Антонио Фернандес

Аргентина. Полная история страны

Ключевые даты аргентинской истории

1516 – открытие эстуария Рио-де-ла-Платы экспедицией испанского мореплавателя Хуана Диаса де Солиса.

1527 – основание Себастьяном Каботом форта Санкти-Спириту, первого испанского поселения на территории современной Аргентины.

1536 – основание поселения Пуэрто-Санта-Мария-де Буэнос-Айрес.

1543 – экспедиция Диего де Рохаса дает начало испанскому завоеванию северо-западной части современной Аргентины.

1550 – основание Эль-Барко, первого поселения на северо-западе.

1561 – основание Мендосы.

1562 – основание Сан-Хуана.

1563 – создание губернаторства Тукуман, начало активного освоения западных территорий современной Аргентины.

1563 – основание Сан-Луиса.

1573 – основание Санта-Фе и Кордовы.

1580 – повторное основание Буэнос-Айреса.

1612 – издание «Законов Альфаро», запретивших бесплатные повинности индейцев в пользу энкомендерос[1].

1617 – образование на территории Ла-Платы двух губернаторств – Буэнос-Айрес и Парагвай.

1713 – по Утрехтскому мирному договору, положившему конец Войне за испанское наследство[2], Великобритания получает монопольное право ввоза негров-рабов в испанские колонии.

1776 – создание вице-королевства Рио-де-ла-Плата со столицей Буэнос-Айрес.

1778 – получение Буэнос-Айресом права свободной торговли с метрополией.

1785 – открытие Королевской Аудиенсии в Буэнос-Айресе.

1794 – создание торговой палаты («консуладо») в Буэнос-Айресе.

1806–1807 – британское вторжение на территорию вице-королевства.

1810, май – Майская революция; создание Первой хунты – временного правительственного органа Рио-де-ла-Плата.

1810, декабрь – создание Большой хунты – парламента Соединенных провинций Рио-де-ла-Плата.

1811 – на смену Большой хунте приходит Первый Триумвират.

1812 – на смену Первому Триумвирату приходит Второй Триумвират.

1813 – Второй Триумвират созывает Ассамблею Тринадцатого года «Учредительное собрание».

1816 – провозглашение независимости Соединенных провинций Рио-де-ла-Плата.

1819 – принятие конституции Соединенных провинций Рио-де-ла-Плата.

1822 – США признают независимость Соединенных провинций Рио-де-ла-Плата.

1825 – подписание договора о дружбе и торговле между Соединенными провинциями Рио-де-ла-Плата и Великобританией.

1826, 24 декабря – принятие Конституции Аргентинской республики.

1838 – Эстебан Хосе Эчеверриа Эспиноса и Хуан Альберди Эчеверриа создают революционную организацию «Молодая Аргентина», также известную как «Майская ассоциация».

1838–1840 – французская морская блокада Буэнос-Айреса.

1845–1850 – британо-французская морская блокада Буэнос-Айреса.

1852, 31 марта – подписание в Сан-Николасе соглашения, заложившего основы аргентинского национального государства.

1852, 11 сентября – восстание в Буэнос-Айресе против соглашения в Сан-Николасе и за независимость Буэнос-Айреса, известное как «Сентябрьская революция».

1852–1862 – раздельное существование Буэнос-Айреса и Аргентинской конфедерации.

1853, 1 мая – принятие Конституции аргентинской нации, установившей федеративную республиканскую представительную форму правления.

1862 – распад Аргентинской конфедерации и создание единого государства.

1865, декабрь – 1870, март – Парагвайская война.

1869 – проведение первой переписи населения.

1878 – забастовка типографских рабочих Буэнос-Айреса, ставшая первой забастовкой в истории Аргентины.

1891 – создание Гражданского радикального союза.

1896 – создание социалистической партии.

1912, февраль – принятие Закона Саенса Пенья, предусматривающего всеобщее избирательное право мужчин и тайное голосование на выборах.

1930 – генерал Хосе Феликсу Урибуру совершает государственный переворот и устанавливает свою диктатуру.

1943, 4 июня – государственный переворот, получивший название «Революция Сорок третьего».

1945, 27 марта – объявление войны Германии и Японии.

1947, сентябрь – предоставление избирательных прав женщинам.

1947, декабрь – образование Хустисиалистской (Перонистской) партии.

1949, март – принятие новой Конституции в духе хустисиалистской доктрины.

1955, сентябрь – в результате военного и гражданского восстаний, известных под названием Освободительной революции, полномочия президента Хуана Перона были досрочно прекращены.

1966, 28 июня – военный переворот, получивший название «Аргентинская революция».

1966–1973 – режим военной диктатуры.

1973–1976 – президентство Хуана Доминго Перона и его вдовы Марии Эстелы Мартинес (Исабель) де Перон, ставшей первой в мире женщиной, избранной на пост президента.

1976, 24 марта – в результате военного переворота полномочия президента Марии Эстелы Мартинес де Перон были досрочно прекращены.

1976–1983 – режим военной диктатуры, названный Процессом национальной реорганизации.

1982, апрель – июнь – Мальвинская (Фолклендская) война между Аргентиной и Великобританией, завершившаяся поражением Аргентины.

1983, октябрь – восстановление демократического президентского правления.

1991 – создание Общего рынка Юга Америки (МЕРКОСУР), в который вошли Аргентина, Бразилия, Парагвай и Уругвай.

1994 – в результате конституционной реформы принята новая Конституция.

1998–2002 – экономическая депрессия в Аргентине, получившая название «Великой депрессии».

2019, декабрь – избрание президентом Альберто Анхеля Фернандеса, занимающего эту должность по настоящее время (2023 год).

Топ-25. Самые знаменитые аргентинцы

АЙМАР, ЛУСИАНА ПАУЛА (1977) – аргентинская хоккеистка на траве, четырехкратная медалистка летних Олимпийских игр, двукратная чемпионка мира, шестикратная победительница Трофея чемпионов, трехкратная чемпионка Панамериканских игр; единственная в истории спортсменка, которая восемь раз становилась хоккеисткой года по версии Международной федерации хоккея на траве.

АЛЬБЕРДИ, ХУАН БАУТИСТА (1810–1884) – аргентинский политический деятель, либерал, автор книги «Основы и исходные положения для политической организации Аргентинской республики», которая послужила основой для аргентинской конституции 1853 года.

БЕЛЬГРАНО, МАНУЭЛЬ (1770–1820) – аргентинский политический и военный деятель, участник Майской революции 1810 года, создатель государственного флага Аргентины. С 1938 года день смерти Бельграно – 20 июня – стал в Аргентине государственным праздником, «Днем флага».

БОРДОНАБА, КАМИЛА (1984) – аргентинская актриса, певица, музыкант, театральный режиссер и модель, звезда молодежных телесериалов «Детвора» (1996–2001), «Мятежный дух» (2002–2003) и др.

БОРХЕС, ХОРХЕ ЛУИС (1899–1986) – выдающийся аргентинский писатель, поэт и публицист, один из основателей авангардизма в испаноязычной латиноамериканской поэзии.

ГАРДЕЛЬ, КАРЛОС (1890–1935) – аргентинский певец, композитор и актер, день рождения которого (11 октября) отмечается как Международный день танго.

ГИНАСТЕРА, АЛЬБЕРТО ЭВАРИСТО (1916–1983) – аргентинский композитор, работавший в жанре классической музыки и считающийся одним из наиболее выдающихся классических композиторов Латинской Америки ХХ века.

ДАРИН, РИКАРДО АЛЬБЕРТО (1957) – аргентинский актер театра и кино, режиссер и сценарист, ныне живущий в Испании; лауреат множества национальных и зарубежных кинопремий.

КАМПАНЕЛЬЯ, ХУАН ХОСЕ (1959) – аргентинский режиссер кино и телевидения, продюсер, сценарист; снятая им в 2009 году картина «Тайна в его глазах» была удостоена премии «Оскар» за лучший фильм на иностранном языке и вошла в список 250 лучших фильмов по версии IMDb.

КЛАРК, ГУСТАВО АДРИАН СЕРАТИ (1959–2014) – аргентинский певец, музыкант, композитор, один из наиболее выдающихся представителей аргентинского рока и один из самых популярных музыкантов Латинской Америки.

КОРТАСАР, ХУЛИО (1914–1984) – аргентинский прозаик и поэт, новатор-интеллектуал, создатель так называемых «антироманов» «Игра в классики» и «62. Модель для сборки», в которых не соблюдались традиционные каноны жанра.

КРИСТИАНИ, КВИРИНО (1896–1984) – аргентинский анимационный режиссер и карикатурист итальянского происхождения, один из пионеров анимации, создавший первый в мире полнометражный анимационный фильм и первый полнометражный звуковой анимационный фильм.

ЛЕЛУАР, ЛУИС ФЕДЕРИКО (1906–1987) – видный аргентинский физиолог и биохимик, первый испаноговорящий лауреат Нобелевской премии по химии, полученной в 1970 году за исследования в области метаболических путей лактозы (молочного сахара).

МАРАДОНА, ДИЕГО АРМАНДО (1960–2020) – аргентинский футболист, нападающий и атакующий полузащитник, обладатель множества трофеев и наград, считающийся одним из лучших футболистов ХХ века. Автор гола в ворота сборной Англии (1986), получившего название «Гол столетия» и признанного лучшим голом в истории чемпионатов мира.

МЕССИ, ЛИОНЕЛЬ (1987) – аргентинский футболист, нападающий, капитан сборной Аргентины, обладатель множества трофеев и наград, считающийся одним из лучших футболистов всех времен.

МОРЕЛЬ, КАРЛОС (1813–1894) – первый из аргентинских живописцев, добившихся широкой известности; автор знаменитого альбома литографий «Нравы и обычаи Рио-де-ла-Плата».

ОКАМПО, ВИКТОРИЯ (1890–1979) – аргентинская писательница, общественный и культурный деятель, одна из наиболее видных интеллектуалов своего времени, первая женщина, ставшая членом Аргентинской литературной академии (1976); Игорь Стравинский посвятил ей балет «Персефона», а Хорхе Луис Борхес – рассказ «Сад расходящихся тропок».

ПЕЛЛИ, СЕСАР (1926–2019) – аргентинский архитектор, автор многих всемирно известных построек, наиболее популярными из которых являются Башни Петронас в Куала-Лумпуре и Всемирный финансовый центр в Нью-Йорке.

ПЕРОН, МАРИЯ ЭВА ДУАРТЕ (1919–1952) – вторая жена президента Аргентины Хуана Доминго Перона, активно участвовавшая в политической и общественной жизни, что положило начало изменению представлений аргентинцев о роли женщины в обществе.

ПЕРОН, ХУАН ДОМИНГО (1895–1974) – выдающийся аргентинский государственный деятель, президент Аргентины с 1946 по 1955 год и с 1973 по 1974 год; сторонник концепции «третьего пути» между капитализмом и социализмом.

САН-МАРТИН И МАТОРРАС, ХОСЕ ФРАНСИСКО (1778–1850) – один из руководителей Войны за независимость испанских колоний в Латинской Америке, национальный герой Аргентины, глава первого правительства Перу.

ФАВАЛОРО, РЕНЕ ДЖЕРОНИМО (1923–2000) – аргентинский кардиохирург, в 1967 году впервые в мире выполнивший аортокоронарное шунтирование с использованием аутовенозных шунтов (шунтов, сделанных из вен пациента).

ФАНХИО, ХУАН МАНУЭЛЬ (1911–1995) – аргентинский автогонщик, пятикратный победитель чемпионата мира среди гонщиков в классе «Формула-1» и единственный аргентинец, ставший чемпионом мира в этой категории.

ФРАНЦИСК, ПАПА РИМСКИЙ (Бергольо, Хорхе Марио; 1936) – первый папа римский, родившийся в Южной Америке, и первый папа-неевропеец после сирийца Григория III, занимавшего Святой престол в VIII веке.

ЧЕ ГЕВАРА, ЭРНЕСТО (1928–1967) – аргентинский революционер, команданте Кубинской революции 1959 года и кубинский государственный деятель.

Краткое предисловие

История территории, на которой находится Аргентина, традиционно подразделяется на четыре периода – доколумбовский, колониальный (1536–1809), период государственного строительства (1810–1880) и современный период (с 1880 года по настоящее время).

Доколумбовский период – бесписьменный, поэтому о нем известно очень мало. Мы знаем, что человек разумный заселил Южную Америку последним из обитаемых материков. Судя по археологическим находкам, первые люди появились на территории современной Аргентины около тринадцати тысяч лет назад. Со временем часть из них перешла к оседлому образу жизни, но многие так и продолжали промышлять охотой и собирательством, благо местная природа всегда была щедра, а людей в древние времена было немного.

В конце XV века племена, жившие на северо-западе будущей Аргентины, были покорены воинственными инками, которые правили здесь до прихода испанцев в 1536 году. С появления испанцев начинается история государства Аргентина, основанного потомками первых колонистов (при всем уважении к коренным южноамериканским племенам надо подчеркнуть, что они на тот момент участия в политической жизни не принимали).

Глава первая

Cuenca del plata

Открытие Южной Америки Колумбом

Первым из европейцев на побережье Южной Америки побывал Христофор Колумб во время своего третьего плавания за океан…

Христофор Колумб родился в 1451 году в Генуе в семье небогатого торговца. Известно, что он учился в Павийском университете[3], но науками не увлекся, а пошел по стопам отца и со временем загорелся идеей доплыть до Индии морским путем, основанной на том, что наша планета имеет форму шара. Генуэзцы, которых Колумб первыми познакомил с этой идеей, ею совершенно не вдохновились, португальский король Жуан II тоже отказался финансировать этот проект. А вот католические король и королева (Фердинанд и Изабелла)[4] поддержали, но только морально – в апреле 1492 года королевская чета пожаловала Колумбу и его наследникам дворянство и пообещала ему титул вице-короля тех земель, которые он откроет или приобретет за океаном, но средства на снаряжение экспедиции Колумб должен был изыскать сам. Правда, короли согласились засчитывать ссуженные ему деньги в счет налоговых платежей.

Главным спонсором Колумба стал Мартин Алонсо Пинсон, потомственный мореплаватель, кораблестроитель и прирожденный авантюрист. Он вложил в предприятие то, что имел, организовал сбор средств и предоставил в распоряжение Колумба свой корабль «Пинта», на котором стал капитаном. Капитаном другого корабля – «Ниньо» – стал брат Мартина Висенте Яньес Пинсон, а владельцем и капитаном флагманского судна «Санта-Мария» был некий Хуан де ла Коса. На трех кораблях плыло сто человек (и уже по одному этому ясно, что корабли были небольшими).

3 августа 1492 года флотилия отплыла из испанской гавани Палос-де-ла-Фронтера. Добравшись до островов Карибского моря, два корабля вернулись обратно в марте следующего года, а «Санта-Мария», севшая на рифы у острова Гаити, стала материалом для строительства первого форта на американской земле, которую сам Колумб считал Индией. С собой он привез нескольких аборигенов, немного золота и разные диковинки.

Открытие «короткого пути в Индию» и золото вызвали большой энтузиазм, и во второй экспедиции Колумба приняло участие семнадцать судов, на которых плыли не только исследователи, но и первые колонисты. 25 сентября 1493 года Колумб отплыл из Кадиса[5] и 11 июня 1496 года вернулся обратно. На сей раз испанцы полностью покорили остров Гаити, который они назвали Эспаньолой, заложили город Санто-Доминго, исследовали южное побережье Кубы и открыли новые острова в Карибском море.

С географической точки зрения все было замечательно, а вот с экономической – не очень. Королевская чета была недовольна скудостью того, что присылал Колумб, и результатом этого недовольства стал разрыв отношений. Право снабжения «Индии» было передано флорентийскому торговому дому Медичи, представителем которого при королях был Америго Веспуччи – тот самый, от имени которого произошло название «Америка». Тем не менее Колумбу удалось сохранить монопольное право на открытие новых земель на западе, и 30 мая 1498 года он отбыл в свою третью экспедицию (на трех кораблях), в ходе которой достиг большого острова, названного им Тринидад, и проплыл вдоль южного побережья полуострова Пария[6], совершив там две высадки. Сначала Колумб принял полуостров за остров и назвал его Землей Грасия, но когда зашел в тупик в поисках западной оконечности «острова», изменил название на «Пария».[7]

Пуэбла Диоскоро. Высадка Колумба в Америке. 1862

Когда аргентинцы называют свою страну «земным раем», они повторяют слова Колумба, который писал королевской чете, что открытые им места «наиболее высокие в мире и наиболее близкие к небу» и что увиденная им река (дельта Ориноко) может вытекать из земного рая.

Так была открыта Южная Америка.

Дальше дела Колумба пошли плохо. Его младший брат Бартоломео, назначенный губернатором Эспаньолы, не смог поддерживать там должный порядок. Кроме того, доходы от новой колонии были скудными, что навлекло на Христофора и Бартоломео подозрение в присвоении казенных средств. А тут еще португалец Васко да Гама в 1498 году открыл морской путь в настоящую Индию (вокруг Африканского континента). В 1499 году было отменено монопольное право Колумба на открытие новых земель на западе, а годом позже Христофор, Бартоломео и их младший брат Диего, также служивший на Эспаньоле, были арестованы прибывшим королевским представителем Франсиско де Бобадилья и отправлены в Испанию в кандалах. Братьям удалось оправдаться, но счастливая звезда Колумба закатилась. Но, как известно, нет такого зла, которое не обернулось бы добром, – теперь заокеанские земли мог исследовать любой желающий, получивший на то королевское разрешение, обычно обходившееся в пятую часть добытых за океаном богатств.

Раздел мира между испанцами и португальцами

На момент отплытия Колумба в первую экспедицию Португалия обладала правом, предоставленным ей папским престолом, владеть землями, которые будут открыты к югу и востоку от западноафриканского мыса Бохадор, «вплоть до индийцев». Таким образом, земли, открытые Колумбом, принадлежали португальцам, но Испания[8] была с этим не согласна – она настаивала на праве первого открытия.

Если бы Португалия смогла настоять на своем, то Аргентина, вместе со всей Латинской Америкой, стала бы португалоязычной. Но в спор между двумя сильнейшими морскими державами того времени вмешался папский престол. В булле[9] «Inter caetera»[10], выпущенной папой Александром VI в мае 1493 года, мир был разделен следующим образом – все земли, лежавшие «к западу и югу» от линии, соединяющей полюса Земли и проходящей в ста лигах[11] западнее и южнее любого из островов Азорского архипелага и архипелага Зеленого мыса, отходили к Испании[12]. В немного уточненном виде эта граница была подтверждена соглашением между Испанией и Португалией, заключенным в 1494 году в кастильском городе Тордесильяс и потому получившим название Тордесильясского договора.

В то время казалось, что мир должен принадлежать испанцам и португальцам, ведь кто владеет морями, тот владеет миром, но французы, англичане и голландцы с этим не согласились… Впрочем, это неважно, поскольку до тех мест, где впоследствии было образовано аргентинское государство, их руки не дотянулись.

Алонсо де Охеда и Пералонсо Ниньо продолжают дело, начатое Христофором Колумбом

18 мая 1499 из Кадиса отплыл в Новый Свет Алонсо де Охеда, участник второго плавания Колумба. Флотилия Охеды состояла из трех кораблей, два из которых были снаряжены на деньги, предоставленные домом Медичи, поэтому для контроля (а также следуя пробудившейся жажде путешествий) Охеда сопровождал Америго Веспуччи. В составе экспедиции были и другие участники второго плавания Колумба, например Хуан де ла Коса.

Охеде довелось видеть составленную Колумбом карту залива Пария и островов, на которых индейцы добывали жемчуг. Правда, с жемчугом Охеде не повезло (почему, будет сказано чуть позже), но зато была довольно подробно исследована значительная часть северного побережья Южной Америки. В июне 1500 года Охеда вернулся обратно и начал готовиться к следующему плаванию, надеясь, что оно окажется более прибыльным…

В начале июня 1499 года в Новый Свет отплыл еще один спутник Колумба – Пералонсо Ниньо, участник третьего плавания, в котором, к слову, участвовал и Америго Веспуччи. Ниньо плыл на единственном корабле, водоизмещением около пятидесяти тонн, снаряженном на деньги севильского банкира Луиса Герра. Капитаном корабля был брат Луиса Кристоваль. По сути, экспедиция Ниньо была семейным предприятием братьев Герра, в котором сам он был не столько партнером, сколько проводником.

Отплыв позже Алонсо де Охеды, Ниньо раньше него добрался до полуострова и острова Маргарита, которому Колумб дал такое название из-за обильно добывавшегося здесь жемчуга.[13] На долю Охеды практически не досталось жемчуга, поскольку всё скупил Ниньо – кто раньше успевает, тому Бог помогает. В конечном итоге Ниньо привез в Испанию более тридцати восьми килограммов жемчуга, сторицей окупив все расходы. Его успех дал мощный стимул заокеанским плаваниям, но для нашей истории имеет значение не только это, но и исследовательская деятельность Ниньо, в частности, открывшего залив Кариако[14]. Эта книга посвящена Аргентине, но рассказ о ней был бы неполным без общего представления о том, как был открыт европейцами Южноамериканский континент, так что и соседним странам нужно уделить немного внимания.

Педру Кабрал открывает Бразилию, уже открытую Винсенте Пинсоном

Педру Алвариш Кабрал родился в 1467 году в знатной португальской семье, ведущей свое происхождение от легендарного Карана, основателя Македонского царства. Каран считался потомком еще более легендарного Геракла, а тот, в свою очередь, был сыном самого Зевса-громовержца. Пожалуй, более впечатляющей родословной нельзя было и желать, но в Португалии существовали и более знатные и более богатые семейства.

Подобно многим дворянским отпрыскам, Кабрал начинал карьеру при дворе. Звездный час его пробил в 1500 году, когда португальский король Мануэл I Счастливый, вдохновленный успешным плаванием Васко да Гамы в Индию, решил отправить туда вторую экспедицию из тринадцати кораблей и тысячи двухсот человек и поставил во главе ее Педру Кабрала. Главе экспедиции не требовался морской опыт, ведь под его началом были опытные мореплаватели (такие, например, как Бартоломеу Диаш[15].) Глава должен был обладать тремя качествами – пользоваться полным доверием короля, уметь держать своих подчиненных в железном кулаке и обладать знатным происхождением, – иначе включенные в экспедицию дворяне не стали бы ему подчиняться.

Нет более увлекательного занятия, чем считать деньги в чужом кармане. Давайте посмотрим, сколько должен был получить Кабрал за руководство экспедицией. Десять тысяч золотых крузаду (одна такая монета в то время весила чуть меньше четырех граммов) плюс право беспошлинной продажи Палате Индии шестисот кинталов[16] молотого черного перца, который в то время был королем специй. С учетом того, что транспортировку перца обеспечивала корона, при освобождении от пошлины на один потраченный крузаду можно было заработать десять – в Индии кинтал перца обходился в три крузаду, а в Палате Индии, имевшей монополию на ввоз пряностей в Португалию, оптовая цена кинтала доходила до тридцати трех крузаду. Стало быть, на перце Педру Кабрал мог заработать восемнадцать тысяч крузаду. Но это не все – он также имел право беспошлинного ввоза десяти ящиков с пряностями, более дорогими, чем перец. Допустим, что один ящик приносил пятьсот крузаду прибыли (это минимум), – и получим еще пять тысяч крузаду. Итого тридцатидвухлетний сеньор Кабрал мог заработать тридцать три тысячи крузаду – замечательный бизнес! Правда, и опасностей на пути было великое множество…

9 марта 1500 года экспедиция отплыла из Лиссабона. По совету Диаша корабли старались держаться подальше от африканского берега, чтобы избежать встречных ветров и течений. Да и африканские аборигены не произвели на первооткрывателя этих мест Васко да Гаму хорошего впечатления – во время вынужденной стоянки недалеко от мыса Доброй Надежды он был ранен в ногу во время стычки с ними.

Возле экватора все двенадцать кораблей (один по пути исчез, и судьба его неизвестна) были подхвачены Южным Пассатным течением, которое повлекло их на запад. 24 апреля Кабрал высадился на не значившуюся на картах землю, которую он назвал островом Вера-Круш[17] и объявил владением португальской короны. Встреченные португальцами аборигены были настроены дружелюбно. Отправив самый маленький из кораблей с отчетом об открытии в Лиссабон, Кабрал отплыл в Индию…

После знакомства португальцев с окрестными землями остров Вера-Круш был переименован в Землю Санта-Круш[18]. Так была открыта Бразилия.

Карта Бразилии в Атласе 1519 года

А что же испанцы? О, испанцы побывали на территории современной Бразилии немного раньше португальцев. В декабре 1499 года из гавани, расположенной на мысе Палос[19], во главе флотилии из четырех судов отплыл Висенте Яньес Пинсон, принимавший участие в первой экспедиции Христофора Колумба. Предприятие было частным – Пинсон снарядил экспедицию на паях с родственниками. Став первыми испанцами, которые пересекли экватор, члены экспедиции 26 января 1500 года прибыли к мысу Сан-Роки, самой западной точке на изгибе бразильского побережья. Пинсон высадился на берег, поставил на нем несколько деревянных крестов, объявил открытую землю своим владением, а мыс назвал мысом Утешения – ну наконец-то доплыли!

От мыса Утешения Пинсон поплыл на северо-запад, добрался до устья Амазонки, где уже успел побывать Америго Веспуччи, и в конечном итоге доплыл до Багамских островов, потеряв по пути два из четырех кораблей. В Испанию Пинсон вернулся 29 сентября 1500 года. Предприятие оказалось убыточным – два десятка рабов и небольшое количество заокеанской древесины не смогли окупить расходов. Но зато Висенте Пинсон обеспечил себе место в истории.

Гонсалу Коэлью не находит ни золота, ни серебра

В 1501 году король Мануэл I отправил опытного мореплавателя Гонсалу Коэлью исследовать землю, открытую Педру Кабралом. В первую очередь короля интересовали золото и серебро. Во время подписания соглашения в Тордесильяс мир делился вслепую, наугад, поскольку обе стороны были крайне плохо знакомы с географией Атлантики. «Наугад» оказался выгодным для португальской короны, которая на законных основаниях смогла наложить руку на Землю Санта-Круш.

Экспедиция Коэлью, отплывшая из Лиссабона 10 мая 1501 года, состояла из трех каравелл.[20] Спутником Коэлью был Америго Веспуччи, который участвовал в экспедиции по приглашению короля Мануэла I как человек, имевший опыт плавания за океан.

17 августа того же года флотилия достигла бразильского берега (правда, бразильским его станут называть немного позже). Побережье было исследовано на большом участке между пятой и двадцать пятой южными широтами. На сей раз португальцам попались недружелюбные аборигены – они убили одного моряка, а двое пропали без вести, и можно предположить, что они тоже были убиты. Пылкий Веспуччи настаивал на том, чтобы наказать аборигенов, но Коэлью предпочел не ввязываться в столь рискованную авантюру, как карательный поход по совершенно незнакомой местности.

Незадолго до прибытия Коэлью, в конце 1500 и начале 1501 года, восточное побережье Южной Америки с седьмой по шестнадцатую параллель было исследовано секретной испанской экспедицией под командованием Алонсо Велеса де Мендосы, главным штурманом которого был Бартоломе Рольдан. Но португальцы об этом не знали и чувствовали себя первооткрывателями этих диких и бедных мест. Да – бедных: ни золота, ни серебра, ни жемчуга, подобного тому, что добывали севернее, на Карибском побережье… Правда, здесь можно было найти древесину весьма высокого качества, но ни одно дерево не может сравниться с золотом.

Первая из каравелл экспедиции вернулась в Лиссабон 24 июня 1502 года, а вторая, на которой плыл Коэлью, – 6 сентября (третью каравеллу пришлось сжечь на обратном пути, поскольку она пришла в негодность). Не удовлетворившись результатами экспедиции, король Мануэл I снова отправил Коэлью за океан, на этот раз на шести кораблях, одним из которых командовал Веспуччи. 10 мая 1503 года Коэлью снова отплыл из Лиссабона, а 28 июня следующего года вернулся обратно на двух кораблях с грузом древесины. В принципе, качественная древесина окупала транспортные расходы, но португальский король рассчитывал на большее.

Завоевание Перу испанцами

В 1519 году испанский конкистадор[21] Педро Ариас де Авила основал город Панама. Конкистадоры, мягко говоря, были далеки от идеала, но даже среди них Педро де Авила выделялся алчностью и жестокостью. Однако основание Панамы стало первым шагом в исследовании западного побережья Южной Америки и создало предпосылки для завоевания Перу.

Один из подчиненных Авилы по имени Паскуаль Андагоя в 1522 году прошел от Панамского залива на юг вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки до дельты реки Сан-Хуан и вернулся в Панаму с информацией о богатой империи Перу (Биру), находящейся где-то на юге, в горах, близ побережья.

Болезнь помешала Авиле воспользоваться добытой информацией, но это сделал другой испанец, Франсиско Писарро-и-Гонсалес, прибывший в Америку с Алонсо де Охедой и находившийся на службе у Педро де Авилы. Писарро удалось собрать средства, достаточные для снаряжения двух кораблей и найма сотни с небольшим солдат. В ноябре 1524 года он отплыл из Панамы, но из-за нехватки провизии не смог продвинуться на юг дальше, чем Паскуаль Андагоя.

В ноябре 1526 года Писарро отправился во второе плавание на юг, тоже на двух кораблях. Со многими приключениями и длительными остановками ему удалось проплыть на юг около шестисот миль и к апрелю 1528 года добраться до северо-западной области империи Перу, которая называлась Тумбес. Местные жители встретили испанцев весьма радушно и дали им возможность ознакомиться со всем, что их интересовало. Отсюда Писарро предпринял одну вылазку дальше на юг, в ходе которой достиг девятой параллели южной широты. В конце 1527 года Писарро вернулся в Панаму с многочисленными доказательствами существования Перу, среди которых были и два перуанских мальчика, отданных ему для изучения испанского языка. Однако новый губернатор Панамы Педро де лос Риос, сменивший Педро де Авилу во время отсутствия Писарро, не дал разрешения на подготовку третьей экспедиции. Писарро пришлось отправиться в Испанию, где он сразу же по прибытии угодил в тюрьму за неуплату долгов…

Но Писарро повезло – его рассказами о Перу заинтересовался испанский король Карл I, внук Филиппа и Изабеллы, более известный как император Священной Римской империи Карл V. По приказу короля Писарро был освобожден и назначен губернатором еще не завоеванного Перу. Правда, на этом королевская милость заканчивалась. Снаряжаться в завоевательный поход Писарро предстояло на собственные средства, причем срок для подготовки ему был предоставлен недолгий – всего полгода. Благодаря тому, что рассказы Писарро подтверждались убедительными доказательствами, он смог в достаточно короткий срок собрать необходимую сумму. К тому времени в Испании и Португалии уже сложилось правило «ваш кошелек и моя шпага» – богачи охотно ссужали деньгами храбрых авантюристов, готовых рисковать жизнью ради наживы.

27 декабря 1530 года отряд Писарро, состоящий из ста восьмидесяти человек (!), отплыл из Панамы на трех кораблях… Так началось завоевание Перу. По ходу дела к Писарро прибывало пополнение – многим хотелось успеть к дележу жирного перуанского пирога. Кроме того, к конкистадорам присоединялись племена, покоренные инками – титульной нацией империи, известной европейцам под названием Перу. 15 ноября 1533 года конкистадоры взяли столицу инков Куско и поставили правителем Манко Инку Юпанки, о котором Писарро писал в своем дневнике, что «он был благоразумным и энергичным молодым человеком, предводителем индейцев, которые находились там [в Куско] в это время, и вдобавок законным наследником имперского престола». Впоследствии Манко Инка Юпанки восстал против испанского владычества, и это восстание было не единственным, но испанцам удалось сохранить контроль над Перу – местные жители не могли победить в противоборстве с великой державой.

Д.Э. Милле. Писарро берет в плен правителя перуанских инков. 1845

Прежде, чем перейти к рассказу о колонизации северо-восточной части Южной Америки, нужно упомянуть о выкупе, заплаченном конкистадорам императором Атауальпой, которому марионеточный правитель Манко Инка Юпанки приходился братом. Коварно захваченный испанцами Атауальпа предложил в обмен за свою свободу заполнить до потолка золотом помещение, в котором его держали закованным. Услышав столь щедрое предложение, Писарро пришел в замешательство, которое простодушный Атауальпа истолковал как несогласие и предложил вдобавок заполнить серебром соседнее помещение. «Оно вдвое меньше этого», – сказал Писарро. «Тогда заполним его дважды», – ответил Атауальпа.

Выкуп Атауальпы, ставший одним из крупнейших военных трофеев в истории человечества, составил около шести тонн золота и около двенадцати тонн серебра. Но Атауальпа не получил взамен свободу – его обвинили в убийстве собственного брата Уаскара и приговорили к смертной казни через сожжение, которую пообещали заменить удушением, если Атауальпа согласится принять католичество. Согласно верованиям инков, загробная жизнь была невозможна без сохранения тела, так что Атауальпа принял условие и 26 июля 1533 года был задушен гарротой[22]. Примечательно, что выступление против брата не попадало под юрисдикцию испанского суда, поскольку было совершено до установления власти испанской короны над империей инков. Но кого волновали подобные детали? Из выкупа Атауальпы корона получила примерно двенадцатую часть – сто тысяч золотых песо и пять тысяч серебряных марок, а на долю Франсиско Писарро пришлось немногим более пятидесяти семи тысяч золотых песо и две тысячи триста пятьдесят серебряных марок.[23]

Хуан Диас де Солис и Себастьян Кабот доходят до Сладкого моря каждый своим путем

Уроженец Севильи Хуан Диас де Солис в свое время был навигатором у Висенте Пинсона, а с 1512 года стал главным кормчим Вест-Индии после смерти ранее занимавшего эту должность Америго Веспуччи. Основной обязанностью главного кормчего было составление и обновление навигационных карт. 8 октября 1515 года Солис отплыл из Испании на трех кораблях и в феврале 1516 года достиг залива Ла-Плата, который из-за своей пресной воды был назван «Сладким морем».[24] Солис с несколькими моряками высадился на левом берегу и был атакован местными жителями. Все высадившиеся, кроме пятнадцатилетнего Франсиско дель Пуэрто, были убиты и съедены. Пуэрто спасла его молодость. Индейцы поедали убитых врагов не по причине нехватки пропитания (его здесь в те благословенные времена было с избытком), а в ритуальных целях – для того, чтобы забрать их силу. Поедать слабого юношу не имело смысла, поэтому Пуэрто и остался в живых. Испанцы наблюдали за этой драмой с кораблей, но сделать ничего не могли (или не очень-то хотели, кто их теперь разберет). Продолжать экспедицию без руководителя было бессмысленно, и корабли вернулись в Испанию.

Пуэрто оставался у индейцев более десяти лет. Отношение к нему было хорошим, он выучил язык, усвоил местные обычаи, короче говоря – стал настоящим индейцем и очень пригодился мореплавателю-итальянцу Себастьяну Каботу, приплывшему к Сладкому морю в феврале 1527 года. Испанская корона поручила Каботу исследовать путь через Магелланов проливом к Молуккским островам, которыми в то время владели португальцы (испанцам хотелось привести к островам свои военные корабли из Вест-Индии). Однако недалеко от Сладкого моря флагманское судно, на котором плыл Кабот, потерпело крушение, и трем другим кораблям исследовательской флотилии пришлось задержаться до тех пор, пока на замену утраченному не было построено новое, небольшое, судно. Идти в Тихий океан без флагманского корабля Кабот не захотел и решил вместо этого исследовать близлежащие места, благо они пока еще оставались «белым пятном» на карте.

Провидению было угодно избрать Кабота для великого дела – на берегу реки Парана он построил форт Санкти-Спириту[25], который стал первым испанским поселением на аргентинской земле. Двумя годами позже этот форт сожгли индейцы, но тем не менее первый камень в фундамент государства Аргентина был заложен. Сладкое море находилось западнее демаркационной линии, установленной Тордесильясским договором, так что принадлежность окрестных земель испанской короне не вызывала сомнений.

Кабот плавал вверх по Паране и Парагваю в поисках Серебряных гор, находившихся в королевстве Белого короля, о которых ему рассказал Франсиско дель Пуэрто. Скорее всего, так местные жители называли империю инков, но Пуэрто сообщил, что она находится к северу от залива Ла-Плата, и Кабот искал серебро там, где его не было. Испанцы не смогли поладить с местным населением и часто вступали с ним в стычки. Ряды испанцев редели, враждебность индейцев росла, и после того, как были сожжены форт Санкти-Спириту и один из кораблей, Кабот предпочел больше не искушать судьбу и вернулся в Испанию. Вернулся с пустыми руками и с легендой о Белом короле и его Серебряных горах…

Низменность, расположенная в бассейне Параны и Уругвая, получила название Cuenca del Plata («Серебряная низменность»), а Mar Dulce было переименовано в Río de la Plata («Серебряную реку»). Да и название «Аргентина» образовано от латинского слова «argentum» («серебро»).

Педро де Мендоса основывает первый Буэнос-Айрес

Достигнув тридцатилетнего рубежа, знатный испанец Педро де Мендоса, проявивший себя и на придворном, и на военном поприще, решил круто изменить свою жизнь, а именно – попытать счастья за океаном. Связи обеспечили ему должности аделантадо,[26] генерал-капитана и главного судьи Новой Андалусии, территория которой могла простираться на двести лиг к югу от Нового Толедо, где правил Диего де Альмагро. «Могла простираться», а не «простиралась», поскольку эти земли еще предстояло завоевать. Чтобы было понятнее – северная граница владений Педро де Мендосы проходила примерно по двадцать пятой южной параллели, на которой расположен Асунсьон, а южная – по тридцать пятой параллели, немного южнее Ла-Платы[27]. Что же касается должностей, то Педро де Мендоса объединял в своем лице гражданскую, военную и судебную власть, иначе говоря – получил неограниченные диктаторские полномочия. Цена была стандартной – новые земли предстояло исследовать, отвоевывать и осваивать самостоятельно, за свой счет. Император Карл V (он же – испанский король Карл I) ограничился тем, что дал Мендосе две тысячи человек и тринадцать кораблей. Но дело того стоило, ведь площадь Новой Андалусии превосходила площадь Пиренейского полуострова.

Правда, имелось одно каверзное обстоятельство. Последующие пожалования короны могли «накладываться» на пожалования, которые были сделаны ранее, поскольку один человек мог не справиться, точнее – не мог справиться с освоением огромных пространств.

Первоочередной и наиболее выполнимой задачей Мендосы стала колонизация Лаплатской низменности вдоль течения Параны и, разумеется, поиск Серебряных гор или просто гор серебра; впрочем, золото тоже пришлось бы весьма кстати, ведь расходы хотелось окупить как можно скорее.

Аделантадос[28] часто называют губернаторами, но эти два понятия не являются синонимичными, поскольку аделантадо имел гораздо более широкие полномочия, чем губернатор, и имел гораздо больше самостоятельности, в частности – сам формировал свой бюджет. Практически полная самостоятельность при большом удалении от метрополии вызывала стремление к полной автономии, поэтому со временем на смену аделантадос пришли губернаторы – обычные чиновники, которых правительству проще было контролировать.

С одной стороны, Мендоса был полностью свободен в своих действиях, но с другой, на него налагались определенные обязательства по строительству фортов и дорог, а также по перевозке колонистов из метрополии, которую организовывали аделантадо. «Прыжок в неизвестность» (а как иначе можно назвать столь рискованную затею?) мог окупиться сторицей, ведь аделантадо официально получал большую долю добытых богатств, правда, и расходов приходилось нести много. Отдельным «бонусом» была возможность передачи власти над колонией по наследству – это не прописывалось официально, но подразумевалось. А от наследственной передачи власти над удаленным владением до полной самостоятельности рукой было подать. Правда, Мендоса не добыл счастья вдали от родины. Он болел застарелым сифилисом, и три года, проведенных в Южной Америке, оказались чрезмерным испытанием для подорванного болезнью здоровья – в 1537 году Мендоса умер по пути обратно в Испанию.

Но в 1534 году Педро де Мендоса был полон если не сил, то хотя бы надежд – его давняя мечта, осуществления которой он ждал целых пять лет, с 1529 года, когда предложил императору свои услуги по исследованию заокеанских земель (мельницы Господни, как известно, мелют медленно), наконец-то сбылась! Плавание оказалось не совсем удачным, потому что недалеко от бразильского побережья флотилию настиг сильный шторм, потопивший два из тринадцати кораблей, но тем не менее большая часть экспедиции во главе с Мендосой в начале января 1535 года благополучно высадилась в заливе Ла-Плата. Здесь их ждало безрадостное зрелище: форты, построенные Себастьяном Каботом, были разрушены, и колонизацию пришлось начинать с нуля.

2 февраля 1536 года Педро де Мендоса основал на западном берегу Ла-Платы, к югу от дельты Параны, форт Пуэрто-Санта-Мария-де Буэнос-Айрес, известный как «первый Буэнос-Айрес». Согласно императорскому повелению, за первые два года следовало основать три форта, которые должны были стать центрами колонизации местных земель. Первый Буэнос-Айрес ставился наскоро, поэтому защитную стену соорудили из самана. В целом она служила довольно надежной защитой, поскольку имела трехфутовую толщину, но после каждого дождя ее приходилось чинить.

Буэнос-Айрес после основания в 1536 году

Однако починка стены была меньшей из проблем, обрушившихся на колонистов. Припасы, оставшиеся после плавания, были скоро съедены, побережье не могло прокормить две с половиной тысячи людей, а соваться в пампу[29], не зная что и как, испанцы не рисковали. Начался голод, сокративший число колонистов до пятисот шестидесяти. Поддержку им оказали местные жители из племени керанди, которые делились с ними едой, несмотря на то что сами питались не очень-то обильно. Хорошие отношения могли бы перерасти в крепкий взаимовыгодный союз, но отношение испанцев и прочих европейцев к аборигенам было сугубо потребительским – они только брали, не собираясь давать взамен ничего. Пока аборигены делились, обстановка была мирной, но когда они перестали проявлять щедрость, их начали грабить. Доминиканский монах Бартоломе де лас Касас, ставший первым постоянным епископом мексиканского Чьяпаса[30], в своем «Кратком отчете об опустошении Индий» пишет, что «некий Педро де Мендоса» приказал своим людям отправиться в одну индейскую деревню за едой, где те убили более пяти тысяч индейцев (и это только один случай из многих).

На общее отношение колонистов к местным жителям накладывался произвол, вызванный анархией, – больной аделантадо, проводивший большую часть времени в постели, не мог должным образом контролировать своих подчиненных, и те творили, что им вздумается. Индейцы, в свою очередь, прикладывали все усилия, чтобы изгнать чужаков со своей земли, и отчасти им это удалось – в 1541 году испанцы были вынуждены оставить Буэнос-Айрес, который они перед уходом сожгли. Новым центром колонизации стал форт Асунсьон, основанный в августе 1537 года Хуаном де Айоласом, которого Мендоса назначил вместо себя капитан-генералом. Айолас плавал вверх по Паране в поисках Серебряных гор, сумел наладить хорошие отношения с местными жителями (сначала повоевали, потом замирились) и построил здесь форт, жить в котором было гораздо спокойнее, чем в многострадальном Буэнос-Айресе.

Уход испанцев от залива Ла-Плата был временным, обусловленным сложившейся ситуацией. Все понимали: на берегу удобного для судоходства залива, у впадения в океан двух полноводных и протяженных рек непременно должен стоять портовый город. В 1580 году Буэнос-Айрес был основан повторно, правда, сначала он долгое время был не торгово-перевалочным центром, а пунктом встречи редких кораблей и основным источником дохода для портеньос[31] служила контрабанда. Испанские колонии Нового Света не могли свободно торговать между собой, право на торговые операции монополизировала метрополия, и это создавало широкие возможности для контрабандистов.

Главным портом Южной Америки в XVI веке был Портобело, расположенный на северном побережье. Свое название Портобело[32] получил заслуженно – гавань там была глубокой и удобной. Оттуда грузы по суше перевозились на юг, до Панамы, где снова загружались на корабли и по Тихому океану следовали до порта Кальяо[33], откуда развозились по суше к местам назначения. Испанцы не могли позволить себе использовать несколько портов, поскольку на море свирепствовали английские и прочие корсары, грабившие одиночные корабли и мелкие флотилии. Для того, чтобы обезопаситься от грабежа, приходилось формировать крупные караваны из нескольких десятков судов, которые отправлялись под охраной из военных кораблей. Можно представить, сколь внушительное зрелище представлял собой такой караван…

Жители Буэнос-Айреса убеждены в том, что их город – самый старый в Аргентине, и в том же убеждены жители Сантьяго-дель-Эстеро[34], основанного в 1554 году испанцами, прибывшими из Перу. Все зависит от подсчета – принимать во внимание тридцать девять лет, прошедшие от уничтожения первого Буэнос-Айреса до основания второго, или не принимать. Если не принимать, то Сантьяго-дель-Эстеро становится старейшим из аргентинских городов. На втором месте стоит Тукуман[35], основанный в 1565 году, на третьем – Кордоба (1573 год), а Буэнос-Айрес попадает на четвертое место.

Кстати говоря, название Рио-де-ла-Плата[36] оказалось соответствующим действительности. Хотя серебра на берегах реки и не нашли, но зато по ней перевозили к восточному побережью континента перуанское серебро.

С открытиями и исследованиями мы на этом заканчиваем и переходим к повседневной жизни.

Глава вторая

Эпоха правления испанских наместников

Новая Андалусия – провинция Рио-де-ла-Плата – выделение провинции Парагвай

Провинция Новая Андалусия, со временем выросшая в государство Аргентина, была образована указом императора Карла V от 21 марта 1534 года. Первым губернатором стал упоминавшийся выше аделантадо Педро де Мендоса. В 1549 году Новая Андалусия была переименована в провинцию Рио-де-ла-Плата – топонимы начали «отвязывать» от метрополии и «привязывать» к местной географии.

До 1542 года губернаторство напрямую подчинялось Королевскому совету и военному комитету по делам Индий,[37] а затем перешло в подчинение новосозданного вице-королевства Перу, которое со временем взяло под свой контроль всю испанскую Южную Америку. Указом короля Филиппа III от 16 декабря 1617 года из провинции Рио-де-ла-Плата была выделена провинция Парагвай. Этого требовали реалии – население провинции росло, различия между разными областями прорисовывались все отчетливее и отчетливее, и управлять большой территорией из одного центра стало сложно.

После Педро де Мендосы аделантадо был назначен Альвар Нуньес Кабеса де Вака, прибывший сюда в 1540 году, но реальная власть в провинции была в руках Доминго Мартинеса де Ирала, внесшего огромный вклад в закрепление здесь испанского владычества. Ирала был сыном небогатого баскского дворянина. Двадцати шести лет от роду он прибыл в Новый Свет вместе с Мендосой. Он показал себя хорошим офицером и вдобавок умел находить общий язык с людьми, благодаря чему в августе 1538 года был избран генерал-капитаном Рио-де-ла-Платы. На землях, часто подвергавшихся нападению аборигенов, создавались так называемые «генерал-капитанства», главы которых (генерал-капитаны) обладали как военной, так и гражданской властью. В процедуре избрания на столь высокую должность, не свойственную тем недемократическим временам, не было ничего удивительного. Карл V поступил весьма мудро, предоставив конкистадорам право выбирать своего командующего. Подобный подход не только избавлял Военный комитет по делам Индий от лишних хлопот, но и ставил над людьми командира, которому они охотно подчинялись. А вот у того же Альвара де Ваки отношения с подчиненными никак не желали складываться нужным образом, и его правление (в большинстве своем – чисто номинальное) закончилось восстанием. Обратно в Испанию Вака плыл в кандалах, а по прибытии был сослан в африканские владения испанской короны по обвинению в измене. И пусть спустя некоторое время Карл V помиловал его – дело не в этом, а в том, что в колониях недовольство подчиненных могло дорого обойтись командиру.

Доминго Мартинес де Ирала

Мартинес де Ирала организовывал исследовательские экспедиции, твердой рукой поддерживал порядок, и в 1552 году Карл V наконец-то назначил его аделантадо, положив конец условному «двоевластию» в Рио-де-ла-Плате. Правление Иралы продолжалось до его кончины, наступившей в 1556 году, после чего власть перешла в руки Гонсало де Мендосы, младшего брата Педро де Мендосы. Он оказался достойным преемником и за два года своего правления успел сделать многое… Впрочем, времена изменились, и сама жизнь требовала от наместников осваивать новые земли и закладывать новые города – аппетиты колонистов росли, и число их увеличивалось с каждым годом.

Административное устройство испанских колоний

Верховная власть над всеми испанскими владениями принадлежала королю, который руководил колониями через Королевский совет и военный комитет по делам Индий. Этот орган ведал всеми колониальными делами, начиная с административных назначений и заканчивая деятельностью церкви. Представителями высшей власти на местах были вице-короли, полномочия которых были весьма широкими. Первым вице-королевством стала Новая Испания, образованная в 1535 году. В ее состав вошли североамериканские и филиппинские колонии.

В ноябре 1542 года, после того как конкистадоры во главе с Франсиско Писарро покорили империю инков, было создано вице-королевство Перу со столицей в Лиме. Первым вице-королем стал Бласко Нуньес Вела, которому император Карл V, помимо прочего, поручил воплотить в жизнь недавно принятые законы, защищающие права коренного населения колоний. Эти законы разработал уже знакомый читателям монах Бартоломе де лас Касас, который по прибытии в Новый Свет поддерживал жестокое, если не сказать варварское, отношение испанцев к аборигенам, но вскоре убоялся, что Испания может рухнуть под ударом божественного возмездия, а заодно обдумал перспективы обращения индейцев в христианство. Карлу V идеалы гуманизма были чужды, но навлекать «казни египетские» на свою голову ему не хотелось, а вот идея превращения «диких варваров» в добрых христиан пришлась по душе.

Генерал-капитанства, появившиеся в колониях до вице-королевств, вошли в их состав, но не исчезли навсегда. В будущем генерал-капитанства создавались для оптимизации управления какими-то отдаленными территориями. Статус генерал-капитанов был ниже статуса вице-королей (первых назначал Совет по делам Индий, а вторых – король, по представлению Совета) и полномочий у них было меньше. Но и те и другие обладали правом назначения губернаторов провинций. Кстати говоря, разбросанные по местам военные гарнизоны подчинялись напрямую вице-королям, минуя губернаторов.

