарем. Его друзья: Борис Суварин, Церетели, Борис Сапир, Фридрих Адлер…» В этом же документе приводится и такая важная деталь: «…ввиду соглашения между Норвегией и Союзом, корреспонденция Троцкого вскрывается…»{961} Как видим, Троцкий «просвечивался» с разных точек. В результате работы спецслужб, и прежде всего агента Зборовского, Москва имела о Троцком, его творчестве, планах и намерениях почти исчерпывающую информацию.

Таким образом, фрагменты рукописи Троцкого «Преданная революция», а может быть, и вся она, оказались в Москве. Нетрудно представить, какое впечатление на Сталина произвели призывы Троцкого совершить в СССР «политическую революцию» и ликвидировать «бюрократический абсолютизм»! Марк Зборовский проинформировал Сталина значительно раньше, чем рукопись увидела свет. Вполне допустимо, что это могло сыграть важную роль в решении Сталина осуществить грандиозную чистку в стране. Рукопись книги могла стать определяющим фактором в принятии Сталиным решения о развертывании массовых репрессий. Хотя диктатор уже и так полностью созрел для самого страшного террора XX века. «Преданная революция» окончательно убедила Сталина в том, что Троцкий представляет для него особую опасность. Силой своего пера и мысли Троцкий был способен постоянно наносить идеологические, литературные удары по нему, Сталину. Кроме того, советский цезарь пришел к выводу о необходимости ликвидировать даже потенциальную почву для троцкизма в СССР. Основной удар в предстоящих судебных процессах в Москве будет нанесен по Троцкому.

А между тем, по свидетельству московской печати, процесс над Зиновьевым, Каменевым и их «подельцами» представил Троцкого как дирижера террористических «банд». А дирижировал он, как утверждал Вышинский[26], находясь в Норвегиии. Репортеры кинулись к Троцкому. Тот с присущим ему красноречием заявил, что все, что говорится о нем в Москве, «ложь века», по своей «грандиозности» соответствующая величине «главного творца этой лжи, укрывшегося за кремлевскими стенами».

29 августа 1936 года советский посол в соответствии с инструкциями из Москвы потребовал от норвежского правительства высылки Троцкого из страны{962}. Но правительство уже приняло меры: Троцкий был взят под домашний арест. От потрясения, вызванного чудовищной мистификацией московского процесса, он заболел. Зборовский, прочитав письмо, отправленное Натальей Ивановной сыну в Париж, и узнав о болезни изгнанника, сообщал в Москву: «”Старик“ очень болен, совершенно не выходит, все время лежит, по ночам очень высокая температура, сильно потеет, что его чрезвычайно ослабляет. Необходим санаторий, но норвежские власти еще ухудшают его положение»{963}. Однако радостное для Москвы сообщение не получило продолжения. Организм Троцкого был крепок, и он вскоре поднялся.

Основанием полуареста Троцкого явились его шаги, направленные на то, чтобы через буржуазную печать парировать сталинские инсинуации. Так или иначе, Троцкий оказался в политическом карантине: к нему не пускали журналистов, просматривали его почту, не разрешали выходить на улицу. В таком полуарестованном состоянии Троцкий пробыл до середины декабря 1936 года, когда наконец стало известно, что Мексика согласна принять изгнанника. Норвежское правительство зафрахтовало танкер «Рут», который 19 декабря покинул негостеприимную для Троцкого страну и взял курс за океан. Троцкий очень боялся, что корабль могут потопить в океане и на всякий случай отправил сыну в Париж письмо-завещание. Но все обошлось благополучно, и в первые дни января 1937 года изгнанник был доставлен в очередную и последнюю в его жизни страну. Через три дня после отплытия Троцкого из Норвегии «Мак» сообщал в Москву: «”Сынок“ получил телеграмму от ”Хельда“ 23 декабря в 8.30 следующего содержания: ”"Дядя и тетя отправлены". "Сынок"“ был очень взволнован этим фактом, так как по его расчетам ”Старик“ должен был отправиться в Мексику через Францию и здесь встретиться с ним и своими друзьями. Виза для проезда через Францию уже была получена… Немедленно решил отправить в Мексику Вана и Яна Френкеля, как людей совершенно верных…» Далее «Мак» сообщал, что «вся почта для ”Старика“ идет пока по адресу Вана в Мексику на Пост Рестанг. В будущем важные письма предполагается посылать на адрес Диего Ривера, а менее важные на адрес какого-нибудь серьезного американца-троцкиста»{964}.

НКВД знал о каждом шаге изгнанника, даже о том, куда будут поступать «важные» письма и письма «менее важные».

1937 год вошел в историю как символ необузданного террора лидера огромной страны и его страшных карательных органов против собственного народа. Для Троцкого этот год был временем чудовищных шельмований, остракизма и клеветы. Хотя массированный поход против троцкизма по команде Сталина начался раньше. Еще в феврале 1934 года начальник Секретно-политического отдела ОГПУ Г. А. Молчанов подписал обвинительное заключение по так называемому делу о всесоюзном троцкистском центре. Были арестованы и осуждены десятки людей. Среди них Л. А. Вольфсон, Я. В. Гофлин, Г. Б. Дзенянович, Н. А. Кожевников, И. С. Пархомов, А. Н. Файнберг, С. Я. Гринбладт, М. Я. Блохин, В. П. Казлас, А. П. Лифшиц, В. И. Романов, Я. И. Штейнбок и многие, многие другие. В 1937–1938 годах почти все они по приговорам «троек» были расстреляны. В те годы слово «троцкист» звучало как приговор…

Апофеозом коллективного безумия, к которому постепенно подвел партию, общество и государство Сталин, стал февральско-мартовский Пленум ЦК ВКП(б). По сути, Пленум одобрил и утвердил самый жестокий метод решений и действий в отношении «врагов народа». Троцкий, читая газеты об этом инквизиторском чистилище, проходящем в Москве, вспомнил, как незадолго до депортации в Мексику его квартиру, взятую под охрану, посетил Трюгве Ли. Увидев в руках Троцкого томик Ибсена, министр поинтересовался, как он относится к норвежскому классику. Троцкий, как всегда, остроумно ответил:

– Меня очень привлекает ибсеновская трактовка «врага народа». Нахожу ее сильно отличной от московской…

Трюгве Ли не счел целесообразным поддержать эту щекотливую тему, а Троцкий хотел было продолжить разговор о новых откровениях Сталина, о которых он узнал из сообщений Москвы. В них говорилось, что советский лидер заявил: «Троцкистский контрреволюционный IV Интернационал состоит на две трети из шпионов и диверсантов». Так же, как и «группа пройдохи Шефло в Норвегии, приютившая у себя обер-шпиона Троцкого и помогающая ему пакостить Советскому Союзу»{965}. Но Трюгве Ли явно не хотел беседовать на уголовные московские темы…

Оказавшись в далекой Мексике, Троцкий следил за новыми актами чудовищной трагедии, главную роль в которой, не по своей воле, исполнял великий народ. Он был главным страдальцем, но от его имени и совершались преступления. Сегодня Сталин, мог думать изгнанник, взял на вооружение идею Робеспьера, высказанную им 5 февраля 1794 года в Конвенте: врагами народа следует управлять с помощью террора… По настоянию Робеспьера в ответ на убийство Марата, Шалье, Лепелетье де Сен Фаржо и других якобинцев Конвент решил: «Поставить террор в порядок дня». Революционный трибунал, созданный Конвентом за полтора месяца до начала термидора, вынес 1563 приговора, и из них лишь 278 оправдательных, остальные смертные{966}. Но каким пигмеем выглядел Робеспьер по сравнению с размахом и масштабом советского диктатора!

На февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б), который продолжался около двух недель, все доклады, с которыми выступали Жданов, Молотов, Каганович, Ежов и, естественно, сам Сталин, были посвящены, в сущности, одному вопросу – «Урокам вредительства, диверсий и шпионажа японо-немецких и троцкистских агентов». По истечении многих лет видишь, что в докладах подручных Сталина не было абсолютно никакого рационального анализа, реального осмысления дел по той простой причине, что сам предмет обсуждения был миражом{967}. Но все докладчики единодушно предавали анафеме троцкизм. Как и полагается, основные выводы и указания по этому вопросу содержались в докладе Сталина «О недостатках партийной работы и мерах по ликвидации троцкистских и иных двурушников».

Негромким голосом, который заставлял всех напряженно вслушиваться в речь «любимого вождя», излагались основные положения, характеризующие троцкизм. Оглядев зал, Сталин задал себе и членам ЦК вопрос:

– Что представляет собой современный троцкизм?

И, сделав паузу, ответил:

– Это оголтелая банда вредителей. Еще 7–8 лет назад это было ошибочное антиленинское политическое течение. Каменев и Зиновьев отрицали наличие у них политической платформы. Они лгали. А Пятаков, Радек и Сокольников на процессе в 1937 году не отрицали наличия такой платформы: реставрация капитализма, территориальное расчленение Советского Союза (Украину – немцам, Приморье – японцам), в случае нападения врагов – вредительство, террор. Это все – платформа троцкизма»{968}.

Сталин особенно напирал на стремление «троцкистских вредителей и шпионов» совершать террористические акты против советских руководителей. Нынешняя программа троцкизма, вещал Сталин, – это не только «расчленение Советского Союза и отдача его земель Германии и Японии, но и, прежде всего, индивидуальный террор против руководителей советской власти»{969}. Этого Сталин боялся больше всего и, видимо, поэтому так настойчиво насаждал политику террора. При этом все были единодушны, когда Сталин призывал «громить и корчевать японо-германских агентов троцкизма»{970}.

Все дружно аплодировали, слушая преступную речь вождя. Она понадобилась Сталину, чтобы придать видимость законности организации грандиозной кровавой чистки в стране. Удар наносился по всем потенциально возможным оппонентам сталинского курса.

Сталин, желая подчеркнуть, как важно укрепить партийный аппарат, основу его режима, оперировал категориями казармы: «В составе нашей партии 3–4 тысячи высших руководителей. Это, я бы сказал, генералитет нашей партии. 30–40 тысяч – средних руководителей – партийное офицерство; 100–150 тысяч низового командного состава – партийное унтер-офицерство…»{971} В военизированном идеологическом ордене, каким он хотел видеть партию, весь состав должен пройти проверку и быть «исключительно надежным».

Услышав призыв «беспощадно разоблачать троцкистов», многие приступили к этой задаче прямо здесь, на Пленуме. Например, Косиор, полностью поддержав положения сталинского доклада, доложил, что «в ЦК КПУ(б) было немало троцкистов. Многих мы убрали и продолжаем убирать: Килерога, Ашрафьяна, Кравицкого, Наумова, Радкова, Карпова, Канторовича, Соколова, Голуба, Сергеева, Исаева, Дзениса, Сараджева, Гителя, Сенченко…» Перечисления продолжались. Не отставали от Косиора и другие руководители, приводя длинные списки репрессированных троцкистов{972}.

С высоты сегодняшнего дня этот Пленум похож на действо упырей в иррациональном мире. Как будто говорили люди с деформированной психикой. Нет, читая архивные документы того времени, часто кажется, что это были антилюди. Каганович, любивший точность и конкретность, пересыпал свой доклад статистическими данными о начале большой работы по «искоренению троцкистов» и иных врагов: «Мы в политаппарате НКПС (только в политаппарате! – Д. В.) разоблачили 220 человек. С транспорта уволили 485 бывших жандармов, 220 эсеров и меньшевиков, 572 троцкиста, 1415 белых офицеров, 285 вредителей, 443 шпиона. Все они были связаны с право-троцкистским блоком»{973}. Слово «уволены» никого не может ввести в заблуждение. Представьте себе: шпион увольняется с работы, чтобы поступить на другую!

Ворошилов, в свою очередь, много говорил о том, как успешно выкорчевывается троцкизм в армии: «В 1923–1924 годах троцкисты имели за собой почти весь Московский гарнизон. Военные академии почти целиком, школа ВЦИК, артшкола, штаб Московского округа, где сидел Муралов, и другие части были за Троцкого…»{974} Ворошилов неточен: за наркомом по военным и морским делам действительно шла армия, но он никогда не пытался ее использовать в политической борьбе, хотя ему и приписывали такое намерение.

По докладам были приняты зловещие постановления, предписывающие усилить борьбу с троцкизмом и троцкистами в стране и за рубежом. В констатирующей части по докладу Ежова отмечено, что «в борьбе с троцкизмом Наркомвнудел запоздал, по крайней мере, на 4 года, в результате чего изменникам родины – троцкистам и иным двурушникам, в союзе с германской и японской разведками, удалось сравнительно безнаказанно развернуть вредительскую диверсионную шпионскую и террористическую деятельность».

Далее отмечалось, что «Наркомвнудел проводил неправильную, мягкую карательную политику в отношении троцкистов». В постановлении говорилось, что «Секретно-политический отдел ГУГБ НКВД имел возможность еще в 1932–1933 годах вскрыть чудовищный заговор троцкистов (связь советских деятелей с сыном Троцкого и др.). Начальник отдела Молчанов был связан с троцкистом Фурером…» Предписывалось:

«Обязать Наркомвнудел довести дело разоблачения и разгрома троцкистских и иных агентов до конца, с тем чтобы подавить малейшее проявление их антисоветской деятельности.

Укрепить кадры ГУГБ, Секретно-политического отдела надежными людьми.

Добиться организации надежной агентуры в стране и за рубежом. Укрепить кадры разведки»{975}.

Раньше я уже упоминал Секретно-политический отдел ГУГБ НКВД, который наряду с Иностранным отделом занимался не только разведкой, но и, в случае «необходимости», устранением политических и идеологических противников за рубежом. От рук сотрудников этих отделов, имевших за рубежом разветвленную сеть исполнителей, погибли многие десятки и сотни неугодных сталинскому режиму людей. Именно работники этих секретных подразделений уже давно вели охоту и за Троцким, его окружением. Они были способны на любую акцию, ведь они боролись, по официальной версии, со «злейшими врагами народа». Секретно-политический отдел НКВД подчинили непосредственно наркому. А особо важные задания, например, связанные с устранением Троцкого, давал сам Сталин. Но подробнее об этом я расскажу в следующей главе. В этих секретных подразделениях были, конечно, и честные люди, которые фанатично верили в идею, думали, что, выполняя «мокрые» задания руководства, они тем самым исполняют свой революционный долг. Затмение сознания людей было почти полным.

Охотились не только за Троцким. Паутина слежки опутала многих действительных и мнимых «контрреволюционеров», находившихся за рубежом. О намерениях и делах Дана, Абрамовича, Николаевского, Югова, Розенфельда, Шварца, Гурвича, Богаевского, Конради, Кутепова, Ливена, Милюкова, Маклакова, Бурцева, Чайковского, Мельгунова, Мансветова, Бусанова и многих-многих других хорошо были осведомлены карательные органы первой «земли социализма». Параллельно с Троцким в поле зрения советских спецслужб находились сотни тысяч людей. Вот, например, некоторые детали слежки за одним из известнейших русских революционеров, лидером партии эсеров, бывшим председателем Учредительного собрания Виктором Михайловичем Черновым.

Популярный революционер, защитник интересов крестьян в России, он верил в социализм, но не мог принять большевистских программ насилия. Чернов, переезжая из страны в страну, мучительно искал пути «исправления ошибок революции». Несколько раз писал Сталину. Так, по докладу агента ИНО ОГПУ Менжинскому, Чернов в ноябре 1926 года встречался с посланцем Сталина в Праге и вел переговоры. Лидер эсеров заявил после этого, что, возможно, скоро вернется на родину. Чернов якобы сказал после встречи с эмиссаром Сталина: «Большевики испортили программу в отношении крестьянства и теперь желают, чтобы я исправил извращенное»{976}. Но скоро Чернов поймет, что его просто хотят заманить в СССР и расправиться. На протяжении почти двух десятилетий российская крестьянская партия за рубежом стремилась что-то сделать, чтобы создать хотя бы туманную альтернативу политике большевиков в России. Чернов, возглавляя конструктивное крыло эсеров за рубежом, долго пытался установить деловой контакт с московскими руководителями. Но тщетно.

Усилиями лидера эсеров за рубежом стала выходить газета «левых социалистов-революционеров и союза с. р. максималистов» под названием «Знамя борьбы». Острые статьи, например «Голос революционеров из российских тюрем», «О причинах Кронштадтского восстания», «О задачах левонародничества» и другие, имели заметный резонанс в эмигрантских кругах. Троцкий, находясь тогда еще в СССР, но отодвинутый от высших коридоров власти, не мог их прочесть. Но многие оценки и мотивы статей Чернова очень созвучны с тем, что он скоро будет излагать на страницах «Бюллетеня оппозиции».

С началом коллективизации Чернов почувствовал плотную слежку за собой. Из архива ИНО ОГПУ явствует, что за Черновым следили сразу несколько агентов: «Лорд», «Лоуренс», «Лука», «Сухой». В сводке «Лорда» от 30 ноября 1936 года подробно рассказывается, например, как с помощью дворника Г. Фурманюка установлено постоянное наблюдение за квартирой В. М. Чернова по улице короля Александра, 17, в Праге. Подробно описываются соседи, окружение, подходы к дому, пути быстрого ухода из квартиры{977}. Видимо, готовилась «акция», но Чернов, почувствовав неладное, выехал из города.

Чернов часто выступал с лекциями, о содержании которых докладывали в Кремль. Выступая 18 октября 1938 года перед секцией Социалистического интернационала, Чернов пророчески сказал: «Мировая война начнется, вероятно, на Востоке. Немецкий фашизм столкнется с большевистской красной диктатурой. И я боюсь, что не будет на земле третьей силы, которая могла бы отнять у наступающей войны характер борьбы между двумя типами тоталитарного режима…» Далее Чернов заявил, что в будущем нужно следовать главному принципу: «нет полноты демократии без социализма и нет никакого социализма без демократии»{978}. Содержание речи Чернова Берия доложил Сталину. Лидер эсеров вновь почувствовал возросшее внимание к нему со стороны «неизвестных лиц» и переехал в Париж, а затем в США. Там он встречался с Керенским. В одном из своих выступлений после 22 июня 1941 года вновь заявил, что соглашение с Москвой было бы возможно, если бы большевики разрешили создать «вторую партию» или, по крайней мере, «Крестьянский Союз». Союзники по антигитлеровской коалиции должны добиваться этого… С началом войны Чернов не уставал говорить, что ее результатом должно быть крушение двух диктатур: фашистской и сталинской. «После войны, – писал Чернов в своем журнале ”За свободу“, – русский солдат должен вернуться победителем на родину, освобожденную от тоталитарной диктатуры».

Резолюция Берии на донесении об этих заявлениях автора статьи: «Тт. Фитину, Судоплатову. Надо наладить освещение групп Керенского и Чернова. 7 января 1942 года».

Резолюция Судоплатова: «Тов. Овакинян. Кто кроме ”Сухого“ мог бы еще освещать Керенского и Чернова? Переговорите. 10 января 1942 года»{979}.

Начальник одного из отделов Гукасов предусмотрительно сообщает, что «Виктор Чернов проживает в Нью-Йорке в доме 222 по Риверсайд Драйв, бывает в аптеке по Амстердам авеню (угол 84-й улицы)…»

На дворе война, а кремлевских правителей по-прежнему беспокоят тени политических противников из далекого прошлого. Троцкого в это время уже нет, а Чернов умрет на 79-м году жизни в собственной постели от старости и болезней за год до смерти советского диктатора. В Кремле к нему пропал интерес после того, как «Сухой» сообщил, что Чернов болен «тяжелой болезнью и опасности не представляет». Так на чужбине умирали последние вожди русской революции. Это пространное отступление я сделал для того, чтобы показать: Троцкий не был исключением. Охота шла на всех тех, кто представлял хоть какую-то опасность для сталинского режима. Система не прощала инакомыслия. И то, что Чернов избежал в конечном счете участи Троцкого, скорее случайность, чем закономерность. Он не представлял для Сталина такой опасности, как Троцкий.

Еще до февральско-мартовского Пленума ЦК, 23 января 1937 года, в Москве начался так называемый «процесс 17-ти». Здесь вместе с Г. Л. Пятаковым, которого Ленин в своем «Письме к съезду» назвал человеком «несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей», было еще 16 обвиняемых. Главная цель процесса – доказать, что Троцкий с помощью этих людей организовывал вредительские акции, готовил «реставрацию капитализма в СССР». После пыток Пятаков сказал все, что ему приказали. Красочно описал встречу с сыном Троцкого в Осло (где Пятаков никогда не был), рассказал о том, что изгнанник в своей директиве предусмотрел два варианта «нашего» прихода к власти. Первый – до войны. Для этого, по словам Пятакова, Троцкий считал необходимым нанести «концентрированный террористический удар» – одновременно уничтожить Сталина и других руководителей партии и государства. Второй – приход к власти во время войны в результате военного поражения. Троцкий якобы рассматривал этот вариант как наиболее реальный{980}. Кстати, Зборовский доносил из Парижа, что в осторожном разговоре с Седовым удалось установить, что со дня своего отъезда из Советского Союза Троцкий никогда с Пятаковым не разговаривал{981}. А ведь именно эти обвинения против Пятакова в Москве были едва ли не основными! Но для правосудия Вышинского и Ульриха превыше всего было указание самого вождя.

Вся стенограмма процесса пестрит словами: «Троцкий», «троцкисты», «троцкистские убийцы», «диверсии троцкизма» и т. д. Главным обвиняемым был Троцкий.

Но особенно тягостное впечатление на мировую общественность произвел так называемый «процесс 21», среди которых были Н. И. Бухарин, А. И. Рыков, Н. Н. Крестинский, Х. Г. Раковский, А. П. Розенгольц и другие жертвы сталинского произвола. Это был уже «правотроцкистский блок».

С помощью этого грандиозного судилища-спектакля Сталин хотел нанести еще один смертельный удар по Троцкому и его сторонникам. Он пытался заклеймить своего главного оппонента перед всем миром как «террориста», «шпиона», «убийцу», по сути, как «международного подонка». В Кремле надеялись, что в результате «разоблачений» не найдется ни одного государства, которое бы согласилось дать ему прибежище, и Троцкий рано или поздно будет выдан советским властям. Кроме того, Москва полагала, что после таких «разоблачений» его уничтожение за рубежом будет воспринято спокойно. Сталина мало беспокоило, что он уже давно лишил Троцкого советского гражданства, что СССР не имеет «права» на него. И в этом, как и в других московских процессах, главной идейной и политической мишенью был Троцкий. Например, в тексте обвинительного заключения по делу Г. Л. Пятакова, К. Б. Радека, Г. Я. Сокольникова и других фамилия Троцкого упоминается более 50 раз! Подобная картина и в обвинительном заключении по делу Н. И. Бухарина, А. И. Рыкова, Н. Н. Крестинского, Х. Г. Раковского, А. П. Розенгольца и их товарищей по несчастью.

Троцкий из далекой Мексики протестовал, разоблачал, высмеивал чудовищные спектакли, главный режиссер которых все время находился за кулисами.

Изгнанник заранее предвосхитил результаты процессов и их цель. Многочисленные провалы в промышленности, сельском хозяйстве и строительстве, медленный рост жизненного уровня народа требовали, по логике Сталина, выявления «вредителей». Ненормальные, форсированные темпы строительства, например, сопровождались низким качеством работы, большим количеством аварий и катастроф. Объяснение было одно: «вредительство». А руководил этим всесоюзным «вредительством» один человек… Троцкий был далеко, за океаном, а в зале суда прокурор Вышинский сыпал в его адрес и по отношению к несчастным, сидевшим на скамье подсудимых, «перлы» из лексикона сталинского правосудия: «вонючая падаль», «жалкие подонки», «проклятая гадина», «цепной пес империализма». Традиции правосудия по Вышинскому столь укрепились в последующем, что «Правда» – неиссякаемый источник Лжи – советскую юстицию именовала не иначе, как «самый демократический в мире народный суд…»{982}.

На всех процессах в качестве одного из самых страшных обвинений звучало: «терроризм», «замыслы покушений на руководителей партии и правительства», намерения «убить Сталина». Но ни на одном московском процессе ни разу не приводились конкретные факты, вещественные доказательства этих намерений. И сегодня нас интересует: были ли у кого-нибудь в действительности хотя бы намерения устранить Сталина? Есть ли какие-то документальные свидетельства по этому поводу? Насколько они правдоподобны? Мне придется сделать некоторое отступление, чтобы коснуться этих вопросов.

В Советском Союзе ни печать, ни радио в июне 1938 года не упоминали имя Генриха Самойловича Люшкова. Но именно он, бывший в то время начальником Управления НКВД по Дальневосточному краю, ранним утром 13 июня 1938 года, прихватив с собой шифры радиосвязи, некоторые списки и оперативные документы, перешел советско-маньчжурскую границу и обратился за политическим убежищем к японцам. Опытный чекист, пользовавшийся доверием самого Сталина и Ежова, не без ведома первого был избран депутатом Верховного Совета СССР. Работая с 1920 года в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД, Люшков хорошо знал порядки и нравы советской спецслужбы. Этот высокопоставленный работник органов активно участвовал в чистке государственного, партийного и военного аппарата и вовремя понял, что и над ним занесен нож гильотины, когда на Дальний Восток по указанию Сталина прибыли Мехлис и Фриновский – два близких доверенных лица советского диктатора. Его указание было лаконичным и зловещим: «разобраться с Блюхером»{983}. Люшков почувствовал, что он, не подав своевременного сигнала в Москву о «вредительской деятельности» маршала, обречен. Уж он-то знал, что подобные «промахи» в системе не прощаются. Каким-то загадочным образом накануне своего ухода за границу он сумел организовать выезд своей семьи в Финляндию. Перебежчик активно сотрудничал с японской разведкой в надежде за услуги выехать в третью страну, чего ему, однако, так и не удалось сделать. Из ряда источников, о которых стало известно из книги Е. Хияма «Планы покушения на Сталина», из других материалов можно сделать вывод, что в Японии накануне войны рассматривался план ликвидации советского лидера с помощью Г. С. Люшкова. Подтвердить или опровергнуть эту версию я не в состоянии.

Напомню еще об одном факте. В первой половине февраля 1937 года Ф. И. Дан прочел доклад перед группой меньшевиков в Париже, который, по сути дела, повторил содержание его статей в «Социалистическом вестнике», озаглавленных: «Смертный приговор большевизму» и «Кризис политики Советского Союза». В докладе он вскользь упомянул о том, что «среди меньшевиков имеются и такие, которые готовы признать в терроре положительную сторону». После доклада начались прения. Слово взял С. М. Шварц, который заявил, что он «вообще против террора, но, однако, считает, что при известных условиях террор может сыграть и положительную роль. Убийство Сталина привело бы в движение широчайшие массы, совладеть с которыми не смог бы ни Ворошилов, ни Каганович, ни кто-либо другой, кто заменит Сталина»{984}.

Так докладывал в Москву присутствовавший на этом собрании агент НКВД. Нетрудно видеть, что «теоретические» рассуждения некоторых меньшевиков, не имевших абсолютно никакого влияния на процессы в СССР, могли быть использованы подозрительным Сталиным для его выводов на печально известном февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б).

Но есть еще одно свидетельство о намерениях «убрать» Сталина, связанное теперь уже с Троцким. Читатель знает о Марке Зборовском. Так вот, в архиве НКВД среди множества его донесений в Москву есть два любопытных документа. Приведу их с некоторыми сокращениями:

«22 января Л. Седов у него (Зборовского. – Д. В.) на квартире по вопросу о 2-м московском процессе и роли в нем отдельных подсудимых (Радека, Пятакова и других) заявил: ”Теперь колебаться больше нечего, Сталина нужно убить“.

Для меня это было столь неожиданным, что я не успел на него никак реагировать. Л. Седов тут же перевел разговор на другие вопросы.

23 января Л. Седов в присутствии моем, а также Л. Эстрин бросил фразу такого же содержания, как и 22-го. В ответ на это заявление Л. Эстрин сказала: ”Держи язык за зубами“. Больше к этому вопросу не возвращались»{985}.

Записка-донесение написана рукой Зборовского. Это нетрудно установить, ознакомившись с его заявлением относительно получения гражданства СССР им и его женой, находящимся в деле «Мака». Как отнестись к этому донесению? Блеф? Миф? «Запрограммированное» донесение накануне очередного московского процесса? Но почему его не использовали ни Вышинский, ни Ульрих? Побоялись разоблачить тайного сотрудника в Париже? Вопросов больше, чем ответов. Приведенный документ с 8 февраля 1937 года значится в деле М. Г. Зборовского. В конце концов Седов мог сказать фразу «Сталина нужно убить» просто в приступе бессильной ненависти к диктатору, сделавшему его семью глубоко несчастной и фактически обреченной. А может быть, он таким образом выдал конкретное намерение?

Правда, стоит напомнить, что за несколько месяцев до этого разговора начальник Иностранного отдела ГУГБ НКВД комиссар государственной безопасности 2-го ранга Слуцкий докладывал Ежову:

«21 июля с. г. (1936-го. – Д. В.) сын Троцкого Лев Седов предложил нашему источнику (”Маку“) поехать на нелегальную работу в СССР. Л. Седов сказал источнику буквально следующее: ”Мы вам дадим поручения, деньги и паспорт. Вы поедете на два-три месяца, объедете несколько местностей по адресам, которые я вам дам. Работа нелегкая. Там, к сожалению, нет центра, куда вы могли бы заехать. Люди изолированы и их нужно искать…“ Сроки возможного отъезда в СССР Седов не определил»{986}. Через месяц на донесении – резолюция синим карандашом: «Не пошло». То ли Зборовский не выразил желания ехать, то ли – что более вероятно – Седов и его отец изменили решение. Во всяком случае, «поездка» не состоялась.

Другой документ, поступивший от того же Зборовского уже в феврале 1938 года, более пространен. Вот некоторые фрагменты этого донесения в Москву.

«С 1936 г. ”Сынок“ не вел со мной разговоров о терроре. Он начал издалека: ”Терроризм не противоречит марксизму. Бывают такие положения, в которых терроризм необходим…“ Во время чтения газеты он сказал: ”Весь режим в СССР держится на Сталине и достаточно его убить, чтобы все развалилось“. Он неоднократно возвращался и подчеркивал необходимость убийства тов. Сталина.

В связи с этим разговором ”Сынок“ спросил меня: боюсь ли я смерти вообще и способен ли я был бы совершить террористический акт? На мой ответ, что все это зависит от необходимости и целесообразности, ”Сынок“ ответил: все дело зависит от человека, способного к смерти. Как народовольцы. А мне еще сказал, что я человек слишком мягкий для такого рода дел.

Разговор на этом внезапно был прекращен появлением ”Соседки“ (Л. Эстрин. – Д. В.) и после не возобновлялся»{987}.

Было ли это зондажом по поручению Троцкого или личной инициативой Седова, сегодня сказать чрезвычайно трудно. Думаю, в объяснении этого документа могут быть разные мотивы и соображения. Не исключено, что НКВД готовил разоблачительный документ, который можно было бы использовать на судебном процессе, но лишь в случае отзыва или ликвидации Зборовского. Далее, Седов, будучи весьма неуравновешенным, эмоциональным человеком, мог сам прийти к этой навязчивой идее: «убрать Сталина». Нельзя исключать (если это не «проделка» НКВД), что таким образом прощупывалась почва по поручению самого Троцкого: кто способен на террористический акт во имя идеи, во имя очищения от «скверны сталинизма». Мы знаем, как сам Троцкий относился к террору, репрессиям во имя революции. Его работа «Терроризм и коммунизм» весьма красноречива. Так что исключать полностью зондаж с целью поиска террориста-смертника, видимо, нельзя.

Все это, конечно, лишь версии, соображения, размышления, навеянные двумя реальными документами, пролежавшими более полувека в совершенно секретных архивах НКВД-КГБ. Ясно лишь одно: нет ни одного реального факта свершения троцкистами громкого «теракта» или факта разоблачения их в процессе его подготовки или свершения. Поэтому исключать мистификаторский характер донесений Зборовского тоже нельзя.

Говоря о масштабах «троцкистского вредительства», Молотов на февральско-мартовском Пленуме в качестве аргумента приводил слова вождя: «Как могло случиться, что вредительство приняло такие широкие размеры? Кто виноват в этом? Мы в этом виноваты…»{988} Обычно дальше пережевывался сталинский тезис, что НКВД запоздал с ликвидацией троцкистов и иных двурушников на четыре года. Но это запоздание с лихвой наверстали. За всеми, кто был как-нибудь связан с Троцким, устанавливали наблюдение, их арестовывали, ссылали, уничтожали. И вот (редкий случай в истории!) одним из опасных мест для людей становились… архивы. Сотрудники НКВД приезжали в архивы Красной армии, Центрального Комитета партии, Октябрьской революции и тщательно просматривали директивы, приказы, переписку Троцкого. Сколько фамилий, писем, списков! Подавляющее большинство лиц, которых обнаруживали в архивных делах, обрекались на преследования, обычно с самым трагическим концом.

Вот список сотрудников секретариата Предреввоенсовета Республики в 1919 году:

«Готовицкий Николай Михайлович

Глазман Михаил Соломонович

Нечаев Василий Матвеевич

Цветков Петр Андреевич

Сеглин Юрий Иванович

Зейц Георгий Христианович

Горяинов Александр Николаевич

Тихонов Александр Георгиевич

Колонтарова Александра Андреевна

Петржак Андрей Михайлович

Спиридонов Тимофей Иванович

Бранд Елена Андреевна

Попова Елена Александровна

Сафонова Мария Сергеевна…»{989}

Фамилии следуют еще и еще. И хотя большинство этих людей пощадила Гражданская война, сталинская инквизиция не выпустила из своих лап почти никого… Такова картина по Реввоенсовету, Полевому штабу, наркомату, поезду Троцкого, его помощникам, знакомым по партии и литературной работе.

Цепная реакция политических процессов захватила в свою орбиту тысячи, десятки, сотни тысяч людей. Согласно сталинской логике, всеми ими «руководил» Троцкий. Оставалось удивляться, как могла вырасти такая гигантская армия заговорщиков? Ведь в конце 20-х годов в «левой» оппозиции было три-пять тысяч человек. Сам Троцкий, как всегда с убийственным сарказмом, высмеивал парадоксальность этой ситуации: «Из тех итогов, которые Вышинский должен подвести последней серией процессов, советское государство выступает как централизованный аппарат государственной измены. Глава правительства и большинство народных комиссаров (Рыков, Каменев, Рудзутак, Смирнов, Яковлев, Розенгольц, Чернов, Гринько, Иванов, Осинский и др.); важнейшие советские дипломаты (Раковский, Сокольников, Крестинский, Карахан, Богомолов, Юренев и др.); все руководители Коминтерна (Зиновьев, Бухарин, Радек); главные руководители хозяйства (Пятаков, Смирнов, Серебряков, Лифшиц и пр.); лучшие полководцы и руководители Красной Армии (Тухачевский, Гамарник, Якир, Уборевич, Корк, Муралов, Мрачковский, Алкснис, адмирал Орлов и пр.); наиболее выдающиеся рабочие-революционеры, выдвинутые большевизмом за 35 лет (Томский, Евдокимов, Смирнов, Бакаев, Серебряков, Богуславский, Мрачковский); глава и члены правительства Российской Советской Республики (Сулимов, Варвара Яковлева); все без исключения главы трех десятков советских республик… (Буду Мдивани, Окуджава, Кавтарадзе, Червяков, Голодед, Скрыпник, Любченко, Лакоба, Файзула Ходжаев, Икрамов и десятки других); руководители ГПУ в течение последних десяти лет… наконец, и это важнее всего, члены всемогущего Политбюро, фактической верховной власти страны: Троцкий, Зиновьев, Каменев, Томский, Рыков, Бухарин, Рудзутак – все они состояли в заговоре против советской власти, даже в те годы, когда она находилась в их руках. Все они, в качестве агентов иностранных держав, стремились разорвать построенную ими советскую федерацию в клочья и позволить закабалить фашизму народы, за освобождение которых они боролись десятки лет.

В этой преступной деятельности премьеры, министры, маршалы и послы, – издевательски, едко, с огромной силой гротеска пишет Троцкий, – неизменно подчинялись одному лицу. Не официальному вождю, нет – изгнаннику. Достаточно было Троцкому пошевелить пальцем, и ветераны революции становились агентами Гитлера и Микадо. По ”инструкции Троцкого“… руководители промышленности, транспорта и сельского хозяйства разрушали производительные силы страны и ее культуру. По пересланному из Норвегии или Мексики приказу ”врага народа“ железнодорожники Дальнего Востока устраивали крушение воинских поездов, а маститые врачи Кремля отравляли своих пациентов…

Но здесь возникает затруднение, – язвительно и блистательно завершает свою мысль Троцкий. – Если все узловые пункты аппарата заняты троцкистами, состоящими в моем подчинении, почему, в таком случае, Сталин находится в Кремле, а я в изгнании?»{990}

Я привел этот пространный фрагмент из статьи Троцкого «Итоги процесса» потому, что лишь одним мастерским приемом логического парадокса изгнанник сокрушительно разбивает всю зловещую, но и смехотворную и примитивную «теорию» обострения классовой борьбы, в которой троцкисты «орудуют» буквально во всех сферах общественной жизни государства. Троцкий верен себе: загнанный в четырехугольник бетонного двора в Койоакане, он и не думает сдаваться. Даже десятилетия спустя длинная тирада, которую я привел выше, свидетельствует и об исторической правоте Троцкого в сфабрикованном Сталиным деле, и об огромной силе интеллекта, способного несколькими десятками фраз опрокинуть все многотомные конструкции вышинских и ежовых. (Но, к сожалению, в СССР, да и за рубежом, многие верили именно этим диким вымыслам.)

Таким образом, московские процессы были не только генеральной чисткой. Они были призваны морально, политически, духовно уничтожить Троцкого. Команда «ликвидировать физически» была отдана уже давно. Ослепленный, дезинформированный, оболваненный народ слепо поддерживал чудовищные акции властей. С митингов неслось: «Смерть фашистским наймитам!», «Раздавить троцкистских гадов!», «Троцкизм – это разновидность фашизма!». «Правда» 6 марта 1937 года утверждала, что «троцкисты – это находка для международного фашизма… Ничтожное количество этой банды не должно успокаивать нас – бдительность надо удесятерить». Газета «Вечерняя Москва» 15 марта 1938 года писала: «История не знала злодеяний, равных преступлениям банды из антисоветского правотроцкистского блока. Шпионаж, диверсия, вредительство обер-бандита Троцкого и его подручных – Бухарина, Рыкова и других – вызывают чувство гнева, ненависти, презрения не только у советского народа, но и всего прогрессивного человечества».

Одна из величайших в истории мистификаций захватила своим дурманом десятки миллионов людей. Колоссальная, несчастная, обманутая страна судила лжеврагов. В разведке также шла страшная чистка. В НКВД в 1937–1938 годах было репрессировано 23 тысячи сотрудников. Доносили друг на друга, чтобы выжить. Подозрения превращали людей в подлецов. Начальник 1-го отдела Главного разведывательного управления РККА А. И. Старунин сообщал «наверх»: в результате «вражеского руководства разведкой Красная Армия осталась фактически без разведки. Накануне крупнейших событий мы не имеем ”ни глаз, ни ушей“». С 1938 года по 1940-й были уничтожены три руководителя разведывательного управления Красной армии: Я. К. Берзин, С. П. Урицкий, И. И. Проскурин, почти все заместители начальника управления, большинство начальников отделов… Незадолго до ареста Проскурин как о большом достижении докладывал: «Репрессировано более половины личного состава разведки…»{991}

В центре гигантской скамьи подсудимых виднелась тень изгнанника. «Хотя Троцкий находился за тысячи километров от зала суда, – писал Александр Орлов (напомню: один из высокопоставленных советских разведчиков, порвавший с советским режимом в конце 30-х годов), – все знали, что именно он, как и на предыдущих процессах, был здесь главным подсудимым. Именно ради него вновь пришла в действие гигантская машина сталинских фальсификаций, и каждый из подсудимых отчетливо чувствовал, как пульсируют здесь сталинская ненависть и сталинская жажда мщения, нацеленные на далекого Троцкого»{992}. Вместе с тем сегодня ясно, что на процессах, фальсифицированных от начала до конца, иногда упоминались факты, имевшие некоторое отношение к действиям Троцкого.

Троцкий также отвечал Сталину жгучей ненавистью. Но посудите сами: что может чувствовать человек, у которого уничтожили почти всех близких по воле другой личности? Как должен относиться к нему пострадавший? Разве не естественна в этом случае ненависть? Но Троцкий не хотел, чтобы о нем думали так. Он никогда не считал, что борьба «левой» оппозиции сводится в конечном счете к личной борьбе. Все было неизмеримо сложнее. Поэтому, когда изгнанник продолжил свою работу над политической биографией Сталина, то написал в предисловии: «В известных кругах охотно говорят и пишут о моей ненависти к Сталину, которая внушает мне мрачные суждения и предсказания. Мне остается по этому поводу только пожимать плечами. Наши дороги так давно и так далеко разошлись и он в моих глазах является в такой мере орудием чуждых мне и враждебных исторических сил, что мои личные чувства по отношению к нему мало отличаются от чувств к Гитлеру или японскому микадо. Что было личного, давно перегорело. Уже тот наблюдательный пункт, который я занимал, не позволял мне отождествлять реальную человеческую фигуру с ее гигантской тенью на экране бюрократии. Я считаю себя поэтому вправе сказать, что никогда не возвышал Сталина в своем сознании до чувства ненависти к нему»{993}. Сказано с достоинством, которое никогда не было ведомо его главному противнику.

Но вспоминал ли Троцкий, что в бытность «вторым человеком» в государстве он сам закладывал основы беззакония? В ноябре 1922 года бакинские руководители Киров, Васильев, Полуян докладывали в Политбюро о процессе над эсерами. В сообщении говорилось, что из 32 обвиняемых восемь человек (Голомазов, Плетнев, Зайцев, Самородова, Одинцов, Клешанов, Карашарли, Иванов) приговорены к расстрелу. В конце сообщения были слова: «Замену высшей меры наказания считаем совершенно невозможной…»{994} При голосовании члены Политбюро Ленин, Троцкий, как, впрочем, Сталин и Молотов, без колебаний высказались «за». Традиции беззакония и жестокости закладывались давно. Сталин прошел хорошую школу у Ленина и Троцкого…

Даже после убийства Троцкого Сталин по-прежнему будет бояться его тени. В декабре 1947 года Сталин отдаст зловещее распоряжение Министерству внутренних дел о создании тюрем и лагерей самого строгого режима для особо опасных государственных преступников, и в первую очередь «для троцкистов, террористов, меньшевиков, эсеров, националистов…». Подумать только: и в 1947 году Сталин продолжал твердить об опасности со стороны троцкистов! В личном архиве Сталина хранится ответ министра внутренних дел СССР С. Н. Круглова. Уже в начале февраля 1948 года тот докладывал:

«ЦК ВКП(б), товарищу Сталину И. В.

В соответствии с Вашим указанием при этом представляю проект решения ЦК ВКП(б) об организации лагерей и тюрем со строгим режимом для содержания особо опасных государственных преступников…

Прошу Вашего решения»{995}.

Сталин, конечно, решил, и вскоре его воля была закреплена постановлением Совета министров № 416–159 «ос» от 21 февраля 1948 года и приказом МВД СССР № 00219 от 28 февраля 1948 года.

В этих документах указывалось, что тюрьмы и лагеря для «троцкистов и других врагов» следует создавать на Колыме, в Норильске, в Коми АССР, в Елабуге, Караганде и других местах, превращенных в острова «архипелага ГУЛАГ». Юридическим обоснованием служили соответствующая часть «Уголовного кодекса РСФСР» и все многочисленные модификации печально знаменитой 58-й статьи, согласно которой даже члены семьи «преступника» подвергались бесчеловечной каре{996}. В приказе министра внутренних дел, в соответствии с решением Сталина, предписывалось «вести чекистскую работу по выявлению оставшихся на воле троцкистов и иных врагов государства», не допускать «сокращения сроков наказания этим лицам и применения других льгот», а по истечении сроков заключения и ссылки «задерживать освобождаемых заключенных с последующим оформлением…»{997} Уничтожали даже тех, кто хоть что-то знал о Троцком или где-то упоминал его имя.

До конца своих дней Сталин считал троцкистов особо опасными врагами, ибо они для него были уже олицетворением универсального зла. Естественно, его верные подручные тоже продолжали «искать» троцкистов и их сообщников до самой смерти диктатора. И находили… Об этом, например, свидетельствует еще одна записка С. Н. Круглова: «Товарищу Сталину И. В. Численность особых лагерей установлена в 180 тысяч человек. МВД просит разрешения увеличить емкость (курсив мой. – Д. В.) особых лагерей на 70 тыс. человек и довести их до 250 тысяч заключенных…»{998}

Сталин, естественно, разрешил. Если бы было возможно, он бы всю страну превратил в один гигантский ГУЛАГ. Впрочем, она (страна) и так мало отличалась от него. Например, все крестьяне не имели паспортов и не могли никуда выехать. Они находились на положении крепостных. В каждой бригаде, каждой роте, на любой кафедре, в любом цехе были секретные осведомители. Но в стране некому было сказать: в XX веке мы идем к новому рабству. Кто мог, хотя бы потенциально, это сказать, того уничтожали. Другие уже этого не понимали и считали, что все так и должно быть. Система превращала людей в инструмент достижения утопической цели. Вот когда стало ясно, что революция, которой посвятил всего себя Троцкий, стала патологией общественного развитиия.

Я, однако, забежал вперед. Но приведенные выше документы, надеюсь, красноречиво свидетельствуют, что могущество Сталина всегда соседствовало со страхом. Призрак Троцкого преследовал главного жреца «бюрократического абсолютизма» всю жизнь. Независимо от того, где находился этот человек: в Алма-Ате, на Принкипо, в Барбизоне, Осло, в Койоакане или за той тонкой невидимой чертой, которая разделяет жизнь и смерть и которую каждый из живущих на Земле когда-то перешагнет.

Одиночество Койоакана

Нет, Троцкий никогда не был отшельником. До последнего дня вокруг него было много людей. Иногда больше, иногда меньше. Но в последние годы жизни в далекой Мексике изгнанник и его жена испытывали сильное внутреннее одиночество. Постепенная утрата идеалов, которым Троцкий молился всю жизнь, смерть всех его детей и многих друзей, эфемерность текущих дней неумолимо подтачивали в душе человека без гражданства то, что можно назвать «внутренним стержнем». Троцкий не раз возвращался даже к мысли о самоубийстве, но не хотел, чтобы этот последний трагический аккорд жизни бросил тень на его биографию борца и революционера.

…Вопреки ожиданиям, его и Наталью Ивановну в Мексике встретили почти дружелюбно. Когда пустой танкер «Рут» 9 января 1937 года пришвартовался в мексиканском порту Тампико, Троцкий отказался сойти на берег до тех пор, пока не увидит встречающих его друзей. Они его не подвели.

Но главное, изгнанника очень тепло встретили официальные представители президента Мексики Ласаро Карденаса, который предоставил ему свой личный вагон. Фактически Троцкий оказался в стране как гость президента и известного мексиканского художника Диего Риверы. Здесь же находилась и небольшая делегация американских троцкистов. По настоянию Риверы семья Троцкого остановилась в его пригородном доме в Койоакане на улице Лондона. Знаменитый художник и архитектор оборудовал свой дом, который он называл Каса-Асуль – Синий Дом, как пристанище Искусства, Вдохновения, Творчества. Троцкий и его жена были в восторге от их нового местопребывания. В своем первом письме в Париж Седову невольный путешественник подчеркивал: «Мексиканские власти проявили по отношению к нам совершенно исключительное внимание… Президент ведет радикальную, смелую политику. Открыто помогает Испании и обещал сделать все, чтобы облегчить наше существование»{999}. Диего Ривера, как явствует из донесения еще одного советского агента, «Оскара», требует в своих выступлениях разрыва «настоящих марксистов с полицейско-реакционным духом, представителем которого является Иосиф Сталин». Что касается взглядов Риверы, как сообщает агент на основании заявления художника, то он мечтает созвать всемирный «съезд, который официально освятит основание Международной федерации работников искусств. Мы хотим: независимого искусства – для революции; революции – для окончательного освобождения искусства»{1000}. Троцкий внимает Ривере, восхищается его искусством, испытывая радость от первых впечатлений на мексиканской земле.

Троцкий в письме к сыну ограничился описанием первых вдохновляющих впечатлений и тут же перешел, как обычно, к поручениям: он закончил на пароходе книжку о московском процессе[27] объемом 200–250 страниц. Нужно найти издателей в разных странах. А самое главное, сообщил Троцкий, что в результате беседы со встретившими его американскими сторонниками Джорджем Новаком и Максом Шахтманом было решено организовать встречный контрпроцесс, на котором нужно разоблачить ложь, клевету и инсинуации московских процессов против него, Троцкого. Процесс желательно провести в Нью-Йорке или Париже. В крайнем случае, в Швейцарии. Далее Троцкий дал сыну множество поручений: найти определенные документы, связаться с его сторонниками, проанализировать реакцию европейской прессы на процессы в Москве, высказать пожелание, что отразить в очередном «Бюллетене» и т. д. Троцкий был безжалостен к себе и сыну: он давал ему столько поручений, сколько был в состоянии выполнить лишь большой секретариат. Сам он работал также до изнеможения.

Последующие письма весьма похожи на первое, если не считать, что Троцкий весьма подробно пишет о малярии Натальи Ивановны, своем самочувствии, прекрасных овощах и фруктах в Мексике… Троцкому был свойственен, если так можно выразиться, «революционный эгоизм»: самого себя и всех, кто зависел от него, он целиком подчинял политической борьбе, которую отчаянно вел со Сталиным и сталинизмом.

Едва оглядевшись, воздав должное гостеприимству Риверы, с которым около года у него были прекрасные отношения, Троцкий тут же засел за подготовку контрпроцесса. Он надеялся, что с помощью Риверы сможет поднять мировую общественность против сталинской тирании. По каждому пункту обвинений, выдвинутых против него на московских процессах, Троцкий скрупулезно готовил фактическое, документальное или логическое опровержение. Этим же были заняты и два его секретаря и техническая сотрудница, которую ему посчастливилось найти: она была дочь русского, помнила родной язык, прилично печатала на машинке. Эта женщина, как я могу судить по документам и рассказам, была связана с НКВД и играла роль информатора о происходящем в окружении Троцкого. По некоторым данным, она работала и на ФБР{1001}. Небольшая «бригада», к которой присоединились и друзья Троцкого из американских троцкистских групп, работала с утра до вечера. Троцкий надеялся, что контрпроцесс будет грандиозным общественным форумом, который заклеймит Сталина и его камарилью за террор, ложь и предательство революционных идеалов. Увы, как мы увидим позже, этому не суждено будет свершиться в полной мере.

Так уж случилось, что, прибыв в Мексику, Троцкий встретил антиподов в лице двух выдающихся художников. Один, Диего Ривера, бывший в числе основателей Мексиканской компартии, но отошедший затем от нее, – на первых порах поразил изгнанника своим радушием, вниманием, заботой, охраной. Другой, еще более знаменитый, Давид Альфаро Сикейрос решительно выступал за высылку Троцкого из страны. Два больших художника-мыслителя оказались по разные стороны баррикады. Троцкий уже привык к политическим кампаниям против собственной персоны и слабо реагировал на заявления руководителя профсоюзов мексиканских рабочих Висенте Ломбарде Толедано, требовавшего «отправить врага социалистической революции из страны на все четыре стороны».

Троцкий чувствовал осторожную, ненавязчивую опеку мексиканского президента, выразившуюся, в частности, в полицейской охране места проживания изгнанника. Он не раз передавал слова благодарности Карденасу, но за три с половиной года своего пребывания в Мексике ни разу лично с президентом не встречался. Он понимал, что своим визитом поставит главу государства в непростое положение.

Едва Троцкий ступил на мексиканский берег, как сюда потянулись агенты секретной службы из Москвы. И здесь я хочу познакомить читателя с человеком, свидетельства которого имеют исключительное значение. Речь идет о Павле Анатольевиче Судоплатове[28], профессиональном советском разведчике с огромным опытом и трагической судьбой. Его трагедия заключается не только в том, что ему пришлось отсидеть 15 лет в советской тюрьме после устранения Берии, но и в том, что, выполняя задания руководящих органов страны, Судоплатов, как и его товарищи, искренне верил, что исполняет высшую пролетарскую волю, добывая нужную информацию, а также способствуя устранению злейших политических врагов Советского государства. Этот человек, разведчик-нелегал, который многое повидал на своем веку и очень многое знает, рассказал мне не только о подробностях охоты на Троцкого по личному заданию Сталина, но и об обстановке, которая тогда царила в НКВД.

Так вот, Секретно-политический отдел ГУГБ НКВД, который с начала 1937 года начал укрепляться новыми кадрами для работы за рубежом{1002}, как и Иностранный отдел, активно среагировал на перемещение Троцкого за океан{1003}. Как рассказывал П. А. Судоплатов, к свидетельствам которого мы еще вернемся, в Мексику были направлены опытные разведчики-нелегалы для наблюдения за изгнанником и реализации плана его физического устранения.

Как я уже говорил, вся деятельность Троцкого в первые месяцы пребывания в Мексике была посвящена так называемому контрпроцессу. Многими часами он, согнувшись за столом, анализировал материалы советской печати, поступавшей в Мексику с большим опозданием, делал пометки, искал контраргументы, готовил тезисы. «С карандашом в руках, – писал об этом времени жизни Троцкого Виктор Серж, – Лев Давидович, перенапрягшийся и переработавшийся, часто в лихорадке, но тем не менее неустанно, отмечал ложь, которая разрослась так, что становилось невозможно опровергнуть ее»{1004}.

Огромную помощь отцу в подготовке процесса оказал Седов. Он отправил в Мексику огромное количество материалов, документов, свидетельств, позволяющих отцу опровергнуть московские обвинения{1005}. Некоторые документы требовали колоссальной предварительной работы. Например, чтобы доказать, что Троцкий в 1932 году посетил Копенгаген исключительно для чтения лекций, его сторонники опросили 40 человек и отправили показания в Мексику. Амстердамский архив весьма красноречиво говорит об усилиях Седова в стремлении помочь отцу отвергнуть московские обвинения в «шпионаже», «терроре», подготовке «государственного переворота» и т. д.{1006}.

По инициативе ряда общественных организаций была создана Международная комиссия по расследованию московских процессов и обоснованности обвинений, выдвинутых на них против Троцкого. В состав комиссии вошли: Джон Дьюи – крупный американский философ и педагог (председатель), Сюзан Лафолет – писательница, Веньямин Столберг – публицист левой ориентации, Отто Рюм – германский марксист, Карло Треска – теоретик анархистского движения, Эдвард Росс – крупный американский социолог, Эдвард Израэль – раввин и другие лица. Представители совпосольства и компартии ответили на приглашение в комиссию красноречивым молчанием.

Первое заседание комиссии проходило с 10 по 17 апреля 1937 года в Синем Доме Диего Риверы, в зале, вмещающем около 50 человек. (Второе состоялось в сентябре того же года.) Провести процесс в Нью-Йорке, Париже или другом месте оказалось сложно как по причине финансовых затруднений, так и с точки зрения безопасности. Троцкий догадывался, что в Мексике уже находится «бригада» НКВД.

Открывая первое заседание, профессор Дьюи заявил: «Если Лев Троцкий виновен во вменяемых ему действиях, никакая кара не может иметь веса в глазах комиссии. Но тот факт, что он был осужден без предоставления ему возможности быть выслушанным, имеет величайший вес перед лицом совести всего мира»{1007}.

Находясь под перекрестным допросом, Троцкий отверг абсолютно все обвинения политического, уголовного, идеологического характера, предъявив присутствующим документальные, фактические доказательства своей невиновности. Например, он решительно опроверг показания Гольцмана, что тот якобы посетил его в Копенгагене в ноябре 1932 года; показал лживость утверждений о его свидании с Владимиром Роммом в Булонском лесу в конце июля 1933 года; доказал, что Пятаков не мог летать в Норвегию в декабре 1935 года и т. д. Предоставленные Троцким документальные данные о том, что он проживал в это время в другом месте, а также квитанции, поездные билеты, нотариально заверенные свидетельства начисто отвергли все лжедоказательства московских процессов. Как докладывал «Мак» в Москву, со слов Седова, тот «встретил Пятакова в Берлине 1 мая 1931 года на Унтер-ден-Линден. Пятаков его узнал, но отвернулся в сторону, не желая говорить с ним. Пятаков тогда шел с каким-то человеком, кажется Шестовым»{1008}.

Особое впечатление на всех произвело заявление Троцкого следующего содержания: «Если Комиссия решит, что я хоть в малейшей степени виновен в преступлениях, которые Сталин приписывает мне, я заранее обязуюсь добровольно сдаться в руки палачей ГПУ…» Троцкий просил опубликовать сказанное им во всех газетах. Это было мужественное заявление, ибо в состав комиссии входили не только его стопроцентные сторонники. Но все же сомнений в том, какое решение примет комиссия, у Троцкого не было. Он заявил, что если обвинения Сталина не подтвердятся, то это «будет вечным проклятием в адрес кремлевских руководителей».

Многочасовая речь Троцкого на заключительном заседании была страстной. Он отверг все обвинения в свой адрес и закончил выступление словами, преисполненными веры в конечное торжество идеалов Октябрьской революции и, естественно, «мирового коммунизма».

Все были потрясены красноречием Троцкого и тщательностью аргументации против шитых белыми нитками «доказательств» Вышинского. 12 декабря 1937 года на митинге в Нью-Йорке Джон Дьюи огласил вердикт комиссии, гласивший, что московские процессы являются подлогами, а Троцкий и Седов невиновны{1009}. Полный текст заключения комиссии содержал 617 страниц. Троцкий очень надеялся, что издательства заинтересуются таким богатым материалом, разоблачающим Сталина и сталинизм. Он почти был уверен, что контрпроцесс и его речь – готовая книга… Увы, этого не случилось. Многие крупнейшие газеты Европы и Америки ни словом не обмолвились о контрпроцессе, не считая нужным ухудшать из-за Троцкого отношения Запада со Сталиным.

Изгнанник рассчитывал, что эхо контрпроцесса будет услышано во всем мире, однако для того времени значение его оказалось локальным. Даже такой выдающийся деятель мировой культуры, как Бернард Шоу, отнесся к контрпроцессу с большой долей скептицизма. Почти 300 дней работы комиссии дали Троцкому лишь основание для успокоения своей возмущенной совести. Повлиять на Москву, на остальной мир контрпроцесс был не в состоянии.

После этой многомесячной оправдательно-разоблачительной эпопеи Троцкий почувствовал не только опустошенность, но и глубокое одиночество. Кроме небольшой группы его сторонников, отдельных деятелей культуры и интеллектуалов, мир проявил равнодушие, более того – безразличие к судьбе изгнанника. Не Сталин, а это безразличие надломило Троцкого. Так много сил было отдано утверждению правды, но она пока что ни на дюйм не потеснила зло. И хотя Троцкий, написав свой комментарий к вердикту Комиссии, привел слова Эмиля Золя: «Правда шествует, ничто ее не остановит», он понял, что даже самые великие истины, несмотря на их бесспорность, часто занимают свое место в нашем сознании лишь в конечном счете. Для постижения многих истин нужно время. Тем более что весь мир давно начал понемногу понимать, возможно, даже раньше Троцкого, что ничего хорошего от новой революции не дождешься.

В своих «Размышлениях о русской революции» Николай Бердяев писал, что «русская революция есть великое несчастье. Всякая революция – несчастье. Счастливых революций никогда не бывало… Всякая революция бывает неудачной». Бердяев вспоминает Достоевского, понимавшего, что «русская революционная интеллигенция… не политикой занята, а спасением человечества без Бога»{1010}. Троцкий тоже хотел «спасать человечество без Бога», но люди планеты не приняли такого намерения. «В большевиках есть что-то запредельное, потустороннее, – продолжал русский мыслитель. – …За каждым большевиком стоит коллективная намагниченная среда и она повергает русский народ в магнетический сон, заключает русский народ в магический круг. Нужно расколдовать Россию. Вот главная задача»{1011}.

Троцкий навсегда остался в «магическом круге» революции. Вот почему мир оказался равнодушным к контрпроцессу. Человечество проявляло и проявляет неослабевающий интерес к трагической личности революционера, а не к его революционным химерам, ради которых он был готов перевернуть всю планету.

В Кремле тщательно следили за действиями Троцкого в Мексике. Посольство СССР в Вашингтоне и Мехико, органы советской разведки регулярно сообщали в Москву о заявлениях Троцкого, об откликах печати на его пребывание за океаном. Однако донесения дипломатов и разведчиков шли не только на самый «верх» – Сталину, Молотову, Ежову, но и в органы пропаганды для соответствующей реакции советских идеологических центров. Вот, например, куда была расписана шифротелеграмма с большой статьей Джозефа Фримэна, опубликованной в ряде американских и мексиканских газет в апреле 1937 года: «В ЦК ВКП(б) тов. Стецкому; отдел искусств – тов. Ангарову; ”Правда“ – тов. Кольцову; Союз писателей – тов. Ставскому; Отдел печати ЦК – тов. Юдину». Статья называлась «Троцкий в Койоакане».

Материал явно тенденциозен. Например, в нем говорилось: «Прибыв в Койоакан, Троцкий принял группу буржуазных журналистов; они задали ему вопрос о его разногласиях со Сталиным и о его отношениях с гестапо. Троцкий обрушился с неистовой руганью на Советский Союз и Сталина, но не сказал ничего о Гитлере и Муссолини…» В статье подробно описывается, что «днем и ночью Троцкого охраняют полицейские караулы. Никто не пытался даже нанести ему какой-то ущерб, хотя Троцкий не перестает в своих заявлениях ссылаться на якобы угрожающую его персоне опасность… Заявления Троцкого носили характер яростных атак на его страну и на то дело, с которым он некогда был связан»{1012}.

Что делает Троцкий в Мексике? Каковы его намерения? Что пишут о нем? Советские дипломаты и разведчики за океаном читали десятки газет и журналов, скрипели перьями, делая обобщения, выводы, прогнозы. Передо мной – целый том донесений из США, которые поступили члену Политбюро наркому обороны К. Е. Ворошилову только за три первых месяца 1937 года. Похоже, высшее политическое руководство СССР, организуя в Москве судебные спектакли над старыми большевиками, одновременно проверяло реакцию на них американской общественности и Троцкого. В деле – выдержки о пребывании Троцкого в Мексике из множества журналов и газет: из «Нью-Йорк таймс», «Нью-Йорк геральд трибюн», «Нэйшн», «Чикаго трибюн», «Коммершиэл», «Вашингтон стар», «Сошиэлист холл», «Вашингтон пост», «Нью рипаблик», «Денвер пост», «Балтимор сан» и других.

При всем желании дипломатам и разведчикам было чрезвычайно трудно найти одобрительные отзывы американской прессы о московских процессах, поэтому они вынуждены были информировать Москву и о критической реакции. Разведчики сообщают, что «в связи с переездом (а не высылкой. – Д. В.) Троцкого в Мексику усилилась и издательская деятельность троцкистов в США. В последнее время появились сообщения о выходе в свет и подготовке к выходу ряда троцкистских книг. Так, выпущена книга Шахтмана «За кулисами московского процесса»; скоро выйдет книжка Троцкого «Революция предана» (так в тексте. – Д. В.), а также – «Преступления Сталина»{1013}.