Для всех колониальных руководителей основная задача была одной и той же – обеспечивать приток денег в королевскую казну. Можно сколько угодно рассуждать о великой миссии европейцев, принесших покоренным народам цивилизацию и прочие блага, но на деле миссия у колонизаторов была одна: выкачать из колоний как можно больше денег и прочих благ. Для надзора над местной администрацией король назначал особых чиновников, называвшихся «коррехидорами»[38]. На территориях, в основном населенных индейцами, с целью предотвращения злоупотреблений (эксплуатации) создавались особые административные единицы, находящиеся под прямым управлением короны, – коррехимьенто, главы которых тоже назывались коррехидорами, но полномочия у них были далеко не те, что у королевских контролеров.

Полномочия вице-королей были весьма широкими, но, в отличие от аделантадос, законодательной и судебной властью они не обладали. Эти полномочия были переданы аудиенсиям, которые в колониях сильно отличались от тех, что были в метрополии, иначе говоря – были не только апелляционной судебной инстанцией, но также обладали законодательной и отчасти исполнительной властью, а кроме того, осуществляли надзор за деятельностью вице-королей и генерал-капитанов, сообщая королю обо всех нарушениях. Корона извлекла полезный урок из проблем, создаваемых чересчур независимыми аделантадос, и сделала так, чтобы отныне вся полнота власти в колониях не сосредотачивалась бы в одних руках.

Городами управляли кабильдос[39] – органы самоуправления, подобные тем, что существовали в Испании. Но если кабильдос метрополии к XVI веку утратили большую часть своей автономии, то в колониях дело обстояло иначе. Несмотря на законодательное давление короны, местные городские советы пользовались широкой самостоятельностью и со временем превратились в оплоты местной знати, для которой они служили единственной формой политического самовыражения – все прочие ключевые должности в административном и военном аппаратах обычно занимались людьми, прибывшими из Испании. «Испанская» знать считалась более высокой по статусу и смотрела на местных идальго свысока, и со временем от искры этого неравенства в колониях вспыхнуло пламя национально-освободительной борьбы. Потомков колонистов можно было понять: их предки смогли обосноваться и выжить в суровых местных реалиях, сами они тоже подвергались многим испытаниям, о которых жители метрополии и понятия не имели, так почему же приезжие считают себя выше них? Кстати говоря, в суровых местных реалиях кабильдос приходилось и организовывать сопротивление нападениям индейцев, и вершить суд, если больше некому было этим заняться, и руководить освоением прилегающих земель… По сути, каждое кабильдо в колонии представляло собой миниатюрное губернаторство.

Церковь, которая формально была самостоятельной и подчинялась только королю, играла в колониях не только религиозную, но и политическую роль: контролировала деятельность администраторов, служила связующим звеном между различными властными структурами, обеспечивала гармоничное сосуществование власти и населения.

Энкомьенда и Репартимьенто

Единственным источником доходов для колонистов начального периода был труд индейцев. Форму порабощения местного населения колонисты цинично назвали энкомьендой[40] – индейцы, якобы неспособные позаботиться о себе самостоятельно, передавались на попечение колонистам, которые безжалостно их эксплуатировали – заставляли работать на себя или взимали оброк. Энкомьенда была грантом, который корона выдавала конкретному лицу, называемому энкомендеро, а взамен энкомендеро обязывался нести королевскую службу – типичные отношения вассала и сюзерена.

Формально энкомендеро должен был заботиться о своих подопечных – давать им кров и еду, защищать от нападений, заботиться о спасении их душ, обучать испанскому языку и т. п. На деле же забота у энкомендеро была всего одна – выжать из своих подопечных как можно больше. Корона считала коренных жителей своими «свободными вассалами» и запрещала их обращение в рабство, но при большом желании всегда можно найти лазейку – разве не так?

Если индейцев недоставало, можно было захватывать их, поскольку закон разрешал покорять враждебные племена силой оружия. Спровоцировать конфликт, который можно было истолковать как «проявление враждебности», не составляло труда, а иногда мнимая враждебность существовала только на бумаге, ведь проверкой обстоятельств никто не утруждался.

Помещик наказывает индейца. Кодекс Кингсборо

Сохранилось довольно много свидетельств безжалостной эксплуатации индейцев в рамках энкомьенды (в основном письма монахов, бывших очевидцами событий). Индейцев насильственно перемещали из обжитых мест для работы на рудниках или каком-нибудь строительстве, работать приходилось буквально от зари до зари, в результате хозяйства индейцев приходили в запустение. Широко практиковалось привлечение к труду детей, работы велись без выходных и т. п. Подобная эксплуатация вынуждала многих индейцев бросать обжитые земли и уходить в труднодоступные места, в результате чего корона теряла подданных. Но в этих труднодоступных местах не всегда получалось прокормиться, и в результате индейцы начинали нападать на испанцев, добывая необходимое грабежом, – таким образом, энкомьенда превращала мирных индейцев в бандитов.

Довольно скоро испанскому правительству стало ясно, что вреда от энкомьенды больше, чем пользы, и что в существующем виде эта система не поддается контролю – нельзя же приставить надсмотрщика к каждому энкомендеро. К тому же кроме экономического вреда энкомьенда могла нанести и политический – богатея на эксплуатации коренного населения, энкомендерос превращались во влиятельную сословную группу, которая рано или поздно совсем перестала бы считаться с королевской властью.

20 ноября 1542 года император Карл V издал «Новые законы Индии о хорошем обращении и сохранении индейцев», которые подтверждали запрет на обращение индейцев в рабство, объявляли энкомьенду оскорбительной и вводили вместо нее репартимьенто – систему, при которой индейцы привлекались к работам определенное время в году и получали плату за свой труд. Распределением индейцев на работы занимались государственные чиновники, которые должны были следить за четким соблюдением правил.

Разумеется, энкомендерос были недовольны тем, что корона посягнула на их «законные» права. Когда вице-король Бласко Нуньес Вела попытался ввести «Новые законы», то получил восстание конкистадоров, во главе которых встал богатый землевладелец Гонсало Писарро, приходившийся упоминавшемуся выше Франсиско Писарро единокровным братом. Повстанцы провозгласили его генеральным прокурором Перу и не возражали бы против того, чтобы сам он провозгласил себя вице-королем, но Гонсало мудро воздержался от этого, чтобы мятеж против новых порядков не выглядел мятежом против короны. 18 января 1546 года на равнине Иньякито, расположенной к северу от Кито, состоялось генеральное сражение между повстанцами и лоялистами (первых было около семисот, а вторых – не более четырех сотен). Повстанцы одержали победу, Бласко Нуньес Вела погиб на поле боя и посмертно был обезглавлен. Не следует упрекать повстанцев в чрезмерной жестокости – голова Велы, насаженная на пику, послужила доказательством их победы.

Оказавшись перед лицом угрозы потери Перу, Карл V назначил президентом Королевской аудиенсии Лимы с предоставлением неограниченных полномочий монаха Педро де ла Гаска, который славился как искусный дипломат. Гаска поставил повстанцев перед выбором: сложить оружие в обмен на королевское прощение и отмену Новых законов или продолжать мятеж, для подавления которого Карл V готов прислать в Перу пятнадцатитысячное войско. Подавляющее большинство повстанцев проявили благоразумие и сложили оружие. Гонсало Писарро и несколько его ближайших сподвижников были казнены.

Энкомьенда вернулась и просуществовала до конца XVIII века. Педро де ла Гаска издал несколько инструкций, смягчавших положение индейцев, но с ними никто не считался – индейцы продолжали оставаться на положении рабов.

Асьенда

Особо отличившиеся или особо ловкие слуги короны получали от королей земельные владения, которые можно было передавать по наследству. Такие владения назывались асьендами[41]. Землю можно было не только получить в награду, но и купить, причем на первых порах стоила она крайне дешево. В основном собственники асьенд занимались разведением крупного рогатого скота, поскольку торговля шкурами, солониной и жиром приносила хорошую прибыль.

При пожаловании или продаже земель интересы коренного населения в расчет не принимались, ведь вся земля в колониях изначально была собственностью короны, а не тех, кто жил на ней испокон веков. Лишившись привычных источников существования, индейцы были вынуждены наниматься на работу к землевладельцам, которые изобрели простой и эффективный способ их закабаления – пеонаж, представлявший собой разновидность долговой кабалы. Работникам намеренно устанавливалась очень низкая заработная плата, ввиду чего они были вынуждены постоянно просить деньги в долг у хозяина. Очень скоро долг становился настолько высоким, что выплатить его не было никакой возможности. Официально рабство было запрещено, но разве может должник уйти от кредитора, не расплатившись? Долги отцов переходили на сыновей и дочерей, которые, в свою очередь, увеличивали сумму долга… О Карле Марксе можно думать всё что угодно, но в своем «Капитале» он четко отразил сущность пеонажа: «с помощью ссуд, которые должны быть отработаны, и обязательств, переходящих из поколения в поколение, не только отдельный работник, но и вся его семья фактически становится собственностью другого лица и его семьи».

Надо сказать, что в колониях намеренно саботировались многие правительственные распоряжения, и подавался этот саботаж как забота об общественном благе – мол, королю издалека не понять, что подходит колониям, так что мы, как верные слуги короны, должны исправить дело. Несмотря на все усилия, метрополии никогда не удавалось полностью контролировать обстановку в колониях. Проще и удобнее было следить за тем, чтобы в казну поступал положенный доход, а на все остальное королевская власть предпочитала закрывать глаза. Спустя некоторое время подобный подход «аукнулся» национально-освободительными революциями.

Деятельность иезуитов

Монашеский орден иезуитов[42], основанный в 1534 году, стал надежной опорой папского престола, недаром же его члены, наряду с тремя традиционными монашескими обетами – бедности, послушания и целомудрия, – дают обет послушания папе римскому «в вопросах миссий».

Неся коренным американским народам свет истинной веры, иезуиты стремились избегать жесткой эксплуатации. Энкомьенда не подходила им по определению, и потому под патронажем монахов были созданы редукции[43] – особые поселения индейцев, которым не приходилось контактировать с колонистами.

Первая редукция, получившая название Нуэстра Сеньора де Лорето, была основана в марте 1610 года во исполнение пожелания короля Филиппа III, который попросил иезуитов отправить своих миссионеров к воинственному племени гуарани. На фоне распространившейся повсеместно эксплуатации жизнь в редукциях выглядела поистине райской. Индейцы в основном трудились на себя и немного – во славу Божию (то есть на монахов), они жили в хороших условиях, отдыхали по воскресным и праздничным дням, всерьез знакомились с основами христианского вероучения, изучали испанский язык и могли обучиться какой-нибудь востребованной специальности. Неудивительно, что уже в 1611 году была основана вторая редукция – Сан-Игнасио-Гуасу, – а спустя десять лет их уже было около тридцати. Испанское правительство настолько благосклонно восприняло создание редукций, что по просьбе иезуитов предоставило их подопечным невиданную льготу – освобождение от налогов сроком на десять лет.

Редукция Нуэстра Сеньора де Лорето на гравюре XVIII века

Все редукции иезуитов находились на северо-востоке современной Аргентины (на территории провинции Мисьонес), недалеко от границы между испанскими и португальскими владениями, и потому часто подвергались нападениям португальских охотников за рабами. В 1640 году иезуиты добились от вице-короля разрешения на вооружение «своих» индейцев, после чего нападения стали реже, но не прекратились совсем, и потому было решено перенести редукции подальше от границы.

Со временем иезуиты приобрели в испанских колониях, а также и в метрополии немалое влияние, которое начало вызывать беспокойство у короны. 2 апреля 1767 года король Карл III издал декрет об изгнании ордена иезуитов «из всех своих территорий – Испании, Индии, Филиппинских и иных островов» с конфискацией всех владений ордена. Заботу об оставшихся без попечения индейцах взял на себя орден миноритов, но у последователей святого Франциска[44] не имелось нужного опыта, да и организация их была не настолько отлажена, как у иезуитов, так что редукции очень скоро пришли в упадок и позакрывались. А жаль, ведь начинание было очень хорошим…

Буэнос-Айрес

Одной контрабанды было недостаточно для прокорма всех жителей растущего Буэнос-Айреса, поэтому портеньос занялись заготовкой шкур – весьма востребованного в те времена товара. Пампа находилась под боком, крупного рогатого скота там расплодилось немеряно, так что шкурный бизнес шел очень бойко. Животных обычно ловили при помощи лассо, но могли и отстреливать. Заниматься засолкой мяса и вытапливанием жира не было смысла, потому что шкуры стоили дороже, поэтому освежеванные туши бросались в пампе, ну разве что бралось сколько-то мяса и жира для личного употребления. По современным меркам подобное расточительство выглядело бы безумным, но у каждого времени свои реалии и свои порядки.

Во время охоты на скот портеньос нередко конфликтовали с соседями, которые не стеснялись хозяйничать на их территории. В начале XVIII века властям Буэнос-Айреса удалось заключить соглашение о разграничении территорий со своими коллегами из Санта-Фе[45]. Граница, установленная по речушке Арройо-дель-Медио, сохранилась до наших дней.

Но большую опасность представляли португальцы, стремившиеся правдами и неправдами расширить свои владения в Новом Свете. Во времена Иберийской унии[46] португальская экспансия сошла на нет, но во второй половине XVII века возобновилась. В 1680 году португальцы основали поселение прямо напротив Буэнос-Айреса, на другом берегу Рио-де-ла-Платы. Когда губернатор провинции Буэнос-Айрес Хосе де Гарро потребовал от предводителя португальцев Мануэля де Лобо уйти обратно, то получил в ответ заверения в мирных намерениях – мол, поселение было основано только для того, чтобы торговать с испанцами. Но Гарро был не из тех, кто склонен верить в сказки. Он собрал ополчение, попросил помощи у соседней провинции Тукуман и показательно расправился с португальцами – большинство непрошеных гостей были убиты, а Мануэль де Лобо попал в плен.

Так был создан крайне важный, можно сказать – судьбоносный прецедент. Захолустный (давайте будем называть вещи своими именами) Буэнос-Айрес выступил в роли организатора противодействия интервентам – иначе говоря, взял на себя государственную функцию. Мог ли он после этого не стать столицей Аргентины? Однозначно – не мог не стать! Но прежде Буэнос-Айрес стал столицей вице-королевства, в создании которого важную роль сыграла необходимость противостояния португальской экспансии.

Вице-королевство Рио-де-ла-Плата

Вице-королевство Рио-де-ла-Плата, созданное в 1776 году, включало в себя провинции Буэнос-Айрес, Тукуман и Парагвай, прежде принадлежавшие вице-королевству Перу, а также регион Куйо[47], входивший в состав генерал-капитанства Чили. Это вице-королевство, самое недолговечное из себе подобных, стало прообразом современной Аргентины. Фактическая власть вице-королевства распространялась за его пределы, до южной оконечности материка, за исключением генерал-капитанства Чили, то есть на всю территорию будущей Аргентины.

В качестве столицы вице-королевства был избран Буэнос-Айрес, что на первый взгляд выглядело нелогично, ведь столицам обычно полагается располагаться ближе к центру, а не на окраине. Но Буэнос-Айрес являлся морскими воротами вице-королевства и находился вблизи от португальской границы – отсюда было удобнее организовывать противостояние португальцам (портеньос, неимоверно гордящиеся величием своего родного города, теперь знают, кого нужно за это благодарить).

С контрабандой можно бороться по-разному, но лучший из способов – предоставить контрабандистам возможность зарабатывать примерно те же суммы легальным путем. Процветанию Буэнос-Айреса сильно поспособствовал указ короля Карла III, который разрешил испанским торговым судам использовать местный порт наряду с портом Монтевидео (корсарство к тому времени уже не представляло серьезной угрозы, и корабли могли плавать поодиночке в разные порты). По мере прогресса торговли все больше контрабандистов порывали со своим преступным занятием, а торговля прогрессировала интенсивно, ведь вице-королевство обладало значительными ресурсами, среди которых ведущую роль играли скот, серебро, дерево, лен и конопля. Правда, серебро нельзя было экспортировать непосредственно из Буэнос-Айреса – таким правом обладал боливийский порт Потоси, и корона не хотела создавать ему конкуренцию. Но и без серебра выходило неплохо – с 1778 по 1788 год торговые обороты вице-королевства Рио-де-ла-Плата выросли всемеро. Карлу III поставили памятники в Мадриде и Лос-Анджелесе, но, по-хорошему, в Буэнос-Айресе тоже должны были почтить его память подобным образом. Впрочем, у портеньос еще есть шанс, ведь недаром говорится, что лучше поздно, чем никогда.

У замечательного во всех отношениях вице-королевства имелся один большой недостаток – неоднородность, которая усугубилась в 1767 году после включения в его состав Мальвинских островов. Должно было пройти много времени для того, чтобы разнородные части сплавились воедино, но Провидение распорядилось иначе: в начале XIX века национально-освободительное движение положило конец существованию вице-королевства Рио-де-ла-Плата.

Мальвинские острова – от дипломатического противостояния 1770 года до оккупации Буэнос-Айреса британцами

Мальвинские острова, которые британцы называют Фолклендскими, были открыты в 1520 году португальским мореплавателем Эштебаном Гомешом, состоявшим на службе у испанской короны. Британские моряки тоже бывали в этих местах, но острова не объявлялись владением британской короны.

Первая карта Мальвинских островов 1520 года

В марте 1764 года французы основали на одном из восточных островов архипелага форт Порт-Сен-Луи, и в том же году король Людовик XV заявил о французском суверенитете над островами. А в январе 1765 года британский капитан Джон Байрон прибыл к западному острову Тринидад, дал ему название «Сондерс» и объявил владением британской короны. Что же касается Испании, то она не утруждалась объявлением о суверенитете над Мальвинами, поскольку считала это ненужным, ведь суверенитет державы, владеющей материком или частью материка, автоматически распространяется на прилегающие к берегам острова. Это казалось логичным, но иногда все же лучше совершить дополнительное, выглядящее ненужным действие, нежели полагаться на логику.

По требованию Испании Франция отказалась от претензий на Мальвины и передала испанцам Порт-Сент-Луи. О британском присутствии на Тринидаде испанцам стало известно только в декабре 1769 года, когда возле острова увидели британские корабли.

В июне 1770 года из Буэнос-Айреса на Тринидад прибыло около тысячи четырехсот солдат, имевших при себе пушки. Командовал ими адмирал Хуан Игнасио де Мадарьяга. Комендант британского форта коммандер Джордж Фрамер выбросил белый флаг после первых же залпов испанских пушек, за что ему и его подчиненным разрешили вернуться домой.

Депутаты британского парламента потребовали от правительства решительных действий «в защиту британских интересов», и в воздухе запахло войной, в которой Испания рассчитывала на поддержку Франции (испанский король Карл III[48] приходился двоюродным братом Людовику XV). Однако Людовику совершенно не хотелось воевать по такому поводу, и он приложил усилия для того, чтобы конфликт был решен дипломатическим путем. Собственно, войны никому не хотелось, но, как говорится, «когда затронута честь кабальеро, шпага сама выпрыгивает из ножен».

Премьер-министр Великобритании Фредерик Норт согласился не настаивать на британском суверенитете над островами, если испанцы восстановят разрушенный ими форт и позволят британцам использовать его в качестве морской базы. На том и порешили, но вопрос с Мальвинскими островами «завис». Британцы не признали официально испанского суверенитета над ними, а Испания не стала настаивать на этом, потому что, когда вопрос решается в твою пользу, лишние обострения только вредят.

Но Британия не отказалась от идеи утверждения своего господства в южноамериканском регионе. Был разработан следующий план: высадиться в заливе Ла-Плата, захватить Буэнос-Айрес, затем взять Мендосу[49] и использовать захваченную территорию в качестве плацдарма для подготовки интервенции в Чили, после которого настал бы черед Перу. Захват Буэнос-Айреса был ключевой частью этого плана – ведь он позволял закрепиться на чужой территории. Город казался британцам легкой добычей – здесь был расквартирован всего один испанский полк, который нельзя было считать полностью боеспособным по причине некомплекта: многие офицеры вскоре после прибытия из метрополии выходили в отставку, поскольку обнаруживали, что здешняя торговля и разведение скота приносят большие прибыли, а солдаты массово дезертировали, пользуясь тем что на бескрайних просторах континента найти их было невозможно, зато сами они всегда могли найти чем заняться. Кроме того, британцев обнадеживали резко обострившиеся к началу XIX века противоречия между креолами[50] и испанскими властями.

23 июня 1806 года британский экспедиционный корпус численностью в тысячу семьсот человек высадился на побережье, а 27 июня британцы вошли в Буэнос-Айрес, практически не встретив сопротивления. Британское вторжение не было совсем уж неожиданным – его ждали, только не знали, когда именно оно произойдет, и англичанам удалось застать портеньос врасплох. Вице-король маркиз Рафаэль де Собремонте бежал в Кордову, прихватив с собой казну. Впоследствии он пытался оправдать свое бегство необходимостью спасения казны, которую он, к слову, до Кордовы не довез (оставил в Лухане[51], где ее позже захватили британцы), но портеньос ему трусости так и не простили.

По отношению к местным жителям интервенты вели себя дружелюбно и сразу же заявили о своем уважении к католической вере, но ответного дружелюбия не получили. Прежде всего испанцы и креолы принципиально не хотели подчиняться англичанам. Кроме того, портеньос опасались (и весьма резонно) конкуренции с британскими торговцами, которые должны были нахлынуть сюда следом за солдатами. Да и вообще оккупация разрушала привычный уклад жизни и обрывала сложившиеся связи с другими провинциями.

Капитан Сантьяго де Линье – француз, служивший испанской короне и женатый на представительнице одного из богатейших семейств Буэнос-Айреса, – набрал тысячу двести ополченцев, с которыми после ожесточенных уличных боев выбил англичан из столицы вице-королевства. Праздновать победу было рано, ведь настойчивые британцы никогда не отказывались от задуманного после первой неудачи. Линье, которого кабильдо назначило главнокомандующим вооруженными силами и военным губернатором, вооружил все мужское население Буэнос-Айреса и пустил весь имевшийся в городе свинец на отливку пуль. Не хватало не только пуль, но и пороха, но им поделились с портеньос жители других городов. Вице-король Собремонте, не рискнувший вернуться в столицу, где его презирали и не желали видеть, обосновался в Монтевидео.

И надо же было такому случиться, что именно Монтевидео стал следующей целью британцев, которые не рискнули повторно сунуться в Буэнос-Айрес, стараниями Сантьяго де Линье превращенный в грозную крепость. 3 февраля 1807 года пятнадцать тысяч англичан с моря и суши атаковали Монтевидео, который защищало около пяти тысяч человек. К следующему утру город был взят. Успех внушил британцам надежду на то, что они смогут взять и Буэнос-Айрес.

1 июля Линье попытался разгромить превосходящих по численности англичан на подступах к Буэнос-Айресу, но потерпел неудачу и был вынужден отступить в город. На этот раз портеньос сопротивлялись ожесточенно. Как сказал один из очевидцев тех событий, «каждый ярд[52] продвижения оплачивался жизнями двух британских солдат». Потери англичан и впрямь были огромные – во время продвижения к центру города они потеряли более тысячи человек. Интервенты гибли не только от пуль и сабель, но и от кипятка и кипящего масла, лившихся на них с крыш. 7 июля захватчики были вынуждены капитулировать. Генерал-лейтенант Джон Уайтлок, командовавший британскими войсками, подписал акт о капитуляции, согласно которому англичане оставляли Буэнос-Айрес и Монтевидео, а также возвращали Линье всех взятых в плен патриотов. Держаться за Монтевидео британцам не было смысла, ведь земля буквально горела у них под ногами, а метрополия была очень далеко и не могла оказать срочную помощь.

Британское правительство и высшее военное командование восприняли поражение Уайтлока крайне болезненно. Регулярные и, можно сказать, отборные части британских войск потерпели сокрушительное поражение от ополченцев – как такое могло произойти? Кстати говоря, в ополчении были не только креолы, но и метисы, и индейцы, и негры-рабы, которые, присоединившись к патриотам, получали свободу – невозможно же считать рабом человека, готового сражаться за свою страну с оружием в руках.

Особое негодование в Лондоне вызвала сдача без боя Монтевидео. Генералы, служившие под командованием Уайтлока, свалили всю вину на него, ведь это Уайтлок принял решение, которое они были обязаны исполнять. То, что в сложившейся ситуации такое решение было единственно верным и позволило сохранить жизни сотням солдат, в расчет не принималось – славные традиции британской армии предписывали Уайтлоку оборонять Монтевидео до последнего солдата и заодно пасть самому, тогда бы он мог рассчитывать на памятник где-нибудь на Трафальгарской площади.[53]

Уайтлок предстал перед трибуналом по обвинению в некомпетентности и халатности (на деле обвинения звучали иначе, но суть их была такова). Наказанием стало увольнение со службы с позорной формулировкой, объявлявшей Уайтлока «непригодным и недостойным служить в Королевских вооруженных силах в каком-либо звании». В своей защитной речи Уайтлок с похвалой отозвался о защитниках Буэнос-Айреса, сказав, что «каждый житель, свободный или раб, сражался с решимостью и упорством, которые не могли быть объяснены ни патриотическим энтузиазмом, ни закоренелой ненавистью».

Реконкиста[54] Буэнос-Айреса стала одной из славных страниц истории Аргентины. Город повысил свой престиж, а портеньос почувствовали себя силой, которая способна на многое. Под давлением горожан Королевская аудиенсия была вынуждена сместить маркиза де Собремонте с должности вице-короля и назначить вместо него Сантьяго де Линье. Можно сказать, что портеньос свергли вице-короля в качестве своеобразной тренировки перед надвигавшейся революцией, до которой оставалось совсем немного времени.

Глава третья

Майская революция 1810 года

Предпосылки революции

19 марта 1808 года испанский король Карл IV отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда, ставшего королем Фердинандом VII. Отречение состоялось в тот момент, когда в Испании находилось сто тысяч солдат Наполеона Бонапарта, которые изначально должны были следовать в Португалию, но на деле начали брать под свой контроль испанские города и крепости. 6 мая Фердинанд под давлением Наполеона тоже отрекся в пользу своего отца, который передал испанскую корону Наполеону, посадившему на престол своего старшего брата Жозефа. Тот оставался королем до 1813 года, а от имени Фердинанда VII с сентября 1808 года до января 1810 года правила Верховная центральная хунта,[55] созданная в Севилье.

В.Л. Портанья, Портрет Фердинанда VII. 1831

Жители Южной Америки едва терпели господство испанских королей, а уж подчиняться французу-узурпатору, плебею, которого прихоть судьбы вознесла на престол, у них не было никакого желания. Национальное самосознание местных жителей давно пробудилось, успело оформиться и готово было заявить о себе в полный голос.

В первую очередь креолам не нравилась дискриминация, которой они подвергались со стороны испанцев, занимавших в колониях все ключевые должности. Испанцы считали их людьми второго сорта и при каждом удобном случае давали им это почувствовать. Дискриминация была абсурдной, ведь испанцы пытались принизить своих братьев, потомков испанских переселенцев, но от этого она выглядела еще более обидной. Испанцам следовало бы помнить старинную пословицу, которая гласит, что «гостю не будет добра, если он оскорбляет хозяев», но они считали хозяевами себя, а не креолов.

Жизнь в колонии подчинялась законам, которые принимались в Мадриде. Местные жители могли дополнить какой-то закон или что-то просаботировать, но в целом правила устанавливались в метрополии и далеко не всегда соответствовали местным реалиям.

Монополизация торговли вызывала раздражение не только у тех, кто непосредственно занимался ею, но и вообще у всех жителей колоний, вынужденных покупать товары у испанских торговцев, которые, пользуясь отсутствием конкуренции, держали высокие цены.

Сложилась уникальная ситуация, когда и знать, и простые люди, включая негров-рабов, горячо хотели одного и того же – освобождения от власти испанской короны. Знать хотела править без оглядки на Мадрид, крестьяне с ремесленниками надеялись, что без испанцев они заживут лучше, а рабы рассчитывали на освобождение.

Перед глазами жаждущих свободы было несколько вдохновляющих примеров – недавняя Война за независимость Соединенных Штатов, в которой колонистов поддержали Франция, Голландия и Испания (!), Великая французская революция и, наконец, Гаитянская революция, ставшая единственным в истории человечества успешным восстанием рабов[56].

В истории с британской интервенцией Испания продемонстрировала полную недееспособность. Местным жителям пришлось самим, без какой-либо поддержки со стороны метрополии, организовывать борьбу с интервентами. Перед интервенцией вице-король маркиз де Собремонте не раз просил у Мадрида подкрепления, но получил только несколько тысяч мушкетов для ополчения, причем без пороха и пуль. По сути, метрополия бросила Буэнос-Айрес и все вице-королевство на произвол судьбы, и этого ей не забыли. Кстати, мушкеты, присланные маркизу, стали первой и единственной партией оружия, предназначавшейся для ополченцев, – испанское правительство не поддерживало идею создания ополчения в колониях, поскольку видело в нем угрозу своей власти. Только чрезвычайный случай – нависшая угроза британского вторжения – мог сподвигнуть Мадрид на вооружение ополченцев.

В наше время кажется удивительным, как Испании, не такой уж и большой стране, удавалось более двух веков удерживать под своим контролем огромные американские территории (а вдобавок еще и африканские колонии, и Филиппины с близлежащими островами). Дело было не только в хорошо отлаженной колониальной системе, но и в том, что до определенного времени колонистов устраивала власть метрополии. А когда перестала устраивать, начались потрясения.

После британской интервенции в вице-королевстве Рио-де-ла-Плата практически не осталось испанских войск. Сразу же после изгнания британцев происпански настроенные круги знати стали требовать роспуска ополчения, но это требование было отвергнуто патриотами, у которых уже начал складываться план освобождения родины от испанского владычества. Надо отметить, что ряды сторонников национальной независимости и роялистов были неоднородными. Среди роялистов можно было встретить креолов, а среди жаждущих независимости попадались испанцы – все зависело от взглядов конкретного человека и от того, с какой властью связывал он свои надежды.

Отделение восточной провинции и Парагвая. Попытка мятежа в Буэнос-Айресе

Старшей дочерью короля Испании Карла IV была инфанта Карлота, выданная в 1790 году за португальского принца Жуана, сына королевы Марии I и короля Педру III. Реальной правительницей Португалии была Мария, а Педру, несмотря на свою принадлежность к правящей династии Браганса, был королем jure uxoris[57]. Педру III умер в 1786 году, а в 1792 году Марию I признали безумной и Жуан стал регентом королевства. Способностей к правлению он не имел, склонности тоже, и вообще находился под каблуком у своей властной жены, которую недоброжелатели называли новой Мессалиной[58], намекая на ее распутство.

Португальский двор бежал от Наполеона в Бразилию, где Карлота вознамерилась расширить свои владения за счет испанских владений. В первую очередь к Бразилии должно было быть присоединено вице-королевства Рио-де-ла-Плата. Основания для подобных притязаний имелись, ведь Карл IV и Фердинанд VII отреклись от престола, а Жозеф был узурпатором, не имевшим никаких прав на испанский престол. Хунту, правившую в Севилье от имени Фердинанда, Карлота в расчет не принимала – мало ли найдется желающих править в смутное время?

Карлота Жоакина, инфанта Испанская

Вице-король Линье и кабильдо отказались обсуждать идею присоединения к Бразилии, но среди креолов нашлось немало таких, кого эта идея увлекла. Времена настали тревожные, а в союзниках Карлоты была Великобритания, которая непременно поддержала бы бразильско-португальскую интервенцию, надеясь наконец-то заполучить территории на Южноамериканском континенте. Создание на территории вице-королевства конституционной монархии во главе с Карлотой в сложившейся ситуации выглядело оптимальным, но Карлота не собиралась делиться властью, поэтому о конституционной монархии пришлось забыть.

Развитие событий подстегнуло прибытие в Буэнос-Айрес в середине 1808 года наполеоновского эмиссара маркиза де Сассэне. Наполеон рассчитывал на то, что маркиз сможет найти общий язык с вице-королем Линье, своим давним приятелем, и убедит его признать Жозефа Бонапарта законным королем Испании и владыкой Испанской Америки. Этого не произошло, потому что Линье показал себя истинным патриотом Ла-Платы, но многие были убеждены в том, что два француза сумеют поладить друг с другом.

21 сентября 1808 года кабильдо города Монтевидео при поддержке роялистов создало Правительственную хунту, которую возглавил губернатор Восточной провинции Франсиско Хавьер де Элио (примечательно, что членами Хунты были только испанцы). Хунта провозгласила Восточную провинцию, впоследствии ставшую государством Уругвай, независимой от вице-королевства, которым управлял «враг испанской нации» Линье. Также хунта объявила о своей верности законному королю Фердинанду VII и признании власти Верховной центральной хунты, находившейся в Севилье. Маркиз де Сассэне, который готовился отплыть из Монтевидео во Францию, был арестован.

Аналогичные события произошли в Асунсьоне. В обоих случаях инициатива принадлежала испанцам, но их поддержала большая часть креолов, у которых были свои соображения: креолы рассчитывали, что после разгрома Верховной центральной хунты наполеоновскими войсками Восточная провинция и провинция Парагвай автоматически получат независимость.

Вице-король Сантьяго де Линье не мог ничего сделать, потому что аудиенсия была против силового подавления мятежа и значительное число военных симпатизировало мятежникам. Бессилие власти вдохновило на мятеж роялистов Буэнос-Айреса, предводителем которых был знатный испанец Мартин де Альсага. 1 января 1809 года, после завершения муниципальных выборов, на главной площади города собралась небольшая толпа роялистов, требовавшая смещения Линье и установления хунты. Опорой роялистов стали солдаты нескольких испанских батальонов, расквартированных в Буэнос-Айресе. Мятежников поддержали члены кабильдо и духовенство, возглавляемое епископом Бенито Луэ-и-Риегой. Линье был готов оставить свой пост, но в дело вмешались патриотически настроенные офицеры (Корнелио Сааведра, Мартин Родригес и другие), которые вывели своих солдат из казарм и разогнали мятежников, заодно разоружив стоявшие на площади испанские батальоны. Руководители мятежа были сосланы в отдаленный южный форт Нуэстра-Сеньора-дель-Кармен (современный Кармен-де-Патагонес[59]). По-хорошему, их стоило не ссылать, а наградить, ведь результатом неудавшегося мятежа стало значительное усиление влияния патриотов, которые теперь контролировали все городские органы власти и все вооруженные силы.

Несмотря на успешное подавление мятежа, 8 января 1809 года кабильдо Буэнос-Айреса признало власть Верховной центральной хунты и короля Фердинанда VII. Этот шаг, могущий показаться странным, был уловкой, с помощью которой патриотические силы хотели выиграть время, – присягать Жозефу-узурпатору никто не собирался, а провозглашать независимость пока было рано. По сути, события 1 января были борьбой патриотов и роялистов за контроль над Буэнос-Айресом, а не борьбой сторонников и противников признания Хунты. В конце июля 1809 года в Буэнос-Айрес прибыл генерал-лейтенант Бальтасар Идальго де Сиснерос, которого Хунта назначила вице-королем вместо Сантьяго де Линье. Сиснеросу было приказано отправить Линье в Севилью, поскольку были опасения, что он может поднять сепаратистский мятеж, но, оценив популярность своего предшественника, Сиснерос разрешил ему поселиться в Кордове[60].

Меморандум скотоводов

Борьба с британцами нанесла большой урон экономике вице-королевства и в первую очередь опустошила казну Буэнос-Айреса, а былые накопления были утрачены, поскольку во время своего бегства прежний вице-король, маркиз де Собремонте, не смог сохранить прихваченные с собой средства. Еще до событий 1 января Сантьяго де Линье попытался обратиться к богатым испанским купцам, но те наотрез отказались предоставлять заем.

На этом безрадостном фоне в августе 1809 года в Буэнос-Айрес прибыло несколько британских торговых кораблей, владельцы которых обратились к вице-королю Бальтасару де Сиснеросу с просьбой разрешить им торговлю привезенными товарами. Предложение было заманчивым, ведь пошлины с этих товаров могли бы существенно пополнить городскую казну, а кроме того, купцы не только продают, но и покупают, и британцы вряд ли бы уплыли обратно с пустыми трюмами, не закупив шкуры, солонину и прочее, что могли предложить им портеньос.

Сиснерос созвал представителей кабильдо и городской торговой палаты на совет для обсуждения сложного вопроса – даже вице-король не мог своей властью отменить испанскую монополию на торговлю в колониях, пускай и в исключительном случае. Разумеется, купеческая верхушка, представленная испанскими оптовиками-монополистами, выступила против допуска британских товаров, но торговцы более низкого ранга, а также скотоводы и богатые землевладельцы, заинтересованные в свободной продаже производимых товаров, составили документ, обосновывавший необходимость открытия порта Буэнос-Айрес для свободной торговли с иностранцами. Этот документ получил название «Меморандума скотоводов».

6 ноября 1809 года, следуя тому, что было сказано в Меморандуме, совет разрешил торговлю с иностранцами в Буэнос-Айресе, в результате чего за два неполных месяца городская казна пополнилась почти на пять с половиной миллионов песо (никогда еще деньги не притекали столь обильно).

Победа над сторонниками сохранения торговой монополии стала не только экономическим, но и важным политическим достижением – портеньос отменили одно из наиболее ненавистных им ограничений, установленных метрополией. Дело было за остальными…

Революция в Ла-Пасе

16 июля 1809 года в городе Ла-Пас, столице интендантства Верхнее Перу, входившего в вице-королевство Рио-де-ла-Плата (ныне этот город находится в Боливии) вспыхнуло восстание, результатом которого стало провозглашение независимости. Революционеров возглавлял юрист Педро Доминго Мурильо.

Воспользовавшись тем, что солдаты правительственных войск получили увольнительную по случаю религиозного праздника, отряд революционеров захватил казармы и арсенал, после чего горожан созвали на главную площадь и потребовали отстранения от должности епископа Ла-Паса Ремихио де ла Санта-и-Ортеги и временного губернатора интендантства Тадео Давилы. Кабильдо было вынуждено провести открытое заседание, на котором была образована Хунта Туитива[61] из двенадцати членов, во главе которой стал Педро Доминго Мурильо, также назначенный военным комендантом провинции в звании полковника.

Педро Доминго Мурильо

Революции в Ла-Пасе предшествовали события в Чукисаке[62], вошедшие в историю Боливии под названием «Первый крик свободы». 25 мая 1809 года местная Королевская аудиенсия при поддержке преподавателей Университета Святого Франциска Ксаверия свергла губернатора интендантства Рамона Гарсиа Леона де Писарро, обвинив его в стремлении передать Верхнее Перу под власть португальской короны (под власть принцессы Карлоты). Была создана хунта, которая формально сохранила подчинение королевской власти согласно концепции, известной как «силлогизм Чукисаки»: «Колонии являются территорией, которой правит король Испании. Королю мешают править. Следовательно, колонии должны управляться самостоятельно».

В отличие от Чукисаки, в Ла-Пасе объявили о полном разрыве с короной, поэтому то, что произошло в Чукисаке, принято называть «восстанием» или «событиями», а произошедшее в Ла-Пасе считают «революцией».

27 июля в Ла-Пасе был принят «План правительства» из десяти статей, который считается первым конституционным статутом Латинской Америки. Было сформировано пять департаментов-министерств – правительственный, военный, юридический, финансовый и религиозный.

«Соотечественники! – говорилось в воззвании, выпущенном Хунтой Туитива. – До сих пор мы терпели своего рода изгнание в самом лоне нашей родины. Мы покорно наблюдали за тем, как более трех столетий наша примитивная свобода подвергалась деспотизму и тирании несправедливого узурпатора, который, унижая наше достоинство представителей рода человеческого, смотрел на нас как на рабов; мы хранили молчание, словно были рабами… Настало время сбросить иго, столь пагубное для нашего счастья и столь лестное для национальной гордости испанцев. Настало время поднять знамя свободы в этих несчастных колониях, завоеванных без малейшего права и удерживаемых посредством величайшей несправедливости и тирании…».

Пылкий призыв остался без ответа – восставшие не получили поддержки в других областях, чего, в общем-то, и следовало ожидать, ведь восстание было стихийным и не предварялось налаживанием связей с соседями. Да и с Чукисакой у Ла-Паса не было тесного сотрудничества. Большинство местных жителей, в том числе и индейцы, поддерживали революционеров, но разве могли они в одиночку противостоять колониальным властям?

Восстание в Верхнем Перу вызвало беспокойство не только у вице-короля Ла-Платы Бальтасара де Сиснероса, но и у вице-короля Перу Хосе Фернандо де Абаскаль-и-Соузы. Соуза предложил Сиснеросу военную помощь для подавления восстания, которая была принята (и оплачена весьма щедро – с согласия Сиснероса Соуза впоследствии присоединил Верхнее Перу к своему вице-королевству).

К середине декабря 1809 года восстание было подавлено; сначала пал Ла-Пас, а за ним – Чукисака. 29 января 1810 года Педро Мурильо и восемь его сподвижников были повешены. Перед казнью Мурильо произнес фразу, которая вошла в историю: «Соотечественники, я умираю, но факел, который я оставляю зажженным, не потушит никто. Да здравствует свобода!».

Слова Мурильо оказались пророческими – факел свободы потушить не удалось. Избежавшие плена революционеры создали партизанскую организацию «Республиканское Движение», в которую охотно вступали местные индейцы. Эта организация продолжала свою деятельность до провозглашения независимости Верхнего Перу в августе 1825 года.

В начале своего пребывания на должности вице-короля Бальтасар де Сиснерос пользовался определенной популярностью благодаря своему умению находить общий язык с местными жителями. Однако после жестокого подавления восстаний в Верхнем Перу Сиснероса перестали уважать и начали ненавидеть. Испанцы в очередной раз показали, что ничего хорошего от них ожидать не стоит.

Факел, который оставил зажженным Педро Доминго Мурильо был поднесен к бочке с порохом, и взрыва можно было ожидать в любой момент…

Майская революция

18 мая 1810 года вице-король Сиснерос опубликовал манифест, извещавший о падении Севильи под натиском наполеоновских войск, самороспуске Верховной центральной хунты и образовании на замену ей Регентского совета в Кадисе.

На тот момент в северной части вице-королевства набирало обороты движение индейцев, ставшее отголоском революции в Ла-Пасе. Индейцы боролись против гнета колонизаторов, не очень-то задумываясь, а если точнее – совсем не задумываясь о том, что происходило на Пиренейском полуострове. Но в результате их действий обстановка в вице-королевстве накалялась, сил для умиротворения индейцев у правительства не хватало, и волнения уже начали распространяться на западные провинции. Патриотам стало ясно, что настал решающий момент – пора действовать.

Падение Севильской хунты означало прекращение полномочий назначенного ею Сиснероса, но вице-король не спешил отказываться от власти. Группа патриотов, собиравшаяся в доме редактора газеты «Коррео де Комерсио де Буэнос-Айрес» Мануэля Бельграно, начала готовить отстранение Сиснероса. На стороне патриотов был полковник Кориелио Сааведра, командовавший большей частью местного гарнизона, правда, в отличие от того же Бельграно, Сааведра не был сторонником радикальных действий и выступал за соглашение с испанцами. Патриоты, поддерживаемые народом, смогли настоять на срочном созыве кабильдо, чему всячески препятствовал Сиснерос.

Утром 22 мая кабильдо начало работу. Представители «испанской фракции» выступали за оставление Сиснероса у власти. Патриоты выступали за немедленную отставку Сиснероса и образование независимого правительства. Третью группу составляли чиновники, считавшие, что с образованием правительства торопиться не следует, а пока что всеми делами может заниматься кабильдо. Подобная примиренческая позиция играла на руку «испанской фракции», поскольку не призывала к кардинальным переменам. Среди патриотов не было единства по вопросу образования правительства. «Умеренные», которых представлял полковник Сааведра, считали, что образование нового правительства должно быть поручено кабильдо, а большинство считало, что правительство должно быть избранно на данном заседании посредством голосования.

О том, насколько испанцы были далеки от реальности, свидетельствовало выступление епископа Луэ, возглавлявшего «испанскую фракцию». На площади перед зданием, в котором заседало кабильдо, собралась огромная толпа народа, выкрикивающая патриотические лозунги и всячески выражающая сочувствие патриотам, а епископ заявлял, что до тех пор, «пока существует в Испании хоть клочок земли, управляемый испанцами, этот клочок земли должен править Америкой; пока будет существовать в Америке хотя бы один испанец, этот испанец должен управлять американцами».

Судьбу вице-короля решило голосование, в котором приняло участие двести двадцать четыре человека. Сто пятьдесят пять из них проголосовали за отстранение Сиснероса. Голосование по вопросу образования нового правительства закончилось принятием предложения Сааведры – создание временного правительства поручалось кабильдо, который до тех пор становился верховным органом власти. Патриотам пришлось согласиться с этим, поскольку Сааведра обеспечивал им поддержку армии.

Отстранение Сиснероса оказалось всего лишь уловкой, сделанной для того, чтобы успокоить народ и выиграть время. 24 мая кабильдо образовал хунту из пяти человек во главе с Сиснеросом, одновременно сохранявшим верховное командование вооруженными силами. В качестве своеобразного реверанса в сторону патриотов в состав хунты были включены полковник Сааведра и патриот-радикал Хуан Хосе Кастельо. Предполагалось, что включение Сааведры и Кастельо в состав нового правительства заставит патриотов примириться с возвращением Сиснероса к власти, но оба отказались от такой сомнительной «чести» и потребовали создания нового правительства.

Открытое заседание муниципального совета Буэнос-Айреса 22 мая 1810 года

Решение кабильдо вызвало возмущение горожан, которому руководители молодежной патриотической организации «Чисперос» придали официальный характер – был составлен меморандум с требованием немедленного и окончательного отстранения Сиснероса, роспуска возглавляемой им хунты и перечислением лиц, которые должны войти в состав новой хунты. В ночь с 24 на 25 мая портеньос приходили на центральную площадь для того, чтобы подписать меморандум.

Сторонники независимости украшали себя белыми и голубыми лентами, как это делалось во время борьбы с британскими интервентами. Впоследствии белый и голубой цвета, ставшие символом движения за независимость, составили государственный флаг Аргентины и были включены в герб страны.

На сей раз люди не ограничились стоянием на площади – они вошли в здание кабильдо и принялись стучать в запертые двери зала заседания, крича при этом: «Народ хочет знать, что вы обсуждаете!» Кабильдо пришлось сформировать Временную Правительственную хунту Ла-Платы в том составе, который был изложен в меморандуме. В этой хунте, которую называют Первой или Патриотической, было девять человек. Председателем стал Корнелио Сааведра, секретарями – Мариано Морено и Хуан Хосе Эстебан Пасо, а также в хунту вошли Мануэль Бельграно, Хуан Хосе Кастельо, Мигеле де Асквенага, Доминго Матеу и Хуан Ларреа.

День 25 мая стал национальным праздником аргентинского народа – Днем нации, который также называют «Днем майской революции».

В своем обращении к народу Первая хунта заявила, что станет править от имени короля Фердинанда VII, но это заявление было сугубо формальным – никаких отношений с Испанией и королевским двором хунта устанавливать не собиралась, просто не хотела обострять отношения с чиновниками государственного аппарата, среди которых преобладали роялисты, а также с верхушкой духовенства и испанской знатью, которая пока еще сохраняла большое влияние.

Первая хунта

Главной задачей Первой хунты стало укрепление собственной власти и распространение ее на всю территорию бывшего вице-королевства, но для этого нужно было одолеть контрреволюционеров, которых на местах было предостаточно, а также устранить угрозу, исходившую от Перу, оплота испанской колониальной власти. Определенную опасность представляли и Монтевидео с Асунсьоном, не спешившие следовать примеру Буэнос-Айреса.

Первым ударом по контрреволюционерам стала реквизиция оружия у населения, а вторым – высылка на Канарские острова Сиснероса и членов королевской аудиенсии под тем предлогом, что их жизни в Буэнос-Айресе подвергаются опасности. Также были высланы в разные места наиболее реакционные члены кабильдо, а епископу Бенито Луэ запретили читать проповеди, в которых он призывал к возврату к старым порядкам. Готовились военные экспедиции для помощи патриотам в провинциях.

Начинания требовали денег. С целью оживления внешней торговли были существенно снижены или отменены совсем пошлины на экспортируемые товары. Новая власть выступала за свободу торговли при условии соблюдения национальных интересов, иначе говоря, торговля не должна была становиться инструментом закабаления в руках иностранцев. Мариано Морено, претендовавший на ведущую роль в новом правительстве, говорил: «Дружелюбно принимая иностранца, мы учимся у него всему лучшему, что было создано его цивилизацией, перенимаем достижения его промышленности и делимся с ним сырьем, которым природа нас щедро одарила. Но при этом не следует повторять ошибку тех народов, которые позволили более сильным странам надеть на себя оковы». В первую очередь под «более сильными странами» подразумевались британцы, превосходно умевшие использовать торговлю в политических целях.

Хунта разрешила свободный экспорт серебра и золота, отчего в казну потекли деньги, прежде оседавшие в карманах контрабандистов. Богатые испанские торговые дома были крайне недовольны тем, что у них, откуда ни возьмись, появилось множество конкурентов, но у испанцев с каждым днем оставалось все меньше возможностей для влияния на ситуацию. Но патриотам рано было успокаиваться, ведь совсем рядом находился такой оплот роялистов, как Монтевидео, от которого в любой момент можно было ожидать нападения.

Реорганизация армии, которой занимался Морено, привела к увеличению ее численности за счет дополнительного призыва мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока лет. Среди креолов и индейцев было довольно много людей, не имевших постоянной работы, которые перебивались поденными заработками. Для них солдатское жалование и сытный паек были весьма привлекательны. Что же касается эффективности, то война с британскими интервентами показала, насколько хорошо могут воевать вчерашние грузчики и пеоны. Важным новшеством стало уравнение в правах офицеров-индейцев с остальными офицерами – отныне они могли служить в любых соединениях, а не только в тех, которые были укомплектованы индейцами. Это стало началом внедрения полного и абсолютного равенства граждан, независимо от их происхождения и цвета кожи, а также способствовало росту популярности патриотического движения среди индейцев, которые были главной опорой новой власти в провинции.

Подавляющее большинство провинциальных кабильдо не спешило выражать поддержку патриотам; представители местной власти всего лишь наблюдали за развитием событий, а обеспокоенные нововведениями богатые землевладельцы собирали вокруг себя роялистов. Казалось бы, латифундисты[63] должны быть безмерно благодарны хунте за возрастание экспорта, но наряду с этим хунта издавала декреты, идущие вразрез с их интересами. Например, был ограничен процент по ссудам, предоставляемым крестьянам. Прежде проценты могли составлять до половины ссуды (когда тебе некуда деваться, согласишься на любые условия), но хунта запретила взимать более шести процентов. Также был упорядочен убой скота, который при скачках цен на шкуры или жир производился в огромных объемах – погоня за сиюминутной выгодой дестабилизировала животноводство. Отныне на убой скота в больших количествах нужно было получать у местных властей разрешение. Опять же, стимулировался не только экспорт, но и импорт, а это вызывало у местных производителей опасения, что привозные товары могут оказаться конкурентоспособнее местных. Отношение новой власти к индейцам тоже вызывало беспокойство у помещиков, которые привыкли держать индейцев в долговой кабале и считали такое положение дел нормальным. Большинство богатых землевладельцев были креолами, и они приветствовали бы освобождение от испанского владычества, если бы оно не сопровождалось нежелательными для них переменами.

Надо сказать, что взгляды радикалов, таких как Хуан Кастельо и Мариано Морено, сильно опережали реалии своего времени. В частности, они настаивали на немедленной национализации золотых и серебряных рудников, а также на перераспределении земли, которую намеревались отбирать у контрреволюционеров и отдавать патриотам или индейцам, у предков которых эта земля была когда-то отобрана. Короче говоря, Эрнесто Че Гевара был далеко не первым аргентинским коммунистом… Но другим членам хунты удавалось удерживать своих пылких товарищей от крайностей, которые могли бы привести к краху столь удачно начатого движения к независимости.

Рупором Первой хунты стала «Гасета де Буэнос-Айрес», с которой началась история демократической аргентинской прессы. Наличие собственной газеты имело огромное значение для пропаганды патриотических идей среди населения. При этом редакция газеты обладала полной самостоятельностью, Хунта не вмешивалась в ее деятельность, поставив только одно условие – не выступать против правительства.

Для оздоровления государственного аппарата очень важное значение имел декрет, изданный 3 декабря 1810 года. По нему запрещалось назначать на чиновные должности лиц, родившихся за пределами Ла-Платы. Таким образом, всем испанцам был перекрыт доступ к управлению. Неприязнь к испанцам и всему испанскому, будучи закономерной и обоснованной, нередко приводила к крайностям – таким, например, как декрет Первой хунты о высылке всех неженатых испанцев из Буэнос-Айреса. Необдуманное распоряжение породило множество проблем и было воспринято в обществе как несправедливое. Действительно – зачем высылать испанца, который помолвлен с местной девушкой и собирается осесть в Буэнос-Айресе? Что хорошего в разрушении семейного счастья? А что скажут испанцы, поддержавшие новую власть (среди мелких служащих таких было много)? За поддержку их награждают высылкой? Хунте пришлось издавать новый декрет, освобождавший от высылки сторонников революции, тех, кто собирался создать семью в Буэнос-Айресе, и тех, за кого могли поручиться местные жители. Дело закончилось тем, что, кроме отъявленных контрреволюционеров, никого не выслали.

История с несостоявшейся высылкой испанцев наглядно продемонстрировала такое весомое преимущество новой власти, как ее близость к народу и умение прислушиваться к мнению народа. Да – было принято неверное решение, но после того, как оно не получило одобрения в обществе, его скорректировали, а по сути, отменили. Все ошибаются, но не все способны исправлять свои ошибки.

Но, как известно, никогда не бывает так, чтобы к хорошему не примешивалось бы плохое. Большой проблемой нового правительства стал его председатель, у которого очень сильно взыграло честолюбие и обнаружились диктаторские замашки. Кроме того, по многим вопросам мнения членов хунты кардинально различались. С учетом сложившейся обстановки пришлось ввести правило, согласно которому исполнению подлежали документы хунты, подписанные как минимум четырьмя ее членами, в том числе и одним из секретарей.

Мариано Морено

Наибольшие разногласия среди членов хунты вызывал вопрос о государственном устройстве независимой страны, которая тогда еще не называлась Аргентиной. Морено считал, что в Хунту не должны входить депутаты из провинций, поскольку в провинциях преобладают контрреволюционные настроения, а контрреволюционеров никоим образом нельзя допускать к исполнительной власти. Провинциальные депутаты могут заседать в конгрессе и заниматься там разработкой законов, но в Хунте им делать нечего. В общем, Морено настаивал на диктатуре Хунты, что отчасти было обосновано сложившейся политической ситуацией, но грозило различными осложнениями, вплоть до повторения якобинского террора.[64] Опять же – без представительства провинциальных депутатов в правительстве власть этого правительства на территории всего вице-королевства не могла считаться легитимной. Правда, у патриотов был один довольно убедительный аргумент, выдвинутый Хуаном Хосе Пасо, который сравнивал Буэнос-Айрес со старшим братом, который в чрезвычайных обстоятельствах действует в интересах своих младших братьев – провинций, но этот аргумент не пользовался популярностью за пределами столицы.

Сааведра, стоявший на умеренных позициях, сумел добиться того, чтобы в декабре 1810 года провинциальные депутаты все же вошли в состав Хунты, а заодно и вынудил Морено подать в отставку. 18 декабря 1810 года Первая хунта расширила свой состав и стала называться Большой хунтой.

Вскоре после создания Большой хунты возникла необходимость направить представителя правительства в Лондон с целью закупки большой партии оружия для армии. Морено, занимавшийся в Хунте военными вопросами, предложил свою кандидатуру, которая сразу же была утверждена, – с одной стороны, он как нельзя лучше подходил для этой миссии, а с другой, Сааведре явно хотелось отослать его куда-нибудь подальше с глаз долой, поскольку после отставки Морено не раз высказывал критические замечания в адрес правительства и его председателя.

24 января Морено отплыл из Буэнос-Айреса на британской шхуне «Фэйм» в сопровождении своего брата Мануэля и секретаря Томаса Гвидо. Во время плавания он почувствовал себя плохо, капитан шхуны не согласился зайти в порт и с лечебной целью дал Морено рвотное средство, которое в то время использовали при многих болезнях. Вскоре после этого Морено скончался, и Мануэль высказывал предположение, что на самом деле капитан дал его брату какой-то яд. Как это часто бывает, загадочное событие начало обрастать слухами. Говорили, что Мариано Морено плохо чувствовал себя еще до отплытия и что после отплытия корабля его супруга получила от неизвестного лица комплект мужской одежды для похорон, к которому прилагалась записка, извещавшая, что эта одежда скоро понадобится (на деле же тело Морено по морскому обычаю предали воде, завернув в британский флаг). За давностью лет невозможно судить о том, что произошло на самом деле, но непонятно, зачем Сааведре, которого подозревали в организации убийства Морено, нужно было изобретать столь сложный способ с организацией заграничной командировки и привлечением в сообщники капитана-англичанина, – гораздо проще было бы подослать к Морено наемных убийц. Впрочем, на фоне того, что последовало вскоре, версия с отравлением Морено оказалась весьма удобной для его сторонников, но об этом будет рассказано в следующей главе, а пока нужно уделить немного внимания военным экспедициям Первой хунты.

Военные экспедиции первой хунты

Как в то время делались военные карьеры, можно рассмотреть на примере полковника Франсиско Ортиса де Окампо, поступившего на военную службу в рядах народной милиции (ополчения) в 1806 году, когда возникла необходимость отражения британской интервенции. Он был избран капитаном одного из полков, а после гибели командира полка занял его место и в январе 1808 года получил чин полковника. В 1810 году Окампо поддержал Майскую революцию и в июне месяце был произведен в генералы и возглавил Вспомогательную армию провинций, которая формировалась из добровольцев. Четыре года понадобилось Окампо для того, чтобы стать генералом, – а ведь даже Наполеону Бонапарту это удалось только на восьмом году службы.

Окампо возглавил первую военную экспедицию Хунты. Хуан Иполито Вьейтес находился при нем в качестве представителя Хунты, задачей которого была организация в провинции новых органов власти. Экспедиция направилась в Кордову, где вокруг бывшего вице-короля Линье и губернатора Кордовского интендантства Хуана Гутьеррес де ла Конча собирались роялисты, поддерживаемые своими собратьями из Монтевидео, Парагвая и Верхнего Перу. Роялисты планировали дать сражение армии Окампо, но, увидев, как ее приветствует местное население, отказались от этого намерения и бежали в Перу.

Передовому отряду экспедиционной армии удалось захватить в плен роялистских лидеров. По инструкции, написанной Морено, их следовало предать казни. Морено настаивал на «примерном наказании» видных контрреволюционеров, считая, что такой пример «станет основой стабильности новой системы и уроком для руководителей Перу». Однако Окампо и Виейтес не решились выполнить приказ, за что были отстранены от руководства.

Новым командующим Вспомогательной армией стал полковник Антонио Гонсалес де Балькарсе, прежде бывший заместителем Окампо, а новым представителем Хунты – Хуан Кастельо. 26 августа 1810 года Линье, Конча и прочие лидеры роялистов были расстреляны. Из уважения к сану пощадили только епископа Кордовы Родриго Антонио де Орельяну.

Откровенно говоря, скорая казнь такого заслуженного и уважаемого человека, как Сантьяго де Линье, была воспринята в обществе крайне неодобрительно, лучше было бы ограничиться его высылкой.

После организации в Кордове нового правительства Вспомогательная армия направилась к Верхнему Перу. По мере ее приближения в районах, контролируемых повстанцами, происходили восстания, участники которых присоединялись к экспедиции. 7 ноября 1810 года у городка Суипача на берегу одноименной реки произошло сражение, в котором роялисты потерпели сокрушительное поражение. Патриотами были захвачены и расстреляны роялистские генералы Висенте Ньето и Хосе де Кордова-и-Рохаса, а также губернатор Верхнего Перу Франсиско де Паула Санса.

Победа при Суипаче имела крайне важное значение. Ополченцы (по сути, Вспомогательная армия была иррегулярной) доказали, что они могут успешно противостоять испанским колонизаторам. Кроме того, под контролем патриотов оказалось Верхнее Перу – обширный регион, богатый серебром и золотом. Успех нужно было развивать, и в конце 1810 года очередная экспедиция была направлена в Парагвай. Командовал армией Мануэль Бельграно, произведенный в генеральский чин (его военная карьера была еще стремительнее, чем карьера Франсиско де Окампо). Эта экспедиция оказалась неудачной. 19 января 1811 года близ города Парагуари парагвайские роялисты во главе с последним испанским губернатором этой провинции Бернардо де Веласко разгромили патриотов, которыми командовал Мануэль Бельграно. Спустя несколько недель Бельграно потерпел еще одно поражение и был вынужден покинуть Парагвай.

Глава четвертая

Первый и второй триумвираты

Революция орильерос

Большая хунта находилась под контролем ее председателя Корнелио Сааведры, но некоторые ее члены, стоявшие на радикальных позициях, доставляли Сааведре определенное беспокойство. Морено навсегда покинул Буэнос-Айрес, но у него осталось много сторонников, которые собирались в столичном «Кафе де Маркос», превратившемся в оппозиционный клуб. Оппозиционеры обвиняли Сааведру и его сторонников в намерении отдаться под власть инфанты Карлоты и утверждали, что ради достижения этой цели был устранен Мариано Морено. Моренисты (будем называть их так) даже попытались склонить к мятежу один из столичных полков, но потерпели неудачу.

Корнелио Сааведра

В ночь с 5 на 6 апреля 1811 года сторонники Сааведры сделали свой ход, оказавшийся удачным. Они вывели на центральную площадь элитный Полк патрициев и толпу орильерос[65], которыми нетрудно было манипулировать. Собравшиеся потребовали отставки моренистов и суда над наиболее одиозными из них, такими как Мануэль Бельграно и Хуан Кастельо. Впоследствии Сааведра писал, что не был причастен к этим событиям, вошедшим в историю под громким названием Революции орильерос, но в это как-то не очень верится, ведь он был главным выгодополучателем.

Доверие к новому правительству к тому времени было уже далеко не таким, как раньше. В первую очередь этому способствовали военные неудачи в Парагвае, Уругвае и Верхнем Перу.

О том, что произошло в Парагвае, уже было сказано. С Уругваем вышло так же плохо. Еще до своей отставки Мариано Морено пригласил в Буэнос-Айрес капитана Хосе Хервасио Артигаса – уроженца Монтевидео, бывшего в молодости контрабандистом. Артигас враждовал с губернатором Монтевидео Франсиско Хавьера де Элио, который в 1810 году, недолго думая, провозгласил себя вице-королем Рио-де-ла-Платы (а почему бы и нет, если должность вакантна?). В Буэнос-Айресе Артигаса произвели в полковники, дали ему отряд из ста пятидесяти добровольцев-гаучо[66] и в феврале 1811 года отправили на покорение Восточного берега[67].

Артигасу без труда удалось поднять против осевших в Монтевидео роялистов жителей Восточного берега. 18 мая 1811 года он разбил основные силы Элио в битве при Лас-Пьедрас, после чего под контролем роялистов остались только Монтевидео и расположенный в двухстах километрах к западу от него Колония-дель-Сакраменто. Казалось, что дни уругвайских роялистов и нового вице-короля сочтены, но судьба распорядилась иначе. Элио обратился за помощью к португальцам, а у Артигаса к тому времени наметились принципиальные разногласия с Большой хунтой по вопросу будущего Уругвая – Артигас выступал за автономию Уругвая в составе федеративного государства, а Хунта категорически отвергала идею федерации. То ли Элио узнал об этих разногласиях и смог тайно договориться с Хунтой, чтобы она не поддерживала Артигаса, то ли Хунта пришла к такому решению сама, но в июле 1811 года португальцы заставили Артигаса снять осаду Монтевидео, а Хунта заключила с Элио перемирие.

Собственно, у Хунты не было иного выхода, поскольку дела в Верхнем Перу, начавшиеся хорошо, затем пошли плохо. 20 июня 1811 года в сражении у города Гуаки (ныне это Колумбия) роялистские войска Перу разгромили патриотическую Вспомогательную армию вместе с присоединившимися к ней отрядами местных ополченцев и заставили тех, кто остался в живых, отступить далеко на юг до Сальты (так тогда назывался Жужуй[68]). В такой ситуации вступление в войну с Элио означало войну на два фронта, а Хунта к этому не была готова. Но среди портеньос, не утруждавших себя глубоким анализом сложившейся ситуации, неоказание помощи Артигасу выглядело как предательство высоких патриотических идеалов.

После поражения в Верхнем Перу, которое произвело в Буэнос-Айресе поистине шокирующее впечатление, в Корнелио Сааведре военный взял верх над политиком. Бравый генерал решил отправиться на север и принять командование над армией – ему казалось, что он сможет переломить ситуацию в пользу Хунты. Но вышло наоборот, совсем как в притче про пастуха, у которого волки задрали всех овец в то время, пока он искал одну, отбившуюся от стада: надо уметь расставлять приоритеты. Соратники предупреждали Сааведру, что ему не стоит покидать Буэнос-Айрес, но генерал к ним не прислушался и был наказан за свое легкомыслие. В Сальте он получил известие о своем смещении с поста председателя Хунты и отстранении от командования Северной армией. Впрочем, председательская должность уже ничего не значила, потому что 23 сентября 1811 года в Буэнос-Айресе был создан Триумвират, взявший исполнительную власть в своих руки.

Корнелио Сааведра, считающийся первым правителем Аргентины, более в политической жизни участия не принимал. Он умер в 1829 году, не дожив четырех месяцев до семидесятилетия. Его потомок Карлос Сааведра Ламас в 1936 году первым из латиноамериканцев стал лауреатом Нобелевской премии мира, врученной за миротворческую роль в боливийско-парагвайском конфликте 1935 года (Ламас на тот момент был министром иностранных дел Аргентины).

Первый триумвират

В отсутствие Сааведры в Хунте начали доминировать моренисты, которым удалось добиться ее роспуска. Исполнительная власть перешла к Триумвирату, в который вошли Фелисиано Чиклана, Хуан Хосе Пасо и Мануэль де Сарратеа. Фелисиано Чиклана – юрист, сражавшийся в звании капитана против британских интервентов, – в свое время был сторонником Сааведры, но со временем примкнул к моренистам. Хуан Хосе Эстебан Пасо, сын пекаря-испанца, переселившегося в Буэнос-Айрес в 1750 году, сначала изучал теологию, затем – юриспруденцию, но известности достиг в качестве секретаря Первой хунты. Мануэль де Сарратеа среди патриотов смотрелся «белой вороной», поскольку был сыном одного из богатейших купцов Буэнос-Айреса, чье благосостояние было тесно связано с Испанией. Однако жизнь привела Мануэля в лагерь патриотов, где он проявил себя настолько хорошо, что после Майской революции по рекомендации Мануэля Бельграно был назначен послом в Рио-де-Жанейро. Договоренность о мире с Франсиско Хавьером де Элио Хунте обеспечил именно Мануэль де Сарратеа.

А теперь нужно внести необходимую ясность, сказав, что ни один из членов Триумвирата, впоследствии названного Первым Триумвиратом, поскольку был еще и Второй, не представлял собой ничего особенного с политической точки зрения (да простят автора их потомки, но на правду не принято обижаться). Все они были посредственностями, вознесенными на вершину власти волею случая, и не могли сравниться ни с Мариано Морено, ни с Хуаном Хосе Кастельо. Но тем не менее в течение какого-то времени, очень важного периода, они правили Соединенными провинциями Рио-де-ла-Плата (так в то время называлось то государственное образование, из которого выросла Аргентина).

Обстановка была крайне сложной. Роялисты мечтали вернуть Ла-Плату под свой контроль, и надо признать, что подобная возможность была весьма вероятной. В провинциях новая власть, несмотря на все свои старания, не смогла закрепиться как следует – городов было мало, они находились далеко друг от друга, сельское население в большинстве своем было неграмотным и не разделяло прогрессивные устремления патриотов, восстания на местах после поражений, нанесенных патриотам роялистами, сошли на нет. Интересы у столицы и провинций были разными, и многие решения новой власти, например решение Первого Триумвирата о перераспределении земельных участков в пользу безземельных граждан, в столице было воспринято как справедливое, а провинциальные землевладельцы считали его грабительским. К тому же некоторые провинции стремились к полной независимости, что было вполне обоснованно, поскольку региональные различия были весьма велики и связей между разными областями практически не было. Вице-губернаторство Рио-де-ла-Плата напоминало лоскутное одеяло, сшитое на скорую нитку: стоит только потянуть – и оно начнет расползаться. В глазах парагвайцев или жителей Монтевидео претензии Буэнос-Айреса на верховную власть выглядели необоснованными. Отдельную опасность представляла инфанта Карлота со своими претензиями на испанские колониальные владения. И вдобавок ко всему среди патриотов тоже не было единства. По сути, они не были готовы к власти, которую так жаждали получить.

Триумвиры продолжили политику Морено. Большая хунта сначала была реорганизована в Консервативную хунту, которую наделили законодательными полномочиями и упразднили уже 7 ноября. Депутатам было предложено вернуться в свои провинции и укреплять власть на местах. Многие депутаты были оскорблены подобным отношением и из сторонников новой власти превратились в ее противников. Из двух зол обычно выбирают наименьшее, и в данной ситуации наименьшим было продолжение сотрудничества с депутатами, несмотря на всю их консервативность, а не изгнание их из столицы. Слово «изгнание» употреблено не случайно, поскольку депутатам предписывалось покинуть Буэнос-Айрес в двадцать четыре часа – триумвиры явно опасались того, что, оставшись в городе, депутаты могут попытаться создать альтернативное правительство.

В Триумвирате, несмотря на его малочисленный состав, не было единства мнений, но, в целом, его последователи относились к умеренным моренистам, которым противостояли сааведристы и ультралевые радикалы, объединившиеся в январе 1812 года в «Патриотическое общество», лидером которого стал Бернардо де Монтеагудо, один из руководителей восстания в Чукисаке.

Роялисты не осмеливались открыто выступать против Триумвирата – они затаились и ждали удобного момента. При таком раскладе ни одно начинание Триумвирата не получало широкой поддержки в обществе. Роялисты не поддерживали никаких начинаний новой власти, сааведристы выступали против тех решений, которые казались им радикальными, а то, что принимали сааведристы, радикалы считали отступлением от дела революции, предательством ее идеалов.

Мартин де Альсага

К середине 1812 года среди роялистов составился заговор, который возглавил все тот же Мартин де Альсага, к тому времени вернувшийся из ссылки в Буэнос-Айрес. В июле месяце заговор был раскрыт. Альсагу и его ближайших сподвижников расстреляли, но каких-то масштабных чисток среди роялистов не произвели – ростки заговора вырвали, а корни его остались в земле.

Столичные роялисты надеялись не столько на свои силы, сколько на помощь собратьев из Верхнего Перу и Монтевидео и готовились ударить в спину патриотам в тот момент, когда по Буэнос-Айресу будет нанесен двойной удар. Для организации противостояния роялистам из Верхнего Перу Триумвират направил в Северную армию Мануэля Бельграно, которому удалось закрепиться в Тукумане, возле которого 24 сентября 1812 года состоялось сражение патриотов с роялистами, имевшими двукратное численное превосходство. Роялисты были уверены в своей победе, ведь они уже привыкли побеждать патриотов, но Бельграно хорошо продумал план сражения, а его солдаты сражались самоотверженно, предпочитая смерть отступлению. Победа у Тукумана показала, что, несмотря на ряд поражений, патриоты представляют собой грозную силу, с которой нельзя не считаться, и заодно немного остудила пыл роялистов Монтевидео, которые наносили патриотам поражение за поражением на Восточном берегу.

Победа Бельграно была целиком и полностью его заслугой, потому что Триумвират приказал отступать до Кордовы.[69] Бельграно не послушался указаний Триумвирата и победил, а патриоты на Восточном берегу, которые следовали указаниям Триумвирата, никаких успехов не достигли – то есть Триумвират продемонстрировал неспособность правильно оценивать ситуацию и неумение руководить войсками. Это сильно подорвало его авторитет. Сааведристы были недовольны тем, что Триумвират затягивал с созывом ассамблеи, которой предстояло решить вопрос о государственном устройстве Соединенных провинций, а радикалы считали, что Триумвират «разменивается по мелочам», издавая указы по малозначительным вопросам (например – что ремесленные цеха должны принимать в ученики индейских мальчиков), в то время когда следует всячески укреплять диктатуру и «навести порядок» в Верхнем Перу, Парагвае и Восточной провинции, то есть – присоединить их. У ультралевых радикалов был один большой недостаток – они не вполне адекватно оценивали сложившуюся обстановку и возможности правительства. Да, хорошо было бы вернуть под власть Буэнос-Айреса отпавшие провинции, но откуда взять необходимые для этого силы? Скрытые же роялисты, которых в государственном аппарате оставалось немало, саботировали распоряжения Триумвирата. Таким образом, с какой стороны ни взгляни, Триумвират казался недееспособным.

Второй триумвират и ассамблея тринадцатого года

8 октября 1812 года в ходе совместного выступления военных и гражданских лиц Первый Триумвират был свергнут. Его сменил новый Триумвират, в который вошли Хуан Хосе Эстебан Пасо, Николас Родригес Пенья, богатый торговец и видный деятель патриотического движения, а также испанец Антонио Альварес Хонте, один из сподвижников Мариано Морено.

Второй Триумвират начал с издания декрета о выборах депутатов в Генеральную Конституционную Ассамблею, первое заседание которой состоялось 31 января 1813 года. Ассамблея, вошедшая в историю под названием Ассамблеи Тринадцатого года, не провозгласила независимости Соединенных провинций Рио-де-ла-Платы, но приняла несколько весьма важных решений, которые фактически свидетельствовали о независимости. Во-первых, из всех государственных документов, а также из текста присяги было официально исключено имя короля Фердинанда VII и прекратился выпуск денег с его изображением. Вместо герба и флага Испании были приняты новые национальные герб и флаг, а также был утвержден первый национальный гимн, слова которого написал Алехандро Висенте Лопес-и-Планес, представлявший в Ассамблее Буэнос-Айрес, а музыку – Блас Парера Море, испанец, примкнувший к патриотическому движению.

Слушайте, смертные, священный клич:

Свобода, Свобода, Свобода!

Слушайте треск разрываемых цепей:

Узрите на троне благородное равенство…

Да будут вечными лавры,

которых мы сумели добиться.

Давайте жить, увенчанные славой…

Или поклянемся умереть со славой.

Отмена пожизненной несменяемости членов кабильдо положила начало оздоровлению государственного аппарата. Принятый Ассамблеей закон о свободе рождения провозглашал свободными детей, родившихся от рабынь, а другой закон объявлял всех рабов свободными. Индейцы тоже освобождались от рабства, выражавшегося в виде податей, повинностей и долговой кабалы. Очень важным с точки зрения государственного строительства было решение, согласно которому депутаты Ассамблеи считались «депутатами нации вообще», а не представителями отдельных областей.

Ассамблея Тринадцатого года приняла много полезных законов, но она могла бы сделать гораздо больше для построения нового общества, если бы сторонникам прогресса не мешали реакционеры, которых среди депутатов хватало. Кроме того, многие прогрессивные нововведения продолжали саботироваться чиновниками-реакционерами.

Второй Триумвират оказался сильно похожим на Первый – разногласия между его членами препятствовали эффективной работе. Понимая, что третий Триумвират окажется не лучше предшествующих, в январе 1814 года Ассамблея приняла решение о сосредоточении исполнительной власти в одних руках и учредила должность Верховного правителя Соединенных провинций Ла-Платы, при котором роль консультативного органа должен был исполнять Государственный совет. Первым Верховным правителем стал юрист Хервасио Антонио де Посадас-и-Давила, приступивший к исполнению своих обязанностей 31 января 1814 года.

Хервасио Посадас, ранее занимавший должность адвоката-прокурора Буэнос-Айреса, был убежденным якобинцем, сторонником жесткой централизованной власти и весьма энергичным человеком, иначе говоря – прирожденным диктатором. Казалось, что уж он-то заставит жернова власти вращаться быстро… Однако же всю свою энергию Посадас направил на борьбу с федералистом Хосе Артигасом, столь же упертым человеком, как и он сам. Личное и частное возобладало над общими интересами – ради победы над неуступчивым Артигасом, контролировавшим часть Восточного берега и провинцию Энтре-Риос[70], Посадас был готов сотрудничать с испанскими и португальскими роялистами. К сожалению, в Буэнос-Айресе мало кто понимал, что сепаратизм Артигаса является не его прихотью, а объективно обусловленным требованием жизни.

Не сделав для страны ничего полезного, Хервасио Посадас в январе 1814 года передал пост своему племяннику, лейтенант-полковнику[71] Карлосу Мария де Альвеару (точнее говоря, это Альвеар, игравший ведущую роль в Ассамблее Тринадцатого года, сначала поставил Верховным правителем своего дядю, а после решил править сам). На момент прихода к власти Альвеару было всего двадцать пять лет, но тем не менее он показал себя искусным политиком и толковым офицером.

При всей своей нелюбви к Хосе Артигасу и неприятии сепаратизма Альвеар решил пойти на компромисс, которого требовала обстановка (если противника невозможно победить, то с ним нужно договориться), и предложил Артигасу независимость Восточного берега (современного Уругвая) в обмен на вывод войск из Энтре-Риос, но Артигас с этим не согласился, и Альвеару пришлось направить против него войска.

Переворот 1815 года

В провинции было неспокойно – теперь восстания поднимали не пеоны, а их хозяева-каудильо[72]. Каудильо не восстанавливали власть испанской короны, а правили как диктаторы, но все прежние порядки, выгодные крупным землевладельцам, восстанавливались в полном объеме. Ассамблея никак не могла этому помешать – со временем она все больше и больше погрязала в дискуссиях, препятствовавших нормальной работе. По сути, к началу 1814 года из единого органа Ассамблея превратилась в совокупность разобщенных фракций, каждая из которых пыталась проводить свою политику. Образно говоря, Ассамблея напоминала выстроенную кругом расстрельную команду, каждый из членов которой целился в другого.

Мог ли в таких условиях не вспыхнуть контрреволюционный мятеж в Буэнос-Айресе? Конечно же не мог. Он начался 15 апреля 1815 года, и организаторами его стали члены кабильдо, недовольные тем, что Ассамблея и вообще новая власть посягнула на их исконные права. Силовую поддержку им оказали войска гарнизона Буэнос-Айреса. Мятежники действовали энергично и безжалостно (так же, как в свое время действовали патриоты) – те, кого они считали своими противниками, арестовывались, ссылались или были убиты. Кабильдо, взявший исполнительную власть в свои руки, распустил Ассамблею Тринадцатого года и создал Наблюдательную хунту, главной задачей которой стал созыв Национального конгресса – нового учредительного собрания. Верховным правителем был назначен генерал Хосе Касимиро Рондо Перейра, командовавший на тот момент Северной армией. Но генерал не мог оставить армию и вообще находился в двух тысячах километрах от столицы, поэтому его заменили на идейного вдохновителя и одного из главных организаторов мятежа полковника Игнасио Альвареса Томаса. Нужно сделать уточнение: переворот 1815 года был не роялистским, а сааведристским, но при этом следует учитывать, что сааведристы стояли на близких роялистам позициях и самого Корнелио Сааведру в свое время подозревали в сговоре с инфантой Карлотой.

Игнасио Альварес Томас

Для понимания настроений, царивших среди тех, кого называли «реакционерами» или «контрреволюционерами», нужно учитывать, что власть испанской короны, при всех ее недостатках, была периодом длительной стабильности, а стабильность имеет очень важное значение. Патриотизм – дело хорошее, но, когда он приводит к нестабильности, даже самые рьяные патриоты начинают с ностальгией вспоминать те времена, когда жизнь катилась по наезженной колее и не происходило никаких потрясений. Опять же – перемены хороши, если они улучшают жизнь, а при всех «шатаниях» новой власти ни о каком серьезном улучшении не могло быть и речи. Да – многое изменилось к лучшему, начиная со свободы торговли и заканчивая справедливым перераспределением земли, но стабильности не было. Первая хунта сменилась Большой хунтой, за которой пришел Первый Триумвират… Повторять незачем, вы и так все знаете.

А в Европе тем временем разобрались с Наполеоном Бонапартом, который из владыки мира превратился в сосланного узника. Король Фердинанд VII вернулся на престол, от которого он в свое время отрекся, и начал так круто «закручивать гайки», что некоторые из его подданных поминали хорошим словом Жозефа-узурпатора. Во всех испанских американских колониях национально-освободительные движения были подавлены (пускай и временно). Соединенные провинции Рио-де-ла-Платы оставались единственным очагом свободы, единственным факелом, который не удалось погасить. Жаль, только, что в этом очаге не было согласия и единства.

Глава пятая

Долгожданное провозглашение независимости и закладка основ аргентинского государства

Национальный конгресс

24 марта 1816 года в Тукумане открылся Национальный конгресс Соединенных провинций. Основным вопросом, обсуждавшимся на этом собрании, стал вопрос о форме государственного устройства, причем большинство участников конгресса, даже такие радикалы, как Мануэль Бельграно, выступали за монархию.

Конгресс в Тукумане

Не спешите удивляться, давайте сначала оценим обстановку, которая сложилась на тот момент. Наполеон был низвержен, республиканские идеалы уже не выглядели столь привлекательными, как раньше, да и вообще республика ассоциировалась с непрекращающимся хаосом и всплесками террора. Патриотам была важна независимость Соединенных провинций, а конституционная монархия могла обеспечить этой независимости стабильность. Да и чем конституционная монархия хуже института Верховных правителей? В чем-то даже лучше. К тому же патриоты надеялись, что конституционная монархия сможет установить тесные отношения с Великобританией, в которой теперь видели потенциального защитника от притязаний Испании и Бразилии («tempora mutantur, et nos mutamur in illis»[73]), а также с Францией. Обе эти страны проявляли интерес к испанским колониям и совершенно не собирались помогать королю Фердинанду возвращать их под свою руку. Французы даже подобрали кандидата в монархи – юного Карла Людовика Бурбона-Пармского, герцога Луккского.[74] Британцев Карл вполне устраивал, как и генерала Хуана Мартина де Пуэйрредона, избранного на должность Верховного правителя в 1816 году.

12 ноября 1819 года большинство депутатов конгресса проголосовали за установление конституционной монархии с герцогом Луккским на престоле. Однако монархия означала централизацию власти, и это не устроило провинциальных каудильо. В провинциях Санта-Фе и Тукуман произошли перевороты, организаторы которых сместили назначенных Буэнос-Айресом губернаторов, заняли их место и провозгласили независимость. Их примеру последовали губернаторы других провинций. От идеи с монархией пришлось отказаться.

Но зато на конгрессе была провозглашена независимость Соединенных провинций Южной Америки (которые мы, как и многие из современников этого акта, продолжим называть Соединенными провинциями Ла-Платы). На этом особенно настаивал один из депутатов – полковник Хосе Франсиско де Сан-Мартин и Маторрас, уроженец Ла-Платы, увезенный в детстве родителями в Испанию и вернувшийся на родину в 1812 году для участия в национально-освободительном движении. «До каких пор мы будем медлить с провозглашением независимости? – спрашивал Сан-Мартин у депутатов. – Не кажется ли вам смешным чеканить свою монету, иметь национальный флаг и герб и, наконец, вести войну с королем, одновременно оставаясь на его „попечении“?»

Сан-Мартин рассуждал совершенно логично, и его доводы были услышаны. 9 июля 1816 года Национальный конгресс единогласно провозгласил Соединенные провинции свободными и независимыми «от короля Фердинанда VII, его преемников и метрополии». Так юридически было закреплено положение, фактически существовавшее с 25 мая 1810 года. И если раньше кто-то мог надеяться на то, что «блудные провинции» смогут вернуться к своему венценосному «отцу», то теперь возможность такого возвращения отвергалась в корне.

Независимость была наконец-то провозглашена, но сразу же встал вопрос: какое именно государство стало независимым? Идея с монархией отпала – стало быть, нужно строить республику… Конгресс переехал из Тукумана в Буэнос-Айрес, где занялся созданием конституции нового государства, проект которой был опубликован 25 мая 1819 года.

В этой конституции слово «республика» не упоминалось ни разу. Главой исполнительной власти объявлялся «Верховный директор», который должен бы был избираться на пятилетний срок большинством голосов на совместном заседании обеих палат Конгресса, осуществлявшего законодательную власть. Верхней палатой был сенат, в который, помимо делегатов от провинций и столицы, входили лица, занимавшие высокие должности. Нижнюю палату образовывали выборные депутаты. Устанавливался имущественный ценз, который для сенаторов был в два раза выше, чем для депутатов нижней палаты… Впрочем, дальше можно не рассказывать, поскольку эта конституция не получила одобрения в провинциях, которые не хотели видеть над собой ни монарха, ни директора. Губернатор провинции Санта-Фе Эстанислао Лопес, губернатор провинции Энтре-Риос Франсиско Рамирес, а также генерал Хосе Мигель Каррера выступили против Верховного директора Хосе Касимиро Рондо Перейры, пришедшего на смену генералу Пуэйрредону в середине 1819 года.

1 февраля 1820 года у городка Каньяда-де-Сепеда, в провинции Санта-Фе, произошло сражение между войсками директории и федералистами, в котором последние одержали победу. Директория пала. Войска федералистов вошли в Буэнос-Айрес, где 23 февраля 1820 года Эстанислао Лопес, Франсиско Рамирес и временный губернатор столицы Мануэль де Сарратеа подписали в городе Пилар[75] договор, который предусматривал созыв конгресса для установления федеративной формы правления. При этом в договоре было сказано о национальном единстве Соединенных провинций. Так начала оформляться аргентинская нация. Впрочем, против национального единства не выступали даже самые рьяные каудильо. «Я никогда не откажусь от своих принципов – я буду одним из первых, кто призовет к формированию национального органа власти, который наконец-то даст стране национальную организацию, обусловленную ее коренными интересами, и это, вне всяких сомнений, выражает желание всех детей нашей земли», – сказал в 1832 году Эстанислао Лопес, когда централизм взял верх над сепаратизмом (сам он управлял провинцией Санта-Фе до конца своей жизни, наступившего в 1838 году).

Надо отметить, что Буэнос-Айрес, с которого была снято бремя постоянной заботы о провинциях, оказался в выигрыше. Отныне все таможенные сборы и прочие доходы от торговли поступали в городскую казну и тратились на нужды города. Отпала необходимость содержать большую армию и нести прочие расходы общегосударственного характера. Правда, престиж города слегка потускнел, но, как говорили в старину, «тугой кошель важнее длинной родословной». Или же лучше сказать по-другому: «меньше почета – меньше заботы». А вот в провинциях дела шли не очень-то хорошо – старые феодальные порядки были уже не актуальны, разобщенность неблагоприятно сказывалась на торговле, унаследованная с колониальных времен система управления тянула общество не вперед, а назад, и вдобавок ко всему обстановка в провинциях была нестабильной, неспокойной. 1820 год не зря прозвали «годом анархии» – каждый творил, что ему вздумается, а в Буэнос-Айресе, где не было настоящей диктатуры, такой, которую каудильо установили в провинциях, за этот год власть сменилась пять раз.

Реформы Мартина Родригеса

До 1806 года Мартин Родригес управлял семейным ранчо, а затем вступил в ополчение для борьбы с британскими интервентами. Поддержав Майскую революцию, он дорос до полковника, но в 1811 году из-за поддержки Корнелио Сааведры ненадолго угодил в тюрьму (обычное дело по тем временам), но вскоре получил свободу и был назначен начальником генерального штаба Армии Севера. Репутация «железной руки», то есть властного и непреклонного командира, привела Родригеса в сентябре 1820 года на пост губернатора провинции Буэнос-Айрес, который ему предстояло занимать в течение трех лет. Для ликвидации царившей повсеместно анархии Родригес получил неограниченные полномочия. Аргентинцы – прирожденные демократы, стремление к свободе у них в крови, но стоит только делам пойти плохо, как они сразу же начинают мечтать о сильной руке, такой вот парадокс.

В правительстве Родригеса были представлены как сторонники федерального устройства, так и «централисты», лидером которых был будущий первый президент Соединенных провинций Бернардино де ла Тринидад Гонсалес Ривадавиа, ставший правой рукой Родригеса и инициатором большинства реформ, принятых в его правление. Ривадавиа занимал пост министра внутренних дел, а до этого в течение пяти лет он представлял интересы Соединенных провинций в Европе, в основном пребывая в Париже, где успел набраться прогрессивных идей.

Бернардино Ривадавиа

Первой важной реформой стал так называемый «закон забвения», принятый 7 апреля 1821 года. Люди, покинувшие Буэнос-Айрес по политическим мотивам, в том числе и те, кто был выслан, получили возможность вернуться обратно – прошлое предали забвению, можно было начинать новую жизнь. «Закон забвения» был хорош вдвойне. Во-первых, он призывал прекратить раздоры и заняться делом. Во-вторых, большинство вынужденно уехавших были людьми, способными приносить обществу значительную пользу.

24 декабря 1821 года было упразднено кабильдо Буэнос-Айреса, а его полномочия перешли к губернатору. Двумя годами позже – 23 декабря 1823 года – вышел декрет, согласно которому законодательная власть предоставлялись выборной Палате представителей (Законодательному собранию), которая избирала губернатора, главу исполнительной власти. Так был сделан первый шаг к президентской республике. Важным новшеством стала публикация всех правительственных актов в печати – политика приобрела гласный характер.

Другим ударом по реакционерам стала церковная реформа, урезавшая многие привилегии духовенства, начиная с церковной десятины. Отныне церковь контролировалась государством, а не стояла над ним. Помимо сокращения насельников в монастырях, было запрещено принятие монашеского сана до достижения тридцатилетнего возраста, а заодно был положен конец беззастенчивой эксплуатации крестьян монахами. То, что меры, направленные на уменьшение влияния церкви, были обоснованными и своевременными, продемонстрировала попытка антиправительственного выступления, предпринятого верхушкой духовенства при поддержке латифундистов 19 марта 1823 года. Лозунг у мятежников был мирным: «Да здравствует религия!», а вот цели – совершенно не мирными. Но правительству удалось быстро подавить мятеж. И губернатор Родригес, и его министр внутренних дел Ривадавиа в ответственные моменты действовали решительно и жестко.

Важным внешнеполитическим достижением правительства Родригеса (по сути – внутреннеполитическим, но тогда оно выглядело как внешнеполитическое) стало подписание 25 января 1822 года договора с каудильо провинций Санта-Фе, Корриентес и Энтре-Риос, известного как «Договор четырех». Этот договор стал продолжением Пиларского договора 1820 года. Участники договора обязывались сохранять между собой мир и совместно оказывать военную помощь тому, кто подвергнется нападению извне. Также договор включал положения, способствующие развитию экономического сотрудничества, в частности – в пределах четырех провинций устанавливалась свобода речного судоходства и отменялись внутренние таможенные пошлины. «Договор четырех» положил конец войне между провинциями, в которой Буэнос-Айрес поддерживал провинцию Санта-Фе, и объединил аргентинцев (пора уже начать употреблять это слово) перед угрозой бразильско-португальского вторжения.

Крайне полезным новшеством стало внедрение предложенной Ривадавией системы эмфитевзис[76] – передачи свободных государственных земель, находившихся в ведении министерства финансов, в аренду желающим сроком на двадцать лет с правом последующего продления. Поскольку приоритетным на тот момент было развитие земледелия, для арендаторов-земледельцев была установлена ежегодная плата в размере четырех процентов от стоимости арендованной земли, в то время как скотоводы платили вдвое больше. Эмфитевзис являлся весьма удобной системой. В аренду передавались только земли, являвшиеся собственностью государства, об отчуждении земель, находившихся в частной собственности, не было и речи (частную собственность правительство Родригеса отдельным декретом объявило неприкосновенной). Земли передавались исключительно в аренду, без права и возможности выкупа, то есть – оставались в руках государства. Ставки для арендаторов были невысокими – у крупных землевладельцев они могли доходить до пятнадцати процентов от стоимости арендуемой земли. Все были довольны, кроме крупных землевладельцев. Во-первых, они сразу же ощутили отток арендаторов, во-вторых, они понимали, что интенсивное развитие сельского хозяйства приведет к снижению цен на продукцию, а кроме того, сдача государственных земель в аренду лишала латифундистов возможности самовольного захвата свободных участков, который они частенько практиковали.

Реформа образования выразилась не только в открытии светских начальных школ по всей провинции, но и в создании высших учебных заведений – университета, медицинской академии и сельскохозяйственной школы. Буэнос-Айрес стремительно развивался, но…

Но не все новшества оказывались удачными. Так, например, первый аргентинский банк, созданный декретом Родригеса в 1822 году, задумывался в качестве финансовой опоры правительства, которое предоставило банку ряд привилегий и пообещало не допускать открытия других банков. Но при этом банк был не государственным, а акционерным. Держателями крупных пакетов стали богатые торговцы и землевладельцы, интересы которых часто шли вразрез с интересами правительства, и с этим ничего нельзя было поделать. Но, с другой стороны, у правительства не было тогда возможности полностью профинансировать создание банка, а он был очень нужен, поскольку учрежденная в 1818 году Национальная касса фондов Южной Америки, занимавшаяся исключительно депозитными операциями, не могла обеспечить растущих потребностей финансовой системы.

Вечной проблемой Соединенных провинций была нехватка людей, особенно остро ощущавшаяся в Патагонии[77]. Да и во всей провинции Буэнос-Айрес в то время проживало немногим более ста пятидесяти тысяч человек. После получения независимости стало возможным поощрять иммиграцию из разных стран, а не только из Испании. Большим группам иммигрантов правительство могло предоставить транспорт, иммигранты бесплатно получали земельные участки в Патагонии, на первое время освобождались от налогов, был издан декрет о свободе культов, который должен был способствовать иммиграции протестантов и нехристиан… Короче говоря, делалось все возможное для привлечения иммигрантов, но тем не менее приток их был невелик. В первую очередь людей отпугивал не определенный до конца статус Соединенных провинций, от которых испанская корона пока еще окончательно не отказалась.

Правительство Родригеса (точнее Родригеса – Ривадавии, поскольку первый чаще всего просто утверждал то, что предлагал второй) заложило основы будущего аргентинского государства. Но чего стоит государство, которое не может себя защитить? Давно уже стало ясно, что безопасность государства не может опираться на ополченцев, милиционеров и прочие иррегулярные войска, – нужна регулярная армия. В 1822 году была проведена военная реформа – взамен старых разнородных войсковых частей создавались новые, регулярные, носившие единую форму. Воинскую повинность вводить не стали – армия комплектовалась за счет волонтеров, в которых, к счастью, не было недостатка.

Идея создания единого государства была не забыта, а лишь отложена на время. Одним из последних актов правительства Родригеса стал декрет о созыве Генерального учредительного конгресса, которому предстояло выработать национальную конституцию. Конгресс начал работу при преемнике Родригеса генерале Хуане Грегорио де лас Эрасе, который на выборах, состоявшихся весной 1824 года, одержал победу над Ривадавией. Ривадавию «прокатили» на выборах крупные землевладельцы и представители духовенства, недовольные его реформами, – бравый генерал Эрас, вояка до мозга костей, выглядел для них более предпочтительной кандидатурой. Оскорбленный Ривадавиа отказался от членства в новом правительстве и отбыл в Европу, где стал послом Соединенных провинций в Великобритании и Франции.

Генеральный учредительный конгресс и конституция 1826 года

16 декабря 1824 года в Буэнос-Айресе начал работу Генеральный учредительный конгресс, среди делегатов которого преобладали «унитаристы» – сторонники единого государства. Поэтому конституция, принятая Конгрессом 6 февраля 1826 года, провозглашала нерушимость союза провинций Ла-Платы под властью избранного президента.

Несмотря на доминирование на конгрессе унитаристов, сторонники федеральной модели представляли собой влиятельную силу, с которой приходилось считаться (как говорится: «у кого деньги, у того и власть»). Поэтому им были сделаны некоторые уступки – утвержденная Конгрессом конституция должна была быть рассмотрена и принята в провинциях, только после этого она вступала в силу.

Буэнос-Айрес снова стал «старшим братом», поскольку до принятия конгресс предоставил правительству этой провинции право ведения внешнеполитической деятельности, с условием, что все заключенные договоры будут ратифицироваться конгрессом. Также губернатор провинции Буэнос-Айрес назначался временно исполняющим обязанности главы государства до официального учреждения данного поста. Это был не реверанс в сторону главного города Соединенных провинций, а насущная необходимость иметь кого-то на этом посту на случай бразильско-португальской интервенции, угроза которой была весьма актуальной.

Бразильская война

22 января 1820 года близ города Такуарембо, находящегося на севере современного Уругвая, лусо-бразильерос[78] разгромили войска Хосе Артигаса, для которых это сражение стало последним – из двух с половиной тысяч артигистов пятьсот было убито, столько же попало в плен, а остальные разбежались. Сам Артигас, преследуемый по пятам, в сентябре того же года бежал в Парагвай, где тамошний каудильо Хосе Франсия сослал его в захолустье; можно сказать, что не дал приют, а изолировал. После этого Соединенное королевство Португалии, Бразилии и Алгарве[79] (так тогда назывался португало-бразильский альянс) официально аннексировало Восточный берег, вошедший в состав королевства как Цисплатинская провинция. В Буэнос-Айресе, считавшем Восточный берег своей исконной землей, подобное решение было воспринято с негодованием, несмотря на то что совсем недавно там использовали лусо-бразильерос для борьбы с Артигасом. Но одно дело – сталкивать врагов лбами, и совсем другое – терять земли.

Для возвращения утраченной провинции власти Буэнос-Айреса использовали бывшего сторонника Артигаса Хуана Антонио Лавальеху, уроженца Восточного берега, который после бразильской аннексии перебрался в Буэнос-Айрес. 19 апреля 1825 года тридцать три патриота во главе с Лавальехой высадилась на территории Восточного берега и подняли мятеж. Вскоре было создано Временное правительство Восточной провинции, войсками которого командовал Лавальеха. 25 августа конгресс, собравшийся в городке Флорида на Восточном берегу, провозгласил независимость Восточной провинции от Бразилии и заявил о ее вхождении в состав Соединенных провинций, а Учредительный конгресс в Буэнос-Айресе утвердил это решение.

В октябре того же года в сражении у города Арройо-Саранди «ориенталес» (так назывались повстанцы Лавальехи) разгромили армию лусо-бразильерос, а затем одержали еще несколько побед более мелкого масштаба. Фортуна явно благоволила ориенталес, и это вызвало сильное беспокойство императора Педру I и его окружения (еще в сентябре 1822 года Бразилия разорвала альянс с Португалией и стала конституционной империей).

10 декабря 1825 года Бразилия объявила войну Соединенным провинциям. Бразильский флот блокировал устье Ла-Плата и порты Буэнос-Айрес и Монтевидео, находившийся тогда в руках ориенталес. Аргентинский флот был гораздо слабее, и единственное, что он мог сделать, – это уплыть на юг, к Кармен-де-Патагонес, который удалось спасти от захвата бразильцами.

Бразилия господствовала на воде, но не на суше, потому что у Педру I было не очень-то много войск, а вдобавок часть их приходилось держать во внутренних провинциях, где то и дело происходили восстания. К началу 1828 года большая часть Восточной провинции находилась под контролем Буэнос-Айреса. Великобритания, оказывавшая финансовую поддержку обоим участникам конфликта (если вы хотите выиграть непременно, то должны ставить и на красное, и на черное), решила, что удобнее всего будет свести партию вничью. Под ее давлением Бразилия пошла на переговоры, в ходе которых было решено, что спорная территория должна стать независимым государством. Война закончилась 27 августа 1828 года подписанием предварительной конвенции о мире.

В целом же от вице-королевства Рио-де-ла-Плата отделились Боливия, Парагвай и Восточная провинция, ставшая в 1830 году государством Уругвай. Все остальные земли вице-королевства отошли к Аргентине, ставшей вторым по площади государством Южной Америки после Бразилии. А среди стран нашей планеты Аргентина с ее двумя миллионами семьюстами шестьюдесятью тысячами и девятюстами девяноста квадратными километрами занимает восьмое место.

Президент Ривадавиа

Война с Бразилией ускорила работу над созданием нового государственного аппарата, которая до сих пор шла ни шатко ни валко, увязая в дискуссиях и согласованиях. 3 февраля 1826 года Учредительный конгресс принял закон о создании правительства из пяти министерств – внутренних дел, иностранных дел, финансов, а также военного и морского. Также была создана должность президента, которому предстояло исполнять функции главы государства до принятия национальной конституции.