Эти донесения, попадая на стол к Сталину, «подогревали» в нем неутихающую ненависть к Троцкому, который даже в самой сложной ситуации находил возможность задеть советского лидера наиболее чувствительно, бросить тень на его политику, а главное – изобразить его в самом неприглядном свете. Сталин еще и еще раз убеждался, что и Иностранный отдел НКВД, и Секретно-политический отдел того же ведомства «работали» значительно хуже, чем того требовало время. Ежов явно не справлялся с международной частью своей «миссии».

Авторы информации, в угоду адресату, нередко передергивали факты, фабриковали фальшивки о Троцком. Так, в 1938 году в одном из январских сообщений из посольства СССР в Вашингтоне говорилось, что Троцкий в своих выступлениях утверждает, что «внутри партии Сталин поставил себя выше всякой критики и выше государства. Его иначе нельзя сместить как путем убийства…»{1014} Ничего подобного Троцкий «об убийстве Сталина» не говорил, однако на предстоящем в феврале – марте 1938 года процессе над «правотроцкистским блоком» это «свидетельство» будет фигурировать как особо отягчающее обстоятельство.

По указанию Сталина советские дипломаты в Вашингтоне, и прежде всего посол Трояновский и советник полпредства Уманский, публиковали статьи, давали интервью американской прессе с целью изменить негативное отношение американской общественности к происходящему в Москве. О характере этих выступлений могут свидетельствовать, например, следующие фрагменты из статьи Трояновского о московских процессах: «После проявленной к этим людям (подсудимым. – Д. В.) снисходительности, после того как советские вожди, и в особенности Сталин, проявили готовность помочь этим людям и спасти их от падения в пропасть контрреволюции, ни один информированный человек не может поверить, что эти люди обвинены без предварительного и тщательного расследования… Я лично был свидетелем той мягкости, которую сам Сталин во многих случаях проявлял по отношению к Пятакову, Сокольникову, Радеку и др. Всякие указания на личную месть и на расправу из низменных побуждений недостойны ответа… Почти все обвиняемые пользовались сердечным отношением (курсив мой. – Д. В.) и доверием со стороны Сталина, даже после того, как Сталин знал, что они раньше были рьяными троцкистами»{1015}.

А вот что говорил Уманский в своем интервью газете «Нью-Йорк геральд трибюн» 13 февраля 1938 года: требование Троцкого о беспристрастном рассмотрении выдвинутых против него обвинений «настолько смехотворное, что его не стоит даже комментировать… Троцкисты форсируют войну для того, чтобы захватить власть и осуществить свою реставраторскую цель… Два факта говорят сами за себя: это полная поддержка новой Конституции советским народом и поддержка, оказываемая Троцким фашизму и фашизмом Троцкому»{1016}.

Несостоятельность этих утверждений Трояновского и Уманского настолько очевидна, что, говоря словами последнего, их «не стоит даже комментировать». Эти люди, как и множество других, как и вся страна, были превращены в бесправные, подневольные элементы «бюрократического абсолютизма». В конечном счете не только Троцкий, но и весь советский народ оказались в определенном смысле жертвой сталинской системы.

Да, народ стал жертвой. Дикие слова, которые можно было прочесть на страницах, скажем, «Большевика», отражают ослепление народа, лишенного за короткое время (но, к счастью, не навсегда) совести, памяти, способности мыслить. В статье «Приговор суда – приговор народа» говорится: «Единодушным одобрением встретил советский народ приговор военной коллегии Верховного суда по делу участников антисоветского троцкистского центра. На фабриках и заводах, в колхозах, на общегородских митингах трудящихся прокатилась бурная волна народного гнева против подлых изменников и предателей нашей родины, против убийц рабочих и красноармейцев, против германских и японских шпионов, поджигателей мировой войны, действовавших по прямому указанию лютого врага народа – Троцкого… Враг народа Л. Троцкий дал обязательство перед германским фашизмом в случае захвата власти ликвидировать совхозы, распустить колхозы, отказаться от политики индустриализации страны и реставрировать на территории Советского Союза капиталистические отношения… Троцкистские банды торопились уплатить своим фашистским хозяевам по кровавым векселям, выданным злейшим врагом народа Л. Троцким…»{1017}

Самое горькое заключается в том, что люди этому бреду искренне и долго верили. Как верили и тому, что говорил Вышинский на этих чудовищных процессах:

«…Я обвиняю не один! Рядом со мной, товарищи судьи, я чувствую, будто вот здесь стоят жертвы этих преступлений и этих преступников, на костылях, искалеченные, полуживые, а может быть, вовсе без ног, как та стрелочница ст. Чусовская т. Наговицына, которая сегодня обратилась ко мне через ”Правду“ и которая в 20 лет потеряла обе ноги, предупреждая крушение, организованное вот этими людьми…»{1018}

Чудовищная беспредельная демагогия делала свое дело: люди все больше верили в фантастические вымыслы о деяниях «террориста», «шпиона», «убийцы» Троцкого. Сам изгнанник, листая в далеком Койоакане вырезки из подобных материалов, поражался глубине падения общества, партии, людей за какое-то десятилетие. У Троцкого больно сжималось сердце от мысли, что можно сделать с миллионами людей, если они способны верить в самую чудовищную ложь – Универсальное Зло, с которого начинается любое падение или преступление. Приходится только поражаться, сколь сильным у Троцкого оказалось самообладание и воля к борьбе.

Естественно, что в этой неравной борьбе Троцкий допускал грубые ошибки: негативно отзывался о роли Народного фронта в Испании, рядом своих шагов осложнил и без того сложное положение защитников испанской революции, однозначно отвергая деятельность тех компартий, которые не «вписывались» в его схему… Троцкий, давая многочисленные интервью, не всегда выбирал подходящие выражения, в результате чего доставалось не только Сталину и его бонзам, но и народу, Советскому государству в целом. Троцкий как бы забыл, что он прямо причастен к созданию того государства, которое так яростно теперь атаковал. Это не осталось незамеченным.

В начале 1938 года его недавние сторонники Истмен, Серж и Суварин публично поставили вопрос об ответственности Троцкого за жестокое подавление кронштадтского мятежа в 1921 году. В. Серж прямо и резонно заявлял: разве этот террор, использование силы против инакомыслия не означали поворота к репрессивной политике в Советской республике еще при Ленине и Троцком? Разве Троцкий не возглавлял подавление мятежа? Чем он лучше Сталина?

Троцкий действительно никогда подробно не описывал кронштадтского мятежа. Думаю, спустя годы всем, принимавшим решение о его жестоком подавлении, было не слишком приятно вспоминать об этом. Но критика его бывших сторонников была прямой, ясной, в основе своей справедливой. Нужно было отвечать.

В статье «Еще об усмирении Кронштадта» Троцкий в присущем ему духе ответил критикам: «Суварин, который из вялого марксиста стал восторженным сикофантом[29], утверждает в своей книге о Сталине, что я в автобиографии сознательно умалчиваю о кронштадтском восстании: есть подвиги, иронизирует он, которыми не гордятся… Дело в том, что я лично не принимал ни малейшего участия ни в усмирении кронштадтского восстания, ни в репрессиях после усмирения… Что касается репрессий, то ими, насколько помню, руководил непосредственно Дзержинский, который вообще не терпел вмешательства в свои функции (и правильно делал)… Но я готов признать, что гражданская война не есть школа гуманности… Кому угодно, пусть отвергает на этом основании (в статейках) революцию вообще. Я ее не отвергаю. В этом смысле я несу за усмирение кронштадтского мятежа ответственность полностью и целиком»{1019}.

Троцкий непримирим к тем, кто его оставил. Об этом, например, говорит характеристика, данная им Борису Суварину: «Экспацифист, экскоммунист, экстроцкист, эксдемократокоммунист, эксмарксист… почти эксСуварин, с тем большей наглостью атакует пролетарскую революцию… Он обладает острым пером. Когда-то он думал, что этого хватит ему на всю жизнь. Затем он должен был выяснить, что еще нужно уметь мыслить… В его книге о Сталине, несмотря на изобилие интересных цитат и фактов, он выдал сам себе аттестат на интеллектуальную нищету…»{1020}

Жизнь была беспощадна к Троцкому. Он тоже был беспощаден к тем, кто делал для него и без того горькую жизнь трудновыносимой. Но в данном случае изгнанник не был честен перед собой и историей. С ведома Ленина он был одним из организаторов жестокого подавления мятежа. Критика его бывших друзей Суварина и Истмена больно задела Троцкого, и он решил на нее резко отреагировать. В конце 1937 – начале 1938 года Троцкий написал на полутора десятках страниц статью «Шумиха вокруг Кронштадта». Она быстро попала в руки М. Зборовского, от него – заместителю начальника 7-го отдела ГУГБ НКВД С. Шпигельглазу, затем к Ежову, Молотову и наконец – к Сталину{1021}. Чем же заинтересовала разведчиков эта пространная статья, что они доложили о ней самому вождю?

Думаю, люди, пославшие статью на самый «верх», понимали, что в ней Троцкий излагал взгляды, которые полностью разделяло тогдашнее руководство СССР. Листая страницы пожелтевшей от времени бумаги архива НКВД, ловлю себя на мысли, что под статьей могла бы стоять подпись Сталина, так как идеи, излагавшиеся в статье, были типично большевистскими. Впрочем, судите сами:

«…Кронштадтское восстание является не иным, как вооруженной реакцией мелкой буржуазии против трудностей социалистической революции и суровости пролетарской диктатуры…»

«…Они (участники кронштадтского мятежа. – Д. В.) хотят такой революции, которая не вела бы к диктатуре, и такой диктатуры, которая обходилась бы без принуждения»{1022}.

Приведенные фрагменты написаны сталинским, а точнее, характерным большевистским языком. И Троцкий, и Сталин были личными антиподами, но оба остались типичными большевиками, помешанными на насилии, диктатуре и принуждении. Подобная заданность дала основание Бердяеву заявить: «Этим жутки они»{1023}.

Оказавшись за океаном, Троцкому пришлось отбиваться от сталинской клеветы, критики отколовшихся сторонников, нападок коммунистических и рабочих организаций Мексики, которые по-прежнему требовали высылки Троцкого из страны. Находясь в гуще событий, в кипящем море страстей, изгнанник тем не менее чувствовал себя как бы за околицей революции, на периферии главных мировых событий. В нем нарастало чувство внутреннего одиночества, которое порой чрезвычайно угнетало сознание. Троцкий не сдавался, пытался сохранить лицо революционера, напоминал мировому сообществу о себе: он еще жив, он надеется, он еще не сказал последнего слова… Только Наталья Ивановна понимала всю глубину его духовной депрессии, которую он искусно скрывал.

Почти два года, которые Троцкий и его жена прожили у Диего Риверы, казались в смысле быта и условий просто идиллическими. Но неожиданно наступил разрыв. «Яблоком раздора» стал президент Мексики Карденас. Троцкий относился к нему с подчеркнутым уважением: ведь именно он смело приютил его у себя в стране. И вдруг Ривера обрушивается в печати на президента как на «пособника режима Москвы». Троцкий и Ривера пробовали объясниться, но разногласия углубились. Тогда Троцкий заявил, что не может больше пользоваться его гостеприимством.

Почти в это же время произошли и другие события в семье Троцкого, о которых его биографы, за исключением, пожалуй, лишь И. Дейчера, ничего не говорят.

Когда Троцкий прибыл в Мексику, кроме лиц, направленных президентом, и сторонников лидера IV Интернационала, его встречала невысокая, хрупкая, красивая женщина – Фрида Кало. Актриса и художница, она была другом и секретарем Диего Риверы. Живя в Синем Доме художника, Троцкий часто встречался не только с хозяином, но и с Фридой. Неожиданно у 57-летнего Троцкого возникло сильное влечение к этой умной и обаятельной женщине. Это было необычно, потому что Троцкий по своей натуре был пуританином и придерживался строгих взглядов на семейные отношения. Он искренне любил Наталью Ивановну, но здесь чуть не потерял голову. Троцкий, будучи воспитанным человеком, вдруг стал публично проявлять повышенные знаки внимания к Фриде, восхищаться ее умом и талантами. В июле 1937 года Троцкий, по предложению Диего, выехал на три недели (один) в поместье Гомеса Ландеро, где отдыхал, ездил верхом, занимался рыбалкой и немного писал. Через несколько дней к Троцкому приехала на один день Фрида. Никто не знает характера и глубины отношений этих двух людей: немолодого, изломанного жизнью революционера и 28-летней красавицы. Троцкий увлекся, о чем свидетельствуют его несколько записок, адресованных Фриде Кало. Недавно их обнаружил мексиканский журналист Ксавьер Гусман Урбиола в бумагах покойной подруги Фриды – Терезы Проенцо{1024}.

Содержание записок говорит о глубоком смятении и увлечении Троцким неожиданно встретившейся на его тернистом пути женщиной. Об их отношениях становится известно Наталье Ивановне и Диего. Последовали трудные объяснения. У Троцкого хватило рассудка не доводить до разрыва с женой. Отряхнув с себя магические чары мексиканки, Троцкий все откровенно поведал Наталье Ивановне. Его секретарь Хеан Ван Хейхеноорт в своей книге «С Троцким в изгнании. Из Принкипо в Койоакан» пишет, что у его шефа после небольшого «помутнения» разум взял верх над чувствами.

Но с Диего Риверой отношения уладить не удалось. В своей последней записке к Кало Троцкий пишет: «Я надеюсь, что можно еще восстановить с ним (Диего Риверой. – Д. В.) дружбу: политическую и личную, и я искренне надеюсь, что ты будешь моим сторонником в этом мнении. Я и Наталья желаем тебе отличного здоровья и подлинного артистического успеха и обнимаем тебя как нашего доброго и искреннего друга. Твой как всегда, Л. Троцкий»{1025}. Как летняя гроза поздней осенью, вспыхнула в сердце революционера любовь и… вернулась в лоно революции.

С помощью своих американских друзей Троцкий весной 1939 года приобрел большой, но неуютный дом на улице Вены на окраине Койоакана – предместья Мехико. Покупка строения сразу поставила Троцкого в тяжелейшее финансовое положение. Он публиковался, где мог, получил в нескольких издательствах авансы на незавершенную книгу «Сталин», пытался переиздать свои старые книги. А нужно было содержать еще двух-трех секретарей, телохранителя, экономку, машинистку. В этой обстановке Троцкий вынужден был продать Гарвардскому университету (Хоттонгская библиотека, бумагами которой пользовался и я с любезного разрешения ее директората) свой архив за поразительно малую цену – 15 тысяч долларов! В критический момент, как и раньше, помогли друзья Троцкого, включая Альберта Голдмана, благодаря чему изгнанник смог более или менее наладить быт в своем последнем пристанище на этой грешной земле.

Первое, чем занялись его друзья и охрана, – это укреплением высокого забора, дверей, входных ворот. У них соорудили специальную башню с прожектором, в доме установили сигнализацию. Он стал похож на крепость. Двери в кабинете и спальне Троцкого обили листовым железом. Несколько полицейских круглосуточно охраняли дом снаружи; секретари и телохранитель – внутри. Наладили контролируемый порядок посещений. Незнакомые люди допускались к Троцкому без вещей и только в сопровождении телохранителя. По-прежнему к нему шли журналисты, ехали сторонники из разных стран. Революционера навещали издатели, деятели троцкистских организаций. Через секретаря Троцкого М. Зборовский узнал, что Троцкий «падок на приезжих из Союза и Испании»{1026}. Эту особенность изгнанника пытались учесть в Москве.

Весь день у Троцкого был строго распланирован. Он рано вставал и до завтрака обычно часа два работал за письменным столом. После завтрака литературная работа продолжалась до обеда. Троцкий диктовал, редактировал, писал сам, рылся в своем архиве. Помощники-секретари просматривали почту, делали вырезки, выписки, подбирали необходимый материал к очередной главе книги, новой статье, готовили проекты ответов на многочисленные письма.

Маленькая крепость жила своей напряженной и тревожной жизнью. Шла борьба за выживание. Окружение Троцкого давно заметило, что вокруг дома изгнанника все чаще стали появляться незнакомые люди. Одно время у одного из соседних домов возник настоящий наблюдательный пункт. Какие-то люди вроде что-то копали, но вскоре стало ясно, что это имитация деятельности, потому что каждая новая смена – три-четыре человека – не столько ковырялась в своей траншее, сколько разглядывала дом Троцкого: кто входит, кто выходит, когда и т. д. Сомнений не было; сотрудники НКВД, вынужденные покинуть Пиренеи после поражения испанской революции, видимо, были в немалом количестве перебазированы сюда.

Льва Давидовича страшно сковывали стены двора и дома. Выходя из кабинета во двор, обычно вечером, он мерял три десятка шагов в одну сторону, затем в другую, погрузившись в раздумья. Как он признавался Наталье Ивановне, все чаще его мысль возвращалась назад, к подножию века, в Октябрь, в бронированную коробку его фронтового поезда, к тем ошибкам, которые они допустили с Лениным, не разглядев в Сталине чудовищного Каина. Мысль о «кремлевском горце» все чаще витала в этом каменном дворике еще и потому, что Троцкий последние год-полтора своей жизни отдал созданию политической биографии своего смертельного врага, олицетворявшего, по словам автора биографии, «похмелье русской революции». В своем мартовском (1938 г.) письме в редакцию «Бюллетеня» он, в частности, пишет: «Я обязался в течение ближайших 18 месяцев написать книгу о Сталине и завершить книгу о Ленине. Все мое время, по крайней мере в течение ближайших месяцев, будет посвящено этой работе… Для книги о Сталине мне нужна будет Ваша помощь. Послезавтра я вышлю Вам список своей литературы по Сталину, какая у меня имеется. Уже сейчас могу сказать, что у меня нет книги Барбюса. Не знаю, не было ли в архиве Льва (Седова. – Д. В.) специальных папок, касающихся Сталина…»{1027}

Троцкий еще не ведает, что Марк Зборовский, оставшийся в «Бюллетене» после смерти Льва Седова, передаст содержание этого письма своему резиденту и через некоторое время его прочтет сам Сталин. Думаю, нетрудно себе представить, какое впечатление оно произвело на диктатора. Через 18 месяцев из-под пера Троцкого выйдет книга о нем! Этого нельзя допустить! Сталин понимал, что изгнанник глубже других узнал его «изнутри» и может представить «вождя народов» в таком свете… Именно в конце 1938 – начале 1939 года последовали энергичные устные указания самого Сталина по ликвидации человека, которого он давно поставил вне закона.

А Троцкий продолжал писать Ванцлеру, Коган, Вебер и другим своим сторонникам о необходимости поиска новых дополнительных материалов и документов о Сталине. В письме к Коган в мае 1938 года Троцкий, в частности, пишет: «…было бы хорошо, если бы Вы просмотрели комплект ”Красной Нови“ с точки зрения политической эволюции Сталина, вернее его зигзагов и методов борьбы с оппозицией. За всякую справку такого рода буду Вам очень благодарен, т. к. у меня здесь очень мало литературы, а книгу о Сталине я должен закончить в течение ближайших пяти месяцев…»{1028}

Презрев опасность, Троцкий иногда рано утром в сопровождении одного-двух человек, прижавшись в угол салона автомобиля, изменив внешность, покидал свою крепость. Выезжали за 20–30 километров в горы, на поля. Бродили, искали оригинальные сорта кактусов, заходили в какую-нибудь деревню, обедали и с наступлением темноты быстро возвращались домой. Каждая такая «экспедиция», как называл Троцкий эти выезды, была сопряжена с риском.

Несколько раз, когда, по некоторым наблюдениям, «гарнизон» мог ожидать прямого нападения, Троцкий выезжал на две-три недели в отдаленные села, где для него тайно снимали крестьянский домик и он, замаскировавшись, под другой фамилией, проводил с двумя сопровождающими эти дни. Сохранилось немало писем Троцкого к Наталье Ивановне, написанных во время этих поездок. Письма жене очень личные, даже интимные, нежные. В них Троцкий почти никогда не касается политических или идеологических вопросов. Но вместе с тем их содержание свидетельствует о растущем одиночестве изгнанника, для которого единственным близким человеком в мире осталась жена.

В одном из таких писем Троцкий писал: «…читая твое письмо, я поплакал… Все, что ты говорила мне о нашем прошлом, правильно, и я сам сотни и сотни раз говорил это себе. Не чудовищно ли теперь мучиться над тем, что и как было свыше 20 лет назад? Над деталями? И тем не менее какой-нибудь ничтожный вопрос встает передо мной с такой силой, как если бы от ответа на него зависела вся наша жизнь… И я бегу к бумаге – записать вопрос…»{1029}. Духовная пустыня после смерти последнего сына простерлась в душе изгнанника. Все в ней отзывалось болью и неизбывной печалью. Эфемерность своих нынешних усилий он, по-видимому, сознавал, но у него осталась в жизни лишь одна реальная цель – сохранить реноме революционера. Тогда для него история выделит нишу, которая не разрушится никогда.

Одиночество несчастных супругов скрасили их последние настоящие друзья – Альфред и Маргарита Росмеры. Они приехали в Койоакан в октябре 1939 года и прожили в угрюмом доме-крепости восемь месяцев. Но самое главное, они привезли наконец с собой внука Троцких – Севу. Радости супругов не было предела, хотя мальчик, которого судьба из России бросала в Турцию, Германию, Австрию, Швейцарию, Францию и вот – в Мексику, многого не понимал. Вокруг него в эти годы стремительно менялись лица новых и новых людей. Его почему-то прятали. Наставляли. Уговаривали. В одной школе он учился на немецком, в последнее время – на французском. После смерти Льва Седова с ним никто не разговаривал по-русски, и Сева говорил на родном языке, как иностранец, недавно начавший изучать чужой язык… Трагедия семьи Троцкого отпечаталась в чистом сознании ребенка как странный калейдоскоп имен, мест, соперничества многих людей за право на него. Мальчик, меченный роком судьбы Троцкого, скрасил последние месяцы одиночества мятежного изгнанника.

Иллюзии Интернационала

Еще живя на Принкипо, Троцкий, по мере того как начала таять надежда на возвращение в Москву, понял: нужна организация внутри коммунистического движения, которая могла бы противостоять Сталину и сталинизму. Он понимал, что будущая организация могла бы существовать лишь при наличии ясной программы, целей, путей борьбы с буржуазным строем, реформизмом и сталинскими извращениями. Троцкизм как политическое и идейное течение с самого начала поставил себя в крайне невыгодное положение: он пытался вести борьбу не только с капитализмом, буржуазными партиями и правительствами, но и со всеми теми, кто, по мнению Троцкого, изменил марксизму и ленинизму. А таковыми он считал все коммунистические и рабочие партии, входившие в III Интернационал и признававшие его программу.

Уже в начале 30-х годов в ряде стран Европы, Северной и Южной Америки возникли партии, группы, которые разделяли идеи «большевиков-ленинцев», солидарных со взглядами разгромленной «левой» оппозиции в ВКП(б). Троцкий вел с ними обширную переписку, к нему ехали представители этих групп и партий, он выслушивал, советовал, рекомендовал, убеждал, учил, информировал, вдохновлял своих сторонников. Но очень скоро убедился, что эти партии и группы были крайне малочисленны, по нескольку десятков человек, в лучшем случае – трех-четырех сотен. Правда, сам Троцкий в интервью, которое он дал мадам Титейн в марте 1937 года, так оценил количество своих сторонников в мире: «Трудно указать точную цифру, тем более что среди рабочего класса происходят постоянные перемещения: имеются наполовину сторонники, на четверть сторонники и т. д. Я думаю, что сегодня уже можно говорить о нескольких десятках тысяч сторонников»{1030}. Видимо, он серьезно преувеличивал.

Троцкого неприятно поражало, что внутри этих партий постоянно шли распри, расколы, вражда. Многие партии были явно сектантскими, левацкими формированиями, члены которых были исключены, изгнаны из коммунистических и рабочих партий. В рядах «большевиков-ленинцев» было немало провокаторов, агентов ОГПУ, лиц, которые примыкали к этим группировкам с целями, далекими от революционных.

Знакомство с рядом советских архивов позволяет сделать вывод, что о многих акциях, шагах, конференциях сторонников Троцкого ОГПУ-НКВД хорошо знал. Свидетельством тому – наличие копий и подлинников многих документов троцкистских организаций, а затем и Международного секретариата IV Интернационала. Донесений, подобных тому, что я приведу ниже, немало шло в то время в Москву.

«Совершенно секретно.

Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Сталину.

Направляю Вам продолжение письма Седова к Троцкому от 3 марта (1937 г. – Д. В.). Сообщаемые в этом письме сведения из СССР Седов якобы получил через меньшевистские круги от представителя французской газеты или агентства Гавас, который недавно выехал из Москвы. Приняты меры к более точному выяснению этого лица.

Письмо имеет некоторые пропуски и неясности; объясняется это тем, что оно записано в порядке подслушивания во время диктовки.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Ежов»{1031}.

Любые упоминания в корреспонденциях Троцкого фамилий его сторонников в СССР вели к безусловному их аресту.

Не случайно, что одно из указаний Москвы, адресованное «Скифу» в июне 1939 года предписывает: «Тюльпан» (Зборовский. – Д. В.) должен быть ориентирован прежде всего на выяснение шпионских, террористических центров, контрреволюционных связей в СССР, подготовку переброски в СССР и т. д.»{1032}. Этим в значительной степени объясняется большое количество провалов, арестов, убийств не только в рядах сторонников Троцкого, но и тех, кто хотя бы косвенно был связан с троцкизмом в СССР. Так, за короткий срок погибли близкий помощник Троцкого Рудольф Клемент, а также секретарь изгнанника во время его пребывания в Норвегии Эрвин Вольф. Этот симпатичный чех, преданный Троцкому, был выслан властями из Норвегии, когда его шефа отправили на пустом танкере за океан, в Мексику. Вольф с молодой женой (он только что женился в Норвегии на дочери хозяина дома Троцкого) выехал в Испанию. Но там скоро бесследно и навсегда исчез. Уже позже, по ряду косвенных доказательств, можно было прийти к выводу, что он был устранен теми же, кто вел охоту на Троцкого. Погибло много и советских людей, выезжавших по служебным делам за рубеж. По возвращении на них часто смотрели уже как на шпионов.

В советских архивах со временем оказались многие документы Троцкого, написанные в 30-е годы. Часть их – из «архива Снейвлита», другая – доставлена с помощью Марка Зборовского и других агентов НКВД, внедрившихся в троцкистские структуры. В архивных делах НКВД это четко зафиксировано: «”Тюльпан“ занимался разработкой членов Международного секретариата, давал документальные данные о М.С., о французских троцкистах и о деятельности Седова. При его содействии произведена выемка архивов Международного секретариата, Седова и части архива Троцкого…»{1033} Эта деятельность, как считали в Москве, позволяла пресекать «подрывные действия» троцкистов. В чем же она заключалась?

Троцкий в своем письме в июле 1935 года советует руководителям «большевиков-ленинцев» Польши создавать оппозиционные группы внутри социал-демократической партии. Троцкий пишет, что «нужно в соцпартию проникать потихоньку, а в компартии работать нелегально. В Бунд нужно тоже вползти. Нужно прекратить напрасные дискуссии и связываться активнее с левыми элементами Польской социал-демократии»{1034}. Конечно, Троцкий не ведет речь о каком-либо «терроре», всячески ему инкриминированном, но о нелегальных и других методах усиления своего влияния в рядах социалистических и коммунистических партий лидер троцкистов пишет обстоятельно. Эти указания тут же становились известными в Москве. Причем доклады шли не только в ГУГБ НКВД: наиболее важные – в ЦК ВКП(б){1035}.

Троцкий долго не решался пойти на организационное оформление IV Интернационала, несмотря на то что планы его создания были разработаны уже в 1933 году. Когда же изгнанник решился на этот шаг, время было упущено. Хотя, конечно, и раньше троцкисты не имели больших шансов на заметный успех, но в начале 30-х годов их положение было более предпочтительным. К 1938 году, когда в Париже состоялся Учредительный конгресс, троцкистская волна, и так едва заметная, почти сровнялась с гладью постреволюционной поверхности. В Советском Союзе последние сторонники Троцкого беспощадно уничтожались, вымирали в сталинских лагерях. В Германии Гитлер поступал с марксистами любых оттенков аналогичным образом. В Австрии, Чехословакии, Италии фашизм подмял под себя все. Время народных фронтов проходило. Троцкизм и ранее был малозаметен, а после поражения, к которому шли республиканцы в Испании, он стал лишь символом своего великого вождя. Не будь во главе этого движения такой фигуры мирового масштаба, как Троцкий, едва ли кто знал бы раньше и теперь о такой ветви в онтологии марксизма, как троцкизм.

Троцкий стремился оказать всяческую поддержку Учредительному конгрессу IV Интернационала. Еще ранее в специальном письме Международному секретариату его бесспорный лидер предложил назвать интернациональное объединение его сторонников «Мировой партией социальной революции»{1036}. Троцкий еще верил, что можно что-то круто изменить в судьбе левого крыла международного марксизма и в своей собственной. И он активно работал по подготовке нового союза. Его имя должно было стать знаменем этой «мировой партии». Главная идея Троцкого – «собрать вокруг IV Интернационала всех, кто за него, даже если между ними существуют серьезные разногласия»{1037}.

Но в действительности этот Учредительный конгресс оказался лишь небольшим нелегальным совещанием, на которое приехал 21 представитель из 11 стран. Конгресс прошел 3 сентября 1938 года на вилле друга Троцкого, Альфреда Росмера, в пригороде Парижа. Все очень боялись какой-либо провокации со стороны правых сил Франции или ОГПУ. Съехавшиеся собрались в большой комнате виллы и почти без обсуждений, торопясь, одобряли заготовленные документы после новой чашки кофе, который разносила Маргарита Росмер. Призывали они ни больше ни меньше как вздыбить мир в судорогах новой революции… Состоялось только одно заседание, но оно продолжалось весь день. Для маскировки в информационном сообщении сказано, что конгресс проходил в Лозанне.

На конгрессе был распространен ряд материалов, подготовленных Троцким: «Задачи IV Интернационала», «Пора перейти в международное наступление против сталинизма!»[30], «Обращение» к молодым социалистам и коммунистам По вопросу о войне и IV Интернационале{1038} и другие документы. Там же был принят манифест «К рабочим всего мира», в котором говорилось, что IV Интернационал «с гордостью провозглашает себя наследником и продолжателем дела I Интернационала Маркса, русской революции и Коммунистического Интернационала Ленина»{1039}.

Манифест нового Интернационала, отредактированный Троцким, вновь провозгласил неизбежность мировой социалистической революции. Документ был направлен против фашизма, а также «московской бюрократии», которая «установила ненавистный тоталитарный режим». Этот режим «дискредитирует самое имя социализма». Манифест звал трудящихся идти «приступом против крепости капитализма», взяв на вооружение непобедимое оружие, «выкованное нашими великими учителями Марксом, Энгельсом, Лениным и Троцким…»{1040} Изгнанник поддался искушению заменить одну фигуру в возникшей в 1934 году «квадриге» (Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин) на свою собственную персону… Таким был Троцкий – проницательным, непреклонным, решительным, но и тщеславным.

Будучи пленником идеи мировой революции, Троцкий стал пленником и нового своего детища – «Мировой партии социальной революции».

На длинном, без перерывов, заседании были рассмотрены вопросы о форме борьбы рабочего класса на данном этапе, о ситуации в СССР, о позиции IV Интернационала по отношению к надвигающейся войне. Были приняты и специальные резолюции о войне на Дальнем Востоке, о жертвах классовой борьбы, об интернациональной солидарности. Почти без обсуждения приняли Устав IV Интернационала.

В резолюции о положении в СССР, в частности, говорилось: «В результате роста угрозы уничтожения всех завоеваний Октябрьской революции основная задача русской секции IV Интернационала – призыв к новой социальной революции…»{1041}

Конспирация конгресса была напрасной. Почему? Советскую «делегацию» в единственном числе представлял… Марк Зборовский, который после смерти Льва Седова стал представлять «интересы» Троцкого в Париже… Советский агент докладывал в Секретно-политический отдел ГУГБ НКВД: «”Старик“ распорядился, чтобы меня ввели в секретариат и приглашали бы на все заседания Международного секретариата»{1042}. Тайный агент быстро проинформировал Москву о персональных участниках тайного совещания троцкистов и его резолюциях. Он, конечно же, сообщил и о решении участников конгресса усилить работу по внедрению троцкистов в различные массовые организации для усиления своего влияния, особенно среди молодежи и студенчества. Впрочем, об этом еще раньше писал Троцкий: «IV Интернационал будет интернационалом молодежи»{1043}. Лидер «мировой партии», как всегда, делал главную ставку на молодых. Стоит заметить, что на конгрессе в качестве переводчицы присутствовала Сильвия Агелоф, которая сыграет, хотя и косвенно, трагическую роль в судьбе Троцкого. Марк Зборовский знал ее по работе в Международном секретариате, но лишь как троцкистского функционера. Ему поручили познакомить ее с одним молодым человеком. Это удалось сделать быстро. После конгресса около дома Альфреда Росмера ее уже дожидался молодой испанец, называвший себя Жаком Морнаром… Он, как окажется позже, был не только любовником Сильвии… Рождение политического детища Троцкого происходило в присутствии и при участии агента Иностранного отдела ГУГБ НКВД.

Зборовский, став «представителем» русской секции, регулярно информировал Москву о каждом шаге, решении и намерении Международного секретариата троцкистов. Например, 20 июня 1938 года, еще до созыва Учредительного конгресса, Зборовский сообщал: «Заседание М. С. состоялось 18 июня. На порядке дня были вопросы: 1) О «Дер Ейнциге Вег», 2) Бельгийский вопрос, 3) Мексиканский вопрос»{1044}. Далее подробно описывал все перипетии споров, борьбы, трудности. Здесь же информировал, что «при секретариате организована комиссия борьбы против полиции и ГПУ». Также обстоятельно советский агент доложил о подготовке, ходе и решениях Учредительного конгресса в Париже.

Выказывая свое рвение, Зборовский лично составил опись всех документов, которые ему удалось сфотографировать после проникновения в бумаги IV Интернационала и в личный архив Троцкого{1045}. Эта опись для Москвы, кстати, была составлена Зборовским куда более тщательно, нежели это сделали хозяин документов и его секретарь для себя.

Конгресс, как думал Троцкий, ожидая в Койоакане вестей из Парижа, решит главную задачу: заявит о создании новой мощной политической силы, с которой придется считаться всем, – «Мировой партии социальной революции». Он, как не раз с ним бывало, вновь ошибется в этом политическом вопросе. Интернационал окажется чрезвычайно живучим, хотя и бесплодным. Он сохранит себя как секту и спустя десятилетия, но роль его в политических делах была и останется малозаметной. Особенно после ухода с мировой сцены его основателя и лидера.

3 и 4 сентября 1938 года Троцкий напряженно ждал сообщений из Европы. Буржуазная печать молчала. Радио говорило об агонии Испанской республики. Передавали экономические новости, музыку. Молчал телефон в рабочей комнате Троцкого. Наконец 5 сентября он получает условленную телеграмму: «Новорожденный обещает стать богатырем». Троцкий с Натальей Ивановной, секретарями тихо радовались, надеясь на торжество дела, ради которого они так многим пожертвовали.

Недели через две Троцкий получил копии всех документов, одобренных на конгрессе, всего более 200 страниц. Особенно его взволновало письмо, принятое в заключительные минуты работы форума троцкистов: «Конгресс IV Интернационала шлет Вам горячий привет. Варварские репрессии, направленные против нашего движения, и в особенности против Вас, не позволили Вам быть среди нас и внести в наше обсуждение свой важный вклад организатора Октябрьского восстания, теоретика перманентной революции, прямого наследника учения Ленина. Нам, противникам Сталина, фашизма и империализма, выпали огромные испытания… Вы сами являетесь объектом постоянных попыток убийства.

Все эти преследования, как бы жестоки они ни были, еще больше укрепляют нашу убежденность в правоте марксистской программы, главным интерпретатором которой после смерти Ленина стали для нас Вы. Вот почему в нашем приветствии заключено нечто большее, чем признательность великому современному теоретику революционного марксизма… Мы выражаем надежду, что Вы еще долго будете разделять успехи победы, как Вы долго разделяли все превратности борьбы…»{1046}

В одной из американских газет, как зафиксировала советская спецслужба, Троцкий заявил, что «десять лет понадобилось кремлевской клике, чтобы задушить большевистскую партию и превратить первое рабочее государство в мрачную карикатуру. Десять лет понадобилось Третьему Интернационалу, чтобы бросить в болото свою собственную Программу и превратиться в вонючий труп. Десять лет! Только десять лет! Позвольте мне закончить предсказанием: в течение ближайшего десятилетия Программа Четвертого Интернационала сделается путеводной звездой миллионов и они будут знать, как штурмовать землю и небо!»{1047}

Через два месяца после завершения конгресса Троцкий встретился с Максом Шахтманом, который был председателем на конгрессе. Из его рассказа, материалов, поспешно принятых на заседании, откликов руководителей секций Троцкий понял, что «мировая партия» – лишь великая иллюзия. Конгресс объединил максимум восемь-десять тысяч членов небольших разношерстных групп, часто именующих себя «партиями». Троцкий, избранный на конгрессе почетным председателем и членом исполкома, почувствовал, что на спаде активности рабочего движения, при усилении тоталитарных режимов в Германии, Италии, СССР, при возрастании угрозы новой мировой войны трудно будет рассчитывать на успех этого политического предприятия. IV Интернационал, или «Мировая партия социальной революции», оказался туманным миражом, который едва заметили основные политические силы, разыгрывавшие в этот момент предвоенный акт всемирной драмы.

Троцкий надеялся использовать лозунги, родившиеся в ходе Первой мировой войны: «Для марксистов борьба против войны означает одновременно борьбу против империализма. Средством этого служит не ”разоружение“, а вооружение пролетариата в целях революционного свержения буржуазии и создания рабочего государства. Не Лига Наций, а Соединенные Штаты Европы и всего мира… Кто действительно хочет бороться против войны, должен встать под знамя IV Интернационала…»{1048}

Но то было еще одной иллюзией. Троцкий по-прежнему уповал на возможность мировой революции или, по крайней мере, на подъем революционного движения, которое может остановить сползающие с полюсов антагонистических интересов ледники мировой войны.

IV Интернационал мог еще как-то заявлять о себе, пока во главе него стоял такой человек, как Троцкий. Большой просчет лидера «мировой партии» заключался в том, что на волне упадка III, «московского», Интернационала он еще надеялся, что его Интернационал займет место Коминтерна. Ни у кого уже не вызывало сомнения то обстоятельство, что «московский» Интернационал давно стал заурядным сталинским подразделением, послушно исполнявшим волю кремлевского руководителя.

Чтобы полнее скомпрометировать Коминтерн, Троцкий опубликовал ряд злых статей против него. Одна, правда, увидела свет, только после его смерти. Название ее было красноречивым: «Коминтерн и ГПУ». В ней затворник из Койоакана раскрывает зависимость Коминтерна, руководителей и функционеров многих компартий от финансовой поддержки ЦК ВКП(б). Весь бюджет Коминтерна – из бюджета ЦК, а часто и ГПУ. Нетрудно представить, какова «независимость» этой переродившейся организации, резюмирует Троцкий{1049}. Статья была закончена 17 августа 1940 года, за три дня до рокового покушения… Троцкий знал, что Сталин мог использовать Коминтерн и для прикрытия террора против непослушных, строптивых, своевольных, подозрительных. В сталинском фонде есть не один документ, свидетельствующий о стремлении вождя творить свои дела в коммунистическом движении под прикрытием Коминтерна. Эта практика отмечается уже с мая 1931 года{1050}.

На самом же деле III Интернационал оказался в руках одной партии с момента своего рождения. С помощью Коминтерна вожди большевиков хотели ускорить приход мировой революции. И Троцкий об этом знал. В ленинском фонде неопубликованных «секретных» документов – множество свидетельств о финансировании зарубежных компартий с целью инициирования новых революционных процессов. Впрочем, приведу выдержки из этих документов.

Раскольников – Троцкому: «Прошу Ваших указаний относительно дальнейшей политики в Персии. Могу ли я считать у себя развязанными руки в смысле продвижения в глубь Персии, если в Персии произойдет переворот и новое правительство позовет на помощь?..»{1051} Благословение дано…

Письмо Ленину председателя Центрального исполнительного совета депутатов трудового калмыцкого народа А.Чапчаева: «1) Нужно снарядить и отправить через Монголию и Тибет в Индию вооруженный отряд. 2) С отрядом следует послать оружие и военные припасы для раздачи среди населения. 3) Нужно приобщать на буддийском Востоке народы к мировой революции…» Резолюция Ленина красноречива, хотя и лаконична: «…направить Чичерину для подготовки мер. Ленин. 16/VIII-1919 г.»{1052}.

В своем письме к вождю Э. Рахья от имени ЦК Финской компартии просит у Ленина отпустить драгоценностей на сумму 10 миллионов финских марок. Раз это для коминтерновских целей и нужд, вождь не возражает и пишет Крестинскому: «Вполне поддерживаю просьбу. Прошу удовлетворить просьбу. Если нужно, созвонимся сегодня. Ленин»{1053}.

В новом Интернационале Троцкий хотел видеть очищенную от сталинизма пролетарскую политическую силу. Но творец новой «мировой партии» понимал, что без изменения положения в СССР любые планы и программы, которые он будет сочинять в Койоакане, останутся клочками бумаги. Никакого влияния IV Интернационал на трудящихся Советского Союза оказать не мог. Думаю, что, кроме партийной верхушки и функционеров НКВД, мало кто на родине Троцкого знал, что их изгнанный соотечественник попытался создать организацию, альтернативную «московскому» Коминтерну. «Железный занавес» опустился между СССР и Западной Европой, всем миром не после Второй мировой войны, как утверждал Черчилль в своей знаменитой речи в Фултоне, а значительно раньше: с начала 30-х годов. Поэтому влияние Троцкого на политические и социальные процессы в СССР было ничтожным, если не нулевым. Лишь иногда, окольным путем – через воздействие на другие партии и организации – до первой страны социализма доносились неясные звуки речей, эхо заявлений и статей Троцкого. Между ним и его родиной возвышалась невидимая, огромная, непробиваемая бетонная стена, сооруженная «бюрократическим абсолютизмом». Надеждам изгнанника обладать мощной независимой радиостанцией не суждено было сбыться. Такое не могло произойти не только по техническим и финансовым причинам, но и прежде всего по причинам политическим. Ни одно государство не предоставило бы Троцкому возможность вещать на СССР со своей территории.

После долгих размышлений в апреле 1940 года Троцкий решил обратиться с открытым письмом-обращением к советским рабочим. Он слабо надеялся, что какое-то количество экземпляров обращения удастся доставить в СССР, а там путем нелегального копирования оно будет передаваться из рук в руки.

Вопреки обычной «технологии» подготовки подобных документов, Троцкий, последовательно шлифуя текст, написал несколько вариантов письма. В конечном счете документ выглядел и как личный манифест, и как призыв нового Интернационала. Нельзя не признать не только крайне радикальный характер документа, но и его огромную разоблачительную силу. На трех страницах Троцкий смог спрессовать историю, политику, мораль, философию, психологию. Здесь были оценка ситуации, причины перерождения советской системы, раскрытие путей, по которым, по мнению Троцкого, страна могла выйти из глубокого тупика, в который ее вел Сталин. Документ заслуживает того, чтобы привести здесь несколько фрагментов из него.

Письмо было озаглавлено так: «Вас обманывают!» Начиналось оно словами: «Привет рабочим, колхозникам, красноармейцам и краснофлотцам СССР из далекой Мексики, куда я попал после того, как сталинская клика выслала меня в Турцию, а буржуазия гнала меня затем из страны в страну!

…Всякого, кто поднимает голос против ненавистной бюрократии, называют ”троцкистом“, агентом иностранного государства, шпионом, вчера – шпионом Германии, сегодня – шпионом Англии и Франции – и подвергают расстрелу. Десятки тысяч революционных борцов погибли». Троцкий не знает, что погибли уже не десятки тысяч, а миллионы. По моим данным, основанным на архивных материалах, статистических отчетах НКВД, отдельных донесениях, которые мне удалось просмотреть в личном архиве Сталина, а теперь и в архивах бывшего ЦК КПСС, к моменту, когда Троцкий составлял свое письмо к советским рабочим, за 1937-й (неполный) – 1939 годы было репрессировано 5–5,5 миллиона человек. Не менее трети из этого числа было расстреляно, а многие из оставшихся сгинули в бесчисленных лагерях. Так что информация Троцкого о масштабах сталинских чисток была явно неточной.

В письме изгнанника дальше говорилось: «Сталин истребил всю старую гвардию большевизма, всех сотрудников и помощников Ленина, всех борцов Октябрьской революции, всех героев гражданской войны. В историю он войдет навсегда под презренным именем Каина!»

Наконец, Троцкий переходит к самому главному: «Честные передовые революционеры организовали за границей Четвертый Интернационал, который уже имеет свои секции в большинстве стран мира… Участвуя в этой работе, я остаюсь под тем же знаменем, под каким стоял вместе с вами или вашими отцами и старшими братьями в 1917 г. и в годы гражданской войны; под тем же знаменем, под которым мы вместе с Лениным строили Советское государство и Красную Армию.

Цель Четвертого Интернационала – распространить Октябрьскую революцию на весь мир и в то же время возродить СССР, очистив его от паразитической бюрократии. Достигнуть этого можно только путем восстания (курсив мой. – Д. В.) рабочих, крестьян, красноармейцев и краснофлотцев против новой касты угнетателей и паразитов. Для подготовки такого восстания нужна новая партия… Учитесь создавать в сталинском подполье тесно спаянные и надежные революционные кружки… Нынешняя война… приведет весь мир к новым революционным взрывам».

Письмо, датированное 25 апреля 1940 года, заканчивается призывами крепить СССР – «крепость трудящихся», готовиться к «мировой социалистической революции», для чего надо устранить «Каина Сталина и его камарилью»{1054}.

Пожалуй, это самый радикальный антисталинский документ Троцкого. Он был опубликован 11 мая 1940 года и вскоре стал известен в Москве.

Прямой призыв к восстанию, созданию нелегального подполья против сталинского режима, устранению «вождя народов» был как выражением готовности идти до конца, так и проявлением отчаяния Троцкого. Попытка устранить Сталина путем нелегальной работы и восстания представляется абсолютно нереальной, даже фантастической. Всякая оппозиция в стране была давно подавлена. Любая попытка выступить против Сталина не имела ни малейших шансов на успех. Дело не только в зловеще четком функционировании карательной системы, но и в неспособности одурманенного народа в тот момент осознать свое совершенное бесправие, рабское положение. Заидеологизированный народ сам ревностно берег свои цепи. Возводя бесчисленные тюрьмы и лагеря ГУЛАГа, народ сам же и заполнял этот печальный «архипелаг». То было величайшим трагическим парадоксом в человеческой истории.

Троцкий заставлял себя верить в мифы. Ведь IV Интернационал был лишь миражом «грядущей» мировой революции.

Я склонен считать, что все последние годы жизни Троцкого, связанные с попыткой создания крупной и влиятельной международной организации, были последним выражением огромного, планетарного эгоцентризма его натуры. Он никак не хотел понять, что время, в которое произошел его феерический взлет, и время, когда родилось его новое хилое и бесперспективное детище, навсегда разминулись. IV Интернационал был самой крупной авантюрой Троцкого в последней эмиграции. На фоне своих грызущихся сторонников он был как Гулливер среди лилипутов. Движение троцкистского Интернационала оставило эфемерный след в истории политической борьбы, и то лишь благодаря весу и мировой значимости его основателя. У IV Интернационала с самого начала не было исторических шансов.

Стремясь оживить анемичную организацию, Троцкий в ряде случаев попытался вернуться к тем догмам марксизма, которые уже показали в сталинской практике свою ограниченность и историческую уязвимость. Это прежде всего теория классовой борьбы и диктатуры пролетариата, монополия одной партии и предание анафеме социал-демократов. Троцкий думал вести борьбу на два фронта: против империалистической буржуазии и «бюрократического абсолютизма» Сталина. Причем вести эту борьбу без союзников: ведь он по-прежнему считал социал-демократию «идеологическим сословием», находящимся в услужении буржуазии. Однако эти задачи были не по плечу не только Троцкому и его «Мировой партии социальной революции», но и ни одной мировой политической силе того времени. Затея с IV Интернационалом еще ярче высветила обреченное донкихотство Троцкого.

Он часто пытался выдавать желаемое за действительное (например, не переставал утверждать, что самая мощная и влиятельная секция в IV Интернационале – советские «большевики-ленинцы»). И это в то время, когда даже на Учредительном конгрессе не было ни одного делегата из Советского Союза, если не считать тайного агента НКВД Марка Зборовского! В своей статье «Советская секция IV Интернационала» (хотя официально он тогда, в 1936 г., еще не оформился. – Д. В.) Троцкий писал: идеи «левой» оппозиции проникают в СССР, «в частности, и через наш ”Бюллетень“». Это явное преувеличение. «Бюллетень» после 1933 года мог попадать только в руки сотрудников ОГПУ-НКВД. А Троцкий в этой же статье утверждает: «IV Интернационал имеет уже и сегодня в СССР свою самую сильную, самую многочисленную и наиболее закаленную секцию»{1055}. То был миф, в который страстно хотел верить вождь нового Интернационала.

Но нельзя не подчеркнуть важного политического момента: борясь за создание новой партии, Троцкий вел эту работу в контексте разоблачения тех политических сил, которые готовили войну. Еще в 1937 году он точно предсказал, что через два-три года разразится новая, Вторая мировая война. Троцкий раньше, чем многие политики, разглядел, что приход фашистов к власти в Германии рано или поздно приведет к войне. Такие великолепные его работы, как «Германия – ключ к международной обстановке» (1931), «Единственный путь» (1932), «Что такое национал-социализм» (1933), пророчески показали роковую роль нацизма{1056}. Троцкий, возможно, первым дал глубокую характеристику фашизму как источнику войны. Еще в 1933 году он писал, что «Гитлер смог выдвинуться лишь за счет своего неукротимого темперамента, громкого голоса, самоуверенности, выступлений, звучавших то как молитвы, то как приказы. Невежество и национализм нашли отклик у обездоленных, сломленных, отчаявшихся людей, которым он обещал лучшую долю и величие. Неожиданно его поддержали массы»{1057}. Еще осенью 1938 года Троцкий пророчески предсказал, что «Сталин вскоре заключит союз с Адольфом Гитлером»{1058}. Как мы знаем, это пророчество изгнанника трагическим образом сбылось.

Троцкий видел приближение зловещего призрака войны, который приобретал все более реальные и грозные очертания. Но, увы, лидер международного левого движения искал спасения от мировой войны в… новой революции: «Если она не произойдет до войны, то сама война вызовет революцию, в результате которой рухнет как сталинский режим, так и фашистский»{1059}. Изгнанник мыслил старыми догматическими категориями и всю многогранную социальную действительность по-прежнему стремился втиснуть в прокрустово ложе схемы мировой революции. Даже когда мировая война уже разразилась, в феврале 1940 года – последнего года своей жизни – Троцкий писал американскому единомышленнику Уэлшу: «В этот ужасный период разгула мирового шовинизма… единственным путем выживания человечества является путь социалистической революции»{1060}.

В мировом политическом хоре все громче звучали металлические ноты милитаризма. Лишь одинокий голос далекого изгнанника с американского континента тщетно пытался перекричать лязг танковых гусениц. Но старые революционные молитвы в этом грохоте совершенно не были слышны. Троцкий, глядя далеко-далеко вперед, продолжал жить в иллюзорном мире навсегда ушедшей эпохи.

Глава 3

«Пасынок» эпохи

Активнейший из революционеров оказался лишним и ненужным человеком в революционную эпоху. Это есть печальная судьба личности.

Н. Бердяев

Последние год-полтора своей жизни Троцкий нередко выходил поздно вечером с Натальей Ивановной во двор своей маленькой крепости. Они садились на деревянную скамейку, похожую на русскую, деревенскую, стоящую у стены дома, и молча смотрели на быстро опускающийся полог южной ночи. Молчали. Иногда перебрасывались несколькими фразами. Снова молчали.

О чем они думали и говорили? Наверное, этого теперь уже никто не скажет. Даже у обреченного человека остается великая, может быть, самая великая, роскошь – свободно думать, парить мыслью над прошлым и будущим. Это единственный атрибут свободы, который отнять никто не в состоянии – будь то диктатор или трагические обстоятельства. Хотя эта роскошь может быть мучительно горькой, невыносимо печальной… Может, изгнанник мысленно возвращался в далекую Яновку? Но с годами даже мысленно все труднее попасть в исчезнувший мир своего детства – с теплом матери и близких людей, уже ушедших в мир теней. Или он вспоминал свои дерзкие побеги из ссылок, революционные триумфы и скитания? Более трети прожитой жизни Троцкий провел вдали от родины… Увидит ли он ее когда-нибудь? Троцкий теперь не сомневался, что отторгнут от нее навсегда. И эта необратимость жгла сознание горячими углями воспоминаний, заставляла в спазме сжиматься горло. Где он допустил непростительный промах? Как он мог просмотреть Сталина?

О чем бы ни думал Троцкий, его мысль то и дело возвращалась к тем едва заметным «бугоркам», где он много лет назад едва заметно «запнулся». В феврале 1940 года Троцкий напишет: «Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок…»{1061} Но свой революционный фанатизм и большевистскую одержимость он был не в состоянии считать ошибкой.

Иногда, правда, приходили на память мелочи, не имевшие, казалось, никакого отношения к революции. Троцкому вспомнилось почему-то о расстрелянной семье русского царя, на что члены Политбюро дали санкцию, и в этой связи – о записке заместителя особоуполномоченного Совнаркома Базилевича из далекого марта 1922 года:

«Предреввоенсовета Республики тов. Троцкому

Доношу, что 8 марта в Оружейной палате при вскрытии ящиков с имуществом бывшей царицы – без всяких описей – оказалось по оценке представителя Гохрана Чинарева (драгоценностей. – Д. В.) на 300 млн рублей золотом. Приглашенные ювелиры Котляр и Франц оценили следующим образом: если бы нашелся покупатель, который бы смог купить эти ценности как вещи, то оценка была бы в 458 700 000 золотых рублей… А коронационные ценности, те, что лежат в 2-х отдельных ящиках, – на 7 с лишним миллионов рублей…»{1062}

Троцкий помнил, что буднично доложил этот документ Ленину, а тот, наверное, распорядился использовать сокровища на нужды мировой революции… А еще через год, Троцкий это знал, начальник Гохрана А. Альский докладывал о выделении Коминтерну дополнительных сумм (главным образом, в виде ювелирных изделий) в размере 2 200 000 золотых рублей{1063}. Боже, при чем здесь золото царицы, сановников и церквей, если мирового пожара зажечь так и не удалось!..

Наталья Ивановна тихо опускала свою руку на колено задумавшегося мужа и, как всегда, уводила Троцкого от горьких дум: еще есть шансы, не все потеряно, будем бороться до конца, я с тобой… Троцкий сжимал руку жене: да, полог небытия над будущим еще не опустился. Нужно думать о нем.

Исаак Дейчер в своей превосходной книге о Троцком называет его пророком. Есть все основания присвоить изгнаннику этот «титул». Но Троцкий был не только пророком. Некоторые его пророчества больше походят на утопические мечтания, заимствованные у итальянца Кампанеллы, французов Сен-Симона и Мабли, англичанина Оуэна. Во времена Троцкого не писали, кажется, антиутопий, таких, как «Прекрасный новый мир» О. Хаксли, «1984» Дж. Оруэлла или «Партия лото» Ю. Айхенвальда, которые, по сути, отвергли утопии-пророчества Троцкого. А может быть, если быть точным, отвергли не эти самобытные художники, а сама жизнь?

В речи, произнесенной 24 ноября 1920 года на заседании Исполкома Коминтерна, Троцкий, полемизируя с голландским коммунистом Гертерои, назвал себя одним из «пасынков Восточной Европы»{1064}. Он еще не знал, что окажется «пасынком» своей эпохи. А ведь в свое время он с великой надеждой называл ее «эпохой последнего штурма»!{1065}

Пророк и пророчества

Троцкий был равнодушен к религии. Но Бердяев ошибается, утверждая, что Троцкий потому «ограничивается плоским замечанием, что не может найти психологического соприкосновения с людьми, которые умудряются одновременно признавать Дарвина и Троицу»{1066}. Нет, о религии революционер говорил – и не раз – в своих речах и статьях, но его никогда не интересовали великие библейские пророки Исайя, Иеремия, Иезекииль и Даниил. Эти нави (пророки) были провозвестниками, объявляющими волю Бога. Правда, Всевышний обезопасит себя в Священном Писании: «Если пророк скажет именем Господа, но слово то не сбудется и не исполнится, то не Господь говорил сие слово, но говорил сие пророк по дерзости своей».

Троцкий вещал от имени революции, за свою «дерзость» он мог рассчитывать только на марксистские индульгенции. И если в первой русской революции Троцкий мыслит и действует в ее национальных рамках, то уже с первых месяцев после победы Октября он зовет пролетариат Европы «сомкнуть ряды… под знаменем мира и социальной революции!»{1067}. После создания III Интернационала, в начале 1919 года, Троцкий не перестает убеждать себя, очередной конгресс и весь мир, что это «великое начало торжества пролетариата». В своей статье «Мысли о ходе пролетарской революции (в пути)» борец за великие перемены, как всегда, образно пишет: «История пошла по линии наименьшего сопротивления. Революционная эпоха ворвалась через наименее забаррикадированную дверь… Если сегодня центром Третьего Интернационала является Москва, то – мы в этом глубоко убеждены – завтра этот центр передвинется на Запад в Берлин, Париж, Лондон… Международный коммунистический конгресс в Берлине или Париже будет означать полное торжество пролетарской революции в Европе, а стало быть, и во всем мире»{1068}.

Троцкий глубоко убежден в том, о чем пишет и о чем говорит. Его речи так зажигательны, что верят этому не только рабочие, солдаты, студенты, но верят и революционеры, собравшиеся на заседание конгресса. Верят потому, что страстно хотят увидеть пророчество Троцкого сбывшимся. Всем кажется, что этот провидец видит дальше всех и способен предвосхищать то, что закрыто взору других пеленой сегодняшних будней. Поздравляя рабочих и работниц всей планеты с Первым мая, Троцкий как великий пророк восклицает: «Да здравствует Коммунистический Интернационал, Красная Армия всемирной революции! Да здравствует мировая революция и международный союз пролетарских советских республик!»{1069}. Троцкий говорит о мировой революции как о деле решенном, неизбежном, необратимом. Говорит и тогда, когда стало ясно: начался революционный спад, паводок революции стал уходить, обнажая бесчисленные мели заблуждений. Но его, Троцкого, это не смущает.

В 1923 году в Москве был создан Институт имени Карла Либкнехта. Троцкого пригласили выступить на торжественном заседании института. Как всегда его встречают овацией. Он все еще популярен в массах. Основная тема выступления одного из вождей русской революции и здесь прозвучала громко. О чем же говорил Троцкий 24 июня 1923 года? Приведу фрагмент из его речи: «…сейчас рабочий класс Германии движется по асфальту, но руки и ноги у него связаны классовым рабством. Мы шагаем по рытвинам, по оврагам, по ямам, по лужам, а ноги свободны. Вот этим, товарищи, характеризуется наше отличие от европейского пролетариата… Мир, нас окружающий, мощнее нас, и буржуазия не сдаст своих позиций без жестоких боев. Бои будут тем страшнее, чем более будет усиливаться коммунистическая партия, а она усиливается… Приближение мировой коммунистической революции означает, что нам предстоит пройти еще через большие бои…»{1070}

Идет отлив, а Троцкий говорит о приближении мировой революции. Он предрекает обострение классовых боев по мере усиления коммунистической партии. Эта мысль во многом перекликается с печально известным тезисом, который зловеще разовьет его вечный оппонент в 30-е годы. Пророчество Троцкого однозначно: мировая революция неизбежна, она приближается, она грядет. На чем же основывается такая уверенность коммунистического пророка?

Прежде всего Троцкий, как и другие ортодоксальные российские революционеры, безоглядно, фанатично верил в марксизм. Все, что было сказано великими немцами, не подвергалось сомнению. Полагаю, что сами Маркс и Энгельс никогда не могли даже предположить, что их учение, творчество, переписка будут канонизированы. Каждая их мысль представляется большевикам глубоко пророческой. Как говорится в Книге пророка Исайи, «всякое пророчество для вас то же, что слова в запечатанной книге, которую подают умеющему читать книгу и говорят: ”прочитай ее“; и тот отвечает: ”не могу, потому что она запечатана“»{1071}. И хотя русские революционеры «распечатали» Марксовы книги, их смысл для них остался святым, как в Книге Пророка Исайи. Троцкий и его единоверцы могли подвергать сомнению все, кроме марксизма. Веря в марксизм, Троцкий верил и в его железобетонные догматические постулаты. В этом и заключается парадокс: обладатель безусловно мощного интеллекта стал пленником утопической Идеи, в которую он фанатично поверил.

Но разве этим пленником стал один Троцкий? 2 марта 1919 года в своей речи при открытии I Конгресса Коммунистического Интернационала Ленин прямо заявил: «…победа за нами, победа всемирной коммунистической революции обеспечена»{1072}. Закрывая этот Конгресс через четыре дня, вождь русской революции выразился еще определеннее: «Победа пролетарской революции во всем мире обеспечена. Грядет основание международной Советской республики»{1073}. Его слова потонули в громе аплодисментов. Все верили, что всемирное счастье совсем близко. Оно рядом!

Уверенность Троцкого в осуществимости мировой коммунистической революции опиралась и на практический опыт. Та легкость, с которой большевики взяли власть, породила иллюзии, что этот исторический эксперимент можно повторить в любой стране. Да что в стране – во всем мире! Вначале эта уверенность как будто подтверждалась быстро поднимавшейся волной революционного движения на разных континентах. Возникли компартии. Вспыхнули революции в Венгрии, Германии, Китае. Оптимизм ленинского Интернационала захватил миллионы. Все это подпитывало веру Троцкого в возможность невозможного. Он полагал, что наряду с самой активной идейной работой Интернационала нужны и конкретные организационные шаги по революционному «раскачиванию» мирового сообщества. Он предлагает послать конный корпус в Индию для инициирования революции разгромить белополяков и открыть революционные ворота в Европу. Эти предложения не казались ему авантюрой.