7 февраля 1826 года, то есть на следующий день после принятия Конгрессом конституции, президентом Соединенных провинций Ла-Платы был избран недавно вернувшийся из Европы Бернардино Ривадавиа. Вообще-то, по-хорошему полагалось бы дождаться принятия конституции в провинциях, а заодно и доработать все положения, касавшиеся выборов и полномочий главы государства, но из стремления к стабильности члены конгресса решили выбирать не временного, а постоянно действующего президента.

Одним из первых предложений первого президента стало придание Буэнос-Айресу статуса столицы государства. Несмотря на сопротивление федералистов, а также торгово-землевладельческой верхушки Буэнос-Айреса, это предложение было принято. Почему сливки буэнос-айресского общества выступали против превращения их города в столицу? Прежде всего такой шаг лишал их ряда выгодных монопольных привилегий, а кроме того, приводил к национализации ряда городских объектов – провинция Буэнос-Айрес ликвидировалась, и город переходил под контроль национального правительства, а за его пределами предполагалось создать две новые провинции взамен упраздненной.

Ободренный успехом, с которым проходили его предложения, Ривадавиа высказался за национализацию медных и серебряных рудников Фаматины[80]. В качестве переходного этапа к национализации предполагалась передача эксклюзивных прав на разработку месторождений британским инвесторам. С государственной точки зрения национализация выглядела обоснованной, потому что молодое государство отчаянно нуждалось в средствах, да и вообще чеканке монеты полагалось находиться в руках государства. Но богачи расценили это как откровенный грабеж, ведь правительство Мартина Родригеса, в котором Ривадавиа был министром внутренних дел, подтвердило неприкосновенность частной собственности.

Губернатор Кордовы Хуан Баутиста Бустос (не узурпатор-каудильо, а первый конституционно избранный губернатор) в знак протеста против действий правительства отозвал кордовских депутатов из Конгресса и заявил, что не признает ни собрания, ни избранного им президента. В провинциях начали вспыхивать восстания. Недовольных объединил вокруг себя Хуан Факундо Кирога – крупный землевладелец, помимо прочего владевший и рудниками, на которые собрался наложить руку Ривадавиа. Кирога участвовал в войне за независимость на стороне патриотов, но, как несложно догадаться, он был федералистом, и политика Ривадавии вызывала у него активное неприятие.

Кирога умел привлекать сторонников, а с теми, кто выступал против него или не спешил присоединяться, обходился круто – смещал с должностей и ставил вместо них своих людей. Очень скоро он взял под свой контроль несколько внутренних провинций, и правительство ничего не могло с этим поделать. Провинции выдвинули идею созыва альтернативного конгресса… Централизованное государство распалось, не успев встать на ноги.

Битва при Итусаинго в 1827 году

Сознавая свое бессилие, 29 июня 1827 года Бернардино Ривадавиа подал в отставку. В политику он больше не вернулся. Некоторые современные историки ставят в вину Ривадавии его англофилию, выражавшуюся в предоставлении британцам различных преференций, но надо понимать, что правительство сильно нуждалось в средствах, а кроме Великобритании, их никто не спешил давать.

Глава шестая

Эпоха Росаса

Росас vs Ривадавиа

Хуан Мануэль Хосе Доминго Ортис де Росас-и-Лопес-де-Осорнио является ключевой и наиболее противоречивой личностью в аргентинской истории. Как говорится, спросите у двух наугад выбранных аргентинцев, что они думают о Росасе, – и вы услышите три мнения. Эта шутка показывает, как относятся к Росасу аргентинцы. Его часто сравнивают с Наполеоном Бонапартом, что, в общем-то, верно – у них было много схожего, и дни их славы закончились примерно одинаково, но если о Наполеоне подавляющее большинство французов отзываются с приязнью и уважением, то с Хуаном Росасом дело обстоит иначе. Патриоты, которых либералы любят называть «националистами», и консерваторы, любящие порассуждать о старых добрых временах, считают Росаса спасителем (и главным создателем) аргентинского государства, героем, для которого родина и ее интересы всегда стояли на первом месте, а либералы ставят Росаса на одну ступень с Аугусто Пиночетом и Фиделем Кастро – самыми известными диктаторами Латинской Америки.

Хуана Росаса принято сравнивать с Бернардино Ривадавией, и это сравнение, точнее – противопоставление, может быть как в пользу первого, так и в пользу второго. Можно сказать, что три десятилетия правления Росаса перечеркнули все хорошее, что было сделано Ривадавией, но можно сказать и иначе: Росас вытащил Аргентину из той пропасти, куда ее столкнул Ривадавиа, или, если угодно, удержал ее на краю пропасти. И знаете что? Оба мнения, при всей их полярности, будут верными. Добра и зла в чистом виде в мире не существует, все смешано, все взаимосвязано, и часто случается так, что благие намерения приводят к печальному концу, а те, которые благими назвать не получается, приносят благо.

Бернардино Ривадавиа хотел сделать свою родину передовой державой, могущественной и процветающей. Дело закончилось тем, что государство, не успев оформиться, распалось и было ввергнуто в пучину гражданской войны, которой, казалось, не будет конца. Соединенные провинции Ла-Платы в двадцатых годах позапрошлого века напоминали футбольное поле, на котором каждый игрок играет только за себя. На смену тем, кто сходил со сцены, приходили другие, а за происходящим внимательно наблюдали бразильский император Педру I, испанский король Фердинанд VII, король Великобритании Георг IV, а также вернувшиеся на престол французские Бурбоны – Людовик XVIII и Карл X. В такой ситуации будущее Соединенных провинций представлялось печальным – слабым государствам (или осколкам государств) предначертано стать добычей сильных.

Главной проблемой, главным недостатком Ривадавии было то, что он часто «плыл против течения», то есть поступал вразрез с мнением влиятельной части общества, что в конечном итоге привело к распаду союза провинций Ла-Платы.

Главным достоинством (с исторической точки зрения) Росаса было то, что он не считался ни с кем, поступая так, как сам считал нужным. Давайте скажем честно: только сильная рука могла удержать разобщенные Соединенные провинции на краю пропасти.

Двадцатые годы позапрошлого века часто называют «эпохой каудильо». Давайте попробуем мысленно представить обстановку того времени… Законная власть исчезла вместе с законами, теперь законом стала сила. Торговля пришла в упадок, да и сельское хозяйство, бывшее основой благополучия Соединенных провинций, тоже сильно пострадало, поскольку хозяйства то и дело подвергались налету креольских или индейских банд (впрочем, во многих бандах состав был смешанным).

Людям было безразлично, какая власть наведет хоть какой-то порядок. Важно было само наличие порядка, потому что жить без него было невозможно, поэтому люди охотно шли за каудильо, которые, пользуясь случаем, брали власть в свои руки. Да – каудильо творили произвол, они ни с кем не считались, но все же это было лучше, чем полная анархия. Казалось, будто вернулись беспокойные времена начала освоения Америки колонистами, но тогда людям было проще жить, они понимали, что если сегодня здесь царит хаос, то это ненадолго – корона скоро наведет порядок.

В противоборстве с бандитами нет смысла взывать к высоким идеалам и уповать на демократические ценности. Силе нужно противопоставлять силу еще большую, если хочешь победить. А если к силе добавляется харизма, то победу можно считать обеспеченной. Неправы те, кто считает, что в основе власти Росаса лежал страх. Страх, конечно, присутствовал, не без этого, но уважения и восхищения было гораздо больше.

Росас не скрывал секрет своего влияния на массы. Вот что сказал он однажды одному из иностранных посланников: «Низшие классы могли восстать и причинить огромный вред, поскольку, как вы знаете, неимущий всегда питает враждебность к богатым и обладающим властью. Поэтому я пришел к выводу, что крайне важно приобрести влияние среди этих людей для того, чтобы руководить ими и сдерживать их. Я решил, что непременно добьюсь такого влияния. Для этого я должен был работать с большим упорством, с большим самопожертвованием, ведь мне пришлось стать таким же гаучо, как они – говорить так, как говорят они, научиться тому, что умеют делать они, сделаться защитником их интересов, которому они могли бы доверять, короче говоря – не жалеть ни сил, ни средств для завоевания еще большего их доверия».

Невозможно представить, чтобы Ривадавиа попытался бы разговаривать с гаучо на их языке или стал бы состязаться с ними в умении бросать лассо. Ривадавиа вообще не принимал «низшие классы» в расчет, он апеллировал к тем, кто стоял выше, к равным себе.

А. Аппиани. Наполеон I Бонапарт. 1805

Не только гаучо видели в Росасе «своего парня», такого же бродягу, как и они. Росас импонировал консерваторам, поскольку и сам был консерватором до мозга костей. В одной из своих речей он выдвинул концепцию, согласно которой Майская революция на деле была устроена в интересах испанской короны – таким образом патриоты хотели уберечь колонии от посягательств Наполеона и Жозефа Бонапартов. Но роялисты не понимали истинных целей революционеров и не хотели их понимать, поэтому все сложилось не так, как задумывалось изначально. В принципе, среди революционеров могли быть люди, мыслившие подобным образом, но дело не в этом, а в том, как изящно Росас попытался примирить консерваторов с новаторами. Добавим, что явный и безусловный патриотизм Росаса привлекал к нему патриотов, а постоянно демонстрируемое уважение к религии обеспечило диктатору симпатии клерикалов. Недовольны были только либералы, а также конкуренты Росаса в борьбе за власть. Но Росас сметал со своего пути все препятствия…

Хуан Мануэль Хосе Доминго Ортис де Росас-и-Лопес-де-Осорнио

Хуан Росас был внуком знатного севильского дворянина Доминго Ортиса де Росаса (впрочем, есть ли в Севилье незнатные дворяне?), начинавшего военную карьеру в Корпусе гвардии короля Фердинанда VI. В 1742 году Доминго де Росас прибыл в Буэнос-Айрес для продолжения офицерской службы, которую закончил в звании капитана. А вот его дядя по отцу Доминго Ортис де Росас-и-Гарсиа-де-Вильясусо, приехавший в Новый Свет вместе с ним, в 1746 году стал губернатором Чили… Можно сказать, что склонность к правлению была у Хуана Росаса в крови.

Отец Хуана, Леон Ортис де Росас, был старшим сыном капитана Доминго Ортиса де Росаса и первым из Росасов, родившимся в Буэнос-Айресе, иначе говоря – первым портеньо в роду. Пойдя по стопам отца, Леон прослужил в армии более сорока лет и тоже завершил службу в капитанском звании. Но был в жизни Леона и недолгий период политической деятельности – с 1811 по 1814 год он входил в кабильдо Буэнос-Айреса.

Женился Леон крайне удачно – на Агустине Лопес де Осорнио, дочери одного из богатейших землевладельцев провинции Буэнос-Айрес. Принято считать, что властный характер Хуан унаследовал от матери.

Хуан Росас родился 30 марта 1793 года, как сказали бы портеньос: «с тремя золотыми ложками во рту» – семейство было знатным, богатым, и к тому же он стал первенцем, основным наследником состояния.

Во время британского вторжения 1806 года тринадцатилетний Хуан Росас вступил в ополчение. По малолетству он не воевал, а только занимался доставкой боеприпасов на передовую, но все равно эта деятельность требовала большого мужества.

После того как интервенты были изгнаны, семейство Росасов переехало в свою эстансию[81], где Хуан получил первые уроки управления. Крупные эстансии в то время были не просто обширным частным владением, а почти государством в миниатюре. Землевладельцы контролировали не только свою территорию, но и сопредельные земли, на которых жили их работники или люди, так или иначе зависимые от них. У каждой семьи была собственная служба охраны, следившая за порядком, а в случае необходимости все пеоны брали в руки оружие.

Помещики не считали своих работников за людей и не понимали (до поры до времени), какую силу могут представлять гаучо. Росас же понял это практически сразу и постарался стать для гаучо своим, в то же время не позволяя им забывать, кто здесь хозяин. Людям это нравилось, а еще больше нравилось то, что Росас не обманывал своих работников при расчете и вообще платил больше, чем другие помещики. Это делалось не столько в популистских, сколько в экономических целях – относительно щедрая оплата труда позволяла иметь лучших работников.

Леон де Росас, как было сказано выше, с 1811 года стал членом кабильдо и жил в Буэнос-Айресе, так что управление эстансией легло на плечи юного Хуана, и надо сказать, что он превосходно справлялся с этой задачей. В 1813 году двадцатилетний Хуан Росас женился на восемнадцатилетней Марии де ла Энкарнасьон Эзкурра, которая стала ему не только женой, но и верной помощницей в делах. Деньги пришли к деньгам – Эзкурра были такими же богачами, как и Росасы. Другой бы на месте Хуана начал жить в свое удовольствие, но он был из тех, кто не привык довольствоваться тем, что имел, – ему всегда нужно было больше: больше денег, больше власти. Хуан Росас начал расширять свои владения, скупая прилегающие земли. Его хозяйство считалось образцовым. Не в смысле передовых новшеств, которых в то время и быть не могло, а в смысле постановки дела – хорошая организация и старание работников могут творить чудеса. Скорее всего, отсюда и берет начало консерватизм Росаса, который на своем собственном примере убедился, что хороших результатов можно достигать и без новшеств, достаточно только хорошо все наладить и держать под неусыпным контролем.

Неизв. художник. Портрет Хуана Мануэля де Росаса. 1840

Образованием Росас похвастаться не мог – домашние учителя да частная школа, которую он посещал до тех пор, пока не явились британцы. Живой и цепкий ум позволял ему учиться всему необходимому на практике, но вот государственного значения образования он не понимал. Придя к власти, Росас не финансировал деятельность высших учебных заведений, основанных Ривадавией, считая, что учителей должны содержать ученики, а не правительство. Не желая никого задеть, надо признать, что среди испанской и креольской знати было широко распространено пренебрежительное отношение к образованию, суть которого в свое время сформулировал Хуан Австрийский,[82] сказавший, что «книги никого не сделали богатым».

Разумеется, Хуану Росасу не пришелся по душе отход от старых добрых порядков, вызванный Майской революцией. Особое его возмущение вызвала казнь экс-вице-короля Сантьяго де Линье, под началом которого Росас участвовал в борьбе против британцев. Изначально Росас старался дистанцироваться от новой власти, но в 1820 году вместе со своими гаучо принял участие в войне Буэнос-Айреса против федералистов. Нет ничего удивительного в том, что консервативно настроенный помещик сражался против федералистов – в первую очередь Росас был портеньо и считал защиту родной земли своим священным долгом. К тому же это дело хорошо окупилось – он получил от правительства Буэнос-Айреса чин полковника и земельное пожалование, а вдобавок его авторитет существенно возрос.

Вот информация, позволяющая представить размеры состояния Росаса, большую часть которого он сколотил самостоятельно. В конце двадцатых годов его эстансия «Лос-Серрильос» насчитывала сто двадцать лиг[83], а крупного рогатого скота у него было более трехсот тысяч голов. Стоимость того, чем владел Хуан Росас, превышала четыре миллиона серебряных песо, в то время как в 1829 году в казну правительства провинции Буэнос-Айрес поступило около миллиона трехсот тысяч песо. Росас был в три раза богаче правительства провинции и мог позволить себе содержать большую армию. Настоящий каудильо.

Путь к власти

После того как Бернардино Ривадавия подал в отставку с поста президента, полномочия перешли к вице-президенту Алехандро Висенте Лопес-и-Планесу, автору аргентинского гимна, который, в свою очередь, ушел в отставку 18 августа 1827 года. После этого президентская должность была фактически упразднена. Пришедший на смену Лопес-и-Планесу федералист Мануэль Доррего стал губернатором провинции Буэнос-Айрес. Хуан Росас поддерживал Доррего, а тот, в благодарность за это, назначил его главнокомандующим сельским ополчением провинции Буэнос-Айрес. Так к силам, имевшимся у Росаса, добавились еще и ополченцы.

1 декабря 1828 года генерал Хуан Лавалье, рьяный унитарист, совершил переворот. Доррего удалось бежать из Буэнос-Айреса, но вскоре он был захвачен унитаристами и казнен. Новым губернатором стал Лавалье. В ходе переворота Лавалье опирался на армию, которая была недовольна длительной задержкой жалованья, а также заключенным в августе 1828 года соглашением с Бразилией, по которому Восточная провинция становилась независимым государством.

Росас заключил союз с губернатором Санта-Фе Эстанислао Лопесом, самым ярым врагом унитаристов среди тогдашних каудильо. 26 апреля 1829 года состоялось сражение, в ходе которого объединенные силы Росаса и Лопеса разгромили армию Лавалье, и тот был вынужден оставить губернаторский пост. Были назначены выборы новой Палаты представителей, которая должна была избрать губернатора провинции Буэнос-Айрес.

6 декабря 1829 года новоизбранная Палата предсказуемо избрала губернатором и командующим вооруженными силами провинции Буэнос-Айрес тридцатишестилетнего Хуана Росаса. Федералисты победили (если бы они только знали, что их лидер со временем превратит всех их в унитаристов!).

Перед избранием Росас потребовал от Палаты представителей неограниченных полномочий. Требование было удовлетворено с формулировкой: «неограниченные полномочия предоставляются с целью регулирования внутреннего управления провинцией в соответствии с требованиями сложившихся условий… и обеспечения порядка и общественного спокойствия».

Тем временем во внутренних провинциях верх брали унитаристы, которых возглавлял генерал Хосе Мария Пас-и-Аэдо, сподвижник генерала Лавалье. После того как 25 февраля 1830 года генерал Пас разгромил армию федералистов во главе с Хуаном Факундо Кирогой в сражении при Лагуна-Ларга[84], под его властью оказались провинции Жужуй, Кордова, Катамарка, Ла-Риоха, Мендоса, Сальта, Сан-Луис, Сан-Хуан, Сантьяго-дель-Эстеро и Тукуман. 5 июня 1830 года представители перечисленных провинций подписали союзнический договор, объединившись в Лигу внутренних провинций, которой предстояло превратиться в единое централизованное государство. Лига была открытой для вступления остальных провинций. Главнокомандующим объединенными вооруженными силами Лиги стал генерал Пас.

Создание Лиги не означало искоренение федералистских настроений во внутренних провинциях. Под натиском унитариев федералистам на время пришлось поутихнуть, но вскоре они снова начали продвигать свою политику. Короче говоря, союз внутренних областей был непрочным, а у генерала Паса и близко не было той харизмы, которой обладал Росас.

Эстанислао Лопес

В ответ на создание Лиги внутренних провинций прибрежные провинции Санта-Фе, Энтре-Риос и Корриентес пошли на заключение аналогичного союза с Буэнос-Айресом, который был закреплен так называемым «Прибрежным пактом», подписанным 4 января 1831 года. Для руководства этим союзом была создана комиссия представителей, местом пребывания которой стал город Санта-Фе. Комиссия была уполномочена объявлять войну, проводить мобилизацию, назначать главнокомандующих войсками и заключать мирные договоры от имени участников пакта. Главнокомандующим был назначен Эстанислао Лопес. В феврале 1831 года он выступил против генерала Паса и 1 мая взял его в плен, после чего Лига внутренних провинций распалась и власть над ними вернулась к Кироге. Таким образом, в 1831 году территория будущей Аргентины была поделена между тремя каудильо – в Буэнос-Айресе правил Хуан Росас, прочие прибрежные провинции находились под властью Эстанислао Лопеса, а делами внутренних провинций управлял Хуан Факундо Кирога. При таком раскладе позиции Росаса выглядели наиболее слабыми. Да, под его властью была самая богатая провинция, но всего одна, а союз с Эстанислао Лопесом стоил «не дороже мычания съеденной коровы», как выражаются гаучо. Опять же, губернаторская казна (в отличие от личной казны Росаса) была пустой, а засуха, растянувшаяся на два с половиной года – с декабря 1828 года по апрель 1832 года, – нанесла огромный ущерб сельскому хозяйству. В подобной ситуации многие правители начинают повышать налоги, но Росас не стал прибегать к способу, который мог нанести ущерб его популярности, а постарался оптимизировать свое казенное хозяйство точно так же, как оптимизировал личное – принял меры к повышению доходов и сократил расходы.

К концу своего первого губернаторского срока Хуан Росас получил «подножку» от либеральной оппозиции в Палате представителей (среди федералистов тоже были либералы и консерваторы). Либералы, рассматривавшие неограниченные полномочия Росаса в качестве вынужденной временной меры, потребовали их отмены, так как стараниями Росаса обстановка в провинции была стабилизирована, и призвали к принятию очередной конституции. Росас был вынужден уступить, а вскоре после этого, 5 декабря 1832 года, окончился срок его губернаторских полномочий. Избираться повторно Росас не пожелал – он привык править как диктатор и не собирался согласовывать свои решения с депутатами Палаты представителей. Выражаясь современным языком, Росас решил «взять паузу» и использовал это время для укрепления своей популярности. При этом он оставался главнокомандующим вооруженными силами провинции Буэнос-Айрес, а эта должность по тем временам давала не меньше власти, чем губернаторская.

Новым губернатором провинции Буэнос-Айрес был избран Хуан Рамон Непумусено Гонсалес де Балькарсе, внук Хосе Мартинеса Фонтеса, недолгое время бывшего губернатором Парагвая. Балькарсе был из тех, о ком говорят «себе на уме», и сильно завидовал популярности своего предшественника. В правительстве Росаса он был военным министром. Формально эта должность была выше должности главнокомандующего вооруженными силами, но на деле главнее был тот, кому непосредственно подчинялись войска. А Росасу солдаты и офицеры не просто подчинялись – они его боготворили.

Чарльз Дарвин о Хуане Росасе

Из дарвиновского «Путешествия вокруг света на корабле „Бигль“»:

«Генерал Росас выразил желание встретиться со мной, и этому обстоятельству я был очень рад впоследствии. Это человек необыкновенно сильного характера, пользующийся в стране огромным влиянием, которое он, вероятно, употребит к ее процветанию и успехам. Говорят, ему принадлежит семьдесят четыре квадратных лье земли и триста тысяч голов скота. Его имения прекрасно управляются и приносят гораздо больше хлеба, чем у других. Впервые он прославился законами, которые завел в своих эстансиях, и дисциплиной, которую установил среди нескольких сот своих людей, так что те успешно отражали нападения индейцев.

Ходит множество рассказов о том, как круто проводил он в жизнь свои законы. Один из законов гласил, что никто, под страхом заключения в колодки, не должен носить с собой ножа по воскресеньям, потому что в этот-то день и идут главным образом игра и пьянство, приводящие к ссорам, которые из-за распространенной здесь привычки драться на ножах часто имеют роковой исход. Как-то в воскресенье в эстансию приехал с визитом губернатор в парадной форме, и генерал Росас поспешил ему навстречу, как обычно, с ножом за поясом. Управляющий тронул его за руку и напомнил о законе; тогда, обратившись к губернатору, он сказал, что очень сожалеет, но вынужден пойти в колодки, и до тех пор, пока его не выпустят, он не хозяин даже в собственном доме.

Спустя некоторое время управляющего уговорили отомкнуть колодки и освободить генерала, но, как только это было исполнено, тот обратился к управляющему со словами: „Теперь ты преступил законы, поэтому должен занять мое место в колодках“. Подобные поступки приводили в восторг гаучосов, у которых сильно чувство собственного достоинства и своего равенства с людьми других классов.

Генерал Росас, кроме того, превосходный наездник – немаловажное качество в стране, где сборное войско выбирало себе генерала следующим образом: загнав в корраль табун необъезженных лошадей, их выпускали через ворота, над которыми лежала перекладина; по условию генералом становится тот, кому удавалось спрыгнуть с перекладины на одно из этих диких животных в тот момент, когда оно стремительно выбегало через ворота, и, без седла и уздечки, не только проскакать на нем, но и привести его обратно к воротам корраля. Избранный подобным способом генерал был, безусловно, подходящим военачальником для такой армии. В испытании доказал свою необычайную ловкость и Росас.

При помощи такого рода средств и подражая в своей одежде и поведении гаучосам, он приобрел в стране безграничную популярность, а вместе с тем и деспотическую власть. Один английский купец уверял меня, что некий человек, совершивший убийство, когда его арестовали, на вопрос о причине преступления ответил: „Он непочтительно отозвался о генерале Росасе, и я убил его“. К концу недели убийца был на свободе. Без сомнения, это было сделано приверженцами генерала, а не им самим».[85]

Экспедиция в пустыню

Росас задумал военную экспедицию против индейцев с целью захвата новых земель на юге, и Балькарсе пришлось с этим согласиться. 22 марта 1833 года Росас выступил в поход во главе двухтысячного отряда. Этот поход получил название «Экспедиции в пустыню». Индейцев Росас делил на три категории – друзья, союзники и враги. К друзьям относились те, кто полностью перенимал уклад жизни креолов и переходил в христианство. Союзниками считались мирные индейцы, жившие обособленно от белых на своих территориях. Росас оказывал им такое же покровительство, как и друзьям, вплоть до материальной помощи. С врагами, которые не желали сотрудничать и нападали на поселения креолов, нужно было воевать. Справедливости ради следует отметить, что индейцы нападали на креолов не по причине врожденной свирепости характера, как любят представлять это некоторые историки. Дело в том, что креолы проводили перманентную политику вытеснения индейцев с их земель, а индейцы, в свою очередь, пытались отогнать креолов подальше. Позволить себе такую «роскошь», как мирное сосуществование с креолами, могли только слабые, малочисленные и разобщенные племена, земли которых были не слишком привлекательны.

Походы против немирных индейцев предпринимались с давних пор, в том числе и Бернардо Ривардавиа санкционировал подобные мероприятия, но Росас подошел к делу с новой меркой – за год он покорил территорию в пятьсот тысяч гектаров, преподав при этом индейцам очень суровый урок. «Теперь на индейцев нагнали такого страха, что они уже не оказывают дружного сопротивления, а каждый спасается сам, не заботясь ни о жене, ни о детях, – писал Чарльз Дарвин, познакомившийся с Росасом во время экспедиции в пустыню, – но, если их догнать, они, как дикие звери, дерутся до последней крайности против врага любой численности… Здесь все твердо убеждены, что это самая справедливая война, потому что она ведется против варваров. Кто в наше время поверит, что такие зверства могут совершаться в цивилизованной христианской стране?»[86]

Индейцы истреблялись, их поселения разрушались, а скот угонялся. Так было «освобождено» около пятисот тысяч гектаров на юге Пампы и в Северной Патагонии. Экспедицию в пустыню принято связывать с именем Хуана Росаса, но на самом деле он действовал не один – ему помогали Хуан Факундо Кирога и каудильо Мендосы Хосе Феликс Эскивель-и-Альдао (между прочим, человек с очень интересной биографией, начинавший как доминиканский священник, а затем дослужившийся до генерала и взявший под контроль не только родную Мендосу, но и соседние провинции Сан-Хуан и Сан-Луис). Но Росас был активнее других и «освободил» большую часть территории. Ну и вообще он всегда был на виду, выражаясь современным языком – активно пиарился.

Ни один акр из земель, отнятых у индейцев, не был передан простым гаучо – все прибрали к рукам Росас и другие богачи, но тем не менее гаучо продолжали обожать своего кумира, который мог заявиться на сельский праздник, станцевать вместе со всеми сиелито[87] и отведать асадо[88]. Если ты свой, то тебе простят всё, что бы ты ни сделал. Или почти всё.

Возвращение к власти

В Буэнос-Айресе вернувшегося из похода на индейцев Росаса встречали как героя. 17 июня 1833 года его сторонники выступили с требованием реставрации старых порядков и проявления большего уважения к религии. Это выступление вошло в историю под названием «мятежа реставраторов», но по сути оно было не мятежом, а массовой демонстрацией, в ходе которой пострадало лишь несколько окон. Мятеж реставраторов был обречен на успех, поскольку армия, которая могла бы разогнать демонстрантов, подчинялась Росасу.

Хуан Хосе Вьямонте Гонсалес

Балькарсе был вынужден подать в отставку, но в Палате представителей у Росаса было изрядное количество недоброжелателей, поэтому новым губернатором стал генерал Хуан Хосе Вьямонте Гонсалес, в 1829 году временно занимавший эту должность между свержением Лавалье и избранием Росаса. На сей раз Гонсалесу тоже была уготована роль «временного заместителя», кандидатура которого не вызывала отторжения у умеренных федералистов, боявшихся новой диктатуры Росаса. Уже 27 июня Вьямонте подал в отставку. Альтернативы Росасу не было – под нажимом «реставраторов» и народа Палате пришлось избрать его губернатором, но Росас отказался занимать этот пост, если ему не будут предоставлены неограниченные полномочия. За Росасом стояли богатые землевладельцы, духовенство, армия и простой народ. При такой поддержке несложно было настоять на своем. 7 марта 1835 года Палата согласилась удовлетворить его требование.

На сей раз Росас подстраховался – понимая, что в любой момент Палата представителей может отозвать предоставленные ему полномочия, он потребовал провести референдум. Избирательное право ограничивалось имущественным цензом, так что в референдуме приняло участие немногим более девяти тысяч человек и почти все они проголосовали за диктатуру. Так 13 апреля 1835 года Хуан Росас снова стал губернатором с неограниченными полномочиями, отозвать которые теперь было возможно только при условии проведения нового референдума, которого Росас, конечно же, не допустил бы.

Пока Росас воевал с индейцами, его жена Мария де ла Энкарнасьон Эзкурра организовала «Народное общество Реставрации», костяк которого составили крупные землевладельцы и торговцы. Изначально это общество задумывалось как политическое, но после избрания Росаса губернатором при нем было создано боевое подразделение, получившее название «Масорка»[89], поскольку символом общества был кукурузный початок, олицетворяющий единство и сплоченность. Народе слегка изменил это название, превратив «Масорку» в «Мас оркас»[90], что лучше отражало ее сущность – члены «Масорки» занимались физическим устранением лиц, неугодных Росасу. Принято считать, что за время своего существования («Народное общество Реставрации» было распущено в 1846 году) «Масорка» уничтожила более двадцати тысяч человек. Для учета неугодных Росас ввел систему «учета мнений», которой на местах занимались судьи – они составляли списки жителей по категориям, обусловленным политическими взглядами. «Масорке» оставалось только организовать ликвидацию указанных в списках унитаристов.

Тайный террор способствовал распространению власти Росаса на всю территорию бывших Соединенных провинций, которые с 1831 года назывались Аргентинской конфедерацией – ни в Кордове, ни в Санта-Фе, ни в Ла-Риохе противники Росаса не могли чувствовать себя в безопасности… Росас активно вмешивался в дела других провинций, если считал это необходимым, и далеко не всегда ему приходилось применять силу для навязывания своего решения. Чаще всего было достаточно письма с требованием сделать то-то и то-то. Это может показаться парадоксальным, но убежденный федералист Хуан Росас постепенно приучил провинции к тому, что всеми важными делами управляют из Буэнос-Айреса, иначе говоря, распространяя свою власть повсюду, Росас «прививал» аргентинцам концепцию унитарной централизованной власти. И другой «парадокс» – полномочия, которыми обладал Росас, впоследствии перешли к правительству Аргентины, так что этого диктатора можно считать «отцом» национального правительства. Консервативный до мозга костей Росас оказался двигателем прогресса… Кстати говоря, он не только навязывал провинциям свою волю, но мог и оказывать помощь. Провинция Сантьяго-дель-Эстеро, по сей день остающаяся одной из беднейших провинций Аргентины, существовала благодаря щедротам Росаса, который хорошо понимал, что ничто не укрепляет власть лучше заботы о людях. Мало быть лидером нации – нужно, чтобы нация считала тебя своим отцом.

Активно демонстрируемый Росасом национализм способствовал укреплению имиджа «отца нации». Росаса принято упрекать в том, что во время его правления страна находилась в изоляции от мира, но, собственно, никакой изоляции не было, просто он не допускал в Аргентинскую конфедерацию иностранный капитал, поскольку не собирался делиться властью ни с кем и не поощрял иммиграцию, но при этом любой желающий мог приехать и получить земельный участок где-нибудь в Патагонии. Запрета на иммиграцию не было, просто Росас не считал нужным вести пропагандистскую работу в этом направлении, оплачивать транспорт для иммигрантов и т. д. – крупным землевладельцам, привыкшим эксплуатировать своих пеонов, иммигранты были не нужны.

Росизм

Тоталитарный режим, установленный Хуаном Росасом, получил название «росизм». Все сферы жизни общества строго регламентировались в свете новых порядков. Так, например, благонамеренный мужчина должен был носить бакенбарды, которые считались отличительным признаком федералистов. Те, у кого с растительностью на лице дело обстояло плохо, использовали накладные бакенбарды, поскольку появляться на людях с «голыми» щеками было опасно – запишут в унитаристы, и жди тогда визита мазоркерос[91].

Люди, находившиеся на государственной службе, а также священники, которые при Росасе фактически были госслужащими, потому что он ведал всеми церковными делами вплоть до назначения епископов, должны были носить красный значок с надписью «Федерация или смерть». Военная форма была красной, и гражданским лицам предписывалось иметь что-то красное в своем гардеробе – галстук, жилет или, хотя бы красную ленту на шляпе (впоследствии приверженность Росаса к красному цвету породит много шуток в адрес коммунистов). Все официальные документы начинались с лозунга «Смерть диким унитарианцам!». Портреты Росаса были развешаны повсюду, их можно было видеть даже в церквях, среди изображений святых. Оставалось одно – провозгласить Росаса живым богом, подобно римскому императору Коммоду[92], объявившему себя сыном Юпитера, но до этого дело не дошло. Однако же 30 мая – день рождения Росаса – стало национальным праздником, а месяц октябрь был переименован в месяц Росас.

Судебная система Буэнос-Айреса полностью утратила независимость. Росас не только назначал судей и контролировал их деятельность, но и лично выносил приговоры – неограниченные полномочия позволяли ему и это. Весьма символичным актом стала передача светских школ под надзор, что привело к резкому сокращению их количества (в первую очередь закрывались государственные школы).

Иногда Росас демонстрировал личную скромность. Так, например, пребывая в звании бригадного генерала, высшем на тот момент, в 1840 году он отказался от звания великого маршала, которое учредила для него Палата представителей. Разумеется, история со званием была заранее спланирована для того, чтобы произвести впечатление на аргентинцев, в первую очередь – на генералов, с которыми диктатору приходилось заигрывать так же, как и с гаучо, ведь если кто и мог его свергнуть, так это они. Если в Европе заговоры традиционно плела аристократия, то в Латинской Америке этим с большим успехом занимаются военные.

Ликвидация системы эмфитевзис

Суть аграрной политики, которую проводил Хуан Росас, можно выразить тремя словами: присвоить побольше земли. Система эмфитевзис, внедренная Ривадавией, вызывала большое недовольство у латифундистов, в том числе и у самого Росаса, но даже при своих неограниченных полномочиях диктатор не рискнул отменить ее сразу же после своего повторного избрания на губернаторский пост, потому что эта система пользовалась большой популярностью среди населения.

Первым шагом стал указ от 9 июня 1832 года, отменявший действие договоров на аренду земельных участков в южной части провинции Буэнос-Айрес, по которому стала свободной территория размером в триста шестьдесят лиг.[93] Часть этих земель Росас забрал себе, а остальное раздал родственникам и приближенным.

В 1836 году было передано в продажу около полутора тысяч лиг[94] (!) государственных земель, часть которых находилась в аренде. Надо ли уточнять, кому они достались? Помимо ликвидации системы эмфитевзис, Росас конфисковывал земельные владения унитаристов, что-то оставлял себе, а что-то отдавал своим сторонникам. В целом, Росасу служили охотно, потому что он строго спрашивал, но и награждал щедро, предпочитая раздавать земли вместо орденов.

Хуан Росас – правитель Аргентины

В провинции Сальта была область Тариха, которую во время войны с Бразилией захватила Боливия (так в честь героя Симона Боливара с 1825 года называлось ставшее независимым Верхнее Перу). До поры до времени ни Буэнос-Айресу, ни Салте[95] не было дела до возвращения Тарихи, но создатель конфедерации Перу и Боливии генерал Андрес де Санта-Крус, занимавший пост Верховного протектора, поддерживал унитаристов в Салте и других северных провинциях, надеясь с их помощью присоединить эти провинции к своей конфедерации.

Генерал Санта-Крус во многом походил на Росаса, начиная с умения наводить порядок посреди хаоса и заканчивая склонностью к деспотизму. Короче говоря, противники стоили друг друга, и Росас понимал, что если прыткого генерала не остановить, то границы Боливии могут расшириться до Кордовы и Санта-Фе.[96]

19 мая 1837 года Росас объявил, что «Аргентинская конфедерация находится в состоянии войны с правительством Санта-Круса и его сторонниками». Генерал Санта-Крус был обвинен в содействии анархии в Аргентинской конфедерации и поддержке унитаристов в приграничных районах. Примечательно, что губернатор провинции Буэнос-Айрес самочинно объявил войну от имени всей Аргентинской Конфедерации, и никого это не удивило.

В первом же крупном сражении, произошедшем 24 июня 1837 года близ города Падкая (это в Тарихе), победу одержали боливийцы. Развивая успех, генерал Санта-Крус захватил аргентинскую область Пуна-де-Жужуй и присоединил ее к департаменту Тариха. Но война с Аргентиной была не единственной и не главной проблемой Санта-Круса – против него в то же время выступали перуанские оппозиционеры, поддерживаемые чилийцами (большинство перуанцев были против объединения с Боливией, которое Санта-Крус навязал им силой). А у Росаса в 1838 году появилась такая «головная боль», как французская блокада Буэнос-Айреса, о причинах которой будет сказано чуть позже.

Андрес де Санта-Крус

В феврале 1839 года генерал Санта-Крус был вынужден бежать в Эквадор. Новый президент Боливии генерал Хосе Мигель де Веласко предложил Росасу «разойтись вничью» – боливийцы были готовы передать Пуна-де-Жужуй аргентинцам и на этом заключить мир. Росас согласился. Конфликт с генералом Санта-Крус не принес никаких территориальных приобретений, но зато повысил политический авторитет Росаса, ставшего фактическим правителем Аргентинской конфедерации (ведь объявление войны и заключение мирных соглашений является прерогативой главы государства).

Что же касается французской блокады, то она была вызвана давлением Росаса на теперь уже уругвайский Монтевидео – вечного конкурента Буэнос-Айреса. С одной стороны, отделение Монтевидео было выгодно Росасу, поскольку теперь вся внешняя торговля аргентинских провинций шла через Буэнос-Айрес. В то время таможенные пошлины были основной частью доходов казны провинции Буэнос-Айрес, их доля доходила до девяноста процентов. Росас устанавливал пошлины по своему усмотрению, стремясь получить как можно больше денег, но при этом заботился и об общих интересах, например поднял пошлину на импортируемые товары до семнадцати процентов для того, чтобы они не могли бы конкурировать с товарами местных производителей.

С другой стороны, Монтевидео был более удобным портом, нежели Буэнос-Айрес, а уругвайские власти зависели от внешней торговли не меньше, чем правительство Росаса. Со временем Монтевидео стал выступать в роли перевалочного пункта – товары из-за океана доставлялись сюда, а затем часть их морским путем переправлялась в Буэнос-Айрес. При таком раскладе основные таможенные «пенки» снимались в Монтевидео. Росас решил эту проблему в привычном для него стиле, повысив на двадцать пять процентов таможенные пошлины для импортных товаров, прибывавших из Монтевидео. Заодно Росас предоставил ряд льгот британцам, при условии, что они будут вести торговлю исключительно через Буэнос-Айрес.

Франция рассматривала Монтевидео в качестве основного латиноамериканского торгового порта. Таможенный прессинг, устроенный Росасом, вкупе с предоставлением привилегий британцам, вызвал у французского правительства большое недовольство. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Франции, стало обвинение нескольких проживавших в Буэнос-Айресе французских граждан в шпионаже. Франция потребовала освобождения арестованных французов, а заодно и предоставления французским коммерсантам равных прав с британцами. Росас отказал. В ответ весной 1838 года французские корабли блокировали Буэнос-Айрес с моря.

Если Росас рассчитывал на британскую поддержку, то эти надежды не оправдались. Блокада нанесла огромный ущерб экономике провинции Буэнос-Айрес и прочих аргентинских провинций. Объемы экспорта снизились впятеро, а объемы импорта – втрое, а ведь среди импортируемых товаров была и пшеница, цены на которую выросли вдвое. Почему приходилось импортировать пшеницу? Дело в том, что крупные аргентинские землевладельцы отдавали предпочтение скотоводству, которое приносило хорошие прибыли, но при этом требовало малого количества работников. Для сравнения: на двух с половиной тысячах гектаров можно было пасти около пяти тысяч голов крупного рогатого скота, и с этим стадом управлялось всего трое или четверо гаучо. А для выращивания пшеницы на такой площади потребовалось бы в сто (!) раз больше работников.

Скотоводство в период блокады тоже начало приходить в упадок, поскольку производимая продукция не находила сбыта на внутреннем рынке. Как это обычно бывает, экономические проблемы поспособствовали росту оппозиционных настроений. 25 мая 1838 года на стенах буэнос-айресских домов появились надписи: «Да здравствует 25 мая! Смерть тирану Росасу!». В воздухе отчетливо запахло восстанием. Вдобавок недовольство политикой Росаса выражали правители провинций – получалось, что они страдают из-за неуемных амбиций Тигра Палермо (такое прозвище Росас получил по своей главной резиденции, находившейся в Палермо[97]).

Однако Росас продемонстрировал, что он не только хорошо умеет держать удар, но и способен обращать неудачи в победы. Блокаду и все, что было с ней связано, он представил как происки врагов Аргентины, которым сам он пытался всячески противостоять. Искусное политиканство помогло Росасу из «проблемы нации» превратиться в «героя нации». А там в происходящее вмешалась Британия, которой не было выгодно усиление французского влияния в Латинской Америке, и 23 октября 1840 года министры иностранных дел Франции и провинции Буэнос-Айрес подписали соглашения о прекращении блокады, получившее по их фамилиям название «конвенции Макау – Арана». Прекращение блокады, освобождение захваченного французами острова Мартин-Гарсия[98] и возвращение арестованных кораблей обошлись Росасу в признание независимости Уругвая и предоставления привилегий французским коммерсантам, в обмен на которые аргентинские торговцы получили аналогичные привилегии во Франции и ее владениях. Можно сказать, что Росас дешево отделался. Снятие блокады позволило ему быстро покончить с оппозиционерами, создавшими на севере Коалицию северных провинций.

Закат диктатуры

Росас был недоволен тем, что правители прибрежных провинций не оказали ему должной поддержки во время блокады, и потому 22 января 1841 года запретил свободное судоходство по рекам Парана и Уругвай, чем отрезал прибрежные провинции от Буэнос-Айреса, который служил для них единственным рынком сбыта произведенной продукции. О сухопутных дорогах думать не стоит – в то время их сеть была развита весьма слабо, к тому же перевозка по суше обходилась гораздо дороже, чем по воде.

Попытка наказания обернулась новым всплеском оппозиционных настроений, центром которых на сей раз стала провинция Корриентес, во главе которой стоял Педро Ферре – очередной офицер, пришедший в большую политику. 5 ноября 1841 года провинции Корриентес и Санта-Фе заключили соглашение «Об оборонительном и наступательном союзе против кровавого тирана».

Еще в 1838 году, когда Буэнос-Айрес находился под блокадой, в Уругвае был свергнут второй по счету президент страны генерал Мануэль Сеферино Орибе-и-Виана. К власти вернулся первый президент Хосе Фруктуосо Ривера-и-Тоскана, поддерживаемый Францией. Орибе бежал в Буэнос-Айрес, и с его помощью Росас, признавший независимость Уругвая неискренне, подчиняясь давлению, намеревался разыграть уругвайскую карту.

6 февраля 1843 года Орибе, незадолго до того разгромивший противников Росаса в провинции Санта-Фе, начал осаду Монтевидео, которой предстояло растянуться на целых девять лет. Обороной Монтевидео руководил генерал Пас, которому Педро Ферре поручил командование войсками антиросасовской коалиции. В начале апреля 1843 года Росас усилил осаду на суше морской блокадой Монтевидео. Расчет его был прост: Великобритания, под давлением которой Франция была вынуждена снять блокаду Буэнос-Айреса, помешает Франции вмешаться в происходящее в Монтевидео. Однако Росас ошибся: Великобритания сама имела виды на Уругвай, и ей совершенно не хотелось, чтобы он вернулся к Аргентине. Вдобавок амбиции Росаса, устраивающего одну заварушку за другой, начали напрягать британцев.

Сражение при Вуэльта-де-Облигадо (англо-французская блокада Буэнос-Айреса)

В ответ на требование Великобритании и Франции прекратить осаду Монтевидео Росас направил в Уругвай еще одну армию. Великие державы перешли от слов к делу и в сентябре 1845 года начали совместную блокаду Буэнос-Айреса. Помимо отказа от захвата Монтевидео и повторного признания независимости Уругвая, от Росаса требовали восстановления свободного судоходства по внутренним рекам, которое отвечало британским и французским торговым интересам.

Блокада была невыгодна обеим сторонам – британские и французские коммерсанты, лишившиеся возможности торговать с Буэнос-Айресом, несли огромные убытки. Расчет делался на то, что Росас быстро уступит, но вышло иначе – первой уступила Великобритания, подписавшая 24 ноября 1849 года мирный договор с Росасом, а 31 августа 1850 года ее примеру последовала Франция. Росас победил, поскольку условия обоих договоров были выгодны для него, но эта победа не поспособствовала укреплению его престижа, который к тому времени успел изрядно потускнеть – аргентинцы устали от диктатуры, которая все сильнее и сильнее тянула страну назад. Некоторые уступки со стороны Росаса, такие как роспуск «Народного общества Реставрации» в июне 1846 года, не могли удовлетворить недовольных. Настало время кардинальных перемен. Правда, пока что выступления против Росаса были разрозненными, и потому их удавалось подавлять без особых сложностей.

К середине XIX века центр оппозиционной борьбы переместился в провинцию Энтре-Риос, по своему экономическому развитию стоявшую на втором месте после провинции Буэнос-Айрес. За неимением лучшего варианта Парана, столица Энтре-Риоса, во время блокады Буэнос-Айреса стала основным аргентинским портом, но после снятия блокады ее роль уменьшилась, и кроме того, введенный Росасом запрет на свободное судоходство по рекам, сильно понизил торговые обороты Параны.

Короче говоря, «денежные мешки» Параны имели веские основания для того, чтобы быть недовольными Росасом. Они нашли поддержку в провинции Корриентес, а также в Парагвае, независимость которого Росас не желал признавать. К альянсу примкнула Бразилия, которой сильно не нравились притязания Росаса на Парагвай с Уругваем. Росас с годами начал утрачивать бдительность и потому не уследил за тем, что происходило…

В октябре 1851 года губернатор провинции Энтре-Риос генерал Хусто Хосе де Уркиса-и-Гарсия во главе двадцатитысячной армии перешел уругвайскую границу, дошел до Монтевидео, разбил стоявшие под городом войска генерала Орибе, положив тем самым конец девятилетней осаде, а затем на предоставленных Бразилией кораблях поднялся по Паране до провинции Санта-Фе, которая охотно присоединилась к антиросасскому альянсу.

3 февраля 1852 года близ города Эль-Паломар[99] состоялось сражение, вошедшее в историю как «сражение при Касеросе» – по фамилии семейства, владевшего этими землями. Росас лично командовал своим войском, в котором было десять тысяч пехотинцев и двенадцать тысяч кавалеристов. Противостоявший ему Уркиса имел численный перевес в две тысячи человек, но качество его войска, преимущественно состоящего из гаучос, сильно уступало регулярной армии Буэнос-Айреса. Тем не менее Уркиса одержал сокрушительную победу.

Раненный в руку Росас бежал в Буэнос-Айрес, где написал заявление об отставке, в котором были следующие слова: «Я считаю, что выполнил свой долг перед моими согражданами и друзьями. Если мы не смогли отстоять нашу независимость, нашу идентичность и нашу честь, то это потому, что нам не дали шанса сделать для этого больше». Капитан Роберт Гор, британский временный поверенный в делах, организовал эвакуацию Росаса в Великобританию, где до конца своих дней, наступившего 14 марта 1877 года, бывший диктатор вел жизнь скромного фермера и говорил, что считает себя счастливым (а что еще ему оставалось говорить?). Все аргентинское имущество Росаса было конфисковано, многих его пособников казнили.

Росас был похоронен на городском кладбище Саутгемптона, близ которого находилась его ферма. 30 сентября 1989 года, по инициативе тогдашнего президента Аргентины Карлоса Саула Менема, останки Хуана Росаса были перезахоронены в его семейном склепе на кладбище Ла-Реколета в Буэнос-Айресе. При Менеме отношение к Росасу в обществе начало меняться – все больше аргентинцев начинало видеть в генерале не только жестокого деспота, но и человека, сделавшего для Аргентины много полезного. Наглядным подтверждением признания заслуг Росаса стало размещение его портрета на двадцатипесовой банкноте, выпущенной в 1992 году, а также на почтовых марках.

Аргентинская банкнота номиналом двадцать песо выпуска 1992 года с портретом Хуана Росаса

Главу, посвященную Хуану Мануэлю Ортису де Росасу, хочется закончить фрагментом стихотворения «Росас», написанного Хорхе Луисом Борхесом в двадцатых годах прошлого века:

И лег на время

профиль палача,

не мрамором сияя на закате,

а навалившись мраком,

как будто тень далекого хребта,

и бесконечным эхом потянулись

улики и допадки

за беглым звуком…

Не знаю, был ли Росас

слепым клинком, как верили в семье;

я думаю, он был как ты и я —

одним из многих,

крутясь в тупой вседневной суете

и взнуздывая карой и порывом

безверье тысяч[100].

Глава седьмая

Раскол на пути к объединению

После Росаса

Французский географ Элизе Реклю, побывавший в Аргентине вскоре после свержения диктатуры Росаса, охарактеризовал политическую ситуацию следующим образом: «После падения Росаса борьба между унитаристами и федералистами продолжалась так же, как и прежде, но принципы, за которые они боролись, перемешались настолько, что иностранец, не знакомый с местными реалиями до мельчайших деталей, может легко принять федералистов за унитаристов или наоборот».

Реклю нисколько не преувеличивал – географы, в отличие от историков, такой привычки не имеют. Так оно и было на самом деле – путано и сложно.

Генерал Хусто Уркиса

Главой федералистов был генерал Хусто Уркиса. Его федерализм выражался в том, что он выступал против политического и экономического доминирования Буэнос-Айреса. Все провинции, составляющие Аргентинскую конфедерацию, должны иметь равные права, торговую монополию Буэнос-Айреса нужно ликвидировать, а его таможню сделать конфедеративной, судоходство по рекам должно быть свободным, численность вооруженных сил каждой провинции должна быть регламентирована и так далее… Надо отметить, что после тридцатилетней диктатуры Росаса на федералистических позициях стояли многие убежденные унитаристы, потому что централизм воспринимался как призыв к созданию очередной диктатуры. В то же время богатым землевладельцам и торговцам провинции Буэнос-Айрес хотелось бы сохранить все те привилегии, которыми они обладали, а это было возможно только при условии политического господства Буэнос-Айреса. Верхушка духовенства тоже считала, что Буэнос-Айрес должен находиться на особом положении, ведь именно здесь 6 апреля 1620 года Святой Престол учредил епархию.

С епархией, к слову, в 1829 году произошла занятная история. В апреле месяце губернатор Буэнос-Айреса Хуан Хосе Вьямонте обратился к папе Пию VIII с просьбой назначить нового епископа. В октябре 1829 года папа поставил новым епископом уроженца Буэнос-Айреса Мариано Медрано-и-Кабреру, но официально он был назначен епископом епархии Аулона, которая существовала лишь номинально, поскольку Аулон[101] в то время находился под властью османских султанов. Зачем папе понадобилось назначать Медрано в какую-то несуществующую епархию? Дело в том, что независимое правительство провинции Буэнос-Айрес претендовало на право утверждать папских назначенцев. Логика была следующей: раз уж мы являемся преемниками испанской короны на аргентинской земле, стало быть, все права короны переходят к нам, в том числе и право испанских королей назначать епископов (это так называемое «право Королевского патроната», которое Святой Престол предоставил королям Испании и Португалии за их старания по распространению католической веры в Америке и Азии). Уловка не сработала – в конечном итоге кабильдо настоял на своем.

Таким образом, стремление к сохранению своих привилегий делало «денежных мешков» и верхушку духовенства унитаристами несмотря на то, что они традиционно считались федералистами. Между богачами тоже не было единства – промышленники, влияние которых возрастало с каждым годом, были проводниками прогресса, в то время как крупным землевладельцам хотелось, чтобы все оставалось по-прежнему. Кстати говоря, от термина «унитаристы» пора уже отказаться, потому что после свержения Росаса унитаристы начали называть себя либералами.

В рамках конфедерации равенство провинций могло существовать только формально, поскольку провинции сильно отличались друг от друга. На бумаге можно было написать все что угодно, но Буэнос-Айрес и три соседние провинции – Энтре-Риос, Санта-Фе и Корриентес, наиболее развитые и многонаселенные, в любом случае доминировали бы. Это понимали даже рьяные федералисты. В принципе, у четырех богатых провинций были шансы объединиться в единое государство, но Буэнос-Айрес не собирался отказываться от роли «старшего брата», а остальные не хотели быть «младшими».

4 февраля 1852 года Хусто Уркиса объявил себя временным правителем Аргентинской конфедерации, сохранив при этом за собой пост главнокомандующего. Примечательно, что съезд губернаторов провинций утвердил самоназначение Уркисы только 31 мая 1852 года, иначе говоря, почти три месяца он формально являлся узурпатором. Но в тот момент всем было не до юридических тонкостей.

Призыв, с которым Уркиса обратился к аргентинцам, звучал так: «Ни победителей, ни побежденных, сотрудничество всех политических партий и течений, создание федеративного государства». На всякий случай давайте уточним разницу между конфедерацией и федерацией. Конфедерация является союзом суверенных государств, а федерация представляет собой единое государство, части которого обладают определенной политической самостоятельностью. Собственно, при Росасе Аргентинская конфедерация на деле была федерацией, поскольку провинции обладали лишь частичной самостоятельностью, ровно такой, каковая была предоставлена им Росасом.

Первым декретом Уркисы стал декрет о назначении временным губернатором провинции Буэнос-Айрес Алехандро Висенте Лопеса, который при Росасе занимал должность председателя Верховного суда. Уркиса умел отделять тех, кто служил в государственных структурах во времена Росаса, от активных сторонников диктатора, помогавших ему держать аргентинцев в страхе (таких Уркиса безжалостно расстреливал, не утруждаясь судопроизводством). Тем не менее многие упрекали Уркису за назначение Лопеса, поскольку на губернаторскую должность также претендовал юрист Валентин Альсина, с установлением диктатуры эмигрировавший в Монтевидео.

Альсина был членом Либеральной партии, которую возглавлял генерал Бартоломе Митре – потомок греческого эмигранта, выросший в Восточной провинции. Митре опирался на буржуазию провинции Буэнос-Айрес и часть крупных землевладельцев, которые считались англофилами, поскольку выступали за развитие торговых отношений с Британией. Но при этом Митре категорически возражал против привилегий Буэнос-Айреса. «Буэнос-Айрес должен встать перед своими сестрами [провинциями] не с торговыми счетами в руках, а с развернутым флагом свободы», – призывал Митре. Генерала Уркису Митре считал узурпатором, но идею федеративного государства поддерживал при условии, что в нем будет действовать единая конституция. Иначе говоря, он выступал за унитарное государство, но продвигать эту идею в то время было бесполезно.

Валентин Альсина и его сторонники-либералы, поддерживаемые большинством буэнос-айресских помещиков, выступали за сохранение привилегий и особое положение Буэнос-Айреса. Также они считали, что каждая из провинций должна иметь свою конституцию, то есть были федералистами. Вопрос о конституции имел важное практическое значение – в случае принятия единой конституции, где Буэнос-Айрес фигурировал в качестве столицы государства, все торговые и таможенные привилегии портеньос автоматически ликвидировались.

Впоследствии противоречия между «митристами» и «альсинистами» обострились настолько, что Либеральная партия раскололась на Национальную и Автономистскую (в 1874 году обе партии снова объединятся, но это будет уже совсем другая история). Но пока либералы выступали единым фронтом.

Генерал Уркиса устраивал всех, пока шла борьба с Росасом. В качестве временного главы конфедерации он не нравился никому – ни либералам, ни консерваторам, ни буржуазии, ни помещикам… Несмотря на издание декретов о свободе печати, слова и собраний, которые реально действовали, Уркису обвиняли в диктаторских замашках, поскольку многие вопросы он решал единолично, руководствуясь собственными соображениями, которые нередко оказывались непонятными, точнее – непонятыми. Вот характерный пример. Избранная в апреле 1852 года Палата представителей провинции Буэнос-Айрес, в которой доминировали либералы, конфисковала все имущество Хуана Росаса, что, по мнению большинства аргентинцев, было совершенно справедливо. Во-первых, бежавший из страны диктатор терял моральное право на оставленное в ней имущество, а во-вторых, большая часть этого имущества была нажита неправедным путем с использованием Росасом собственного положения. Однако Уркиса издал декрет о возвращении Росасу конфискованного имущества, поскольку считал частную собственность неприкосновенной. Юридически он поступил правильно, но с учетом сложившейся обстановки такое решение выглядело как поблажка, сделанная бежавшему диктатору новым диктатором.

Несмотря на то что в Палате представителей верховодили либералы, 1 мая 1852 года Лопес был утвержден ею в должности губернатора, поскольку так хотел Уркиса. Ситуация складывалась взрывоопасная…

Съезд губернаторов и его последствия

20 мая 1852 года в городе Сан-Николас-де-Лос-Арройос, расположенном в провинции Буэнос-Айрес, открылся Съезд губернаторов, проработавший до 31 мая. Созыв съезда стал событием, имевшим важное политическое значение: впервые за три десятка лет губернаторы провинций получили возможность решать важные вопросы коллегиально.

Литография с изображением сражения при Касеросе

Собрание было неполным, поскольку на нем не присутствовали губернаторы Жужуя, Кордовы и Сальты, которые не могли покинуть свои провинции из-за нестабильной обстановки в них, но впоследствии все трое отсутствовавших губернаторов выразили согласие с решениями съезда, так что его можно считать абсолютно легитимным.

Как уже было сказано выше, съезд утвердил генерала Хусто Хосе де Уркиса-и-Гарсию в должности временного главы конфедерации. По этому вопросу дискуссий не велось, поскольку Уркиса был единственным претендентом, и к тому же под его командованием находилась армия. Ожесточенные прения развернулись по другому вопросу: провозглашение Буэнос-Айреса столицей государства с отменой всех прежде существовавших привилегий города. Казалось бы, что решение могло быть принято без особых проблем, поскольку всем провинциям, кроме провинции Буэнос-Айрес, эти привилегии были что застрявшая в горле кость, но давайте не будем забывать о том, что Буэнос-Айрес был самой населенной и самой богатой провинцией, вдобавок еще и обладавшей удобной морской гаванью. Никто не мешал портеньос выступить в защиту своих привилегий с оружием в руках, и большинство губернаторов, а также сам Уркиса, хорошо это понимали, поэтому предложение о «федерализации» Буэнос-Айреса было отклонено, но кое-что для улучшения положения внутренних провинций было сделано. В итоговом документе съезда, известном как «Соглашения в Сан-Николасе», таможня Буэнос-Айреса объявлялась общенациональной, отменялись все внутренние пошлины на товары и устанавливалась свобода судоходства по Паране и Уругваю. Очень важное значение имела статья, провозглашавшая слияние войск всех провинций в единую национальную армию, командование которой передавалось временному главе государства. Кроме этого, генерал Уркиса получил все прочие полномочия исполнительной власти, в том числе и по поддержанию порядка в провинциях, то есть фактически превратился в диктатора. Но ненадолго, потому что в августе 1852 года в Санта-Фе должен был начать работу Всеобщий Учредительный конгресс, которому предстояло выработать новую конституцию страны.

Неограниченные полномочия пригодились Уркисе уже в июне 1852 года, когда Палата представителей Буэнос-Айреса отказалась ратифицировать соглашение, принятое в Сан-Николасе, и вынудила губернатора Лопеса подать в отставку. Инициатором происходящего был Валентин Альсина. Уркиса своей властью распустил Палату, восстановил Лопеса в должности губернатора и назначил на 31 августа 1852 года выборы двух делегатов от провинции на Учредительный конгресс. Альсина избежал ареста только благодаря покровительству британского и французского послов, с которыми Уркисе не хотелось обострять отношения, но некоторые из его сторонников были арестованы и высланы.

Попытка заговора (а это все же был заговор) вынудила Уркису крепко «закрутить гайки» в провинции Буэнос-Айрес. Свободу слова, печати и собраний отменили, продолжила издаваться только официальная газета «Эль прогресо», а на дорогах и в порту установили армейские посты.

17 июля Уркиса нанес портеньос еще один удар, заключив договор с Парагваем, который предусматривал свободное судоходство по рекам. Благодаря этому внутренние аргентинские провинции, прежде вынужденные вести всю торговлю через Буэнос-Айрес, получили возможность торговать с Парагваем напрямую.

Сентябрьская революция, она же – переворот 11 сентября

Историки до сих пор спорят, что именно вынудило генерала Уркису очень скоро ослабить «гайки», закрученные в июне 1852 года, – 3 сентября он издал декрет о помиловании всех арестованных участников июньского заговора, а 8 сентября отбыл в Санта-Фе для участия в подготовке к созыву Учредительного конгресса, дата открытия которого в конечном итоге была перенесена на 1 ноября 1852 года.

Пользуясь отсутствием Уркисы, совпавшим с возвращением в Буэнос-Айрес высланных альсинистов, Валентин Альсина приступил к реализации нового заговора, в который были вовлечены офицеры расквартированных в городе воинских частей (портеньос всегда остается портеньос, и интересы малой родины ему ближе, чем общие интересы). 11 сентября 1852 года альсинисты подняли мятеж, сместили Лопеса, назначив вместо него временным губернатором генерала Мануэля Гильермо Пинто, который с установлением диктатуры Росаса ушел в отставку и вернулся на службу только после его свержения. Заодно мятежники восстановили распущенную Уркисой Палату представителей, объявив ее «единственной законной властью провинции». Большая часть портеньос поддержала мятеж, поскольку ограничения свобод, установленные Уркисой после первого смещения Лопеса с губернаторского поста, напомнили людям о диктатуре Росаса. Кроме того, привилегии Буэнос-Айреса были выгодны не только «денежным мешкам», но и всем жителям, поскольку они обеспечивали здесь более высокий уровень жизни, чем в Тукумане или Кордове, не говоря уже о Жужуе или Сантьяго-дель-Эстеро.

Единая армия пока существовала только на бумаге, а на деле каждое подразделение поддерживало интересы своей провинции. Части, укомплектованные уроженцами провинции Буэнос-Айрес, не стали бы стрелять в своих земляков, а уроженцам других провинций не очень-то хотелось воевать с Буэнос-Айресом – пусть живут, как им хочется, лишь бы нам своей воли не навязывали. В сложившейся ситуации Уркиса не рискнул пытаться подавить мятеж силой, а просто наблюдал за развитием событий. Единственное, что он мог сделать, – это издать декрет, согласно которому товары, произведенные в провинции Буэнос-Айрес, облагались в других провинциях такими же пошлинами, что и иностранные. Этот жест отчаяния не очень-то испугал портеньос, делавших ставку на внешнюю торговлю, а вот Палата представителей провинции Буэнос-Айрес нанесла Уркисе два весьма чувствительных удара – она лишила генерала полномочий выступать от имени Буэнос-Айреса в сношениях с другими государствами и заявила о непризнании решений Учредительного конгресса в Санта-Фе. По сути, состоялось очередное провозглашение независимости Буэнос-Айреса, на сей раз – от Аргентинской конфедерации, которой предстояло превратиться в федерацию. Уркисе пришлось перенести местопребывание своего правительства в город Парану, столицу провинции Энтре-Риос.

Бартоломе Митре выступил против отделения Буэнос-Айреса, но его мнение не учитывалось господствовавшими в Палате представителей альсинистами – раскол Либеральной партии де-факто уже состоялся, оставалось только оформить его юридически. Единственное, что удалось Митре, – так это продавить (другого слова и не подобрать) принятие Палатой «Манифеста правительствам и гражданам братских провинций Аргентинской конфедерации», который дублировал соглашение Сан-Николас. Это была единственная, последняя и совершенно бесполезная победа митристов, поскольку никто в Буэнос-Айресе не собирался выполнять положения манифеста.

30 октября 1853 года губернатором провинции Буэнос-Айрес был избран Валентин Альсина. Его избрание окончательно подтвердило отделение Буэнос-Айреса от конфедерации провинций. С одной стороны, Буэнос-Айрес выигрывал при отделении, поскольку сохранял все свои привилегии и «мог оставлять все заработанное в собственном кармане», как выражался Альсина. С другой стороны, прогресс капиталистических отношений подталкивал аргентинцев к объединению, но пока еще не очень сильно. Другим важным фактором, способствовавшим объединению, стало стремление к спокойной жизни.

Мятеж полковника Лагоса

В ноябре 1852 года в городе Лухане поднял мятеж полковник Иларио Лагос – старый вояка, отличившийся во время росасовской экспедиции в пустыню. Полковник Лагос был сторонником образования федеративного государства, а еще под его командованием была целая дивизия, с которой он надеялся восстановить законный порядок в мятежной провинции (и, надо признать, имел серьезные шансы на это). Но при этом, будучи потомственным портеньос, Лагос выступал за сохранение привилегий Буэнос-Айреса. Такая позиция выглядела утопической, потому что в рамках единого федеративного государства наделение столицы какими-то особыми привилегиями, ущемляющими интересы провинций, выглядело несообразно.

Позиция Лагоса нашла поддержку у мелкой буржуазии, которой хотелось унести честь и выгоду в одном мешке[102]: сохранить привилегии при возможности свободной торговли с внутренними провинциями.

6 декабря Лагос осадил Буэнос-Айрес. Заодно он организовал в провинции выборы депутатов альтернативной Палаты представителей, которая, собравшись в городе Сан-Хосе-де-Флорес, избрала его губернатором.

Буэнос-Айрес стойко сопротивлялся. В апреле 1853 года осада города была усилена блокадой с моря, которую осуществляли корабли, находившиеся в подчинении Уркисы. Дело могло закончиться падением мятежного города, но Валентин Альсина сумел договориться с командующим эскадрой, который за двадцать шесть тысяч унций золота (это чуть меньше семисот пятидесяти килограммов) снял осаду и передал свои корабли портеньос. После снятия морской блокады шансы Лагоса на взятие Буэнос-Айреса свелись к нулю – он не обладал достаточными силами для штурма города и не мог взять его измором.

Затянувшаяся осада серьезно подорвала моральный дух солдат генерала Лагоса, и они начали массово дезертировать. В июле 1853 года он был вынужден отступить от Буэнос-Айреса. Отступление превратилось в бегство, в результате которого Лагос нашел прибежище в Росарио[103]. В начале 1854 года он предпринял еще одну попытку покорить Буэнос-Айрес, которая оказалась неудачной из-за малочисленности сил. Также дважды подобные попытки предпринимал соратник Лагоса полковник Херонимо Коста, но и они не имели успеха.

Глава восьмая

Конституция 1853 года

Хуан Баутиста Альберди – «отец» аргентинской конституции

В подготовке новой конституции Аргентины участвовало много людей, которые использовали различные документы, начиная с конституции США и заканчивая соглашением Сан-Николас. Но все базовые принципы были взяты из труда «Основы и отправные точки политической организации Аргентинской республики», написанного Хуаном Баутистой Альберди, который считался одним из образованнейших людей своего времени.

Хуан Баутиста Альберди

Хуан Баутиста Альберди родился в городе Сан-Мигель-де-Тукуман в 1810 году. Судьба мальчика складывалась трагично: его мать умерла при родах, а отец, богатый торговец, скончался, когда Хуану было двенадцать лет. К счастью, у Хуана было два старших брата, которые взяли над ним опеку.

Вырос он в Буэнос-Айресе, куда Альберди переехали, когда он был маленьким. Хуан увлекся гуманитарными науками, которые изучал в Школе Моральных наук (такое название в то время носила Большая коллегия Сан-Карлоса, основанная в 1661 году иезуитами и ныне известная как Национальная коллегия Буэнос-Айреса). Учиться ему нравилось, он не просто получал, а жадно впитывал знания, а вот жесткий школьный режим был совсем не по душе, поэтому в 1824 году он оставил школу и посвятил себя музыке, которую изучал дома, самостоятельно. Результатом этих занятий стала книга «Дух музыки», опубликованная в 1832 году. Помимо музыки Хуан Альберди продолжал изучение предметов школьного курса и в 1831 году поступил в Университет Кордовы, а в 1834 году вернулся в Буэнос-Айрес, где вместе с Хуаном Марией Гутьерресом,[104] Эстебаном Эчеверрией[105] и Маркосом Састре[106] основал движение либеральной молодежи, известное как «Поколение 37» (название было дано по году основания движения).

Молодые интеллектуалы, собиравшиеся в задней комнате книжного магазина Састре, не принадлежали ни к унитаристам, ни к федералистам. Можно сказать, что они были истинными либералами, критиковавшими унитаристов за продемонстрированную неспособность управлять государством, а федералистов – за их консерватизм и категоричность мышления. «Поколение 37» призывало обе группировки забыть былые раздоры и начать работать сообща на благо страны (и это был крайне разумный и своевременный призыв). Разумеется, Росасу не понравилось собрание вольнодумцев, и он заставил Маркоса Састре закрыть литературный клуб при магазине, после чего «Поколение 37» превратилось в подпольную «Майскую ассоциацию». Преследования вынудили членов ассоциации покинуть Буэнос-Айрес. Альберди переехал в Монтевидео, где параллельно с общественно-публицистической деятельностью стал изучать юриспруденцию. В 1840 году ему вместе с Хуаном Марией Гутьерресом пришлось уехать в Европу, поскольку велики были шансы на то, что власть в Уругвае может вернуть Мануэль Орибе, поддерживаемый Росасом. Прожив немногим больше двух лет в Париже, Альберди вернулся в Южную Америку и поселился в Вальпараисо[107], где сочетал публицистику с адвокатской практикой.

После низложения Росаса Альберди опубликовал «Основы и отправные точки политической организации Аргентинской республики», которые вызвали широкий общественный резонанс и получили высокую оценку временного правителя Аргентинской конфедерации Хусто Уркисы. Взяв за основу конституцию Соединенных Штатов, Альберди дополнил ее некоторыми прогрессивными идеями (вспомним, что конституция США была принята в 1789 году) и адаптировал к аргентинским реалиям. Основополагающие принципы остались теми же – правовое равенство всех граждан, гарантия свобод и неприкосновенности частной собственности, защита национального суверенитета. При этом подчеркивалась необходимость создания прочного союза провинций и консолидации аргентинской нации.

Став президентом объединенной страны, в которой недоставало только провинции Буэнос-Айрес, Хусто Уркиса назначил Альберди послом в Чили, а затем отправил его в Европу с поручением добиться признания Декларации независимости Аргентины и ее конституции европейскими державами и не допустить признания государственного суверенитета провинции Буэнос-Айрес. В 1861 году, после воссоединения Буэнос-Айреса с Аргентинской федерацией, дипломатические полномочия Альберди были прекращены, но значительные расхождения во взглядах с первым президентом объединенной Аргентины Бартоломе Митре (главным образом – по поводу войны с Парагваем) снова вынудили вернувшегося на родину Альберди эмигрировать.

Хуан Баутиста Альберди умер 18 июня 1884 в пригороде Парижа Нёйи-сюр-Сене, но похоронили его на буэнос-айресском кладбище Ла-Реколета. Памятник великому сыну Аргентины установлен на столичной площади Конституции. В Росарио есть баррио[108] Альберди, некогда бывший отдельным городом, названным в честь отца аргентинской конституции.

Конституция 1853 года

«Мы, представители аргентинской нации, собравшиеся на Всеобщий Учредительный конгресс по воле и выбору входящих в него провинций, во исполнение ранее существовавших договоров, с целью создания национального союза, обеспечения справедливости, сохранения внутреннего мира, обеспечения общей обороны, содействия общему благосостоянию и обеспечения благ свободы для нас самих, для нашего потомства и для всех людей в мире, которые желают жить на аргентинской земле, взывая к покровительству Всевышнего, источника всяческого разума и справедливости, предписываем, постановляем и устанавливаем эту Конституцию для аргентинской нации…».

Так начинается Конституция 1853 года, третья по счету аргентинская конституция, которая, с рядом поправок, действует по сегодняшний день. Она устанавливает характерное для республики разделение властных полномочий на законодательную, исполнительную и судебную ветви, предоставляет провинциям значительную независимость и уравновешивает власть федерального правительства двухпалатным национальным конгрессом.

Конституция состоит из двух разделов. Первый раздел «Декларация, права и гарантии», первоначально включавший тридцать пять статей, содержит общие положения о форме правления, правах провинций и граждан, а также статьи о свободном судоходстве по внутренним рекам, о поощрении европейской иммиграции,[109] о защите частной собственности, о поощрении торговли и др. Статья 15 провозглашала отсутствие рабства в аргентинской нации и объявляла преступным любой договор купли-продажи людей, а также даровала свободу любому рабу, ступившему на аргентинскую землю. Не менее важной была статья 16, в которой сказано, что «аргентинская нация не допускает прерогатив крови или рождения; в ней нет личных привилегий или дворянских титулов; все ее жители равны перед законом… равенство является основой налогообложения и общественных сборов». Согласно статье 19, ни один житель страны не мог быть принужден делать то, чего не предписывает закон, или лишен того, чего закон не запрещает. А статья 28 устанавливала, что «принципы, гарантии и права, признанные в предыдущих статьях, не могут быть изменены законами, регулирующими их осуществление».

Конституция не только поощряла иммиграцию, но и вообще распахивала двери перед иностранцами, которым предоставлялись равные права с гражданами без обязанности принятия гражданства или выплаты каких-то дополнительных налогов. Среди прочих прав, предоставляемых иностранцам, упоминалось и право свободного перемещения по рекам и побережьям – ах уж эти аргентинские реалии! После непрерывного двухлетнего проживания на территории страны иностранцы могли получить аргентинское гражданство, но для лиц, имевших заслуги перед государством, этот срок мог быть сокращен. Современная Аргентина продолжает оставаться страной, гражданство которой получить несложно, – действует все то же правило двухлетнего проживания, а при вступлении в брачный союз с гражданами Аргентины или наличии детей-аргентинцев, которым гражданство предоставляется по рождению, натурализация происходит сразу же, ждать двух лет не приходится. Примечательно, что, в отличие от практики, существующей в большинстве стран мира, аргентинское гражданство может быть аннулировано только в одном-единственном случае: если будет доказано, что оно приобретено с нарушением законов, например посредством подделанных документов или заключения фиктивного брака с гражданином или гражданкой Аргентины.

Образец Конституция Аргентины 1869 года

Впоследствии первый раздел Конституции дополнили восемью статьями, наиболее важными из которых являются статья 36 и статья 37. Статья 36 провозглашает, что «настоящая Конституция остается в силе, даже если ее действие прерывается актами насилия, направленными против институционального порядка и демократической системы», а статья 37 гарантирует «подлинное равенство возможностей мужчин и женщин при баллотировании на выборные и партийные должности».

Второй раздел Конституции 1853 года состоит из трех частей – «Законодательная власть», «Исполнительная власть» и «Судебная власть». Статья 109, относящаяся к третьей части, гласит, что «президент страны ни в коем случае не может осуществлять судебные функции, принимать юрисдикцию по незавершенным делам или возобновлять рассмотрение тех, по которым были приняты решения». Статья 121 гарантирует провинциям сохранение всех полномочий, не делегированных по Конституции федеральному правительству, а также тех, которые они зарезервировали за собой специальными пактами на момент их инкорпорации в Аргентинскую Республику (первоначально называвшуюся Аргентинской конфедерацией, но мы станем называть ее Аргентинской Федерацией, чтобы не путать старую Конфедерацию с новой). Согласно статье 122, «провинции создают свои собственные местные институты и управляются ими; они избирают своих губернаторов, законодателей и других должностных лиц провинций без вмешательства федерального правительства». А в статье 127 сказано, что «ни одна провинция не может объявлять или вести войну против другой провинции; их жалобы должны подаваться в Верховный суд и разрешаться им; их фактические военные действия являются актами гражданской войны, характеризуемыми как подстрекательство к мятежу, которые федеральное правительство должно подавлять и наказывать в соответствии с законом». В статье 129 сказано, что «город Буэнос-Айрес должен иметь автономную систему правления со своими собственными законодательными и юрисдикционными полномочиями и главой правительства, который избирается непосредственно жителями города; закон гарантирует интересы национального правительства, пока город Буэнос-Айрес является столицей нации».

В отличие от предыдущих аргентинских конституций, Конституция 1853 года была исчерпывающе полным и досконально продуманным законодательным актом. В ней не было ни лазеек, которыми могли бы воспользоваться недобросовестные должностные лица, ни упущений, могущих служить для ущемления прав граждан. Можно сказать, что для своего времени то была идеальная конституция, а все правки, которые впоследствии в нее вносились, вызывались изменением обстановки и взглядов общества. Даже таким прогрессивным светочам мысли, как Хуан Альберди или Хуан Гутьеррес, не могла тогда прийти в голову мысль о том, что женщины должны избираться на любые должности наравне с мужчинами, а если бы и пришла, то ее сочли бы безумной.

Согласно первой статье «Переходных положений», которыми впоследствии была дополнена Конституция, «аргентинская нация подтверждает свой законный и бессрочный суверенитет над Мальвинскими островами, Южной Георгией и Сандвичевыми островами и соответствующими морскими и островными районами, поскольку они являются неотъемлемой частью национальной территории». Также говорится, что «возвращение указанных территорий и полное осуществление суверенитета при уважении образа жизни их жителей и в соответствии с принципами международного права представляют собой постоянную и неизменную цель аргентинского народа».

Согласно Конституции, высшим законодательным органом Аргентинской Республики (Федерации) является двухпалатный Конгресс, состоящий из Палаты депутатов и Сената. В наши дни в Палату избирается по одному депутату на каждые тридцать три тысячи жителей или их часть, численность которой составляет не менее шестнадцати с половиной тысяч человек (половинный ценз действует в малонаселенных регионах). Изначально же депутаты избирались из расчета по одному на каждые двадцать тысяч жителей, а в Сенате заседало по два представителя от каждой провинции и от федеральной столицы, но в наше время число представителей увеличено до трех. Депутаты Палаты избираются на четыре года с условием, что каждые два года Палата должна обновляться наполовину (определить, кто должен уйти после первого периода, помогает жребий). Полномочия сенаторов действуют шесть лет при условии обновления Сената на треть каждые два года. Обе палаты ежегодно собираются самостоятельно на очередные сессии с 1 марта по 30 ноября, а президент страны обладает правом продления срока сессий и созыва внеочередных.

Президент и вице-президент нации избираются непосредственно гражданами на четырехлетний срок, выборы проходят в два тура. Второй тур выборов, если таковой требуется, проводится между двумя избирательными бюллетенями, получившими наибольшее количество голосов в первом туре. Если какой-либо бюллетень набирает более сорока пяти процентов голосов в первом туре, то указанные в нем кандидаты провозглашаются президентом и вице-президентом страны без проведения второго тура. Президент является главнокомандующим всеми вооруженными силами страны, и вообще ему предоставлены весьма широкие полномочия, перечисленные в статье 99, но там же оговорено, что «исполнительная власть ни в коем случае не может издавать распоряжения законодательного характера под страхом их абсолютной и неустранимой недействительности». Аргентина – президентская республика, но при этом акты, изданные президентом, не имеют силы без подписи главы Кабинета министров.

13 февраля 1854 года, в рамках новой Конституции, генерал Хусто Хосе де Уркиса был избран президентом объединенной Аргентины.

Портеньос не собираются опускаться до уровня тринадцати хижин

«Тринадцатью хижинами» в Буэнос-Айресе называли тринадцать остальных аргентинских провинций. На предложение присоединиться к федерации портеньос ответили, что не собираются опускаться до уровня «тринадцати хижин».

12 апреля 1854 год провинция Буэнос-Айрес приняла свою конституцию, узаконившую существование двух аргентинских государств. Отстояв свою независимость и оформив ее законодательно, портеньос захотели мира, который был подписан 8 января 1855 года в Буэнос-Айресе. Этот договор, формально подтверждавший самостоятельный статус провинции Буэнос-Айрес, в то же время создавал предпосылки для будущего объединения – такие, например, как создание единой армии в случае нападения извне, свобода речного судоходства, использование единого морского флага, отсутствие дополнительных пошлин на импортные товары, перевозимых из Буэнос-Айреса в Федерацию…

С этих-то дополнительных пошлин и начался новый виток раздора. Порт Буэнос-Айреса был наиболее удобным и популярным аргентинским портом, а Федерации хотелось как можно интенсивнее использовать собственные порты, чтобы получать как можно больше дохода от пошлин и обеспечить население портовых городов работой. Уже в июне 1856 года был принят закон о дополнительном (повторном) обложении таможенными сборами импорта, ввозимого из Буэнос-Айреса. Сразу же до новой войны дело не дошло, но противоборство в таможенной сфере разгорелось нешуточное, и наносило оно вред обеим сторонам. Понимая, что одними лишь экономическими рычагами проблему не решить, Валентино Альсина, занявший пост губернатора Буэнос-Айреса в мае 1857 года, стал готовиться к войне, начавшейся 20 мая 1859 года.

Альсина был из тех, кто всегда старался настоять на своем, невзирая на обстоятельства, которые на сей раз сложились не в его пользу. Провинция Буэнос-Айрес обладала крупной армией и финансовыми возможностями, позволявшими вести военные действия на протяжении длительного времени, но федеративное государство оказалось сильнее. 23 октября 1859 года в провинции Санта-Фе, близ города Сепеда, генерал Уркиса разгромил армию Буэнос-Айреса, которой командовал генерал Бартоломе Митре. Поражение при Сепеде стало одним из основных факторов, подтолкнувших Буэнос-Айрес к объединению с другими провинциями. Прочие факторы носили экономический характер, и суть их можно выразить двумя фразами. Первая – «быть вместе выгоднее, чем порознь». Вторая – «лучше сотрудничать, чем разорять друг друга».

11 ноября 1859 года Буэнос-Айрес и Аргентинская федерация подписали Союзный пакт, по которому провинция Буэнос-Айрес объявлялась составной частью федерации и обязывалась принять конституцию 1853 года вместо своей, а также должна был прекратить прямые дипломатические отношения Буэнос-Айреса с иностранными государствами. Разумеется, в Пакте оговаривалась и национализация буэнос-айресской таможни, правда, эта горькая пилюля была отчасти подслащена правом в течение пяти лет сохранять объем бюджета 1859 года, иначе говоря – оставлять себе львиную долю таможенных сборов. На практике кабильдо Буэнос-Айреса продолжало, как и прежде, оставлять в своем распоряжении не часть сборов, а всё собранное. Однако 3 ноября 1860 года президент Федерации Сантьяго Дерки, избранный девятью месяцами ранее вместо Хусто Уркисы, издал декрет о немедленном изъятии у Буэнос-Айреса всех доходов от таможни сверх бюджета. В Буэнос-Айресе тоже сидел новый правитель – Бартоломе Митре, сменивший на губернаторском посту Валентино Альсину в мае 1860 года. Дерки, как и положено новому правителю, хотел показать, что он заботится о благе государства лучше своего предшественника, и к тому же самому стремился Митре, в резкой форме отказавшийся удовлетворить «несправедливое» требование президента Дерки, которое на деле было абсолютно справедливым, поскольку договоренности нужно уважать, но принцип «кабальеро скорее позволит себе умереть, нежели нарушит данное слово» давно уже канул в Лету.

На сей раз удача сопутствовала Буэнос-Айресу – Дерки оказался гораздо более слабым президентом, чем Уркиса, а в военном деле он совершенно не разбирался, поскольку был юристом. 17 сентября 1861 года в сражении у ручья Павон в провинции Санта-Фе портеньос нанесли поражение войскам Федерации, которое имело серьезные последствия: двумя месяцами позже Кордова объявила о выходе из Федерации и предложила губернатору Буэнос-Айреса Митре созвать новый Национальный учредительный конгресс. Предложение было поддержано остальными провинциями, иначе говоря, Федерация распалась, а оставшийся не у дел президент Дерки объявил о своей отставке и бежал в Монтевидео.

Зачем понадобился новый Национальный учредительный конгресс? Для того, чтобы все стороны, все провинции смогли бы воссоединиться заново на условиях, которые устраивали бы всех. Как говорится, чем вносить множество исправлений, лучше взять чистый лист бумаги и написать заново. Новый Национальный конгресс, открывшийся в Буэнос-Айресе 25 мая 1862 года, переписал условия объединения четырнадцати провинций на «чистом листе». Палата представителей Буэнос-Айреса традиционно противилась провозглашению города столицей, что означало национализацию таможни, но эту «пилюлю» подсластили все тем же обещанием пятилетнего сохранения бюджета провинции на уровне объемов 1859 года. Впрочем, портеньос возражали против столичного статуса по привычке – умным людям было ясно, что объединение неизбежно, поскольку его требовала сама жизнь.

5 октября 1862 года президентом Аргентинской нации был избран Бартоломе Митре. Наконец-то было достигнуто национально-политическое единство страны! Все, кто дочитал до этого места, могут выпить каньи или мате[110] в честь одного из самых знаменательных событий в истории Аргентины. Но сильно не обольщайтесь – на первых порах долгожданное единство было не очень-то прочным, поскольку Буэнос-Айрес никак не мог смириться с утратой своих привилегий, да и провинции, традиционно придерживавшиеся идеи равноправной федерации, тоже были недовольны исключительным положением своей «временной» столицы.

Президенту Митре противостоял генерал Уркиса, сохранивший контроль над вооруженными силами, бывшими у него в подчинении во время противоборства Федерации с Буэнос-Айресом. К счастью, президент и генерал смогли найти общий язык, и никто из них не собирался нарушить сложившееся равновесие, однако баланс, в котором одну из сторон представлял Уркиса, не устраивал аргентинскую буржуазию, видевшую в нем нового Росаса. Торговцам и промышленникам хотелось свободы торговли и прочих свобод, но совсем не хотелось попасть в подчинение к очередному тирану-каудильо. «Денежные мешки» требовали от Митре «положить конец двоевластию», то есть выслать Уркису из страны или избавиться от него каким-то иным образом, а Митре колебался, ввиду чего его начали обвинять в сговоре с Уркисой.

В марте 1863 года произошел инцидент, едва не ввергший страну в очередную гражданскую войну. Генерал Анхель Висенте Пеньялоса, в течение восемнадцати лет заправлявший всеми делами в Ла-Риохе, поднял мятеж. Пеньялоса был недоволен действиями новых губернаторов, которые развернули активную борьбу против каудильо и стали подводить провинции под руку центральной власти. «Эти превратившиеся в палачей губернаторы провинций изгоняют и убивают без суда уважаемых граждан, единственным преступлением которых является былая принадлежность к федеральной партии. Люди, которым нечего терять, предпочтут пожертвовать собой на поле битвы», – писал Пеньялоса президенту Митре. В своем обращении к народу генерал Пеньялоса призывал объединиться в борьбе против Буэнос-Айреса под командованием генерала Уркисы. Мятеж Пеньялосы не задался с самого начала, поэтому Уркиса решительно отмежевался от своей причастности к нему, но в это никто не поверил – все понимали, что заявления подобного рода не делаются без надлежащих оснований.

Неудача одного мятежа не страховала от вспыхивания следующего, благо во всех провинциях, в том числе и в провинции Буэнос-Айрес, хватало недовольных, а аргентинцы уже давно привыкли спать с оружием в руках и поднимались по первому зову. Нации остро требовался мощный консолидирующий фактор, способный, по выражению Хуана Баутисты Альберди, «установить единство и национальную общность».

Таким фактором стала война с Парагваем.

Глава девятая

Война тройственного альянса, она же – парагвайская война

Предпосылки

Главным вдохновителем войны Аргентины, Бразилии и Уругвая с Парагваем была Великобритания, которая после утраты своих североамериканских колоний развернула широкую экспансию в Южной Америке. К слову, именно Британия, развитая шерстяная промышленность которой требовала огромных количеств сырья, заставила многих аргентинских ранчерос[111] переключиться с коров на овец, да так интенсивно, что к концу XIX века овцеводство стало ведущей отраслью аргентинского животноводства.

С Великобританией, несмотря на все былые трения, у Аргентины сложились крепкие торговые отношения, выгодные обеим сторонам. Да, Аргентина впала в определенную зависимость от нее, но торговля с империей, над которой никогда не заходило солнце,[112] приносила хорошую прибыль и способствовала развитию молодого аргентинского государства. В частности, в 1857 году британцы начали строить в Аргентине и Бразилии железные дороги, идущие из ключевых сельскохозяйственных регионов к морским портам. Но пока что главной транспортной артерией продолжали оставаться реки Парана и Уругвай, которые частично протекали по территории Парагвая…

Доктор Хосе Гаспар Родригес де Франсия и Веласко, правивший Парагваем с 1814 по 1840 год, проводил политику строгого изоляционизма. Такая политика во многом была вынужденной, она защищала страну от посягательств со стороны аргентинцев и бразильцев. С 1776 по 1811 год Парагвай был частью вице-королевства Рио-де-ла-Плата, что давало аргентинским политическим деятелям основания для претензии на суверенитет страны. С португальцами и бразильцами отношения складывались сложно – они хотели господствовать, а не сотрудничать, и это доказал пример с аннексией Восточного берега, на восемь лет ставшего бразильской провинцией Цисплатина. А шестой президент Перу, первый президент Великой Колумбии и первый же президент Боливии Симон Боливар намеревался включить Парагвай в создаваемую им федерацию. Более-менее хорошие отношения складывались только с Уругваем.

Хосе Гаспар Родригес де Франсия и Веласко

После смерти Доктора Франсии страной некоторое время правила хунта, ведущую роль в которой играл племянник доктора Карлос Антонио Лопес Инсфран. В 1844 году Лопес стал президентом. Желая пополнить казну за счет иностранных инвестиций, он немного уменьшил изоляцию страны, установив дипломатические отношения с некоторыми европейскими и американскими государствами, но в целом при нем Парагвай оставался «сам по себе». Старший сын и преемник Карлоса Лопеса Франсиско Солано Лопес Каррильо покончил с изоляцией страны, но сделал это весьма неуклюже, неумно (многие из современников сомневались в его психической адекватности, и надо признать, что у них были для этого веские основания).

Британцам не нравились препятствия, которые чинил Франсиско Лопес речному судоходству, а кроме того, Великобритании была выгодна война между молодыми южноамериканскими государствами, как по принципу «divide et impera»[113], так и с целью увеличения сбыта оружия и прочих военных товаров.

Что же касается Аргентины и Бразилии, то блокирование речного судоходства по территории Парагвая наносило ущерб экономикам обеих стран, да и вообще Парагвай выглядел «занозой», от которой давно бы следовало избавиться, заодно увеличив свою территорию. А тут парагвайский бык сам подставил свою шею под лассо – в феврале 1868 года в Уругвае вспыхнуло восстание, во главе которого встал бывший президент Бернардо Пруденсио Берро. Восстание перешло в гражданскую войну, повлекшую за собой вторжение бразильских войск. Франсиско Лопес решил поддержать мятежных уругвайцев, но не получил от аргентинского правительства разрешения на проход через провинцию Корриентес, отделявшую Парагвай от Уругвая. Будучи из тех, кто сначала делает, а затем думает о последствиях, Лопес оккупировал Корриентес, что было крайне неблагоразумно с его стороны. Заодно парагвайские войска вторглись в западную бразильскую провинцию Мату-Гросу и южную провинцию Рио-Гранде-ду-Сул.

Тройственный союз против Парагвая

1 мая 1865 года Бразилия, Аргентина и Уругвай заключили договор о союзе против Парагвая, в котором было сказано о том, что союзники «не сложат оружия до тех пор, пока не будет свергнуто нынешнее парагвайское правительство». Президент Аргентины генерал Бартоломе Митре стал главнокомандующим союзных сухопутных сил, а объединенным флотом командовал бразильский вице-адмирал Жуакин Маркес Лисбон маркиз Тамандаре – легендарный флотоводец, ныне считающийся небесным покровителем бразильского военно-морского флота. Расклад сил (одиннадцать миллионов населения стран Тройственного союза против четырехсот пятидесяти тысяч парагвайцев) внушал надежду на то, что война окажется недолгой. 4 мая 1865 года президент Митре произнес свою знаменитую речь, в которой сказал: «Мои соотечественники, я обещаю вам, что через три дня мы будем в казармах, через три недели – на границе. А через три месяца – в Асунсьоне!» Того же мнения придерживался бразильский император Педру II, но они не учли упорства Франсиско Лопеса и его умения «закручивать гайки», перестраивая страну на военный лад. Точнее говоря, они не учли степени безумного упрямства Лопеса, который сопротивлялся до последнего, потому что не мог поступить иначе – капитуляция означала для него утрату власти, которая была, пожалуй, единственным смыслом жизни этого одиозного тирана.

Забегая немного вперед, скажем, что в 1868 году, когда уже окончательно стало ясно, что Парагвай не сможет выстоять под напором Тройственного союза, Лопес провел масштабную чистку внутри своей страны, безжалостно уничтожая всех, кого он подозревал в заговоре против него, а подозревал он многих, очень многих. Среди жертв репрессий, масштабам, суровости и темпам которых мог бы позавидовать Хуан де Росас, оказались глава местной церкви и ряд других епископов, многие министры, судьи, генералы, губернаторы провинций и даже близкие родственники самого Лопеса. Государственный аппарат был фактически обескровлен, но чиновники во время войны Лопесу были не очень-то нужны, поскольку порядок держался на солдатах. Безумный диктатор казнил даже свою семидесятилетнюю мать, правда, не за участие в заговоре, а за то, что она имела неосторожность сообщить сыну, что его настоящим отцом является не Карлос Лопес, а совершенно другой мужчина. Перед казнью несчастную женщину безжалостно выпороли… Лопес словно хотел сказать парагвайцам: «Если я не пощадил родную мать, то вас и подавно не пощажу». Не избежал смерти и родной брат диктатора Бениньо Лопес. Досталось и иностранцам, в том числе и обладавшим дипломатическим статусом – условности не имели значения для Франсиско Лопеса, все определялось его мнением. В результате в Парагвае не осталось влиятельных людей, с которыми представители Тройственного союза могли бы договориться о свержении Лопеса и заключении мира.

Бартоломе Митре

А теперь давайте посмотрим, как развивались события с самого начала войны. Изначально в распоряжении Лопеса было около сорока тысяч солдат, число которых быстро увеличилось до шестидесяти тысяч, а также примерно четыре сотни артиллерийских орудий и двадцать восемь судов, пять из которых были речными. Флот имел большое значение, поскольку в бассейне Рио-де-ла-Плата доминировал тот, кто контролировал речные пути. Но парагвайские солдаты были плохо обучены и имели старое гладкоствольное оружие, а офицеры привыкли к тому, что все решения принимаются Лопесом как главнокомандующим и потому не умели мыслить тактически и вообще боялись проявлять инициативу, поскольку за неверное или кажущееся неверным решение можно было поплатиться головой. Но у Лопеса был и «козырь в рукаве» – при необходимости он мог мобилизовать всех парагвайцев, способных держать в руках оружие. Разумеется, качество необученного ополчения не выдерживало никакой критики, но на войне дело нередко решается не умением, а числом (как говорится, стая собак всегда одолеет ягуара).

Аргентина, Бразилия и Уругвай, совокупное население которых более чем в двадцать раз превышало население Парагвая, начали войну с весьма скромными силами. Впечатлял только бразильский флот из сорока пяти военных кораблей, оснащенных двумя с половиной сотнями пушек. Сухопутные силы Бразилии, насчитывавшие около шестнадцати тысяч человек, были оснащены и обучены примерно так же, как и парагвайские. Восемь с половиной тысяч аргентинских и две тысячи уругвайских солдат на фоне бразильцев смотрелись гораздо лучше, но для быстрого разгрома парагвайцев этого было маловато. Напрашивается вопрос: на что рассчитывал генерал Митре, собираясь добиться победы в течение трех месяцев? Ответ прост: на бразильский флот и благоразумие Франсиско Лопеса, который должен был сознавать скудость своих ресурсов (ах, если бы у Лопеса было бы такое качество, как благоразумие!).

Ход войны

Событие, определившее исход войны, состоялось вскоре после ее начала – 11 июня 1865 года в морском сражении на реке Риачуэло[114] бразильский флот под командованием адмирала Франсишку Мануэля Баррозу да Силвы уничтожил четыре парагвайских парохода, после чего Тройственный союз стал господствовать на воде. Сразу же после этого сухопутные войска Тройственного союза начали вытеснять парагвайцев с оккупированных ими территорий. Боевые действия шли с переменным успехом – в одном месте парагвайцы отступали, а в другом продвигались вперед, но вскоре Тройственный союз, сухопутные силы которого существенно увеличились, начал одерживать одну победу за другой, и к началу 1866 года парагвайцы отступили к своим границам.

16 апреля 1866 года войска Тройственного союза форсировали Парану и ступили на парагвайскую землю. 2 мая у болота Эстеро-Беллако состоялось первое крупное сражение этой войны, в котором обе стороны потеряли примерно по две тысячи человек убитыми и ранеными. Сражение закончилось вничью, но парагвайцам удалось захватить четыре пушки и большое количество оружия, что было для них весьма существенным подспорьем, поскольку их ресурсы уже начали истощаться.

Еще более кровопролитное сражение, в котором парагвайцы потеряли более двенадцати тысяч человек, а союзники – вполовину меньше, состоялось 24 мая у болота Туюти (кстати говоря, это сражение по сей день считается самым кровопролитным в истории Южной Америки). Лопес был в шаге от победы, но ему помешали победить упорство союзных войск и их превосходство в артиллерии…

12 сентября 1866 года Лопес, потерпевший еще несколько болезненных поражений, пригласил Бартоломе Митре и уругвайского президента генерала Венансио Флореса Барриоса на переговоры, в ходе которых попытался убедить их отказаться от намерения «не складывать оружия до тех пор, пока не будет свергнуто нынешнее парагвайское правительство». Успеха он не добился – лидеры Тройственного союза прекрасно понимали, что, пока Лопес остается у власти, угроза новой войны будет весьма высока, а кроме того, им хотелось территориальных приобретений, с которыми Лопес никогда бы не согласился. В тот момент казалось, что победа союзников не за горами, но…

Но 22 сентября парагвайцы нанесли союзникам сокрушительное поражение в сражении у форта Курупайти, расположенного близ южного парагвайского городка Умайта. Предыдущее сражение за форт Курузу союзники выиграли благодаря тому, что обстреляли артиллерийскую прислугу противника шрапнелью. Когда парагвайские пушки умолкли, форт без особого труда был взят штурмом. Примерно так же союзники планировали поступить и с Курупайти, но наткнулись на ожесточенную и хорошо продуманную оборону. Начнем с того, что значительная часть парагвайских пушек была хорошо замаскирована и в нужный момент ударила по флангам союзников, нанеся им огромные потери. Дно реки утыкали кольями, которые не позволили бразильским кораблям подойти к берегу, и им пришлось вести артиллерийскую дуэль с фортом издалека. Судьбу первой атаки решили замаскированные пушки, а вторую атаку союзники, потерявшие убитыми и ранеными более пяти тысяч человек, предпринять не рискнули и отступили. Командовавший парагвайцами генерал Хосе Эдувихис Диас не стал преследовать отступавшего противника без приказа Лопеса, а тот по каким-то причинам такого приказа не отдал, хотя имел хорошую возможность закрепить победу полным разгромом противника.

Примерно до февраля 1867 года союзники грызлись между собой, выясняя, кто больше других виноват в поражении при Курупайти, а в феврале Бартоломео Митре на посту главнокомандующего союзными войсками сменил бразильский генерал Луис Алвес де Лима-и-Силва, герцог Кашиас, за крутость нрава прозванный Железным герцогом. При Кашиасе союзная армия реально обрела единое командование, поскольку генерал Митре был главнокомандующим только на бумаге, а на деле его подчиненные большей частью действовали по своему усмотрению, что не всегда шло на пользу общему делу. Железный герцог не стал торопиться воевать – проанализировав предшествующий опыт парагвайской кампании, он понял, что его армия нуждается в дополнительном обучении, перевооружении и кое-какой реорганизации. Активные боевые действия возобновились только в июле 1867 года.