Большевики пытались действовать на Западе, Юге, Востоке. Троцкий помнил, что после окончания I Конгресса Коминтерна Ленин написал в Туркестан Элиаве о необходимости спешно создать самостоятельную революционную базу: «Денег мы не пожалеем, пошлем довольно золота и золотых иностранных монет… Вести дело, конечно, архиконспиративно (как умели при царе работать…). Привет! Ленин»{1074}. А затем пошло. Карахан даже вычислил, что стоимость командирования каждого агитатора в Северный Китай и Корею составляет 10 тысяч рублей золотом{1075}. Для защиты Советской России и оказания помощи мировому пролетариату не хватало оружия. Троцкий предложил в октябре 1921 года дополнительно выделить 10 миллионов рублей золотом для закупки оружия в Америке. Ленин согласился{1076}. Троцкий верил, что революционную волну удастся поднять еще выше…

Самое поразительное, что с годами пророчество Троцкого о возможности коммунистической мировой революции не ослабевало. В мае 1938 года, незадолго до созыва Учредительного конгресса IV Интернационала, Лев Давидович Троцкий написал в Койоакане пространную программу действий, которую предлагал обсудить Международному секретариату и национальным секциям. В программе, красноречиво названной «Агония капитализма и задачи Четвертого Интернационала», он утверждал, что «стратегическая задача Четвертого Интернационала состоит не в реформировании капитализма, а в его низвержении»{1077}. Троцкий по-прежнему обвиняет социал-демократов в «пособничестве капитализму», отказывает профсоюзам в их революционной роли, призывает к созданию партий IV Интернационала и вооружению пролетариата. Он выражает уверенность, что выполнение этих требований создаст все необходимое для всемирной пролетарской революции. «Всякие разговоры о том, что исторические условия еще ”не созрели“ для социализма, представляют собою продукт невежества или сознательного обмана. Объективные предпосылки пролетарской революции не только ”созрели“, но и начали подгнивать. Без социалистической революции, притом в ближайший исторический период, всей культуре человечества грозит катастрофа»{1078}. Был бы готов авангард, заявляет Троцкий, а массы к революции уже готовы…

Сразу же после официального учреждения IV Интернационала Троцкий в своем приветствии американской партии троцкистов («большевиков-ленинцев»), направленном 18 октября 1938 года, предсказывает, что устремленность новой международной организации к мировой революции в течение ближайших десяти лет… станет программой миллионов и они «сумеют взять штурмом и землю, и небо!»{1079} Здесь Троцкий определяет уже конкретные временные рубежи начала очистительной планетарной революции.

Впрочем, он, как и Ленин, не раз пытался предвосхитить сроки прихода лучезарного будущего. И, как и Ленин, жестоко ошибался. Выступая на Всесоюзном съезде библиотекарей, Троцкий под веселый смех и аплодисменты говорил, что в силу большего культурного развития французский и английский пролетариат «лет через 10, 15, 20… – глядишь, а он нас в области социалистического строительства обскакал. Мы, конечно, в обиде нисколько не будем. Сделайте ваше одолжение, обскакивайте, мы давно дожидаемся…»{1080} Так он говорил в 1924 году, определяя сроки коммунистического свершения. Но и спустя полтора десятилетия Троцкий, по сути, говорит о тех же сроках…

Началась Вторая мировая война. Человечество сотрясалось от рокота в Европе танковых моторов, голос разума заглушался лязгом гусениц, а Троцкий и в этой ситуации видел выход только в революции… В феврале 1940 года он фиксирует для истории свою приверженность революционной идее в «Завещании», где, в частности, говорится: «Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности»{1081}.

Великий пророк великой утопической идеи… Страна, где Ленин, Троцкий и другие революционеры совершили социалистическую революцию, 70 лет, собрав все свои силы, оставляя на своем пути бесчисленные жертвы, двигалась к призрачной цели – коммунизму. Революции XX века – это великие социальные патологии движения… Если верно бессодержательное утверждение: «Мы называем коммунизмом действительное Движение, которое уничтожает теперешнее состояние»{1082}, то в коммунизме мы уже пожили в течение семидесятилетнего эксперимента. Пожили и… пришли к крупной исторической неудаче, которую едва ли кто может оспаривать. Если же исходить из того, что «основным принципом» коммунизма, как утверждал Маркс, «является полное и свободное развитие каждого индивидуума»{1083}, то страна, где проходил этот социальный эксперимент, дала такую чудовищную картину духовного и физического надругательства над «индивидуумом», какой история прежде не знала. Трудно поверить, что это может когда-нибудь повториться.

Великий пророк и его главное пророчество опровергнуты не теорией, не логикой, а самой жизнью. Это не означает, однако, что коммунизм не будет существовать как разновидность утопического учения или как проявление общественной мысли. И Г. Мабли, и Ж. Мелье, и Т. Кампанелла, и Т. Мор, и Т. Дезами, так же как и позднее великие мыслители К. Маркс и Ф. Энгельс, подготавливали духовную почву для поисков подлинного народовластия, гуманизма и справедливости. Таким образом, у более реальной концепции гуманного и демократического социализма исторический шанс, возможно, сохраняется. Коммунистическая Утопия, в которую верил Троцкий (и все мы на протяжении десятилетий), не могла осуществиться не только потому, что методы, формы достижения целей оказались ошибочными, а у Сталина и просто преступными, но прежде всего потому, что в центре всего учения не стояла свобода как главная социальная, экономическая и духовная ценность. Принятие за исходное, фундаментальное положение коммунистического учения диктатуры пролетариата, которой до последних дней жизни поклонялся Троцкий, предопределило глубокую ошибочность прогноза «дерзкого пророка».

Больше всего Троцкий пророчествовал в отношении судеб своей родины, социализма в СССР, будущности Сталину. Нужно сразу сказать, что в этой области его прогнозы в значительной мере оказались верными, а что касается исторической судьбы советского диктатора, – глубоко провидческими.

Наиболее смелые и глубокие прогнозы развития процессов на своей родине Троцкий сделал в книге «Что такое СССР и куда он идет?», переработанный вариант которой назывался «Преданная революция». В своих рассуждениях изгнанник делает ряд парадоксальных выводов: «…подавление советской демократии всесильной бюрократией, как и разгром буржуазной демократии фашизмом, вызваны одной и той же причиной: промедлением мирового пролетариата в разрешении поставленной перед ним исторической задачи. Сталинизм и фашизм, несмотря на глубокое различие социальных основ, представляют собою симметричные явления. Многими чертами своими они убийственно похожи друг на друга»{1084}. Знаменательное наблюдение! «Симметричные явления»…

Нынешний режим в стране, многократно повторяет Троцкий, не имеет будущего. «Чиновник ли съест рабочее государство, или же рабочий класс справится с чиновником? Так стоит сейчас вопрос, от решения которого зависит судьба СССР»{1085}. Троцкий полагает, что в Советском Союзе «неизбежна политическая революция» (не социальная), которая изменит форму Правления, устранив партийную и государственную бюрократию. Нужно, пишет Троцкий, «восстановить право критики и действительной свободы выборов», нужна «свобода советских партий», следует потеснить «дорогие игрушки» (строительство престижных дворцов) «в пользу рабочих жилищ». А также, прогнозирует революционный футуролог, «чины будут немедленно отменены, побрякушки орденов поступят в тигель. Молодежь получит возможность свободно дышать, критиковать, ошибаться и мужать. Наука и искусство освободятся от оков. Наконец, внешняя политика вернется к традициям революционного интернационализма»{1086}.

Многое из этого прогноза – устранение «бюрократического абсолютизма», свободное волеизъявление народа, гласность (по Троцкому, «свобода критики») – через десятилетия стало программой трудного обновления Советского государства. Троцкий, поднявшись над священным мифом мировой революции, ясно, осязаемо увидел, что то общество, которое строилось под руководством Сталина и его окружения, могло прийти только в тупик. Чувство исторической перспективы, социальной интуиции на сей раз ему не изменило: «Главная опасность для СССР – сталинизм»{1087}. В своей статье «Пора перейти в международное наступление против сталинизма» Троцкий убежденно пророчествует: «…мы уверенно бросаем вызов сталинской банде перед лицом всего человечества… Отдельные из нас могут еще пасть в этой борьбе. Но общий исход ее предопределен. Сталинизм будет раздавлен, разгромлен и покрыт бесчестием навсегда»{1088}.

Думаю, пророчество Троцкого в отношении Сталина и сталинизма – одна из главных его заслуг перед историей. Хотя сам он никогда не упоминал о своем вкладе в бетон тоталитаризма. А этот вклад велик, после Ленина – второй по значимости. Тем не менее Троцкий стал разоблачителем… Когда казалось, что монолитная империя непоколебима, а положение ее вождя в высшей степени прочно, далекий изгнанник не переставал будоражить мировое общественное мнение, привлекая внимание к опасности диктаторства Сталина, предрекая ему неминуемый крах. Здесь, конечно же, говорила и личная неприязнь и даже ненависть. Но главное все же заключается в анализе советской действительности, международного положения СССР, глубоких противоречий, связанных с перерождением партии и государства.

Троцкий, где рациональным, а где и интуитивным путем, пришел к выводу о временном силовом укреплении системы «бюрократического абсолютизма». В таком, затянутом ремнями военной опасности и «карательных органов» режиме система долго существовать не может. А любое ослабление этой «хватки», этого диктаторского обруча, с неизбежностью приведет общество, народ, партию к осознанию непреходящего значения тех ценностей, которые в Советском Союзе давно утрачены: свобода, народовластие, уважение разномыслия. Пророчество в отношении Сталина и сталинизма поразительно не только по своему содержанию, категоричности выводов, но и по времени их оглашения. Уже в 1926-м, 1927-м, 1928 годах и позже Троцкий не уставал говорить об обреченности сталинизма. Возможно, эта непреклонность в осуждении сталинского тоталитаризма, помноженная на истинное отражение действительности, является самой большой заслугой Троцкого перед историей.

Один из организаторов Красной армии, затворник из Койоакана пристально следил за политическими маневрами государств накануне войны. Троцкий еще в начале 30-х годов предсказал неизбежность Второй мировой войны. Пожалуй, наиболее поразительный прогноз грядущей войны, различных ее параметров содержится в статье Троцкого «Сталин – интендант Гитлера».

В ней он пишет, что «автор этих строк имеет право сослаться на непрерывный ряд собственных заявлений в мировой печати, начиная с 1933 года, на ту тему, что основной задачей внешней политики Сталина является достижение соглашения с Гитлером… Общие причины войны, – справедливо отмечает Троцкий, – заложены в непримиримых противоречиях мирового империализма. Однако непосредственным толчком к открытию военных действий явилось заключение советско-германского пакта… Сталин боится Гитлера. И боится не случайно. Армия обезглавлена. Это не фраза, а трагический факт. Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, кем был всегда: ограниченным провинциалом, без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора». Троцкий пишет далее, что «Пакт (о ненападении. – Д. В.) обеспечивает Гитлеру возможность пользоваться советским сырьем». Получается, ядовито констатирует автор статьи, что «Гитлер ведет военные операции, Сталин выступает в качестве интенданта…»

Ссылаясь на раннее заявление Димитрова о том, что Берлин планирует наступательные операции, Троцкий заявляет: «Осенью 1941 г. Германия должна открыть наступление против Советского Союза». Весьма вероятно, что через два года после оккупации Польши «Германия нападет на Советский Союз. В обмен за Польшу Гитлер предоставил Москве свободу действий в отношении балтийских лимитрофов[31]. Как ни велики, однако, эти ”выгоды“, они имеют в лучшем случае конъюнктурный характер, и их единственной гарантией является подпись Риббентропа под клочком бумаги»{1089}.

Как бы мы ни относились к Троцкому, соглашаясь или ставя под сомнение его прогнозы, нельзя не отметить: они были сделаны еще летом 1939 года!

Троцкий в ряде своих статей о предвоенных годах, и особенно в материале «Двойная звезда: Гитлер – Сталин», написанном в декабре 1939 года, но опубликованном только после его смерти, верно подметил маневры по периметру большого треугольника: СССР – Германия – западные демократии. Каждая из сторон пыталась обеспечить собственную безопасность за счет другого. Циничные торги, освященные декларациями, обман, дележ на «зоны интересов», умалчивание и сокрытие истинных целей – все это с избытком присутствовало в дипломатической практике того времени. Пророчества, сделанные Троцким перед войной, очень походили на аналитические обзоры историков и политологов наших дней, исследующих события тех далеких уже, предвоенных лет. Но их разделяют десятилетия!

Судьба Троцкого после революции была тесно связана с армией. Поэтому не случайно, что он довольно часто обращается к военной теме. В упоминавшейся книге «Что такое СССР и куда он идет?» Троцкий в разделе «Красная Армия и ее доктрина» несколько раз упоминает М. Н. Тухачевского, выделяя его среди советского высшего командования. Автор книги вспоминает, что в 1921 году Тухачевский обращался к Коммунистическому интернационалу с предложением создать при Президиуме ИККИ «Международный Генеральный штаб». Затем это свое письмо молодой полководец опубликовал в сборнике статей с выразительным названием «Война классов». Бывший Председатель Реввоенсовета охарактеризовал Тухачевского как «талантливого, но склонного к излишней стремительности полководца»{1090}. Троцкий еще не знал, что примерно в это время за самым молодым (43-летним) Маршалом Советского Союза шла слежка, что его подозревали в каких-то тайных намерениях, хотя у органов еще не было ясности, каковы прегрешения Тухачевского. Были лишь какие-то «сигналы». Когда Тухачевский в начале 1936 года был в служебной поездке в Лондоне и Париже, начальник 1-го отдела Главного разведывательного управления РККА корпусной комиссар Штейнбрюк регулярно доносил Ворошилову о том, что пишет о маршале буржуазная пресса. Сделаю, однако, отступление.

В целом парижские газеты весьма благожелательно говорили о красавце-полководце, отличавшемся гибким умом и покорявшем всех своей галантностью. Красный карандаш Ворошилова многозначительно подчеркнул слова Тухачевского, сказанные им о французских офицерах, с которыми он находился в немецком плену во время Первой мировой войны:

– Я никогда не забуду нашу дружбу. Мы встретились через двадцать лет, как у Дюма…

Товарищи по несчастью вспоминали подробности побегов, а затем Тухачевский сказал собеседнику:

– Вы приедете в Москву… Теперь мы не расстанемся на двадцать лет: теперь мы будем видеться гораздо чаще{1091}.

Далее в подборке переводов из парижской прессы, услужливо положенной на стол наркома, есть такие слова: «Маршал Тухачевский, бывший поручик императорской гвардии, является, конечно, самым блестящим военным в СССР… В 26 лет он был главнокомандующим Красной Армии, которая шла к Варшаве…»{1092}. Ворошилов, явно недовольный такой оценкой своего заместителя, жирно отчеркнул и эти фразы. Он их еще припомнит ему. В конце 1936 года Ворошилову стали известны и лестные отзывы Троцкого о Тухачевском.

Троцкий никогда не узнает о деталях скоропалительного судилища над М. Н. Тухачевским, И. Э. Якиром, И. П. Уборевичем, А. И. Корком, Р. П. Эйдеманом, Б. М. Фельдманом, В. М. Примаковым, В. К. Путной, состоявшегося 11 июня 1937 года. Но в целом он окажется прав, рассуждая о низкой степени готовности обезглавленной Красной армии к войне с Гитлером. Я приведу лишь две-три выдержки из записки Маршала Советского Союза С. М. Буденного наркому обороны К. Е. Ворошилову. Буденный входил в состав членов суда над Тухачевским и его «подельцами» и в своей записке изложил «свои впечатления по прошедшему процессу контрреволюционной военной фашистской организации». Буденный, в частности, пишет, что «заговорщики ориентировались на Троцкого и его блок». Докладная записка полна таких, например, характеристик, как эта: «Путна – это патентованный шпик, убежденный троцкист современного типа, действующего под знаменем фашизма». Он сам заявил, пишет Буденный, что после Гражданской войны «стал крепким сторонником Троцкого» и «считал: что говорит Троцкий – правда». Примакову, оказывается, говорится в записке, «Троцким была поставлена более серьезная задача – поднять в Ленинграде вооруженное восстание… В связи с этим специальным заданием Троцкого Примаков обрабатывал 25-ю кавдивизию во главе с командиром дивизии Зыбиным. По его словам, Зыбин должен был встретить на границе Троцкого при овладении повстанцами Ленинградом. Для этой же цели готовили одну стрелковую дивизию и механизированный корпус»{1093}.

В таком же ключе написана почти вся двадцатистраничная записка Буденного Ворошилову. «Легендарный красный конник» не жалеет бранных слов по адресу оклеветанных товарищей, особенно Тухачевского. Между тем сталинский маршал, видимо, случайно оставил в записке для будущих поколений историков интересную психологическую деталь. «Тухачевский, – пишет Буденный, – с самого начала суда, при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых, качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, все это неправда, все не соответствует действительности»{1094}.

Прав был Троцкий: обезглавленной армии будет крайне тяжело противостоять вермахту. Ведь ворошиловы и буденные, которых Троцкий хорошо знал со времен Гражданской войны, продемонстрируют свою полную несостоятельность на фронтах Великой Отечественной войны.

Я несколько отвлекся от пророчеств Троцкого, но, думаю, некоторые приведенные документы если не прямо, то косвенно подтверждают правоту оценок Троцким положения в военной сфере СССР, хотя о многом, что происходило в стране в конце 30-х годов, Троцкий не знал. Ну, например, мог ли он знать об этой записке наркома внутренних дел СССР, генерального комиссара государственной безопасности Н. И. Ежова в адрес Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова:

«Комкор тов. Капуловский направил на мое имя из Киева письмо с просьбой принять его. Он был мною вызван в Москву, где в беседе со мною изложил ряд фактов, о которых я предложил ему написать.

Копии двух его заявлений при сем прилагаю.

Ежов»{1095}.

Командир корпуса Иван Дмитриевич Капуловский, поручик царской армии, смелый офицер, затравленный подозрениями и близким арестом, писал просто фантастические вещи о Якире, Туровском, Шмидте, Гарькавом, Буравском, Примакове и других. Какая степень падения людей, доносивших один на другого! Что сделала с «красными командирами» сталинская система! Кстати, комкор Капуловский, написавший многостраничную записку на имя Ежова и приложивший к ней список на двадцать с лишним человек, не спас свою жизнь. В том же 1937 году он был арестован и расстрелян.

Оценка состояния Красной армии Троцким была верной. Разве военная система могла быть прочной, если, допустим, было достаточно телеграммы начальника 3-го отдела ГУГБ НКВД Миронова, командированного на Дальний Восток, чтобы указанные в ней Путна, Карпель, Кащеев, Вольский, Коммендантов, Ефремов, Фрумкин, Максимов, Тулько, Горшков, Атто, Ионов были арестованы. Телеграмма Миронова заканчивалась зловещими словами: «Арест остальных подготавливаем»{1096}.

Троцкий, даже не зная всех этих и иных подробностей повседневных будней в стране, партии, армии, по отрывочным данным прессы весьма верно представлял картину происходящего в СССР. Если глобальное мышление Троцкого в вопросах мировой революции здорово его подвело, то в отношении собственной родины его прогноз и пророчества по главным пунктам оказались верны: сталинизм не имеет будущего, от войны с Гитлером стране не уйти, низвержение Сталина с исторического пьедестала будет страшным.

…Изгнанник, меряя быстрыми шагами небольшой двор своего унылого убежища, не мог не думать о судьбе своих пророчеств. Сбудутся ли они? Ведь от того, насколько близки они к грядущей реальности, зависел уже сегодняшний день… Видимо, есть рациональная мысль в парадоксе Ницше: «Наше будущее дает предписания нашему настоящему»{1097}. Вечно ускользающему настоящему, в котором жили гонимые ветром истории скопища людей. Облик многих из них Троцкий сохранил для потомков в своих словесных портретах.

Кисть портретиста

Наверное, трудно найти другого такого политического, общественного и государственного деятеля, как Троцкий, который оставил бы потомкам такое количество литературных портретов выдающихся личностей. По моим подсчетам, Троцкий написал их более ста. Они публиковались в советской и буржуазной печати, российских и зарубежных издательствах. Портреты людей, оставивших свой след в истории, появлялись в «Киевской мысли», «Новом мире», «Нашем слове», «Начале», «Луче», «Борьбе», «Коммунистическом интернационале», «Правде», «Известиях», «Бюллетене оппозиции», выпусках «Война и революция», всевозможных сборниках, многих крупнейших западных газетах.

Наталья Ивановна была особенно большим почитателем литературного таланта мужа. Однажды в Париже, в 1934 году, прочтя очерк об Анатолии Васильевиче Луначарском, она, как вспоминали Росмеры, тихо воскликнула:

– Боже, до чего все люди разные в своей общей схожести!..

– Если бы люди были слишком одинаковы, – также негромко ответил Лев Давидович, – человечество давно бы погибло.

Думаю, что в этом мимолетном словесном обмене содержится одна из разгадок «живучести» образов, созданных Троцким. Многие из них не затерялись в потемках истории лишь благодаря мастерству Троцкого. Едва ли кто хорошо помнил бы, например, Эдуарда Давида, Гуго Гаазе, Георгия Замысловского, генерала царской армии Александра Николаева, Семена Клячко и некоторых других, не коснись их судьбы перо Троцкого. Я совсем не хочу нанести посмертную обиду этим людям. Нет. Просто время безжалостно, оно слишком быстро уносит из человеческой памяти тех, кто прошел по нашей грешной земле. Хотите в этом убедиться? Пожалуйста, проверьте себя: назовите имя и отчество ваших прабабушки и прадедушки. Бьюсь об заклад, что если они не были знаменитыми при жизни или если вы не «выращиваете» в своем фамильном альбоме генеалогическое дерево, вы едва ли сможете назвать их.

По нашей планете прошагало и навсегда исчезло более семидесяти миллиардов землян. Абсолютное их большинство для нас совершенно неизвестно. Чем глубже пласт истории, тем она безымяннее. В наше время люди нередко задерживаются на поверхности не только потому, что они оставили в ней след своими делами и мыслями, но и потому, что их образ запечатлен большим мастером.

Троцкий был именно большим мастером политического портрета. Хотя в предисловии к восьмому тому сочинений Троцкого «Политические силуэты» говорится, что это «статьи и очерки преимущественно о лицах. Эпоха освещается в них лишь попутно…»{1098}, трудно с этим согласиться. Я думаю, что самая большая ценность портретов Троцкого как раз и заключается в том, что ему поразительно хорошо удавалось через призму судьбы личности взглянуть на те или иные исторические события, на драму конкретного времени, на саму эпоху. Считая себя «пасынком» эпохи, Троцкий, как немногие другие, умел в нее вглядываться исключительно проницательно.

Значительное большинство политических, исторических и литературных портретов написаны им за рубежом. Складывается впечатление, что как только Троцкий оказывался за пределами отечества, он особенно пристально, подчас и пристрастно, всматривался в лица людей, которые были с ним рядом, с которыми он плечом к плечу боролся за великую идею или с которыми непримиримо враждовал. Можно было бы сказать, что на чужбине у него стало больше времени для описания лиц, запавших ему в душу и сердце. Но, думаю, не это главное. Оказавшись в изгнании, Троцкий, набрасывая штрихи к очередному портрету, как бы спрашивал у себя и этого человека: на чем «запнулась» русская революция, большевистская партия, Ленин, наконец, он сам? Портреты несут в себе этот неясный, «внутренний» вопрос, на который и сегодня пока что никто не может дать удовлетворительного ответа.

Чьи портреты создавал Троцкий? Были ли среди них главные? Попытаюсь ответить на эти вопросы.

Троцкого интересовали не только те люди, которые находились на гребне исторической волны, но и те, с которыми пересекался его путь; он одинаково внимательно следил за людьми, которых ценил и которых презирал. Портретист имел обыкновение сказать художественное, поэтическое слово и о тех, кто заканчивал свой земной путь. В его восьмом томе, сборниках, отдельных брошюрах и очерках даны «силуэты» многих, очень многих людей. Это прежде всего люди, причастные к революции: Виктор, Фридрих и Фриц Адлеры, Жан Жорес, Карл Каутский, Франц Шумайер, Георгий Плеханов, Лев Мартов, Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Яков Свердлов, Виктор Ногин, Франц Меринг, Михаил Фрунзе… – всех не перечесть.

Троцкий не обходил вниманием и тех, кого не «жаловал», к кому не испытывал симпатий. К ним относятся: Карл Каутский (он написал не единственный его портрет), граф Витте, Евно Азеф, Николай Второй, министры Хвостов и Сухомлинов, думские депутаты Пуришкевич, Гучков и Милюков. Особняком стоит портрет Гитлера, который Троцкий набросал во многих статьях и очерках.

Как бы на взлобке, подобно деревенской церкви, стоят портреты художников, литераторов, ученых. Они известны меньше, но написаны с блеском. Это портреты Василия Жуковского, Николая Гоголя, Александра Герцена, Николая Добролюбова, Глеба Успенского, Петра Боборыкина, Константина Бальмонта, Генрика Ибсена, Петра Струве, Леонида Андреева, Максима Горького, Анатолия Луначарского, Льва Толстого, Дмитрия Мережковского, Корнея Чуковского – всех и не перечислишь…

В последней эмиграции-изгнании ему пришлось написать немало портретов-некрологов на людей, которые ушли из жизни по чужой воле. Самый потрясающий, волнующий, страшно горький – портрет Льва Седова, своего старшего сына. Когда читаешь очерк, складывается впечатление, что Троцкий писал его кровью своего сердца. Он обжигает ненавистью к убийцам сына и неприкрытой болью за собственный «недосмотр», за обрыв последней надежды; в нем и мольбы к молодым – не забудьте вашего товарища. (Я еще вернусь к нему.) Печальны портреты Игнатия Райсса, Рудольфа Клемента, Якова Блюмкина, Нины Воровской, Андреса Нина и многих других.

Но я не назвал два главных портрета, которые Троцкий так и не закончил. Это политические портреты Ленина и Сталина. Две большие работы остались незавершенными. Почему же Троцкому не удалось написать эти книги, хотя писал он их (с перерывами) много лет? Что ему помешало исполнить задуманное?

Троцкий намеревался написать книгу о Ленине еще при его жизни. Вскоре после принятого решения он отдал распоряжение Бутову и Сермуксу, чтобы они «собрали в отдельные папочки» все бумаги, свидетельствующие об отношениях Ленина и Троцкого. Я уже писал, что после того как Троцкий накануне Октября примкнул к большевикам, у них с Лениным серьезных разногласий было немного.

Первые наброски книги о Ленине Троцкий сделал уже вскоре после его смерти. Вначале он хотел опубликовать просто книгу воспоминаний о Ленине. В фонде Троцкого сохранилась большая рукопись машинописного текста (объем более 200 страниц), которая включает в себя опубликованные и неопубликованные статьи («В годы гражданской войны», «Вокруг 1905 года», «Разрозненные заметки», «Верное и фальшивое о Ленине», «Маленькие о большом» и др.), некоторые наброски, фрагменты, размышления, посвященные вождю революции. Отдельными небольшими изданиями (в сокращенном виде) эти материалы увидели свет в 1924 году, когда вышла книга «О Ленине. Материалы для биографа». Книга очень фрагментарна. Наиболее впечатляют материалы приложения: «О пятидесятилетнем», «О раненом», «О больном», «Об умершем». При этом, как пишет Троцкий, «целый ряд обстоятельств опущен мною сознательно как слишком близкое отношение к злобам сего дня»{1099}. Первоначально, видимо, Троцкий намеревался опубликовать эту книгу быстро, ибо на первой странице рукописи напечатано:

«С согласия Государственного издательства чистый доход с этого издания предназначен на нужды пострадавших от наводнения ленинградских рабочих и работниц.

16 октября 1924 года»{1100}.

В этом фонде – записки, направленные «вождями» друг другу. Они тщательно систематизированы еще секретарями Троцкого, хронологически выверены. Троцкий пишет: «Во время заседания, обмена речами Ленин прибегал к записочкам, чтобы навести справку, узнать чье-либо мнение и таким образом сэкономить время… Иногда такая записочка звучала, как пистолетный выстрел около уха…»{1101} Такая манера общения со многими, пишет Троцкий, «требовала чрезвычайного расхода энергии». Нередко Ленин сам писал письма, подписывал конверты и сам заклеивал их.

Ленин рассказывал Троцкому, что он не любил работать со стенографистками:

– Не выходит, стесняюсь. Начнешь фразу, кончить сразу ее не можешь, а стенограф ждет, и это меня стесняет…

Обращения Ленина, записано у Троцкого, рождались «как письма, как остро-остро отточенные орудия момента…»{1102}

Некоторые наблюдения Троцкого, находящиеся в папках для книги о Ленине, весьма глубоки психологически, они своеобразно отмечают грани ленинского интеллекта:

«…На одном из заседаний Петербургского совета 1905 года Ленин присутствовал в Вольном экономическом обществе, на невысокой галерее зала заседания. Помню ленинский глаз из-под руки, прощупывающий и взвешивающий (каждого) всякого, кто выступал и говорил; то был особенный взгляд – взгляд с пристрастием, проникавший в подноготную, добиравшийся до глубоких истоков мыслей и чувств оратора и в то же время попутно просвечивающий его самого…»{1103}

Или вот еще фрагмент незавершенной рукописи: «После Конгресса (имеется в виду IV Конгресс Коминтерна. – Д. В.) Ленин участвовал в работе еще около трех месяцев до начала января. В эти последние месяцы, когда пульсация кровеносных сосудов в мозгу прерывалась закупорками и спазмами, ленинская мысль пульсировала мощно и отчетливо, как в самые лучшие времена его творчества. Позже, когда Владимир Ильич лишился речи, мы говорили врачам, что последние его статьи и письма, написанные в эти недели, поражают своей проникновенностью мысли. Можно сказать, что из-под ленинского пера даже в самые тяжелые периоды болезни не вышло ни одной строки, которая обнаруживала бы признаки ослабления ленинской мысли или ленинской воли и вообще была бы ниже ленинского уровня»{1104}.

Троцкий пытался, набрасывая портрет Ленина, сделать особый акцент на его духовных качествах. Например, он сделал попытку сравнить Ленина с Марксом. Не знаю, кому как покажется, но мне подумалось, что в этом сопоставлении Ленин явно проиграл. В черновике статьи «Национальное в Ленине», подготовленной в апреле 1920 года для «Правды», есть такие слова: «…самый стиль Маркса, богатый и прекрасный, сочетание силы и гибкости, гнева и иронии, суровости и изысканности, несет в себе литературные и эстетические направления всей предшествующей социально-политической немецкой литературы, начиная с Реформации и ранее.

Литературный и ораторский стиль Ленина страшно прост, утилитарен, аскетичен, как и весь его уклад. Но в этом могучем аскетизме нет и тени моралистики. Это не принцип, не надуманная система и уж, конечно, не рисовка, – это просто внешнее выражение внутреннего сосредоточения сил для действия. Это хозяйская, мужицкая деловитость, – только в грандиозном масштабе»{1105}. Почему так? Несколькими строками выше Троцкий еще и еще раз повторит свою старую мысль: «…наша история не дала в прошлом ни Лютера, ни Мюнцера, ни Мирабо, ни Дантона, ни Робеспьера. Именно поэтому русский пролетариат имеет своего Ленина…» Похоже, Троцкий хотел, но не решился сказать, что в отсутствие других корифеев фигура Ленина была более заметной.

Троцкий, много рассуждая о политических, волевых чертах Ленина, как-то неохотно касается его моральных качеств, часто просто не замечая ленинского коварства, жестокости и нетерпимости. Он не возразил, когда по предложению Председателя Совнаркома было принято, например, такое постановление: «Всех, проживающих на территории РСФСР иностранных подданных из рядов буржуазии тех государств, которые ведут против нас враждебные и военные действия, в возрасте от 17 до 55 лет заключить в концентрационные лагеря… В. Ульянов (Ленин)»{1106}.

Однажды Ленин показал Председателю Реввоенсовета книгу Р. Леви «Троцкий», изданную в Париже. Вечером Лев Давидович пролистал ее, задержавшись на 160-й странице с ленинской пометкой. Там было написано: «…нескончаемые заседания 20 и 21 февраля, на которых противопоставлена тактика и сторонники Троцкого и Ленина. Первый проповедует священную войну; второй только хочет сохранить власть, которую он захватил…» Ленинская рука зло и ревниво подчеркнула слово «только» и написала на полях: «вот болван!!!»{1107} Типично в ленинском духе абсолютной нетерпимости. Но Троцкий об этом не пишет…

Думаю, что Троцкий имел больше, чем кто-либо другой, прав и оснований написать наиболее обстоятельную, талантливую, неординарную книгу о Ленине. Ему было что сказать о человеке, с которым его четверть века связывали борьба, разногласия, острые ссоры, обидные взаимные уколы, сотрудничество, доверие, взаимное уважение и близость духа. Пожалуй, Троцкий первым сказал о серьезной опасности канонизации Ленина, которая вскоре после смерти вождя русской революции стала выражаться, по словам его ближайшего соратника, в «бюрократизации почитания и автоматизации отношения к Ленину и его учению»{1108}. Увы, голос предупреждения не был услышан. Крупный революционер, каковым несомненно был Ленин, человек, который часто ошибался, страдал, мучился, надеялся, но никогда не был земным богом, волею бюрократического абсолютизма превратился в икону, а его учение – в светскую религию. Тысячи бездарных монументов Ленина напоминали не о нем, а об идоле религиозной идеологии, о верности застывшим догматам. В конце концов это вызвало справедливый протест. Может быть, поэтому сейчас столь полярны взгляды на этого человека в нашем обществе. Все наши надежды и трагедии связаны в первую очередь с Лениным. Надежды, увы, не сбылись, а трагедий было в избытке.

В бумагах Троцкого то и дело встречаются письма, свидетельствующие о его намерениях «написать книгу о Ленине», – «ускорить работу над рукописью», «завершить наконец эту книгу» и т. д. Оказавшись на Принкипо, Троцкий пишет Росмеру, что хочет к осени написать книгу «Ленин и эпигоны»{1109}. Здесь же он говорит, что подумывает также подготовить работу «Личные характеристики (друзья и враги)», где ленинский портрет должен занять особое место.

Он направляет письмо в парижское издательство: «Моя работа над Лениным не вышла и не скоро выйдет еще из подготовительной стадии. Для перевода я смогу дать первые главы вряд ли ранее июля… 20 февраля 1934»{1110}.

Увы, его пребывание во Франции мало располагало к творчеству. Месяцем раньше он пишет Саре Вебер в Америку: «Наш переезд во Францию совпал с денежными затруднениями… В ближайшие месяцы 9/10 моего времени будет посвящено работе о Ленине…»{1111}

Так будет и в Норвегии, и в Мексике. Троцкому мешали текущие политические дела и обстоятельства: преследования, высылки, московские процессы и контрпроцесс, создание IV Интернационала, а затем и книга о Сталине. Троцкому не хотелось, чтобы книга о Ленине была скороспелой. Он слишком много связывал с ней. Я думаю, что после Принкипо Троцкий понимал, что окончит жизнь в изгнании. На какие-то неожиданные перемены в собственной стране оставалось все меньше и меньше надежд. С помощью книги о Ленине он хотел «отчитаться» перед историей и доказать будущим поколениям свою правоту. Ленин оставался пока и в СССР, и в остальном мире фигурой исторического, эпохального масштаба. Этой книгой Троцкий не без основания хотел сказать, что он, второй человек после Ленина в русской революции, делал все, чтобы спасти ее плоды, идеалы, надежды. И книга та виделась ему особенной, а потому ее нельзя было написать за три-четыре месяца, как «Преданную революцию». Самое главное, Троцкий, судя по отрывкам, фрагментам, публикациям о Ленине, хотел показать, как они с Лениным пытались спасти революцию. Ленин и он, Троцкий. Это должна была быть книга о «двух вождях» русской революции.

Можно возразить: ведь он уже написал о себе автобиографическую книгу «Моя жизнь»? Да, написал. Но, видимо, очень поспешил. Такие книги обычно пишут в конце жизненного пути, когда подводят итоги. Ему была известна и сдержанная оценка его автопортрета крупными художниками. Николай Бердяев отозвался о «Моей жизни» так: «Книга написана для прославления Л. Троцкого как великого революционера и еще более для унижения смертельного врага его Сталина как ничтожества и жалкого эпигона… Бесспорно, Л. Троцкий стоит во всех отношениях многими головами выше других большевиков, если не считать Ленина. Ленин, конечно, крупнее и сильнее, он глава революции, но Троцкий более талантлив и блестящ»{1112}. Такова оценка замечательного русского мыслителя. Николай Валентинов в своей почти неизвестной для советского читателя книге «Малознакомый Ленин» пишет о вождях Октября по-другому: «Оригинальность Ленина в том, что в его самооценке отсутствовало столь обычное и у многих больших людей – мелкое самолюбие, самолюбование. А всего этого было изрядное количество, например, в Троцком, после Ленина виднейшей фигуре Октябрьской революции. Троцкому не было и 48 лет, когда он начал писать автобиографию, с тщеславием рассказывать о своей жизни и свершенных в ней революционных подвигах»{1113}. Думаю, автопортрет Троцкого прославил его не как революционера, а как талантливого писателя. Он это, видимо, знал, поэтому хотел сказать о себе глубже и полнее, работая над портретом Ленина. Но, увы, так и не закончил его…

Все последние годы, которые Троцкому отмерила судьба (а точнее, московский диктатор), изгнанник отчаянно боролся с преследованиями, травлей, высылками, угрозами, клеветой. Он не мог уйти из жизни, не ответив Сталину. Да, Троцкий написал много уничтожающих статей о кремлевском руководителе. Ни одна его большая политическая статья не обходилась без язвительных, резких, разоблачительных абзацев о Сталине. Он произнес множество гневных, уничтожающих речей о московском тиране, сделавшем Кремль своим Акрополем!.. Но этого было мало. Троцкий давно задумал большой капитальный труд о человеке, который олицетворял российский термидор, стал вдохновителем невиданного в истории террора в собственной стране, искалечил его, Троцкого, жизнь, отобрал у него практически всех родных и близких.

Уже в январе 1936 года он писал своим сторонникам: «Цезаризм был (если не бояться анахронистических выражений) бонапартизмом античного мира. Историческое развитие показало (этого еще не знали ни Маркс, ни Ленин), что бонапартизм возможен и на социальных основах пролетарской революции… Все говорит за то, что пролетариату придется в конце концов сбрасывать сталинскую бюрократию путем революции»{1114}. Еще в августе 1930 года Троцкий опубликовал большую статью «К политической биографии Сталина»{1115}, которая явилась, по сути, кратким рефератом будущей книги.

Нужно отдать должное Троцкому: он хотел не просто показать Сталина Каином, но и высветить генетические истоки сталинизма как явления, олицетворившего «бюрократический абсолютизм».

Далеко не все получилось в этом произведении (написано было 11 глав, а вторая книга так и осталась незавершенной); в ряде мест присущий Троцкому талант публициста, историка, мыслителя как бы покинул его. Возможно, это одна из самых слабых книг Троцкого. Но согласитесь, трудно писать беспристрастно, если твое перо ежеминутно опускается в чернильницу ненависти. Но тем не менее, и это следует сказать особо, Троцкий верно определил многие истоки сталинизма – в сращивании государственного и партийного аппарата, в быстром усилении власти всесильной бюрократии, в ликвидации политических, духовных и идейных альтернатив в обществе. Но Троцкий был совершенно несамокритичен. Он не хотел и не умел говорить о собственных промахах. Во многих главных пороках системы, которые Троцкий стал критиковать после октября 1923 года, повинен он вместе с Лениным. Да, именно они, а также другие якобинцы русской революции. Немало его тоталитарных идей материализовалось в новом государстве. Он был одним из «главных архитекторов» «бюрократического абсолютизма». Троцкий никогда не говорил об этом, самом уязвимом, пункте своей биографии.

Свою высылку Троцкий, конечно, всегда считал незаконной. Правда, старший сын уже на Принкипо говорил отцу и матери: депортация в конечном счете спасла им всем жизнь (добавлю, пока!). Но тем не менее практика высылок родилась еще при Троцком, и он не протестовал против нее, а, наоборот, одобрял.

В «секретном» фонде Ленина, насчитывавшем 3724 неопубликованные работы, есть такая записка, набросанная химическим карандашом.

«Т. Сталин.

К вопросу о высылке из России меньшевиков, народных социалистов, кадетов и т. п., я бы хотел задать несколько вопросов ввиду того, что эта операция, начатая до моего отпуска, не закончена и сейчас.

Решено ли «искоренить» всех энесов (народных социалистов. – Д. В.)? Поглехонова, Мекотина, Горнфельда, Петрищева и др.?

По-моему, всех выслать. Вреднее всякого эсера, ибо ловчее.

То же А. Н. Потресов, Изгоев и все сотрудники «Экономиста» (Озеров и мн. другие). Меньшевики Розанов (врач, хитрый). Вигдорчик (Мигуло или как-то в этом роде). Любовь Николаевна Родченко и ее молодая дочь (понаслышке злейшие враги большевизма); Н. А. Рожков (надо его выслать, неисправим); С. Л. Франк (автор «Методологии»). Комиссия под надзором Манцева, Мессинга и пр. должна представить списки и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистить Россию надолго…

С ком. приветом, Ленин

17 июля 1922 г., Горки»{1116}.

Бессвязный текст Ленина, тем не менее, с пронзительной беспощадностью передает умонастроение главного вождя, наставляющего своего будущего преемника. Троцкий в то время считал это обычной «революционной практикой». Даже если Ленин знает «понаслышке», надо «выслать за границу безжалостно».

В своей статье «Наши разногласия», написанной в 1924 году, но не опубликованной сразу, Троцкий утверждал необходимость революционного радикализма революции: «Революции уже не раз погибали из-за мягкотелости, нерешительности, добродушия трудящихся масс… Революция может спастись, лишь перестроив самый характер свой на иной, более суровый лад и вооружившись мечом красного террора… Красный террор был необходимым орудием революции»{1117}.

Однако, оказавшись в изгнании, Троцкий справедливо клеймил террор Сталина, как бы оставляя за скобками свои старые взгляды на роль насилия в революционном переустройстве общества. В то же время Троцкий пытался говорить, что условия Гражданской войны, когда он использовал насилие только против врагов, и мирная обстановка 30-х годов слишком разнятся по своему политическому содержанию. Что верно, то верно. Но даже спустя годы Троцкий продолжал защищать правомерность декрета 1918 года о заложниках. Так, в своей знаменитой статье «Их мораль и наша» он заявил, что декрет «был необходимой мерой в борьбе против угнетателей»{1118}.

Троцкий помнил, как однажды Ленин показал ему письмо мэтра анархизма Петра Кропоткина:

«Уважаемый Владимир Ильич!

В ”Известиях“ и ”Правде“ помещено заявление, извещающее, что Соввластью решено взять в заложники эсеров из группы Савинкова и Чернова… и в случае покушения на вождей Советов решено ”беспощадно истреблять этих заложников“.

Неужели среди вас не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие меры представляют возврат к худшим временам средневековья и религиозных войн, что они недостойны людей, взявшихся созидать будущее…»{1119}.

Троцкий посмотрел на резолюцию Ленина: «В архив… 21 дек. 1920 г.». Соратник Ленина был с ним согласен и в этом вопросе.

В упорном стремлении Троцкого защитить «свое» насилие и осудить сталинское видна явная непоследовательность яростного критика Сталина. Хотя еще раз повторю – историческая обстановка, условия применения карательной силы действительно были различны.

Троцкий с большим трудом писал книгу о Сталине. Он не мог по-настоящему анализировать, сопоставлять, объективно рассматривать различные факторы и параметры, определяющие цвета, оттенки, черты зловещего портрета. Он жаловался Наталье Ивановне:

– Идет трудно. Невыносимо тяжело писать спокойно о негодяе. Легче вылить флакон черных чернил на лист бумаги. Я могу писать об этом Каине только так – и показывал при этом фрагменты статьи, которую он готовил. Там легким, ясным почерком были выделены строки: «Методы сталинизма доводят до конца, до высшего напряжения и, вместе, до абсурда все те приемы лжи, жестокости и подлости, которые составляют механику управления во всяком классовом обществе… Сталинизм – сгусток всех уродств исторического государства, его зловещая карикатура и отвратительная гримаса»{1120}.

Все сказанное Троцким о Сталине и сталинизме верно. Но когда говорится только о «политической гангрене сталинизма», о том, что «Сталин – похмелье революции», а «сталинизм – контрреволюционный бандитизм», это постепенно начинает надоедать читателю. Ненависть – не лучший союзник художника и мастера.

Троцкий мучительно вспоминает последние дни своего членства в ЦК. Былое вновь высвечивает Сталина как главного организатора его травли. Он тщательно воспроизводит подробности: «В 1927 году официальные заседания ЦК превратились в поистине отвратительные зрелища. Никаких вопросов не обсуждалось по существу… Назначением двух официальных заседаний ЦК была травля оппозиции заранее распределенными ролями и речами. Тон этой травли становился все более необузданным. Наиболее наглые члены высших учреждений непрерывно прерывали речи опытных лиц сперва бессмысленными повторениями обвинений, выкриками, а затем руганью, площадными ругательствами. Режиссером этого был Сталин. Он ходил за спиной президиума, поглядывая на тех, кому намечены выступления, и не скрывал своей радости, когда ругательства по адресу оппозиционеров принимали совершенно бесстыдный характер…»{1121} Троцкий, работая над книгой, искал в памяти события, факты, которые могли бы побольнее уколоть советского диктатора. Подчеркивая постоянно злобность и мстительность этого человека, он терял нечто важное, существенное. Но затем как бы спохватывался и вновь возвращался к социально-политическому анализу сталинизма.

Троцкий был прав в главном – он, по сути, пришел к выводу, который время само сделало позднее, а именно: сталинизм, родившийся как попытка решительного исторического опережения, превратился в конечном счете в реальный факт огромного исторического отставания. Сравнивая Сталина с другими политическими деятелями, Троцкий отводит ему роль неприметного статиста: «Нынешние официальные приравнивания Сталина к Ленину – просто непристойность. Если исходить из размеров личности, то нельзя поставить Сталина на одну доску даже с Муссолини или Гитлером. Как ни скудны ”идеи“ фашизма, но оба победоносных вождя реакции, итальянский и германский, начинали сначала, проявляли инициативу, поднимали на ноги массы, пролагали новые пути. Ничего этого нельзя сказать о Сталине. Большевистскую партию создал Ленин. Сталин вырос из ее аппарата и неотделим от него…»{1122}

Портрет Сталина – последний из портретов, который Троцкий пытался написать, – как я уже говорил, не был закончен. Оригинал портрета смертельно боялся своей копии, рождавшейся под кистью-пером далекого мастера революции. Возможно, это единственный случай в истории, когда «натурщик» убивает художника до завершения портрета. Но весьма символично то, что Троцкий закончил свой земной путь, когда писал книгу о Сталине, развенчивая страшнейшего из тиранов. В портрете, который создало время, мазки Троцкого – одни из самых заметных, уверенных и резких.

Литературно-политические портреты Троцкого читать очень интересно. Порой поражает афористическая точность исторических оценок: «…несчастье Плеханова шло из того же корня, что и бессмертная заслуга: он был предтечей. Он не был вождем действующего пролетариата, а только его теоретическим предвестником. Он полемически отстаивал методы марксизма, но не имел возможности применять их в действии. Прожив несколько десятков лет в Швейцарии, он оставался русским эмигрантом». Заканчивает очерк Троцкий призывом: «Пора, пора написать о Плеханове хорошую книгу»{1123}.

Порой Троцкий, верно отображая главную мысль при характеристике личности, кокетничает с фразой, демонстрирует свою виртуозность во владении словом. Вот, например, каким выглядит черновик его статьи о Жане Лонге, подготовленной в 1919 году для журнала «Коммунистический Интернационал», с которым он одно время активно сотрудничал: «…теперь, когда класс открыто идет на класс, когда исторические идеи вооружены до зубов и решают свою тяжбу сталью, каким оскорбительным издевательством над нашей эпохой являются ”социалисты“ типа Лонге. Мы его только что видали: кланяется направо, расшаркивается налево, молится великому Гладстону, который обманывает Ирландию, склоняется перед своим физическим дедом Марксом, который презирал и ненавидел лицемера Гладстона, восхваляет царского наперсника Вивиани, первого министра президента империалистической войны, сочетает Ренана с русской революцией, Вильсона с Лениным, Вандервельде с Либкнехтом, подводит под ”право народов“ фундамент из рурского угля и тунисских костей и, проделывая все эти невероятные чудеса, перед которыми глотание зажженной пакли является детской забавой, Лонге остается самим собой, куртуазным воплощением официального социализма и увенчанием французского парламентаризма»{1124}. Такой большой текст – и всего две фразы! Стремление Троцкого показать «буржуазность» социализма Лонге вылилось, по существу, в демонстрацию эрудиции автора. Такие портреты в его реестре есть: там он не столько пишет о конкретном лице, сколько демонстрирует свою литературную технику и мастерство.

У Троцкого-портретиста исключительная образность и красочность письма. Но главное для него – политическая позиция героя. Вот что он пишет в своем очерке о Петре Струве, опубликованном в 1909 году: «Главный талант Струве или, если хотите, проклятие его природы в том, что он всегда действовал «по поручению». Идеи-властительницы никогда не знал; зато всегда стоял к услугам выдвигающихся классов – для идеологических поручений… в будущем сможет утешаться разве лишь Длинным политическим титулом своим в новом издании словаря Брокгауза: сперва марксист, затем либерал-идеалист, а после того славянофил-антисемит и великороссийский империалист… из голынтинских выходцев»{1125}.

Большинство его портретов написаны только темными тонами или только светлыми. У него как у истого большевика была позиция: или союзник, или противник; или друг, или враг. И если враг – на портрете нет ни одного светлого пятна. В черновике статьи «Царская рать за охотой» Троцкий пишет о Николае II: «Тупой и запуганный, ничтожный и всесильный, весь во власти предрассудков, достойных эскимоса, с кровью, отравленной всеми пороками рода царских поколений…»{1126} Чувство меры здесь явно изменило Троцкому. Не с тех ли пор у нас русского императора изображали абсолютным ничтожеством? Троцкий не хотел замечать сильных сторон облика последнего царя: невозмутимость в самых трагических ситуациях, мужество, державное достоинство и т. д. Но по Троцкому: раз император – значит, средоточие зла и низостей…

Троцкий понимал, что история – не просто смена времен и эпох. Это бесконечная галерея лиц, оставивших свой след на земле. В 1901–1902 годах Троцкий сделал ряд набросков к портретам В. А. Жуковского, Н. В. Гоголя, А. И. Герцена, Н. А. Добролюбова, очень любимого им Г. И. Успенского. Для всех них характерны многоцветность, разнообразие оттенков и в то же время интеллектуальная расплывчатость, акцентирование внимания лишь на каком-то нюансе характера или судьбы. В этих работах Бронштейн (тогда он еще не был Троцким) предстает как начинающий импрессионист, быстро накладывающий свои впечатления-мазки на полотно.

Работая, например, над очерком о Жуковском, молодой литератор «нажимает» на его романтизм: писатель «приспособил к русскому климату немецких и английских чертей – и тем насадил в России романтизм». Каков романтизм Жуковского? «Это – желание, стремление, порыв, чувство, вздох, стон, жалоба на несовершенные надежды, которым не было имени, грусть по утраченном счастье, которое бог знает в чем состояло… Всю свою жизнь писатель прожил в оранжерейной атмосфере… И во всю жизнь, во всю долгую жизнь Жуковского, кошмары крепостного права не тревожили его поэтического полусна»{1127}.

Иногда молодому публицисту удается одной-двумя фразами сказать во сто крат больше, чем кому-нибудь другому: «…Гоголь-сердцевед, Гоголь-юморист, Гоголь-реалист, выведший на лобное место всероссийскую пошлость, узость, бездеятельность, маниловщину… Кто посмеет бросить ныне камень осуждения в великого мученика совести, который так страстно искал истины и ценой таких страданий покупал заблуждение?»{1128} Поразительно умение совсем молодого Троцкого в парадоксально-афористической форме ярко высветить основную черту личности, портрет которой он создавал: «великий мученик совести…»

О Герцене Троцкий написал то, что сегодня в какой-то степени можно отнести и к нему самому: «Мы, по-видимому, вступаем в ”эпоху“ реставрации или, пожалуй, легализации Герцена, что естественным образом создает или обновляет некоторый культ его личности. Мы искренно и глубоко убеждены, что личность Герцена настолько громадна, выпукла, заслуги его в истории развития русского общественного самосознания столь велики, что исключают надобность и возможность какой бы то ни было переоценки, преувеличения…»{1129} Троцкий не мог знать, что в некотором смысле он в чем-то повторит общественную судьбу Герцена. Конечно, его «Бюллетень оппозиции» не был так возвышен, как «Колокол» Герцена, но их роднила мятежность духа и тоска по свободе для родины. Хотя для революционера XX века свобода была закована в классовые обручи, а у Герцена она витала высоко над извечным эгоизмом социальных групп.

Охватывая своим взором целую эпоху мастеров слова, Троцкий явно не симпатизирует декадансу, мистике, глубоко субъективной философичности целого ряда видных русских литераторов в начале нынешнего столетия. Особенно достается Константину Бальмонту и Дмитрию Мережковскому. В очерке «О Бальмонте» Троцкий сыграл с поэтом злую шутку: напечатал в начале статьи стихотворение Бальмонта в шестнадцать строк; при этом последнее четверостишие поставил первым, третье – вторым и т. д. Другими словами, «перестроил» стих. И спрашивает, заметил ли это читатель. Действительно, не зная стихотворения, обнаружить это невозможно. Троцкий в восторге: он «доказал», что Бальмонт – «верный носитель декадентского идеала, который ”эмансипирует“ поэтическую строку от здравого смысла…»{1130}

«Подковырнув» таким образом своеобразного поэта, Троцкий откровенно высмеивает формалистические увлечения Бальмонта, который «беззаботно приплясывает» в такт стиху и «приседает на рифмах». Читая очерк о поэте, закончившем свою жизнь, как и Троцкий, в изгнании, еще раз убеждаешься: неординарным, нестандартным, необычным людям и самобытному таланту всегда жить трудно. Усредненность, обычность, конформность не вызывают столь ядовитых тирад. Но… их носители редко удостаиваются собственных портретов.

Троцкий давно интересовался публикациями Дмитрия Мережковского и его жены, Зинаиды Гиппиус. Она интересовала Троцкого не столько как поэтесса (к ее стихам он относился насмешливо-иронически), сколько как писательница-портретистка. Будучи уже на Принкипо, изгнанник с интересом прочел воспоминания этой женщины о великих современниках, которых она знала лично, – о А. Блоке, А. Белом, Ф. Сологубе, В. Розанове, Л. Толстом, А. Чехове и других. Книга называлась «Живые лица. Синяя книга: петербургский дневник 1914–1918» (напечатана в Белграде). Троцкий не мог не отдать должного мастерству и наблюдательности писательницы, не преминув, правда, высмеять ее мистику, о которой интеллигенция Петербурга еще на пороге века рассказывала анекдоты. Многие знали, что для Гиппиус число 9 было кошмаром. Оно, как писала поэтесса, преследовало ее всю жизнь. В этой цифре ей виделся перст Провидения. Возможно, что так все и было. Троцкий никогда не узнает, что ее муж, Дмитрий Мережковский, умрет 9 декабря 1941 года, а она сама – 9 сентября 1945 года…

Дочь обер-прокурора Сената Николая Романовича Гиппиуса, выходца из Мекленбурга, горячо встретив Февраль 1917 года, отпрянула от Октября со страхом и ужасом:

Лежим, заплеваны и связаны,

По всем углам.

Плевки матросские размазаны

У нас по лбам.

Столпы, радетели, воители

Давно в бегах.

И только вьются согласители

В своих Це-ках.

Мы стали псами подзаборными

Не уползти!

Уж разобрал руками черными

Викжель пути…{1131}

Стихотворение датировано 9 ноября 1917 года. Троцкий отчеркнул в сборнике эти четверостишия, негодуя. Ему, архитектору русской революции, было трудно понять, что это страшный облик того времени…

Он явно не принимал творчества Мережковских, но… часто к нему обращался. Когда после депортации начались его скитания и Троцкий оказался во Франции, он несколько раз спрашивал старшего сына:

– Что слышно о Мережковских? Так же пописывают камерные романы и стихи? И так же с антисоветским акцентом?

Седов не мог ответить на подобные вопросы: ему было не до Мережковского и Гиппиус…

Что касается Мережковских, то их, в свою очередь, мало интересовал Троцкий. Он был одним из тех, кто лишил их почти всего. Когда я положил скромные цветы на неухоженные могилы З. Гиппиус и Д. Мережковского, навечно оставшихся в аллеях русского кладбища Сен-Женевьев де Буа, то подумал: эти наши соотечественники никогда не смогли принять того, с чем согласились все мы. Отрицая нарождающуюся реальность несвободы, они оказались исторически правы.

Троцкий не хотел понять Мережковского – оригинального художника и мыслителя, утверждавшего, что каждый человек пуст без Бога. На это портретист отвечал:

– Меж фундаментом культуры и куполом мистики, там, где должна помещаться «правда о спасении общественности», у него царит откровенная пустота, которую наполнить он раз и навсегда бессилен{1132}.

Троцкий несправедлив к Мережковскому. Он всегда категоричен. В его оценках нет и тени сомнения. Ведь он не критик, а революционер!

Портреты Троцкого – ясные реалистические полотна. Многие из них оптимистичны. Гораздо больше – ядовито-саркастических. Немало полотен, которые подобны реквиему. Как я уже говорил, самый потрясающий и ошеломляющий – портрет старшего сына Льва Львовича Седова. Очерк озаглавлен красноречиво: «Лев Седов, Сын, друг, борец». Думаю, что портрет сына – один из самых лучших в бесконечно длинной галерее словесных образов, созданных Троцким.

Когда читаешь внешне простые строки о жизни мальчика-юноши, то перед мысленным взором бегут немые черно-белые кадры тогдашней революционной хроники: «…его отрочество проходило под высоким давлением. Он прибавил себе год, чтобы поскорее вступить в комсомол, который кипел тогда всеми страстями пробужденной молодежи. Молодые булочники, среди которых он вел пропаганду, награждали его свежей булкой, и он радостно приносил ее под порванным локтем своей куртки. Это были жгучие и холодные, великие и голодные годы. По собственной воле Лев ушел из Кремля в пролетарское студенческое общежитие, чтоб не отличаться от других. Он отказывался садиться с нами в автомобиль, чтоб не пользоваться этой привилегией бюрократов. Зато он принимал ревностное участие во всех субботниках и других ”трудовых мобилизациях“, счищал с московских улиц снег, ”ликвидировал“ неграмотность, разгружал из вагонов хлеб и дрова, а позже, в качестве студента-политехника, ремонтировал паровозы…» В конце очерка слова: «Мы не верим, что его больше нет, и плачем, потому что не верить нельзя… Вместе с нашим мальчиком умерло все, что еще оставалось молодого в нас самих…»{1133}

Читая очерки-портреты Троцкого, нельзя быть равнодушным. Перо большого мастера заставляет читателя удивляться, негодовать, страдать, восхищаться, поражаться, спорить с автором, соглашаться и снова категорически спорить. Природа была щедра к нему: она наделила его не только способностью глубоко, гибко и широко мыслить, но и самым активным образом реализовывать свои мысли. Троцкий любил писать очерки о людях. Делал он это по какому-то внутреннему зову. Портреты не похожи один на другой не только потому, что «натурщики» были разными людьми. Дело в том, что Троцкий каждый раз занимал новую, оригинальную позицию, менял ракурс, угол интеллектуального «освещения».

Троцкого часто уговаривали написать о конкретном лице. Весной 1924 года, например, Л. Л. Авербах попросил его написать очерк о Я. М. Свердлове, попутно поставив ряд писательских, литературных вопросов. Троцкий отказался. Вероятнее всего, он бы написал панегирик, хотя во ВЦИКе все знали, что Свердлов как революционер был беспощаден и страшен в повседневных делах. Его подпись стоит на ряде документов, решивших судьбы многих-многих людей.

Это за его подписью пошла на Дон печально известная директива ЦК от 24 января 1919 года о расказачивании, которая требовала физического уничтожения многих тысяч казаков. Это после его «команд» появились страшные документальные свидетельства, подобные этому:

«Москва, Енукидзе

Сегодня прибыли в Орел из Грозного 403 человека мужчин и женщин казачьего населения в возрасте 14–17 лет для заключения в концлагерь без всяких документов за восстание…»{1134} Страшно читать эти телеграммы и семь десятилетий спустя…

Свердлов, этот якобинец из Нижнего Новгорода, сын ремесленника-гравера и печатника, видел смысл революции в беспощадности к себе и другим.

Авербах получил письмо, в котором Троцкий отвечает критику: «Литература прежде всего расширяет поле зрения и лишь отчасти и далеко не всегда воздействует на угол зрения… Литература не есть микрокосм, а есть часть макрокосма…»

В словах этих, не бесспорных, но очень глубоких, Троцкий выражает свое отношение к политическому и литературному портрету. Кстати, в том же письме Троцкий весьма своеобразно и откровенно характеризует Горького (в изгнании он напишет о нем очерк): «Коммунистический характер произведений Горького более чем сомнителен. В них много анархо-индивидуализма, обывательской ограниченности, скрытой мистики и пр. Это было бы опасно и заставило бы нас поставить крест на Горьком, если бы воспитание пролетариата определялось целиком или главным образом литературой…»{1135}

Для Троцкого портрет исторической личности – это ее социальная и художественная оценка, своего рода «приговор» вечности, которая редко дает отсрочки платежей по моральным векселям. По сути, Троцкий, создавая портреты, как бы корректировал (а часто и пересматривал) марксистский тезис о «решающей роли народных масс», исподволь «заселяя» историю людьми, прошедшими по земле и оставившими на ней свой след. В храме цивилизации, который Троцкий намеревался сделать коммунистическим, по его мнению, должны быть массы и личности. И хотя очеркист не раз критиковал Михайловского и Карлейля за преувеличение значения в истории роли личностей, своей политической и литературной практикой он говорил в значительной мере другое.

Как бы мы ни относились к портретам Троцкого и к нему самому, нельзя не признать: это не манекены, не тени, не плакатные фигуры. Возможно, главным достоинством его портретов является способность отражать то, что описать крайне трудно: работу мысли его «натурщика». Троцкий понимал, что каждая личность – это бесконечный лабиринт мыслей, в котором, однако, всегда видна цельная «система». Люди у Троцкого – персонажи исторической драмы, в которой сам автор был и героем, и неудачником, и режиссером, и сценаристом. Изгнанник давно стал вглядываться в зеркало истории. Взгляд его был зорким, проницательным, хотя собственное изображение нередко заслоняло или даже искажало события драмы, участником которой он был.

Летописец революции

Патриарх исторической науки Геродот считал, что задача летописца состоит в том, «чтобы от времени не изгладилось в памяти все, что совершено людьми, а также чтобы не заглохла слава о великих и достойных удивления деяниях…»{1136} Геродот, созерцая греко-персидские войны (500–449 гг. до н. э.), стал писать «истории». Троцкий, который по праву является выдающимся историком, не просто созерцал, а творил то, о чем он затем спешил поведать людям.

На всех исторических описаниях революционера лежит печать личного опыта. Может быть поэтому, обращаясь к историческим сочинениям Троцкого, мы не только сухо отмечаем «этапы», «периоды», «эпохи» человеческой эволюции, как бывает при чтении обычной исторической литературы, но чувствуем борение страстей, воль, интеллектов людей, прошедших по сцене бытия. История по Троцкому – это бесконечная галерея: лиц, сражающихся, смятенных, одержимых, действующих в соответствии с объективными законами развития. Троцкий всем своим творчеством старался показать, что история развивается «по Марксу» не в фатальном смысле, а с точки зрения закономерности ее «технологии». По сравнению со многими писателями периода русских революций Троцкий никогда не ограничивается событийной летописью. Он стремится подняться до высот философии истории. Прошлое для него – это всегда драма идей и драма людей.

Я не знаю ни одного марксиста, который бы так подробно, масштабно и увлеченно описал все три русские революции. К ним можно относиться по-разному, но нельзя не признать: в книгах Троцкого изложена большевистская версия революций. Не поняв эту версию, трудно понять советское прошлое. О первой революции Троцким написано множество статей. Это, пожалуй, еще не «история» в собственном смысле слова, а горячие «сводки» с поля боя, которые по прошествии десятилетий стали летописью первого штурма самодержавия. «Революция пришла, – писал Троцкий, – и закончила период нашего политического детства. Она сдала в архив наш традиционный либерализм с его единственным достоянием: верой в счастливую смену правительственных фигур»{1137}. Троцкий как революционный радикал полагал, что была возможность всероссийского восстания, но этому помешал ряд обстоятельств, и особенно – нерешительность демократических либералов. Поэтому «наша борьба за революцию, – подчеркивал Троцкий в статье ”Что же дальше?“, – наша подготовка к революции будет… беспощадной борьбой с либерализмом за влияние на массы…»{1138}

Троцкий своими статьями о первой русской революции представляет потомкам широчайшую панораму событий, процессов, лиц, противоборств. Это статьи о Булыгинской думе[32], профессоре П. Н. Милюкове, октябрьской стачке; речи на заседаниях Совета рабочих депутатов, ответы Витте; статьи о «Сыне Отечества» и «Новом времени», о Георгии Плеханове и Петре Струве… Летопись революции пока бессистемна, фрагментарна, стихийна. Повторюсь: это еще не собственно «писаная» история, а ее импульсивное отражение. Тем не менее для человека, интересующегося историческим срезом того времени, многочисленные статьи Троцкого о первой русской революции – богатая пища для размышлений. В своем письме в Истпарт, направленном в августе 1921 года, Троцкий уже спустя полтора десятилетия после революционных событий начала века делает важные дополнения и оценки по поводу минувшего{1139}. Он как бы примеряется к мантии летописца. Но в этих исторических заметках пока почти что отсутствует он сам. Лишь изредка говорит Троцкий о себе. Исторический эгоцентризм, в котором позже биографы не без оснований начнут обвинять революционера, пока еще отсутствует.

Первую серьезную попытку рассказать об Октябрьской революции Троцкий предпринял уже через несколько месяцев после памятных событий драматической ночи с 25 на 26 октября 1917 года. Находясь на переговорах в Брест-Литовске, он вечерами готовил очерк, который вышел в виде небольшой книжки, выдержавшей много изданий в России и за рубежом.

Настоящим историком Троцкий стал в 50 лет. К этому времени переменчивая судьба испытывала его на духовную прочность. По мнению наиболее серьезных исследователей жизни и трудов Троцкого, к лучшим книгам из всего созданного им относится «История русской революции» в двух томах и автобиографическая двухтомная книга «Моя жизнь». Даже если бы изгнанник не написал больше ничего, кроме этих работ, его имя навсегда бы осталось в ряду талантливых исторических писателей. Почти в 50 главах и приложениях обширного труда о революциях 1917 года Троцкий развертывает огромное полотно в двух актах: Февраль и Октябрь. Сейчас единственный черновик этой работы находится в архиве Гуверовского института по проблемам войны, революции и мира при Стэнфордском университете. Почему документы Троцкого оказались там?

Дело в том, что Борис Николаевский, перебравшийся в США еще до войны, продал в 1963 году «свой» архив этому институту. Каким образом рукописи Троцкого попали к Николаевскому, не совсем ясно. Как я писал раньше, Троцкий, перед тем как перебраться в Норвегию, передал часть архива Институту исторических исследований на улице Мишле, 7, в Париже. Там работал и Николаевский. Архив этого института в ночь с 6 на 7 ноября 1936 года был разграблен. Куда девались многие рукописи, статьи, письма («весом в 80 кг», как писал Л. Седов), теперь мы знаем. Все они – в подлинниках или в копиях – перекочевали по частям в Москву. Многие документы докладывались лично Сталину. Роль М. Зборовского в этой длительной операции нам известна. В почте, которую ежедневно доставлял вождю А. Н. Поскребышев, не раз встречались доклады такого рода:

«Совершенно секретно.

Секретарю ЦК ВКП(б) – тов. Сталину.

Направляю Вам 103 письма, изъятые из архива Троцкого в Париже.

Письма содержат переписку Троцкого с американским троцкистом Истменом и его женой Еленой Васильевной Крыленко за 1929–1933 гг.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

Ежов»{1140}.

Ну а как некоторые материалы попали к Николаевскому?

Борис Николаевский, который пережил Троцкого на 26 лет, увлекался коллекционированием редких документов, фотографий, писем о российском революционном движении. В США он оказался в год смерти Троцкого и вместе со своей женой, Анной Бургиной, неплохо классифицировал архив, который, повторю, в 1963 году он продал Гуверовскому институту. Здесь в основном рукописи его книг и писем первой половины последней эмиграции. О коллекции Николаевского существует интересная публикация американских ученых Дейла Рида и Майкла Якобсона{1141}.

Во всяком случае, нет данных о том, что Троцкий лично сам передавал Николаевскому бумаги. Думаю, что «хранитель документов» кое-что прихватил для своей коллекции. А таких документов при передаче в Гуверовский институт оказалось более четырехсот, главным образом тех, что были написаны на Принкипо. «История русской революции» – главный раритет этой коллекции.

Впрочем, на то, куда и как исчез архив, проливает свет одно пространное донесение Зборовского в Москву, направленное 7 ноября 1936 года. Вот вкратце изложение доклада, хранящегося в архивах НКВД:

«В 12 часов дня меня вызвал ”Сынок“ (Л. Седов. – Д. В.). В кафе пришла также ”Соседка“ (Л. Эстрин. – Д. В.). ”Сынок“ заявляет, что ночью ГПУ выкрало архив «Старика» из Института. ”Сынок“ тут же говорит, что знали всего четыре человека о местонахождении архива: он, ”Соседка“, Николаевский и я. Первые три человека – вне подозрений. Остается – ”Мак“ (Зборовский. – Д. В.). Его мы знаем всего два года… Но, помолчав, ”Сынок“ говорит, что лично питает к ”Маку“ стопроцентное доверие. Нужно проверить, цел ли второй архив, хранящийся в конспиративном месте. (Здесь на полях пометка ”Мака“: ”Этот архив нами уже сфотографирован“. – Д. В.) Их беспокоит следствие полиции, которая едва ли найдет архив, но вскроет нечто другое.

Мне стало известно, что в мое отсутствие Николаевский, ”Сынок“ и ”Соседка“ обсуждали возможность похищения архива ”Маком“. Но в конце концов отвергли это подозрение, а в полиции все заявили: ”Это дело рук ГПУ“. Когда же им намекнули на ”Мака“, ”Соседка“ заявила: ”Ни в коем случае. Нужно быть гениальным, чтобы так играть в течение двух лет. Я прекрасно помню, как он реагировал на расстрелы в Москве…“»{1142}

Таким путем, через агентуру НКВД основная часть архивов оказалась в Москве. (Я уже приводил некоторые документы из этого массива.) Кроме того, часть бумаг Троцкого осела у Б. Николаевского – «посредника» между Седовым и парижским институтом. После смерти Троцкого Николаевский, видимо, счел возможным распорядиться ими по своему усмотрению. Хотя французская полиция заподозрила в пропаже архивов прежде всего Б. Суварина, который, по ее мнению, являлся «опасным коммунистом»{1143}. Так вот, в гуверовской коллекции хранится рукопись «Истории русской революции», попавшая туда через Николаевского…

Что можно сказать об этой главной исторической работе Троцкого? Лаконичные заголовки труда точны: «Парадокс февральской революции», «Царь и царица», «Агония монархии»… Философия истории Февральской (как и Октябрьской) революции жестко втиснута Троцким в канонические рамки марксистской теории. Этим «История» Троцкого изначально ограничена и сужена. Своей заданностью она заранее признает любую иную трактовку ошибочной. «Вся суть в том, – писал в 1930 году на Принкипо Троцкий, – что Февральская революция была только оболочкой, в которой скрывалось ядро Октябрьской революции. История Февральской революции есть история того, как октябрьское ядро освобождалось от своих соглашательских пороков. Если бы вульгарные демократы посмели объективно изложить ход событий, они также мало могли бы призывать кого-либо вернуться к Февралю, как нельзя призывать колос вернуться в породившее его зерно»{1144}.

Историческая безапелляционность Троцкого, свойственная ему как ортодоксальному марксисту, выглядит сегодня по меньшей мере сомнительной. Свою концептуальную идею он старается рельефнее высветить на фоне ущербных, по его мнению, изысков буржуазных писателей. И это очень характерно для его методологии. Представляя в «Предисловии» читателю свою историю Февральской революции, он упоминает о пространном труде на ту же тему бывшего лидера кадетов Павла Николаевича Милюкова. Но его труд «о Февральской революции, – однозначно оценивает Троцкий, – ни в каком смысле нельзя считать научным трудом. Вождь либерализма выступает в своей «Истории» как потерпевший, как истец, но не как историк. Его три книги читаются, как растянутая передовица «Речи» в дни крушения корниловщины». Милюкову, пишет Троцкий, «не остается в конце концов ничего иного, как обвинить русский народ в том, что он совершил преступление, именуемое революцией»{1145}.

Предопределенность оценок, выводов Троцкого нередко вызывает сильный протест беспристрастного читателя. Политическая заданность, классовая ограниченность, абсолютная уверенность в своей исторической правоте априори – самая слабая сторона этого выдающегося исторического произведения. Придерживаясь памятных вех, остроумно и оригинально описывая калейдоскоп событий 1917 года, автор настойчиво, многократно, однозначно проводит чрезвычайно сомнительную мысль: Февральская революция была обречена. «К исходу четвертого месяца, – утверждает Троцкий, – Февральская революця уже политически исчерпала себя»{1146}.

Революционер-историк, находясь в тисках своих взглядов и мировоззрения, не хочет видеть: Февраль лишь приоткрыл дверь в храм демократии. Он не хочет понять: Октябрьскую революцию сотворили не большевики, а прежде всего империалистическая война, слабая власть, глубочайший кризис общества, возмущение «низов». Большевики, ведомые Лениным и Троцким, оказались наиболее предприимчивой и радикально настроенной силой, которая использовала эти обстоятельства. Но Троцкий не хочет ни понять, ни признать, что в самом акте «перескакивания» через демократический этап коренилась величайшая опасность – преклонение перед насилием. Революция, а не реформы, диктатура, а не демократия, безапелляционная историческая правота, а не сомнение – вот что характеризовало кредо большевиков, которые вскоре без сожаления расстались и со своим политическим союзником – левыми эсерами.

Троцкий видел в насилии глубинную пружину революции. Раз эта пружина приводится в действие пролетариатом, она делает справедливое дело. Таков бесхитростный сюжет исторического оправдания революции.

Когда Троцкий ответил Каутскому по поводу его брошюры о терроризме, Бернард Шоу тоже счел нужным высказаться по этому поводу. Статью великого английского писателя «Троцкий – король памфлетистов» перевели и представили для ознакомления Председателю Реввоенсовета в конце января 1922 года. Троцкий подчеркнул много мест в статье, но не решился публично «воевать» с Бернардом Шоу.

«Троцкий, опьяненный своим успехом, подобного которому никогда не выпадало на долю Маркса, в борьбе с Колчаком, Деникиным и Врангелем, которых он раздавил, как три гнилых ореха, преуспел в деле наведения такого страха на Европу, в каком ее не держал никто…» Далее Шоу продолжает: «Романтическая традиция истории требует, чтобы наиболее эффектным моментом революции было цареубийство. Почему советская власть воскресила эту традицию? Почему русские революционеры не только вернулись к устарелой традиции цареубийства, но просто уничтожили царскую семью без суда, в прямое нарушение прав, принадлежащих членам этой семьи как гражданам республики?..

Троцкий должен был ответить на этот вопрос… Как бы то ни было, когда время стрельбы миновало, Троцкий нашел, что с победой затруднения для него только начинаются. Он мог перестрелять весь человеческий род, кроме Коммунистической партии и сторонников ее правления, но задача спасения России не становилась от этого легче…»{1147}

Перевод статьи Бернарда Шоу так и остался лежать в бумагах Троцкого. И как ни копались в них сотрудники НКВД, ее нельзя было использовать для морального уничтожения Троцкого. В ней – приговор марксистской исторической концепции, основанной на догматической вере в возможность достижения «царства справедливости» в союзе с безграничным насилием. Самое уязвимое место Троцкого как теоретика, историка и философа заключается в том, что он всю жизнь верил ложной идее диктатуры одного класса. Все его исторические сочинения несут печать верности этим каноническим соображениям.

Троцкий был способен всего несколькими энергичными мазками реставрировать не только внешнюю картину революции, но и ее внутренние механизмы. «То, что придало перевороту характер короткого удара, с минимальным количеством жертв… – писал он, – это сочетание революционного заговора, пролетарского восстания и борьбы крестьянского гарнизона…» Троцкий резюмирует: «Руководила переворотом партия; главной движущей силой был пролетариат; вооруженные рабочие отряды являлись кулаком восстания; но решал исход борьбы тяжеловесный крестьянский гарнизон»{1148}.

Автор книги, стремясь быть точным перед историей, пишет: «октябрьский переворот» занял лишь сутки, и в нем участвовало «вряд ли более 25–30 тысяч»{1149}. Как это не вяжется с последующими утверждениями официальной историографии о «народной революции»!

Троцкий, хорошо знакомый с западными демократиями, отдает им должное. «По сравнению с монархией и другими наследиями антропофагии и пещерной дикости, – пишет он, – демократия представляет, конечно, большое завоевание». Как говорится, слава богу, признал очевидное. Но здесь же многозначительно добавляет: демократия «оставляет нетронутой слепую игру сил в социальных взаимоотношениях людей». А посему на эту «область бессознательного впервые поднял руку октябрьский переворот»{1150}. Вначале разрушить, затем созидать. В этой ошибочной формуле кроются истоки конечной исторической неудачи большевистского социалистического эксперимента. Социальная методология такова, что успех в преобразованиях может прийти тогда, когда разрушение старых структур идет одновременно с созданием новых. Октябрь же был апофеозом сметения, ликвидации старого. Меня могут сразу же уличить в замалчивании соответствующих высказываний Ленина, основоположников научного социализма о недопустимости «зряшного отрицания». Я же сейчас говорю о социальной практике, которая была не только бесчеловечно радикальна, но и предельно жестока. Вначале все превратили в пепел, а затем, на основе умозрительных выводов вождей, стали конструировать казарменный социализм.

Задумывался ли над этим Троцкий? Да, бесспорно. Отвечая на вопрос: «Оправдывают ли вообще последствия революции вызываемые ею жертвы?» – он говорит: «Вопрос телеологичен и потому бесплоден». Еще ниже он добавляет: «Если дворянская культура внесла в мировой обиход такие варваризмы, как царь, погром и нагайка, то Октябрь интернационализировал такие слова, как большевик, совет и пятилетка. Это одно оправдывает пролетарскую революцию, если вообще считать, что она нуждается в оправдании»{1151}. Но разве дворянская культура сводится к «царю» и «нагайке»? Разрушительный характер революции, по Троцкому, – это «праздник пролетариата». Но этот «праздник» патологически затянулся. Приведенные выше слова были написаны Троцким в 1932 году, и он не мог еще знать, что спустя годы с Октябрем, а точнее, с его детищем будут ассоциироваться и другие слова: ГУЛАГ, тотальная бюрократия, примитивный догматизм.

Но даже когда Троцкий узнает о «свершившемся термидоре», революционер-историк не откажется от оптимистического видения будущего. Уже находясь в Мексике, в письме к своей стороннице Анжелике Балабановой от 3 февраля 1937 года он пишет: «Что значит пессимизм? Пассивная и плаксивая обида на историю. Разве можно на историю обижаться? Надо ее брать как она есть, и когда она разрешается необыкновенными свинствами, надо месить ее кулаками. Только так и можно прожить на свете»{1152}. Троцкому ничего не оставалось (даже тогда, когда стало ясно, что он проиграл), как «месить» историю «кулаками» в надежде, что она когда-нибудь все расставит по своим местам.

Оценки Троцкого несут на себе печать революционного радикализма и фанатичной веры в истинность исходных посылок русской революции. Но «История русской революции» тем не менее является одним из лучших его сочинений. Правдив ли Троцкий как историк? Можно ли ему верить? Он знает, что потомки зададут ему эти ядовитые вопросы. Из глубин ушедших десятилетий летописец революции, отвечая, нужно ли писателю «так называемое историческое беспристрастие», пишет: «…серьезному и критическому читателю нужно не вероломное беспристрастие, которое преподносит ему кубок примирения с хорошо отстоявшимся ядом реакционной ненависти на дне, а научная добросовестность, которая для своих симпатий и антипатий, открытых, незамаскированных, ищет опоры в честном изучении фактов, в обнаружении закономерности их движения»{1153}. Мы же должны знать, что Троцкий не был беспристрастен. Когда он писал о революции, он писал как бы о себе. Для него революция и он сам были едины. Этим, думаю, многое объясняется. Но для нас важен его цельный взгляд на драму и трагедию русских революций.

Интересно отметить, как Троцкий работал над историческим трудом. Изучив огромное количество самой различной литературы, историк начинал собирать наиболее характерные цитаты, высказывания, документы. Затем наклеивал их в определенном логическом порядке на листы бумаги в соответствии с намеченным планом подготовки статьи, главы, книги и т. д. Получались своеобразные длинные «свитки», в которых между цитатами «монтировались» размышления, комментарии, умозаключения Троцкого. Это был первый черновик главы. Обычно он писал и второй черновик, наполняя намеченный исторический сюжет все новыми и новыми данными и обобщениями. И лишь третий вариант, по его мнению, можно было считать последним. Поражает работоспособность Троцкого: некоторые фрагменты «Истории» вошли в последний вариант рукописи лишь после многократной переделки. На полях бумаг – статистические выкладки, справки, ссылки на документы, пометки для себя.

В рукописи, сохранившейся в Гуверовском институте, обнаружены главы, которые не вошли в книгу. Например, там есть глава «Соглашатели», посвященная в значительной мере попыткам Керенского использовать Краснова против большевиков в ноябре 1917 года. Затем, однако, Троцкий не вставил эту главу в книгу, а часть материала включил в другие разделы.

Троцкий, работая над «Историей русской революции» (почти через полтора десятка лет после ее победоносного свершения) и будучи одним из ее активных участников, выступал одновременно и как мемуарист, и как въедливый историк. Этот синтез, помноженный на литературное мастерство, позволил автору создать выдающееся произведение.

Позже, незадолго до своей гибели, Троцкий уже не мог писать так, как раньше. Московские процессы, где он, по сути, был главным обвиняемым, выбили его из колеи. Так, его книга «Преданная революция», представляющая синтез исторического и логического анализа советской действительности, написана много слабее его более ранних книг. В июне 1937 года Виктор Серж в письме Седову сообщал, что, редактируя «Преданную революцию», он встретился со многими трудностями: «Книга не написана, не составлена, а наспех сшита из разных материалов… масса почти дословных повторений и длиннот… Не надо убивать книгу громоздкостью…»{1154} Но эту книгу Троцкий писал в Норвегии, когда над ним уже была занесена рука «карательных органов». На Принкипо творческая обстановка была неизмеримо благоприятнее.

Нужно сказать, что, хотя Троцкому не удалось избежать писательского эгоцентризма при освещении событий, «История» – глубокое и масштабное свидетельство колоссальной российской драмы. При всем эгоцентризме повествования, которое едва ли устранимо при описании пласта времени, где художник лично сам действовал, страдал, надеялся, «История» написана в основном в спокойном, сдержанном, исторически объективном стиле. Думаю, это далось Троцкому нелегко, ведь летопись революции создавалась им после сокрушительного поражения, которое он потерпел от Сталина.

Труд философски глубок, психологичен, крайне заострен полемически. Это вызвано тем, что в то время, когда он создавал свою «Историю», в Москве уже полным ходом шла фальсификация всего минувшего, начиная с 1917 года. В статье, посвященной откликам на «Историю русской революции», Троцкий писал: «Подобно тому как разбогатевшие лавочники создают себе новую, более подобающую генеалогию, так выросший из революции бюрократический слой создал себе свою собственную историографию. На службе ее стоят сотни ротационных машин. Но количество не возмещает ее научного качества»{1155}.

Фактически те же самые слова он пишет и в предисловии к своей книге «Сталинская школа фальсификаций», увидевшей свет почти одновременно с «Историей». Книга состоит из ряда подлинных исторических документов, трех его неопубликованных речей и так называемого «письма в Истпарт». В основу письма положены ответы Троцкого на анкету Истпарта, сделанные им еще в 1927 году. (Об этом я уже говорил в своей первой книге.) Письмо пространно. Оно занимает около ста страниц и содержит 70 (!) тезисов. В нем Троцкий использует множество документов, весьма убедительно иллюстрирующих эволюцию «переделки» истории в Москве. Троцкий, помимо Сталина, прямо обвиняет в «перелицовке» исторической ткани Зиновьева, Бухарина, Ярославского. Последнему «перелицовщику» Троцкий посвящает специальный фрагмент, как, впрочем, Ольминскому и Луначарскому… Эти люди, писал Троцкий, «и так и эдак выполняют социальный, то бишь секретарский наказ!»{1156}

Отвечая на обвинения в меньшевизме, Троцкий пишет, что организационно и политически он порвал с ним еще в 1904 году. «Я никогда не называл и не считал себя меньшевиком, – отмечает он. И далее самокритично добавляет: – Как я не раз уже заявлял, в расхождениях моих с большевизмом по ряду принципиальных вопросов неправота была на моей стороне»{1157} (курсив мой. – Д. В.).

Касаясь вопросов Брест-Литовского мира, Троцкий отмечает, что оттягивание «момента капитуляции перед Гогенцоллерном» было одобрено большинством ЦК и большинством фракции ВЦИК… «Во время брестских переговоров, – продолжает Троцкий, – весь вопрос состоял в том, созрела ли в Германии к началу 1918 г. революционная ситуация настолько, чтобы мы, не ведя дольше войны (армии у нас не было!), могли, однако, не подписывать мира. Опыт показал, что такой ситуации еще не было»{1158}.

Троцкий уже знал (книга писалась в 1931–1932 гг.), что в Москве предприняты энергичные меры по полной исторической дискредитации его позиции на мирных переговорах в начале 1918 года. При этом создавалась видимость, что Ленин принимал решения по этому вопросу, только посоветовавшись со Сталиным.

Так что Троцкий, выпуская «Сталинскую школу фальсификаций», уже видел попытки искажения недавнего прошлого. Эта «традиция» деформации истины в угоду политике, угоду кремлевскому цезарю сохранится на десятилетия. Об этом, в частности, свидетельствует упоминавшаяся мною записка Стасовой и Сорина, направленная Сталину в мае 1938 года. В ней они, по сути, предлагают сделать «исправления» в записях Ленина, касавшихся позиции Сталина в начале 1918 года{1159}.

Работая над «Историей русской революции», Троцкий очень жалел, что не сумел вывезти из Москвы значительную часть материалов, относящихся к предреволюционному периоду и первым годам Советской власти, когда направлялся в ссылку. Речь идет о копиях протоколов Реввоенсовета, его приказах и распоряжениях как наркома трех комиссариатов (по иностранным делам, по военным и морским делам и комиссариата путей сообщения), об обширнейшей переписке… Например, он очень хотел бы воспользоваться архивом Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, но этих документов у него не было.

В это общество его приняли в июне 1924 года, когда звезда его уже начала закатываться. В пространной анкете из 43 пунктов Троцкий добросовестно зафиксировал, что местожительство его – «в Кремле», профессия – «литератор-революционер», образование – «среднее», сословие – «сын колониста-землевладельца», в каких тюрьмах сидел – «Николаевской, Одесской, Московской, Иркутской, Александровской, в ”Крестах“»…{1160} В Обществе было много ветеранов, которые о всех трех русских революциях знали нечто такое, что могло бы обогатить будущую «Историю». С самого начала в Обществе стал издаваться журнал «Каторга и ссылка», накапливаться фонд воспоминаний, документов, различных свидетельств. Новый член Общества намеревался воспользоваться его архивами.

Троцкий, закончив свою «Историю», еще не знал, что Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев доживает последние месяцы. Члены парткомиссии Я. Петерс и П. Поспелов после «проверки и ревизии» Общества докладывали Председателю комиссии партийного контроля при ЦК Н. И. Ежову и его заместителю М. Ф. Шкирятову: «…состав Общества на 1.IV.35 г.: членов ВКП(б) – 1307 человек, беспартийных – 1494 чел. Выходцы из других партий – 57 процентов». Петерс и Поспелов сообщали в своей записке, что в Обществе преобладают бывшие эсеры и меньшевики, «тесно спаянные между собой старыми связями». После убийства Кирова «было арестовано 40–50 членов Общества». Вся докладная – длинный перечень политических криминалов: «эсер Андреев, меньшевики Дрикер, Типулков, Фельдман и др. называют органы НКВД ”охранкой“». В своих изданиях, гласит записка партийных инквизиторов, «Общество особый упор делает на Бакунине, Лаврове, Ткачеве, Радищеве, Огареве, Лунине и др.». Половина авторов журнала – народники, эсеры и меньшевики. «В журнале есть статьи о Ницше, пишут о Керенском…» В одном из номеров, сообщают Петерс и Поспелов, утверждается, что «не было бы Октября, если бы не было Февраля», идеализируется казачество, косвенно ставятся под сомнение «некоторые классические положения товарища Сталина». Дело дошло до того, что среди бывших каторжан бытовало мнение: «Общество должно защищать своих членов, если их арестует и Соввласть».

В заключении записки фактически ставился вопрос о ликвидации Общества{1161}. Естественно, Сталин согласился с этим предложением. Так Троцкий «выбыл» из Общества, не зная об этом. Кстати, сразу же после ликвидации Общества Горький с разрешения Сталина изъял для Союза писателей значительную часть библиотеки политкаторжан, а Ворошилов – сочинский санаторий для своего наркомата{1162}. В тоталитарном обществе не нужны были ни люди, ни документы, ни архивы, которые слишком много знали и могли бросить тень на официальную историю.

Троцкий был согласен со многими членами Общества в объяснении причин и генезиса революции: не только глубокий кризис старого мира, но и историческое нетерпение ускоряют социальный взрыв. Любые катастрофы, потрясения, политические катаклизмы неимоверно быстро способствуют вызреванию революции. Таким ускорителем, писал Троцкий, явилась империалистическая война. При невнимательном прочтении «Истории» Троцкого может сложиться впечатление, что это летопись деятельности ЦК, различных Советов и наркоматов. Но нет. Троцкий ненавязчиво проводит мысль о глубокой связи настроений масс, классов, народов с реальной ситуацией. Однако, как ортодоксальный марксист, Троцкий ни на миг не сомневается в «историческом праве» коммунистов насильственно переделывать мир.

Обладая энциклопедическими знаниями, Троцкий изображал русскую революцию, постоянно держа перед своим мысленным взором коллизии Великой французской революции. Здесь он не был оригинален. Все руководители русской революции были якобинцами и часто меряли свои помыслы и шаги мерками Робеспьера, Марата, Дантона, Сен-Жюста… В критические моменты в 1918–1919 годах Троцкий внутренне чувствовал себя как бы членом Конвента и главой Комитета общественного спасения. Он, наверное, понимал, что порой играл роль Лазара Карно – крупного военного руководителя и организатора Французской революции.

Но наиболее полно и постоянно при историческом анализе Троцкий использовал феномен термидора. Пришествие сталинизма Троцкий расценил как проявление термидорианской закономерности, когда подлинно революционные силы теряют бдительность и на благодатной почве перемен вырастает новый привилегированный слой. Когда праздник революции кончается, отмечал он, начинаются серые, холодные и голодные будни. Не все в состоянии тогда понять, что «нужда – не результат революции, а лишь ступень к лучшему будущему». Но эти будни всегда, горько замечает Троцкий, остужают дух революции. Здесь – один из истоков термидора.

Проводя исторические аналоги и рассматривая различия между французским и советским термидором, историк ищет внутренние закономерности этого исторического процесса, «французский термидор, начатый якобинцами левого крыла, в конце концов превратился в реакцию против якобинцев в целом. Имя террористов, монтаньяров, якобинцев стало поносным. В провинции срубали деревья свободы и попирали ногами трехцветную кокарду…» В России многое было иначе. «Тоталитарная партия включала в себя все элементы, необходимые для реакции, мобилизовывала их под официальным знаменем революции. Партия не терпела никакой конкуренции даже в борьбе со своими врагами. Борьба проив троцкистов не превратилась в борьбу против большевиков, потому что партия поглотила эту борьбу целиком, поставила ей известные пределы и вела ее якобы от имени большевизма»{1163}.

Троцкий неоднократно возвращается к выяснению соотношения «лидеры – партия – класс – масса». Он фактически утверждает, что в этой системе баланс бывает редко. Задача лидеров – не оторваться от массы. Для решения этой задачи есть партия, рекрутируемая из пролетарского класса. Но когда удается партию заменить аппаратом, считает историк, лидер становится цезарем, а масса – бесформенным объектом для манипулирования.

Троцкий-историк чрезвычайно полемичен. Это, впрочем, традиция русских революционеров. Враги Октября у Троцкого изображены рельефно, ярко, но, как правило, уничижительно. Будь ли это Романов, Керенский или Прокопович с Авксентьевым, Троцкий одинаково щедр на фаски и оттенки, чтобы силуэт на историческом фоне стал отчетливым и определенным. Нередко Троцкий в своей критике беспощаден не только к врагам, но и людям из своего лагеря. Так, прочитав статью военного теоретика Ф. Гершельмана «Возможна ли война в будущем», Троцкий решил ответить публично. Но само название статьи-ответа оскорбительно: «Глубокомысленное пустословие». Критическая часть статьи безапелляционна: «Автор начинает, как и полагается стародуму от печки, т. е. от беспомощного в исторических вопросах схоласта Леера (кстати, одного из крупных и оригинальных военных теоретиков России начала века, автора книги «Обзор войн России от Петра Великого до наших дней», многочисленных трудов по стратегии и военной истории. – Д. В.), извлекая у него в качестве большой посылки пошлейшую банальность насчет того, что «борьба лежит в основании всего живущего». Высказывая в статье интересные мысли, Троцкий походя «изничижает» попавшегося ему под руку, то бишь перо, Гершельмана{1164}. Разносная, грубая критика была стилем лидеров большевистской революции. Так критиковал Ленин, Сталин, другие вожди после революции. Они знали: так же ответить им оппоненты не могут, ибо их сразу же обвинят в контрреволюции. Чувство непогрешимости и безнаказанности приходит с бесконтрольной властью.

Иногда эта критика у Троцкого более тонка. Например, говоря о роли Мартова на II съезде Советов, Троцкий называет его «Гамлетом демократического социализма». «…Мартов делал шаг вперед, когда революция откатывала, как в июле; теперь, когда революция готовилась совершить львиный скачок, Мартов отступал. Уход правых лишил его возможности парламентского маневрирования… Он спешил покинуть съезд, чтоб оторваться от восстания»{1165}. Политические оценки Троцкого всегда рельефно-определенны, но часто оскорбительны. Для него Мартов, Суханов, Абрамович, любой другой политический оппонент – лишь один из «артистов» исторической сцены, на которой каждый играет свою роль. И он – тоже.

Говоря о вождях революции, Троцкий, естественно, очень много пишет о Ленине. Нельзя не отметить интеллектуального изящества и психологической тонкости историка в описании бесспорного вождя. Но… закрывая книгу о русской революции, начинаешь чувствовать, что культовая апологетика, против которой вроде бы выступали и Ленин, и Троцкий, рождалась и благодаря усилиям последнего. Трудно поверить, что Ленин-человек обладал «исключительно» позитивными качествами. Троцкий, до революции не скупившийся на обидные эпитеты, после Октября придерживался совсем другой тональности – превосходной.

Николай Владиславович Вольский (Валентинов), близко познакомившийся с Лениным еще в 1904 году, отмечает: «Понять до конца Ленина – далеко не простая вещь. Он гораздо сложнее, противоречивее, чем это видно из биографий его хулителей, и тем более его казенных хвалителей»{1166}. Может быть, отношения Троцкого с Лениным не были так близки, как писал об этом сам Троцкий, ибо он видел лидера революции только с одной стороны? Как свидетельствовал тот же Валентинов, Ленин «в течение своей жизни… был в хороших отношениях по меньшей мере с сотней лиц, но только с двумя – с Мартовым и Кржижановским – на очень короткое время был на «ты»{1167}. Может быть, поэтому Троцкий видел Ленина только со стороны, освещенной солнцем истории? Не думаю. Троцкий давно поставил себя рядом (хотя и чуть ниже) с Лениным. В борьбе со Сталиным это была неплохая позиция. Для следа в истории – тоже. Но Троцкий не учел, что Ленин также был достаточно честолюбив, но умел скрывать это. Он ценил в людях прежде всего способность разделять его взгляды и материализовывать их. Анжелика Балабанова, давно знавшая Ленина и бывшая в свое время одним из руководителей циммервальдского движения, а затем (в 1919 г.) секретарем Коминтерна, написала примечательные строки в своей, малоизвестной в России, книге «Впечатления о Ленине»: «Ленину нужны были соучастники, а не соратники. Верность означала для него абсолютную уверенность в том, что человек выполнит все приказы, даже те, которые находятся в противоречии с человеческой совестью»{1168}.

Но не это главное. Троцкий не видел многих генетических пороков большевизма, ярким выразителем которых был сам Ленин. Апологетика диктатуры пролетариата, абсолютизация роли классовой борьбы, убежденность в изначальной ущербности социал-демократии и многое, многое другое, воспринимались Троцким как постулаты божественного учения. Троцкий убежден, что без Ленина Октябрьская революция не могла бы свершиться. Поэтому Ленин изображается Троцким не просто мессией, но и лицом, несущим ответственность перед историей за этот акт революционного спазма.

Мне представляется, что в своих исторических сочинениях Троцкий так высоко оценивает Ленина не только в силу реальных качеств этого революционера. Поднимая Ленина до апологетических высот, Троцкий незаметно вслед за ним поднимает на исторический пьедестал и самого себя. Ведь он же был вторым человеком в революции и Гражданской войне! Ну и, конечно, апологетика Ленина была средством политической, идейной борьбы Троцкого с новым лидером партии и государства. Поэтому Троцкий особенно непримирим, когда советская печать пыталась усадить Сталина рядом с Лениным.

5 августа 1935 года «Правда» поместила статью, посвященную 40-й годовщине со дня смерти Энгельса. На эту публикацию Троцкий откликнулся статьей «Как они пишут историю и биографию». Приводя слова Д. Заславского об Энгельсе: «Замечательная, достойная изучения дружба Маркса – Энгельса не случайно повторилась в замечательном содружестве, великой дружбе Ленина – Сталина», Троцкий тут же убийственно резюмирует, используя слова бессмертного русского сатирика по адресу автора статьи в московской газете: «После этого садится, сукин сын, на корточки и ждет поощрения»{1169}.

Троцкий был не только историком революции, но в известном смысле и военным историком. По его инициативе, в 1923–1924 годах были изданы приказы, директивы, речи Председателя Реввоенсовета. Это, пятитомное издание имело общее название «Как сражалась революция». Еще в феврале 1920 года Троцкий направил циркулярное письмо начальнику Полевого штаба, Политуправлению Красной армии, Военно-исторической комиссии, в котором он писал: «Представляется безусловно необходимым в течение ближайших месяцев составить хотя бы краткую историю Красной Армии. Такая история необходима прежде всего для Западной Европы и Америки… Эта история должна стать источником многих поучений для других стран, вступивших или вступающих в революционную эпоху»{1170}. Здесь же Троцкий указывает, что в «Истории Красной Армии» должны быть отражены партизанский, добровольческий и регулярный периоды ее развития, роль комиссаров, особенности стратегии гражданской войны и другие вопросы.

В литературном наследии Троцкого Гражданская война занимает особое место. Например, семнадцатый том его сочинений целиком посвящен хронике, истории, анализу, описанию самых различных аспектов российской Вандеи. Выступая в ноябре 1918 года на VI съезде Советов с докладом «О военном положении», наркомвоенмор заявил, что создана и победоносно действует «первая армия коммунизма во всей мировой истории»{1171}. Несмотря на критическое положение Республики, доклад Троцкого оптимистичен, он уверен в победе Красной армии.

Давая картину бесконечных фронтов, сражений, боев, Троцкий верит, что персонифицированные идолы, как символы революции, способны по-прежнему высекать искры революционного энтузиазма, поднимать до предела измученный народ на продолжение долгой братоубийственной войны.

Сотни статей Троцкого на военную тему – это чаще всего военная хроника, которая, застывая на бесконечном свитке уходящего в бесконечность времени, становится исторической летописью.

Если собрать в хронологическом и тематическом порядке бесчисленные статьи Троцкого, его приказы, обращения к красноармейцам, речи по фронтовым вопросам, получится многотомная история Гражданской войны. В ней не будет академической стройности и логического схематизма, но тем не менее такая «История» способна передать дыхание того трудного и жестокого времени.

Многие из его работ по истории Гражданской войны не только возвращают в наше сознание прошлое, но и свидетельствуют об огромном вкладе Троцкого в решение сложных задач строительства новой армии. Выступая в ноябре 1920 года в Комиссии по использованию опыта Гражданской войны, Троцкий еще до военной реформы 1925 года выдвинул идею создания регулярной армии, опирающейся на милиционную основу{1172}. Уже после окончания войны Троцкий, исходя из своей главной идеи – неизбежности мировой революции, неоднократно ставил вопрос об обобщении военного опыта победившего пролетариата. Летом 1924 года состоялось заседание правления Военно-научного общества, обсудившего вопрос распространения знаний об истории Гражданской войны в России. Доклад Троцкого, как и выступления Я. М. Жигура, И. С. Уншлихта, Х. Г. Раковского, М. Н. Тухачевского, К. Б. Радека, А. И. Корка, А. А. Иоффе, Р. А. Муклевича, В. Коларова и других членов правления, преследовал весьма прагматическую цель: ознакомить массы с военной историей русской революции, поскольку знание ее необходимо как наставление, как устав, как стратегия восстания и грядущих гражданских войн в других странах.

Военные деятели хотели увидеть за горизонтом новые революционные всполохи, где понадобится их опыт, их советы, их методы. Военная история Октября, по мысли Троцкого, имеет непреходящее теоретическое и практическое значение: «Надо составить стратегический и тактический календарь Октября. Надо показать, как события нарастали волна за волной, как они отражались в партии, в Советах, в Центральном Комитете, в военной организации…» Все это, по мнению Троцкого, может быть использовано нашими «братьями по классу».

Есть и другая сторона вопроса, как подчеркнул в своем докладе Троцкий: «Мы должны уметь сочетать навязанную нам оборонительную войну Красной Армии с гражданской войной в стане наших врагов»{1173}. В этом смысле исторический опыт становится конкретным оружием. Когда ответственный редактор журнала «Военный вестник» Д. Петровский прислал на отзыв Л. Троцкому труд Б. Шапошникова «К истории одного похода. Лето 1920 года», посвященный лекции М. Тухачевского «Поход за Вислу», рецензент вычеркнул слова бывшего командующего фронтом о том, что «из-за нашего военного проигрыша было разорвано звено, связующее октябрьскую революцию с западноевропейской»{1174}. Троцкий не хотел в 1924 году публично говорить об этом, но вывод Тухачевского он безусловно разделял.

Собственно говоря, Троцкий явился одним из родоначальников советской военной истории. Именно в результате его распоряжений, советов, инициированных им совещаний в стране в начале 20-х годов вышел ряд крупных трудов: «Очерки истории гражданской войны» А. Анишева, «Стратегический очерк гражданской войны» Н. Какурина, трехтомник «Гражданская война 1918–1921 годов» под редакцией А. Бубнова, С. Каменева, М. Тухачевского и Р. Эйдемана и другие работы. Но… в конце 20-х годов места в них Троцкому уже не оказалось. Опальный к тому времени лидер как бы выпал из истории, где он был одним из главных действующих лиц. Еще и сейчас среди его бумаг имеется много документов, неизвестных или малоизвестных читателям и историкам.

Например, по распоряжению Троцкого бывший командир 3-го конного корпуса Г. Гай направил ему служебную записку, в которой изложил обстоятельства гибели частей соединения и перехода германской границы в 1920 году. После тяжелых боев и поражения в Польше корпус, отрезанный от основных сил фронта, был вынужден прорваться в Германию, где и был интернирован. Описание гибели соединения помогает глубже понять причины неудачи «похода за Вислу»{1175}. Троцкому было также известно (но это не отражено ни в каких исторических летописях), что отступающая 1-я Конная армия под командованием С. М. Буденного принесла с собой волну еврейских погромов. Как сообщал уполномоченный Зилист Ленину, «1-я Конная армия и 6-я дивизия на своем пути уничтожали еврейское население, грабя и убивая на своем пути… Не отставала также и 44-я дивизия…»{1176} Мета Ленина лаконична: «В архив». Но об этом даже Троцкий не имел права писать.

Троцкий требовал, чтобы военная история не ограничивалась реляциями о победах и триумфальных походах, а рассматривала в совокупности весь процесс вооруженной борьбы без каких-либо изъятий.

Троцкий не мог еще знать, что уже с конца 20-х годов начнется «перелицовка» и военной истории. Когда изгнаннику стала известна статья Ворошилова «Сталин и Красная Армия», написанная к 50-летнему юбилею «вождя», он долго не мог прийти в себя. В бессовестном панегирике утверждалось: спасителем Советской власти в годы Гражданской войны был… Сталин. Ворошилов уже в 1929 году пишет о его «железной воле и стратегическом таланте», исключительно умелом и искусном руководстве. Ну а о нем, изгнаннике, сказано диаметрально противоположное: «…неудача наших войск под Варшавой, в результате предательских приказов Троцкого и его сторонников в Главном штабе Красной Армии, срывает Конную армию, изготовившуюся к атаке Львова и находившуюся в 10 км от него…»{1177}

Троцкий был взбешен. Ворошилов, которого Ленин не дал ему окончательно развенчать и устранить с военного поприща, задним числом мстил своему бывшему начальнику, нагромождая одну небылицу на другую. Едва успокоившись, Троцкий засел за большую статью «Сталин и Красная Армия, или Как пишется история». Ворошилов в своей статье, опубликованной, как уже говорилось раньше, в «Правде», а также выпущенной в виде брошюры, дает четыре подзаголовка: «Царицын», «Пермь», «Петроград», «Южный фронт». Троцкий почти повторяет эту структуру и с документами в руках шаг за шагом, абзац за абзацем разоблачает творение сталинского подручного, подчеркнув во введении: в статье Ворошилова «нет ни единой строчки правды, ни единой»{1178}. Статья выйдет за подписью Н. Маркина; этот псевдоним затем будет использовать в литературе Л. Седов.

Троцкий понимал: статью Ворошилова прочтут миллионы советских граждан. А его страстный и неизмеримо более аргументированный ответ на нее не прочтет на родине никто. За исключением сотрудников ОГПУ, кучки дипломатов и самого Сталина… Изгнанник не знал, что, когда он был в пути из Алма-Аты в Одессу, по предложению Ворошилова были сделаны купюры в книге А. И. Егорова «Львов – Варшава». В сокращенных кусках содержались упреки Сталину за его ошибочную телеграмму о несогласии перебросить Конную армию на помощь Тухачевскому.

Ворошилов пишет фамильярную записку Сталину:

«Дорогой Коба!

Прочитал твое письмо к Егорову относительно помещения телеграммы от 13.VIII.20 г. в труде Егорова ”Львов – Варшава“. С существом твоего письма согласен полностью… Но, к сожалению, т. Егоров комментирует телеграмму по-своему. Убедительно прошу пробежать пару страничек (127–130) ”Львов – Варшава“, откуда ясно будет, почему я тревожусь.

Если все же сочтешь достаточным объяснением телеграфную переписку Берзина с Троцким и комментарии Егорова, прикажи т. Товстухе позвонить мне, или брякни по телефону лично. Что касается меня, то я был бы против помещения телеграммы со столь своеобразными комментариями, которыми сопровождает ее Егоров…

28. ХП.28 г.

Жму руку. Твой Ворошилов»{1179}.

Член Реввоенсовета и командующий Белорусским военным округом А. И. Егоров пытался протестовать письмом в издательство: «Книга является моей монографией и вносить изменения в нее без моего ведома – значит обезличивать таковую… я как автор не могу брать на себя ответственность перед общественным мнением за изменение, внесенное в книгу другими лицами…»{1180}

Но, конечно, были выполнены пожелания Сталина и Ворошилова, а не автора. Станет правилом: во всех грехах, прошлых и настоящих, во всех поражениях и провалах винить главного оппонента – далекого изгнанника. Совсем скоро о Троцком Ворошилов скажет еще более определенно. В своем приказе № 072 от 7 июня 1937 года человек, который станет наркомом обороны после Троцкого и Фрунзе, подчеркнет: «…советский суд уже не раз заслуженно карал выявленных из троцкистско-зиновьевских шаек террористов, диверсантов, шпионов и убийц, творивших свое предательское дело на деньги германской, японской и других иностранных разведок, под командой озверелого фашиста, изменника и предателя рабочих и крестьян, Троцкого… Агент японо-немецкого фашизма Троцкий и на этот раз узнает, что его верные подручные Гамарники и Тухачевские, Якиры, Уборевичи и прочая сволочь, лакейски служившие капитализму, будут стерты с лица земли и память их будет проклята и забыта…»{1181}

Все это имеет уже косвенное отношение к истории как науке. К слову сказать, Троцкий с начала 30-х годов уже не смог больше создать значительных исторических трудов. На пути историка встала политика. Троцкому было уже не до истории. Он был поглощен отчаянной борьбой за выживание.

Драма истории – не только в фолиантах исследователей. Драма самих историков тоже может подняться до уровня самой высокой трагедии. Личная судьба Троцкого – яркое тому подтверждение.

43 мексиканских месяца

Троцкий был обречен. Вместе с депортацией в Мексику он получил «отсрочку» в 43 месяца, ибо в Кремле судьба его была давно решена. Офщиально сталинский суд не приговаривал Троцкого к смертной казни, ведь вся семья изгнанника еще в 1932 году по предложению Сталина была лишена советского гражданства. А судить заочно и публично, с вынесением приговора негражданину СССР – на это даже Сталин не решился.

Правда, все же имеется один обнародованный документ юридического характера, который не оставляет сомнений в намерениях советского руководства в отношении Троцкого. В деле так называемого «антисоветского троцкистского центра», проходившего 23–30 января 1937 года, Троцкий не только множество раз упоминается в ходе процесса как законченный преступник – ему посвящена заключительная часть приговора. На скамье подсудимых, где сидели самые разные люди – Г. Л. Пятаков, Л. П. Серебряков, Н. Л. Муралов, Я. Н. Дробнис, Я. А. Лифшиц, М. С. Богуславский, И. А. Князев, С. А. Ратайчак, Б. О. Норкин, А. А. Шестов, И. Д. Турок, Г. Е. Пушин, И. И. Граше, Г. Я. Сокольников, К. Б. Радек, В. В. Арнольд, М. С. Строилов, главное место было отведено Троцкому. Тень Л. Д. Троцкого витала в зале судилища. В обвинительном заключении, которое зачитал секретарь суда А. Ф. Костюшко, в речах председателя военной коллегии Верховного суда В. В. Ульриха, Союзного прокурора А. Я. Вышинского, а также в заявлениях обвиняемых в адрес Троцкого и его «банды» было произнесено так много огульных обвинений, слов, полных яростной ненависти, что ее хватило бы на десятки процессов самых закоренелых преступников. Чего стоят одни только выражения государственного обвинителя: «тупое упорство и змеиное хладнокровие троцкистских бандитов», «контрреволюционный троцкизм – злейший отряд международного фашизма», «Троцкий брызжет ядовитой слюной», «Троцкий поочередно служит экономизму, меньшевизму, ликвидаторству, каутскианству, социал-демократизму, национал-шовинизму, фашизму», «Троцкий и троцкисты – капиталистическая агентура в рабочем движении», «это – шайка бандитов, грабителей, подделывателей документов, диверсантов, шпиков, убийц» – и так далее и тому подобное. Я утомил, видимо, читателя. Мне хотелось лишь напомнить вам атмосферу сталинской инквизиции, в которой Ульрих с Вышинским пытались навсегда морально и политически уничтожить далекого изгнанника. Когда Вышинский закончил свою яростную трехчасовую речь словами: «Я обвиняю вместе со всем нашим народом, обвиняю тягчайших преступников, достойных одной только меры наказания – расстрела, смерти!» – зал встретил эти заключительные слова долго не смолкающими аплодисментами…

В 19 часов 15 минут 30 января 1937 года сталинский суд удалился на совещание, хотя приговор уже давно был согласован со Сталиным и предрешен еще до начала судилища. Но тем не менее, пока Вышинский с Ульрихом докладывали «вождю» об окончании процесса, пока за кулисами пили чай, зал не расходился. Обреченные ждали долгие восемь часов, сохраняя где-то в глубине души крохотную искру надежды. Но лишь четверым была сохранена (пока!) жизнь. Завершая чтение приговора, армвоенюрист Ульрих произнес:

«Высланные в 1929 году за пределы СССР и лишенные постановлением ЦИК СССР от 20 февраля 1932 года права гражданства СССР враги народа Троцкий Лев Давыдович (так в тексте. – Д. В.) и его сын Седов Лев Львович, изобличенные показаниями подсудимых Г. Л. Пятакова, К. Б. Радека, А. А. Шестова и Н. И. Муралова, а также показаниями допрошенных на судебном заседании в качестве свидетелей В. Г. Ромма и Д. П. Бухарцева и материалами настоящего дела в непосредственном руководстве изменнической деятельностью троцкистского антисоветского центра, в случае их обнаружения на территории Союза ССР, подлежат немедленному аресту и преданию суду военной коллегии Верховного суда Союза ССР»{1182}.

Ульрих мог и не знать, что приказ о физической ликвидации Троцкого был отдан Сталиным уже давно.

Я уже писал раньше, что первые два-три года Троцкий еще сохранял какие-то эфемерные надежды на возвращение на родину. Он понимал, что это может произойти лишь в случае отстранения Сталина от руководства или в связи с какими-то драматическими изменениями внутреннего и внешнего курса партийной верхушки. Так или иначе, Троцкий дважды подавал «сигналы» из Койоакана о возможности примирения без каких-либо предварительных условий. Базой, основой такого примирения, по мысли Троцкого, могло бы быть международное революционное движение. Изгнанник не терял надежды на его подъем, что не только соответствовало убеждениям революционера, но и подтвердило бы в глазах московского руководства его историческую правоту.

Каждый день, написав несколько страниц книги или статьи, Троцкий переключался на анализ почты – писем, телеграмм, газет, журналов. Его сторонники в Испании в 1931 году настойчиво сообщали своему патрону: революция в стране «на подходе». Но в рабочем и коммунистическом движении нет единства. Коминтерновцы отвергают какое-либо сотрудничество с подлинными «большевиками-ленинцами».

В феврале 1931 года после долгих размышлений Троцкий принялся за составление письма в Москву. Им двигало желание убедить сталинское окружение в необходимости способствовать объединению усилий всех революционных сил в Испании. В этом случае Пиренеи могут стать европейским факелом, который не удалось зажечь в Германии. В глубине души Троцкий надеялся, что на это его письмо может последовать осторожное предложение к «мировой», хотя бы в вопросах международных. Но будучи убежденным антисталинцем, Троцкий знал, что все будет решать один человек, а он не хотел, не мог ничего у него просить. После многократных зачеркиваний очередной скомканный лист бумаги летел в корзину. Наконец, письмо было готово:

«В Политбюро ВКП(б). Дальнейшая судьба испанской революции полностью или целиком зависит от того, сложится ли в ближайшие месяцы в Испании боеспособная и авторитетная коммунистическая партия. При системе искусственных, навязываемых движению извне расколов, это неосуществимо…»

Ссылаясь далее на опыт русской революции и призывая к единству, Троцкий пророчески предостерегает: «…поражение испанской революции почти автоматически приведет к установлению в Испании настоящего фашизма, в стиле Муссолини. Незачем говорить о том, какие последствия это имело бы для всей Европы и для СССР».

Троцкий задолго до победы Гитлера в Германии видит глубину опасности фашизма для цивилизации. Но тут же пытается привлечь внимание далекого Политбюро (хотя обращается фактически к Сталину) к новому историческому шансу мирового революционного пожара:

«С другой стороны, успешное развитие испанской революции в условиях еще далеко не завершившегося мирового кризиса открывало бы гигантские возможности. Глубокие разногласия по ряду вопросов, касающихся СССР и мирового рабочего движения, не должны помешать сделать честную попытку единого фронта на арене испанской революции. Еще не поздно!»

Троцкий с трудом, видимо, выдавливает слова «честную попытку». Он-то знает, что ничего честного от Сталина ждать нельзя. Вся его судьба последних пяти-семи лет тому свидетельство. Троцкий предлагает, как он пишет, «серьезную попытку объединения коммунистических рядов», ибо разногласия «на 9/10 лежат вне условий испанской революции». Далее Троцкий предлагает и предостерегает:

«Чтоб не создавать даже и внешних затруднений, я делаю это свое предложение не в печати, а в настоящем письме. Ход событий в Испании – в этом сомневаться нельзя – будет каждый день подтверждать необходимость единства коммунистических рядов. Ответственность за раскол явится в данном случае грандиозной исторической ответственностью.

15 февраля 1931 г.

Л. Троцкий»{1183}.

Написав обращение к высшему партийному ареопагу, Троцкий, по-видимому, задумался. Не будет ли расценено это письмо как сигнал о капитуляции или просто о политической сделке? Подобная мысль для изгнанника была мучительной. Письмо легло в ящик стола. Но в конце апреля Троцкий извлек его оттуда и дополнил следующим предостережением:

«Тем обязательнее, тем неотложнее принятие всех тех мер, о которых говорило мое письмо.

27 апреля 1931 г.

Л. Тр.»{1184}.

Запечатал обращение в простой конверт и написал латинскими буквами: «В Политбюро ВКП(б). СССР, Москва».

С тех пор письмо и покоится в закрытом фонде партийного архива.

Троцкий не дождался, естественно, ответа и опубликовал через месяц это свое послание в «Бюллетене оппозиции», но без последнего добавления и изменив почему-то дату написания на 24 апреля{1185}.

Он не знал, что с его письмом члены Политбюро (и первым – Сталин) действительно ознакомились. Резолюция генсека весьма красноречива и не носит частного характера. По существу, еще в мае 1931 года Сталин дал понять: Троцкий должен быть полностью устранен с политической сцены. Обычно свои предписания на документах, которые со временем станут основным законом государства, писались им синим, реже красным карандашом. Иногда карандашом простым, совсем редко – чернилами. Эта резолюция написана красными чернилами, и она факсимильно приводится среди фотографий этой книги:

«Молотову, Кагановичу, Постышеву, Серго, Андрееву, Куйбышеву, Калинину, Ворошилову, Рудзутаку.

Думаю, что господина Троцкого, этого пахана и меньшевистского шарлатана, следовало бы огреть по голове (курсив мой. – Д. В.) через ИККИ. Пусть знает свое место.

И. Сталин»{1186}.

Здесь же подобострастные приписки членов Политбюро: «Правильно. Ордж», «Ворошилов», «В. Куйбышев». Молотов более многословен: «Предлагаю не отвечать. Если Троцкий выступит в печати, то отвечать в духе предложения т. Сталина».

Стоит подумать, что имел в виду Молотов, предлагая «отвечать в духе предложения т. Сталина». Ведь Сталин ничего не предлагал, кроме как «огреть по голове». Обращает на себя внимание, что генсек адресовал документ не всем членам Политбюро: нет фамилии С. М. Кирова. Не всем кандидатам в члены – отсутствуют фамилии А. И. Микояна, Г. И. Петровского, В. Я. Чубаря, но присутствует А. А. Андреев, который уже освобожден от обязанностей кандидата, став Председателем ЦКК ВКП(б). Ход мыслей Сталина не всегда можно проследить. Но в целом столь откровенно указующая резолюция однозначно определила отношение генсека к дальнейшей судьбе изгнанника.

Зная вес Сталина к тому времени в партии и стране, можно с уверенностью считать, что это было фактическое указание на физическое устранение Троцкого. Приказы на расправу Сталин отдавал обычно устно или иносказательно: «Осудить по первой категории» (т. е. приговорить к расстрелу). В данном же случае «осудить» к чему-либо нельзя, и генсек распоряжается совершенно откровенно: «огреть по голове». Я долго писал политический портрет Сталина и с абсолютной уверенностью говорю: резолюция давала сигнал к физическому устранению Троцкого. Такое уж получилось и буквальное совпадение. Спустя девять лет (раньше просто не удалось) Троцкого «огреют» в прямом смысле этого слова.

Почему Сталин предложил «огреть» через ИККИ? Можно вначале подумать, что эту акцию следовало осуществить через какое-то пропагандистское решение Исполкома Коминтерна или соответствующие политические действия Испанской компартии. Но нет. Дело значительно сложнее и серьезнее.

Еще в конце 20-х годов при председателе ОГПУ Менжинском была создана специальная группа для осуществления особых операций за рубежом по отношению к российской контрреволюции, и в том числе для ликвидации политических противников сталинского строя. Их действия, связанные с организацией террористических актов за рубежом, рассматривались руководством как особо патриотические, означающие высшее классовое возмездие врагам социализма. Участники террористических операций удостаивались высоких наград, им обеспечивалось быстрое продвижение по службе. В последующем были созданы Иностранный и Секретно-политический отделы ГУГБ НКВД. Для работы в них привлекались крупные советские разведчики, добывавшие важную информацию для Москвы. В их числе следует прежде всего назвать Зубова, Серебрянского, Судоплатова, Слуцкого, Колесникова, Эйтингона, Шпигельглаза и Фитина.

В раскрытии существа всей этой работы неоценимое значение имеют личные свидетельства крупного советского разведчика Павла Анатольевича Судоплатова, с которым я имел долгие беседы. Он один из тех, кто занимался не только разведкой. Нередко эти люди получали приказы о физической ликвидации политических противников из числа бывших соотечественников, офицеров Белой гвардии, оппозиционеров. Занимаясь этой работой, наши разведчики попадали в тюрьмы, гибли (часто – в советских застенках, будучи в чем-либо заподозренными). Так, например, кончил свою жизнь разведчик Я. И. Серебрянский. Работники Иностранного и Секретно-политического отделов НКВД верили, что находятся на переднем крае борьбы за коммунизм, являются «героическими бойцами невидимого фронта». А в действительности они были гладиаторами Системы. Режим, сделавший насилие основным методом достижения своих целей, не мог обходиться без таких гладиаторов XX века. Менжинский, Ягода, Ежов, а затем и Берия держали под личным контролем деятельность «легиона» своих агентов-гладиаторов и регулярно, как я убедился по архивным делам, докладывали непосредственно Сталину об их работе за рубежом{1187}.

До войны Иностранный отдел ГУГБ НКВД выполнял задания высшего руководства. Так, П. А. Судоплатов писал в 1989 году Генеральному прокурору СССР: «За тридцать с лишним лет работы в разведке все операции, в которых я участвовал, исходили не от Берии, а от ЦК партии… Разведывательно-диверсионные операции за рубежом и в тылу германо-фашистских войск проводились по прямому указанию ЦК партии. (Естественно, Судоплатов и другие не только получали задания от соответствующего отдела в ЦК, но и докладывали ему{1188}. – Д. В.) Все отчеты по проведенным мною специальным операциям хранятся в общем отделе ЦК КПСС, а один из них написан от руки на одной странице мною…»{1189} (Скажу сразу – это отчет о завершении операции в Мексике по ликвидации Л. Д. Троцкого. – Д. В.)

В другом письме П. А. Судоплатова в адрес Политбюро ЦК КПСС с просьбой о реабилитации говорится, кто были сотрудниками Иностранного отдела НКВД. Наряду с советскими разведчиками в его составе были «политэмигранты из Коминтерна, направленные в Особую группу Димитровым, Мануильским, Долорес Ибаррури»{1190}. В письме бывшего работника этой группы, Д. П. Колесникова, в ЦК КПСС также отмечается, что существовала «Особая группа, как героическое подразделение, куда входили видные работники Коминтерна…»{1191}.

Таким образом, Иностранный отдел, как явствует из воспоминаний П. А. Судоплатова, Д. П. Колесникова, а также Н. И. Эйтингона, состоял не только из советских разведчиков-нелегалов, но и лиц, эмигрировавших в СССР по политическим и идейным мотивам и рекомендованных для разведывательной работы руководителями Коминтерна. С Иностранным отделом сотрудничали (не в плане операций, а для добывания информации) немало крупных деятелей Коминтерна и даже дипломатов. Например, как рассказывал Павел Анатольевич, с советской разведкой активно сотрудничал болгарский посол в Москве Стаменов Иван Тодоров, находившийся во главе посольства Болгарии до сентября 1944 года. Судоплатов помнит, например, как царю Борису, по предложению Стаменова, от имени советского руководства Иностранный отдел НКВД готовил подарок: радиоприемник и расписные русские валенки. Работал на советскую разведку, естественно, не один Стаменов.

После приведенной выше резолюции Сталина о необходимости «огреть по голове Троцкого через ИККИ», Менжинский и Ягода пытались осуществить акцию еще на Принкипо. С этой целью в печати, находившейся под влиянием коммунистов, стал усиленно муссироваться слух о подготовке белогвардейцами-эмигрантами покушения на Троцкого. Прокоминтерновские печатные органы и специальные лица, провоцируя белогвардейцев, а возможно, и готовя их, одновременно создавали для себя политическое алиби. Но к тому моменту, когда подготовка операции, вероятно, вступила в завершающую фазу, изгнанник перебрался во Францию. Это был первый, «вялый» этап реализации явного желания кремлевского вождя окончательно устранить своего главного оппонента. Руководители ОГПУ надеялись, что им удастся направить ненависть поверженных белоэмигрантов на Троцкого. Не получилось. Изгнанник был очень осторожен.

Когда Троцкий ступил на землю Франции, он не мог не знать, что здесь имеются не только большие группы русскоязычного населения, но и неизмеримо большие, чем в Турции, возможности для ОГПУ. Люди из советской разведки быстро установили его местонахождение. Троцкий, как мы знаем, это сразу почувствовал и неоднократно менял квартиры, временами ведя образ жизни настоящего подпольщика. И хотя местопребывание Троцкого содержалось в глубокой тайне, «раствориться» полностью изгнаннику не удавалось, так как в помощниках у Седова был агент ОГПУ.