Битва при Авай

Лопес до этого момента тоже не сидел без дела – он всемерно укреплял парагвайскую крепость Умайта, находившуюся близ устья реки Парагвай и за свое важнейшее стратегическое значение прозванную «ключом к Парагваю». Сила крепости в первую очередь определялась ее удобным местоположением на подковообразном изгибе реки, перегороженном цепью и простреливаемом крепостными орудиями. Узость судоходного канала, имевшего ширину в двести ярдов,[115] исключала возможность штурма крепости с воды, а со стороны суши ее защищало непроходимое болото, дополненное мощными земляными укреплениями в виде насыпей и траншей. Считается, что именно неприступность Умайты подталкивала Франсиско Лопеса и к нападению на соседние страны, и к упорному сопротивлению – он рассчитывал, что ни один противник не сможет завладеть «ключом» от его страны. Однако Умайта была взята 25 июля 1868 года, после продолжительной осады.

1 января 1869 года бразильские военные части вошли в парагвайскую столицу Асунсьон, ставшую одним из опорных пунктов союзников. Лопес бежал в горную местность Серро-Леон на северо-западе Парагвая и с оставшимися у него силами пытался вести партизанскую войну. 20 февраля 1869 года в Асунсьон прибыл бразильский министр иностранных дел Хосе Мария да Силва Параньос, которому император Педру II поручил создание временного парагвайского правительства, – надо же было подписать с кем-то мирное соглашение, ведь Бразилия, как и Аргентина, претендовала только на часть парагвайской территории, не намереваясь уничтожать парагвайское государство целиком (этого бы никогда не позволила Великобритания, которой была выгодна раздробленность Южной Америки, к тому же Бразилии Парагвай был нужен в качестве буфера между нею и Аргентиной, ведь совместное участие в Тройственном союзе не означало исчезновения давней враждебности между двумя крупнейшими государствами континента). 22 июля того же года Национальная ассамблея Парагвая избрала Национальную хунту, состоявшую из двадцати одного человека, а хунта, в свою очередь, избрала комитет из пяти человек, трое из которых образовали Временное правительство, ставшее ширмой для оккупационного командования.

1 марта 1870 года во время захвата бразильцами последнего лагеря парагвайских партизан был убит не пожелавший сдаться Франсиско Солано Лопес Каррильо. Так была поставлена точка в войне, которая вместо трех месяцев растянулась на пять лет.

Итоги войны

Для Парагвая итоги войны были не просто безрадостными, а поистине ужасными – от пуль и инфекционных болезней погибла большая часть населения страны, а о точном количестве жертв историки спорят по сей день. Наиболее достоверной представляется цифра в триста тысяч человек, что составляло две трети от довоенного населения страны.

В Аргентине эта затянувшаяся война не пользовалась популярностью как по причине чрезмерной жестокости, проявляемой обеими сторонами, так и из-за резкого снижения уровня жизни, вызванного ростом цен и налогового бремени. Да и вообще, война против бывшей провинции вице-королевства Рио-де-ла-Плата в союзе с бразильцами воспринималась в народе как помощь чужакам против своих. «Денежным мешкам» тоже не хотелось воевать до полной победы над Парагваем – им было достаточно свободного судоходства по рекам, связывавшим Аргентину с Южной Бразилией, и ослабления своих парагвайских конкурентов. Можно сказать, что все аргентинское общество подталкивало правительство к скорейшему завершению войны, но непримиримая позиция Лопеса, желавшего во что бы то ни стало сохранить свою власть, вынуждала продолжать боевые действия. Даже сам Бартоломе Митре признавал, что Аргентина вступила в войну с Парагваем вынужденно и что она «была печальной для всех нас». Хуан Альберди оценивал аргентинские военные потери в двадцать тысяч человек, включая тех, кто умер от холеры и других инфекционных болезней, вспышками которых в те времена сопровождались все войны.

До войны у Аргентины с Парагваем были взаимные территориальные претензии. Парагвай претендовал на территорию, лежавшую между реками Парана и Уругвай, где в свое время вели активную миссионерскую деятельность иезуиты. После изгнания иезуитов из владений испанской короны Междуречье находилось под религиозной юрисдикцией буэнос-айресской и асунсьонской епархий, причем границы изменялись довольно часто, отчего и Буэнос-Айрес, и Асунсьон считали эти земли своими исконными владениями. По договору от 19 июля 1852 года Парагвай отказался от своих претензий на Междуречье в пользу Аргентинской конфедерации, но этот вынужденный отказ в любой момент можно было пересмотреть. После победы в войне Междуречье окончательно стало аргентинским, а кроме того, к Аргентине отошла значительная часть равнинной области Гран-Чако, лежащей к западу от реки Парагвай. Сюда так и не дотянулись хваткие руки испанских колонизаторов, отчего территориальная принадлежность Гран-Чако вызывала споры – на эти земли заявляли права Аргентина, Боливия и Парагвай. По Договору о Тройственном союзе Гран-Чако должен был полностью отойти к Аргентине, но впоследствии бразильское правительство сделало все возможное для того, чтобы Аргентина получила только около трети от причитавшейся ей по договору территории. Это приобретение (или, скорее, потеря двух третей Гран-Чако) было закреплено в договоре о границе между Парагваем и Аргентиной, подписанном 3 февраля 1876 года. С аргентинской стороны договор подписал министр иностранных дел Бернардо де Иригойен, а с парагвайской – его коллега Факундо Мачаин, поэтому этот договор носит название Мачаин-Иригойенского. Также победители намеревались взыскать с Парагвая контрибуцию, но разоренная страна так и не смогла выплатить ее полностью, ограничившись несколькими небольшими платежами.

Но, пожалуй, самым главным приобретением, полученным в ходе войны с Парагваем, стала окончательная консолидация аргентинской нации. Люди стали ощущать себя не уроженцами отдельных провинций, а аргентинцами, гражданами единого аргентинского государства. Как говорится – лучше поздно, чем никогда. Правда, у этого замечательного во всех смыслах достижения была и не очень-то приглядная изнанка – консолидации способствовало разорение многих провинций во время войны. Нищета и разруха, ввергавшие провинции в зависимость от щедрот Буэнос-Айреса, поспособствовали ослаблению сепаратистских настроений. Кстати, такие провинции, как Буэнос-Айрес или Санта-Фе, во время войны неплохо заработали на поставках провианта и фуража бразильским войскам. Как говорят англичане, «для одних война – это война, а для других – любимая теща».

Что же касается Бразилии, действия которой стали толчком к началу войны с Парагваем, то она получила примерно столько же парагвайской территории, сколько и Аргентина (около семидесяти тысяч квадратных километров), добилась установления свободного судоходства по реке Парагвай, а также оккупировала Парагвай на шесть лет, иначе говоря – безвозмездно пользовалась всеми парагвайскими ресурсами в течение этого времени. Пользуясь случаем, богатые бразильцы и аргентинцы скупали по дешевке земли в побежденной стране. Значительная часть этих земель пустовала, так как оставшиеся в живых жители (в основном женщины и дети) переселялись в окрестности Асунсьона, где можно было прокормиться какой-нибудь поденной работой. Демографическая катастрофа заставила новое парагвайское правительство временно разрешить многоженство, противоречащее догмам католической религии. А что прикажете делать, если в ходе войны убыль мужского населения составила девяносто процентов? Подобно Адольфу Гитлеру, Лопес отправлял сражаться всех, кто мог держать в руках оружие, – и стариков, и подростков, и даже женщин.

Разумеется, наибольшую пользу из самой кровопролитной (и, скажем честно, – самой бессмысленной) войны на Южноамериканском континенте извлекла Великобритания, должниками которой стали все участники конфликта. И если Бразилия к середине прошлого столетия полностью выплатила долги Парагвайской войны, то Аргентина продолжает выплаты по сей день. Дело не столько в деньгах, сколько в политической зависимости должника от кредитора. Великобритании удалось компенсировать утрату власти над Северной Америкой за счет экономического порабощения Южной.

Глава десятая

Либералы, консерваторы и радикалы

Промышленная революция

На момент окончания войны с Парагваем Аргентина представляла собой слаборазвитую страну, главным источником существования которой было скотоводство. Промышленность наличествовала, но она была примитивной, слаборазвитой и дополнялась ремесленным производством.

Британская экономическая экспансия привела в конце XIX века к бурному развитию аргентинской промышленности, которое впоследствии назвали промышленной революцией. Строились заводы и фабрики, прокладывались железные дороги, вдоль которых тянулись телеграфные линии, сельское хозяйство начало переходить от интенсивного пути развития к экстенсивному… Все это было хорошо, пусть даже и с учетом экономической зависимости от Великобритании, поскольку развитие всегда полезно, но, как известно, не каждая гора покрыта орегано[116] – аргентинское правительство пустило «промышленную революцию» на самотек, не заботясь о гармоничном развитии всех провинций. В результате богатые провинции с более-менее развитым хозяйством бурно развивались и богатели, а бедные провинции, по которым прокатилась железными колесами Парагвайская война, пребывали в нищете и существовали в основном за счет дотаций. Никто в правительстве не задумывался о том, чтобы при помощи льгот и прочих инструментов перенаправить часть денежных потоков туда, где они были нужнее всего. В результате сегодня по такому важнейшему показателю, как валовой внутренний продукт на душу населения, провинции Санта-Фе и Буэнос-Айрес примерно вчетверо превосходят Чако.

Сельское хозяйство способствовало международному признанию Аргентины. На мировом рынке качественные и недорогие аргентинские сельскохозяйственные продукты пользовались популярностью, а торговать с непризнанным государством как-то не комильфо, поэтому установление дипломатических отношений с европейскими и иными государствами шло довольно бойко. Пример подала Испания, признавшая независимость аргентинского государства в 1863 году, «всего-то» спустя полвека после ее провозглашения. Но что поделать – испанцам тоже хотелось покупать мясо, шкуры, шерсть и прочие аргентинские продукты. К чести обеих наций нужно отметить, что былые раздоры были очень скоро были позабыты, а общность языка и происхождения способствовала сближению и развитию связей.

Доминго Сармьенто, «наставник Латинской Америки»

Доминго Фаустино Фидель Валентин Сармьенто-и-Альбаррасин был соратником генерала Бартоломе Митре и его преемником на президентском посту. На выборах 1868 года Сармьенто обошел генерала Уркису и министра иностранных дел Руфино Хасинто де Элисальде, ставленника буэнос-айресских «денежных мешков».

При всех своих недостатках Доминго Сармьенто оказался именно тем президентом, в котором нуждалось молодое аргентинское государство, только что пережившее длительную войну. Он имел управленческий опыт, стоял на либерально-демократической платформе и по складу души был реформатором, восприимчивым ко всему новому, что могло оказаться полезным. При этом Сармьенто старался дистанцироваться от трений между унитаристами и федералистами, отголоски которых сохранились до времен его президентства. Он родился в Сан-Хуане, в бедной семье и «по определению» должен был вырасти ярым федералистом, но стал сторонником централизованного государства, поскольку именно такую модель государственного устройства считал оптимальной. Политическую борьбу за свои идеалы Сармьенто отделял от межпартийной борьбы, которую считал бессмысленной и вредной. Какая разница – федералист ты или унитарист? Важно то, что ты – аргентинец. «В Буэнос-Айресе я провинциал, а в провинции – портеньо», говорил Сармьенто, желая подчеркнуть свою нейтральную позицию, и это было правдой, а не позерством. Нейтралитет выгодно отличал Сармьенто от его конкурентов на президентских выборах. Генерал Уркиса делал ставку на провинциального избирателя, министр Элисальде – на столичного, а Сармьенто привлекал голоса аргентинцев (вы уловили разницу?).

Доминго Фаустино Сармьенто Альбаррасин

Будучи сторонником централизованного государства, Сармьенто понимал, что многие вопросы удобнее решать на местах, ведь вблизи и видно лучше, поэтому он выступал за предоставление провинциям довольно широкой самостоятельности. «Весы – вот главный инструмент политика, – сказал Сармьенто в одной из своих речей. – Все надо взвесить и добиться баланса, чтобы одна чаша весов не перетягивала бы другую. Тогда будет хорошо». Либеральные взгляды этого выдающегося человека преспокойно уживались с убеждением в том, что полная свобода нежелательна, поскольку она способна обернуться анархией, а то и новой гражданской войной.

А еще этот либерал был оголтелым расистом – увы, но это так. В 1844 году тридцатитрехлетний Сармьенто (уже не пылкий юноша, а зрелый муж) написал в одной из своих статей, что «истребление индейцев предопределено Провидением и полезно». Президент Сармьенто всячески поощрял европейскую иммиграцию, но делал он это не только из экономических соображений – для него было важно превратить Аргентину в страну «чистой» и «цивилизованной» белой расы, придерживающуюся европейских ценностей. Только белые, по убеждению Сармьенто, могли обеспечить Аргентине процветание, варвары-индейцы и метисы-гаучо на такое были не способны. При этом сам Сармьенто был сыном креола, а недаром же говорится, что «золото не бывает без примесей».[117]

В 1861 году, накануне сражения при Павоне, Сармьенто писал Бартоломе Митре, командовавшему буэнос-айресской армией: «Не жалейте крови гаучо, кровь – это единственное человеческое, что у них есть. Их кровь – это удобрение, которое должно принести пользу стране». Впрочем, Митре в этом отношении не уступал Сармьенто. Годом позже, назначив Сармьенто командующим карательной армии, которой предстояло навести порядок в северных провинциях, Митре напутствовал его следующими словами: «Истребляйте гаучо, этих порочных двуногих животных». Передовые сторонники централизованного государства ненавидели гаучо как основную опору партии федералистов.

Сармьенто написал более пятидесяти книг, в основном философско-публицистического характера, наиболее интересной из которых является произведение «Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской республики», опубликованное в 1845 году. В ней, на примере Кироги и на фоне борьбы между унитаристами и федералистами, Сармьенто анализирует феномен каудилизма. «Аргентинский каудильо – это Магомет, который при желании мог бы изменить господствующую религию и основать новую, – пишет Сармьенто. – Он сосредоточил всю власть в своих руках, самоуправство несет беду его жертвам, но это не является злоупотреблением, поскольку он имеет право на беззаконие, более того, он должен творить беззаконие, это необходимо, и так было всегда».

Жизненный путь Доминго Сармьенто был прям, но тернист. В молодости он сражался в рядах унитаристов против Кироги, трижды покидал родину и уезжал в Чили, где в общей сложности прожил пятнадцать лет, а в 1855 году прибыл в Буэнос-Айрес, где сразу же включился в политическую жизнь – стал главным редактором передовой газеты «Эль Насиональ» и стал городским советником, а впоследствии – депутатом Палаты представителей.

В 1861 году Сармьенто вернулся в свой родной Сан-Хуан, где в следующем году был избран губернатором. Помимо политической и литературно-публицистической деятельности, Сармьенто интересовался педагогикой. В 1845–1847 годах по поручению правительства Чили он побывал в Европе и США, где изучал организацию народного образования. Итогом этой командировки стал трактат «О народном образовании», опубликованный в 1849 году. Смысл его можно выразить фразой «Без образования нет прогресса», а одним из любимых выражений Сармьенто было «Невежественный народ всегда выберет Росаса».

Став губернатором провинции Сан-Хуан, Сармьенто в краткие сроки инициировал издание закона о государственном образовании, согласно которому обучение в начальной школе стало обязательным. Дети из богатых семей посещали частные школы, а для детей бедняков создавались государственные школы, обучение в которых было бесплатным. Прогресс начального образования дал толчок общему развитию образовательной системы. Помимо этого, Сармьенто уделял большое внимание строительству общественных зданий и дорог, а также развитию сельского хозяйства, в котором главный упор делался на привлечение иммигрантов. То же самое он продолжил делать на президентском посту, который занимал с 1868 по 1874 год. При нем были основаны Академия наук в Буэнос-Айресе и национальная обсерватория в Кордове, а также открыто около восьмисот образовательных учреждений, гражданских и военных. Интенсивно прокладывались дороги, обычные и железные, и было проведено более трех тысяч миль[118] телеграфных линий, а наличие телеграфа в то время было одним из основных признаков передового государства. Прокладка железных дорог при Сармьенто большей частью велась с учетом государственных интересов, а не интересов британских торговцев, которым нужно было связать провинции с Буэнос-Айресом, Санта-Фе и Баия-Бланкой[119] для удобства вывоза сельскохозяйственной продукции. Британцы стремились прокладывать железные дороги там, где они сразу же начинали окупаться, а Сармьенто старался заставить их «работать на перспективу», и ему это удавалось. В его правление протяженность железных дорог увеличилась втрое!

Одним из главных достижений Сармьенто стало «переключение» аргентинской экономики на приоритетное развитие промышленности. При этом развитию сельского хозяйства продолжало оказываться большое внимание, ведь гармония была одним из жизненных принципов Сармьенто, просто инвестиции в промышленность сделались более выгодными, чем вложения в сельское хозяйство.

В 1869 году по инициативе Сармьенто была проведена первая общенациональная перепись населения, в которой учитывались только две категории населения – аргентинцы и иностранцы. Сармьенто крайне отрицательно относился к индейцам и метисам, можно сказать – ненавидел их, но не отказывал им в праве считаться аргентинцами. Перепись подтвердила то, что уже не раз было сказано: «аргентинцы – это единый народ». Но не стоит рисовать в воображении светлые картины равноправного интернационального общества. Индейское население пребывало в культурной и политической изоляции, белые заправляли всеми делами, и у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что индейцев в Аргентине ничтожно мало, хотя на самом деле это было не так, особенно в таких провинциях, как Чако или Патагония. Просто индейцы находились в условной тени, из которой не могли выйти. Не могли и не хотели, потому что в процессе общения с колонизаторами и их потомками у индейцев выработался стойкий рефлекс – «держись подальше от белых».

Хороший во всех смыслах (ну разве за исключением своего расизма) президент Доминго Сармьенто не пользовался любовью граждан. Причин тому было несколько. Во-первых, начало его правления пришлось на завершающий период войны с Парагваем, который был для простых аргентинцев наиболее тяжелым, и люди винили нового президента в том, что он ничего не делает для улучшения их жизни. К сожалению, у Сармьенто не было волшебной палочки, а то бы он ею непременно воспользовался. Во-вторых, коренным аргентинцам не очень нравился, точнее – совсем не нравился, массовый приток иммигрантов (а кому нравятся чужаки?), особенно с учетом того, что им предоставлялись привилегии, недоступные местным жителям, в виде льгот при аренде или покупке земельных участков. Привилегии были обоснованными, ведь люди, сорвавшиеся с насиженных мест за океан, в полную неизвестность, должны иметь какое-то поощрение за свой героизм (это слово употреблено здесь без малейшей иронии), но коренным жителям было обидно, ведь получалось так, будто чужакам отдается предпочтение перед своими. Однако же за шесть лет президентства Сармьенто в Аргентину прибыло более трехсот тысяч иммигрантов, что составило шестую часть населения страны! В-третьих, у Сармьенто не было возможности ликвидировать соперничество между Буэнос-Айресом и провинциями, а нейтральная позиция приводила к тому, что им были недовольны и в столице, и на периферии. В-четвертых, Сармьенто не заигрывал с народом подобно Росасу. Непрестанно трудясь ради общественного блага, он считал, что его дела говорят сами за себя, и не предпринимал никаких усилий для того, чтобы нравиться электорату.

Рикардо Лопес Хордан

Центробежные настроения к тому времени еще не угасли окончательно. Много проблем президенту создавал один из последних каудильо Рикардо Рамон Лопес Хордан. В свое время тот служил под началом Хусто Уркисы, но начал отдаляться от него после поражения в сражении при Павоне. Хордан обвинял Уркису в недостаточной твердости, иначе говоря – в предательстве идеалов федералистов. Окончательно их пути разошлись во время войны с Парагваем, когда Хордан сказал Уркисе: «Вы призываете нас к войне против Парагвая. Никогда не бывать этому, генерал, ведь эти люди – наши друзья. Призывайте нас воевать против жителей Буэнос-Айреса и против бразильцев. Мы готовы к этому, потому что они и есть наши враги».

Первый мятеж Хордан устроил в апреле 1870 года. Генерал Уркиса, занимавший в то время должность губернатора провинции Энтре-Риос, был убит, а тремя днями позже Палата представителей провинции избрала Хордана временным губернатором. Сармьенто направил в Энтре-Риос войска, которые вынудили Хордана бежать в Бразилию, где он начал готовиться к новому мятежу (сам он предпочитал называть их «революциями»). Заодно он попытался организовать покушение на Сармьенто, состоявшееся 22 августа 1873 года, – итальянский анархист, сопровождаемый своим братом, выстрелил в карету, в которой ехал президент, но, к счастью, пуля прошла мимо. Попытка мятежа, предпринятая в конце ноября 1876 года, обернулась для Хордана заключением в тюрьму, из которой он бежал в августе 1879 года, на сей раз – в Уругвай. Что же касается Доминго Сармьенто, то в 1874 году, по завершении президентских полномочий, он стал генеральным директором школ провинции Буэнос-Айрес, а впоследствии занял пост генерального инспектора школ при министерстве образования, на котором добился принятия закона о бесплатном школьном образовании.

Сармьенто умер 11 сентября 1888 года в Асунсьоне, куда он переехал четырьмя месяцами раньше. Дата его смерти отмечается как Панамериканский День учителя, а самого Сармьенто называют «президентом-учителем» или «наставником Латинской Америки». Потомки относятся к нему гораздо лучше современников, и в этом нет ничего удивительного, поскольку великие дела невозможно оценить сразу, для этого нужны годы и годы. Надо сказать, что на президентском посту Сармьенто мог бы сделать гораздо больше, если бы ему не мешала оппозиция, в которую, наряду с крупными землевладельцами и торговцами, входили церковные иерархи и сторонники бывшего президента Митре, считавшие, что Сармьенто потакает провинциям в ущерб интересам Буэнос-Айреса.

В Буэнос-Айресе стоит памятник Доминго Сармьенто (не единственный в Аргентине) работы знаменитого французского скульптора Огюста Родена. Одна из столичных улиц носит имя «президента-учителя». Также в Буэнос-Айресе есть Исторический музей Сармьенто, а в доках Пуэрто-Мадеро[120] пришвартован фрегат «Президент Сармьенто», который сначала служил учебным кораблем для Морской академии Военно-морских сил Аргентины, а после был превращен в музей. В Росарио есть площадь Сармьенто, памятник ему можно увидеть в Бостоне, а еще в честь Сармьенто названо здание посольства Аргентины в Вашингтоне. Но, пожалуй, лучшим памятником великому человеку стало стихотворение Хорхе Луиса Борхеса:

Ни мрамором, ни лавром он не скрыт.

Присяжным краснобаям не пригладить

Его корявой яви. Громких дат,

Достойных юбилеев и анналов,

Не хватит, чтобы в нем, ни с кем не схожем,

Убавить человека. Он не звук,

Подхваченный извилистой молвою,

Не символ, словно тот или другой,

Которым помыкают диктатуры.

Он – это он. Свидетель наших сроков,

Он видел возвышение и срам,

Свет Мая, ночь Хуана Мануэля

И снова ночь, и потаенный труд

Над кропотливым будущим. Он – тот, кто

Сражается, любя и презирая.

Я знаю, он в сентябрьские утра,

Которых не забыть и не исчислить,

Был здесь, неукоснительной любовью

Пытаясь уберечь нас. День и ночь

Он в гуще толп, платящих за участье

(Нет, он не мертв!) поденною хулой

Или восторгом. Дальней перспективой

Преломлен, как магическим стеклом,

Три лика времени вместившим разом,—

Грядущий, нынешний, былой, – Сармьенто,

Сновидец, снова видит нас во сне[121].

Он – это он, Доминго Фаустино Сармьенто, президент-наставник и президент-созидатель. Аргентине повезло, что у нее был такой президент.

Завоевание пустыни

Военная кампания, целью которой было установление полного контроля над Патагонской пустыней, готовилась при Сармьенто, но вышло так, что все лавры достались его преемникам – либералу Николасу Авельянеде, занимавшему президентский пост с 1874 по 1880 год, и консерватору генералу Хулио Аргентино Роке, сделавшему на этой кампании политический капитал, позволивший ему избираться в президенты дважды – в 1880 и в 1898 годах.

Скажем сразу, что цели у президентов были разными. Сармьенто и Авельянеда хотели заселить освобожденные от индейцев земли иммигрантами и безземельными гаучо. Планировалась раздача земли мелкими участками, увеличивать количество крупных землевладельцев президентам-либералам не хотелось. А вот консерваторы видели в латифундистах одну из главных своих опор. Едва придя к власти, Хулио Аргентино Рока провел через конгресс закон о премиях за завоевание пустыни. Премии были щедрыми. Наследники Адольфо Альсины, военного министра при президенте Авельянеде и первого руководителя кампании, получили пятнадцать тысяч гектаров патагонских земель, начальники пограничных фортов – по восемь тысяч гектаров, командиры полков и батальонов – по пять тысяч гектаров и так далее, вплоть до сержантов, которым полагалось по полторы тысяч гектаров. Также награждались землей, но уже скромнее, солдаты, проявившие героизм во время кампании.

На первый взгляд, подобные пожалования, заставлявшие вспомнить об эпохе Росаса, выглядели справедливыми – отважные люди, рискуя своими жизнями, добыли для государства обширные земли и должны быть за это вознаграждены. Но у закона о премиях было и «второе дно». Средства на освоение больших земельных участков имели только богатые люди, к которым большинство офицеров, не говоря уже о сержантах и солдатах, не относились. Полученные в награду земли сразу же выставлялись на продажу и скупались богачами, благо цена у земли, буквально упавшей в руки с неба, была невысока – за золотое песо[122] можно было купить три гектара.

В плане, который в 1875 году представил правительству военный министр Адольфо Альсина, говорилось о заселении пустыни, а не об уничтожении индейцев, но одно подразумевало другое. В наше время историки спорят, можно ли называть кампании по покорению пустыни геноцидом или нет, но о чем тут спорить, если истребление людей проводилось по этническому признаку, а все прочее в расчет не принималось? Это чистый геноцид, и пора бы научиться называть вещи своими именами.

Надо отдать должное Альсине – он давал лояльным индейцам возможность выжить. Они могли селиться за пределами фортов и даже участвовать в покорении пустыни, воюя против своих собратьев (между племенами вечно происходили какие-то раздоры, и Альсина умело это использовал). Особо отличившиеся племена могли рассчитывать на помощь со стороны правительства в виде поставок продовольствия или выделения каких-то количеств скота. Однако Альсина умер в конце 1877 года, а его преемник на посту военного министра Хулио Аргентино Рока придерживался взглядов, которые можно выразить известной фразой: «хороший индеец – это мертвый индеец». По мнению Роки, права на жизнь заслуживали лишь те индейцы, которые полностью отказывались от своего национального уклада, переходили в католическую веру и становились пеонами, поскольку больше им заняться было нечем. Также могли остаться в живых пленники, превращенные в рабов, но им запрещалось создавать семьи и обзаводиться детьми. Все остальные индейцы должны были быть уничтожены. «То самоуважение, которое присуще нам как мужественному народу, обязывает нас как можно скорее покончить с этой горсткой дикарей, уничтожающих наше имущество и мешающих нам окончательно занять с помощью разума или силы, во имя закона, прогресса и нашей собственной безопасности, самые богатые и плодородные земли Республики», – говорил Рока.

Хулио Аргентино Рока

Новые методы начали использоваться в конце 1878 года. Счет убитым индейцам шел на сотни и тысячи. Те, кому повезло, бежали в Чили, где индейцам тоже жилось несладко, но не до такой степени. Жесткая позиция сделала генерала Року популярным, а благодаря своим политическим взглядам и лидерству в Национальной автономной партии он сделался наиболее предпочтительным кандидатом для консервативных кругов аргентинского общества, «утомленных» длительным правлением либералов. 11 апреля 1880 года Хулио Аргентино Рока, набравший подавляющее большинство голосов избирателей во всех провинциях, кроме провинций Буэнос-Айрес и Корриентес, был избран президентом Республики. Очередным этапом кампании по покорению пустыни, начавшимся в 1881 году, руководил полковник Конрадо Вильегас, взгляды и методы которого полностью совпадали со взглядами и методами генерала Роки.

К концу 1884 года покорение Патагонской пустыни было завершено. Эта кампания едва не привела к войне с Чили, поскольку чилийское правительство, обеспокоенное деятельностью аргентинцев в Патагонии, не только снабжало воюющих индейцев оружием и продовольствием, но и отправляло им в помощь военные отряды.

Федеральный округ буэнос-айрес

На президентских выборах 1880 года конкурентом Хулио Роки был губернатор провинции Буэнос-Айрес Карлос Техедор, убежденный противник федерализации Буэнос-Айреса, необходимость которой давно уже назрела.

В статье 3 Конституции 1853 года было сказано, что «органы, осуществляющие федеральное управление, находятся в городе Буэнос-Айрес, который специальным законом объявлен столицей Конфедерации». Эта статья не имела силы, поскольку провинция Буэнос-Айрес вышла из конфедерации, образовав отдельное государство. В 1860 году статью 3 изменили. Теперь она гласила, что «органы, осуществляющие федеральное управление, находятся в городе, который объявлен столицей Республики специальным законом Конгресса, с предварительной уступкой одним или несколькими законодательными собраниями провинций территории, которая подлежит наделению статусом федеральной». В таком варианте столицей страны мог быть объявлен любой город, но, по сути, речь шла о Буэнос-Айресе, которому предстояло перейти в подчинение федеральной власти, что было совершенно логично, ведь верховная власть в первую очередь должна распространяться на территорию, на которой находятся ее органы. Однако же из-за жесткой позиции властей провинции Буэнос-Айрес федерализация столицы была отложена, и с 1860 по 1880 год органы федеральной власти находились в Буэнос-Айресе на положении «гостей», не имевших здесь прямых административных полномочий. Это ставило их в определенную зависимость от местного правительства – губернатор провинции Буэнос-Айрес в любой момент мог поднять войска, находившиеся под его командованием, для захвата президентского дворца и здания конгресса.

Примерно так и поступил Карлос Техедор, набравший большинство голосов только в провинциях Буэнос-Айрес и Корриентес. В июне 1880 года Техедор поднял мятеж, надеясь разыграть старую карту с созданием автономного государства на территории двух провинций, которые поддержали его кандидатуру. Мятеж был подавлен быстро и жестко, несмотря на то что боевые действия велись всего неделю, в них погибло около трех тысяч человек. Техедор вернулся к тому, с чего начинал, – к адвокатской практике, а Буэнос-Айрес в сентябре 1880 года наконец-то обрел федеральный статус, и отныне уже ни о какой автономии не могло быть и речи. Однако же в кафе и барах аргентинской столицы до сих пор можно услышать сожаления о «старых добрых временах, когда все было по-другому».

Смена курса

Президент Николас Авельянеда продолжал все начинания своего предшественника Доминго Сармьенто – привлекал иммигрантов, развивал инфраструктуру и делал все возможное для увеличения экспорта сельскохозяйственной продукции. В его правление, а именно в 1876 году, Аргентина прекратила импортировать пшеницу, а уже через два года начала экспортировать ее в Европу. Бурное развитие овцеводства вывело Аргентину на четвертое место в мире по объемам добываемой шерсти. Все это было замечательно, но вовлеченность в мировой рынок сделала страну уязвимой для экономических кризисов, первым из которых стала Великая депрессия 1873–1896 годов. Экономические проблемы поставили Аргентину на грань дефолта. В непростой ситуации Авельянеда действовал решительно и толково – сократил, насколько было возможно, бюджетные расходы и принял меры к увеличению импорта. Молодое аргентинское государство не могло рисковать своим международным престижем, который только-только начал нарабатываться. «Есть два миллиона аргентинцев, которые будут экономить даже на самом необходимом, будут терпеть голод и жажду ради того, чтобы исполнить наши государственные обязательства на зарубежных рынках», – говорил Авельянеда и был, конечно же, прав. Однако простым аргентинцам президентская логика была непонятна, так же как и механизмы международного экономического кризиса. В их представлении вина за происходящее целиком и полностью ложилась на президента и его окружение. Популярность Авельянеды и всех либералов упала, чем сразу же воспользовались консерваторы. Преемником Авельянеды стал лидер Национальной автономной партии Хулио Аргентино Рока – генерал, рассматривавший армию в качестве «средства национального объединения» (отчасти он был прав).

Смена президента не означала смены правительственного курса. Подобно своим предшественникам, Рока поощрял иммиграцию, старался увеличить производительность сельского хозяйства, принимал меры к развитию промышленности и т. д. Но при этом для него на первом месте стояли интересы элиты, а не народа, примером чего мог служить закон о премиях за завоевание пустыни. В условиях, сложившихся к тому времени в Аргентине, создание крупных землевладельческих хозяйств наносило государству опосредованный ущерб, поскольку лишало его возможности раздать эти земли иммигрантам, иначе говоря – препятствовало прогрессу иммиграции. Помещики могли сдавать свои земли в аренду, но по высокой цене, которая для иммигрантов была непривлекательна (стоимость аренды составляла от тридцати до пятидесяти процентов собранного урожая).

В то же время Рока был консерватором новой формации. По его инициативе были приняты «Законы о мирянах», которые выводили из-под контроля церкви многие ранее принадлежавшие ей функции, а также была проведена национализация учебных заведений, находящихся в церковном ведении. Примечательно, что либерал Авельянеда никогда бы не посягнул на права церкви, поскольку был рьяным католиком и высоко ценил религиозное образование, считая, что оно развивает не только ум, но и положительные душевные качества. Однако время требовало перемен. Конфликт между светскими и церковными властями, приведший к принятию антиклерикальных законов, начался в Кордове, где местные власти секуляризировали церковные кладбища, похороны на которых обходились очень дорого. Похоронить близких стало дешевле, а гневные речи служителей церкви, обвинявших светские власти в «кощунстве», большого резонанса не имели, что сподвигло правительство Республики на действия, которые в конечном итоге привели в 1884 году к разрыву отношений с Ватиканом, продлившемуся до 1900 года.

В 1886 году Хулио Рока оставил президентский пост в связи с истечением срока полномочий, но из политики не ушел – стал министром внутренних дел, а также получил место в Сенате, где спустя некоторое время был избран председателем. Председательство в Сенате позволило Роке вернуться к исполнению обязанностей президента в октябре 1895 года, в связи с болезнью президента Хосе Эваристо Урибуру. Рока исполнял обязанности до начала февраля 1896 года, а на следующих президентских выборах был избран вторично и правил с октября 1898 года по октябрь 1904 года, растянув таким образом свой президентский срок на два века. Второй срок Рока стал менее успешным, чем первый, – несмотря на экономический прогресс, особенно в промышленной сфере,[123] внешний долг Аргентины продолжал расти. За период с 1880 по 1895 год Великобритания предоставила Аргентине займов почти на двадцать миллионов фунтов, что было в полтора раза больше того, что страна получила за предыдущие полвека. Займы шли на развитие инфраструктуры, в первую очередь – на прокладку железных дорог, без которых не было бы никакого развития. С одной стороны, ради развития можно пойти и на большие жертвы, но с другой, построенные на заемные средства железные дороги, доки и прочие приносящие прибыль объекты переходили в руки британских кредиторов. Таким образом, аргентинское правительство оказывалось в положении дурачка, питавшегося «бульоном от сваренных вкрутую яиц».

Отрицательное сальдо внешней торговли к 1895 году выросло до трехсот миллионов песо. Освободившись от испанского ярма, Аргентина повесила на себя британское, которое с каждым годом становилось все тяжелее. Правительство никак не могло обуздать инфляцию, которая оставалась высокой, а иногда «пускалась в галоп».

В 1878 году состоялась забастовка типографских рабочих Буэнос-Айреса, ставшая первой забастовкой в истории Аргентины. Организатором забастовки стал Союз типографских рабочих Буэнос-Айреса – довольно серьезная организация, у которой даже была своя газета «Хроника». Бастовавшие требовали сокращения рабочего дня до двенадцати часов (зимой – до десяти) и повышения заработной платы. Требования типографов были удовлетворены, но торжествовали они недолго – скоро все вернулось «на круги своя» а Союз распался.

Парковая революция и революция 1893 года

1 сентября 1889 года в одном из скверов Буэнос-Айреса был проведен митинг, на который собралась революционно настроенная молодежь, недовольная политикой президента Мигеля Анхеля Хуареса, который старался забрать в свои руки как можно больше власти, но при этом не мог использовать ее должным образом – развивающаяся на заемные средства страна продолжала пребывать в состоянии финансовой нестабильности.

Леандро Никефоро Алем

Участники митинга решили создать в Буэнос-Айресе молодежную политическую организацию под названием «Гражданский союз молодежи», которой предстояло бороться с недостатками правящего режима. Инициатором основания Союза и его руководителем стал известный оппозиционный политик Леандро Никефоро Алем. 13 апреля 1890 года в столице состоялся новый митинг, собравший около пятнадцати тысяч оппозиционеров, среди которых был и экс-президент Бартоломе Митре. На этом митинге Гражданский союз молодежи был реорганизован во «взрослый» Гражданский союз, который возглавили Леандро Алем и Бартоломе Митре. Лидеров было двое, потому что оппозиция разделилась на два лагеря – на умеренных, во главе с Митре, и радикалов, предводителем которых был Алем. Радикалы требовали немедленных перемен, под их нажимом президент Хуарес убрал из кабинета министров несколько человек, но радикалам этого было мало, и они решили свергнуть Хуареса, для чего в мае месяце создали Революционную хунту, лидером которой стал все тот же Алем.

Революция задумывалась как военный переворот, руководить которым должен был генерал Луис Мария Кампос. Утром 26 июля 1890 года три тысячи пехотинцев, артиллеристов, а также часть кадетов Военного колледжа собрались в артиллерийском парке Буэнос-Айреса (почему эта неудавшаяся революция и получила название «Парковой»). К солдатам присоединилось милицейское ополчение, набранное из молодежи. План был хорош: арестовать президента Хуареса и наиболее одиозных министров, захватить ключевые правительственные здания, арсенал, а также вокзал с телеграфом, и объявить о создании временного правительства. Повстанцев должны были поддержать моряки с военных кораблей, которые в нужный момент должны были начать обстреливать город из пушек.

В середине дня повстанцы начали проявлять кое-какую активность, но инициатива уже была упущена. Правда, на следующий день, когда к военным присоединились революционно настроенные портеньос, а моряки наконец-то начали обстреливать казармы правительственных войск, у повстанцев появился шанс на победу, но генерал Рока сделал неожиданный ход – от имени президента он пообещал генералу Кампосу и всем, кто сложит оружие, полное помилование, и это предложение было из тех, от которых невозможно отказаться. Кампос приказал повстанцам прекратить сопротивление, и большинство вняло этому приказу, а тех, кто решил продолжать начатое, быстро перестреляли.

Кое-чего повстанцы все-таки добились – им удалось нанести серьезный удар по репутации правительства. Президент Хуарес был вынужден уйти в отставку, а его обязанности стал исполнять вице-президент Карлос Пеллегрини.

В июле 1891 года Гражданский союз распался на Гражданский радикальный союз, лидерами которого стали Леандро Алем и его племянник Иполито Иригойен, будущий президент Аргентины, и Национальный гражданский союз во главе с Бартоломе Митре.

Алем вынашивал мечту о реванше и 26 июля 1893 года, в годовщину Парковой революции, устроил мятеж в провинциях Буэнос-Айрес, Санта-Фе и Тукуман. Наибольшего успеха повстанцам удалось добиться в Санта-Фе, но… успеху восстания снова помешали разногласия, на сей раз – между его организаторами, дядей и племянником. Алем, для которого это восстание стало «лебединой песней», настаивал на том, что нужно идти до конца, а Иригойен мыслил более трезво: поняв, что победа недостижима, он пошел на компромисс с правительством ради того, чтобы сохранить свою партию. К началу октября восстание было подавлено. Алем заплатил за свою несговорчивость шестью месяцами тюремного заключения, и следует сказать, что он отделался очень легко, ведь его вполне могли бы и расстрелять как закоренелого мятежника, но президент Хосе Эваристо Урибуру мудро решил, что не следует чрезмерно обострять отношения с оппозицией.

В 1896 году Леандро Алем, впавший в глубокую депрессию, покончил жизнь самоубийством, и Иполито Иригойен стал единоличным руководителем Гражданского радикального союза. Кстати говоря, в том же году была создана Социалистическая партия Аргентины, которая, наряду с Гражданским радикальным союзом, на сегодняшний день является одной из старейших действующих партий страны. Основателями партии стали врачи Хуан Баутиста Хусто и Николас Репетто (Эрнесто Че Гевара был не единственным аргентинцем, который предпочел врачебную карьеру политической).[124] Социалистическая партия была первой массовой партией в стране, и правительству волей-неволей приходилось с ней считаться.

Иполито Иригойен, «отец бедняков»

Хуан Иполито дель Саградо Корасон де Хесус Иригойен Алем родился в 1852 году в Буэнос-Айресе. Его отец Мартин Иригойен Додагарай приехал сюда из Французской Страны Басков[125], а мать, Марселине Ален Понсе, была дочерью некоего Леандро Антонио Алема, ярого росиста, члена зловещей Масорки, и сестрой Леандро Никефоро Алема. Семья Иригойенов была небогатой – учебу в средней школе Иполито приходилось сочетать с разными подработками, а в пятнадцатилетнем возрасте он оставил школу и начал работать в порту вместе со своим отцом. В 1867 году Иполито стал клерком в адвокатской конторе своего дяди Леандро Никефоро Алема, под влиянием которого приобщился к политической деятельности. Параллельно он изучал юриспруденцию. В 1878 году Иполито закончил учебу, а спустя два года начал преподавать историю Аргентины и философию в школе для учителей. Его методика преподавания была оригинальной – ученики самостоятельно овладевали знаниями, а учитель контролировал этот процесс и оказывал необходимую помощь.

Иполито Иригойен

Без больших денег в политике ничего не добиться. Иригойен хорошо понимал это и потому всерьез занялся скотоводством. Дело, начатое с нуля, пошло очень удачно (можно предположить, что не без помощи дядюшки, который уже имел изрядный политический вес) – довольно скоро Иригойен превратился в крупного богатого землевладельца. Необычного богатого землевладельца – который трудился вместе со своими работниками и платил им больше, чем было принято. Иригойен был довольно строгим хозяином, но при этом заботливым и справедливым. Работники его не просто уважали, а боготворили. В отличие от того же Хуана Росаса, поведение Иригойена было абсолютно искренним: он не заигрывал со своими гаучо в корыстных целях, а делал то, что считал нужным. За заботу о простых людях его прозвали отцом бедняков.

В 1896 году Гражданский радикальный союз потерял не только свою «душу» – Леандро Алема, который, как уже было сказано выше, покончил с собой, – но и его ближайшего сподвижника Аристобуло дель Валье, маститого политика, пользовавшегося большим влиянием в оппозиционных кругах. Давление со стороны правительства и умеренной оппозиции вынудило Иригойена распустить буэнос-айресский комитет Союза, что означало прекращение деятельности партии…

Нужно сказать пару слов об аргентинском радикализме конца XIX – начала XX века. Суть его заключалась не в стремлении к кардинальным преобразованиям, а в стремлении к кардинальным преобразованиям посредством революции. Революция – это все. Революция – это высшая цель…

После роспуска Гражданского радикального союза Иригойен не прекратил политическую деятельность, а перевел ее в иное русло – вместе со своими сподвижниками-радикалами организовал гражданское движение, целью которого стала борьба с существующим режимом. Мы говорим о движении, потому что эту организацию нельзя называть партией – она не участвовала в выборах, не заключала соглашений с какими-либо партиями и вообще не стремилась интегрироваться в аргентинскую политическую систему. Граждане, желавшие перемен, объединялись ради грядущей революции и не желали попусту растрачивать свои силы на участие в политических играх. Какой смысл участвовать в выборах, если они проводятся нечестно? Какой смысл избираться в Конгресс, если там всеми делами заправляют президентские марионетки? Политическая деятельность возможна только при условии полной свободы и открытости, иначе она превращается в профанацию.

На первый взгляд подобная стратегия казалась заведомо провальной – разве можно эффективно развиваться в строгой изоляции? – но на деле движение ширилось и крепло, поскольку его цели разделяло большинство граждан страны. За исключением правящей верхушки, «денежных мешков» и иностранных концессионеров, всем хотелось перемен, и люди понимали, что хорошую жизнь нужно добывать с оружием в руках. Несколько лет Иполито Иригойен накапливал силы, а в 1904 году начал готовить новую революцию. К тому времени Гражданский радикальный союз был воссоздан, и его Национальный комитет заявил о намерении «продолжать борьбу до тех пор, пока эта ненормальная и насильно навязанная ситуация не изменится радикально». Иполито Иригойен находился в тени, и мало кто из ведущих политиков того времени понимал, насколько сильным противником является этот чудаковатый радикал. И уж тем более никто и предположить не мог, что спустя дюжину лет Иригойен станет президентом Аргентины.

Радикальная революция 1905 года

4 февраля 1905 года в столице, а также в провинциях Буэнос-Айрес, Кордова, Мендоса и Санта-Фе началось восстание, подготовленное Иригойеном и его сподвижниками. Масштаб восстания мог обеспечить победу, но восставшим недоставало слаженности действий, да и правительство знало о грядущих событиях, несмотря на то что подготовка к восстанию осуществлялась в обстановке строгой секретности. Кроме того, восстание не приобрело массового характера – сказалась проводимая Иригойеном политика изоляции. Социалистическая партия объявила происходящее «следствием алчного стремления к власти и мелкого тщеславия» и призвала граждан держаться в стороне от повстанцев. Призыв был подхвачен недавно образованным Генеральным союзом трудящихся Аргентины и рядом общественных организаций более мелкого масштаба.

Президент Мануэль Кинтана занял жесткую позицию и не шел на компромиссы с повстанцами, однако же после подавления восстания в Буэнос-Айресе им было предложено сложить оружие во избежание кровопролитной гражданской войны (о прощении не было и речи). Большинство повстанцев прекратили сопротивление, поскольку уже не верили в победу, а тех, кто решил сражаться до конца, правительственные войска подавили к 9 февраля – менее чем за неделю.

В жернова репрессивной кампании, развернутой правительством, попали не только участники восстания, но и те, кто держался от него в стороне, но имел неосторожность критиковать существующие порядки или высказывать «крамольные» идеи. Но самому Иполито Иригойену, благодаря конспирации, удалось избежать преследования – обвинения в его адрес оказались бездоказательными.

Мануэль Кинтана умер в марте 1906 года, и во главе государства встал вице-президент Хосе Фигероа Алькорта, который инициировал принятие закона о предоставлении амнистии всем участникам революции 1905 года.

Клубок змей: Британцы, Американцы, Французы, Немцы…

Там, где кормится один хищник, рано или поздно появится другой – это закон биологии, который можно проецировать и на политику, поскольку конкуренция составляет основу всех сфер бытия. К 1916 году объем британских капиталовложений в Аргентине вырос почти до двух миллиардов долларов. Англичане владели всем, начиная с телеграфа и железных дорог и заканчивая поместьями. Казалось бы, представителям других государств в Аргентине делать нечего, но это только казалось…

С британцами успешно конкурировали американцы, преимуществом которых были передовые технологии и особый стиль ведения дел, направленный на получение максимальной прибыли. В 1911 году американцы производили 41,5 % мороженого и консервированного мяса, британцы – 40 %, а на долю аргентинских производителей приходилось всего 18,5 %. И подобные расклады наблюдались во всех прибыльных отраслях, разве что проценты разнились. По части предоставления займов американцы заметно уступали британцам, но объемы ссужаемых ими средств росли с каждым годом. Французы предпочитали вкладываться в железные дороги и банковское дело, а немцам, опоздавшим к дележке аргентинского пирога, достались менее выгодные сферы – электропромышленность и коммунальное хозяйство.

Ситуация сложилась парадоксальная, напоминающая положение пеонов, которые не имели возможности выбраться из долговой кабалы. Производство развивалось, аргентинцы работали не покладая рук (мы вообще очень трудолюбивая нация), а долги росли.

Глава одиннадцатая

Реформы радикалов и «бесславное десятилетие»

Реформы радикалов

До 1912 года составлением списков избирателей занималось военное министерство, регистрировавшее мужчин, достигших восемнадцатилетнего возраста, для призыва. Судебная власть, согласно имущественному цензу, определяла тех, кому разрешено голосовать. Сложная дискриминационная система давала властям возможность производить отбор избирателей согласно своим интересам, и происходившие выборы нельзя было считать демократическими. Однако президент Роке Саэнс Пенья, пришедший к власти в октябре 1910 года, инспирировал принятие закона номер 8871, известного как «Закон Саэнса Пенья», который сделал голосование всеобщим и обязательным для мужчин старше восемнадцати лет. Первым главой государства, избранным в рамках этого закона, стал Иполито Иригойен, приступивший к исполнению президентских обязанностей в октябре 1916 года.

Безусловно, Иригойен был прогрессивным президентом, который старался вывести страну из-под иностранной кабалы, но надо понимать, что руки у него оказались связаны – влияние иностранных корпораций было слишком велико, и так вот, одним махом, уничтожить его не получалось. Иригойен старался сделать все возможное для облегчения участи простых аргентинцев, а также для повышения уровня их образованности, но главной заслугой его первого президентского срока стал экономический подъем, во многом обусловленный политикой нейтралитета во время Первой мировой войны. Аргентина превратилась в одно из ведущих государств Латинской Америки. Латифундисты отошли на второй план, всеми делами начала заправлять промышленная и торговая буржуазия. Буржуа были двигателями прогресса, поскольку они развивали производство или способствовали его развитию посредством наращивания торговых оборотов, а крупные землевладельцы, по сути, не приносили стране никакой пользы, поскольку они преимущественно сдавали свои владения в аренду, не более того.