В начале 1935 года известный советский разведчик Сергей Михайлович Шпигельглаз, как мне удалось установить из ряда документов, получает устное задание от Ягоды, которое тот в свою очередь получил от хозяина Кремля: «ускорить ликвидацию Троцкого». Шпигельглаз, опытный разведчик и один из главных специалистов Иностранного отдела НКВД, для исполнения «высочайшего повеления» привел в действие всю агентуру во Франции, в том числе Игнатия Райсса, польского коммуниста, который работал на советскую разведку с 1925 по 1937 год, находясь последовательно в Германии, Франции, Австрии и Швейцарии.

Но Троцкий был очень осторожен. Есть основания предполагать, что его своевременно предупредили об организованной охоте на него. Очень вероятно, что это мог сделать именно Райсс. Известно, что окончательно порвав в 1937 году со своими хозяевами, он недвусмысленно выразил поддержку Троцкому, направив «Письмо в ЦК ВКП(б)», где писал: «Я шел вместе с вами до сих пор, но – ни шагу дальше. Наши дороги расходятся! Кто теперь еще молчит, становится сообщником Сталина и предателем дела рабочего класса и социализма… В 1928 году я был награжден орденом Красного Знамени за мои заслуги перед пролетарской революцией. При сем возвращаю вам орден. Носить его одновременно с палачами лучших представителей русского рабочего класса – ниже достоинства»{1192}.

На Лубянке, а затем и в Кремле это произвело переполох. Райсс слишком много знал.

Через полтора месяца после своего мужественного шага, 4 сентября 1937 года, Игнатий Райсс был убит вблизи Лозанны. В его теле было обнаружено шесть пулевых ранений. Чтобы замести следы, убийцы засунули в карман жертвы паспорт на другое имя, но погибший был опознан. Лев Седов (под псевдонимом Н. Маркин) поместил в «Бюллетене оппозиции» некролог. Убийство было напоминанием Троцкому и его семье: смертельная охота на них продолжается.

Ясно, что мысль порвать со сталинизмом пришла к разведчику не в 1937 году, когда произошел прямой разрыв, а ранее. Я выдвигаю версию, согласно которой Райсс весной – летом 1935 года нашел способ предупредить Троцкого о надвигающейся опасности и посоветовать ему покинуть Францию, что тем и было вскоре сделано. Не случайно изгнанник принимает в это время особые, повышенные меры предосторожности: часто меняет места, окружает себя несколькими верными секретарями-телохранителями, почти отказывается от публичных выступлений и встреч с журналистами, меняет внешность и временами полностью переходит на нелегальное положение.

Люди Шпигельглаза несколько раз нападают на след Троцкого, устанавливают за ним наблюдение, выбирая подходящее время для акции, но… Троцкий вновь исчезает. В Москве нервничают, торопят, выражают резкое недовольство. Когда же в июне 1935 года становится известно, что Троцкий перебрался в Норвегию, Шпигельглаза вызывают в Москву. В это время там была уже совсем иная обстановка, нежели та, которую он оставил, отправляясь на задание во Францию. В стране уже началась «охота за ведьмами». Шпигельглаз попал под подозрение.

Спустя полтора года, на февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме ЦК ВКП(б) Сталин заявил: «У нас не хватает одного: готовности ликвидировать свою собственную беспечность, свое собственное благодушие, свою собственную близорукость…»{1193} Сталин обвинил спецслужбу в нерешительности и мягкотелости. Не случайно, что в резолюции по докладу Ежова, уже сменившего Ягоду, утверждалось, что ГУГБ НКВД имел возможности еще в 1932–1933 годах вскрыть заговор троцкистов и покончить с ними. Фактически делался зловещий упрек, что «главный враг» еще жив. В резолюции упоминается о «непресеченных связях» некоторых должностных советских лиц в Берлине с Седовым, о «преступных» отношениях начальника Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД Молчанова с троцкистом Фурером и т. д. Кстати, таким образом выясняется, что работники Ягоды, а затем и Ежова, следили за зарубежными поездками всех высокопоставленных советских служащих. Об этом можно судить по докладам агентов НКВД из Парижа{1194}.

В постановлении Пленума ЦК Наркомвнуделу предписано «довести дело разоблачения и разгрома троцкистских и иных агентов до конца, с тем, чтобы подавить малейшее проявление их антисоветской деятельности». Выражение «до конца», зная Сталина, можно понимать буквально, то есть физически. Предлагалось «укрепить кадры ГУГБ НКВД новыми людьми». Ягода, не исполнивший воли вождя по устранению Троцкого еще во Франции, был обречен. Вскоре он был арестован и в 1938 году расстрелян. Это послужило определенным сигналом: Сталин не может держать руководителей, которые не в состоянии выполнять его поручения. Ягода обязан был обеспечить ликвидацию Троцкого. Конечно, в судебном процессе Вышинский и Ульрих не спрашивали бывшего руководителя ОГПУ, почему тот «вовремя не ликвидировал» Троцкого. Как бы то ни было, после ознакомления в Кремле с речью государственного обвинителя в ней появилось красноречивое дополнение: Ягода – «один из крупнейших заговорщиков, один из виднейших врагов Советской власти, один из самых наглых изменников, человек, который пытался в самом НКВД организовать группу и отчасти организовал ее из изменников Паукера, Воловича, Гая, Винецкого и других, оказавшихся польскими и немецкими шпионами и разведчиками. Таким являлся и сам Ягода, который, вместо того чтобы нашу славную разведку направить на благо советского народа, на благо социалистического строительства, пытался повернуть ее против нашего народа, против нашей революции, против социализма… Ягода был разоблачен, выброшен из нашего государственного аппарата, посажен на скамью подсудимых, обезоружен и должен быть теперь выброшен, вычеркнут совсем из жизни»{1195}. (Естественно, я не утверждаю, что Ягода оказался на скамье подсудимых только потому, что он не сумел ликвидировать Троцкого.)

Он понимал, что ему грозит: «Я знаю свой приговор, я его жду целый год»{1196}. В речи Вышинского содержатся многозначительные намеки: «Ягода и его подлая преступная деятельность разоблачены, разоблачены не той предательской разведкой, которую организовал и которую направлял против интересов Советского государства и нашей революции изменник Ягода, а разоблачены той настоящей, подлинно большевистской разведкой, которой руководит один из замечательнейших сталинских сподвижников Николай Иванович Ежов»{1197}. Когда во второй половине июля 1933 года Троцкий благополучно отплыл из Турции на теплоходе «Болгария», Менжинский – председатель ОГПУ и его заместитель Ягода знали: Сталин никогда не забывает то, что он забывать не хочет. Менжинского спасла естественная смерть в собственной постели, а Ягоду «пристегнули» к правотроцкистскому блоку. Ягода не выполнил приказа Сталина, что было главной причиной расправы над ним. Эти люди должны были уступить свое место в руководстве ОГПУ другим, более исполнительным работникам. Шестой пункт резолюции февральско-мартовского Пленума по докладу Ежова не случайно гласил: «Добиться организационного укрепления надежной агентуры в стране и за рубежом»{1198} (курсив мой. – Д. В.).

Это значило, что не только Ягода и его подручные, как можно было судить по постановлению ЦК ВКП(б), «проникли в органы НКВД как пособники троцкистов»{1199}, но и люди, подобные Шпигельглазу с его группой. Объяснения разведчика никто не захотел слушать. Теперь он был опасен: ведь ему дали понять перед отъездом, что поручение санкционировано свыше. Правда, еще какое-то время Шпигельглаз, будучи заместителем начальника 7-го отдела ГУГБ НКВД, анализирует информацию, которую передает из Парижа в Москву Зборовский, и докладывает ее по команде выше. Но ему уже не верят{1200}. Шпигельглаз был вскоре арестован, осужден, а позже расстрелян.

Павел Анатольевич Судоплатов, лично хорошо знавший Шпигельглаза, прокомментировал его судьбу: «Он не выполнил задания по ликвидации Троцкого. Тогда такого простить не могли». Чтобы были более понятны воспоминания Судоплатова и имеющиеся у него документы, выдержки из которых я и дальше буду приводить, коротко скажу о судьбе самого разведчика.

Заместителю начальника Иностранного отдела Судоплатову поручали ряд важных заданий руководства. Позже он напишет в Политбюро из Владимирской тюрьмы: «Я не щадил себя в этой работе, когда в интересах дела, будучи еще молодым советским разведчиком, нелегально переходил границы враждебных нам государств с паспортами и без документов, через леса и болота Финляндии и когда в течение полутора лет, проникнув в логово врага, вращался и жил в штаб-квартирах и квартирах руководящих кругов германо-фашистской террористической организации украинских националистов (ОУН) в Берлине, Вене, Брюсселе, Париже, Хельсинки, Эстонии, Голландии. Так было и тогда, когда партия утвердила меня в должности организатора разведывательно-диверсионной работы против гитлеризма и военно-стратегических баз США вокруг СССР. Боевые операции, проведенные мною и тов. Эйтингоном Н. И., завершились уничтожением руководителя фашистской ОУН в мае 1938 года, наступившим после этого расколом в ОУН на три части, после чего они занялись взаимным истреблением в 1939–1943 годах. Потерпел полный крах и так называемый IV троцкистский Интернационал. Фашистской ОУН я был приговорен к смерти»{1201}. После XVIII съезда партии (март 1939 г.) Иностранный отдел был преобразован в Первое управление НКВД, которое возглавил П. М. Фитин, а П. А. Судоплатов был назначен его заместителем. Но в составе управления продолжала существовать и Особая группа, которой руководил известный разведчик, бывший эсер Яков Исакович Серебрянский. Позже, после июня 1941 года, Особая группа была выделена в крупное самостоятельное подразделение.

С началом войны создали специальную группу для диверсионной работы в тылу фашистов. В приказе наркома внутренних дел № 00882 от 5 июля 1941 года говорилось:

«1. Для выполнения специальных заданий создать Особую группу НКВД.

2. Особую группу подчинить непосредственно народному комиссару…»{1202}.

Расширение масштабов диверсионной деятельности на оккупированной противником территории привело к преобразованию Особой группы при наркоме в самостоятельный 2-й отдел НКВД. Но и на этом преобразования не прекратились. Приказом наркома внутренних дел за номером 00145 от 18 января 1942 года этот отдел был преобразован в Четвертое управление НКВД СССР{1203}. Начальником Особой группы при наркоме был Судоплатов, ставший 9 июля 1945 года генерал-лейтенантом, а его заместителем – Наум Исаакович Эйтингон, которому тем же постановлением правительства было присвоено звание генерал-майора. Кстати, оба к своим многим боевым наградам добавили и по полководческому ордену – ордену Суворова.

Из рядов Особой группы и подразделений, которыми руководили 2-й отдел, а затем и Четвертое управление НКВД, вышли 22 Героя Советского Союза, многие из которых известны всей стране. Это – Д. Н. Медведев, Н. А. Прокопюк, С. А. Ваупшасов, К. П. Орловский, Н. И. Кузнецов, В. А. Карасев, А. Н. Шихов, Е. И. Мирковский и другие. Люди Судоплатова активизировали партизанское движение на оккупированных территориях, организовывали террористические операции по уничтожению предателей, немецких руководителей и т. д. При непосредственном участии офицеров Четвертого управления были ликвидированы руководители украинского националистического движения Коновалец, Шухович, нацистский генерал Ильген, гитлеровский судья Функ, гауляйтер Кубе и т. д.

Судоплатов в своем письме в Политбюро сообщает о фактах, которые до недавнего времени были тайной за семью печатями, но о которых по прошествии почти полувека стали говорить. В частности, обращаясь из советской тюрьмы к высшему руководству, разведчик напоминал: «В 1944–1946 годах мы по совместительству возглавляли разведывательное бюро Спецкомитета при Совнаркоме СССР по атомной проблеме. Активно использовался важный канал информации о научно-технических разработках атомного оружия. Материал этот был использован академиками Курчатовым, Кикоиным, Алихановым, Александровым, руководителями промышленности Ванниковым и Завенягиным. В системе НКВД-НКГБ это возглавляемое мною подразделение носило название ”Отдел С“. О результатах нашей работы регулярно посылались соответствующие отчеты в ЦК»{1204}. Так что «гладиаторы» Системы занимались широким спектром проблем…

А почему Судоплатов, Эйтингон, Серебрянский и другие разведчики из Особой группы оказались в тюрьме?

После ареста Берии летом 1953 года были вскоре арестованы и эти люди. Главное обвинение состояло в том, что «они были особо доверенными людьми бывшего наркома внутренних дел». Прямое подчинение подразделения, которым руководили Судоплатов и Эйтингон, наркому внутренних дел сыграло роковую роль. Судоплатов просидел в тюрьме долгих 15 лет. Он был лишен звания генерал-лейтенанта и всех орденов. Эйтингон пробыл в неволе на три года меньше, а Серебрянский так и умер в тюрьме. Хотя все, что делали эти и другие люди, выполняя особо важные задания, было с ведома и по решению ЦК, и именно туда они (как и их начальники) регулярно докладывали о ходе «работы». Специальный отдел в ЦК осуществлял непосредственное руководство всей деятельностью этих разведывательных и террористических органов. Вся полнота ответственности за многочисленные «акции», противоречащие правовым нормам и общечеловеческой нравственности, целиком лежит на штабе большевистской партии. Силовые, бесчеловечные, террористические тенденции, постоянно усиливавшиеся после Октября 1917 года, сопровождали весь путь всесильной карательной системы.

Так, например, все важнейшие шаги «по делу Старика» (Троцкого) согласовывались с ЦК. Вот «Выписка из сводки в ЦК ВКП(б) от 5 марта 1938 года». В ней говорится о том, что 21 февраля в Париже «собралась комиссия в составе Клемана, Русса и Зборовского. Жанна Мартен явилась в сопровождении Раймона Молинье (т. е. своего мужа. – Д. В.). Она заявила членам комиссии, что целиком согласна с предложением послать документы Троцкого, но она не верит комиссии и не желает, чтобы в этом деле участвовали Клеман, Русс и Зборовский, которым она не доверяет…»{1205} Даже в таких текущих оперативных вопросах мнение соответствующих сотрудников ЦК было обязательным, тем более что речь шла о возможности получить еще один массив документов Троцкого. Так что вина Судоплатова и его «подельцев» сегодня выглядит совсем иначе, чем в 1953 году… Вот теперь, кажется, читатель знает об этих людях вполне достаточно для того, чтобы я перешел к рассказу об их роли в судьбе далекого изгнанника.

После неудачных попыток ликвидации Троцкого в Турции и во Франции (в Норвегии, ввиду кратковременности его пребывания там, даже не успели развернуть серьезную подготовительную работу) Сталин не оставил мысли устранить своего непреклонного обличителя. Это намерение окрепло после того, как в конце 1936 года «вождь советского народа» получил из Франции известие о подготовке к изданию книги Троцкого «Преданная революция». В ней, как Сталин узнал из сообщений, а потом и из копии рукописи, которую выкрали у Седова, основной удар наносился лично ему. Тем более что Троцкий не раз в своих интервью давал понять, что он намерен «в ближайшее время» обратиться к специальной работе о Сталине. Сама мысль об этом для кремлевского диктатора была невыносимой.

После смерти Седова Секретно-политическому отделу нужно было определить дальнейшую судьбу Зборовского. В апреле 1938 года в Париж прибывает специальный представитель Центра (разумеется, с дипломатическим паспортом и надежной «крышей»), чтобы на месте решить, как использовать «Тюльпана» (т. е. Зборовского. – Д. В.) дальше. Первым делом шифровка в Москву: «Дор. Дуглас, приехал, устроился. Все в порядке…»{1206}

Московский представитель под кличкой «Вест» сообщает, что после смерти «Сынка» положение «Тюльпана» стало трудным. В шифровке отмечается, что наибольшая опасность их агенту исходит со стороны «Соседки» (Л. Эстрин), но что «Тюльпан» эту угрозу «совершенно недооценивает». Ко всему прочему он «очень ленив по природе». «Вест» испрашивает разрешения Центра на то, чтобы Зборовский сосредоточился на получении троцкистской информации, продолжении работы с «Бюллетенем оппозиции», оказании влияния в «русской секции IV Интернационала». Но главное, Секретно-политический отдел пытается использовать своего агента, оставшегося без работы, для проникновения к «Старику» – Троцкому.

Для этого предлагается «внедриться в охрану «Старика». Но Ван (секретарь Троцкого. – Д. В.) не ответил на письмо «Тюльпана». Очередным пароходом будет снова послано письмо Вану…» Далее «Вест» упоминает о «софийском методе» (попытка взрыва квартиры в Софии агентами НКВД), о необходимости, если не удастся ввести в охрану «Старика» Зборовского, направить через Международный секретариат «пару-тройку немцев-троцкистов». Эти люди «нам могут оказаться очень ценными в будущем и в ином отношении»{1207}.

Предложения «Веста» принимаются, и из Испании и Советского Союза в Мексику потянулись новые люди – «троцкисты», готовые к исполнению любых приказов. Пока Троцкий писал, постепенно забывал Фриду Кало, вел контрпроцесс, оборудовал свою личную крепость в Койоакане, в безоблачном мексиканском небе над изгнанником сгущались невидимые тучи.

Вскоре из Парижа приходит еще одна шифровка: «Нужно продвигать ”Тюльпана“ к ”Старику“. Вышлите проект письма ”Тюльпана“ к ”Старику“ и только после получения нашей санкции – письмо должно быть отправлено»{1208}. Как видим, в Центре рассматривали несколько вариантов проникновения в окружение Троцкого.

А тем временем Троцкий, осев в Мексике, не ослабил своей идейной и моральной борьбы с диктатором. В начале 1939 года, как мне удалось установить, Сталин провел узкое совещание с единственным вопросом: о необходимости ускорения ликвидации Троцкого. В Европе пахло войной, страна была к ней не готова, а на стол к вождю почти ежедневно ложились донесения из-за рубежа от дипломатов и разведчиков о новых и новых разоблачениях, заявлениях, пророчествах и призывах Троцкого. Чего стоит только его недавняя статья «Тоталитарные пораженцы»! Троцкий в ней пишет о разгроме Сталиным армии с помощью мехлисов и ежовых, что может привести страну в надвигающейся войне к поражению. Вот заключительный абзац статьи: «Пораженчество, саботаж и измена гнездятся в опричнине Сталина. Обер-пораженцем является «отец народов», он же – их палач. Обеспечить оборону страны нельзя иначе, как разгромив самодержавную клику саботажников и пораженцев. Лозунг советского патриотизма звучит так: долой тоталитарных пораженцев! вон Сталина и его опричнину!»{1209}

Или вот еще: сообщение о новой статье Троцкого «За стенами Кремля». В ней изгнанник со знанием дела говорит о судьбе А. Енукидзе, одного из приближенных вождя. Автор утверждает, что Енукидзе был расстрелян после того, как пытался «остановить руку, занесенную над головами старых большевиков»{1210}. В этом же январском номере 1939 года должна была появиться статья, посвященная годовщине смерти Льва Седова. Но у Троцкого не хватило сил ее написать. В своем ответе Этьену (Зборовскому. – Д. В.) койоаканский затворник пишет:

«Дорогой друг!

…Я вряд ли способен дать теперь что-либо на эту тему. Я надеюсь, что Вы сами, хоть в нескольких строках, отметите годовщину… Большая Ваша заслуга, что вы столь аккуратно и тщательно выпускаете ”Бюллетень“. Это вам зачтется…

Крепко жму руку.

Ваш Л. Д.»{1211}.

Кремлевский руководитель не хотел больше терпеть разоблачений и ядовитых уколов. Сталин устал ждать, пока его Скуратовы – вначале Менжинский, затем Ягода, а потом и Ежов – будут бесплодно пытаться устранить Троцкого с политической сцены. Сталин, отдав необходимые распоряжения новому главе ведомства Л. П. Берии, решил лично поставить задачи исполнителям. В марте 1939 года к нему вызвали комиссара государственной безопасности ранга П. А. Судоплатова. Павел Анатольевич так рассказывал об этой встрече.

Сталин, поздоровавшись, предложил Судоплатову сесть, а сам молча продолжал расхаживать по своему огромному кабинету. Наконец он стал говорить о том огромном зле, который приносят Троцкий и троцкизм стране, коммунистическому движению.

– Вы, конечно, знакомы с материалами открытых судебных процессов. Там довольно убедительно была вскрыта деятельность троцкистских бандитов. Кому положено – понесли заслуженную кару. А главный вдохновитель продолжает свое черное дело. Вы знаете, конечно, что он поставлен нами вне закона.

Сталин выразительно посмотрел на Судоплатова и продолжал не спеша прохаживаться по дорожке.

– Этот фашистский наймит должен быть ликвидирован. Без долгих промедлений. Думаю, что с этим справитесь Вы. Для этого нужно с верными людьми выехать в Мексику. Вы готовы?

Судоплатов, вспоминая тот далекий разговор, сказал, что сотрудники Иностранного отдела сделают все необходимое для исполнения его, Сталина, указаний. Но при этом заметил, что лично он плохо знает мексиканскую специфику и не владеет испанским языком.

– А Эйтингон? – знающе перебил Сталин. – Берите кого хотите. Не жалейте средств. Привлеките и местные силы. Продумайте все тщательно и доложите. До свидания.

Вскоре Судоплатов еще раз был у Сталина, где устно изложил возможные варианты операции, которую можно будет детально спланировать лишь на месте. В управлении решили, что операцию лучше всего возглавить Науму Исааковичу Эйтингону – сорокалетнему опытному разведчику. Сталин попросил рассказать о нем.

Судоплатов, волнуясь, набросал словесные штрихи портрета разведчика: член партии с 1919 года, знает несколько языков. Работал у Дзержинского, который его весьма высоко ценил. Учился в военной академии. Блестящий знаток Дальнего Востока и Америки. В его биографии есть эпизоды, связанные с «делом Чжан Цзолиня» в Китае и спасением там же В. Блюхера. Очень хорошо проявил себя в Испании, свободно владеет испанским языком. Надежен, находчив, тверд.

– Ну вот и решили. Действуйте, – не стал больше слушать Сталин. Подчеркнул на прощание, что задача по ликвидации Троцкого – поручение ЦК… – Не мне Вам говорить, что это значит, – многозначительно бросил хозяин кабинета.

К слову, в своем обращении к Никите Сергеевичу Хрущеву, отправленном из знаменитой Владимирской тюрьмы № 2 в сентябре 1963 года, Н. И. Эйтингон писал: «С 1925 года, после окончания Академии имени Фрунзе до начала Отечественной войны находился за пределами страны на работе в качестве…» (там, где Эйтингон не хотел писать лишнего в открытом письме, он ставил многоточие. – Д. В.). Приговоренный к 12 годам разведчик перечисляет в письме выполненные им в разное время задания. В их числе – «работа, сделанная в Америке. Этой работой ЦК был доволен. Мне было официально объявлено от имени Инстанции, что проведенной мною работой довольны, что меня никогда не забудут, равно как и людей, участвовавших в этом деле. Меня наградили тогда орденом Ленина… Но это только часть работы, которая делалась по указанию партии». В письме подчеркивается, что «личных заданий б. наркома никогда и ни в одном случае не выполняли…»{1212}

Сын Наума Исааковича Эйтингона, профессор Владимир Наумович Эйтингон, в беседе со мной рассказывал: «Оставаясь сыном своего отца, очень незаурядного человека, я заставляю себя иногда посмотреть на него как бы со стороны. Отец был талантлив. Если бы он был химиком – стал бы академиком; физиком – тоже. Думаю, в любой области он добился бы выдающихся успехов. Самостоятельно отец освоил четыре языка: французский, английский, немецкий и испанский. Он был предан идее и верил, что дело, которому он служил, приближает час торжества высоких идеалов. Жизнь обманула не только Наума Эйтингона, проведшего 17 лет на нелегальной работе за рубежом, долгое время в партизанских отрядах Великой Отечественной войны, 12 лет в советской тюрьме. Это жертва Системы».

Думаю, во многом профессор В. Н. Эйтингон прав. «Гладиаторы» Системы, действовавшие на невидимой арене, верили, что совершают подвиги… У трагедии могут быть разные причины. На сцене, где действовали «бойцы невидимого фронта», все были жертвами ложной Идеи и тоталитарной Системы. Об Эйтингоне следует еще сказать, что он с другими разведчиками серьезно помог нашим физикам-атомщикам ускорить решение, как тогда говорилось в секретных бумагах, «проблемы № 1». В частности, с помощью разведки удалось не повторять некоторых ошибок американцев в процессе работы над атомным проектом… Все это я говорю не в оправдание кого-либо, а прежде всего для выяснения истины.

Впрочем, если бы Троцкий знал о задании, полученном сотрудниками НКВД, он мог бы вспомнить, что устранение неугодных политических лиц практиковалось уже в то время, когда он еще входил в высшее руководство государства и партии. В немецких архивах удалось обнаружить любопытные документы (перебежчики, невозвращенцы, просто предатели существовали всегда), свидетельствующие, что Иностранный отдел ОГПУ занимался этими делами давно. Вот выдержка из копии документа, направленного начальником Иностранного отдела ОГПУ М. Трилиссером, по-видимому, одному из своих агентов в Германии:

«Москва. 19.20/5.24 Сов. секретно

Уважаемый товарищ!

1. Артур Кох, Винклер, Кусфельд, Бенцманн, Шпанге, Эльза Штюнц, Мадеркребс и Зенгер в достаточном количестве были снабжены инструкциями по пользованию инъекциями и должны были освоить их полностью.

2. В любом случае должны быть устранены Сан, Кайзер, Штюттер и Нойманн.

3. С арестованными в любом случае должен быть установлен контакт или связь, и надо передать директивы, как им вести себя…

7. …Ссылки на нас абсолютно недопустимы…»{1213}

Впрочем, то, что органы занимались устранением неугодных, признавали и подручные Сталина, правда, в связи с другим «делом». В своей обвинительной речи 11 марта 1938 года Вышинский заявил: «Ягода стоял на высоте техники умерщвления людей самыми коварными способами. Он представлял собою последнее слово бандитской ”науки“»…{1214} Что верно, то верно: Ягода был инициатором создания более совершенных средств умерщвления людей, которых ОГПУ вычеркивало из жизни.

Так что преступная практика ликвидации политических противников была и во времена, когда Троцкий был всесильным, и позднее. Впрочем, она существовала (а возможно, и существует) и в других странах… Варварство медленно уступает место цивилизации, особенно в сфере политики.

О своем участии в операции по ликвидации Троцкого П. А. Судоплатов пишет в Политбюро ЦК КПСС, ходатайствуя о реабилитации: «В конце 1938 года усилиями Деканозова, назначенного новым начальником Иностранного отдела, и Берии я был обвинен ”в преступных связях с Шпигельглазом“. Мне грозил арест. Да и Эйтингону тоже. В подвешенном состоянии я находился до марта-апреля 1939 года. К этому подоспело возложенное на меня и Эйтингона новое боевое поручение ЦК ВКП(б); все вокруг нас утихомирилось, и мы начали активно готовиться к проведению операции в Мексике. И провели ее в августе 1940 года»{1215}.

Судоплатов остался в Москве «обеспечивать и координировать» готовящуюся операцию, а Эйтингон и большая группа разведчиков, главным образом прошедших Испанию, отправилась в Мексику. В ней были, в частности, испанцы – слушатели военных академий – Мартинес, Альварес, Хименес, а также чекисты Рабинович, Григулевич и другие сотрудники, хорошо знавшие Латинскую Америку. Должен был быть в новой мексиканской «команде» и «Тюльпан», но он оказался на Американском континенте, когда изгнанник был уже мертв. Его непосредственная помощь в ликвидации Троцкого уже не потребовалась{1216}. Зборовский в дальнейшем попытался выйти из игры, занялся наукой и даже смог вместе с Маргарет Мид выпустить в 1952 году книгу «Жизнь остается людям», посвященную антропологии евреев в Восточной Европе. Находясь под подозрением за шпионаж, в 1956 году он был арестован, но потом освобожден. Затем в 1962 году арестован вновь и приговорен к четырем годам тюрьмы. Он смог написать еще одну книгу по антропологии – «Люди в страдании». Но занимаясь литературным творчеством, о своей разведывательной деятельности в качестве агента НКВД не упоминал{1217}. А ему было что сказать. Тем более что его косвенная помощь в организации охоты на Троцкого в Койоакане сыграла свою роль, о чем я скажу позже.

Под видом беженцев из Испании в мексиканской столице все оседали и оседали лица, которые могли быть использованы для операции. Но вначале, на основании указаний коминтерновского руководства, которое уже давно действовало только по указке Кремля, в Мехико была организована шумная кампания с требованием выслать Троцкого из страны.

Мексиканская компартия публиковала многочисленные, изготовленные в Москве материалы о «предательстве дела рабочего класса» Троцким, его связях с немецкой и английской разведками, причастности изгнанника к подготовке террористических акций против советских руководителей. Улицы Мехико были заклеены листовками, из которых явствовало, что Троцкий «готовит революцию» в Мексике с целью установления фашистской диктатуры… По сути, «пережевывались» материалы московских чудовищных политических судилищ.

Одновременно НКВД в Москве искало дополнительные «аргументы» в подтверждение «шпионской деятельности» Троцкого. В конце 1938 года в Политбюро пришло совершенно секретное донесение, подписанное Ежовым (это был, кажется, последний документ кровавого наркома) и начальником ГУГБ НКВД Берией, в котором говорилось, что найдены дополнительные доказательства того, что Троцкий еще до революции сотрудничал с немецкой разведкой{1218}. Но это была столь явная фальшивка, что ею не заинтересовались.

Троцкий с женой чувствовал, как сжимается кольцо вокруг их последнего прибежища. Охрана и секретари все чаще замечали людей, машины, которые медленно проходили или проезжали мимо дома по улице Вены, внимательно разглядывая особняк. Окружение Троцкого говорило ему, что дом находится «на прицеле». За всеми, кто входил и выходил, было установлено наблюдение. По просьбе Троцкого, обращенной к властям столицы, усилили полицейскую охрану особняка. К этому же времени относится и письмо, полученное Троцким от неизвестного доброжелателя, предупреждавшего изгнанника о надвигающейся грозной опасности. Теперь мы знаем, что это предостережение направил в Койоакан Александр Орлов, бывший высокопоставленный сотрудник ОГПУ, работавший одно время вместе с Эйтингоном в Испании. Поводом для невозвращения Орлова в Москву явился арест его родственника Кацнельсона в Киеве. Он понял, что тень подозрения пала и на него. Прихватив 60 тысяч долларов казенных денег, он вместе с женой и дочерью бежал за океан.

Но Троцкий с сомнением и недоверием отнесся к конкретным предостережениям, в частности, в отношении Этьена (Зборовского), заменившего сына в редакции «Бюллетеня». Изгнаннику везде чудились провокации. Предостережение Орлова не сыграло той роли, на которую рассчитывал бывший советский резидент в Испании. Нужно сказать, что не только Троцкий оказался в осаде. Многие его самые близкие сторонники также находились под наблюдением секретных агентов, вербуемых часто из сотрудников Коминтерна. Узнать адреса многих приверженцев Троцкого помог все тот же «Тюльпан» (Зборовский). В августе 1937 года он сообщал в Москву, что «Сынок» уехал из Парижа и поручил ему вести все дела: переписку, текущую корреспонденцию, связь с различными лицами, пересылку почты и документов «Старику» и т. д. Далее в донесении говорится, что, для того чтобы «Мак» мог вести всю корреспонденцию самостоятельно, «Сынок» передал ему свой «маленький блокнот», в котором имеются все адреса, используемые «Сынком». «Как известно, об этом блокноте и его обладании мы мечтали в течение целого года, но нам никак не удавалось его заполучить ввиду того, что ”Сынок“ никому его на руки не давал и всегда хранил при себе. Мы Вам присылаем этой почтой фото этих адресов. В ближайшее время мы их подробно разработаем и пришлем. Имеется целый ряд интересных адресов…»{1219} В том числе здесь были адреса лиц из непосредственного окружения Троцкого в Мексике.

НКВД знал о Троцком слишком много, чтобы у того остались шансы уцелеть.

По указанию лидера IV Интернационала в печати была помещена небольшая статья «Жизнь Л. Д. Троцкого в опасности», в которой общественности сообщалось, что изгнаннику известно о готовящемся на него покушении. В публикации ясно говорилось и о том, откуда исходит угроза: от Сталина, Москвы, НКВД. В ней подчеркивалось: «Пока жив Л. Д. Троцкий, роль Сталина, как истребителя старой гвардии большевиков, не выполнена. Недостаточно приговорить тов. Троцкого вместе с Зиновьевым, Каменевым, Бухариным и др. жертвами террора к смерти. Нужно приговор привести в исполнение». В статье речь также шла о том, что в Койоакане уже «была произведена попытка покушения на тов. Троцкого. Под видом посыльного, принесшего подарок, в дом пытался проникнуть подозрительного вида человек. Попытка эта сорвалась, так как поведение его показалось подозрительным. Воспользовавшись случаем, он скрылся, оставив поблизости пакет с взрывчатым веществом»{1220}. В статье указывались фамилии сталинских агентов, прибывших в Мексику из Испании. Некоторые фамилии были верны. Но в этом списке не было ни Эйтингона, ни Меркадера, ни Григулевича, ни других основных лиц, входивших в группу для проведения операции. В оперативной жизни у них у всех были, разумеется, другие фамилии и другие имена.

В это же время Троцкий пишет два письма в редакцию «Бюллетеня», где сообщает: «В ближайшие два-три месяца вы не должны ждать от меня новых больших статей. Я обязался в течение ближайших 18 месяцев написать книгу о Сталине и закончить книгу о Ленине…» Через два дня он пишет по тому же адресу: «…относительно статей товарища Бармина[33], то они прибыли в такой момент, когда у нас здесь была большая тревога (попытка покушения того типа, который был применен в Болгарии против Солоневичей). Я вынужден был на известное время покинуть квартиру без рукописей и документов…»{1221} Отправив подготовленные материалы в «Бюллетень», Троцкий скрылся в одной из мексиканских деревень. А копии его статей для «Бюллетеня» уже были на пути в Москву. Щупальца сталинских агентов по-прежнему цепко держали изгнанника. «Вест» сообщал в Иностранный отдел: «”Бюллетень“ выйдет 15 апреля. Почти всё – статьи ”Старика“, часть которых Вы получите или получили последней почтой…»{1222}

В Москве знали, что Троцкому известно о готовящейся акции против него. Один из крупных советских разведчиков Яков Исакович Серебрянский в конце 30-х годов смог похитить часть архива Международного секретариата троцкистов в Париже при помощи того же Зборовского. Там есть документы, из которых явствует, что в секретариате знали о возможности покушения на Троцкого с целью «возмездия террористу». Например, в документе, датированном еще 19 ноября 1935 года, указывается, что на заседании, где присутствовали Мартин, Люран, Дюбуа, Кларт, Менье, Корин, было рассмотрено письмо Фреда Зеллера, посетившего Советский Союз, а затем побывавшего у изгнанника в Норвегии. В этом письме содержалось предложение «убить Сталина». Письмо Зеллера признано секретариатом явно «провокационным»{1223}. Сталину был выгоден миф о готовящемся на него «покушении троцкистов», ибо тогда более оправданными выглядели не только карательные меры в собственной стране, но и действия Иностранного отдела НКВД, развернувшего широкомасштабную охоту на Троцкого за рубежом.

В «архиве Снейвлита», также оказавшегося в руках НКВД, есть немало документов, свидетельствующих, что в окружении Троцкого чувствовали: полным ходом идут приготовления к физическому устранению Троцкого, антисталинский голос которого не умолкал. Один из приближенных изгнанника, Крукс, писал своему единомышленнику Келлеру: «Над товарищем ”Ц“ (Троцким. – Д. В.) нависла смертельная опасность со стороны ГПУ; необходимо предпринять все меры для спасения тов. ”Ц“»{1224}.

Наум Исаакович Эйтингон, непосредственно возглавивший проведение операции, приступил к ее подготовке, как в принципе и было решено в Москве, в двух вариантах: силами Мексиканской компартии и боевика-одиночки.

Давид Альфаро Сикейрос, знаменитый мексиканский художник, довольно подробно описывает мотивы и намерения своих сообщников, решивших, что «штаб-квартира Троцкого в Мексике должна быть уничтожена, даже если бы пришлось прибегнуть к насилию»{1225}. Но Сикейрос не может сказать всей правды. Он ничего не говорит об участии в операции компартии Мексики, о людях – немексиканцах, – планировавших ее. Для исторического оправдания Сикейрос пытается изобразить операцию лишь как результат недовольства мексиканцев-интернационалистов действиями троцкистов в Испании. Его рассуждения о роли ПОУМ[34], «предательстве» троцкистов в Гражданской войне, мягко говоря, натянуты и исторически некорректны. Невозможно поверить в намерения большой группы: «Наша главная цель, или глобальная задача всей операции, состояла в следующем: захватить по возможности все документы, но любой ценой избежать кровопролития»{1226}. Может быть, именно для этого они прихватили пулемет?

Думаю, все это говорилось для суда, для общественности, для камуфляжа той жестокой акции, которой дирижировали из Москвы. Сикейрос все изображает почти спонтанным, стихийным порывом мексиканцев-интернационалистов, сражавшихся в Испании, отомстить Троцкому за дела ПОУМ, вносившей, по мнению автора воспоминаний, раскол в ряды сражавшихся республиканцев. В книге «Испанские коммунисты» Хезус Фернандес Томас пишет, что вся вина руководителей ПОУМ Андреса Нина и Хоакина Маурина заключается в том, что они не хотели слепо копировать советский опыт. Еще в 1932 году Х. Маурин писал: «Советы – это русское творение, которое не удастся приспособить к какой-либо другой стране… Подчиниться заблаговременно каким-либо конкретным формам – значит обречь себя на поражение». А. Нин разделял эти взгляды, что, по словам Х. Фернандеса, и обрекло на гибель руководителей ПОУМ. Ликвидацией А. Нина руководил Орлов (тот самый, который будет предупреждать Троцкого об опасности со стороны агентов НКВД). С тех времен и существует легенда о троцкистском заговоре и восстании троцкистов в Испании{1227}. В общем, если верить книге Сикейроса, то дело сводилось просто к революционному возмездию. Сикейрос, командовавший в Испании в чине подполковника 82-й бригадой, особенно отличившейся под Теруэлем, сколотил в Мексике боевую группу для террористической операции.

Под руководством Эйтингона, который в группе, однако, открыто не появлялся, шла интенсивная подготовка к операции. Предусмотрено было все: способы нейтрализации полицейских, охранявших особняк по периметру, обезоруживание внутренней охраны, нарушение телефонной связи, порядок действий групп прикрытия и захвата, поджог и уничтожение архива и т. д. Но главными были две задачи: ликвидация хозяина дота и уничтожение его бумаг (Сталин ни на минуту не забывал о книге, над которой сейчас день и ночь работал Троцкий.) Казалось, предусмотрено было все. Но, как часто бывает, в события вмешался Его Величество Случай.

1 Мая 1940 года по площадям Мехико прошли тысячи трудящихся столицы, неся подготовленные коммунистами плакаты и лозунги, призывающие не только к классовой солидарности угнетенных, но и требующие от президента Ласаро Карденаса немедленно выдворить Троцкого из страны. Изгнанник, хотя и привык, казалось бы, к непрекращающейся травле и поношениям, в глубине души тяжело переживал ту ненависть, которую вызывала его деятельность в Мексике.

Весь май он лихорадочно писал очередную главу книги о Сталине, статьи «Роль Кремля в европейской катастрофе» и «Бонапартизм, фашизм, война», отвечал на письма. Накануне майского покушения Троцкий написал письмо Саре Вебер, взявшей на себя заботы по выпуску в Штатах «Бюллетеня». Он успокаивал ее, заявляя, что впадать в уныние из-за отсутствия денег не стоит. «Будем выпускать номер, когда будут деньги»{1228}. Написал полемическое письмо своему оппоненту Вайсборду. Он критиковал его группу за недооценку работы «левой» оппозиции, разъяснял некоторые теоретические вопросы. В частности, он писал: «У Ленина вы, конечно, ничего не найдете о демократическом централизме, ибо сталинская фракция сложилась после смерти Ленина»{1229}.

Еще в середине мая он рискует выйти на час-другой за ворота своей крепости, под охраной двух-трех телохранителей. «Обычно каждая прогулка, – вспоминал позже один из его сотрудников, пожелавший назваться лишь инициалами К.М., – была небольшой военной экспедицией. Надо было заранее выработать план и установить точное расписание. ”Вы со мной обращаетесь, как с неодушевленным предметом“, – говорил он иногда, скрывая улыбкой нетерпение»{1230}.

В ту теплую ночь, когда часовая стрелка уже показывала наступление нового дня – 24 мая, Троцкий еще работал. Жена давно спала, как и их внук Сева, в соседней комнате. Из окна кабинета Троцкого с полуприкрытой изнутри бронированной ставней, свет пробивался до половины третьего ночи. Троцкий долго не мог уснуть, ворочался; наконец, приняв снотворное, стал погружаться в сон…

О дальнейшем, по моему мнению, лучше всего рассказала Наталья Ивановна в своей малоизвестной работе «Жизнь и смерть Льва Троцкого». Спавших разбудила ожесточенная беспорядочная пальба вокруг дома около четырех часов утра. К этому моменту все полицейские были обезоружены подъехавшей большой группой вооруженных людей под командой плотного «майора». «Мы почувствовали, еще не осознавая, что произошло, – вспоминала Наталья Ивановна, – как от стен брызжут осколки бетона. Комната наполнилась пороховой гарью. В открытое окно непрерывно изрыгался поток пуль». Столкнув Троцкого в угол за кроватью, Седова прикрыла его своим телом. Стрельба продолжалась минут двадцать. За стеной раздался пронзительный, страшный крик перепуганного внука: «Деда!». Супруги обмерли: неужели погиб и Сева? «Крик ребенка, – вспоминал позже Троцкий, – это самый тяжелый момент той ночи». В наступившей тишине был слышен шепот изгоя:

– Они похитили его… Они его похитили… Похитили…

Пахло гарью, внутри дома что-то горело. Но все стихло так же внезапно, как и началось. Троцкий с женой кинулись разыскивать внука. К счастью, он оказался почти невредимым, если не считать несерьезной царапины, полученной от отскочившей рикошетом пули.

Возбужденные охранники, среди которых тоже никто не пострадал, наперебой рассказывали Троцкому, как все было. Здесь же стояли и их гости – перепуганные Маргарита и Альфред Росмеры. Я уже говорил, что они прожили несколько недель у четы Троцких, скрашивая их печальную и тревожную жизнь. Росмеры привезли затворникам большую почту: книги, письма, часть архива. В одном из первых разговоров по приезде Росмер рассказал о встречах с женой Игнатия Райсса – Эльзой, с Л. Эстрин, Этьеном, о том «как все они преданы ему – признанному вождю нового Интернационала». А о Этьене (мы знаем, что это М. Зборовский) Росмер сказал, что за его «надежность он ручается головой и дает ему самую лучшую характеристику»{1231}. Знали ли они, стоя сейчас перед Троцким, перепуганные и чудом уцелевшие, что здесь только что побывали такие же «этьены», ведомые все тем же Центром.

Сообща, в возбуждении и горячности восстановили картину ночного нападения.

Более двух десятков человек в полицейской и армейской форме с оружием (был даже пулемет) внезапно подъехали и мгновенно разоружили охрану. Роберт Шелдон Харт, стоявший у ворот, по требованию «майора» тут же открыл ворота. Ворвавшиеся люди обезоружили и внутреннюю охрану, открыв при этом яростную стрельбу по окнам и дверям кабинета и спальни Троцкого. Пулемет работал длинными очередями прямо в окно спальни. Казалось, ничто живое не может остаться в комнатах. Просто невероятно, что чета Троцких осталась жива. У них, возможно, был один шанс из ста, чтобы уцелеть. И этот шанс оказался на их стороне. Дело в том, что небольшое мертвое пространство, образовавшееся в углу, ниже окна, спасло супругов. А многочисленные пули рикошетом попадали в прикрывавшую их кровать. Вероятно, они оказались в единственном месте, где можно было выжить в этом ливне свинцового дождя. Судьба вновь была благосклонна к изгнаннику.

Раннее утро встретило возбужденных людей за бетонной оградой, энергично жестикулирующих, говорящих, удивляющихся, радующихся, что небытие прошло стороной. Даже угон двух машин Троцкого – «Форда» и «Доджа» – казался пустяком по сравнению со спасенными жизнями. Пожар удалось быстро потушить: архивы уцелели. Бомба, брошенная напоследок в дом, к счастью, не взорвалась.

В то утро условленный телефонный звонок был принят из Мехико в Нью-Йорке. В тот же день он был расшифрован в Москве и доложен Сталину: «Операция проведена. Результаты будут ясны позже».

Прибывшая тайная полиция во главе с ее шефом полковником Леонардо Санчесом Саласаром с удивлением констатировала: по спальне выпущено более 200 пуль, но обитатели дома не пострадали. Это обстоятельство вскоре дало основание выдвинуть в печати версию: Троцкий организовал самопокушение, чтобы таким образом скомпрометировать Сталина в глазах мировой общественности. Тем более что журналистам стали известны слова чудом уцелевшего изгнанника, сказанные им в то утро Саласару:

– Нападение совершил Иосиф Сталин с помощью ГПУ. Именно – Сталин!

Троцкий, неожиданно столкнувшись с попытками обвинить его в мистификации, направил письмо президенту Карденасу. В нем он утверждал, что «дом подвергся атаке банды ГПУ». Однако, писал Троцкий, «следствие вступило на ложный путь. Я не боюсь сделать это заявление, ибо каждый новый день будет опровергать постыдную гипотезу самопокушения и компрометировать ее прямых и косвенных защитников»{1232}. Письмо возымело свое действие. Тем более что вскоре неподалеку от дома был обнаружен труп увезенного охранника Роберта Шелдона Харта. Троцкому это дало основание утверждать, что попытки представить дело с покушением как мистификацию опровергает сам факт убийства. Хотя по прошествии лет дело не кажется столь однозначным. Может быть, нападавшие устранили Харта по указанию Эйтингона, ведь он без сопротивления открыл ворота и ушел с нападавшими. Возможно, боевики боялись, что Харт может испортить все дело при расследовании. Но Троцкий настаивал: его помощник честный человек и стал жертвой сталинского покушения. Хозяин крепости распорядился прибить на стене дома металлическую табличку с фамилией погибшего.

Вероятно, есть еще одна тайна, которую тоже нужно раскрыть. П. А. Судоплатов об этом ничего не говорил. Он лишь помнит, что в доме Троцкого была «одна наша женщина», которая информировала советскую разведку. Ее помощь оказалась очень важной. Эта чекистка участвовала и в других операциях. Умерла эта женщина, фамилию которой не стал называть Павел Анатольевич, в 80-е годы в Москве.

Здесь стоит сказать еще вот о чем. Как мне рассказывали современные сторонники Троцкого в Англии, в деле убийства изгнанника замешана и американская спецслужба – ФБР. В двухтомнике «Дело Гелфанда» (в котором содержится большая подборка судебных материалов, писем, стенограмм допросов и показаний свидетелей) утверждается, что НКВД был косвенным образом связан с ФБР. Во всяком случае, говорится в книге, некоторые советские агенты, участвовавшие в операции по ликвидации Троцкого, были «двойными». Анализ документов и опрос очевидцев событий 30-х годов позволил выдвинуть предположение об этой связи. Международный секретариат IV Интернационала в мае 1975 года начал расследование этого обстоятельства. В частности, Гелфанд обвиняет Джозефа Хансена, бывшего личного секретаря Троцкого, возглавившего затем социалистическую рабочую партию, что он защищал Сильвию Франклин – агента НКВД и сотрудницу ФБР{1233}.

Сегодня трудно сделать однозначные выводы из этой истории. То, что главные исполнители – люди из опричнины Сталина, это ясно. Но не исключено, что американские спецслужбы следили, а возможно, и влияли каким-то образом на драматические процессы в далеком Койоакане.

После того как суматоха в крепости Троцкого улеглась, все в Койоакане остро почувствовали: Троцкий обречен. Сталин не остановится. Он доведет дело до страшного конца. Но окружение, соратники лидера IV Интернационала попытались сделать все возможное, чтобы уберечь своего вождя. Ему предлагали уехать в какую-либо другую страну и перейти на нелегальное положение. Называли Францию, некоторые столицы латиноамериканских стран. Троцкий, выслушав предложения, тут же отверг эту идею. Он стар и устал скитаться, гонимый московскими агентами. А главное, он не сможет молчать. А если он будет по-прежнему изобличать Сталина, то его быстро обнаружат. Везде. Нет, он никуда уезжать не будет. Это решено…

Как говорил позже Джордж Кэннон, руководители ряда троцкистских организаций посетили Койоакан. «Это оказалось нашей последней поездкой… После совещания с Львом Давидовичем было решено предпринять новую кампанию по усилению охраны. Мы собрали… несколько тысяч долларов для обороны дома; все члены партии и сочувствующие щедро и самоотверженно отозвались на призыв»{1234}.

Сообщение о неудаче, поступившее в Москву, как мне удалось установить (это подтверждает и П. А. Судоплатов), вызвало ярость Сталина. Берии пришлось выслушать немало гневных слов, а непосредственных организаторов могла ждать судьба арестованного С. М. Шпигельглаза. Теперь ставка была сделана на действия боевика-одиночки, который уже давно находился в Мексике и готовился к исполнению своей страшной миссии.

Спустя десятилетия, знакомясь со всеми обстоятельствами дела, с огромным трудом проникая в специальные архивы, разыскивая последних живых участников той трагедии, анализируя сказанное другими исследователями, я мучительно ищу ответ на вопрос: зачем Сталину была нужна жизнь далекого изгнанника? Неужели им руководило только чувство мести? Зачем ему стали необходимы жизни миллионов соотечественников, отправленных в небытие по его воле и по приказу созданной партией Системы? На этот вопрос я пытаюсь ответить своими книгами о Сталине, Троцком и Ленине. Задумываясь над этим, каждый раз нахожу новые аргументы для понимания чудовищного абсурда, каким стал в конце концов «бюрократический абсолютизм».

Все русские, советские якобинцы, стремясь досрочно прорваться в будущее, не понимали его. Ни один из них не мог представить себе, что через несколько десятилетий их образ мыслей и действий окажется в колоссальном несоответствии с общечеловеческими ценностями. Троцкий находился на подступах к этому пониманию, хотя и являлся одним из архитекторов возникшей уродливой системы. Он имел мужество еще в сентябре 1927 года бросить в лицо партийной верхушке пророческие слова: «Личное несчастье Сталина, которое все больше становится несчастьем партии, состоит в грандиозном несоответствии между идейными ресурсами этого человека и тем могуществом, которое сосредоточил в своих руках партийно-государственный аппарат»{1235}. Это несоответствие, как фантастический, зловещий, исторический ров, долго заполнялся тысячами, миллионами трупов людей, захваченных на свое горе событиями той поры. В этом жутком рве пока еще не было Троцкого, хотя 24 мая казалось, что он уже летит в бездну. Но то была лишь случайная отсрочка.

Через три с половиной месяца, когда случится неизбежное, Наталья Ивановна Седова, потерявшая всех близких на этой земле, напишет генералу Ласаро Карденасу, президенту республики: «…Вы продлили жизнь Льва Троцкого на 43 месяца. В моем сердце останется благодарность Вам за эти 43 месяца…»

20 августа 1940 года

Каждое утро Троцкий, покормив своих кроликов, еще до завтрака садился за письменный стол. Книга о Сталине шла трудно. За последнее десятилетие он написал об этом человеке так много статей, что чувствовал какую-то творческую опустошенность. Иногда ему самому казалось, что он просто лил чернила на листы бумаги и затем мучительно долго размазывал их, заботясь лишь о том, чтобы не осталось ни одного чистого места. Троцкий понимал, что это его самая слабая книга. Ненависть сковывала интеллект, как только он садился за нее. Но он должен ее закончить, ведь издатели устали напоминать и грозились востребовать авансы.

Порой могло показаться, что Троцкий смаковал самые непривлекательные черты Сталина, подобно Гаю Светонию, описывавшему жизнь Тиберия. «Перечислять его злодеяния по отдельности слишком долго: довольно будет показать примеры его свирепости на самых общих случаях, – писал Светоний. – Дня не проходило без казни, будь то праздник или заповедный день: даже в Новый год был казнен человек. Со многими вместе обвинялись и осуждались их дети и дети их детей. Родственникам казненных запрещено было их оплакивать. Обвинителям, а часто и свидетелям назначались любые награды. Никакому доносу не отказывали в доверии. Всякое преступление считалось уголовным, даже несколько невинных слов. Поэта судили за то, что он в трагедии посмел порицать Агамемнона, историка судили за то, что он назвал Брута и Кассия последними из римлян: оба были тотчас казнены, а сочинения их уничтожены…»{1236} В середине XX века еще один одержимый тиберий сделал правилом, чтобы «дня не проходило без казни». Этот тиберий находился в Кремле.

Сталин торопил Берию с исполнением его указания. Он не хотел больше ждать.

После провала операции под руководством Сикейроса было неразумно вновь обращаться к коммунистам. Самому Сикейросу пришлось после этого покушения долго скрываться, сидеть в тюрьме, быть в изгнании. Но у него хватило мужества сказать спустя годы: «Мое участие в нападении на дом Троцкого 24 мая 1940 года является преступлением»{1237}. Этого, разумеется, никогда не смогли признать те, кто унаследовал дела ОГПУ-НКВД, выполнявшего волю ЦК партийного ордена. Даже накануне краха большевизма руководители этого ордена делали вид, что они ничего не знают и у них нет каких-либо документов об этом деле. О том, как я доставал документы, свидетельства, связанные с «делом» Троцкого, можно написать целую повесть. Кое-кто и сегодня считает себя вправе обладать монополией на исторические свидетельства. Этим они, хотят того или не хотят, защищают преступления прошлых лет. Чтобы иметь основания сказать то, что я говорю, мне пришлось приложить поистине огромные усилия и в ряде случаев приводить данные без ссылки на источники, ибо получил их я неофициально. Правда, когда книга была уже в типографии, наступили августовские дни 1991 года – дни краха тоталитарной системы. Возможно, при переиздании работы я смогу внести некоторые добавления и уточнения на основе новых документов, которыми я теперь располагаю. Но это – в будущем.

В глазах советского партийного руководства Сикейрос был не просто выдающимся художником, автором знаменитых росписей «Забастовка», «Полифорум», а прежде всего ортодоксальным коммунистом, способным на «революционные действия». Не это ли явилось одной из причин присуждения ему в 1966 году Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами»? А может быть, учли и его самоотверженность в мае 1940 года?

После провала майского покушения Эйтингон не мог прибегать к услугам этих людей.

Рамон Меркадер, на которого теперь сделал ставку Эйтингон, помнил: ему поручили «совершить казнь». Ему внушили, что он – лишь «исполнитель справедливого приговора», вынесенного в Москве; что это огромная честь, которая сделает его навсегда героем. Ослушаться Меркадер не мог. Еще в Испании он узнал, чем кончается непослушание или подозрение. Когда одного знакомого республиканца во время событий в Каталонии заподозрили в связях с ПОУМ, тот вскоре бесследно исчез. Меркадеру дали понять: таков закон революции – слабых или неверных устраняют.

Пока Эйтингон после майской неудачи готовил запасной вариант плана, жизнь в маленькой крепости постепенно входила в привычное русло. Когда полиция наконец оставила в покое сотрудников Троцкого, подозреваемых в мистификации нападения, хозяин дома и приехавшие к нему друзья укрепили стены, возвели кирпичные ограждения на веранде, соорудили башенку для охраны, провели дополнительную сигнализацию и сделали освещение подходов. Хотя эти хлопоты сопровождались рабочим шумом, Троцкий с женой испытали новый приступ тоски и одиночества. Уехала в Париж милая чета Росмеров, чтобы больше никогда с ними не встретиться. Стало пусто не только в соседней комнате, но и в душе Троцкого…

К новым предупреждениям друзей о необходимости повышенной бдительности и исключении каких-либо случайных контактов с незнакомыми людьми Троцкий отнесся внешне равнодушно. Ведь не оправдалось предостережение его «доброжелателя» (Александра Орлова) о том, что в его окружении притаился убийца. Нападение было совершено целым подразделением террористов извне, а не изнутри. Троцкий помнил, что еще с первых дней революции они с Лениным получали много самых разных предостережений о грозящей им опасности.

Например, однажды, когда он в 1919 году приехал на заседание ЦК в Москву, Владимир Ильич во время прений пододвинул ему бумажку:

«Москва, Предсовнаркома, тов. Ленину.

Товарищ Ленин, прошу немедленно дать мне возможность сообщить Вам тайну военных действий против Советской власти. Вас и тов. Троцкого хотят убить Ваши враги, которых я всех знаю…

Красноармеец 12 Краснокутского

железнодорожного полка Ековеску.

Передал Саратовский губвоенком Соколов»{1238}.

Троцкий лишь улыбнулся, отодвигая телеграмму обратно к Ленину. Такие наивные предостережения Предреввоенсовета получал неоднократно и позже. Вот наподобие такого, полученного в апреле 1921 года:

«С коммунистическим приветом Лев Давидович Троцкий!

Уважая вас как вождя пролетарской всемирной революции, прошу вас быть осторожным в Питере. Со слухов мне пришлось убедиться, что какое-то зло питает к вам начальник военных сообщений тов. Дмитриев.

Член РКП Степан Васильевич Званов.

Личность моя вам известна. Вместе работали в Америке.

До свидания»{1239}.

Теперь не нужно было никаких предупреждений. Все ясно понимали, что сталинский меч навис над уродливым после укрепительных работ домом. Но каков будет этот удар? Взрыв? Пулеметная очередь? Яд? Никто не мог знать. Даже сам Сталин. Его не интересовали криминальные детали. Ему был нужен конечный результат.

Как вспоминал Павел Анатольевич Судоплатов, во время той, упоминавшейся мной памятной весенней встречи 1939 года у Сталина вождь произнес еще одну откровенную и предельно ясную фразу:

– Война надвигается. Троцкизм стал пособником фашизма. Нужно нанести удар по IV Интернационалу. Как? Обезглавить его…

«Нанести удар»… «Обезглавить»… В мае удар был нанесен, но чудо спасло лидера «Мировой партии социальной революции». Эйтингон знал, что больше осечки быть не должно. На карту поставлена не только жизнь затворника забаррикадированного дома по улице Вены, но и его собственная жизнь, как и его семьи. Читатель может подумать: а как с законностью? Ведь Троцкий не гражданин СССР, нет приговора по суду и т. д.? Система «бюрократического абсолютизма» давно уже «освободила» власти от химер закона и морали. Еще в бытность Троцкого одним из вождей страны и с его ведома стали широко практиковаться внесудебные приговоры. Например, 9 марта 1922 года Политбюро, на заседании которого присутствовал и Председатель Реввоенсовета, по предложению Уншлихта приняло решение «о предоставлении ГПУ права на внесудебные расправы»{1240}. Потом стало проще. Например, Ягода, один из заместителей председателя ОГПУ, заведующий отделом ОГПУ Дерибас или кто-либо из других функционеров того же уровня писал записку секретарю ЦИК СССР Енукидзе с просьбой на разрешение внесудебного приговора. Тот ставил свою закорючку, и… готово дело{1241}. Десять, двадцать, тридцать подозреваемых без суда расстреливались. И Троцкий это знал. Так что никакой речи о «моральности» советских спецслужб в то время и речи быть не могло; тогда казалось, что в начале пути насилие неизбежно, только в начале. Но, увы… Безжалостный каток диктатуры покатился в будущее, вминая в небытие судьбы людей.

Эйтингону нужно было найти способ проникновения своего человека внутрь дома Троцкого, ибо изгнанник после майского покушения почти совсем прекратил вылазки за кактусами в горы. Многодневные наблюдения дали неутешительный вывод: Троцкий принял особые, повышенные меры предосторожности. Еще раньше из Парижа пытались через Зборовского внедрить в охрану своих людей. Зборовский написал письмо «Старику», затем секретарю Троцкого Вану. Но Троцкий был осторожен и не хотел расширять круг лиц, находившихся около него{1242}.

Эйтингону не оставалось ничего другого, как вводить в действие второй вариант. Несколько шифрованных сообщений в виде писем из Нью-Йорка на имя «Педро Гонсалеса», торопили: «объект» может исчезнуть, сменить место проживания, перейти на нелегальное положение и т. д. Меркадер с начала 1939 года был уже в Америке; сначала в США, а теперь и в Мексике, но под именем Фрэнка Джексона. Правда, когда Меркадер перебрался из Испании во Францию, у него был паспорт на имя бельгийца Жака Морнара. Именно там, как я упоминал раньше, Морнар с помощью Зборовского познакомился с Сильвией Агелоф – активной троцкисткой из одной американской организации «большевиков-ленинцев». Мать Сильвии была русской, поэтому, кроме английского, французского, испанского, С. Агелоф знала и русский язык. В сентябре 1938 года она участвовала в Учредительном конгрессе IV Интернационала. Именно тогда она познакомилась с Жаком Морнаром.

У молодых людей начался бурный роман. Морнар возил 28-летнюю (кстати, малопривлекательную) женщину по ресторанам, театрам, предлагал жениться. Они провели так три счастливых беззаботных месяца, ибо Жак был не только красив, внимателен, но и не беден. После возвращения Сильвии в феврале 1939 года на родину, в США, через три-четыре месяца туда же приехал и Морнар, объясняя свой приезд интересами коммерции. Но теперь он был уже… канадцем Фрэнком Джексоном. Эту метаморфозу он объяснил Сильвии необходимостью избежать призыва на военную службу. – По сути, Сильвия исполнила роль Маты Хари, но наоборот. Не она занималась обольщением нужных лиц, а «обольстили» ее. Именно с помощью этой женщины, чуть не потерявшей голову от привалившего счастья, Ж. Морнар – Ф. Джексон в конце концов проник в дом Троцкого.

…Рамон Меркадер, с молодости захваченный революционным порывом, оказался в руках советской спецслужбы и не смог вырваться из ее тисков до конца своих дней. Мне удалось многое узнать об этом человеке, которому суждено было самым ужасным образом прервать жизненный путь Троцкого. Одна из наиболее интересных работ о Хайме Рамоне Меркадере дель Рио Эрнандесе (таким является его полное имя) написана французским историком Исааком Левиным. Называется она «Человек, который убил Троцкого»{1243}. Немало мне рассказал о Рамоне Меркадере Давид Семенович Златопольский, который вместе со своей женой – испанкой Кончитой Бруфау – был очень близок к нему в «московский период» его жизни. Очень интересны свидетельства брата Рамона, Луиса Меркадера{1244}. Но все же наиболее полная информация о жертве Сталинской машины и убийце Троцкого мною была получена от П. А. Судоплатова (он же Матвеев, Яценко, Андрей, Отто) из тайных архивов ИНО ОГПУ.

Старый разведчик характеризовал Рамона Р. Меркадера как очень умного и волевого человека, фанатично убежденного в исторической справедливости дела, которому он посвятил жизнь. По словам Павла Анатольевича, не то дед, не то прадед Меркадера был послом Испании в Петербурге, а отец его матери занимал пост губернатора Кубы. Мать Рамона – Эустасия Мария Каридад дель Рио была очень импульсивной, энергичной, решительной женщиной. Будучи молодой матерью пятерых сыновей – Хорхе, Пабло, Рамона, Монсеррата и Луиса, – Каридад во время гражданской войны в Испании порвала с набожным мужем, вступила в коммунистическую партию и стала тесно сотрудничать с агентурой НКВД. Уже один этот факт многое говорит о ней. Советским резидентом в то время в Испании был ранее упоминавшийся Александр Орлов, а его заместителем – Наум Эйтингон. Именно с тех пор Эйтингон оказался тесно связанным с матерью и ее сыном Рамоном. Наум Исаакович Эйтингон (он же Наумов, Котов, Леонид Александрович) еще в Испании убедился в надежности, воле, решительности молодого офицера республиканской армии. Именно с тех лет тот и стал тайным сотрудником НКВД. Фамилии Морнар, Джексон – «шпионские». Например, Фрэнком Джексоном Меркадер стал, когда ему в специальной лаборатории НКВД в Москве подготовили паспорт, используя документы погибшего в Испании канадского добровольца.

Младший брат Рамона Меркадера, Луис, ставший профессором Мадридского университета, связывает трагическую судьбу Рамона с характером своей матери – красивой, привлекательной женщины, готовой на приключения и резкие повороты судьбы. Она оказывала большое влияние на сына. Именно с этими главными действующими лицами приближающейся трагедии готовился разыграть последнюю сцену в жизни Троцкого Эйтингон.

Руководитель операции в Мексике не жалел денег на завершение акции. Возвращаться с пустыми руками в Москву для него значило разделить судьбу С. М. Шпигельглаза. Скрыться, исчезнуть, как это сделал Орлов, Эйтингон не мог. Этого не позволило ему его чувство долга. Поэтому он твердо сказал Рамону: «Ты должен исполнить приговор». Денег на подготовку, повторю, не жалели. Луис Меркадер, проживший из своих почти семидесяти 40 лет в СССР, знавший лично Калинина, Берию, Кобулова, Судоплатова, Эйтингона, уверял: «На операцию с начала до конца они потратили не менее пяти миллионов».

Рамон Меркадер, обосновавшись в Мехико, вызвал к себе Сильвию, и она в начале 1940 года быстро устроилась работать у Троцкого в качестве секретаря. Быстро потому, что раньше у него работала ее родная сестра Рут Агелоф. Льву Давидовичу понравилась скромная, малозаметная и непривлекательная молодая женщина, готовая во всем помогать ему: стенографировать, печатать, подбирать материалы, делать вырезки из газет, выполнять многие мелкие поручения. Когда Эйтингон узнал, что Сильвия будет работать в доме Троцкого, он был доволен: начало важного «внедрения» было положено.

Поскольку Сильвия жила в номере гостиницы «Монтехо» вместе с Рамоном, он вскоре стал подбрасывать ее на работу, на своем элегантном «бьюике». Щегольски одетый коммерсант выходил из машины, открывал дверцу, помогал Сильвии выйти, целовал ее в щечку и махал на прощание рукой. Часто он и приезжал за ней. Охранники, сменявшие друг друга у ворот «крепости» Троцкого, постепенно привыкли к красивому, высокому, улыбающемуся «жениху» Сильвии. Исподволь, незаметно для всех он стал для охраны своим. Однажды ему пришлось подвезти в центр Мехико супругов Росмеров, которые затем говорили Троцкому, что у Сильвии «очень симпатичный, приятный жених». С помощью Маргариты Росмер Рамон в конце концов несколько раз побывал и на территории «крепости»: гостья из Франции, съездив в столичные магазины, просила «приятного молодого человека» занести покупки в дом. Побывав в доме, Меркадер подтвердил данные советского агента-женщины о расположении комнат, дверей, наружной сигнализации, о запорах и т. д.

До 24 мая 1940 года молодой испанец полагал, что ему не придется самому обагрить руки кровью русского революционера. Но уже через два-три дня, 26 или 27 мая, Леонид Котов (Эйтингон), запершись в номере, долго говорил с молодым испанцем. Сейчас никто точно не скажет, какими словами он разъяснял Рамону «внезапно возникшую задачу». Как позже вспоминали Судоплатов, сам Эйтингон и другие участники кровавой операции, тогда у всех была уверенность в ее успешном наконец осуществлении. Эйтингон, будучи очень умным и волевым человеком, непрерывно вел психологическую подготовку боевика. Он не только умело убеждал его в реальности благополучного завершения акции, но и бросал мимоходом фразы, которые как бы оседали в сознании испанца:

– Мексика – идеальная страна для осуществления акций возмездия. В ее законах нет даже высшей меры наказания… Но ты должен знать, что если тебе не удастся скрыться, мы спасем тебя. Обязательно!

Рамон слушал и, вероятно, холодок подступал к его сердцу, когда «Леонид» говорил о «высшей мере наказания». Но психологический массаж сознания давал свои плоды: после короткой депрессии в июне Рамон вновь обрел присутствие духа и стал энергично готовиться к «Акции», как называл Эйтингон готовившуюся операцию.

Встречаясь в условленное время, Н. Эйтингон, Г. Рабинович и Р. Меркадер несколько раз до мелочей обсуждали детали операции, разные ее варианты и способы осуществления. Сегодня уже никто не в состоянии восстановить, реставрировать сказанное, обдуманное, предложенное. Все непосредственные участники заключительной сцены трагедии находятся в мире теней. Но, зная весь дальнейший ход событий, можно предположить, что участники прежде всего обговаривали детали беспроигрышного варианта.

За плечами Наума Исааковича Эйтингона была огромная школа. Я уже упоминал некоторые вехи его биографии. Мало кто знает, что «Леонид» (в нашей печати это имя выдают за действительное) работал в Шанхае вместе с Рихардом Зорге, руководил действиями известного разведчика Кима Филби, других советских нелегалов. Именно Эйтингон просчитывал все варианты и возможности операции.

Больше всех рисковал пока Эйтингон: еще одна неудача – и вызов в Москву, а там и неизбежный конец. Но сильнее всех мучился Рамон: он уже видел Троцкого, говорил с ним, познакомился с Росмерами, Натальей Ивановной, и все к нему отнеслись тепло, дружески, с симпатией. А он должен ответить на это или выстрелом, или ударом ножа, – а может, иного предмета? Рамон знал и любил испанского классика Анхеля Сааведру, романтика и мечтателя. В своей поэме «Деяние чести» писатель ставил перед Испанией и ее гражданами вопросы нравственного выбора по зову совести. А теперь ему предстояло исполнить чужую волю без всякого выбора… Может быть, в этой заданности и содержится самое страшное любой тоталитарной идеологии? Она убивает человека в человеке, делает его бездумным инструментом идеи и приказов «сверху».

Еще до того как Троцкий увидел своего будущего убийцу, его часто посещали мысли о приближении конца. В конце мая, еще до налета, он решил составить завещание. Скорее всего им двигало желание не просто сказать своим сторонникам и друзьям посмертные напутствия, а напомнить потомкам, что он остался верен Идее до конца. Половина завещания посвящена жене, Наталье Ивановне, нежные чувства к которой он пронес через всю жизнь. Вторая – его политической борьбе.

Ни родина, ни его Интернационал, ни оставшийся рядом внук Сева в последней воле не упоминаются. Есть только два имени: Наталья Ивановна Седова и Сталин.

Впервые в широкой печати завещание Л. Д. Троцкого опубликовал Ю. Фельштинский{1245}, много сделавший для систематизации литературного наследия революционера. Судя по тексту, затворник из Койоакана писал завещание в три приема, причем первые две части появились в один день – 27 февраля 1940 года. Еще одна часть, очень личная, – 3 марта 1940 года.

Троцкий не был бы самим собой, если бы не подтвердил свою приверженность революционным максимам. «Сорок три года своей сознательной жизни, – читаем мы в завещании, – я оставался революционером, из них сорок два года я боролся под знаменем марксизма. Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным. Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом и, следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности». 3 марта он еще раз повторил свою приверженность Идее: «Каковы бы, однако, ни были обстоятельства моей смерти, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее. Эта вера в человека, в будущее дает мне и сейчас такую силу сопротивления, какую не может дать никакая религия»{1246}.

Конечно, Троцкий не мог знать обстоятельств своей смерти, но в строках, где он подтверждает верность идеалам, которые исповедовал всю жизнь, выражена самая глубинная сущность революционера. Да, эти идеалы оказались Великой Утопией, Миражем, Грезами, но именно такая приверженность каким-либо ценностям делает людей величинами исторического масштаба. Эти люди могут быть фанатично преданными, слепо наивными, а то и беспредельно жестокими. Вера нужна везде. Но не будучи в союзе с Истиной, она (вера) может рождать иллюзии, фанатизм, догматизм. Троцкий оказался романтиком мировой революции и «коммунистического будущего человечества». Думаю, что эта часть завещания – главная для понимания феномена Троцкого.

…Троцкий очень любил свою вторую жену. Я внимательно перечитал четыре десятка писем Троцкого к Наталье Ивановне из архива Гарварда и остро почувствовал, сколь глубоки и искренни были его чувства к своей спутнице, разделившей с ним и славу его, и неисчислимые беды. Случай с Фридой Кало был из разряда тех, которые лишь подтверждают привязанность однолюба. В письмах Троцкий обычно называет жену «Наталочкой», сына Леву – «Левусяткой», внука – «Севушкой». Но мне бросилось в глаза то, что эти письма исключительно личные. В них почти нет места политике, борьбе, философским размышлениям. Троцкий, обращаясь к семейной сфере, как бы оставляет все остальное за революционным кадром.

Правда, в письмах есть места, полные глубокого психологизма. Например, находясь во Франции на полулегальном лечении в сентябре 1933 года, он часто пишет жене письма, которые позволяют оттенить портрет еще рельефнее. «Милая Наталочка, – пишет супруг. – То, что у меня отмирает память на лица (и раньше слабая), очень остро иногда тревожит меня. Молодость давно отошла… но я неожиданно заметил, что и воспоминание о ней отошло – живое воспоминание о лицах… Твой образ, Наталочка, молодой, мелькает и исчезает, я не могу его фиксировать, остановить… Очевидно, большое влияние на нервную систему и на память оказали все же годы травли… А в то же время умственно я не чувствую себя уставшим или ослабевшим. Очевидно, мозг стал скупым, экономным и вытесняет прошлое, чтобы справиться с новыми задачами»{1247}.

В завещании слова о Наталье Ивановне нежны, проникновенны и полны нравственного значения. Начав с благодарности друзьям, которые оставались ему верными в самые трудные часы жизни, он не хочет никого ни выделять, ни называть. «Я … однако, вправе сделать исключение для своей подруги, Натальи Ивановны Седовой. Рядом со счастьем быть борцом за дело социализма, судьба дала мне счастье быть ее мужем. В течение почти сорока лет нашей совместной жизни она оставалась неистощимым источником любви, великодушия и нежности. Она прошла через большие страдания, особенно в последний период нашей жизни. Но я нахожу утешение в том, что она знала также и дни счастья…»{1248} В тот же день Троцкий написал, что все литературные права на издание его книг завещает своей жене.

В первых строках завещания Троцкий указывает на мучившую его болезнь – «высокое (и все повышающееся) давление крови». Пишет, что судя по всему, «развязка, видимо, близка». Троцкий высказывает гипотезу, что, вероятно, погибнет от кровоизлияния в мозг. «Это самый лучший конец, какого я могу желать». Но если этот процесс затянется, пишет Троцкий, «то я сохраняю за собой право самому определить срок своей смерти». Однако самоубийство, продолжает изгнанник, «не будет ни в коем случае выражением отчаяния и безнадежности». Он сообщает сокровенное, о чем они говорили с женой: в случае наступления беспомощного физического состояния, «лучше самому сократить жизнь, вернее, свое слишком медленное умирание…»{1249} Тогда, может быть, все будет по В. Ф. Ходасевичу, с творчеством которого Троцкий был знаком:

Прервутся сны, что душу душат,

Начнется все, чего хочу,

И солнце ангелы потушат

Как утром – лишнюю свечу{1250}.

Он надеялся, что ночь революции пройдет, но не хотел новых разочарований. Лучше умереть с надеждой: «начнется все, чего хочу…»

Символично, что размышления о жене у Троцкого соседствуют с мыслями о смерти. Он не знал, что Н. Бердяев тему любви и смерти философски затронул еще глубже. По мнению русского мыслителя, «любовь есть главное духовное орудие в борьбе с царством смерти. Антиподы любовь и смерть связаны между собой. Любовь открывается с наибольшей силой, когда близка смерть…»{1251} Троцкий, размышляя о своей смерти, которая, как он полагал, близка, тем самым думал о вечности, о том состоянии бытия, которое через конечное личное создает бессмертие человечества.

…Завещание лежало в письменном столе. Жизнь текла по заведенному руслу. Даже после майского покушения Троцкий пристально вглядывался в многоцветный мир через «амбразуры» заложенного кирпичом окна своего дома-крепости. Последние месяцы он много писал о надвигающейся войне. Гитлер, построивший свое государство на расовой основе, и Сталин – на классовой, должны были с неизбежностью схватиться друг с другом. В 1940 году было уже ясно, что западные демократии будут против нацистов. Троцкий, вероятно, не раз задавался вопросом: чем же отличается Гитлер с его проповедью «высшей расы» от Сталина, твердившего все время старый марксистский постулат о «классе-гегемоне»? Однако, ставя двух вождей двух соседних государств на одну доску, Троцкий не решался покуситься на диктатуру пролетариата. Более того, в Манифесте IV Интернационала, написанном Троцким и одобренном чрезвычайной конференцией троцкистской международной организации через два дня после покушения на их лидера – 26 мая 1940 года, однозначно сказано: «Наша программа сформулирована в ряде документов и доступна всякому. Суть ее может быть исчерпана двумя словами: диктатура пролетариата»{1252}.

Если бы не эта формула, то вся его конструкция «мировой революции» должна была немедленно рухнуть. Изгнанник повязывал двух диктаторов общностью уголовной психологии. Троцкому не приходило в голову, как и нам, миллионам советских людей, что сталинизм не был аномалией, он органично вырос из марксизма и ленинизма, перелицованных на потребу дня. Изначально ошибочная, а затем и преступная идея о диктатуре пролетариата (фактически выродившаяся затем в диктатуру партии, а потом и одного лица, ставшая нитью Ариадны в движении к «светлому будущему») предопределила нашу историческую неудачу.

Думал ли об этих вещах Троцкий в последний год своей жизни? Теперь этого никто не скажет. Если и были у него сомнения в верности пройденного пути, то он их тщательно скрывал. Внешне все было как прежде. Троцкий писал, «наговаривал» секретарям и на диктофон, с тем чтобы после перепечатки часами править, редактировать, переписывать. Именно в это время, в апреле 1940 года, Троцкий написал свое известное обращение «К рабочим Советского Союза», в котором заявил: «вас обманывают», «прежняя большевистская партия стала послушным орудием московской олигархии». В этом своем, пожалуй, самом радикально-«антисоветском» обращении Троцкий определил насущную задачу коммунистов – свержение клики Сталина, его бюрократической камарильи. Для этого он призвал создавать нелегальные «спаянные надежные революционные кружки», способные «распространить Октябрьскую революцию на весь мир и одновременно регенерировать советский строй…»{1253}

Переписка была такая же обширная, как и прежде. О чем писал Троцкий и кому?

Ежедневно лидер «Мировой партии социальной революции» получал до двух-трех десятков писем. Он их просматривал сам. На некоторые отвечали секретари, на другие – лично Троцкий. Ему писали сторонники, просившие совета и взывавшие к нему как арбитру, обращались редакторы и издатели, домогаясь интервью и контрактов на будущие книги, писали друзья.

Вот письма Троцкого из того самого 1940 года и выдержки из них:

«Дорогой товарищ Уэлш!

Сердечно благодарю Вас за Ваше теплое письмо, за Вашу солидарность. Мне было особенно приятно получить его в этот ужасный период разгула мирового шовинизма, когда не очень-то часто можно встретить истинных и последовательных борцов за социализм. Я убежден, что их число будет возрастать с каждым месяцем. Мировая обстановка учит пролетариат на его собственных ошибках и жертвах, что единственным путем выживания человечества является путь социалистической революции.

19 февраля 1940 г.

Койоакан

Вечно Ваш Лев Троцкий»{1254}.

В письме давнему стороннику Троцкий не только убеждает своего единомышленника, но и пытается еще больше утвердить себя в верности неизменной и роковой идее. А вот письмо Саре Вебер, редактору книг Троцкого и «Бюллетеня», давнему другу семьи:

«Дорогая Сара!

Я получил печатную листовку. Думаю, что следовало бы также пользоваться фотографическими миниатюрами. Это стоит, насколько я знаю, очень дешево, между тем эту листовку можно было бы напечатать на бумаге в четыре раза меньшего размера, пожалуй, даже в восемь раз меньше, если печатать с обеих сторон. В Париже одно время выходило два издания ”Бюллетеня“: одно – обычным типографским способом, для продажи за границей, другое – фотографическим способом, для пересылки в СССР… Следовало бы выяснить техническую сторону дела и сосредоточить внимание на изданиях, предназначенных непосредственно для СССР. Нельзя сомневаться в том, что СССР месяцем раньше или позже будет вовлечен в войну. Тогда сразу откроются многочисленные возможности связи… Мы должны постепенно такую литературу создавать: часть ее пустить в оборот немедленно, а часть – придерживать на складе…

15 мая 1924 г.

Койоакан

Крепко жму руку Л.»{1255}.

Письмо интересно тем, что, находясь в глубокой осаде, изгнанник продолжает думать о том, как донести до советских людей свои антисталинские мысли, идеи и призывы. Мы знаем, что таких попыток было немало, хотя почти все они были бесплодными. Но сразу возникает вопрос: что же, Троцкий хотел поражения СССР в войне? Может быть, устранение Сталина для него было важнее национальных интересов? Все не так просто.

В программном заявлении IV Интернационала, подготовленном Троцким, позиция по этому вопросу была выражена четко: «Защита СССР принципиально совпадает для нас с подготовкой международной пролетарской революции. Мы начисто отвергаем теорию социализма в отдельной стране, это невежественное и реакционное детище сталинизма. Спасти СССР для социализма может только международная революция. Но международная революция несет неминуемую смерть Кремлевской олигархии»{1256}.

Ход мысли Троцкого ясен: нужно защищать СССР, чтобы вызвать мировую революцию. А уж она-то сметет Сталина и его режим. Эти идеи он хотел внедрить и в общественное сознание советских людей. А пока, как пишет затворник, часть издаваемой троцкистами литературы нужно «придерживать на складе…» Утопичности своего замысла – свершить антисталинскую революцию на волне гитлеровского нашествия – Троцкий не понимал.

Приведу отрывок еще из одного письма Троцкого, отправленного за полтора дня до рокового нападения. Я не мог установить, кто скрывался под именем «товарищ Р.» Вероятнее всего, что это один из руководителей американской Социалистической рабочей партии, в значительной мере разделявший взгляды Троцкого.

«18 августа 1940 г.

Уважаемый товарищ Р.!

В течение последних двух лет мы неоднократно обсуждали вопрос о Вашем приезде сюда. В предпоследний раз мы ждали Вас, когда к нам приезжали Ваша дочь и ее муж. Затем мы ожидали Вашего приезда, когда Джордж Кэннон, Форел Доббс и Джо Хэнсон приезжали к нам для оценки обстановки после нападения…

Я могу лишь выразить нашу личную и сугубо ”провинциальную“ точку зрения, что Ваш визит, неоднократно назначаемый на различные сроки, должен все-таки состояться. Я убежден, что Ваше пребывание здесь даже на протяжении каких-нибудь двух недель будет крайне важным для нашего небольшого гарнизона, не говоря уже о нашем искреннем желании встретиться с Вами.

Вы, безусловно, будете обеспечены жильем и питанием.

С сердечными пожеланиями»{1257}.

Троцкий, вероятно, хотел еще раз обсудить вопросы упрочения своей безопасности, а одновременно и положение, сложившееся в Социалистической рабочей партии. Дело в том, что в СРП произошел раскол. Большинство, ведомое Кэнноном, продолжало держать сторону Троцкого, а меньшинство, возглавляемое давними личными знакомыми Троцкого – Шахтманом и Бернхемом, фактически порывало не только с троцкизмом, но и традиционным марксизмом вообще. Троцкого особенно удручало, что в этой компании оказался Шахтман, которого он считал своим верным учеником.

Попутно замечу, что расколы, фракционные склоки, взаимные обвинения, идейные распри с самого начала стали характерной чертой троцкистского движения. Эта непримиримость друг к другу объясняется глубокой внутренней противоречивостью движения вообще. Троцкий фактически объявил идейную войну всем: и буржуазии, и социал-демократии, и сталинизму. Троцкий не изменил своей точки зрения, высказанной им в начале 30-х годов: «Борьба с социал-демократией есть борьба с демократическим флангом империализма»{1258}. Многие из его сторонников считали главным пунктом стратегии Троцкого борьбу со сталинизмом, а все остальное – как приложение этому курсу.

Связи с Парижем после смерти сына ослабевали. Он получал по-прежнему письма от Л. Эстрин, Этьена; ему аккуратно высылали книги и журналы, которые он запрашивал. Но с гибелью Льва что-то оборвалось у хозяина маленькой крепости в Койоакане. Правда, когда приехала Л. Эстрин, они весь вечер молча слушали сотрудницу и близкую подругу сына, вновь и вновь безутешно переживая трагедию{1259}.

А «Тюльпан» в своих письмах по-прежнему просил разрешения у Троцкого приехать в Мексику{1260}. Но изгнанник находился в том состоянии, когда новые люди, новые лица ему уже не были нужны. Он устал от посетителей, устал от опасности, устал от борьбы.

Почти каждый день, справившись с текущими делами, Троцкий пододвигал к себе стопку листов бумаги и мучительно пытался написать что-то новое о Сталине. Но он сказал о нем так много в статьях, очень похожих друг на друга, что его усилия давали незначительный результат. Дело с этой книгой подвигалось медленно. Одна из причин – исключительно слабая информация из СССР. Кроме приходящей с месячным опозданием фальсифицированной «Правды» и с трудом доходящих сообщений радио, сведений почти не поступало. Троцкий не мог, конечно, знать, что за те 43 месяца, что судьба отведет ему пробыть в Мехико, Сталин сумеет сотворить очень многое, что не попадет в его книгу.

Вождь превратился уже в настоящего земного бога. Слепое поклонение ему стало самой главной и уродливой чертой советского образа жизни. Дело дошло даже до того, что незадолго до своего смещения Н. И. Ежов, основываясь на «многочисленных просьбах трудящихся», предложил невероятное. В его ведомстве был подготовлен проект Постановления Верховного Совета СССР о переименовании столицы, города Москвы, в город… Сталинодар. Проект был послан в Политбюро и Президиум Верховного Совета. Но Сталин не решился на этот шаг; диктатор был осторожным и неглупым человеком… Лучше уж «совершенствовать» карательные меры против врагов всех мастей, особенно против троцкистов. Например, в 1939 году по инициативе вождя было решено «применять к дезорганизаторам лагерной жизни самые суровые меры, вплоть до расстрела»{1261}. За те годы, что Троцкий провел здесь, в Мехико, Сталин почти ежедневно лично утверждал сотни списков тех, кого считали «троцкистами» и осужденными по «первой категории», т. е. к смерти! Если бы знал изгнанник, что походя кремлевский вождь устанавливал и чудовищные рекорды! Так, только 12 декабря 1938 года Сталин и Молотов санкционировали расстрел 3167 человек!{1262} Троцкий был отрезан от многого, что творилось на родине, и понимал, что одни заклинания, сентенции, гневные филиппики не спасут его последнюю книгу. Он нервничал, рылся в газетах, просил сторонников найти фактические материалы о сталинском режиме.

Во всяком случае, в канун роковых событий у Троцкого было мало причин для оптимизма как в личном, так и в политическом плане. Пока лидер IV Интернационала пытался консолидировать свое движение и направить его в нужную сторону, московская группа чекистов в Мехико не теряла времени зря.

Материалы П. А. Судоплатова, данные процесса над Морнаром – Джексоном – Меркадером, воспоминания Натальи Ивановны Седовой («Так это было»), показания начальника мексиканской тайной полиции Л. Саласара, секретаря Троцкого Дж. Хансена, рассказы брата Рамона Меркадера – Луиса, публикации И. Дейчера, И. Левина, Дж. Кармайкла, Ю. Папорова и других, в том числе и из закрытых до недавнего времени источников, позволяют проследить хронику внедрения Р. Меркадера в число «своих» людей Троцкого. Это было главной задачей, которую должен был решить Эйтингон. Ликвидация же человека, ставшего объектом страшной ненависти кремлевского руководителя, представлялась делом криминальной техники. Вот перечень-хроника посещений Меркадером «объекта». Составлена она на основе многочисленных документов из архивов НКВД.

Впервые Джексон переступил порог дома где-то в конце апреля 1940 года, когда отвез супругов Росмеров в город по какому-то делу. Он помог занести саквояж Маргариты в их комнату и тут же вернулся к машине.

28 мая накануне отъезда супругов Росмеров Меркадер был приглашен к обеду в дом Троцкого. Его представили как «друга Сильвии», который отвезет на своей машине Маргариту и Альфреда в порт. По просьбе Росмеров и по распоряжению Троцкого Меркадера ввел в столовую начальник охраны дома Гарольд Робинс.

12 июня Меркадер, перед тем как выехать по «вызову шефа» фирмы в Нью-Йорк, зашел в дом, чтобы попросить разрешения Троцкого оставить свой «бьюик» во дворе дома на время его отсутствия.

29 июля Наталья Ивановна пригласила Сильвию и Рамона на чашку чая. Разговор в основном шел о будущем «молодых». Наталья Ивановна была уверена, что у них будет свадьба, и тактично, с юмором говорила о семейной жизни и ее превратностях.

1 августа Рамон ездил с Сильвией и Натальей Ивановной за хозяйственными покупками в центральные магазины. Он сосредоточенно переносил пакеты и свертки в дом – туда, куда ему указала Седова. После этого Джексон сразу же уехал, сославшись на неотложные дела.

8 августа Меркадер без видимых причин для визита появился в доме с букетом цветов и коробкой сладостей. В беседе с Троцким он, однако, заметил, что готов сопровождать хозяина дома во время его экскурсий в горы. Троцкий поблагодарил за готовность, но не дал утвердительного ответа.

11 августа, приехав после обеда за Сильвией, Рамон не стал ее дожидаться на улице у машины, а вошел в дом. Охрана восприняла это как должное: он уже примелькался. Вскоре привлекательный «коммерсант» вышел с «невестой», и они уехали.

17 августа новый «друг дома» приехал без приглашения и попросил, чтобы Троцкий уделил ему несколько минут: Джексон хотел, чтобы Лев Давидович посмотрел его статью, в которой он критиковал тех, кто нападает на троцкизм и прежде всего на Бернхема. Беседа была недолгой, и Меркадер уехал. Почему-то на этот раз он был одет в темный костюм и на руке лежал плащ, хотя было жарко.

Всего, как мне удалось установить, Джексон-Меркадер побывал в доме около десяти раз. Видимо, он присматривался к внутреннему расположению (хотя оно уже было известно из сообщений женщины-агента, которая, как мы знаем сегодня, работала на операцию), не имея пока четкого плана акции.

Будет и еще одно посещение, роковое… Оно состоялось 20 августа 1940 года, в 17 часов. Лучше всего об этом рассказала Наталья Ивановна Седова в своей потрясающей и краткой статье «Так это было»{1263}. Опираясь на это самое главное свидетельство, а также на показания в суде обвиняемого и рассказы Луиса Меркадера, Джозефа Хансена и полковника полиции Леонардо Саласара, коротко воспроизведу последние часы жизни Л. Д. Троцкого. Материалы Судоплатова и Эйтингона позволяют расставить точные, как мне кажется, акценты в финале сталинской операции. Н. И. Эйтингон в своем сентябрьском письме 1963 года Н. С. Хрущеву из Владимирской тюрьмы назвал операцию «работой, проделанной в Мексике по заданию ЦК партии»{1264}. Задания, особо важные, разведчикам поручались от имени ЦК, туда же руководство Секретно-политического и Иностранного отделов докладывало об их выполнении, а также сообщало всевозможную заслуживающую внимания информацию{1265}.

Просыпаясь утром, вспоминала позже Наталья Ивановна, Троцкий после 24 мая несколько раз говорил:

– Ну вот, судьба нам подарила еще один день. Они не пришли…

Эта навязчивая мысль его больше не покидала. Незадолго до того самого страшного дня Троцкий вновь негромко произнес:

– Да, Наташа, мы получили отсрочку…

Так жили эти люди, находясь в своем доме, как в камере смертников. Они это знали, но в душе не хотели верить, что, как и в тюрьме, когда-то загрохочет засов и за ними придут, чтобы увести навсегда…

Наталья Ивановна, восстанавливая тот последний роковой день в жизни Троцкого, почему-то запомнила больше всего то, что он был тихим и солнечным. «Ничто не говорило о зловещности. Солнце светило ярко с утра, как всегда здесь. Цвели цветы, блестела трава, как лакированная… Никто, никто из нас, ни он сам не догадывались о предстоящей гибели». В утренней почте наконец пришло сообщение о том, что Хоттонгская библиотека Гарвардского университета в Бостоне получила рукописи Троцкого на хранение и использование. Изгнанник очень был обеспокоен их судьбой. Отправка в США была похожа на тайную операцию: Троцкий сильно опасался похищения своих бумаг. Теперь он был спокоен за них, кроме того, получал 15 тысяч долларов (смехотворно маленькая сумма за тысячи документов!).

Обычно утром, в начале восьмого, Троцкий кормил кроликов и кур. Наталья Ивановна, занимаясь своими делами, выглядывала в окно, наблюдая за мужем. Она это делала всегда, даже когда он сидел за письменным столом. «Время от времени я приоткрывала дверь его комнаты чуть-чуть, – вспоминает Седова, – чтоб не помешать ему, и наблюдала его в обычной позе – склонившимся над письменным столом с пером в руке». У Натальи Ивановны от большой семьи остался только муж и внук, и она боялась потерять последнее, что у нее в этой жизни осталось. Сам Троцкий признавался, что ему лучше работается, когда он знает: Наталья Ивановна где-то рядом. Даже в своем завещании он нашел возможным сказать о ней самым необычным образом: «Наташа подошла сейчас со двора к окну и раскрыла его шире, чтоб воздух свободнее проходил в мою комнату. Я вижу ярко-зеленую полосу травы под стеной, чистое голубое небо над стеной и солнечный свет везде»{1266}.

Покормив животных, Троцкий садился за письменный стол. В тот день, вторник 20 августа, он намеревался ответить «Эль популяр» и продолжить работу над очередной главой о Сталине. После обеда «Л.Д., – вспоминает Наталья Ивановна, – продиктовал несколько ”кусков“ своей статьи в связи с войной и, как всегда, в половине шестого вечера вышел опять к кроликам». В это время «я вышла на балкон и увидела, что рядом с Л.Д. стоял кто-то посторонний, которого я узнала не сразу, только после того, как он снял шляпу и стал подходить к балкону». Это был «Жасон» (так называли Троцкие Фрэнка Джексона, в действительности – Рамона Меркадера).

– У меня ужасная жажда, я хотел бы стакан воды, – произнес «Жасон», здороваясь с Натальей Ивановной.

– Может быть, вы хотите чашку чаю?

– Нет, нет, я слишком поздно обедал и чувствую пищу здесь, – указал он на горло. – Она меня душит… – Цвет лица у него был серо-зеленый.

После репетиции 17 августа, когда «Жасон» приходил с плащом на руке и оставался несколько минут наедине с Троцким, сегодня ему предстояло совершить ужасное: убить человека, который относился к нему доброжелательно и не подозревал такого вероломства. Хотя Эйтингон долго и тщательно готовил исполнителя к этой последней минуте, Джексон-Меркадер не был роботом. В нем обостренно заговорили элементарные чувства. Одно дело лишать человека жизни на фронте – если не ты его, то он тебя. А здесь? Человек – орудие террора, репрессии – должен либо полностью быть «свободным» от нравственных тормозов, либо идти на страшный шаг, будучи вооруженным фанатичной идеей. Брат убийцы Луис Меркадер спустя 50 лет после того рокового дня утверждает: «Брат был не просто убийцей, а человеком, верившим в дело коммунизма». Да, бывшим республиканским офицером, а теперь агентом НКВД руководила приверженность к страшному сталинскому штампу: «Троцкий – агент мирового империализма и смертельный враг коммунизма».

Но, думаю, не только духовные побуждения заставили молодого испанца превратиться из соратника Эйтингона в его сообщника. Он был вынужден это сделать. Рамон знал, что здесь, в Мехико, его мать. Она ждет его в машине в ста метрах от дома вместе с «Леонидом». Надо думать, какое огромное напряжение испытывают они. В случае его малодушия не только у него, но и у его матери нет шансов выжить. Они – заложники. Гладиаторы-заложники. Только его убьют не на арене честной борьбы, а исподтишка. А вместе с ними – и его младшего брата Луиса, которого по настоянию Эйтингона отправили из Парижа в Москву. Заложники… «Серо-зеленый цвет лица» – это последняя внутренняя борьба перед невидимой тонкой линией, которая делит жизнь и смерть. И за ту линию судьбы, откуда нет возврата, он должен отправить сейчас человека…

”Жасон“ был, как и в прошлый раз, с плащом на руке и в шляпе.

– Почему вы в шляпе и с плащом? Погода такая солнечная…

– Да, но вы знаете, это ненадолго, может пойти дождь…

”Жасон“ после моего вопроса, – вспоминала Наталья Ивановна, – как-то стушевался и направился к кроличьим домикам, где находился Л.Д.

– А статья Ваша готова? – успела спросить Наталья Ивановна.

– Да, готова, – и ”Жасон“ вынул бумаги стесненным движением руки, не отрывая ее от туловища и прижимая плащ, в котором, как позже установили, были зашиты топор и кинжал»{1267} (так в тексте. – Д. В.).

Троцкому не хотелось возвращаться в свою комнату, но закрыв дверцы домиков и сняв рабочие перчатки, он бросил:

– Ну что же, хотите прочесть вашу статью? – после чего, отряхнув синюю блузу, медленно, молча пошел с «Жасоном» к дверям своего рабочего кабинета.

Дальше рассказывает сам исполнитель уже на суде в Мехико:

«Я положил свой плащ на стол таким образом, чтобы иметь возможность вынуть оттуда ледоруб, который находился в кармане. Я решил не упускать замечательный случай, который представился мне. В тот момент, когда Троцкий начал читать статью, послужившую мне предлогом, я вытащил ледоруб из моего плаща, сжал его в руке и, закрыв глаза, нанес им страшный удар по голове…

Троцкий издал такой крик, который я никогда не забуду в жизни. Это было очень долгое ”А-а-а…“, бесконечно долгое, и мне кажется, что этот крик до сих пор пронзает мой мозг. Троцкий порывисто вскочил, бросился на меня и укусил мне руку. Посмотрите: еще можно увидеть следы его зубов. Я его оттолкнул, он упал на пол. Затем поднялся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты…»{1268}

Наталья Ивановна так зафиксировала в памяти кульминацию трагедии:

«…Едва истекло 3–4 минуты, я услышала ужасный, потрясающий крик… Не отдавая себе отчета, чей это крик, я бросилась на него… стоял Лев Давидович… с окровавленным лицом и ярко выделяющейся голубизной глаз без очков и опущенными руками…»{1269}

Характеризуя этот момент кульминации 20 августа 1940 года, Судоплатов заметил в беседе со мной:

– В любом деле неизбежны случайности. Проявила себя она и здесь. Как мог сохранить силы Троцкий для борьбы и нечеловеческого крика после такого сокрушительного удара, который нанес альпенштоком физически очень сильный Меркадер? Если бы он погиб сразу, Меркадеру удалось бы, видимо, скрыться.

В доме уже началась суматоха. Джексона-Меркадера тут же схватили охранники и стали избивать. «Мы слышали какое-то жалкое завывание…» – вспоминала Наталья Ивановна.

– Что делать с этим? Они его убьют…

– Нет… убивать нельзя, надо его заставить говорить, – с трудом, медленно произнося слова, ответил Л.Д.

Охранники во главе с Робинсом колотили слабо защищавшегося Джексона кулаками, рукоятками револьверов. Наконец тот прервал свое молчание и, окровавленный, закричал:

– Я должен был это сделать! Они держат мою мать! Я был вынужден! Убейте сразу или прекратите бить!

Это была единственная слабость агента. Затем, в долгие месяцы следствия и суда Меркадер никогда не вернется к этим словам. Он все решил сам и все сделал сам. Никакого ГПУ, никаких соучастников и помощников не знает. Это его решение… Только его.

Как рассказывал Судоплатов, первые полтора года после приговора (20 лет тюрьмы – высшая мера наказания по мексиканским законам) Меркадера часто били в тюрьме, пытаясь узнать: кто же он в действительности? Целых пять лет держали в одиночной камере без окна, но боевик Эйтингона взял себя в руки и долго не отказывался от своих первых показаний, хотя еще на суде был документально уличен, что он не тот человек, каковым он себя называет. Как говорит Луис Меркадер, «после первого шока он пришел в себя и всегда думал, что сделал нужное дело». Приехав через 20 лет в СССР, Рамон, комментируя однажды события в Колумбии, сказал: «Терроризм необходим в борьбе за коммунизм»{1270}. Но он фактически повторил слова Троцкого из работы «Терроризм и коммунизм»! Убитый Рамоном Меркадером революционер писал: «…террор может быть очень действителен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены»{1271}. В этих высказываниях неожиданно прослеживается родство убитого и убийцы. Идеи большевистского якобинства, так насаждавшиеся Троцким в русской революции, вернулись политическим бумерангом насилия к нему самому.

Письмо, которое обнаружили у Джексона в кармане, извещало, что он разочаровался в троцкизме и Троцком. Толчком к этому шагу, на который он решился, явилось якобы предложение Троцкого поехать в СССР, чтобы совершить революционный акт ликвидации Сталина. Письмо явно было написано и отпечатано другими. Но суд сразу установил, что Троцкий с Джексоном оставались наедине всего один раз 17 августа на пять-семь минут, а в день убийства – на еще меньшее время. Троцкий не мог предложить такое малознакомому человеку. Джексон же утверждал, что предложение «поехать в СССР и ликвидировать Сталина» было передано ему устно и лично самим погибшим. Если бы суд знал, что это давний почерк ГПУ-НКВД! Похожие письма были прежде найдены на теле погибшего секретаря Троцкого Рудольфа Клемента, у нескольких ликвидированных невозвращенцев, которые якобы посмертно обвиняли Троцкого и троцкизм в шпионской, террористической деятельности и т. д. Возможно, мотивы этой записки навеяны докладом Зборовского в Москву в феврале 1938 года (если это не мистификация НКВД), когда он утверждал, что Седов поднимал вопрос о поиске террориста, ибо «достаточно убить Сталина, как все развалится…»{1272} В данном случае не вызывает сомнения лживость версии, придуманной в группе Эйтингона.

Но мы забежали вперед. Похоже, те, кто организовал это убийство, не очень-то и заботились об историческом алиби. Ибо публикация «Правды» 24 августа 1940 года с головой выдавала организаторов покушения. Мир еще многого не знал, а партийная газета писала, что «в больнице умер Троцкий от пролома черепа, полученного во время покушения одним из лиц его ближайшего окружения»{1273}. Письмо в кармане Джексона – Меркадера и информационное сообщение появилось из одного источника… Впрочем, мировая печать ни на минуту не сомневалась в том, кто является главным убийцей. Исполнителям жестокой акции удалось скрыться. Всем, кроме Морнара – Джексона – Меркадера. Машина с работающим двигателем, стоявшая поодаль от дома Троцкого, как только началась беготня возле ворот и заревела сигнализация, сорвалась с места и мгновенно скрылась за ближайшим поворотом. Эйтингон, мать Меркадера, Каридад, и еще несколько обеспечивающих операцию лиц в тот же день разными способами выбрались из столицы и растворились в человеческом «муравейнике». Эйтингон и Каридад переждали время поисков в Калифорнии. Они ждали распоряжений из Москвы. Уже через сутки из сообщений радио и печати узнали: удар достиг цели. Задание Сталина – «нанести удар по IV Интернационалу… Обезглавить его» – выполнено.

Эйтингон боялся, что импульсивная Каридад, потерявшая сына, может сорваться и наделать глупостей. Через месяц Москва по своим специальным каналам сообщила: благодарим за выполнение задания, через оставшихся в Мехико установите состояние «пациента» и выясните, чем можно ему помочь. После решения этой вспомогательной задачи им разрешалось вернуться. В мае 1941 года, за месяц до начала войны, Н. И. Эйтингон и Эустасия Мария Каридад вернулись в Москву через Китай. Дорога домой заняла больше месяца.

Троцкий после покушения прожил в больнице еще 26 часов. Чуть больше суток. В городской больнице старались сделать все возможное и невозможное, хотя было ясно, что удар убийцы поразил жизненные центры мозга. Через два часа после покушения, вспоминала Наталья Ивановна, Троцкий впал в кому.

Незадолго до того, как навсегда угасло сознание одного из вождей русской революции, он еще мог печально и отчетливо сказать:

– Я чувствую здесь… что это конец, на этот раз они имели успех…

Перед операцией сестры стали его раздевать, разрезая ножницами окровавленную одежду. Собравшись с силами, он с трудом прошептал нагнувшейся Наталье Ивановне:

– Я не хочу, чтоб они меня раздевали… я хочу, чтобы ты меня раздела…

Это были его последние слова…

Заканчивая свое горестное эссе «Так это было», Седова напишет, что после операции «его приподняли. Голова склонилась на плечо. Руки упали, как после распятия у Тициана на его ”Снятии с креста“. Терновый венец умирающему заменила повязка. Черты лица его сохранили свою чистоту и гордость. Казалось, вот он выпрямится и сам распорядится собой. Но глубина пораженного мозга была слишком велика… Все было кончено. Его больше нет на свете»{1274}.

«Голгофа» Троцкого оказалась в Мехико, на улице Вены.

По преданию, Голгофа есть череп Адама, оказавшийся по воле провидения под крестом распятого Христа. Стекающая с Христа кровь, по Матфею, омывает не только темя Адама, но смывает тьму и скверну грехов человечества.

Однако Троцкий был убежденным атеистом, и во дворе дома, где его достала в конце концов рука человека, о котором он так и не сумел закончить свою книгу, вместо креста воздвигли скромный обелиск. Кровь Троцкого не может смыть грехи и заблуждения того многомиллионного отряда людей, которые свято и наивно верили, что с помощью насилия они в состоянии принести счастье всему человечеству. Троцкий был одним из вдохновителей этих людей и сам пал их жертвой. Трагедия судьбы революционера – неиссякающий источник для вечных размышлений о тщетности насилия и неисчерпаемости творения. Судить же былое может теперь лишь история.

Обелиск на чужбине

После гигантской антисталинской манифестации, в которую превратились похороны Троцкого в Мехико, его прах остался в последней каменной обители на тихой и узкой улочке Койоакана. На этом настояла Наталья Ивановна. У вдовы теперь остались лишь внук Сева и эта могила, с которой у нее связано все: их первая встреча в Париже на самом пороге века, долгая и относительно спокойная жизнь в Европе до революции, возвращение в Россию в мае 1917-го, а затем феерия взлета мужа, которая продолжалась целых пять лет, потом борьба, ссылка, депортация, гибель обоих сыновей… В этой могиле спрессованы их судьбы. Ни он, ни она больше никогда не увидят родины. Наталья Седова была прежде всего женой Троцкого, матерью его сыновей; она никогда не играла активной политической роли в его борьбе. Ее любовь, забота и поразительный стоицизм в самые трудные периоды жизни изгнанника питали его духовные силы.

Вскоре после похорон на совещании руководителей американской секции IV Интернационала решили поставить на могиле Троцкого обелиск и рассмотреть возможность создания в будущем его музея. Обелиск соорудили быстро, а музей был открыт ровно через 50 лет после смерти Троцкого. Памятник получился примитивным. На бетонной плите в полтора человеческих роста выдавили большие серп и молот, а над этим революционным символом была вмонтирована надпись: «Leon Trotsky». Позже, с тыльной стороны бесхитростного обелиска установили флагшток с приспущенным красным флагом. Наталья Ивановна, пока была жива, следила за тем, чтобы вокруг памятника было всегда много живых цветов. И по сей день, в тени южных деревьев стоит этот странный обелиск, за которым присматривает внук революционера – Эстебан Волков. Похоже, что обелиск стал главным памятником не только Троцкому, но и эфемерной идее мировой революции…

Насколько мне известно, это единственный уцелевший памятник русскому революционеру. В троице «главных вождей» русской революции Троцкому повезло меньше всех, что касается «монументальной пропаганды». Сталинские памятники, бюсты, изваяния, подобны бетонным каменным и гипсовым идолам – недремлющим надсмотрщикам над великим, но притихшим народом. Затем, после смерти тирана, идолы незаметно исчезли, за исключением одного – в Гори. Но еще большее количество скульптурных изображений – в большинстве своем уродливых – создано «первому вождю» – Ленину. Через семь десятилетий после Октябрьского переворота их стали публично демонтировать, олицетворяя с именем Ленина огромную историческую неудачу великого народа. Погибни Троцкий под Казанью, допустим, в 1918 году или на Южном фронте в году 1919-м – его памятники и сейчас бы стояли на площадях многострадальной страны. Кто знает, может быть, изгнание и смерть от рук сталинского убийцы оградили его от полного посмертного отрицания? Может быть, трагическая судьба Троцкого полнее сохранит для истории память о нем, чем о его «соратниках»? Кто знает…

Вожди революции, сметя царские изваяния, уже через несколько лет начали заполнять площади городов собственными статуями. Троцкий не был исключением.

Вот записка Красина Ленину:

«Владимир Ильич!

…С Каменевым едет англичанка-скульптор и совершенно необходимо, чтобы Вы позволили хоть однажды в жизни сделать с себя сколько-нибудь приличный бюст, что она вполне и весьма быстро способна исполнить…»{1275}. На дворе сентябрь 1920 года, страна в страшных конвульсиях войны, голода и разрухи, а один из большевистских лидеров считает: «…совершенно необходимо…»

Скоро, очень скоро унылые изваяния вождя будут установлены по всей стране, олицетворяя приход в нее идеологических язычников.

В сентябре 1920 года Троцкий получил из Одессы письмо от своего школьного товарища, художника Николая Ивановича Скорецкого, в котором тот сообщал: «Талантливый скульптор Гриншпун жаждет тебя увидеть, чтобы должным образом закончить твой бюст, который начат в духе роденовского Рошфора…»{1276} Мне не удалось узнать, была ли закончена «роденовская» скульптура. Зато довелось познакомиться с девяностолетним отставным полковником, георгиевским кавалером, который, по его словам, «пять раз ранен, пять раз принимал присягу», но интересен тем, что изваял в 1921 году по распоряжению Политуправления большую скульптуру Л. Д. Троцкого. Зовут этого человека Филипп Михайлович Назаров. «Скульптура получилась довольно большой, – вспоминал Филипп Михайлович, – что-то около трех метров высотой. Сооружал я ее из гипса, ”зажелезил“, покрасил в защитный цвет. Голову лепил отдельно. Троцкий изображен в распахнутой шинели, руки заложены за спину».

На вопрос, знал ли Троцкий о памятнике, скульптор-самоучка ответил:

– Памятник установили в поселке Клементьево Можайского района Московской области, в расположении большого артиллерийского лагеря. Вскоре после установки скульптуры перед строем был объявлен приказ Председателя Реввоенсовета о поощрении меня за исполненную работу…

– А какова судьба скульптуры?

– Где-то в году двадцать седьмом или восьмом снесли… В 30-е годы я все боялся: вдруг вспомнят об авторе памятника. Фотографии скульптуры, эскизы, благодарность Троцкого я, конечно, заблаговременно уничтожил…

Так или иначе, но в Подмосковье несколько лет памятник Троцкому простоял.

В ноябре 1923 года помощник Троцкого Сермукс положил на стол перед наркомвоеном записку следующего содержания:

«Дорогой товарищ Троцкий,

Джо Давидсон, скульптор, о котором Вы, наверное, знаете, находится в Москве… Он вылепил бюсты почти всех знаменитых людей Запада и был официальным скульптором героев мировой войны у Антанты, но сам он радикал и мой хороший знакомый. Он уже сделал бюсты Калинина, Радека, Чичерина, Раковского, Литвинова, Иоффе, Красина и др.

Вам не нужно позировать ему, он может лепить Вас в продолжение 3-х, 4-х часов, пока Вы работаете, в один сеанс…

18. IХ.23 г.

С приветом Макс Йемен»{1277}.

Или вот еще письмо от известного художника В. Н. Дени: «Глубокоуважаемый Лев Давыдович! (так в тексте. – Д. В.) Не найдете ли Вы возможным до приезда петроградских художников Бродского и Вощилова дать теперь, когда можно, 1 час популярному скульптору Андрееву для зарисовки Вас цветными карандашами (Андреев, между прочим, автор оригинального памятника Гоголю).

Если Вы разрешите, то я его представлю Вам. Будьте добры дать ответ.

25. VII.21 г.

Уважающий Вас Дени»{1278}.

Конечно, если целая когорта большевистских лидеров так быстро успела увековечить себя бюстами, которые делал человек европейской известности, Троцкий отказать не мог. Но куда после опалы и остракизма исчез гипсовый революционер, созданный Давидсоном, а затем и Андреевым, догадаться сегодня нетрудно.

На этих, в общем-то мелких для истории фактах, я остановился не случайно. Во все времена революционеры-триумфаторы не могли устоять перед соблазном славы и тут же попадали в историческую ловушку. Памятники, созданные при жизни (да и не только!), никогда не служат человеческой памяти, но всегда – тщеславию. Большевики не только начали бессовестно увековечивать своих вождей, но и долго, назойливо, упрямо, одурманивающе и одновременно тупо пытались сделать вечными и свои главные лозунги: «Слава РКП!», «Слава ВКП(б)!», «Слава КПСС!». Что из этого получилось, известно всем. Власть всегда порочна и, если она не имеет демократических предохранителей, прямым путем ведет к тоталитаризму, а массовые памятники вождям – постыдные вехи идолопоклонства.

Троцкий избежал эпидемии «жатвы памятников» не потому, что был скромнее других вождей, а просто на поле отечества не успели густо взойти его гипсовые, бронзовые и мраморные «всходы». В этом смысле Троцкому повезло. Его бетонный обелиск действительно памятник. Единственный. Как бы мы ни относились к этому человеку, причастному ко многим драматическим и трагическим страницам нашей истории, его обелиск служит сегодня не столько политике, сколько людской памяти.

Что же осталось в памяти и действительности? Почему имя Троцкого уже многие десятилетия привлекает к себе внимание историков, философов, писателей, кинематографистов? О чем напоминает миру одинокий обелиск на чужбине? Вопросов много. На некоторые из них жизнь дала ответы, другие ждут своей очереди.

Пропасть истории одинаково глубока для всех. В гигантских ячеях сети, раскинутой над нею, задерживаются лишь крупные фигуры. Троцкий – одна из таковых. Сталинизм глубоко внедрил в сознание советских людей представление о Троцком как о сугубо негативной личности, принесшей народу только страдания, террор, междоусобицу. Не все понимают, что Троцкий был лишь одним из российских якобинцев, считавших, что совершенствование диктатуры пролетариата может разрешить все вопросы социального бытия. Например, еще будучи членом Центрального Комитета партии, в июне 1927 года Троцкий в своих заметках по национальному вопросу (кстати, не увидевших свет) писал, что «сожительство и сотрудничество разных национальных групп, выравнивание хозяйственного и культурного уровня развития сдерживается пережитками насилия центра» (курсив мой. – Д. В.). Может случиться, провидчески писал Троцкий, «что именно в национальном вопросе основные наши противоречия могут получить наиболее резкое выражение». Трудно не согласиться с этими замечаниями опального лидера. Сегодня мы непосредственно столкнулись с этими национальными противоречиями. Но что он предлагает? «Все эти вопросы, – отвечает Троцкий, – могут решаться только под углом зрения сохранения и упрочения пролетарской диктатуры централизованного рабочего государства и планового хозяйства»{1279}. Опять диктатура…

Отверженного революционера, как и миллионы других людей, не смущало, что приверженность насилию оставляет за собой пустоту. Но русские якобинцы спешили только вперед, к «лучезарному будущему», к «неизбежной мировой революции», «всемирному торжеству коммунистических идеалов»… Воинственная непримиримость ко всему некоммунистическому, духовная агрессивность, безапелляционная уверенность в своей правоте была присуща всем большевистским руководителям. Троцкий не был исключением. Коммунизм в представлении этих людей подобен величественной сияющей башне, если на нее смотреть снаружи. Но внутри этот «храм» похож на мрачную казарму. Возможно, в этом и выражается трагедия человеческой мечты о счастье, справедливости, свободе, если она безоглядно отдается в руки людей, для которых важна лишь цель. Такие люди, как Троцкий, эксплуатируя мечту и идею, обманули надежды людей. Так бывало и раньше. Приведу один неизвестный и внешне незначительный эпизод.

17 августа 1921 года в «Правду» пришло письмо, где «хозяева» города Данилова Каменский, Лисицин, Кокушкин и Смирнов писали: «…через станцию Данилов проезжал уважаемый наш вождь тов. Троцкий. Масса простых обывателей собрались на вокзале для того, чтобы увидеть и хоть немного послушать своего вождя… За три минуты до прихода поезда, точно по мановению моисеева жезла весь этот бушующий океан замер. Замер так, что у каждого можно было слышать биение сердца, вот какое было ожидание граждан города Данилова. Но по прошествии 5–10 минут начал нарастать шум толпы и наконец выразился в бурных вызовах тов. Троцкого. Но все вызовы были напрасны; вождь не обратил на них внимания. Все ждали, что он скажет ободряющие слова с призывом напрячь силы за нашу дорогую свободу… Случилось, что вместо того чтобы поднять революционный дух граждан, тов. Троцкий его много, много понизил…

Каково же было разочарование, когда поезд, простояв на вокзале, так же скрылся, как будто его здесь и не было…»{1280}

Можно ли сказать, что все скрылось, как будто ничего и не было? Едва ли. Десятилетия борьбы, борьбы за идею. А поезд ушел, но пришел в тупик. Так умирает вера людей. Пусть эту идею олицетворял не только Троцкий, а его более удачливые соратники и соперники: результат не меняется. Хотя сама идея социальной справедливости будет жить всегда, но большевистский вариант реализации показал ее эфемерность.

Обелиск на чужбине напоминает, что именно Троцкий первым рассмотрел Сталина и сталинизм изнутри, первым увидел контуры термидора, первым заметил признаки вырождения большевизма. Горечь и трагизм судьбы провидца делают в глазах людей его жизнь достойной вечности. Ведь давно замечено, что серое, будничное, обычное, ординарное имеет мало шансов сохраниться в человеческой памяти. Могила в Мексике свидетельствует о том, что человеческий облик революционера, который со временем становится яснее, очевиднее, играет огромную роль для исторической памяти.

Силуэт Сталина всегда был кровав, как бы его ни камуфлировали. Эта личность – синоним политической жестокости и коварства. Ленина нарядили в сусальные одеяния, в которые его всегда кутала официальная пропаганда, его биографы, да и инерция мышления российского сознания, желавшая иметь только «доброго царя». А Ленин не был ни богом, ни безгрешным человеком. Как пишет Н. В. Валентинов, Ленин, «очертив вокруг себя круг, все, что вне его, топчет ногами, рубит топором»{1281}. Валентинов, проведя долгие часы в дискуссиях с Лениным, с удивлением обнаружил в этом человеке «слепую нетерпимость», «ярость», когда тот наградил его «потоком ругательств, как только узнал, что собеседник не придерживается его взглядов»{1282}.

О Ленине все мы долгие десятилетия знали лишь то, что полагается знать о сусальном гении. Эта безбрежная апологетика исказила образ революционера, которому, однако, были присущи многие заблуждения, ошибки теоретического и политического характера, имевшие тяжелые последствия для нашей истории.

Троцкий – не идеологический идол, а личность с самым широким спектром сильных интеллектуальных и нравственных качеств, вперемешку с безапелляционностью, ленинской нетерпимостью, тщеславием. Обелиск в Койоакане напоминает нам не об ужасном тиране или «непревзойденном гении», а о певце революции, который стал ее жертвой и мучеником и одновременно носителем уродств насилия, которые порождаются этой революцией. Н. А. Бердяев, рисуя портрет Троцкого, замечает, что «именно он, организатор Красной Армии, сторонник мировой революции, совсем не вызывает того жуткого чувства, которое вызывает настоящий коммунист, у которого окончательно погасло личное сознание, личная мысль, личная совесть и произошло окончательное врастание в коллектив…» Это человек того же типа, пишет Бердяев, «как и Ленин, но менее злобен полемически»{1283}. Люди, подверженные угару революции, могут быть велики, но они как бы аномальны. Они так же отличаются от обычных людей, как эволюция и реформа от революции и взрыва. Но, увы! – и то и другое в человеческой истории является естественным.

Обелиск в далекой мексиканской столице напоминает нам, однако, не только о человеке, чье имя на нем значится, но и о том движении, той международной организации, у истоков которой стоял Троцкий. Долгое время революционер возражал, протестовал, возмущался, когда его оппоненты манипулировали понятием «троцкизм». Еще когда Троцкого исключали из Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала, опальный вождь, загнанный в угол, осыпаемый поносной критикой Куусинена, Тореза, Мэрфи, Пеппера, Бухарина, Катаямы, Сталина и других членов международного органа коммунистов, более похожей на брань, отрицал наличие особого течения «троцкизм», а признавал лишь «левую» оппозицию{1284}. Эту же линию Троцкий проводил и в начале 30-х годов.

В конце декабря 1932 года Троцкий, находясь еще на Принкипо, пишет письмо Александре Ильиничне Рамм, переводчице его книг, о том, что высылает ей свою рукопись большой статьи «Завещание Ленина»{1285}. К письму Троцкого приложена большая статья, выдержанная в обычном духе антисталинской полемики, но одновременно в ней содержится специальный раздел «Легенда о ”троцкизме“». Автор пишет, что создатели легенды – Зиновьев и Каменев. Именно они, по согласованию со Сталиным, «левую» оппозицию в партии окрестили «троцкизмом». Хотя, если быть точным, впервые ввел в официальный оборот слово «троцкизм» Сталин, заявивший в работе «Троцкизм или ленинизм», что нужно рассмотреть вопрос о «троцкизме как своеобразной идеологии, несовместимой с ленинизмом»{1286}.

С тех пор коммунисты, не столько разделявшие постулаты марксизма, сколько соглашавшиеся с Троцким в его политических оценках, стали именоваться «троцкистами». С начала 30-х годов в СССР подобный ярлык был равносилен смертному приговору.

В действительности же, уверяет Троцкий, то были настоящие большевики-ленинцы. Тут трудно возразить: все «настоящие» большевики-ленинцы одинаковы. Все они стоят на платформе диктатуры пролетариата и все уверены в правомерности и возможности переделать мир на коммунистических началах. И Троцкий, и Сталин, и те, кто шел за ними, исходили из ложных посылок. Хотя, например, Зиновьев утверждал, что «троцкизм был (и в значительной мере остается) только «левым» нюансом в «европейском» (т. е. оппортунистическом) псевдомарксизме, коренным образом враждебном большевизму»{1287}. Правда, уже в 1926 году Зиновьев заявит, что его борьба с троцкизмом была самой большой ошибкой в его жизни, «более опасной, чем ошибка 1917 года». Увы, и это не было последним словом Зиновьева. Еще через год Зиновьев, вымаливая прощение у Сталина, вновь будет говорить об «опасности троцкизма» как одного из проявлений «псевдомарксизма»{1288}.

Нет, я не отрицаю появления и существования троцкизма. Я уже говорил, что в онтологии марксизма в России выделяются три основных направления: ленинизм, троцкизм и сталинизм. Ленин на марксизм смотрел прежде всего с точки зрения использования его идей для организации революционного движения. В марксизм Ленин мало что внес нового, если не считать его теоретических размышлений о революционной партии и организационных вопросов. Сталинизм же явился трагическим гротеском ленинизма. Троцкизм, в свою очередь, можно представить (в теоретической области) как наиболее радикальную форму марксизма, применительно не только к России, но и ко всей «мировой коммунистической революции». Поэтому можно, пожалуй, говорить, что троцкизм – наиболее ярко выраженная попытка «применения» европейского марксизма в России, его крайне радикальный вариант. Это замечали и другие наблюдательные исследователи. Так, профессор из Оксфорда Барух Кней Пац пишет в своей фундаментальной монографии «Общественная и политическая мысль Льва Троцкого», что «теория русской революции этого вождя является попыткой наиболее решительного приспособления марксизма к России начала XX века… Вскоре Троцкий заявил, что теория марксизма подтверждена событиями русской революции»{1289}.

Троцкизм явился экстремистской формой марксизма, многие элементы которой Сталин заимствовал затем в своей практике, естественно, никогда не ссылаясь при этом на своего предтечу. Троцкизм можно понять, лишь оценив его непоколебимую уверенность в классовых постулатах, высшей справедливости революционного насилия и убежденность в неизбежности планетарного коммунистического будущего. Выступая на III Конгрессе Коминтерна 23 июля 1921 года, Троцкий заявил: «Только кризис является отцом революции, а период процветания – ее могильщиком»{1290}.

Думаю, что в троцкизме нашла выражение ленинская убежденность в возможности путем неограниченного насилия «пришпорить» историю и в кратчайшие сроки добиться коренных социальных преобразований. Как вспоминал один из лидеров меньшевизма Р. А. Абрамович, с введением политики «военного коммунизма» Ленин вначале уверовал, что стратегическая цель революции близка. «В начале 1918 года Ленин, – писал Абрамович, – почти на каждом заседании Совнаркома настаивал на том, что в России социализм можно осуществить в шесть месяцев. Троцкий замечает, что когда он впервые услыхал этот срок, он был поражен – шесть месяцев, а не шесть десятилетий или, по крайней мере, шесть лет? Но нет, Ленин настаивал на 6 месяцах»{1291}. Троцкий был поражен, но не возражал. Как мы знаем, его сроки мировой революции вначале тоже колебались в пределах пяти-восьми лет после Октября, хотя позже он и избегал говорить о временных координатах всемирного пожара, или переносил их вперед на десятилетия{1292}. К слову замечу, социал-демократическая ветвь русских революционеров исповедовала более спокойный путь социальной эволюции, страшась всплеска русской смуты. Но этим людям не оказалось места в России после Октября. Впрочем, будучи за границей, они не могли себя чувствовать в полной безопасности. Агенты Секретно-политического отдела НКВД регулярно докладывали в Москву, чем занимаются Дан, Абрамович, Розенфельд, другие меньшевики{1293}.