Радикалы отличались от либералов нетерпимостью к альтернативным мнениям. Президент Иригойен жестко подавлял любые выступления против его власти. Примерами могут служить Трагическая (или Кровавая) неделя или Резня Ла-Форестраль. Трагическая неделя, длившаяся с 7 по 14 января 1919 года, была подавлением анархо-коммунистического восстания, в ходе которого погибло более семисот человек и около двух тысяч получили ранения. Примерно столько же жертв принесло жестокое подавление забастовки рабочих британской кожевенной компании La Forestral в начале 1921 года. В обоих случаях большого количества жертв можно было бы избежать, но правительство предпочитало действовать показательно-устрашающе. Инструментом для борьбы с недовольными, отчасти напоминавшим росасовскую «Масорку» (но не столь брутальным), стала Аргентинская патриотическая лига, созданная в январе 1919 года, во время Трагической недели. Костяк Лиги составляла молодежь из привилегированных семей, поддерживаемая армией, полицией и церковью. Лига оказалась палкой о двух концах: сначала она помогала правительству Иригойена бороться с недовольными, а в 1930 году способствовала его свержению. Что ж, в политике всякое бывает.

Иригойен всячески старался сделать Аргентину самостоятельным государством, свободным от засилья иностранных компаний, для чего подготовил создание Центрального банка, основал энергетическую компанию Yacimientos Petrolíferos Fiscales, контрольный пакет акций которой принадлежал государству, и начал контролировать деятельность иностранных концессионеров, следя за тем, чтобы она не наносила ущерба государственным интересам… Полностью изменить ситуацию президент не смог, поскольку для этого нужно было бы выкупить все концессии, а на это не было средств, но определенных успехов он добился.

Многое было сделано для улучшения положения простых аргентинцев, начиная с борьбы с неграмотностью и заканчивая улучшением условий труда. Называя Иригойена «отцом бедняков», люди нисколько не преувеличивали – он действительно проявлял отцовскую заботу о малоимущих гражданах. В 1919 году был принят закон об арбитраже в конфликтах между работниками и работодателями, согласно которому все споры решались арбитражной комиссией, в состав которой, помимо представителей обеих сторон, входили правительственные чиновники. Закон помог уменьшить количество забастовок, которые серьезно дестабилизировали производство и накаляли обстановку. Надо сказать, правительство довольно часто становилось на сторону рабочих, если их претензии были справедливыми. Коммунисты обвиняли Иригойена в том, что он пытается «подменить классовую борьбу буржуазным соглашательством», но на самом деле закон об арбитраже был крайне полезным.

Во внешней политике правительство Иригойена исходило из интересов аргентинского государства, для чего придерживалось нейтралитета во время Первой мировой войны, развивало связи со странами Латинской Америки и пыталось противостоять американской экспансии, которая к началу двадцатых годов XX века приняла крайне агрессивный характер. Вступив в войну, Соединенные Штаты пытались втянуть в нее и другие американские страны, но президент Иригойен не поддался на манипулятивные провокации тех, кто пытался выставить его германским пособником. Но нельзя забывать поговорку, что блюда выбирает тот, кто платит за обед, – самостоятельность Аргентины во многом была условной, потому что страна продолжала получать кредиты из-за рубежа.

Рабочая демонстрация за 8-часовой рабочий день

Однако же в целом действия Иполито Иригойена воспринимались аргентинским обществом с одобрением, ввиду чего в 1928 году он был во второй раз избран президентом, и снова – большинством голосов. Одним из главных достижений второго президентского срока Иригойена стало введение восьмичасового рабочего дня и сорокавосьмичасовой рабочей недели, что гарантировало работникам обязательное предоставление выходного дня по воскресеньям. Второй срок оказался гораздо сложнее первого, во время которого наблюдался стабильный экономический подъем. Аргентина страдала от последствий Великой депрессии, разразившейся в 1929 году,[126] в первую очередь – от снижения цен на сельскохозяйственную продукцию на мировом рынке. Девальвация песо, гиперинфляция и прочие «бонусы» депрессии воспринимались обществом как недочеты и ошибки правительства. Недовольство широких слоев населения дало возможность консервативным кругам произвести государственный переворот, который возглавил генерал Хосе Феликс Бенито Урибуру-и-Урибуру, племянник Хосе Эваристо де Урибуру, занимавшего пост президента Аргентины с января 1895 по октябрь 1898 года.

Сентябрьская революция, она же – государственный переворот 1930 года

9 августа 1930 года оппозиционные депутаты парламента опубликовали манифест, обвинявший правительство Иригойена в злоупотреблениях. Правительству сразу следовало бы принять решительные меры, но этого не произошло – страсти накалялись, обвинения множились, и когда 6 сентября 1930 года генерал Хосе Феликс Урибуру вошел в столицу с небольшим военным отрядом, его приветствовали как героя. Практически не встретив сопротивления, генерал Урибуру взял столицу под контроль, потребовал отставки президента и объявил временным президентом себя. Иполито Иригойен был отправлен в ссылку на остров Мартин-Гарсия[127], а в феврале 1932 года вернулся в Буэнос-Айрес, где до конца своих дней находился под домашним арестом.

«Армия и флот Отечества, отзываясь на единодушный призыв населения и зов неотложных обстоятельств, которые побуждают нас, верных своему долгу, к действию в этот ответственный для судьбы государства час, решили выступить для того, чтобы порвать с представителями правительства, предавшими доверие народа и Республики… – говорилось в прокламации, опубликованной Урибуру. – Мы извещаем всех, что не потерпим действий, направленных на спасение свергнутого правительства, осужденного общественным мнением». Собственно, никто и не пытался спасать правительство, престиж которого упал до нуля.

Демонстрация вокруг здания Национального конгресса в 1930 году

Урибуру начал с того, что распустил парламент, запретил политические партии, приостановил действие Конституции, ввел цензуру печати и произвел кардинальные перестановки в государственном аппарате. Затем были отменены многие нововведения, сделанные Иригойеном, в том числе и восьмичасовой рабочий день. Внешнеполитический курс нового аргентинского правительства стал проамериканским, за что Урибуру был «вознагражден» целой серией займов, предоставленных банками США.

С политическими противниками Урибуру расправлялся жестко. В аргентинском уголовном кодексе не было смертной казни, но, поскольку по всей стране было объявлено чрезвычайное положение, разбором дел занимались военно-полевые суды, которые могли выносить смертные приговоры, обычно исполнявшиеся сразу же на месте.

Президентские полномочия генерала Урибуру были легитимизированы посредством уникального юридического прецедента, известного как «доктрина правительства де-факто». Верховный суд страны признал новое правительство законным «до тех пор, пока оно выполняет административные и политические функции, вытекающие из обладания силой, в качестве гарантии порядка и социальной безопасности». По сути правительство Урибуру было узурпаторским, но признание Верховного суда придавало ему вид законного.

Бесславное десятилетие

Период аргентинской истории с государственного переворота 6 сентября 1930 года до государственного переворота 4 июня 1943 года принято называть Бесславным десятилетием[128]. Это название, данное аргентинским историком Хосе Луисом Торресом в 1945 году, верно отражает атмосферу той эпохи, но не полностью соответствует реалиям, поскольку в Бесславном десятилетии было определенное количество позитива. В частности, политика импортозамещения, обусловленная внешнеэкономическими условиями, дала толчок интенсивному развитию аргентинской промышленности, в результате которого объемы промышленного производства превысили (в денежном отношении) объемы производимой сельскохозяйственной продукции. Другим знаменательным достижением стало основание в 1935 году Центрального банка Аргентины, правда, основная подготовка к этому была проведена еще при президенте Иригойене.

Хосе Феликс Урибуру скончался в феврале 1932 года, на втором году своего правления. Его преемником стал Агустин Педро Хусто, сын бывшего губернатора провинции Корриентес. Хусто был менее одиозной фигурой, нежели Урибуру – он поддержал переворот 1930 года без особого энтузиазма и отказался от предложенного ему вице-президентства. Но в президентских выборах, проходивших в ноябре 1931 года, Хусто принял участие и одержал убедительную победу над двумя своими конкурентами. Организация выборов вызвала много нареканий, но тем не менее 20 февраля 1932 года Хусто приступил к исполнению президентских обязанностей.

Главными проблемами «бесславного десятилетия» стали тотальная коррупция и множественные злоупотребления властью. Налоги росли, траты на социальные цели уменьшались, государство активно вмешивалось во все сферы экономической деятельности при помощи так называемых «регулирующих хунт», членами которых были «денежные мешки» и представители иностранных компаний. Регулирование носило характер картельных сговоров и вместо пользы наносило экономике вред.

Зависимость от иностранного капитала, с которой пытался бороться Иригойен, возросла. Иностранцы снова почувствовали себя полными хозяевами на аргентинской земле. Показательным примером того, как выстраивались международные торговые отношения, может служить Соглашение Рока-Ренсимена – торговое соглашение между Аргентиной и Великобританией, подписанное в мае 1933 года в Лондоне вице-президентом Аргентины Хулио Аргентино Рока-младшим и президентом британской Торговой палаты сэром Уолтером Ренсименом.

Преамбула была следующей: под нажимом своих доминионов, в первую очередь Австралии и Южной Африки, Великобритания существенно сократила импорт аргентинской говядины, что вызвало сильное беспокойство в Буэнос-Айресе. Аргентинскому правительству удалось добиться установления определенных квот на экспорт мяса в Британию, но при этом восемьдесят пять процентов этого мяса должны были поставлять предприятия, принадлежавшие иностранным владельцам, а на долю аргентинских мясопереработчиков приходилось всего пятнадцать процентов. Квоты были предоставлены на жестких условиях: определенную часть вырученных денег следовало направлять на выплаты процентов по внешним займам, и были снижены таможенные тарифы на британские товары, Аргентина обязалась приобретать уголь только у Великобритании, а британским компаниям, ведущим деятельность на аргентинской земле, гарантировались «доброжелательное отношение» и «надлежащая защита» их интересов. То есть британцы забирали в свои руки львиную долю аргентинского мясного экспорта, да еще и получали за это ряд весомых бонусов. Вице-президент Рока после подписания договора сказал, что «по своему экономическому значению Аргентина напоминает большой британский доминион», а оппозиционно настроенный сенатор Лисандро де ла Торре ответил на это следующей фразой: «В нынешних условиях было бы неверно утверждать, что Аргентина напоминает британский доминион, потому что Британия не отваживается подвергать подобным унижениям свои доминионы».

«Доброжелательного отношения» и «надлежащей защиты интересов» иностранные компании могли добиться и без международных соглашений, достаточно было «позолотить руку» чиновнику, от которого зависело принятие решения, или же заключить с ним взаимовыгодную сделку. Министр сельского хозяйства Луис Антонио Дюау, разводивший скот в своих огромных владениях, продавал его по завышенным ценам владельцам мясохладобоен в обмен на свое покровительство. Когда летом 1935 года Лисандро де ла Торре выступил в Сенате с разоблачением злоупотреблений Дюау и его партнеров, дело дошло до того, что на одном из заседаний Сената был убит сенатор Энцо Бордабеера, поддержавший Торре, и после этого скандал замяли.[129]

В 1938 году на президентских выборах, которые считаются одними из самых мошеннических в аргентинской истории, победил Роберто Марселино Ортис, занимавший прежде пост министра финансов. Ортис попытался изменить ситуацию в стране и предпринял кое-какие меры по демократизации правительственной политики, но тяжелая болезнь вынудила его отойти от дел в июле 1940 года. Президентские полномочия перешли к вице-президенту Рамону Антонио Кастильо, бывшему министру внутренних дел. Хосе Урибуру был волевым лидером, способным повести массы за собой. Агустина Хусто, при всех недостатках его правления, можно назвать способным менеджером. Роберто Ортис показал себя как правитель, заботящийся не только о своем благе, но и о благе государства. А вот о Рамоне Кастильо сказать нечего – он был «никаким», и нет ничего удивительного в том, что его свергли в результате очередного переворота.

Очередной государственный переворот, он же – революция 1943 года

В 1942 году правительственным кандидатом на грядущих президентских выборах был объявлен экс-губернатор провинции Сальта Робустиано Патрон Костас, владевший большими земельными угодьями и одним из крупнейших в Латинской Америке сахарным заводом. По взглядам и повадкам Костас был настоящим каудильо, и его кандидатура не устраивала большую часть аргентинского общества, по сути его поддерживали только крупные землевладельцы и верхушка духовенства, но армейскому руководству и политикам, которые смотрели не назад, а вперед, Костас не нравился, а еще не нравилось, что президент Рамон Кастильо, пришедший к власти в результате «грязных» выборов, намеревается столь же мошенническим путем передать власть Костасу.

К недовольству верхов присоединялось недовольство низов, вызванное тем, что к концу «бесславного десятилетия» жизнь стала гораздо хуже, чем была в его начале. О президенте Иригойене, умершем в 1933 году, вспоминали с теплыми чувствами, и если в свое время его не раз упрекали в злоупотреблении властью, то сейчас сожалели, что «отцу бедняков» не хватило твердости в сентябре 1930 года.

Во Второй мировой войне Аргентина участия не принимала, что было совершенно логично, ведь никаких своих интересов в этой войне у нее не имелось. Однако Великобритания и Соединенные Штаты склоняли аргентинское правительство присоединиться к антигитлеровской коалиции. Как говорится, «ничего личного, это просто бизнес». Малочисленная аргентинская армия британцам с американцами и даром не была нужна, им хотелось выкачивать из Аргентины продовольствие и сырье на более выгодных условиях, как из союзника. Однако же вступление в войну сразу же сделало бы аргентинские суда мишенью для германских подводных лодок, да и вообще, с практической точки зрения нейтралитет был выгоднее. Британцам в сложившейся ситуации бесперебойные поставки были важнее условий, на которых они производились, поэтому Великобритания не проявляла особой настойчивости в вопросе вступления Аргентины в войну, в отличие от Соединенных Штатов, которые всячески старались установить полный контроль над странами Латинской Америки и рассматривали союзничество как инструмент для того, чтобы «придвинуть угли к своим сардинам»[130].

В том, что, став президентом, Патрон Костас объявит о присоединении к антигитлеровской коалиции, ни у кого не было сомнений, но большая часть аргентинского офицерства выступала за сохранение нейтралитета, включая и тех, чьи симпатии были на стороне стран Оси[131], которые понимали, что Великобритания и США никогда не допустят присоединения Аргентины к противоположному лагерю.

К началу сороковых годов отношения между правительством и армейской верхушкой стали натянутыми – «денежные мешки» всячески старались лишить генералов политического влияния, что привело к нескольким неудачным заговорам военных. Как это часто случается, удачной оказалась попытка, оказавшаяся спонтанной.

3 июня 1943 года президент Кастильо потребовал отставки военного министра генерала Педро Пабло Рамиреса, который собирался выдвинуть свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах. В свое время Рамирес стажировался в Германии, затем был военным представителем в Риме и имел жену-немку, так что его прогерманскую ориентацию можно было считать предопределенной. Но при этом поддержку на выборах Рамиресу собирались оказать демократические силы – умеренные радикалы, социалисты, прогрессивисты[132] и даже коммунисты. В Европе невозможно было бы представить подобного альянса, но у аргентинской демократической оппозиции не было иного выхода – оппозиция не могла победить без поддержки армии. Сам генерал Рамирес не собирался вступать в противоборство с Костасом, он планировал совершить переворот, и поддержка демократов была весьма кстати.

Требование отставки Рамиреса подтолкнуло генералов к немедленным действиям. Утром 4 июня восемь тысяч солдат во главе с генералом Артуро Роусоном выдвинулись с военной базы Кампо-де-Майо к Школе флотских механиков, ставшей опорным пунктом проправительственных сил. Школа была взята еще до полудня. Президент Кастильо бежал в Уругвай. Генерал Роусон провозгласил себя президентом при поддержке подавляющего большинства аргентинцев, которых радовал не приход к власти очередного генерала, а свержение правительства Кастильо. Рамирес поддержал Роусона и остался военным министром.

Движущей силой переворота стала организация, известная как Объединенная офицерская группа, созданная в марте 1943 года патриотически настроенными военными. Среди лидеров этой организации был полковник Хуан Доминго Перон, в 1930 году участвовавший в свержении президента Иригойена. Было ясно, что этот амбициозный полковник пойдет далеко, но в 1943 году никто не мог предположить, что всего через три года он станет не просто президентом, а самым знаменитым правителем аргентинского государства…

Генералы сменяют друг друга

Артуро Роусон не смог удержать власть в своих руках, потому что другие генералы не согласились с предложенным им составом Кабинета министров, в который вошли люди из его ближайшего окружения. Военное командование потребовало пересмотреть состав Кабинета, но Роусон заупрямился и 6 июня был вынужден уйти в отставку. Новым главой государства стал генерал Рамирес. Многие детали подковерных интриг остались неизвестными, но большинство историков считают, что Роусон элементарно перехватил власть у Рамиреса, воспользовавшись ситуацией.

7 июня 1943 года генерал Педро Пабло Рамирес был приведен к присяге. За исключением министра финансов Хорхе Алехандро Сантамарины, все остальные члены его кабинета были генералами. Своего сына Эмилио, имевшего полковничий чин, Рамирес назначил начальником полиции Буэнос-Айреса.

Традиционные меры, такие как роспуск Конгресса и жесткое подавление политических противников, среди которых преобладали коммунисты, правительство Рамиреса сочетало с популистскими действиями – были «заморожены» ставки арендной платы за землю, которая с началом Второй мировой войны постоянно росла, и начато расследование деятельности скандально известной Испано-американской электрической компании, получившей посредством взяток монопольное право на снабжение столицы электроэнергией.

В конце 1943 года полковник Хуан Перон, прежде бывший помощником военного министра, возглавил созданный по его инициативе Секретариат труда, ставший, на первый взгляд, самым незначительным из правительственных ведомств. Однако же это «незначительное» ведомство было весьма перспективным в смысле зарабатывания политического капитала. Перон активно проводил в жизнь меры по социальной поддержке населения и не менее активно брал под свой контроль профсоюзы. Сотрудничество было взаимовыгодным – в обмен на лояльность профсоюзы получали целый ряд преимуществ. Секретариат выделял средства на строительство недорогого жилья для рабочих, повышал минимальные расценки оплаты труда, ввел оплачиваемый ежегодный двухнедельный отпуск, сдерживал рост арендной платы за землю, учредил Национальную администрацию социального обеспечения – первую аргентинскую систему государственного социального страхования. В «бесславное десятилетие» простые аргентинцы и близко не видели подобной заботы со стороны правительства.

26 января 1944 года, будучи не в состоянии противиться давлению со стороны США, Аргентина разорвала дипломатические отношения с Германией и Японией, что вызвало сильное недовольство среди офицерства, приведшее к правительственному кризису. Генерал Рамирес попытался было удержать своих руках ускользающую власть, но 9 марта ему пришлось подать в отставку. К тому времени отставка президента стала формальностью, поскольку с 25 февраля 1944 года государством правил генерал Эдельмиро Хулиан Фаррелл, прежде занимавший должность вице-президента. Хуан Перон получил от Фарелла портфель военного министра, а в июле 1944 года стал вице-президентом.

27 марта 1945 года Аргентина объявила войну Японии и союзной ей Германии. В правительственном декрете говорилось: «Для согласования политики страны с политикой других американских республик, а также в целях сотрудничества с ними в деле отражения угрозы или актов агрессии со стороны любого государства, направленных против любого американского государства, правительство объявляет состояние войны между Аргентинской Республикой и Японской империей. Объявляется также состояние войны между Аргентинской Республикой и Германией, учитывая, что последняя является союзницей Японии». В ответ на это правительства США, Великобритании и стран Латинской Америки признали правительство Фаррела. Также Аргентина получила право членства в Организации Объединенных Наций, которую планировалось создать после окончания войны. Аргентинское офицерство восприняло вступление в войну спокойно, поскольку скорое поражение стран Оси уже не вызывало ни у кого сомнений.

Глава двенадцатая

Хуан Доминго Перон: великий национализатор, скупавший ржавое железо по цене золота

Хуан Доминго Перон

Одной из характерных черт внутренней политики президента Перона стала активная национализация всего, что только можно было национализировать. Зачастую концессии выкупались по завышенной цене (грех был концессионерам не воспользоваться случаем), отчего Перона упрекали в том, что он «скупает ржавое железо по цене золота».

Хуан Доминго Перон родился в местности Роке-Перес, что в провинции Буэнос-Айрес, 8 октября 1895 года. Его прадед переселился в Буэнос-Айрес с острова Сардиния[133] в тридцатых годах XIX века. Со временем дела семьи Перон пошли не лучшим образом, и отцу Хуана пришлось переселиться из столицы в провинцию, где он получил должность управляющего эстансией.

Хуан Доминго Перон

В 1913 году Хуан Перон окончил Национальный военный колледж и начал делать карьеру, которая, надо признать, особой стремительностью не отличалась – полковником он стал на пятом десятке, и наиболее значимыми достижениями в его послужном списке были должности военного атташе в Берлине и Риме. В целом Перон симпатизировал режиму Бенито Муссолини, в котором видел определенный потенциал, но в то же время не разделял фашистских идей, которые Адольф Гитлер развил до абсурда. По складу характера Хуан Перон был прагматиком, стоявшим на умеренных позициях, – он предпочитал заимствовать все лучшее, оставляя прочее в стороне. Итогом подобного подхода стал так называемый «третий путь» развития Аргентины, представлявший собой нечто среднее между капитализмом и социализмом (но об этом будет сказано чуть позже).

«Звездным шансом» Хуана Перона стало вступление в Объединенную офицерскую группу, организовавшую переворот-революцию 1943 года. Перон хорошо понимал свои перспективы и так же хорошо представлял пути их улучшения. Если попытаться охарактеризовать Хуана Перона как политика, то лучшим определением будет слово «гениальный». Да, именно так. Не имея какой-то весомой поддержки, не обладая большим состоянием или какими-то выдающимися заслугами перед отечеством, которые могли бы принести ему популярность, полковник Перон совершил головокружительный прыжок от лохмотьев к богатству[134], и никто из тех, кого он обошел, не мог понять, как ему это удалось. Хуан Перон умел удивлять, этого у него не отнимешь. Помощник военного министра, иначе говоря – один из наиболее влиятельных сотрудников государственного аппарата по тем временам, придумывает какой-то Секретариат труда и начинает им руководить, лишившись шанса со временем стать военным министром, – разве это не глупо? Не успело пройти это удивление, как пришло новое – ну как же ему удалось стать народным кумиром?

«Звездным часом» (если это определение уместно в данном контексте) Хуана Перона стала ликвидация последствий разрушительного землетрясения в Сан-Хуане, которое произошло в январе 1944 года. Город превратился в руины, погибло более десяти тысяч жителей… Перон руководил строительством временного жилья для пострадавших, организовал широкомасштабный сбор средств, занимался устройством жизни осиротевших детей и т. п. Так он приобрел общенациональную известность. Вся Аргентина видела, что о пострадавших заботится не абстрактное правительство, а конкретный человек – Хуан Перон.

Перонизм

Перонизм принято считать сугубо аргентинским явлением, но на самом деле сочетание авторитарной власти с опорой на собственные силы в экономике под знаменем национальной идеи и социальной справедливости встречается и в других странах. В качестве примера можно привести хотя бы северокорейскую национально-коммунистическую государственную идеологию чучхе или же вспомнить Советский Союз двадцатых-тридцатых годов прошлого столетия.

Знакомясь с перонизмом, следует иметь в виду комплексную природу этой идеологии. Перонизм нельзя сводить только к каудильизму (авторитарному правлению) или же только к автаркии[135]. «Третий путь», предполагающий восприятие лучшего как от капитализма, так и от социализма, сам по себе не может считаться перонизмом, поскольку идти этим путем можно по-разному (вспомним, что изначально эту концепцию выдвинули фашисты). А еще нужно понимать, что перонизм – это не набор отдельных элементов, а их сплав.

Отличительной чертой перонизма является… практически полное отсутствие теоретической базы и каких-либо фундаментальных установок. При этом трудов, посвященных исследованию феномена перонизма, существует великое множество. Дело в том, что Хуан Перон был практиком, а не теоретиком. Теория его совершенно не интересовала, он считал, что важны дела, а не слова. А если уж дело доходит до слов, то их должно быть как можно меньше. В «Капитале» Карла Маркса – сотни страниц, а «Двадцать истин перонистского хустисиализма»[136], опубликованные в 1950 году, умещаются на одном плакате и представляют собой некое подобие манифеста.

«Перонизм является исключительно народным движением. Любая политическая группировка, противостоящая народным интересам, не может считаться перонистской организацией…». В основе перонистской заботы о народе лежал не столько гуманизм (да простят автора все перонисты!), столько практицизм, помноженный на национализм. Если народ живет в нищете и невежестве, то никакого национального возрождения, никакого прогресса ждать не следует. Если экономика страны постоянно сотрясается забастовками, то о процветании можно даже не мечтать. Благоденствие Аргентины – это благоденствие аргентинской нации. Правда, восьмая из двадцати истин гласит, что «политическая деятельность является для перонистов мерилом ценностей и выглядит она так: прежде всего – Родина, после нее – общее дело, а уже потом – собственно люди». Понимать это утверждение нужно правильно, как утверждение приоритета общих, государственных, интересов над личными. Девятая истина служит дополнением к восьмой: «Политика не предназначена для воплощения своих собственных целей, вместо этого она является средством достижения блага Отечества, которое заключается в счастье людей и величии нации».

«Дело перонизма признает только один класс – класс трудящихся», – гласит пятая истина, и ей вторит шестая: «В Новой Аргентине труд является правом, которое возвышает человека, и обязанностью, поскольку справедливость наступает только тогда, когда каждый производит хотя бы то, что он потребляет…».

Истина десятая: «Существует два главных направления перонизма: социальная справедливость и общественное благосостояние. Таким образом мы направляем людей в объятия справедливости и любви». Хуан Перон работал над повышением общественного благосостояния, а его вторая жена Мария Эва Дуарте де Перон, более известная как Эвита, занималась помощью нуждающимся и борьбой с социальным неравенством. Причем это была не показная деятельность Первой леди, как чаще всего бывает, а напряженная работа, приносившая реальные плоды.

Основы движения изложены в пяти истинах, с тринадцатой по семнадцатую. «Власть, не имеющая основных принципов, подобна телу без души, поэтому перонизм вводит свою собственную политическую, экономическую и общественную доктрину – хустисиализм. Хустисиализм является новой философской школой жизни. Он прост, практичен, народен и наделен глубоким христианским и человечным духом. Как политическая доктрина, хустисиализм устанавливает баланс между правами индивида и правами общества. Как экономическая доктрина, хустисиализм устанавливает справедливую форму социальной экономики, ставя капитал на службу национальной экономике, а также для удовлетворения потребностей общественного благосостояния. Как общественная доктрина, хустисиализм осуществляет контроль за установлением надлежащей социальной справедливости, обеспечивая каждому человеку необходимые социальные права».

Это все, что вы хотели знать о перонизме, но боялись спросить.[137]

Впрочем, нет – «вишенкой на торте» служит истина номер двенадцать: «Единственным привилегированным слоем населения в Новой Аргентине являются дети». Кстати говоря, законных детей у Хуана Перона не было, а о незаконных ничего достоверно не известно.

Президент Хуан Перон

На выборах, состоявшихся 24 февраля 1946 года, кандидат в президенты Хуан Доминго Перон и его напарник Хуан Гортензио Кихано, баллотировавшийся на пост вице-президента, получили пятьдесят четыре процента голосов избирателей, победив кандидатов от Демократического союза[138] Хосе Паскуаля Тамборини и Энрикеде лас Мерседес Моску (оба они были проамериканскими радикалами). 4 июня 1946 года Перон приступил к исполнению президентских обязанностей, провозгласив своими главными целями достижение социальной справедливости и экономической независимости, которую называли «аргентинизацией экономики».

Примечательно, что созданный для проведения «аргентинизации» Национальный экономический совет возглавил промышленный магнат Мигель Миранда, финансовые интересы которого были тесно связаны с британскими компаниями. Но тут, как говорится, приходилось играть теми картами, которые были на руках. До того, как стать главой Совета, Миранда руководил Центральным банком, который Перон национализировал в первую очередь. Власть Миранды была настолько велика, что его прозвали «экономическим диктатором» – министр финансов и министр торговли занимались тем, что исполняли его распоряжения. Для централизованного осуществления внешнеторговой деятельности в мае 1946 года Миранда учредил Аргентинский институт содействия товарообмену[139], который скупал у производителей сельскохозяйственную продукцию и единолично занимался ее экспортом – считалось, что правительственная контора сможет торговать с большим успехом, нежели сами производители.

Приведем один весьма показательный пример, дающий понять, почему президент Перон довольно скоро (уже в начале 1949 года) отказался от идеи поручать наиважнейшие дела отдельным «гениям» и начал делать ставку на команды профессионалов. Пример этот из числа тех, о которых говорят: «можно только показать, объяснять нет необходимости».

Наряду с национализацией Центрального банка и телефонной сети, важное значение имел выкуп у британцев железных дорог, общей протяженностью около двадцати пяти тысяч километров. Момент для выкупа был удобным, потому что прибыльность железных дорог заметно снизилась после Великой депрессии тридцатых годов и к середине прошлого столетия составляла не более двух процентов (и это в лучшем случае!). Кроме того, с момента своей постройки железные дороги со всем оборудованием и подвижным составом успели существенно поизноситься, и для продолжения эксплуатации требовались крупные капиталовложения. Короче говоря, железные дороги можно было выкупить у британских владельцев по низкой цене, но…

Но при поддержке Мигеля Миранды британцы смогли продать ржавое железо по цене золота. Первым шагом на этом пути стала заморозка аргентинских активов, хранящихся в Лондонском банке (то были деньги, вырученные от поставок продовольствия в годы войны). Миранда протолкнул через аргентинское правительство предложение использовать замороженные средства для выкупа железных дорог… На первый взгляд в этом предложении не было никакого подвоха. Действительно, какой смысл «гонять» деньги туда-сюда? Подвох заключался в другом – в том, что перед выкупом была проведена «дутая» переоценка акций железных дорог, в результате которой их стоимость выросла в полтора раза. Изначальная стоимость акций составляла около ста миллионов фунтов, причем обстоятельства позволяли выкупить железные дороги примерно за шестьдесят-семьдесят процентов их стоимости, но в конечном итоге аргентинское правительство заплатило сто пятьдесят миллионов фунтов. Аналогичная ситуация наблюдалась и при выкупе железных дорог у французов и при многих других национализациях. Концессионеры быстро поняли, что национализация является ведущим принципом для правительства Перона, и пользовались этим – если покупатель готов платить не торгуясь, то грех не воспользоваться случаем.

В 1947 году, на фоне перманентного роста поставок продовольствия в послевоенную Европу, Аргентина смогла погасить свой миллиардный внешний долг (главным образом перед Банком Англии). План правления на пятилетний период с 1947 по 1951 год, разработанный правительством по поручению Перона, ознаменовал переход развития государства в плановое русло. Главными задачами первого плана были стабилизация экономики и обеспечение достаточного количества ресурсов для полноценной опоры на собственные возможности. Основой второго пятилетнего плана 1951–1955 годов стало поощрение развития тяжелой промышленности. Во многом эти планы были декларативными, далеко не все поставленные задачи удалось выполнить, но тем не менее с каждым годом Аргентина становилась все более самостоятельным государством. Правда, достичь полной самостоятельности ей так и не удалось – слишком уж сильно вросли в национальную экономику иностранные интересы.

Соратницей Хуана Перона стала его вторая жена Мария Эва Ибаргурен, выступавшая на сцене под псевдонимом Эва Дуарте. Перон познакомился с ней в январе 1944 года, во время одной из встреч с актерами, проводимой в рамках сбора средств в помощь жертвам землетрясения в Сан Хуане. С подачи Перона Эва начала вести политическую радиопередачу «Навстречу лучшему будущему», в которой пропагандировалась деятельность Секретариата труда и его руководителя Хуана Перона.

22 октября 1945 года Эва Дуарте стала женой Перона. Образ этой выдающейся женщины, пожалуй, самой выдающейся в аргентинской истории, романтизирован в фильме Алана Паркера «Эвита», основанном на одноименном мюзикле композитора Эндрю Ллойда Уэббера и писателя Тима Райса, а также не однажды демонизирован в воспоминаниях современников. Эва была настолько многогранной и противоречивой личностью, что вкратце о ней рассказать невозможно. Но в рамках книги, рассказывающей об истории Аргентины, важно отметить два момента. Первое – Эва Перон была внештатным министром социальной защиты населения при своем муже. Через основанный ею благотворительный фонд она активно помогала нуждающимся: финансировала строительство бесплатных медицинских учреждений, приютов и интернатов для сирот, развивала общенациональные программы по организации досуга молодежи и популяризации спорта в молодежной среде, обеспечивала неимущих учеников учебниками, одеждой и бесплатным питанием, оказывала другую помощь малоимущим и при всей своей великой занятости успевала отвечать на массу писем с просьбами о помощи и вести личный прием обращавшихся к ней граждан. Лучшим определением для ее деятельности будет слово «героическая», и это сказано без какого-либо пафоса.

Другим грандиозным достижением Эвы Перон стал ее вклад в утверждение равноправия женщин, получивших в сентябре 1947 года избирательные права наравне с мужчинами. Права правами, а традиции традициями – на своем личном примере Эва показывала, что женщины могут играть в обществе такую же роль, как и мужчины. В перонистской Хустисиалистской партии, образованной в декабре 1947 года, было официально создано женское крыло, президентом которого стала Эва Перон. К сожалению, этой выдающейся женщине судьба отпустила недолгий срок жизни. Эва скончалась 26 июля 1952 года, в возрасте тридцати трех лет, от онкологического заболевания. В Аргентине ее боготворили и продолжают боготворить.

Эвита Дуарте де Перон

Если президентский первый срок Перона в целом был удачным, то второй срок, начавшийся в июне 1952 года, можно назвать провальным. Прежде всего начали сказываться серьезные проблемы, вызванные авторитарным руководством экономикой, а кроме того, сильная засуха привела к дефициту торгового баланса (преобладание импорта над экспортом) в размере пятисот миллионов долларов США. Бюрократический аппарат, сильно разросшийся при Пероне за счет увеличения количества министерств и создания при них многочисленных секретариатов, комитетов и комиссий, обходился очень дорого, а отдача от него была небольшой. Кроме того, чиновники, пользуясь отсутствием надлежащего контроля (по этой части Перон был не силен), погрязли в злоупотреблениях и в своей деятельности руководствовались не государственными, а личными соображениями. Временный подъем производства, наблюдавшийся в сороковые годы, сменился экономическим спадом… На эту тему можно долго распространяться, но достаточно будет сказать, что к осени 1955 года от былой популярности президента Перона осталось очень мало, точнее – совсем ничего. Можно не пускаться в рассуждения, а просто упомянуть, что минимальный прожиточный минимум, составлявший в 1949 году двести сорок песо, к концу 1954 года вырос до шестисот восьмидесяти песо – почти в три раза. Нетрудно догадаться, как к этому относилось население.

В принципе, катастрофы можно было бы избежать, но Перон совершил две большие ошибки. Первой ошибкой стали гонения на церковь, которую Перон обвинил в разжигании оппозиционных настроений. По сути, так оно и было, но в католической Аргентине следовало три раза подумать, прежде чем выступать против церкви, которая, даже будучи отделенной от государства, сохраняла (и продолжает сохранять) огромное влияние в народе. С церковной верхушкой следовало договариваться, а не бороться, но Перон этого не понимал, потому что к тому времени власть успела сильно вскружить ему голову.

Второй ошибкой стало вызывающее поведение президента, который на пороге шестого десятка умудрился сохранить поистине юношеский любовный пыл в сочетании с юношеской же неосмотрительностью. Роман Перона с четырнадцатилетней Нелидой Хайде Ривас, более известной как Нелли Ривас, шокировал аргентинцев. Президент забыл старую мудрость, гласившую, что «можно делать все, что угодно, но это должно оставаться под одеялом». Он появлялся в обществе Нелли на людях и не препятствовал обсуждению своей личной жизни в прессе, которую тщательно контролировал, – создавалось впечатление, что роман с очаровательной нимфеткой льстил самолюбию президента. И безнадежно губил его репутацию в глазах аргентинцев. Аргентинцев можно упрекнуть в чем угодно, но в массе своей они являются добропорядочными людьми, для которых соблюдение приличий имеет крайне важное значение.

Конституционная реформа 1949 года

Конституционная реформа, предпринятая в 1949 году, преследовала одну-единственную цель – дать возможность Хуану Перону как можно дольше, то есть до конца своих дней, оставаться у власти. Продавив (иначе и не скажешь) через Конгресс идею пересмотра конституции, Перон организовал созыв Конституционного конгресса, начавшего работу в январе 1949 года. Новая конституция была принята 11 марта 1949 года.

Основным изменением стало снятие ограничения на количество переизбраний в президенты – Перон получил возможность занимать высшую должность в стране неограниченное число раз. Статья 34 давала президенту право единолично объявлять чрезвычайное положение, при котором конституционные положения переставали действовать, а статья 15 устанавливала невозможность признания общественных организаций, принципы которых «покушаются на демократическую систему, лежащую в основе Конституции». Таким образом, деятельность любой неугодной президенту партии могла быть прекращена «законным» путем.

После свержения Перона изменения, внесенные им в Конституцию, были отменены.

Освободительная революция 1955 года

14 июня 1955 года, в день Праздника Тела Христова[140], аргентинские епископы выступили против Перона. Праздничное шествие превратилось в антиправительственную демонстрацию. Этим событиям предшествовали мартовские события – принятие Конгрессом закона об отмене религиозного образования и использование войск для подавления сопротивления духовенства в провинциях Санта-Фе, Тукуман и Сантьяго-дель-Эстеро.

Бомбардировки площади Пласа-де-Майо

16 июня папа Пий XII отлучил Хуана Перона от церкви, что послужило толчком к антиправительственному мятежу, поднятому генералами Эдуардо Лонарди и Педро Арамбуру, а также адмиралом Исааком Рохасом. Буэнос-Айрес обстреливали с кораблей, в городе происходили столкновения между мятежными и лояльными правительству войсками. Свергнутый Хуан Перон бежал в Парагвай. Годом позже он писал, что ему советовали вооружить рабочих, которые «рвались в бой», но он отказался, потому что хотел избежать «ужасного кровопролития» и разрушения столицы. Звучит благородно и возвышенно, но на самом деле Перон понимал, что его положение безнадежно, и потому отступил без сопротивления. Именно «отступил», а не «сдался», Хуан Перон был не из тех, кто сдается.

Провозгласив начало переходного периода, при котором «не будет ни победителей, ни побежденных», Эдуардо Лонарди вступил в должность временного президента Аргентины. Мягкая позиция Лонарди не встретила понимания в военных кругах, ввиду чего уже 13 ноября 1955 года его сместил с президентского поста генерал Арамбуру, инспирировавший массовые гонения на перонистов. Хустисиалистской партии и прочим перонистским организациям было запрещено участвовать в выборах, Хуана Перона лишили всех званий и наград… Короче говоря, все было как всегда – новая власть усердно искореняла все, что было связано со старой властью.

Перон старался держать своих противников в кулаке. Он не ограничивался борьбой с теми, кто выступал против него, а активно выявлял потенциальных оппозиционеров. Во время правления Перона перлюстрация писем, подслушивание телефонных разговоров и жесткая цензура прессы стали нормой. Доносы поощрялись, в стране царила атмосфера всеобщей подозрительности. Деятельность политических партий жестко контролировалась. В октябре 1949 года Конгресс принял «Регламент о политических партиях», который запрещал объединение партий в коалиции и допускал создание новых партий «в случае крайней необходимости» и с санкции правительства. Кроме того, в нижней палате Конгресса была создана Комиссия по расследованию антиаргентинской деятельности – клон печально известной Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, работавшей с 1934 года… Однако же все эти «превентивные» меры не позволили Хуану Перону удержаться у власти. Но он надеялся вернуться.

Хорхе Луис Борхес

Вскоре после свержения правительства Перона директором Национальной библиотеки Аргентины был назначен Хорхе Луис Борхес, самый известный аргентинский литератор всех времен. К тому времени Борхес почти ослеп (у него были наследственные проблемы с глазами), но тем не менее со своими обязанностями он справлялся успешно.

Хорхе Луис Борхес

По собственному признанию, Борхес начал писать в шесть или семь лет. Сначала на английском – бабушка по отцу была родом из Стаффордшира, – но вскоре перешел на испанский и в восьмилетнем возрасте перевел на него сказку Оскара Уайльда «Счастливый принц», причем перевел настолько хорошо, что впоследствии ее напечатали в литературном журнале «Юг». Но тогда переводческий дебют Хорхе не был замечен за пределами семьи.

Известность пришла к Борхесу в 1923 году после публикации поэтического сборника «Жар Буэнос-Айреса». Заявив о себе как о талантливом поэте, он взялся за прозу – начал писать эссе и рассказы, в которых вымысел сочетался с реальностью. Борхеса принято считать авангардистом или постмодернистом, но его произведения настолько многогранны и многослойны, что их невозможно уложить в рамки отдельных направлений. И жанр подчас определить тоже невозможно – то ли рассказ, то ли эссе, то ли заметка…

Отличительной чертой стиля Борхеса является его емкость. Вот как начинается рассказ «Алеф», считающийся одним из наиболее выдающихся произведений Борхеса: «В то жаркое февральское утро[141], когда после величественной агонии, ни на миг не унизившейся до страха или проявлений сентиментальности, скончалась Беатрис Витербо, я заметил, что на металлических рекламных щитах на площади Конституции появилась новая реклама легких сигарет и мне стало грустно – я понял, что беспокойный, необъятный мир уже отделился от нее и что эта перемена всего лишь первая в бесконечном ряду…». Всего одна фраза – и читатель вовлечен в происходящее!

В начале пятидесятых годов прошлого столетия к Борхесу пришла всемирная слава. Аргентинский союз писателей избрал Борхеса своим президентом, его произведения начали переводиться на иностранные языки, журналисты наперебой просили интервью… К обрушившейся на него славе Борхес относился иронично-снисходительно, как к одной из причуд нашего противоречивого мира.

Борхес десятикратно номинировался на Нобелевскую премию по литературе, но так и не получил ее. Принято считать, что члены Нобелевского комитета не могли простить ему похвал в адрес чилийского диктатора Аугусто Пиночета, однако же в Чили Борхес побывал в сентябре 1976 года, а на получение Нобелевской премии его кандидатуру впервые выдвинули двадцатью годами ранее. Но зато в 1979 году Борхес получил от министерства культуры Испании премию «Мигель де Сервантес», которая является наиболее престижной наградой в испаноязычной литературе.

Быть Борхесом – странная участь:

плавать по стольким разным морям планеты

или по одному, но под разными именами,

быть в Цюрихе, в Эдинбурге, в обоих Кордовах разом —

Техасской и Колумбийской,

после многих поколений вернуться

в свои родовые земли —

Португалию, Андалусию и два-три графства,

где когда-то сошлись и смешали кровь датчане и саксы,

заплутаться в красном и мирном лондонском лабиринте,

стареть в бесчисленных отраженьях,

безуспешно ловить взгляды мраморных статуй,

изучать литографии, энциклопедии, карты,

видеть все, что отпущено людям,—

смерть, непосильное утро,

равнину и робкие звезды,

а на самом деле не видеть из них ничего,

кроме лица той девушки из столицы,

лица, которое хочешь забыть навеки.

Быть Борхесом – странная участь,

впрочем, такая же, как любая другая[142].

Хорхе Луис Борхес умер 14 июня 1986 года в Женеве, на восемьдесят седьмом году жизни. Его похоронили на женевском Кладбище Королей. Впоследствии высказывалась идея перезахоронения останков Борхеса на кладбище Ла-Реколета, но вдова великого литератора Мария Кодама ее не поддержала.

Но пусть Борхес захоронен в Женеве, а архив его хранится в Техасском университете – дух его витает в Буэнос-Айресе. В дополнение к известному памятнику, стоящему (точнее – сидящему) перед Национальной библиотекой, в аргентинской столице можно встретить восковые статуи Борхеса в тех заведениях, где он в свое время любил бывать.

Пока Перон находился в изгнании…

Освободительная революция действительно принесла аргентинскому народу свободы, которых он был лишен в правление Перона: свободу слова, свободу печати, свободу собраний. Лонарди, Арамбуру и прочие лидеры революции не имели четкого представления о том, что им следует делать дальше, и искали верные решения посредством дискуссий, которые происходили не только в парламенте, но и в средствах массовой информации.

Однако у Перона была последовательная стратегия, а его преемники последовательностью не отличались. Причина этого крылась не только в том, что они не знали, что делать, но и в отсутствии единства среди членов правительства.

Педро Арамбуру

Стоит отметить, что правительство, возникшее в результате «Освободительной революции», не имело четкой позиции по большинству важных вопросов, касавшихся внешней и внутренней политики. Оно и не могло иметь ее, поскольку было неоднородным и, кроме того, непоследовательным. Последовательно проводились только те меры, которые были выгодны американским монополиям, – правительство одобрило план, поощрявший иностранные инвестиции, предложенный видным экономистом Раулем Пребишем, и инициировало вступление Аргентины в Международный валютный фонд. Примечательно, что Пребиш был одним из разработчиков теории зависимого развития, согласно которой слаборазвитые страны, испытывающие систематическое экономическое давление со стороны ведущих мировых держав, не могут стать богаче в результате интеграции в мировую экономику, их удел – беднеть, отдавая ресурсы и капитал богатым странам. Тем не менее Пребиш выступал за привлечение средств из-за рубежа.

В целях борьбы с осевшими в профсоюзах перонистами, партия которых была распущена 30 ноября 1956 года, Арамбуру решил взять их под контроль армии. Он поставил руководить профсоюзами офицеров, которые действовали жесткими командными методами, принятыми в военной среде. В результате профсоюзное движение утратило свой основной смысл – защиту интересов рабочих, – и профсоюзы превратились в бесполезный придаток к государственной машине (при Пероне они все же делали для своих членов много полезного).

Если сказать коротко, то при Арамбуру жизнь большинства аргентинцев не стала лучше. Надежды возлагались на нового законно избранного президента.

В июле 1957 года состоялись выборы в Конституционное собрание, которому предстояло отменить изменения в основном законе страны, сделанные в 1949 году. Выборы показали, что свергнутый президент Перон, находившийся в то время в Каракасе, сохраняет определенное влияние – четверть избирателей проголосовало против всех кандидатов, что было откровенной демонстрацией симпатий к Перону.

На 23 февраля 1958 года были назначены президентские (и не только) выборы, на которых лидер партии Гражданский радикальный союз непримиримых[143] Артуро Фрондиси Эрколи соперничал с лидером Народного Гражданского радикального союза Рикардо Бальбином.

Фрондиси был политическим лидером новой формации, выходцем из низов общества, который «сделал себя сам». Он родился в семье бедного каменщика и был тринадцатым по счету ребенком. На юридическом факультете Университета Буэнос-Айреса Фрондиси учился по квоте, установленной для одаренных представителей малообеспеченных семей. Окончив университет с отличием, он занялся политической деятельностью и в 1946 году был избран депутатом нижней палаты Конгресса. Предвыборная программа Фрондиси напоминала локро[144] – он старался угодить всем, начиная с консерваторов и заканчивая радикалами. Также Фрондиси подозревали в тайном сговоре с Пероном. Прямых доказательств нет, но политика Фрондиси импонировала перонистам – он обрушивался с гневной критикой на правительство Арамбуру обещал положить конец преследованиям перонистов и откровенно заигрывал с лидерами рабочих организаций. В результате Фрондиси одержал на выборах убедительную победу, набрав сорок девять процентов голосов избирателей против двадцати девяти процентов, полученных Бальбином (при этом восемь процентов избирателей проголосовали против всех кандидатов).

Первого мая 1958 года Артуро Фрондиси приступил к исполнению президентских обязанностей. Левый радикал резко превратился в правого консерватора – Фрондиси предпринял широкомасштабное наступление на демократические силы. Одной из наиболее показательных акций стал запрет деятельности Коммунистической партии Аргентины в 1959 году.

В сфере экономики Фрондиси показал себя полной противоположностью Перону – нефтяная промышленность страны снова попала под контроль иностранных компаний, на сей раз американских, была проведена приватизация государственных предприятий, но при этом, несмотря на активное пополнение казны, социальные расходы резко сократились, и не принималось никаких мер по поддержанию курса национальной валюты, которая обесценивалась темпами, близкими к галопирующим. Если попытаться выразить смысл экономической политики Фрондиси в двух словах, то ими будут слова «Дайте денег!» – инвестиции, инвестиции и еще раз инвестиции. Что касается отношения к недовольным, то тут методы Фрондиси ничем не отличались от методов Перона. Когда в сентябре 1960 года профсоюз нефтяников попытался провести всеобщую забастовку в знак протеста против подписания новых контрактов с американскими нефтеперерабатывающими компаниями, Фрондиси обвинил организаторов забастовки в том, что они действуют по указке перонистов, и ввел в стране чрезвычайное положение.

Государственный переворот 1962 года

29 марта 1962 года в Буэнос-Айресе произошел очередной государственный переворот, примечательный тем, что к власти на сей раз пришло гражданское лицо – председатель Сената Хосе Мария Гвидо Сибейра, юрист по образованию.

Вообще-то переворотом руководил генерал-лейтенант Рауль Алехандро Погги, главнокомандующий аргентинскими сухопутными силами. За одиннадцать дней до того состоялись выборы губернаторов провинций, и в десяти из четырнадцати существовавших в то время провинций, включая и Буэнос-Айрес, к власти пришли перонисты. Это стало грозным предупреждением для Фрондиси, который лихорадочно пытался укрепить свои позиции, но не преуспел в этом.

Генерал Погги арестовал Фрондиси и поместил его в тюрьму на острове Мартин-Гарсия. Президент неожиданно заупрямился, отказавшись подавать в отставку, необходимую организаторам переворота не только как формальность, но и для того, чтобы сторонники президента прекратили сопротивление. Переговоры-уговоры затянулись до глубокой ночи, а утром, придя в Каса Росада[145], Погги узнал, что к присяге будет приведен Хосе Мария Гвидо, который, как председатель Сената, был вторым «заместителем» президента после подавшего в отставку вице-президента Алехандро Гомеса. Политики элегантно отодвинули генерала Погги в сторону, и ему пришлось с этим смириться, а 27 апреля 1962 года он был отправлен в отставку.

«Голубые» против «красных»

После свержения Хуана Перона аргентинская военная верхушка разделилась на «голубых», придерживавшихся либерально-демократических взглядов, и «красных» – правых консерваторов. Если «голубые» были склонны к сотрудничеству с перонистами, то «красные» ненавидели все, что было связано с именем Перона. «Камнем преткновения» или, скорее, «камнем несогласия» был допуск перонистов к участию в выборах. «Голубые» его допускали, правда, без восстановления деятельности перонистской Хустисиалистской партии, а «красные» категорически отвергали.