В троцкизме марксистские постулаты были выражены в наиболее рафинированной форме. Но в противовес Сталину теория Троцкого формально отвергла тоталитарность режима, хотя совсем не ясно, как тогда «применять» диктатуру пролетариата, которой изгнанный революционер молился всю жизнь. Таким образом, троцкизм являл собой утопическую попытку синтеза диктатуры и демократии, единовластия одной партии и политического плюрализма. В действительности троцкизм представлял собой утопию радикального марксизма в России. Казалось, что обелиск в мексиканской столице – это финальная точка в драме движения, у истоков которой стоял Троцкий. Но нет. Не все так просто. Троцкизм жив. Почему? Что питает надежды его сторонников? Разве историческая неудача социализма в СССР и восточноевропейских странах не дала им новой пищи для разочарований и размышлений?

Троцкизм – сектантский взгляд на проблемы сегодняшнего бытия, будь то классический капитализм или то, что мы называли «развитым социализмом». Сегодняшние троцкисты по-прежнему считают, что революционное обновление мира не только необходимо, но и возможно. Достаточно пролистать подшивку «Журнала интернационального марксизма», который и сейчас издается Интернациональным комитетом IV Интернационала.

В связи с 50-й годовщиной образования IV Интернационала комитет принял резолюцию, в которой утверждается, что мир – на пороге новых революционных потрясений, а теория перманентной революции Троцкого «подтверждена всей жизнью». С точки зрения «Журнала», в условиях, когда «Горбачев пресмыкается перед Уолл-стрит», идет быстрая реставрация капитализма внутри СССР. Комитет IV Интернационала подтверждает, что «защита завоеваний Октября требует, как историческую необходимость, свержения бюрократии путем политической революции». Поразительно, но время для троцкистов как будто остановилось; то, что Троцкий требовал в 1936 году в своей «Преданной революции» в отношении Сталина и сталинизма, спустя полвека повторяют его последователи в отношении Горбачева! В этом пережевывании уцененного историей и перетряхивании ветоши перманентной революции тем не менее видна живучесть левого радикализма, по-прежнему полагающего, что мир можно перестроить в результате глобальной кавалерийской атаки пролетариата.

Чтение троцкистского «Журнала» создает иллюзию мысленного погружения в глубь десятилетий. Судите сами, к чему призывает сегодня трудящихся комитет IV Интернационала.

Великая историческая цель – объединить разнообразные национальные отряды международного пролетариата в одну армию – сейчас может быть достигнута. Боевой клич революционного марксизма – «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – станет основой классовой борьбы в каждой стране. Старые сталинские и социал-демократические партии, гнилые остатки давно мертвых Второго и Третьего Интернационалов, со все большим отчаянием цепляются к отжившей национально-государственной системе и капиталистическим господам. Итак, пришла эпоха Четвертого Интернационала. Задачи Интернационального комитета – это собрать кадры, готовые решительно действовать согласно этим перспективам, сплотить рабочий класс под знаменем Четвертого Интернационала и готовиться к победе предстоящей мировой социалистической революции»{1294}. Пусть читатель не думает, что эта пространная цитата взята из 30-х годов. Нет. Это фрагмент резолюции Интернационального комитета IV Интернационала, принятой в канун 50-летия основания троцкистской организации, в августе 1988 года.

За истекшие полвека из политической жизни исчезли многие организации, партии и даже целые государства, а международная партия троцкистов жива. Думаю, что одна из причин этого – устойчивый исторический авторитет ее основателя.

Обелиск на чужбине, таким образом, – не только свидетельство гибели лидера «Мировой партии социальной революции», но и показатель живучести «классических» форм исторического революционаризма. Он для Троцкого был тем же, что Библия для верующего. Даже когда все говорило, по словам Троцкого, об «отливе» мировой революции, он вещал о скором начале «прилива». Выступая 21 июня 1924 года на V Всесоюзном съезде работников лечебно-санитарного дела, Троцкий под бурные аплодисменты закончил свою речь словами: «Коммунисты говорят европейскому рабочему: если придешь к власти, если создашь советские соединенные штаты, ты объединишь сразу два могущественных континента, получишь в свои руки великолепную технику, необъятные пространства и естественные богатства, величайший энтузиазм революционного класса, пришедшего к власти. Если тебе придется столкнуться лицом к лицу с вооруженной мировой контрреволюцией, – а придется, – ты построишь свою Красную Армию и тебе не придется начинать сначала, ибо ты получишь на закваску Красную Армию Советского Союза, уже опаленную войной и окрыленную победой»{1295}.

Возникает вопрос: находясь в изгнании, предпринимал ли Троцкий что-либо для распространения идей «левой» оппозиции в СССР, в других компартиях? Была ли его борьба только идейной? Анализ «архива Снёйвлита», наследия Троцкого, как и некоторых материалов НКВД, дает основание утверждать, что попытки возродить и активизировать борьбу против сталинского режима предпринимались. Осенью 1932 года Л. Седов, например, пересылает отцу из Берлина свои записи разговоров с Гольцманом, сторонником Троцкого, который помогал переправлять в СССР троцкистскую литературу и получать там социально-политическую информацию для изгнанника. Сын пишет, в частности, что надежды на создание блока Зиновьева – Каменева – Ломинадзе нет. Они «сломались». Седов сообщает, что пока что его «посылки» в Москву и Ленинград доходят и попадают в нужные руки{1296}.

Как видим, еще в 1932 году Троцкий имел некоторую связь с редеющими рядами своих сторонников. Корреспонденты Седова сообщали, например, что на Украине люди пухнут с голоду тысячами. Из деревень бегут. Председателя колхоза, не выполнившего план хлебозаготовок, прокурор Украины приказал голым посадить на лед. По рукам ходит антисталинский документ, который, говорят, написал Бухарин. Более или менее работает, но осторожно, группа Ломинадзе. В стране процветает воровство. Начинают создавать распределители для партийного аппарата. Строят завод, не заканчивают и начинают другой. Правые не смирились с поражением…{1297}

Из этих отрывочных сведений, которые Седов сообщал отцу, явствует, что оппозиционная борьба хотя и резко ослабла, но целиком не прекратилась. Эти свидетельства дают основания Троцкому считать, что представители как «правой», так и «левой» оппозиций еще в начале 30-х годов осторожно пытались раздуть тлеющие угли недовольства сталинской политикой. Находясь в Европе, Троцкий шлет циркуляры в организации единомышленников с призывом активизировать борьбу против Коминтерна и Сталина{1298}. При этом лидер «левой» оппозиции не ограничивается идейными наставлениями, а советует «работать совершенно нелегально»{1299}. В архиве НКВД, в литерном деле под названием «Издания», – многие сотни документов, печатных изданий, листовок, выпускавшихся троцкистскими организациями антисоветской, антисталинской направленности. Эффективность распространения этой литературы в СССР была очень низкой, но отдельные экземпляры все же попадали в страну{1300}.

Все эти документы подтверждают, что Троцкий делал попытки развернуть против сталинских компартий и самой ВКП(б) не только идейную, но и политическую борьбу. Несмотря на эти усилия, Троцкому становилось ясно: революционный паводок ушел. Движение левых не стало массовым. Однако революционер не опускал руки, а продолжал бить в колокол революции, коим для него был «Бюллетень»… Звук его был глухим и невнятным.

Но даже эти слабые попытки Троцкого повлиять на поведение оппозиционеров в СССР и активность троцкистских групп в Европе были быстро замечены ОПТУ – НКВД. Провал нескольких «транспортов» (посылок с литературой), арест ряда лиц, имевших на руках «Бюллетени оппозиции», привели к ужесточению репрессивных мер. Любые контакты советских людей с лицами, подозреваемыми в троцкизме, немедленно фиксировались. Некий Бальдони, за которым следила советская разведка, встречался в Москве с Буду Мдивани, врачом Власовой, с семьей Преображенского, Доната и т. д. Как только это было установлено, «Вест» немедленно проинформировал Секретно-политический отдел ГУГБ НКВД{1301}. Все лица, имевшие контакт с «предполагаемым троцкистом» Бальдони, были арестованы. Такие были страшные времена.

По данным Ежова, в конце 1936 – начале 1937 года только в центральных учреждениях Москвы были арестованы тысячи «троцкистов-вредителей». Например, эта картина, по Ежову, в народных комиссариатах была такой:

Арестовано и осуждено троцкистов с октября 1936 года по февраль 1937-го:

В Наркомате путей сообщения – 141 человек

В Наркомпищепроме – 100 человек

В Наркомместпроме – 60 человек

В Наркомвнуторге – 82 человека

В Наркомате земледелия – 102 человека

В Наркомате финансов – 35 человек

В Наркомпросе – 228 человек

и так далее…{1302}

Не только знакомство с лидером «левой» оппозиции или служба под его началом в годы Гражданской войны квалифицировались как государственное преступление, но и само упоминание имени Троцкого, хранение в личной библиотеке его книги, любое косвенное доказательство «причастности» к главному еретику грозило тюрьмой, а то и худшим. Везде проводились чистки, везде искали троцкистов. Шло негласное соревнование. Партком Наркомата финансов, меньше всех разоблачивший троцкистов, подвергся разгрому. Наверх шли сводки, как с фронта: сколько выявлено, разоблачено, арестовано.

Вот, например, как боролись с троцкистами на историческом факультете Института красной профессуры. На общем собрании заслушивают доклад профессора А. В. Шестакова «Методы и приемы вредительской работы на историческом фронте». Приведу лишь один-два фрагмента доклада: «Тов. Сталин в письме редакции журнала ”Пролетарская революция“ указывает, что троцкисты путем искажения исторической действительности ведут подрывную работу… Например, Дроздов в рассказе о тирании греческой колонии в Пантикапее…дискредитирует идеи демократии по сравнению с фашистской тиранией»{1303}.

В докладе и выступлениях говорят о «троцкистском определении диктатуры Шамиля»; о том, что «вопреки указаниям тт. Сталина, Кирова и Жданова, утверждается, что Александр I занимал двойственную позицию во внешней политике»; о том, что «профессор Пионтковский маскировал свое вредительское рыло, пытаясь реставрировать капитализм в СССР…»{1304}.

И этот бред произносили люди с учеными степенями и званиями. Духовная тирания калечила людей, учила «видеть врагов», проявлять ожесточенную нетерпимость ко всему, что могло показаться подозрительным. Ну а разве дело ограничивалось этими позорными публичными судилищами? Нет, конечно.

Как явствует из докладной записки и. о. директора Института красной профессуры от 27 декабря 1937 года («исполняющие обязанности» менялись быстро, так как руководителей сажали одного за другим), из принятых в учебное заведение в 1931–1937 годах 408 человек отчислены 296. Как «отчислены», становится ясно, когда знакомишься с судьбой преподавателей института. «Разоблачены и арестованы как враги народа преподаватели: Ванаг, Пионтковский, Гайстер, Сеф, Томсинский, Невский, Долин, Цобель, Мадьяр, Рейснер, Сафаров, Смирнов, Дроздов, Дубровский, Дубыня, Фридлянд, Фролов, Кин, Будзинский, Зеймаль»{1305} и другие (в списке нет инициалов, что было обычным для того времени).

Пока Троцкий лихорадочно писал свои воззвания, печатал «Бюллетень», искал каналы проникновения своей литературы в СССР, Сталин действовал по-другому. Реальных троцкистов в стране было в это время максимум три-четыре сотни. Чтобы их ликвидировать, Сталин уничтожал сотни тысяч людей. Троцкий продолжал говорить о мировой революции, а в это время его главный оппонент строил «социализм в одной стране», отправляя в небытие все новые и новые жертвы.

Поэтому, как мне кажется, обелиск в Койоакане – это памятник не только вождю «левой» оппозиции, но и тем, кто в те годы сохранил верность ему и непримиримость к сталинизму. Иными словами, этот обелиск напоминает не только о революционных свершениях Троцкого, но и о его грезах, не ставших, к счастью, реальностью. Речь идет о все той же мировой революции.

Троцкий много написал о революции, о грядущем мировом пожаре. Люди с особым вниманием перечитывают его книги о «большевистском перевороте» не только потому, что они интересно написаны, но и потому, что Троцкий был непосредственным творцом и участником этих событий. Г. А. Зив, еще в 1921 году подготовивший книгу о Троцком, отмечал: «…в историю большевизм, по справедливости, войдет с именем Ленина как отца и пророка его; а для широкой массы современников торжествующий большевизм (и покуда он торжествует) естественно связывается с именем Троцкого. Ленин олицетворяет собой теорию, идею большевизма (даже большевизм имеет свою идею), Троцкий его практику»{1306}.

Думаю, эта оценка Троцкого довольно упрощенна. Он олицетворяет и теорию, и практику большевизма, но в значительной мере – в сфере утопии. В области теории имя Троцкого всегда ассоциируется с перманентной революцией, а в области практики – с революцией мировой. Это были Великие Иллюзии, символом которых и стал погибший от рук сталинского убийцы революционер.

Троцкий, приводя в порядок свои архивы, чем он занялся в последний год жизни в Мексике с помощью приехавшего друга Росмера, наверное, мог часто переноситься мыслью в свое триумфальное прошлое. Оно тоже помогает нам понять: что осталось ныне от троцкизма. Целая папка содержит бумаги Президиума ЦИК СССР и Совета Народных Комиссаров. Троцкий помнит, как А. И. Рыков садился во главе длинного стола в Кремле, за которым рассаживались Г. В. Чичерин, Л. Б. Красин, Я. Э. Рудзутак, И. Н. Смирнов, В. В. Куйбышев, В. В. Шмидт, Н. П. Брюханов, Г. Я. Сокольников, Ф. Э. Дзержинский. Среди них усаживался и он, Троцкий, который часто пропускал заседания то по болезни, то по литературным делам, а чаще – по нежеланию заниматься «рутинными делами». Обычно на этих заседаниях присутствовали и Председатель СТО СССР Л. Б. Каменев, Председатель Госплана А. Д. Цюрупа, заместители Предсовнаркома И. Д. Орахелашвили и В. Я. Чубарь{1307}. Если роль Троцкого в революции и Гражданской войне выписана крупными буквами в летописи большевистского государства, то в мирных буднях кумир масс как-то быстро затерялся и не смог найти себя. Он преображался лишь тогда, когда его звали выступать на различные слеты, съезды, совещания, конференции. «Мирная» глава жизни Троцкого малозаметна, до той, однако, поры, пока он не втянулся во внутрипартийную схватку.

Целый массив документов, подготовленных для передачи в Гарвард, включал материалы I, II, III и IV конгрессов Коминтерна, письма Троцкого Кашену, Фроссару, Кэру, Трену, Монотту, десяткам других сотрудников международной коммунистической организации. Троцкий догадывался, что и высокие функционеры этой организации постепенно теряли свою независимость, а многие становились тайными сотрудниками НКВД. Но мог ли он, однако, думать, что даже такие лидеры Коминтерна, которых он лично знал, как Г. Димитров, М. Эрколи, Бела Кун, В. Коларов, потеряв всякую самостоятельность, покорнейше обращались к выродку и пигмею Ежову за разрешением открыть в Москве Клуб политэмигрантов по Фокинскому переулку, дом № 6{1308}. А Общество политкаторжан, его руководство, в котором формально состояли и «вожди пролетарской революции» И. В. Сталин, М. И. Калинин, К. Е. Ворошилов, Г. И. Петровский, П. П. Постышев, старые большевики – Р. С. Землячка, Г. М. Кржижановский, Н. К. Крупская, П. Н. Лепешинский, М. Н. Лядов, Ф. В. Ленгник и другие, регулярно докладывало тому же Ежову «о проделанной работе»{1309}. Даже М. Горький, поговорив со Сталиным по личной просьбе В. Фигнер, проинформировал об этом Ежова!{1310} На всякий случай…

Троцкий, разбирая бумаги и предаваясь воспоминаниям, как бы готовился к близкой кончине. Но даже зная, сколь далеко зашел «бюрократический абсолютизм» в СССР, не мог и предположить чудовищной степени всевластия политической полиции его страны, которая жила в условиях «полной победы социализма». В последние год-два своей жизни Троцкий чувствовал, что он «на излете», понимал, что если не агенты Сталина уберут его, то все равно долго ему не жить: длительная борьба с кремлевским диктатором износила его сильный организм до крайности. Росмеры вспоминали, что когда архив был разобран, Троцкий сказал:

– Приготовления позади. Я готов к самому худшему…

Изгнанник понимал, что Мексика – его последнее прибежище. Продолжая изобличать Сталина и его режим, рассылать циркуляры своим сторонникам во все концы, Троцкий все больше предавался воспоминаниям. Этому способствовало и то обстоятельство, что готовя новые материалы для «Бюллетеня», газет и журналов, он все больше страдал от недостатка информации об СССР. Поэтому во многих его статьях, посвященных актуальным темам современности, сплошь и рядом можно встретить аргументы, вынутые из теперь уже далекого прошлого. Чем больше Троцкий вглядывался в марево грядущего, тем чаще видел контуры давно ушедшего: беседы с Лениным, восторженные толпы на митингах, конную лаву всадников в буденовках, свой поезд, мрачный борт «Ильича», отплывающего на чужбину. Навсегда.

Если перелистать все написанное Троцким на Принкипо, во Франции, в Норвегии, Мексике, то внезапно открывается одна поразительная особенность: у Троцкого почти нет ностальгических строк о родине, земле своих предков, земле, где нашли успокоение родители, Нина, Сергей, другие родственники. Что это? Черствость? Может быть, прав Зив, когда утверждает, что «Троцкий нравственно слеп»?{1311}

Я думаю, здесь нечто другое. Троцкий провел более 20 лет в двух эмиграциях и изгнании. Он по натуре был космополитом и весь жил в сфере политической и идейной борьбы. Троцкий тосковал. Но тосковал… по революции. Даже для родины революция не оставила в сердце достаточно много места.

Он любил первые годы рождения большевистского общества – с 1917 по 1924-й – и враждебно смотрел на роковые 30-е. В первые годы после революции он был любим и почитаем, а время изгнания доносило эхо, гул презрения и ненависти к нему миллионов оболваненных людей, которыми сталинские функционеры научились великолепно манипулировать.

Чтобы представить, каким стало общественное сознание народа, достаточно пролистать подшивки советских газет за 30-е годы, просмотреть литературу тех лет. Один из трудовых героев того времени Алексей Стаханов в книжке «Рассказ о моей жизни» (на самом деле написал ее по заданию Москвы И. Гершберг) «вспоминал»: «Когда в Москве происходил процесс сначала Зиновьева – Каменева, потом Пятакова и его банды, мы немедленно потребовали, чтобы их расстреляли… В нашем поселке даже те женщины, которые, кажется, никогда политикой не занимались, и те сжимали кулаки, когда слушали, что пишут в газетах. И стар, и млад требовал, чтобы бандитов уничтожили. Когда суд вынес свой приговор и сказал от нашего имени, что троцкистов-шпионов надо расстрелять, я ждал газету, в которой будет написано, что они уже расстреляны. Когда по радио я услышал, что приговор исполнен, прямо на душе легче стало». Пионер сталинского движения не забыл и изгнанника, написав (точнее, за него написали): «Если бы эти гады попались к нам в руки – каждый из нас растерзал бы их. Но еще жива старая сволочь Троцкий. Я думаю, пробьет и его час, и мы рассчитаемся с ним, как полагается»{1312}.

Разве мог любить Троцкий то, во что превратилась его родина? Можно только представить, какие огромные муки вызывало в его сердце непрерывное поношение, брань, угрозы, доносившиеся до мексиканского бункера. Родина его отторгла, окончательно превратив в человека «без паспорта и визы». Не знаю, чувствовал ли Троцкий, что первые истоки этой слепой ненависти, беззакония и произвола родились в кратере революции? Понимал ли он, что пожинает плоды уродливого образования, семена которого сеял когда-то и сам? Ответить на этот вопрос трудно. Однако, когда Ягода и Дерибас в апреле 1924 года обратились в ЦИК СССР за разрешением внесудебных приговоров членам «группировки меньшевика М. И. Бабина», лицам, «проходившим по делу Абрикосовой, и 56 обвиняемым в шпионаже»{1313} (расстрел), ни Троцкий, ни его «соратники» не возражали… Семена беззакония быстро дают зловещие всходы. Правда, ухаживали за ними и лелеяли их уже другие.

Троцкий и его течение, отпочковавшись от «классического большевизма», право на «продолжение» которого узурпировал Сталин, исторически тоже ответственны за извращение идеи социальной справедливости, имя которой – социализм. Сталинизм, неосталинизм почти убили эту идею, но исчезнуть она не сможет никогда. В умах людей это будет не только выражением общественной утопии, но и надеждой на возможное осуществление идеи где-то в туманном грядущем. Троцкий же долгие годы боролся с тем, что когда-то сам создавал. Главная его заслуга – в непримиримой борьбе со сталинизмом.

Тоталитарный режим одного из самых страшных диктаторов на Земле смог добиться того, что долгие десятилетия в нашем сознании образ Троцкого и троцкизм ассоциировались с ренегатством, предательством и т. д. Эти стереотипы живы и сейчас. После моих первых публикаций о Л. Д. Троцком я получил тысячи писем, где едва ли не половина клеймила меня за воскрешение «убийцы и предателя». Даже спокойная и объективная попытка взглянуть в лицо прошлому воспринимается многими как отступничество.

Чему же тут удивляться, если в советском «Кратком политическом словаре», вышедшем накануне процесса слома тоталитарной системы, неудачно названного «перестройкой», троцкизм определялся как «идейно-политическое, мелкобуржуазное, враждебное марксизму-ленинизму и международному коммунистическому движению контрреволюционное течение, прикрывающее свою оппортунистическую сущность «левыми фразами»… Своими раскольническими действиями в рабочем и национально-освободительном движении троцкизм оказывает поддержку империалистической реакции»{1314}. Троцкистов как левую ветвь большевизма, делавшую ставку на всемирный характер начавшихся социальных изломов, с подачи Сталина превратили в «банду вредителей и шпионов».

Первые расхождения, первые протесты, первая ненависть в борьбе за общие коммунистические цели создали левую ветвь большевизма. Троцкий в статье «О происхождении легенды о троцкизме», написанной в сентябре 1927 года, но не увидевшей свет, пишет: «Легенда о троцкизме – аппаратный заговор против Троцкого». Конечно, этим он явно сужает проблему. Но в чем он прав, так это в том, что его настойчивая борьба за коммунистические символы с левых, радикальных, международных позиций создала течение, которое живо и сегодня. «С идеями шутить нельзя, – отмечал Троцкий, – они имеют свойство зацепляться за классовые реальности и жить дальше самостоятельной жизнью»{1315}.

После смерти Льва Давидовича Троцкого прошло уже более полувека. А его идеи, которые не имели и не имеют шансов когда-либо захватить умы миллионов, еще живут. В них – выражение фанатичного бунтарства, преклонение перед революционной традицией, эфемерная надежда на социальный планетарный катаклизм, в результате которого якобы сразу будет создан другой мир. Обелиск на могиле Троцкого – не только горестная мечта трагической судьбы человека, прошедшего по этой земле, но и напоминание о сегодняшней призрачности той идеи, которая двигала русским революционером.

Обелиск в бетонном загоне… Троцкий не оставил строк о далекой, оставшейся в тумане детства Яновке, брусчатке Кремля, облике огромной российской равнины. Не знаю, читал ли Троцкий книжечку стихов З. Гиппиус, написанных в 1929 году – году его депортации, а именно, следующие строки:

Господи, дай увидеть!

Молюсь я в часы ночные.

Дай мне еще увидеть

Родную мою Россию…{1316}

Троцкий страдал. Но в его страданиях планетарные масштабы несбывшегося поглотили и собственную родину. Вместо надежды в сердце давно закралась тоска революционной жажды. А утолить ее больше было нечем…

Вместо заключения

Пленник идеи

Революционеры поклоняются будущему, живут прошлым…

Н. Бердяев

Троцкий всю жизнь мыслил категориями эпох, континентов и революций. Когда он выступал перед тысячными толпами рабочих, крестьян, красноармейцев и, зажигаясь, говорил, говорил, то создавалось впечатление, что своей речью он приближал будущее. В своих речах революционер не лукавил, его вера в сказанное была неподдельной.

Выступая 24 октября 1918 года в городском парке города Камышина при большом стечении жителей и красноармейцев, Председатель Реввоенсовета, стоя в царском автомобиле[35], энергично жестикулируя руками, бросал в толпу зажигательные слова: «…мы создадим свое царство труда, а капиталисты и помещики пусть уходят куда хотят, – хоть на другую планету, хоть на тот свет… Нарождается новый мировой революционный фронт, по одну сторону которого угнетатели всех стран, а по другую – рабочий класс… Этот момент будет похоронным звоном для мирового империализма… вот тогда мы достигнем царства свободы и справедливости…»{1317} Городские обыватели, рабочие и крестьяне в солдатских шинелях с восхищением смотрели на оратора и не жалели ладоней. Это царство благоденствия казалось таким близким!

Троцкий верил тому, что говорил. Он был убежден, что в исторической ретроспективе все жертвы будут оправданны приходом этого самого «царства свободы». Иногда в своем фанатичном увлечении идеей, которой он посвятил всю свою жизнь, без остатка, Троцкий договаривался до страшных вещей. Встречаясь за несколько недель до приезда в Камышин с партийцами и работниками советских учреждений в драматическом театре Казани, Предреввоенсовета заявил:

– Мы дорожим наукой, культурой, искусством, хотим сделать искусство, науку, со всеми школами, университетами доступными для народа. Но если бы наши классовые враги захотели нам снова показать, что все это существует только для них, то мы скажем: гибель театру, науке, искусству. (Аплодисменты. Голоса: «Правильно, верно!»)

А Троцкий продолжал:

– Мы, товарищи, любим солнце, которое освещает нас, но если бы богатые и насильники захотели монополизировать солнце, то мы скажем: пусть солнце потухнет и воцарится тьма, вечный мрак!{1318}

Гром аплодисментов в прокуренном революцией зале, думалось, и впрямь ввергнет все во «мрак». Человек в кожаной куртке, казалось, волен и способен свершать невозможное. Пьянящая власть Идеи захватила не только Троцкого, но и миллионы людей. Одни привыкли всегда чему-то верить. Другие видели в революционном идоле шанс изменить мир к лучшему. Третьи были просто захвачены исторической инерцией глубокого излома.

Мощный интеллект Троцкого опирался не только на энциклопедические знания, но и на огромную веру. Революционер с порога отвергал веру религиозную. Он верил лишь в революцию. Только в нее. Эта вера не имела и не имеет глубокого рационального обоснования.

Его перу принадлежит множество книг и статей, но в них не раскрыты причины его фанатичной веры в марксизм, революцию, их мессианское предопределение. Бердяев задает вопрос: «Почему Троцкий стал революционером, почему социализм стал его верой, почему всю жизнь свою он отдал социальной революции?»{1319} Это нигде в его трудах не раскрыто. Но можно предположить, что вера, «перешагивая» через какой-то рубеж рационального обоснования, близка к фанатизму. Все устремления человека, его мысль, воля, чувства направлены в одну сторону, в данном случае – в сторону революции. В такой целеустремленности – огромная внутренняя духовная сила, но в ней и великая слабость. Сила потому, что именно такие люди способны повлиять на человеческое бытие, а слабость, потому что все они – пленники этой идеи. Они не в состоянии измениться, адаптироваться к новым условиям. Для людей этого типа марксизм – революционная религия. Но такие революционеры верят не в общечеловеческие ценности, библейские заповеди, а в постулаты диктатуры пролетариата, классовой борьбы, в безраздельное господство одной партии.

Подобный духовный плен держал не одного Троцкого. Вся большевистская партия и ее наследники по сей день не могут полностью освободиться от оцепенения догм. Процесс этот идет медленно, противоречиво, зигзагами. Например, в политике давно нужно было отказаться от коммунистической идеи как одной из величайших Утопий в истории человеческой цивилизации и оставить ее, может быть, лишь общественной мысли. Истоки этой идеи – в христианстве, в вековых стремлениях людей к справедливости, равенству, счастью. Троцкий и другие лидеры большевизма были прежде всего революционерами-идеологами. Здесь коренится один из исходных пунктов не только их непреходящей слабости, но и грядущего поражения.

Защитники коммунистической идеи, каковым долгие годы был и я сам, не хотят осознать, что важнее искать, понимать и следовать ценностям непреходящего, общечеловеческого значения, нежели идеалам, окрашенным в «классовые цвета». Классовое миросозерцание способно рождать новое социальное неравенство, но более страшное, ведущее к тоталитарности. И в этом смысле социалистическая идея, если понимать ее как стремление к социальной справедливости, никогда не умрет, никогда не исчезнет и будет иметь исторические шансы. Еще нигде не удалось реализовать эту идею (мы не можем считать, что сталинский «бюрократический абсолютизм» был социализмом), хотя это вовсе не означает, что в условиях демократии и приверженности гуманизму она когда-нибудь не сможет быть реализована. Но только не на идеологической основе! И вообще: давно пора прекратить разговоры о социализме и капитализме. Цивилизованное и демократическое общество не нуждается в идеологических ярлыках.

Троцкий был, повторюсь еще раз, пленником коммунистической идеи. Слова, написанные революционером 27 февраля 1940 года в его завещании, не являются данью ритуалу: «Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности». Каковы последствия этого «плена»? Почему слепое, фанатичное следование идее ведет к поражению? В чем это выразилось у Троцкого?

Прежде всего Троцкий признавал только социальную революцию и презирал реформизм. Он никогда не сомневался в истинности ленинских слов: «Переход государственной власти из рук одного в руки другого класса есть первый, главный, основной признак революции как в строго научном, так и в практически-политическом значении этого понятия»{1320}. Историческая ущербность этого определения заключается в том, что здесь речь идет о господстве класса, а не народа. А на путях господства одного класса над другими справедливости достичь нельзя. Время революций истекает, хотя, видимо, они еще останутся в жизни общества, особенно находящегося на низком уровне социально-экономического развития. На пороге нового тысячелетия становится очевидным, что с помощью социальной реформы можно добиться неизмеримо большего. Да и сами революции конца XX века все больше трансформируются в сторону ненасильственных реформ, что дает основание журналистам именовать их «нежными», «бархатными» и т. д. В идеологии большевизма эта эволюция отвергалась с порога. Троцкий был одним из наиболее последовательных сторонников «традиционного», насильственного решения мировых проблем. Незадолго до своей гибели он по-прежнему утверждает: «Единственным достойным путем развития человечества является путь социалистической революции»{1321}. Да, до конца своих дней он был в плену Идеи. Но этот плен был его свободой… Он сам выбрал эту дорогу.

Идеологический плен, в котором находился Троцкий и другие большевистские лидеры, связан с абсолютизацией роли насилия, милитаризма, вооруженных сил. Конечно, можно говорить, что революции прошлого всегда кровавы. Большевики нередко были вынуждены отвечать силой на вызовы контрреволюционных сил. Постановлению СНК «О красном терроре», принятому 5 сентября 1918 года, сопутствовал целый ряд террористических актов против видных деятелей партии большевиков. Насилие было возведено в страшную норму, обязательный атрибут советской жизни. Даже производство уже не мыслилось без насилия.

В своем проекте тезисов к IX съезду партии «Очередные задачи хозяйственного строительства» Троцкий пишет, что необходима «планомерная, систематическая, настойчивая и суровая борьба с трудовым дезертирством, в частности – путем публикования штрафных дезертирских списков, создания из дезертиров штрафных рабочих команд и, наконец, заключения их в концентрационный лагерь»{1322}. То, что нам оправдать трудно, но можно понять, со временем превратится в обычный «метод социалистического строительства». Вот что докладывал Л. П. Берии о лагерных делах министр внутренних дел С. Н. Круглов в марте 1947 года: «Потребность строек во втором квартале – дополнительно 400 тысяч человек. Необходимо выделить Дальстрою – 50 тысяч человек, БАМу – 60 тысяч, спецстрою – 50 тысяч, лесным лагерям – 50 тысяч, Воркуте – Ухте – Норильску – 40 тысяч и на покрытие убыли[36] – 100 тысяч человек. Прошу дополнительных обязательств по поставке рабочей силы на МВД СССР в ближайшее время не возлагать»{1323}. Несмотря на потрясающие масштабы и размах репрессий, «рабов» не хватало. Такова логика насилия: от милитаризации труда, «штрафных рабочих команд» к индустрии ГУЛАГа.

Пленник большевистской идеи немногим отличался от других вождей в трактовке роли пролетарской партии в социалистической революции. Здесь Троцкий тоже шел в фарватере Ленина, который не скрывал свое видение роли авангарда рабочего класса. «Когда нас упрекают в диктатуре одной партии… мы говорим: да, диктатура одной партии! Мы на ней стоим и с этой почвы сойти не можем»{1324}. Монополия одной партии на власть, на мысль, на решения – также один из истоков рождающегося тоталитаризма, который рано или поздно должен был привести большевизм к историческому поражению. Огосударствление единственной партии делало ее тоталитарной, полицейской. С. И. Гусев, бывший член РВС 2-й армии, а затем Восточного, Юго-Восточного, Южного, Кавказского и Туркестанского фронтов, комиссар Полевого штаба Реввоенсовета Республики, начальник Политуправления РККА, на XIV съезде ВКП(б) произнес страшные слова: «Что это за задушевные мысли, которые являются конспиративными от партии, которые нужно скрывать, ибо если кто-нибудь сообщает Центральному Комитету, то сейчас же начинают кричать, что это доносительство… Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т. е. должен смотреть и доносить… У нас есть ЦКК, у нас есть ЦК, я думаю, что каждый член партии должен доносить. Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства…»{1325} Более откровенно не скажешь. Потрясающий цинизм при полицейском мышлении партийного руководства окончательно превращал партию в инструмент тоталитарной диктатуры.

На II Конгрессе Коминтерна Г. Е. Зиновьев сделал доклад о роли коммунистической партии в эпоху пролетарской революции. Доклад прозвучал 23 июля 1920 года, а 26-го числа по этому вопросу выступил Троцкий. Отвечая испанскому синдикалисту Пестанье, Троцкий объясняет на примерах, в чем заключается роль коммунистической партии в России:

«Сегодня мы получили от польского правительства предложение о заключении мира. Кто решает этот вопрос? У нас есть Совнарком, но и он должен подлежать известному контролю. Чьему контролю? Контролю рабочего класса как бесформенной хаотической массы? Нет. Созывается Центральный Комитет партии, чтобы обсудить предложение и решить, дать ли на него ответ, и какой. А когда мы должны вести войну, создавать новые дивизии, найти для них наилучшие элементы, – куда обращаемся мы? – спрашивает Троцкий. И отвечает: – К партии. К Центральному Комитету… Так же обстоит дело и с аграрным вопросом, с продовольственным и со всеми другими»{1326}.

Раскрывая механику руководства крестьянством, Троцкий с немалой долей политического цинизма заявляет:

– Здесь мы маневрируем между различными слоями крестьянства, – одних привлекаем к себе, других нейтрализуем, третьих подавляем бронированной рукой. Это – маневрирование революционного класса, который стоит у власти и может совершать ошибки, но эти ошибки входят в инвентарь партии…»{1327}

Партия превращается в государственный идеологический орден, где даже ошибки – «инвентарь», ибо никто ее не контролирует. После захвата власти она, естественно, ни с кем делиться ею не собирается. По сути, у Ленина, Троцкого, Сталина и других «вождей» Советская власть ассоциировалась с властью партии. И они не скрывали этого. Делая доклад о военном строительстве на VII Всероссийском съезде Советов 7 декабря 1919 года, Троцкий заявил:

– Я должен сказать, что в лице наших комиссаров, передовых бойцов-коммунистов мы получили новый коммунистический орден самураев, который – без кастовых привилегий – умеет умирать и учит других умирать за дело рабочего класса{1328}.

Пройдет четыре года, и позиция Троцкого несколько трансформируется. Он выступит против «бюрократизации партийного аппарата», против «ложной внутрипартийной линии Центрального Комитета», «секретарского всевластия»{1329}. Но он никогда не поставит под сомнение правомочность одной партии вершить судьбы миллионов людей в огромной стране. Он лишь хотел «демократизировать организацию рабочего класса», не желая понимать, что в монопольном одиночестве она с неизбежностью станет орудием тоталитаризма. Троцкий рвался вперед, а тоталитарные цели партийной монополии поворачивали его лицом к прошлому.

Троцкий был в плену утопической Идеи, но он сражался. Сам носитель утопических идеалов, он после своего триумфа вступил на путь оппозиции к сталинскому режиму. Однако это был странный еретик: молясь Марксу, Ленину, пытаясь возродить «истинный большевизм», Троцкий одновременно самоотверженно боролся против цезаризма Системы, ее обюрокрачивания, отступничества Сталина. Он не хотел понять, что сталинизм родился из ленинизма.

После 1926 года у Троцкого не было шансов победить Политбюро и его нового вождя. Ну а если бы, представим на минуту, победил? Что могло бы кардинально измениться? На мой взгляд, изменений было бы мало.

Правда, не думаю, что Троцкий мог бы пойти на чудовищные репрессии против своих соотечественников в мирное время. Он был много умнее Сталина и был способен предвидеть дальние последствия. Так почему же нас и сегодня волнует трагичеcкая судьба одного из вождей русской революции? Почему даже его идейный плен не поколебал непрерывного интереса к этой гротескной и драматической фигуре истории? С моей точки зрения, для этого есть ряд объективных причин.

Прежде всего Троцкий, хотел он этого или нет, выступил самоотверженным борцом против Большой Лжи. Его критика, разоблачения, анализ сталинской действительности были наиболее глубокими для того времени. Он не уставал срывать покровы сталинского камуфляжа с его «демократии», «процветания», «процессов над врагами». В своей яростной книге «Преданная революция» Троцкий пишет: «Моральный авторитет вождей бюрократии, и прежде всего Сталина, в большой мере зависит от вавилонской башни клеветы и лжи, которая была создана в течение 13 лет… Эта вавилонская башня, которая ужасает даже ее создателей, поддерживается внутри СССР с помощью репрессий, а за пределами СССР отравляет мировую общественность ложью, фальшивками и шантажом… Первая крупная брешь в вавилонской башне приведет к тому, что она рухнет целиком и погребет под своими обломками авторитет термидорианских вождей»{1330}. За 20 лет до XX съезда КПСС Троцкий предвидел неизбежное крушение башни сталинской лжи. Он многое сделал для этого крушения, хотя сам, – увы! – не был безупречен.

Хотел того Троцкий или не хотел, но всей своей деятельностью он приближал людей к пониманию утопичности той главной Идеи, служению которой посвятил свою жизнь. Чем больше он пророчествовал о неизбежности мировой революции, тем эфемернее представлялись ее перспективы. Еще при жизни Троцкого все меньшее число людей верило в очищающую и спасительную мистерию всемирного социального катаклизма. Его, Троцкого, антипод в СССР показал, к чему ведет большевистский радикализм в масштабе лишь одной страны. Нетрудно было представить, что произойдет в мире, если вся планета будет охвачена пламенем мирового пожара. Революционер боготворил Октябрьский переворот, звездный час своей судьбы, но и он, порой, допускал, что его значение и роль в мировой истории будут в будущем пересматриваться. В заключительной части своей автобиографии он пишет знаменательные слова об опыте нового общественного режима. «Этот опыт, – замечает Троцкий, – будет видоизменяться, переделываться заново, возможно, что с самых основ»{1331} (курсив мой. – Д. В.). Но такие откровения, навеянные сомнениями, редки. Революционная деятельность Троцкого, его борьба в изгнании служили в конечном счете, и помимо его воли, пониманию исторической ограниченности и бесперспективности коммунистической идеи как политической программы.

Интерес к Троцкому не пропадает и, думаю, не исчезнет никогда, прежде всего из-за уникальности его личной судьбы. Диапазон жизненных взлетов и падений, круг революционных знакомств, количество эпохальных событий, объем написанного, география изгнания, исключительная противоречивость в оценках его жизненного пути, наличие богатейших интеллектуальных качеств и гипертрофированного тщеславия, поразительная горькость финала революционера и его семьи – все это делает биографию этого человека особенной. Едва ли, например, кому-либо пришлось пережить смерть почти всех близких: по линии прямых родственников – братьев, сестер, детей, племянников, внуков – у Троцкого погибло более десяти человек. Например, два его племянника – дети сестры Ольги – Александр и Юрий, были расстреляны еще в 1936 году, когда младшему не было и 18 лет… Из всех четырех детей родителей Троцкого, Давида и Анны Бронштейн, своей смертью умерла в 1924 году лишь старшая дочь Елизавета. Остальные были уничтожены сталинским террором. Но это не сломило опального вождя.

Людей всегда будут интересовать истоки духовного стоицизма этого человека, причины идейной убежденности в торжестве коммунистической идеи, глубокой взаимосвязи его пророчеств и заблуждений. Личная судьба Троцкого – убедительная иллюстрация к судьбе левого радикализма в большевизме.

Троцкий был человеком, к которому никто не относился равнодушно: его или любили, или ненавидели. До 1924 года больше любили. Вот таких писем, отрывок из которых я приведу, в архиве Троцкого множество:

«Глубокоуважаемый товарищ Лев Давидович!

Ровно три года назад Вы назначили меня на должность Главначвосореспа (начальник военных сообщений Республики. – Д. В.)… И вот в этот памятный для меня день я позволю себе очень просить Вас, не отказать, если только не сочтете мою просьбу за излишнюю смелость, дать мне свою карточку с Вашим автографом… Ваш портрет я прошу только потому, что мне хочется все время иметь перед глазами изображение того… кого и Революция и Советская власть из бывшего списчика вагонов Московско-Брестской ж. д. сделала Главным начальником Военных Сообщений РККА.

Ваш М. Аржанов»{1332}.

«Кто был никем, тот станет всем…» Такие люди, поднятые с социального дна, способны видеть в крутых переломах и свой уникальный шанс выбиться наверх. Но часто бывает, что «списчики вагонов» начинают руководить государством, навязывать миллионам людей свою волю.

Троцкого любили как вождя революции. Но уже к концу 20-х годов упоминание его имени в абсолютном большинстве случаев сопровождается злобными, а часто и нецензурными выражениями. Сталину хватило пяти лет, чтобы сделать одного из героев революции ее полным изгоем. Впрочем, своей политикой Троцкий невольно помогал генсеку.

Видимо, трагедия Троцкого еще и в том, что он своей неутомимой и страстной борьбой против Сталина способствовал захвату генсеком власти в партии и в стране. «Благодаря» Троцкому Сталина окружал ореол главного борца с раскольниками, отступниками, троцкистами и другими «внутренними врагами». Парадоксально, но именно неистовая борьба Троцкого против Сталина объективно помогла последнему стать кровавым диктатором.

Новый лидер партии все заявления Троцкого отметал как очередной «уклон», а сам многое брал из идей оппозиционеров на свое вооружение. В своих черновых набросках «О построении социализма в одной стране» Троцкий квалифицирует саму возможность широких социальных реформ в стране как «социал-демократический уклон». Он подталкивал Сталина к «революционным темпам». Нас «считают пессимистами и маловерами, – писал Троцкий, – потому что мы считаем недостаточным черепаший шаг»{1333}.

В своем проекте «Платформы большевиков-ленинцев» к XV съезду ВКП(б) Троцкий невольно заставляет Сталина идти на радикальные, левацкие действия. В проекте утверждается, что «группа Сталина оказалась бессильной предотвратить рост сил, которые хотят повернуть нашу страну на капиталистический путь, ослабление позиций рабочего класса и беднейшего крестьянства, против растущей силы кулака, нэпмана, бюрократа… Растущему фермерству деревни должен быть противопоставлен более быстрый рост коллективов… арендные отношения все более подпадают под влияние кулаков»{1334}.

Судя по подобным заявлениям, можно предполагать, что, окажись Троцкий у руля власти, он, видимо, стал бы энергично выполнять свою программу. Но истории было угодно, чтобы против «растущей силы кулака и нэпмана» повел жестокую борьбу Генеральный секретарь партии большевиков. Историческая ответственность за грядущие новые тяжкие испытания советского народа ложится прежде всего на ВКП(б), Сталина и его окружение, но вместе с тем идейно повинны в революциях сверху, в насилии, в форсировании социальных перемен и левые оппозиционеры.

После ликвидации Троцкого Секретно-политический и Иностранный отделы НКВД быстро потеряли интерес к троцкизму. IV Интернационал без его лидера уже ни для кого не представлял опасности. В этом факте видно парадоксальное несоответствие между глыбой личности, известной всему миру, и ее хилым идейным детищем. Это быстро заметили (а может быть, и раньше других) в НКВД. 1 июля 1941 года, когда гитлеровские армии уже целую неделю кромсали гусеницами своих танков землю родины Троцкого, сотрудники 4-го отдела НКГБ СССР Агоянц и Клыков подготовили проект «постановления о прекращении агентурного дела», связанного с Троцким и троцкистскими изданиями за рубежом. В утвержденном затем документе говорилось, что «весь этот материал уже никакого оперативного интереса не представляет»{1335}.

Возможно, чиновники бериевского ведомства, подготовившие еще одно «совершенно секретное» постановление, были и правы: «оперативного интереса» Троцкий уже не представлял, ибо он был ими уничтожен. Но непреходящий интерес истории к нему обеспечен навсегда. Перед нами портрет личности, которая и за порогом следующего века будет рождать у людей чувства удивления и горечи, изумления и неподдельного интереса. Это – один из вечных «любимчиков» истории.

Портрет Троцкого никогда не удастся написать одной краской. Он сочетал в себе мятежность духа русских революционеров, их радикализм и подвижничество с крайним якобинством и готовностью фанатично служить Идее. Приведу еще одну, последнюю оценку Бердяева, данную им Троцкому. Это будет заключительным штрихом на портрете русского революционера, который я пытался написать. Бердяев проницательно замечает: «Троцкий очень типичный революционер, революционер большого стиля, но не типичный коммунист. Он не понимает самого главного, того, что я назвал бы мистикой коллектива… Коллектив, генеральная линия коммунистической партии – это ведь аналогично церковным соборам, и всякий, желающий остаться ортодоксальным, должен подчиняться совести и сознанию коллектива… Троцкий придает еще значение индивидуальности, он думает, что возможно индивидуальное мнение, индивидуальная критика, индивидуальная инициатива, он верит в роль героических, революционных личностей, он презирает посредственность и бездарность»{1336}.

Эта индивидуальность личности Троцкого прежде всего заключается в его одержимости Идеей. Она для него подобна философскому храму, где все созданное им принадлежит вечности. Самой великой духовной роскошью революционер считал способность свободно думать, размышлять, мыслить. Хотя этот пир интеллекта эфемерен, мимолетен, он способен создавать в безбрежности космоса сознания полотна, картины давно ушедшего и отгоревшего. Мы никогда не узнаем полностью всего об этом человеке, ибо чем необычнее личность, тем она более загадочна.

Жизнь подобна мерцанию огня во времени. Последние ее блики на серой плите мексиканского обелиска навсегда поглотил поток вечности.

1923 год, 15 октября[37] – Заявление 46 сторонников Троцкого в Политбюро ЦК РКП(б)

1924 год, январь – Троцкий проходит лечение на Кавказе и не участвует в похоронах Ленина

1924 год – Смерть старшей сестры Троцкого, Елизаветы Бронштейн

1925 год, январь – Снятие Троцкого с поста Председателя Реввоенсовета и наркома по военным делам

1925 год, май – Троцкий назначается Председателем Главного Концессионного комитета

1926 год, март – Поездка Троцкого для лечения в Берлин

1926 год, июль – «Заявление 13-ти» и «Платформа 83-х»

1926 год, октябрь – Оппозиционное заявление 16 сторонников Троцкого

1926 год, октябрь – Вывод Троцкого из состава Политбюро

1927 год, сентябрь – Исключение Троцкого из Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала

1927 год, октябрь – Вывод Троцкого из состава ЦК партии

1927 год, ноябрь – Исключение Троцкого из партии

1928 год, январь – Ссылка Троцкого в Алма-Ату

1928 год, июнь – Смерть в Москве от туберкулеза младшей дочери Троцкого, Нины Невельсон

1929 год, февраль – Высылка Троцкого из СССР в Турцию

1929 год, июль – Начало издания журнала Троцкого «Бюллетень оппозиции»

1930 год – Выход в Берлине автобиографической книги Троцкого «Моя жизнь» (в двух томах)

1931 год – Выход в Берлине первого тома Троцкого «История русской революции»

1932 год – Издание в Берлине книги Троцкого «Сталинская школа фальсификаций»

1932 год, февраль – Лишение Троцкого, его жены и сына Льва советского гражданства

1932 год, ноябрь – Троцкий выезжает на короткое время в Копенгаген для чтения лекций

1933 год, январь – Самоубийство в Берлине в состоянии глубокой депрессии старшей дочери Троцкого, Зинаиды Волковой

1933 год, июль – Троцкий с женой переезжают из Турции во Францию

1934 год – Троцкий ведет подготовительную работу по созданию нового, IV («марксистского») Интернационала

1934 год – Троцкий начинает работу над книгой о Ленине, которая так и не будет завершена

1935 год, июнь – Троцкий переезжает в Норвегию

1935 год – Первая жена Троцкого, Александра Соколовская, ссылается в Сибирь, где она через несколько лет погибнет

1935 год – Часть архива Троцкого (переписка) продана его старшим сыном Львом Седовым Институту социальной истории в Амстердаме

1936 год – Племянники Троцкого Александр и Юрий Каменевы арестованы и вскоре расстреляны

1936 год – Троцкий завершает книгу «Преданная революция»

1936 год, ноябрь – Похищение агентами НКВД части архива Троцкого, хранившегося в Институте исторических исследований в Париже

1936 год, декабрь – Депортация Троцкого и его жены Натальи Седовой в Мексику

1937 год, январь – Прибытие Троцкого в Мексику, где он получает политическое убежище

1937 год – Участие Троцкого в международной комиссии, признавшей политические московские процессы сфальсифицированными

1937 год – Троцкий приступает к созданию книги о Сталине (осталась неоконченной)

1937 год – В СССР арестован и расстрелян младший сын Троцкого, Сергей Седов

1937 год – В СССР расстрелян племянник Троцкого Борис Бронштейн

1938 год, февраль – В Париже при невыясненных обстоятельствах погибает старший сын Троцкого, Лев Седов

1938 год, апрель – В Москве расстрелян старший брат Троцкого, Александр Бронштейн

1938 год, сентябрь – В Париже состоялась учредительная конференция IV Интернационала

1939 год – В ряде статей Троцкий предсказывает скорое начало мировой войны

1940 год, февраль – март – Троцким написано личное завещание

1940 год, 24 мая – Неудачное покушение на Троцкого, организованное НКВД

1940 год, 20 августа – Новое покушение на Троцкого, получившего смертельное ранение в голову

1940 год, 21 августа – Кончина Троцкого

1940 год, декабрь – Наталья Седова продает оставшуюся часть архива Троцкого Гарвардскому университету (Бостон)

1941 год, август – Выход последнего номера журнала «Бюллетень оппозиции»

1941 год, октябрь – Расстреляна младшая сестра Троцкого, Ольга Каменева

Фото

Лев Бронштейн. 1900

Юный Лева Бронштейн – пятый ребенок в семье. 1888

Его отец – Давид Бронштейн. Ок. 1870

Вторая жена Троцкого – Наталья Седова.

Ок. 1910

Со Львом Дейчем и Александром Гельфандом (Парвусом). 1905

Август Бебель. 1915

Роза Люксембург. Ок. 1907

Участники II съезда РСДРП. 1903

Брошюра «До девятого января» была выпущена в меньшевистском издательстве газеты «Искра». 1905

В Вене издавалась русская газета «Правда».1908

Лев Троцкий читает газету «Правда». 1910

1 мая в Петрограде. 1917

Павел Аксельрод, Лев Мартов, Евгений Мартынов. 1917

Реввоенсовет Республики. Слева направо: Лев Троцкий, Иоаким Вацетис, Владимир Антонов-Овсеенко, Карл Данишевский, Константин Мехоношин. 1918

Во время переговоров. Сидят справа: Лев Каменев, Абрам Иоффе, Анастасия Биценко и другие. 1918

Член Реввоенсовета Климент Ворошилов. 1917

Командующий 1-й Конной армией Семен Будённый. 1920

Генерал-адъютант Алексей Брусилов. 1917

Командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский. 1918

Главнокомандующий Добровольческой армии генерал Антон Деникин. 1920

Главнокомандующий Северо-Западной армии генерал Николай Юденич. 1919

Верховный правитель Российского государства адмирал Александр Колчак. 1919

Главнокомандующий Вооруженных сил Юга России генерал Петр Врангель. 1920

После выступления Владимир Ленин обменивается мнениями с соратниками. 1920

Лев Троцкий и Григорий Зиновьев в президиуме заседания III Конгресса Коминтерна во время выступления Владимира Ленина. 1921

Среди красноармейцев. 1918

Николай Бухарин, Михаил Калинин, Вячеслав Молотов, Михаил Томский, Лев Каменев и Иосиф Сталин несут гроб с телом Владимира Ленина. 1924

Климент Ворошилов, Лев Троцкий, Михаил Калинин, Михаил Фрунзе, Семен Будённый и Клара Цеткин на трибуне деревянного Мавзолея на Красной площади. 1924

Карл Радек. Ок. 1924

Михаил Томский. Ок. 1930

Алексей Рыков. Ок. 1930

Снова в ссылке. С женой Натальей и сыном Львом. 1928

Дело «Антисоветского правотроцкистского блока». 1938

Завещание Троцкого. 1940

Дом Троцкого в Койоакане. Ок. 1940

Могила Троцкого во дворе его мексиканского дома. Ок. 1940

Лев Троцкий. 1936

Сноски

1

Прошло более 60 лет, прежде чем было снято «табу» на публикацию произведений Троцкого в Советском Союзе. В 1990–1991 гг. были изданы: «История русской революции» (Москва, Политиздат), «Политические силуэты» (Москва, издательство «Новости»), «Сталин» (Москва, СП «Терра» и Политиздат), «Сталинская школа фальсификаций» (Москва, издательство «Наука»), двухтомник «Моя жизнь» (Москва, издательство «Книга»), «Литература и революция» (Москва, Политиздат, 1991). Надеюсь, что этот список будет продолжен.

2

Она сохранилась до сих пор. Мы и сегодня говорим: в эпоху Сталина, во времена Хрущева, в годы Брежнева, привычно определяя время не по свершениям, хронологии, социальным параметрам, а по «царям». По-прежнему удачи или успехи (которые, правда, так редки) связываем с тем или иным лидером. Психология царизма, увы, еще жива. – Д. В.

3

В первой Программе партии эти начала выражены в народовластии, «таинстве» голосования, народных парламентах, неприкосновенности личности, свободе совести, слова, печати, собраний, стачек и союзов, свободе передвижения, праве получать образование на родном языке и т. д. – Д. В.

4

Предпарламент – Временный совет Российской республики, совещательный орган при Временном правительстве – образован 20 сентября (3 октября) 1917 г. на расширенном заседании Демократического совещания, которое проходило в Петрограде с 14 по 22 сентября (с 27 сентября по 5 октября) 1917 г. – Ред.

5

Бланк с припиской Ленина сохранился. – Д. В.

6

Имеется в виду Обращение рабоче-крестьянского правительства к народам и правительствам всех стран о заключении немедленного мира без аннексий и контрибуций. – Ред.

7

Заявление о сложении с себя обязанностей наркома по иностранным делам Троцкий сделал еще 22 февраля 1918 г. – Д. В.

8

Поразительно, как быстро лидеры революции, еще вчера поносившие старую власть за расточительную роскошь, воспользовались ею. Шикарные апартаменты, лимузины, загородные дома, личные врачи… Власть всегда порочна, и она обычно деформирует большинство лиц верхнего эшелона. Только демократия способна «покончить» с этой закономерностью. – Д. В.

9

Непонятно, почему Троцкий называет Глазмана и Сермукса своими стенографами; это были помощники Предреввоенсовета в полном смысле слова. – Д. В.

10

Группа делегатов VIII съезда РКП(б), защищавшая методы партизанской борьбы и выражавшая недоверие военным специалистам. В нее входило немало бывших «левых коммунистов». – Д. В.

11

Имеется в виду мартовская всеобщая стачка 1921 г., переросшая в вооруженное восстание рабочих мансфельдских рудников, которое было подавлено. – Д. В.

12

Свою работу «Терроризм и коммунизм» Троцкий позже объединил с книгой «Между империализмом и революцией» и включил в двенадцатый том собрания своих сочинений. – Д. В.

13

Богданов А. А. (1873–1928) – один из идеологов «Пролеткульта» (пролетарская культура), отрицал культурное наследие прошлого. – Ред.

14

Сталин был членом РВСР с 8 октября 1918 г. по 8 июля 1919 г., когда состав Реввоенсовета Республики был сокращен до шести человек; затем он входил в РВСР с 8 мая 1920 г. по 1 апреля 1922 г. – Д. В.

15

Последний «троцкист», доживший до наших дней, вынесший голгофу сталинских лагерей и ссылок, но оставшийся несломленным. – Д. В.

16

Ой как нелегко! Уже в конце этого, 1927 г. Бухарин, Рыков, Томский, Угланов фактически выступят за укрепление единоличных хозяйств, вызвав гнев сталинской группы. – Д. В.

17

С 1934 г. ОГПУ войдет в состав общесоюзного Наркомата внутренних дел (НКВД СССР). С 1934 по 1936 г. наркомом был Г. Г. Ягода, а с 1936 по 1938 г. – Н. И. Ежов. – Д. В.

18

Жанна Мартен, ушедшая от своего мужа Раймона Молинье к Льву Седову. – Д. В.

19

Мало кто знает, что в советское время Троцкий уже исполнял обязанности главного редактора одного журнала. Когда выявились слабости в проведении «классовой линии» в журнале «Военная наука и революция», Троцкий распорядился: «Заведующему редакцией тов. Фурманову. Революционный Военный Совет Республики возложил общее руководство журналом на меня. Прошу передать всем заведующим отделами и сотрудникам просьбу продолжать свою работу. Х1.21 года. Троцкий». (ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 448, л. 175).

20

Авербах – советский литературный критик 20–30-х гг. – Ред.

21

Даже Троцкий с его богатым воображением не мог представить, что кровавая чистка была еще более жестокой: за 1937–1938 гг. подверглись репрессиям 43 тысячи командиров Красной армии. – Д. В.

22

В донесениях агентуры НКВД Л. Седов везде проходит под кличкой ”Сынок“. – Д. В.

23

О Г. С. Люшкове см. в разделе «Московские процессы». – Ред.

24

Представляя в 1989 г. свою книгу о Сталине на книжной ярмарке во Франкфурте-на-Майне, я обратил внимание, что у входа в зал, где мне предстояло выступать, стоял длинный стол, заваленный троцкистской литературой с большим портретом лидера IV Интернационала. Молодые люди, пытавшиеся продать свои брошюры и журналы, с достоинством сказали, что они представляют «немецкую секцию всемирной партии социальной революции товарища Троцкого». – Д. В.

25

Это сотни документов: статьи, отчеты, письма, циркуляры, протоколы, письма, воззвания троцкистских организаций с 1922 по 1940 г. – Д. В.

26

Кстати, после высылки Троцкого в Алма-Ату его квартиру на улице Грановского, 43, на 4-м этаже, занял один из главных жрецов сталинского правосудия Вышинский. – Д. В.

27

Речь идет о книге, получившей позднее название «Преступления Сталина». – Д. В.

28

О П. А. Судоплатове я подробнее расскажу в следующей главе. – Д. В.

29

Сикофант – профессиональный доносчик, клеветник, шантажист. – Ред.

30

Этот материал был опубликован еще в декабре 1937 г. (См.: Бюллетень оппозиции. 1937. № 60–61. С. 2–4. – Д. В.)

31

Лимитрофы – в 20–30-е гг. XX в. общее название буржуазных государств, образовавшихся на западных окраинах бывшей Российской империи после 1917 г. (Латвия, Литва, Эстония, Польша, Финляндия). – Ред.

32

Булыгинская дума – проектировавшийся высший законо-совещательный представительный орган Российской империи. Проект закона об учреждении Думы и положение о выборах в нее разработаны в июле 1905 г. министром внутренних дел А. Г. Булыгиным. Созыв Думы был сорван революционными событиями октября – декабря 1905 г. – Ред.

33

Александр Бармин, временный поверенный советского посольства в Афинах, ставший невозвращенцем. – Д. В.

34

ПОУМ – рабочая марксистская партия, находившаяся под влиянием троцкистов. – Д. В.

35

В поезде Троцкого обычно было от трех до пяти машин, изъятых из царского гаража. Обычно Предреввоенсовета ездил на «паккарде», иногда – на «фиате», реже – на «дирс-арау». Автомобиль одного из вождей революции всегда сопровождался двумя грузовыми машинами с отборной охраной. – Д. В.

36

«Покрытие убыли» – поставка рабочей силы взамен умерших в лагерях бесчисленных Дальстроев, Спецстроев и т. д. – Д. В.

37

Все хронологические даты жизни и деятельности Л. Д. Троцкого даны по новому стилю. – Ред.

Комментарии

1

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 279–280.

2

Там же. Л. 282.

3

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 482, л. 614–615.

4

Зив Г. А. Троцкий. Характеристика. (По личным воспоминаниям). Нью-Йорк: Народоправство, 1921.

5

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 55, л. 8.

6

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 612, вып. III, л. 7.

7

Кропоткин П. А. Речи бунтовщика. СПб., 1906. С. 85.

8

Бюллетень оппозиции. 1941. Август. № 87. С. 5.

9

См.: Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Берлин: Гранит, 1930. Т. II. С. 336.

10

Бюллетень оппозиции. 1941. Август. № 87. С. 8.

11

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 118, л. 385.

12

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 11, л. 1.

13

ЦПА ИМЛ, ф. 130, оп. 1, д. 3, л. 24.

14

ЦГАСА, ф. 3, д. 60, л. 106.

15

Троцкий Л. Соч. Т. XX. С. 316, 318.

16

Бердяев Н. Новое средневековье. Размышления о судьбе России и Европы // Обелиск. Берлин, 1924. С. 59.

17

Новый град. Париж, 1931. № 1. С. 91–94.

18

ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, д. 22 947, л. 5.

19

Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. Т. XV. М.: Типография Т-ва И. Д. Сытина, 1914. С. 23.

20

Василевский И. М. Николай II. Пг.; М.: Петроград, 1923. С. 2.

21

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 229, л. 20.

22

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 60, л. 21.

23

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 2, д. 14, л. 1.

24

Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Берлин: Гранит, 1930. Т. I. С. 17.

25

Там же. С. 36.

26

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 14, л. 1.

27

Там же.

28

Зив Г. А. Троцкий. С. 12.

29

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 99–100.

30

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 8, л. 1.

31

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 36.

32

Троцкий Л. Дневники и письма. Тенафлай, Нью-Джерси: Эрмитаж, 1986. С. 154.

33

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 17, л. 1–2.

34

Об этом случае уже после революции поведал И. М. Василевский в упоминавшейся уже книге «Николай II». С. 45–46.

35

Зив. Г. А. Троцкий. С. 18.

36

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 14, л. 4–8.

37

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 43.

38

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 1, л. 1.

39

Там же. Л. 2–3.

40

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 148.

41

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 90.

42

Там же. С. 98.

43

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 148–149.

44

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 178, л. 9.

45

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 18, л. 19–20.

46

Соч. Глеба Успенского: В 2 т. СПб: Типография «Общественная польза», 1889. Т. 2. С. 139–140.