В сухопутных силах популярностью пользовались «голубые», наиболее видным представителем которых был начальник штаба сухопутных войск генерал-лейтенант Хуан Карлос Онганиа Карбальо. А флот, куда из соображений престижа традиционно шли служить отпрыски богатых семейств, преимущественно поддерживал «красных», лидером которых считался бригадный генерал Паскуаль Анхель Пистарини (кстати говоря, не моряк, а кавалерист).

21 сентября 1962 года «красный» генерал Федерико Торанцо Монтеро, недавно назначенный федеральным контролером (то есть фактически губернатором) провинции Сальта, поднял мятеж, провозгласил себя главнокомандующим армией и попытался закрепиться в Буэнос-Айресе. «Голубые» смогли довольно быстро, за неделю, подавить мятеж, поскольку на их стороне была авиация – дело решили удары с воздуха.

Победа над генералом Монтеро укрепила позиции генерала Хуана Онганиа, который начал активно смещать «красных» с ключевых должностей. Ответом на это стал новый мятеж, поднятый 2 апреля 1963 года. Целью мятежа была не только борьба с «голубыми», «красные» хотели предотвратить проведение президентских выборов, назначенных на 7 июля 1963 года, поскольку в них могли принимать участие перонисты. В числе лидеров мятежа были бывший вице-президент адмирал Исаак Рохас, генерал Бенхамин Менендес, все тот же генерал Федерико Монтеро, адмиралы Артуро Риал и Карлос Санчес Санудо, а также коммодор (бригадный генерал) авиации Освальдо Лентино.

Хуан Карлос Онганиа

Мятежникам удалось захватить здание «Радио Аргентина» и обратиться к гражданам с воззванием, но они не получили поддержки в народе и среди нейтрально настроенного офицерства. Уже 5 апреля мятеж был подавлен. Пятью месяцами позже президент Хосе Мария Гвидо амнистировал всех участников мятежа.

На состоявшихся в июле выборах победу одержал «центрист» Артуро Умберто Ильиа, которого в июне 1966 года сверг генерал Онганиа. Организаторы переворота поэтично назвали его «Аргентинской революцией».

Диктатура военной хунты

Если в ходе предыдущих военных переворотов к власти приходили временные правители, впоследствии передававшие власть избранным президентам, то хунта, возглавляемая генералом Онганией, уступать власть не собиралась. Онгания и его сподвижники намеревались установить новые порядки, при которых не было бы места либеральным демократам и коммунистам.

Характерной «иллюстрацией», позволяющей представить суть режима Онгании, является так называемая «Ночь длинных дубинок» 29 июля 1966 года, когда буэнос-айресская полиция дубинками изгоняла из университетских зданий преподавателей и студентов, протестовавших против действий военного правительства Онгании. Было задержано более четырехсот человек, пострадали лаборатории и библиотеки. «Ночь длинных дубинок» привела к настоящему исходу университетских профессоров, большинство которых предпочли эмигрировать. Аргентинской науке был нанесен сильнейший удар, от которого она не может оправиться до сих пор. «Утечка мозгов» из Аргентины продолжается.

Хунта вмешивалась во все сферы жизни аргентинского общества, вплоть до запрета на ношение длинных волос для мужчин и мини-юбок для женщин. В экономике военное правительство делало ставку на привлечение иностранных инвестиций, поскольку само было неспособно предпринять какие-то оптимизирующие или прогрессивные шаги.

К 1969 году недовольство правлением Онгании дошло до пика. По стране прокатилась волна протестов, часть которых перешла в вооруженные выступления против режима. Наиболее мощным протестом стало так называемое «Кордобасо» – гражданское восстание в провинции Кордоба, вспыхнувшее в конце мая 1969 года. Для усмирения страстей хунте пришлось пожертвовать своим лидером – генерал Онгания ушел в отставку, а главой государства стал генерал Роберто Марсело Левингстон (в принципе, смена руководства носила характер переворота).

Генерал Левингстон оказался никуда не годным правителем. Он не смог обуздать инфляцию и рецессию, и не собирался налаживать диалог с аргентинским обществом, делая ставку на террор. 21 марта 1971 года он был свергнут заговорщиками во главе с генералом Алехандро Агустин Лануссе, занимавшим пост главнокомандующего аргентинской армией. Генерал Лануссе хорошо понимал, что спокойствие в государстве могут обеспечить только новые общенародные президентские выборы, в которых смогут принять участие представители всех политических течений, в том числе и перонисты. При этом Лануссе наложил запрет на участие в выборах самого Хуана Перона, но недаром же говорится, что хорошему наезднику нипочем любые препятствия.

Перону удалось обойти запрет довольно просто. На выборах, состоявшихся 11 марта 1973 года, при поддержке перонистов победил один из ближайших его сподвижников Эктор Хосе Кампора, известный под прозвищами Дядюшка и Дантист (он был стоматологом и когда-то практиковал в своем родном городе Мерседес)[146]. 25 мая 1973 года Кампора приступил к исполнению президентских обязанностей, а уже 13 июля 1973 года подал в отставку. Очередные президентские выборы состоялись 23 сентября 1973 года, и победил на них Хуан Перон, вернувшийся на родину тремя месяцами раньше.

Третий президентский срок Хуана Перона

20 июня 1973 года, когда Хуан Перон возвращался в Аргентину из Испании, у буэнос-айресского аэропорта Эсейса собралось около трех с половиной миллионов его сторонников, желавших приветствовать своего кумира. К тому времени перонисты разделились на две враждующие группы – прокоммунистических левых радикалов и ультраправых антикоммунистов. По сути, можно было говорить не о существовании двух фракций, а о расколе некогда единого движения, поскольку вражда межу левыми и правыми была непримиримой.

Встреча была не только демонстрацией верности возвращавшемуся из изгнания Перону, но и демонстрацией силы – каждая из группировок хотела показать, что именно она является ведущей. Драки и перестрелки начались уже с утра. Кульминацией стал расстрел ультраправыми снайперами толпы левых радикалов. Тринадцать человек погибло, около четырехсот получили ранения.

В изгнании Перон начал заигрывать с левыми силами (даже встречался с Эрнесто Че Геварой), одновременно поддерживая тесные контакты с правыми, но после возвращения на родину ему пришлось сделать выбор, потому что усидеть на двух конях было невозможно. В конечном итоге Перон решил опираться на правых, о чем заявил в «программной» речи, произнесенной 1 мая 1974 года.

Вице-президентом Перон сделал свою третью жену Изабель, урожденную Марию Эстелу Мартинес Картас, с которой познакомился в Панаме, во время своего изгнания. Изабель была на тридцать пять лет младше мужа. Она родилась в Ла-Риохе, в небогатой семье, и не получила образования (бросила среднюю школу ради карьеры танцовщицы), но была из тех, кто схватывает все на лету, – она многому научилась за время жизни с Пероном. Что же касается ее вице-президентства, то этот выбор был вынужденным, поскольку левые и правые могли сойтись только на «нейтральной» кандидатуре.

К началу третьего президентского срока здоровье Хуана Перона, которому шел семьдесят восьмой год, оставляло желать лучшего, и он уже не мог заниматься государственными делами так активно, как прежде. Ведущей фигурой в правительстве стал министр социального обеспечения Хосе Лопес Рега, которого историки любят сравнивать то с кардиналом Ришелье, то с Григорием Распутиным, поскольку Рега оставался на своей должности и при Изабель Перон. Изабель и познакомила Регу с Пероном, к которому тот вошел в доверие настолько, что стал одним из его телохранителей (Рега был полицейским), а затем – личным секретарем.

Полномочия Реги далеко выходили за рамки обязанностей министра социального обеспечения – он правил Аргентиной от имени Перона и, будучи убежденным правым, активно боролся с левыми радикалами. Рега создал и тайно возглавил «Аргентинский антикоммунистический альянс», известный также как «Три „А“» и ставший аналогом зловещей росистской «Масорки». На счету «Альянса» числится более тысячи убитых и пропавших без вести, и это по самым скромным оценкам.

Вопросами экономической политики занимался министр экономики и финансов Хосе Бер Гелбард, бывший министром без портфеля еще во время второго президентского срока Перона. Суть экономической политики Перона осталась прежней – национализация с ограничением иностранных инвестиций, поддержка аргентинских производителей, развитие программ социального обеспечения… Говорить о каких-то значимых итогах третьего президентского срока Хуана Перона и вообще давать ему оценку вряд ли возможно, поскольку Перон не пробыл на посту и года. 1 июля 1974 года он скончался, как принято считать, от очередного сердечного приступа.

Перона похоронили в фамильном склепе на столичном кладбище Ла-Чакарита. 10 июня 1987 года захоронение было вскрыто. Исчезли находившиеся в гробу фуражка и меч, а также руки покойного (согласно местным поверьям, отсутствие частей тела в могиле не позволяет духу умершего спокойно пребывать в загробном мире). 17 октября 2006 года останки Хуана Перона были перенесены в мавзолей при его музее, устроенном в бывшей летней резиденции президента в Сан-Висенте[147].

Глава тринадцатая

От процесса национальной реорганизациии «грязной войны» до новой демократии

Президентство Изабель Перон

Изабель Перон, приведенная к присяге накануне смерти своего мужа, стала первой в мире женщиной, официально принявшей президентские полномочия.

Начала Изабель хорошо – пообещала продолжать политику социальной рыночной экономики и соблюдать все конституционные свободы. Левые радикалы, отвернувшиеся от Перона, попытались наладить контакт с Изабель, предложив ей поддержку, но она не приняла этого предложения, поскольку находилась под влиянием крайне правого Хосе Лопеса Реги. Достоверно неизвестно, были ли между ними романтические отношения, но влияние на нее Рега имел сильное, и это обстоятельство сыграло против Изабель, оттолкнув от нее многих аргентинцев, – помимо зловещей репутации «главного палача страны», Рега прославился своей коррумпированностью, и создавалось впечатление, будто президент ему потакает, хотя, скорее всего, Изабель просто не могла избавиться от его настойчивой опеки.

Изабель Мартинес де Перон

Надо сказать, левые вели себя не лучше правых. Боевики из партизанской организации «монтонерос», названной так в честь ополченцев, сражавшихся за независимость родины от испанской короны[148], активно устраняли тех, кого считали врагами. Среди наиболее громких акций такого рода стало убийство экс-президента Педро Арамбуру 1 июня 1970 года – за то, что в бытность его президентом было казнено двадцать семь перонистов, участвовавших в провалившемся государственном перевороте 1956 года. Политическое насилие, подстегиваемое с обеих сторон, набирало обороты. Фактически можно было говорить о «тихой» гражданской войне между правыми и левыми.

Стараясь максимально упрочить свое влияние, Хосе Рега последовательно избавлялся от тех членов правительства, которые не желали подчиняться ему, заменяя их серыми посредственностями из числа своих сторонников. В частности, были отправлены в отставку министр экономики Хосе Бер Гелбард и президент Центрального банка Альфредо Гомес Моралес, на которых держалась экономическая политика правительства. Результат не замедлил сказаться – к весне 1975 года темпы инфляции разогналась до восьмидесяти процентов, а непродуманная шоковая терапия, предпринятая новым министром экономики Селестино Родриго, привела к инфляционному шоку: в августе 1975 года цены возросли более в чем два раза по сравнению с маем. И за всем происходящим внимательно наблюдало правительство Соединенных Штатов, мечтавшее вернуть «старые добрые времена», когда иностранных инвесторов встречали в Буэнос-Айресе с распахнутыми объятиями.

В августе 1975 года президента Изабель Перон обвинили в присвоении крупных сумм со счетов правительственной благотворительной организации «Крестовый поход солидарности». Рега к тому времени покинул страну. Давление со стороны левых и «нейтральных» политиков вынудило его уйти в отставку с министерского поста в июле 1975 года, после чего Изабель Перон назначила его послом Аргентины в Испании. В январе 1976 года в отставку ушел министр внутренних дел Анхель Робледо, который после отъезда Реги был главной опорой Изабель. Вдобавок к этому у нее испортились отношения с губернатором провинции Буэнос-Айрес Викторио Калабро. Несчастная женщина, не понимавшая, что ей нужно делать, хваталась то за один раскаленный гвоздь, то за другой, и в результате совершала ошибку за ошибкой.[149]

Государственный переворот 1976 года

Государственный переворот, произошедший 24 марта 1976 года, был предопределен, спланирован за полгода и даже проанонсирован в прессе без указания конкретной даты – газеты наперебой писали, что «военные скоро наведут порядок», и публиковали ехидные карикатуры на президента.

Переворот получился «мягким», можно сказать – домашним. Вскоре после полуночи Изабель села в вертолет, который должен был доставить ее из Каса Росада в президентскую резиденцию Кинта-де-Оливос (по воздуху приходилось передвигаться из соображений безопасности, поскольку в Буэнос-Айресе было неспокойно). Но вертолет приземлился на одной из ближайших на военно-воздушных баз, где Изабель была взята под арест (и оставалась под домашним арестом до июля 1981 года, когда ей было позволено уехать в Испанию).

Ближе к утру по радио и телевидению было сделано объявление: «Гражданам сообщается, что на сегодняшний день страна находится под оперативным контролем хунты верховного командования Вооруженных сил. Мы рекомендуем всем жителям строго соблюдать постановления и директивы, исходящие от военных, служб безопасности или полиции, и быть предельно осторожными, избегать индивидуальных или групповых действий и поступков, которые могут потребовать решительного вмешательства хранителей правопорядка».

Обращение было подписано главнокомандующим сухопутными войсками генералом Хорхе Рафаэлем Виделой, главнокомандующим военно-морскими силами адмиралом Эмилио Эдуардо Массерой и главнокомандующим военно-воздушными силами генералом Орландо Рамоном Агости – вся армия выступила единым фронтом. Хунта ввела чрезвычайное положение, по стране прокатилась волна задержаний левых активистов и всех тех, кого хунта считала своими противниками. Конгресс был распущен, многие депутаты подверглись репрессиям.

29 марта Хорхе Видела был провозглашен президентом. Роль конгресса при нем исполняла «карманная» Консультативная комиссия по законодательным вопросам, состоявшая из девяти старших офицеров (по три представителя от каждого вида вооруженных сил).

Администрация президента США Джеральда Форда не только приветствовала установление власти хунты, но и в определенной мере способствовала этому. «Выгода важнее принципов», – говорил мексиканский диктатор Порфирио Диас[150]. Применительно к позиции американского правительства это выражение можно было переиначить следующим образом: «Прибыль от инвестиций важнее торжества демократии».

Процесс национальной реорганизации

Диктатура генерала Виделы выспренно называлась «Процессом национальной реорганизации», но ей больше бы подошло определение «Процесс национальной дезорганизации» или же «Процесс национального регресса». Министр экономики Хосе Альфредо Мартинес де Хоз, занимавший эту должность с 1976 по 1981 год, «пытался остановить понесшую лошадь, выпустив поводья из рук», иначе говоря – пытался справиться с инфляцией и прочими бедами посредством отмены государственного регулирования в экономической сфере. На первый взгляд такой подход мог показаться верным, но на деле он оказался вредным – агонизирующей экономике нужна была не свобода, а хорошо продуманные государственные меры по выводу из кризиса. Но вряд ли можно назвать «хорошо продуманными» отмену всех ограничений на экспорт и импорт – от этого выиграли иностранные компании, а не Аргентина. Да, торговля заметно оживилась, но в целом положение не улучшилось. Достаточно сказать, что за четыре года пребывания Хоза на министерском посту внешний долг возрос вчетверо, а песо обесценилось в десять раз!

Преемник Хоза Лоренцо Хуан Сигаут, прославившийся фразой: «Любой, кто ставит на доллар, проиграет!», практиковал такую непопулярную «оздоровительную» меру, как замораживание заработной платы. Неоднократные замораживания привели к тому, что реальная заработная плата рабочих стала вполовину меньше, чем при Хуане Пероне, а ведь она и тогда была не очень-то высокой. Перед рабочими замаячил призрак нищеты, что привело к многократным повсеместным забастовкам. В конце 1982 года правительству пришлось пойти на существенное увеличение заработной платы, несмотря на то что бюджет трещал по швам. Почему аргентинцы так любят исторические романы? Да потому, что им невероятно приятно читать о тех благословенных временах, когда простой гаучо утром и вечером досыта ел асадо. В период «Процесса национальной реорганизации» мясо появлялось на столах многих простых аргентинцев только по воскресеньям, да и то не каждый раз, и это в Аргентине-то!

Во внешней политике хунты главную роль играли отношения с США, немного охладевшие при президенте Джимми Картере, но восстановленные при Рональде Рейгане. В рамках так называемой «Операции Чарли» хунта сотрудничала с ЦРУ в деле оказания военной помощи правым силам в Центральной Америке.

Преследование политических противников, которым хунта занималась на всем протяжении своего пребывания у власти, получил название «грязной войны». Статистика убийств осталась тайной, но по самым скромным оценкам в ходе «грязной войны» было уничтожено (считая и пропавших без вести) не менее десяти тысяч человек, а «нескромные» оценки увеличивают это количество втрое или вчетверо. Помимо расстрелов широко практиковались «смертельные полеты», появившиеся по инициативе вице-адмирала Луиса Мария Мендии: людей сбрасывали в океан с самолетов, предварительно сделав им инъекцию наркотического или снотворного препарата, от которого они впадали в бессознательное состояние. К сожалению, далеко не все палачи впоследствии понесли заслуженное наказание, большинству удалось его избежать.

Мальвинская (Фолклендская) война 1982 года

29 марта 1981 года соратники принудили Хорхе Виделу, окончательно утратившего свою популярность в народе, передать власть генералу Роберто Эдуардо Виоле, которого 11 декабря того же года сверг главнокомандующий сухопутными войсками генерал-лейтенант Леопольдо Фортунато Галтьери. К тому времени упала и популярность всей хунты в целом, поскольку главный критерий качества политического режима – уровень благосостояния масс – перманентно снижался. Генерал Галтьери решил поправить дело при помощи небольшой победоносной войны (это весьма хорошее средство, но при условии, что война будет выиграна). Повод имелся замечательный: Мальвинские (Фолклендские) острова и прилегающие к ним Южная Георгия и Южные Сандвичевы острова. Галтьери решил поставить точку в давнем споре с Великобританией и вернуть Аргентине то, что принадлежало ей по праву.

Аргентинские войска в Порт-Стенли

Существуют два вида справедливости: историческая и современная. С исторической точки зрения спорные острова принадлежат Аргентине как наследнице Испанской империи. Но за время британского владычества на этих островах сменилось много поколений потомков британских поселенцев, которые ощущают себя британцами, а землю, на которой они живут, считают британским владением, и по-своему они правы. В общем, у каждого своя правда.

2 апреля 1982 года аргентинские войска высадились на Фолклендских островах, а днем позже – на Южной Георгии. Надо сказать, что момент для вторжения был удобным, поскольку экономическое положение Великобритании в то время оставляло желать лучшего – популярность консервативного правительства Маргарет Тэтчер падала, страну сотрясали забастовки шахтеров и представителей других профессий. Однако внутренние проблемы не помешали Великобритании направить к островам крупные силы. 1 мая начались основные боевые действия, которые затихли к 5 мая, а с 15 мая возобновились, чтобы закончиться 14 июня полной победой британцев.

Безвозвратные потери Аргентины составили около шестисот пятидесяти человек, примерно сто самолетов и вертолетов, легкий крейсер «Генерал Бельграно», подводную лодку «Санта-Фе» и еще шесть судов. Небольшая победоносная война обернулась трагическим унижением, которое хунте уже не простили. Генерала Галтьери сделали крайним и заменили на генерала Альфредо Оскара Сен-Жана, прежде занимавшего пост министра внутренних дел, но эта «жертва» не могла успокоить аргентинцев.

Конец последней диктатуры

Диктатуру военной хунты 1976–1983 годов принято называть последней диктатурой, и хочется верить, что она действительно будет последней в аргентинской истории, которую Освальдо Байер[151] назвал «бесконечной чехардой переворотов».

1 июля 1982 года генерала Альфредо Оскара Сен-Жана заменили на генерала Рейнальдо Бенито Антонио Биньоне, который попытался успокоить общество некоторыми послаблениями, в частности предоставлением ограниченной свободы слова и собраний, а также права на забастовку. Заодно была повышена оплата труда и обещаны общенародные президентские выборы, которые состоялись 30 октября 1983 года, – после семилетнего перерыва Аргентина должна была избрать президента вместо правителей де-факто, которых назначала хунта. Надо отдать должное Рейнальдо Биньоне: несмотря на все свои недостатки и реакционную сущность, он обладал здравым мышлением и способностью трезво оценивать обстановку. Биньоне понимал, что без демократических перемен, которых жаждало аргентинское общество, обойтись будет невозможно, и предпочел сделать хорошую мину при плохой игре, передав власть демократически избранному президенту Раулю Рикардо Альфонсину, лидеру Радикального гражданского союза. Примечательно, что подавляющее большинство перонистов проголосовало на выборах за радикала Альфонсина по принципу: «кто угодно, но только не военные».

Новая демократия и великая депрессия 1998–2002 годов

Радикала Рауля Альфонсина, в силу ряда причин оказавшегося не очень результативным президентом, сменил в 1989 году перонист, то есть лидер Хустициалистской партии, Карлос Саул Менем. Смена власти, произошедшая демократическим путем, без какого-либо насилия, радовала сама по себе, а кроме того, Менем обещал учесть ошибки и промахи своего предшественника, итогом которых стала досрочная передача власти – в начале июля 1989 года вместо декабря. Безудержная гиперинфляция и вызванный ею дефицит товаров первой необходимости побудили Альфонсина сложить свои полномочия раньше срока.

Будучи лидером перонистов, Менем в то же время умел делать правильные выводы из сложившейся ситуации. В тех условиях, при которых он начинал свое правление, перонистская модель управления экономикой не могла оказаться эффективной – нужно было делать выбор в пользу рыночной экономики со всеми ее достоинствами и недостатками. 17 августа 1989 года был принят совершенно неперонистский Закон о государственной реформе, который разрешал приватизацию государственных предприятий и слияние или роспуск государственных организаций.

Ближние последствия принятых мер были обнадеживающими – инфляция перестала «галопировать», курс национальной валюты, которой с июня 1985 года по декабрь 1991 года был аустраль[152], укрепился, возросла экономическая активность, прекратился отток капитала за рубеж. Но вот отдаленные последствия оказались неблагоприятными: скачок безработицы, сопровождавшийся снижением покупательной способности, привел к беспорядкам, а снижение объемов производства, обусловленное бесконтрольным импортом, привело к дефициту бюджета. Кроме того, по аргентинской экономике больно ударили три финансовых кризиса, разразившиеся один за другим: кризис мексиканского песо 1994 года, азиатский финансовый кризис 1997 года и российский финансовый кризис 1998 года. Прямой вины Менема в этом не было, но на него посыпались упреки вроде: «Турок не способен ничего сделать ради блага Аргентины» (на самом деле Менем происходил из семьи сирийских иммигрантов, но с подачи чилийского президента Патрисио Эйлвина к нему прилепилось прозвище Турок).

Карлос Саул Менем

Аргентинский экономический кризис, начавшийся в 1998 году, обычно называют еще одной Великой депрессией – настолько тяжелым и масштабным он оказался. На пике кризиса, который пришелся на декабрь 2001 года, на фоне очередной всеобщей забастовки по стране прокатилась волна погромов, сопровождаемых мародерством, причем была отмечена одна интересная особенность: большей частью от беспорядков страдали города, управляемые перонистами. Ничего удивительного в этом не было, ведь перонисты традиционно проявляли мягкость в борьбе с проявлениями народного недовольства, а кроме того, они находились в оппозиции к президенту Фернандо де ла Руа, занимавшему эту должность с декабря 1999 года по декабрь 2001 года.

Президент намеревался привлечь к подавлению беспорядков военных, но эта инициатива не получила поддержки военного руководства – генералы помнили, как в 1975 году правительство приказало армии подавить партизан-геваристов[153] в провинции Тукуман, а впоследствии события в Тукумане стали считаться одним из эпизодов «Грязной войны», а исполнители правительственного приказа после 1983 года подвергались преследованию и критике. В конечном итоге порядок удалось навести с помощью полиции и сил безопасности. В ходе столкновений с полицией погибли тридцать шесть человек, в том числе семеро несовершеннолетних.

Наиболее трагические события произошли 20 декабря 2001 года на столичной площади Майо, где было убито пять человек и более двухсот получили ранения. На следующий день президент Фернандо де ла Руа ушел в отставку, а двумя днями позднее исполняющий обязанности президента Адольфо Родригес Саа объявил о крупнейшем в мировой истории дефолте «стоимостью» в 80 миллиардов долларов…

О причинах Великой депрессии написано столько, что читать можно годами, но если говорить кратко, то основных причин было три: непродуманная привязка национальной валюты к доллару США,[154] создание льготных условий для иностранных инвестиций, в результате чего государство не получало никакого дохода от этих вложений, и традиционная аргентинская привычка брать новые кредиты для погашения старых.

Нулевые годы и начало десятых были периодом ожиданий, которые никак не хотели сбываться. В июле 2014 года, после того как Аргентина не выплатила вовремя своим кредиторам более одного миллиарда долларов, заговорили о новом дефолте, но, к счастью, его не произошло – правительство Кристины Фернандес де Киршнер кое-как свело концы с концами. Кстати, Кристина де Киршнер превзошла Изабель Перон – она тоже сменила на этом посту своего супруга Нестора Киршнера, но стала президентом в результате общенациональных выборов и в 2011 году переизбралась на второй срок. Не обошлось без коррупционных скандалов и обвинений в злоупотреблении должностным положением (и покушения тоже имели место), но на сегодняшний день Кристина Киршнер является вице-президентом при действующем президенте Аргентинской Республики Альберто Анхеле Фернандесе, и президент называет Киршнер своим «постоянным источником консультаций». Аргентина подает пример всему миру, показывая, что женщины способны заниматься большой политикой не хуже мужчин (а во многом даже и лучше).

Новейшую историю Аргентины нельзя назвать абсолютно благополучной, но вот уже четыре десятилетия смена власти происходит демократическим путем и растет второе поколение аргентинцев, которое знает о хунте только из книг и рассказов старших. И это, пожалуй, важнейшее из достижений. Осталось только укрепить экономику и сделать аргентинское песо одной из самых крепких валют мира.

Мечта? Пока что – да, но ведь все начинается с мечты. Когда в 1527 году Себастьян Кабот со своими спутниками строил форт Санкти-Спириту, кто-то непременно мечтал, как эти дикие места превратятся в подобие Севильи или Валенсии. Прошло некоторое время – и мечты сбылись!

Y los libres del mundo responden: «Al gran pueblo argentino, ¡salud!».[155]

Сноски

1

Энкомьендой (от «encomienda» – «попечение», «покровительство») называлась форма эксплуатации индейского населения в американских испанских колониях – индейцы, формально считавшиеся свободными, передавались на так называемое «попечение» испанским колонистам-энкомендерос, которые безжалостно их эксплуатировали. (Здесь и далее, за исключением особо оговоренных, примечания сделаны переводчиком.)

2

Война за испанское наследство (1701–1714) – военный конфликт, начавшийся в 1701 году после смерти Карла II, последнего испанского короля из династии Габсбургов. Карл завещал свои владения внуку французского короля Людовика XIV Филиппу, герцогу Анжуйскому, который впоследствии стал королем Филиппом V Испанским. Император Священной Римской империи Леопольд I Габсбург не согласился с этим завещанием и предъявил права на испанские владения, также основанные на родстве с Карлом II. Обе стороны конфликта были поддержаны другими государствами. В конечном итоге Филипп V остался королем Испании, но лишился права наследовать французский престол – так был разорван династический союз французской и испанской корон.

3

Основанный в 1361 году университет в городе Павия, один из старейших в Италии.

4

Католическими королями принято называть двух испанских монархов, состоявших в браке, – королеву Изабеллу I Кастильскую (1451–1504) и короля Фердинанда II Арагонского (1452–1516), союз которых привел к объединению королевства Арагон с королевством Кастилии и Леона, в результате чего была образована Испания. Титул католических королей Фердинанд и Изабелла получили в 1496 году от римского папы Александра VI в знак признания их заслуг по защите католической веры в своих владениях.

5

Город на юго-западе Испании.

6

Полуостров на северо-востоке Южной Америки, на территории современной Венесуэлы.

7

«Земля Грасия» переводится как «Благодатная земля», а слово «пария» имеет на испанском языке то же значение, что и на русском.

8

Испанией для удобства читателя здесь называются объединенные королевства Арагон и Кастилия. (Прим. автора.)

9

Булла – средневековый папский документ.

10

«Среди прочего» (лат.)

11

В разные времена и в разных странах лига имела разные значения. В данном случае речь идет о морской лиге, равной трем морским милям (примерно 5,6 километра).

12

Разделительная линия проходила по меридиану 49°32’56'' западной долготы.

13

«Маргарита» переводится как «Жемчужная».

14

Этот залив находится в центральной части северного побережья Венесуэлы.

15

Бартоломеу Диаш де Новаиш (1450–1500) – португальский мореплаватель, первым из европейцев обошедший Африку с юга и открывший мыс Доброй Надежды (мыс Бурь).

16

Один кинтал равнялся примерно пятидесяти с половиной килограммам. (Прим. автора.)

17

В переводе с португальского – «остров Истинного Креста».

18

В переводе – «Земля Святого Креста».

19

Мыс в юго-восточной части Пиренейского полуострова.

20

Каравеллы того времени представляли собой высокобортные парусные судна с двумя или тремя мачтами и надстройками на палубе.

21

Конкистадорами назывались испанские или португальские участники Конкисты – завоевания Америки.

22

Гаррота – испанский инструмент для удушения, в то время, о котором идет речь, представляющий собой петлю, затягивающуюся при помощи вращения палки, а затем трансформировавшийся в металлический обруч с винтом и рычагом.

23

Желающим перевести указанные суммы в современные реалии надо знать, что один песо содержал около четырех с половиной граммов золота, а одна марка – примерно двести пятьдесят граммов серебра. (Прим. автора.)

24

Название «Mar Dulce» дословно переводится как «Сладкое море», но на самом деле слово «сладкое» противопоставлялось горькой морской воде, а вообще-то вода в этом заливе, образованном слиянием двух крупных рек – Парана и Уругвай, – была пресной.

25

В переводе: «Форт Святого Духа».

26

Титул «аделантадо» (в переводе – «первопроходец») давался королем конкистадорам, которые направлялись на исследование и завоевание земель, лежащих за пределами владений испанской короны.

27

Город в центральной части Аргентины, административный центр провинции Буэнос-Айрес.

28

«Аделантадос» – множественное число от «аделантадо».

29

Пампой называется степь на юго-востоке Южной Америки, большая часть которой располагается в субтропическом поясе. В наше время от былого приволья ничего не осталось – пампа плотно заселена, здесь сосредоточено около семидесяти процентов населения Аргентины.

30

Штат на юго-востоке Мексики.

31

Прозвище жителей Буэнос-Айреса, но вообще-то им могут называться жители любого портового города.

32

В переводе: «Прекрасный (красивый) порт».

33

Кальяо – крупнейший порт Перу, расположенный к северо-западу от столичного города Лима.

34

Город в северной части Аргентины, центр одноименной провинции.

35

Город в северной части Аргентины, центр одноименной провинции.

36

«Серебряная река».

37

Имеются в виду американские и филиппинские колонии испанцев.

38

В переводе «Исправляющий (ошибки)».

39

Cabildo – «капитул», «совет» (исп.).

40

В переводе: «попечение», «покровительство».

41

В переводе «имение».

42

Официальное название – орден Общества Иисуса (Societas Jesu).

43

«Редукция» переводится как «превращение» или «обращение (к вере)».

44

Представители католического монашеского Ордена меньших братьев (миноритов) также называются «францисканцами» – по имени основателя ордена святого Франциска Ассизского.

45

Город и одноименная провинция в восточной части Аргентины.

46

Иберийской унией называется союз испанской и португальской корон в 1581–1640 годах, когда власть испанских правителей из рода Габсбургов распространялась на весь Пиренейский полуостров. Начало унии положила победа Испании в войне за португальское наследство, приведшая к тому, что в 1581 году испанский король Филипп II был коронован в Лиссабоне как португальский король Филипп I. Уния прекратила существование в 1640 году, после того, как королем Португалии был провозглашен Жуан IV, основатель королевской династии Браганса, правившей Португалией до 1853 года.

47

Горный регион в центрально-западной части Аргентины, исторически включавший провинции Сан-Хуан, Сан-Луис и Мендоса.

48

Не надо удивляться тому, что после короля Карла V правил король Карл III. Карл V был пятым по счету Карлом на престоле Священной Римской империи, а испанский престол он занимал как Карлос I. Но в историографии, во избежание путаницы, Карл V везде фигурирует под пятым порядковым номером, даже если речь идет об испанских делах.

49

Город и провинция на западе Аргентины.

50

Креолы – это не метисы, как считают многие, а представители белой расы, рожденные в колониях.

51

Город в провинции Буэнос-Айрес.

52

Ярд равен 0,9144 метра.

53

Упоминание Трафальгарской площади в данном контексте иронично вдвойне. Во-первых, оно служит отсылкой к адмиралу Горацио Нельсону, павшему во время Трафальгарского морского сражения (1805). В центре площади установлен памятник Нельсону в виде высокой колонны, увенчанной фигурой адмирала. Во-вторых, на Трафальгарской площади есть пустующий пьедестал, не занятый постоянным памятником, – на нем выставляются произведения современных художников.

54

В переводе: «отвоевывание». Просто Реконкистой, без каких-либо уточнений, называют процесс отвоевывания испанцами и португальцами территорий на Пиренейском полуострове, занятых арабами.

55

«Хунта» в переводе означает «собрание».

56

Гаитянская революция произошла в ходе восстания рабов во французской колонии Сан-Доминго (1791–1803), которая превратилась в независимое государство Гаити, первое независимое государство в Латинской Америке. Лидер Кубинской революции Фидель Кастро охарактеризовал восстание в Сан-Доминго как «первую победоносную социальную революцию в мировой истории, когда сотни тысяч африканцев, восстав и создав на Гаити республику в тысячах морских миль от их родной земли, осуществили одну из самых славных революционных акций в этом полушарии… республика родилась на основе концепций равенства, справедливости и свободы для всех людей».

57

Jure uxoris (в переводе с латыни – «по праву жены») – получение титула в результате женитьбы на его обладательнице в собственном праве («suo jure»). В Португалии муж королевы становился королем по праву жены после того, как его супруга рожала наследника.

58

Валерия Мессалина (около 17/20–48) – третья жена римского императора Клавдия, правнучатая племянница императора Августа. Славилась своим распутством.

59

Город в провинции Буэнос-Айрес, расположенный на реке Рио-Негро, в девятистах пятидесяти километрах от Буэнос-Айреса.

60

Имеется в виду аргентинская Кордова, а не более известный одноименный город в Испании.

61

«Туитива» в переводе означает «защита», «охрана». Хунта Туитива – Хунта, защищавшая права народа.

62

Ныне это город Сукре, столица Боливии.

63

Крупные землевладельцы.

64

Якобинцы (участники Якобинского клуба) представляли собой самое известное и влиятельное политическое движение эпохи Великой французской революции. Их приход к власти в июне 1793 года сопровождался массовым политическим террором.

65

Так назывались бедняки, жившие на окраинах Буэнос-Айреса, дословный перевод: «жители береговой линии».

66

Гаучо – пастух крупного рогатого скота, аналог североамериканского ковбоя. Также гаучо называют субэтническую группу, образовавшуюся в XVI–XVII веках от браков испанцев с индейскими женщинами. В переводе с одного из индейских языков «гаучо» означает «бродяга».

67

Восточным берегом или Восточной полосой (Banda Oriental) называли Восточную провинцию, лежавшую к востоку от реки Уругвай и к северу от Рио-де-ла-Платы.

68

Провинция в северо-западной части Аргентины, на границе с Чили и Боливией.

69

То есть гораздо дальше, чем отступил Бельграно.

70

Провинция в северо-восточной части Аргентины. Административный центр – город Парана, расположенный на одноименной реке.

71

Подполковнику.

72

Каудильо (в переводе: «вождь», «предводитель») – название диктатора в испаноязычных странах.

73

Времена меняются, и мы меняемся с ними. (лат.)

74

Герцогство Лукка – государство, существовавшее на Итальянском полуострове в первой половине XIX века.

75

Город близ Буэнос-Айреса.

76

Так в Древней Греции называли бессрочную аренду.

77

Географический регион в южной части Южной Америки, расположенный к югу от рек Рио-Колорадо (Аргентина) и Био-Био (Чили).

78

Название бразильцев, имеющих португальские корни.

79

Королевство Алгарве было номинальным королевством в составе Португалии, существовавшим с 1242 до 1910 года и расположенным на юге страны.

80

Департамент в западной аргентинской провинции Ла-Риоха.

81

Поместье.

82

Хуан Хосе Австрийский (он же Дон Хуан Австрийский; 1629–1679) – незаконнорожденный сын короля Филиппа IV и актрисы Марии Инес Кальдерон, бывший реальным правителем Испании с 1677 по 1679 год, когда на престоле сидел его единокровный брат Карл II, страдавший выраженным расстройством психики.

83

Одна квадратная лига эквивалентна примерно тысяче восьмистам гектарам.

84

Город в аргентинской провинции Кордова.

85

Отрывок из «Путешествия вокруг света на корабле „Бигль“» Чарльза Дарвина приведен в переводе С.Л. Соболя.

86

Отрывок из «Путешествия вокруг света на корабле „Бигль“» Чарльза Дарвина приведен в переводе С.Л. Соболя.

87

Танец гаучо, исполняемый под характерную музыку. Название переводится как «солнышко» и является ласковым обращением, преимущественно употребляемым по отношению к женщинам («солнышко мое»).

88

Жаренное на углях или открытом огне мясо (как вариант – колбаски или субпродукты), традиционное блюдо гаучо, ставшее кулинарным символом Аргентины.

89

В переводе – «кукурузный початок»

90

В переводе – «больше виселиц».

91

Так называли членов «Масорки».

92

Луций Элий Аврелий Коммод (161–192) – римский император, последний представитель династии Антонинов, правивший с 177 по 192 год. Требовал от Сената называть себя Геркулесом, сыном Юпитера.

93

Более шестисот тысяч гектаров.

94

Более двух с половиной миллионов гектаров.

95

Имеется в виду город, являющийся административным центром провинции Салта.

96

Провинции, граничащие с провинцией Буэнос-Айрес.

97

В то время Палермо был городком, расположенным к северу от Буэнос-Айреса, а сегодня это один из районов аргентинской столицы.

98

Аргентинский остров площадью около двух квадратных километров в эстуарии Ла-Плата, близ побережья Уругвая.

99

Город в провинции Буэнос-Айрес.

100

Перевод Б.В. Дубина.

101

Аулон (или Авлонари) находится на греческом острове Эвбея, которым с 1470 по 1830 год владели османские султаны.

102

Выражение, идентичное русскому: «и невинность соблюсти, и капитал приобрести».

103

Город в провинции Санта-Фе, третий по величине город современной Аргентины после Буэнос-Айреса и Кордовы, известный всему миру как родина знаменитого революционера Эрнесто Че Гевары и великого футболиста Лионеля Месси.

104

Хуан Мария Гутьеррес (1809–1878) – выдающийся представитель аргентинского либерализма, ученый-энциклопедист, чьи научные интересы простирались от истории и филологии до математики. Был министром иностранных дел Аргентинской конфедерации и ректором Университета Буэнос-Айреса.

105

Эстебан Хосе Эчеверриа Эспиноса (1805–1851) – аргентинский политик и литератор, один из крупнейших представителей латиноамериканского романтизма XIX столетия. Спасаясь от преследований со стороны диктаторского режима Хуана де Росаса, Эчеверриа в 1841 году был вынужден эмигрировать в Уругвай, где умер в 1851 году от туберкулеза, не дожив совсем немного до свержения диктатуры Росаса.

106

Маркос Састре (1808–1887) – аргентинский писатель, уроженец Уругвая.

107

Второй по величине город Чили и основной порт страны.

108

Испанское название квартала или района.

109

Как говорил Хуан Баутиста Альберди: «Управлять означает населять». (Прим. автора.)

110

«Канья» или «Канья Кемада» (в переводе – «жженный тростник») – похожий на коньяк крепкий алкогольный напиток на основе сахарного тростника с добавлением карамели, меда или мелиссы. Мате (в переводе – «тыква») – травяной чай, популярный в Аргентине, Бразилии, Парагвае и Уругвае. Мате подается в полой тыкве (отсюда и название) и пьется через соломинку. Оба напитка являются традиционными у гаучо, но если канью просто употребляют, то совместное распитие мате носит ритуально-объединяющий характер. Далеко не все аргентинцы любят канью или мате (вкусы у всех разные), но редко кто рискнет признаться в этом публично, ведь эти напитки стали символами аргентинской нации.

111

Владельцев ранчо.

112

Выражение «Империя, над которой никогда не заходит солнце» изначально употреблялось для характеристики Испанской империи, а затем перешло к Британской империи. Автором его был итальянский поэт Джованни Батиста Гуарини, написавший в одном из своих произведений о дочери испанского короля Филиппа II следующее: «Гордая дочь монарха у которого [во владениях] никогда не заходит солнце».

113

Разделяй и властвуй (лат.).

114

Река в Аргентине, на большей части своего течения она называется Матанса, а у впадения в ла-Плату носит название Риачуэло.

115

Около 183 метров.

116

Испанское выражение, означающее, что все не так просто (или хорошо), как кажется на первый взгляд.

117

Смысл этого выражения: «в крови любого креола есть примесь индейской крови».

118

*Около пяти тысяч километров.

119

Портовый город в южной части провинции Буэнос-Айрес.

120

Один из районов Буэнос-Айреса.

121

Перевод Б.В. Дубина.

122

Золотое песо того времени содержало немногим больше 1,6 грамма золота девятисотой пробы.

123

К началу ХХ века в Аргентине действовало около двадцати пяти тысяч промышленных предприятий, на которых было занято немногим менее двухсот тысяч человек. (Прим. автора.)

124

В марте 1953 года Эрнесто Че Гевара получил диплом по специальности «врач-хирург, специализирующийся по дерматологии».

125

Французская Страна Басков (она же – Северная Страна Басков) – регион в западной части французского департамента Атлантические Пиренеи.

126

Великой депрессией (обычно – без указания годов) называют мировой экономический кризис, начавшийся 24 октября 1929 года с биржевого краха в США и продолжавшийся до 1939 года.

127

Остров в эстуарии Ла-Плата Атлантического океана, близ побережья Уругвая.

128

Словосочетание «Dеcada Infame» также переводится на русский язык как «Позорное десятилетие» или «Печально известное десятилетие».

129

В 1984 году режиссер Хуан Хосе Хусид снял картину «Убийство в Сенате», посвященную этим событиям. (Прим. автора.)

130

Испанское выражение «Придвигать угли к своим сардинам» («Arrimar el ascua en su sardine») по смыслу равнозначно русскому «перетягивать на себя одеяло».

131

Гитлеровскую коалицию называли «странами Оси» по термину «ось: Берлин – Рим – Токио» (столицы основных участников этого союза).

132

Члены Демократической прогрессивной партии.

133

Сардинское королевство, основанное в 1297 году, находилось под властью Арагонской короны, заключившей в 1479 году династический союз с Кастильской короной.

134

Выражение, аналогичное русскому «из грязи в князи».

135

Автаркией называется экономический режим самообеспечения государства.

136

Хустисиализм (от испанского слова «justicia» – справедливость) – другое название перонизма.

137

Отсылка к названию известной пародийной комедии режиссера Вуди Аллена «Все, что вы всегда хотели знать о сексе, но боялись спросить», снятой в 1972 году.

138

Демократическим союзом назывался антиперонистский альянс, образованный Радикальным гражданским союзом, Социалистической партией, Коммунистической партией и Демократической прогрессивной партией.

139

Также известный в русскоязычной литературе как «Аргентинский институт развития торговли».

140

В Римско-католической церкви этот праздник, отмечающийся в первый четверг после праздника Троицы, напоминает об установлении таинства священной евхаристии (святого причастия).

141

Не надо забывать о том, что в Южном полушарии февраль является летним месяцем.

142

Хорхе Луис Борхес, «Элегия». (Перевод Б.В. Дубина).

143

В 1957 году Гражданский радикальный союз раскололся на Гражданский радикальный союз непримиримых и Народный Гражданский радикальный союз. Впоследствии обе фракции объединились. (Прим. автора.)

144

Густой аргентинский суп (рагу) из мяса и овощей.

145

Официальная резиденция президента Аргентины, расположенная в Буэнос-Айресе на площади Пласа-де-Майо. Название ее переводится с испанского как «Розовый дом».

146

Город в провинции Буэнос-Айрес.

147

Город близ Буэнос-Айреса.

148

Впоследствии термин «монтонерос» употреблялся для названия провинциальной кавалерии, подчинявшейся местным каудильо.

149

Испанское выражение «хвататься за раскаленный (горячий) гвоздь» аналогично русскому «хвататься за соломинку».

150

Хосе де ла Крус Порфирио Диас Мори (1830–1915) – мексиканский государственный и политический деятель, президент Мексики с 5 мая 1877 по 30 ноября 1880 года и с 1 декабря 1884 по 25 мая 1911 года.

151

Освальдо Байер (1927–2018) – аргентинский писатель и журналист, автор известного романа в четырех томах «Мстители трагической Патагонии», в котором рассказывается о подавлении военными анархистских профсоюзных движений в провинции Санта-Крус в начале двадцатых годов прошлого столетия.

152

Аустраль пришел на смену обесценившемуся аргентинскому песо (тысяча песо обменивалась на один аустраль), а затем уже обесценившийся аустраль менялся на новые песо по курсу «десять тысяч к одному».

153

Речь идет о Народно-революционной армии, которая была военным подразделением Рабочей революционной партии, стоявшей на маоистских позициях.

154

Эта мера сделала аргентинские товары неконкурентоспособными и лишила Центральный банк Аргентины возможности влиять на экономическую ситуацию в стране.

155

«И свободные мира отвечают: „Великому народу Аргентины салют!“» (исп.) Отрывок из национального гимна Аргентинской Республики.

Content

Антонио Фернандес
Аргентина. Полная история страны

Ключевые даты аргентинской истории

Топ-25. Самые знаменитые аргентинцы

Краткое предисловие

Глава первая Cuenca del plata

Открытие Южной Америки Колумбом

Раздел мира между испанцами и португальцами

Алонсо де Охеда и Пералонсо Ниньо продолжают дело, начатое Христофором Колумбом

Педру Кабрал открывает Бразилию, уже открытую Винсенте Пинсоном

Гонсалу Коэлью не находит ни золота, ни серебра

Завоевание Перу испанцами

Хуан Диас де Солис и Себастьян Кабот доходят до Сладкого моря каждый своим путем

Педро де Мендоса основывает первый Буэнос-Айрес

Глава вторая Эпоха правления испанских наместников

Новая Андалусия – провинция Рио-де-ла-Плата – выделение провинции Парагвай

Административное устройство испанских колоний

Энкомьенда и Репартимьенто

Асьенда

Деятельность иезуитов

Буэнос-Айрес

Вице-королевство Рио-де-ла-Плата

Мальвинские острова – от дипломатического противостояния 1770 года до оккупации Буэнос-Айреса британцами

Глава третья Майская революция 1810 года

Предпосылки революции

Отделение восточной провинции и Парагвая. Попытка мятежа в Буэнос-Айресе

Меморандум скотоводов

Революция в Ла-Пасе

Майская революция

Первая хунта

Военные экспедиции первой хунты

Глава четвертая Первый и второй триумвираты

Революция орильерос

Первый триумвират

Второй триумвират и ассамблея тринадцатого года

Переворот 1815 года

Глава пятая Долгожданное провозглашение независимости и закладка основ аргентинского государства

Национальный конгресс

Реформы Мартина Родригеса

Генеральный учредительный конгресс и конституция 1826 года

Бразильская война

Президент Ривадавиа

Глава шестая Эпоха Росаса

Росас vs Ривадавиа

Хуан Мануэль Хосе Доминго Ортис де Росас-и-Лопес-де-Осорнио

Путь к власти

Чарльз Дарвин о Хуане Росасе

Экспедиция в пустыню

Возвращение к власти

Росизм

Ликвидация системы эмфитевзис

Хуан Росас – правитель Аргентины

Закат диктатуры

Глава седьмая Раскол на пути к объединению

После Росаса

Съезд губернаторов и его последствия

Сентябрьская революция, она же – переворот 11 сентября

Мятеж полковника Лагоса

Глава восьмая Конституция 1853 года

Хуан Баутиста Альберди – «отец» аргентинской конституции

Конституция 1853 года

Портеньос не собираются опускаться до уровня тринадцати хижин

Глава девятая Война тройственного альянса, она же – парагвайская война

Предпосылки

Тройственный союз против Парагвая

Ход войны

Итоги войны

Глава десятая Либералы, консерваторы и радикалы

Промышленная революция

Доминго Сармьенто, «наставник Латинской Америки»

Завоевание пустыни

Федеральный округ буэнос-айрес

Смена курса

Парковая революция и революция 1893 года

Иполито Иригойен, «отец бедняков»

Радикальная революция 1905 года

Клубок змей: Британцы, Американцы, Французы, Немцы…

Глава одиннадцатая Реформы радикалов и «бесславное десятилетие»

Реформы радикалов

Сентябрьская революция, она же – государственный переворот 1930 года

Бесславное десятилетие

Очередной государственный переворот, он же – революция 1943 года

Генералы сменяют друг друга

Глава двенадцатая Хуан Доминго Перон: великий национализатор, скупавший ржавое железо по цене золота

Хуан Доминго Перон

Перонизм

Президент Хуан Перон

Конституционная реформа 1949 года

Освободительная революция 1955 года

Хорхе Луис Борхес

Пока Перон находился в изгнании…

Государственный переворот 1962 года

«Голубые» против «красных»

Диктатура военной хунты

Третий президентский срок Хуана Перона

Глава тринадцатая От процесса национальной реорганизациии «грязной войны» до новой демократии

Президентство Изабель Перон

Государственный переворот 1976 года

Процесс национальной реорганизации

Мальвинская (Фолклендская) война 1982 года

Конец последней диктатуры

Новая демократия и великая депрессия 1998–2002 годов

Сноски