47

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 2, л. 1.

48

Там же. Л. 3.

49

Там же. Л. 8.

50

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 14, л. 3.

51

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 14–15.

52

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 15.

53

Бердяев Н. Самопознание. Опыт философской автобиографии. Париж: ИМКА-ПРЕСС, 1949. С. 275.

54

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 277.

55

Троцкий Н. Наши политические задачи. Женева, 1904. С. 25. (Приведенный инициал «Н» не ошибка. В то время Троцкий так подписывался.)

56

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 66–68.

57

Дейчер И. Троцкий: вооруженный пророк. С. 98.

58

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 56.

59

Там же. С. 65–66.

60

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 5, л. 1.

61

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 19.

62

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS. Russ 13.1 (8680–8683).

63

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS Russ. 13.1 (10 634–10 641).

64

ЦГАСА, ф. 33 987, on. 1, д. 21, л. 35–41.

65

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 868, 3 S.

66

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1. (8680–8683).

67

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 172.

68

Там же.

69

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 8-е изд. М., 1970. Т. I. С. 71.

70

Там же. С. 66.

71

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 189.

72

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 46. С. 298.

73

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 188, 190.

74

Мартов Ю. О. Мировой большевизм. Берлин, 1923. С. 25–35.

75

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 67.

76

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 197.

77

Дейчер И. Троцкий: вооруженный пророк. Т. I. С. 130.

78

Сталин И. В. Соч. Т. X. С. 205.

79

Троцкий Н. Наши политические задачи. С. 55.

80

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS Russ 13.1 (10 872–10 873).

81

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 390.

82

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 6, л. 1.

83

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 103.

84

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. З63.

85

Валентинов Н. Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1953. С. 338.

86

Дейчер И. Троцкий: вооруженный пророк. Т. I. С. 153.

87

Искра. 1905. № 92. 10 марта.

88

Троцкий Л. Соч. Т. II. Ч. I. С. 246.

89

Там же. С. 248–249.

90

Там же. С. 251–254.

91

Полный сборник Платформ всех Русских политических партий. СПб.: Типография А. М. Лесмана, 1906. С. 1–2.

92

Там же. С. 3.

93

Чернов В. Рождение революционной России. Прага, 1934. С. 31.

94

Trotsky L. Die Russishe Resolution 1905. Munchen, 1907. S. 93–96.

95

Троцкий Л. Соч. Т. II. Ч. I. С. 128.

96

Там же. С. 307, 309, 311.

97

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 201, л. 15.

98

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 211, л. 1.

99

Луч. 1913. № 67. 21 марта.

100

Зиновьев Г. История Российской Коммунистической партии (большевиков). М., 1924. С. 198.

101

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 195, л. 12.

102

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1103, л. 146–149.

103

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 178, л. 287.

104

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 165.

105

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 3, л. 1–2.

106

Троцкий Л. Перманентная революция. Берлин: Гранит, 1930. С. 167.

107

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 190, л. 55.

108

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 213, л. 1.

109

Уголовное Уложение Российской Империи. Петербург, 1903.

110

ЦПА ИМЛ, ф. 325, oп. 1, д. 212, л. 12.

111

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 219.

112

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 24, л. 2, 3.

113

Троцкий Л. Соч. Т. II. Ч. I. С. 478.

114

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 24, л. 7–8.

115

Там же. Л. 1.

116

Там же.

117

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 528, л. 101.

118

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 24, л. 4–5.

119

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 227.

120

Там же, с. 230.

121

Троцкий Н. Наши политические задачи. С. 68, 69, 73, 75, 78.

122

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 1970. Т. I. С. 218.

123

Бюллетень оппозиции. Август. 1930. № 14. С. 7.

124

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 47. С. 137.

125

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 244–245.

126

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 47–48.

127

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 30, л. 8.

128

Большевики. Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывш. Московского Охранного отделения. М., 1918. С. 111–112.

129

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 71.

130

Там же. С. 71–72.

131

Большевистская фракция IV Государственной думы. М., 1938. С. 28–29.

132

Большевики. Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывш. Московского Охранного отделения. С. 194–195.

133

Троцкий Л. Соч. Т. VI. С. 415–420.

134

См.: Гешов И. Балканский союз. Воспоминания и документы. Петроград, 1915.

135

Троцкий Л. Соч. Т. VI. С. 10.

136

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 229, л. 42–43.

137

Троцкий Л. Соч. Т. IX. С. 240.

138

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 243, л. 9.

139

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 229, л. 1.

140

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 234, л. 1.

141

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 229, л. 11.

142

См.: Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 269.

143

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 86, л. 6.

144

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 265.

145

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (8675–8679).

146

ЦПА ИМЛ, ф. 325, on. 1, д. 388, л. 1.

147

ЦГАСА, ф. 33 987, on. 1, д. 409, л. 691.

148

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 274.

149

Троцкий Л. Соч. Т. IX. С. 3.

150

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 270.

151

Троцкий Л. Соч. Т. IX. С. 6.

152

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 178, л. 286.

153

Архив русской революции, издаваемый Г. В. Гессеном. Берлин, 1923. Т. XI. С. 200.

154

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. I, л. 262.

155

См.: Троцкий Л. Соч. Т. IX.

156

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 341–344.

157

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 10, л. 5.

158

Троцкий Л. Соч. Т. IX. С. 321.

159

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. I. С. 305.

160

Соч. Глеба Успенского. Т. 2. С. 1208.

161

Милюков П. Н. История второй русской революции. Париж, 1924. С. 87.

162

Мельгунов С. П. Золотой немецкий ключ большевиков. 2-е изд. Нью-Йорк: Телекс, 1989.

163

Бурцев В. Л. Проклятие вам, большевики! Стокгольм, 1918.

164

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. I. С. 45–46.

165

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 115.

166

См.: Плеханов Г. В. Год на Родине. Полн. собр. статей и речей 1917–1918 гг. Париж: Издательство Поволоцкого, 1921. Т. I.

167

Ленинский сборник. М., 1925. Т. IV. С. 303.

168

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 442.

169

Троцкий Л. Февральская революция. Берлин: Гранит, 1931. С. 321.

170

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 61.

171

Там же. С. 11–12.

172

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 360, л. 1–5.

173

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 79, л. 90.

174

Ludendorff E. Meine Kriegserinnerungen. 1914–1918. Berlin, 1919. S. 47.

175

Архив ИНО ОГПУ, д. 501, т. III, л. 469–470.

176

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. I. С. 165–166.

177

Суханов Н. Н. Записки о революции. Сочинения. В 7 т. Берлин – Петербург – Москва, 1922. Т. 4. С. 511.

178

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 19, л. 36–37.

179

Керенский А. Издалека. Париж, 1922. С. 11.

180

Мельгунов С. Как большевики захватили власть. Париж, 1953. С. 12.

181

Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. II. С. 89.

182

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 5. С. 306–307.

183

Там же. Т. 6. С. 188.

184

Владимирова В. Революция 1917 года (Хроника событий). Август – сентябрь. Л.: Госиздат, 1924. Т. IV. С. 269.

185

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. Поправки и дополнения к литературе эпигонов. Берлин: Гранит, 1932. С. 5–7.

186

The Blackwell Encyclopedia of Russian Revolution. Harold Scnukman. London, 1988.

187

Великая Октябрьская социалистическая революция. Энциклопедия. М., 1987. С. 18.

188

Мельгунов С. Как большевики захватили власть. С. 15.

189

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 11, л. 10.

190

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 7. С. 91.

191

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34, С. 435, 436.

192

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 76, л. 24.

193

Троцкий Л. История русской революции. В 2 т. Берлин: Гранит, 1933. Т. II. Ч. 2. С. 121–122.

194

Ленин Н. (В.Ульянов). Собр. соч. М.; Пг., 1923. Т. XIV. С. 482.

195

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 328–329.

196

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. С. 13.

197

Пролетарская революция. 1923. № 10(22). С. 150–152.

198

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. С. 18, 19, 20.

199

Там же. С. 25.

200

Там же.

201

Там же. С. 26.

202

Там же. С. 27.

203

Там же. С. 33, 34.

204

Там же. С. 37–38.

205

Бердяев Н. Новое средневековье. С. 61.

206

Там же. С. 62.

207

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 14–15.

208

Цит. по: Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Ч. 2. С. 84–85.

209

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 11, л. 5.

210

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 15.

211

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. II, л. 159.

212

Рабочий и солдат. 1917. № 3. 19 октября.

213

См.: Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 380.

214

Рабочий путь. 1917. № 39. 18 октября.

215

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 52–53.

216

См.: Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 7. С. 91.

217

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 11, л. 14.

218

Милюков П. Н. Воспоминания (1859–1917). Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1955. С. 391.

219

Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 7. С. 33.

220

Цит. по: Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Ч. 2. С. 177.

221

Известия ЦК КПСС. 1989. № 8. С. 89.

222

История ВКП(б). Краткий курс. М., 1950. С. 198.

223

Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. Т. XV. С. 21.

224

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 55–56, 57.

225

ЦПА И МЛ, ф. 325, оп. 1, д. 282, л. 2–3.

226

Рябинский К. Революция 1917 года. Хроника событий. М.; Л., 1926. Т. V. Октябрь. С. 168.

227

Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. X. С. 20.

228

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 61, 391.

229

Там же. С. 56, 391.

230

Там же. С. 62, 63.

231

Архив русской революции. Т. X. С. 25.

232

Архив русской революции. Берлин, 1926. Т. XVIII. С. 205.

233

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 11, л. 19.

234

Там же. Л. 1.

235

Там же. Л. 16.

236

Там же. Л. 11.

237

ЦГАОР, ф. 130, оп. 1, д. 1, л. 20.

238

Там же.

239

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. С. 116.

240

Там же. С. 119.

241

Там же. С. 97.

242

История ВКП(б). Краткий курс. С. 190.

243

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 47, л. 21.

244

Савинков Б. В. Накануне новой революции. Варшава, 1921. С. 19–20.

245

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 344–345.

246

Цит. по: Мельгунов С. Как большевики захватили власть. С. 268.

247

См.: Известия Всероссийской по делам о выборах в Учредительное Собрание комиссии. 1917. № 16–22. Ноябрь.

248

Анин Д. Революция 1917 года глазами ее руководителей. Рим, 1971. С. 463.

249

Там же. С. 457.

250

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 153–154.

251

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 49.

252

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 11, л. 9.

253

Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Ч. 2. С. 385–386.

254

Там же. С. 386.

255

ЦПА ИМЛ, ф. 325, д. 365, л. 78–79.

256

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 2, д. 11, л. 21.

257

Правда. 1919. № 250. 7 ноября.

258

Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 52–64.

259

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 94.

260

Троцкий Л. Моя жизнь Т. II. С. 204, 205.

261

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 317, вып. I, ч. 1, л. 81.

262

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 293.

263

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 123

264

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 157.

265

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 62.

266

Минувшее. Исторический альманах. Париж, 1986. Т. 1. С. 17–18.

267

ЦГАОР, ф. 130, оп. 1, д. 3, л. 21–30.

268

Там же. Л. 18.

269

Czernin О. Im Weltkriege. Berlin, 1919. S. 232.

270

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 5.

271

Czernin О. Im Weltkriege. S. 319, 335.

272

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 225.

273

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1974. С. 176.

274

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 18.

275

Там же. С. 31.

276

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1075, л. 36–42.

277

VII съезд Российской коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М.; Пг., 1923. С. 128–129.

278

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 65.

279

Дейчер И. Троцкий: вооруженный пророк. Т. I. С. 550.

280

Правда. 1924. 30 ноября.

281

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 103–105.

282

Там же. С. 106.

283

Там же. С. 115.

284

Там же. С. 116.

285

Там же. С. 111.

286

Там же. С. 659.

287

Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 80.

288

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 134–144.

289

Там же. С. 141–142.

290

История ВКП(б). Краткий курс. С. 207.

291

VII съезд Российской коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. С. 86.

292

Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. Т. XV. С. 22–23.

293

Плеханов Г. В. Год на Родине. Полн. собр. статей и речей 1917–1918 гг. Т. II. С. 75.

294

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 133.

295

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 2, д. 11, л. 25.

296

ЦГАСА, ф. 1, оп. 1, д. 37, л. 212.

297

ЦГАСА, ф. 1, оп. 1, д. 123, л. 100–101.

298

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 213.

299

Там же. С. 157.

300

Там же. С. 160.

301

Там же. С. 201.

302

Там же. С. 205.

303

Там же. С. 214.

304

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 270, л. 1–4.

305

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 164–165.

306

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 1, л. 5–6.

307

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 183–184.

308

Там же. С. 207.

309

Февральская революция. Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев. М.; Л.: Госиздат, 1925. С. 121.

310

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 187–188.

311

Жорес Ж. Социалистическая история французской революции. М., 1983. Т. 6. С. 208–209.

312

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 343.

313

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. I, л. 106–107.

314

Гражданская война 1918–1921. М.: Военный вестник, 1928. Т. I. С. 15.

315

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 7, л. 79.

316

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 228–229.

317

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 72–73.

318

Известия ВЦИК. 1918. 23 и 24 апреля.

319

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 256.

320

Там же. С. 233.

321

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 75–76.

322

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 686–687.

323

Там же. С. 267–268.

324

Там же. С. 362.

325

Там же. С. 363.

326

Там же. С. 369–370.

327

Там же. С. 329.

328

ЦГАСА, ф. 33 987, on. 1, д. 329, л. 106.

329

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. II, л. 202–218.

330

Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. XII. С. 89–93.

331

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 79.

332

Там же. С. 95.

333

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 361, л. 170.

334

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 85, л. 29.

335

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 146, л. 125.

336

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 9.

337

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 2.

338

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 29.

339

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 7.

340

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 29.

341

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 19.

342

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 125–126.

343

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 507–508.

344

Там же. С. 509–510.

345

Там же. С. 511.

346

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. II, л. 212.

347

См.: Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 451–476.

348

Там же. С. 476.

349

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 125.

350

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 21.

351

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 133.

352

ЦГАСА, ф. 4, оп. 1, д. 16, л. 239.

353

ЦГАСА, ф. 176, оп. 3, д. 171, л. 2.

354

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922). М., 1978. Т. 4. С. 38.

355

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 132.

356

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 403, л. 84а.

357

Там же. С. 86.

358

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 138.

359

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 519.

360

Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. VII. С. 273.

361

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 135–136.

362

Там же. С. 137.

363

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 29.

364

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 1. С. 525.

365

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 138.

366

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 573, л. 111–114.

367

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 46, л. 301.

368

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.). М., 1972. Т. 2. С. 790.

369

Там же. С. 410.

370

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 29.

371

Ленинский сборник. М., 1970. Т. XXXVII. С. 106.

372

ЦГАСА, ф. 33 988, оп. 2, д. 289, л. 19–20.

373

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 206–207.

374

Там же. С. 208.

375

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 533.

376

Русский современник. Пг., 1923. С. 243.

377

Русская мысль. 1922. Кн. VIII. С. 243

378

Головин Н. Н. Российская контрреволюция 1917–1918 гг. Париж, 1937. Т. V. С. 129, 131.

379

Архив русской революции. Т. X. С. 183.

380

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. В 5 т. Берлин: Медный всадник, 1926. Т. V. С. 136.

381

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. II, л. 208.

382

Савинков Б. В. Накануне новой революции. С. 24.

383

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 349.

384

Там же. С. 196–197.

385

Там же. С. 189.

386

Воспоминания генерала А. С. Лукомского. Берлин: Книгоиздательство «Отто Кирхнер и К°», 1922. С. 165–167.

387

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. I. С. 1.

388

Там же. Т. V. С. 357–358.

389

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 475, л. 350–354.

390

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 682, л. 57–59.

391

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 864, л. 408–410.

392

Бердяев Н. Самопознание. С. 269.

393

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 182.

394

Там же. С. 184.,

395

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 12, л. 1–10.

396

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 475, л. 178.

397

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 195, л. 73.

398

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 5.

399

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 65, д. 34, л. 163–165.

400

ЦГАСА, ф. 100, оп. 3, д. 192, л. 277.

401

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 2, л. 11–12.

402

ЦГАОР, ф. 1235, оп. 82, д. 15, ч. 2, л. 17, 400–401.

403

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 407.

404

ЦГАСА, ф. 33 987, on. 2, д. 3, л. 108.

405

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 61, л. 525.

406

Там же. Л. 524.

407

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 306, л. 85–87.

408

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 146, л. 111, 125.

409

Там же. Л. 72.

410

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 89, л. 375.

411

Там же. Л. 373.

412

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 3, л. 52.

413

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 266, л. 556.

414

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 149.

415

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 3, л. 66.

416

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 229, л. 213.

417

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 212.

418

Там же. С. 256, 260.

419

ЦГАСА, ф. 33 988, оп. 1, д. 146, л. 254.

420

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 265–267.

421

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 790–793.

422

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 143.

423

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 25, л. 16–44.

424

ЦГАСА, ф. 4, оп. 7, д. 125, л. 5.

425

ЦГАСА, ф. 4, оп. 7, д. 34, л. 60.

426

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 314.

427

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 150.

428

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 45, л. 3.

429

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 47, л. 66.

430

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 218.

431

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 42, л. 460.

432

ЦГАСА; ф. 33 987, оп. 1, д. 45, л. 17.

433

ЦГАОР, ф. 130, оп. 1, д. 13, л. 13.

434

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 146.

435

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 86, л. 92.

436

Там же. Л. 105.

437

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 260, л. 17.

438

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 262, л. 115.

439

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 229, л. 31.

440

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 359, л. 83.

441

ЦГАСА, ф. 8, оп. 1, д. 310, л. 24.

442

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 260, л. 124.

443

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 149.

444

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 229, л. 84; ф. 1, оп. 1, д. 123, л. 265.

445

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 60, 63, 64.

446

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 142, л. 98.

447

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 223.

448

Там же. Л. 225.

449

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 126, л. 28.

450

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч: 2. С. 64, 140, 163, 414.

451

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 266, л. 218.

452

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 229, л. 216.

453

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 183.

454

Там же. Л. 170.

455

Там же. Л. 183.

456

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 151.

457

Семенов Г. Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. Берлин, 1922. С. 18–33.

458

Бердяев Н. Царство духа и царство кесаря. Париж, 1951. С. 150.

459

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 159.

460

ЦГАОР, ф. 130, оп. 1, д. 19, л. 126–135.

461

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 218–219.

462

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 146.

463

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 141.

464

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 216, л. 174.

465

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 7, л. 14.

466

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 5.

467

Там же. Л. 86.

468

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С 174

469

ЦП А И МЛ, ф. 325, оп. 1, д. 403, л. 87а.

470

Оликов С. Дезертирство в Красной Армии и борьба с ним. М., 1926. С. 27–28.

471

Там же. С. 124, 125, 126.

472

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 27.

473

Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. III. С. 145.

474

Там же. Т. IV. С. 91.

475

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 41, л. 62.

476

Там же. Л. 63.

477

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 86, л. 96.

478

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 35.

479

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 3, л. 76.

480

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 392, л. 108.

481

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 5.

482

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 420, л. 350.

483

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 87, л. 459.

484

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 40, л. 37.

485

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 146, л. 72.

486

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 308.

487

Там же. Л. 418.

488

Архив русской революции. Т. VII. С. 246.

489

ЦГАСА. ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 179.

490

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 195, л. 132.

491

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 253.

492

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 717, л. 202–207.

493

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 346–353.

494

Там же.

495

Там же. Л. 166.

496

Там же. Л. 307.

497

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. 350.

498

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 535.

499

Горький М. Несвоевременные мысли. М.: СП «Интерконтакт», 1990. С. 84.

500

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 74–74об.

501

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 3, л. 54.

502

ЦГАСА, ф. 33 348, оп. 1, д. 2, л. 131.

503

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38. С. 317.

504

Анишев Ан. Очерки истории гражданской войны. Л., 1925. С. 229.

505

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 11, л. 1–2.

506

Там же. Л. 1об.

507

ЦГАСА, ф. 33 988, оп. 2, д. 88, л. 96.

508

Известия ВЦИК. 1919. 25 февраля.

509

Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 181.

510

VIII съезд РКП(б). Март 1919 г. Протоколы. М., 1959. С. 147.

511

Партархив Института истории партии Ленинграда (филиал ЦПА ИМЛ), ф. 1, оп. 1, д. 336, л. 1–31.

512

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 86, л. 155.

513

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 96, л. 10.

514

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 29.

515

ЦПА ИМЛ, ф. 41, оп. 2, д. 1, л. 15.

516

ЦПА ИМЛ, ф. 41, оп. 2, д. 3, л. 29.

517

Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 163.

518

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 448, л. 27.

519

Ленинский сборник. М., 1970. Т. XXXVII. С. 138, 139.

520

Известия ЦК КПСС. 1989. № 11. С. 174.

521

Тухачевский М. Н. Избр. произв. М., 1964. Т. 2. С. 226.

522

Из истории гражданской войны в СССР. Т. 2. С. 205.

523

Каменев С. С. Записки о гражданской войне и военном строительстве. М., 1963. С. 37.

524

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 32, л. 18.

525

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 435.

526

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 498, л. 787.

527

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 483.

528

Гражданская война 1918–1921. М.; Л., 1930. Т. 3. С. 10.

529

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 162.

530

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 122, л. 3.

531

Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. Т. XV. С. 21.

532

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 368, л. 17.

533

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 7. С. 261.

534

Троцкий Л. Д. Итоги и перспективы. М., 1919. С. 4–5.

535

Leman L. A. Diplomatic History of the First World War. London, 1971. Р. 70.

536

Ronald W.Clark. Lenin. The Man Behind the Mask. London – Boston, 1988, pp. 223–224.

537

Litvinov M. Notes for a Journal. London, 1955. Р. 87–88.

538

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 1924. С. 89.

539

Спиридович А. И. История большевизма в России. Париж, 1922. С. 355–356.

540

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 219.

541

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 222.

542

Троцкий Л. 1905. М., 1922. С. 4–5.

543

Троцкий Л. Итоги и перспективы. С. 5.

544

Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. Т. XV. С. 23.

545

Троцкий Л. 1905. С. 285.

546

Троцкий Л. Перманентная революция. Берлин: Гранит, 1930. С. 12.

547

Там же. С. 12–13.

548

Там же. С 167.

549

Там же.

550

Там же. С. 169.

551

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 139, л. 1.

552

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 51, л. 147.

553

Струев Ив. Теория перманентной революции тов. Троцкого. Ростов-Дон: Буревестник, 1925.

554

Там же. С. 2.

555

Там же. С. 24, 27, 31, 37.

556

Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Ч. 2. С. 471.

557

Троцкий Л. Соч. Т. XIII. С. 72.

558

Там же. С. 77.

559

Там же. С. 92.

560

Там же. С. 83–87.

561

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 36.

562

Троцкий Л. История русской революции. Т. I. С. 20.

563

Там же. С. 22.

564

Там же. С. 506.

565

Там же. С. 32.

566

Троцкий Л. Перманентная революция. С. 125.

567

Там же. С. 125.

568

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 145, л. 245.

569

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 498, л. 787–788.

570

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 78, л. 2.

571

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 13, л. 61.

572

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 292, л. 1–5.

573

Троцкий Л. Новый курс. М., 1924. С. 40–46.

574

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 147, л. 90–91.

575

Там же. Л. 51–52.

576

Там же. Л. 52.

577

49 Там же. Л. 188.

578

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 89, л. 22.

579

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 13, л. 23–39.

580

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 101, л. 517–526.

581

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 342.

582

Там же. С. 369–370.

583

Там же. С. 371.

584

Там же. С. 371–372.

585

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 266, л. 71.

586

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 409, л. 724.

587

ЦГАСА, ф. 33 988, оп. 3, д. 40, л. 10.

588

Там же. Л. 47.

589

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 395.

590

Там же. С. 402.

591

Kautsky К. Terrorismus und Kommunismus. Berlin, 1919.

592

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 177.

593

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 97, л. 5.

594

Потресов А. Н. В плену у иллюзий. Париж, 1927. С. 12–17.

595

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 25–26.

596

ЦГАСА, ф. 1, оп. 1, д. 142, л. 20.

597

Савинков Б. В. Накануне новой революции. С. 48.

598

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 80, л. 78.

599

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, л. 141, л. 287.

600

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 38–39.

601

Потресов А. Н. В плену у иллюзий. С. 50.

602

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 47.

603

Там же. С. 50, 55, 59–60.

604

Там же. С. 105.

605

Там же. С. 110.

606

Архив ИНО ОГПУ, д. 343, т. Ill, л. 135.

607

Там же. Л. 14–24.

608

ЦГАСА, ф. оп. 14, д. 7, л. 59.

609

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 128, 129.

610

Там же. С. 131.

611

Там же.

612

Там же. С. 136.

613

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 229, л. 647.

614

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 97, л. 1.

615

Бердяев Н. Судьба человека в современном мире. Париж, 1934. С. 11.

616

Троцкий Л. Соч. Т. XII. С. 142–143.

617

Потресов А. Н. В плену у иллюзий. С. 45.

618

Новый град. Париж, 1931. № 1. С. 3–4.

619

The Houghton Liberary. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 773.

620

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Париж, 1936. С. 142–143, 145.

621

Троцкий Л. Соч. Т. XX. С. 327.

622

Там же. С. 330, 332.

623

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 428, л. 91.

624

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 530, л. 3.

625

Там же. Л. 19–25.

626

Троцкий Л. Соч. Т. XXI. С. 4.

627

Там же. С. 4–5.

628

The Hounghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. T. 801. 1 S.

629

Правда. 1923. 12 июля.

630

Троцкий Л. Соч. Т. XXI. С. 55.

631

Там же. С. 57.

632

Там же. С. 27.

633

Правда. 1923. 14 июля.

634

Там же.

635

Бердяев Н. Самопознание. С. 258.

636

Там же. С. 263.

637

Там же. С. 251.

638

Известия ВЦИК. 1922. 30 августа.

639

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 99, л. 36.

640

Новая жизнь. 1918. 26 апреля.

641

Архив ИНО ОГПУ, д. 501, т. IV, л. 381–382.

642

Там же. Л. 62–63.

643

Троцкий Л. Соч. Т. XXI. С. 153.

644

ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, д. 22 947, л. 1–6.

645

Там же. Л. 1.

646

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 3, д. 283, л. 6–7.

647

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 3, д. 293, л. 12.

648

ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, д. 22 947, л. 6.

649

ЦПА ИМЛ, ф. 2, оп. 1, д. 27 072.

650

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 440. 1 S.

651

ЦГАСА, ф. 33 987, on. 2, д. 141, л. 10.

652

Троцкий Л. Соч. Т. XXI. С. 162.

653

Там же. С. 159.

654

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 498, л. 639.

655

Там же. Л. 560.

656

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 13, л. 225.

657

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 450, л. 188.

658

Там же. Л. 196.

659

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 60, л. 66–66а.

660

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 13, л. 18.

661

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 498, л. 622.

662

ЦГАОР, ф. 9430, оп. 1, д. 19, л. 1.

663

Там же. Л. 2.

664

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? С. 146.

665

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 333–335.

666

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 13, л. 254.

667

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 108.

668

Там же. С. 102–103.

669

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 383.

670

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 165.

671

Троцкий Л. Дневники и письма. С, 84–85.

672

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 46, л. 142–143.

673

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 101.

674

См.: Правда. 1922. 10 мая.

675

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 32, л. 278.

676

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? С. 74.

677

Архив русской революции, Берлин, 1922. Т. IV. С. 198–203.

678

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 773, 4 S.

679

Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР. М., 1990. Т. 3. С. 87.

680

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 346.

681

Там же. С. 345.

682

Архив Троцкого. Т. 1. С. 56.

683

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 230.

684

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 345.

685

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 238.

686

Там же. С. 240.

687

Там же. С. 241.

688

Там же. С. 240.

689

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 53–68.

690

Там же. Л. 58–62.

691

Там же. Л. 61.

692

Там же. Л. 62.

693

Там же. Л. 63.

694

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 103, л. 2–3.

695

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 65.

696

Там же. Л. 68.

697

ЦПА, ф. 17, оп. 3, д. 388, л. 3.

698

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 96–97.

699

Там же. Л. 94–95.

700

ЦПА, ф. 51, оп. 1, д. 21, л. 54 об. – 57 об.

701

Там же. Л. 57 об.

702

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 104, л. 31–38.

703

Там же. Л. 3–4.

704

Известия ЦК КПСС. 1990. № 2. С. 202.

705

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 244, 245.

706

Правда. 1923. 23 декабря.

707

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 53.

708

Там же. Л. 66.

709

Троцкий Л. Новый курс. М., 1924.

710

Правда. 1923, 11 декабря.

711

ЦПА, ф. 17, оп. 2, л. 685, л. 58–59.

712

Правда. 1923, 28 декабря.

713

Правда. 1923. 29 декабря.

714

Правда. 1923. 11 декабря.

715

Троцкий Л. Новый курс. С. 40–49.

716

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 115, л. 1–2.

717

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 80, л. 319.

718

Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Берлин, 1932. С. 156.

719

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 478, л. 109.

720

Там же. Л. 68.

721

Там же. Л. 25.

722

Новая жизнь. 1917. 18 октября.

723

Троцкий Л. Уроки Октября. М., 1924. С. 54.

724

Большевик. 1924. № 12–13. С. 108.

725

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 257–258.

726

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 138, л. 2, 3, 6.

727

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 167, л. 188.

728

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (7710–7740). Folder 2 of 5.

729

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 100, л. 264.

730

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 572, л. 27.

731

ЦГАСА, ф. 4, оп. 1, д. 243, л. 95.

732

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 19, л. 16–17.

733

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 40, л. 30.

734

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 213–214.

735

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 152–154.

736

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 19, л. 2.

737

Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 120–121.

738

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 498, л. 8.

739

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 217.

740

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 306, л. 188.

741

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 80, л. 587.

742

Цит. по: У великой могилы. Издание газеты «Красная звезда». М., 1924. С. 63.

743

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 251–252.

744

ЦПА, ф. 2, оп. 1, д. 27 088, л. 1.

745

См.: The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1. (8967–8986) folder 1 of 2. P. 1–2.

746

Ibid.

747

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 17, л. 290.

748

ЦПА, ф. 51, оп. 1, д. 21, л. 58.

749

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 265.

750

Архив Троцкого. Т. I. С. 154.

751

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 355, л. 14–15.

752

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М.; Л., 1926, с. 274–275.

753

Известия ЦК КПСС. 1991. № 7. С. 123, 135.

754

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ 13. T – 136. P 3.

755

Память. Исторический сборник. Париж, 1980. Вып. 3. С. 385–387.

756

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 265.

757

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 361, л. 1–5.

758

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 498, л. 10.

759

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 478, л. 80.

760

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 53–68; ф. 17, оп. 3, д. 388, л. 1–4.

761

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 241.

762

Там же. С. 245.

763

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ 13. T – 736. P. 3.

764

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 263–264.

765

См.: Дейчер И. Разоруженный пророк. С. 428.

766

Там же. С. 430.

767

Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 80.

768

Зиновьев Г. Е. Ленинизм. Л., 1925. С. 76.

769

VII Всероссийская конференция РСДРП. Протоколы. М” 1958. С. 624.

770

Каменев Л. Б. Ленин. Маркс. Октябрь. Перспективы / Прожектор. 1925. № 3. С. 5.

771

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. С. 274.

772

ЦПА, ф. 326, оп. 1, д. 113, л. 72.

773

Там же. Л. 75.

774

Там же. Л. 73–74.

775

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 868. P 2.

776

ЦПА, ф. 326, оп. 1, д. 113, л. 89–92.

777

ЦПА, ф. 326, оп. 1, д. 23, л. 1.

778

ЦПА, ф. 326, оп. 1, д. 29, л. 1.

779

ЦПА, ф. 326, оп. 1, д. 33, л. 2.

780

Архив Троцкого. Т. 1. С. 187–188.

781

Память. Исторический сборник. С. 389–391.

782

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 56.

783

Там же. Л. 53–68.

784

ЦПА, ф. 17, оп. 3, д. 388, л. 1–4.

785

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 308, л. 2509.

786

Serge V. Vie et le mort de Leon Trotsky. Р., 1954. Р. 180–181.

787

Архив Троцкого. Т. 3. С. 43, 46.

788

Там же. С. 57, 58, 59.

789

Там же. С. 126.

790

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 357, л. 37–41.

791

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 359, л. 3–7.

792

Там же. Л. 196–197.

793

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 317, вып. I, ч. 1, л. 75–76.

794

Там же. Л. 175.

795

ЦПА, ф. 505, оп. 1, д. 65, л. 1–35.

796

Социалистический вестник. 1927. 1 августа. № 15 (157). С. 14.

797

Архив ИНО ОГПУ, д. 672, т. 1, л. 196.

798

Архив Троцкого. Т. 3. С. 41–42.

799

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 277.

800

Архив Троцкого. Т. 4. С. 219, 221–224.

801

Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 172–173.

802

Там же. Т. 10. С. 191, 204–205.

803

Троцкий Л. Наши политические задачи. Женева, 1904. С. 96, 98.

804

Архив Троцкого. Т. 4. С. 243.

805

Там же. С. 230–231.

806

Там же. С. 250–252.

807

Там же. С. 255.

808

Там же. С. 264.

809

Там же. С. 269.

810

ЦГАОР, ф. 5446, оп. 2, д. 33, л. 19.

811

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T – 119, 1 S.

812

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T – 942. P. 2–6.

813

Дейчер И. Интервал. Лондон, 1963. С. 618.

814

Архив Троцкого. Т. 4. С. 275.

815

Сталин И. В. Соч. Т. 10. С. 351.

816

Там же. С. 354–357.

817

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 288–289.

818

Известия ЦК КПСС. 1991. № 5. С. 201.

819

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. II, л. 216.

820

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 305.

821

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 2918. P. 1–4.

822

Дейчер И. Интервал. С. 653.

823

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 73.

824

Ярославский Е. М. За последней чертой. Троцкистская оппозиция после XV съезда. М.; Л., 1930. С. 64.

825

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 740, 2369.

826

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 2949, 1 S.

827

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 21.

828

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 740, 2363.

829

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 79.

830

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 308.

831

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 2949, P. 2.

832

The Houghton Library. Trotsky Archive. bMS, Russ. 13. T. 2949, 1 S.

833

Окно. Берлин. 1923. № 1. С. 17.

834

Из личного архива генерал-лейтенанта юстиции Б. А. Викторова, занимавшегося в 1956 г. реабилитацией репрессированных, в том числе и Ф. П. Фокина.

835

158 Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 740, 2374.

836

Бердяев Н. Самопознание. С. 145.

837

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 612, л. 1; д. 711, л. 2.

838

Троцкий Л. Что и как произошло. Шесть статей для мировой буржуазной печати. Париж, 1929. С. 9.

839

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 740, 2374.

840

Троцкий Л. Что и как произошло. С. 10–11.

841

Там же. С. 25–27.

842

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 194–195.

843

Кармайкл Дж. Троцкий. Книготоварищество «Москва – Иерусалим», 1980. С. 237.

844

Сталин И. В. Соч. Т. 12. С. 191, 197–198.

845

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 58.

846

ЦГАОР, ф. 3316, оп. 2, д. 83, л. 1.

847

Там же.

848

Правда. 1929. 28 апреля.

849

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 639, л. 28.

850

ЦГАОР, ф. 9401, оп. 2, д. 168, л. 31–32.

851

Большевик. 1929. № 5. С. 67.

852

Большевик. 1929. № 9–10. С. 30.

853

Бюллетень оппозиции. 1939. № 77–78. С. 8.

854

Троцкий Л. Дневники и письма. Эрмитаж, 1986. С. 42–43.

855

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1049, л. 96.

856

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (7710–7740). Folder 2 of. 4.

857

Архив ИНО ОГПУ, д. 1017, т. 1, л. 202.

858

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л, 106.

859

Бюллетень оппозиции. 1930. Февраль – март. № 9. С. 10.

860

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (8703).

861

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (8703). Folder 1.

862

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 217.

863

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 192, л. 318.

864

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 1415, л. 35.

865

Там же. Л. 246.

866

Там же. Л. 179.

867

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 192, л. 15–217.

868

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 39,2.

869

Там же. Л. 165.

870

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 192, л. 317.

871

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 263.

872

Там же. Л. 270–271.

873

Архив ИНО ОГПУ, д. 343, т. 2, л. 52.

874

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 419.

875

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 262–263.

876

Архив ИНО ОГПУ, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 2–4.

877

Там же. Л. 9–15.

878

Бюллетень оппозиции. 1941. Июнь. № 86. С. 8–10.

879

Архив ИНО ОГПУ, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 19–20.

880

Там же. Л. 24.

881

Там же. Л. 25.

882

Там же. Л. 28.

883

Там же. Л. 144.

884

Социалистический вестник. 1931. 25 апреля. № 8. С. 8.

885

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 298.

886

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ.13.1 (9134–9158). Folder 1 of. 2.

887

Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Берлин: Издательство «Бюллетеня оппозиции», 1932. С. 30.

888

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, л. 1–19.

889

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 173, л. 36.

890

ЦПА, ф. 552, оп. 1, 23, д. 1–5.

891

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 160.

892

Там же. Л. 54–59.

893

Архив ИНО ОГПУ, д. 394, т. 1, л. 126–130.

894

Бюллетень оппозиции. 1930. Июнь – июль. № 12–13. С. 25–27.

895

Бюллетень оппозиции. 1932. Июль. № 28. С. 18.

896

Там же. 1930. Август. № 14. С. 12.

897

Там же. 1935. Январь. № 41. С. 3, 7.

898

Там же. 1935. Февраль. № 42. С. 4.

899

Там же. 1936. Январь. № 47. С. 2.

900

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, вып. III, л. 10.

901

Бюллетень оппозиции. 1939. Март – апрель. № 75–76. С. 4.

902

Там же. 1940. Январь. № 81. С. 5.

903

Там же. 1933. Октябрь. № 36–37. С. 10.

904

Там же. 1938. Ноябрь. № 71. С. 16, 16.

905

Там же. 1939. Май – июнь – июль. № 77–78. С. 2.

906

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 185–188.

907

Бюллетень оппозиции. 1939. Февраль. № 74. С. 2.

908

Архив ИНО ОГПУ, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 104–105.

909

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, д. 22 918, л. 11.

910

Там же. Л. 76–78.

911

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 78.

912

Там же.

913

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, л. 17.

914

Там же. Л. 97.

915

Бердяев Н. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. Париж: Современные записки, 1931. С. 256.

916

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 113, л. 39.

917

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 467, л. 108.

918

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10634–10644). Р. 1.

919

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 67, 2634/1.

920

Ор. cit.

921

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 91, 330/23, 16/6.

922

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 208.

923

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 111, 322/1, 2(2).

924

Бюллетень оппозиции. 1933. Март. № 33. С. 30.

925

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 382, л. 164.

926

Там же. Л. 415.

927

Там же. Л. 375.

928

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ 13.1 (10598–10631). Folder 1 of. 10.

929

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 114.

930

Там же. С. 122.

931

Бюллетень оппозиции. 1935. Июль. № 44. С. 11–12.

932

Serge V. Vie et le mort de Leon Trotsky. Р. 266

933

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ 13.1 (10031–10248). Folder 4 of 16.

934

Бюллетень оппозиции. 1935. Декабрь. № 46. С. 6.

935

ЦАМО, ф. 32, оп. 701 323, д. 38, л. 14–16.

936

Sedov L. Livre rauge sur le Proces de Moskou. Paris, 1936. Р. 39.

937

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, вып. III, л. 10.

938

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 122.

939

Там же. Л. 144–145.

940

Дейчер И. Изгнанный пророк. Лондон, 1963. С. 629.

941

Бюллетень оппозиции. 1938. Март. № 64. С. 2, 4, 8.

942

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 141.

943

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10567).

944

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 156.

945

Там же. С. 44–45.

946

Бюллетень оппозиции. 1938. Май – июнь. № 66–67. С. 32.

947

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 254.

948

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 47.

949

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 127.

950

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 56, 58.

951

Бюллетень оппозиции. 1933. Октябрь. № 36–37. С. 12–13.

952

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10598–10631). Folder 1 of 10. Р. 2.

953

Бюллетень оппозиции. 1935. Февраль. № 42. С. 7, 8.

954

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 81–82.

955

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 98, 124.

956

Троцкий Л. Преданная революция. Париж, 1937. С. 25–27.

957

Там же. С. 67–71.

958

Там же. С. 79.81.

959

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 130–132.

960

ЦПА, ф. 552, оп. 1–2.

961

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 73/

962

Известия. 1936. 30 августа.

963

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 81–82.

964

Там же. Л. 88–89.

965

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, вып. III, л. 21.

966

Матьез А. Французская революция. Террор. М., 1930. Т. 3. С. 195.

967

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 612.

968

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, вып. III, л. 1–5.

969

Там же. Л. 18.

970

Там же. Л. 37.

971

Там же. Л. 10.

972

Там же. Л. 15–19.

973

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, л. 34.

974

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, вып. III, л. 77–78.

975

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 577, л. 1–7.

976

Архив ИНО ОГПУ, д. 343, т. 3, л. 100.

977

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, д. 64 117, т. 1, л. 16–26.

978

Там же. Л. 99.

979

Там же. Л. 142.

980

Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра. М., 1937. С. 42–45.

981

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 83.

982

Правда. 1948. 9 декабря.

983

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1084, л. 38.

984

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, д. 22 918, л. 26–28.

985

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 98.

986

Там же. Л. 42.

987

Там же. Л. 140а – 140в.

988

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, Л. 31.

989

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 79, л. 316.

990

Бюллетень оппозиции. 1938. Апрель. № 65. С. 3–4.

991

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 122, л. 125–126.

992

Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. Нью-Йорк, 1983. С. 279.

993

Троцкий Л. Сталин. Нью-Йорк, 1985. Т. 1. С. 7.

994

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 1268, л. 1.

995

ЦГАОР, ф. 9401, оп. 2, д. 199, л. 197.

996

Уголовный Кодекс РСФСР. С изменениями на 1 июля 1938 г. М., 1938. С. 26–33.

997

ЦГАОР, ф. 9401, оп. 2, д. 199, л. 198–200.

998

ЦГАОР, ф. 9401, оп. 2, д. 269, т. 1, л. 169–170.

999

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10091–10248). Folder 9 of 16.

1000

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 228.

1001

The Gelfand Case. Labor Publications. London, 1985. Vоl. I, II.

1002

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 577, л. 35–41,

1003

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 16.

1004

Serge V. Vie et le mort de Leon Trotsky.

1005

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 131

1006

Int Instituut Soc Geschiedenis. Amsterdam. № 137, 330/50.

1007

Бюллетень оппозиции. 1937. Июль – август. № 56–57. С. 17.

1008

Архив ИНО ОГПУ, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 79.

1009

Бюллетень оппозиции. 1938. Февраль. № 62–63. С. 2.

1010

Бердяев Н. Новое средневековье // Обелиск. Берлин, 1924. С. 59, 84.

1011

Там же. С. 89.

1012

ЦГАОР, ф. 5143, оп. 4, д. 14, л. 15–27.

1013

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 987, л. 170.

1014

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 989, л. 260.

1015

Там же. Л. 253, 304.

1016

Там же. Л. 308.

1017

Большевик. 1937. № 3. С. 1–2.

1018

Там же. С. 2.

1019

Бюллетень оппозиции. 1938. Октябрь. № 70. С. 10.

1020

Бюллетень оппозиции. 1939. Май – июнь – июль. № 77–78. С. 16, 17.

1021

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 190.

1022

Там же. Л. 202–218.

1023

Бердяев Н. Новое средневековье. С. 89.

1024

Silturas, Sabado, 8 de septembre de 1990, № 268.

1025

Op. cit. Р. 3.

1026

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 163.

1027

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (7710–7740). Folder 1 of 2. Р. 2.

1028

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (8699–8702). Р. 1.

1029

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10598–10631). Folder 1 of 10. Р. 2.

1030

Quatrieme Internationale № 3, mars – avril 1937. Р. 12.

1031

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 6.1.

1032

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 2, л. 251.

1033

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 312.

1034

ЦПА, ф. 552, оп. 2, д. 1, л. 2–3.

1035

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 141.

1036

ЦПА, ф. 552, оп. 2, д. 1, л. 1.

1037

ЦПА, ф. 552, оп. 1–2, п. 1, л. 199–200.

1038

ЦПА, ф. 552, оп. 2, л. 1, 115.

1039

Бюллетень оппозиции. 1938. Декабрь. № 72. С. 4.

1040

Там же. С. 3–4.

1041

Quatrieme Internationale, № 12–13, septembre – octobre, 1938. Р. 172–181.

1042

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 262.

1043

ЦПА, ф. 552, оп. 2, д. 1, л. 1.

1044

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 184, 186.

1045

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 159–165.

1046

Quatrieme Internationale, № 12–13, septembre – octobre, 1938. Р. 218.

1047

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 257.

1048

ЦПА, ф. 552, оп. 2, д. 1, л. 115.

1049

Бюллетень оппозиции. 1941. Июнь. № 86.

1050

ЦПА, ф. 558, оп. 2, д. 6118, л. 35.

1051

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 160–162.

1052

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 293, л. 3.

1053

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 183, л. 74.

1054

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 1299, л. 1.

1055

Бюллетень оппозиции. 1936. Февраль. № 48. С. 4.

1056

Howe I. Leon Trotsky. N.Y., 1978. Р. 136.

1057

Ор. cit. Р. 138–139.

1058

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 258.

1059

Бюллетень оппозиции. 1937. Сентябрь – октябрь. № 58–59. С. 5.

1060

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10788). Р. 2.

1061

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 165.

1062

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 1165, л. 1.

1063

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 621, л. 1–3.

1064

Троцкий Л. Соч. Т. XIII. С. 101.

1065

Там же. С. 342.

1066

Новый град. Париж. 1931. № 1. С. 93.

1067

Троцкий Л. Соч. Т. III. Ч. 2. С. 209.

1068

Троцкий Л. Соч. Т. XIII. С. 27–28.

1069

Правда. 1921. 21 апреля.

1070

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 32, л. 121–124.

1071

Исаия; 29, 11.

1072

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 490.

1073

Там же. С. 511.

1074

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 202, л. 1.

1075

ЦПА, ф. 2. оп. 2, д. 1318, л. 1–3.

1076

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 914, л. 1.

1077

Бюллетень оппозиции. 1938. Май – июнь. № 66–67. С. 3.

1078

Там же. С. 2.

1079

Там же. 1938. Ноябрь. № 71. С. 16.

1080

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 32, л. 34.

1081

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 165.

1082

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 3. С. 34.

1083

Маркс К. Капитал. Т. I. С. 86.

1084

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? С. 229.

1085

Там же. С. 234.

1086

Там же. С. 237.

1087

Бюллетень оппозиции. 1935. Февраль. № 42. С. 4.

1088

Там же. 1937. Декабрь. № 60–61. С. 4.

1089

Там же. 1939. Август – сентябрь – октябрь. № 79–80. С. 14–16.

1090

Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? С. 173.

1091

См.: ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 864, л. 241.

1092

Там же. Л. 248.

1093

ЦГАСА, ф. 33987, оп. 3, д. 828, л. 56–57.

1094

Там же. Л. 58–59.

1095

ЦГАСА, ф. 3, оп. 2, д. 1006, л. 3.

1096

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1006, л. 30.

1097

Ницше Фр. Человеческое, слишком человеческое. СПб., 1908. С. 19.

1098

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. VI.

1099

Троцкий Л. Д. О Ленине. Материалы для биографа. М.: Государственное издательство, 1924. С. VI.

1100

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 347, л. 2.

1101

Там же. Л. 5.

1102

Там же. Л. 6–8.

1103

Там же, д. 365, л. 59.

1104

Там же. Л. 14.

1105

ЦПА, ф. 325, оп.1, д. 282, л. 3.

1106

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 171, л. 1.

1107

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 493, л. 1.

1108

Там же, д. 365, л. 79.

1109

Архив ИНО ОГПУ, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 2.

1110

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (9452–9457), р. 1.

1111

Ор. cit. (10793–10805).

1112

Новый град. 1931. № 1. С. 92.

1113

Валентинов Н. Малознакомый Ленин. Париж, 1972. С. 184.

1114

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (7581–7584)

1115

Бюллетень оппозиции. 1930. Август. № 14. С. 6–12.

1116

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 1338, л. 1–2.

1117

Архив Льва Троцкого. Т. 1. С. 135–136.

1118

Бюллетень оппозиции. 1938. Август – сентябрь. № 68–69. С. 14.

1119

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 478, л. 3.

1120

Там же. С. 13.

1121

Троцкий Л. Сталин. Т. II. С. 246.

1122

Там же. С. 145.

1123

Троцкий Л. Соч. Т. VIII. С. 59.

1124

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 279, л. 6.

1125

Троцкий Л. Соч. Т. VII. С. 241, 246.

1126

ЦПА, ф. 325, оп. 1, д. 196, л. 7–8.

1127

Троцкий Л. Соч. Т. XX. С. 4, 6.

1128

Там же. С. 16. 20.

1129

Там же. С. 27.

1130

Там же. С. 167–168.

1131

Гиппиус 3. Стихотворения. Берлин, 1921. С. 27.

1132

Троцкий Л. Соч. Т. XX. С. 320.

1133

Бюллетень оппозиции. 1938. Март. № 64. С. 2.

1134

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 463, л. 1.

1135

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 30, л. 40.

1136

Геродот. История. М., 1972. С. 469.

1137

Троцкий Л. Соч. Т. II. Ч. I. С. 56.

1138

Там же. С. 57.

1139

См.: Сверчков Д. Ф. На заре революции. М., 1922. С. 5–9.

1140

Архив ИНО ОГУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 1, л. 193.

1141

Reed D. & Jakobson M. Trotsky Papers at the Hoover Institution. N.Y., 1982.

1142

Архив ИНО ОГУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 60–67.

1143

Там же. Л. 73.

1144

Троцкий Л. История русской революции. Берлин: Гранит, 1931. Т. I. С. 6.

1145

Там же. С. 7.

1146

Там же. С. 501.

1147

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 485, л. 612–616.

1148

Троцкий Л. История русской революции. Берлин: Гранит, 1933. Т. II. Ч. 2. С. 314.

1149

Там же. С. 319.

1150

Там же. С. 375.

1151

Там же. С. 376–377.

1152

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (7314–7318).

1153

Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Ч. 2. С. 16.

1154

Архив ИНО ОГУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 127–128.

1155

Бюллетень оппозиции. 1933. Июль. № 35. С. 20–21.

1156

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. С. 38.

1157

Там же. С. 96–97.

1158

Там же. С. 38.

1159

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1075, л. 42.

1160

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 49, л. 3–4.

1161

ЦГАОР, ф. 3316, оп. 2, д. 1613, л. 3–18.

1162

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 773, л. 297.

1163

Троцкий Л. Сталин. Т. 2. С. 218.

1164

Военное дело. 1919. № 23–24. С. 1.

1165

Троцкий Л. История русской революции. Т. II. Ч. 2. С. 337.

1166

Валентинов Н. Малознакомый Ленин. С. 193.

1167

Там же. С. 189.

1168

Ваlаbanoff А. Impression of Lenin. University of Michigan Rress, 1984. Р. 82.

1169

Бюллетень оппозиции. 1935. Сентябрь. № 45. С. 16.

1170

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 113, л. 209.

1171

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 31.

1172

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 192, л. 237.

1173

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 32, л. 187.

1174

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 80, л. 319.

1175

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 573, л. 238–265.

1176

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 454.

1177

Ворошилов К. Сталин и Красная Армия. М., 1929.

1178

См.: Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций. С. 201.

1179

ЦАМО, ф. 112, оп. 1260, д. 7, л. 8.

1180

Там же. Л. 9.

1181

Приказы Наркома обороны Союза ССР (1937–1941). М., 1941. С. 18–19.

1182

Судебный отчет по делу антисоветского троцкистского центра С. 258.

1183

ЦПА, ф. 558, оп. 2, д. 6118, л. 35–36.

1184

Там же. Л. 36.

1185

Бюллетень оппозиции. 1931. Май – июнь. № 21–22. С. 17.

1186

ЦПА, ф. 558, оп. 2, д. 6118, л. 35.

1187

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, л. 190, 193.

1188

См.: Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 141.

1189

Копия заявления П. А. Судоплатова от 27 июня 1989 г. Генеральному прокурору Союза ССР Сухареву А. Я. (личный архив Д. В.).

1190

Копия письма П. А. Судоплатова в Комиссию Политбюро ЦК КПСС по рассмотрению заявлений о необоснованных репрессиях от 17 февраля 1987 г. (личный архив Д. В.).

1191

Копия письма Д. П. Колесникова в Комиссию Политбюро ЦК КПСС от 1 июня 1988 г. (личный архив Д. В.).

1192

Бюллетень оппозиции. 1937. Сентябрь – октябрь. № 58–59 С. 23.

1193

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 612, в. 111, л. 10.

1194

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 79, 83.

1195

Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского блока». М., 1938. С. 343.

1196

Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского блока». С. 343, 375.

1197

Там же. С. 331–332.

1198

ЦПА, ф. 17, оп. 2, д. 577, л. 39.

1199

Там же. Л. 37.

1200

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. III, л. 218.

1201

Копия письма П. А. Судоплатова в Комиссию Политбюро Ц КПСС по рассмотрению заявлений о необоснованных репрессиях (личный архив Д. В.).

1202

ЦОА КГБ, ф. 6, оп. 1-Т, д. 161, л. 88.

1203

Там же. Л. 105.

1204

Письмо П. А. Судоплатова в Комиссию Политбюро ЦК КПСС по рассмотрению заявлений о необоснованных репрессиях 17 февраля 1987 г. (личный архив Д. В.).

1205

Архив ИНО ОГПУ – НКВД ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 158.

1206

Там же. Л. 159.

1207

Там же. Л. 163–164.

1208

Там же. Л. 216.

1209

Бюллетень оппозиции. 1938. Август – сентябрь. № 68–69. С. 4.

1210

Бюллетень оппозиции. 1939. Январь. № 73. С. 15.

1211

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 166, д. 9067, т. 1, л. 232.

1212

Копия письма Н. И. Эйтингона Первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву (личный архив Д. В.).

1213

Politisches Archiv. Geheim Akten. R – 31514. Russland. Роl. 2, adh II.

1214

Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского блока». С. 332.

1215

Копия Письма П. А. Судоплатова в Комиссию Политбюро ЦК КПСС по рассмотрению заявлений о необоснованных репрессиях (личный архив Д. В.).

1216

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 312.

1217

New York Times. 1958. November 6, 21; 1962. November 30, December 14.

1218

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 1103, л. 149.

1219

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 128–129.

1220

Бюллетень оппозиции. 1938. Май – июнь. № 66–67. С. 32.

1221

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (7710–7740). Folder 1 of 4.

1222

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 166.

1223

ЦПА, ф. 552, оп. 2, д. 1, л. 174.

1224

Там же. Л. 18.

1225

Сикейрос Д. А. Меня называли лихим полковником. Воспоминания. М., 1986. С. 220.

1226

Там же. С. 223.

1227

Espanoles el Commenisto. Madrid, 1976. Р. 191–194.

1228

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10806–10848). Folder 3 of 4.

1229

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10806–10849). Folder 2 of 5.

1230

Бюллетень оппозиции. 1941. Август. № 87. С. 11.

1231

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 270.

1232

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 163, 164.

1233

The Gerfand Case. Labor Publications. London, 1985. Vol. II. P. 256.

1234

Бюллетень оппозиции. 1940. Август – сентябрь – октябрь. № 84. С. 8.

1235

ЦПА. ф. 505, оп. 1, д. 65, л. 10.

1236

Гай Светоний Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988. С. 132.

1237

Сикейрос Д. А. Меня называли лихим полковником. С. 225.

1238

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 60, л. 15.

1239

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 426, л. 218.

1240

ЦГАОР, ф. 7523, оп. 65, д. 239, л. 12.

1241

ЦГАОР, ф. 567, оп. 1, д. 89, л. 17.

1242

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 163.

1243

Isaac Don Levin. L’homme qui a tuй Trotsky. Paris, 1960.

1244

См.: El Mundo. Martes 31 dе Julio de 1990.

1245

Новый журнал. Нью-Йорк. 1984. № 155. С. 231–233.

1246

Там же. С. 232–233.

1247

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10598-10631). Folder 1 of 10.

1248

Новый журнал. С. 232.

1249

Там же. С. 233.

1250

Поэзия Ходасевича. Париж. 1928. С. 69.

1251

Бердяев Н. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. Париж, 1952. С. 200.

1252

Бюллетень оппозиции. 1940. Август – сентябрь – октябрь. № 84. С. 25.

1253

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10790).

1254

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10788).

1255

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10806–10848). Folder 3 of 4.

1256

Бюллетень оппозиции. 1940. Август – сентябрь – октябрь. № 84. С. 18.

1257

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (9763).

1258

Бюллетень оппозиции. 1931. Май – июнь. № 21–22. С. 35.

1259

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, л. 143, 159, 215.

1260

Там же. Л. 216.

1261

ЦГАОР, ф. 7523, оп. 67, д. 2, л. 10–11.

1262

ЦАМО, ф. 32, оп. 701 233, д. 38, л. 14–16.

1263

Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85, С. 1–5.

1264

Копия письма Н. И. Эйтингона Первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву (личный архив Д. В.).

1265

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 141, 158.

1266

Троцкий Л. Дневники и письма. С. 165.

1267

Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85. С. 2–3.

1268

Isaac Don Levin. L’homme qui a tuй Trotsky. Paris, Р. 10.

1269

Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85. С. 4.

1270

Еl Mundo. Martes 31 de Julio de 1990.

1271

Троцкий Л. Соч., Т. XII. С. 59.

1272

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 140.

1273

Правда. 1940. 24 августа.

1274

Бюллетень оппозиции. 1941. Март. № 85. С. 5.

1275

ЦПА, ф. 2, оп. 2, д. 414, л. 1.

1276

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 60, л. 55.

1277

ЦГАСА, ф. 4, оп. 14, д. 17, л. 217.

1278

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 1, д. 467, л. 56.

1279

Там же. Л. 156.

1280

Там же.

1281

Валентинов Н. Встречи с Лениным. Нью-Йорк, 1953. С. 313.

1282

Там же.

1283

Новый град. Париж, 1931. № 1. С. 93–94.

1284

ЦПА, ф. 505, оп. 1, д. 65, л. 1–32.

1285

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (9508–9678) folder 13 of 14.

1286

Сталин И. В. Соч. Т. 6. С. 324.

1287

Зиновьев Г. Ленинизм. Введение в изучение ленинизма. Л, Госиздат. 1925. С. 160.

1288

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1. (9508–9675) folder 13 of 14.

1289

Baruch Knei Paz. The Social Political Thought of Leon Trotsky. Oxford Univercity Press, 1978. Р. 5.

1290

Троцкий Л. Мировой хозяйственный кризис и новые задачи Коминтерна. М., 1921. С. 26.

1291

Абрамович Р. А. Мартов и его близкие. Нью-Йорк. 1959. С. 77.

1292

Троцкий Л. Запад и Восток. М., 1924. С. 120.

1293

Архив НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 60.

1294

Четвертый Интернационал. Журнал интернационального марксизма. 1989. С. 1–63.

1295

Троцкий Л. Пять лет Коминтерна. М.; Л., 1925. С. 604.

1296

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (1882).

1297

Ор. cit. (13–205).

1298

ЦПА ИМЛ, ф. 552, оп. 2, д. 1, л. 1.

1299

Там же. Л. 113.

1300

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 1–2.

1301

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 31 660, д. 9067, т. 1, л. 164.

1302

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 577, л. 25.

1303

ЦГАОР, ф. 5143, оп. 1, д. 614, л. 21.

1304

ЦГАОР, ф. 5143, оп. 1, д. 615, л. 18–35.

1305

ЦГАОР, ф. 5143, оп. 4, д. 2, л. 6, 26.

1306

Зив Г. А. Троцкий. С. 95.

1307

ЦГАОР, ф. 3316, оп. 2, д. 41, л. 1–2.

1308

ЦГАОР, ф. 3316, оп. 2, д. 1613, л. 33.

1309

Там же. Л. 102–108.

1310

Там же. Л. 131–132.

1311

Зив Г. А. Троцкий. С. 93.

1312

Стаханов А. Рассказ о моей жизни. М., 1937. С. 126, 125.

1313

ЦГАОР, ф. 567, оп. 1, д. 89. л. 1.

1314

Краткий политический словарь. М., 1983. С. 331.

1315

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 361, л. 5.

1316

Зинаида Гиппиус. Стихотворения. Париж, 1931. С. 126.

1317

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 16, л. 198.

1318

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 18, л. 309.

1319

Новый град. 1931. № 1. С. 92.

1320

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 133.

1321

The Houghton Library. Trotskii coll. bMS, Russ. 13.1 (10788).

1322

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 3, д. 2, л. 60.

1323

ЦГАОР, ф. 9401, оп. 2, д. 176, т. 2, л. 361.

1324

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 24. С. 423.

1325

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М. – Л.: Госиздат, 1926. С. 600–601.

1326

Троцкий Л. Пять лет Коминтерна. С. 71.

1327

Там же. С. 72.

1328

Троцкий Л. Соч. Т. XVII. Ч. 2. С. 326.

1329

ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 2, д. 685, л. 54–68.

1330

Троцкий Л. Преданная революция. С. 53.

1331

Троцкий Л. Моя жизнь. Т. II. С. 336.

1332

ЦГАСА, ф. 33 987, оп. 2, д. 141, л. 94–94 об.

1333

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 355, л. 15.

1334

ЦПА ИМЛ, ф. 325, оп. 1, д. 167, л. 7, 24–25.

1335

Архив ИНО ОГПУ – НКВД, ф. 17 548, д. 0292, т. 2, л. 468.

1336

Новый град. 1931. № 1. С. 93.

Content

Дмитрий Волкогонов
Троцкий

Вместо введения Судьба революционера

Книга I

Глава 1 У подножия века

Семья Бронштейнов

Революционная тропа

«Проходное свидетельство»

Европейский «бивуак»

Парадокс Троцкого

«Прапорщик Арбузов»

«Венская глава»

По следам Агасфера

Глава 2 Бесовство революции

Революционный паводок

Власть мифов

Оракул революции

Рядом с Лениным

Брест-литовская формула

У кровавой межи

Глава 3 «Девятый вал» Вандеи

«Законы» революции

Во главе Реввоенсовета

Белое движение

В петле фронтов

Поезд Троцкого

Диктатура и террор

Анатомия войны

Глава 4 «Гипноз революции»

Перманентная революция

«Мировая советская федерация»

«Терроризм и коммунизм»

Культура и революция

Личность и революция

Книга II

Глава 1 Отверженный революционер

Сталинский «обруч»

«Новый курс»

Дуэль «выдающихся вождей»

Редеющие ряды сторонников

Поражения 1927 года

Ссылка и депортация

Глава 2 Скиталец без визы

Принцевы острова и планета

Журнал одного автора

Трагедия семьи

Московские процессы

Одиночество Койоакана

Иллюзии Интернационала

Глава 3 «Пасынок» эпохи

Пророк и пророчества

Кисть портретиста

Летописец революции

43 мексиканских месяца

20 августа 1940 года

Обелиск на чужбине

Пленник идеи

Фото

Сноски